На русском языке публикуется впервые

Рано или поздно наступает момент, когда приходится возвращаться к прошлому и разбираться с последствиями. Эта мысль со мной с того момента, как сегодня утром я села на поезд «Фреччиаросса»[1], следующий из Триеста в Неаполь.

Отвлекает меня вибрация телефона. Раздражает даже то, что его придется вытащить из сумки, потому что я уже знаю, кто может звонить.

— Мама, поезд прибудет по расписанию, — тихо говорю я безо всяких приветствий, хотя в очередной раз пообещала себе сохранять спокойствие.

— Хорошо, мы с Чиче приедем тебя встретить.

— Не нужно, не беспокойтесь, я возьму такси.

Она возражает, не дав мне шанса что-либо ответить. Слава богу, свободное место было только в вагоне тишины[2], и долго разговаривать нельзя, так что я делаю то, что мне удается лучше всего: уступаю. Нужно беречь силы до события, о котором говорят уже несколько месяцев: до свадьбы моей кузины Аличе, сокращенно Чиче. Хотя бы потому, что стоит им с мамой что-то решить, как уже ничто не заставит их передумать. По идее, удивляться нечему: в нашей семье редко кто отказывал в чем-либо чувствительной красавице Аличе. Ее всегда слушали заинтересованно, с ободряющими широкими улыбками — от стихов на Рождество, пока я пряталась под столом или прижималась к ногам папы, до громогласных заявлений, как в тот раз, когда она объявила, что непременно хочет учиться на ветеринара (чтобы ей разрешили завести собаку).

Накануне экзамена на аттестат зрелости она пришла домой с коробкой, в которой сидели целых три щенка лабрадора: «Мама, папа, семью нельзя разлучать, мы должны взять их всех! И потом, так у меня будет больше практики!» — заявила она, едва переступив порог. Родители поначалу возражали, но после позволили себя уговорить, хотя тронули их не столько щенки, сколько мысль о таком сильном профессиональном призвании их дочери.

Не прошло и двух недель, как от новых непосильных забот и стресса развился дерматит у матери Аличе — моей тети Пуччи. А кузина, обнаружив, что три малыша в ее идеальной гардеробной превратили ее любимые платья в лохмотья, признала, возможно даже с большим энтузиазмом, что передумала насчет университета. Щенков отправили обратно владельцу.

Но главное, Аличе удалось обойти строжайший неаполитанский закон, суппонту[3], согласно которому детей — особенно первенцев — называют в честь их дедушек и бабушек. По паспорту она Ассунта, как и мама тети Пуччи, но с самого детского садика она требовала, чтобы к ней обращались «Аличе».

Мой дядя не единожды проклял себя за то, что подарил и читал ей на ночь роман Льюиса Кэрролла. Его дочь пожелала сменить имя, потому что тоже хотела жить в Стране Чудес. Но, к сожалению, на самом деле жила в Неаполе.

«“Ассунта” мне не нравится», — откровенно признавалась она тем, кто спрашивал, почему у нее имя не совпадает с документами. И до самой ее юности, пока бабушка была еще жива, мы пытались переубедить Чиче, даже говорили, что на ее именины, в день Феррагосто[4], на море будут фейерверки в ее честь. Возможно, она с тех пор и стала такой хитрой, научившись не верить ничему, что ей говорят.

В конце концов ее мама сдалась, и для всего мира «Ассунта» стала «Аличе». «Чтобы у нее не случилось расстройства личности» — вот точные слова тети Пуччи.

Все драгоценности бабушки с инициалами все равно достались ей — к заглавной букве «А» у нее претензий никогда не было.

Едва выйдя из вагона, я вижу Аличе. На ней темно-синие джинсы, льняная голубая рубашка и кеды «Суперга» на толстой подошве — кто угодно выглядел бы в них коренастым и низким, но на ней они смотрятся великолепно. В руках у Чиче пакетик моих любимых сладостей.

— Вот, положи в сумку, это фролле[13], — безразлично произносит она, чтобы скрыть заботу.

Она помнит, что фролле мне нравятся больше, чем сфольятелли[14], потому что те слишком жирные, а сухое и тонкое слоеное тесто царапает нёбо и не приносит особой радости.

— Не показывай маме, а то потом она скажет, что на тебе плохо сидит платье, — советует она, поцеловав меня в щеку и найдя мне тележку для багажа. От нее пахнет ванилью и лимоном. Она всегда любила необычные ароматы, которые нельзя отнести к какой-либо конкретной категории. Этот — сладкий и заметный. Как она сама.

Я уже хочу поблагодарить ее, но она не дает мне шанса:

— Давай, идем скорее, я припарковалась вторым рядом, тетя Паола в машине. Вечно здесь, на вокзале, хаос.

