Подборка мотивирующих историй. Пойдет отлично чтобы с пользой отдохнуть после напряженного дня. Легкие, но не пустые истории. В центре сюжет про связь молодой замужней женщины, доктора с тремя детьми, которая увлеклась психологией и влюбилась в своего коуча. Только интересные персонажи, только жизненный сюжет, натуральные смешные диалоги.
Семь историй из жизни городского среднего класса, мотивация, любовь, драйв, ревность, бытовуха и юмор.
Прошлой весной я поехала в большой магазин за одеждой и увидела там Наташу. Она меня не заметила, и я не подошла, мне не хотелось ей помешать. У витрины обувного магазина она рассматривала модельные красные туфли. Модная обувь – ее большая слабость, и обувные бутики в Италии и в Германии. На эти красные она глядела почти что с эротическим восторгом и все-таки решила зайти в магазин.
Туфли были очень приличные, старый бренд, серьезная обувь, кожа мягкая, каблук устойчивый, носок хорошей формы, и цвет приятный, красный, с темным оттенком. Мне сразу понравились эти туфли, я их купила после, когда она ушла из магазина, чтобы она ни в коем случае не увидела меня в этих туфлях.
Натали была не одна, муж стоял рядом, он всегда терпеливо ждал ее в магазинах, в отличие от некоторых, не торопил. Он понимал, что у его жены с туфлями сложные отношения, можно сказать, неразделенная любовь. Ни один продавец никогда не предложит ей померить выбранную пару. Все улыбаются и говорят осторожно: «Желаете что-нибудь… посмотреть?»
Вот и тогда в магазине она кивнула на красные и говорит:
– Добрый день, я хочу посмотреть эти туфли.
Муж равнодушно отошел к ботинкам. Продавщица смутилась, но, как положено, спросила:
– Какой вам принести размер?
Наталья всегда просит тридцать девятый, как у дочки, сама она носила раньше тридцать восьмой. Ей принесли коробку, открыли, и она с восторгом, как игрушку, рассматривала эти туфли. Она прошлась по красной коже пальцами, как будто гладила котенка, вдохнула запах безупречно выделанной кожи… Пожалуй, только фетишисты или бедные женщины, у которых нет денег на такие роскошные туфли, обращаются с обувью так же нежно.
Муж все-таки не выдержал и подошел к ней.
– Купи! Что ты смотришь? Ели нравятся – забирай и поедем!
– Нет… Это я так…
Она вернула продавщице коробку. Деньги есть, об этом не волнуйтесь. Денег у нее достаточно, чтобы купить не одну пару в дорогом магазине. У этой дамы успешный бизнес, потому она и летала спокойно в Европу, и покупала иногда в свободную минуту то, что очень уж сильно понравится. В гардеробной у нее коллекция модельных туфель, стеллаж занимает всю стену. Время от времени она пересматривает свои экспонаты и кое-что раздаривает, сама она туфли не носит, они ей совсем не нужны. Почему? Потому что нет ног у Натальи, обе ноги отрезаны выше колена. Так что красные эти туфли она не взяла, сказала продавщице «до свидания, спасибо», и муж повез инвалидную коляску из магазина.
В тот день она заехала в торговый центр за вечерним нарядом. Нет, не платье, она купила брюки, которые подвязывала у колен, чтоб не болтались. Низ ей не важен, в ее ситуации главное кофточка. Она искала что-нибудь простое, из хорошей ткани. Розовые кофточки она терпеть не может, ей нравится синий, на темно-синем фоне хорошо сверкают бриллианты. В тот день Наталья решила шикануть, на вечер у нее была заказана большая гулька в ресторане, красотка отмечала сорок пять.
Я помогала ей одеться пару раз, когда мы вместе выезжали погулять по магазинам. На женщину в инвалидном кресле как водится у нас таращились и продавщицы, и покупатели, а Натали, набравши кучу тряпок, спокойно заезжала в примерочную.
Женщина она красивая, одеть ее легко. У нее высокая шея, полная грудь и мягкие приятные руки. Волосы черные, длинные, и глаза тоже черные, большие и лукавые, как у актрисы из турецких сериалов. Сексуальная штучка, это видно, когда она гладит тебя по плечу и говорит хрипловато: «Дорогая, успокойся…» Говорит и плавно покачивает головой, как будто хочет спеть. Она мне так и сказала: «Дорогая, успокойся… Отрывайся пока можешь. Главное, чтобы ты была здорова и счастлива… А уж с кем там, и как – никого не касается».
Мои сердечные переживанья ей казались детскими, она пыталась поднять руки в новой кофте, но кофта была тесновата. Она выглянула их кабинки и попросила девушку принести на размер больше. «Разожралась!» – она заметила и пошутила, – «Сидячий образ жизни!».
Понятно, что сидячий, но и диета тоже не для такого темперамента как у нее. Она еще не привыкла, еще не отказалась до конца от тех милых радостей, которые она любила раньше, когда была с ногами. Сходить в любимый ресторан, коньяк открыть под настроение, собрать друзей на выходной… На даче у нее специальный разделочный стол, она попросила опустить его чуть ниже, чем обычные столы, чтобы он был на уровне кресла. Ей нравится готовить, особенно пельмени, она мне говорила, что, когда в ее фирме аврал, она все бросает и лепит пельмени, это помогает сосредоточиться. Я заезжала иногда, не часто, на пельмени, поесть и успокоиться. В моей жизни был нервный период, моя дурная голова ногам покоя не давала. А у Натальи наступил период мудрости, она смирилась со своим инвалидным креслом, и поняла, что все наши женские проблемки – мелочь, у нас на самом деле нет никаких проблем.
Они стояли вдвоем у кассы, Наталья со своей кофтой, и муж ее тоже прихватил себе что-то новое, он у нее страшный красавчик. Между прочим, высокий, крепкий, здоровый, холеный мужик, ужасно избалованный женским вниманием. Продавщицы всегда ему строят глазки и очень удивляются, когда жена подкатывает на коляске и берет его за руку.
– Ничего себе! – Девочки сразу начинают шептаться. – Какого она себе мужика отхватила…
Да, мужичка она отхватила, увела его от первой жены, первая его ругала за лень и гульки, а у Натальи он построился и помогает ей теперь, работает в ее фирме.
Он вывез ее на парковку и пересадил в машину. Это была ее машина, «Мерседес» с ручным управлением. Она сама обычно водит, перестала уже бояться. Некоторое время ей было страшно сесть за руль, и вдруг она ко мне приехала, домой, сама, одна, и заявила: «Все, хватит! Надо из темницы выходить! Женщина не должна запираться. Это нехорошо».
И дернула, покатила в город по своим делам. На дороге вы бы даже не заметили, что у мадам, которая вас обгоняет, нет ног.
Вам хочется, конечно же, спросить: «Где ноги?» Я расскажу. Авария случилась пять лет назад. Ее машина попала под фуру. Она сама была виновата, не увидела, не уступила, вылетела на автостраду, очнулась в больнице.
У кровати сидел ее отец. Он как раз и учил ее ездить. Однажды, когда ей было восемнадцать, она намылилась на дискотеку и пришла к отцу просить его машину.
– Ножки стройные были тогда у меня, аппетитные. – Она свои ножки помнит. – Я была в мини-юбке, туфельки любила на шпильке… «Папа, – говорю, – можно твои ключи?» И показываю на его седан. А он мне говорит: «Нет, дорогая… Ты поедешь на другой машине». И дает мне ключи от грузовика. Ты представляешь? Я полезла в грузовик! На шпильке! В мини-юбке! И так приехала на дискотеку на фургоне!
Отец научил ее справляться с разными машинами, он за нее был спокоен. На момент аварии ее водительский стаж превышал пятнадцать лет. В тот страшный вечер она ехала по знакомой дороге, притормозила в том месте, где привыкла каждый день останавливаться и уступать. Ей показалось, что дорога свободна. Сумерки, фары, огромная фура – ничего этого она не помнила. Глаза открыла – видит, что все белое, поняла, что в палате. Узнала отца, спросила его:
– Я что, сломала ноги? Болят сильно…
– Пройдет, не волнуйся, – ответил ей отец.
Он взял ее за руку, сначала молчал, а потом осторожно добавил:
– Это фантомные боли.
– Какие фантомные?
– Дедушку помнишь? Ему на фронте ампутировали ногу, а потом она у него болела всю жизнь… на плохую погоду…
Отец улыбнулся как мог, он своей горькой улыбки не видел. Зато он видел, что осталось от дочкиной машины. Выбраться из такой аварии – большое счастье, тяжелые грузовики сминают легковушки как пивные банки, человек в этой каше превращается в фарш.
Она не поняла, о чем говорит отец, ту самую фуру на трассе она не увидела. Но потихоньку до нее дошло, и она попыталась приподняться на локтях, на подушке, чтобы увидеть, что стало с ногами.
– Да? Обе?
Сесть в постели она не смогла. Ее пальцы осторожно ползли по одеялу, в то место, где должно быть бедро. Ладонь упала в пустоту, она отдернула руку, отец увидел ее глаза и нажал кнопку вызова медперсонала.
Она поняла, что туфли больше не наденешь, и начала визжать. Истерику сбили уколом. Потом она еще немножко плакала и спрашивала у отца:
– И как я теперь буду жить?
– Хорошо будешь жить, – говорил отец. – Сердце в норме, голова осталась. А что тебе ноги? Ноги для женщины не главное. Дочка взрослая у тебя, будет помогать…
Отец устал. Он почувствовал, что ему тоже нужен укол. Он выглянул в коридор и позвал своего помощника, того самого высокого красавчика, за которого чуть позже Наталья вышла замуж.
Ее красавчик был в ударе на той последней вечеринке в честь дня рожденья, которую Наталья устроила друзьям на прощанье. Мы в прочем, еще не знали, что скоро расстанемся. Муж тоже не знал, он встречал гостей в ресторане, выглядел очень счастливым, довольным, предупреждал, что Наталья немного задержится. Народу собралось как на свадьбу, куча мужчин и толпа самых разных женщин, в красивых и в уродских платьях, в мини-юбках и в макси, на стройных ногах и с кривыми ножонками… Некоторые из них кокетничали с мужчинами, а многие, в основном те, которые пришли с мужьями, молчали и лениво покуривали. Им что-то не нравилось в этой жизни, к своим сорока они заскучали и сидели за столом с кислыми мордами. Выпили по первой, начали закусывать, ждали именинницу. И вдруг Наталья появилась. Так неожиданно и быстро, что все ахнули. Ее коляска летала по залу с такой скоростью, что волосы у нее развевались, как будто она носилась на помеле.
Она облетела все столики, каждому из гостей улыбнулась и спросила:
– Как жизнь?
– Все о’кей! – отвечали ей гости.
И сразу же забегали официанты, музыканты начали работать, пошла веселуха. На этой вечеринке мы танцевали как бешеные. Я, как обычно, ногами, проверяла свои каблуки на прочность. Наталья вертелась на коляске перед оркестром, в кругу своих гостей, и тоже танцевала – руками, и глазами, и губами.
Пожалуй, это был последний вечер, когда мы отрывались так отчаянно. Наверное, в глубине души у многих было чувство, что жизнь идет в тупик, и в скором времени нам всем придется что-то поменять, и вряд ли мы еще так соберемся, большой компанией.
Когда дискотека кончилась, на сцену вышел муж Натальи и запел. У него был сильный голос, и можно даже сказать красивый, нотка нервозности и самолюбования проскакивала в его интонациях, но мало кто ее обычно замечал.
Через некоторое время Наталья развелась со своим красавчиком и уехала в Америку. Сначала она отправила туда свою дочь, учиться, а потом и сама улетела. Она сказала, что ей там будет удобнее, что в Америке для инвалидов созданы нормальные условия жизни, там никому не приходит в голову занимать инвалидное место на паркинге, и никто никогда не таращится на нее, когда едет в коляске по улице.
Мужа она с собой не звала, развелись они быстро, я спросила ее почему они едут не вместе, и она объяснила, что на некоторое время его участие и помощь ей была необходима, но теперь она устала от него, оказывается, с ним все время нужно было нянчиться.
– Я не могу, когда мужик все время ноет! – сказала красивая смелая женщина, – Начал ныть – не жилец, все прощай! Мне нужен энергичный человек, и позитивный, как мой папа.
Отец Натальи на том дне рожденья сидел за почетным столом. Это был не очень яркий, не крупный мужчина, он не выделялся ни красотой, ни голосом, но взгляд его был очень содержательный, по глазам было видно, кто в этом ресторане хозяин. Это он подсказал своей дочери спасительный принцип: «Хочешь жить – думай». Так живут все сильные женщины, несмотря на море недостатков и даже отсутствие некоторых частей тела, голова у них всегда на месте, глупых женщин в этом подвиде нет. Поэтому я вас и приглашаю кое с кем познакомиться.
Эта история грустная. Но поучительная, пожалуй, даже чрезмерно. Мою героиню будут бить резиновыми тапочками за вольнодумство, она расстанется с мужчиной, ради которого, как говорится, все побросала… Она уйдет из уважаемой профессии, которая ее кормила, и, как положено сильным женщинам на старте, – останется одна, без копейки, с двумя детьми на руках, на радость конкурентам…
Но! Все это мелочи. В финале она всех порвет.
Потому что Светлана Свиридова – настоящая русская баба, и более того, крутой психолог, хозяйка международной консалтинговой группы «Свирель». То есть женщина она очень умная. А у людей с интеллектом не бывает несчастной любви. Все беды нашего дрожащего сознания люди с интеллектом превращают в ступеньки, а потом шагают по собственным косточкам – тымс-тымс-тымс. И все это в темпе, в темпе!
С тех самых волнующих событий прошло двадцать лет, но я их упакую в один рассказец, потому что сами знаете: жизнь пролетает быстро и нюни распускать нам некогда.
Полчаса назад мадам Свиридова поднялась к себе в люкс. Как выжатый лимон она была, но видеть этого никто ни в коем случае не должен. Мать всех живущих – такой должны все знать мадам Свиридову.
Она прилегла на диван и открыла тетрадь. Это ее маленькая слабость, профессиональная, вести дневник. Хотела что-то записать, но призадумалась и, свернувшись в клубочек, заснула.
Устала женщина. Мотается все время, живет в гостиницах… По счастью, мне перепал билетик на ее супер-пупер-конференцию, иначе я бы Светлану не поймала.
Тетрадка в клеточку, сорок восемь листов, упала на пол. Сегодняшним числом появилась свежая запись, всего несколько строк, не совсем законченных, но вполне понятных. «Удивительно даже, – написала мадам Свиридова, – сколько лет мы не виделись, и столько всякого произошло за это время, и кто бы знал, какое море информации попало в мою голову, но когда я увидела Вадима, мне стало ясно, что я ничего не забыла. Когда он подошел… Да, я все помню. Но сейчас не хочу…»
Еще чуть ниже, неаккуратно, не в строчку, беглыми каракулями, мадам черкнула: «Невероятный, почти тантрический секс». Под этим она добавила еще три слова и несколько раз обвела их овалом: «Руки, взгляд, ожиданье».
Когда мадам уснула, в номер зашел симпатичный высокий мужчина. Этот худощавый парень был немного моложе Светланы, лет на пятнадцать, это муж ее, третий, если кому-то интересно. Он, видимо, не ожидал увидеть жену спящей, но раз такое дело – будить не стал, наоборот, поцеловал в плечо и накрыл одеялом.
Дневник валялся на полу, и он его поднял, естественно, и даже краем глаза заглянул… в эту раскрытую пасть женских размышлений. «Руки, взгляд, ожиданье», – прочитал он, но дальше любопытствовать не стал. Потому что мужчина этот тоже очень умный. И тоже психолог, поэтому знает: серьезные женщины не забывают мужчин, которые режут им жизнь на «до» и «после».
Он положил тетрадь под подушку и вышел из номера. Правильно, пусть госпожа психолог отдыхает. Пока я буду рассказывать эту историю, она вполне успеет выспаться.
Вадима, своего учителя и сумасшедшую любовь, Светлана встретила, когда ей было двадцать восемь. Тогда ее звали Светочка, она была молодым терапевтом, муж, дети и мама – все жили под одной крышей, в старом домике с мезонином и галерейкой.
Беды, как водится, ничто не предвещало, хотя о том, что девушка она оригинальная, догадывались многие. В своей поликлинике Светочка очень любила рекомендовать закаливание. И сама, безусловно, на себе проверяла все нетрадиционные методы оздоровления.
По утрам в любую погоду она выходила во двор с ведром холодной воды и выгоняла на улицу своих маленьких детей. Трехлетние крошки выбегали босиком, в том числе и на снег. А у соседей разрывалось сердце. Соседи вызывали милицию.
Наряд подъезжает. Детишки делают зарядку: «Здравствуйте, дядя милиционер!» Светочка выливает на голову ведро и улыбается. Халатик беленький – придраться не к чему. Я врач, как хочу, так и лечу.
Вот так вот потихоньку ее пучина и засосала. Начала с обливания, потом поехала на курсы психотерапии, в итоге открыла частный кабинет. С табличкой: «Психолог, консультации по личным вопросам».
Пациентов она принимала у себя дома, на первом этаже, там, где раньше была узкая галерейка. Стол поставила, два кресла втиснула и некоторое время сомневалась, что лучше подойдет для релаксации: фикус или кактус, фикус или кактус?
В городе была жара, с дороги пыль, пух с тополей… Особнячки на улице – кирпичный низ, верх деревянный, кондюков еще не было, ставни покрасить некогда, и нервные женщины жмут на звонок. Пришлось пахать в две смены: утром – в поликлинике, вечером – на дому. Семья садилась ужинать, а Света уходила в галерейку.
Сначала это даже было интересно. Раздел имущества, муж-алкоголик, трудные подростки, начальник-сволочь, давление скачет – вот с этим обычно люди приходили.
А за окном темнело. Муж смотрит телевизор, дети в спальне рисуют на обоях. Мама на кухне варенье варит из абрикосов. Все спать готовятся, а Света разрабатывает схемы, рисует клиентам пирамиду базовых потребностей. «Что нам, собственно, надо? К какой вершине мы идем?»
И оказалось, никому ничего не надо, пирамидки рисовать никто не хочет, потому что невротики своей жизнью обычно довольны. К врачу они приходят, чтобы получить две заветных вещички: чудо и жилетку. Поплакать – и чтоб доктор сам за них все сделал.
К концу года Света придумала краткую формулу стандартного собеседования: «Итак…» – «Ну и?..» – «Вот!» Когда человек садился в кресло и поджимал лапки, она улыбалась доброжелательно: «Итак…» Понимаете, да? Чтобы пациент расслабился и начал излагать проблему. Обычно это все затягивалось, суть вещей терялась в сюжетных линиях. А время тикает. И муж включил футбол. Мама рядом с ним на кухне, раскладывает по баночкам варенье и закатывает под крышки.
– Дурит моя младшая, – вздыхает мама. – А может, и ничего? Все обойдется?
Света в это время работает с пациентом, голову склоняет набок и кивает поощрительно: «Ну и-и-и?» Это чтобы человек начал шевелиться и думать. И только к концу беседы, когда пациент самостоятельно делал какие-то выводы, она поднимала указательный палец и говорила: «Вот!»
«Итак… Ну и?.. Вот!», «Итак… Ну и?.. Вот!»… Через год ей все это надоело. Да потому что все человеческие истории очень похожи! И тошнотворно скучны. Все люди рано или поздно упираются в развилку: меняться или нет? Меняться страшно, и никто не хочет. Поэтому Светочка и лечит чужие соматические проявления. А у самой история точно такая же, как у всех ее пациентов. Сидит она и чахнет тихонечко под фикусом. Можно притащить кактус вместо фикуса, можно фикус оставить – принципиально это картину не изменит. Каждый день будет одно и то же: поликлиника – галерейка, поликлиника – галерейка… А Светочка захотела в дорогу.
Ну и… однажды вечером семье было объявлено:
– Я уезжаю. На курсы. Повышать квалификацию.
Муж промолчал, спросила мама:
– И куда ж это мы?
– В Москву, в Москву! На семинар по ораторскому искусству. «Как соблазнить свою аудиторию».
– Чего?
Родня, конечно, возмутилась. Сбежались сестры, все три – типичные бухгалтерши.
– Какой-то шарлатан языком зарабатывает, а ты ему отвалишь всю зарплату? За брехологию?
Света объяснила, но не очень внятно:
– Мне нужны единомышленники.
Единомышленники! Она любила это длинное мышиное слово. А на дворе гудели девяностые, в моду вошли другие слова, в основном на букву «б»: «бандиты», «бензин», «безработица», «бизнес»… Светочка была уверена, что это и есть самый лучший момент для поиска единомышленников.
В итоге сестры скинулись на билет. Чемодан всей семьей собирали.
– Света, возьми куртку! – кричала мама. – На север едешь. Возьми куртку…
– Какой же север, мам? Москва!
– Возьми куртку!
Дочка принесла игрушку – своего мягкого любимого Ежика:
– Мам, Ежика возьми. Ежик тоже в Москву хочет.
Муж яблоки набрал в дорогу. Осенние полосатые еще не созрели, но кисленького в дороге погрызть всегда приятно.
…На перроне продавали рыбу, и весь вагон вонял копченым толстолобиком. Два деда на нижних полках тянули пиво и разгадывали кроссворд. Светочка подсказывала, она все, все угадывала, и это приводило стариков в восторг.
– От ты ж какая умная попалась!
Оказалось, на верхней полке мозг работает активнее. Когда видишь всю решетку кроссворда и пересеченье букв – подбирать слова легче. «Если бы и в жизни так, – подумала Светочка. – Залез человек куда-нибудь на тридцать восьмой этаж и посмотрел сверху на все свои маршруты. А то все бегаешь, бегаешь, а куда бежишь – неизвестно. Вполне вероятно, что там, в лабиринтах, нет того, что ищешь. А может, наоборот – есть, но ты не видишь и проходишь мимо в двадцать пятый раз…»
Следующим утром она была на семинаре у Вадима Дыгало. Да, у того самого мужчины, от которого в ее последнем дневнике осталось три конкретных слова – «Руки, взгляд, ожиданье».
Громила, черные глаза, лоб, нос и губы – все большое, рубашка белая всегда, костюмчик сидит идеально… И сразу, как только этого Дыгало увидишь, на языке запляшет слово, и ты его про себя повторяешь: «тестостерон, тестостерон»… Он смотрел в зал как на женщину, которую нужно охмурить и подчинить. А это нужно делать не напрягаясь.
Вадим шагает к микрофону, поднимает руку, улыбается – и вся толпа его уже любит. Все по науке Вадим делал, не просто так он к микрофону шагнул, а в стойку полководца, с легким наклоном вперед, и руку поднял не абы куда – он направил свою энергию на зрителей.
– Добрый вечер, коллеги! – Он всем обычно так льстит, называет коллегами залы клиентов. – Рад вас видеть!
Он выходил на сцену в костюме, а заканчивал работать в одной рубашке с закатанными рукавами. Поэтому его лекции были похожи на стриптиз. Стоит, вещает публике:
– В каждом человеке живут три субъекта…
А сам как будто между прочим расстегивает свой пиджак. Да, это мелочь, но публика следит непроизвольно за его пальцами. Все наблюдают, как ловко он по пуговицам пробежался – оп-оп-оп…
Он говорит – и сразу походкой тигра переходит к флипперу, и все следят за его изящными поворотами и ждут, чего же он там такое нарисует. А ничего он не рисует, просто ставит единицу.
– Первый субъект самый противный и нудный. Это родитель. Он все время говорит «надо» и «нельзя». Так надо! Так мама делала!
Вот с этого места начинается драмтеатр. Вадим изображал все в лицах.
«Что вы делаете, мама? Опять на сливочном жарите! Это же холестерин! Это смерть, мама!» – «Да ладно! – он и за маму говорит. – Все так делали. И бабушка, и тетя Лида, и ничего». – «Да как же ничего?! Мама, посмотрите на себя в зеркало!» Вадим играет эту сценку и ослабляет узел на галстуке, как будто и правда спорит с какой-то мамой и ему жарко от ее тупости.
Светочка знала все эти приемчики, Вадим их не прятал, все они были подробно в его книгах изложены, она читала, и, несмотря на это, ей захотелось помочь ему с галстуком.
– Второй субъект – ребенок.
Вадим опять у флиппера, рисует двойку – с таким видом, как будто забивает гвоздь.
– Ребенок капризничает. Ребенок любит говорить: «Хочу!» Ребенок может вырасти и стать, к примеру, владельцем автомобильного завода. Он говорит своим инженерам: «Хочу, чтобы машина ехала быстрее». Ему объясняют: «Это невозможно. Вот чертежи. Вот паровой котел. Вот законы физики. Быстрее нельзя. Все взорвется!» Ребенок топает ногами: «А я хочу! Хочу! Хочу! Хочу!»
Вадим топал ногами и делал капризное детское лицо. Вот тут вот где-то он снял пиджак, повесил его на плечо и перевел дыхание, как будто и правда устал топать ногами и спорить вместе с этим капризным ребенком, у которого есть свой автомобильный завод.
В зале смеялись, он тоже улыбнулся снисходительно и тут же – тут же! – сделал серьезное лицо – и хрясть пиджаком по столу!
– И вот тебе раз: двигатель внутреннего сгорания! Генри Форд сказал «хочу» – и его заводы запустили новую линию автомобилей.
В этом месте нужно зафиксировать контакт с аудиторией. Глазищи в зал – и сверлим, сверлим первые ряды, какие-нибудь случайные пару кресел выбираем по центру – и подчиняем. А там, как раз по центру, Светочка сидит, отвалила всю зарплату за десятое место в партере. «Вы хотя бы раз, всего лишь раз, на миг забудьте об оркестре, я в восьмом ряду, в восьмом ряду, меня узнайте вы, маэстро…» Нет, она не пела, она приехала учиться и добросовестно конспектировала лекцию, как в институте. Но музыка в ней звучала. Уже!
– Третий оратор. – Вадим снова в стойке. – Третий умеет помирить «родителя» и «ребенка». Он говорит: «Я могу», «Я знаю, как надо», «Я научусь». Это «взрослый». Он знает, как сделать, чтобы дитя не плакало.
Тут Вадим закатывает рукава на рубашке, как будто готовится пилить дрова или драться, и делает четкую подачу в зал – рука, синхронно с текстом, пошла наверх.
– Вся наша жизнь – служение своему внутреннему ребенку. Потому что в нем наша энергия… – Тут неожиданная пауза и теплая отцовская улыбка. – Люди! В нашем внутреннем ребенке наша жизнь. Наше счастье здесь!
На слове «здесь» он гладил себя по груди, это важный момент, это тоже отцовский поощрительный жест, не себя он погладил, он погладил весь зал, и девочки, конечно, сразу «мяу!». «Мы так далеки, как “да” и “нет”, и рампы свет нас разделяет. Но у нас одна, всего одна святая к музыке любовь. Пам-пару-рам…»
Да, все это было эффектно. Длинные смуглые пальцы на белой сорочке… Большое здоровое тело, пуленепробиваемый череп, властный нос и глаза как у матерой лисицы. Я все это видела в его учебных фильмах. Тогда Вадиму было пятьдесят, и ему тоже, как и Светочке, стало скучно. Он тоже захотел дорогу, поэтому оставил преподавание в университете и кинулся ублажать своего внутреннего ребеночка.
Вадим никогда бы не заметил белокурую худышку, пусть даже и в партере, куда билеты стоили дороже раза в два. Нет, он бы не заметил, тогда он ездил чёсом по стране, и каждый день у него был новый город, и новый семинар, и новые умницы в партере… Но на второй день семинара Светочка сама к нему подошла.
Маэстро дал собранию тест. Так… ничего кошмарного, специальные психологические штучки, чтобы люди проверили свою мотивацию. Ну… то есть кому что нужно от работы и от жизни. Одних интересует процесс и отношения с людьми, другим нужен результат, третьи жаждут власти, им нужно влияние. Из этого вытекают стратегии…
…Вы чувствуете, как я стала разговаривать? «Стратегии»! «Мотивация»! О господи! Куда ж оно пропало, это время, когда я лепетала про кофеек, про кренделек, про поцелуйчики? Эти психологи меня затерзали, запинали меня своим личностным ростом. Я не хочу! Я устала! На дачу и в гамак! Но мне уже не вырваться. Психологи мне говорят: «Расти, зараза!» «Зачем? – не понимаю я. – Ведь нету счастья на ваших вершинах!» А эти сволочи мне отвечают: «Да, счастья нет. Но если не захочешь развиваться – твой внутренний ребенок заплачет. Твое неспетое “хочу” тебя сожжет, а это чревато соматическими проявлениями и алкоголизмом». В итоге нет у меня гамака, сижу как проклятая, пишу рассказ. Про психологов! Вот так они мне все мозги проконопатили.
Короче, прошу прощения за терминологию, но Света написала тест на мотивацию. Три листа вопросов, и за каждый – баллы. И у нее по сумме баллов получается, что она четкая результативщица. Влияние и отношения ей по барабану, а за результат она порвет.
Что это значит? Вадим все тут же объяснил:
– Это значит, что люди, которые вам мешают, рано или поздно будут исключаться из вашего круга.
«Нет! – Светочка еще раз пересчитала баллы, и еще раз. – Не может быть! Ошибочка какая-то. Друзья, семья, коллеги, муж, дети – это главное, а результат… конечно, важен, но…»
Вот по этому поводу она подошла к Вадиму в перерыве. А там и без нее крутилась толпа поклонников. Вадим подписывал книжки. Светочка протиснулась и говорит:
– У меня ошибка в тесте. Я не результативщица. Отношения для меня всегда на первом месте.
Светило улыбнулось.
– А где ваш тест? – попросил он. – Покажите.
– Тест… – Она оглянулась на свое место, листов на кресле не было. – Я его куда-то…
Светочка увидела уборщицу, которая прошлась по рядам со шваброй, догнала ее, забрала у бабы корзину с мусором и начала копаться в стаканчиках от кофе, в пакетиках от чая, в пачках от сигарет, в скомканных бумажках… Она вытрясла все на пол, нашла свой тест и с этими листками вернулась к мастеру.
– Вот, посмотрите…
– Что это? – Вадим улыбнулся.
– Мой тест.
– Что это? – Он засмеялся.
Красавица растерялась:
– А что такое?
– Вы догнали уборщицу, перекопали мусор, чтобы принести мне свой опросник. И теперь мне его предъявляете. Так что же это такое?
– Результат… – прошептала она и рассмеялась. – Тьфу, тьфу, тьфу три раза! Не моя зараза!
Да, этот мелкий эпизод – не повод для знакомства. Но уже через месяц маэстро прикатил с «гастролями» в наш город. Здесь у него был тренинг для начинающих психологов. И Света, разумеется, пошла на это шоу. Она заплатила за участие половину зарплаты, несмотря на возмущение сестер.
В этот раз маэстро пригласил ее на сцену, в какую-то дурацкую игру… Вы знаете, конечно, эти фокусы, которые любят разыгрывать психологи с аудиторией. Участники на сцене изображали сказку на тему «неразборчивые связи и последствия». «Колобок» – конечно, эта сказка как раз про связи. Света была Колобком, Лису играл маэстро. Колобку поставили задачу: уйти от Лисы живым.
– Не ешь меня, – убеждала Светочка Лису, то есть Вадима. – Я тебе пригожусь.
– Что ты умеешь, Колобок? – спросила Лиса.
– Я? – Света на ходу соображала, чем удивить. – Я? Лиса, я тоже умею раздеваться. Как ты.
Она прошлась по сцене, вильнула юбкой и пальцами сделала так же ловко по кнопкам своего пиджака: оп-оп-оп. Сняла пиджак и, как Вадим, шлепнула его на стул небрежно.
– А дальше? – спросила Лиса.
– Дальше? – смутился Колобок.
– Конечно. Если стриптиз – нужно раздеваться до конца.
Колобка в итоге съели. За что? За то, что подарил надежду и не оправдал! Но девушку Вадим запомнил. И она ему действительно пригодилась. Во время кофе-брейка в шутку Света напросилась ассистенткой к Вадиму на следующий тренинг. Она шутила и, скорее всего, даже немного кокетничала, и, если честно, не ожидала, что Вадим согласится.
Семья негодовала. Опять она уезжает! Муж возмущался молча, тревогу забила мама.
Она позвонила сестрам:
– Мужик женатый. Хохол. Девки! Спасайте!
Сестры заперли младшую на кухне, где мирно ароматило малиновое варенье. Горячий окровавленный таз стоял на плите. Рядом в миске пузырились воздушные пенки. Старшая опустила туда палец и облизала сладенькое.
Бухгалтерши поснимали резиновые тапочки и начали хлестать Светочку. По заднице и на полном серьезе, как в детстве.
– Из-за кого? Из-за чего ты, дура, над нами издеваешься?
– Мы зачем тебя в мединституте учили? Чтобы ты все бросила? Из-за первого встречного?
– Говори, Светка! Замутила с хиромантом?
Светочка объясняла, что это не связь, что это учеба, это работа, и вообще, она едет ассистировать всего только один раз… Но, видимо, сестры знали о ней больше, чем она сама в тот момент о себе знала, поэтому и лупили сланцами.
– Мне тридцать лет! – кричала она. – Я взрослый человек! Какое вообще вы имеете право?!
Светочка вырвалась, украла со стола пирог с малиной, схватила сумку и побежала к поезду. Вадим ждал ее в купе.
В Питер-бюрг они поехали. Одна контора, торгующая лесом, заказала тренинг для сотрудников. Точнее, шеф подумал: «Надо развиваться!» – и пригласил психологов.
Зачем? Кто ж его знает… Телевизора насмотрелся. Кричали тогда все кругом: «Сколько же еще Россия будет оставаться сырьевым придатком?», «До коих пор мы будем разбазаривать свои природные ресурсы по дешевке?», «Нужно развивать собственное производство…»
В субботу утром контора «Лесной массив» в полном составе собралась у себя в конференц-зале. Пришли человек сорок, и, как это обычно бывает по поводу корпоративных тренингов, радости никто не испытывал. Суть мероприятия, на которое шеф приказал явиться, никому была не ясна. Все крутились у столов с конфетами, пили кофе и болтали. На Светочку, которая стояла рядом с кулером и побалтывала ложечкой в стакане, никто не обратил внимания.
– Да сейчас этих психологов как собак нерезаных! – вот такое было настроение у масс.
– Откуда они все повыползали?
– Вот именно! Только курсишки какие закончит – па-ашла кабинет открывать…
– Я не пойму, кто вообще к ним ходит? Ненормальные одни. Зачем нормальному человеку психолог? У нас есть кухня, подружек позовешь, пельменей налепишь, наговоришься с ними за милую душу…
– А я была. Сходила один раз. Приятный такой мальчик оказался, психолог… Он мне говорит: «Все мы родом из детства. У нас болят детские травмы. Давайте вспомним…» А я не помню! Я и думать давно забыла, за что меня мать отлупила. В тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году. Средь бела дня. Соседская девчонка из палисадника смотрела. У них еще гвоздики такие меленькие в палисаднике росли… И помню, прям кукушка начала: «Ку-ку, ку-ку…» А мать мне наваляла. А за что – не помню…
– Мало, значит, получила.
– И вот смотрю я на этого психолога и думаю: деточка, ты что же, хочешь, чтобы я тебе про мамочку родную гадости рассказывала?
– Это еще ерунда! А вот одной моей подружке психолог посоветовал купить вибратор.
– Ты что!
– Серьезно! У нее карьера в гору, а семья разваливается, муж по две недели дома не ночует, любовник плохенький, шеф наглый, плюс дети… Все ее на части рвут. Я говорю, тебе поспать бы денька два. А психолог насоветовал: купите вибратор.
– Зачем?
– Не стоит, сказал, копить сексуальное напряжение, иначе вы не сможете вести адекватные переговоры.
– О мама!
– Да! И взяли с нее за этот совет две тысячи рублей! А ей он, тот вибратор, как козе баян. Но раз психологи сказали – надо слушать, что поделаешь, две тысячи за совет уплочено.
…Вот так вот в девяностые народ встречал психологов. Когда явился шеф, все сразу замолчали. Некоторые захотели снять шапку, начали искать ее на голове.
Звали директора Альберт. Лет сорок, настырный, три борозды на лбу. В кожаном пальто он был похож на холодильник, забитый до отказа. По образованию биолог, по темпераменту – шут, поэтому из него получился деспот. Он представил сотрудникам Вадима, и все прошли в зал, а там у них на окнах висел позолоченный бархат, аквариум стоял с пираньями, фонтан… Светочка улыбнулась. Вадим ей подмигнул:
– Последний день Помпей.
Он улыбался и даже расстегнул пиджак, когда здоровался, и Светочка кивала людям доброжелательно и ножкой покачивала, но в ответ господам психологам не прозвучало ни слова. Все пялились на шефа и боялись открыть рот, потому что в этой конторе всегда солировал Альберт.
– Я знаю, что выходной, – сказал он своему народу. – И не надо мне тут смотреть! Я хочу, чтобы эти люди, – он кивнул на Вадима, – дали вам всем большого пинка. Они гарантируют, что после этого тренинга у вас начнется взрыв энергии…
Вадим отвел на эти тезисы с броневичка минуту, прежде чем вступить. А Светочка не знала, что все идет по плану, она не выдержала и кинула в зал Ежика, ту мягкую игрушку, которую ей дочка запихнула в чемодан.
– Друзья! Будем знакомиться? – сказала она. – Ловите Ежика!
Клерки ловили игрушку, называли свое имя и должность. Когда Ежик падал к ним в руки, они подпрыгивали на стуле, как будто это была граната. Шеф в зале – это мешало людям расслабиться. Тогда Вадим решил немножко всех встряхнуть.
– Да, понимаю, – сказал он, – неделя была тяжелой. Я не хочу вас мучить, давайте займемся простым привычным для вас делом: будем писать список. Обычный список ваших дел.
– Блокнотики раскрыли, – подхватила Света. – Ручки взяли, и Альберт с нами вместе. Альберт, пожалуйста, вот вам бумага…
– А что писать-то? – закудахтали все.
– Один момент! – Вадим поднял руку и щелкнул пальцами. – Представьте себе, что вам осталось жить двадцать лет. Да, пришла цыганка, нагадала: двадцать лет – и ни минутой больше. Пишем план мероприятий на эти двадцать лет. Представляем свою жизнь. Что хочется сделать? Что поменять, пока есть время…
Светочка включила музыку – из похоронного репертуара Мариконе. Она присела рядом с Альбертом и шепнула ему на ушко:
– Планируйте только то, что вам действительно хочется.
Он нахмурился и ничего писать не стал. Альберт надеялся протянуть больше, чем двадцать. Двадцать лет он принял близко к сердцу и закурил прямо в зале.
Народ сосредоточился. На шефа косились, но кое-как накидали делишки по пунктам. Достроить дом, выучить ребенка… Только дух перевели, Вадим опять подсыпал в топку уголька.
– Господа! Время не остановить. Вам осталось три года. – Он это говорил, не забывая сверлить глазами. – Не так уж много, но и не мало. Еще можно кое-что сделать. Еще можно успеть самое главное. На что вы потратите свои последние три года? Поехали!
Все ахнули, бухгалтерша немножко прослезилась. На Альберта смотреть перестали, потому что некогда, три года всего осталось. А он уставился в пустой листок, ничего не писал и на Вадима смотрел с подозрением.
Только три годочка кое-как раскидали – Вадим ослабил галстук и медленно элегантно стянул его.
– Последняя неделя вашей жизни! – объявил он. – Подумайте, с кем вы ее проведете? Где? Чем будете заниматься? Что из всех ваших дел посчитаете самым главным?
Кстати, тестик интересный, особенно когда с похоронным маршем. От срока к сроку планы у людей меняются. Когда в запасе двадцать лет – все кидаются менять работу, жен, мужей, переезжают в теплые края, открывают личный бизнес… Когда лимит сжимается в три года, люди начинают судорожно доделывать все начатое, если, конечно, есть что доделывать. Про бизнес, про любовь уже сомневаются – поздняк метаться, а лучше все к чертям собачьим бросить, прикупить домик у речки, маленький, и на рыбалку. А уж когда остается жить последнюю неделю – все как один идут к нотариусу, потом к родителям в деревню. И на этом тренинге вся контора, торгующая лесом, точно по схеме засобиралась поближе к земле.
– Немножко успокоились? – спросил их всех Вадим. – Смирились с неизбежностью?
Народ закопошился, начали вздыхать:
– Ох, мама родная! Вот уж о чем не думали…
Вадим не дал передохнуть, встал надо всеми, рука вперед, глазами каждого насквозь, и приговор оглашает:
– У вас остался последний день!
– Всего один? – Это Светочка ему подыгрывать начала. – Только один день?
– Да, всего один. Последний день вашей жизни…
Люди притихли, многие закрыли глаза, чтобы лучше представить свое последнее утро. Бухгалтерша принялась строчить, но в основном никто уже ничего не писал, все только вычеркивали лишние дела из предыдущих списков. И вдруг вскочил Альберт.
– Все! – он замахал руками. – Все! Тренинг закончен! Все свободны!
Он подошел к Вадиму. Этот ходячий холодильник не доставал Вадиму до подбородка, но ведь уперся, нахмурился и начал хлопать у маэстро перед носом, как будто мух выгонял.
– Господа психологи тоже свободны! Свободны, я сказал! Дос! Ви! Дос!
Народ был в замешательстве. Это что ж такое? Только во вкус вошли, оградки себе рисовать начали, и вдруг домой. А в чем прикол? Людям хотелось узнать, к чему была вся эта нервотрепка, поэтому никто не шелохнулся. Все посмотрели на Вадима как на мессию. Запахло вечностью – а значит, шеф-кормилец не указ.
