Гостиничный номер был мал и безупречно чист. Две односпальные кровати с плотным бельем, полированный стол и телевизор устаревшей модели. На стене висел незатейливый пейзаж – озеро, сосны и белый мох. Все, как обычно: экономичный комфорт провинциальной гостиницы.

Анна Стерхова стояла у окна и медленно потягивала воду из стакана. За стеклом было серое августовское утро. Бетонные пятиэтажки с потеками ржавчины на стенах, следами прошедших дождей. Картину оживляла зеленая аллея, уходившая в противоположный конец улицы.

Стерхова отворила створку, и тут же закрыла – с улицы потянуло запахом сырости и озерной гнили.

Еще по дороге из Петрозаводска название города Сортавала вызвало мысли о скандинавских легендах. Реальность оказалась куда зауряднее: захолустный карельский городок в окружении лесов и озер.

В дверь постучали. Три четких, размеренных удара. Она отставила стакан, вышла в прихожую и открыла дверь.

На пороге стоял высокий, подтянутый мужчина. Ему было явно за шестьдесят, но время обошло его стороной, он выглядел моложаво. В осанке ощущалась военная выправка. Седые, коротко подстриженные волосы отливали сталью. Взгляд был спокойным, оценивающим и на редкость проницательным – так смотрят люди, привыкшие видеть суть.

– Капитан Мелентьев, – сказал мужчина. Голос – низкий, бархатистый, с приятной хрипотцой. – Я за вами, Анна Сергеевна.

– Подождите в машине. Спущусь через несколько минут.

– Темно-синяя «Нива». Жду вас в машине.

Мелентьев ушел беззвучно: его шаги поглотила ковровая дорожка коридора.

Анна привела в порядок постель, собрала сумку, быстро подкрасила губы. Еще раз окинула взглядом номер и вышла в коридор.

Выйдя на улицу, она задержалась и оглянулась на здание отеля. Добротное, аккуратное, покрашенное в цвет топленого масла. Сухой модернизм с региональным намёком. Фасад выглядел ухоженным, даже праздничным. В промозглое серое утро его чистота казалась неестественной.

Двор был пуст и безмолвен. На брусчатке – ни соринки, ни ветки.

Стерхова задрала голову и посмотрела вверх. На фронтоне белеными кирпичами была выложена дата постройки: 1950.

Увидев Анну, Мелентьев вышел из машины и распахнул дверцу со стороны пассажирского сиденья. Она сделала шаг, но в этот момент прозвучал звонок ее телефона.

– Да, мама…

– Как долетела?

– Хорошо.

– Все в порядке?

– Не волнуйся.

– Как тебе Петрозаводск?

– Я в Сортавале.

– Опять направили в захолустье… – в голосе матери звучало привычное недовольство.

– Какая разница, где работать.

– Все оттого, что ты не умеешь за себя постоять.

– Точнее – не хочу, – спокойно ответила Анна.

– Не забывай мне звонить.

Стерхова замолчала, будто усомнившись в такой возможности. Обвела взглядом пустынный двор отеля.

Молчание затянулось, и мать напомнила о себе:

– Ну, так что?

– Постараюсь.

Закончив разговор, Анна села в машину. Дверца захлопнулась с глухим, герметичным звуком, отсекая их от серого утра.

Мелентьев тронул машину и выехал на улицу. За окнами поплыли серые фасады домов. Город встретил их странной звенящей пустотой. В рабочее утро на тротуарах не было спешащих по делам пешеходов. В проехавшем мимо автобусе одно за другим промелькнули пустые сиденья. У магазина «Продукты» стояла пирамида из аккуратно составленных ящиков. За ним протянулся забор, сиявший свежей зеленой краской.

Мелентьев смотрел на дорогу, постукивая пальцами по рулю в такт неслышной мелодии.

– Меня зовут Матти.

– А по отчеству? – спросила Стерхова.

– Александрович. Но лучше – просто Матти. Так привычнее.

– Хорошо.

– Кто посоветовал вам эту гостиницу? – спросил Мелентьев.

– Секретарь из Петрозаводского следственного управления.

– Вот… – он покачал головой. – Мало того, что избавились, так еще и поселили черти куда.

– Избавились? – усмехнулась Анна.

– Вас направили в республиканский следком. В Петрозаводск. – кивнул Матти. – Верно? А Петрозаводск отправил в Сортавалу.

– И что это, по-вашему, значит?

– В республиканском следкоме не любят гостей из Москвы.

– Для меня это не новость, – Стерхова заворочалась, устраиваясь на сиденье. – Далеко еще до отдела?

– Десять минут. Если не считать светофоров.

– Город пустой, – задумчиво проронила Анна.

– Обычно здесь людно, – сказал Мелентьев, не глядя на неё. – Но сегодня не тот день. Туристы на островах.

Через десять минут они подъехали к небольшому двухэтажному зданию, облицованному кафельной плиткой. Вывеска у двери гласила: «Сортавальский межрайонный следственный отдел Следственного комитета РФ».

Мелентьев припарковал «Ниву» во дворе.

На пропускном пункте Стерхова предъявила служебное удостоверение дежурному офицеру. Тот бегло взглянул, кивнул, и они с Мелентьевым поднялись по лестнице на второй этаж.

Дверь приемной распахнулась прежде, чем Мелентьев успел прикоснуться к металлической ручке. На пороге стояла невысокая, миниатюрная женщина в форме со знаками отличия подполковника юстиции. Пепельные волосы стянуты в тугой, безупречный пучок. Лицо сухое, с четкими линиями, без намёка на косметику.

Её взгляд, холодный и взвешенный, скользнул по Мелентьеву, затем прицельно застыл на Анне.

– Знакомьтесь, Анна Сергеевна. Лидия Наумовна Ремшу, начальник следственного отдела, – сказал Мелентьев. В его бархатистом голосе прозвучала почтительность.

Ремшу не протянула руки, а только слегка приподняла подбородок.

– Вы Стерхова? – Её голос был негромким и сухим, лишенным всякой доброжелательности. – Идёмте в мой кабинет.

Она развернулась, пересекла приемную и распахнула филенчатую дверь.

Ее кабинет был средних размеров. На столе – компьютер, телефоны, стопки дел, выровненные как по линейке. Ни одной лишней бумажки, ни одного сувенира. За стеклом книжного шкафа ровными рядами стояли книги и папки.

Лидия Ремшу указала на стулья. Сама села в кресло и положила руки на стол. Кисти рук были маленькими, ногти коротко подстрижены, без маникюра.

Она снова посмотрела на Стерхову.

– Только вчера узнала, что вас направили к нам.

– Аналогично, – заметила Анна, удерживая зрительный контакт.

– Буду откровенна. Необходимости в этом не было. – Голос Ремшу был ровным, но в нем прозвенела сталь.

– У вас стопроцентное раскрытие? – спросила Анна.

Ремшу опустила взгляд и сдержанно проронила:

– Зачем же так… Но, если начистоту: справляемся сами.

Стерхова почувствовала едкое раздражение и сделала медленный вдох.

– Я обязана выполнять свою работу, даже когда мне не рады, – проговорила она, не выдавая своих эмоций.

Лидия Ремшу скользнула взглядом по листу с направлением, лежащему на столе.

– Подполковник юстиции, заместитель начальника отдела по раскрытию преступлений прошлых лет, – произнесла она. – Значит, вы к нам всерьёз и надолго.

На ее лице не было эмоций. Оно было непроницаемым.

– Нет возражений. Можете приступать. – Она перевела глаза на Мелентьева. Стерхова для нее уже не существовала. – Матти Александрович, проведите подполковника во временный кабинет. Предоставьте архивные дела. По возможности помогайте. Выбор дел остаётся за Анной Сергеевной.

– Разумеется. – Анна поднялась со стула и, не дожидаясь ответа, направилась к двери. Мелентьев пошел за ней.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая равномерным, отчётливым звуком. Лидия Ремшу сидела неподвижно, уставившись в пространство перед собой, и методично постукивала ручкой по столешнице.

Тук. Тук. Тук.

Звук был четким, отрывистым и бесконечно гнетущим.

Заколоченный досками проём в кирпичном заборе был похож на ослепший глаз. За ним, на траве под соснами, лежала груда бутылочных осколков.

Анна стояла у окна и смотрела на сосны, когда в туалете хлопнула дверь. Со стены посыпалась пыль. В коридоре послышались быстрые шаги, и все затихло.

Она села за стол и придвинула папку. На нее пахнуло архивной пылью, бумажным тленом и чем-то химическим.

Документы были аккуратно подшиты, но их было подозрительно мало.

Стерхова начала перелистывать страницы. Служебная записка участкового, написанная неразборчивым почерком. Протокол осмотра места происшествия – три страницы. Объяснения свидетелей: соседа с ближайшего хутора, учителя Юхо Кеттунена, сына лесника, и деревенского жителя по имени Илмари Кетола. Справки из паспортного стола, школы и лесхоза. Отказной материал. Несколько чёрно-белых фотографий, выцветших до жёлтых пятен. Схема территории, начерченная от руки шариковой ручкой на двойном листе в клетку.

В деле не было главного – постановления о возбуждении уголовного дела. Как не было оперативных мероприятий, ориентировок и экспертиз. Но был отказ в возбуждении за отсутствием состава преступления.

Вернувшись к протоколу осмотра, Стерхова пробежала глазами текст. Выхватила взглядом знакомые формулировки: «следов преступления не обнаружено», «признаков насильственных действий не выявлено».

При этом исчезли четверо: взрослый мужчина, женщина и двое детей. В доме остались документы, одежда. В шкатулке – нехитрые украшения хозяйки. На полке – новый фотоаппарат «Смена». Следов борьбы, взлома – нет.

Анна положила ладонь на поверхность стола и ощутила шершавость облезшего шпона.

В прочитанном что-то не складывалось.

Решение об отказе появилось быстрее, чем попытка объяснения. Это было не отсутствие события. Это было отсутствие желания его искать.

Она перевернула несколько страниц и заглянула в справку из паспортного стола. Прочитала имена, проживавших на лесном кордоне «Чёрные камни»:

Кеттунен Микко Антти. 1948 г. р.

Кеттунен Марья Лииса. 1950 г. р.

Кеттунен Юхо. 1977 г. р.

Кеттунен Анни. 1982 г. р.

Вентиляция неожиданно взвыла, перейдя на высокую ноту. Запах хлора из туалета сделался резче.

Стерхова поежилась и перечитала «шапку» протокола. Дата. Время. Место. Состав оперативной группы. Перечитала еще раз, медленно и внимательно. Потом подняла глаза и уставилась в пространство перед собой.

И вдруг захлопнула папку, резко встала и вместе с ней вышла из кабинета.

Она прошла по коридору мимо закрытых дверей и, не замедляя шага, вошла в приемную начальника отдела. Там за столом сидела женщина лет сорока со светлыми волосами, заплетенными в косу.

– Где Мелентьев? – спросила Анна.

Та подняла глаза и произнесла ровным голосом, с отчетливым прибалтийским акцентом:

– Здравствуйте. Меня зовут Вилма.

– Анна Сергеевна, – представилась Стерхова и повторила: – Мелентьев сейчас у Ремшу?

– Его здесь нет, – ответила Вилма.

Стерхова не стала уточнять. Просто развернулась и вышла из приемной.

Дежурный на первом этаже сидел за барьером, уткнувшись в телефон. Заметив ее, поднял голову.

– Капитан Мелентьев на улицу выходил? – спросила Стерхова.

Офицер покачал головой.

– Нет. Он где-то в здании.

Она направлялась к лестнице, когда из курилки вышел Мелентьев. Из-за его спины прорвался взрыв громкого хохота.

– Стойте, Матти. – Сказала Анна.

Он остановился.

– Что случилось?

– Вы были следователем по делу Кеттуненов. Жду в кабинете. Сейчас.

Шагая по лестнице, Анна чувствовала на себе взгляд Мелентьева. Она поднялась на второй этаж и вошла в кабинет.

После дождя воздух был чистым и свежим. Брусчатка под ногами – отмыта до серовато-стального цвета.

Стерхова села в «Ниву» и захлопнула дверцу.

– Доброе утро, Матти.

Машина тронулась. Мелентьев сбавил скорость у выезда и бросил на неё короткий понимающий взгляд. В его глазах читалось сочувствие, как у врача, наблюдавшего рецидив.

– Как спалось, Анна Сергеевна?

– Хорошо, – ответила она.

– Дежурный сказал, вы работали до одиннадцати.

– Меня довезли до отеля на служебной машине.

– И что вас так задержало?

– Работа, – её голос звучал так буднично, как если бы она сказала «просто был дождь».

– Не тот объем, чтобы сидеть до ночи, – усмехнулся Мелентьев, не отрывая глаз от дороги.

– Было бы больше – сидела бы до утра. – Стерхова расстегнула сумку, достала блокнот. Перелистнула страницы и остановилась на развороте, где был записан адрес. – Едем на Карельскую 31.

– Слушаюсь, – Мелентьев плавно свернул на соседнюю улицу. – Зачем, если не секрет?

– Там живет свидетель, давший объяснения в восемьдесят девятом.

– Кто такой?

– Переяйнен. Учитель Юхо Кеттунена.

Пальцы Матти забарабанили по рулю.

– Сомневаюсь, что он ещё жив. В восемьдесят девятом ему было уже за сорок.

– Старик жив. Я звонила ему вчера и договорилась о встрече.

– В таком почтенном возрасте сможет ли что-то вспомнить?

– Вот и посмотрим, – Анна закрыла блокнот и убрала его в сумку.

Машина затормозила у шестиэтажного дома, похожего на другие в этом районе. Выйдя на улицу, Стерхова услышала голос Матти.

– Я отъеду. У меня есть кое-какие дела. Через час-полтора буду здесь.

Анна повернулась к нему. Помолчала. Её взгляд был спокойным и неподвижным.

Мелентьев выдержал несколько секунд. Затем его глаза соскользнули вниз, к датчикам на приборной панели.

Двигатель продолжал работать.

– Как вам будет угодно, – произнесла она и захлопнула дверь.

«Нива» тронулась с места и вскоре скрылась за поворотом.

Прохладный утренний воздух отдавал гнилыми яблоками и сырым асфальтом. Стерхова поправила ремешок сумки на плече и подошла к двери подъезда. Отыскала глазами табличку с фамилией «Переяйнен», нажала кнопку домофона.

Ответа не последовало. Она снова поднесла палец к домофону, когда из динамика послышалось шипение. Хриплый старческий голос проскрежетал:

– Кто вы?

– Моя фамилия Стерхова. Вчера мы говорили с вами по телефону.

– Входите.

Замок на двери щёлкнул, отозвавшись в тишине подъезда металлическим эхом.

На лестничной клетке пахло тушеной капустой. Ковровая дорожка в тамбуре – стёрта до кордовой основы. Почтовые ящики и перила – окрашены в грязно-зеленый цвет.

Стерхова поднялась на третий этаж. Дверь тридцать первой квартиры уже была приоткрыта, в щели виднелась полоска тусклого света. Она постучала и толкнула дверь. Узкий коридор был заставлен коробками и стопками пожелтевших газет. На вешалке висели накрытые полиэтиленовой пленкой пальто.

В противоположном конце коридора, опираясь на трость, стоял старик. Высокий, в круглых профессорских очках, клетчатой рубашке и темных брюках.

– Виктор Ильич? – спросила Анна.

– Проходите.

Он развернулся и, шаркая тапками, повёл её в комнату.

Комната была заполнена книгами. Они лежали на полках, стопками на полу и на подоконнике. На круглом столе, накрытом жаккардовой скатертью, стояла чашка с недопитым чаем и лежала раскрытая газета. На стуле, придвинутом к столу, спал серый кот.

Переяйнен взял кота на руки и бережно перенёс его на кресло, стоявшее у окна.

– Присаживайтесь, – он указал на освободившийся стул.

Стерхова села, поставила сумку на колени. Переяйнен придвинул еще один стул и, усевшись, поднял глаза на Анну. Его лицо было бледным, почти прозрачным, с паутиной синих прожилок. Седые, поредевшие волосы – зачёсаны набок. Взгляд из-под густых седых бровей был ясным и острым, без намёка на старческую немощь.

– Моя фамилия Стерхова. Зовут Анна Сергеевна. Я – старший следователь. Пришла поговорить об исчезновении семьи Кеттуненов.

Он закивал.

– Как же, помню. Это было в девяносто втором…

– В восемьдесят девятом, – прервала его Анна. – Вы ошиблись.

Старик вскинул голову, и на его лице появились красные пятна.

– Не говорите со мной, как с выжившим из ума стариком! Я помню всё. – Он постучал указательным пальцем по своему виску. Звук был глухим, как стук камня о дерево. – Мозги и память в полном порядке.

Стерхова улыбнулась.

– Хорошо. Я это учту.

– Их дело расследуют?

– Постановления о возбуждении пока нет.

– Понял. – Переяйнен выпрямил спину и замер. – Задавайте свои вопросы.

Анна достала блокнот и положила его на скатерть.

– Я прочитала ваши показания и у меня возникли кое-какие вопросы. Вы были учителем Юхо Кеттунена…

– Классным руководителем, – поправил он. – Директор наш, Елена Петровна…

– Простите, – мягко, но твёрдо прервала его Стерхова. – Давайте вернёмся к Юхо.

– Если хотите… – Переяйнен недовольно пожал плечом.

– Перед исчезновением семьи вы не заметили изменений в его поведении?

– Нет, не заметил. Юхо был обычным жизнерадостным мальчиком.

– Может быть, он стал пропускать занятия?

Серый кот спрыгнул с кресла, приблизился к столу и упёрся передними лапами в ногу Стерховой. Она не шевельнулась. Кот запрыгнул ей на колени, оттуда – на стол, и лег рядом с блокнотом. Старик протянул руку и провёл по его спине, от головы до хвоста.

– Вот этого не припомню, – ответил он, не отрывая глаз от кота. – Может, и пропускал, но, думаю, не чаще других. Иначе бы я запомнил. Его привозили в школу с кордона вместе с другими детьми. Случалось, автобус по дороге ломался.

– Помните имена детей, ехавших в автобусе вместе с Юхо?

Переяйнен задумался, и его рука замерла.

– Света, Донатос, Лена… Нет, Алёна. – Он покачал головой, разочарованно хмыкнув. – Надо же… забыл.

– Общались с родителями Юхо?

– Только с отцом Микко Кеттуненом. В юности мы недолгое время дружили. Но потом, как говорится, судьба развела.

– Он не говорил, что семья собирается переезжать?

Старик откинулся на спинку стула. Его взгляд уперся в потолок, в трещину у лепной розетки. Губы беззвучно шевелились.

– Как будто нет… – произнёс он наконец. – Точно нет.

– И мальчик тоже не говорил?

– Мне он вряд ли рассказал бы об этом. Лучше расспросите его друзей.

– Это обсудим позже, – Анна взяла ручку. – Вспомните, когда вы виделись с Микко Кеттуненом в последний раз?

Переяйнен гладил кота. Его узловатые пальцы ритмично водили по кошачьей шерсти. Вдруг он замер, и лицо озарила улыбка.

– Как же. Помню. В девяносто втором году.

Стерхова положила ручку на блокнот. На ее лице возникла обескураженность.

– Семья Кеттуненов исчезла в мае восемьдесят девятого.

На лбу старика надулись две синеватые вены.

– А я как сказал? Прекратите меня прерывать! – рявкнул он. – Летом восемьдесят девятого, незадолго до того, как семья пропала, я встретил Микко в конторе леспромхоза.

Анна снова взялась за ручку.

– Кеттунен работал лесником. С ним всё понятно. Вы зачем туда приходили?

В глазах Переяйнена вспыхнул огонёк увлеченности.

– В те времена я руководил школьным музеем. В архиве леспромхоза искал информацию о старых кордонах, заброшенных финских кладбищах, сооружениях линии Маннергейма[1].

– Вы тогда говорили с Кеттуненом?

– Перекинулись парой слов. – Старик задумался, его ладонь снова провела по спине кота. – Я вышел из конторы. Увидел Микко. Он курил на улице и был… как бы это сказать… расстроен.

– В вашем объяснении нет ни слова об этой встрече.

– Помнится, я рассказывал. Наверное, следователь решил, что это неважно.

– Мы остановились на том, что Кеттунен курил на улице и был расстроен.

Переяйнен закивал.

– Очень, очень расстроен…

– Вы подошли к нему? – спросила Анна.

– Подошёл.

– Кеттунен объяснил своё состояние?

– Не тот он был человек. Бросил окурок и выругался.

– Это все?

– Насколько я помню. – Старик спохватился и вскинул голову. – А я помню всё!

Стерхова записала. Чернила легли на бумагу ровными строчками.

– Теперь про ближайших друзей Юхо Кеттунена. Назовите их имена и фамилии.

Переяйнен задумался, хлопнул себя по коленке и поднялся со стула. Зашаркал к старому буфету, открыл створку. Внутри, среди бокалов и рюмок лежал фотоальбом в зелёном бархатном переплёте.

Старик перенес его на стол. Долго перелистывал страницы и, наконец остановился.

– Вот его класс. – Он развернул альбом к Анне.

На фотографии были виньетки с лицами учеников. Переяйнен указал на белобрысого мальчика.

– Это сам Юхо. Справа и слева – его друзья.

Стерхова склонилась над альбомом. Под виньетками были написаны фамилии.

– Юсси Петкау, Андрей Морозов, – она записала имена. – Знаете, где сейчас эти двое?

– Как-то видел Андрея. Лет двадцать назад.

Анна погладила кота, положила блокнот в сумку и встала.

– Спасибо вам, Виктор Ильич. Возможно, придётся вас ещё раз побеспокоить.

– Пожалуйста, беспокойте, – он тоже поднялся, опираясь на стол. – Мне в радость поговорить с живым человеком.

Старик и кот проводили её до прихожей. В полутьме коридора Переяйнен нащупал выключатель. Лампа под потолком мигнула и загорелась. Рука старика уже лежала на дверной ручке, когда он вдруг замер и медленно обернулся.

– Кажется, вспомнил.

Стерхова застыла, ремень сумки соскользнул с ее плеча.

– Что?

– Микко Кеттунен сказал мне тогда у конторы леспромхоза…

– Что? – её голос прозвучал тише.

Старик вытянул шею, будто прислушиваясь к голосам из прошлого.

– Он сказал: «В Калевале есть места, куда даже леснику лучше не ходить».

Она развернулась и посмотрела в глубь квартиры.

– Виктор Ильич, не возражаете, если мы зафиксируем ваши показания в протоколе?

Птичий щебет оборвался. Стерхова зашагала к краю поляны. Ее лицо было спокойным – без следов раздражения или злости.

– Поблизости кто-нибудь проживает?

Мелентьев ответил не сразу. Опустил взгляд к ботинкам, испачканным раздавленной брусникой, медленно провёл подошвой по траве.

– В четырёх километрах, на берегу Ладоги, база отдыха «Сампо Ранта». В километре, чуть севернее, хутор Кале Рантонена.

Стерхова достала блокнот. Перелистнула несколько страниц и задержала палец на записях.

– В деле есть его показания. Едем туда.

Матти коротко выдохнул, развернулся и пошёл к машине.

Обратно выбирались тяжело. «Нива» месила мокрую грунтовку, колёса срывались в колеях, двигатель надрывно ревел на подъемах. Машину тянуло в сторону. Мелентьев вёл резко, без привычной плавности, удерживая руль обеими руками.

Анна смотрела в окно на кривые стволы сосен.

Хутор Кале Рантонена появился внезапно. Аккуратный сруб под шиферной кровлей, синие наличники, плотно уложенная поленница. Возле дома стояли два седана одной модели.

Мелентьев остановил «Ниву» поодаль, не заезжая на двор. Они вышли и направились к дому.

Из коровника доносилось глухое мычание, из-за сарая – блеяние коз. По всему двору бегали куры. Земля у крыльца была плотной, гладкой, со следами метлы.

Из сарая вышел мужчина в рабочем комбинезоне. Он вытер руки ветошью, на мгновение задержал взгляд на Мелентьеве, потом перевел на Стерхову.

– Нам нужен Кале Рантонен, – сказала Анна.

– Он умер. – Мужчина протянул руку Мелентьеву. Анне просто кивнул. – Меня зовут Дмитрий Рантонен. Я его сын.

Он жестом пригласил их войти в дом.

Внутри было светло и сухо. На кухне – современная техника, и тяжёлый дубовый стол. Пахло деревом и едой. Не деревенская изба, а городская квартира, перенесённая в лес.

– Могу чем-то помочь? – спросил Дмитрий, когда все трое расселись вокруг стола.

– Тридцать пять лет назад ваш отец давал показания по делу Кеттуненов, – сказала Стерхова.

– Я их помню. – Он кивнул. – Они все пропали.

– Сколько вам тогда было лет?

– Четырнадцать.

– Знакомы с Юхо Кеттунена?

– Нас возили в школу на автобусе. Он учился на год младше меня.

– Что вы знаете об исчезновении семьи? Может быть, отец что-то рассказывал?

Дмитрий снова кивнул.

– Отец говорил, что нам лучше молчать…

– В какой связи? – уточнила Стерхова.

Мелентьев, сидевший до этого отстранённо, выпрямил спину и повернул голову.

– Думаю, теперь можно рассказать. Время уже другое, – сказал Дмитрий.

Он встал, поставил перед ними кружки и, не спрашивая, налил чай.

– Дня за два до того, как к Кеттуненам пришёл участковый, мы с отцом находились в лесу рядом с кордоном «Черные камни». Видели белый микроавтобус, который подъехал к дому лесника.

– Во сколько это было? – спросила Стерхова.

В кухню вошёл парень лет двадцати в мокрой от пота рубашке.

– Здравствуйте.

– Мой старший сын, – сказал Дмитрий.

Парень налил себе воды, выпил залпом и вышел, не оглядываясь.

Капля воды сорвалась с края кружки и растеклась по столешнице. Стерхова подняла глаза и повторила вопрос:

– Во сколько вы видели микроавтобус?

Дмитрий придвинул к себе кружку с чаем, но пить не стал.

– Примерно в восемь вечера. Было ещё светло.

– Что в это время вы делали в лесу?

– Искали корову.

Стерхова сделала пометку в блокноте.

– Белый микроавтобус… – повторила она, не поднимая головы. – Номер вы, конечно, не запомнили.

– Нет.

– Что ещё видели?

Дмитрий смотрел на стол. Провел пальцем по клеенке.

– Больше ничего. Но…

Анна вскинула глаза.

– Но?

– Мы с отцом заходили в дом Кеттуненов раньше участкового.