А я и забыла, что Наполи Чентрале такой красивый. Все здание отреставрировали, теперь оно выглядит почти футуристично — в работе явно поучаствовала команда знаменитых иностранных архитекторов. Но несмотря на обновления, вокзал остался верен себе. Потому что не изменились люди. Его собственный микрокосмос всегда меня очаровывал: своего рода пристанище для старичков, уставших сидеть дома и выслушивать жалобы жен, и для «уличных мальчишек», как их называла моя мать.

Это место дарит надежду: на долгожданное возвращение, на воссоединение, на путешествие прочь от несчастливой жизни, от части себя — чтобы начать все сначала. Даже если билет в итоге не покупаешь, от самой мысли об этом все равно становится легче. В вокзалах, и особенно в вокзале Неаполя, есть жизнь, есть чувства. Люди приезжают и уезжают. Слышится смех и плач. Кто-то тащит гору чемоданов, кто-то путешествует налегке.

Мы выходим на пьяцца[15] Гарибальди, и меня тут же окатывает волной жара. Снаружи привычная неразбериха из людей, машин, скутеров и самокатов. Памятник Герою двух миров[16], который возвышается на площади, словно благословляет всех, кто приезжает сюда.

Аличе пробирается между кое-как припаркованными автомобилями и болтающимися прохожими, она привыкла не замечать препятствий и добиваться своего: о человеке многое можно понять по тому, как он ходит. Я следую прямо за ней, у меня открытые сандалии, и мне страшно наступить на какой-нибудь мусор или осколок бутылки. Я иду на цыпочках, будто боюсь раздавить яйца.

Со щелчком вспыхивают фары огненно-красного автомобиля «Мини Купер», на заднем сиденье которого я вижу маму.

— Она попросила меня ее запереть, — объясняет Чиче. — Слишком много тут проходимцев. Не волнуйся, я оставила ее в тени и принесла бутылку холодной воды, — подмигивает мне она, запихивая мой чемодан в багажник.

При виде меня мама улыбается и машет рукой — как застенчивые малыши, которые боятся поздороваться вслух.

— Мама, пересаживайся вперед, — раздраженно говорю я, открывая дверь.

— Мне здесь удобнее, — отказывается она, довольная, что уступила мне место рядом с водителем, пожертвовав собой.

Она внимательно разглядывает меня — держу пари, осматривает живот и бедра, проверяет, похудела ли я благодаря диете Марисы, ее парикмахера, которая сбросила десять килограмм, питаясь «всем понемногу». Когда она отправила мне эту «диету» по мессенджеру с финальными напутствиями в духе «вот низкожировая и низкоуглеводная диета, и рекомендуется заниматься аэробикой по часу, не менее четырех раз в неделю», мне хотелось ей ответить: «Ну, мама, с таким режимом еще бы не похудеть!»

Но чтобы избежать лишних споров, я просто написала «спасибо» и пообещала на ее «диету» сесть. Иначе у нее появились бы фантомные страхи, что меня найдут мертвой дома, в одиночестве, через несколько дней после кончины от инсульта из-за пары лишних кило и одного лишнего «Апероль-Спритца».

При этом, откровенно говоря, вес у меня определенно в норме. В детстве та самая пара лишних килограммов была, но они быстро ушли с первыми романтическими вздохами. Однако с тех пор меня считали пухленькой. В нашей семье всегда так. Редко что-то меняется — обычно все застывает намертво. Конечно, и в хорошем тоже: если ты красива и умна, все так и будут считать, даже если ты постареешь и ничего не добьешься в жизни.

— Вам с Чиче многое нужно обсудить про свадьбу! — восторженно восклицает мама. — А я уже все от тети Пуччи знаю.

— Не сомневаюсь, — откликаюсь я, пытаясь скрыть сарказм.

— На сей раз мама захотела устроить торжество с размахом, — вставляет Аличе.

— Ну, Чиче, это нормально. Чего ты хотела, замуж выходит единственная дочь — неужто все кое-как делать?

— Нет, тетя, тут что-то другое. Мама очень взволнована, но я не знаю почему. Ты не заметила?

Мама не отвечает.

Мне хочется сказать: «Может, она просто надеется, что эта свадьба ее дочери окажется последней? Может, в поговорках “бог любит троицу” и “три — счастливое число” есть доля правды?»

Но, разумеется, я молчу. Пусть вопрос Аличе повиснет и растворится в воздухе — как мыльные пузыри, которые надуют гости, когда молодожены объявят о своей вечной любви. Из Китая пришло не меньше четырех ящиков, всего около сотни флаконов — белых, с серебряными инициалами жениха и невесты на каждом. Их доставили в лавочку моего отца. Будем надеяться, что они хотя бы не ядовитые.