– Да как же так-то? Альберт Валентиныч? – Бухгалтерша заволновалась всеми фибрами. – Я уж местечко себе на кладбище приглядела, рядом с мамой. Я памятник себе…
– Не понял! – Альберт, естественно, начал рычать. – Все встали! Двигаем батонами!
Вадим улыбнулся, спокойно и уверенно, и каждому человеку, каждому, кто был в зале, посмотрел в лицо. Это нужно, контакт глазами – без этого никуда. Аудитория, кто бы в ней ни сидел, всегда – женщина, так Вадим в своих книжках писал, а женщина всегда пойдет за тем, кто сильнее. Сильным, соответственно, выглядит тот, кто спокоен.
– Все! – Альберт сорвался и начал орать. – Гуляй отсюда! Ты получил свое бабло? Получил. И я тобой доволен тоже. Вопросы есть?
– Вопросов нет, – ответил Вадим.
Он выдержал секунду и обратился к людям:
– Друзья… В этот зал меня пригласил Альберт Валентинович. Он здесь хозяин, и я не могу злоупотреблять его гостеприимством. Если вы считаете себя удовлетворенными – будем прощаться. Вы довольны тренингом?
Это был стандартный ход, Света знала. Вадим никогда не спорит с провокатором, он всегда направляет энергию стада на паршивую овцу, а стадо с удовольствием убирает тех, кто ему не нужен. Так было всегда в группах из свободных людей, но что будет сейчас?
Где тут свободные люди? Альберт давно затюкал своих сотрудников. Они сами сделали из него тигра и теперь боятся и при этом еще испытывают тайное удовольствие от своего мандража. Да! Конечно, испытывают! Людям нравится любая гадость, к которой они привыкли. Вадим их всех немножечко встряхнул, как обещал. Но теперь они ждут, что он сделает все за них, избавит их от монстра, взмахнет волшебной палочкой и сделает всех сильными, богатыми, красивыми. Как обычно, люди не хотят напрягаться, люди хотят чуда и жилетку. Так подумала Светочка, и поэтому, как только Альберт сжал кулаки, она выскочила и закрыла от него Вадима. Это выглядело забавно. Белокурая худышечка оказалась между танком и холодильником.
– Спасибо, Альберт! Спасибо за доверие! – она душевно рассмеялась. – Сейчас мы попрощаемся с вашим коллективом… Только, пожалуйста, одна маленькая формальность… – Она надула губки и поканючила виновато: – Подпишите нам актики! Что мы все отработали, что вы не имеете к нам претензий…
Альберт откровенно бычился:
– У меня к вам? У меня к вам претензии? У меня к инфузориям претензии?
Никаких актиков в природе не существовало, Светочка взяла со стола пачку чистой бумаги и сделала Вадиму глазами – зырк.
– Нужна ваша печать, Альберт Валентинович, – навешивала она. – Это формальность, для налоговой… Можно у вас в кабинете? Давайте вместе? Быстро сбегаем, печатьку шлепнем?..
Она взяла злодея под руку и потихоньку, потихоньку вывела из зала. Работа была ювелирной, Вадим оценил.
– Инфузории! – из коридора доносилось. – Тля! Бычий цепень!
Света бежала за Альбертом. Далеко! На другой этаж, в его кабинет, на сверкающем мраморе каблучки ох как скользили. «Все вылизано, все блестит в этой конторе, а внутри все больное, запущенное. Альберта нужно срочно спасать», – решила она.
Да, именно его, этого злобного карлика нужно было спасать. Иначе завтра все, кому интересно, узнают, что Вадим Дыгало провалил свой проект в питерской конторе. Это будет провал Вадима. И Светочкин тоже.
При таком скользящем разбеге мыслей она ухватилась за первое, что пришло ей в голову. Когда Альберт открыл кабинет и небрежно оставил в замке связку ключей, она подскочила как кошка к этим ключикам, сцапала их и положила себе в лифчик.
Альберт тут же разорался грубым матом, в который иногда вставлял биологические термины:
– Ключи отдавай! Думаешь, я к тебе в сиськи не влезу? Да я тебя сейчас прямо тут!..
«Комсомолка» отвечала смело и спокойно:
– Простите, Альберт Валентинович. Мы не можем уехать от вас просто так. Вы сами пригласили нас, потому что вам нужно меняться. Вы передумали – такое случается… Простите, но я не выйду из этого кабинета, пока вы не объясните причину.
Альберт скорчил обезьянью морду и захохотал:
– Вы клоуны! Я вас заказал! Станцевали – свободны!
– Не хотите говорить… Я подожду.
Она огляделась, выбрала место на диване под березой и улеглась. Ее ничуть не удивило, что над диваном колосится настоящая береза. Светочка вытянула ножки и посмотрела на Альберта так, как будто он был закрыт от нее стеклянным колпаком.
Толстый человек, похожий на холодильник, пляшет под стеклянным колпаком. Прелестно! И ни капли не страшно.
– Ты че тут разложилась? – заорал он так, что казалось, будто его гортань вывернулась наизнанку. – Че ты хочешь от меня? Тебе че надо? Бабла тебе мало? Нет, ты скажи, тебе бабла подкинуть? Я подкину… Я тебе сейчас бабла подкину…
Альберт бесновался, но в лифчик за ключами не полез. Шутовская натура его ликовала, молодая красивая зрительница, без сомнения, усиливала его возбуждение и подстегивала фантазии. Он открыл сейф и действительно начал швыряться деньгами. Это было весело, как в детстве, когда сестры дрались подушками. Светочка свернулась в клубок на диване, а пачки свистели у нее над головой. Ей стало любопытно, что за купюры у Альберта в пачках. Она пригляделась – Альберт швырялся сотенками. «Интересно подсчитать, – подумала она, – сколько денег в меня сегодня полетело?»
Альберт раскидал один чемодан с долларами, второго не было, второй в его сейф не помещался. После этого он успокоился, присел на полу под своей березой и спросил:
– Откуда он знает про три года?
– Какие три года? – Светочка удивилась.
– Твой психолог сказал: «Всего три года осталось». Кто меня слил?
– О боже мой! – она начала понимать, в чем дело. – Это же игра! Обычное упражнение, это условие, как в задачке по математике…
Оказалось, что Альберт скрывался три года и все три года в буквальном смысле не выходил из квартиры, даже в ларек у подъезда.
– Делили лес, – рассказал он. – Всех положили, всех моих друзей, с которыми я начал возить дрова. Первым Славик пошел, его сожгли в тачке. Леху в ту же неделю пристрелили в подъезде. Мишка… Мишка остался, но лучше бы грохнули. Его забивали два дня, он все равно выжил, сейчас в психушке от этих побоев. А я у Катьки отсиделся. Три года ждал, когда этих быков уберут. Пока их всех не закопали, на улицу ни шагу. Даже на балкон не выходил. Только нос в форточку – весна! Хламида монада! Так мы с Катькой и поженились. Она мне дочку родила, – он засмеялся, – а делать было не фиг, целый день в квартире.
Светочка тоже засмеялась, не смогла удержаться, победа была у нее в кармане, осталось дожать еще совсем немножко.
– Кто вас кормил все это время? – спросила она.
Альберт вздохнул.
– Катька. В Пекин моталась, все волокла оттуда. А я с дочкой пузо отъедал. – Он снова нахмурился и обиделся на Светочку за что-то. – А ты мне впаривать решила! «Все менять, все менять…» Катька меня спасла! Я за Катьку умру!
– Да, понимаю, – кивнула она.
– А Манечка мальчишку мне рожает. И че на че я должен поменять? Ты понимаешь? Че тут менять?
Альберт посмотрел на тонкие коленки, которые торчали у Светы из-под юбки, и протянул ей пачку сигарет.
– Спасибо, не курю, – отказалась она, и Альберт снова заорал:
– А че ты мне тогда втираешь? Три года! Три года! Три года жить осталось – она не курит!
Пришлось курить. И выпить тоже пришлось немножко. Смелая девушка продержала тигра в клетке до конца тренинга. Она выпустила Альберта из кабинета, только когда просветленный «Лесной массив» выходил из зала. Рубашка у Вадима была мокрой, прилипла на спине. Короче, сняли порчу. Со всей конторы. А потом была белая ночь…
«А потом была белая ночь» – так она в дневнике записала. Нет, не сегодня, а гораздо раньше. В другой тетрадке, тоже в клеточку, на сорок восемь листов. Только сейчас не найти той тетради, все теряется, все имеет свойство забываться и пропадать. А может быть, и хорошо, что все пропало в переездах… Это ее восхищенное «а потом была белая ночь» ничем не лучше зрелого простого уточнения – «руки, взгляд, ожиданье».
К тому же цвет этой ночи не имел никакого значения, потому что после тяжелого дня сил не осталось ни на романтизм, ни на прогулки по набережной… Но где-то в душе, конечно, мечталось. А как же! Кто из нас, упитанных провинциалочек, не мечтал прогуляться белой ночью вдоль решетки Летнего сада! И чтобы какой-нибудь Атлант тащил тебя на руках, и чтобы шпиль адмиралтейский поблескивал… Но не случилось ни в этот раз, ни в другие визиты – у Светы с Вадимом не оставалось времени на гулянья.
Все было просто и понятно. Поужинали на Невском, в азербайджанском ресторане. Без выкрутасов – ему шашлык, ей хачапури под красное вино. Оттуда сразу вызвали такси, в лифте он ее поцеловал, в номер к нему зашли вместе. О том, что ночь белая, никто не думал, вспоминалось только потому, что за окном не темнело и от этого совсем не хотелось спать.
А что там было? Что там было, в номере, в печально известном «Англетере»? Нам интересно, нам любопытно, и очень хочется засунуть нос в дверной проемчик. «Невероятный и почти тантрический» – она сама так написала, и больше никаких подробностей. Так жалко…
В первый же вечер они остались вдвоем и утром решили не расставаться, Вадим решил. И в этом ничего удивительного не было. Потому что «прочная любовь и хороший секс начинаются с успешного совместного сотрудничества», это я не сама измышляю, это я Вадима цитирую. А он у нас теперь, между прочим, член Академии наук.
Он тоже оставил записи после этой белой ночи, но не в частном дневнике, а в научной монографии. Лет в шестьдесят его потянуло на сексологию, я кое-что читала из его статей. И даже перечитывала. Он вывел свой закон, закон сексуально-делового партнерства, и, кстати, этим своим законом реабилитировал внебрачные связи своих коллег, которые крутили романы с секретаршами, адвокатшами, переводчицами, аспирантками…
Кому интересно, запишите, цитирую из монографии: «Совместная деятельность – это та матрица, на которой развиваются все сильные чувства, в том числе и любовь. Если мужчина и женщина успешно сотрудничают, то именно они видят друг друга в истинном свете. И если они физически и физиологически подходят друг другу, то рано или поздно окажутся в одной постели. Это закон. А законы не знают исключений».
Светочка вернулась домой немножко другим человеком. Издержки производства! Если начинаешь менять людей, неизбежно меняешься сам. А в городе у нас все было как обычно. Опять жара и пыль, пух тополиный… Дети бросали спичку – и мягкая вата с треском расползалась, огонь пожирал этот пух за две секунды, оставляя на траве черные следы.
Мама, как обычно, колготилась с вареньем, на этот раз смородиновое было у нее в тазу. Света выложила на стол гонорар. За питерский тренинг она получила столько, сколько за два месяца в поликлинике.
Муж отвернулся, все это ему не очень нравилось, но он молчал, он вообще не любил разговаривать. Голос подала мама.
– Трубы надо менять, – напомнила она про отопление, – а то зимой все перемерзнем.
Трубы поменяли, Светочка спешила уладить все свои домашние дела до осени. От Вадима приходили письма – из Москвы, из Киева, из Риги, из Новосибирска… Он звонил почти каждый день, Светочка закрывалась в ванной с телефоном и в эти моменты была похожа на страуса, который уверен, что его никто не видит, когда он зарывается мордой в песок.
В сентябре старший сын пошел в первый класс, Света его проводила, за ручку, с букетом и шариками. И вот наконец-то на семейном обеде по этому случаю она объявила, что увольняется из поликлиники.
Семья, естественно, заволновалась. Сестры завизжали:
– Ты бросаешь работу!
– В больнице у тебя зарплата! Стабильная!
– Стабильная зарплата в три копейки, – это она на всякий случай уточнила.
– Ну и что! Тебя все уважают! Ты скоро будешь завотделением!
– А с этим… у тебя что будет?
– Гонорар, – пыталась она успокоить, – и творчество…
Про творчество никто особо не расслышал, а гонорар при всем очаровании не вызывал доверия.
– Какой-то непонятный гонорар! Сегодня он есть, этот твой гонорар, а завтра его нет!
– Завтра я вылетаю в Иркутск, – наконец-то сказала самое главное Света. – Работать.
Мама перекрестилась. Сестры поснимали сланцы. Муж не выдержал. Он хотел возразить, но передумал и вышел из-за стола.
И опять чемоданчик, и снова пакуем вещички. Куртку, туфли, Чебурашку… Муж протянул ей конверт:
– Это тоже возьми.
Света увидела конвертик и присела. Это было ее же собственное письмо к Вадиму.
Как она могла оставить такой компромат на столе, ей было непонятно. Ведь прятала, скрывала эту связь, ни в коем случае не собиралась с мужем разводиться. Когда Вадим приезжал в ее город, она прикрывалась, чтобы объяснить, где была ночью. И помогала на дежурстве, и вела занятие в институте, и у подружки гипертонический криз… И вдруг оставила письмо.
Она положила в карман этот конверт и ничего не сказала. Врать было некогда – за ней приехало такси.
– Я все объясню. – Это она на крыльце сказала. – Когда вернусь…
Светочка вышла за калитку к машине, и тут ее резко ударило в спину. Так сильно, что она вскрикнула и упала руками на капот. Голова закружилась от боли, она не сразу поняла, что это было. А это были всего лишь сланцы, резиновые, сложенные подошвами вместе. Муж прицелился между лопаток и метнул их с крыльца. «Спасибо, что не нож», – подумала она и покатила.
Конечно, она рассказала об этом Вадиму и показала свое письмо, неотправленное. Пока летела с пересадкой до Иркутска, все время представляла, как расскажет, как покажет синячину на спине, спросит обязательно жалобным голосом: «И что теперь делать?» Предполагала, разумеется, как отреагирует маэстро на такую новость…
Вадим рассмеялся, когда услышал про сланцы и про письмо, которое она случайно забыла на столе.
– Случайно! – Он долго хохотал. – Светочка! Случайно? Только мне не рассказывай, милая моя… Мужу расскажи, а мне не говори – случайно. Ни за что не поверю… Ты хотела от него освободиться, я это знаю, меня невозможно обмануть.
Вадим смеялся, и она смеялась. Потому что рассказала об этом не дома, не в своем городе и не в Москве в гостинице, а в Иркутске, точнее, на берегу Байкала. А до Байкала от нашего города – о-го-го сколько верст. Так далеко, что, когда сидишь в нашем городе, кажется, что нет никакого Байкала. А когда стоишь на берегу Байкала, то все проблемы, которые остались в нашем городе, кажутся маленькими-маленькими по сравнению с этим огромным северным морем.
Байкал ругался. Приходилось отскакивать от неожиданно сильной волны, но брызги попадали в лицо и на одежду. У горизонта Байкал добрел, закатные лучи резали небо, все сияло… И Светочка сияла. Она казалась себе смешной в специальном костюме – теплом, непромокаемом, который ей вручили на турбазе. Из капюшона торчали одни глаза, дождь стучал в козырек шумно, как по крыше.
«И что теперь будет?» Об этом она спрашивать не хотела. Вадим рядом, значит, все будет хорошо. Это казалось понятным.
– Вот бы увидеть себя с самолета… – Она вздыхала, прижимаясь к его плечу. – Пролистать, проглядеть все, как фильм…
– Какой запах! – Вадим потянулся с наслаждением и глубоко вдохнул. – Чувствуешь разницу? Чем пахнет твой Дон? Рыбой, тиной… Море… Море – солью и водорослями… А Байкал пахнет чистой родниковой водой…
– Да, запах сумасшедший, – сказала она и засмеялась. – Это я не про Байкал, я про уху!
Уху готовили друзья Вадима. Он всем представил девушку – «моя Светочка», и это тоже успокоило хрупкое женское сознание.
Ужинать сели в маленькой деревянной столовой. В баньке дымилась труба. За калиткой ходили лошади с жеребятами, хвостами отгоняли комаров. Гуси тянули толстые шеи и сами уходили ночевать в сарай.
Светочка дула на горячую ложку, хотелось поскорее остудить дикое мужское кушанье. Вадим спросил:
– Тебе здесь нравится?
– Да… – ответила она. – Как будто я всегда здесь была.
Короче, как говорят психологи, удаленность от проблемы значительно сокращает размеры самой проблемы. Для этого, между прочим, мы с вами и должны к концу рассказа запланировать себе нормальный отпуск. А насчет того, что будет дальше, Вадим изложил свой план. Он придумал делать свою сеть – такую структуру, с представительствами во всех крупных городах России, где будут работать психологи по его методике.
И они полетели! Три года, чесом, как артисты, по всей стране, с самолета на самолет, из города в город. Вокруг Вадима образовался широкий круг людей, у Светочки появились те самые единомышленники, о которых она мечтала. И где-то там, в этой толпе, возникла одна нехорошая женщина.
Откуда она взялась? Светлана помнила это знакомство, которое она сама и спровоцировала. Приехали на семинар в Рязань, его устроил институт МВД. После своего выступления Вадим начал отвечать на вопросы из зала. К нему поднимались люди с проблемой, и он ее на глазах у публики решал. Да, чудеса исцеления, именно это он демонстрировал.
Вышла девушка, сразу стала плакать.
– Что с тобой, дитя мое? – спросил Вадим.
– Боюсь, – говорит, – защищать свой диссер.
– А чего так?
– Потому что от волненья я начинаю сильно заикаться.
– Да? – он удивился. – Ты и сейчас заикаешься? Я не заметил.
Маэстро взял девушку за руку, потрогал пульс.
– Ну, расскажи, откуда ты, какая тема диссертации?
Девушка, спотыкаясь на первых буквах, начала отвечать. Вадим покрепче взялся за ее ладонь и начал разминать ей пальцы, а сам выспрашивает:
– Сейчас ты вроде бы не сильно заикаешься?
– Да, – она заплакала. – А на публике сильно.
Вадим ей дальше зубы заговаривает и массаж не прекращает.
– Сколько тебе до защиты осталось? Неделя всего? За неделю такие вещи не исправишь. Но ты не волнуйся. Заикайся себе на здоровье. Тебе-то что? Пусть комиссия мучается. Какая разница – двадцать минут ты будешь выступать или сорок? Все потерпят. Раз тебя до защиты допустили – уже не запорют.
Он отпустил ее руку и улыбнулся:
– Ну вот, согрелась, деточка. И заикаться, кажется, тоже перестала?
И тут бедняжка отвечает четко и спокойно, ни разу не споткнувшись:
– Да… Правда, запороть не запорют. А что же я тогда переживаю?
И вот после этого невинного действа в перерыве подходит к Вадиму женщина в погонах и представляется: «Рязанская Академия МВД».
– В чем же научность вашего метода? – спрашивает его она и тут же начинает строить глазки. – Вы обаятельный мужчина, у вас есть сила, это видно, это ваш дар от природы. Но простите, Вадим, при чем тут психотерапия?
Светочка стояла рядом. Она в отличие от многих видела: Вадим проголодался и устал. Семь часов работы, два кофе-брейка и один поспешный обед. Вокруг было много людей, со всеми нужно было поговорить, улыбнуться и, мило попрощавшись, отъехать в ресторан на ужин. И вдруг какая-то нахалка задает маэстро глупые вопросы…
– Да, – ответил Вадим. – Вы правы, я простой шарлатан, уж простите, что избавил девочку от проблемы.
Он хотел уже отвернуться от этой стервы из Рязани, но Света этот жест его, плечом налево, не разглядела. Она устала тоже и от усталости начала совершать лишние движения.
– Минуточку, – сказала она специалистке из МВД. – Девушка заикалась, когда вышла на сцену?
– Заикалась, – кивнула специалистка.
– А ушла со сцены и перестала заикаться?
– Перестала, – улыбнулась снисходительно профура. – Но мы же все прекрасно понимаем: это временный эффект. Конечно, у нашего уважаемого доктора чудесные руки, но, к сожалению, он не сможет согревать эту барышню постоянно…
Света разозлилась, странно, но она не могла объяснить себе природу этой злости. Что это было? Предчувствие опасности? Или она сама притянула к себе беду?
– Вадим работал, – сказала она. – Вы видели, что он держал пациентку за руку и уточнял анамнез?
– Да, видела.
– И все? Больше вы ничего не заметили?
– Честно говоря…
– Так вот, если вы не увидели научного метода, это еще не значит, что он не применялся. Хочу напомнить, законы психологии объективны и работают независимо от того, знаете вы их или нет!
– Простите. – Специалистка от чего-то просияла. – Я была невнимательна. Вадим, умоляю, извините меня за бестактность. Мне очень интересна ваша работа, и, если можно, я хотела бы вас пригласить на свой семинар в конце этого месяца…
Света шагнула вперед и взяла Вадима под руку.
– Спасибо за приглашение, – ответила она за него. – Но, к сожалению, Вадим не сможет. Потому что в конце месяца у него свой семинар. В другом городе.
Эту сценку она вспоминала тысячи раз и каждый раз себя ругала. Как могла? Вмешалась в чужой диалог. Перебивала своего мужчину. Она сама дала ему возможность разглядывать чужую бабу. И самое неприятное, что она хотела утвердиться, да, это было самое противное: какая-то маленькая провинциальная поганка, живущая внутри, дернула ее за язык, чтобы подняться с помощью Вадима.
Да глупости! Напрасно она себя изводила за эту мелкую небрежность. Инцидент не стоил трех копеек, его забыли тут же, так казалось. Пошли на ужин, с друзьями, с единомышленниками, и Света не могла припомнить, маячила эта баба где-то за соседними столиками или нет.
На следующее утро Вадим поехал в Москву, к семье, а Света – в свой город. Они и раньше расставались, недели на две, иногда на месяц. Но в этот раз немножко затянулось. У Светочки заболели дети, кажется, или мама… Семейные хлопоты, от которых она немного отвыкла, возникли все разом. Все, что можно было скинуть на мужа, теперь после развода приходилось делать самой.
И у Вадима посыпались поездки одна за другой по филиалам, которые он везде наоткрывал. Светочка могла бы выкроить время и полетать с ним за компанию, но не смогла. Потому что, самое главное, – она работала над собственным проектом. Это было ее первое независимое от Вадима соло. И она готовилась его представить на большой конференции, которая была назначена в нашем городе в университете по случаю открытия факультета психологии. Да, результат… У Светочки на первом месте оказался результат, и поэтому она занырнула в работу на два месяца. Но были письма и звонки, «люблю, целую, как я соскучился (-лась)» – все это тоже было. И наконец они снова встретились, но в этот раз, вопреки обыкновению, не в гостинице, а сразу на сцене. Вадим приехал точно к открытию конференции.
Что творилось в нашем универе – страшно вспоминать. Психолог на психологе сидит и психологом погоняет. А как они друг с другом держатся – можно просто упасть. У них там намечалась небольшая драка: психологи-манипуляторы и классическая школа. Это как белые волшебники и черные. Манипуляторы работали на выборных кампаниях, в сетевых продажах и в рекламе. Их цель – продать, но не совсем честно. А классики искали пути реализации, развития, то есть строили лестницы в небо. И вот они встречаются на фуршете. Но в жизни никто друг другу бокалом в рожу не плеснет. Никто напрямую не скажет: «Вы коза, коллега, дурите мозги своим НЛП». Нет, психологи на все обвинения отвечают с улыбкой: «Да, я согласна, милочка, вы правы, правы, правы». Они соглашаются со всеми наездами, чтобы направить энергию противника против него самого. Этим людям просто так аркан на голову не кинешь. Спросите манипулятора: «А каково же вам, коллега, жить в стране с обманутым электоратом, зная, что вы сами обслуживали этот обман?» А коллега ни в одном глазу. И только извиняется: «Да, виноваты, виноваты, у нас такие ноу-хау, не удержались…» И так до опупения, кто первый в обморок грохнется. Теперь представьте, в честь открытия факультета все эти «волшебники» собрались в один битком набитый зал.
Психологию признали не просто теоретической наукой, но профессией. Дожили! Вот так вот это называлось. Вадим Дыгало был одним из ледоколов, которые рубили эту тьму. Он привез на этот слет целую команду из других городов. Когда он выходил на сцену, его встречали аплодисментами, как Аллу Пугачеву. Света, конечно, была рядом с ним.
Пиджачок у нее был застегнут на все пуговицы. Каблучок не качался игриво, как обычно, когда говорил Вадим. Она приклеила улыбку и застыла, ее вдруг очень сильно разволновало одно знакомое лицо в девятом, кажется, ряду.
Вадим уже расслабил узел на галстуке, уже закинул в зал свои крючки…
– Очень рад всех вас видеть! Тем более у нас такой отличный повод. Коллеги, вы сейчас, сами того не предполагая, подтвердили мой сегодняшний тезис. Есть только две уважительные причины для человеческого общения: производство и эротическая любовь…
Света молчала, не улыбнулась, не спросила удивленно, как было задумано: «Да, только эти причины… А на чаек?»
Вадим сам же себя и спросил:
– А на чаек? А тетя Жанна в гости пригласила? А банкет, в конце концов?.. И как же это все назвать? А вот никак! Пустое времяпровождение.
– Вадим! – крикнула какая-то рыжая из третьего ряда. – На чаек тоже приходите! Губернатор расщедрился, будет шикарный фуршетец…
– До фуршета еще нужно дожить, коллеги! Сейчас поговорим о главном. – Вадим улыбнулся и продиктовал тему своего доклада: – «Наши цели и люди, с которыми мы их достигаем». Проще говоря, по какому принципу мы формируем круг своего общения.
Светочка не слушала, что он говорил, она смотрела в девятый ряд. Девятый разделен с партером небольшим проходом, ступенька поднимается, кресла очень хорошо видно со сцены. Там сидела та самая рязанская академия со всей своей командой. Коллега улыбнулась и отправила Вадиму воздушный поцелуй.
И прямо на сцене Света открутила интересное кино. Кадр первый: Вадим приехал в город рано утром, сейчас пять вечера, они стоят вдвоем на сцене, но секса до сих пор не состоялось. В гостинице он был, оставил вещи и смылся, не заехал, не накинулся, а только отзвонился и сказал, что появилась неожиданная встреча и «обо всем потом, потом, потом»…
Второе – его последняя статья была совсем не в тему их работы: «Психолог за решеткой, или Эффективность терапии в условиях пенитенциарной системы». С чего бы вдруг маэстро потянуло в сизо?
Третье – оговорочка по Фрейду. Пару недель назад он звонил и сказал: «Я в Рязани», но тут же поправился: «В Москве! Конечно же, в Москве!» Проговорился? К сожалению, маэстро не проговаривается, маэстро оговаривается умышленно.
Ну и… четвертое. Вадим все время смотрит в девятый ряд, на новую плоть. А у нее, между прочим, челюсть бульдожья…
Пришлось вставать и улыбаться. И пиджачишко вывернуть, сорвать с себя. Красная блузка вспыхнула, и наконец все заметили, что рядом с Вадимом на сцене есть кое-кто еще.
– Кругов общения семь, – говорил Вадим.
– Как семь кругов ада. – Светочка подошла к нему ближе.
Он повернулся к ней и спросил:
– Первый круг… Это кто?
– Да здесь все просто! – усмехнулась она. – Первый круг – это мужья, жены или другие сексуальные партнеры.
Вадим подмигнул и продолжил:
– Но иногда кругом первым становится круг второй. А кто у нас там? – спросил он у зала и сам же ответил: – Там у нас коллеги, партнеры… и все те люди, от которых зависит наше дело.
– А бывает, что второй и первый круг меняются местами… – поторопилась уточнить Светочка. – Наши деловые партнеры становятся нашими сексуальными партнерами. Это хорошо, Вадим, или плохо, как вы думаете?
– Светлана! Ты же знаешь, что я сейчас отвечу! – Вадим улыбнулся и продиктовал аудитории: – Это не хорошо и не плохо. Это зачастую – неизбежно.
Света отвернулась к флипперу и быстро накидала кружочки с номерами. Флиппер стоял на сцене очень кстати – когда эта стерва в девятом ряду давила ее особенно жестко своей торжествующей рожей, Светочка убегала делать записи, чтобы спрятаться хотя бы на секунду.
– Третий круг – это дети, – сказала она, – тут все понятно…
– Один момент!
Вадим поднял руку, рукав его сорочки был завернут… И снова смуглое на белом, и пальцы длинные, и линия эта его, особенная, от узкого запястья к широкому плечу, – весь привычный набор Светочку разволновал. Захотелось целовать. Она так и подумала: «Сейчас поцелую, пусть все видят, сейчас буду целовать – или зубами вцеплюсь ему в прожилочку…»
– Это очень важно! – говорил Вадим. – Наша задача перевести своих детей из третьего круга во второй. Если, конечно, мы хорошие родители. Иначе со временем дети отойдут в круг четвертый.
– Не страшно. – Светочка вздохнула и погладила Вадима по плечу. – В четвертом круге тоже хорошо, там наши родители и друзья…
Кусать Вадима она не стала, жаль, конечно. Игриво постучала носочком черной туфельки, изображая уверенность и счастье, да и на самом деле она была немножко счастлива. Потому что понимала: ей осталось совсем недолго побыть рядом со своим монстром в белой сорочке. Сейчас, на сцене, он пока еще с ней, а ночью уйдет с другой женщиной и «Светочку свою» задвинет в круг пятый.
– А кто у нас в круге пятом, Вадим?
– В круге пятом?
Он сощурился и прикусил нижнюю губу, у него это очень сексуально всегда получалось. Света каждый раз, каждый раз попадала под это животное обаяние, которое он продавал как личную методику успеха.
– В круге пятом – все бывшие! – кивнул ей Вадим, чтобы она записала. – Бывшие жены, бывшие мужья, бывшие любимые женщины…
Светлану качнуло. Она на всякий случай подержалась за его руку, недолго, пару секунд. А хотелось повиснуть у Вадима на шее, вцепиться в него и брыкаться, кусаться и всех посторонних от него отгонять. Понятно, делать она этого не стала. А зря, могла бы и побрыкаться в свое удовольствие.
Света отпустила руку, от которой тащилась столько раз до потери сознания, от которой оставила в дневнике всего три словечка: «руки, взгляд, ожиданье». Отпустила и возбужденно засмеялась:
– Вадим! Вы уверены? Вы не могли ничего перепутать? Бывшие любимые разве бывают? Может быть, их стоит перенести сразу в круг седьмой?
Она шагнула на край сцены и объяснила залу:
– Круг седьмой. Знаете, кто там? В круге седьмом у нас – все мертвые!
Вадим поспешил подойти к ней и на всякий случай придержал за локоток.
– Ну… не такие уж они и мертвые, – успокоил он. – В этом круге все, с кем мы когда-то попрощались. Удаленность и недоступность – главные характеристики седьмого круга. И поэтому мы начинаем активно идеализировать…
– …своих мертвецов! – Светочка это почти прокричала.
Это была лучшая презентация. Весь зал не отрываясь смотрел на это танго, которое устроили господа психологи. Сорочка белая, сорочка красная, по сцене кружатся, и все слова с подтекстом… Такого не было ни на одной научной конференции.
После выступлений, на фуршете, многие хотели подойти, обменяться визитками, задать маэстро вопрос. Кое-кто даже заметил, что Вадим пропустил круг шестой, и об этом тоже хотели спросить. Журналисты настроились на интервью, все искали Вадима и его очаровательную партнершу, но в банкетном зале ни Вадима, ни Светочки, ни той специалистки из Рязани не было.
Светлана Свиридова вернулась домой одна. В доме было тепло и тесно, это было особенное осеннее тепло и добрая приятная теснота, которые остались только в старых деревянных домах. Грушевое варенье пенилось в тазу. На столе была картошка, горячая, только что с огня. Картошка дымилась, масло таяло… Мама позвала детей:
– Ребята! Кушать!
Лампа оранжевым колхозным абажуром свисала над столом. От этого всего несло таким пронзительным уютом, что захотелось умереть. На кухне стало тесно, как в гробу, как курица общипанная над газовой горелкой Светочка стояла посреди своей уютной кухни и задыхалась.
Наконец она смогла двигаться. Развернулась и отправилась в свою комнату переодеться. Расстегивала нервно, раздраженно замок на юбке, крючки на блузке, срывала, стягивала узкие резинки капроновых колготок, ей все давило, все ее душило, не хватало воздуха, потому что в доме было от души натоплено и потому что не было возможности вдохнуть поглубже и закричать. Но дети были в доме, они уже прибежали к столу, поэтому Света молчала. «Держи себя в руках, – повторяла она, – держи себя в руках. Сначала результат – потом все остальное».
Мадам Свиридова не удержалась. Что-то случилось у нее с ногами, они стали мягкими, подкосились, и она упала. Пыталась встать, хваталась за книжные полки, подтягивалась на руках, коробки, книжки, шкатулка с пуговицами, все падало… Она не смогла подняться и тогда закричала.
– Мама! – позвала Светлана. – Мама!
А мама испугалась, когда услышала, мама даже не сразу поняла, чей это голос, кто ее зовет. Крик получился грубый, гортанный, люди орут иногда очень страшно, когда им больно, и становятся похожи на животных. А у животных случается наоборот, я видела одну собаку, которая за минуту до смерти завыла человеческим голосом.
Приехали сестры. Принесли таз с кипятком, отпарили Свете ноги, стали массировать, растирали их водкой с перцем. Несколько часов, пока Света не начала шевелить пальцами.
– Как же я завтра? – Она испугалась тогда очень сильно. – У меня проект, я упаду на сцене…
– Не упадешь, – сказали сестры и накапали ей рюмку перцовки. – У тебя шмотки на завтра есть?
На следующий день Светлана Свиридова вышла на сцену вся в белом. Белый пиджак, белая юбка, белая блузка, белые туфли на шпильке. Единомышленники, все до единого, были в курсе последних новостей и ждали: упадет она без Вадима или нет.
«Мы знаем, ты сильная баба, если рядом с тобой сильный мужик. А кто ты без него? Покажи, мы посмотрим». Знакомые лица, раскиданные по рядам, она прекрасно видела, но не совсем их узнавала. Самое страшное было то, что теперь невозможно было понять: где чужие, а где свои.
И что же это получается? Хоть ты психолог, хоть кандидат ты наук медицинских, хоть ты лошадь ломовая – от страданий нет спасенья. И не увидишь ты себя как буковки в кроссворде с верхней полочки, а будешь жить точно так же, как все, – вслепую.
Вадим сидел в девятом ряду, возле своей новой женщины, и смотрел на Светочку очень внимательно. Ни на секунду он не отвернулся и чужую руку, которая ложилась на его ладонь, не чувствовал. Он даже вытирал платком пот, проступавший на его харизматичной роже. Он волновался, как тренер, который первый раз выпускает своего ученика на бой.
Почему он оставил ее так жестко? Нет, не жестоко, мужчины уходят, и в этом жестокости нет, а именно жестко… Неожиданно, резко, оставил и вывел на бой одну против всех? Светлана не понимала, но потом вспомнила детство, как в лодке с сестрами однажды каталась на Дону, а эти три коровы взяли и выбросили ее в речку. Ей было пять лет, она хлебанула воды, испугалась, а сестры загребали веслами и на нее из лодочки покрикивали: «Светка, плыви! Светка! Плыви, а то утонешь!»
Сестры тоже сидели в зале. У каждой в руке был плакат. На каждом – всего одно слово. У старшей – «Нас», у средней – «целая», у младшей – «рать». «Нас целая рать!» – так они ее поддержать решили, только средняя иногда шалила, не поднимала свой плакат. «Жлобихи, – думала про них Светочка, – бухгалтерши, колхозницы», – и это помогало непринужденно улыбаться и шутить.
А когда у нее закружилась голова и ноги снова стали наливаться пугающим теплом, она элегантно присела на краю сцены и рассказала сказочку. Это выглядело так интимно, спокойно, что никто никакого головокружения и никакой бледности на ее лице не заметил. К тому же у них, у психологов, так принято – на прощанье травануть какую-нибудь байку с тайным смыслом. Светочка случайно по ходу пьесы вспомнила одну крошечную сказку из детской книжки, которую она читала своим детям.
– Жила-была одна умненькая девочка… – Она вздохнула и улыбнулась грустно в девятый ряд, Вадиму. – Однажды ей подарили велосипедик. Двухколесный. Она немножко на нем покаталась и заскучала. А девочка была умненькая, взяла и прикрутила к своему велосипедику еще два колеса. Потом еще два, еще два, и так она развлекалась, пока у велосипедика не стало сто колес. «Какой крутой у тебя велосипедик, – говорили ей все, – стоколесный!» Но девочке опять стало скучно, потому что она была очень умненькая. Тогда она решила убирать потихоньку колеса. Сняла сначала два, потом еще два, и так все девяносто восемь, пока велосипедик снова не стал обычным, двухколесным. На нем она еще немножко покаталась, а потом и совсем его бросила. «Почему ты не катаешься на своем велосипедике?» – спросили у нее. И девочка ответила: «Теперь я умею кататься без велосипедика».
Про колесики всем понравилось. Сказку запомнили, Светочку тоже. Только она все эти шуточки с единомышленниками не разделила, сестры помогли ей выйти на парковку, подхватили за руки у машины и отвезли домой. Она отключилась на две недели. Ноги работали, парализации, слава богу, не было, но двигаться она не могла.
Свиридова Светлана, поклонник результатов и четких аргументов, все время думала: «Почему, ну почему Вадим меня оставил?..» Эти размышления были тяжелы, и ни на что другое не оставалось сил. Она не вставала с постели, не просила есть, ее кормили с ложечки и выносили подышать во двор.
А что там было думать? Время пришло – потому и оставил. Три года – это срок, за который и бизнес, и любовь проходят один виток спирали. А дальше нужно подниматься на уровень выше или опускаться до повторов… Это не я! Это психологи так говорят. Это Светлана Свиридова так себе ответила. «Вадим – молодец, судьбоносный мужчина! – наконец-то дошло до нее. – Он меня не бросил, он опустил».
После этого она встала и полетела своей дорогой. Открыла компанию и ушла в бизнес-тренеры, ей было проще строить жизнь по четким схемам, которые приносят стабильный результат.
И хорошо! А то бы так и прыгала у маэстро на подпевках, и не было бы у нее никакой «Свирели», и страшно даже представить, в кого она могла бы превратиться, если бы ей не на чем было играть.
Вадима она сегодня видела. Так скажем, двадцать лет спустя. И встретились опять на конференции, и снова в Петербурге. Сегодня здесь большая туса психологов. И кто, вы думаете, ее спонсирует? Конечно, Альберт, тот самый Альберт, которому когда-то Вадим со Светой промыли мозг! Он постарался, пригласил специалистов со всей России, и даже иностранных консультантов. Аллан Пиз приедет, Гандапаса обещали, а сегодня гвоздем программы был Вадим, он прилетел почетным гостем.
Это был бенефис старой лисы, хотя, чует сердце мое, у людей с интеллектом старости не бывает. Люди с интеллектом все свои мерзости превращают в харизму. Лысый череп Вадима позиционировался как стигмат, морщины стали боевой раскраской и откровением… Костюмчик, как и прежде, сидит идеально… Только в стриптиз на сцене маэстро больше не играет. Пиджак расстегнул – и хватит.
Перед тем как начать, он долго копошился у микрофона, просил поправить, ему чего-то там фонило, предусмотрительный Вадим и раньше имел привычку десять раз проверить микрофон. Потом он попросил, чтобы выключили кондиционер на сцене, а то ему продует спину. Потом напомнил, что чай ему не донесли. Сюда, на сцену, он попросил чайку, у психологов всегда все по-семейному.
– Водички тоже нет… – удивился он.
В зале начали смеяться, народ не сомневался: все это стариковское бухтенье – особый ход, очередная хитрость Вадима, так он настраивает публику на свою волну.
Я тоже там сидела, в этом зале. И мне почему-то никак не удавалось настроиться. Я давно прочитала все книжки Вадима, просмотрела все его фильмы, видела все его старые тренинги, где он отжигал… Возможно, я объелась философией развития, поэтому зевала как последняя деревня и закрывала рот ладошкой, когда он повторял свои главные тезисы.
– Хочешь быть полезным для других – живи для себя.
Это его любимая мантра, я даже прослезилась, так сильно мне хотелось спать. А раньше-то! А раньше! Сколько скрытых смыслов я находила в этом простом предложении…
– Морали нет, есть целесообразность.
И это помним, и, кстати, в свое время очень помогло. Но сейчас уже не возбуждает так сильно, как десять лет назад.
– Выполняй свои личные цели, тогда сможешь помочь тем, кто рядом с тобой.
Истинное слово! Я слушала маэстро и рисовала кораблики с пиратским флагом. На своем паруснике я написала ему эпитафию: «Все верно, Вадим, все верно! Когда нас выносило на рифы, наши корабли не разбивались, потому что там, на островах, горели ваши маяки».
Он отхлебнул чаю и снова вышел в свою обычную стойку, только руки не поднимал призывно, а сложил крестом на груди и посмотрел задумчиво, как греческий философ, куда-то в сторону. А потом говорит:
– Кондиционер не отключили. Выключите, в спину дует.
Кондюк убрали, Вадим начал бодро рисовать свои любимые лидерские стратегии. Он рисовал кружочки вместо человечков, кинул старую схемку про то, как лидер, пастух, гонит стадо. Его ладонь, отрывисто, уверенно скользившая по бумаге, притягивала мои глаза. О боже мой, как раньше все это было романтично! Чабан сзади, чабан впереди… А сейчас я зеваю, и маэстро начал меня раздражать.