Скрипнул табурет. Мелентьев поднялся, оттолкнул его ногой и прошел к окну.

– На сколько раньше? – спросила Стерхова.

– За день до него. На следующий день после того, как видели фургон.

– В показаниях вашего отца этого нет.

– Я же говорил. Он предпочитал об этом не говорить.

– Зачем вы туда ходили?

– Отец хотел одолжить у Микко бензопилу.

Анна придвинула блокнот.

– Расскажите подробно, что вы увидели, когда пришли к дому Кеттуненов.

Дмитрий перевёл взгляд на окно. Его пальцы сомкнулись на кружке.

– Машины Микко у дома не было. Дверь была незаперта. В доме – никого. На обеденном столе стояли тарелки с едой.

Анна подняла глаза.

– Вы сразу ушли?

– Да. Отец сказал: там что-то нечисто.

– Что именно?

– Он не объяснил.

Дмитрий встал. Отодвинул табурет и вышел в соседнюю комнату. Шаги были тяжёлыми и размеренными. Стерхова перевела глаза на Мелентьева. Тот стоял у окна, опираясь плечом о стену.

Через минуту Дмитрий вернулся и положил на стол неровный металлический кругляш.

Мелентьев приблизился к столу. Наклонился.

– Что это?

– Старинная монета. Я тогда подобрал её в доме Кеттуненов. Она лежала на пороге. Отец велел выбросить, но я оставил.

Анна смотрела на монету, не двигаясь. Потом протянула руку и взяла ее, чтобы рассмотреть. Край – сбитый, поверхность – стёртая. Она повернула монету между пальцами.

– Могу взять на время?

– Берите.

Стерхова положила монету рядом с блокнотом.

– Ещё один вопрос. Помните, что почувствовали в доме? Что-то показалось вам необычным?

Дмитрий сел. Его взгляд задержался на столе.

– Отец сказал, там что-то нечисто. А я подумал – наоборот. В доме было слишком чисто. Полы вымыты. Запах – как после уборки. Такой же, как дома, после того, как мать помоет пол. И ещё пахло хлоркой. Это я помню точно.

Анна посмотрела на Мелентьева. Он не ответил взглядом.

– Вы готовы дать показания под протокол?

– Могу. Время теперь другое.

Стерхова достала из сумки бланк. Положила его на стол.

– Тогда давайте приступим.

Стук в дверь отвлек Анну от карты, разложенной на столе. Ритм – несколько отрывистых ударов, совпал со стуком карандаша по бумаге.

– Войдите.

Дверь приоткрылась, в щели показался мужчина средних лет в помятой ветровке поверх футболки. Из-под кепки выбивались пряди редких волос.

– Вы Стерхова?

– Я. Вы кто такой?

– Морозов Андрей Юрьевич, тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения. – Голос был хриплый, простуженный. Он стащил с головы кепку, смял ее в руках и переступил порог. – Мне сказали, что вы меня ищете.

– Проходите. Садитесь.

Морозов прошел к столу и сел на краешек стула. Его лицо было желтым, с сеткой лопнувших капилляров на щеках и носу. Глаза водянисто-голубые, с красными веками.

Анна открыла ящик, достала бланк протокола, положила его перед собой. Заполнила дату и место. Внесла необходимые данные со слов самого Морозова.

Дошла до нужной строки.

– Ранее судимы?

Морозов расправил кепку, положил ее на колени.

– В две тысячи втором по сто пятьдесят восьмой. Кража. Два года отсидел.

Анна записала. Подняла голову, взглянула на него. Он смотрел на свои руки, теребившие кепку.

Было слышно, как за стеной в туалете капает вода.

Морозов поднял глаза, встретился с ее взглядом и сразу отвел их в сторону. Его веки дрогнули.

– Если вы про драку в пивнушке, я к тому времени оттуда ушел.

– Речь не про драку. – Стерхова говорила ровно, без интонаций. – Помните Юхо Кеттунена?

Морозов выдохнул. Звук был громким, с присвистом. Его плечи опустились, он сел поудобнее и откинулся на спинку стула.

– Мой дружбан. Как не помнить.

– Тогда вам известно, что он и вся его семья бесследно исчезли в восемьдесят девятом году.

– Известно.

– Помните то время?

Морозов пожал плечами.

– Может и помню.

– С Юхо Кеттуненом вы учились в одном классе. После школы общались?

– Нечасто. Он всегда спешил на автобус, который увозил его на кордон. Мне было проще. Я – городской.

– Он всегда ездил на автобусе?

– Всегда.

Анна сделала пометку в блокноте, синим карандашом подчеркнула слово.

– Всегда – это без исключений?

Морозов нахмурился. Потянулся к внутреннему карману ветровки, но рука застыла на полпути, и он положил ее на колено.

– Почти.

– Что это значит? Объясните.

– Иногда за ним заезжал отец на «Москвиче». Несколько раз Юхо уезжал на микроавтобусе.

Анна замерла. Карандаш остановился на бумаге. Она подняла глаза на Морозова.

– Вы это видели?

– Своими глазами. Один раз прямо у школы. В другой раз видел, как он садился в машину на остановке.

– Какого цвета был автомобиль? Помните?

– Белый «рафик»[2]. Вдоль кузова – зеленая полоса. Номер не посмотрел.

Анна медленно положила карандаш. Скрестила руки на груди.

– Кто сидел за рулем?

Морозов покачал головой.

– Не видел.

Стерхова опустила голову. Пауза продлилась несколько секунд. Она считала их по звуку падающих капель за стеной. Потом снова посмотрела на Морозова.

– И Юхо не рассказывал, с кем он ездит домой на этом микроавтобусе?

– Нет. Никогда. Только просил не говорить об этом отцу. А мне было без разницы. У каждого свои дела.

– Перед исчезновением, он случайно не говорил, что родители собрались переезжать?

– Вроде нет.

– Что-нибудь еще он рассказывал?

– Нет. Хотя… – Морозов задумался. Почесал щеку, и кожа под ногтями покраснела. – За пару недель до того, он как-то обмолвился, что отец что-то нашел в лесу. Но я так и не понял что. Юхо, видно, и сам не знал.

Анна сделала пометку. Спросила, не помнит ли он деталей. Морозов сказал, что нет.

– Имеете связь с Юсси Петкау?

– Лет двадцать назад он перебрался в Финляндию. С тех пор о нем – ни слуху ни духу.

Стерхова дописала протокол. Развернула его к Морозову и рядом положила ручку.

– Прочитайте и распишитесь.

Морозов склонился над столом, повел пальцем по строчкам. Читал, шевеля губами. Потом взял ручку, сжал ее в кулаке и вывел с нажимом: «Протокол прочитан лично, замечаний не имею. Морозов».

Анна забрала протокол и положила его в папку.

– Вы свободны. Если понадобитесь, я позвоню.

Морозов встал, надел кепку и вышел, столкнувшись в дверях с Мелентьевым.

Тот посторонился, пропуская его.

– Пришел? Молодец, – бросил он вслед, но Морозов не обернулся.

Мелентьев вошел в кабинет, закрыл за собой дверь. Подошел к столу и сел на стул, где только что сидел Морозов. Анна сдвинула папку в сторону.

Матти положил на стол документ.

– Читайте. Экспертное заключение по монете Рантонена.

Стерхова смотрела не на бумагу, а на Мелентьева.

– Вы сами уже прочли?

– Если коротко: мелкая серебряная монетка, так называемая «чешуйка». Чеканилась в России в шестнадцатом-семнадцатом веке. На одной стороне, если приглядеться, изображен всадник с копьем. Отсюда название «копейка». С другой – вязь с инициалами царя.

Анна пробежала глазами первые строки заключения: состав сплава, степень износа, ориентировочная дата.

– Это нам ничего не дает.

– Подождите… – сказал Мелентьев. – Читайте на втором листе. В порах и микрорельефе металла обнаружены микрочастицы крови.

Стерхова быстро выдохнула, отыскала абзац в нижней трети второй страницы. Прочитала его. Потом прочитала еще раз.

– Кровь человека. – Отказной материал перестал для нее существовать.

– Да, – кивнул Мелентьев. – Следы старые, но сохранились в герметичном слое окислов.

– Значит, вещдок. Нужна молекулярно-генетическая экспертиза.

– Профиль ДНК? – уточнил Мелентьев. В его голосе прозвучала плоская, служебная интонация. Он откашлялся. – Постановления о возбуждении уголовного дела нет.

– В рамках доследственной проверки, – сказала Стерхова. Ее голос был тихим, но жестким. – Обнаружение крови на предмете, изъятом с места исчезновения людей – достаточное основание для углубленной проверки.

Мелентьев молчал, барабаня пальцами по колену.

Анна отложила документ. Придвинула клавиатуру и, не глядя на монитор, стала печатать.

Она описала объект и сформулировала вопросы эксперту. Отправила на печать. Подписала. Протянула отпечатанный лист Мелентьеву.

– Выполняйте.

– Слушаюсь. – Он взял постановление и вышел из кабинета.

Стерхова открыла на компьютере чистый документ и начала печатать рапорт.

Остановившись, убрала руки с клавиатуры. Через минуту продолжила печатать.

Нажала Enter и составила список:

Она убрала папку с материалами в сейф, распечатала рапорт, расписалась и вышла в коридор.

Войдя в приемную начальника отдела, Стерхова спросила у секретарши:

– Ремшу у себя?

Вилма прервала работу и поднялась из-за стола.

– Ждите. Сейчас спрошу.

Анна села рядом с крупным бородатым мужчиной. Он не смотрел по сторонам, делал пометки в каком-то документе. Что-то вычеркивал, что-то дописывал.

Мужчина поднял голову в тот момент, когда секретарша появилась из кабинета.

– Валерий Николаевич, вас ждут, – сообщила Вилма.

Тот встал и, проходя мимо Стерховой, произнес.

– Добрый день.

– Добрый, – ответила она.

Он вошел в кабинет. Дверь закрылась.

Стерхова спросила у Вилмы:

– Кто такой?

– Лайтинен, – ответила та.

Ожидание затянулось. Лайтинен вышел от Ремшу через тридцать минут, и секретарша кивнула Анне.

– Заходите. Лидия Наумовна ждет вас.

Войдя в кабинет, Стерхова положила рапорт на стол перед Ремшу.

Та подняла глаза.

– Что это?

– Рапорт о возбуждении дела об исчезновении семьи Кеттуненов в 1989 году.

Ремшу неспеша прочитала документ. Ее глаза дважды прошлись по списку оснований.

– Решили вести это дело?

– Как видите, уже приступила, – ответила Анна.

Ремшу положила рапорт в папку «На подпись».

– Я рассмотрю.

Стерхова кивнула. Опыт подсказывал: давление редко начинается с прямого отказа.

Сначала проверяют, готов ли ты ждать.

В гостиницу Стерхова приехала поздно. Ремень сумки врезался в плечо. Она сняла ее, вынула папку с делом Кеттуненов и положила на стол. Не открывая, сняла пиджак и прошла в ванную.

Вода была обжигающей. Мыло скользило между пальцами, смывая запах архивной пыли и горечи старой бумаги.

В соседнем номере хлопнула дверь. Из коридора послышались тяжелые мужские шаги. Они замедлились у ее двери, потом прозвучали снова, удаляясь.

Стерхова вытерла руки и вышла в прихожую. Приблизилась к двери, проверила замок. Дверь была заперта.

Вернувшись в комнату, включила настольную лампу. Мягкий свет упал на стол, выхватив его из полумрака. Анна села, придвинула к себе папку, развязала бечевки.

Лист с показаниями Козловой лежал сверху. Анна поднесла его ближе к свету, положила на стол и разгладила рукой. Прочитала текст объяснения. Затем – еще раз, внимательно, водя указательным пальцем по строкам. Палец остановился на фразе «…могла бы опознать».

Стерхова достала из сумки блокнот. Раскрыла на странице с сегодняшней датой и написала:

Дважды подчеркнула.

Достала фотографию Кеттуненов. Чёрно-белый выцветший снимок, на котором четыре человека сидели за праздничным столом и смотрели в объектив. Микко Кеттунен, рука на плече жены. Марья, с мягкой женственной улыбкой. Юхо в белой рубашке и пионерском галстуке. Маленькая Анни с целлулоидной куклой. Все вместе. Пропавшая семья.

Анна положила снимок рядом с блокнотом. Достала синий карандаш и ручку.

Сначала разложила на столе протоколы объяснений 1989 года. Сделала отметки синим карандашом. Ручкой переписала в блокнот фразу из показаний деревенского жителя Илмари Кетола.

Потом вынула из дела недавние протоколы. На полях показаний Переяйнена, в том месте, где он рассказал о встрече с Микко Кеттуненом, поставила вопросительный знак.

Стерхова перелистала дело и нашла служебную записку участкового Лайтинена. Его неразборчивый, прыгающий почерк описывал осмотр дома. Фраза «признаков уборки не обнаружено» была подчеркнута карандашом ещё в 1989-м. Анна поставила галочку, затем такую же в протоколе Дмитрия Рантонена у слов: «полы вымыты, запах хлорки».

Она работала долго. Каждую пометку сопровождала записью в блокноте. Стопка изученных документов росла, и Анна выравнивала их, постукивая торцами о стол.

Когда были исписаны несколько страниц блокнота, Стерхова откинулась на спинку стула. Позвоночник хрустнул глухим щелчком. Она потянулась и запрокинула голову, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи и плеч. Потом поднесла пальцы к лице, надавила на переносицу и провела к вискам.

Тряхнув головой, Анна встала и выключила лампу. В темноте подошла к кровати и легла поверх покрывала, не раздеваясь.

За окном давно стемнело. В здании стояла мертвая тишина, которую изредка нарушал щелчок автоматического выключателя света в коридоре.

Щелчок. Пауза. Снова щелчок.

Стерхова лежала на спине, глядя на отсвет уличного фонаря на потолке. Потом закрыла глаза и почти задремала, когда раздался звонок матери.

Она ответила:

– Да, мам.

– Ты где?

– В своем номере.

– Снова одна в своей конуре…

Анна обвела взглядом комнату.

– Номер хороший. Все необходимое есть.

– А что для тебя необходимо, Аня? Папки с чужими горем и кровью? Когда ты сама станешь необходимой для себя?

Стерхова сжала переносицу. Веки тяжело опустились.

– Мам, не сегодня.

– Тебе уже сорок. Жизнь проходит.

– Я знаю, сколько мне лет.

– Но ведешь себя так, как будто тебе двадцать пять.

– Мама…

За окном во дворе завелась машина. Свет фар проплыл по потолку и пропал. Звук мотора, удаляясь, растворился в ночи.

– Посмотри на свою квартиру, – продолжила мать. – Два года как переехала, а коробки до сих пор неразобраны.

– Ты же знаешь, у меня непростая работа. Она для меня важна.

– Для тебя? Или для начальства, которое посылает тебя в медвежьи углы? Иван был прав…

Дыхание Анны остановилось. Воздух застрял где-то в верхней части груди.

– Не начинай, – ее голос прозвучал тихо, но отчетливо.

– Иван правильно говорил. Ты закопала себя в работе. С тобой невозможно жить.

– Он был прав, изменяя мне с секретаршей? – с горечью выдохнула Стерхова.

– Ты сама ничего не сделала, чтобы он остался с тобой.

Это был старый, изъеденный болью спор. Мать, обиженная за нее и на нее – одновременно. Призрак человека, который когда-то спал на соседней подушке и чье предательство ранило больнее, чем повседневная грызня.

– Я не хочу говорить об этом. – Анна поднялась и села на край кровати, сбив покрывало.

На том конце провода наступила тишина. Потом в трубке послышался сдавленный, кроткий всхлип.

– Просто я хочу, чтобы ты была счастлива. Чтобы у тебя кто-то был. Кто-то, кто встретит вечером дома. Хотя бы кошка…

– У меня аллергия на кошек. Я справлюсь, мама.

– Когда ты вернешься? Когда я увижу тебя не по видео, с темными кругами под глазами, а рядом с собой?

Экран телефона погас. Звонок оборвался из-за разрядившейся батареи. Наступившая тишина не дала покоя и не принесла облегчения. Анна сидела неподвижно, уставившись в темный прямоугольник окна, где отражалось ее лицо.

В дверь постучали. Три отрывистых удара костяшками.

– Кто?

Женский голос из-за двери произнес:

– Дежурный администратор.

Стерхова поднялась и открыла дверь.

В коридоре стояла женщина в форменном пиджаке. В ее руках был листок.

– Извините, что поздно. Вам звонили по работе. Не смогли дозвониться.

– Кто?

Администратор заглянула в листок.

– Матти Мелентьев передал, что не сможет заехать за вами утром.

Анна помолчала, потом спросила:

– Это все?

– Он пришлет за вами другую машину.

Одноэтажное здание выглядело так, будто его вырезали из старинной открытки и аккуратно перенесли на зелёную лужайку. Дощатые стены – цвета сливочной карамели. Остроконечная крыша в стиле северной готики. Старый северный дом, который многое повидал.

Стерхова поднялась на крыльцо. Дверь подалась без скрипа. Внутри пахло деревом, пылью и немного машинным маслом.

Коридор был длинным, с высоким потолком. На стенах висели стенды с фотографиями. Мужчина с ружьем и собакой, бригада лесорубов по колено в снегу, трактор на трелевке хлыстов.

Она отыскала дверь с табличкой «Директор», постучала и заглянула внутрь.

– Можно?

Мужчина за столом помешивал в кружке чай. Ему было около сорока. Лицо широкое, с тяжелой нижней челюстью, русые волосы зачесаны набок. Рубашка с коротким рукавом сидела плотно. Под ней угадывались развитые мускулы.

На столе – монитор, клавиатура, лоток с бумагами.

– Заходите.

Стерхова пересекла кабинет и, прежде чем сесть, предъявила свое удостоверение.

Он кивнул, отодвинул кружку и сцепил пальцы.

– Еремин Алексей Петрович. Чем могу быть полезен?

– Нужны архивные документы по кордону «Черные камни» за 1989 год.

– Личные дела и приказы этого времени переданы в Муниципальный архив.

– Ничего из этого мне не нужно.

– Так что же вас интересует? – Еремин чуть приподнял брови.

– Журналы распределения участков и служебные докладные. – Стерхова говорила ровно, фиксируя взглядом его реакцию. – Они должны храниться в архиве Лесхоза.

Еремин откинулся в кресле. Пальцы расцепились и легли на стол ладонями вниз.

– Документы такого срока хранения могли быть утилизированы.

– Это нужно проверить, – сказала Анна.

– Есть письменный запрос?

Она выдержала паузу, ровно такую, чтобы ответ прозвучал не реакцией, а решением.

– Я провожу проверку по материалу о возможном возбуждении уголовного дела. В рамках проверки я вправе ознакомиться с архивом вашего ведомства.

Еремин осторожно улыбнулся.

– Тогда направьте официальный запрос, и мы ответим в установленный срок.

– Алексей Петрович… Если документы действительно утилизированы, в архиве должен быть акт об уничтожении. С датой, перечнем дел и подписями членов комиссии. – Она чуть наклонила голову. – Если его нет, это уже другой вопрос.

Еремин поправил воротник рубашки и посмотрел на часы.

– На что вы намекаете?

– Я не намекаю. Фиксирую. – Она поднялась, и ее ладонь легла на спинку стула. – Давайте проверим и закроем эту тему. Или продолжим разговор на другом уровне.

Он смотрел на неё несколько секунд, потом потянулся к телефонному аппарату, нажал на кнопку внутренней связи.

– Валентина Федоровна, зайдите.

Положив трубку, Еремин уставился в монитор. Стерхова продолжала стоять, держась рукой за спинку стула.

В коридоре послышались неторопливые шаги. Дверь открылась, и в кабинет вошла пожилая женщина. Седые волосы уложены в прическу с начесом. Лицо в мелкой сетке морщин, глаза – быстрые и живые, цвета выцветшей синевы.

От нее пахнуло «Красной Москвой». В детстве Анны этим парфюмом пользовалась мать. Сейчас запах был слишком густым, слишком сладким для тесного кабинета.

Валентина Федоровна поправила пальцем очки, толкнула дужку вверх к переносице.

Еремин кивнул в сторону Стерховой.

– Нужно показать наш архив. Проведите туда товарища следователя и окажите посильную помощь.

Валентина Федоровна перевела взгляд на Анну, и в ее глазах мелькнуло скрытое любопытство.

– Идемте. – Махнув рукой, она развернулась и вышла в коридор.

Валентина Федоровна двигалась медленно, переваливаясь с одной ноги на другую. Несколько раз бросала на Стерхову короткие взгляды.

– Меня зовут Анна, – представилась та.

Они вышли из здания, спустились с крыльца и остановились у приямка. Железная дверь, утопленная в землю, была обита дерматином. Стекло в небольшом окошке – затянуто паутиной.

Валентина Федоровна долго возилась с замком. Перебирала ключи на связке, подносила их близко к глазам, щурилась. Наконец отыскала нужный и провернула в скважине дважды. Дверь открылась с тяжелым вздохом. Из подвала пахнуло холодом.

– Осторожно, ступеньки крутые. – Валентина Федоровна включила свет и первой стала спускаться вниз.

Дверь за ними захлопнулась сама, отсекая дневной свет.

Подвальное помещение оказалось глубже, чем выглядело снаружи. Вдоль стен тянулись деревянные стеллажи. Полки ломились от папок, стопок газет, россыпей карт и чертежей. Картонные коробки на полу громоздились одна на другой, образуя шаткие башни. В углу, под трубой с ржавыми разводами, высилась груда каких-то деталей – шестерни, валы, куски приводных ремней. В воздухе пахло пылью и мышиным пометом.

Валентина Федоровна повернулась к Стерховой.

– Что именно вас интересует?

– Документы по кордону «Черные камни» за первую половину 1989 года.

Она кивнула, будто подтверждая свою догадку. Достала из кармана нитяные перчатки, натянула их на руки и двинулась в глубь архива.

Анна осталась у входа.

Валентина Федоровна лавировала между стеллажами и коробками с неожиданной для ее возраста ловкостью. Остановившись, водила пальцем по корешкам папок. Иногда вытаскивала одну, смотрела на обложку и ставила на место.

– Сейчас, сейчас…

Прошло несколько минут. Потом еще несколько.

– Идите сюда, – позвала она.

Анна пробиралась между завалами, обходя коробки и перешагивая через стопки газет. В дальнем конце архива, на столе, заваленном бумагами, лежали две старые папки – бесформенные, разбухшие от содержимого, крест-накрест перевязанные бечевками.

Валентина Федоровна указала рукой в перчатке:

– Все, что нашла за восемьдесят девятый год.

Стерхова огляделась: стула не было, и свет сюда почти не доходил.

– Давайте поднимемся наверх, – предложила она. – Думаю, там будет удобнее.

Валентина Федоровна кивнула, соглашаясь, взяла обе папки и направилась к выходу. Анна пошла за ней.

Вернувшись в офис, они свернули направо и вошли в небольшую комнату с двумя столами.

– Располагайтесь, – Валентина Федоровна положила папки на стол, сама села за соседний, заваленный стопками документов.

Анна развязала бечевки на первой папке. Внутри – россыпь документов, не подшитых, не пронумерованных. Накладные, акты приемки древесины, ведомости на зарплату, графики вывозки.

Она методично перебирала листы. Глаза пробегали шапки документов. Даты, таблицы, фамилии, отчеты об отгрузке, списки сотрудников. Проверяла каждый свернутый лист – вдруг что-нибудь промелькнет. Нет. Ничего.

Валентина Федоровна работала за своим столом. Иногда поскрипывал стул. Иногда звучал ее вздох.

Анна не поднимала головы. Сравнивала даты. Сверяла номера. К началу третьего часа она пересмотрела все документы. В первой папке не было ни одного документа, который касался бы кордона «Черные камни» или лесника Кеттунена.

Наконец она подняла голову и выпрямила спину. Валентина Федоровна смотрела на нее, не отрываясь.

– Я знаю…

– Что? – Стерхова положила руки на стол.

– Вы ищете бумаги Кеттунена. – Она понизила голос до шепота. – А ведь его тогда предупреждали…

– Кто предупреждал? О чем?

– Да… говорили ему. Чтобы не лез на рожон.

В коридоре хлопнула дверь. Валентина Федоровна вздрогнула и резко выпрямилась.

– Ладно. – Она поправила очки.

– Вы знали Кеттунена? – спросила Анна.

– И его самого, и жену его, Марью.

– Насколько хорошо?

Валентина Федоровна провела ладонью по столу, смахивая невидимую пыль.

– Можно сказать, семьями дружили. Застолья на праздники собирали. Иногда у них на кордоне. А иногда и у нас, в городе. Муж покойник уважал Микко Кеттунена.

Стерхова взяла в руки бечевку и, перевязывая папку, спросила:

– Что вам известно об исчезновении семьи?

– После выходных, в понедельник, в управление леспромхоза пришли из милиции. Как гром среди ясного неба.

– А до этого? – Стерхова чуть подалась вперед. – Были какие-то предпосылки, что такое может случиться? Может быть, они собирались уехать? Или им кто-то угрожал?

Валентина Федоровна опустила глаза и медленно покачала головой.

– Нет. Ничего такого.

Стерхова поднялась из-за стола, устало выгнула спину и подошла к окну. За стеклом – пустая улица, забор и серое небо.

– Видели кого-то из них незадолго до исчезновения?

Валентина Федоровна молчала несколько секунд. Потом заговорила.

– За день или за два, до того, как узнали, что Кеттунены пропали, я стояла на автобусной остановке. Ехала от матери домой в Сортавалу. Заметила на дороге «Москвич» Микко Кеттунена, помахала ему, дескать, остановись. А он пронесся мимо меня. Я тогда сильно обиделась.

– Во сколько это было?

– Часов в десять вечера. Смеркалось.

Анна прошла к столу. Достала из сумки карту, разложила ее на столе.

– Укажите на карте, где вы находились в тот момент.

Валентина Федоровна поднялась, подошла к столу и склонилась над картой. Указала на участок дороги.

– Вот здесь. На автобусной остановке возле деревни Вуори. Там жила моя мать. Да я и сама родилась в Вуори.

– В каком направлении двигался «Москвич»?

– В сторону Сортавалы. Как раз по пути.

Стерхова повела пальцем по карте. Задержалась на кружке, обозначавшем кордон «Черные камни».

– Если бы Кеттунен направлялся домой на кордон, он бы ехал в противоположном направлении. Верно?

– Я тоже тогда удивилась: куда он так поздно.

– Кто сидел в машине, разглядели?