«Рис испачкает темные костюмы жениха и гостей и к тому же привлечет голубей и чаек». Кажется, так сказала тетя Пуччи на первом семейном собрании на тему бракосочетания. В Неаполе организаторы свадеб обречены на провал: обычно они выходят из себя и отказываются работать, так как семья имеет право вмешиваться в процесс, а последнее слово всегда остается за матерью невесты.

— А Мануэла же прислала подтверждение? Она приедет одна или с Маттео? — начинает расспрашивать Аличе мама, а я задумчиво смотрю в окно.

Выехать с пьяцца Гарибальди — не самое легкое дело. Даже просто попытка лишает тебя энергии, ты будто застреваешь в паутине. Сначала нужно несколько раз проехать по перекрестку с круговым движением, и всегда какой-нибудь автомобиль или, что еще хуже, табун скутеров влезает перед тобой и обгоняет тебя. И не потому, что очень спешат, а потому, что должны обскакать тебя в любом случае. Неаполитанец испытывает удовольствие, заняв выгодную позицию на внутренней стороне круга, так что на светофоре он может дать по газам за миг до того, как загорится зеленый. Зато он будет в жизни — на сколько, на три секунды? — впереди.

— Да-да, но они еще не знали, с кем оставить Ахилла, искали няню. А в последнюю минуту кого найдешь?

У Аличе спортивный стиль вождения, и каждый раз, когда она добавляет газу, меня вжимает в спинку сиденья. Причем мама как будто вообще ничего этого не замечает, продолжая невозмутимо сплетничать о свадьбе. Меня же начинает укачивать. Наконец, оставив пьяцца Гарибальди позади, мы выезжаем на корсо[17] Умберто I. Мне всегда нравилась величественность выстроившихся вдоль него особняков, жаль, что их обитателям с трудом удается выспаться, учитывая, что движение там крайне оживленное. Какой смысл жить в чудесном доме с высокими, под четыре метра, потолками, расписанными фресками, если ты не можешь даже окна открыть из-за оглушающего шума?

— А Лючия? С ней что? — Маму уже не остановить.

— У нее все прекрасно, ты же слышала, что она рассталась с мужем… погоди, как же его звали?

— С мужем? Ренато?

— Да-да, с ним. Ты знаешь, что он уехал в Рим?

Они говорят о людях, про которых я никогда не слышала. Не отрываясь смотрю в окно: мы проезжаем университет, где я могла бы учиться, если бы решила остаться в Неаполе. Мы почти приехали, Аличе дружелюбно болтает, при этом умело объезжая скутеры и пешеходов, и зависть вместе с тошнотой достигают головокружительного уровня. С виа[18] Монтеоливето мы съезжаем на виа Сант-Анна-деи-Ломбарди и наконец оказываемся на виа Толедо.

— Приехали! — объявляет Аличе, беззаботно припарковавшись на тротуаре, вылезает, открывает дверцу моей маме и помогает ей выйти. Потом нежно обнимает ее и говорит что-то на ухо, не слышу что. Потом обнимает и меня. Наконец достает из багажника мой чемодан и напоминает о первом мероприятии сегодня днем:

— Лидия, пожалуйста, не опоздай к Дженнаро, у него все расписано по минутам. Твои мерки я ему отправила, он все делает с точностью до миллиметра, но хотя бы пара примерок не помешает. Ты должна быть у него в пять.

А я и забыла, что в Неаполе все решается лично. Если мне нужны бананы, я иду к Пеппино, продавцу фруктов, к Микеле — за газетами, к Лелло — за мясом, а к Дженнаро, портному, — за платьем.

— Не беспокойся, как раз перехвачу чего-нибудь — и сразу к нему.

— Да, Чиче, не волнуйся, дома все готово. Надеюсь, что Феличе заехал к Маурицио в колбасную лавку, ведь уже три часа. Не хочешь зайти к нам и перекусить? — вмешивается мама.

— Спасибо, тетя, но мне надо еще закончить пару дел. И потом, ты же помнишь, на обед у меня обычно батончик.

Мама не отвечает, но я уже знаю, что она хочет спросить у нее марку этих самых протеиновых батончиков, чтобы потом накупить побольше и засунуть мне в чемодан. Мама мечтала бы иметь такую дочь, как Чиче. Мы прощаемся с Аличе и сворачиваем на виа Томмазо Каравита. Это я настояла, чтобы она высадила нас раньше, а не у самого дома, — мне хотелось хоть немного пройтись по улице, где я родилась и выросла. Она осталась точно такой, как я ее помнила, — Неаполь действительно не стареет. Несмотря на то что с двух сторон она переходит в крайне оживленные части исторического центра: с одной стороны в виа Толедо, с другой — в пьяцца Монтеоливето, — их хаос никогда ее не затрагивал. Те немногие, кто сюда заглядывает, похоже, не спешат, а машины вообще проезжают раз в сто лет. Окажись Неаполь под водой, исторический центр был бы бурной рекой, а виа Каравита — ее безмятежным притоком, где нет стремнины или опасных волн.