Я пыталась понять: что мне не нравится? Живой Вадим, легенда психологии, стоит на сцене, породистый мужчина, любуйся, есть возможность, смотри и слушай, повторенье – мать ученья… Что не так? Я поняла. Раньше, как все невротики, я ждала от Вадима все тех же двух подарков – чуда и жилетку. Но время прошло, кое-что подлечили. Мне не нужна жилетка. А чудес не бывает, мы это выяснили. Но мне хотелось! Мне хотелось, чтобы он совершил хоть одно.
Когда Вадим разрешил задать вопросы, я подняла руку и спросила без всякой задней мысли:
– Вадим! Вы добились своих целей. Скажите, сейчас вы довольны?
Что-то ему не понравилось. Или вопрос, или моя глумливая рожа. Он ответил поспешно:
– А что? Разве по мне не видно?
Мне было не видно, я заметила только, что улыбочка его была слишком нервной для знаменитого психолога.
За мной поднялась одна клуня, сказала, что у нее нет проблем.
– А родственники цепляются, хотят, чтобы я чем-то занималась. А я не хочу ничем заниматься. Мне хорошо, у меня трое детей и муж – мне этого достаточно для счастья…
Все ожидали, что по закону жанра Вадим расскажет свою любимую притчу о талантах, о внутреннем ребеночке, который просит развития… Но нет, он ничего такого говорить не стал. Он кивнул этой девушке:
– Согласен. Детей вполне достаточно для счастья. Дети – наиболее удачное вложение сил и капиталов. Например, у меня две дочери. Успешные женщины, и они сейчас продолжают мое дело. То есть приносят мне дивиденды. Мне даже жалко, что у меня только две дочери. А если бы у меня было, к примеру, пятеро детей? И все такие же удачные, как эти две? Вы представляете, сколько дивидендов я бы получил?
Тут все похлопали, оценили метафору про «дивиденды», и Вадим мог бы перейти к следующему вопросу, но почему-то он захотел еще продолжить про детей.
– Когда мне было пятьдесят… – вспомнил он, – немного за пятьдесят, меня любила женщина. А когда женщина любит… Когда женщина любит, она бросает все. Женщина отдает за любовь все, потому что для нее это самое главное в жизни.
Он посмотрел на мужчин, сидящих в зале, поискал у них поддержки, подтверждения тому, что говорит. И мужичье кивало, соглашалось с умным видом, хотя ручаюсь, что никто из них и не имел понятия, о чем говорит маэстро.
Вадим вздохнул и за одну секунду стал умненьким и крепеньким стариканом, у которого дома набит погребок.
– …Ну а мужчина, конечно, так не может. Мужчине очень важен его статус, долг, традиция… А женщина меня любила, и у меня была возможность родить еще детей. Но тогда я сказал себе: мне уже пятьдесят два, а дети – это хлопоты, это усилия, время, затраты… Я устал в тот момент и не знал, сколько лет еще у меня впереди. Но годы прошли. Вы знаете, как быстро и легко прошли эти годы?
Народ закивал: знаем, знаем, как быстро, только из отпуска вернешься – год долой.
– Все это время я был здоров и работоспособен. И если бы тогда я решился на детей, сейчас этим детям было бы уже двадцать лет или около того. И вскоре они, наверное, начали бы приносить мне дивиденды…
Он улыбнулся, помолчал немного, неожиданно отключившись, как будто вышел из зала. Через минуту вернулся из облаков и развел руками.
– Ну а теперь уж… все.
Народ сомлел от искренних признаний, коллеги оценили тонкий ход. Кому, зачем он это говорил? Неизвестно. Мадам Свиридова ничего не слышала, в это время она вела мастер-класс этажом выше. Она увидела Вадима только на банкете.
Нет, своим правилам он не изменил, тусить до упада не собирался. Он только вышел попрощаться с Альбертом, с коллегами, а Светочка пила шампанское в окружении своей команды и молодых директоров, которых она весь день учила делегировать полномочия. В этой компании она тоже казалась свеженькой пулькой, на ней были узкие джинсы, изысканно-небрежный пиджачишко, майка с надписью «Не дождетесь». Если бы не глаза, ей можно было бы дать лет сорок, не больше… И можно было бы сказать по глупости, что «ах! Ну, надо же! Она совсем не изменилась». Но Света изменилась.
Она уже давно не Светочка, ее зовут Светлана Свиридова, мадам Свиридова, в кулуарах – «Свирель» или просто СС. Живое наглядное пособие для всех методик по лидерству и карьерному росту.
Кто-то из ее свиты заметил Вадима и поздоровался, с поклоном. Вадим ответил, так же аккуратно, склонив чело. Он посмотрел на Светочку с неожиданной обидой, как птенец на злую маму, которая не донесла ему червячка, поцеловал ей руку и пошел на выход. В его походке появилась осторожность и легкая сутулость. Его пиджак немного провисал на исхудавшей спине.
Вадима повезли в аэропорт. Мадам Свиридова улетала ночным рейсом. Он сел в такси и видел, как в это время водитель открывает дверцу ей.
Она приехала в гостиницу немного отдохнуть, пыталась по привычке что-то кинуть в свой дневник, но от усталости уснула. А встала поздно, немножко поругала мужа за то, что вовремя не разбудил. Бегом собирала вещички, два раза оглядела номер, прежде чем выйти, но свой дневник так и забыла под подушкой. Она вспомнила о нем только в самолете, и, хотя никакой ценности он не представлял, ей почему-то было жалко этой тетрадки в клеточку на сорок восемь листов.
Татьяна, моя новая соседка по даче, два года прожила под одной крышей со свекровью. «В тылу врага» – так она это приключение называла. Свекровь, в свою очередь, обозначила невестку «мой враг номер один». У девчонок были разногласия. Официальное обвинение своей невестке свекровь предъявила вскоре после свадьбы.
– Она плохая! – вот и все, долго маман не думала.
Сын, конечно, за молодую женку заступался.
– Нет, мама, – он даже возражал, и даже вслух, не раз, – нет! Она хорошая!
– Плохая! И не защищай при мне свою «эту»…
«Эту…» – свекровь всегда морщилась, когда говорила «эту». И всегда указывала пальцем на лестницу, которая вела на второй этаж, в спальню к молодым.
В спальню Татьяна пробиралась короткими перебежками. Прежде чем шагнуть на ступеньку, нужно было обязательно вытянуть шею и заглянуть из прихожей в столовую, чтобы проверить, не сидит ли в засаде маман. Но что вы… Нет! Свекровь у Танечки была не страшной, а скорее смешной. Если в двух словах – просто маленькая женщина. Или «коротышка с тяжелой попой» – так записала Татьяна в своем дневнике. Да, записала. Спустила пар на бумаге, потому что жаловаться на тяжелую роль невестки было некому.
Между прочим, у свекрови, у этой маленькой женщины, жизнь была тоже не сахар. Маленькая женщина была давно разведена, понятно, что растила малыша одна, любила сына, разумеется, возлагала надежды и, ясное дело, мечтала о внуках. Был даже момент, когда она заволновалась, почему ее сын не женится, и подкатила к ребенку с вопросом.
– Сынок, а ты не голубой? – вот так вот с утречка спросила она.
Какие были основания для дерзких эротических фантазий? А никаких. Насмотрелась ток-шоу на Первом канале и впечатлилась. От телика маман не отлипала и поэтому волновалась много по самым разным причинам. Волноваться молча она не умела, гораздо приятнее волноваться вслух.
Если бы сын у нее оказался геем, это, конечно, вдохнуло бы в ее жизнь некоторое разнообразие. Тогда бы сразу начались переживания, походы по психологам, священникам и экстренное сватовство… Но, увы, сын ответил спокойно:
– Нет, мама, я не голубой.
Он давно привык к таким оригинальным поворотам мысли своей любимой мамы и не обиделся. Ни капли. Павлуша, так ласково звала его свекровь, знал, что мать ему не переделать, и ничего от нее не ждал. Ему от мамочки нужно было только одно – чтобы она молчала.
Дело в том, что у маман было одно неприятное свойство… Она освоила простое, но очень эффективное оружие – любила повизжать. Об этом таланте знала вся улица, и Татьяна в своем дневнике сразу поставила метку – «звонкая женщина». Поэтому она и старалась проскочить к себе в комнату незаметно, чтобы лишний раз не наступать на растяжку.
По этой же самой причине, опасаясь звуковой атаки, Павлик долго не спешил знакомить невесту с семьей. Когда маман спросила: «А девушка у тебя есть?» – он улыбнулся загадочно и промолчал.
Девушка была, и более того, уже несколько месяцев Татьяна жила в одном доме с маман. Она приходила незаметно, оставалась на ночь, а утром так же тихо убегала на работу. За три месяца Татьяна ни разу не встретилась со свекровью. Это было не сложно, дом, в котором разместилось семейство, позволял.
Особняк был не маленький, общей площадью триста метров квадратных. Его соорудили в девяностые, в период безалаберных русских строек, когда дома лепили без проектов, исходя из одного соображения – подешевле надыбать кирпич и быстрее вогнать его в дело, пока все деньги не пожрала инфляция.
Дом был серым, его покрыли оцинкованным железом, крышу положили плоско, окна прорезали квадратные, маленькие, так что эта тяжелая архитектура очень напоминала тюрьму. «Дом-тюрьма», – так и обозначила Татьяна жилой объект в дневнике и заодно составила схему расположения сил противника.
Двухэтажный дом был поделен на две равные части. На первом этаже – маман и кухня, на втором – они с Павликом, а в другой половине жила тетя.
Вот тетя как раз и была опасна. «Тетушка ГБ» – так прозвали ее молодые за мутный взгляд и серый офисный костюм. Это она в свое время руководила строительством дома, она же и открыла бизнес, который кормил семью. Все документы, а также кое-какие драгоценности и валюта хранились в сейфе у тети. В отличие от маман, Тетушка ГБ никогда не визжала и лично в атаку не ходила, но все распоряжения к наступлению отдавала она. Это ей пришло в голову заставить Татьяну каждый раз двигать газовую плиту, чтобы вымести оттуда мусор. У нее же возникла чудесная идея перекинуть на Павлика уплату коммунальных услуг. Все это делалось тихо, под соусом благих намерений.
В пролете между этажами они столкнулись нос к носу. Татьяна шарахнулась. Сухая женщина с длинным, всегда недовольным лицом и вправду могла испугать. Много лет она лечилась от неизвестного хронического заболевания, кажется, у нее болела печень, и это придавало ее лицу оттенок праведного страдания. Тетя считала, что тянет одна и дом, и двор, и агентство грузоперевозок. В свою фирму она пристроила сестру и племянника, поэтому считала, что все вокруг ей должны. «Мне все должны» – это было написано у нее на лбу, и такую же запись Татьяна скопировала в дневник.
Она поздоровалась с тетей и наконец-то попала в свою спальню. И тут нужно было обязательно закрыть дверь плотно, потому что в доме практиковался активный шпионаж. Главной лазутчицей была бабушка, Татьяна с Павликом так и прозвали старушку: «Бабушка-Штирлиц», это прозвище тоже осталось в дневнике.
Старушка жила на одной половине с тетей, в маленькой комнате, из которой незаметно выползала во двор, якобы для того, чтобы кормить кур. Несколько наседок кудахтали в сарае, старушка с ними разговаривала, в основном о погоде, забирала из соломы теплые яйца, и это служило ей надежным прикрытием.
Бабушка-Штирлиц недавно отметила восемьдесят лет, в силу возраста она умело прикидывалась слепой и глухой, однако регулярно доносила в штаб обо всех передвижениях противника. Когда о существовании Татьяны под крышей дома-тюрьмы еще никто не догадывался, именно Бабушка-Штирлиц заметила, что в спальне у внука ночует девушка.
Молодых рассекретили жарким летом, два года назад. Тетя и мама были на службе, поэтому Павлик привел невесту для беспрепятственных наслаждений. В столовой ребятишки чудесно пообедали холодной окрошкой, инкогнито искупались в ванной и, спасаясь от жары, открыли окна своей комнаты, полагая, что бабушка спит.
Но бабушка не спала, в самое пекло она дежурила на огороде, искусно делая вид, что собирает жучков с картошки, которая, кстати, никогда не вырастала. И жучки, и картошка тоже были прикрытием, на самом деле Бабушка-Штирлиц секла.
Она услышала подозрительные крики из спальни внука, бросила банку с жуками и мигом прискакала на второй этаж. Шагов ее никто не слышал, мягкие войлочные тапочки давали ей возможность подкрадываться незаметно. Дверь заскрипела, и в последнюю секунду Татьяна успела спрятаться под одеяло.
– Кто здесь? – спросила бабушка. – Кто здесь кричит?
– Никто, – ответил внучок, не вставая, разумеется, с постели.
Тогда старушка шагнула ближе.
– Нет, я слышала, тут кричали. Я думала, тебя убивают.
– Иди к себе, бабуля, – отмахнулся он, – все в порядке, никто меня не убивает.
Бабушка поправила очки, беспардонно потянула одеяло и внимательно посмотрела на Татьяну, как будто перед ней была не голая девушка, а неодушевленный предмет.
– Здравствуйте, – улыбнулась молодка.
В тот же вечер на теткиной половине прошло совещание. Маман, конечно, сразу впечатлилась и начала переживать.
– Проститутка! – заявила она. – Ночь переспит и убегает. И кто она после этого? Проститутка!
Она повторяла это словечко вдохновенно, с растяжкой на «с», «прос-с-ститутка». Благодаря телевидению маман потеряла и без того невысокую чувствительность к гадостям. При этом она гордилась, что никогда в своей жизни не ругалась матом. Но, честное слово, уж лучше бы она ругалась.
– Кобель! – Вот так она прокомментировала новый статус сына. – Кобель! Я это вижу. Однозначно! Скажу, чтоб духу ее не было! Нам тут проститутка не нужна!
Маман предлагала одно – завизжать и прогнать молодуху, дабы проверить серьезность намерений.
– Если любит нашего мальчика, – прослезилась она, – потерпит. А сбежит – туда ей и дорога, прос-с-ститутке!
Возможно, какой-то смысл в подобной акции и был, но Тетушка ГБ наложила вето на все карательные мероприятия. Она смотрела на два шага вперед. На подворье была куча работы: картошка криво-косо, но колосилась, подходило время ее выкапывать, газон опять же кто-то должен был косить, курятник нужно чистить, теплицу ремонтировать, забор красить… Как человек рациональный, Тетушка ГБ понимала: мужчина – это ресурс, в данном случае трудовой, в ситуации открытого конфликта хитрый враг может сманить за собой ценную рабочую единицу. Чтобы этого не произошло, Тетушка ГБ предложила:
– Мы должны пойти на уступки. И встретить с распростертыми объятьями.
– Кого? – артачилась маман. – Эту прос-с-ститутку?
Ей кое-что объяснили. Оказывается, еще со времен Древнего Рима известно: всякий раб должен быть удовлетворен в своих основных потребностях, иначе он сорвется на бунт или побег.
– Забыли, – напомнила тетя, – как он дернул от нас в Америку?
Да, однажды дом-тюрьма уже остался без помощника. Сразу после университета Павлик уехал в Калифорнию по студенческой трудовой программе. Семейство ожидало, что поездка продлится только одно лето. Тетя одолжила денег, Павлик обещал поработать на конвейере с пиццей и вернуться к сентябрю. И вдруг Тетушка ГБ получает от него валютный перевод, а сам он сообщает по телефону, что в Штатах ему понравилось, что он нашел работу и квартиру, что хочет покататься по стране… Все это затянулось на три года.
С родимой мамой Павлик беседовал по скайпу, это было очень удобно. Если вдруг маман начинала активно переживать, связь тут же портилась, и сын прекращал разговор. Маман просила, чтобы он «совсем-то уж не отключался», материнскому сердцу было достаточно видеть зелененький огонек и статус – «в сети». Но не тете! Тете этого было недостаточно, она как раз тогда решила построить новую теплицу. И началась агитация.
– Трудиться нужно на благо русской земли, – говорила тетя.
Павлик напомнил, что собственные тетушкины дети живут и трудятся в Голландии. На это Тетушка ГБ отреагировала точно:
– Недоглядела я, не справилась. Один ты у нас помощник остался, Павлуша…
– Возвращайся, сынок, – визжала маман, – мы без тебя истосковались!
Короче говоря, переживали. И Павлик вернулся, по собственному желанию. В Америке он понял, что для полного счастья ему нужна своя, русская девушка. Поэтому в доме появилась Татьяна.
Превозмогая душевную боль, свекровь натянула добрую материнскую улыбку, она ее подсмотрела у одной актрисы в сериале на телеканале «Россия», и в полночь вышла к столу. Молодые пили чай с жареными тостами, маман никто не ждал, поэтому Павлуша вздрогнул, а маленькая женщина держала улыбку и между делом принюхивалась.
Маман заметила, что «эта» уже воспользовалась ее новым тостером. Без спроса, что было самое обидное. «Нет бы подошли, – переживала она, – спросили: “Мама! Милая! Родная! Можно мы возьмем твой тостер?” А я бы им сказала: “Да! Конечно! Возьми, Павлуша”». И так ей захотелось включить сирену: «А-а-а! Кто взял мой новый тостер?..» Сдержалась. Сказала, как учила ставка:
– Дети! Хватит вам уже прятаться! Танечка, дочка… В добрый путь!.. Ой! Нет… Добро пожаловать! Живи у нас!
Маман распахнула объятья и, кстати говоря, предупредила сразу:
– Я человек доброжелательный. Придираться по пустякам не буду.
За спиной у маман с хлебом-солью стояла Бабушка-Штирлиц. Тетушка ГБ протянула руку невестке.
– Добрый вечер, дорогая… – она приподняла подбородок, чтобы ей подсказали имя, – добрый вечер, дорогая Таня. Рады видеть тебя в нашем просторном доме. Надеюсь, с уборкой ты справишься.
После этого приветствия тетушка обратилась к племяннику:
– Ну… Раз вы теперь такие взрослые… Коммуналка пополам!
Танечка улыбнулась. Тостик жареный так и застрял у нее где-то на полдороге, зато теперь она была официально признана обитателем дома-тюрьмы.
Пристреливаться начали сразу, в первое же утро. На рассвете в спальню к молодым постучали, и строгий голос объявил:
– Дети, вставайте! Вам пора заниматься гигиеной.
Никто не дернулся – в воскресный день, когда хотелось отоспаться перед работой.
– Дети, – колотилась маман, – срочно в душ и к столу! Будем завтракать!
Это была мелкая провокация, на нее отвечать не стали. Танечка с мужем покорно вышли на построение.
На кухне вовсю жарилась картошка на сале, с яичницей, с лучком. Маман любила завтракать серьезно. И в этом пункте они с невесткой сразу не сошлись характерами. Танечка оказалась сторонницей здоровой пищи, она взялась готовить к завтраку обычный пионерский салатик из зеленых листьев.
– Ты его неправильно моешь, – сказала маман, – нужно тщательно промыть каждый листик, потом залить водой и держишь так минут пятнадцать, пока не всплывут червячки…
Татьяна сразу уловила: червячки – вымышленная угроза. Но пререкаться она не стала, а молча промыла каждый лист салата. Тогда маман шмальнула еще разочек. Она достала из кухонного ящика пакет, обычный пластиковый пакет из супермаркета, который Танечка туда швырнула.
– Пакеты занимают много места, – сказала мама, – смотри, дитя мое, как нужно складывать пакетики!
Ловким движением руки она свернула пакет в компактную трубочку. Танечка с интересом пронаблюдала этот мастер-класс и весело подмигнула мужу:
– Круто!
– Сейчас научит резать лук, – предупредил он ее.
Лук – дело тонкое, свекровь отобрала у молодухи ножик и посекла в мелкую труху все колечки, нарезанные для салата.
– А теперь это нужно обдать кипятком, – заявила она, – чтоб оно не горчило.
К столу спустилась Тетушка ГБ, из курятника явилась Бабушка-Штирлиц с новой партией теплых яиц.
– Все в сборе, – кивнула удовлетворенно тетка и объявила: – Сегодня у нас генеральная уборка! Татьяна моет ванны, Павлуша – на газон!
В общем, начались армейские учения. Татьяна понимала, что эти необузданные тетки сейчас ей объясняют, кто у них в доме салага, а кто реальная альфа-самка. И к счастью, все эти пакетики, лучок и червячки – все эти мелочи ее ни капли не интересовали. У девушки была серьезная цель.
– Мы должны сбежать из этого дома! – вот что она придумала.
– Из города тоже. – Павлик был согласен двумя руками.
Дом-тюрьма никого не устраивал. И город-муравейник тоже. Ежедневные пробки, мелкая грызня в магазинах, серый офис, заваленный бумагами, – все это напрягало. Да, со временем люди привыкают и отказываются замечать: «А что уж тут такого страшного!»
– Нормальный человек, – рассуждала Татьяна, – имеет потребность вдыхать чистый воздух, а не это фуфло, которым мы дышим.
– И ни в коем случае не торчать целый день на работе! – дополнял ее Павел.
Павлуша в теткиной конторе тосковал, он давно задумал убежать со склада агентства грузоперевозок, на который она его засадила.
– «Работа! Работа! Иди на работу! Ты должен думать о работе! Ты должен целыми днями сидеть и пялиться в поганый комп!» «КамАЗы» гудят, солярой воняет… И я еще должен делать вид, что все это мне нравится! Можно подумать, что эта зарплата что-то изменит в нашей жизни…
– Да, – соглашалась Танечка. – Зарабатывает только тот, кто эксплуатирует. Остальные получают жалованье.
По вечерам в своей спальне ребятишки смотрели фильмы про далекие страны и размышляли, куда бы смотаться.
Мир огромен – это Павлик понял в Америке, жить можно по-разному. На побег молодые копили деньги, поэтому снимать квартиру не хотелось, а значит, маман со всеми ее закидонами нужно было терпеть.
Татьяна старалась. Мыла плинтус за плитой, чистила ванны, полоскала салатные листочки и сворачивала пакеты в трубочку, но пороховая бочка все-таки рванула.
Однажды вечером маман почувствовала себя плохо. Она увидела букет, который Павлик подарил Татьяне, и после этого ей поплохело.
Это были мелкие нежные розочки, и, как назло, целая охапка. Букет забыли в столовой, а сами молодые были в спальне, они всегда были в спальне. «А нет бы спустились, – переживала свекровь, – что уж, так тяжело? Спуститься к мамочке и вместе посмотреть мои любимые сериалы?» Ей было скучно, поэтому она решила, что букет забыли не случайно, а умышленно. И, разумеется, это сделала невестка, чтобы вывести ее из равновесия.
Маман старалась не смотреть на цветы, она включила телевизор. Ей нравились истеричные ток-шоу на Первом, когда народ ругался, она сразу румянилась и добрела. Сериалы, снятые по забубенным женским романам, ей тоже очень нравились, особенно если в этих сериалах есть несчастная любовь, или смертельная болезнь, или детей из детдома вдруг разлучили… А больше всего маман вставляли новости, и особенно экстренные выпуски. Катаклизмы, войны, теракты, эпидемии, землетрясения, крушения самолетов, нападение акул на людей – от этого она тащилась.
– А у нас во Владивостоке наводнение! – сообщала она молодым.
– И чему ты радуешься?
Павлик не мог уяснить, что чужие страдания, к тому же по телевизору, на безопасной дистанции – такая доступная наркота для одинокой женщины, как сигаретка, и не «посодют», и вроде кайфанула. Все это чудесно совмещалось с вечерней молитвой.
В тот вечер, когда ребята оставили в столовой букет, не помог даже телевизор. Вместе с аудиторией Первого канала маман старалась вникнуть, что заставило мужчину взять родную дочь на руки и вместе с ней броситься под поезд, но букет отвлекал. Он кричал… Букет ей кричал. «Смотри! – кричал букетик. – Этой дарят цветы, а тебе уже нет!»
А тут еще Бабушка-Штирлиц пришвартовалась в кресле и, аккуратно сложив ручки на животе, кивнула в сторону лестницы:
– Шампанское пьют.
– Раньше он мне цветы приносил, – вздохнула маман, – с первой стипендии принес, на Восьмое марта поздравлял… А теперь все этой, – она тоже кивнула на лестницу, – все этой будет таскать.
И вдруг Павлуша спустился, и сердце материнское затрепетало. Сын вышел почти голый, халат распахнулся, пот на груди блестел, и сразу было видно, что про мамочку родную он не думал.
– Что отмечаете? – спросила его мамочка.
И этот шмуль, который двадцать лет назад ходил под стол пешком и в троллейбусе, засыпая у мамочки на коленках, тянулся ручонками в сиськи, аж до пяти с лишним лет!.. Этот поганец неблагодарный как ни в чем не бывало ей сообщает:
– Расписались сегодня.
Павлик улыбнулся отвратительной счастливой улыбкой, взял из холодильника бутылку минералки и тут же развернулся, чтобы пойти назад, в спальню к «этой». Сердце материнское такого не вынесло.
– Что? – завизжала маленькая женщина. – Вы расписались?! Без меня!
Павлик вздрогнул, маман зарыдала.
– Что ж вы матери-то ничего не сказали-и-и-и-и… Сволочи вы после этого-о-о-о-о…
– Я хотел сказать, – сразу начал оправдываться Павлик. – Сейчас Таня спустится, мы вместе скажем. Мы торт купили, смотри, в холодильнике торт. Мама?
– Я не хочу ее видеть! – визжала маман. – Не хочу видеть эту! Она плохая!
«Плохая» спустилась, растрепанная и румяная, она была особенно красивой, непростительно юной, из постели выскочила только что и голяком, в одном халате, не постыдилась явиться на глаза свекрови.
– Это ты все решила! Ты отвела его в загс! Почему у меня не спросили?
Татьяна легкомысленно ответила:
– Да? Разве мы должны кого-то спрашивать?
После этого маман покраснела и начала задыхаться. Она это делала очень натурально, входила в роль молниеносно, слезу пускала с легкостью, ей удавалось изобразить даже судороги в ногах. Артистизм ее питался убежденностью, она была уверена, что по всем важным вопросам сын должен обращаться сначала к маме, и прежде всего к маме! Для нее такой расклад был естественным, бедная маленькая женщина не могла понять, как же можно иначе, ведь сын был главным мужчиной в ее жизни, и в обмен на такой эксклюзив она хотела гарантий. Мама тоже должна быть главной женщиной в его жизни! Все вопросы решать нужно с мамой, а «эту» ставить в известность по итогам голосования.
– Вы должны были со мной посоветоваться! – колотила она по стенке ногами.
– Почему? – не оценила юмор невестка.
– Потому что я мать! – Свекровь схватилась за сердце. – Сыночек! Как же я мечтала про твою свадьбу!
– Мы отказались от свадьбы, потому что у нас нет денег, – объясняла Татьяна, – и вас мы просить не стали, потому что не хотели, чтобы вы тратились.
– Молчи! Я тебя насквозь вижу! Блудливая девица! Мне люди про тебя все, все рассказали! В загс повела! Не захотела жить гражданским браком, прос-с-ситутка!
– Мама! – Павлик смог крикнуть только это, мамин тезис достоин был стать афоризмом.
– Пошел ты к черту! – замахала на него маман. – Кобель! Лучше меня не заводи!
Танечка была слишком молода и редко бывала в театрах, поэтому в такой драматический момент домашней постановки она начала задавать лишние вопросы.
– У вас претензии ко мне, зачем вы орете на сына?
– Это ты во всем виновата! Ты специально все подстроила, чтобы нас поссорить!
– Ничего подобного! Я вам не враг!
Татьяна вытащила из холодильника торт, поставила его на стол и подняла руки.
– Я не хочу войны! Я – за мир!
Именно так она и сказала: «Я – за мир!» Это было ее программное заявление, и она занесла его в дневник.
Но какой там мир! Если маленькая женщина хочет стрелять, она стрелять обязательно будет. Рикошета она не боится, потому что у нее есть щиты: благие намерения и бронированное материнское сердце.
– Зачем ты к нам вообще пришла? – кричала маман на невестку. – Тебе что, жить негде?
– Я пришла дать вам волю! – Татьяна подмигнула мужу и отправилась наверх, в спальню.
– Букет забери свой… поганый… Что ты мне его под нос поставила!
Фонтаны слез и крики «Вы меня убили!» не прекращались до самой ночи. После реплики «Сердце! Мне плохо с сердцем!» вызвали «Скорую». Кардиограмму сняли тут же, но никакой тахикардии, никакой ишемии у маленькой женщины не нашли.
Татьяне было интересно: откуда у нее такой театральный талант? Оказалось, передался по наследству. В роду маман визжали все: визжала мать ее, Старушка Штирлиц, и бабушка покойная визжала будь здоров, только тетка пошла в другую родню. Тетушка ГБ выросла молчаливой и расчетливой, как мужик. Она смекнула сразу, что под эти вопли, конечно, когда они утихнут, стоит протолкнуть одну идейку. Старая оцинковка на крыше выглядела не очень, и тетка давно задумала положить черепицу. Она была уверена, что чувство вины, которое испытывает Павлик каждый раз, когда мать во гневе, поможет ему скинуться в общий котел без малейших возражений. Так что, пока маман визжала, тетка спокойно уплетала чудесный свадебный тортик.
Тетушка ГБ была абсолютно права. Чувство вины ложилось на душу Павлику легко, как мыло в мыльницу, как зубная щетка в законный стаканчик. Он понимал, что мать ведет себя неэстетично, но все равно ее жалел.
Родители развелись, когда ему было семь лет. Мать дала сыну свою девичью фамилию и увезла его из Запорожья в Россию. Несколько лет им пришлось скитаться по съемным углам. В первое время она работала санитаркой в детской больнице, ей разрешили там жить вместе с ребенком, так что Павлуша ночевал в ординаторской вместе с мамой, а днем играл с больными детьми. Детей выписывали, они уезжали, и никаких постоянных друзей, кроме мамы, у него не было.
Эту детскую близость он и сейчас не забыл и поэтому обнял свою звонкую мать, поцеловал в макушку, и только после этого ее ладошка перестала дергаться в его руке.
– Раньше ты со мной разговаривал, – застонала она, – неужели ты не мог купить мамочке хотя бы один цветочек?
Она вцепилась ему в плечо и плакала долго, долго, долго, лишь бы не отпускать своего мальчика в спальню к «этой».
А в это время в спальне на втором этаже Татьяна разрабатывала план побега. Она просматривала сайты недвижимости и каждый раз удивлялась.
– Страна огромная, а места нету! У меня такое ощущение, что весь мир превратился в дикую риелторскую контору. Все спекулируют жильем. Откуда эти цены? Груда кирпича не может стоить двадцати лет жизни! Только рабы согласны платить за ипотеку!
– Танечка… – попросил ее муж. – Пожалуйста, не провоцируй маму. Потерпи еще немножко… Ты знаешь, я не выношу скандалов.
Молодуха обещала быть кроткой как голубка и мудрой как змея. Утром на завтрак она пожарила картошку на сале, червячков в салате истребила и лук кипятком обдала. Маман как ни в чем не бывало смотрела свою любимую программу «Здоровье» и конспектировала советы ведущей. Вид у нее был просветленный, видимо, всю ночь она молилась.
– Сядь, – сказала она невестке, – посмотри со мной Елену Малышеву.
Это была любимая ведущая маман. «Пять признаков рака, которые женщины не замечают» – об этом была передача. И все пять признаков маман у себя тут же нашла.
– Вздутие живота! Признак рака! Кто бы мог подумать! Ох, боже, твоя воля, нужно срочно обследоваться!
– Успокойтесь, – сказала Татьяна, – вы вчера полкастрюли борща усадили…
В общем, пришлось дружить. А для дружбы, как известно, нужны совместные мероприятия. И тут идею снова подала маман.
– Ребята, собирайтесь, – сказала она, – сейчас поедем проверяться на глисты!
Здоровье было у маман второй топовой темой после катаклизмов. Народная медицина, чудесные биодобавки и прочее, вплоть до уринотерапии. В этом сезоне на пике моды оказалась тема глистов, поэтому маман была в восторге, когда нашла очередного лекаря, специалиста по паразитам.
– Мы все утопаем в глистах, – вводила она в курс, – вот у нас и нервы ни к черту. А этот врач что делает? Становишься к нему на сеточку железную голыми ногами, он тебе в руки дает два электрода, пускает ток… И у него в компьютере все сразу видно! Он тебе тут же расскажет, какие у тебя глисты и сколько их!
Глистов проверили, чего не сделаешь для мамы. Но пить лекарство отказались. Она купила у шарлатана обычную глину, один килограмм, и заплатила за нее сто евро. Лекарь называл свою глину уникальной, и маман ему верила, она всегда охотно верила любому человеку со стороны.
– Ну все, Павлуша, – сказала она, – теперь мы спасены!
– Сто евро! Мама? За кусок глины!
– Ну и что? Это же я на всех купила, все будем пить, все будем чистыми.
И тут Татьяна учудила. Взяла и брякнула:
– Я не буду пить эту глину. У меня нет глистов.
Павлик тоже головой не подумал и отказался от лечения. Маман на них смотрела как маленькая девочка, которую не взяли в хоровод.
Эх, молодость, молодость… Неужели так трудно им было выпить глины целебной, хоть по глоточку? Но нет, не уважили маму, испортили дружбу. И свекровь, конечно, снова в слезы и визжать:
– Сынок! Ты видишь? Она же хочет твоей смерти! Она нас всех угробит!
Павлик засюсюкал с опозданием: «Мама! Что ты такое говоришь?», но протаранить эту броню было невозможно. «Она плохая!» – и хоть убейся. Маман не принимала возражений, так что невестка оставалась ее врагом номер один. А врагом номер два стала кошка.
Заводить животных в доме-тюрьме было строжайше запрещено. Маман страдала аллергией и была уверена, что сын ее тоже не переносит кошачью шерсть. Танечка рискнула, протащила в дом персидского котенка, и молодые спрятали его у себя в спальне. Забыли, глупые, что Бабушка-Штирлиц не дремлет.
– Кто тут мяукает? – сунула старушка нос в спальню.
– Иди, иди к себе, бабуля. Никто тут не мяукает…
– Нет, – бабушка полезла под кровать, – я слышала, тут мяукали.
Кошку рассекретили, маман взяла носовой платок и завизжала:
– Караул! Как она могла! Принесла в дом животное! Павлуша, сынок! У тебя же страшная аллергия!
– Успокойся, мама, у меня нет никакой аллергии…
– Не спорь! Я лучше знаю! У тебя аллергия на кошачью шерсть.
– Кошка никому не мешает! – вставила Танечка.
– Она воняет!
Маман сморкалась и вытирала слезы. Ей терпеливо рассказали, что для кошки есть специальный лоток, в который насыпан специальный наполнитель, он поглощает запах, и поэтому в доме совсем не воняет. Бабушка-Штирлиц нашла этот лоток под лестницей и поднесла к носу.
– Воняет! – маман изобразила приступ удушья, – Мне даже отсюда все равно воняет! Кошка не может не вонять!
– Воняют все, – заявила Татьяна, – если за собой не убирать неделю, все начнут вонять.
Это был намек, можно сказать, бутылка с зажигательной смесью. С тех пор как в доме появилась молодуха, тетки забыли, где у них швабра.
– Ах ты, пигалица малолетняя, – рассердилась маман, – еще будешь делать мне замечания?
На шум явилась Тетушка ГБ, она умела высекать искру из чужих энергетических вспышек.
– Ругаться некогда, – сказала тетя, – пора копать картошку.
Танечка с Павлушей запряглись. Он выкапывал, она собирала в ведро. Урожай был не ахти, собрали столько, сколько закопали, но старую традицию никто не отменял. Картошку из года в год сажали по указанию Тетушки ГБ. Татьяна не могла понять, зачем ей нужна эта картошка, они же все равно каждую осень покупают по десять мешков на оптовом рынке? И тут до нее дошло…
«До меня дошло, – так и записала она в своем дневнике, – ей нравится смотреть, как мы корячимся на огороде. Урожай не имеет никакого смысла, ей важно показать, у кого настоящая власть».
…После каждого скандала Татьяна спрашивала мужа только об одном:
– Когда же мы отсюда свалим?
Павлик изучал варианты. Он собирал любую информацию: рынок недвижимости, выезд за границу, строительство каркасных домов, эко-поселения…
– У нас еще мало денег. – Он не хотел рисковать.
– Денег всегда будет мало, – торопила его Танечка. – Может, не надо ждать денег?
– «Продается дом на берегу реки…» – читал объявление Павлик. – Куда же мы смотаемся без денег?
– Не знаю. Нужно просто свалить, и все.
– «…дом старый, требует капитального ремонта, все коммуникации подведены…»
– Мне все равно куда! – просила Танечка. – Хоть на Гоа, хоть в деревню, я больше не могу оставаться в этом городе. Город – это рабство! Это толпы рабов, которые не представляют, как жить без этого рабства. И пусть они все говорят, что им удобно… Что все рядом, работа, школа, супермаркет…
– «Отопление печное, колодец…»
– Нужно решиться! – вдохновляла Танечка. – Главное – вырваться. И тогда что-нибудь само придумается…
А между тем кошку продолжали обижать. Кошке давали пинка, хватали за шкирку и швыряли во двор. У маман действительно была аллергия, только не на кошку, а на амброзию. Амброзия росла по всему городу вдоль дорог и в период цветения мучила половину жителей, но местные коммунальщики не успевали косить эту жуткую травку, которая вымахивала после каждого дождичка. Из-за этой амброзии вид у маман был болезненный.
– Повсюду шерсть! – Она сморкалась. – Терплю в своем же собственном доме чужое животное.
– Мама, – Павлик за кошку немного побаивался, – мамочка, нельзя же думать только о себе, иногда нужно думать и о других.
– О каких других, – она кивала на невестку, – об этой? Кто она такая? Павлуша, слушай маму, мама чего-то добилась в жизни…
– Чего вы добились? – захотела уточнить невестка.
– Я построила дом! – поставила себе первый плюсик маман.
«Хорошо, – про себя отмечала Татьяна, – предположим, ты построила дом, в котором жить невозможно».
– У меня будет пенсия! – прибавляла маман.
«Пенсия, – кивала молодуха, – хорошая, но маленькая».
– Я сына вырастила! – Это тоже ставилось в зачет.
«Какие были варианты? – Татьяна не могла понять, в чем тут заслуга. – Оставить отцу? Сдать в детдом?»
– Я уже родила в твои годы! А ты все с кошкой нянькаешься…
– Да что-то вот не получается, наверно, нервничаем много, – начала язвить молодуха. – Может, нам в деревню переехать? Там экология получше.
– В деревне нужно работать, – пугала маман, – а вы живете на всем готовом!
Татьяна захотела что-нибудь ответить, но промолчала. Она же обещала мужу не провоцировать маман, поэтому варила девушка борщец и улыбалась.
– Я преклоняюсь перед вами, – сказала она дорогой свекрови, – дайте тарелочку, я вам добавки налью.
«Куда деваться? – размышляла невестка. – Она же мать! Павлик тоже носит гены этого упрямого бычка».
«Упрямый бычок» – это осталось в дневнике у Татьяны, и дальше было пояснение:
«Она живет как умеет, как ее научили на Первом канале. Она всегда боялась выбиться из стада. Мы все боимся, нам страшно отказаться от своих оков, и мне, и Павлику, поэтому мы все это и терпим».
Налупившись до отвала, маман собралась на покой.
– Прекрасный борщ, Танечка! Все было очень вкусно!
Это Павлик сказал, пристально глядя на маму, он еще надеялся, что она сможет из себя выжать хотя бы простое «спасибо».
– Пойду, – икнула маман, – навалилась на меня… какая-то душевная усталость.
– Бывает… – улыбнулась Танечка.
– Пойду к себе. Помолюсь. Почитаю книжку. Подумаю о вечном.
В комнате у маман висела икона целителя Пантелеймона. Она читала ему молитвы по сорок минут в день, что стоило ей немалых усилий, поэтому она каждый раз сообщала с некоторым укором: «Всю ночь не спала, молилась за вас».
Не успела маман затвориться, как в столовой снова услышали знакомый визг.
– Павлуша! Павлуша! – звала на помощь мать. – Ко мне! Сюда!
– Что ж она орет-то так, после молитовки… – усмехнулась невестка.
Ребята прибежали в комнату к маман. Ничего страшного там не случилось. Просто кошка оставила мину в самом центре кровати, – видно, решила отомстить за обиды. И после этого маленькая женщина затребовала:
– Кошку надо усыпить!
По этому поводу устроили совещание на теткиной половине. Тетушка ГБ сообщила, что усыпление стоит денег. Тогда Бабушка-Штирлиц предложила повесить кошку на шнурке. Маман была добрее всех, она предложила вывезти кошку в дальние посадки и там оставить. План истребления обсуждали несколько дней, все это время кошке доставалось и тапкой, и пинком, и веником, но, к счастью, у кошки появился защитник. Дядя Вова, моряк-подводник.
Подводник забегал и раньше, ненадолго. Все знали, что водка в холодильнике стоит для него. И в буфете целая полка с крепким алкоголем. Для Вовы маман тушила свининку, и на некоторое время моряк-подводник отвлек ее от войны с невесткой.
Это был крепкий здоровый мужчина, в шестьдесят лет он выглядел еще моряком, и в прошлом действительно служил на флоте, а теперь заведовал охраной в транспортной компании у тетки. Дядя Вова не был женат, но имел в городе постоянную любовницу. Однако дом-тюрьма и особенно буфет с алкоголем ему понравились, поэтому он спокойно оставался у маман ночевать.
«Золотое время», – записала Таня в дневнике. Маман не визжала и даже начала делиться с невесткой, как с лучшей подругой, своими женскими переживаниями.