– Он. Микко Кеттунен.

– Узнали его в лицо?

– Кто же еще…

Пауза.

– Значит, лица не разглядели?

Валентина Федоровна отвела глаза.

– Теперь уж не помню.

– Кто еще был в машине?

– Я не присматривалась. Следом ехал белый «рафик». Я махнула ему рукой. Но он тоже проехал мимо.

Стерхова замерла.

Значит, его вели.

– Я правильно поняла: за машиной Кеттунена следовал белый микроавтобус марки «РАФ»?

– Именно так.

– Теперь попрошу вас как следует вспомнить, когда точно вы увидели машину Кеттунена.

– К матери я всегда приезжала по субботам. Значит, это была суббота. Ну, а в понедельник мы узнали, что Кеттуненов нет.

Анна провела пальцем по карте, задержалась на перекрёстке дорог. Нажала сильнее, чем нужно – бумага разъехалась по стертому сгибу. Она разгладила бумагу ладонью и поставила крестик.

Потом переложила первую папку на стол Валентины Федоровны.

– Вторую забираю в управление.

Та без интереса пожала плечами.

– Кому она нужна. Забирайте.

Стерхова налила себе кофе. Жадно отхлебнула глоток и тут же отставила чашку. Придвинула к себе леспромхозовскую папку и развязала шнурки.

Журналы распределения участков. Служебные записки. Инструкции. Циркуляры. Рука двигалась ровно, без остановок листала документы – накладная, ведомость, акт приема, снова накладная.

В коридоре кто-то дважды кашлянул и затих. За окном стемнело, в кабинете горела только настольная лампа. Круг света лежал на столе, освещая старые документы.

Она перебирала листы. Читала. Откладывала в сторону. Вдруг ее рука остановилась.

Анна смотрела на документ, лежавший сверху. Перечитала раз. Потом – второй.

Сверху – резолюция. Размашистым, синим:

Стерхова перевернула записку и увидела под скрепкой степлера клок бумаги. Схему оторвали.

– Очень даже нуждается. – Она отложила записку и стала перебирать остальные документы. Быстро, лист за листом.

Накладные. Акты. Ведомости.

Схемы не было. Но ей попался документ с тем же входящим номером, что на служебной записке Кеттунена.

На листе в клетку, вырванном из школьной тетради, шариковой ручкой были нарисованы непонятные линии. Казалось, рисовавший изображение не до конца понимал, что именно видит.

Три вытянутые фигуры, похожие на человечков из детского рисунка: круг вместо головы, палка-туловище, угловатые руки. Ноги расставлены широко, тела наклонены вперёд, как при усилии. От них тянулась общая линия, которая упиралась в продолговатый, плоский силуэт. Внутри него располагались мелкие штрихи – как будто там кто-то лежал или сидел.

Рисунок выглядел примитивно, автор фиксировал только факт этой сцены. В ней было напряжение. Люди не шли – они прилагали усилия. Тащили нечто большее, чем каждый из них по отдельности.

Стерхова машинально потянулась, взялась за обложку папки, чтобы ее закрыть. Но вдруг остановилась, разжала пальцы и перевела взгляд на дверь. Та распахнулась, в кабинет вошел Матти Мелентьев.

Он сел напротив. Свет от настольной лампы падал на стол, оставляя его лицо в тени.

– Медицинская карта школьной уборщицы из архива исчезла, – сказал он. – Из регистрационного журнала ЗАГСа лист с актовой записью вырван.

Стерхова убрала руки с папки.

– Нашли ее родственников?

– Козлова была одинокой.

– Понятно.

Анна взяла служебную записку Кеттунена и положила перед Мелентьевым.

– Прочтите.

Матти недоверчиво посмотрел на неё, потом перевел взгляд на документ. Взял его в руки. Начал читать. Его лицо в процессе чтения меняло выражение от хмурой насупленности до удивления. В конце концов он поднял глаза.

– Где вы это взяли?

– В архиве Сортавальского лесхоза.

Мелентьев перевернул служебную записку. Посмотрел на оборот.

– А где же схема?

– Ее нет.

Стерхова придвинула к нему рисунок.

– Теперь взгляните на это.

Мелентьев оглядел испещренный линиями лист.

– Что за каракули?

– На этих каракулях тот же входящий номер. Есть соображения?

Он покачал головой.

– Нет. Никаких.

Стерхова придвинула к себе дело Кеттуненов, раскрыла его на протоколе допроса.

– Морозов, приятель сына Кеттуненов, показал. – Она провела пальцем по строке. – «За пару недель до исчезновения Юхо мне сообщил, что его отец что-то искал в лесу».

– Возможно, речь шла об этой двери? – Мелентьев кивнул на записку.

– Не исключено.

Она перевернула страницу.

– И еще. В этих же показаниях: «Несколько раз Юхо уезжал домой на белом микроавтобусе „РАФ“ с зеленой полосой. Он просил не сообщать об этом отцу».

Мелентьев выпрямился.

– А вот это уже интересно. Такой же автомобиль Рантонены видели в день исчезновения у дома Кеттуненов.

– Если помните, это было в восемь часов вечера в субботу.

– Помню.

Стерхова развернула карту, расправила её на столе.

– Суббота. За двое суток до официального обнаружения. – Она указала пальцем на кружок, обозначавший кордон. – В восемь часов вечера Рантонены видят белый микроавтобус у дома Кеттуненов.

Ее палец переместился к крестику у деревни Вуори.

– В десять часов вечера такой же микроавтобус ехал за «Москвичом» Кеттунена в сторону Сортавалы. Их видела сотрудница лесхоза.

– Автомобиль Кеттунена не нашли. Значит… – Мелентьев мотнул головой. – Черт… Здесь что-то не складывается.

– Согласна. Два часа выпадают. Между восемью и десятью отсутствуют данные о статусе потерпевших.

– За рулем сидел Микко Кеттунен?

– Неизвестно.

– Если преступление было совершено в восемь часов вечера, в десять за рулем мог сидеть другой человек.

– Не исключено.

Мелентьев провел ладонью по подбородку.

– Надо искать микроавтобус.

– Вот вы этим и займетесь.

Он вскинул руки, ладонями вверх.

– Вы хоть представляете, сколько таких машин в то время было в Сортавале?

– И в районе, – добавила она.

– Найти автомобиль мало реалистично. Прошло слишком много времени.

Стерхова подняла голову и посмотрела на него.

– Вы сами предложили. Задачу упрощает то, что в 1989 году таких машин в личном пользовании не было.

Мелентьев достал блокнот, записал.

– Еще поручения будут?

– Запросите в Муниципальном архиве документы по кордону «Черные камни».

– За какой период?

– Первое полугодие 1989 года.

– Принято.

Он писал, нажимая на ручку сильнее, чем нужно.

Анна продолжила:

– И еще. В Сортавале есть краеведческий музей?

Мелентьев поднял глаза.

– Зачем это вам?

– Хочу найти информацию по финским оборонительным сооружениям.

Он смотрел на неё несколько секунд.

– Тогда вам лучше поехать в мемориальный комплекс «Карельский бастион». Это в пригороде. Завтра утром я договорюсь насчет машины.

Мелентьев встал.

– Вас отвезти в гостиницу?

– Да, конечно.

Она собрала документы и положила их в сейф.

Мелентьев задержался в дверях, пропуская её вперед.

За спиной, в кабинете, осталась гореть настольная лампа. Анна вернулась, чтобы ее выключить.

Служебный автомобиль подъехал к гостинице в половине восьмого. Отечественный темно-зеленый внедорожник с брызгами грязи на порогах и дверцах.

Из него вышел невысокий плотный водитель в выцветшей куртке.

– Николай, – представился он.

Анна кивнула и села вперед на пассажирское кресло.

– В «Карельский бастион»? – уточнил водитель и кивнул, будто подтверждая свою догадку.

Машина тронулась и выехала за ограду гостиницы. Асфальт кончился быстро – через несколько минут после последнего городского светофора. Началась узкая дорога, уходящая в лес.

– Интересуетесь финскими укреплениями? – спросил Николай, не глядя на Анну.

– С чего вы так решили?

– Зачем же еще туда ехать? – Он сбавил скорость перед поворотом. – После войны многое подорвали. Но кое-что осталось.

Стерхова смотрела вперед. Стволы сосен мелькали за стеклом, как частокол.

– Бывали там?

– По молодости лазил. Потом перестал.

Машину тряхнуло на яме. Ремень безопасности впился в плечо, и Анна ослабила его.

– Сейчас не бываете?

– Нет. – Николай посмотрел в зеркало заднего вида. – Сейчас туда и ходить-то незачем.

– Почему?

В салоне повисла пауза.

Николай сбавил скорость, перевел взгляд с дороги на зеркало, с зеркала на дорогу.

– Да так… – Пожал он плечом. – Лет десять назад охотники провалились под землю. В старые ходы, говорят. Теперь даже лесники туда не суются.

Стерхова повернула голову. Их глаза встретились на долю секунды. Николай первым отвел взгляд.

– И что? – уточнила она.

– Выбрались. Один сломал ногу. А второй…

Он замолчал.

– Что второй? – напомнила Анна.

– Головой, видать, повредился. Сказал, будто там была комната. Не нора, не щель – нормальная комната. Стены, как в подвале. И пол – бетонный. Сказал, что в комнате видел свет. – Хмыкнул Николай. – Но кто ему поверит.

Машину снова тряхнуло. Колеса прошли по гравийной россыпи, камни застучали по днищу.

Стерхова смотрела вперед.

– Давно это было?

– Сказал же – лет десять назад.

Поблизости, за стволами мелькнула россыпь серых валунов. Огромных, замшелых, хаотично разбросанных по лесу, похожих на остатки стены.

– С Мелентьевым давно работаете? – спросила Анна.

– Лет двадцать. Он – строгий. – Николай выдержал паузу. – И справедливый… если всё делать по правилам.

Он не пояснил, что именно имел в виду.

Стерхова не стала уточнять. Мнение водителя полностью совпало с ее собственными наблюдениями.

Машина замедлила ход. Впереди, за поворотом, показался металлический щит, стоявший на двух столбах. Белый фон, синяя краска:

Николай включил поворотник, хотя сворачивать было некуда – дорога упиралась в парковку, засыпанную мелкой щебенкой.

– Приехали. Вы идите. Я здесь подожду.

Стерхова вышла из машины и захлопнула дверцу. Воздух пах сосновой смолой и каменной пылью от щебенки. Парковка была полупустой: экскурсионный автобус и две легковушки. Впереди, за невысоким забором из грубо обтесанных бревен, торчали две деревянные башни с остроконечными крышами.

Анна прошла через открытые ворота на территорию комплекса. Туристов было немного: экскурсионная группа из нескольких человек и многодетная семья на свободном выгуле. Голос экскурсовода перекрывался шумом сосновых крон.

Она подошла к информационной стойке. Девушка в кожаном ободке и льняной рубахе вскинула голову.

– Вы на экскурсию?

– Мне нужен ваш руководитель.

Она на мгновение замялась, потом кивнула.

– Подождите. – И тут же скрылась за тяжелой занавеской в дверном проеме.

Через минуту оттуда вышла женщина лет тридцати пяти. Короткая стрижка. Одежда без намёка на стилизацию: темные брюки, серая водолазка. Взгляд цепкий и быстрый.

– Елена, – представилась она. – Заместитель директора. Чем могу вам помочь?

Стерхова достала удостоверение.

– Нужна информация по расположению финских укреплений и катакомб.

– Идемте.

Елена обогнула стойку и зашагала вдоль забора. Анна двинулась за ней.

Они прошли мимо очага с потухшим костром. Мимо конюшни, откуда пахло сеном и лошадиным потом. Остановилась у двери в торце музейного павильона. Елена достала ключ и открыла дверь.

В зале был высокий, сводчатый потолок, бревенчатые стены, и тусклый свет из узких окон. В центре – огромный стол с подсветкой. В торце во всю стену висела большая карта, испещренная обозначениями.

Елена приблизилась к карте, и жестом обвела территорию.

– Карельский перешеек. Система оборонительных сооружений, которую возводили финны на случай войны с Советским Союзом. Вплоть до 1939 года.

Стерхова окинула взглядом карту – линии, точки, цифры. Она указала пальцем.

– Что за обозначения?

– ДОТ[3] и окопный рубеж. Как видите, линия Маннергейма – это не сплошной защитный вал, а череда узлов обороны.

– Какова его протяженность?

– Около ста тридцати километров.

Стерхова достала из сумки карту Мелентьева. Развернула, сверила с картой на стене. Потом очертила пальцем участок на схеме укреплений.

– Меня интересует этот район.

– Окрестности деревни Вуори? – уточнила Елена. – Там несколько сооружений. После войны многие были взорваны советскими воинами. Большая часть заросла кустарником и деревьями.

– На карте обозначены катакомбы? – спросила Анна.

– Катакомбы и заглубленные казематы строились финнами в условиях секретности. О них нам ничего неизвестно.

Стерхова молчала, глядя на карту, выстраивая логическую цепочку.

Объект не нанесен на карту – документация хранится отдельно.

Отдельное хранение – отдельный доступ.

Отдельный доступ – конкретные фамилии.

Значит, необходимо найти, к кому обратиться.

Она повернулась к Елене.

– Уверена, эта информация где-то есть.

– Многие подземелья не найдены до сих пор, – заметила та. – Местные охотники иногда натыкаются на провалы в земле. Или на заросшие бетонные оголовки, которых нет на карте.

– Мне об этом рассказывали. – Стерхова непроизвольно поморщилась. – Что такое оголовки?

Елена указала на точки, разбросанные по зеленому массиву.

– Видите? Бетонные оголовки – надземная часть укрытия. Само помещение уходит под землю или вглубь скалы.

– Мне нужна копия карты этого района со всеми укреплениями.

Елена кивнула.

– Я поняла. Вплоть до «Сампо Ранта»?

Стерхова подняла глаза.

– Что это?

– База отдыха «Сампо Ранта». – Елена помолчала. – Известное место с историей. Туристы со всей России.

– Как переводится название?

– Берег Сампо. Стоит на берегу Ладожского озера. – Она отошла от карты. – Подождите меня здесь.

Елена вернулась через несколько минут. В ее руках был свернутый лист, плотный, с пожелтевшими краями.

– Нашла в запаснике. Карта района, который вас интересует.

Стерхова развернула карту. Те же квадраты, те же линии. Пометки карандашом и выцветшими чернилами. Несколько крестиков в глубине леса.

Она убрала карту в сумку и достала лист с рисунком Макко Кеттунена. Развернула. Положила перед Еленой.

– Знаете, что это?

Елена посмотрела на лист. Потом подвела Анну к стенду в углу музейного зала.

Там на камне, вмонтированном в стенд, были выбиты схематичные фигуры, лодки, звери и солнце.

– Это петроглиф. Такой же, как эти. Изображения выбитые на скалах.

Стерхова уточнила.

– Когда их выбивали?

– Около пяти тысяч лет назад.

Елена взяла рисунок, повернула к свету и еще раз оглядела.

– Интересный сюжет.

– Видели похожий?

– Пожалуй, нет.

Последовала пауза.

– Жаль, – проронила Анна.

Елена вернула лист.

– А вы поезжайте в Вуори. Там есть маленький этномузей, который держится на энтузиазме одной старушки. Вера Сергеевна Майорова. Спросите у нее. Она вам подскажет.

Стерхова убрала рисунок в сумку.

– Спасибо.

Когда она вышла из музея, солнце стояло высоко. Туристы расположились на лавках у входа – кто-то пил воду, кто-то разглядывал сувениры.

Задержавшись у крыльца, Анна достала телефон и набрала номер.

Гудок. Второй. Третий.

– Слушаю. – Голос Мелентьева низкий, без приветствия.

– Здравствуйте, Матти.

Пауза.

– Где вы?

– В «Карельском бастионе». Теперь мне нужно ехать в деревню Вуори.

Тишина.

Было слышно, как дышит Мелентьев. Размеренно. Тяжело.

– Зачем?

Не ответив на вопрос, Стерхова спросила:

– Кто меня отвезет?

Последовала пауза. Длинная, слишком длинная для простого ответа. Потом тихий шорох – будто он провел рукой по лицу.

– Скажите Николаю, чтобы ехал к отделу. Я сам отвезу вас в Вуори.

Она отключилась. Постояла пару секунд и зашагала к машине.

Николай курил, прислонившись к сосне. Увидел ее – бросил окурок в траву, затоптал.

– В отдел, – сказала Анна.

Он кивнул и распахнул перед ней дверцу.

Машина выехала с парковки. Башни «Карельского бастиона» в зеркале заднего вида становились все меньше и меньше, пока совсем не скрылись за соснами.

Стерхова смотрела вперед…

Решение Мелентьев принял не сразу. Почему?

Пауза означала расчёт. Он что-то сопоставлял.

Машина выехала из Сортавалы и направилась на юго-запад вдоль условной береговой линии[4] Ладожского озера. Прошло полчаса. Мелентьев вел быстро. Быстрее, чем обычно. На Стерхову не смотрел и радио не включил.

Она зафиксировала: торопится и не настроен на разговор. И все же спросила:

– Что вы знаете о финских катакомбах?

– По большей части – все это слухи, – ответил он после паузы. – По крайней мере в нашем районе их нет.

Асфальт лежал ровно, без ям и заплат. «Нива» держала скорость. За окнами тянулся смешанный лес. Березы перемежались с соснами, кое-где вспыхивали гроздья рябин – ягоды уже налились красным цветом. Мимо проносились хутора. Дорога то поднималась на невысокие сопки, то ныряла вниз – резала лес по прямой.

– После Вуори мне нужно заехать на базу отдыха «Сампо Ранта», – сказал Мелентьев.

– Надолго?

– Вам придется подождать. Визит связан с делом, которое я веду.

– Что за дело?

Он сжал руль – жест короткий и контролируемый.

– Потерялась туристка. Из «Сампо Ранта» уехала, но до дома не добралась.

– Почему расследуете вы?

– Сначала дело попало в транспортный следком. Она собиралась уехать на «Ласточке» в Питер со станции Сортавала. Но потом дело передали нам.

– Почему?

– Неизвестно, была ли она в поезде.

– Проводник обычно сканирует QR-код билета.

– Он и сканировал. В теории женщина находилась в вагоне минимум до первой проверки. А по факту: билет зафиксирован, а женщины нет.

Последовала пауза. Стерхова смотрела вперед.

– Интересно… Записи с камер на платформе смотрели?

– Не раз. Но ее не опознали.

– Когда это случилось?

– Ее путевка закончилась две недели назад. Родственники подняли шум на следующий день. Ко мне это дело попало уже после вашего приезда.

– Кто такая? Сколько ей лет?

– Лихитченко Валентина 1990 года рождения.

Анна помолчала. В голове сложилось: билет зафиксирован, тела нет, камеры не увидели.

– Что планируете делать? – спросила она.

Он выдохнул. Коротко. С раздражением.

– Это мое дело.

Стерхова зафиксировала: защита периметра.

В висках застучало – границы обозначены.

Она кивнула и отвернулась к окну.

За столом перед монитором сидел молодой мужчина в очках с толстой оправой. Под глазами – темные круги. Он смотрел на экран, изредка нажимая клавиши.

– На указанные вами дату и время заказ в «Сампо Ранта» был. – Он перевел глаза на Мелентьева.

– Могу поговорить с водителем? – спросил тот.

Диспетчер взял трубку, набрал номер.

– Ерохин, сможешь приехать на базу? – услышав ответ, он снова посмотрел на Мелентьева. – Будет через десять минут.

– Подождем на улице.

Мелентьев вышел из диспетчерской первым. Стерхова задержалась на секунду, фиксируя взглядом монитор.

Она вышла следом.

Здание таксопарка было одноэтажным, с плоской крышей и стенами, обшитыми профлистом цвета выцветшей охры. Когда-то здесь был гараж.

Во дворе пахло бензином и нагретой резиной. Вдоль забора тянулись ряды автомобилей – старые «Волги», несколько иномарок, пара микроавтобусов.

Бетонные плиты под ногами были в масляных пятнах и выбоинах, заполненных дождевой водой.

Мелентьев достал пачку сигарет и повертел в пальцах.

– Курите?

– Нет. – Ответила Анна.

Он помедлил, будто решая, закурить или нет. Потом убрал пачку в карман куртки. Стоять без дела Мелентьеву было неловко. Это читалось в том, как он переступил с ноги на ногу и отвел взгляд в сторону.

Анна смотрела на сосны за забором. Их кроны подпирали серое небо.

– Исчезновение Кеттуненов обнаружил участковый Лайтинен, – проговорила она, не оборачиваясь.

– Николай Петрович. Я его знал, – заметил Мелентьев.

– У хозяина базы та же фамилия.

Мелентьев нахмурился. Ответ прозвучал не сразу.

– Валерий – сын участкового.

Стерхова повернула голову. Их взгляды встретились.

– Семья Лайтиненов жила в усадьбе на берегу озера. – Мелентьев говорил медленно, будто подбирая слова. – Спустя двадцать лет Лайтинен младший построил там базу отдыха.

Она смотрела на него, фиксируя: он знал это и молчал.

«Знал, когда вез меня в „Сампо Ранта“. Знал, когда заходил в кабинет охраны. Знал, когда появился Лайтинен. И не сказал мне ни слова».

Знакомый сценарий. Доказательства исчезают. Свидетели увольняются. Все повторяется. Только теперь вместо исчезнувшей семьи – пропавшая женщина. Вместо кордона в лесу – база отдыха на берегу Ладожского озера. Вместо участкового Лайтинена – его сын.

Она перевела взгляд на сосны и нащупала в кармане блокнот.

Во двор въехала потрепанная иномарка с шашечками на борту. Машина остановилась, из кабины выбрался невысокий худой мужчина в шоферской кепке с кожаным козырьком.

Мелентьев шагнул к нему, перекрывая путь ко входу в диспетчерскую.

– Вы – Ерохин?

Мужчина остановился. Перевел взгляд с Мелентьева на Стерхову и обратно.

– Я.

Мелентьев показал удостоверение. Ерохин смотрел на него, не отводя глаз, но корпусом развернулся к выходу со двора.

Стерхова зафиксировала: готов к отступлению.

– Вас вызвали по моей просьбе, – сказал Мелентьев.

– Зачем?

– Две недели назад вы взяли заказ в «Сампо Ранта».

Ерохин кивнул слишком быстро.

– Помню. Я тогда еще пробил колесо.

– Вас вызвали к шести утра. Верно?

– Женщина собиралась ехать на железнодорожный вокзал.

Мелентьев выдержал паузу. Ерохин стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел в сторону.

– Во сколько вы забрали ее?

– Я же сказал – пробил колесо.

– Переднее или заднее? – тихо спросила Анна.

– Переднее…

Она уточнила:

– Где именно?

– У деревни.

– Название?

– Вуори. – Ерохин стащил с головы кепку и снова надел. – На базу приехал с опозданием. Из главного корпуса вышел охранник и сказал, что заказчица уехала на другой машине.

Стерхова перехватила взгляд Мелентьева. Он смотрел на неё.

Пауза затянулась.

– Охранник дал какие-то пояснения? – спросил Мелентьев.

– Я не спрашивал. – Ерохин дернул плечом. – Был сильно злой. Зря сжег бензин.

В окошке диспетчерской появилась голова диспетчера.

– Приехал?

Ерохин махнул рукой.

– Все в порядке.

Мелентьев шагнул ближе. Дистанция сократилась. Ерохин не ожидал – отступил назад и наткнулся спиной на свою машину.

– Можете доказать, что опоздали на вызов?

– Спросите у диспетчера. – В голосе водителя появилась резкость. – Он подтвердит. В системе есть GPS.

Он демонстративно посмотрел на часы. Жест был слишком четким, слишком рассчитанным.

– Мне нужно ехать.

Мелентьев смотрел на него еще несколько секунд.

– Свободны.

Ерохин не стал задерживаться. Сел за руль. Взревел двигатель, и машина выехала со двора.

Мелентьев нажал кнопку на брелоке – дверцы «Нивы» щелкнули. Он повернулся к Анне:

– Подождите меня в машине. Я загляну в диспетчерскую.

Стерхова села в машину, оставив дверцу распахнутой. Перевела взгляд на окно диспетчерской. За стеклом мелькнул силуэт Мелентьева.

В случае с Ерохиным сценарий был ей знаком. Свидетель говорит ровно столько, чтобы снять с себя подозрения. Цепочка выстраивалась так, чтобы оборваться в нужный момент.

Прошло десять минут.

Пятнадцать.

Мелентьев вышел из здания, пересек двор и сел в машину. Двигатель завелся с полуоборота. Он смотрел прямо перед собой, на бетонный забор.

– Все верно. – Голос глухой, без интонаций. – Ерохин стоял девятнадцать минут на дороге у деревни Вуори. Прибыл на заказ с опозданием в полчаса.

Стерхова смотрела на его профиль. Челюсть напряжена. Пальцы на руле побелели.

– Хорошо бы выяснить, сколько охранников было на дежурстве тем утром.

– Выясню. – Проронил Мелентьев.

– Еще – запросить у оператора распечатку звонков Лихитченко. В главном корпусе на стенде висят объявления о частном извозе.

– Запрошу.

Анна открыла рот, но Мелентьев резко повернул голову. Взгляд тяжелый, на белках красные прожилки.

– Не забывайтесь. Дело веду я.

Тишина в салоне стала плотной. Гул мотора – единственный звук, который ее заполнял.

Стерхова смотрела на него. Он – на неё. Никто не отводил взгляда первым.

Мелентьев только что указал: она здесь чужая. Ее дело – архивная пыль тридцатилетней давности. Новое дело – его территория.

Защита периметра стала агрессивной. Раньше он только обозначал границы. Теперь – атаковал.

Стерхова поднималась по лестнице на второй этаж, когда в сумке зазвонил телефон. Она остановилась на площадке между пролетами – ровно посередине, и достала трубку.

– Слушаю, Юрий Алексеевич.

– Где ты? Уже на работе?

– Я в Сортавале. Поднимаюсь в свой кабинет.

– Как дела? – В трубке повисла пауза. Он откашлялся. – Впрочем, можешь не отвечать. Знаю, что сложно.

– Подала рапорт. Жду решения.

– Знаю. Я уже сходил к Яковлеву.

Стерхова замерла. Сверху потянуло сквозняком.

– Что генерал?

– Обещал поспособствовать.

– Было бы хорошо.

Она замолчала. Слова не сложились в благодарность – только в фиксацию: Москва знает – значит, сигнал прошёл.