В детстве я гордилась тем, что живу здесь, и, если кто-то с высокомерным видом заявлял, что не слышал про эту улицу, у меня был готов ответ: «Как же так, она же такая известная! Де Сика снял там эпизод для “Золота Неаполя”![19] Знаете особняк, из которого сбегает Сильвана Мангано? Он находится на виа Каравита, номер четырнадцать. Примыкает к папиной антикварной лавочке, под номером двенадцать».

А прямо перед нашим домом под номером десять стоит мужчина с полными пакетами в руках.

— Папа! — Я бегу ему навстречу. Мы обнимаемся, чемодан и пакеты падают на землю. Прижимаюсь к его груди и вдыхаю запах сандала и кожи.

Наконец я чувствую себя дома.

— Я взял тебе проволу[20], а еще там была «пармиджана»[21] только что из печи, и я прихватил тебе порцию. Ох, вот сейчас твоя мама услышит — она-то приготовила тебе припущенные фриарьелли[22].

От переполняющей нежности мне хочется обнять его снова: ради меня он не стал подчиняться маминому кулинарному диктату.

— Паола, ты езжай на лифте, я тебе туда чемодан поставлю. А мы с Лидией поднимемся пешком.

— Лидия, какая ты стала красавица!

— Ах, Дженнa’, вы говорите это всем, уж я-то знаю!

Дженнаро, портной, — уже практически член семьи: еще моя бабушка Лидия ходила за «красивыми нарядами» к его отцу. Она могла месяцами питаться хлебом с луком, экономить на всем, но одеваться у портного.

Унаследовав мастерскую, Дженнаро сумел сохранить неаполитанскую традицию, добавив, однако, в нее капельку современности. Но в какой-то момент этого ему показалось мало, и он понял, что надо расширять кругозор. Он вышел из своей зоны комфорта, как сегодня говорят гуру мотивации и коучи, и поступил подмастерьем к великому Аттолини[24], где и научился секретам неаполитанского портновского искусства.

Обстановка в его ателье не изменилась, но при этом не кажется старомодной. Во всем чувствуется завидное трудолюбие, которое идеально сочетается с ангельскими манерами хозяина.

— Начнем с вас, синьор Феличе, а потом перейдем к Лидии? Пиджак вышел просто превосходно. — На шее у него висит портновский сантиметр, а сам он улыбается, поглядывая сквозь очки на орлином носу.

— Ах, конечно. Самое лучшее, как десерт, оставляем на потом, да? — Отец надевает пиджак, застегивает пуговицы и смотрится в зеркало, а я думаю, как он красив. Несмотря на возраст, небольшой живот и залысины.

— Или как горькую настойку, — сквозь зубы цедит мама, думая, что никто ее не слышит.

— Ничего и менять не нужно! Сидит как влитой, — замечает Дженнаро.

— Вы просто волшебник! — восклицает папа, довольный.

— О, не преувеличивайте. Это еще что! А теперь очередь настоящего шедевра. Лидия, ты готова?

Дженнаро возится с ключами и, наконец найдя нужный, открывает занимающий всю стену шкаф.

Это Аличе захотела подарить мне платье. Когда она позвонила по видео сказать, что они с Грегорио женятся, и показала помолвочное кольцо с бриллиантом в три карата, то сразу же попросила стать главной подружкой невесты. Рядом с ней ждал ответа и ее будущий муж, так что отказаться не получилось.

— Главная подружка ближе всего к невесте, но обязанностей свидетельницы у нее нет! Ты довольна? — объясняла она моей не совсем убежденной физиономии, пока я размышляла, какую бы отговорку придумать и за сколько времени можно увильнуть от этой пошлости. Разве нет какого-то возраста, с которого законом запрещено быть главной подружкой невесты? Сорок лет — разве не достаточный повод для вежливого отказа?

— Платье я тебе закажу у Сарли, вместе со своим. Я сама все организую, пришли мне мерки и ни о чем не беспокойся. Тема свадьбы — «кино», и тебе выпал «Завтрак у Тиффани»… Но так как черное на свадьбы не надевают, платье-футляр Одри Хепберн выбрать нельзя. Так что мы используем главный цвет ювелирного дома! Скажи, гениально?

Возражать я не могла и поставила лишь одно условие: если мне и суждено получить платье цвета «Тиффани»[25], то пусть его сошьет Дженнаро. Тут я на уступки бы не пошла.

Аличе была только счастлива выполнить мое требование, а я, отправив ей мерки, судьбой платья больше не интересовалась. Еще и потому, что, по ее словам, оно задумывалось сюрпризом.