– Изнуряю его сексом, – шептала она на кухне, – чтобы «этой», – свекровь кивала куда-то в окно, – чтобы этой бабе ничего не досталось. Она его наколдовала. А у меня тоже есть одна бабушка…
– Колдовство – это грех, – напоминала Татьяна. – Вы же в церковь ходите…
Маман усмехнулась, она была уверена, что все вокруг только и делают, что подливают мужикам наговоренную водичку.
В это время Бабушка-Штирлиц сменила пост, теперь она секла на первом этаже, под дверью у маман. Тетушка ГБ посчитала Дядю Вову стратегической угрозой. Толку от него никакого, работать на семейство он не будет, и денег с него не возьмешь. Ах как он хитро пристроился на гостевом положении!
Так вот, этот Дядя Вова полюбил кошечку. Она садилась к нему на колени, когда он ужинал. Уходить из столовой он не спешил, ему нравилось любоваться буфетом. Дядя Вова обычно выдувал полбутылки и только после этого отправлялся в спальню.
Утром свекровь делилась с невесткой впечатлениями.
– Представь, на флоте им дают трехлитровую банку морской воды, и он должен выпить эту гадость. Иначе его не примут в подводники! Три литра! Соленой воды! А уж после этого стакан водки идет как парное молоко.
Татьяна быстро поняла, что такое материнская забота. И в дневнике она свою гипотезу записала: «Вся материнская любовь замешана на сексе. Какой бы мужик рядом ни был, муж, отец или сын, голодная самка стремится привлечь его внимание. Если она не может с этим самцом трахаться, тогда она визжит и всю свою энергию из секса переводит в скандалы. И она не заткнется, пока у нее не появится свободный самец. Отсюда вывод: нам нужно срочно сматываться».
Дядя Вова отбыл в доме-тюрьме полгода, маман подливала ему в алкоголь волшебной водички, но другая баба так и осталась его главной хозяйкой, несмотря на то что запрещала пить. Маман такое положение огорчало, она не выдержала и выставила моряку ультиматум: «Или я, или она».
Упрямый бычок решил применить свое обычное оружие – визг и слезы, но моряк-подводник на этот концерт не повелся. Он сбросил с колен пушистую кошечку и навсегда оставил дом-тюрьму. Павлику снова пришлось утешать свою бедную маму.
Сначала сорок капель валерьянки, потом измерили давление. Сто двадцать на восемьдесят, как на грех, оказалось. Но зато с каким удовольствием она протягивала руку, чтобы сын надел ей манжетку!
Павлик скачал любимой маме кучу фильмов и показал, куда вставить флешку и на какую кнопочку нажать, но мамочка звонила каждый раз по телефону и просила, чтобы сын спустился из спальни и помог. Оказывается, за компьютером она боялась двигать мышкой. Когда от нее убегал курсор, она пищала как ребенок: «Ой! Ой! Ой! Я что-то делаю не так!» Маленькая женщина боялась всего нового и, в общем-то, была нелюбопытна. Из нее получилась бы неплохая бабенка, подвернись ей вовремя какой-нибудь подводник. Но ей не повезло. А почему повезло «этой», с кошкой? Маман затосковала и снова обрушила на невестку всю свою нерастраченную нежность.
Последний залп прозвучал рано утром и опять на кухне, когда молодые спустились к завтраку. Маман была на позиции, лопала оладушки и смотрела любимую программу о здоровье.
Уважаемая ведущая рассказывала публике, как правильно пользоваться унитазом. Ей помогали трое мужиков. Один из них, здоровый и лысый, показывал все на себе, как стюардесса в самолете. И при этом все в студии было страшно счастливы.
– Павлуша! – позвала маман. – Павлуша! Иди скорее сюда! Это очень важно!
В телевизоре началось что-то страшное. Там все забегали возле лысого, который сидел на унитазе, и в три горла ему объясняли, что он сейчас должен сделать. Уважаемая ведущая отдавала команды:
– Поставили локти на колени, расслабили спину – и вперед!
Павлик давно не смотрел телевизор, поэтому и пошутил неосторожно:
– Что они там все пьяные, что ли?
Маман обиделась. Она всю эту вакханалию вокруг унитаза привычно конспектировала.
– Дебил! – завизжала она. – Тут врачи в телевизоре!
После этого Татьяна поняла, что больше терпеть не сможет. Она схватила пульт и выключила телик.
– Почему вы орете на сына? – подошла она к маленькой женщине. – Кто тут дебил? Не смейте его так называть!
Маман удалилась без единого слова, но через пять минут позвонила сыну и потребовала, чтобы он сию минуту явился на теткину половину.
– Штаб вызывает, – усмехнулась Татьяна и отправилась в спальню собирать свои вещи.
Совет был собран экстренно и четкой повестки не имел. Маман сумбурно повторяла, что Татьяна блудная девица, Тетушка ГБ упрекнула молодых некошеным газоном… Достаточных оснований для обвинения набрать не могли. И вдруг Бабушка-Штирлиц вытащила из-под фартука секретную тетрадь, в которой Танечка оставила свои заметки.
Дневник читала вся ставка, ничего из философских отступлений, конечно, не поняли, но личные характеристики сразу же приобщили к делу по статье «Оскорбление чести и достоинства».
– «Коротышка с тяжелой попой»! «Упрямый бычок»! «Голодная баба»! – кричала маман. – Сынок! Павлуша! Ты посмотри, что она про меня говорит!
Кстати… Последняя запись в дневнике была интересной. Ее оценила только тетя. «Человеку для счастья нужно немного, – написала Татьяна, – все наши потребности город навязывает специально, чтобы покрепче заковать нас в рабство». Тетушка ГБ почуяла, что все это пахнет побегом, а значит, какие-то деньги у молодых есть, поэтому изгонять невестку она категорически запретила.
– Ты помнишь, Павлик… – она обратилась к племяннику, – мы хотели крышу поменять? Я с мастерами договорилась… С вас сто тысяч.
Павлик, как вы уже знаете, открытых конфликтов не любил, воплей не выносил и согласно своей обычной тактике хотел развернуться и молча уйти. И вдруг, на удивление ставки, он рявкнул, громко, басом, которого семейство до сих пор от своего мальчика не слышало:
– Мартышки! Вы меня достали! Отстаньте от меня! Косите сами свой газон!
Из теткиной половины Павлик поднялся к жене и так же решительно громко спросил:
– Ну что, звезда!.. Готова жить в палатке?
Готова! Готова! Татьяна была уже давно готова к утомительным скитаниям и показала мужу свой походный рюкзачок.
Павлик начал собирать свои вещи. Бабушка-Штирлиц путалась под ногами, она пыталась выяснить, куда же собрался внучок.
– В деревню! – Этого и не скрывали.
– Вы там не выживете! – рыдала за дверью маман. – Сыночек! Она тебя угробит! В деревне надо пахать!
Кошку и комп погрузили в машину. Большой матрас, вещь ценную, прикрутили на крышу и вот так вот, с матрасом на крыше, медленно покатили по улице. Соседи с улыбкой наблюдали из окон, как Бабушка-Штириц машет платочком и как маленькая женщина, коротышка с тяжелой попой, бежит за матрасом.
– Сынок! Павлуша! Ты с этой будь потверже! На голову себе не сажай! Если что, рявкни на нее как следует! Пусть знает свое место!
Тетушка ГБ как настоящий полководец наблюдала отступление с крыльца, но вдруг она что-то вспомнила и тоже побежала догонять машину.
– Павлуша! Павлик! Подожди! – Она звала, и в голосе ее, так показалось многим, появились робкие женские нотки.
Павлик открыл окошко. Отдышавшись, тетя спросила:
– Павлуша, скажи мне… Как пользоваться газонокосилкой?
Вот так у меня появились новые соседи. Ребята купили небольшую развалюшку в нашей секретной деревне. Если честно, я немного беспокоилась, все-таки деревня у нас секретная, всего пять домов, и делить абы с кем бережок своей речки мне не хотелось. Поэтому с Татьяной мы договорились посторонним адресов не давать.
На свекровь свою она ничуть не обижалась, ведь именно благодаря маленькой женщине у нее появилась и река, и лесок, и свежий воздух. Первые дни от маман приходили сообщения: «Сынок! Ты живой?», «Павлуша, отзовись! Скажи маме хоть слово». Потом все стихло, ребята хохотали у костра, вспоминая свои кухонные войны. И вдруг однажды вечером, когда начались осенние дожди, на дороге показалась маленькая женщина в целлофановом плаще.
Женщина несла тяжелую сумку, иногда останавливалась передохнуть, а потом снова шагала через поле торопливым шагом. Из пяти домов она безошибочно определила тот, в котором поселилась молодая пара. Они как раз сидели под березой за деревянным столиком, гостей никто не ждал, поэтому от удивления Павлик даже не сообразил выйти к маме навстречу.
Маленькая женщина свалила сумку на пороге и с облегчением вздохнула:
– Ну, вот я и пришла.
Она начала выкладывать гостинцы. Колбаску привезла, апельсины, мясца, шоколад…
– Сынок, – причитала она, – как похудел! Павлуша, она тебя хоть кормит?
Среди прочего на стол был выставлен пластиковый контейнер с готовой едой, к тому же завернутый в фольгу, чтобы тепло сохранилось. Когда маман его открыла, мы с Танечкой не сразу поняли, что за пудинг она принесла. Мы не узнали бледно-желтую массу, а Павлик узнал, он улыбнулся:
– Запеканка!
Маленькая женщина приготовила для своего сына обычную запеканку, из яиц, муки и творога, такие готовят в детских садах и в наших больницах на полдник. И в той больнице, где Павлик с мамой спали вместе на тесном диванчике в ординаторской, там тоже давали такую запеканку. Когда он был маленький, это было его любимое блюдо.
Вот так вот присядешь иногда где-нибудь в кафе у фонтана, напротив готической колокольни, попросишь кофе, и пока гарсон бегает, озираешься. На чужом соборе стрелы вместо куполов, а под каблуком у тебя брусчатка так отполирована, как будто между кирпичами щеточкой прошлись. И вот возьмешь ты свой капучино, втянешь пенку, и думаешь: почему у них, на западе, все чистенько, а у нас, на востоке, грязненько?
Но нет, мы не об этом будем рассуждать, вопрос порядка – вопрос риторический. К тому же чистенько – не значит идеально. Это раньше я обращала внимание на такие мелочи: почему у одних бумажки валяются, а у других не валяются, почему у одних тротуар вымыт шампунем, а у других вообще нет тротуара… Это было давно, когда я только узнала, что тротуар можно мыть шампунем. Время прошло, и мне стало понятно: нет никакого толка от вашего шампуня, моешь ты тротуар, не моешь – для личного счастья это не имеет никакого значения.
И почему в таком случае я прицепилась к этим коммунальным вопросам? Да потому что герои мои сейчас тоже сидят в кафе, и кафе у них как раз таки разные. У девушки, у нашей старой знакомой Алены, немецкий бар на окраине города металлургов в центре России. Город, сами понимаете, экологически неблагополучный, грязный, уж извините, плитку там кладут каждый год, но только в одном месте, на площади Ленина. А мужчина, его зовут Юрген, приземлился в пивной на канале старинного Монса, это в Бельгии, на всякий случай уточню, и там у него все чистенько, воздух свежий, в пруду кружат уточки.
У девушки на горизонте заводские трубы, а у мужчины ратуша пятнадцатого века. То есть получается, что у нашей родной Алены под носом промзона, у чужого европейца архитектура позднего средневековья. И как я могу не заметить такой разницы в декорациях? Я заметила, но больше об этом не будем. Никаких культурологических экскурсов. История у нас простая и даже с некоторым намеком на любовь.
Сначала дернем в Монс, в компанию друзей Юргена. Средний возраст – тридцать пять, кто-то недавно женился и даже подумывает о детях, но не все. Не все готовы брать на себя такую страшную ответственность в такие молодые годы.
В пивную, недалеко от ратуши, мальчики привыкли заходить после тренировки. Сначала спортзал, потом пивная. Оказывается, многие европейцы регулярно занимаются спортом, для них это нормально, они привыкли. Юрген оказался типичным бельгийцем немецкого происхождения. Он работает футбольным тренером и судит матчи, в том числе и международные. Может быть, вы даже видели его по телевизору. Человек со свистком, в черной форме на краю поля – это Юрген.
Две недели он не был в Монсе, потому что ездил отдыхать в Турцию. Не совсем характерное направление, обычно он проводит отпуск на своем, северном побережье, среди замков, вблизи королевской резиденции, или на французском взморье. И поэтому друзья его спросили: «Как же ты там продержался?» В ответ Юрген улыбнулся и показал фотографию крепкой брюнетки в красном купальнике.
Энергичная и сильная Алена понравилась Юргену сразу. Смелость и страсть он разглядел сразу, приподнятый славянский подбородок заводил его всегда. А глаза! «У тебя дикие глаза!» – так он в номере ей говорил, – «Дай мне свои глаза!» Алена смотрела прямо и жестко. Юрген не знал, что это ее ненастоящий, не домашний взгляд, прямо и жестко она глядит на чужих, а со своими она добрая и веселая. Однако Юрген понял – это будет не обычный курортный пик-ап, это поединок.
Бельгийцы спокойно пили свое знаменитое пиво, в небольших керамических кружках, украшенных народной росписью, и никто не смотрел за окно, никто не обращал внимания на всю эту готику, на черную воду канала, никто не заметил, что длинная стрелка часов на ратуше поднялась вертикально. Все рассматривали фото Алены, внимательно и настороженно.
– Где ты нашел эту русскую? – спросили друзья.
– В спортзале, – ответил Юрген.
– Русскую? В спортзале? Что она там делала?
– Я же говорю, занималась на беговой дорожке.
– Не может быть. Кто-нибудь видел русских в спортзале?
Бельгийцы развели руками. Русских в спортзале не видел никто.
– Но эта девушка была в спортзале.
– Она точно русская?
– Я тоже сомневался. Наблюдал за ней три дня. За обедом, я смотрел ее тарелку, там был только салат и лосось. Подошел к ней на пляже, оказалось – русская. Я пригласил ее в ресторан. У нас был потрясающий секс.
– Потрясающий секс?
– Да, потрясающий. И мы опять встречаемся. Я уже перевел ей деньги на дорогу.
– Ты высылаешь ей деньги? – удивились друзья.
– И плачу за отель, – кивнул бедный Юрген.
– Полностью? – обалдели молодые скупердяи.
– У русских не принято платить с женщиной пополам. Она сказала, если женщины начинают платить за себя, это плохо влияет на качество секса.
– Ты рискуешь, – друзьям такие реформы не понравились, – Русские все криминальны. Она не приедет, вот увидишь.
– Приедет, – улыбнулся Юрген, – Я думаю, что приедет.
– Ты уверен?
– Да, она очень страстная.
– Что с тобой Юрган? «Страстная…». Откуда эти слова?
Юрген пытался объяснить друзьям, чем его так уж очаровала Алена.
– Она играет. В постели с ней как в театре. Но у нее все по-настоящему.
– Да, да, да, – кивали ему эти педанты, – мы знаем. У русских самый лучший театр.
В это же самое время Алена сидела с подружками в немецком баре, что открылся недавно в славном городе металлургов, и с праздничным видом листала меню. То ли греческий салатик, то ли цезаря заказать, она еще не решила, но пиво уже принесли в неподъемных литровых бадейках. Девушки с усилием стукнулись посудиной. Фотографию Юргена изучали с особым интересом. Для голодных русских женщин, это было – О!О!О! Мама мия! Я падаю!
Высокий блондин, спортивное тело, мощный как герои сериалов про викингов, мужественное лицо. Великодушные славянки, как только увидели бельгийца, сразу завопили:
– Алена, как его зовут? Урган? Юрген! Юрец! Сколько ему лет? Тридцать два! И еще не женат? О, мама! Куда они там смотрят? Эти феминистки…
Подружек можно понять, в современных российских городах не часто встречаются красивые мужчины. Но там, у себя в Бельгии, Юрген был одним из многих. Светлых и длинных у северного моря полно.
Всем подружкам было около тридцати. Половина из них, как и Алена, были в разводе, почти у каждой был ребенок или два, и все без исключения находились в вечном поиске, поэтому девочкам было интересно все, все, все.
– Так значит, вы познакомились в спортзале?
– Да, в спортзале.
– А как же тебя занесло-то, в спортзал?
Этому обстоятельству российская сторона так же, как и бельгийская удивилась. На отдыхе никто из наших девушек не посещал спортзал, все отдыхали в барах.
– Как, как… Мы приехали с Чупиной. Она в первый же день надралась, как свинья. Мы поругались, и она свалила от меня с какими-то итальянцами. И что мне делать? Одной бухать неинтересно. Пойду ка, думаю, в спортзал, побегаю…
– И что? Он сразу к тебе подошел?
– Не сразу. Все пялился, пялился… Потом я попросила настроить мне дорожку.
– Ты помнишь английский?
– Что там помнить? «Кен ю хелп ми?» – только и всего.
– Но ты там хоть не отставала? – смеялись девушки, – На дорожке-то?
– Да вы бы видели, как я бежала! Живот втянула, в ушах наушники, морда кирпичом. Ноги болят, а я бегу! Он бежит – и я бегу. Он пялится, а я так челочку со лба сдуваю. Сама вся мокрая! Восемь километров отмахала! Потом на обед пошла, думаю: «Ну, сейчас оторвусь!» А он рядом стоит и опять на меня смотрит. У меня аппетит сразу в ноль. Взяла себе травки пощипать. И рыбешки кусочек. Неприятно же, когда к тебе в тарелку смотрят…
– И сколько ты вот так вот мучалась?
– Три дня побегали, а потом мне надоело. Да пошел ты! – думаю, со своим спортом. Заваливаю на пляж, завалилась на шезлонг, гляжу – подходит. «Давайте поужинаем вместе».
– Ты его поняла?
– А что тут понимать? «Ресторан» я на любом языке пойму.
К девушкам подошла официантка, с соседней улицы девчонка, но стилизованная под немочку. Пышное платьице, белый передник, корсет. Из корсета, впрочем, ничего особенного не выглядывало.
– Какую пиццу заказать? – девушки прервали Аленин доклад.
– Мне никакую! – она сразу руками замахала, – Я худею. Мы снова встречаемся через два месяца.
– Опять?!
– Да, он уже прислал мне деньги на билет.
– Он? Этот немец? Прислал тебе деньги? Как же это он так разорился, бедняга?
– Да, а что? – кокетничала Алена, – Я ему объяснила: «Дорогой, мы восточные люди, у нас не принято с мужиками скидываться»
Подружкам, кстати, новый ресторан понравился. На стене висела кабанья морда, под потолком в тяжелом колесе горели свечи, а что там было за окном никого не интересовало. За окном была обычная индустриальная песня. Троллейбус, голый сквер, на холме груда кирпичных коробок, за ними трубы металлургического завода и оранжевое небо. За окно подружки не смотрели, часика через два все дружно собрались в Антверпен, на пивной фестиваль. Оказалось, что Чупина там уже побывала, но, к сожалению, ничего не запомнила.
Через два месяца бельгийской и российской стороне были представлены новые отчеты из отпуска. Даже несмотря на то, что любимый «Монс» не добирал очков, в пивную Юрген пришел счастливым и заказал традиционный бокал белого пива.
Да, конечно, Алена приехала к нему на свидание, как обещала. Только Юрген ее не узнал. Он ждал, когда в отеле у ресепшена появится плотная брюнетка, а вместо брюнетки к нему подошла спортивная блондинка. Алена подготовилась, подтянула английский, сделала эффектное мелирование и похудела на целых двадцать килограмм. На все на это Юрген удивленно, но сдержанно улыбнулся.
– Русская женщина – всегда сюрприз, – он заметил.
Об этом Юрген знал не понаслышке. Эту фразу он повторил за своим папой. Юрген жил вместе с отцом в уютном немецком доме на окраине города. После развода с матерью Юргена отец никогда не собирался жениться, но однажды в доме появилась русская женщина. Кажется, из Краснодара.
Она приехала под Новый год и сразу начала готовить праздничный ужин. Два дня русская женщина простояла у плиты, и этим очень удивила и Юргена, и папу.
«Мы ее не принуждали, – всегда уточнял Юрген, когда вспоминал эту историю, – Мы не просили. Она сама».
Папа не включал духовку лет десять. Он волновался, время от времени заглядывал проверить, все ли в порядке.
– Готовит? – спрашивал Юрген.
– Готовит, – папа не знал, что и думать, – Танцует у плиты. И поет. Наверное, ей это очень нравится?
Тридцать первого декабря мужчинам было выставлено двадцать праздничных блюд. Ни отец, ни сын не могли понять, зачем эта красивая русская женщина приготовила так много еды на троих человек.
– Что с этим делать? – они спросили.
– Есть, – улыбнулась женщина из Краснодара.
Бельгийцы ели. Но, разумеется, стол, рассчитанный на маленькую свадьбу, у них в желудке не поместился. И в холодильнике тоже. Папа начал беспокоиться – продукты испортятся, труды пропадут.
Человек он был вполне состоятельный и мог бы спокойно пережить порчу двухнедельного запаса еды, но у него был принцип, многолетний немецкий принцип экономии – выбрасывать продукты нехорошо. Готовить лишнее, а потом выбрасывать – неразумно. Может быть, в России это норма, но в Бельгии так не делают.
– Пришлось все съесть, – смеялся Юрген, – Мы ели два дня. Почти без остановки. Мы никогда не ели столько много. Эта русская смотрела на нас счастливыми глазами. За столом она пела. Народные песни. Я кое-что помню… «Гоп-Гоп-Гоп! Чина Гоп!».
– Как это переводится? – спросил он у Алены. – Я не нашел перевод в словаре.
Продукты все равно пришлось выбрасывать. И еще два дня после застолья у сына и у папы были проблемы с желудком. Женщина из Краснодара сразу заскучала, она то, оказывается, ждала гостей, и знать не знала, что на католическое рождество она немножко опоздала. Закрытая, тихая жизнь, которую вели Юрген и папа, ей не понравилась. Через некоторое время она нашла в Брюсселе земляков и укатила. Да, это был неудачный опыт, но Юрген был уверен – ему в отличие от папы повезло.
Он готовился к встрече с Аленой, и начал учить русский язык. Юрген знал французский, немецкий, английский и голландский, в Бельгии говорят на всех четырех. Языки ему давались легко, и за два месяца он выучил основные фразы, которых, в принципе, мужчине для общения с женщиной вполне достаточно. «Я очень соскучился. Я тебя люблю. Я тебя хочу. Я хочу тебя очень сильно. Ты красивая. Ты самая красивая девушка в моей жизни. У меня никогда не было такого секса. Я еще так сильно никого не любил» и т.п. «Очи черные, очи страстные» – это он тоже выучил. «Выходи за меня замуж» – посмотрел в словаре, но решил, что здесь нужно еще немножко поработать с произношением.
– Номер люкс, вид на море, – Алена комментировал кадры. – Зашли – и сразу на постель. Он мастер! В сексе это виртуоз! А я же похудела на двадцать килограмм! Я же чувствую себя звездой!
– У русских это называется «Отпусти душу в пляс», – Юрген пояснял друзьям свое возбужденное состояние. – Я мечтал о ней два месяца, я раздел ее у двери. Она не отпускала меня весь день. Она очень выносливая и горячая.
Алена пребывала в ликованье тела. Она летала вокруг Юрганта как ведьма на помеле, расшвыривала по номеру все свои вещи, раскидывала по углам свою обувь, и после душа снова ныряла в постель, оставляя на полу мокрые следы и скомканные полотенца.
Мокрые следы на секунду отвлекли Юргена, и он решил потом, потом после любви, показать Алене шкаф и шлепанцы.
В постели Юрген вел себя так же, как на футбольном поле. В игре техничность не исключает эмоций, наоборот, чем выше квалификация игрока, тем больше эффектных моментов он создает.
– Какой он сильный! – Алена безжалостно дразнила женское российское сообщество, – Смотрю … Все уже: глаза бешеные, уже весь рвется, весь кипит – ан нет, терпит, гад! Выносливый, сволочь! Зато потом, как он орал! «Фак ми, бэби! Кил ми, бич!»
– Н-да… – вздыхали девочки, – Что ни говори, а европейское качество – есть европейское качество.
Когда счастливая Алена насытилась и прильнула к Юргену на широкую грудь, он решил сообщить ей про шлепанцы.
– Он еще помнил про шлепанцы! – нашим девушкам, это, конечно, не понравилось.
– Да! – Алена тоже все еще обижалась, – Да! Представьте себе! После безумного секса, он встает, поправляет постель и делает мне выговор! Натоптала я ему!
Бельгийцев тоже удивило это мелкое обстоятельства, но трактовка была другой. Друзья решили, что Юрген выполняет чужую работу.
– Ты объяснял ей про шлепанцы?
– Да, я сказал: «Посмотри, тут есть шкаф, есть шлепанцы для душа, не нужно разбрасывать вещи».
– И что?
– Она меня поняла!
– И что сказала?
– Она сказала: «Ах ты, сучий потрах!».
– Что это значит?
– Я не нашел в словаре, но думаю, это комплимент. Секс-бомб, дамский угодник, что-то в этом роде.
И российская, и бельгийская сторона немного успокоились. И те, и другие, недолго думая, заказали итальянскую пиццу. Девушки взяли большую Маргариту, и Алена тоже от вредной еды не отказалась.
– Ах, если б вы знали, сколько калорий я сожгла!
На второй день отпуска в программе Юргена стоял романтический ужин. В ресторан Алена решила пойти в оригинальном вечернем платье. Узкий длинный чулок эффектно обтягивал подтянутое тело, хотя расцветочка была кричащей. Орущей, прямо скажем, была расцветочка. Вьетнамские дизайнеры разместили целый зоопарк на квадратном метре трикотажа. Тигр, черная пантера, красный попугайские хвост, змеиные кольца…
– Страшный сон гринписовца! – Алена засмеялась и внимательно посмотрела на Юргена, – А что я зря в солярии потела? Мне же надо свои труды показать!
– Хорошо, хорошо… – улыбнулся Юрген. – Не снимай, иди в этом.
Городской кэжуал надоел ему до такой степени, что женщины, одетые в рубашки, джинсы и костюмы перестали его возбуждать. Стандартные спортивные бабы вызывали тоску. Конечно, у себя, в Монсе, он ни за что бы не повел Алену на выгул в ее орущем платье, но здесь, в Анталии, эта тряпочка была вполне уместной. И уж если честно, развратный вырез на спине, ему всегда нравился.
Алена привела Юргена в ресторан для русских туристов. Она прошла за столик и улыбнулась в предвкушении – сейчас ее обслужат как султаншу.
Турки вынесли широкий поднос с морскими гадами. Рыба, омары, крабы, креветки, все были живыми, все шевелили клешнями и ластами. Алена вытерла руки теплым влажным полотенцем и выбирала, кого бы ей сегодня съесть. Официант стоял тут же с блокнотом. Большой омар посмотрел на клиентку и закрыл глаза.
– Хочу его, – решила Алена.
Старший официант начал рассказывать, как можно приготовить турецкого омара, можно сварить, а можно кинуть на гриль, мальчики выстроились с подносом закусок… Юрген пролистал меню и спросил:
– Где цены?
Меню было очень удобное, с картинками, но без цен. Да, опять же для русских: показываешь пальцем – и тебе несут, почти то же самое, что на картинке.
– Ноу прайс, – объяснили турки, – Мы выпишем счет в конце ужина.
Юрген эти восточные кренделя не понял. Он поднялся и взял Алену за руку.
– Ноу прайс – ноу бизнес, – он им так и сказал.
– И я за ним поплетухала! На своих каблуках! – смеялась Алена, – В своем тропическом платье! А он идет и возмущается: «Это неправильно! Так быть не должно!»
В этом ресторане Алена бывала каждый раз, когда приезжала в Анталию. Счета там были не выше, чем в других подобных ресторанах. Для того чтобы покушать свежих омаров с видом на морской закат, Алена сидела на китайской лапше целую неделю в своем городе металлургов. И ничего страшного! Зато потом в отпуске, она приходила сюда, в новом платье и была королевой.
Юрген с папой обедал в ресторане или ужинал каждый день, для него ресторан был обычным делом, он относился к этому практично и просто, как и все его друзья из экономного Бенилюкса.
– Как может быть меню без цен? – они спросили Юргена, – Откуда клиент может знать, сколько ему насчитают?
– Это ресторан для русских, – объяснил им Юрген.
– Но как они на это соглашаются?
– Для них это нормально. Русские не считают деньги. Папа меня предупреждал, русские привыкли кидать деньги на ветер.
Такие суеверия появились в Монсе с тех пор, как русские капиталисты начали скупать недвижимость на французском взморье. Алена отчиталась сразу, что лично у нее в Европе никакой недвижимости нет и никогда не будет. Чтобы объяснить, почему не все русские одинаково платежеспособны, она подбирала знакомые слова – «контраст», «мафия», «гавемент нот синк эбаут ситизенс»… У нее ничего не вышло. Юрген был убежден: если отдельные граждане страны могу позволить себе роскошь, значит, и остальные тоже живут на уровне.
Чуть выше, в узкой улочке, нашелся другой ресторан. Меню там было с ценами, за столиками сидели одни турки, поэтому Юрген смело поднялся на верхнюю террасу. Раз сидят одни турки – значит вкусно и недорого.
Море отсюда не просматривалось, но в темноте после заката его в любом случае не было видно. А волны шумели, волны плескались, за столиком их было слышно.
Заказали кебаб, баклажаны, красное вино. Алена отломила турецкую булочку.
– Нельзя! Нельзя! – она сама себя одернула, – Алена, хлеб тебе нельзя! – и сама же себе ответила, – Я в отпуске! В отпуске все можно!
Юрген хотел сказать Алене, как сильно она ему нравится. Его восхищало в ней все: как смотрит, как держится, как смеется, как ест, как любит… Все с аппетитом, все очень женственно, и в то же время с силой, он об этом хотел ей сказать. Но почему-то вдруг на ум пришли друзья, и Юрген начал подробно рассказывать, как он ждал этой встречи, как волновался, показывал фото приятелям и папе, и все сомневались, и говорили, что напрасно он отправил в Россию перевод, но Юрген уверял, что Алена фантастическая женщина, и был уверен, что она приедет, и вот она с ним, и он счастлив.
Юрген старался, чтобы она точно поняла его английскую речь, поэтому излагал все медленно и подробно. Алена кушала и кивала молча. К счастью, пришли музыканты.
Маленький оркестр окружил столик, забренчали гитары, зашумели дудки. Турецкая публика на первом этаже зашевелилась. Мужики в красных фесках вскочили на стулья, сложили ладони рупором и начали горланить. Алена спортивным взглядом оценила ближайшую скамью. Ей тоже захотелось веселиться.
– Дарлинг, – Юрген погладил ее по ладошке, – Сит даун, плиз.
Алена подумала с легкой тоской: «Эх, была бы тут сейчас Чупина»… Она мигнула официанту, чтобы он добавил вина ей в бокал. И вот тут Юргену снова пришлось объяснять простейшую вещь…
– Девушки! – объявила подругам Алена, – Слушайте меня внимательно. Оказывается, пить вредно!
– Да ты что? – застонали подружки.
– А вы не знали? – Алена обвела всех серьезным взглядом, – Вы представляете, оказывается, за ужином вполне достаточно одного бокала вина!
– Что… всего одного?
– Да, одного. Один бокал полезен, а второй будет уже вреден для здоровья. Это Юрген мне объяснил. Спасибо ему огромное.
– Молодец, мальчишка!
– Юморной мужик!
Девушки засмеялись и подозвали официантку. Одного ведра пива на нос подружкам было явно недостаточно.
Юрген не мог понять, почему русские пьют лошадиными дозами. Он не знал, как перевести это дикое слово «оторваться», которое часто произносила Алена.
– Я в отпуске, – она ему говорила, – Я хочу оторваться.
– Ты не в отпуске, дарлинг, – он миленько ей улыбался, – Ты со мной.
– Не я с тобой, мальчик! – отвечала она. – Ты со мной!
Алене было мало. За ужином, да еще и в отпуске, она привыкла выпивать три бокала вина. Для начала. Юрген посягнул на святое, поэтому Адена выставила рожки.
– Я могу снять себе отдельный номер, – она ему сказала. – У меня есть деньги, если ты не в курсе.
– Нет! – Юрген испугался, что его неверно поняли, – Нет, дарлинг, я не имел в виду ничего плохого. Я просто хотел сказать, что хочу провести это время с тобой…
Юргена беспокоила неточность перевода. Английский у Алены был таким как у большинства российских граждан после средней школы в провинциальном городке, поэтому он старался говорить просто: подлежащие – сказуемое. «Дринкин ту мач из денджерос, бэби?», – примерно так он говорил.
Перед ним возник не просто языковой барьер. Задача была сложнее – объяснить женщине свои чувства. Перепрыгнуть из английского в русский – это еще полбеды, но перепрыгнуть из мужского сознания в женское, и к тому же из Европы в Россию…
Бедный мальчик! Вот больше и сказать нечего. Бедный мальчик! Ему не приходило в голову, что люди в принципе не в состоянии понять друг друга. Сколько не объясняй жирафам, что такое снег, они не въедут, пока не потрогают снег руками. Тем более понимать чужое состояние человек неспособен, мы можем только принимать и угадывать нечто схожее со своим.
К сожалению, Юрген дерзал быть понятым. Он хотел, чтобы Алена знала, как сильно он ждал этой встречи, но, к сожалению, его снова вынесло на друзей. Он начал с того, как показывал им фотографию Алены, потом вспомнил, что отправил Алене денег, повторил, как друзья говорили ему: «Юрген, ты рискуешь»…
Речь была обстоятельной. Алена ждала, когда он закончит. Юрген спросил:
– Понимаешь меня, дарлинг?
– Или ты в жопу, – ответила Алена.
Юрген не знал, как переводится это русской выражение, но по глазам догадался.
И тем не менее, эта мелочь настроения не испортила – после ужина снова был секс.
Алена придавила Юргена к матрасу и сжала пальцы у него на шее: «Задушу тебя, фашист». Юрген был счастлив. Впервые за долгое время он уснул с женщиной под одним одеялом. Алена хотела отодвинуть свою подушку, но Юрген обнял ее крепче и поцеловал, разочек в шейку, разочек в ушко.
Через час Алена проснулась и потихоньку вышла на балкон. На улице шло веселье. Русские туристы сидели у бассейна и громко дружно хохотали. Алена наклонилась к ним через перила и попросила:
– Люди! Лю-у-уди! Киньте мне сигареточку, пожалуйста. Только подкурите, а то у меня зажигалки нету.
Ей передали гуманитарную помощь: сигарету, зажигалку и банку пива. Пару часиков Алена читала с балкона лекцию о том, как невыносимы европейцы, и как скучна их жизнь.
– По режиму, – она потешалась, – Все по режиму!
В шесть утра у нее над ухом зазвонил будильник. Алена брыкалась, пряталась под одеялом, бурчала «я сплю, отстаньте от меня, я в отпуске». Но ее разбудили.
– Ты не в отпуске, Дарлинг, – Юрген завязывал ей кроссовки, – ты со мной.
А почему бы и не подышать с утра пораньше свежим воздухом? Всего пять километров, да трусцой, по набережной?
– Кам он! Кам он! – подгонял Юрген, – Дарлинг, донт слип, донт слип!
«Мне повезло, – на бегу размышляла Алена, – Мне крупно повезло. Не каждой женщине достается такой тренер!»
Пять километров – детский лепет, после такой пробежки и лифт не стоит ждать. Алена доползла до номера, скинула майку, стряхнула шорты и первой встала под душ. И ведь приятно было освежиться! Европейцы они же не дураки, что придумали эти свои утренние пробежки.
Из душа Алена вышла свеженькой и бодренькой. И тут она увидела странную картину. Юрген собрал ее вещи, те, что она только что бросила на пол, и сложил их аккуратно, как в магазине, стопкой на тумбочку. Рядом такой же стопкой лежала его спортивная форма.
– Зачем? – она не поняла, – Это же все грязное…
Юрген не стал объяснять дикой женщине, почему вещи нужно складывать, а не разбрасывать по полу. Этим утром он понял: для того, чтобы женщина тебя поняла, ничего говорить не нужно. Нужно все показывать, наглядно, как в младшей школе, поэтому он зашел в ванную и оттуда поманил Алену пальчиком.
– Смотри, дарлинг, – сказал он загадочно.
Смотреть нужно было на умывальник, на столик у раковины, где лежали туалетные принадлежности: с одной стороны Аленины, с другой Юргена.
– Что это? – он спросил, указывая на женскую сторону.
Алена растерялась, она решила, что начинается урок иностранного языка, и стала называть по-английски все предметы, пользуясь этикетками как шпаргалкой.
– Мыло, тоник, шампунь…
– Нет, нет, дарлинг, – Юрген улыбнулся, можно представить, как ему было весело, – Смотри сюда.
Он указал на свои умывальные причиндалы. Все его тюбики и флакончики были аккуратно выставлены в одну линеечку строго по росту.
– Нужно вот так, – он сказал, – Это правильно.
Так вот оно в чем было дело! Юрген хотел, чтобы и Аленины флакончики тоже стояли как солдатики на плацу. Он даже показал, как это делается, построил их, сначала большой, потом поменьше, поменьше… Расческу рядом с феном, зубную щетку в стаканчик. Красиво получилось. И удобно: взяла, что нужно – поставь на место.
– Это правильно, это порядок, – он повторил терпеливо, как ребенку из вспомогательной школы, – Андестенд, дарлинг?
– Иди ты в жопу! – Алена обиделась.
Она смахнула с раковину все его труды и снова выставила свою косметику безалаберной кучкой.
– Вот так вот нужно! – она боролась за свои права, – Как я привыкла – так и нужно! Андестенд?
Да, нелегко, кто спорит, нелегко жить в одном номере с незнакомым фактически мужчиной, да еще целых две недели. Но люди терпят, как-то ведь выносят друг друга и по десять лет, и по двадцать.
Через пару дней строптивая Алена притерпелась. Она уже не обращала внимания, когда за ужином в ресторане Юрген доставал калькулятор и проверял счет. Она не удивлялась, когда он уходил купить воды не в ближайший магазин у отеля, а в тот, что был в пяти минутах. Да потому что в отельном магазине баллон воды стоил полтора евро, а в дальнем – один евро. И что там трудного пройтись минут пять-десять, да хоть и по жаре?
Алена не придиралась. Ну, сэкономил мужик семь евро за две недели, приятно ему экономить – и пусть, тем более, на секс это никак, совсем никак не влияло. Секс, здоровый, продолжительный, и от души Юрген устраивал три раза в день. Тоже, разумеется, по расписанию. Перед завтраком, после обеда и на ночь.
Однажды, когда он ушел за водой, Алена проверила его чемодан. Искала стимуляторы. «Не может быть! – она проверила все его карманы, – Не может простой смертный быть таким кентавром!»
Никаких стимуляторов у Юргена не было. Он просто был здоровый молодой влюбленный мужчина, не трудоголик и не алкаш. Все чисто было в его чемоданчике. Юрген был сильным от природы. И потом, ведь действительно, вся его жизнь была организована по режиму в согласии с простейшими разумными принципами. Он не скучал в своем порядке. Непонятно только, зачем ему потребовалась безалаберная русская баба?
В постели свобода – в жизни регламент. На кровати орет – в ресторане сдержанно улыбается. Такой четкой границы Алена не понимала, у нее этой границы не было.
Русская душа запросила адреналинчика, и поэтому Алена решила устроить скандал. Метод выбрала старый, еще на первом муже испытанный – ухандокать мужика в магазине.
Она попросила у Юргена кредитку и была уверена, что он зажмет и разорется. Но нет, он выдал ей карту и даже не спросил, какая сумма ей нужна. Шоппинг для девушки был запланирован в его отпускной программе, а все, что стоит в расписании вопросов не вызывает.
Алена таскала Юргена по магазинам пять часов. Она устала, турецкие тряпки рябили у нее перед глазами, ноги гудели, но скандал все равно не вышел. Юрген терпеливо ждал, когда она выйдет из примерочной и рассеянно улыбался. В наушниках у него была интересная книжка, вот он и слушал спокойно историю про «Средиземье».
Бутики тянулись цепочкой, напротив каждого стоял диван. Юрген пересаживался с одного на другой все пять часов и отдыхал, вытягивая свои бесконечные ноги. Алена выбилась из сил и завернула за столик к маникюрше, но и тут Юрген не завопил, как она ожидала. Он отошел в кафе напротив и что-то мирно там поел.
«Мне повезло», – поняла Алена, – «Орет только в постели. Наши орут, где угодно, особенно дома, а в постели как партизаны молчат. С Юргеном мне страшно повезло. Экономит, но не жлобится. Вот у кого есть такой мужчина? Ни у кого».
В половине одиннадцатого, когда Юрген засыпал, Алена выползала на балкон. Там у нее хранилось пиво. В течение дня, когда случалось заходить в магазин, Алена на минутку задерживалась, покупала баночку и прятала в рюкзачок. Между тренажерами, днем в расписании стояли тренажеры, и после обеда она тоже спускалась в нижний магазин, и брала еще пару банок. С этими припасами и с книжкой Алена развлекалась часик-другой. «Я читаю» – так она говорила.
Отпускать ее в город одну Юрген благоразумно отказался. Он не любил ночную жизнь. Само собой! Потому что дискотеки и клубы – бессмысленная трата времени, все это сбивает режим и вредит здоровью. Алена в ответ на санкции обиженно бурчала: «Говори, говори мне это… После своего Амстердама».