Снизу послышались шаги. По лестнице поднималась Вилма. Ровный, размеренный стук каблуков – без спешки, без колебаний. Она поравнялась со Стерховой, кивнула – коротко, без улыбки.

– Доброе утро, Анна Сергеевна.

– Здравствуйте…

Секретарша прошла мимо. Каблуки простучали по ступеням и стихли на втором этаже.

Голос Савельева в трубке вернул ее к разговору:

– Чем еще тебе помочь?

Стерхова провела пальцем по холодному металлу перил.

– Нужны старые финские карты с обозначением оборонительных сооружений.

Пауза.

– Линия Маннергейма? – он присвистнул. – Да ты, я вижу, глубоко закопалась.

– Ну, так что?

– Сделаю, что могу.

– Конкретно – Сортавальский район, окрестности деревни Вуори.

– Погоди, запишу… – В трубке зашуршала бумага. – Вуори… Что еще?

– Больше ничего. – Она на секунду задержала дыхание, будто проверяя, не упустила ли что-то. – Пока.

– Ну, ты там не сильно зарывайся. И главное – не конфликтуй с местным начальством.

– Постараюсь.

Она отключилась и убрала телефон. Несколько секунд стояла неподвижно. Затем поднялась на второй этаж.

Вилма стояла у двери ее кабинета. Лицо бесстрастное и спокойное, руки сложены на груди.

– Лидия Наумовна просила вас зайти.

– Сейчас?

– Если не трудно.

Стерхова посмотрела на дверь. Потом на Вилму. Та взгляда не отвела. Стояла, поджав губы.

– Буду через десять минут.

Войдя в кабинет, Анна поставила сумку на стол. Села и положила перед собой телефон с включенным экраном.

9:47.

Десять минут – испытанный прием. Заставить ждать. Обозначить границу.

Стерхова смотрела на экран.

9:52.

За стеной капала вода. С равными промежутками, раз в несколько секунд.

9:55.

Анна не двигалась. Еще немного.

9:57.

Стерхова поднялась и вышла в коридор.

Она проснулась от тишины.

В Москве никогда не бывает тихо – всегда что-то гудит: вентиляция, лифт, автомобили на улице. Здесь не гудело ничего. Только ветер с озера шелестел сосновыми кронами, и где-то далеко, у причала, глухо бились бортами лодки.

Анна открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок – белый, без трещин. Свет сквозь жалюзи ложился на него ровными полосами.

Она села в постели, оглядела комнату.

Двухкомнатный «люкс» провинциального образца. В спальне – широкая кровать с двумя тумбочками: на одной – телефонный аппарат. На другой – фарфоровая ваза. В гостиной – диван, журнальный столик и телевизор. Люстра под потолком – дешёвый хрусталь. Всё чистое, но безликое. Запах – нейтральный, чуть химический, какой бывает после уборки.

Стерхова поднялась с кровати, прошла через гостиную в ванную.

Вода была горячей, почти обжигающей. Она стояла под душем и смотрела на запотевшее стекло душевой кабины. Мысленно перебирала вчерашний вечер: администратор, ключ, заселение в номер. Вода смыла сон и привела ее в рабочий режим.

Через десять минут она вышла из номера и направилась в холл. За стойкой стоял спортивный мужчина лет тридцати пяти, в темной рубашке с закатанными рукавами. Короткая стрижка, гладко выбритое лицо. На бейдже – имя «Артур».

– Могу чем-то помочь? – голос ровный, без интонаций.

– Мне нужен другой номер, – сказала Анна.

Артур чуть приподнял бровь.

– Чем этот не угодил?

Она отметила нелюбезный тон, но продолжила.

– Дело в том, что…

– Валерий Николаевич распорядился поселить вас в люкс, – перебил Артур.

Стерхова выдержала паузу – ровно такую, чтобы администратор понял: перебивать ее не нужно. Потом заговорила.

– В каком номере жила Лихитченко? – голос стал резким.

Артур переменился в лице. Его глаза сузились.

– Кто?

– Лихитченко Валентина. – Анна кивнула на компьютер, стоявший на столе. – Посмотрите в программе.

Он медлил.

Перевёл взгляд на монитор, нажал несколько клавиш. Долго смотрел в экран.

Дольше, чем нужно.

– Этот номер сейчас занят, – сказал, не поднимая глаз.

– Переселите постояльца в другой. – Стерхова показала удостоверение. – Мне нужен этот номер.

Артур взглянул на удостоверение. Потом посмотрел куда-то вверх.

Стерхова убрала документ и проследила за его взглядом – камера наблюдения под потолком.

Артур взял телефон, набрал сообщение и положил его на стойку экраном вверх. Он молчал не потому, что решал. А потому, что ждал, когда решат за него.

На улице хлопнула дверца машины. Кто-то вскрикнул. Потом стало тихо.

Телефон мягко завибрировал. Артур посмотрел на экран, прочитал сообщение и выдал Стерховой ключ. Не из тех, что висели на доске за его спиной, а из ящика стола.

– Коттедж номер восемь. Номер второй. Схема коттеджей у входа. – Он снова покосился на камеру.

– Спасибо. – Анна сунула ключ в карман и направилась к выходу.

Стеклянная дверь распахнулась, впуская утренний воздух. Влажный, пахнущий озером и нагретой за ночь хвоей.

Выйдя на улицу, Стерхова подняла голову и посмотрела на окна второго этажа.

Одно из них быстро захлопнулось.

Белая рама, тёмный проём – пустота.

Мелентьев вскоре ушел.

Стерхова стояла посреди комнаты, не двигаясь, пока шаги по дорожке не стихли полностью. Тишина вернулась – та особая, плотная тишина, которая бывает только у большой воды.

Она оглядела номер. Системно. Без спешки.

У кровати стояли две одинаковые тумбочки. В первой – пусто. Только запах мебельного лака. Во второй – тоже. Даже пыль не успела лечь на дно.

Стерхова присела на корточки, провела рукой между днищем и полом. Ничего.

Потом подошла к столу, выдвинула ящик.

Стерхова налегала на педали.

Асфальт летел под колеса. Дыхание сбилось, но она не сбавляла – держала темп, вкладывая вес своего тела в каждый оборот.

Мышцы бедер горели. Ветер трепал волосы, хлестал по лицу. Рук от руля было не оторвать из-за выбоин на асфальте и гравия на обочинах.

Сорок минут. Лайтинен сказал сорок.

Она впишется в тридцать пять, если не упадет. Иначе темнота наступит раньше, чем она успеет вернуться.

Мысль о записке пришла на ровном участке, когда дорога выровнялась и можно было перевести дыхание.

Лайтинен ответил сразу, без паузы: четвертый причал.

Сосны мелькали по сторонам. Их тени стали длиннее. Солнце клонилось к горизонту, хотя до темноты было еще далеко.

Успеть. Найти петроглиф. Вернуться засветло.

Через тридцать пять минут она свернула с асфальтовой дороги в сторону Вуори.

Колеса мягко зашуршали по мелкому гравию. Дома поплыли по сторонам – заколоченные, живые, снова заколоченные. Музей выделялся ярко-зелеными стенами.

Вера Сергеевна стояла на крыльце. Рядом, у перил – старенький женский велосипед.

Заметив Анну, Майорова одобрительно кивнула, будто проверка была пройдена.

– Хорошо, что вы на велосипеде. – Она уже спускалась с крыльца, поправляя косынку. – Едем, пока не стемнело.

Старуха села на велосипед легко, без усилий. Тронулась с места.

Стерхова – следом.

Они выехали из деревни и снова оказались на асфальте. Майорова крутила педали размеренно, без спешки, но скорость держала приличную. Стерхова подстроилась под ее размеренный темп.

Через километр старуха свернула на проселок.

Дорога стала хуже – колеи и ямы, заполненные болотной водой. Велосипеды виляли, объезжая их. Ветки хлестали по плечам. Колеса вязли в грязи, потом снова выходили на жесткую колею.

Просёлочная дорога вскоре превратилась в тропу, которая шла сквозь кусты можжевельника. Потом – между соснами.

Тропа уходила вверх. Через несколько минут ехать стало невозможно.

Майорова спешилась первой. Стерхова – следом.

– Оставим их здесь, – Вера Сергеевна прислонила велосипед к сосне.

Анна сделала то же самое. Поправила сумку на плече и пошла за старухой.

Тропа петляла между стволами. Ноги скользили по сосновым иголкам, проваливались в мох. Пахло сыростью и грибами. Воздух стал плотнее и тяжелее – вода была совсем близко.

Майорова шла быстро. Для своих лет – слишком быстро. Стерхова едва поспевала, цепляясь взглядом за ее светлую косынку, мелькавшую между стволами.

Потом лес расступился и перед ними возникла скальная гряда. Невысокая, но крутая. Серый камень, поросший лишайником и кое-где – чахлыми сосенками, вцепившимися корнями в трещины.

– Сюда, – Майорова уже карабкалась вверх, хватаясь за выступы.

Подъем оказался круче, чем казался снизу.

Камни под ногами были гладкие, местами покрытые лишайником. Анна ступала осторожно, ища опору.

Вера Сергеевна поставила ногу на узкий уступ и вдруг поскользнулась. Камень вылетел из-под подошвы и с сухим стуком покатился вниз по склону.

Стерхова рванулась вперед, перехватила ее за локоть. Несколько секунд они стояли неподвижно, переводя дыхание.

Где-то внизу треснула ветка. Звук был отчетливым. Что-то тяжело переместилось, не желая быть замеченным.

Стерхова замерла, вслушиваясь. Тишина. Только ветер в кронах и ее собственное дыхание.

– Идем, – сказала Майорова и полезла вверх.

Стерхова – за ней.

И вот, наконец, вершина.

Ровная площадка, заросшая низким кустарником. И посреди нее – камень.

Исполинский валун стоял на трех камнях. Между ножками зияла узкая щель – черная, неправильной формы. Похожая на кричащий рот.

Стерхова смотрела на него несколько секунд. Просто стояла, переводя дух.

Потом ее взгляд опустился, и она увидела темное пятно на сером лишайнике у подножья валуна. Свежая земля. Будто кто-то недавно наступил сюда тяжелым ботинком.

Майорова подошла к валуну вплотную. Положила ладонь на шершавую поверхность. Потом прижалась к нему ухом и закрыла глаза.

Стерхова ждала.

Прошло не больше минуты. Старуха открыла глаза.

– Это камень-слухач. Или по-другому – сейд[5]. – Голос тихий, будто она все еще слушала камень. – Старики говорили, что камень умеет слушать. Если приложить к нему ухо, можно услышать шаги на лесной тропе или разговоры у берега.

Стерхова шагнула ближе. Оглядела валун. Искала взглядом рисунок.

– Где петроглиф?

Майорова махнула рукой в сторону обрыва.

– Его здесь нет. Нужно спуститься к озеру.

Анна шагнула к валуну, прижалась ухом к его поверхности.

Сначала – ничего. Только гул, какой бывает, когда прикладывают к уху раковину.

Потом – глухой металлический отзвук. Далекий и едва различимый.

Стерхова замерла.

Звук повторился.

Два удара. Размеренных. Словно где-то глубоко, под камнем, под скалой, отозвался металл.

Она отстранилась от камня и посмотрела на Майорову.

– Здесь под скалой что-то есть?

Майорова пожала плечами.

– Никогда об этом не слышала.

– Но я уловила звук.

– Деточка, это камень-слухач. Он слышит за километры.

Стерхова снова прижалась ухом к камню.

Тишина.

Они начали спускаться к воде.

Каменистые уступы вели вниз, к узкой полоске берега. Ноги скользили по мокрому камню. Внизу плескалась Ладога – темная, тяжелая, в вечернем свете почти черная.

Вера Сергеевна остановилась у плоской гранитной плиты, уходящей в воду.

– Здесь.

Стерхова присела. Провела ладонью по поверхности. Серый гранит. Трещины. Никакого рисунка.

Майорова зачерпнула в ладони воду из Ладоги и плеснула на камень.

Вода растеклась, заполнила неровности камня. Поверхность потемнела. И рисунок проявился. Неглубокий. Выбит тонкой линией. Почти стертый временем.

Стерхова замерла.

Лодка. Фигурки людей. Линии.

Она достала из сумки рисунок Кеттунена. Развернула. Приложила к камню.

Все совпадало.

Почти.

Или нет.

Чем дольше она смотрела, тем яснее становилось: фигурок здесь было меньше. Линии другие. Лодка пустая – внутри никого.

Она убрала рисунок. Смотрела на камень долго.

– Это не он, – сказала наконец.

Майорова лишь кивнула.

Подъем был тяжелее спуска. Ноги скользили, руки хватались за камни, за корни, за все, что попадалось. Стерхова лезла первой, оборачивалась, подавала руку Майоровой. Старуха принимала помощь молча, без слов.

На вершине задержались.

Камень-слухач стоял неподвижно. Трехногий. Черная щель между опорами смотрела прямо на нее.

К велосипедам добрались, когда солнце ушло за вершины сосен. Небо еще светилось – бледное, северное, почти прозрачное. В лесу было темно.

Они ехали молча. Где-то справа треснули ветки. Кто-то большой шагнул в сторону от тропы.

Анна машинально обернулась. Между соснами что-то мелькнуло.

Тень. Силуэт. Или просто игра света. Непонятно.

Она пригляделась.

Там ничего не было.

Вскоре тропа сменилась проселком, проселок – асфальтом. Стерхова крутила педали, смотрела на дорогу, на мелькающие стволы, на серое небо в просветах крон.

Майорова ехала впереди, не оборачиваясь. Ее косынка светлела в сумерках. Стерхова нагнала и поравнялась с ней.

– Закаты у нас долгие, – проговорила Вера Сергеевна. Голос звучал ровно, будто ничего не случилось. – Небо будет светлым еще с полчаса. А вот в лесу темнеет быстрее.

Утро в Вуори было холодным и влажным. Туман лежал над деревней густой пеленой. Он тянулся между домами, цеплялся за крыши, прятался за дальними огородами.

Стерхова вышла из дома вместе с хозяйкой. Доски крыльца были мокрые. В воздухе пахло травой и дымом.

Майорова закрыла дверь, поправила косынку.

– Идёмте.

У крыльца стояли два велосипеда. Они повели их рядом – ехать было нельзя, дорога в тумане была почти не видна.

Где-то за сараями лениво залаяла собака.

– Илмари живёт один. Уже много лет. – Вера Сергеевна говорила тихо, будто опасалась переполошить деревню. – Жена умерла. Дети разъехались.

Она перешагнула через лужу.

– С людьми почти не общается.

Они свернули на окраинную улицу, где дома стояли вплотную к дороге. Многие – с заколоченными окнами. Впереди, за туманом виднелась ограда кладбища – невысокая стена из полевого камня.

Рядом стоял дом Илмари Кеттолы. Тёмный, перекошенный сруб с крышей из почерневшего шифера. У сарая были сложены в поленницу дрова. Дверь сарая – распахнута. Внутри виднелся верстак, пол был усыпан стружкой.

Хозяин дома не просто доживал. Он работал.

Навстречу вышел крепкий старик. Борода – лопатой, белая рубаха – навыпуск. На шее на шнурке – очки с оторванной дужкой.

Он остановился, исподлобья их оглядел.

– Чего вам?

– Доброе утро, – сказала Стерхова. – Мне нужно с вами поговорить.

– Кто такая?

Она достала удостоверение.

Кеттола водрузил на нос очки, но они сорвались. Он перехватил их, снова приложил к глазам и, придерживая пальцем, стал читать документ.

Прочитав, неохотно кивнул на дом.

– Проходи.

Внутри было темно и неубрано. Комната напоминала мастерскую. Вдоль стен стояли ящики с помидорами, старые инструменты, банки с гвоздями и черенки. На столе валялись куски алюминиевой проволоки.

Сесть было некуда.

– Чего хотела? – спросил Кеттола.

Стерхова раскрыла блокнот.

– Я расследую дело об исчезновении семьи Кеттуненов с кордона «Чёрные камни». Вы давали показания.

Он посмотрел в сторону.

– Ничего не знаю. Не помню.

Стерхова перелистнула страницу.

– Я могу напомнить. Но меня интересует только одна строка. – Она подняла глаза. – В своих показаниях вы сказали, цитирую: «Кеттунен ночью по лесу ходил не как человек». Что вы имели в виду?

– Не как человек… Потому что человек так по лесу не ходит. – Кеттола медленно шарил глазами вокруг себя.

Стерхова ждала.

Старик заметил у стены черенок от метлы, схватил его и замахнулся.

– А ну пошли отсюда!

Майорова дрогнула. Стерхова закрыла блокнот. Они быстро вышли из дома, и дверь за ними захлопнулась.

Туман над деревней начал рассеиваться. Дорога проступала из серой дымки темной полосой.

Стерхова шагала быстро. Смотрела перед собой. Ее велосипед позвякивал на ухабах.

– Не обижайтесь на него, – сказала Майорова. – Он такой со всеми. Не только с вами.

– Он испугался, – сказала Стерхова.

И не ее вопроса. Воспоминания.

В кармане зазвонил телефон.

Она остановилась и достала трубку.

– Слушаю.

– Я освободился, – сказал Мелентьев. – Ремшу отменила встречу. Еду к вам.

– Где вы сейчас?

– Подъезжаю к Вуори.

– Я в Вуори. Заберите меня отсюда. Встретимся у музея.

– Понял.

Она убрала телефон.

– Спасибо вам, Вера Сергеевна. Дальше я сама.

Майорова кивнула.

– Заезжайте, если что.

Стерхова села на велосипед. Поехала к музею.

Ехать было недалеко. У крыльца уже стояла «Нива» Мелентьева. Двигатель работал на холостых.

Мелентьев курил, опершись на капот. Увидел Стерхову – бросил окурок. Забрал велосипед и привязал к багажнику. Потянул за руль – проверил крепление.

– Держится.

Потом открыл для нее дверцу, и Стерхова села.

Мелентьев обошёл машину вокруг, сел за руль. Хлопнула дверца, и «Нива» тронулась. Вскоре Вуори осталась за спиной, растворившись в тумане.

Несколько минут они ехали молча. Потом Мелентьев достал сложенный лист и протянул Анне.

– Результат экспертизы показал, что кровь на монете принадлежит Микко Кеттунену.

Стерхова развернула документ. Быстро пробежала глазами текст. На середине абзаца остановилась, перечитала. Потом спросила.

– Нашли вещественные доказательства по делу Кеттуненов?

Мелентьев мотнул головой назад.

– В коробке на заднем сиденье.

– Где они были?

– Лежали в подвале. В опечатанном мешке. Кладовщик искать отказался. Пришлось самому. Там половина архива свалена как попало.

Анна обернулась. На сиденье стояла картонная коробка. Она потянулась, взяла её и поставила на колени.

Коробка была заполнена примерно на четверть. Фотоальбом. Пачка писем, перевязанная бечёвкой. Несколько документов.

Стерхова достала альбом. Коробку поставила назад. Открыла первую страницу альбома.

Люди у крыльца. Лодка у берега. Семья Кеттуненов в доме на фоне полированных книжных полок. Микко и Марья. Юхо и маленькая Анни.

Анна листала молча. Машина шла по асфальту, мотор гудел монотонно и глухо.

Она закрыла альбом, когда впереди показались ворота базы отдыха «Сампо Ранта».

Мелентьев остановил автомобиль у восьмого коттеджа, отвязал велосипед и завел на террасу. Потом взял коробку, занес ее в номер и поставил на стол.

Стерхова замерла посреди комнаты. На столе в вазе с водой стоял букет цветов. Большой. Яркий. Свежий.

Она задержала взгляд на несколько секунд. Потом спокойно сказала:

– Подождите меня на улице. Я только переоденусь.

Мелентьев кивнул, направился к двери и вдруг остановился. Сунул руку во внутренний карман, достал сложенный вчетверо лист.

– Вот, почитайте.

– Что это?

– Жалоба на Микко Кеттунена. Нашёл в документах леспромхоза.

Она развернула лист.

Рукописные строки на пожелтевшей бумаге. Внизу подпись: Илмари Кеттола.

Стерхова удивленно взглянула на Мелентьева. Потом опустила глаза и стала читать вслух:

– Директору Сортавальского леспромхоза от жителя деревни Вуори Кеттола Илмари Антоновича. Сообщаю, что лесник Микко Кеттунен в ночь с 29 на 30 апреля неправомерно задержал меня в лесу возле финских укреплений.

Она снова посмотрела на Матти с еще большим удивлением.

– При задержании он допустил рукоприкладство. Прошу разобраться и наказать лесника Кеттунена.

Стерхова замолчала. Пробежала взглядом последний абзац, потом прочитала вслух:

– Также сообщаю, что в ту ночь Кеттунен находился в лесу при странных обстоятельствах. Он прятался и боялся, что его могут заметить.

Стерхова свернула лист и подняла глаза.

– А сам-то Кеттола что делал ночью в лесу?

Мелентьев взялся за ручку двери.

– Надо бы его расспросить.

Стерхова усмехнулась.

– Легко сказать. Сложнее сделать. Виделась с ним сегодня.

Мелентьев вышел.

Стерхова быстро переоделась и перед тем, как выйти, оглянулась на стол. Коробка с вещественными доказательствами стояла на том же месте, где её поставил Мелентьев.

Заперев дверь, она дернула за ручку.

Закрыто.

Андрей Киньямяки приехал через полчаса после её звонка.

Начальник охраны стоял на пороге и держал под мышкой планшет. За его спиной, у дорожки, виднелся автомобиль. Он осмотрел номер. Подошел к двери, провел пальцем по расколотой древесине.

Потом повернулся к Стерховой.

– Что пропало?

– Коробка с документами.

Он ждал продолжения, но она молчала.

– Полицию вызвать? – спросил Киньямяки.

– Не нужно.

Он кивнул слишком быстро, как будто ждал такого ответа.

– Могу предложить другой номер.

– Я останусь здесь.

– Завтра утром вставят новый замок, – сказал Киньямяки и вышел на улицу.

Стерхова закрыла за ним дверь, задвинула щеколду. Привязала дверную ручку к шкафу толстым капроновым шнуром, который нашла в ванной. Узел затянула потуже. Шкаф был тяжелым. Сдвинуть его с места, не разбудив её, было невозможно.

Она легла, не раздеваясь. Свет не выключила. Спала плохо. Несколько раз просыпалась. Подходила к двери. Раздвигала жалюзи и смотрела в окно.

Утром ее разбудил телефон.

– Анна Сергеевна? – голос женщины-администратора звучал ровно, без интонаций. – Валерий Николаевич в курсе вашей проблемы. Но вам лучше самой пойти к слесарю. Он переставит замок.

Стерхова села на кровати.

– Где его найти?

– Мастерская за территорией. Идите вдоль берега от четвертого причала – так будет ближе, чем по дороге.

Она положила трубку и быстро оделась. С собой взяла только сумку.

Дорожка от восьмого коттеджа вела к воде. Стерхова дошла до причала с табличкой «4» и свернула на узкую тропу, вытоптанную в прибрежной траве.

Ладожское озеро простиралось тяжелой гладью. От него тянуло холодом – ровным и плотным, как из открытого погреба.

Шла она долго. Тропа петляла меж валунами, забиралась в низины и поднималась к скальному гребню. Вокруг – ни одного человека, и ни одной лодки на воде.

Но вдруг Стерхова замерла. Оглянулась.

Никого.

Только скалы, сосны и тяжелая вода.

Она пошла дальше.

Большое складское здание появилось за поворотом. Оно расположилось у подножия скальной гряды, вплотную к отвесному склону. Стены сложены из серого кирпича, крыша покрыта рубероидом.

К воде вели ржавые рельсы. По ним, к складу, медленно двигались тележки с ящиками. Двое мужчин в синих робах разгружали катер, пришвартованный у причала.

Стерхова остановилась у распахнутых ворот.

Внутри было темно. Пахло деревом, машинным маслом и свежей рыбой. Вдоль стен тянулись стеллажи с продуктами – консервы, крупы, бутылки с водой. Организовано, аккуратно и слишком чисто.

Она шагнула в темноту.

– Мне нужен слесарь, – сказала мужчине, сидевшему за конторкой.

Кладовщик поднял голову. Посмотрел на неё и махнул рукой в глубь помещения.

– Это в мастерскую. Дальше, прямо по коридору.

Анна пошла туда, куда он указал: в коридор с тусклыми лампами под потолком. Там гудел компрессор, и пахло соляркой.

Дверь в мастерскую была открыта. Внутри, у верстака, стояли двое: хозяин базы и рабочий в промасленной спецовке.

Лайтинен опирался рукой о край верстака.

– Давай аккуратнее, – сказал он рабочему. – Не тяни, сорвёшь резьбу.

Рабочий кивнул. Взял ключ, примерился.

Лайтинен повернул голову и увидел Стерхову.

Она шагнула в проем.

– В восьмой коттедж нужен слесарь.

Лайтинен медленно выпрямился.

– Знаю. Мне уже сообщили.

Последовала пауза.

– Пришёл за слесарем сам. Планировал вместе с ним отправиться к вам. – Он смотрел на неё спокойно, без удивления. – Когда это произошло?

– Вчера. Поздно вечером.

– Я вызову полицию.

– Не нужно.

– Это стандартная процедура.

– Прошу вас только сменить замок.

Он смотрел на неё. Пауза затянулась.

– Уверены?

– Безусловно.

Лайтинен кивнул и повернулся к рабочему.

– Саша. В восьмом коттедже поменяешь замок. Сейчас.

Рабочий поднял голову.

– Понял.

– Возьми новый со склада.

Рабочий отложил ключ, вытер руки и вышел.

Лайтинен шагнул к двери и любезно пропустил Стерхову в коридор. Они пересекли складское помещение, вышли на улицу и направились к озеру.

Тропа вдоль берега была по-прежнему пуста. Темная вода уходила в серый горизонт.

– У нас такого ещё не бывало, – произнес Лайтинен.

– Система работает, пока её не нарушат. – Стерхова смотрела на воду. – Много у вас постояльцев?

– Достаточно.

– Служба безопасности справляется?

– К Андрею Киньямяки претензий нет.

Какое-то время они шагали молча. Тропа петляла между валунами. Где-то за деревьями стучал дятел. Звук был сухим и отрывистым.

– Знаете, почему база отдыха называется «Сампо Ранта»? – спросил Лайтинен.

– Догадываюсь.

– Тогда скажите.

– Сампо – священный предмет из «Калевалы». Приносит благополучие.

Он кивнул.

– Не предмет. Сампо – это механизм, который даёт муку, соль и золото.

– Без участия человека?

– С участием. Но без его усилий.

Она помолчала.

– Сампо, кажется, украли?