И вот настал момент узнать, что же я надену завтра. Мне немного любопытно, хотя в глубине души я не чувствую ничего — потому что надену его лишь раз, а затем оставлю в доме родителей, сяду на поезд до Триеста и забуду про эту свадьбу. В точности как и про предыдущие две.

— Ну вот, наконец! Смотрим? — Дженнаро с гордостью выносит чехол с платьем и из нас всех выглядит самым радостным. Медленно расстегивает молнию, и когда я вижу, что внутри, то не верю собственным глазам. Это платье из шелка и шифона в стиле ампир, с круглым вырезом в обрамлении крошечных кристаллов, из-за чего оно как будто светится. На бирюзовый цвет «Тиффани» нет и намека, платье жемчужно-серое, элегантное и сдержанное.

Мама, папа и я застываем с раскрытыми ртами.

— Но… — бормочу я.

— Ну? Что скажешь, Лидия? Ты будешь самой красивой подружкой невесты в мире! Кроме той… как же ее звали… Пиппы Миддлтон!

— Дженнаро! — восклицает мама. С того момента, как я увидела ее в машине Аличе, она впервые выглядит довольной. — Я даже не представляла…

— Да, знаю. Мы заставили вас поверить, что оно будет бирюзовым, с оборками, как безе. Но и вы туда же, синьора Паола! Как вы могли подумать, что ателье Дженнаро Витьелло сошьет грубую поделку! Ну конечно!

— Вообще-то вы правы…

— На самом деле его выбрала Аличе. Я всего лишь его сшил и, зная Лидию, захотел задекорировать вырез декольте. Помню, что украшения вы не носите. Верно? — спрашивает он у меня.

Я киваю. В горле пересохло, и я не могу выдавить ни звука. У меня никогда в жизни не было настолько прекрасного платья. Если однажды я все же выйду замуж, то хочу, чтобы оно выглядело именно так.

— Не представляю, сколько оно стоило! Я все выскажу Чиче.

Как моя мать ухитряется испортить что-то столь чудесное, не могу понять.

— Я ее не обидел, не беспокойтесь, — с удовлетворенной улыбкой заверяет ее Дженнаро.

А я тем временем надеюсь лишь, что оно мне подойдет, ведь отказаться от такого платья было бы кощунством. Вздрагиваю от ужаса, вспомнив, что немного сжульничала с мерками, как обычно делаю с весом — всегда скидываю себе килограмм-другой. Надеюсь, хотя бы не слишком приуменьшила.

Захожу в примерочную с платьем в руках, его ткань ощущается невесомой. Надеваю за две секунды — и молния прекрасно застегивается. Или я похудела, или же Аличе молча добавила к замерам пару сантиметров.

— Вуаля! — Выхожу и делаю пару шагов, чтобы меня разглядели.

— Я себе никогда не льщу, но в этот раз я в самом деле горжусь собой! — восклицает Дженнаро, разглаживая серые усы.

— А как же тема кино? И «Тиффани»? — спрашиваю я, все еще растроганная.

— Она пошутила! Ты же знаешь свою кузину! Поверь мне, Лидия, для меня было наслаждением шить это платье. Из нас двоих я доволен больше! И потом, возможно, ты найдешь себе прекрасного жениха.

Вот оно что. И у него есть талант испортить хороший момент. Но в этот раз я решаю не молчать.

— Вообще-то жених у меня есть, — отвечаю я, заслужив изумленный взгляд. Серьезно? Сама мысль о том, что я с кем-то встречаюсь, кажется такой дикой?

Дженнаро косится на мою мать, которая, судя по всему, считает своим долгом ответить:

— Да, верно, но парень явно набивает себе цену, — бросает она, не жалея яда.

— Да брось, Паола!

— Фели’, как будто я что-то не так сказала! Это же правда! Можешь представить, что кто-то отказывается ехать на свадьбу, потому что ему надо на какой-то симпозиум?

— Мама, если симпозиум он сам и организовывает, конечно, ему его не пропустить! — Я защищаю Пьетро так, как могу, хотя на самом деле это лишь немного притупляет горечь.

— А оно не слишком длинное? — меняет тему мама. Она не любит говорить о моем парне, даже если выпадает шанс его покритиковать.

— И правда, как глупо с моей стороны, сейчас принесу туфли!

Дженнаро возвращается через две минуты и протягивает мне коробку с серебристыми босоножками, которые украшены так же, как и платье. И они тоже сидят идеально. С каблуками платье смотрится еще лучше.

— Лидия, ты просто красавица! Не нужно никаких правок, можешь сразу же забирать платье домой. Сейчас попрошу его отгладить, а ты потом просто повесишь его на дверцу шкафа прямо в чехле — но, пожалуйста, не помни.

— О том я позабочусь, — вмешивается мама.