А хоть и в Амстердаме или в Монсе по ночным барам Юрген давно не шлялся, а если и заходил, то с конкретной целью – снять девушку. Но сейчас у него была девушка, так что дрыгаться на танцах не имело никакого смысла. В общем, они заключили договор: он в люлю, она на балкон. Но однажды вечером случилось то, что и должно было случиться. Алене не хватило пива.
Внизу, под балконом как на грех было особенно весело. Люди гуляли, прыгали в бассейн, смеялись и звали к себе.
– Что ты там все время сидишь? Секс-рабыня! – крикнул бычок в красной майке, – Спускайся!
Алена слезла по перилам с третьего этажа, и новые знакомые снизу ее удачно поймали. Она присела за стол к пьяным русским людям, и там ее душа оторвалась.
– Какое счастье говорить на русском языке! – это она сказала всего после десяти дней воздержания.
И начались байки, и тупое ржание, такое приятное и расслабляющее… Пляски были, в бассейн ныряла, не обошлось без флирта, легкого, с тем парнем в красной майке. Кликнули бармена, и бармен из отеля прибежал. Заказывали еще, и еще приносили. А потом появились китайцы.
– Откуда тут китайцы? – грохотала Алена. – Зачем они говорят со мной на китайском? Я не понимаю китайский!
– Они говорят на английском! – кто-то сказал, и Алена смеялась так громко, что Юрген в номере проснулся.
Бычок поглаживал Алену по коленке и как раз спросил:
– А что это за болт, с которым ты все время ходишь?
Алена снова рассмеялась.
– А я сама не знаю, кто это вообще такой? Почему он решил, что я должна его слушаться и сидеть взаперти весь свой отпуск?
Неожиданно парень в красной маечке выпрямился и перестал смеяться. Алена обернулась и затушила сигарету. У бассейна появился Юрген.
Подружки, которые слушали обо всем об этом, в ненастоящем немецком баре города металлургов, за столиком возле кабаньей морды, тоже притихли. У каждой из них в личной практике были подобные инциденты, и чаще всего они заканчивались скандалом и дракой. Мягко говоря, статистика была не очень…
Пока Алена вдохновенно уминала пиццу, припоминая детали бурной ночи, дамы предлагали свои варианты развязки.
– Он что, заорал?
– Он обиделся и три дня с тобой не разговаривал?
– Он скинул красную майку в бассейн?
– Он тебя стукнул?!
– Ну, что вы, девушки? – Алена усмехнулась, – Это же Бенилюкс! У него на лице никаких эмоций. Ноль! Но это и страшно. Невозможно понять, что он сделает. Ну, думаю, может быть, хоть сейчас он по-человечески сорвется? Сижу, улыбаюсь как котик. А он подошел, со всеми поздоровался и говорит: «Позвольте, я заберу у вас свою девушку».
– О, мама! – рухнули подружки, – Я не могу, какой он толерантный!
Алена хотела ругаться. Она выпила немного лишнего, и теперь ей хотелось покричать. В ее душе росло сопротивление, но сформулировать, что именно ей не нравится, она не смогла даже себе самой.
Пыталась бунтовать. В знак протеста разбросала свою одежду и кое-как по-русски буксовала: «Ты кто такой?! Откуда ты знаешь, что вообще правильно, а что неправильно? Что тебе от меня надо, я не пойму? Мы свои Курилы никому не отдадим!»
Юрген молча разделся и лег в постель. На бочок, руки под щечку, спать. Алена притихла. Для масштабного скандала у нее был слишком слабый английский. «Какой смысл ругаться с человеком, если он тебя не понимает?» – так она подумала и прилегла рядом с Юргеном, по свежей привычке под одно одеяло.
– Дарлинг, – он на минуту к ней повернулся, – Пожалуйста, не уходи без меня из номера. Ты приехала со мной, и будет правильно, если ночью ты будешь со мной. Захочешь еще погулять – говори. Я подумаю. Андестенд?
– Да пошел ты в жопу! – лягнулась Алена.
Она немного поворочалась, искала поудобнее положение. И вдруг заботливо, почти случайно, поправила Юргену одеяло, чтобы спинку ему не продуло из кондюка.
Об инциденте с пивом Юрген рассказал друзьям, и все бельгийцы в один голос заявили:
– Эта девушка опасна. Она убегает через балкон, чтобы надраться. Юрген, ты напоролся на русскую алкоголичку.
– Нет, она не алкоголичка, она мне нравится.
– Ты пил с ней водку?
– Один раз.
– Юрген…– его пристыдили. – Русская водка – это средство для мытья стекол!
– Да, – вздохнул Юрген, – я знал, на что шел.
Это случилось на следующий день. Утром Алена не смогла подняться на пробежку, и Юрген побежал один. Завтракал он тоже без Алены, а когда вернулся, в номере ее не было. С заметным облегченьем он нашел ее на пляже и лег на соседний шезлонг.
– Гуд монинг, Дарлинг», – улыбнулся Юрген.
Алена ему не ответила. Так они и провалялись почти до обеда, рядом, но молча, оба были в наушниках.
Рядом приземлилась добрая парочка, старик и старушка. Датчане, как выяснил Юрген. Коммуникабельная сеньора сразу с ним познакомилась, а потом села мазаться кремом. Сеньор растирал ее бледную спину, старушка смеялась и кокетничала, из-под шляпы постреливала Юргену глазками.
Алена развернулась к собранию и с любопытством наблюдала за этим дуэтом. Стариканы «в отпуску», это ее всегда умиляло. Деды по всей видимости друг от друг тащились. Сеньор достал камеру, сеньора позировала, широко улыбаясь белоснежными зубками. Она попросила Юргена, чтобы он снял их вдвоем, и взамен предложила свои услуги.
Алена поднялась с шезлонга. Юрген обнял свой российский трофей.
– Вы очень красивая пара, – заметила старушка, – Вы женаты? У вас свадебное путешествие?
И, правда, Алена с Юргеном удачно дополняли друг друга. Викинг и Гарпия. Если немножко пофотошопить, можно поставить на обложку какого-нибудь фентези.
Они были похожи во многом: оба сильные, но осторожные, оба привыкли к порядку, но у каждого был свой порядок, оба ценили свою независимость, и даже в деньгах, их взгляды сходились. Финансовая педантичность Юргена бросалась в глаза Алене, потому что она тоже была экономной. И, безусловно, оба были консерваторами, еще неизвестно, кто больше, Юрген или Алена. Иначе откуда у нее возникла эта реакция отторжения? Как у маленьких детей, которых трудно покормить непривычным продуктом. Да, да, да, это наша русская закрытость провоцировала Алену на пакости. Консерватизм! Только консерватизм двигал Аленой, когда она достала из сумки бутылку «Абсолюта».
– Сеньоры! – улыбнулась она датчанам, – Давайте выпьем за день рожденья!
Юрген вздрогнул. Алена зловеще улыбнулась и сквозь зубы ему процедила:
– Я в отпуске.
– Ты не в отпуске, дарлинг, – он ущипнул ее за коленку и так же прошипел, – Ты со мной.
– В отпуске, – настояла Алена и полезла в свой рюкзачок.
А там у нее!.. И стаканчики, и баночка маслин, и сухарики с семечками, и мандаринки. А что солнце в зените – так это не страшно, это ничего, ведь есть же зонтики!
Алена разливала. Старикан галантно улыбнулся. Старушка пришла в восторг от такой простоты и с удовольствием включилась в игру.
– Знаете, как нужно делать? – руководила Алена, – Быстренько проглотили, маслинкой закусили и поцеловались. Опс! Кис! Чиз! Быстренько!
– Опс! Кис! Чиз! – кивали старички.
– Опс! Проглотили. Потом кисс – поцеловались. И потом чиз! Улыбаемся. А я вас пофоткаю.
Юрген попробовал остановить это безобразие:
– Ты хочешь водку – ты алкоголик.
В ответ ему беспардонно усмехнулись:
– Я хочу делать все, что хочу!
Ради этой декларации пьянка и затевалась. Диверсионные выпады Алена проворачивала только с одной целью – отстоять свою независимость. Юрген понял намек, вот тогда он и выпил среди бела дня на пляже из пластика. Проглотил, хрустнул сухариком и чмокнул Алену в губы.
– Красивая пара! Очень красивая пара! – повторяла старушка и потихоньку сворачивала свое полотенце.
– Посошок! – Алена старичков не отпускала.
Сеньоры ушли, слегка покачиваясь. Алена улыбалась, ее развеселила эта глупая народная забава – угощать иностранцев водкой.
– Дарлинг, ты счастлива теперь? – спросил ее Юрген, – Скажи, теперь ты счастлива?
Алена вздохнула, и лицо ее стало подозрительно покорным.
– Может, чайку? И салатику… Я бы и супчика горячего поела… Море сегодня холодное.
Поднялись в ближайший бар, за низкий заборчик из желтого камня. Деревянные столики прятались в сиреневых клумбах, с пляжа доносилась легкая восточная музыка, на корте стучал теннисный мяч.
Алена попросила травяной чай. Она уже знала, в этом баре все пьют травяной чай. Все вдыхают аромат, слушают официанта про его уникальный состав, выпивают кружечку, а потом достают из пляжных сумок личную контрабанду. Эта детская игра не имеет никакого криминального смысла, и турок у стойки только делает вид, что хмурит брови. Он тоже играет, в его обязанность входит покачивать головой и делать девушкам игривое «а-я-яй».
Когда чабрец выпили, Алена подлила в позолоченный стаканчик из своей бутылки. Юрген понял: давить бесполезно, с женщиной нужно договариваться на берегу. Бедный мальчик! Никто не подошел и не сказал ему: договариваться тоже бесполезно. На берегу тем более. С женщиной можно только нырять, не глядя, а там, авось, куда-нибудь да вынесет.
И все-таки Юрген решил еще раз попытаться. Он хотел объяснить Алене, почему волнуется, когда она уходит из номера без него. Но тут опять совсем некстати вспомнились друзья.
– Дарлинг… – он подался немного вперед, – Я очень сильно ждал нашей встречи. Я рассказывал о тебе своим друзьям…
– Ох, мать моя женщина…
Алена полезла в сумку за сигаретами.
– Когда я сказал, что отправил тебе деньги, друзья мне говорили «Юрген, ты рискуешь, она не приедет»… Но ты приехала.
– Да, я помню, – Алена выпустила противный сладкий дым, – Ты сильно рисковал, отправил мне аж триста евро на дорогу, но я не пропила их, я приехала и честно отработала, и номер, и билет. Я молодец! Спасибо, что я есть!
Юрген не очень понял эту тираду на кривом английском, и на всякий случай улыбнулся, припевая из турецкого стаканчика.
– Дарлинг, ты приехала, и я счастлив, но я хочу сказать правду, – он лег на стол и прошептал, – Я не верю женщинам.
– Иди ты в жопу! – раздраженно отмахнулась Алена.
– Дарлинг, – Юрген погрозил ей пальцем, – Не говори мне больше эти слова. Я посмотрел словарь, я знаю, что это значит.
– И мне, пожалуйста, – Алена прицелилась черными колючими глазками, – И мне не нужно пятый раз рассказывать одну и ту же историю. Я все понимаю с первого раза!
– Ок, ок, – сдавался Юрген, – Я тебе говорил, мы живем вдвоем с папой?
– Да!
– Мать бросила нас, когда мне было двенадцать.
– Правильно сделала!
– Она вышла замуж и уехала в Брауншвейг. Теперь ты понимаешь меня, бэби? Андестенд? – он потрогал ее крепкую ладошку и еще раз объяснил, – Моя мать вышла замуж. Уже была замужем и еще раз вышла замуж, ок?
– В чем проблема? – Алена резко выпустила дым, – Моя мать выходила замуж раз десять…
– Я не знаю, в чем проблема! – Юрген забрал и затушил ее жуткую сигарету, – Мне было двенадцать. Сейчас тридцать два. И я не понимаю, в чем проблема. Но мне все эти годы кажется, что проблема есть!
– Вы не виделись все это время?
– Нет. Только письма. Четыре письма.
Алена вытянула загорелые ножки, заметно окрепшие за две недели ежедневных тренировок, и вздохнула:
– Доканали вы женщину своим спортом.
– Ты понимаешь меня дарлинг? Андерстенд? – волновался Юрген. – Я хочу, чтобы ты не сбежала. Ты должна приехать в Бельгию и не ездить в Россию три года. Этого времени будет достаточно, чтоб ты отвыкла от своих русских привычек.
– Жить будем с папой? – засмеялась Алена.
– С папой! – неожиданно развеселился Юрген. – У нас никто не живет с папой! Просто у нас большой дом, а папа один…
Алена обещала подумать. На раздумье она взяла три месяца. Обещала прилететь в Брюссель к рождеству. В маленьком кафе у ратуши в центре Монса, и в немецком баре города металлургов начались дебаты. Бельгийцы сходились во мнении, что Юрген страшно рискует. Русские девочки наоброт, новость приняли с радостью и собрались нагрянуть в Антверпен. Все многократно прощались с Аленой, и вдруг она сообщила Юргену – «В Брюссель не могу, вылетаю в Египет». Папа с облегчением перекрестился.
Когда Алена появилась в отеле, Юрген снова ее не узнал. Она опять превратилась в брюнетку, а заодно вернулись двадцать сброшенных кило. Он поднял ее на руки, и сразу прикинул план тренировок.
– Я с подружкой, – сказала Алена, – Сейчас я тебя ей представлю.
Юрген приготовил фразу на русском: «Добрый вечер, меня зовут Юрген, приятно познакомиться». Отрепетировали перед зеркалом. Пришли в лобби.
За стойкой он увидел девушку в длинном платье. Платье было совершенно мокрым, видимо, девушка искупалась одетой в бассейне. Она была босой, возможно, ныряла и потеряла в воде босоножки. Перед ней на стойке выстроились восемь бокалов виски.
– Это Чупина, – вздохнула Алена, – Чуп? Ты жива?
Юрген забыл приготовленную русскую фразу. Он вежливо улыбался и шептал Алене:
– Что я должен сказать? Что я должен ей сказать?
Девушка в мокром платье открыла глаза и кивнула Алене:
– А-а-а… Эт твой что ль?
К счастью, подружка быстро сбежала, Алена и Юрген остались вдвоем, но распорядок дня на этот раз немного поменялся. Вместо трехразового секса после обеда добавили теннис и перед ужином поставили еще один тренажерный зал.
Тренировки Алена многократно динамила и переезжать в Бельгию тоже отказалась. Причину объяснить не смогла, ее английский за все это время ни на шаг не продвинулся.
– У тебя кто-то есть, – сделал выводы Юрген, – Иначе ты бы не сомневалась.
– Ты думаешь, это такое большое счастье? – усмехнулась Алена, – Жить по чужим правилам?
На том и расстались. Довольно холодно, хотя, конечно, не без грусти. Так что после этого отпуска хвалиться друзьям ни одной, ни другой стороне было нечем.
Алена пришла в немецкий бар, заказал зеленый чай и вяло отбивалась от расспросов.
– И отельчик не пять звезд… И номер не люкс… – она зевнула, – И от страсти ничего не осталось.
– Жалко, – вздыхали подружки, – Юрген такой красавец.
– Спортсмен.
– Викинг.
– Какой он викинг… – вздохнула Алена, – Вы не понимаете… Ведь там же люди даже с собственной собакой не могут нормально погулять. Все только в строго отведенном месте! Все пакетиками!
– Нежели все?
– Да. Идет человек, ведет собаку на поводке, и ничего он там вокруг себя не видит, ни готику, ни экзотику… Он только и ждет, когда его собака навалит, чтобы быстрее эту кучу собрать в пакет и выбросить в специальную урну, на которой стоит маркировка «для собачьих фекалий».
– Да ты что? – изумлялись подружки, – Ну, ладно если вдруг на улице…
–Да, да, на улице я понимаю… А то у нас навалят вечно… Оставляют свои кучи… Но в парке?
– И в парке, – кивнула Алена, – Да! Я сама это видела: идет мужик с тремя левретками – и за каждой, за каждой ловит!
Последний отпуск Алену утомил. Она была сонной, ленивой, как обычно, когда уходила в зимнюю спячку. Из бара подружки погрузились к ней в машину, и она повезла всех на холм, в серую груду многоэтажек. На трубы, на оранжевое химическое небо никто не смотрел, Алена мечтала скорее добраться домой и рухнуть в постель. Она и рухнула, блаженно растянулась под одеялом, включила плеер и заснула после всех своих марафонов под тихую сказку про хоббитов.
Юрген в этот вечер тоже был расстроен. Его родной футбольный клуб вылетел из премьер-лиги. Друзьям своим он сообщил, что со страстной Аленой пришлось попрощаться, и потому он чувствует, что нужно идти к доктору, выписывать антидепрессанты. Бельгийцы шутили, что молитвы папы римского избавили Юргена от русской женщины. Юрген эти шутки не слушал, он сидел в наушниках, смотрел в окно и наблюдал рассеянно, как длинная стрелка часов на ратуше опускается вниз.
Кстати, сказка в наушниках у обоих была одна и та же. У Алены был Толкин на русском, и у Юргена тоже был Толкин, только на английском. Просто они не успели друг другу об этом сообщить.
Свершилось. Минувшим вечером Нино купила фаллоимитатор. И ничего смешного в этом нет, вибратор – вещь незаменимая в хозяйстве, особенно когда идет десятый год совместной жизни. Поэтому платочки теребить не будем, стыдливо глазки опускать не будем тоже. Ручками похлопали, ножками потопали, и давайте вместе, дружно поздравим женщину с покупкой.
Тем более!.. Тем более что секса у Нино не было уже полгода. И даже психолог, который консультирует ее по личным вопросам, давно говорил: «Купите. Не стоит копить сексуальное напряжение. В таком состоянии вы не сможете вести переговоры». Имелись в виду переговоры с мужем.
Брак у Нино умирал на глазах. А у кого он только не умирал! Среди наших знакомых пошла активная волна разводов. Девятый вал, ругались все! Нино терзала своего психолога: «Ну почему все так? Ну почему?» Он объяснил, как дважды два: «Семья – это дорога к бесконечным горизонтам деградации. Это такой же организм, как человеческое тело, он болеет и стареет. Если сегодня плохо – радуйтесь, завтра будет еще хуже».
Молодец, успокоил. Нино все тезисы психолога печатала и вешала на холодильник. А с вибратором тянула, в секс-шоп даже не заглядывала. «Вибратор – это финиш, – так она считала, – если я куплю вибратор, значит, я признаю, что у нас все кончено».
Каждый вечер муж засыпал в своем кабинете. Нино стучалась, в порыве гнева кидалась драться. Как-то встала среди ночи и отпечатала воззвание: «Нет секса – нет семьи». Но этот манифест она не стала вешать на холодильник. Разводиться Нино не хотела, и, чтобы успокоиться, она себе немножко привирала: «Просто у нас трудный период».
Трудный период тянулся уже… уже третий год. Или больше? А ну и что! Врать можно годами. Врать можно десять лет, и вообще всю жизнь можно врать. «Влегкую!» – говорила себе Нино. «Зачем?» Об этом она себя тоже спрашивала и сама же себе отвечала: «Да потому что семья – это не только спальня, это еще и прихожая. Мне надо, чтобы я пришла домой, ввалилась среди ночи, гляжу – а там стоят ботиночки мужские. Да, муж спит у себя в кабинете, а ботинки на месте. Пусть смотрит порно, пусть трахается с кем угодно… Зато он рядом, и я себя чувствую в безопасности».
Вы, может быть, подумали, что Нино у нас толстая старая грымза? Жрет сало на ночь? Не просыхает неделями? Нет, это было бы слишком просто, и я бы не стала рассказывать вам про Нино. В том и фокус, что Нино у нас – успешная красавица во цвете лет.
Блондинка, крашеная, разумеется, но все равно блондинка. Фигура и улыбочка – все в норме у Нино. Улыбку контролирует отличный стоматолог, прическу – стилист, не какой-нибудь вам парикмахер, за лицом следит наш лучший косметолог, за бицепсом – известный тренер.
Смотрите сами, недавно в центре города растянули огромный баннер, на нем висит Нино – лицо телекомпании «Гусь». А сама она рулит мимо этого баннера на черном «Мерседесе», и в машине у нее на всю катушку орет Шнур.
Нино постоянно крутит в машине Шнура, с мужчинами у нее проблемы, приличных мужиков она не видела, поэтому ей нравится его заросшая рожа, и песенки посоромные с русскими матюками ей тоже нравятся. Нино всегда любила грязных бандюганов, но замуж почему-то вышла за хорошего мальчика. Муж у Нино – мужчина в белом: белая майка, белый пиджак, и ботиночки любит белые. Намедни он купил обеденный стол, и поэтому Нино опять посетили пустые надежды.
Этот хай-тековский стол на шестнадцать персон Нино заметила в мебельном салоне, но мотануться и купить ей было некогда. И вдруг муж сам его привозит, собирает… Поэтому она и размечталась: «Если стол купил, значит, планирует за ним обедать».
Все карты в этот вечер складывались. Нино приехала домой пораньше, не в полночь, как обычно, а около девяти. Ребенок спал, нянька его уложила. Эта женщина работает у Нино четвертый год и каждый раз волнуется при встрече с хозяйкой. Ее пугает суровая рожа Нино, и камеры, которых в доме понатыкано, держат ее в напряжении. Она и знать не знает, что Нино сама весь день в таком же напряжении, и вокруг тоже камеры, и что рожа у нее не суровая, а просто уставшая. Нянька трусливо улыбается, когда получает свои деньги, губы улыбаются, а глаза дрейфят. Нино это видит, но разряжать атмосферу ей некогда. «Мне пофиг, – так она думает, – я хорошо ей плачу».
Так вот, Нино отпустила няньку, муж принял душ и вышел к ужину, благоухая. Нино пожарила кусманчик мяса, за новым столом они его съели и оттуда перешли в спальню, к большому телевизору. Предлог для встречи был чудесный – смотреть кино, как раз тот фильм, который оба давно планировали оценить. Они поставили «Левиафан» Звягинцева.
Нино подкрадывалась к мужу как кошка. Сначала голову на плечо, потом погладила живот и осторожно прошмыгнула пальчиками в пижамные штаны. И все там было хорошо, в штанах, но…
– Пуся… Мы же смотрим фильм.
Она сто раз такое слышала. И сотню раз муж перекладывал ее руку со своего живота на одеяло. Раньше в таких случаях Нино не сдавалась. Она насиловала, нагло, цинично, и отрубалась, как мужик после быстрого жесткого секса. А если изнасиловать не получалось, Нино орала от возмущения: «Кто ты вообще такой? Ты что тут развалился? Ты занимаешь чужое место! Вали отсюда к маме!»
Поговорить спокойно, обсудить проблему на партнерских позициях, как советовал психолог, не получалось. Нино пыталась, что вы думаете?.. Конечно, спрашивала мужа, и не раз:
– Почему у нас все так?
– Как – так? – отвечал он.
– Почему мы не трахаемся?
– Мы трахаемся.
– Мы мало трахаемся.
– Нормально мы трахаемся.
– У тебя есть баба?
– Нет у меня никакой бабы.
– Тогда почему мы сейчас не трахаемся?
– Я устал.
После «устал» у Нино всегда сносило крышу. Она начинала орать: «Отчего ты устал?! Это я пашу как лошадь! На мне работа! На мне ребенок! Отчего устал ты?»
В общем, Нино решила: больше никаких переговоров. Потому что это бесполезно! Нино поняла: «Мужики не колются». Ты задаешь вопрос мужчине, но хочешь, чтобы тебе ответил его член. А член молчит, член отвечает только той бабе, которую хочет.
Весь фильм актеры пили водку и ругались, Нино хотела тоже накатить и разораться. Представьте, как ей было сложно лежать, вытянув руки по швам.
Она смотрела в большое зеркало, там тоже было все как в кино, то есть вызывало сомнение в реальности происходящего. Она увидела фильм про себя, про сильную красивую молодую женщину, которая лежит на кровати в дорогой шелковой пижаме, а рядом мужчина, муж, с которым она трахается, только если оба пьяные в хлам.
Шелковая спальня, какие-то пуфики, комодики, а-ля рококо… «Это что вообще такое? – сама себя спросила Нино. – Разве я этого хотела, когда была голодная и никому не нужная? Неужели это я? Вот эта вот тоска, с перекошенной рожей, в пижаме на все пуговицы?» – «Да, это я», – сама себе ответила Нино и широко зевнула.
Она еще раз положила руку мужу на штаны, но только для того, чтобы убедиться: руку снова уберут. Убрали. Нино отступила.
А можно, можно было соблазнить, содрать пижаму с родного тела и облизывать, пока ему не станет все равно, кто это делает. Кончить во здравие на сон грядущий было не сложно… Только Нино не стала соблазнять и облизывать. «Почему? – спросила она себя и сама себе ответила: – А задолбало унижаться!»
Нино не хотела мужа, так же, как и он ее не хотел.
Она не досмотрела Звягинцева, ушла в детскую, от греха подальше. Обняла ребенка и уснула, возле маленького тельца она засыпала спокойно. «Счастье не в сексе, – решила Нино, – счастье в чем-то другом. Я не знаю пока еще в чем. Это позже выяснится».
…И даже после этой постной ночи Нино в секс-шоп не собиралась. Проснувшись рано, первым делом, еще в туалете, она написала у себя в «Фейсбуке», что фильм Андрея Звягинцева ей не понравился и ничего поганее она давно не видела. Потом Нино почистила зубы, накрасила рожу и распечатала новую мантру: «Я женщина, и этого достаточно для счастья. Я не обязана быть лучшей, я могу быть собой». Это она повесила на холодильник и принялась готовить завтрак.
Яичница с сыром и помидорами – так любит ее муж. Нино так тоже любит, но, к сожалению, у нее осталось только два яйца, пришлось пожертвовать. А ей и некогда было рассиживать за столом, проснулся маленький, она пошла с ним нянчиться, но чашку чая успела выпить, и даже с удовольствием.
Нино смотрела на новый стол и улыбалась, стол очень удачно вписался к ней в кухню. Полы в черно-белую клетку, зеленый фартук на стене, лиловый вереск на подоконниках – все это придумал дизайнер. Нино хотела стены под кирпич, деревянные балки, дубовую мебель, но ей сказали, что охотничья тема – это колхоз, который давно уже вышел из моды, и она согласилась на французский модерн.
К половине восьмого явилась нянька. Пошла к плите готовить кашу для ребенка. Проверила, что новенького можно почитать на холодильнике.
«Я буду принимать своего мужчину таким, какой он есть» – эту мантру Нино никогда не снимает. А в это нянька вникала долго: «Если мой мужчина убежден в чем-то, я поддержу его мнение, даже если думаю иначе, ибо он имеет право на отличное от моего мнение».
Нино заметила, как недоверчиво добрая женщина разбирает ее манускрипты.
– Да знаю я, знаю, что все это фигня… – она улыбнулась, – но помогает.
Нянька от такой психологии была в шоке, она подозревала, что дело движется к разводу. С малышом на руках испуганная женщина подошла к окну и с удивлением смотрела на своих хозяев. «Молодые, красивые, богатые, все у них хорошо, – думала нянька, – но что-то я не понимаю: то ли это люди, то ли манекены?»
Во дворе на парковке Нино обычно целует мужа, губы не чувствуют вкуса, только звук – чмок-чмок-чмок. Она спешит к своей машине, на ней узкая юбка и высокие каблуки, поэтому она вышагивает быстрыми короткими шажками – топ-топ-топ.
– Нино! – окликнул муж.
– Да, зая… – Она улыбнулась, мантры помогли.
– Нино, ты не забыла про мои ботинки, – спросил он, – сорок третий размер, белые, полоска красная… Помнишь?
Нино пообещала купить ботиночки, она запомнила те самые ботинки, которые муж мерил в магазине, но почему-то сразу не купил, а потом ему захотелось взять именно те, белые, с красной полоской. Она кивнула: «Да, зая, все помню, все куплю», и уже в машине подумала: «Трындец! До чего мы стали щепетильны ко всякому говну!»
Так начинается каждое утро. Ворота поднимаются. Черный «Мерседес» и белый разъезжаются в разные стороны. Не все так плохо, если уж подумать, целый день они свободны друг от друга. Поэтому вибратор подождет.
С утра Нино и думать не хотела ни про какой вибратор, она врубила Шнура и под его бестолковые стишки покатила на работу. «Ты называешь меня говнюком. Да, я все время бухой» – эти вопилки ей нравились, во всяком случае, она давно не слушала красивой музыки.
В восемь у Нино планерка. Это быстро, она своих корреспондентов долго не терзает. Нино заранее известно, кого и на какой репортаж она отправит, какие вопросы журналист будет задавать на интервью и какие ответы получит. Сенсаций на канале «Гусь» нет, телекомпания принадлежит государству и честно работает на хозяина.
– Пикет на «Никеле», – сообщают ей, – очередной! Уже восьмой, наверно, или десятый…
Нино кивает, телекомпания давно освещает строительство завода по добыче никеля, местные жители против вредного производства, пикеты проводят регулярно, а заводик строится. Нино прекрасно знает, кто его лоббирует, поэтому пикет покажет, но глубоко копать не будет.
– Дальше, – погоняет она.
– Перформанс в центре города. Голый мужик рисует картины.
– Ок, – Нино не против голых мужиков, – только снимайте со спины.
– Танки на станции, – это ей сообщил новенький оператор, – вчера отсняли, как их грузят, штук пятьдесят, уехали в южном направлении…
И про это Нино тоже в курсе. Танки были на станции вчера, сегодня их нет, и она не собирается выяснять, откуда они приехали и куда их повезли, маленькая телекомпания большой политикой не занимается.
– Карту памяти мне, – она протянула к оператору свою холеную руку и улыбнулась, – и вторую, вторую… Давай побыстрее.
Нино не пустит этот репортаж в эфир, но оператор – мальчик симпатичный, расстроился и смотрит на нее как маленький обиженный теленок. Нино его прекрасно понимает: и у нее горели щечки десять лет назад, когда удавалось найти что-то остренькое. А теперь Нино семейная женщина, у нее есть и муж, и ребенок, она не ищет неприятности там, где их искать невыгодно. Нино улыбнулась, все-таки этот шустрый мальчик ей немножко нравится, и закрыла глухую тему:
– Все, проехали. Дальше!
– Спектакль с матом.
Спектакль классный, тем более, Нино обожает мат, матом она разряжается, иначе скинуть напряжение у нее давно уже не получалось. В местном камерном театре работает талантливый режиссер, Нино очень хочет сходить на этот спектакль и журналистов на премьеру отправит обязательно, но снимать они будут не режиссера, а губернатора в партере. Спектакль, по мнению зрителей, очерняет российскую действительность, а губернатор, который его спонсирует, соответственно, русофоб, такой она получила заказ и выполнять его будет.
– В жилом районе дикая собака…
Это сказала молоденькая журналистка, новая девочка, которую Нино не очень любит, сама не знает даже почему. Нино рассматривает сладкую мордашку и мысленно сравнивает со своим портретом. Не так давно у нее появилась эта привычка – сравнивать себя с девушками помоложе, веселая игра: «Найди десять отличий». Малышка этот жесткий фейсконтроль проходит, пока что все отличия в пользу Нино. Харизма и стиль побеждают юную кожу.
– И что нам эта собака? – нахмурилась Нино.
– Это же кавказская овчарка, – голосок у малышки дрогнул, – люди жалуются. Она живет у них на помойке. Копается в мусорных контейнерах. Двоих уже куснула. Жильцы звонили коммунальщикам и в МЧС… Собака огромная! Она и загрызть может.
– О’кей, дорогая, – Нино все поняла, – езжай на помойку. Сама там давай, разберись с этой собачкой.
На столе у Нино есть фотография в рамочке, заваленная, правда, бумагами, задвинутая компом. На этом фото она с лопатой, в резиновых сапогах, сажает в парке тополя. Это было на субботнике лет пятнадцать назад, когда Нино была простой молоденькой корреспонденткой. «Что тут делает это фото? – спросила Нино сама себя и сама себе ответила: – Нужно помнить, чтобы не зажраться».
Так многие делают. Директора держат на столах старые фото – кто с метлой, кто с лопатой, кто на танке… Никто на эти фото не смотрит, даже уборщицы стирают пыль с красивых рамочек автоматически. И Нино не смотрела лет сто и забыла давно себя прежнюю: дерзкую, лохматенькую, в драных джинсах. Тогда она еще не была никакой Нино, у нее было другое имя.
В детстве бабушка с дедушкой звали ее Нинушкой. Она росла у них в деревне, бегала по травке, чумазенькая, в ситцевом платье. Потом родители забрали ее в город и стали звать Нинок. Это имя помнили только старые друзья, не связанные с ней работой, правда, таких друзей у Нино почти не осталось, в спешке они растерялись, точно так же, как лишняя буковка на конце. Она отрезала эту лишнюю «к» и сделала себе стильное грузинское имя, теперь все зовут ее Нино, а Нинок и Нинушка забылись. И кто она на самом деле, до конца не ясно, скорее всего, три в одном.
Психолог и на эту тему дал установку. «Вернитесь к себе, – сказал он, – ваш имидж вошел в конфликт с вашей натурой, вы напрягаетесь, отсюда у вас постоянный дискомфорт».
Сейчас Нино попробует, сейчас она немножко собой побудет. Пока ее команда обсуждает танки и собаку, Нино набирает СМС. «Твои глаза меня заводят», – это сообщение она отправила новенькому оператору.
В прошлую субботу Нино малыша совратила. Инцидент произошел у нее на даче, там она собрала свою компанию на шашлык. Когда все нахлестались, и муж заснул в гостиной на диване, Нино отвела этого парня на кухню.
Варили кофе. Из кухни было видно и диван, и мужа на диване, он свернулся в комок и чмокал губами во сне. Это Нино возбудило. Дверь закрывать она не стала.
Нино была голодной, и как голодный человек не помнит, как же так он слямзил все конфетки, так и Нино не могла вспомнить: как же так? Целовались, целовались, а потом вдруг она нечаянно расстегнула этому парню джинсы, потом набросилась и стала наслаждаться. Она все время краем глаза смотрела в гостиную на спящего мужа, от этого ей было особенно приятно.
Как это называется? А плевать она хотела на все названия. Распущенность? Разврат? Не угадали. Прямолинейность это называется. Увидела, захотела, подошла и взяла.
Да, многих пугал темперамент Нино. И муж говорил ей частенько: «Ты ведешь себя как мужик». Оно и к лучшему, Нино считала, на то и существует естественный отбор.
Нино все это вспомнила, когда мальчишка набирал ответ, и отчего-то застеснялась. Она всегда так: сначала изнасилует, потом стесняется. «Давай позавтракаем», – написал он ей, она кивнула, незаметно, одними глазами.
С завтраком решили не затягивать, купили блинчиков и поехали в рощу. Ближайшая за городом роща была известным местом для тех, кому некогда.
Черный «Мерседес» свернул с дороги и медленно пополз по влажной колее вдоль березок, Нино искала местечко, где лучше занориться. А в это время из кустов показался белый «Мерседес» и двинулся навстречу. Нино узнала и машину, и мужа, и что-то рыжее успела заметить на переднем сиденье. Машины поравнялись в узком месте, супруги посмотрели друг на друга и аккуратно разъехались. Как воспитанные люди, без единого слова.
Нино поставила машину на место, которое только что освободил супруг, в удобный карман между деревьями, и несколько минут сидела молча, смотрела на прикатанную травку.
Пацан открыл горячую коробку, свернул ей блинчик в трубочку.
– Кушай, кушай.
Нино отказалась.
Настроение у нее испортилось, аппетит пропал. Она взяла из бардачка бутылку с коньяком, хлебнула из горла и опустила окно. Запахло сыростью от влажных листьев. Нино заметила, что на улице похолодало, и подумала, что завтра вполне уже можно прийти на работу в сапожках. Она включила музыку, опять Шнура, все ту же песню, «Да, ты права, я дикий мужчина»…
Мальчик кушал блинчики, Нино курила и подпевала.
– Тарам-парам! Тарам-парам! Эта песня про меня, – сказала она.
Пацан улыбнулся. Моргнул испуганно длинными телячьими ресницами.
«Он меня боится, – поняла Нино, – но почему? Почему? Я не могу понять их, этих мужчин. Если бы я была мужиком, я бы вообще ширинку не застегивала. Я бы оттащила бабу в кусты и трахала там до тех пор, пока комары не сожрут мне всю задницу».
Нино взяла салфетку и вытерла мальчишке губы, испачкался, дите, вареньем. Она вспомнила свое же СМС «Твои глаза меня заводят» и усмехнулась: «Совсем крыша съехала с голодухи».
И только было собралась она понаблюдать, как тает дым в осеннем воздухе, как листья медленно ложатся на сверкающий капот, но тут же вспомнила, что в десять совещание в мэрии, какой-то идиотский комитет, в котором она непонятно зачем заседает. Лицо ее сразу стало серьезным, грусть и лирика испарились, она завела мотор и отдала указание:
– Надо ехать. С завтраком мы обломались.
Говорильню в мэрии растянули на два часа. За длинным столом сидели странные люди в костюмах, издалека казалось, что все они без глаз. Тяжелые подбородки упирались в тесные воротники сорочек, снизу конструкцию подпирал узел галстука, создавалось впечатление, что и шеи у этих людей тоже нет. Все морды были неподвижны, они не выражали никаких эмоций, только изредка, как по команде кивали такой же морде во главе стола. И наша бедная Нино сидела среди этих туш, слушала монотонную речь непонятно о чем и про себя стонала: «Мама мия! С кем я диффузицирую! Я скоро стану таким же мясом, как они». А впрочем, если приглядеться, и в этой могиле можно было заметить кое-какие признаки жизни.
Прямо напротив Нино сидел мужчина, лысый, крупный и такой же тяжелый, как все за столом, но этот человек немного отличался от прочих членов комитета. Полоски на его рубашке были чуть тоньше, чем у других, и пиджак его был не строгий, но форму держал, и портфельчик выбивался из правил – у этого чела был фиолетовый портфель, купленный в нездешних магазинах, и очки были в тонкой оправе, что немного облагораживало его монументальную рожу. Все эти мелочи Нино заметила примерно год назад, когда они впервые встретились на таком же нудном совещании. Тогда он подмигнул ей и сказал, наклонившись, в самое ушко: «Я – маньяк». Нино это жутко понравилось, она ответила: «Я тоже».
Мужик был хитрый, властный, поэтому Нино и загорелась, ей стало интересно: что будет, если в одной постели окажутся два маньяка. Но, конечно, очень быстро выяснилось, что никакой он не маньяк. Этот чел был из бизнеса, он кормил эту власть и сам кормился у власти. Весь свой темперамент и все свои природные «мощностя» он тратил на возню у кормушки. Любовниками они не стали, но иногда встречались, и обязательно в сауне, за это Нино прозвала его Банщик.
После этого заседания они тоже поехали в любимую сауну Банщика. Он прикатил туда первым, в целях конспирации. Нино припарковала свою машину за его «чемоданом». У входа, как всегда, дежурил охранник Вася.
– На самом деле он не Вася, – сообщил Банщик. – Но мне не важно. Моего первого охранника звали Вася. Его подстрелили, и после этого я всех зову Вася.
Нино просила отпустить охранника, ей было неприятно знать, что кто-то стоит на воротах, пока она изгаляется в спальне. На это Банщик не согласился. «Под меня копают», – сказал он, хотя Нино прекрасно знала, что никто под него не копал.
Банщик сидел в бассейне. На столе только чай и коньяк. Нино отломила кусочек шоколадки и разделась по-военному быстро, без всяких турецких выкрутасов. Она спустилась в воду и приплыла в загребущие лапы.
– Соскучился. – Банщик слегка приобнял. – Все хорошеешь…
Он имел особенность говорить отрывисто и кратко, как будто в прямом эфире думает о чем-то о своем, а слова выпрыгивают из общего потока мыслей, как рыбки из реки, подышать.
– Утром смотрю – ты висишь, – это он вспомнил про баннер с фото Нино. – Встал сразу, – это про член. – Думал, кинула, – это про звонки, на которые Нино не отвечала. – Судьба, – это про встречу на совещании.
Нино подержалась за широкие мясистые плечи и поболтала ножками в воде.
– Я голодная как собака, – сказала она. – Некогда поесть, с утра в бегах…
– Сейчас пообедаем, – обещал Банщик. – Шашлык заказал. Тут хороший шашлык.
Он шлепнул Нино тяжелой крупной лапой, подгоняя ее из воды.
– Давай, давай, давай…
Спальня была на втором этаже. Нино поднималась по лестнице первой, непроизвольно повиливая голым задом, над которым, кстати сказать, трудились лучшие массажисты города. Банщик шел за ней, ступеньки под ним скрипели.
– Петя Стальной подъедет, – сказал он на ходу, – кое-что порешать.
– Когда? – Нино обернулась.
– Есть время, есть.
Еще на первом свидании Банщик объявил: «Я – консерватор». Нино поняла, что это значит. Это значит подушка под задницу и никакого вам куннилингуса. Нино не любила подушку, она любила, чтобы ноги сами поднимались на плечи. Но Банщик был вынослив и что-то даже бормотал на ушко, поэтому иногда она заезжала к нему попариться. А в этот раз, когда он закатил глаза и застонал, она вдруг поняла, что ей все надоело, и, будучи еще придавленная тушей, Нино решила, что больше в эту баню не приедет.
В душевой на полке лежали красные полотенца. Нино взяла одно, ей показалось, что оно уже было использовано.
Банщик развалился у стола на диване. Налил две стопки коньяка, кивнул Нино, чтобы она присоединялась. Он отвечал на звонок, Петя Стальной говорил, что уже на подходе. Официантка принесла шашлык на длинном серебряном блюде, нарезку светофором из разноцветных овощей, тарелку с зеленью, грибочки… Нино была голодной, но поняла, что в этой сауне поесть не сможет. Она швырнула полотенце на пол и начала торопливо одеваться.