– Все началось с того, что кузнец Илмаринен выковал его для хозяйки Севера.

– И Сампо был разрушен…

– Его разбили. Потом утопили в море. Но отдельные части остались. И они продолжали давать результат.

– Система разрушена, но процесс не остановлен…

Лайтинен внимательно посмотрел на неё.

– Можно сказать и так.

Когда они вышли к восьмому коттеджу, слесарь уже работал у двери. Новый замок лежал на полу, ещё в упаковке. На террасе стоял Андрей Киньямяки. Увидев их, он шагнул навстречу. Кивнул Анне. Пожал руку Лайтинену.

– Разберись с этим, – строго сказал Лайтинен. – И доложи.

– Уже разбираемся.

Лайтинен повернулся к Стерховой.

– Ещё раз приношу извинения. Если потребуется что-то ещё – скажите.

– Скажу.

Он кивнул и вместе с Киньямяки зашагал к главному корпусу.

Стерхова смотрела им вслед. Потом перевела взгляд на слесаря. Тот уже снял старый замок и примеривал новый. Работал молча, не отрываясь.

Она подошла к двери, остановилась рядом.

– Долго ещё? – спросила.

– Минут двадцать.

Стерхова кивнула и спустилась по ступеням с террасы. Достала телефон, посмотрела на экран.

Ни звонков. Ни сообщений.

Она обернулась на дверь и направилась к озеру.

Тропа привела ее к воде, где камни, коряги и вода были одного, серого цвета. Она подошла к причалу. У самого края – табличка с выбитой цифрой «4». Доски – старые и белесые от воды и ветра. Перила – из струганного дерева.

Анна дошла до края причала. Села на край и свесила ноги. Через минуту пальцы онемели – вода была ледяной.

Вопрос возник сразу. Пришел не как оформленная мысль, а как пустота. Почему кто-то боится старых фотографий и писем Кеттуненов?

Прошло тридцать пять лет. Семья исчезла. Дом сгорел. Кордон ликвидировали. Свидетели молчат или мертвы.

Но кто-то пришел, взломал дверь и забрал коробку.

Не деньги. Не технику.

Фотографии. Письма. Документы.

Она достала телефон и набрала номер.

Мелентьев ответил после третьего гудка.

– Слушаю.

– Коробку с вещественными доказательствами украли, – сказала она. – Пока меня не было, кто-то взломал дверь.

Последовала длинная пауза.

– Когда?

– Вечером.

– Пропало что-нибудь ещё? – спросил Мелентьев.

– Нет.

– Значит, шли конкретно за ней. Кто-нибудь ещё знал, что они у вас?

– Нет. Никто. Вы, я… и кладовщик из архива.

Он помолчал.

– В полицию заявили?

– Нет.

– Почему?

– Потому что это не бытовая кража. Это изъятие. Если сейчас подключить ваших местных, мы потеряем больше.

– Логика есть, – сказал он наконец. – Ладно. В полицию не идём.

– Нужно ехать к Илмари Кеттоле. Других живых источников у нас нет.

– Буду в «Сампо Ранта» через два часа.

– Езжайте сразу в Вуори. Я доберусь на велосипеде. Так будет быстрее.

Она собралась подняться и вдруг замерла.

Между досок, в щели, что-то блеснуло. Металл застрял глубоко.

– Анна? – прозвучал голос Мелентьева в трубке.

– Подождите…

Стерхова отложила телефон. Ногтем поддела за край.

Ничего не вышло.

Сняла с волос заколку. Вставила в щель. Чуть заметно сдвинула.

Ещё раз. Осторожнее. Подцепила.

На ладонь легла женская серьга. Золотая с темно-зеленым камнем. По краю – мелкие фианиты.

– Что там? – спросил Мелентьев.

– Серьга, – сказала она. – Застряла между досками причала.

Пауза.

– Что?

– В деле есть описание ювелирных украшений Лихитченко?

Было слышно, как зашуршали страницы.

– Сейчас проверю.

Тишина. Плеск воды. Стерхова смотрела на серьгу и не убирала её в карман.

– Есть. – Голос Мелентьева прозвучал глухо. – Со слов матери. Серьги золотые с тёмно-зелёным камнем и фианитами. Носила постоянно.

Стерхова сжала серьгу в кулаке. Металл врезался в ладонь.

– Поняла.

– Это серьга Лихитченко?

– По всей вероятности – да. Встретимся в Вуори.

Она отключила телефон и не сразу разжала пальцы.

Серьга лежала на ладони.

Она посмотрела на щель между досками. Узкая. Глубокая. Серьга застряла там слишком плотно. Она была вдавлена. Случайное падение исключалось. Значит, Лихитченко здесь удерживали.

Стерхова подняла голову.

Берег был пуст.

Но она уже знала, что это не так.

Закончив работу, слесарь протянул Стерховой ключ, испачканный смазкой. Она достала из кармана платок и шагнула в номер.

Вошла и сразу обернулась.

– Вы сюда заходили?

Слесарь замер.

– Нет. А что?

– Кто-нибудь еще заходил в номер в мое отсутствие?

Он переступил с ноги на ногу. Посмотрел на дверь, потом на окно.

– Пока я работал… – голос стал тише. – Тут никого не было.

– Хорошо. Спасибо.

Рабочий вышел на террасу. Звякнул ящик с инструментом. Шаги стихли быстро – он поспешил уйти.

Стерхова сделала шаг и остановилась. Резинка для волос лежала на столе.

Она оставляла её на окне рядом с вазой. Ваза стояла на том же месте. А резинка – нет.

Этого было достаточно, чтобы понять: кто-то входил в комнату.

В ту же минуту за спиной раздался надтреснутый голос с учтивыми интонациями.

– Ай-я-яй… Какое безобразие.

Анна вздрогнула. Она не слышала ни шагов, ни скрипа досок.

На пороге в той же парусиновой куртке стоял Парфенов. Шляпу, как в прошлый раз, с почтением прижимал к груди. Он смотрел не на неё, а на свежие сколы вокруг замка.

– О чём вы? – спросила Стерхова.

– Я говорю про взлом. – Парфенов перевёл взгляд на неё. – Вам очень повезло, что это случилось в ваше отсутствие.

– Вы сами что-нибудь слышали?

Старик покачал головой. Медленно. С сожалением.

– В том и дело, что я провёл прошедшие сутки в Сортавале. – Он сделал паузу и чуть наклонил голову. – Видел вас на четвертом причале…

Его взгляд задержался на её лице дольше обычного.

– Нашли что-то интересное?

Стерхова не ответила. Просто смотрела на него и молчала.

Парфенов улыбнулся – мягко, без напряжения. Потом любезно расшаркался и шагнул назад к выходу на террасу.

– Позвольте напомнить про чашечку кофе… Вы обещали.

– Сейчас не могу. Я уезжаю.

– Понимаю-понимаю. – Он выставил руку ладонью вперёд, смягчая её отказ. – И ни на чём не настаиваю.

Стерхова вышла из номера. Закрыла дверь на ключ. Дёрнула за ручку. Потом ещё раз сильнее. Кивнула Парфенову, и тот ответил лёгким поклоном.

Спустив велосипед по ступеням, она села на сиденье и, уже оттолкнувшись, обернулась на свое окно.

Жалюзи были подняты.

Дрогнула занавеска. Едва уловимо – словно от сквозняка.

Парфенов знал, где она была. Вопрос «что нашла» выдал большее, чем желание поболтать.

Стерхова не понимала, где она.

Сначала – боль. Тяжёлая, горячая, она заполняла всё тело. В голове шумело. Дышать было трудно.

Под щекой – гравий. Он впился в кожу, как только Анна пошевелилась. Левая рука слушалась – пальцы сжались. Правая – нет. Она лежала, вывернутая, сбоку и не отвечала.

Жива.

Стерхова чувствовала тяжесть ног, но подтянуть их боялась. Мыслей не было. Только ощущение больного, слабого тела, лежащего на обочине дороги.

Она согнула левую ногу в колене. Правая отозвалась глухой ноющей болью, но тоже согнулась. Ноги могли двигаться.

«Это не случайность…» – Мысль не удержалась. Ее пришлось ловить, как скользкое мыло.

Стерхова попыталась встать. Тело ответило не сразу. Сигнал ушёл в пустоту. Она перенесла вес на левую руку, подтянула правую ногу, упёрлась стопой в землю и села.

Мир покачнулся. Анна замерла, дожидаясь, пока все снова встанет на место. Гравий осыпался с щеки. Губы разбиты, язык прикушен, во рту вкус крови. Ребра ныли при каждом вдохе.

Она подняла голову.

Дорога была пустой. На ней – ни тормозного следа, ни выбоины, ни осколков. Только кровь и неподвижная тень от сосны.

Сумка лежала в полуметре. Стерхова потянулась, пальцы зацепились за край. Подтащила, расстегнула молнию. Телефон был на месте. Экран в трещинах, но светился.

Она поднялась на ноги и выпрямилась. Мир качнулся, но не упал. Анна сделала шаг, и картинка обрушилась – свет погас на долю секунды. Когда все вернулось – она всё ещё стояла, но не помнила, как удержала равновесие.

Велосипед лежал в нескольких метрах от нее. Заднее колесо вывернуто, спицы поломаны, обод погнут. Удар пришелся в негою Но метили точно в нее.

Серьга.

Пальцы скользнули по карману.

Пусто.

Стерхова замерла. Сердце стукнуло раз. Второй.

«Отдала Мелентьеву».

Дыхание выровнялось.

Она посмотрела на телефон и нажала на вызов.

– Слушаю. – Раздался голос Мелентьева.

– Меня… – Она сглотнула. – Сбили. Мотоцикл. – Голос был чужим – хриплым и сдавленным. – Чёрный. На заднем крыле… цифра «7» в белом круге. Он ехал прямо на меня. Не тормозил.

Пауза.

– Где вы?

Она смотрела на дорогу – туда, где исчез мотоцикл. Асфальт был чистым. Ни тормозного следа, ни осколков. Только кровь.

– Анна Сергеевна. Где вы?

– На дороге в «Сампо Ранта»… В трех километрах от Вуори…

Она замолчала. В ушах снова зашумело. Слова Мелентьева стали далёкими, будто он говорил из другой комнаты.

– Я выезжаю. Не двигайтесь.

Стерхова села в траву.

До этого всё было иначе. Люди скрывали, путали, врали. Теперь – нет. Теперь её методично, без шума убирали.

Она на секунду закрыла глаза и положила телефон на траву рядом с собой.

Дорога уходила в обе стороны. Пустая. Ни машин, ни людей. Только лес, асфальт и она. Стерхова смотрела на поворот. Там, за соснами, где дорога уходила вправо, из-за деревьев мог вынырнуть чёрный мотоцикл.

Страх пришёл неожиданно. Если он вернётся – она не поднимется. Не успеет.

Белый круг на чёрном крыле.

Цифра «7».

Боль в рёбрах стала острее. Она дышала медленно, неглубоко, фиксируя каждое движение грудной клетки. Счёт шёл на вдохи.

Вдох – один.

Если он вернётся – она услышит раньше, чем увидит.

Выдох.

Вдох – два.

Этого должно хватить.

В дверь постучали, когда Стерхова уже не спала.

Она лежала на спине. Боль в рёбрах стала привычной. Плечо глухо ныло. Каждое движение отзывалось болезненной волной.

Стук повторился. Коротко. Два удара – костяшками по дереву.

Стерхова села. Мир покачнулся. Она замерла, дождалась, пока картинка встанет на место, и встала. Сделала шаг. Второй.

До двери было семь шагов. Она отсчитала их: от кровати к столу, от стола к двери.

Открыла.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Некрупная, плотная, с лицом, тронутым ранней старостью. На ней был форменный фартук поверх тёмной футболки, волосы собраны под косынку. В руках – стопка белых полотенец и чёрный мусорный мешок.

– Уборка, – сказала горничная.

Голос был ровным, но взгляд скользнул мимо Стерховой. На пол. На окно. На ручку двери.

– В номере чисто, – сказала Анна.

– Тогда я поменяю полотенца и заберу мусор.

– Заходите.

Горничная шагнула внутрь. Она не смотрела по сторонам, будто опасалась, что задержится здесь дольше, чем нужно. Прошла к ванной, открыла дверь, скрылась за косяком.

Стерхова остановилась в дверном проеме.

Чистые полотенца уже висели на перекладине.

– Давно здесь работаете?

– Давно. – Женщина даже не обернулась.

Она поправила край полотенца, провела ладонью по сгибу – лишнее движение, полотенце и так висело ровно.

Стерхова сделала шаг. Расстояние между ними сократилось.

– Девушка, которая пропала. Вы её помните?

Рука горничной замерла на секунду. Она снова взялась за полотенце и расправила несуществующую складку.

– Гостей много. – Голос стал тише, будто она говорила сама с собой.

Анна не отступала. Смотрела на затылок женщины, на ее напряжённые плечи, на то, как пальцы сжимают край полотенца.

– Она просила другой номер?

Вопрос был задан вслепую. Импульс, не расчет. Он сработал.

Женщина застыла, будто кто-то нажал на паузу.

– Просила.

Она обернулась. Взгляд скользнул по лицу Стерховой – быстро, испуганно – и ушёл в сторону. К двери.

– Сказала… здесь что-то не так.

Стерхова молчала. Ждала. Молчание заполняло пространство маленькой ванной.

Горничная чуть замешкалась. Руки нашли работу – поправила край мешка и зачем-то одернула фартук. Потом заговорила – шёпотом, будто слова могли быть кем-то услышаны.

– За день до отъезда она с кем-то ругалась. Громко. Думала, подерутся.

– С кем?

– Я не видела. Дверь была закрыта.

Она наклонилась к ведру, вытащила мешок с мусором, завязала узлом.

– В день её отъезда… я в поезде была.

Стерхова не двигалась. Давала договорить.

– В каком?

– В той же «Ласточке».

– Вместе с Лихитченко?

Горничная дёрнула за узел. Слишком сильно. Мешок затрещал.

– Её там не видела…

Слова упали и замерли.

– Паутову видела. Тамару. Нашу, деревенскую. Из Вуори.

Она подняла мешок и прижала его к груди, будто защищаясь.

– В платье той девушки. С её чемоданом.

В воздухе повисла долгая пауза.

Горничная отступила назад. Испуганно дернулась.

– Я ничего не говорила.

Мешок с мусором стукнулся о косяк, когда она выходила. Входная дверь открылась и закрылась. Шаги быстро стихли.

Стерхова стояла в дверях ванной, держась за косяк. Смотрела на белые, ровные полотенца. На мусорное ведро без мешка. На каплю воды, которая все не падала.

Она вернулась в комнату и села на кровать. Матрас прогнулся под тяжестью тела. Боль в ребрах была терпимой. Руки лежали на коленях.

В ушах звучал испуганный шёпот:

«В платье той девушки. С её чемоданом.»

Тамара Паутова. Из Вуори. В день исчезновения Лихитченко. В её платье. С её чемоданом.

Стерхова подняла голову. Взяла с тумбочки телефон. Пальцы не слушались при наборе номера. Она потрясла руками и повторила набор.

– Вера Сергеевна?

– Здравствуйте, Анна. – Голос Майоровой в трубке звучал встревоженно. – Что-нибудь стряслось? Голос у вас такой…

Стерхова не ответила. Пусть тревожится.

Имя всплыло не сразу.

– Вам знакома Тамара Паутова?

Последовала короткая пауза.

– Моя бывшая ученица.

– Она сейчас в Вуори?

– А куда же ей деться…

– Если приеду, проводите к ней?

– Приезжайте.

Стерхова нажала отбой. Набрала следующий номер.

Мелентьев ответил после второго гудка.

– Здравствуйте, Матти.

– Как вы себя чувствуете?

Стерхова провела языком по губам – сухо. Слова прозвучали через выдох.

– Узнайте у диспетчера таксопарка, пишут ли они звонки.

– Знаю, что пишут.

– Езжайте в таксопарк и возьмите запись звонка Лихитченко.

– Если она сохранилась…

– Если есть – возьмите. Записи могут исчезнуть.

– Что потом?

– Отправьте матери Лихитченко. Пусть прослушает.

Короткое молчание на том конце провода. Потом – голос Мелентьева:

– Слушаюсь. По выполнению доложу.

Анна сбросила вызов. Положила телефон и посмотрела на окно. Солнце поднялось высоко. Свет проникал в комнату яркими полосами сквозь жалюзи.

Она вытянула перед собой руки.

Пальцы не дрожали.

Стерхова легла на кровать. Голова кружилась даже с закрытыми глазами. Руки лежали вдоль тела, тяжелые и чужие. Она сжала пальцы в кулак – получилось, но усилие отозвалось болью в ребрах.

В эту минуту зазвонил телефон.

Стерхова потянулась к тумбочке, нащупала телефон, поднесли к уху.

– Слушаю, Юрий Алексеевич.

Голос прозвучал хрипло и сдавленно. Она прокашлялась.

– Проверь электронную почту, – сказал Савельев.

– Проверяю… – Она нажала на иконку, поднесла телефон ближе. Зафиксировала локоть на кровати, чтобы рука не ходила ходуном.

– Выслал тебе карту. Финские укрепления. Район Вуори.

Стерхова смотрела в экран. Моргнула. Открыла файл. Карта загружалась медленно. Десять секунд растянулись в минуту.

– Спасибо…

– Нашёл в Военном архиве. В фондах по финским оборонительным сооружениям. В восьмидесятых там шли работы по обследованию и учёту объектов. Часть из них вместе с землями передали в ведение местных хозяйств.

– Смотрю… – Стерхова увеличила изображение.

Движение вышло резким, карта сдвинулась не туда. Она убрала руку, дождалась, когда дрожь утихнет, повторила.

Сетка координат. Отметки. Старые обозначения – квадратики, кружки, линии траншей. В левом нижнем углу – легенда, текст на русском, машинопись, наложенная поверх финской основы.

– Ну, давай. Звони, если надо, – сказал Савельев.

– Хорошо.

Стерхова встала. Ноги держали плохо, но все же держали. Сумка висела на стуле у окна. Несколько шагов она прошла, считая их про себя. Взяла сумку, подошла к столу. Села на стул слишком быстро, тело ответило болью. Она простонала сквозь зубы.

Анна достала из сумки карту «Карельского Бастиона», расстелила на столе. Открыла в телефоне файл Савельева. Склонилась ниже. Боль в рёбрах мешала сосредоточиться. Она задержала дыхание – не помогло. Стала дышать неглубоко.

Линии на карте Савельева были чёткими – архивная копия, с нанесённой сеткой координат. На карте «Карельского Бастиона» те же линии, но другие обозначения, карандашные пометки, сделанные в разное время.

Анна отыскала Вуори. Нашла береговую линию, место, где теперь располагалась база отдыха «Сампо Ранта». На карте Савельева в этом месте был условный значок, обозначавший строение.

Пальцы скользнули по экрану, увеличив масштаб.

И тут она увидела новое обозначение. На карте «Карельского Бастиона» его не было. Точка на берегу, рядом с базой отдыха. Не жилой объект. Не хозяйственная постройка. Условный знак из легенды – прямоугольник с диагональю.

Военный объект. Рядом с «Сампо Ранта». Стерхова замерла. Ошибка исключалась.

Она прикинула расстояние: до четвёртого причала – меньше километра.

Слишком близко.

Снова посмотрела на карту «Карельского Бастиона». На том же месте – пустота. Никаких обозначений. Только лес, береговая линия и ладожская гладь.

Анна откинулась на спинку стула. Боль ушла под ребра, и голова закружилась. Она закрыла глаза, дождалась, когда темнота перестанет вращаться.

Открыла. Посмотрела на обозначение. На карте Савельева – есть. На карте «Карельского Бастиона» – нет.

Стерхова взяла карандаш и перенесла точку по координатам.

Мелентьев водит пальцем по экрану телефона. Карта Савельева. Сетка координат, финские обозначения, прямоугольник с диагональю у самой кромки воды.

– Можно доехать на машине. – Палец замер на точке. – Береговая линия, сразу за базой.

Он поднял голову и посмотрел на Стерхову. Она отодвинула стул и встала – быстрее, чем позволило тело. Покачнулась, но успела схватиться за край стола.

Мелентьев поддержал её за локоть.

– Я говорил. – Голос ровный, без упрёка. – Надо было везти вас в больницу.

Она отстранилась не сразу. Дождалась, когда мир перестанет вращаться.

Три удара пульса. Четыре.

– Подождите меня на улице.

Стерхова подняла голову, посмотрела ему в лицо.

– Теперь, чтобы собраться, мне нужно время.

– Давайте, съезжу один.

Мелентьев не двигался. Смотрел на неё и ждал.

– Нет. Для меня это важно. Поеду с вами.

Мелентьев вышел из номера. На террасе скрипнули доски.

Стерхова натянула куртку – медленно, каждое движение отзывалось болью. Проверила сумку: удостоверение, карта, телефон, блокнот. Всё на месте.

Взяла ключ со стола. Вышла, закрыла дверь. Дёрнула за ручку.

Мелентьев уже сидел в «Ниве». Двигатель работал на холостых. Она спустилась по ступеням. Села на пассажирское сиденье. Хлопнула дверцей.

– Поехали.

За воротами базы дорога шла в сторону Вуори, потом резко свернула к берегу. Мелентьев вёл медленно, объезжая неровности дороги. Стерхова не просила сбавить скорость. Просто сжимала зубы при каждом толчке.

Через несколько минут машина остановилась.

Слева от них вздымалась скальная гряда. Серая, в лишайниках, с кривыми соснами на вершине. У подножья скалы – одноэтажное здание.

Склад «Сампо Ранта».

Стерхова смотрела на склад. Потом – на скалу за ним. Снова на склад.

Достала телефон. Открыла интерактивную карту.

Координаты совпали точно.

Слишком точно.

Она не отводила взгляд от экрана. Увеличила масштаб. Палец замер на сером прямоугольнике.

– Матти… вы уверены?

Мелентьев посмотрел на свой телефон.

– Судя по координатам.

Стерхова открыла карту Савельева. Снова сверилась. Прямоугольник с диагональю лежал на том же месте, где сейчас стоял склад.

– Так не бывает… – Она подняла глаза и посмотрела на здание.

Мелентьев вышел из машины. Хлопнул дверцей.

Стерхова открыла свою. Опустила ноги на землю, подождала, пока перестанет кружиться голова. Сделала шаг. Второй.

Мелентьев не спешил заводить двигатель. Руки лежали на руле, пальцы сплетены. Он смотрел вперёд, на зелёные ворота склада, на замок, который Лайтинен повесил перед отъездом.

Тишина была плотной. Стерхова слышала, как остывает двигатель – металл пощёлкивал, где-то под капотом.

Мелентьев произнёс, не повернув головы:

– В платье Лихитченко, с её чемоданом… Вы уверены?

Стерхова смотрела на руки. Пальцы все еще помнили камень – холод, острые грани и влагу.

– Так сказала горничная.

– Как зовут эту женщину?

– Тамара Паутова.

Мелентьев повернул ключ. Двигатель ожил ровно без надрыва.

– Не будем терять время. Едем в Вуори.

Он развернулся. Колеса зашуршали по гравию, потом по асфальту.

Стерхова смотрела в окно, за которым мелькали сосны. Между стволами проступала озерная гладь. Через несколько минут будет место ее падения. Считала про себя повороты. Третий. Четвёртый.

Вот он, тот участок дороги. Стерхова вгляделась в обочину – туда, где лежал велосипед.

Пусто. Только асфальт, гравийная полоса и лес.

Она обернулась к Мелентьеву.

Тот вёл машину, не сбавляя скорости, но краем глаза следил за ней.

– Не беспокойтесь. Я забрал его и отвёз на базу. У них нет претензий.

Помолчал. Потом невесело усмехнулся.

– Каков Киньямяки! Пять лет работал в моём подчинении. Быстро перестроился.

Пауза.

– Очень быстро.

Стерхова не ответила. Смотрела на дорогу, которая уходила вперёд.

Скоро машина свернула на грунтовку. Зашелестели колеса. По кузову застучали камни.

Вера Сергеевна ждала их на крыльце музея. Увидев «Ниву», сошла по ступеням, открыла заднюю дверцу.

– Здравствуйте. – Стерхова указала ей на сиденье.

Майорова села и махнула рукой.

– Езжайте туда. Предпоследний дом на соседней улице.

Мелентьев тронул машину. Дома за окнами различались: у одного крашеные ставни, у другого провалилась крыша, у третьего палисадник зарос травой.

Вера Сергеевна заговорила:

– Тамара после школы никуда не уехала. Сначала болела мать, потом родился ребёнок. Муж её бросил. Так и живёт с родителями.

Август. Утро без солнца. За окном – серый свет. Жалюзи подняты наполовину – тень от рамы падала на стол, разделив блокнот на две половины.

Стерхова сидела за столом. Перед ней лежал блокнот, раскрытый на вчерашних записях. Ручка лежала рядом.

Она перевернула страницу. На чистой строке написала:

Рука слушалась плохо. Пальцы не держали нажим – линии расползались.

Зазвонил телефон. Стерхова посмотрела на часы. Слишком рано.

– Слушаю, Юрий Алексеевич.

– Тут такая ситуация, Анна Сергеевна…

В голосе Савельева было напряжение, которое он не скрывал.

Ответ задержался.

– Что?

На том конце провода послышались шаги, скрипнуло кресло. Савельев проверил дверь.

– Тебя могут снять с дела. Лидия Ремшу написала рапорт. Вопрос на рассмотрении у Яковлева. Будет служебная проверка.

Стерхова положила ручку на край стола. Та покатилась к краю, упала на пол.

– Сколько у меня времени? – спросила она.

Савельев помолчал. Потом ответил:

– Несколько дней.

Стерхова смотрела в окно. Серый свет, жалюзи, тень на столе. Блокнот лежал там же.

– Кто ещё в курсе?

– Пока только я. И Ремшу, конечно. Яковлев держит информацию при себе. Если что, позвоню.

Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла вдохнуть.

Связь оборвалась.

Анна положила его на стол рядом с блокнотом. Рука осталась лежать на столе. Пальцы сжимались и разжимались, будто проверяли: жива ли.

Она придвинула блокнот. Подняла ручку с пола. Буквы расплывались. Провела линию. Рука дрогнула, линия вышла кривой и ушла в сторону.

Стерхова положила ручку и встала. Стул отъехал назад, ножки скрипнули по полу.

Она подошла к двери. Каждый шаг отдавался в ребрах. Остановилась у косяка, провела по нему рукой.