Как только мы выходим из ателье, я звоню Аличе: за такое платье простая благодарность — это минимум. На сей раз кузина меня действительно удивила. Обычно она сама хочет быть красивее, милее и лучше всех.

Наверное, все-таки правда, что счастливые люди становятся добрее.

На виа Милле я оказываюсь ровно в десять. Несмотря на жару, я пошла пешком, вдоль особнячков в центре, пытаясь укрыться в их тени.

Утром папа предложил позавтракать у него в лавочке. Его кофе — что-то вроде символа всего квартала. Он всегда был визитной карточкой его антикварного магазинчика, который потому и прозвали «Кафе Неаполь». Каждое утро, сразу после открытия, первым делом папа не расставляет товары на витринах и не проверяет кассу: он зажигает газовую плиту, установленную в подсобке, и предлагает чашечку кофе каждому посетителю — даже если они ничего не покупают. Он готовит его в традиционном медном кофейнике, куккумеле, и поэтому вкус ни с чем не спутать: он насыщенный, нежный, а аромат проникает в нос и остается с тобой до последней капли в чашке.

Скрепя сердце мне пришлось отказаться: я одним глотком выпила тот, что приготовила мама, и быстро оделась, чтобы не опоздать на встречу, назначенную Аличе. Я не ожидала такого марафона мероприятий на целые сутки, но успокаиваю себя тем, что наконец настал день свадьбы и уже послезавтра я вернусь в Триест.

Ищу на домофоне имя косметолога, но не нахожу.

Проверяю адрес: все правильно. Уже собираюсь уходить, решив, что перепутала улицы, но тут дверь открывается.

— Лидия!

— Аличе! Что ты здесь делаешь? Ты выходишь замуж через восемь часов, разве ты не должна быть дома, чтобы вокруг тебя прыгали тетя Пуччи и подружки невесты?.. А, нет, в этот раз же вместо них только я!

Не могу поверить, что говорю так язвительно. Я и правда похожа на сорокалетнюю старую деву, озлобленную на жизнь.

И все же с моего приезда в Неаполь Аличе была сама заботливость, до неловкости. Приехала встретить меня на вокзал вместе с моей мамой, привезла сфольятелле, заказала мне платье мечты и даже подарила сеанс в салоне красоты!

— Шанталь тебя ждет. Она как раз закончила со мной, теперь твоя очередь.

Мои слова ее даже не задели. Чиче прекрасна: фарфоровая кожа, черные волосы, гладкие и блестящие, которые еще больше подчеркивают ее глаза цвета морской волны. Голубые глаза — наша отличительная черта, единственное, что у нас с кузиной общего, кроме фамилии. Хотя у нее они гораздо светлее моих и иногда кажутся почти серыми, блестя, как кубики льда. Аличе единственная из тех, кого я знаю, с течением времени и несмотря на разочарования стала выглядеть лучше. Думаю, дело еще в ботоксе, но, так или иначе, результат замечательный. Она всегда была принцессой семьи. А я — Золушкой без принца.

— На какой этаж подниматься? Имени не указано.

— Конечно указано! Но в любом случае тебе сюда, на первый этаж, я провожу.

Мы оказываемся перед стеклянными дверьми, на которых написано: «УЛУВАТУ — ОАЗИС ОЗДОРОВЛЕНИЯ».

— А… а я-то ждала обычную серьезную надпись, вроде «Косметолог», — хмыкаю я, чувствуя себя очень наивной.

— Пожалуйста, Лидия, только не назови его салоном красоты.

— Почему, извини?

— Потому что это звучит дешево, как в девяностых. Готова спорить, у себя в Триесте вы перманент делаете при помощи бигуди!

Я вдруг чувствую себя провинциальной и старомодной. В чем-то она права, этого гламура на севере пока нет.

— Знай, что мне не по себе, — отвечаю я, сделав вид, что обиделась.

— Да брось! Я тебе заказала комплекс услуг «Ревиталифт». Ты мне еще спасибо скажешь.

— Жду не дождусь массажа, мне он необходим! Говорю тебе спасибо уже сейчас.

— Массажа?!

— Ну а что еще может означать оздоровление? — удивляюсь я.

— Э-э… Лидия, я пойду. Увидимся потом, хорошо?

— Да, конечно. Или что, мне еще не поздно сбежать? — со смехом подначиваю ее я.

Чиче выскальзывает из дверей, оставив меня у ресепшена в месте, которое никак не похоже на то, где делают массаж или восковую эпиляцию. Скорее на пятизвездочный отель с ароматом дорогих благовоний.