– Спешишь? – спросил Банщик. – А пообедать?
– Ничего, – Нино кряхтела, застегивая узкую юбку, – обойдусь без обеда.
Она куснула мясца, торопливо вытерла губы и, пережевывая на ходу, кинулась на выход. Охранник Вася, официантка и администратор примолкли, когда она пронеслась.
Нино была на нервах, она прыгнула в тачку и закурила, выпуская дымок отрывисто вверх. И, кстати, ни единой мысли про вибратор у нее не возникло. Нино хотела закопаться в подушки в детской спальне у себя дома, обнять ребенка и тихо с ним уснуть. Она позвонила сыну, в трубочку ему посюсюкала, спросила у няньки, все ли в порядке, и снова вернулась на работу.
Спать было некогда, Нино спешила на запись своей программы. По пятницам она читает итоговые новости за неделю и что-то даже комментирует.
Года три назад она сама писала эти комментарии, сейчас все делает редактор, Нино идет в эфир автопилотом и даже не пересматривает программы. А поначалу она любила свою рожу на экране. Ей было приятно, когда узнавали на улицах. При знакомстве она всегда представлялась: «Нино, ведущая телекомпании “Гусь”».
Однажды она вломилась в кабинет к гинекологу, разумеется, без очереди, она всегда ломилась без очереди, и повсюду ее пропускали, когда узнавали лицо. А тут оказалось, что доктор телевизор не смотрит. Нино ему пыталась объяснить: «Нино, ведущая…» Врач спросил фамилию и пригласил на кресло: «Раздевайтесь». Нино стояла без штанов и все ему пыталась втолковать, что она не обычная пациентка, что она Нино, ведущая телекомпании «Гусь». Потом она долго сама над собой смеялась. Сегодня и это ей уже не смешно.
В студию Нино заходит как к себе на кухню и читает с первого дубля про каких-то людей, до которых ей нет никакого дела. Ей плевать на «Никель», плевать на экологическую катастрофу, на бешеную псину в жилом районе, на голого художника тем более плевать, и на спектакль с матом некогда пойти, и то, что губернатор никакой не русофоб, она прекрасно понимает… Нино все надоело, об этом она тоже говорила своему психологу: «Моя жизнь превратилась в автопилот. Я не живу, я еду по накатанной. Моя работа давно не творческая, я стала администратором. Это мой потолок, дальше расти мне некуда».
А что психолог? Чем он тут поможет? Он ей сказал: «Да вы же сами все себе и объяснили. Нет удовлетворения, почему? Потому что села в машину, и она тебя везет, а если мы желаем кайфа, придется управлять своей машиной».
Нино зашла к монтажерам, увидела себя на мониторах и с раздражением подумала: «Зачем я все это делаю? Надо посадить в эфир эту новенькую, пусть кукарекает».
На столе лежала коробка с недоеденной пиццей, монтажеры сожрали все, оставили один малюсенький кусочек.
– Сто раз просила не раскидывать тут жратву!
Нино немножко поругалась, тоже на автопилоте, потом взяла этот случайно уцелевший кусочек пиццы и быстро запихала его в рот.
А между прочим, в кабинете мадам поджидал букет. Да, да, да. Белые розы и записка: «Поздравляю, Людвиг».
Этого Людвига Нино немножко знала, точнее, не знала совсем. Друг друга, хозяин сети магазинов «Цветочки», «Ауди»-«шестерочка», женат. Людвиг всегда уговаривал женщин цветами, благо розы доставались ему по оптовой цене, и всегда он писал на карточке «Поздравляю», в расчете, что удивленная дама перезвонит ему и спросит: «Людвиг, с чем ты меня поздравляешь?» Жаль, что Нино была слишком голодной и слишком нервной, чтобы умиляться армянским шуткам. Звонить и спрашивать как дура: «Хи-хи-хи! Какой сегодня праздник?» – она тем более не собиралась. И тем не менее, когда Людвиг не выдержал и сам позвонил, на бокальчик вина Нино согласилась.
– Когда заехать за прекрасной леди? – спросил пушистый Людвиг.
– Я на своей поеду, – прохрипела Нино, – адрес?
Белый букет не прибавил ни капли романтизма. По пути на свидание Нино остановилась возле прачечной, сдала в чистку белый мужнин пиджачок. Когда заныло в животе, она притормозила у мясной лавки, купила свиную вырезку и швырнула ее в багажник небрежно, как старые башмаки. На светофоре позвонила мужу, узнала, а не скоро ли вернется.
– Не скоро, – ответил муж.
– И я немножко задержусь, – вздохнула она.
– Нино, ты помнишь про мои ботинки?
– Конечно, помню. Только о них целый день и думаю.
Нино обязательно что-то делает по пути, а когда стоит на красном, вспоминает, что еще нужно успеть, и всегда барабанит немножко нервно на руле под музыку. Шнур у нее поет: «Ты называешь меня говнюком. Да, я все время бухой. И твою жопу при людях хватаю своей волосатой рукой»…
Нино хотела, чтобы ее хватали волосатой рукой, была робкая надежда, что Людвиг сможет это сделать. Она врубила музыку громче и открыла банку пива, не так уж сильно ей хотелось выпить, просто Нино не любила ждать.
Приехали в «Бархат», в этот модный дорогой бар в центре города у набережной. Вид из окна хороший, но местечко скучное, здесь тусит в основном администрация, банки и бизнес.
– Музыка тихая, – заметил Людвиг, – можно поговорить…
О чем? Разговаривать Нино не хотела. Она смотрела на Людвига как на горькую таблетку и понимала: вряд ли ей поможет эта пилюля, но выпить нужно. «Чем хуже, тем лучше», – решила Нино, ей захотелось окончательно испортить себе день.
Людвиг изучал меню, рассказывал, какое хорошее вино он делает у себя дома, из своего винограда и ничуть не хуже, чем в Армении, и в ближайшее время он обязательно угостит Нино своим вином. Он заказал полусладкое, Нино остановила официантку и поменяла заказ.
– Женщинам обычно нравится… – Людвиг улыбнулся.
– Обычно да. А мне водчонки. И фреш апельсиновый.
Ничего хорошего от этой встречи Нино не ждала, ей было известно заранее, что будет через час в гостинице. Людвиг придавит ее пушистым брюшком, немножко подрыгается, отвалит с довольной улыбкой и скажет, что все было супер. И все равно отменять мероприятие Нино не собиралась, ей нужна была статистика. Она хотела убедиться в том, что секс – бесполезное занятие, что нормальных мужчин просто так на дороге не снимешь, а счастья ждать придется сотню лет, и где-то на краю могилки оно, возможно, улыбнется. А пока нужно молча работать, чтобы потом было на что себе вставить красивые зубки.
Пушистый милый Людвиг честно пытался шутить, он был уверен, что развеселит суровую Нино.
– Ты знаешь? В этом баре встречаются взяточники и те, кто дает. Взяткодатели и взяткобратели…
Людвиг причмокнул, это был его старый каламбурчик, обычно женщинам он нравился, одна Нино сидела как бревно и не моргала. Пришлось добавить еще огонька.
– Сейчас мы, может быть, даже увидим, как кто-то с кем-то договаривается. У тебя с собой нет скрытой камеры?
«Русские бабы испортили армян, – размышляла Нино, глядя на подвижные брови Людвига, – мы всегда голодные, нас легко купить вонючим букетом, нам можно вешать на уши любую пургу… Он уверен, что я такая же овца, как все, кого он трахал по дешевке. – Она через силу заставила себя улыбнуться, и в голове промелькнуло: а черт его знает… Может быть, он и прав».
– Ты не голодная? – спросил Людвиг. – Хочешь, поедем куда-нибудь ужинать?
– Поехали в гостиницу, – скомандовала Нино.
Эрекция у нее пропала окончательно, но планы менять она не любила.
И тут, что называется, смеркалось. В маленький дешевый мотель на окраине города Нино зашла в темных очках, и, если честно, в номере она их тоже снимать не хотела. Нино прижалась к шерстяному брюшку, послушно развернулась к Людвигу спиной… Но тело ее, уставшее за день от всяких глупостей, осталось напряженным и холодным. Хорошо хоть, Людвиг был в восторге. Он быстро получил свое кошачье удовольствие, лег на спинку, закинул руки за голову и кивнул на свой член.
– Если ты над ним немного поработаешь, он тебя еще порадует.
И что вы думаете, Нино тут же вспомнила про вибратор? Нет. Нино подорвалась с постели.
– Так, все, харе.
– А как же ужин? – Людвиг ничего не понял.
Нино надела темные очки, схватила сумку.
– Пролетели мы сегодня с ужином!
Она убежала из номера и снова нервно застучала каблуками, перебирая мелко в узкой юбке – тук-тук-тук. И снова спряталась в своей машине, как в танке, и рванула по шоссе.
«Что ж так погано мне, – плевалась про себя Нино, – что ж так воротит-то меня?»
Она глотнула пива, пытаясь заглушить неприятное гадливое чувство. Ей показалось, что белье в гостинице было плохо выстирано. Пиво, разумеется, не избавило Нино от брезгливости, не помог даже Шнур на всю катушку, и жвачка тоже не помогла. И ничего не помогает в подобных случаях.
Нино подумала сначала, что тошнота ее связана с голодом. Потом предположила, что это совесть ее мучает, что жалкие остатки какой-то непонятной морали в ней еще живы… Но нет, мораль к таким моментам никакого отношения не имеет. Все было гораздо проще. Если женщина убежала из постели недовольной, у нее остается отвращение к случайному любовнику. А если баба выползает из кровати счастливой, то никакие угрызения совести ее не терзают и никакой тошноты и брезгливости нет. Что, конечно – и вместе с Нино мы должны обязательно это заметить! – случается крайне, крайне редко. И этот эксперимент, который голодная Нино весь день над собой проводила, ни в коем случае не стоит повторять, так же как, например, глотание шпаги или хождение по углям.
В восемь вечера Нино прикатила в торговый центр. До закрытия оставалось около часа, толпа шопоголиков стремительно переплывала из магазинов в кафешки. Первым делом Нино побежала за ботинками для мужа, схватила те самые, белые с красной полоской, и после этого решила проскакать еще немножко по магазинам для себя.
Шопинг Нино отвлекает. От чего? От всего. Это копание в тряпках, эти микроцели и микровопросы… Что выбрать: белое в черный горох или черное в белый горох? Все это занимает мозг на некоторое время, а нам того и надо, мы будем ковыряться в очередных трусах, носках, колготках, джинсах, майках, сапогах, лишь бы только не думать о своих настоящих проблемах. В этом торговом центре Нино проводила кучу времени, по выходным она приезжала сюда вместе с мужем, и это позволяло им не оставаться тет-а-тет, не упираться носом в хроническую неудовлетворенность.
Нино прекрасно знает, где какие шмотки, где какие скидки. Она бежит по галереям, как будто за ней гонятся, как будто ей дали задание проинспектировать каждый бутик. Она как обезьянка цепляет юбки, кофты, платья, которых и без того у нее куча, потом ждет очередь в примерочную и там рассматривает себя в зеркале и не может понять: радует ее новая тряпка или не радует.
Большую часть того, что надергала с вешалок, Нино оставляет в кабинке, кое-что пробивает на кассе. Дома она все это снова меряет и удивляется: «Как я могла купить такую жесть?»
В следующий выходной Нино привозит половину барахла обратно в магазин. И в тот вечерок она прихватила пижаму, очередная пижама неделю провалялась у нее в машине, она принесла ее возвращать.
– Почему? – спросила продавщица.
– Великовата, – объяснила Нино. – Это размер L, а я ношу М.
– Но ведь это пижама? – Продавщица удивилась, хотя и не ее это было дело, удивляться. – Вам не все равно, в какой пижаме спать?
– Да, в общем, все равно… – Нино задумалась. – Я вообще люблю спать голая, сама не знаю, зачем я стала покупать пижамы?
Нино сдала пижамку, но тут же прикупила новую сорочку на тоненьких бретельках, и прихватила пару стрингов, и померила лифон, который, к счастью, ей не подошел.
В галереях стемнело, бутики закрывались, последние шопоголики толпились у эскалатора. Нино никогда не стояла на эскалаторах, она всегда бежала, это было выше ее сил – стоять и ждать, пока тебя дотянет медленная лента. Она подхватила пакеты и направилась к лестнице. Вот там-то, под лестницей, к вашему сведению, она как раз и светилась – неприметная вывеска с красными буквами «Интим». Нино уперлась в нее носом, и, только тогда вспомнив про вибратор, она шагнула в эту пропасть.
Магазин оказался пустым. В смысле, покупателей в нем не было, если не считать одну молодую мать с коляской. Женщина развернула младенца лицом к выходу, а сама пробивала на кассе покупку.
– Мужу подарок! – хохотала она. – Он так удивится, так будет смеяться…
У кассирши на лице не дрогнул ни один мускул, она заворачивала в черную бумагу коробку с резиновой женщиной с таким же видом, как в гастрономе заворачивают колбасу.
Вместе с кассиршей в зале работали еще два продавца, формат сотрудниц Нино удивил. Это были крепкие бабцы, в теплых жилетках и пушистых гамашах, такие же точно, как торговки на рынке где-нибудь у лотка с мандаринами или селедкой.
Девочки закрывались, кассирша пересчитывала деньги, две другие сидели за низким столиком посреди зала. В честь какого-то праздника они накрыли себе полянку: сальце, черный хлеб, картошечка, огурчики соленые… Все это мило размещалось в окружении фаллосов, плеток, развратного белья и прочей страсти.
Толстуха, похожая на бандершу, заметила Нино с неудовольствием.
– Хотели что-то? – небрежно кивнула она.
А две другие даже и не повернулись! Бабехи жрали. Именно что жрали. Они глотали розовое сальце, набивали щеки черным хлебом, жадно кусали вареную картошку и хрустели огурцом. В желудке у Нино заурчало, она сразу вспомнила, что за целый день ни разу по-человечески не поела, и решила, что тоже, как только приедет домой, сварит себе картошечки.
– Я просто посмотреть, – сказала она и подошла к стеллажу с вибраторами.
Их там стояла сотня, сотня членов, которые выглядели почти как натуральные и даже лучше. Какой купить? Нино не знала, и никто не кинулся ее консультировать, продавщицы молотили и внаглую болтали о своем.
– …она мне говорит: «Что делать-то? Что делать?!» А ей говорю: «Не знаю! Раздавай все бедным!»
Должно быть, это было очень смешно, все трое весело заржали. Нино поняла, что где-то рядом с закуской у них припрятана и бутылка. Она решила не задерживать трудовой коллектив и обратилась к бабцам:
– Помогите!
Бандерша, опираясь на мощные коленки, неохотно встала.
– У меня как-то был один… – Нино покраснела, – давно, лет десять… Простой такой, на батарейках, я уже его и не помню…
– Индустрия развивается, – насупилась бандерша.
Она достала из кармана ключик и открыла стеклянную витрину. Нино еще раз удивилась: почему они запирают витрину на ключ, неужели были случаи похищения экспонатов?
– Кибер-кожа, – бандерша кивнула на свой товар, – в процессе эксплуатации… – она неожиданно громко чихнула, – …в процессе эксплуатации впитывает тепло человеческого тела, имеет несколько режимов работы, вибрация максимально имитирует фрикции…
Нино улыбнулась, все это звучало как инструкция к пылесосу. Она заметила, что индустрия и правда шагнула вперед, и теперь все вибраторы были оснащены пультами управления, присосками и прочими гениталиями, это были уже целые развлекательные комплексы, заменяющие мужчину. Все они были натурального телесного цвета и отличались только размерами.
– Какой? – спросила бандерша.
Нино посмотрела на «Кинг», но выбрала тот, что скромнее, он ей даже чем-то напомнил родного мужа. Бандерша взяла его с полки и сунула в руки Нино.
– Потрогайте.
Нино потрогала. Спросила для порядка:
– Сколько у него скоростей?
– Шесть, – ответила бандерша не без гордости.
И тут же с этим членом она пошла к столу, за которым ужинал трудовой коллектив, немного сдвинула закуску и со всего маха шлепнула вибратор в центр стола. Он плотно сел на присоски и задрожал. Девушки прекратили жевать, бандерша взяла пульт управления, отступила на шаг, и начались испытания.
На первой скорости вибратор плавно покачивался из стороны в сторону. На второй начал круговые вращения. На третьей – мама мия! – ускорил темп и начал дергаться вверх и вниз. На четвертой прибавил мощность и заработал как отбойный молоток. До шестой Нино не дошла, на глаза навернулись слезы.
– Все поняла, – сказала она, – покупаю.
Бандерша занималась упаковкой, Нино смотрела, как она заворачивает в целлофан ее нового друга. По привычке она сама себя спросила: «Как же так, Нино?» И сама же себе ответила: «А вот так. Все думают, что у меня куча друзей и любовников. На самом деле я очень одинокий человек».
Она расплатилась наличными, чтобы не светить на кассе свою фамилию, ей все время казалось, что сейчас ее кто-то узнает и начнет смеяться: «Нино! Звезда! Секс-бомба! Покупает вибратор! Позор ей! Позор! У нее нет настоящего члена!»
Это была паранойя на нервной, как вы догадались, почве. Продавщицы не узнали Нино. Да, лицо показалось знакомым, и баннер в центре города они тоже видели, а напрягаться, узнавать Нино никто не пытался, все хотели, чтобы эта клиентка быстрее свалила из магазина и не мешала честным женщинам продолжать корпоратив.
– Спасибо за покупку, – процедила бандерша, – приходите еще.
Нино подобрала свои пакеты с ботинками, с вибратором, плюс тряпки и продукты…
Она пыталась захватить удобнее всю эту груду, но вот не вышло… Барахло рассыпалось, и в этот момент Нино рассыпалась тоже. Она заревела и сама не могла объяснить почему. Такие слезы приходят без причины, как неожиданный оргазм.
Бабцы взглянули на нее внимательно, это был профессиональный взгляд, он позволяет отличить нормального клиента от пациента психдиспансера. Профсоюз признал Нино дееспособной, кассирша подрезала сальца и спокойно, с набитым ртом, пригласила ее к столу.
– Угощайтесь.
Бандерша наклонилась за прилавок, там, как и предполагалось, стояла бутылка водки. Нино вытерла слезы и достала из пакета вторую.
В машину она садилась в полночь, пьяная в уматень. Тачка виляла с одной полосы на другую, потому что Нино за рулем танцевала. Окна были закрыты, но музыка орала так громко, что Шнура было слышно на улице. «Ты называешь меня говнюком. Да, я все время бухой»…
Уставшая, но довольная, как говорили классики детской литературы, она вернулась домой. Открыть входную дверь не получилось. Нино прицелилась, но ключик в дырочку не попадал.
Она звонила, не открывали слишком долго, и это раздражало. Нино хотела писать, она могла бы облегчиться тут же, на лужайке, но почему-то вдруг решила, что это не совсем прилично и кто-то обязательно ее узнает. Однако природа взяла свое, Нино присела у крыльца и удивленно посмотрела на звезды. В эту ночь они были необычайно яркими.
Открылась дверь, Нино качнуло, не шутка – целый день на каблуках. Она пыталась рассмотреть, а кто это такой стоит тут на пороге и делает такие противные морды.
Муж фыркнул:
– Опять ты пьяная!
Нино моргнула и с размаху заехала ему в челюсть кулаком.
Муж, конечно, ужасно обиделся, закричал на нее:
– Ты ведешь себя как мужик!
– Ботиночки купила…
Она споткнулась, пролетела вперед головой и четко приземлилась на диванчике в прихожей.
Инна очень хотела в тюрьму. В основе романтизма лежала личная причина. Младший брат загремел по сто пятой, сел за убийство, но об этом в своих запросах на учебную практику она не распространялась.
«Студентка, пятый курс пединститута, пишу диплом на тему “Трудные подростки…”». Таких заявок она отправила по разным адресам штук двадцать, ответили из одной-единственной колонии, которая находилась в нашем городе. И пришлось ей пиликать к нам из Томска, а это, между прочим, три дня на поезде.
С нашего вокзала в поселок с детской зоной отправлялся маленький чумазый автобус. Инна спросила, идет ли он до колонии. Кондукторша утвердительно кивнула, оторвала билет, и тут же любопытные бабки спросили у Инны, зачем ей в колонию. Она объяснила:
– Учительница, еду на практику.
– А не боисси? – спросили бабки. – Там же хулиганы?
И сами же прекрасно за нее ответили:
– А че их там бояться? Там они под охраной. Это нам надо бояться, у нас тут ночью нос не высунешь.
Да, так и было. В начале девяностых на вокзале у нас крутилась шпана, так что по вечерам молоденьким девушкам появляться в этом районе настоятельно не рекомендовалось.
Свободных мест в автобусе не было, бабки с узелками и школьники забили весь салон, мужики в ондатровых шапках и женщины в нелепых вязаных беретах держались за поручни. Инна тоже держалась и с нетерпением смотрела на дорогу. Она ждала, когда же появится колокольня.
Старая колокольня – это был главный ориентир. Как часто случается, тюрьму разместили в монастыре. От него осталось несколько построек, часть стены и колокольня. Инна ее увидела, как только проехали речку и свернули в поселок.
Водитель неожиданно затормозил, и весь салон качнуло. На дорогу выскочил матерый кабан, поэтому пришлось остановиться. Пассажиры были страшно рады этой встрече, все полезли к окнам смотреть на кабана. А он минутку постоял, взглянул на водителя и побежал в лесок.
Лес был рядом, воздух в поселке был свежий, сосновый, но от этой свежести становится еще тоскливее, когда посмотришь на серый забор с колючей проволокой. Поздняя осень – не самое лучшее время для экскурсий в тюрьму.
На КПП у Инны проверили документы, перетряхнули сумку, железные двери одна за другой закрылись, холодные стены зажали красавицу в узком проходе, и лязгнул засов. Этот звук за спиной, металлический, впечатляет многих, кто приходит в тюрьму на денек, на часок. Люди знают прекрасно, что вечером будут спать дома, но все равно оглядываются. Неприятно, когда тебя замыкают. Инна не заметила этот засов, нервишки у нее были крепкие, она спешила увидеть тюрьму своими глазами. Ха! Она еще не знала, что останется в зоне на всю жизнь. И даже замуж выйдет за одного заключенного, за Германа, с которым она как раз и встретилась в нашей колонии.
Ее провели к начальнику. Он сидел в мрачном кабинете, обшитом лакированными досками. Черненький, стрижен коротко, глазки бегают, губы нервные… Когда он встал, Инна заметила, что рядом с ней он просто коротышка. «Крошка Цахес, – первое, что пришло ей в голову, – чифирит и ворует по мелочи».
– Ведите в школу, – сказал начальник мальчикам в погонах, – к директору.
И натянул такую значительность на рожу, как будто отдал приказ войскам наступать.
Школа располагалась в серой коробке. Полы блестели, несмотря на дождь, воняло хлоркой, и все люстры качались. Их раскачивал парень в черной робе. Белые шары он доставал деревянной шваброй и гудел на весь коридор:
– Землетрясение! Зем-ле-тря-се-е-е-е-ние!
Из кабинета выглянул мужчина. Брови в кучу, галстук, чубчик… Это и был директор школы. Воротник его джинсовой рубашки был прихвачен медными уголками, так было очень модно на колхозных рынках в начале девяностых. За джинсы и за волнистый чубчик Инна его окрестила «Гармонист».
– Колесников, – сразу рыкнул директор на клоуна со шваброй, – в рапорт хочешь?
Пацан потупился и сожмурился изо всех сил – чтобы показать, как ему страшно. Швабру он держал на весу, как ружье. Рожа у него была хитрая, кошачья, Инна сразу поняла: под дурочка он косит.
– Работай, сука! – приказал директор. – Чтоб все блестело!
Люстры еще качались, это действительно было смешно. Инна улыбнулась. Поганец сразу заметил ее раскосые северные глаза и моментально придумал кличку, которую подхватили все пацаны, – «Чукча».
– Про что диплом? – спросил директор.
– «Трудные подростки. Влияние колонии на социальную адаптацию…»
Гармонист отмахнулся и снял соринку у Инны с пиджачка.
– Послушай, девочка, вот что я тебе скажу… Какое, к черту, у них мировоззрение? Они все сволочи. От рождения. И родились сволочами…
– Да, вероятно… – согласилась Инна. – Только я приехала, чтобы это опровергнуть.
Гармонист усмехнулся и почесался в откровенном месте. Такая крошка, приехала чего-то там опровергать… А щечки розовые, нежные, косметики ни грамма, и глазки северные у нее враскос. «Чукча», – подумал директор точно так же, как заключенный Колесников.
– Откуда будем? – он спросил.
– Из Томска.
– Из Томска! – Гармонист присвистнул. – Ненормальная! Поезжай домой. Сходи на танцы. И голову себе ерундой не забивай!
Инна улыбнулась и попросила его:
– Познакомьте меня, пожалуйста, с мальчиками.
Ей было двадцать два, и до сих пор никаких мальчиков она отродясь не видела. Где она их увидит в своем пединституте? И вдруг ее привели знакомиться в лучший класс.
Попробуйте представить лучший класс в детской исправительно-трудовой колонии, к тому же в момент расцвета нового русского бандитизма. И пусть вас не смущает слово «детской». В старшем классе многим давно исполнилось восемнадцать. Одни ждали освобождения, другие пересылки на взрослую зону. За партами сидели крепкие слоники, после работы на производстве они еще по два часа занимались в качалке.
Инна вошла – и в глазах у нее потемнело. Черные робы, серые стены, сначала все смешалось в одну депрессивную лужу…
– Педагог, – представил ее директор, – из Томска приехала, с вами знакомиться…
В классе заржали. Инна навела резкость. За первыми партами сидели бугры, а это уже интересно.
Бугор Алексеев, сто семнадцатая, изнасилование. Красавчик, из таких вырастают самодовольные самцы. Сейчас глава администрации в одном уездном городе.
Бугор Васильев, кличка Вася. Разбой, участвовал в преступной группировке. Красавчик еще тот, по слухам, стал авторитетом, но в лицо его давно никто не видел.
Бугор Ромашин, сто седьмая, убил одним ударом, не рассчитал. Тоже красавчик, похож на доброго бычка, женился сразу после освобождения, таких расхватывают быстро, сейчас отец троих детей, владеет сетью тренажерных залов.
Бугор Гузнаев, имя и оно же кличка Герман. «Убийство группой лиц без предварительного сговора». Нет, этот красавчиком не был. Какая-то размазанность была в его лице, и сразу в нем читались и воля слабая, и психоз, маниакально-депрессивный, и подхалимство… Зато улыбочка мягкая и светлая. Он был любимчиком учителей, особенно литераторши.
Она как раз вела урок. Обычная учительница – лет тридцать пять, завивка, губы… Щека опухла, должно быть, флюс, а может, просто карамельку во рту гоняла. Как только вошел Гармонист, в смысле директор, литераторша сразу нырнула в классный журнал – директор ее регулярно покусывал за плохое ведение документации.
Эта самая литераторша Инне про Германа все объяснила: «Вот что значит обаяние! Ведь видишь: и дурак, и сволочь, и подлец… А улыбнется – и все ему прощаешь».
Герман стал рецидивистом, как Инна ни старалась. Но тогда, в ноябре девяносто второго, она была полна энтузиазма.
– Ребята, – сказала она классу, – я буду работать в вашей колонии три месяца. Все это время мы с вами будем готовиться к освобождению, к свободе. Она не за горами…
На задних партах снова заржали. Бугор Ромашин обернулся, и там моментально заткнулись: все знали, какой у него тяжелый кулак.
Инна обратилась с вопросом к первому, случайному, как ей показалось, на кого глаза попали, она спросила Германа:
– Сколько тебе осталось?
Он не ответил, но улыбнулся, уклончиво и мягко. Герман отсидел всего три года из десяти, ждал перевода на взрослую зону, и даже при самом хорошем раскладе ему предстояло сидеть еще три-четыре. На досрочное освобождение он очень надеялся.
– Ну… сколько бы ни оставалось… – продолжала Инна, – а дело в том, что свобода всегда настигает человека врасплох. Поэтому мы вместе с вами попробуем сделать так, чтобы ваша адаптация прошла успешно. А пока… Можно я вас кое о чем попрошу? Возьмите листочки и напишите, пожалуйста, в свободное время в двух словах – что такое счастье.
– Не понял? – это Гармонист спросил.
– Что для вас счастье, – повторила Инна. – Как вы его представляете. Это поможет мне с вами немножко познакомиться.
Литераторша тоже слушала Инну и все время гоняла за щекой карамельку. Только оказалось, что во рту у нее была не конфета, а большая черная пуговица. Она ее с утра засунула, перед тем как идти на работу, потому что накануне прогуляла, а директору сочинила, что у нее страшный флюс. И вдруг, когда Инна сказала про счастье, женщина задумалась, случайно вытащила эту пуговицу изо рта и положила на стол, рядом со стопкой тетрадей.
Директор как-то подозрительно на эту пуговицу взглянул и спрашивает:
– Как ваш флюс?
Коллега, немного смутившись, пошарила во рту языком и ответила:
– Спадает… Кажется, спадает.
В классе раздался ехидный смешок. Мальчишки сами подсказали литераторше этот фокус, а потом прозвали любимую учительницу Пуговицей.
На следующий день заключенный Колесников по кличке Колесо, тот самый, что раскачивал люстры, целый день бегал по классам и спрашивал учителей, в чем счастье.
– В чем счастье? – спросил он у исторички.
Пенсионерка по кличке Тортилла любила поговорить о Великой Отечественной войне. Колесо по этому поводу нарисовал смешную карикатуру. Виселица, Тортилла с петлей на шее стоит на табуретке, рядом фашист, и у него реплика: «Еще одно слово про войну, и стул упадет».
– Не мешай, я контрольные проверяю, – ответила Тортилла, – что, не видишь? Счастье в работе.
Колесо побежал к математичке. У этой было все по полочкам, и даже троечники у нее решали задачи из сборника Сканави.
– В чем счастье? – спросил математичку Колесо.
– В деньгах, – сказала она, не сомневаясь ни секунды.
Он покатился в кабинет литературы, пристал там к Пуговице:
– Говори, говори скорее, в чем счастье?
Литераторша улыбнулась и закатила глазки.
– В любви!
С этими результатами Колесо прибежал к Инне. Ей предоставили маленький закуток в лаборантской кабинета литературы. Там был хлам, старые учебники, портреты Ленина и Брежнева с пририсованными рогами…
– Ничего не понимаю! – сказал Колесников. – Тортилла говорит – счастье в работе, математичка – в деньгах, Пуговица – в любви. Ты что думаешь? В чем счастье?
Инна ответила сразу:
– В детях. – Материнский инстинкт у нее всегда превалировал над остальными.
Колесо оглядел несчастные три метра лаборантской и снова торопливо забубнил:
– Говори, что надо! Говори, что надо!
Инна взглянула на старую раму и подумала:
– Может, окно здесь покрасить?
Он тут же пригнал к ней двух шнырей, нашел им краску, кисточки и покрикивал точно так же, как Гармонист:
– Работайте, суки! Чтоб все блестело!
Свою конурку Инна использовала, только чтобы оставить пальто и бросить там сумку, весь день она крутилась по зоне, ходила на уроки и в отряд.
– Свобода – это не подарок, – она везде толкала свою программку, – не день рождения, не красный день в календаре… Свобода – это образ мышления. Позитивное оно у нас? Или негативное?
Абстрактную лексику не все понимали, но Инна старалась, объясняла попроще:
– Что мы думаем о людях? Они хорошие или плохие? Это важно. Если мы будем считать, что все кругом сволочи, тогда мы пропали! Потому что наши глаза будут видеть одних сволочей.
В отряде, то есть в казарме, там, где стояли кровати, была стерильная чистота. Зэки драили палубу круглосуточно. И цветочки у них были на подоконниках, и рыбки в аквариуме, и канарейки, и хомяки… Хомяков разводил Колесо, они у него плодились в диком темпе, он раздавал их учителям, так что у каждой учительницы дома жил хомяк.
Колесо любил животных, он получил свои два года за поросенка: пошел работать на свиноферму и там его спер, хотел откормить и продать как большую свинью. Он хорошо рисовал, и тоже всегда только животных, причем очень подробно, в мельчайших деталях – если птичка, то он прописывал ее до последнего пера. И книжки читал только Сетона-Томпсона. Это вообще-то было неплохо для двоечника, поэтому Пуговица ему разрешала рисовать зверушек на уроках литературы.
Гармонист это творчество как-то заметил, устроил разнос, но, когда приехала комиссия с проверкой, он приказал повесить рисунки в коридоре и отчитался: «Кружок анималистов, создали силами педколлектива».
Обедала Инна тоже вместе с мальчишками в колонийской столовой и даже стырила оттуда две металлические шконки – хорошая посуда, в пионерском лагере у нас была такая же.
– Что давали? – спрашивали ее коллеги в учительской.
– А вы не знаете? Вас разве столовая не кормит?
– Да он же сдохнет, – сказала ей математичка, – если нам будет хорошо.
Она имела в виду Крошку Цахеса, начальник школу не любил. Каждый день из колонии выезжал автобус, отвозил молоко для его мамы. Учителя в это время топали домой по дороге, автобус был пустой, но проезжал мимо.
В конце дня вместе с другими коллегами Инна проходила через КПП, в это время зэки маршировали на плацу. И всегда кто-то один, как только заметит, что учителя выходят из зоны, вдруг начинает из строя орать:
– Крысы!
И весь отряд за ним выкрикивает:
– Крысы! Терпилы! Ковырялки!
Инна еще не знала тюремный жаргон. Ей объяснили, что такое терпило.
– Терпило – этот тот, кто от тебя терпит. В зоне тебя считают крутым, если у тебя есть терпило.
Один голосишко звенел громче всех. Это был маленький Вовчик. Он сбежал из дома, потому что отец много пил и сильно дрался. Вовчик уехал в Москву и там умудрился целый год прожить в одном кафе, инкогнито. Зашел случайно, взял пирожок, заметил, где вход, где выход, а вечером вернулся и спрятался в бытовке. Отличное место для ночевки, тепло, и всегда есть покушать. Днем он уходил в город на мелкие кражи, а ночевать возвращался в кафе. За целый год его не засекли, он попался, когда поставили сигнализацию, сработал датчик движения. Вовчика отлупили, выкинули на улицу. Он попробовал воровать из машин магнитолы, но и там его подвели сигналки. В зоне Вовчик был чушкой, зато в строю он орал громче всех, пока патруль его не затыкал.
На следующий день этот Вовчик вместе с другим таким же чушкой прибежал в кабинет литературы и как ни в чем не бывало стал лебезить: «Где прибрать? Что помыть?»
Пуговица оставила пацанов подметать. С задних рядов в проход между партами вылетели кульки, свернутые из тетрадных листков. Поганцы гоняли их вениками и ржали.
– Что это? – спросила Инна про эти кульки.
– А… – Пуговица брезгливо сморщилась, – не обращай внимания, – и цыкнула на чушек: – Да не пылите! Неужели ума не хватает взять и веник намочить!
Это были кульки для спермы, самые тупые на задних партах разряжались, пока Инна рисовала им все прелести свободной жизни. Новая женская плоть в мужской зоне, еще и молоденькая, – это, конечно, событие. Она об этом думала, поэтому одевалась как монашка, свободный пиджак скрывал все лишние женские подробности.
Но нет, не в потолок, не голым стенам она толкала свои идейки про свободу. В те времена на зонах еще встречались мальчики с интеллектом. Они читали книжки, благо в колонии была хорошая библиотека, туда выписывали кучу периодики, которая у нас на спадающей волне гласности еще была популярна. Все интересное, что появлялось в журналах, мальчишки приносили обсудить с Инной.
Был там один черненький, в очках, все звали его Еврей за то, что хорошо учился. Он принес ей статью про гумилевскую теорию пассионарности. Инна в своем пединституте об этом еще и не слышала, а тут вдруг в зоне ей приносят статью и с жаром объясняют, что именно взрыв энергии и является одной из причин, по которой парни попадают в криминал…
А мальчик, кстати, тот Еврей, был симпатичный. В университет поступать готовился, уж лучше бы она в него тогда влюбилась, чем в этого… Родители приличные опять же. И мама, и папа, оба весь день пропадали в каком-то московском НИИ, а сын в это время с друзьями грабанул районную сберкассу. С родителями Инна познакомилась, когда они приехали на свидание.
Трехдневные свидания проводили в бараке, он был похож на коммуналку: четыре комнаты, общий зал с телевизором и кухня. Это было сразу возле КПП, Инна выходила домой и на улице встретила маму Еврея. Женщина гладила большого черного терьера и плакала.
– Мы специально приехали с собакой, – рассказала она Инне, – чтобы сын повидался. Он ее вырастил, она его очень любит, скучает, в его комнате спит… Я просила, чтобы ее пустили на минуту, чтобы он только увидел… Но говорят, с собаками нельзя. Я просила: «Тогда его отпустите, всего на минутку, он ее только погладит…»
Собака весь день просидела в машине, женщина вышла за колючку ее прогулять. И то ли по запаху, то ли еще каким-то чувством собака поняла, что хозяин рядом, за железной дверью КПП. Она все время подходила к этой двери и виляла хвостом, а женщина плакала.
Проблема не стоила трех копеек, так подумала Инна. Пацанов отпускали из зоны не раз. Совсем недавно они поехали в город на соревнования по футболу, команду сопровождал всего один воспитатель. Забрать их обратно колонийский автобус не приехал, и зэки пошли пешком, по дороге воспитатель свернул к себе домой, и дальше парни добирались сами. Футбольная команда зэков в черных робах протопала по городу без всякой охраны. На КПП так удивились: «Откуда вы? Ого, вас сколько!»
Инна побежала уговаривать охрану, чтобы собаку пустили, но там ей показали козью морду. Собаку в зону – нельзя, зэка из зоны – тем более. Таков порядок и указание начальника.
Инна вышла расстроенной к матери этого парня.
– Абсурд, – сказала она.
И женщина с ней согласилась:
– Да, абсурд.
И тут собака подошла к железной двери и постучалась лапой, как человек. Собака села и начала долбить настойчиво, она не понимала, почему ее не пускают к хозяину.
Да потому, что с собаками нельзя! С котами нельзя! Инна эту систему потом раскусила. В тюрьме можно многое, можно купить водки, сигарет, можно выслужить у начальника послабление режима… Нельзя только одно – нельзя просто так взять и подарить человеку немного счастья, человека нужно обязательно продавить, чтобы он за свою жалкую радость унизился. Так устроена зона, и за колючкой иногда случается примерно та же песня.
Новый год Инна встретила в колонии. Елка, концерт, угощенье… все было. Зона блестела. Крошка Цахес получил полковника, стал носить высокую папаху, хотя по уставу она была совсем не обязательна. К нему приехало московское начальство, он водил их по зоне с довольной мордой, его колония считалась образцовой.
Елка в актовом зале была шикарная. Игрушки сделали сами, просто взяли и расписали масляными красками старые лампочки – вот тебе шарик. Это придумал учитель физкультуры, пацаны расписывали лампочки, когда погода была не ахти для футбола. Гармонист, конечно, заметил, сделал выговор физкультурнику, но когда приехала московская комиссия, он тут же отчитался:
– В колонии работает кружок прикладного творчества, силами педколлектива…
Инна пришла в актовый зал на генеральную репетицию. На сцене уже погнали отрывок из «Пиковой дамы», самую смачную сцену, там, где «тройка, семерка, туз».
– Фраер хочет отыграться, – объявила Пуговица и от себя добавила: – Царство Небесное Александру Сергеевичу.
Главную роль, Германа, играл как раз таки Герман, но в зале его не было, на репетицию он почему-то не пришел. Инна спросила: «Где у нас Герман?» Колесо ей шепнул с ехидной усмешкой: «А может быть, он у начальника? Пошел УДО зарабатывать». И тут же снова закосил под дурачка и в торопливой своей манере начал бубнить:
– У тебя одежды мало. Смотри, как все сегодня нарядились. Директриса каждый день наряды меняет, а у тебя ничего нет.
Он беспардонно на пальцах пересчитал весь ее гардероб.
– Пиджак вот этот – раз, джинсы – два, юбка длинная – три, свитер вязаный и рубашка черная… Мало!
Инна побежала искать Германа. В приемной у начальника она, к своему удивлению, обнаружила секретаршу. Вообще-то никакой секретарши у Крошки Цахеса не было. Но когда приезжали высокие гости, он сажал на телефон одну молоденькую учительницу, географичку. Для того случая та надевала платье с блестками и беспощадно красилась. Синие тени, красная помада, румяна… Инна посмотрела на нее и улыбнулась: «Буфетчица».
– А где… – спросила она.
– На псарне, – ответила фальшивая секретарша.
«Буфетчица» сияла как елочка. Свои временные обязанности она выполняла с радостью, ей было приятно подыгрывать начальнику, носить кофе его гостям, отвечать на звонок загадочно «он занят…». И если раньше, до приезда в зону, Инна полагала, что любая иерархия создается силой, что шестерки становятся шестерками по своей слабости, то теперь у нее промелькнула догадка: «А может быть, это не паханы создают себе шестерок, а шестерки выбирают себе паханов?»
В колонии был свой питомник, там разводили немецких овчарок. Собак обслуживали отдельный повар, ветеринар и кинологи. Днем собаки патрулировали забор, на ночь их спускали. Это были страшные звери, однажды дворовый пес из поселка умудрился сунуть нос в какую-то жалкую щель в заборе, так зоновские немцы отгрызли ему морду.
Начальник любил свою псарню и лично приходил отрабатывать команду «фас». Инна застала его с московским полковником в предзоннике, так называли территорию между двумя заборами – один основной, там, где вышки, и за ним шел второй, чуть ниже, с колючкой. Расстояние между ними полсотни метров, на этом отрезке и занимались натравкой собак. Для этого брали кого-то из зэков, обычно тех, кто проштрафился, или любого, кто случайно подвернулся под руку.