Вернулась. Села на край кровати и наклонилась вперёд. Ладони упёрлись в колени. Боль в ребрах не отпускала ни на минуту. Плечи тянуло вниз.

Вдох. Выдох.

И еще.

Вдох. Выдох.

В дверь постучали. Стерхова выпрямилась.

Послышался голос:

– Уборка.

Стук повторился.

Она поднялась с кровати, открыла дверь.

На пороге стояла та же горничная. Ведро, фартук, косынка. Глаза не поднимала. Смотрела на порог, на ручку двери, на что угодно, только не в глаза Стерховой.

– В номере чисто, – сказала Анна.

Ведро чуть качнулось, вода плеснула за край.

– Я должна протереть пыль. У меня график.

Стерхова постояла. Затем отступила. Женщина вошла, поставила ведро у стола. Двигалась резко, по сторонам не смотрела. Тряпка заходила по подоконнику и перешла на стол.

– Сосед ваш… тоже не любит, когда убираюсь. Курил прямо в комнате. – Она ткнула пальцем. – Видите? Прожег горящей сигаретой.

Стерхова подошла, наклонилась к столу. На нем темнело небольшое пятно: края оплавлены, внутри – чёрный след.

– Кто здесь жил до меня?

Горничная окунула тряпку в ведро, сполоснула, отжала.

– Говорю же… Сосед ваш, старик.

– Парфенов?

Женщина разогнулась. Поправила косынку.

– Его переселили перед тем, как вы заехали в этот номер.

Стерхова смотрела на нее, не моргая. Шагнула, сократив расстояние.

– А Лихитченко?

– Та, что пропала? Она жила в номере напротив. Там, где сейчас старик.

Горничная подняла и сразу опустила глаза. Прикрыла рот рукой. Жест получился испуганным, детским.

– Но я вам этого не говорила.

Стерхова кивнула.

Женщина подняла ведро. На пороге обернулась, будто хотела что-то добавить. Губы шевельнулись, но звука не было.

Ее шаги быстро затихли на террасе.

Стерхова закрыла дверь на задвижку и прислонилась к косяку.

Кабинет хозяина «Сампо Ранта» располагался на втором этаже главного корпуса.

Коридор был узким, с окном в торце. Она постучала.

Из кабинета послышалось:

– Да!

Стерхова вошла.

Лайтинен стоял у окна спиной к ней. Она остановилась у входа. Дверь за спиной закрылась – сработал доводчик.

Он говорил по телефону. Коротко, отрывисто:

– Позже перезвоню.

Телефон убрал не сразу. Секунду держал в руке и смотрел в окно. Из приоткрытой створки тянуло сыростью и запахом сосновой смолы.

Лайтинен повернулся.

– Анна Сергеевна? Не ожидал. Проходите.

Она подошла к столу и села. Стул оказался низким – пришлось поднять голову.

На рабочем столе папки сложены ровной стопкой, ручки – в стакане, монитор выключен. Никаких бумаг.

У письменного прибора – крупная статуэтка. Фарфоровая белая сова с расправленными крыльями. На коричневом клюве – небольшой, но заметный скол. От него тянулась темная трещина, тонкая, как паутина.

Стерхова задержала взгляд на сове.

Лайтинен это заметил.

– Память об отце, – сказал он спокойно. – Привёз из Финляндии.

Стерхова кивнула и открыла блокнот.

– Валерий Николаевич. Нужно уточнить несколько моментов.

Он обошёл стол, сел в своё кресло и откинулся на спинку.

– Слушаю.

Она не смотрела на него. Писала.

– По делу Кеттуненов…

Лайтинен коротко усмехнулся.

– Уже возбудили? Быстро. – Он наклонил голову, рассматривая Стерхову. – Или это неофициальный интерес?

Она подняла глаза. Посмотрела на него – холодно, ровно.

– Николай Петрович Лайтинен – ваш отец.

– Мой.

Она положила ладонь на стол. Жест спокойный, открытый.

– Работал в этом районе.

– Участковым, – сказал Лайтинен.

Она кивнула. Перевернула страницу, разгладила.

– Знал территорию.

– Как любой участковый.

Лайтинен помолчал. Сцепил пальцы на столе и посмотрел на неё в упор.

– Вы сейчас что пытаетесь установить? Знание территории или его причастность?

Стерхова подняла глаза.

Ничего не сказала. Только смотрела.

В кабинете стало тихо. Было слышно, как за окном в соснах шумит ветер.

Лайтинен выдержал взгляд. Глаза не отвёл. Но пальцы на столе сжались сильнее.

Она заглянула в блокнот.

– Как раньше использовалась территория базы?

Лайтинен откинулся в кресле. Сцепил руки на затылке.

– Семейная усадьба. Ещё до войны.

– А как насчёт окрестностей?

– Как и весь остальной район. Лес, охота. Военные…

– Военные? – Анна уточнила: – А если конкретнее.

Он холодно улыбнулся, но до глаз улыбка не дошла.

– Деталей не знаю. Здесь не служил. Вы же не думаете, что я храню военные карты сороковых годов?

Стерхова не стала записывать. Смотрела на него.

– Говорите о финских укреплениях?

Лайтинен потянулся к сове. Чуть повернул её – так, чтобы скол на клюве оказался в тени.

– Они здесь повсюду.

– В окрестностях «Сампо Ранта»?

Лайтинен равнодушно пожал плечами. Плечи поднялись и резко опустились.

– Если и были, вы их не найдёте.

Стерхова напряглась. Почувствовала рёбра – боль напомнила о себе.

– Уверены?

– Это Карелия. Здесь всё быстро зарастает.

– Ваш отец мог знать такие места?

Лайтинен смотрел на сову. На трещину, которая шла от скола.

– Мог.

– Рассказывал? Например, о катакомбах линии Маннергейма?

Он перевёл взгляд на Анну.

– Об этом я никогда не слышал.

Стерхова не поменяла интонацию. Спросила походя, между делом – будто уточняла деталь, которая ничего не решала:

– А вы знаете?

Лайтинен глядел на неё внимательно. Дольше, чем раньше. Глаза сузились, но лицо оставалось спокойным.

– Про что?

– Про финские катакомбы.

Лайтинен молчал. Пальцы лежали на столе неподвижно.

– Вы это в материалах дела увидели или сами придумали?

Стерхова закрыла блокнот.

– Понятно.

Ее взгляд устремился на сову и остановился на сколе возле хищного клюва.

– Кто в администрации «Сампо Ранта» принимает решение о заселении?

Лайтинен смотрел на неё. Взгляд потяжелел.

– Вы перескакиваете.

Стерхова не повысила голоса. Повторила – так же ровно, так же спокойно:

– Кто принимает решение о заселении?

Лайтинен моргнул. Пауза затянулась – он явно не ожидал такого вопроса.

– Дежурный администратор.

– Он вправе переселять постояльцев?

Лайтинен чуть наклонил голову.

– Теоретически.

– А практически?

– Мы такое не практикуем. У нас система бронирования.

Стерхова кивнула.

– Значит, переселение можно считать форс-мажором?

Лайтинен помолчал. Провёл большим пальцем по основанию статуэтки.

– Если хотите – да.

– Без вашего согласования это возможно?

– В принципе – да. – Он сделал ударение на первом слове, но тут же добавил: – Но не в летний период.

– Бывает так, что документы оформлены на один номер, а человек проживает в другом?

Лайтинен поднял голову. Голос стал жёстче – впервые за весь разговор.

– У нас – никогда. Вы сейчас намекаете на подмену документов?

Стерхова молчала. Смотрела на него, не отводила глаз.

– То есть без вашего ведома никто никого не переселяет?

Лайтинен чуть слышно выдохнул.

– Летом – нет.

– Сейчас август.

Он перевёл взгляд на сову. Провёл пальцем от скола вниз, по тёмной линии трещины.

– Задавайте вопросы прямо, Анна Сергеевна.

Стерхова смотрела на его руки. Чистые. Очень чистые. Ногти коротко острижены, на них ни полос, ни заусенца.

– Уже задала.

Он не ответил. Смотрел на неё.

Телефон зазвонил резко. В тишине кабинета звук ударил по ушам.

Анна взяла трубку, не глядя на экран.

– Да…

Голос Мелентьева:

– Мы с криминалистом Заниным у восьмого коттеджа. Он на месте.

– Ждите там.

Она отключилась. Телефон ещё секунду оставался в ее руке – она держала его, не убирая. Смотрела на белую сову.

Перевела взгляд на Лайтинена.

Он не двигался.

Стерхова встала.

– Вам лучше пойти со мной.

Не спросила. Не предложила. Сказала.

Лайтинен тоже посмотрел на сову. Поставил её ровнее. Провёл ладонью по столешнице. От края до края.

И только после этого встал.

– Хорошо.

Стерхова была уже у двери, когда он достал телефон и набрал номер.

– К восьмому коттеджу. Сейчас.

Утро застало Стерхову в том же номере гостиницы в Сортавале.

Она не помнила, во сколько вчера легла. Просто выключила свет и заснула. Теперь сидела на краю кровати и смотрела на чашку с кофе на тумбочке.

Он остыл.

Она не сделала ни глотка.

Стерхова встала. Рёбра отозвались тупой, привычной болью. Она умылась, пригладила волосы, накинула куртку.

Звякнул телефон. Пришло сообщение от Мелентьева:

Анна вышла из номера и спустилась во двор. «Нива» стояла у крыльца, двигатель работал на холостых. Усевшись на пассажирское сиденье, она хлопнула дверцей.

Мелентьев ни о чем не спросил. Просто вырулил на дорогу.

Окно справочного было маленьким – как бойница. Внутри, за стеклом, сидела женщина с тусклыми глазами и бейджем «Карпова».

Стерхова уперлась локтями в холодный пластик.

– Хочу навестить больного Сыромятникова в сорок четвёртой палате.

Карпова перелистнула страницу журнала, потом ещё одну. Провела пальцем по строчкам.

– Подождите…

Наконец подняла глаза.

– Есть такой.

– В каком он состоянии? – спросила Стерхова.

– К нему никого не пускают.

Анна не стала спорить. Спросила:

– Кем введено ограничение? На каком основании?

Карпова потянулась к телефону. Её пальцы – короткие, с квадратными ногтями – набрали номер.

– Проведите меня к главврачу, – сказала Стерхова. Не громко. Без нажима – как продолжением разговора.

Карпова сказала в трубку несколько слов и положила её на рычаг.

– Сейчас за вами спустятся.

В вестибюле больницы было душно. Гул неоновых ламп заполнял всё пространство.

Через несколько минут к окну подошла медсестра – худая, в накрахмаленном халате и чепчике. Лицо ничего не выражало.

– Кто?

Стерхова показала удостоверение. Медсестра кивнула.

– Следуйте за мной.

Она зашагала к лифту, не оборачиваясь. Нажала кнопку вызова, дверь открылась. Палец медсестры нажал на кнопку «4» – и остался там, когда лифт поехал.

Тросы за стеной гудели низко, на грани слышимого.

Они вышли на четвёртом этаже. На стене висела табличка: «Неврологическое отделение № 2». Коридор уходил в обе стороны. Двери закрыты. Ни голосов, ни шагов. Только белый и ровный свет без теней.

Медсестра подошла к ближайшей двери, стукнула и сразу открыла.

– Евгений Борисович, здесь к вам из полиции.

Из-за стола поднялся главврач – грузный, в белом халате, надетом поверх тёмного пиджака. Лицо мясистое, брови густые, сросшиеся.

– Что такое?

Стерхова шагнула в кабинет. Развернула удостоверение. Предъявила.

– Следственный отдел. Подполковник Стерхова.

Главврач указал на стул.

– Присаживайтесь. Чем могу быть полезен?

– У вас в отделении лечится Сыромятников. Мне нужно знать его диагноз и состояние.

Он не шелохнулся. Только прищурился.

– Состояние тяжёлое. Закрытая черепно-мозговая травма, посттравматическая энцефалопатия.

– Когда поступил?

– Две недели назад.

– Откуда доставлен?

Главврач щёлкнул мышкой. Экран засветился.

– Сыромятников доставлен с адреса проживания. По предварительным данным – бытовое падение. Удар затылочной областью.

Стерхова кивнула. Бытовое падение. В своей квартире.

– Мне нужно с ним поговорить.

– Это невозможно. По крайней мере сейчас. Его состояние нестабильно.

– Я расследую дело об убийстве четырёх человек.

Главврач перевёл взгляд на неё.

Пауза. Слишком короткая для человека, который услышал такое.

– Их убил Сыромятников?

Стерхова смотрела на него, ничего не объясняя.

– Мне надо с ним поговорить.

– Это исключено.

– Вы, наверное, шутите?

– Нисколько.

– Отказ зафиксируем? – вопрос повис в воздухе.

Тишина стала плотной, почти осязаемой.

– Письменно, – добавила она, выдержав паузу.

– Если потребуется, – ответил главврач.

– Когда будет возможность поговорить с Сыромятниковым?

– Не раньше, чем через несколько дней.

Стерхова помолчала. Потом достала из кармана визитку – белый прямоугольник без лишних надписей – и протянула через стол.

– Сразу же позвоните.

Главврач взял карточку.

Она не стала ждать ответа. Развернулась и вышла в коридор. Дверь закрылась коротко, с металлическим щелчком, который прозвучал словно точка.

Стерхова недолго постояла, глядя на лифт. Потом свернула к палатам. Где-то далеко дребезжала металлическая тележка.

Она шагала медленно.

Двери с табличками: 41, 42, 43.

У сорок четвертой она остановилась.

Из палаты донёсся чуть слышный звук. Анна тронула ручку.

В тот же момент кто-то взял ее за локоть. Сжал руку так, что не вырваться.

Она обернулась.

Главврач указал ей в сторону лифта.

– Вам – на выход.

Мелентьев вошел без стука и бросил на стол серый лист, согнутый пополам.

– Нашелся охранник Ларионов. Он – в Охе.

Стерхова развернула бумагу, но читать не стала.

– Где это?

Мелентьев придвинул стул, сел ближе, чем нужно.

– Сахалинская область.

– Далеко. – Она задержала взгляд на входящем штампе в углу бумаги. – Протокол?

– Прислали из Охи. Ларионов врёт. – Мелентьев помолчал. – Или хочет, чтобы мы так думали.

Стерхова прочитала протокол. Отложила. Повернулась к окну. За стеклом – серое, беспросветное небо.

Как в протоколе.

Дверь открылась, на пороге стояла Ремшу. Она взглянула на Мелентьева.

– Выйдите.

Мелентьев посмотрел на Стерхову. Та кивнула. Он встал и направился к выходу.

Ремшу приблизилась к столу, ее пальцы сжали край столешницы.

– Мне звонили. Из Петрозаводского управления ФСБ.

Она смотрела на Стерхову, не мигая, в упор.

– Вы понимаете, что вы делаете?

Стерхова не ответила. Закрыла папку, лежавшую перед ней. Рука задержалась на обложке дольше, чем нужно.

– Тогда я вам объясню, – продолжила Ремшу. – Вы кошмарите человека, который всю жизнь отработал в системе. Офицера ФСБ.

Она наклонилась, нависая над столом.

– Лезете не туда и делаете это без достаточных оснований.

Стерхова слушала, не перебивая. Не отводила взгляда – просто сидела.

– Прекратите это, – сказала Ремшу. – Немедленно.

Голос стал жёстче.

– Иначе будут проблемы, с которыми вы не справитесь.

Стерхова уточнила.

– Какие именно?

– Не играйте со мной, – отрезала Ремшу.

Стерхова достала из ящика папку. Развязала бечевки. Открыла. Внутри лежали несколько листов, скрепленных скрепкой.

Она заговорила спокойно, делая перерывы между словами.

– Парфенов владел документами с архивными штампами.

Ремшу смотрела на неё сверху вниз. Руки отцепились от столешницы.

– И что?

Стерхова подняла на неё глаза.

– Я сделала запрос. В Национальный архив Республики Карелия.

Она сняла лист со скрепки, придвинула к краю стола.

– Сегодня пришёл ответ. Документы не выдавались.

Ремшу не двинулась. Взгляд на секунду ушёл в сторону – к окну.

– Он мог работать с ними по служебной необходимости. Без формального оформления.

Стерхова закрыла папку. Провела пальцем по корешку.

– В данном случае имеет место изъятие вне процедуры. Статья 325 УК РФ.

Ремшу выпрямилась. Расправила плечи.

– Вы обвиняете его в уголовном преступлении?

– Фиксирую факт.

– У вас нет необходимых доказательств.

Стерхова помолчала. Потом подняла глаза и посмотрела на Ремшу – ровно, без вызова.

– Достаточно, чтобы начать проверку. – Она положила руки на стол. – И ещё. Использование служебного положения. Статья 286 УК РФ.

Ремшу коротко усмехнулась – одними губами.

– Вы серьёзно?

– Более чем.

Ремшу обогнула стол. Остановилась рядом со Стерховой. Голос понизила – так, что слышала только она.

– Занимайтесь своими делами. Оставьте Парфенова в покое.

Стерхова ответила так же тихо.

– Я уже сообщила в Москву.

Ремшу замерла.

– Что именно вы сообщили?

– О факте незаконного изъятия документов.

Ремшу медленно выдохнула.

– Вы сделали большую ошибку.

– Возможно.

Ремшу села на стул. Сцепила пальцы в замок на краю столешницы – слишком плотно, так, что побелели костяшки.

– Мы можем… – она запнулась, – остановиться.

Стерхова не ответила.

– Что вы предлагаете? – спросила наконец.

Ремшу подняла на нее глаза.

– Мы не выносим наши разногласия на уровень выше. Не устраиваем показательных разбирательств. Вы не упоминаете мою фамилию.

Стерхова взяла со стола ручку, повертела в пальцах, положила обратно.

– А ваш рапорт?

– Я его отзову.

По коридору кто-то прошёл – шаги прозвучали и стихли.

– Я нарушаю процедуру, – сказала Стерхова. – Запомните это.

Ремшу не ответила. Поднялась, дошла до двери. На мгновение задержалась на пороге.

– А вы не заставляйте меня жалеть о сегодняшнем разговоре.

Дверь закрылась.

Несколько секунд Стерхова сидела неподвижно. Потом потянулась к папке, открыла её и переложила листы. Верхний, с ответом из архива, оставила сверху.

Катер шёл по озеру короткими галсами – от одного скалистого мыса к другому. Мелентьев вёл, не включая ходовых огней. Мотор работал вполсилы, почти без звука. Низкое, ровное урчание не расходилось по воде, а льнуло к борту.

Стерхова сидела на корме, держалась за поручень. Ветер с озера – сырой, холодный, пах рыбой и водорослями.

Они петляли в шхерах меж островами, пока впереди не показался лесистый берег. Мелентьев заранее выключил двигатель. Катер ткнулся в песок.

Втащили его на берег – тяжело, с зацепом: песок не пускал. Нос скрипнул о камень. Мелентьев коротко выругался, подхватил. Стерхова упёрлась сильнее – плечо подалось вперёд, ладони скользнули по холодному борту.

Стемнело, когда они двинулись вдоль кромки воды, продираясь через кустарник.

Мелентьев глянул на часы – коротко, краем глаза.

– Время поджимает.

– Успеем, – сказала Стерхова.

Они свернули вглубь леса. Ветки хлестали по лицу и плечам, под ногами хрустел сушняк. Стерхова шла след в след за Мелентьевым, стараясь ступать бесшумно.

Вскоре за деревьями показалось строение – сначала крыша, потом стены, потом вся территория склада «Сампо Ранта».

Они остановились и спрятались за стволами.

Со стоянки одна за другой отъезжали машины. Фары выхватывали из темноты раскрытые ворота и стены склада. Мелентьев указал на контейнер, стоявший в двадцати метрах от входа.

Рванули туда. Гравий коротко хрустнул под подошвами. Добежали до контейнера, прижались к холодному металлу. Стерхова сбилась на вдохе, дышала через рот. Во рту пересохло, язык лип к небу.

Со стоянки доносились хлопки дверей, голоса, звук отъезжавших автомобилей.

Вскоре всё стихло.

На территории склада осталась одна машина – недорогой седан, припаркованный ближе к воротам.

Из ворот вышел кладовщик – в куртке, с двумя пакетами в руках. Подошёл к машине, открыл багажник. Его фигура скрылась за крышкой.

Мелентьев дернулся раньше времени – замер, выждал полсекунды. Потом прошептал:

– Бегом.

Они метнулись к воротам, скользнули внутрь и сразу налево – за штабель ящиков. Стерхова согнулась, прижалась плечом к шершавому дереву.

Снаружи хлопнул багажником. Послышались шаги. Металлические створки сошлись с низким грохотом. Звякнула цепь. Потом щёлкнул замок.

Стерхова перевела дыхание. Мелентьев выглянул из-за ящика – и тут же отпрянул.

В воротах открылась дверь. В склад вернулся кладовщик. Прошёл мимо их укрытия – на шаг замедлился, будто прислушался. Стерхова замерла, не дыша. Он двинулся дальше, в подсобку, громко чихнул. Вышел с кепкой в руке, надел ее на ходу и вышел на улицу.

Дверь закрылась. Звякнула цепь, щелкнул замок.

Через минуту завелся двигатель, и машина отъехала.

Мелентьев выждал несколько секунд, потом негромко произнёс:

– Если нас здесь застанут – это уже не дисциплинарка.

Стерхова не ответила.

Они вышли из укрытия. Мелентьев включил фонарик. Узкий луч скользнул по полу, по стенам, по заставленным стеллажам. Двинулись вглубь склада. Дошли до мастерской. Мелентьев заглянул внутрь, повёл лучом.

– Никого.

В торце коридора – железная дверь, встроенная в каменную стену. Массивная, на мощных петлях, с приваренной ручкой. Висячий замок, поржавевший, но крепкий.

Мелентьев осветил его. Потом обернулся к Стерховой.

– Ждите здесь.

Стерхова осталась одна в полной темноте. В конце коридора метался удалявшийся круг света. Тишина уплотнилась. Где-то капала вода – ровно, бесконечно.

Через несколько минут Мелентьев вернулся – сначала шаги, потом луч фонаря, потом темная фигура. В его руках была сумка с инструментами.

Он поставил её у двери. Звякнул металл. Стерхова отступила на шаг, освободила место, но осталась рядом.

– Держите фонарь, – сказал Мелентьев.

Она забрала его и направила свет на замок.

Мелентьев вытащил из сумки болторез. Взвесил в руке – привыкая к весу. Проверил хват. Поднёс к дужке навесного замка.

Замок был тяжёлый. Потемневший от времени, с глубокими царапинами у скобы. Дужка – толстая.

Мелентьев упёрся коленом в дверь, завёл губки болтореза под дужку. Сжал рукоятки.

Металл не поддался.

Он перевёл дыхание. Сменил положение – развернул инструмент, прижал плотнее, к самому основанию дужки. Снова надавил. Руки напряглись, жилы вздулись на запястьях, плечи подались вперёд.

Металл заскрипел. Не лязгнул, именно заскрипел.

Дужка чуть повелась.

Стерхова стояла, не двигаясь. Свет дрогнул, но она тут же вернула его на замок. Светила ровно, не дыша.

Мелентьев увеличил нажим. Болторез соскользнул, лязгнул о замок.

Звук ушёл в коридор – коротко, глухо.

Оба замерли. Тишина. Стерхова на секунду направила свет в сторону входа.

Никого.

Инструмент дёрнулся в руках, чуть не выпал. Мелентьев коротко выдохнул. Перехватил. Провёл пальцами по дужке замка, определяя, где тоньше, где слабее. Нащупал место. Завёл губки болтореза, теперь под другим углом. Сжал рукоятки до предела.

Металл сдался не сразу. Дужка подвинулась, а потом треснула. Резко. Коротко. Как перелом кости.

Замок перекосился, повис на одной петле. Мелентьев снял его. Бросил на бетон. Взялся за приваренную ручку и потянул на себя.

Дверь не поддалась с первого раза. Пошла тяжело – со скрежетом, словно её не открывали годами. Приоткрылась на щель, в которую дунуло сыростью. Потом – шире.

Перед ними открылся чёрный проём.

Мелентьев забрал у Стерховой фонарик и направил луч внутрь пустоты. Свет ушёл в глубину, упёрся в стены.

Это был узкий, каменный, сводчатый коридор.

Стерхова переступила порог. Пол под ногами был неровный, скользкий.

Мелентьев задержался у входа. Нащупал тумблер выключателя. Щёлкнул.

Потолочные лампочки загорались с задержкой. Одна. Через секунду – следующая. Жёлтый свет ложился на стены из грубого камня. Влажные потёки тянулись от свода к полу. Воздух был тяжёлый, спрессованный годами.

Коридор уходил дальше. Света лампочек хватало только до середины. Дальше снова темнота.

Стерхова провела рукой по стене. Камень был холодным, шершавым, с мелкими выбоинами.

Мелентьев описал фонарем дугу. Высветил свод.

– Мы в скале, – сказал он негромко.

Стерхова не ответила. Смотрела дальше, куда свет не доставал.

Они направились в глубь коридора. Свет от фонаря прыгал по стенам: камень, влажные потёки, пятна плесени. Шаги отдавались эхом. Оно было не резким, а вязким, будто коридор удерживал звук. Стерхова считала про себя: десять шагов, пятнадцать, двадцать.

Справа показался тёмный проём. Без двери. Без таблички. Просто дыра в стене. Мелентьев остановился. Направил фонарь внутрь.

Луч света вошёл в помещение и упёрся в колесо. Спицы. Грязная шина. Мелентьев перенаправил фонарик – рама, сиденье, руль.

Мотоцикл.

Стерхова сделала шаг. Второй. Пальцы сами легли на чёрное крыло. Металл был покрыт слоем грязи. Она провела рукой по поверхности.

Под грязью был белый круг. Внутри него… Она поняла не сразу. Цифра семь.

Стерхова замерла. Тело вспомнило раньше головы: удар, падение, резкая боль.

Ноги подкосились. По телу прошла короткая волна болезненной дрожи. Она на секунду потеряла фокус – картинка поплыла. Ладонь скользнула по стене, нащупав опору. Чуть слышно выдохнула.

– Он…

Мелентьев посмотрел на мотоцикл, потом на неё.

– Уже не впустую, – сказал он тихо. – С находкой вас, Анна Сергеевна.

Стерхова не ответила. Она развернулась – резко, всем корпусом, прислушалась.

– Мне кажется или нет?

– Что? – Мелентьев насторожился.

– Вы слышите? Гул.

Тишина. Он замер, приподнял голову. Обошёл помещение. Луч фонаря скользил по стенам, по углам, по полу. Остановился в дальнем углу – выхватил серебристую поверхность. Гладкий прямоугольник, чужой среди грубого камня.