— Я Шанталь, но можешь звать меня Шанти, — представляется женщина за стойкой. Ее широкие плечи подчеркивают осиную талию, а грудь, словно две торпеды, выпирает из идеально накрахмаленной черной форменной одежды. Густые длинные ресницы похожи на кукольные. Я смотрю на них с изумлением и любопытством: хочу спросить, какой тушью она пользуется, но боюсь показаться наивной и молчу. Интересно, сколько времени она тратит каждое утро на то, чтобы их накрасить, и, главное, сколько сил уходит потом, чтобы это все смыть, — сил и времени ее единственной, уникальной и неповторимой жизни, которую ей никто никогда не вернет. Она улыбается мне, сверкнув ослепительно белыми зубами, и я вспоминаю, что не представилась в ответ.

— Э-э, привет, я…

— Лидия, да, мы знаем. Аличе наша клиентка, она обрисовала нам ситуацию…

— В каком смысле ситуацию?

Шанталь, она же Шанти, не отвечает, но приглашает меня в комнату, где полно ультразвуковых аппаратов, и протягивает мне запечатанный пакет.

— Снимай одежду и надень это. Потом ложись на кушетку, я подойду через две минуты.

Открываю пакетик и достаю одноразовые трусики, размером не больше XXS. Верчу их в руках, но никак не могу найти перед.

— Как вас надеть-то, — смущенно бормочу я.

Шанти входит без стука, застав меня со спущенными до щиколоток штанами и озадаченным видом.

— Все в порядке? Оставить тебя еще на пару минут?

— Нет-нет… я просто хотела их надеть, но…

Она смотрит на меня с отвращением. Возможно, потому, что у меня целлюлит, или потому, что эпиляцию идеальной не назовешь.

— Ах да, сейчас.

Через пару секунд она протягивает мне другой пакетик.

— Вот, может, они подойдут. Это М, самый большой размер, какой у нас есть.

А L даже не предусмотрен — вот вам и так называемое оздоровление. Даже надевая трусы — такое вроде простое действие, — уже чувствуешь себя какой-то неправильной. Натягиваю их с трудом, они жмут, но, к счастью, налезают. Жара и пот, конечно, не помогают. Смотрю на себя в зеркало — клянусь, я похожа на злого борца сумо.

Хотя я ношу обычный сорок четвертый размер, чувствую себя огромной. Бумажные трусики в салонах красоты надо запретить законом.

— Ложись, дорогая.

— Оп-ля! — восклицаю я, подпрыгнув и удобно устраиваясь на кушетке, застеленной бумажной простыней, и одним движением разрывая ее четко пополам.

— Не волнуйся, под ней еще есть простыни.

— Вот черт, на трусики и рулоны бумаги вырубили целый лес, — нервно хихикаю я.

— Что, дорогая?

— Ничего-ничего.

— Ладно-ладно, — отвечает Шанталь.

Звучит немного угрожающе, мне это не нравится, хотя она и продолжает звать меня «дорогая».

— Посмотрим, как тут дела, — произносит она, изучая мою зону бикини. — Ну, я бы сказала, все не в лучшем состоянии, а? — подмигивает она. Затем уходит и возвращается с чем-то вроде электробритвы, похожей на бензопилу. И звук у нее такой же.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Лазер на длинные волосы не действует, их придется сбрить.

— Лазер? Ни за что. Я бы хотела сделать эпиляцию воском, если на то пошло.

— Ха-ха, но, дорогая, у нас здесь такого нет. В третьем тысячелетии волосы удаляют насовсем, лазером. Воск больше никто не использует, разве что какие-нибудь китайцы…

— Правда? — А я всегда делаю эпиляцию по старинке. Конечно, если не пользуюсь бритвой ради удобства.

— Отлично, — радостно объявляет она, очистив мою интимную зону.

Затем достает из ящика пару очков, таких, которые носили на пляжах в восьмидесятых, и с напыщенным видом вручает их мне, а я рада обнаружить хоть что-то винтажное среди всего этого технического прогресса косметологии. То есть оздоровления.

— Надевай и все равно закрой глаза. Пара минут — и все будет готово. Станешь гладкой, как дельфинчик. А главное, отрастут волосы только через пару месяцев. Понадобится еще несколько сеансов, пожалуйста, не забудь. Можешь продолжить делать их здесь, когда будешь навещать родителей, или в Триесте. Главное — не прерывать процесс.

Я ничего не понимаю, но подчиняюсь. Лежу неподвижно, пытаюсь дышать, чтобы расслабиться. Слышу звуковой сигнал, а потом подпрыгиваю на столе от жгучей боли.

— Ой! — кричу я, вскакивая и роняя очки.

— Что такое, дорогая? — совершенно спокойно спрашивает она, несмотря на мое явное волнение.

— Ты меня обожгла! Что, черт возьми, у тебя в руках?

— Это лазер. Как еще бы я сожгла волосы?