Инна подошла к забору и увидела в предзоннике Германа, ему надели грязный ватник и толкнули в спину. Овчарки рычали, рвались с поводка, начальник оскалился: «Сейчас я дам ему просраться». Собак спустили, Герман побежал.
Он не дошел до второго забора, овчарки догнали его и начали рвать. Конечно, загрызть человека им не давали, кинологи собак оттащили, а Герман, немножко покусанный, поднялся и начал отряхиваться от грязного снега. Инна отвернулась, он ее не заметил. И не знал, что она тоже видела, как бугор Гузнаев драпает от собак.
Крошка Цахес сиял. Папаха съезжала ему на нос. Он пошел дальше показывать свое подворье, бычков, овец, гусей и баньку, а Инна отправилась готовить праздничный стол.
Новогоднее чаепитие устраивали учителя. Они приносили из дома что могли: печенья, конфеты отсыпали из новогодних кульков у своих детей… Из магазинов у нас тогда пропали и «Белочка», и «Мишка на Севере», со своей учительской зарплаты они могли разориться только на карамельки. И тут заходит Инна и приносит ведро пирожков и торт. Это были шедевры, не казенная продукция, не сушка-челночок, а настоящие пышные домашние пироги, с запахом печеного теста и яблок. А торт…
– Это не торт, – сказала старуха Тортилла. – Это мой сердечный приступ!
Пацаны уставились на этот торт и замолчали, им было страшно подойти, многие никогда не видели домашних тортов.
– Н-наполеон? – спросил Колесников.
– О господи! – воскликнула Пуговица. – Она еще и готовит! Мальчишки! Как вам повезло! Хоть на одну нормальную девку полюбуйтесь!
Маленький Бабка подошел за пирожком последним. Он откусил кусочек, посмотрел на Инну и прошептал:
– Я на ней женюсь.
– Куда тебе? – засмеялась математичка. – Она смотри, какая высокая, а ты-то… шкет.
– Вот и хорошо, когда жена большая, – сказал Бабка, быстро уминая пирог, – тогда детишки будут высокие.
Этот маленький Бабка на зоне был чушкой, поэтому всегда держался в стороне и в классе сидел один на задней парте, потому что сидеть рядом с чушкой западло. Он всем прислуживал, мыл туалеты, помогал учителям убирать в классе, чинил им сапоги, вязал носки, за носки его и прозвали Бабкой. Он делал это за хлебушек, за лучок, за банку варенья…
Бабка любил вышивать, старая Тортилла тоже любила, она принесла ему пяльцы, нитки и разрешила вышивать на своем уроке. Гармонист засек, потрепал старушке нервы, но когда в колонию нагрянула проверка из министерства, он тут же засветился: «Вышивка, индивидуальный подход к учащимся, отстающим в развитии. Силами педколлектива…»
Пару дней назад к Бабке приезжала мать, он ждал ее очень и даже прибегал к Инне показывать ее фотографии. Их было две, Инне показалось, что на этих фото совсем разные женщины.
– Вот тут она еще не сильно пила, – Бабка ей объяснил, – а вот тут уже начала…
Его история была обычной для детей алкоголиков. Бабка с матерью и младшим братом жил в Москве. Когда мать начала пить, он бросил школу и пошел торговать на рынок. Продавал там всякую мелочь: жвачки, зажигалки, шоколадные батончики…
«Вы знаете, как я хорошо зарабатывал! – рассказывал он с гордостью, серьезно, как старушка. – Я имел пятьдесят рублей в день. Нам с братишкой хватало и на еду, и мамке на водку. А потом она очень сильно стала пить. Она продала нашу квартиру, и мы приехали сюда». Сюда – это в соседнее село, в хибарку с печкой. В этом селе Бабка срезал провода, в пункте приема металлолома его и забрали.
Инна пошла вместе с ним на свидание, хотела поговорить с его матерью. Это оказалась запущенная женщина, в треухе, в телогрейке… Бабка кинулся ее обнимать, засюсюкал как маленький: «Мама! Мама!..» Она совала ему вокзальный чебурек в промасленной бумажке и буробила что-то совсем бессвязное. Приехала пьяная, поговорить не удалось.
После этой алкашихи у Инны сдали нервы. Она подумала, что нужно срочно закругляться с практикой и быстро убегать из этого кошмара в институт, на кафедру, в чистенькое. Сначала она так подумала, но потом прошлась через лес, подышала там сосенками, завернула в «сельпо», купила на свои гроши яиц, муки и до полуночи крутилась с пирогами.
В шесть вечера в колонию подъехал автобус, набитый нарядными девчонками. Инна узнала, что в зону девок привозили регулярно по всем великим праздникам. На Восьмое марта, на Новый год и даже на день рождения Владимира Высоцкого. Девочки из медучилища ломились в колонию как ненормальные. Вы бы видели эти мини-юбки! Шифон прозрачный, лифчики все светятся… Челку лаком залила и почесала благоухать на всю тюрягу.
Гармонист, то есть директор, открывал концерт. Он вышел на сцену со своим аккордеоном, тряхнул чубом, и пацаны запели: «Не вешать нос, гардемарины! Дурна ли жизнь иль хороша…»
Концертики всегда заканчивались дискотекой. Начальник разрешал даже светомузыку, горели только гирлянды и зеркальный шарик. Пацаны заводили один медляк за другим и терлись штанами по юбкам. Девушки висели у них на плечах. Учителя жевали свои сушки и вроде бы смотрели за порядком.
После этих вечеринок старая Тортилла с ужасом замечала у бугров свежие засосы. Парни не хотели слушать про Великую Отечественную, они обсуждали, кто и куда к этим девкам залез. Расстегнуть лифчик считалось плевым делом, самые ловкие пробирались в трусы. И, разумеется, после этих встреч начиналась переписка в традициях жанра. Были особые умельцы расписывать открытки цветными ручками вычурным шрифтом. Лучшие тексты тиражировались многократно, но девушки влюблялись все равно. Потому что на воле, что в пед-, что в медучилище, влюбляться было не в кого, а не влюбляться было невозможно.
Среди девчонок были те, кто мотался в зону постоянно, у бугра Алексеева была своя девушка, в углу за колонкой он делал ей такую миостимуляцию, что Буфетчица, то есть географичка, не выдержала.
– Ты посмотри, какая сволочь! – сказала она Пуговице. – Сидит за изнасилование, а целомудренную ему подавай!
Это она вспомнила анкеты, которые Инна раздавала пацанам. Она их попросила написать, какие качества они хотят увидеть в своей будущей избраннице.
Какие качества? Какая еще будущая избранница? Что эти сволочи могли понимать в женщинах? На свободе они кидались к первым встречным шалавам: где больше очередь – туда и мы. Что писать, никто не знал. Только хитренький Герман посмотрел на Инну и сделал список из трех пунктов: 1) целомудренная; 2) образованная; 3) красивая. Все передрали и сдали одинаковые анкеты.
У Германа тоже была постоянная девушка, она танцевала с ним на газете. Вы знаете этот препохабнейший конкурс? Когда пара танцует на развороте, потом газету сворачивают до тех пор, пока не остается четвертушка, и тогда партнершу приходится поднять на руки. Как же можно не устроить такой конкурс в зоне? Конечно, устроили. Герман тискал свою медсестричку на нашей районке. По приказу начальника, который водил дружбу с редактором, газету выписывал каждый зэк.
В десять вечера занавес опустили. Девчонок загрузили обратно в автобус, пацанов увели на отбой, учителя отчалили до дома пешкодралом. А Крошка Цахес пригласил гостей еще немножко выпить у себя в кабинете.
Инна тоже была там, ее затащили в качестве цветка в мужское общество. «Чина! Чина луговая!» – лыбился пьяненький Гармонист, по совместительству он вел ботанику.
Фальшивая секретарша притащила кофе и конфетки. Подняли тост за прекрасных дам, московский полковник расслабленно улыбался – он ждал, когда за ним пришлют машину. И вдруг явились два лейтенанта, они привели зэка.
Парень был очень высокий, худой, сутулый, он совсем согнулся в дугу, когда увидел Крошку Цахеса.
– Машина приехала, – сказал начальник своим гостям. – Вас проводят. А мне придется еще задержаться, – он стал натягивать черные кожаные перчатки, – я должен немного поработать с этим мальчиком…
Мальчик весь потемнел. Страх и ненависть, то одно, то другое менялось в его глазах. Все гости тоже поняли, что у начальника съезжает крыша.
– Хороший мальчик, – улыбнулся московский полковник.
– Да, – неожиданно взвизгнул начальник, – это очень хороший мальчик! Только он пишет домой плохие письма. Он написал, что ему тут плохо. Теперь я должен объяснить ему, что у нас хорошо! У нас образцовая колония!
Москаль поморщился, как будто своей перчаткой Крошка Цахес прошелся по его щекам. Но вмешиваться не стал.
«Неужели кто-то читает письма? – соображала Инна. – Даже если это положено по режиму, вряд ли найдется человек, который будет делать это добросовестно. Тогда откуда информация? Откуда он знает, что было в письме?» Тут до нее наконец-то дошло, что зэки сами стучат начальнику, и после этого она стала осторожнее в переписке со своим братом. На всякий случай, потому что зона не ищет причины, чтобы ударить человека, зона эти причины создает.
Первая смена в школе заканчивается в час, вторая начинается в три. На эти два часа здание замыкают. Мальчиков выводят на обед, потом на перекличку… Перекличку часто пропускали, в столовой и так было видно, кто на месте, а кого нет. И вдруг однажды, когда Инна спокойно доедала тефтели в томатной подливке, завыла сирена. Объявили тревогу, все забегали сразу: «Облава! Облава! Бугор Алексеев сбежал!»
Всех построили, спросили, кто видел Алексеева в последний раз. И кому-то сразу пришло в голову открыть школу. Алексеев был там, в маленькой лаборантской у Инны, вместе с учительницей географии, с Буфетчицей.
Ах, какое страшное нарушение режима! Зэка сразу потащили к начальнику, Буфетчица пошла писать объяснительную директору. Она сказала, что проводила дополнительное занятие, увлеклась работой… А зэк, конечно, с потрохами сдал ее и написал подробно, как часто и в какой позе проводились занятия.
Географичку уволили, на ее место директор взял свою племянницу. В учительской все вздрогнули. Свой шлифень был у многих женщин… Шлифень – этот тот, кто шлифует, шестерит и льстит одновременно, так объяснили Инне. Фавориты из мальчиков были и у жены начальника, и у жены директора. Дамы кокетничали с буграми все по той же причине, что и студентки медучилища: на свободе мужчин не было. Да и свободы тоже не было, вся жизнь этих теток проходила в зоне, больше выдрипываться было негде. Но вся эта внеклассная работа держалась строго в рамках козлиного флирта, сорвалась только бедная незамужняя Буфетчица. За это ее все жалели:
– Совсем потеряла голову! Ведь она с ним не первый раз закрывалась…
– Я не верю. В лаборантской нет условий…
Инна краснела от таких разговоров и выходила из учительской. Она спешила к мальчишкам в отряд и снова заводила свою пластинку про свободу.
– Ребята! Вы должны понять одну простую вещь… – говорила Инна, рассматривая хомячков в деревянной клетке, – свобода потребует определенных навыков, вполне конкретных, практичных… И вот тогда вы и начнете сразу думать: «А что мы, собственно, умеем?» У меня есть интересный тест на профориентацию…
Она раздавала листки, Колесо на этом тесте рисовал, опять, разумеется, животных. Медведь и утка в эротической позе. Медведь с лицом Алексеева, утка очень смахивала на Буфетчицу. И подпись: «Бывают в жизни злые шутки, – сказал медведь, слезая с утки».
После этого инцидента в своей лаборантской Инна все равно не соглашалась с Гармонистом в том, что все зэки сволочи и сволочами родились. Она постоянно вела с ним внутренний спор. «Нет, уважаемый директор, они не рождались сволочами, сволочами их делает система. Если кто-то стучит, то прежде всего потому, что его сломали».
Ломали не всех. Бугор Ромашин не сломался. Его не дергали к собакам в предзонник, его уважали и зэки, и режимники. Учителя тем более. Был случай, все с тем же Колесом. Тот рисовал зайчат на уроках математики, а когда подошли экзамены, испугался сдавать. Уперся: «Не пойду на экзамен», – и все. Математичка позвала Ромашина. Он отвел Колесо в раздевалку. «Ну что, Колесо, – сказал он, – боишься контрольную?» Ромашин не был садистом, он бил всегда только один раз, и многим это очень помогало. После того разговора Колесо написал контрольную аж на четверку.
Инна забрала у этого художника похабную картинку. Герман тоже протянул ей листок, это были стихи. Нет, слава богу, не про любовь. Чего-то там такое начиналось, про раму оконную…
скрипела рама… Мрачность серых стен…
…И канарейка в клетке скачет шустро,
Она глупа, ей безразличен плен.
Беспомощные низкие постройки
Как будто вниз придавлены к земле,
А на виду в дымящейся помойке
Ворона лапой роется в золе.
Все так привычно! Глазу и уму!
Как будто затянувшаяся кома
Надоедает мозгу моему.
И кажется, вся эта панорама
Царапает оконное стекло.
Скрипит все так же сдвинутая рама,
И в душу лезет мокрое тепло.
Инна этот стих прочитала сразу же в классе. Ей показалось, что-то в этом есть, что-то просвечивает, как лифчик через кофточку, в этих мутных строчках.
– Какая у тебя статья? – спросила она Германа.
– Сто пятая, часть вторая.
– Начал бить и не смог остановиться…
– Смотрели мое дело?
– Нет, догадалась.
Такая же история случилась с ее братом. Ему было шестнадцать. Вышел зайчик погулять, выпил с друзьями, началась драка… Брат ударил человека ножом, а виноватой считала себя Инна.
С рождения брат был у нее на руках. Когда он падал в лужу, доставалось ей, и спали они вместе – когда он писался, ее ночнушка была мокрой. Она ему читала Винни-Пуха… А потом Инна уехала в город учиться, увлеклась своей жизнью и не заметила, что младший вырос. Она увидела его в суде в клетке вместе с подельниками. Родственники погибшего парня кричали на них:
– Сволочи! Убивать таких надо! Душить! Скоты поганые, толпой одного забивали…
Инна не могла поверить, что все это про него, про ее родного брата. Она же знала: он хороший, и с ним случилось что-то страшное на том потерянном отрезке времени между Винни-Пухом и судом. Она захотела понять, что происходит, поэтому и поехала в зону. Практика закончилась в конце января, но Инна задержалась и только в начале марта поехала домой готовиться к защите своего диплома.
А в городке у нас растаял снег, вся гадость, все бумажки, окурки и прочая дрянь, которую мы набросали за зиму, вылезла наружу. Автобусы стояли, не было бензина, и до вокзала Инна топала пешком, вместе с Колесом.
Заключенный Колесников освободился. Он снял свою тюремную робу, переодеться ему было не во что, никто ему на смену ничего не прислал, в колонии учителя его одели, нашли штаны и куртку от своих детей. Колесо был детдомовский, за ним никто не приехал, и никто его на свободе не ждал. Он долго пялился на расписание поездов, Инна спросила:
– Куда ты едешь?
– Поеду в Питер. У меня друг в Питере.
Колесо соврал, точнее, придумал. Никакого друга в Питере у него не было.И как вы догадались, диплом у Инны был лучшим на потоке, она сдала экзамены в аспирантуру и поехала домой, в деревню, к маме отдохнуть.
На огородик вышла, дернула морковку и грызла ее, сидя на бревне. К ноге прильнул щенок, новый, неизвестный, он сразу ей не понравился. Трус и подхалим был этот пес, он кидался на Инну, а мужикам соседским облизывал кирзачи. Такой запустит в дом любого – от страха или за кусок колбасы. И спрашивается, откуда подлость у собаки? От природы, другого ответа Инна не нашла. Щенок родился сволочью в отца своего, соседского Тузика, и вдобавок ко всему еще и заразился чумкой, после болезни он стал плохо видеть и слышать. Этот уродец потерся возле Инны и кривенько заковылял по стежке на проезжую дорогу.
Вдалеке показалась грузовая машина, Инна ее уже заметила, а пес еще не слышал и медленно чухал на середину асфальта. Машина приближалась, уродец направлялся прямо под колеса. Инна спокойно наблюдала за этим, ей не хотелось щенка останавливать. Когда грузовик проехал, она спокойно вышла на дорогу, подняла собачий труп на лопату и закопала в канаве за огородом.
Помыла руки из железной лейки, сорвала огурчик… У нее осталось неприятное чувство от только что увиденной смерти, пусть даже собачьей, и опять она начала мысленно спорить с директором: «Да, Гармонист. Закопать нелюбимую собаку легко. А вот смириться с тем, что человек родился сволочью, трудно. Особенно если он твой брат».
И все, через неделю Инна снова была в поезде, везла огурцы и ведро пирожков. Поехала в колонию проведать, как там они без нее.
В августе вся зона была в цветах. На сером асфальте вспыхнули клумбы, и были в этих клумбах не какие-то городские задохлики, а пышные кусты хризантем.
За цветами следил садовник – старый дед, неизвестно какого года рождения. Во время войны он попал в фашистский концлагерь, потом из немецкого плена – в советские лагеря, а после освобождения пошел завхозом в колонию, так что вся его жизнь прошла за решеткой. Он срезал букет для Инны, она увидела цветы и заплакала.
– Что ты плачешь? – спросил дед.
– Соскучилась.
– Шутница! – засмеялся он. – Ох и шутница!
В учительской Инну встретили как родную дочку и сообщили новости.
– У нас ЧП! Со стрельбой! Бугор Васильев… Помнишь, Вася? Красавец такой… в коме!
Инна развернула свои пирожки и засмеялась, только история была совсем не веселая.
В колонию прибыли два парня из Мордовии. По-русски говорили быстро и смешно, за это к ним цеплялись, звали туземцами, поэтому держались они всегда вдвоем. Бугор Васильев начал их прижимать, вымогал деньги, требовал, чтобы им присылали из дома. Парни решили его убить. Подвернулся удобный момент, когда все зэки ушли на работу, а Вася остался в отряде один. Он спал, мордовские ударили его лопатой по голове, пробили череп и снесли лицо. Парня отправили в больницу, говорили, что останется овощем, что рожу ему не восстановить, но травмы оказались не смертельными.
– Нет! Это еще не все! – спешила Пуговица. – Через неделю появился папа!
После нападения в колонию приехал отец Васильева. Начальник не только пустил его в зону, что, как вы знаете, запрещено, но еще и устроил папе экскурсию. Папа захотел увидеть, в каких условиях жил его сын.
– Мы папу видели! Такой весь мрачный! Весь в наколках!
– Начальник говорил, что это очень хороший человек.
Папа был рецидивистом, стаж отсидки – двадцать лет. Его сентиментальность не показалась начальнику странной, он разрешил ему очную ставку с мордвой и устроил это у себя в кабинете. Когда пацанов привели, папа достал пистолет. Одного убил сразу, на втором пистолет дал осечку.
– И самое смешное! – Тут Пуговица перешла на шепот. – Нашему, в папахе, орден дали! За отвагу! Вроде бы он выбил пистолет и обезвредил преступника.
– А к нам приехала еврокомиссия, – подвела итоги математичка. – И наших дебилов научили писать доносы на учителей. Теперь ему и слово не скажи! Хамят на уроке, когда у нас такое было? А чуть что – сразу морду такую поганую сделает и вопит: «Не трогайте мою маму!»
В колонии начались проверки. Начальник про вымогательства впервые слышал. Дело замяли, но до учительской дошли слухи, что не только Васильев, но и другие бугры занимались вымогательством, и не случайно в ночь после инцидента их всех отправили на взросляк.
– А мы-то, дуры, ругали Германа за то, что он отбирал у чушек посылки! А они тут такое ворочали…
– Мы-то им, как детям, то конфетку, то блокнотик…
– Вы представляете, ко мне подходит шнырь один и говорит: «Стукачок ваш Герман…»
– Его тоже перевели? – спросила Инна.
– Не знаем, – ответили ей шепотом. – Говорят, попал в дизо, дисциплинарный изолятор.
В ДИЗО сажали за драку, за воровню и вообще за что угодно. Изолятор располагался в тех постройках, где раньше были монашеские кельи. Это были настоящие катакомбы, толщина стены – два метра. Монахи выбили ниши в этих стенах и в них спали. Зэки тоже спали в этих нишах, человек там лежал придавленный камнем сверху и снизу, почти как в гробу. В катакомбах не топили, там было холодно даже летом. Инна поежилась, когда увидела, как Герман там корячится в стене под телогрейкой.
– Почему ты здесь? – спросила она.
Он не ответил. Улыбнулся приятно и светло, как будто только что отлично выспался в чистой постели.
– Как хорошо, что вы приехали… Не ожидал.
Они болтали два часа. Герман рассказывал даме про кроликов. Детство этот мальчик провел в общем дворе городского микрорайона, там, в гаражах, пацаны разводили кроликов. Они поставили клетки, рвали траву, кролики у них расплодились, они их даже продавали на рынке… Потом кому-то из жильцов кролики стали вонять, и клетки убрали. Но мальчики все равно собирались в гаражах, и появился старший дружок, Вася Трофимов, он научил играть на гитаре, с ним пили водку, дрались немножко…
– После суда… – припомнил Герман, – самое трудное было… смешаться с толпой. Казенная одежда, все строем… Встаешь в шесть утра, работа каждый день, тупая…
В колонии Герман собирал пружинные кровати, иногда пацаны глотали эти пружины, чтобы не выходить в цех, с пружинами в животе их отправляли в медчасть.
– А теперь ничего… Я привык.
– Не привыкай! – прервала его Инна, – Не привыкай, пожалуйста. Привыкать нельзя.
– Вы идите. – Герман опять улыбнулся. – Вам пора, вы тут замерзли, у вас платье тонкое…
– Я тебе адрес оставлю. – Инна протянула ему бумажку. – Если что… напиши.
Утром Германа уже не было в колонии. Ночью его перевезли на взрослую зону. Это всегда происходило неожиданно и всегда среди ночи, человека будили и сажали в машину. Герману не разрешили зайти в отряд и забрать свои вещи. Впрочем, вещей особых и не было, если не считать писем от матери, их забрала Инна.
«С твоими друзьями не могло быть хорошего конца, – читала она. – Трофимов пел вам песни о прекрасной жизни в зоне, а вы слушали, разинув рты. Ты наказан за глупость. Тяжело тебе, я понимаю. Ты никогда не работал. Но смирись, полюби свой токарный станок, от него зависит твоя жизнь. И моя тоже».
Мама была простая. Может быть, только раз ей пришла в голову забавная фантазия, которая случается иногда у крестьянок: дать ребенку необычное имя, она назвала сына Германом в честь любимой певицы, в честь польки Анны Герман.
Через год в той же самой учительской Пуговица зачитала вслух письмо, в котором сообщалось, что Инна с Германом зарегистрировали брак. Реакция на эту новость была, конечно, бурной. Старая Тортилла сразу расшумелась:
– Я не пойму, как он ее охмурил? Письмами! Да что ж он там наплел? Она же знает, как пишутся все эти письма!
– Серьезная девка, – усмехнулась математичка, – и такие фортеля выкидывает…
– Нет, ну с ним все понятно… – Пуговица очень за Инну расстроилась. – Герман у нас как белочка делает заначку, чтоб зимой ему было что погрызть. А ей зачем все это? Я не могу понять, ей-то зачем нужно такое говно?!
Оказалось, нужно. Смотрите сами. Как жила серьезная девушка Инна? Никак. Она не жила, она пахала. Читала лекции в институте, защитила кандидатскую, готовила докторскую, запустила свою программу на ТВ, про трудных, опять же, подростков, в девяностые это было модно… Чтобы тянуть такие проекты, тоже нужна заначка, в одном кармане – отдушина, в другом – маячок. У Инны была отдушина – письма от Германа. И маячок у нее был – свидания. Хорошим девушкам, как оказалось, для счастьица совсем немного нужно. Жене полагается трехдневное свидание раз в полгода, ради этого они и расписались.
И никакого вам белого платья. Джинсы и теплый свитер, зимой в бараке было холодно. Бутылку шампанского забрали на КПП, но Герман купил другую тут же, в зоне. Тетку из загса Инна привезла сама, вытащила ее из суда и затолкала в такси. За свидетелей расписались два охранника, и молодых отпустили в комнату.
Три на три, темные стены, две кровати на сетках, воняет хлоркой, старыми матрасами, и кажется, что за дверью подслушивают. Но можно закрыть глаза, и уши можно закрыть ладонями друг другу, и тогда может даже показаться в один случайный вырванный у системы моментик, что не так уж и важно, где стоит кровать.
Герман уснул, а Инна на него смотрела. Дотронулась, по голове погладить захотела… Он сразу дернулся и открыл глаза. Сощурился как дикое животное, а потом улыбнулся:
– Думал, опять подорвали.
Напряжение его не отпускало даже во сне, Инна это поняла, и сразу мысли девичьи, наивные, пошли, как гуси к водопою:
– Бедный мальчик, бедный мальчик… Все будет хорошо, поспи… Я тебя вытащу…
Уснул. Потом, когда Герман вышел на свободу, это были ее любимые минуты: он спит, она смотрит. Когда он спал, она была спокойна.
Со свидания Инна поехала домой, три дня на поезде, не забывайте. Вернулась, а там ее поджидает коллективное письмо от педагогов детской колонии. «Поздравляем тебя, бедная ты наша девочка! Какую ношу ты на себя взвалила! Ты же понимаешь, что психика у него сорвана, когда закончится весь ваш тюремный романтизм, начнутся страшные проблемы…» «Нет! – отвечала Инна. – Он не сломается, я его вытащу!»
Да, дура девка оказалась темная. Зато в итоге производительность ее трудов заметно возросла. Чтобы пробить командировку из Томска в Москву, которая обходится факультету недешево, нужно очень хорошо поработать, вот она и старалась, завоевывала себе положение. А из Москвы всегда была возможность свинтить на свидание в тюрьму.
Герман отсидел еще три года и вышел по УДО. После всех мытарств и стараний ребятишки прожили вместе в маленькой клетушке общежития, которое Инне предоставил университет, не очень долго и не очень счастливо – всего один год.
Поначалу это было не сложно. Инна весь день была в институте: лекции, съемка программы, конференции… Герман метался по городу, пытался найти работу. К вечеру он приходил домой, готовил ужин. Кулеш варил, с тушенкой, денег в молодой семье не хватало. Инна похлебку хвалила, говорила, что это лучшая еда в ее жизни, и каждый раз с надеждой спрашивала:
– Ну что?
А ничего. Интересной работы для Германа не было, и откуда было ей взяться, в те времена никто не мог найти работу. Со стройки он сбежал через неделю, охранником его не взяли, немного посидел на ксероксе… Все это было не то.
Он гулял по городу, заглядывал в новые коммерческие магазины, которых раньше не было, и вдруг они все появились, и Герман там глазел на всякий хлам, который он не мог себе позволить… Топтался у ресторанов, которых тоже понаоткрывали, и ему хотелось зайти и заказать небрежно какой-нибудь «Кровавой Мэри» и заодно деваху с длинными ногами на коленки посадить.
Инна оставляла ему кучу книжек, говорила, что нужно готовиться в институт, что она поможет и вообще – мир прекрасен… Только он ничего не читал, у Германа началась депрессия. Он был мрачен, много спал, готовить перестал, ел ножом тушенку из банки и бухал.
«Мы живем как на качелях, – писала Инна в колонию, – энтузиазм, поиски работы, Герман легко окрыляется, но при первой же неудаче сдается, и все у нас падает вниз».
Она купила видеомагнитофон, на некоторое время игрушка Германа отвлекла. Он смотрел голливудские фильмы и заодно крутился на пятачке возле студии звукозаписи с крепкими ребятишками в черных кожанах. Инна возвращалась домой и непременно видела на экране знакомые лица – Терминатор и Рембо, фильмы про них ее муж любил больше всех.
– А я сегодня имела разговор с одним замполитом, – делилась Инна впечатлениями из другого мира. – Ну о-очень интересные мысли высказывает, начальник, заметь, по воспитательной работе. Все зэки сволочи. Их нужно бить! Душить!.. А я-то с ним не спорила! Я все это уже слышала! Просто руки опускаются, когда видишь работника ИТУ с развитием два двадцать…
«Два двадцать» – ей нравилось это выражение. Два двадцать – такова была стандартная высота потолков в Советском Союзе. И людей, которые не растут выше своего «потолка», Инна тоже называла «два двадцать».
В это время она заканчивала диссертацию, что-то там такое про «адаптацию после заключения». Иногда она просила Германа заполнить кое-какие анкеты, записывала, как меняется его настроение, просила его рассказать о своих ощущениях… Все это он послушно делал и поначалу в шутку замечал: «Я чувствую себя подопытным кроликом». Сначала в шутку. А потом его стало бесить… Все! Нищета, тупая работа, которую он презирал, и правильные разговоры. Особенно вопрос: «Ну, что ты делал сегодня?» Что делал он? Курил траву, варил пельмени и пулился в телик.
В тот день, когда его прогнали с очередной стройки, Герман сорвался.
– Ты хорошо устроилась, – начал он истерить, – свои делишки делаешь, карьера у тебя… Ты молодец. Только тебе рожать пора, ты сильно карьерой не увлекайся. Роди от кого-нибудь, кто поумнее, а я у тебя в шестерках буду…
Инна смотрела на Германа с ожиданием, она ждала его улыбку, которая все грубое смывала.
– Прости, – сказала она. – Больше никаких анкет и никаких вопросов. Только последний…
– Последний!
– Да… – Инна вздохнула. – Герман, скажи мне… Почему вы даете себя развратить?
– Развратить! – засмеялся он, в тот вечер у него была хорошая трава. – Ты это для науки спрашиваешь? Или тебе самой интересно?
– Я просто спросила…
– Любопытная, да? Тогда пойди на зону, не в гости за решетку, а помотай там треху…
После этого скандала Герман сбежал в первый раз. Инна искала его в студии звукозаписи, спрашивала о нем в ближайших пивных ларьках. Она заметила, что продавщицы из пивнушек улыбались ей как-то странно, оказалось, что многие из них были с Германом хорошо знакомы, глупые девки были ему приятнее умной жены. Он начал уходить из дома на ночь, на пару дней, и у ларьков Инна его всегда находила. Там же состоялся их последний разговор.
Неделю ее не было дома, она уехала в Одессу, на семинар по телефонам доверия. Вернулась – а Германа нет, и она побежала к пивнушкам, с заднего хода туда подошла и услышала, как он развлекает публику.
– Такая баба – и сама ко мне! Нет, вы прикиньте… Вы знаете, она какая? Умная! Образованная! Целомудренная!
Продавщицы заржали, одна захихикала:
– Чего-чего?
– Молчи, овца! – заткнул он девушку и пошел на второй разворот. – Такая баба! И сама ко мне! А кто я? Посмотрите на меня. Я же маленький! Противный! Злой!
Инна вышла к нему и прикрикнула, как мать на ребенка, который загулялся:
– Ты не маленький! Пойдем домой!
Герман, как всегда, улыбнулся, он был в хлам, поэтому улыбочка не очень удалась.
– Приехала… Ну, как там? Море теплое? Подзагорела, я смотрю…
– Пойдем…
– Нет, не могу! – начал он издеваться. – Я маленький! Мой потолок – два двадцать!
Он повесил клешни на пьяную мамзель, и та его чмокнула и скорчила Инне козлиную морду. Инна всю эту мелкую жестикуляцию даже не заметила и не стала орать, как орут все обычные несчастные женщины, когда мужья у них напиваются у грязных ларьков. Инна была не обычная женщина, она была мать Тереза. Она протянула Герману руку:
– Пойдем.
Не пошел он и в ответ промычал еще:
– И-и н-на-а-а!
…На следующий день вечером, когда Инна вернулась с работы в свое общежитие, дверь в ее комнату была открыта, из замка торчал ключ, его оставил Герман. Он приходил, когда ее не было, забрал свои вещи, заодно и видик, и телик, и кое-какие денежки. Инна про эти мелочи не говорила «вынес» или «украл», она говорила «забрал».
Больше она его никогда не видела, если не считать фотографии, ей передали ее спустя три года после расставания. Герман на этом фото сидел в какой-то тачке в модном костюме и улыбался. Этот снимок Инне прислал бывший воспитанник колонии, маленький Бабка, он снова сел за кражу и в тюремной больнице встретил Германа.
«Он меня там пригрел, – написал Бабка, – он приносил мне еду, мы много с ним разговаривали, вспоминали колонию. Герман сказал, что это было лучшее время в его жизни. В зоне у него все хорошо, но его там никто не любит».
Второй срок Герман опять получил за убийство, на этот раз ему дали пятнадцать лет. Инна так и мотается всю жизнь по лагерям, по детским тюрьмам. Она занимается правозащитной деятельностью, но об этом я рассказывать не буду, в таких историях мне всегда интересно начало, тот самый момент, когда женщина бросает свою теплую кухоньку и добровольно уносится в зону дискомфорта.
В здравом уме он ни за что бы к ней не поехал, тем более на ночь. По бабам он не шлялся, спал всегда дома с женой, и вообще жизнь его была безупречной, как белая бухгалтерия. Но тем не менее вечером в субботу он сам ей позвонил и для себя решил вполне конкретно: «Сейчас приеду и сразу ей вгоню».
«Буду минут через двадцать» – это прозвучало как распоряжение, потому что звонил он с работы, из своего кабинета, а здесь он привык говорить четко. Потом он вспомнил, что она ему не секретарша, и добавил: «Если можно». Но не было сомнений, что ему ответят: «Сережа! О чем ты говоришь? Конечно, буду рада». Именно так она и ответила.
Зовут Анна, тридцать лет, сыну три года, постоянно ищет мужа и работу – вот и все, что он знал про нее, но даже эта информация для него была лишней. У мальчика был свой заводик, он разрабатывал системы спутниковой навигации, и ни на что другое места в голове не оставалось.
Аннушка была подружкой его жены, в последнее время он часто видел ее в своем доме, обычно на кухне за чаем. На ней всегда была прямая юбка по колено и водолазка под горлышко. Она носила светлое каре, прямое, за ушки. Когда он смотрел на эту вертикаль в экологических тонах, ему сразу вспоминалась песня «Синенький скромный платочек». И нос ее, всегда немного красный на кончике, к кокетству не располагал.
Иногда она оставалась на ужин, за столом обращалась к нему с каким-нибудь вопросом, в основном по работе, хотела получить экспертный совет от умного мужчины. Жена великодушно разрешала: «Спроси Сережу, он все знает. Он еще летом сказал, что евро скакнет…»
Аннушка излагала свою проблему спокойно, как на совещании, руками не размахивала, в лицах никого не изображала. Отдел ее сократили, она горбатится за всех, зарплату урезали, жизнь проходит, возможности упускаются… «Хочу уволиться и что-нибудь придумать. Только не знаю, сразу уволиться или сначала попросить повышение зарплаты?»
Его все звали с уважением – «шеф», и несмотря на это, советы он давать не любил. Он отвечал коротким уточняющим вопросом. «Тебе нужна именно эта работа?» – спрашивал он что-то в этом духе и добавлял что-то простое и наводящее.
– Есть вариант – газуй, – жена читала его мысли, – никто тебя с толчка заводить не будет.
К счастью, Аннушка была воспитанной, надолго не задерживалась, а ему всегда очень нравились люди, которые умеют вовремя выметаться.
– Хорошая девушка! – сказал он однажды, как только Аннушка исчезла за дверью.
– Да, хорошая девушка, – согласилась жена, – свободная самка в активной фазе репродуктивного периода. Если я отвернусь, она начнет тебя клеить.
– Звезда моя! – рассмеялся он. – Какая ты циничная!
– Я не циничная! – Звезда обиделась, она не любила, когда ее называли циничной. – Это вообще никакой не цинизм! Это природа. Где ты видел цинизм в природе? Ты видел когда-нибудь циничную кошечку? Или циничную собачку?
– А как же ваша дружба?
– Дружбе это не мешает совсем. Просто друзья всегда немножко врут друг другу, а в биологии все честно.
До биологии не доходило. Аннушка не клеила. Но вопросики время от времени подкидывала. Они приходили по скайпу. Отвечать было некогда, но боковым зрением Сережа между делом замечал: абонент «Аннушка2000» снова в сети. Если честно, он даже не помнил, как она попала к нему в контакты.
Кстати! Месяц назад, в декабре, она была у него на работе. Приехала с женой и попросила, чтобы его кадровичка помогла ей составить убойное резюме.
В офисе как раз нарядили елку и привезли подарки для клиентов – двадцать ящиков шампанского. Он подарил ей фирменную бутылку со своим логотипом: жеребец и три любимых слова – «Движение. Скорость. Точность». Хорошее было шампанское, он специально заказывал в Абрау-Дюрсо.
Аннушка крутила головой по сторонам и улыбалась:
– Спасибо! Я слышала, конечно, какой у тебя модный офис… Но чтобы так!
Комплимент был в тему. Ремонт только что закончили, вбухали кучу денег, две дизайнерши занимались проектом, и каждой он в темечко долбил: «Движение, скорость, точность. Движение, скорость, точность – это должно быть видно, как только зайдешь».
Все сделали. Синий мрамор на полу. Потолок с металлическим блеском. Колонны из белого камня. Лестницы в воздухе висят. Свет – отдельная песня, стоило нажать пару кнопок – и офис превращался в ночной клуб. Но главная фишка была у него в кабинете. Лошади, большое панно во всю стену, они висели в нише над диваном, в стекле, с подсветкой, как раз напротив рабочего стола.
Фото он выбрал сам: большой табун красивых белых лошадей несется вдоль реки. Копыта, брызги, небо – все сверкает. Табун ведет центровой жеребец, и у него глаза с таким прицелом, что кажется, сейчас пробьет стекло и ломанется в город.
Аннушка посмотрела на эту скачку и задала вопрос, который тогда показался ему наивным и детским:
– Ты не боишься, что они тебя затопчут?
Ох, если бы у него было время думать про такие глупости!
– Не затопчут, – успокоил он, – меня не затопчут.
Секретарша принесла девочкам кофе. Жена залезла в бар, накапала ликера и закружилась по офису. Всех поздравляла с наступающим, раскидывала по креслам свои перчатки, шарф, пальто и сумочку, она смеялась, и весь офис хохотал вместе с ней.
Пока жена звездила, Аннушка изучала рабочую библиотеку молодого бизнесмена. Подборка была амбициозной: мемуары Форда, история Рокфеллеров, Билл Гейтс, Стив Джобс, история космонавтики, мотивация, лидерство, словари английские, словари немецкие… Аннушку все это вдохновило. Она захотела сказать речь.
– Сергей, – начала она торжественно, – я смотрю на тебя, на твой прекрасный офис… И у меня в голове сразу рождается легенда.
Он снисходительно улыбнулся, как добрый воспитатель в детском садике, «Ладно, детка, так и быть, я послушаю твой стишок, а потом тебя заберет мама».
– Да, легенда, – она потрогала себя за ушко, – жил-был хороший умный мальчик. Играл в футбол, учился в университете. В Кембридже или в Оксфорде? Здесь у тебя попахивает чем-то английским, наверно, потому, что мебель дубовая… Так вот, мальчик изучал законы экономики. Хорошо изучал. Потом он вырос и сделал бизнес по всем правилам, по всем законам из своих умных книжек, и… Что удивительно – у него получилось!
Сергей слушал Аннушку и делал вид, что совсем не замечает непроизвольной лести. Но, судя по тому, что его подбородок немного округлился, эта песнь была ему приятна. На прощание нужно было девушке ответить что-то ласковое, и он ответил, по своей привычке, двумя словами:
– Интересная история!
– Да! – Анечка не поняла, что нужно закругляться. – Сергей! Я посидела в твоем кабинете всего пять минут – и уже начала верить в себя. Теперь мне понятно, откуда возникает весь наш пессимизм… От незнания!..
Жена спасла. Вернулась вовремя. А резюме он не смотрел. Для него там не было ничего интересного. Плевать он хотел на ее опыт работы. В свой бизнес он брал только коней, все знали основные требования шефа: движение, скорость, точность. К тому же тощая лошаденка – совсем не его типаж. Он любил других женщин, таких, как его Звезда.
Жена была ядреной кобылицей, из тех, что в конце банкета пляшут цыганочку на столе. Ему это нравилось, жена четко вписалась во все его представления о жизни и о бизнесе. Сильный жеребец выбирает строптивую лошадь – хорошие девочки достаются моральным импотентам. В этом и во всех других своих кредо он был уверен еще в минувший понедельник, до обеда. А сразу же после обеда в его отполированную жизнь вмешался форс-мажор.
Он узнал, что жена его обманула, что утром она не поехала в командировку, в Москву, как ему говорила, а бросила свою тачку на подземной парковке супермаркета. Там она пересела в другую машину, к мужчине, с которым встречалась уже целый год. Все это несложно выяснить для человека, который занимается спутниковой навигацией, и тем не менее новость была неожиданной.
Он вспомнил, как минувшим утром жена ему сказала: «Прощай! Я больше не вернусь, люблю другого. И не ищи меня!» Но кто же мог поверить в этот театральный юмор? Звезда шутила, безусловно, она шутила, но по глупости или в спешке оставила в машине навигатор. В обеденный перерыв он примчался на парковку и собственными глазами увидел там машину своей жены. «Ты где?» – позвонил он ей сразу же. «Я в Туле, на заправке», – ответила его Звезда.