Мелентьев прислушался.

– Гудит.

Он подошёл ближе. Провёл ладонью – металл был гладким и влажным от конденсата.

Сдвинул луч фонаря. Дверца. Ручка. Петли.

– Холодильник.

Стерхова встала рядом.

Мелентьев взялся за ручку с ходу. Потянул. Дверца не поддалась. Он опустил фонарик и осветил замочную скважину.

– Ждите.

Свет фонаря удалялся – прыгал по стенам, сжимался и, в конце концов, пропал за поворотом.

Стерхова осталась одна.

Гул стал слышнее. Ровный, низкий, тянул одну ноту, заполнял помещение, давил на уши.

Шаги возвращались. Свет – сначала пятно, потом луч, потом фигура Мелентьева. В руке – длинная плоская отвёртка. Он встал на колено, вставил лезвие в щель между дверцей и корпусом. Надавил.

Металл не поддался. Мелентьев усилил давление – плечо пошло вперёд, кисти напряглись.

Крак!

Дверца отжалась. Он взялся за ручку, потянул на себя. Раздался металлический скрип – долгий и высокий, как крик.

Изнутри пахнуло холодом – резко, в лицо, в грудь. Луч фонаря вошёл в глубину. Стенки в белом инее. На нижней полке лежало скрюченное тело.

Женщина. Ноги подогнуты, руки прижаты к груди, голова повернута в вбок. Кожа бледная, почти голубая, с восковым отливом. Волосы – в сосульках.

Стерхова сделала шаг вперёд. Холод перехватил дыхание – она задержала его, прежде чем сделать следующий шаг. Замерла у края освещенного круга. Взгляд медленно прошел по мертвому лицу. Лоб. Щёки. Синие губы. Потом спустился к уху.

Серьга.

Тёмно-зелёный камень в окружении фианитов. Тот самый. Она помнила его. Теперь, покрытый ледяной пленкой, он потускнел.

Стерхова наклонилась ниже, прищурилась. Пальцы зависли в воздухе – не касались. Во втором ухе серьги не было.

– Это Лихитченко, – сказала она.

И только потом посмотрела на Мелентьева.

Стерхова достала телефон и приложила его к уху. Подержала несколько секунд, отняла. Посмотрела на экран, нажала иконки.

– Не берёт.

Голос звучал глухо – стены глушили звук, прижимали его к земле.

Мелентьев закрыл дверцу холодильника. Не спеша, сначала придержал, потом нажал до щелчка. Металл коротко звякнул.

– Идёмте в склад. Там возьмёт.

Они пошли назад по коридору. Свет фонаря выхватывал те же стены, ту же сырость. Шагали ровно, без спешки. Стерхова чувствовала холод в пальцах – не от воздуха, от гладкости телефона, который так и не убрала.

В складе стояла тишина, только гул вентиляции где-то под потолком.

Мелентьев набрал номер. Приложил трубку к уху. Подождал.

– Дежурная часть? Капитан Мелентьев. Обнаружен труп. Высылайте оперативную группу с подкреплением на склад базы отдыха «Сампо Ранта».

Стерхова стояла рядом с ним, смотрела в одну точку на стене и не двигалась. Пальцы сжали корпус телефона до побелевших суставов.

Мелентьев убрал телефон.

– Ждём. – Сказал это тихо, но быстрее, чем нужно.

Она кивнула. Потом медленно, будто с усилием, сунула телефон в карман пиджака. Взгляд всё ещё отсутствовал – не расфокусированный, а сосредоточенный на чём-то внутри.

Мелентьев повернул фонарик. Свет упал на бетонный пол – ровный, холодный круг. Он отошёл к воротам, прислушался.

Стерхова смотрела в ту сторону, где осталось тело.

Стерхова закашлялась, схватила ртом воздух. Ноги не слушались – тянулись, не откликаясь, не помогая держаться на поверхности. Руки работали рывками: гребок, пауза, гребок. Ритма не было.

Берег виднелся смутно – тёмная полоса чуть темнее воды. Стерхова держалась ближе, не выходя на открытую воду.

С берега донёсся голос Лайтинена. Он не кричал, говорил спокойно. Анна перестала дышать. Замерла. Руки под водой продолжали двигаться – коротко, автоматически, чтобы не уйти на дно.

Луч фонаря прошёл по воде метрах в пяти. Стерхова снова ушла под воду. Там, в темноте, открыла глаза и увидела собственные руки, сжатые в кулаки. Луч скользнул влево, вправо и ушёл. Она вынырнула на поверхность и поплыла.

Холод возвращался волнами – то отпускал, давая передышку, то сжимал заново, так что зубы начинали стучать, а дыхание срывалось.

Выбраться на берег Стерхова пыталась несколько раз. Первый – неудачно. Послышались голоса, и она повернула назад, не коснувшись дна.

Поплыла дальше – вслепую, на одних руках.

Нащупала дно ногой, но увидела свет и ушла обратно, погрузившись в воду с головой.

Берег – глинистый и высокий. Окоченевшие пальцы не зацепились, и она соскользнула в воду.

Плыла, пока не закончились силы.

Снова к берегу. Кусты у самой воды.

Нащупала илистое дно. Нога подвернулась и Стерхова ударилась коленом о камень. Встала на четвереньки. Схватилась за камень. Поднялась.

Она стояла, согнувшись. Дышала открытым ртом. Голоса больше не звучали. Над озером повисла тишина. Стерхова сделала шаг. Второй. Спотыкаясь, держась за ветки, двинулась в темноту. Под ногами хлюпала грязь. Кусты шевелились от ветра, цеплялись за мокрую одежду.

На суше тело слушалось ещё хуже. Руки дрожали – мелко и часто. Пальцы не сгибались. Она попыталась сжать их в кулак – не получилось.

Ноги не держали. Стерхова упала на четвереньки, колени и руки утонули в холодной жиже. Сделала паузу. Перевела дыхание – несколько вдохов, чтобы успокоить дрожащее сердце.

Потом, упираясь ладонями в грязь, поднялась. Сначала медленно выпрямила спину, потом, держась за ствол молодой берёзы, разогнула колени. Постояла секунду, проверяя равновесие. Сделала несколько шагов. Не побежала – почти упала в кусты, переваливаясь с ноги на ногу. Ветки хлестнули по лицу, по шее, по рукам. Она не остановилась. Углубилась в заросли, насколько хватило сил.

Послышались голоса. Они приближались. Стерхова рухнула на землю. Прижалась к сырому мху. Старалась не двигаться – только дышать. Дыхание рвалось из груди, она зажимала рот, чтобы ни один звук не выдал её.

Кто-то прошёл совсем рядом. Шаги чавкали по сырому моху, ветки трещали под ногами. Она замерла. Задержала дыхание – лёгкие жгло, но она терпела, не вдыхала и не выдыхала.

Луч света шарил по кустам. Скользил по стволам, по листьям, по мху рядом с её лицом. Жёлтое пятно то приближалось, то уходило в сторону, не задев её.

Она лежала, не двигаясь, даже тогда, когда затихли голоса и шаги. Считала про себя. Сбилась со счета. Начала заново. Прислушалась. Ветер шуршал листвой, да где-то далеко плескалась вода.

Поднялась, двигалась медленно – от укрытия к укрытию. От куста к кусту. От камня к камню. Нога давала знать о себе: боль возвращалась при каждом шаге.

Дыхание выровнялось. Тело всё ещё дрожало от холода. Мокрая одежда липла к коже, ветер пробирал до костей. Ощущение, что её продолжают искать, не отступало.

Стерхова двигалась к складу. Шла – туда, откуда только что вырвалась. Не потому, что хотела. Потому, что должна.

Ноги не слушались, она переставляла их с усилием, хваталась за ветки, чтобы не упасть. Холод уже не имел значения.

Чем ближе к складу, тем тише становилось вокруг. Сначала утих ветер. Потом исчезли ночные звуки – треск веток, шорох листьев, далекий плеск воды. Собственные шаги показались громкими.

Слишком тихо.

У склада было темно. Ни машин, ни людей. Ворота распахнуты настежь. Стерхова уловила гул мотора, который уходил в сторону шоссе.

Она не была уверена, что Лайтинен уехал. Но его машины у склада не было. Стерхова замерла перед входом. Слушала. Потом зашла внутрь.

Воздух был другим – тяжёлым, стоячим, спрессованным. Пахло порохом – свежим, ещё не выветрившимся. И кровью. Сладковатый запах, который не спутаешь ни с чем.

Рядом со входом, у стены, лежал неподвижный Мелентьев. На боку, лицом вниз. Одна рука вытянута вдоль тела, другая подогнута под грудь.

Стерхова подошла не сразу. Сначала огляделась: правый угол, проход, стеллажи. Ни движения. Ни звука.

Она опустилась перед Мелентьевым на колени. Приложила к его шее пальцы. Кожа была липкой от крови. Пульс – слабый, но ровный.

Она резко выдохнула. Шумно.

– Мелентьев…

Он коротко дернулся.

Стерхова приподняла его голову. Слушала дыхание. Проверяла пульс – снова, снова. Она не знала, сколько прошло времени.

Издалека послышался гул. Сначала слабый, неразличимый. Потом отчётливый и мощный. Несколько двигателей сразу. Гул приближался.

К складу подъехали три автомобиля. Свет фар ударил в проем ворот. Синие вспышки проблесковых маячков резали темноту. Дверцы захлопали почти одновременно. Из машин выскакивали полицейские и мужчины в штатском. Фонари шарили по земле, по стенам, по воротам.

Стерхова поднялась. Сделала шаг, подняла руку, махнула в сторону дороги.

– Задержите их! Тёмный внедорожник. Уехал недавно.

Один из прибывших в звании лейтенанта уже говорил в рацию – отдавал команду о перехвате.

Она поймала взгляд другого.

– Скорую. Быстро. Ранен офицер.

Сказала – и вернулась к Мелентьеву. Опустилась рядом, приподняла его голову, взяла за руку. Смотрела в бледное лицо с запёкшейся кровью у виска.

Слушала. Не отпускала его руку.

Утро было серым. Тусклый свет сочился сквозь стекла. За окном накрапывал дождь.

Стерхова сидела за столом. На руке – пятна крови. Она не смотрела на них. Не прятала руку. Просто не обращала внимания.

На спинке стула висел помятый пиджак, с рукавами, вывернутыми наизнанку. Болело ушибленное колено, тянуло плечи. Спина ныла от напряжения. Облегчения не было.

В кабинет вошёл лейтенант – тот, кто был на складе. Молодой, с залысинами, в кителе, застёгнутом на все пуговицы. Остановился у порога, посмотрел на пиджак, на руки Стерховой, на её лицо – и сразу перевёл взгляд на стол.

– Следователь Фирсов. – Не представился – напомнил.

Стерхова не ответила.

Он шагнул вперёд, сел на стул и положил на колени папку.

– Лайтинен ушёл.

Стерхова подняла глаза.

– Объявили в розыск?

– Сегодня утром. Вместе с Киньямяки и Артуром Саркисовым.

Она кивнула.

– Тело опознали?

Фирсов открыл папку.

– Это Лихитченко. Предварительная причина смерти – удар тупым предметом по голове.

– Когда будет заключение судмедэксперта?

Он закрыл папку. Положил ее на стол.

– Завтра.

Помолчал. Потом добавил:

– Дело передали мне.

Она не шелохнулась. Пристально смотрела на него.

Фирсов выдержал паузу, взгляд не отвел.

– Кстати, как Мелентьев? Были у него?

Стерхова опустила глаза. Посмотрела на свои руки – на пятна крови, на ссадины на костяшках, на грязь под ногтями.

– Говорила с врачом по телефону.

– И что?

– Без гарантий. Тяжёлый.

Фирсов отвёл взгляд. Качнул головой, будто что-то стряхнул и заговорил тише.

– Меня вызывала Ремшу.

Стерхова подняла глаза.

– На предмет?

– Расспрашивала. – Он сделал паузу. – В основном про вас.

Она усмехнулась – коротко, без звука, только дернулись губы.

– Обо мне?

– Я ей так и сказал: вы на месте были раньше оперативников. Работали. Дверь склада вскрыли – это да. Но иначе туда не попасть.

Пауза. Он передвинул папку левее.

– Сказал, что, если бы не вы – мы бы Лихитченко долго еще искали.

– И это её устроило? – спросила Стерхова.

Фирсов пожал плечами.

– Слушала.

Он взял со стола папку. Встал и прежде, чем выйти, оглянулся.

– Она все записывала. Дословно.

В кабинет без стука вошел Занин. Остановился у порога, посмотрел на пиджак, на руки Стерховой. Негромко спросил:

– Как Мелентьев?

– Без гарантий. Тяжёлый.

Занин кивнул и положил на край стола стопку фотографий, влажных, пахнувших химикатами. Повернулся и вышел. Дверь за ним закрылась бесшумно.

Стерхова протянула руку, придвинула их к себе. Разложила на столе.

Железная дверь, каменный коридор. Мотоцикл – сбоку, крупно, так, что видно каждую царапину на раме. Белый круг с цифрой «7» на крыле.

Холодильник, распахнутая дверца. Иней на стенках. Скрюченное тело Лихитченко.

Стерхова долго рассматривала снимки, не убирая их в ящик. Потом достала из сейфа папку с документами Парфенова. Вернулась за стол. Вынула тетрадный листок со схемой.

Провела пальцем по береговой линии. Потом по сдвоенной, которая уходила от берега вглубь, к квадрату.

– Рельсы, – сказала вслух.

В тот же момент ногу пронзила боль – острая, знакомая. Та, которую она испытала, споткнувшись на рельсах. Стерхова поморщилась, но руку не убрала. Палец переместился дальше – к прямоугольнику.

Она включила компьютер. Открыла браузер, нашла интерактивную карту. Увеличила. На экране – берег с изгибом, с лесом, с рельсами, идущими к зданию.

– Склад «Сампо Ранта».

Стерхова приложила схему к экрану. Сравнила с картой. Очертания совпали. Берег – рельсы – прямоугольник.

Система работала тогда, она работает и сейчас. Тот же берег, тот же участок. Тот же контур.

– Лайтинены. Сын и отец. – Она откинулась на спинку.

Схема осталась лежать на клавиатуре. Фотографии – вразброс на столе.

Люди поменялись, но функция осталась. «Сампо» не исчез, его возродили.

Стерхова смотрела на экран и не двигалась.

В кабинете гудела вентиляция.

На этаже хлопнула дверь.

Через минуту в дверь постучали.

Стерхова завязала папку, провела рукой по обложке, проверяя, узел не распустился.

– Войдите.

В кабинет вошёл Парфенов. Остановился у порога, перевёл взгляд на стол, на снимки, на Стерхову.

– Разрешите, Анна Сергеевна?

Рука, лежавшая на краю стола, дёрнулась к фотографиям и замерла. Стерхова оставила их на виду.

«Пусть смотрит.»

Сказала:

– Проходите.

Парфенов шагнул вперёд. Подошёл к столу. Взгляд заметался по снимкам.

– Садитесь. – Сказала Стерхова.

Парфенов резко сел. Стул заскрипел.

– Я информирован… – начал он. Взгляд снова зацепился за снимки. – Пришёл сделать заявление.

Стерхова достала чистый бланк протокола и ручку. Положила перед собой.

– Чистосердечное признание, – уточнила она.

Парфенов сглотнул. Сжал руки в кулаки.

– Если хотите.

– Слушаю.

Он молчал. Секунду. Другую. Потом заговорил – тихо, будто через силу:

– Я… незаконно изъял документы из архива.

Стерхова не подняла головы. Взяла ручку, начала писать.

– Продолжайте.

– Понял… речь идёт о спрятанных ценностях. – Он смотрел на фотографию холодильника.

– Каких именно?

– В приказе НКВД всё написано.

Она сделала короткую, быструю пометку.

– Дальше.

Парфенов перевёл дыхание.

– Определить место было не сложно. Берег, ориентиры… всё совпадало. Знакомо по делу о контрабанде.

За стеной, в туалете, кто-то рассмеялся – громко, по-мужски. Хлопнула дверь. Стерхова не подняла головы. Парфенов вздрогнул всем телом.

– Я приехал в «Сампо Ранта» и предложил Лайтинену… сотрудничество.

Стерхова подняла глаза. Секунду смотрела на него – прямо, не мигая.

– Формулируйте точнее.

– Предложил ему долю. От найденного.

Она ждала.

– Лайтинен согласился?

Парфенов медлил. Провёл языком по губам.

– Сначала – да.

Он не продолжил. Стерхова выждала, не торопила.

– Где именно он обнаружил предметы? – спросила наконец.

– В скале. В коридоре. Там… был заложенный ход. Он его вскрыл.

Она записала.

– Вам показал?

Парфенов перевёл взгляд на фотографию холодильника. На тело. Отвёл глаза.

– Немного. Часть.

– Что именно?

– Серебро: чаши, кресты.

– Почему вы решили, что часть?

– Он уже тогда решил меня обмануть.

– Вы это утверждаете или предполагаете?

– Предполагаю.

Стерхова сделала пометку на полях.

– Дальше.

Парфенов сцепил пальцы. Разжал. Снова сцепил.

– Мы… поссорились. В моём номере. В том, где потом проживали вы. Восьмой коттедж. Громко кричали.

– Лихитченко вас услышала? – Стерхова подняла глаза.

Смотрела на него. Он не выдержал, нервно кивнул и посмотрел на снимок мёртвого тела.

– Вероятно, поэтому Лайтинен её убил. – Он вскинул руки. – Но я к этому отношения не имею! Я не знал!

Стерхова дописала строку. Поставила точку. Повернула протокол к нему.

– Ознакомьтесь и распишитесь.

Парфенов взял ручку, склонился над протоколом. Дрожащими пальцами начал писать.

– Где он показывал вам эти предметы? – спросила Стерхова.

Он не поднял головы. Медленно выводил подпись.

– В кабинете.

– Где именно?

– У Лайтинена там встроенный сейф. Слева от стола. Панель отъезжает. – Парфенов поднял голову. – Я случайно заметил. Вошел раньше времени.

Стерхова забрала протокол. Не глядя положила в папку.

– Никуда не уезжайте.

Парфенов кивнул. Взгляд снова ушёл на фотографии – задержался на холодильнике. На теле Лихитченко.

Он встал. На шаге повело, но он удержался и направился к двери.

В коридоре больницы пахло хлоркой и лекарствами. Стерхова прошла мимо поста медсестры, не глядя по сторонам, не сбавляя шага. У двери с табличкой «Главный врач» остановилась, стукнула костяшками и тут же толкнула дверь, не дожидаясь ответа.

Главврач поднял голову. Посмотрел на неё поверх очков, помолчал, будто проверяя, не ошиблась ли дверью.

– Вы? Идёмте.

Он вышел из-за стола, прошёл мимо – не оглянулся и не сказал больше ни слова. Стерхова двинулась следом. Коридор за кабинетом был уже, свет – тусклее. Под ногами – скользкий линолеум. Главврач остановился у палаты с цифрой «44». Взглянул на часы – коротко, краем глаза.

– У вас есть десять минут.

– Двадцать, – сказала Стерхова.

Главврач поджал губы. Секунду не отвечал. Потом отрезал:

– Пятнадцать. Ни минуты больше.

Толкнул дверь. Та открылась, и Стерхова вошла.

В палате было светло. Слишком светло для больничной палаты. Солнце било в окно, лежало на полу желтоватыми квадратами, заливало тумбочку, кровать и стоящую рядом капельницу.

Сыромятников лежал неподвижно. Худой, с перебинтованной головой, с обтянутыми скулами и провалившимися щеками. Открытые глаза смотрели в потолок, не мигая. В них был тот особенный блеск, какой бывает у смертельно больных.

Стерхова подошла к кровати. Остановилась у изголовья. Не села – стояла, чуть наклонившись, чтобы видеть его лицо.

– Здравствуйте. Как вы себя чувствуете?

Старик с усилием повернул голову. Губы шевельнулись.

– Хреново.

– Говорить можете?

– Могу.

Она открыла блокнот, достала из сумки ручку. Включила диктофон и положила на тумбочку. Присела на стул, стоявший рядом с кроватью.

Он перевёл взгляд. Смотрел на нее долго, силясь узнать.

– Кто вы?..

– Следователь Стерхова. Предъявить документы?

Сыромятников закрыл глаза.

– На кой они мне…

– Я должна вам задать вопросы.

Он захрипел и открыл глаза.

– Вы были знакомы с участковым Лайтиненом? – спросила она.

– Был. – Голос был хриплый, сухой.

– Как давно?

– С восьмидесятых и пока он… – Сыромятников задохнулся, схватил воздух ртом. – … пока он не умер.

– Что вас связывало?

– День… – Он сглотнул. – Деньги.

Стерхова записала коротко, только одной строкой.

– Контрабанда из Финляндии?

– Да… Оттуда.

– Входили в преступную группу?

– Входил.

– Кто ещё?

Он закатил глаза.

– Оставьте… – Пауза. Губы дрогнули. – Неважно уже.

– Назовите фамилии.

– Не помню.

– Помните.

Стерхова ждала.

Сыромятников сглотнул – на тонкой шее дернулся кадык.

– Лайтинен. Я. Ещё двое.

– Фамилии?

Он едва качнул головой.

– Неважно уже.

Стерхова не стала настаивать. Спросила ровно, без напора:

– Драку с учителем Переяйненом помните?

Он перевёл взгляд на неё. Впервые за весь разговор посмотрел в глаза.

– Помню.

– Из-за чего подрались?

– Он увидел… – старик задышал чаще. Дыхание стало рваным, поверхностным.

– Зачем приезжали к школе? – спросила Стерхова.

Он снова закрыл глаза. Лежал тихо, только грудь чуть-чуть поднималась. Сжал губы, на простыне задергались пальцы.

– Не надо было… – Сыромятников выдохнул, резко, с хрипом. – За мальчишкой.

Стерхова вскинула голову. Ручка замерла на секунду.

– За Юхо Кеттуненом?

– Да.

Она записывала, надавила сильнее, и ручка порвала бумагу.

– По чьей просьбе вы отвозили мальчика на кордон?

– Лайтинен просил.

– Сколько раз?

– Несколько…

Она записывала быстро, сокращала слова.

– Зачем?

Сыромятников долго молчал. Губы шевелились, но звука не было. Потом тихо заговорил, не ей, а себе, в пустоту.

– Лесник нас спалил.

Он закашлялся. Звук кашля булькал в его груди. Воздуха не хватило – он дёрнул рукой и зажмурился. Рука упала на простыню.

Стерхова не двинулась. Ждала.

– Кеттунен? – спросила, как только кашель утих.

– Да. – Старик кивнул не сразу, с усилием. – Узнал. Про склад.

– Лайтинен с ним говорил?

– Деньги предлагал.

– Кеттунен согласился?

– Нет.

– Что сказал?

Сыромятников качнул головой.

– Сказал, чтоб убирались. – Он снова закашлялся, но слабее. – Тогда Лайтинен придумал этот план… с мальчишкой.

Стерхова смотрела прямо на него, не отрываясь.

– В чем заключался план?

– Юхо знал его, верил. Встречал его дома. Думал – друг.

– Что за план? – повторила Стерхова.

– Выкрасть пацана. Чтобы отец замолчал.

– Получилось?

Старик покачал головой.

– Нет.

– Почему?

– Мальчишка рассказал…

– О чём?

– Про склад знала вся семья. Лесник проболтался. – Сыромятников замолчал, глядя на стену, где висела икона. Пальцы шевельнулись – сжались, разжались.

– И что? – спросила она.

– План… План поменялся.

– Как? – спросила она.

Моргнул, повернул голову. Прошептал:

– Убрать всех. – Пауза. – Всех… чтобы никого не осталось.

Рука остановилась. Строчка осталась незаконченной.

– Кто приехал с вами в дом Кеттуненов?

– Лайтинен… и еще один.

– Фамилия.

– Поздно… Помер.

Стерхова наклонилась вперед.

– Как убивали?

– Из ружья.

– Кто стрелял?

– Лай… – Сыромятников поморщился. – Лайтинен. – Пауза. – Нет… Да… Он стрелял.

– Кого застрелили первым?

Он вдохнул.

– Микко.

– Потом?

– Жену. Потом Юхо… Девчонку последней – она залезла под стол.

Стерхова записывала. Рука чуть дрожала, но строчки ложились ровно.

– Тела?

– Втащили в микроавтобус.

– Машина Кеттунена?

– Перегнали.

– Куда?

Сыромятников закрыл глаза. Дышал тяжело, с присвистом. Грудная клетка медленно поднималась и опускалась с трудом.

– В Хийсиносуо[6].

Она повторила про себя. Потом записала.

– Где это?

– Болото. За старой просекой… В сторону финской границы.

– Что сделали?

– Всех четверых сложили в машину Кеттунена.

– Дальше?

Старик вдохнул, закрыл глаза и зажмурился.

– Утопили.

Тишина заполнила палату. Стерхова не двигалась. Сыромятников тяжело дышал.

– Вы в этом участвовали?

– Да…

– Осознаёте?

Он усмехнулся.

– Осознаю… Только это ничего не меняет… Поздно.

Стерхова закрыла блокнот. Отключила диктофон.

Посмотрела на Сыромятникова.

– Всё. Лёгкой смерти. Хоть вы её не заслужили.

Сыромятников не ответил. Смотрел в потолок, не мигая. Грудь поднималась и опускалась – редко, с трудом.

Она вышла из палаты.

Уже на улице достала блокнот. Открыла на странице с последними строками.

Слово «Хийсиносуо» было выведено четко, размашисто. Она смотрела на него остановившимся взглядом. Потом закрыла блокнот, убрала его в сумку и направилась к машине такси, не оглядываясь.

Машина шла по трассе ровно, без рывков, оперативник за рулём молчал. За окнами уже темнело – сначала небо стало серым, потом сизым, в конце пути почти черным. Деревья вдоль дороги сливались в одну сплошную стену.

Они въехали на территорию базы. Фонари горели желтыми пятнами. Не все – через один. Главный корпус был освещен. Второй, административный, этаж смотрел темными окнами.

Оперативник выключил двигатель.

Стерхова повернулась к нему:

– Ждите звонка. Тогда – быстро в кабинет. Оружие наготове.

Шаги по асфальту звучали громко – слишком громко на пустой парковке. Она поднялась на крыльцо, толкнула дверь. Внутри было тихо. Вестибюль освещён тускло – лампы горели вполнакала.

Администратор сидела за стойкой – женщина лет пятидесяти, с бейджем, криво приколотым к жакету. Увидев Стерхову, она поднялась.

Анна развернула документ.

– Следственный отдел. Постановление. Осмотр кабинета Лайтинена.

Администратор взяла бумагу, прочитала. Пальцы нервно теребили край документа. Она посмотрела на Стерхову, потом на мобильник. Рука дважды дернулась, но телефон не взяла.

– Ключ, – напомнила Стерхова.

Женщина помедлила, открыла ящик и достала тяжелый ключ с длинной ножкой.

Молча протянула.

Стерхова забрала ключ и двинулась к лестнице.

На втором этаже лампы также горели через одну. Она дошла до конца коридора. Вставила ключ в замок, повернула, толкнула дверь.

В кабинете было темно. Свет из распахнутой двери желтым прямоугольником упал на ковролин, выхватил край стола, ножку стула. Стерхова щелкнула выключателем – вспыхнула люстра под потолком.

Она огляделась. Здесь все было как в прошлый раз: большой антикварный стол, изогнутый монитор. За ними – кресло с подлокотниками. В углу стоял остекленный шкаф. Ничего лишнего. Кабинет был безличным, будто его готовили к сдаче.

Стерхова обогнула стол. Провела рукой по деревянной панели на стене. Постучала костяшками – глухо. Сдвинулась в сторону. Снова постучала – стук прозвучал звонче, выдавая пустоту.

Она обернулась, взяла со стола ножницы, провела пальцами по стыку между панелями. Нащупала зазор, вставила лезвие ножниц. Панель не поддалась. Стерхова нажала сильнее – край отошёл. Просунула пальцы в щель и потянула.

Панель двинулась рывками, со скрипом. За ней открылась неглубокая ниша с железной дверцей. Открыть ее без ключа было невозможно.

Она выключила свет и села в кресло Лайтинена. Сначала на край, потом откинулась на спинку и приняла его позу. Руки легли на подлокотники. Сидела так, не двигаясь, несколько минут.

На столешнице стояла фарфоровая сова. Белая, с коричневым клювом, сколом и трещиной, невидимой в темноте. Глаза совы смотрели прямо на неё.

Стерхова замерла.

Сова стояла чуть криво, когтистые лапы вцепились в подставку с золотистым ободком. Стерхова потянулась, но трогать сову не стала.

Она не знала, сколько прошло времени: десять или двадцать минут. Может быть полчаса.

Внизу хлопнула дверь. Не та – далеко и глухо. Не к ней.

Потом послышался металлический скрежет с заднего двора. Тяжелый удар о ставень или решетку. Дрогнуло окно. Распахнулась створка, и внутрь пролезла рука.

Лайтинен подтянулся, перевалился через подоконник и встал на пол. Его глаза щурились, привыкали к темноте. Потом нащупали Стерхову.

– Что вы тут делаете?

Она стояла у двери. Телефон был зажат в руке.

– Жду вас.

Пауза.

– Давно. Вас ведь предупредили.

Дверь распахнулась и в кабинет ворвался оперативник. В его руках был пистолет. Ствол смотрел на Лайтинена.

Тот вскинул руку и почти успел – пальцы уже скользнули за ремень. Ствол показался лишь на секунду. Оперативник бросился на него, перехватил запястье. Короткое движение, и рука завернулась за спину.

Лайтинен рванулся, но безрезультатно.

Оперативник забрал пистолет и сунул за пояс. Достал наручники, защёлкнул на запястьях. Потом быстрыми движениями обыскал Лайтинена – бока, бедра, ноги.

Стерхова подошла, протянула руку ладонью вверх.

– Ключ от сейфа.

Лайтинен молчал и смотрел мимо неё. Глаза сузились, губы сжались.

Оперативник ткнул его в плечо – коротко, резко. Лайтинен качнулся, но устоял.

Достал из заднего кармана ключ. Развернулся, швырнул на пол.

– Откроете сами.

Оперативник нагнулся, поднял ключ. Протянул Стерховой. Она взяла, подошла к сейфу. Вставила ключ. Повернула.

Щелкнул металл, и дверца открылась. Стерхова заглянула внутрь. Ничего не трогала, но взгляд отвела не сразу.

На верхней полке лежала чаша. Тёмное серебро с потёртым венцом. Чуть в стороне – массивный крест. Ниже были пустоты между предметами. Пыльные следы, будто что-то убрали.

В глубине – сразу не разглядеть – тусклый металлический блеск. Край оклада. Угол иконы. Ровные пачки купюр, стянутые бумажными лентами.

Пустоты сейфа дышали. Между чашей и крестом лежало что-то крупное, что забрали и унесли. Остался пыльный прямоугольник.

В ту же минуту в кабинет вошел Занин. С порога увидел Лайтинена в наручниках, Стерхову – у открытого сейфа.

Остановился. Помолчал.

– Фиксирую. Понятые есть?

Телефон Стерховой зазвонил. Она посмотрела на экран.

На секунду задумалась – и нажала на кнопку «сбросить».

Опись содержимого сейфа и обыск кабинета закончились на рассвете. Свет в кабинете Лайтинена горел все это время. Когда его потушили, кабинет погрузился в серые сумерки.

Лайтинен сидел в своём кресле: спина прямая, плечи развёрнуты. Он не выглядел сломленным – скорее собранным, как человек, который знал, что этот день когда-нибудь настанет, и успел приготовиться. Его руки в наручниках лежали на столе. Пальцы были расслаблены.

Оперативник стоял у стены, сложив руки на груди, и не отводил от него взгляда.

Дверь открылась. В кабинет вошла Стерхова, приблизилась к столу и села напротив. Положила перед собой бланк протокола, достала ручку. Потом включила диктофон – щёлкнула кнопка, загорелся красный глазок. Сдвинула его в сторону, чтобы не мешал.

– Фамилия, имя, отчество, – заговорила она.

Лайтинен повернул голову. Посмотрел на неё – спокойно, с лёгким оттенком любопытства.

– Вы и так знаете.

– Назовите.

Последовала пауза. Он не тянул – просто проверял ее реакцию.

– Лайтинен Валерий Николаевич.

– Год рождения.

– Тысяча девятьсот семьдесят седьмой, – ответил коротко, без интонации.

Стерхова заполнила строки.

– Лихитченко…

Лайтинен чуть приподнял бровь.

– Что?

– Где она?

Он усмехнулся – скупо, без звука.

– Откуда мне знать… Уехала. Улетела.

Стерхова подняла голову. Смотрела на него, не мигая.

– Она лежала в холодильнике. Я нашла. За что вы её убили?

Тишина стала плотной. Лайтинен смотрел ей в глаза.

– Не понимаю, о чём вы. – Он тяжело сглотнул.

Стерхова не ответила.

– Лихитченко жила в одном коттедже с Парфеновым. Слышала ваш разговор. После этого вы её убили.

Лайтинен усмехнулся с лёгким наклоном головы.

– Серьёзное обвинение.

– Кто видел её последним?

– Наверное, тот, кто убил. Точно не я.

– Зачем вы держали её в холодильнике? Почему не избавились от тела сразу?

Он молчал.

– Зачем? – повторила она.

Лайтинен поднял глаза. Посмотрел не на неё – выше, в потолок, будто там был ответ.

– К чему это? Вы уже всё решили.

Стерхова провела ладонью по протоколу.

– Проверяю, что из этого вы скажете сами.

Она помолчала. Потом произнесла медленно, разделяя паузами каждое слово.

– И что скажет Артур Саркисов. Он задержан.

Лайтинен не изменился в лице. Только пальцы чуть сжались.

– Он скажет…

Стерхова резко сменила тему.

– Дорога в Вуори. Чёрный мотоцикл. Кто меня сбил? Вы?

Лайтинен молчал. Смотрел на неё ровно, без вызова.

– Не докажете.

– Водитель не тормозил. – Она сделала паузу. – Прицельно шёл на меня.

Лайтинен коротко усмехнулся.

– Надо было стрелять. Так вернее.

– Кто был на мотоцикле?

– Киньямяки.

Стерхова записала. Ручка скрипнула по бумаге.

– Приказ отдавали вы?

– Нет.

– Кто отдавал?

Он пожал плечом – лёгкое движение, почти незаметное.

– Не знаю. Наверное, вы ему не понравились.

– Где сейчас Киньямяки?

Лайтинен перевёл взгляд на окно.

– Не знаю.

– Мы его найдем.

Он повернулся к ней. Глаза были спокойными с легким прищуром.

– Можете не искать.

Стерхова подняла голову.

– Почему?

– Он трус. Долго не выдержит. Сам к вам придёт.

Она не спорила. Просто записала. Ручка бежала по бумаге ровно, без нажима.

Дверь приоткрылась.

Из коридора донесся отчетливый голос Занина:

– Звонили из дежурки. Киньямяки сам пришёл. С адвокатом.

Лайтинен повернул голову к двери, потом обратно к Стерховой.

– Я же говорил.

– Он вас сдаст. Это вы понимаете?

Лайтинен откинулся на спинку кресла. Посмотрел на фарфоровую сову. Потом протянул руки, насколько позволяли наручники, взял её – осторожно, как хрупкую вещь.

Стерхова смотрела на него.

– Теперь про сову…

– Что? – Пальцы замерли на подставке.

– Откуда она у вас?

Лайтинен отдернул руки от совы. Положил их на стол.

– Я уже говорил. Отец привез из Финляндии. Сувенир.

Стерхова смотрела на него в упор. Не отводила взгляд.

– Ложь.

Пауза стала плотной, непроницаемой.

– Я видела её.

Лайтинен не шелохнулся. Только глаза изменились: стали глубже, темнее.

– Где?

– На фотографии. В доме Кеттуненов.

Его взгляд ушёл внутрь, в себя.

Стерхова снова заговорила.

– Ваш отец – убийца, как и вы. Он расстрелял Кеттуненов. – Она медленно покачала головой. – Детей убил… А потом спокойно забрал статуэтку.

Лайтинен отвернулся к окну. Спина осталась прямой, но плечи опустились – замерли в ожидании.

Стерхова дописала строчку в протоколе.

– Помните, вы рассказывали мне про Сампо?

Лайтинен качнул головой – не отрицая и не подтверждая, просто качнул.

– Он был разрушен. – Продолжила она. – Но обломки работают спустя столько лет.

За стеной загудела вентиляция – ровно, монотонно.

– Вы продолжили дело отца.

Лайтинен дёрнулся: резко, всем корпусом. Подался вперёд так мощно, что сдвинулся стол.

– Не смейте! – Голос был низким и хриплым. – Не смейте трогать отца!

Оперативник отреагировал мгновенно. Перехватил и нажал на плечи, втолкнул обратно в кресло.

– Сидеть.

Лайтинен рванулся, но встать не удалось. Оперативник был сильнее.

– Мой отец был настоящим мужиком! – Лайтинен дышал открытым ртом, плечи ходили ходуном.

Стерхова смотрела ровно, спокойно без торжества.

– Успокоились?

Она отключила диктофон – щёлкнула кнопка, красный глазок погас.

– Всё.

Тишина. Лайтинен не двигался. Только дышал – тяжело, с присвистом.

– Распишитесь в протоколе, – сказала Стерхова.

Он не двинулся.

Она посмотрела на него. Потом перевела взгляд на сову. Та стояла чуть криво.

Стерхова протянула руку и поправила статуэтку.

Стерхова проснулась. Лежала на спине и смотрела на белый плафон люстры. Шторы были задёрнуты, сквозь них пробивался солнечный свет. Она протерла пальцами глаза, и комната обрела детали: стол, тумбочка. На ней стакан воды и сумка.

Повернулась на бок и поискала глазами телефон.

Он лежал на полу – у кровати. Она смотрела на него и не двигалась. Потом потянулась, подняла. Нажала на кнопку. Экран вспыхнул, и время высветилось белыми цифрами на чёрном. Стерхова смотрела на экран до тех пор, пока цифры сложились в мысль: опоздала.

Она села. Свесила ноги с кровати, босые ступни коснулись холодного пола. Посидела, выжидая, когда уставшее тело проснется.

Через десять минут она уже вышла из гостиницы. Волосы не высохли после душа, пиджак накинут на плечи, сумка через плечо. На улице было свежо – утренняя сырость, которая пробирает сквозь одежду.

Села в такси, назвала адрес. Водитель тронулся с места и сразу заговорил – про погоду и пробки, про то, как рано стало темнеть. Голос был ровный и добродушный.

Стерхова не слушала. Смотрела в лобовое стекло: на серую дорогу, на багажники машин и светофоры. Иногда кивала.

Машина остановилась у отдела.

Она расплатилась и вышла. Поднялась по ступеням, толкнула тяжёлую дверь. В вестибюле было безлюдно. Миновав дежурного, направилась к лестнице.

По коридору шагала быстро – мимо мелькали двери с табличками и номерами. У двери допросной Стерхова чуть замедлилась. Потом остановилась и прислушалась.

Изнутри доносился голос Фирсова – негромкий, ровный, без нажима. Он не давил. Просто допрашивал.

– Вы посадили Паутову на поезд вместо Лихитченко?

Голос Артура сорвался на полуфразе:

– Я… я не…

Стерхова стояла у двери. Слушала.

– Я не должен был… – договорил Саркисов.

– Кто приказал?

Послышался стук, будто кто-то коленом задел ножку стола.

– Он… – Артур сбился на выдохе. Слова не шли – вырывались толчками.

Стерхова нажала на ручку. Дверь открылась, и она вошла в допросную. Остановилась у порога.

Фирсов сидел напротив Саркисова, бланк протокола лежал перед ним, ручка зажата в пальцах. Саркисов – бледный, с мокрым лбом. Руки, заключенные в наручники, лежали на столе, пальцы перебирали невидимые нити. Увидел Стерхову, замер.

Фирсов тоже посмотрел на нее. Не кивнул, не удивился. Вернулся к допросу.

– С Лихитченко были знакомы?

Артур сглотнул.

– Я не знаю…

– Не врите!

– Я не знаю всех отдыхающих. – Голос сорвался на всхлип.

– Врёте. Когда видели её в последний раз?

Воздух в допросной был спёртым. Артур дышал тяжело – грудью, открытым ртом.

– Я не трогал её…

Он посмотрел на Стерхову и сбился – слова застряли в горле, губы шевелились без звука.

– Я… я…

Саркисов замолчал.

Стерхова сделала шаг вперёд. Не к столу – просто тронулась с места.

– Кто убил Лихитченко?

Артур перевёл глаза с неё на Фирсова, с Фирсова на неё.

– Лайтинен. – Он облизнул губы.

Фирсов приготовился писать, не отрывая взгляда от Артура.

– Повторите.

– Лайтинен. – Голос был тихим, но твёрдым. Слова не просились – они выходили, как избавление.

Стерхова посмотрела на Фирсова. Кивнула в сторону коридора и вышла.

Он вышел следом и прикрыл за собой дверь – не до конца, чтобы видеть Саркисова.

– Ну?

– Когда выезжаем на болото? – спросила Стерхова.

Фирсов глянул на часы – коротко, краем глаза.

– В два. Едем на моей машине. Оперативники, техника и криминалист уже на месте.

Стерхова кивнула.

– Тогда я успею съездить к Мелентьеву.

Фирсов толкнул дверь и вернулся в допросную.

Стерхова направилась к выходу.

Дорога была обычной – асфальт, разметка, столбы с камерами.

Фирсов вёл машину, не превышая скорости, держался правее. За окнами тянулись поля, редкие хутора, и снова поля. Стерхова смотрела в боковое стекло. Фирсов время от времени бросал взгляд на часы.

Трасса стала пустеть. Встречных машин не было, попутных – тоже. Лес подходил всё ближе: сначала редкими островками, потом сомкнутой, тёмной стеной.

Асфальт закончился незаметно. Сначала пошли заплаты с неровными краями. Потом их стало больше, и они слились в однородное серое полотно, которое постепенно превратилось в грунтовку: дорогу, с водой в глубоких колеях.

Лес подступил вплотную – ветки скребли по бортам машины, низкорослые кусты били по днищу. В салоне запахло сыростью, болотной водой и бензином.

Фирсов включил печку, но воздух не стал чище.

Машину трясло. Не сильно, но постоянно. Стерхова держалась за поручень над дверью.

– Ещё далеко? – спросила она.

Фирсов не отрывал глаз от дороги. Колёса уходили в колею, он выруливал, возвращался, снова уходил.

– По лесу километров пять. Дальше машина не пройдёт.

Дорога стала узкой, чуть шире капота.

Помолчав, он добавил:

– Болотник, тягач и помпа уже на месте.

– Давно?

– Работают с утра. Может, нашли, а может, ещё нет.

Машина свернула. Дорога пошла между мшистыми буграми. Под колёсами зачавкала грязь вперемешку с торфом. Ветки скребли по кузову – по дверям, по стёклам. Фирсов сбавил скорость. Ехали медленно – шагом, иногда чуть быстрее.

Он заглушил двигатель, и тишина ударила в уши – не та, городская, а плотная, вязкая, какая бывает только в глухих местах.

Стерхова слышала, как бьётся ее сердце – глухо, ровно, у горла. Ни ветра, ни птиц. Где-то далеко, за пределами видимости, гудела техника – низко, монотонно, как воющий зверь.

Фирсов вышел из машины, обошёл капот, остановился у края колеи. Посмотрел вперёд, на темную низину.

– Дальше – только пешком.

Он достал из багажника резиновые сапоги, протянул Стерховой.

– Наденьте.

Пока она надевала сапоги, Фирсов достал карту, развернул, посмотрел и снова сложил. Глянул на Стерхову. Предупредил:

– Смотрите под ноги. Может затянуть.

Она кивнула, и они двинулись в путь.

От машины в сторону болота тянулся настил из досок – старых, почерневших, с щепками по краям. Доски прогибались под ногами, из-под них сочилась вода с ржавым отливом. Фирсов шёл первым, ступал осторожно, проверял каждую доску, прежде чем наступить.

Когда настил закончился, пошли по влажному мху, который пружинил под сапогами, как поролон. Местами он держал, местами проседал – и тогда нога уходила в холодную жижу по щиколотку.

Стерхова перебиралась с кочки на кочку. Они были круглые, скользкие, поросшие бледным мхом. Между ними – чёрная, неподвижная вода.

На подходе к болоту их встретил оперативник. В болотных сапогах, в грязном комбинезоне, с рацией на поясе. Увидел – и кивнул, не здороваясь.

– Обходите тёмные участки. Там дна нет.

Сказал и пошёл дальше, в сторону техники.

Фирсов двинулся следом. Иногда оглядывался. Но руки не подавал. Стерхова не просила. Сама перепрыгивала, обходила и выбирала место, куда поставить ногу.

Они прошли мимо низкой болотной ямы. Вода в ней была неподвижной, с маслянистой плёнкой на поверхности. Ни ряски, ни пузырьков – мёртвая вода. Рядом зиял вскрытый торфяной карман – чёрный, влажный, с рваными краями, будто землю вырвали куском. Оттуда тянуло сладковато-гнилостным запахом, который лез в нос, в горло, в лёгкие.

Воздух стал вязким, им было трудно дышать. Стерхова сделала шаг, встала на твёрдую кочку, наклонилась и упёрлась руками в колени. Дышала через воротник пиджака – ткань задерживала запах, хоть и не полностью.

Небо качнулось, земля ушла из-под ног. Она зажмурилась, сжала челюсть, подождала.

Фирсов ждал, не приближался и не торопил.

– Идите левее. Там суше.

Стерхова распрямилась. Кивнула. Сделала шаг левее, туда, где мох казался плотнее, а кочки стояли чаще.

Они добрались до места. Болото здесь было шире и чёрнее. Вода стояла неподвижно: маслянистая, с редкими пузырями, которые лопались без звука.

У кромки болота на дощатом настиле стоял тяжёлый болотник – широкие гусеницы, проржавевший корпус, кабина с треснутым стеклом. Рядом с ним – тягач с размотанным тросом. Ещё один вездеход, забрызганный торфом по самые окна, стоял чуть поодаль, двигатель ещё не остыл – из-под его капота тянуло теплом и соляркой.

На досках, брошенных прямо на мох, лежали стропы, цепи, багры, бухты троса – всё в грязи и в листьях. Мотопомпа гудела натужно, с надрывом, будто ей не хватало воздуха. Рядом с ней тарахтел генератор, задавая ритм тяжёлой работе.

Чуть поодаль, в рабочем комбинезоне, стоял Занин. Рядом с ним – двое помощников. У кривого, перекрученного дерева стояли свёрнутые брезентовые носилки.

Один из оперативников махнул рукой:

– Сюда.

Стерхова подошла ближе. Сначала под плёнкой стоячей воды ничего не было видно – только чёрное зеркало, в котором отражалось серое небо. Помпа согнала очередную порцию жижи, и под ржавой взвесью проступила крыша автомобиля.

Жижа шевелилась, оседала, медленно уходила. Из-под воды показалась верхняя часть машины, разбитое лобовое стекло. Трещины разбегались от центра, как паутина. Потом – провал бокового окна.

Через несколько минут «Москвич» появился целиком. Кузов был ржавый, с дырами. Колёса сгнили, из протекторов торчала бурая труха. Задняя дверца была приоткрыта – из неё сочилась чёрная вода, пахло гнилью и чем-то сладковато-приторным.

Фирсов смотрел на машину.

– По описанию совпадает.

Стерхова сделала шаг. Потом ещё один. Остановилась у самой кромки, там, где кончался дощатый настил. Доска под ногами просела. Сапог соскользнул.

– Назад! – крикнул оперативник.

Она отступила. И только тогда посмотрела вниз.

Два оперативника в болотных сапогах, забрызганных чёрной жижей, завели трос под кузов «Москвича». Работали медленно, без суеты – каждое движение выверено, каждый шаг продуман. Один держал багор, поддерживал днище, чтобы трос прошёл под ним. Второй направлял, подхватывал, поправлял. Руки в рабочих руковицах скользили по металлу, но не срывались.

Болотник подали ближе. Тягач зацепился страховочным тросом за корягу – самую толстую и надёжную, какая нашлась на краю болота. Лебёдка загудела, выбирая слабину. Трос натянулся, задрожал.

Машина не двигалась, только вибрировала. Болото держало крепко, не отпускало.

Оперативник подал знак. Тягу усилили. Лебёдка завыла выше, трос натянулся до предела. Кузов отлип не сразу: пошёл на сантиметры. Потом вдруг рывком приподнялся, и машина поползла вверх.

«Москвич» выходил из жижи перекошенный, тяжёлый, весь в чёрной болотной грязи. Вода стекала с крыши, с капота. Из салона хлынуло чёрное месиво – торф, вода, мелкие коренья.

Ударил тяжёлый запах, от которого перехватило горло.

Крыша и окна показались у кромки. Тягу сбавили, и лебёдка затихла. Занин сделал несколько снимков: общий план, ракурс, фиксация положения.

После этого машину втащили на дощатый настил. Тягач подтянул, «Москвич» встал на обода и замер.

Сначала показалось, что машина пустая. Салон был чёрным, залитым болотной жижей.

Стерхова смотрела, не отрываясь.

На переднем сиденье проступил контур: плечи, склонённая набок голова.

Ниже, у края сиденья, показался детский ботинок с раскисшей подошвой, которая висела лоскутом. Шнурки были завязаны – бантиком, аккуратно.

Из глубины салона проступали очертания тел. Не скелеты. Болотные мумии, стянутые кожей и тканью. Двое взрослых на передних сиденьях. Двое детей – сзади, прижатые друг к другу, скрюченные в маленькие комки.

Один оперативник отвернулся и сплюнул в сторону. Другой сквозь зубы матюгнулся, но продолжал работать.

Занин сделал первые снимки тел. Отступил на шаг, поставил флажок – ярко-оранжевый, чужой среди чёрного болота и серого неба.

– Не перекрывайте свет!

Стерхова стояла не двигаясь. Смотрела на маленький ботинок. Руки опустились вдоль тела.

Фирсов достал из папки бланк протокола. Прижал его к планшету, не сразу нащупал в кармане ручку. Начал заполнять: дата, место, время осмотра.

Помощник Занина раскрутил рулетку. Металлическая лента выскользнула из рук, блеснула и упала на доски. Он поднял, натянул её и назвал цифры. Криминалист записал в блокнот.

Стерхова подошла вплотную к машине и заглянула внутрь. Упёрлась рукой в грязный борт.

Занин шагнул ближе.

– Болото консервирует, – его голос был тихим, без деловой сухости. – Поэтому сохранились.

Стерхова промолчала.

К ним подошел Фирсов.

– Это Кеттунены.

– Да.

Она развернулась и пошла по настилу до самого края, туда, где кончались доски и начинался мох.

Села на ящик и, сгорбившись, обхватила себя за плечи.

Стерхова вошла в приёмную. За столом сидела секретарша.

– Здравствуйте, Вилма, – сказала она и, не сбавляя шага, направилась к кабинету Ремшу.

Вошла без стука.

Ремшу подняла голову от бумаг. Посмотрела поверх очков – оценила: одежду, лицо, дорожную сумку в ее руке.

– Действительно доброе. Уезжаете?

Стерхова подошла к столу, положила на край папку.

Ремшу сняла очки, откинулась в кресле, пальцами катала лежащую перед ней ручку.

– Решили не дожидаться официального оформления?

– Это вы и без меня закончите.

Ремшу усмехнулась. Не зло – скорее сухо. Открыла папку, пробежала глазами первые страницы.

– Громкое получилось завершение.

Стерхова не согласилась, не возразила.

– Законченное.

Ремшу слегка прищурилась. Спросила чуть суше:

– А вы, я так понимаю, решили воспользоваться моментом.

– Каким именно?

– Таким, когда можно красиво хлопнуть дверью.

Стерхова посмотрела на папку, потом на Ремшу. Взгляд спокойный, без вызова.

– Я не хлопаю дверьми. – Она помолчала. – Я закрываю дела.

– Думаете, победили? – спросила Ремшу.

Стерхова ответила тихо, без пафоса:

– Нет. Думаю, что закончила.

Ремшу кивнула.

– Значит, в Москву?

– Да.

Ремшу помолчала. Провела рукой по краю стола.

– Вы были правы в одном.

– В чём?

– Это дело нельзя было оставлять. – Ремшу перевела взгляд на окно. – Прощайте.

Комплекс финских оборонительных сооружений между Финским заливом и Ладогой.

RAF – советский микроавтобус. Выпускался в Латвии.

Долговременная огневая точка.

Берег Ладоги изрезан шхерами и заливами, линия условна.

Сакральный камень, объект поклонения древних саамов.

Чёртово болото (фин.).