Весь год, пока она любила на два фронта, он ничего не замечал. Она целовала его точно так же, как раньше, и он не мог подумать, что за час до этого она целовала другого мужика. Когда она ему ответила: «Я в Туле» – он понял, что правду от вранья отличить практически невозможно, это и выбило его из привычной системы координат. Где юг, где север – он с точностью сказать не мог. После этого он и начал разговаривать с Аннушкой.
В тот жуткий понедельник Сережа вспомнил про подружку и решил, что сейчас она ему пригодится. Когда он подумал, что Аннушка может знать некоторые подробности из жизни его жены, в груди у него началось жжение, как будто он выпил большой глоток водки, а эта водка оказалась кислотой. Он начал задыхаться, не фигурально, а по-настоящему. Галстук распустил, расстегнул рубашку и все равно понял, что говорить с Аннушкой не сможет. Он отправил ей сообщение: «Привет, Анюта. Ты тоже будешь делать из меня идиота?»
Она не отвечала минуты две, он был уверен, что она совсем уйдет из сети, но Аннушка откликнулась: «Что-то случилось?»
Он помог ей совсем немного, чтобы она не чувствовала себя предательницей. Сказал, что вся информация у него уже есть, что развод – дело времени и показания Аннушки никакой роли в его конфликте с женой не играют, а к ней он обращается лишь потому, что хочет убедиться: есть в этом мире хотя бы один человек, которому он может доверять, или нет такого человека?
– Я не могу тебе врать, – ответила Аннушка, – я слишком сильно тебя уважаю.
Она всегда так говорила, прямо, честно, без кокетства. Но боже мой! Как же он хотел, чтобы она его обманула! Он хотел, чтобы Аннушка засмеялась, назвала его параноиком, чтобы врала, не уважая его ни капли, врала от страха или из милости, это ему было не важно.
Когда она сдала все пароли и явки, он ее возненавидел. И даже пожалел немножко свою несчастную жену. Все хитрила, циничную из себя строила, а подружке болтала про новую любовь, не могла удержаться. Но теперь он ей скажет, теперь он точно объяснит своей Звезде: в мире нет ни одного человека, которому можно доверять, ни одного.
Он выяснил все, что ему было нужно, и замолчал. От Аннушки посыпались сообщения: «Прости меня, я не должна была ничего говорить». «Я тебя понимаю, ревность – это очень больно, я не хотела тебе причинять…»
Он не понял, о чем она. Ревность? Это что-то из сериалов… Он не знает, что такое ревность. Он знает, что такое боль. Кто там говорил про душевную? Его боль была физической на сто процентов. Кислота выжигала его изнутри, и на ребра ложилась тяжелая конская туша. Он не мог ее скинуть, он застыл в своем кресле, как замирает человек от страха, когда его жизни угрожает опасность.
Он смотрел на своих лошадей, и ему показалось, что кони бегут на него. Центровой жеребец прицелился копытом и ударил в грудь. Он упал на свой письменный стол и подумал: «Боже мой… Неужели меня так легко затоптать?»
Анестезийку захотелось сразу. За водкой он поехал в ближайший супермаркет и долго отирался там среди людей. Возил пустую телегу и вроде бы даже смотрел на какие-то йогурты, на колбасу, подвешенную дубинками, на мандарины, на куриное филе, смотрел на молоко, не совсем понимая, что это и зачем оно. В свою телегу он ничего не бросал, в отделе с готовой едой взял коробку оливье и две сардельки, оказалось, что ему ничего больше не нужно.
У стенда с сыром улыбнулась девушка-промоутер. Она протянула тарелку для дегустации, он проглотил кусочек и как глухой проехал дальше.
Молодой татарин завис на полке с алкоголем, не знал, какой вискарь его устроит: двенадцать лет выдержки или восемнадцать. Он тоже пил это виски и на вкус различал, где двенадцать, где восемнадцать. Но теперь ему было до лампочки, он взял бутылку водки и рядом с ней поставил банку огурцов.
У холодильника с морскими деликатесами стояла бабка, сощурившись, пыталась что-то вычитать на банке с красной икрой. Старуха была маленькая, в клоунских кроссовках, кошачьи брови нарисованы черным карандашом, на голове красная спортивная шапка. Старуха задрала нос и толкнула Сергея под локоть.
– Ты что ж идешь, не остановишься? Ты разве не видишь? Я же старый человек, мне восемьдесят четыре года. Как ты думаешь, могу я что-нибудь тут без очков увидеть? А ну-ка, прочитай мне – это дальневосточная икра или не дальневосточная?
– Левак, бабуля, – сказал он ей про икру и улыбнулся.
Бабка была ржачная, на секунду она отвлекла от болевых ощущений. Но, видно, старушенция была еще и глуховата, поэтому настырно положила банку в свою корзину.
За кассой сидела маленькая женщина непонятного возраста, ее грудь размера 3XL не помещалась в форменный жилет, и он автоматически уставился на это великодушное бюстье. Кассирша фыркнула с презрением и, пробивая покупки, под нос себе бурчала: «Мужичье поганое, как я вас всех ненавижу…»
Кассирша не спешила, очередь двигалась медленно, и он впервые из-за этого не раздражался. Бабку с красной икрой пропустил вперед, и на кассе подтвердилось, что икра у нее никакая не дальневосточная.
– От ты ж собачье мясо! – старуха разразилась. – Кругом обман! Вот Горбачев собака!..
Она отказалась брать подозрительный товарец, но чек уже пробили. Непроницаемая кассирша резко вскинула руку и трубным голосом пропела на весь торговый зал:
– Контролер! Обнуляция!
Раньше Сергей с трудом переносил такие форс-мажоры, он привык высоко ценить каждую минуту своего времени и поэтому избегал очередей и вообще магазинов. Но теперь ему было все равно. Он даже улыбнулся и потом уже, сидя в машине, повторил: «Контролер! Обнуляция!»
За рулем он всегда расслаблялся. Его машина позволяла сбросить стресс. Мощность двигателя – пятьсот лошадиных сил. За три секунды разгоняется до сотни. Проходит трассу за пять минут, уходит под виадук и сразу сворачивает направо в свой поселок. А если разогнаться до двух сотен и направить руль в бетонную опору моста – смерть наступит мгновенно. Больно не будет, даже не успеешь ничего почувствовать, главное – вовремя нажать до упора и прицелиться точно в бетон. Эта мысль успокоила, первый раз он подумал ее в понедельник и потом всю неделю пристреливался к этому мосту, так было легче терпеть эти новые приступы. Боль для него была открытием, раньше он не знал, что есть и такая форма жизни.
Его именьице, еще не обнесенное монументальным заборищем, было видно с дороги. Дом был украшен новогодними гирляндами с головы до ног. Уличная подсветка горела у него весь день. Он увидел гирлянды и подумал, что жена сейчас дома, а все, что он сегодня узнал, – это просто глюк, который он поймал от переутомления. Радость продлилась секунду, потом он заметил темные окна и вспомнил, что гирлянды забыли выключить утром, когда разъезжались в разные стороны.
Дом был мертвым. А с дороги казалось – конфетка, и хотелось зайти, посмотреть на счастливых людей с хорошим вкусом.
Возвращаться домой одному в тишину и потемки было непривычно, как будто пришел не к себе. Он включил свет, сначала в прихожей, потом и в ванной, и на кухне. Скинул костюм, завернулся в халат, поставил сардельки в микроволновку. Пока они разогревались, он выпил первые пятьдесят.
С бутылкой водки и тарелкой оливье он перешел в свой кабинет, там сел за комп, полистал новостишки, покликал соцсети и проглотил вторые пятьдесят.
Курс рубля резко падал, и это означало, что расходы его фирмы возрастут почти в два раза. «Плевать», – подумал он и выпил третью.
После третьей захотелось поговорить с душевным человеком – о том, что в этом мире все оказалось очень скользким. Икру подделывают, рубль падает, жены убегают, и на зимней дороге очень легко влететь в бетонные столбы, даже на самой крутой тачке. Все это захотелось обсудить. С друзьями он не мог, друзей, то есть тех, с кем можно блевать в один тазик, у него не осталось. Скорость его личного роста была так высока, что старые приятели за ним не успевали. Свой ближний круг он аккуратно заполнял полезными знакомствами и деловым партнерством. В зоне доступа оставался только один абонент «Аннушка2000». От нее пришло сообщение: «Прости меня, Сережа. Я не хотела».
«Видела, как евро скаканул?» – отпечатал он ей.
«Да, жесть».
«Понимаешь, что это значит?»
«Примерно…»
Объяснять в печатной форме было лень. Он проглотил стаканчик и позвонил.
– …все это означает, – начал он говорить, закусывая сарделькой, – что в нашей жизни ни с деньгами, ни с бабами не может быть никаких гарантий. Ты будешь гнаться за ними всю жизнь и соблюдать, как идиот, законы экономики, но в один прекрасный день тебе скажут: «Приехали, дорогой! Обнуляция!»
– Успокойся. – Аннушка поняла, что он пьян, и спросила: – Ты пьяный?
Он энергично дожевал салат и ответил:
– Я мертвый!
Аннушка засмеялась, он слишком аппетитно ел для мертвеца. Она рассказала ему про свою обнуляцию, про то, как осталась одна с ребенком, и к тому же без денег. А разве можно сравнивать успешного предпринимателя с беременной девушкой без копейки?
– И ничего… – сказала она, – растем. Три года уже. А у тебя и подавно все устаканится.
– Да, устаканится. – Он налил себе еще и спросил: – Аня, скажи… Тебе было больно?
– Еще как!
– Нет, я имею в виду: физически тебе было больно? У меня постоянно в груди что-то жжет и тяжесть…
– Это соматика… – со знанием дела заявила она. – Со мной такого не было. Сейчас уже не помню. Я за ребенка волновалась, беременная была, старалась спать побольше…
– Это все вообще пройдет когда-нибудь?
– Пройдет, – заверила она без колебаний, – у меня прошло. У всех проходит.
– И что, я после этого смогу нормально жить?
– Сможешь. Ты сильный человек. Боль вообще-то идет на пользу…
Да, он был сильный. И никогда не сомневался в этом. Жена всегда напоминала: «Ты сильный, поэтому я с тобой и живу. Даже если бы я захотела свинтить от тебя – не смогла бы. Потому что настоящая волчица всегда выбирает только сильного самца. Со слабым она долго не протянет, она его сожрет».
Все это было правдой до понедельника. А теперь, когда Звезда все-таки свинтила, он перестал верить во все ее байки. И выяснилось, что на самом-то деле он никакой не сильный человек, и не вожак, и никакой он не успешный бизнесмен… На самом деле он – всего лишь маленький раздавленный карлик, которого топчет табун лошадей, и он готов согласиться на многое, лишь бы кони его не били. Об этом он не стал рассказывать даже Аннушке.
– Спасибо за хорошие прогнозы, – сказал он ей.
И хлопнул еще пятьдесят, как микстурку.
– Не пей слишком много, – по-свойски пожурила его Аня, – завтра тебе на работу.
А он и не пил слишком много, он выпил сколько нужно, перебрался на диван, повалился на живот, поджал ногу и уткнулся в подушку. Колено и рука висели, пальцы шарили по полу и нащупали под диваном что-то гладкое. Это были туфли, красные туфли его Звезды. Он вытащил одну и приложился к ней пьяными солеными губами.
Спасибо Аннушке. С ее помощью он продержался в рабочем режиме до конца недели. Каждое утро, несмотря на похмелье, он был на месте, как всегда, ровно в восемь. Да, голова болела и сам он был слегка помят, но в конторе оставался допоздна, закапывался в работу по горлышко и только часиков в семь или восемь вдруг замечал, что шея затекла и спина устала.
В это время в офисе было темно, свет горел только в его кабинете, и в клиентском зале мерцала новогодняя елка. На территории тоже никого не было, охрана выпускала овчарок, он слышал с улицы их резкий хриплый лай.
В это время все болевые симптомы возвращались, и опять ему казалось, что лошади хотят его растоптать. Он смотрел в глаза тому жеребцу, который вел на него табун, и сжимался в ожидании удара.
От лошадей он прятался в машине, за рулем кони его не доставали. Он убегал от них по трассе и вспоминал свое спасительное средство: «Две сотни – и в бетон». Перед мостом, на дороге к дому, он набирал скорость, а метров за сто начинал тормозить. Под мост въезжал плавно и поворачивал направо, к себе.
Его дом так и светился огоньками, он каждый вечер вспоминал, что нужно отключить иллюминацию, и тут же забывал об этом. С водкой и салатом оливье он садился за комп, абонент «Аннушка2000» каждый вечер была на посту.
Она искала работенку на фрилансе, он тыкался по ленте новостей. У нее в кружке был мятный чай, он наливал себе водку. «Как прошел день?» – спрашивала она его. Он отвечал вопросом: «Не звонила?» – «Нет, не звонила», – честно признавалась Аннушка, и после этого оба старались больше не говорить про Звезду.
Аннушка развлекала его своими историями о тяжелой женской доле.
– Ты представляешь? Я сегодня у себя в шкафу обнаружила платье. Я его сто лет не носила, потому что думала, что оно мне мало. А сегодня посмотрела – а оно мне не мало!
После этой милой женской болтовни его немножко отпускало, он начинал говорить простые человеческие глупости, от которых отвык в своей стремительной фирме:
– Ан-нечка! Ты чудесная женщина! Ты умная! Красивая! Я не понимаю, куда мужики смотрят?
– Не знаю, тебе лучше знать, куда они смотрят. Мужчинам нравятся звезды.
– И ты звезда! – сообщил он ей великодушно.
– Я? – Аннушка подняла аккуратные брови. – Нет, я не звезда. Мне не хватает… наглости. Или уверенности… Не знаю, чего именно. Чего у них больше, у звезд? Наглости или уверенности?
– Звезда ты, Аннушка! – убеждал он ее настойчиво. – Поверь мне, Аня!.. Ты – звезда!
– А может быть! – хихикала она. – Кто его знает? Меня ведь если приласкать да покормить… А? И чем я не звезда?
Аннушка ждала, когда ее приласкают. Он это понял по глазам. Она смотрела на него с экрана скайпа, как человек с табличкой в аэропорту, который разглядывает прилетающих и пытается угадать: ко мне это или не ко мне. Его жена была другой, в ее глазах сомнения не было: «Ко мне! Конечно, все ко мне!»
Он вспомнил, как Звезда явилась к нему в первый раз. «Я голодная, – сказала она, – и грязная как свинья». На улице был дождь, она промокла и замерзла. Он налил ей остатки куриной лапши, повесил джинсы на батарею. Она сидела за столом в полотенце и нахваливала его жиденький супчик. Когда наелась, упала на диван и позвала его ножкой. Звезда не ждала, пока ее приласкают, она всегда была щедра на нежности. «Даже слишком», – подумал он и налил еще.
С Аннушкой он растягивал бутылку часика на три и после этого уходил на диван.
Она не обижалась, что он не пожелал «спокойной ночи», и вообще вела себя как сотрудница горячей линии: всегда на связи и всегда спокойна. И даже в пятницу, когда он задержался до полуночи, она его ждала и не ложилась. Аннушка грузила в сеть свои новые фотографии.
Оказалось, что у этой скромной девушки есть портфолио, которое сделал профессиональный фотограф. Это была серия в красном платье. Аннушка стояла на снегу босиком в соблазнительной тряпочке на тоненьких бретельках. Кровавая помада и красная тряпица ему понравились, и сразу захотелось сделать комплимент, но сформулировать не получалось. Он написал ей коммент, как привык, двумя словами: «Красивая фотография!»
– Тебе понравилось? – перезвонила она. – Это мы сегодня снимали. Представь, как я замерзла! Босиком по снегу бегала… А ты как? Не обанкротился еще?
– Да все нормально, – ответил он, вытряхивая из бутылки последнее.
– А где ты был? – спросила она и засмеялась. – Я же волнуюсь! Да, а как ты думал? Я за тебя волновалась…
– Не стоило. Все как обычно – зашел с друзьями в ресторан, немножко выпили…
Он действительно был в ресторане со своими парнями из офиса. Гоблин, Труба, Пупс и Хомяк, он знал их давно, это были те люди, с которыми можно забухать, поехать в баню, в стрип… В ресторане, когда парни ругали своих жен за то, что те звонили им как дуры через каждые пять минут, он тоже очень захотел поругать свою. Он захотел все рассказать, спихнуть хоть на минуту с души эту конскую тушу, которая мешала ему дышать, но делать этого не стал. Он же понял, еще в понедельник, что в этой жизни никому и ничего рассказывать нельзя, даже Хомяку или Гоблину. Потому что и они тоже могут лягнуть копытом. Не от злости и не от зависти. А потому что биология не врет. Добивай слабых – так говорит биология, и он не хотел показывать слабость. Для того чтобы жаловаться и ругать Звезду, у него была Аннушка. Вдвоем им удалось прожить неделю, осталось самое страшное – выходные.
Утром в субботу он опять поехал в офис, больше ему деваться было некуда. С документами и прочей чепухой он просидел до четырех, без перерыва и обеда. Он проверял скрупулезно свои расходики, доходики, рекламный бюджет, премиальные, себестоимость, скидки и прочий кошмар. Голова болела, соображал он медленнее, чем обычно, поэтому приходилось останавливаться, делать кофе, а потом опять возвращаться к бумажкам и самому себя проверять. Но зато под ребром ничего не болело и кислотой не жгло.
К пяти часам он устал, но по привычке еще пытался вспомнить, не забыл ли он сегодня сделать что-то важное. Да нет же, лапочка! Ничего ты не забыл! Вот они стопкой лежат – проверенные отчеты, вот они рядом – проиндексированные прайсы, чтоб они сгорели!.. И указания ты составил, и счета оплатил… Иди домой, поспи.
Нет, он не уходил, и ему все казалось, что он не успел, что он забыл о чем-то важном и что-то упустил… Что? Что ты упустил, скажи мне, мальчик? Деньги? Время? Счастье?
Про счастье он подумал: «Где же счастье? Что это вообще такое? Кто придумал этот идиотский бренд?» И оказалось, что счастье у него было, и много, целый склад, но это счастье не искрилось, не фонтанировало, оно лежало тихо, как денежки в сейфе, так что о нем он не всегда и помнил. А теперь, когда сейф вынесли и жеребец заржал… Теперь он пожалел о счастьице своем и, согнувшись от нового приступа, застонал: «О господи! Как же она меня любила! До меня только сейчас дошло, как же она меня любила!»
Жена его любила. Ей говорили: «Не выходи за него. Ты звезда, ты найдешь себе лучше. Кто он такой? Ни кола ни двора». Она не слушала, Звезда никогда никого не слушала и обращалась с ним как с царем Соломоном еще тогда, когда он сдавал бутылки, чтобы пообедать.
Звезда целовала ему ручки, ножки, ушки, задницу, массировала спинку, пяточки, вылизывала его, как собака своего щенка… «Ты красивый!» – это была ее любимая поговорка. «И высокий!» – это была ее любимая шутка. Его рост был метр семьдесят три, через пять лет после свадьбы он как-то взял померился – и оказалось, что вырос на два сантиметра. Рука у Звезды была легкой. «Я чувствую запах твоих миллионов, – она его так вдохновляла, – они летят к нам, я мысленно уже потратила немножко». После таких заклинаний бизнес действительно начал расти. Он тогда и придумал все эти рекламные штучки с лошадками: «Движение, скорость, точность», «Движение, скорость, точность». И теперь эти лошади неслись на него с картинки, и ведущий жеребец ржал и, сволочь, снова целился копытом в грудь.
Пожалуй, Аннушка была права, эта фотография с табуном оказалась слишком опасной и слишком большой. Она его задавила, она ему надоела… Он взял со стола пепельницу, мраморную, увесистую, и бросил ее с размаха в самый центр табуна. Стекло разбилось, лошади заржали, а подсветочка ничего, так и горела.
После этого он позвонил Аннушке. Она, разумеется, была в сети. Ее новое фото в красном платье висело в качестве аватарки. «Приеду и вгоню», – об этом он подумал, когда смотрел на платье. И сам над собой засмеялся: «Каждый дурачок любит красный колочок».
Он вырубил свой комп, собрал ключи, бумажник, телефон… Достал пальто из шкафа, взял портфель, собрался запереть на ключ свой кабинет, но передумал, оставил вещи на диване и зашел в туалет. Там, перед зеркалом, он расстегнул джинсы и освободил свой член. Звезда великодушно говорила, что у него он самый лучший на всем постсоветском пространстве. В это он тоже верил, и не было оснований сомневаться, пока она не нашла себе новый.
«Приеду и вгоню, приеду и вгоню», – разжигал он себя методично, кончил быстро и сразу же после оргазма рассмеялся. Смеялся некрасиво, уродливо смеялся и вспомнил глупые слова своей Звезды: «А в биологии все честно!» – «А в биологии все честно!» – хохотал он… Когда истерика прошла, он посмотрелся в зеркало, умылся и заметил у себя седые волосы. В понедельник их еще не было.
Из офиса вышел около шести. Щелкнул брелком, ему ответила машина, охранник предусмотрительно обмел с нее снег. И дорожку к парковке ему облизали, и прочистили выезд от порога до самой трассы. Особой необходимости в этом не было, бульдозер, который обслуживал территорию, чистил подъезд два раза в день, но специально для шефа охранник решил пройтись еще разок, хотя его об этом не просили. Сережа был здесь главным, ему прислуживали добровольно.
Три овчарки выскочили из-за угла и кинулись к нему. Все дали голос, тоже для показухи. В двух шагах от шефа собаки остановились. Две суки легли на снег и повернулись животами кверху, кобель присел на хвост и стал ловить снежинки, клацая зубами. Собаки тоже признавали в Сергее начальство. Не за жратву, он никогда их не кормил, просто в его глазах была власть, ее замечали и люди, и собаки. Все замечали, кроме собственной жены. «Ты у меня маленький котик, – говорила она ему, – все думают, что ты монстр, и никто не знает, какой ты у меня беззащитный».
Охранник вышел попрощаться и зачем-то сообщил прогноз погоды.
– Сергей Петрович! На завтра двадцать пять обещали…
Он не ответил, сел в машину и дернул. По трассе растянулись фонари, реклама всех автомобильных брендов светилась на пару километров, заправка, пост ГАИ, развязка, поворот на город… Он пролетел все это за минуту, перед своим мостом снова разогнался и вовремя притормозил, на глаз определяя расстояние до бетонной опоры: десять метров. Он поежился, на скользком шоссе даже его идеальная тачка удлиняла тормозной путь.
Он забыл, что ему не нужно сворачивать в свой поселок, а нужно ехать прямо в город, к Аннушке, но он уже свернул и увидел свой коттедж. Дом радостно светился, огонечки разбегались так приветливо, как будто в этом доме всю неделю шло веселье. Он снова вспомнил, что нужно отключить гирлянды, и тут же об этом забыл. «Сука! Истеричка! Шалава! Потаскуха! Пьянь! Тварь! Ненавижу!» – обругал он жену и развернулся, выплевывая снежные комья из-под колес.
А в это время Аннушка стояла перед зеркалом и не знала, что делать. Как встречать крутого мужичка? Как себя вести с чужим еще пока мужем? Что надеть и нужно ли вообще переодеваться?
«Возможно, это шанс, – предполагала она, – да, хоть и маленький, но шанс хорошо устроить свою жизнь. Тогда нужно взять кофточку белую а-ля рюс и юбочку длинную? Встретить его в домашнем, как хорошая девочка? А может быть, лучше то самое красное платье на тонких бретельках? Так сказать, с места – в карьер. Тогда с чулками или без?»
Аннушка бросилась натягивать на свои длинные ножки черные чулки с красными резинками, но вовремя остановилась. «Нет! Это смешно! – Она все спрятала обратно в шкаф. – Я не собираюсь подменять ему жену! Меня уже достало это все!.. “Звезда! Звезда! Моя Звезда!..” Я знаю, почему она звезда! Потому что у нее есть крутой мужик. А без Сережи она – говно!»
В дверь позвонили. Аннушка замазала свой покрасневший нос тональным кремом и открыла дверь, такая как есть – в своей обычной юбке до колена, и водолазочка опять была под горлышко.
Он стоял на пороге, от пальто веяло холодом, пушистый воротник блестел, снежинки таяли… Аннушка погладила мех и пошутила, чтобы спрятать неловкость:
– Чи енот? Чи не енот?
Улыбочка получилась вороватой, в душе ей казалось, что она немножко подворовывает у Звезды. Конечно, это было совсем не так.
Он обнял ее сразу, с порога, как собирался. Прижал к стене, оперативно залез под юбку и погладил. Рука его была холодной, но Аннушка терпела, а он агрессивно внедрялся к ней в рот языком, и когда она ответила, взяла его язык губами, он раздвинул ей ноги коленом… И тут логично было продолжать, не важно где: в прихожей или в комнате, а можно было и на кухню переползти на маленький диванчик. Но Аннушка переползать не стала, наоборот, она демонстративно отстранилась.
– Я не могу так сразу…
– Почему?
Аннушка объяснить не смогла, она отправила волосы за ушко и сбежала на кухню.
– Проходи! Раздевайся! – кричала оттуда. – У нас тут жарко.
Он не спешил проходить, он остался в прихожей, где его оставила Аннушка. Он остыл моментально. Он всегда остывал очень быстро ко всем игрушкам, которые ломались, к своим уволенным сотрудникам, которые не выполняли его задачи, к друзьям, которые не успевали за ним угнаться… Почему она не может «так сразу» – его уже не интересовало. Он спросил по привычке. «Почему?» – это был любимый вопрос его жены. Звезда никогда не утруждала себя анализом чужих комплексов, она всегда возвращала все проблемы их владельцам, как глупые письма отправителю, не читая.
Лампочка в прихожей светила тускло, захотелось уйти, но идти было некуда. Он посмотрелся в зеркало и пригладил волосы к затылку. Аннушка накрывала легкий ужин в главной комнате, которая ей служила и гостиной и спальней. Принесла кастрюльку, сказала нежным голосочком:
– Есть супчик. Диетический.
А сама вдруг стала одеваться, накинула дубленку, прыгнула в сапожки.
– Ты кушай, отдыхай… А я за сыном сбегаю… Я быстро, он тут рядом, у соседки.
Захотелось выпить. Тогда он только и вспомнил, что приехал с пустыми руками и совсем забыл по дороге заскочить в магазин. Он достал кошелек, вытащил деньги.
– Пожалуйста… – попросил он Аннушку, – если не трудно… купи что-нибудь… выпить… и еще что-нибудь… все равно.
Дверь хлопнула. Он снял пиджак. В комнате было душно и тесно. Детская кровать, диван и шкаф занимали почти все пространство. В углу стояла елка, она казалась слишком большой для этой тесноты. Дом был старым, высокие потолки намекали на минувшую роскошь, к чему-то обязывали, но будуар из коммуналки не получился. Нагромождение вещей сделало комнату похожей на гостиничный номер, в котором надолго не остаются. Большой желтый чемодан был заброшен на шкаф, Аннушка была готова собрать его в любую минуту. Осталось только дождаться того мужчину, который скажет: «Поехали ко мне».
Он снова вспомнил про жену. Звезда не ждала приглашения, она сама пришла в его первую съемную хату, села в драное кресло, закинула ногу на ногу и заявила: «Мне здесь нравится. Я буду сюда приходить». Нет, это была не наглость, как могла бы подумать Аннушка, это был выбор, в котором Звезда не сомневалась.
Супчик Аннушка сварила вермишелевый, без вкуса и без красок. Не еда, а питание. Но он был голоден и всю тарелку съел. Как только в желудке потеплело, в груди опять началось неприятное жжение. Приступы всегда так начинались, без предупреждения. За неделю он к ним привык. Лошади догоняли его быстро, сбивали в снег и начинали бить. Тогда он сжимался и начинал ругать жену: «Кобыла! Овца! Эгоистка! Звезда! Да кто ты такая?! Жопа и сиськи! Так взял бы тебя, суку, за шкирку – и раздавил».
Аннушка вернулась быстро, привела ребенка. Мальчик подошел здороваться, протянул по-мужски маленькую руку. Сергей ему улыбнулся: «Дружище, привет!» – но никак не мог припомнить этого ребенка. Да, он знал, что малыш регулярно появлялся в его доме, возился где-то там в игрушках с его детьми, но он его не замечал. Чужие дети его не умиляли. Хотелось выпить.
Аннушка купила водку и мартини. Вытащила закуски из пакета, открыла кошелек.
– Вот сдача… – Она достала деньги и положила рядом чек.
Он не ответил, отвернулся к телевизору. Ребенок включил себе мультики, это были диснеевские «Тачки». Малыш схватил свою любимую машинку и закрутился с ней по комнате, шепелявя что-то непонятое.
– Что он говорит?
– Я – скорость! – перевела Аннушка и улыбнулась. – Обожает «Тачки».
– Я с-с-с-скорость! Я – с-с-с-скорость! – Малыш рычал как заведенный.
Аннушка пропала на минутку и вышла к столу в домашнем: белой кофточке и в длинной красной юбке.
– А-ля рюс? – Он подмигнул ей.
– А-ля рюс! – Она впервые за этот вечер рассмеялась.
Он открыл водку, пересыпал оливки в стеклянную вазочку. Аннушка порезала колбаску, старательно кромсала сыр… Он огляделся, нет ли рядом полки с бокалами. Аннушка не спешила, добросовестно резала длинный огурец. Юбка сидела на ней уютно, мягкая ткань облегала выпуклость бедра, и ему захотелось повторить эту линию. Он оглянулся на ребенка и погладил Анну по бедру. Нож в ее руке остановился на секунду и снова застучал по досочке.
– А где у нас бокалы? – спросил он и сам же их увидел.
В серванте они стояли. Он намешал на глаз мартини с водкой. Аннушка добавила в коктейль оливку и спросила:
– За что мы пьем?
О господи! Как надоело это все!.. Как надоел этот вечный вопрос: за что мы пьем? За лошадей! За свой табун, который догоняет нас и скоро копытами перетопчет в фарш.
– За тебя, Аннушка! – улыбнулся он. – Я хочу, чтобы у тебя было все хорошо.
– И за тебя, – вздохнула она. – У тебя уж точно все будет хорошо.
– Да ладно… – Он попробовал свой коктейль.
– Да! – И она пригубила. – Ты сильный, целеустремленный, ты очень… Как это сказать…
Он загадочно улыбался и гладил ее по мягкой половинке, пока Аннушка ему внедряла, какой он целеустремленный. Мягкая ткань скользила под пальцами, он искал резинку от трусов, но пальцы не прощупали резинку.
– …Я хочу сказать, что ты очень концентрированный… нет! – она засмеялась. – Я хочу сказать, что ты очень сосредоточенный человек. Да! Ты никогда не распыляешься, у тебя есть очень тонкое чувство своей траектории. Это не часто встречается…
Коктейль показался ему слабоватым, он добавил водки, нетерпеливо посмотрел на Аннушку. «Как у нее все медленно», – подумал и помог ей закруглиться.
– Ты чудесная женщина, Аннушка! Спасибо тебе за все. Ну, за тебя!
– И за тебя… – Она глотнула. – Сережа… Ты – идеальный мужчина!
– Да что ты… – Он посмотрел, чем закусить, бросил в рот кусочек сыра. – Я не идеальный. Я холодный, грубый, зануда… Да, я зануда страшный! Поэтому она и сбежала.
– Вернется, – кивнула Аннушка. – Куда ж она денется…
Сыр застрял на зубах, он пытался его сковырнуть языком. А мальчик так и бегал возле телевизора и повторял одно и то же: «Я – с-с-скорость! Я – скорость!» И чемодан лежал на шкафу, желтый, кожаный, пустой.
Ох, мама родная! Какая же тоска! Какая же убогость ощущений! Свет, наверно, здесь тусклый, нужно лампочки поменять. И почему он вдруг решил, что эта женщина ему поможет? А ведь могла бы! Неужели сложно – заржать в неподходящем месте? Звезда умела делать шоу из любых подручных материалов. Звезда умела быть шикарной даже в тот момент, когда на жопе у нее ползли колготки. Она доставала монеты небрежно, как мусор, и никогда не приносила никакую сдачу, к тому же с чеком, жена транжирила все, до копейки.
Он налил себе еще – чистой водки, без мартини. Лимоном закусил и сморщился. Аннушка улыбнулась. Он посмотрел на розовое ушко, вспомнил ее фотографию в красном. «Все они одинаковые, по большому счету, – подумал он, – из любой комсомолки можно сделать звезду».
– Ты очень красивая женщина, – сказал он ей и еще раз погладил по спинке и ниже.
Ничего на ней нет, наконец-то понял он, сидит без трусов, ждет счастья. Он закинул ногу на ногу и придумал игру.
– А знаешь что, Анютка? – заявил он. – Переезжай ко мне.
– Вот так вот прямо? Встанем и поедем?
– Да. Поедем и встанем! Места у меня много, все поместимся. Хочешь, прямо сейчас? Поехали! Не бойся.
Он был еще не очень пьян, когда ей это предлагал. «Ну, поиграй со мной! – на это он надеялся. – Пожалуйста, играй! Вставай, возьми со шкафа свой желтый чемодан, кидай туда свое тряпье, одень ребенка, смейся! Помоги! Я не могу терпеть! Ты что, не видишь, что ли, лошадиные морды? Да вот же они, в твоем окне…»
Малыш случайно подвернулся под руку, он погладил его по светлой макушке и вместе с ребенком заиграл, зарычал:
– Я – скорость! Я – с-с-скорость!
Аннушка не играла. Она смотрела на него серьезно, как на платье в магазине, соображала: примерить или нет, дороговато или потянет?
– Ты знаешь, Сережа… – Она начала говорить обстоятельно, как будто заранее продумала ответ. – У нас действительно много общего. Ты обладаешь всеми качествами, которые я хотела бы видеть в мужчине. Ты для меня идеал мужчины. И ты мог бы стать для меня идеальным мужем. Я тоже, мне кажется, вполне могла бы стать для тебя идеальной женщиной…
Аннушка разволновалась, поэтому ее заклинило на этом слове – «идеальный». Она его пинала, как пустую коробку.
– Мы могли бы стать идеальной парой, но…
– Но? – он немножко ее ускорил.
– Но сначала тебе нужно разобраться со своей женой, – выдала Аннушка и снова отправила за ушко волосы.
Он вздохнул разочарованно, как ребенок, с которым не стали играть в паровозики.
– Серьезный ответ взрослого человека.
– Вы были идеальной парой… Так мне казалось, во всяком случае… Я думаю, вам нужно поговорить…
– Да, да, конечно… – кивнул он. – Ты не могла бы дать мне зарядник? Телефон садится.
Телефон поставили на зарядку. Детенышу дали молока с печеньем. Бокалы обновили. Она пила мартини, без водки. Он пил водку, без мартини. Смотрели мультик. Ни о чем не говорили. Оба ждали, когда позвонит Звезда.
В десять ребенок наконец-то отрубился. Свет погасили, малыша уложили в кроватку, себе разложили диван и хором спели для надежности колыбельную песню «Степь да степь кругом». Аннушка запевала: «Ты, товарищ мой, не попомни зла», а он подтягивал: «В той степи глухой схорони меня».
Ребенок засопел, они немножко полежали, прислушиваясь к удаленным звукам: дверь у соседки, на улице собака, петарды в парке… Потом он резко притянул Аннушку к себе и целовал в нос, в губы, в шею, быстро, крепко, наваливаясь всем своим отяжелевшим пьяным телом. Когда он повернулся на живот, она спустилась вниз и начала стараться.
Он понимал: старается, и от ее усердия на него накатила страшная жалость к этой женщине, которая живет на чемодане. Он захотел укрыть ее одеялом, уложить ее спать, чтобы она отдохнула, чтобы не пела ребенку грустные песни. Он взял ее за плечи, остановил, чувствуя себя виноватым за то, что ему оказались совсем не нужны все ее старания.
– Не волнуйся, – прошептала она. – Ты просто слишком много выпил.
– Ляг на спинку, – повернул он ее. – Я хочу, чтоб ты кончила. Ляг на спинку.
– Не надо, ты пьяный, Сережа…
– Я хочу, чтоб ты кончила.
Звучало смешно! «Я хочу, чтоб ты кончила», «Я хочу, чтоб ты кончила», – пьяным голосом он повторял, а она отвечала испуганным шепотом:
– Лучше ты…
– Я хочу, чтоб ты кончила!
– Нет, лучше ты…
– Ляг на спинку…
Его заклинило, или лучше сказать зажевало. Он тоже начал стараться. Видел, что она вся сжата, как пружина, и никак не может разогнуться, но все равно старался. Аннушка лежала на спине, изображая удовольствие. Ей было слышно улицу и лестничную клетку. На перекрестке завизжали тормоза, кто-то не вписался и сбил дорожный указатель. Металлический столб зазвенел на асфальте. Два раза ругнулись. И все стихло. Когда Сережа неожиданно всхрапнул, она с облегченьем заметила, что он уже спит.
Под утро его разбудила духота и сушняк. На цыпочках он пробрался в кухню, нащупал чайник, попил из горлышка. Свет не включал. Смотрел в окно. Его машину занесло, она стояла в белом чехле из снега. Снега было полно, весь город утопал в снегу, и перед домом Аннушки выросли белые горы. Казалось, что зима будет вечной, и счастья больше не жди.
В прихожей он достал кошелек, выгреб все деньги и положил на трюмо. Одевался тихо, чтобы никого не разбудить. Ногу просовывал в джинсы медленно, молнию тянул осторожно, как будто воровал свои штаны. Как встала Аннушка, он не заметил и вздрогнул, когда она включила свет.
В глазах у нее были слезы, она не давала им тут же пролиться, но покрасневший нос обиду выдавал.
– Я проститутка? – Она кивнула на трюмо, на деньги. – Или нищая?
– Извини… – зашептал он. – Новый год… Ребенок… Подарок…
Она повернула ключ в замке, сняла цепочку, открыла дверь. Он быстро выскочил на лестницу, неловко обернулся. Аннушка крикнула в спину:
– Идите вы в жопу! Оба! И ты! И твоя Звезда!
По белой улице с мигалками один за другим ползли трактора, чистили дорогу. Он тоже взял щетку, скребок и начал чистить стекла своей машины. Снежинки падали на воротник и неприятно таяли за шкиркой. В парке моргали гирлянды, и резиновый Дед Мороз со скрипом качался от ветра. На аллее задымился снег, и снова послышался знакомый топот лошадиных копыт. Он бросил щетку в багажник, быстро сел в машину и выехал из сонного города на трассу.
Ночью дорога была пустой. Асфальт поблескивал как ледяная горка. У заправки под фонарями стояли темные фуры, их габаритные огни залепило снегом, они светились еле-еле.
Перед мостом у своего поселка он опять решил проверить тормоза и разогнался. Впереди тащилась мертвая «семерка», никто не ждал ее тут, среди ночи. Он начал обгонять, увидел фары встречной… До моста оставалось немного, когда ему моргнули, он выжал газ, но понял, что все равно не впишется.
И было не страшно! Так быстро все случилось, что испугаться не успел. Дернул влево, обошел «семерку», но ледяная борозда помешала вернуться обратно в свой ряд, на дороге его закрутило, он вывернул руль и улетел в поле.
Сердце стучало так громко, что он его слышал. Голова закружилась, но никакой боли в своем теле он не ощущал. Подушка безопасности его зажала, он попробовал шевелить пальцами, сначала руками, потом в ботинках. Иногда проезжали машины, их фары, как волчьи глаза, шмонали его салон.
Зазвонил телефон, он услышал его под сиденьем. На мониторе забегали буквы: «Вас вызывает абонент Звезда». Достать телефон он не мог, и вызов сбросить тоже не получилось, руль оказался слишком далеко, сиденье при ударе отъехало назад. Автоматически включилась система громкой связи.
– Сережа! Где ты? – раздался голос. – Мне Аннушка звонила! Она сказала, что ты заболел, что с тобой?
Он ничего не отвечал и все еще зачем-то шевелил пальцами в ботинках. Жена, как настырный ребенок, непременно хотела, чтобы он ей ответил.
– Скажи мне что-нибудь! – кричала она. – Скажи мне что-нибудь!
– Я не могу говорить, – сказал он. – Меня нет. Я мертвый.
Это было, конечно, неправдой. Минут через десять к нему в окошко постучала рука в кожаной перчатке, и человек спросил:
– Мужик, ты живой?
И тому он ответил, как было:
– Живой.
За первой тачкой останавливались и другие машины, их собралось штук десять, и все водители первым делом спрашивали: «Живой?» И отвечали вновь подъехавшим: «Живой он, все в порядке». Он сказал, что помощь ему не нужна, вызвал свой бульдозер и остался ждать его один, в поле.
Машина села задом, нос торчал из кювета, фары светили в небо, хотя никакого неба в ту ночь и не было. Снег и поле смешались в одну густую тьму, из этой темноты выходили кони, они шагали медленно, опустивши головы и подергивая ушами. Лошади разбредались по полю и мирно паслись на снегу. Топтать его копытами они уже не хотели, но боль, которая обычно возникала вместе с ними, явилась снова, только теперь он ее не боялся. Он наслаждался болью, она ему давала такое ясное ощущение жизни, которого он раньше не испытывал. Он смотрел на центрового жеребца с благодарностью. «Спасибо, – подумал он, – после лошадей мне уже ничего не страшно».
Его коттедж так и светился, как новогодняя елка, он наблюдал его из своей опрокинутой тачки. В какой-то момент все огни погасли, дом утонул в темноте, а в машине под сиденьем снова зазвонил телефон. И опять побежали в мониторе желтые буквы: «Звезда, Звезда, вас вызывает абонент Звезда». Отвечать не хотелось, он смотрел, как гуляют белые лошади на черном снегу и как зажигаются окна в его доме – сначала в прихожей, потом в ванной, на кухне, в гостиной и в спальне.