— Господи, да кому нужно их сжигать! Я хочу их сохранить! Мне показалось, будто о мой лобок сигарету потушили! — жалуюсь я дрожащим голосом, гладя горящую покрасневшую кожу.

— Хочешь, принесу приложить лед, прежде чем мы продолжим, дорогая?

— Продолжим? Нет уж, ради бога, давайте это прекратим. Не понимаю, как Аличе может добровольно идти на такие мучения.

— Она лазерную эпиляцию не делает, ей она не нужна, — отвечает Шанти, явно задетая.

— И мне тоже! — возражаю я, пытаясь встать с кушетки пыток. — Да уж, у кузины определенно хватило храбрости назвать этот ужас оздоровительной процедурой! — Слово «косметической» я не произношу, раз оно, судя по всему, считается зазорным.

Шанти закатывает глаза, но по-прежнему сохраняет завидное буддистское спокойствие. Наверное, местные благовония дарят такую абсолютную безмятежность.

— Хочешь, перейдем сразу к вакуумному массажу? Аличе записала тебя и на такой сеанс, чтобы не было застоя жидкости в организме, — пытается успокоить меня она.

Перспектива лимфодренажного массажа компенсирует это ужасное утро.

— Да, спасибо. А быструю эпиляцию воском точно нельзя сделать?

— Сожалею. Такие методы мы просто не используем.

Даже королевское «мы» употребила. Чего только мне не приходится терпеть ради пары косметических манипуляций.

— Тогда надо перейти из кабинета лазерной эпиляции в процедурный.

Она говорит со мной как с капризным ребенком, а я тем временем собираю свою скомканную одежду, влезаю в бумажные тапочки (какое разнообразие) и полуголая, в трусиках, которые полностью исчезли между ягодицами, шаркаю по коридору.

Шанти ведет меня в другую комнату. Внутри горит приглушенный свет, а в воздухе витает восхитительный аромат засахаренных апельсиновых корочек и ванили, который сразу поднимает мне настроение.

Рядом с кроватью я замечаю маленькие стеклянные колокольчики.

— Ложись на живот, — велит моя недавняя мучительница.

Но сейчас, думаю, я ее прощу, потому что вот-вот мышцы спины расслабятся под ее умелыми руками, я услышу райский звон колокольчиков — интересно, тибетские ли они… а мое тело наконец-то отдохнет.

— Аличе так радовалась, что может подарить тебе эту процедуру. За километр видно, что она тебя очень любит, знаешь. А потом ты и сама заметишь, как почувствуешь себя лучше.

Слова Шанти о чувствах кузины ко мне удивляют. Видимо, Аличе рассказала не только о моих волосах и лимфатической системе, но и о наших отношениях. Замуж я вряд ли выйду, учитывая аллергию Пьетро на свадьбы, но одно знаю точно: я бы подружек невесты избегала как чумы. При всем уважении к Аличе.

Но едва ли сейчас подходящий момент для таких размышлений. Закрываю глаза и пытаюсь выкинуть все из головы.

— Именно массаж мне сейчас и необходим, — говорю Шанти и глубоко вдыхаю.

— Но это гораздо больше, чем просто массаж! Вакуумный массаж — восточная практика. Он избавляет от застоя жидкости в организме, расслабляет мышцы и снимает психологическое напряжение.

Она наливает мне на спину теплое масло, и я уже чувствую, как все зажимы постепенно перестают причинять боль. Я почти начинаю засыпать под ее чуткими пальцами и тут ощущаю, как что-то присасывается к правому бедру, будто в него впилось гигантское щупальце и теперь пытается оторваться.

— Что это такое? — вскрикиваю я. Открываю глаза, изворачиваюсь, пытаясь заглянуть себе за спину, насколько позволяет шея, и вижу, что мои ноги все в этих стеклянных колокольчиках. Хуже, чем пиявки! Внутри каждого видна часть моего бедра, а Шанталь их еще и двигает, и неудобство постепенно превращается в мучение.

— Это вакуумные банки. Видишь? Они втягивают кожу, стимулируя обращение жидкости. Так не будет застоя.

— А разве нормально, что от них так больно? Не думаю…

— Если тебе больно, значит, у тебя целлюлит, дорогая.

Кто бы сомневался. Доброе слово тут не просто на вес золота — его и за золото не купишь. Теперь бедра окончательно потеряли чувствительность.

Закончив, Шанти разрешает мне одеться и оставляет в покое. Смотрю на результат в зеркало: я все еще похожа на борца сумо, но уже после кровавого поединка, к тому же проигранного, — учитывая, что мои ноги теперь в фиолетовых пятнах от присосок этих проклятых банок.

К счастью, подол у платья длинный, а руки, которые останутся на виду, не пострадали.

Я собираюсь со скоростью света, прощаюсь с мегерой и выбегаю на улицу, пока она не успела предложить еще какую-нибудь убийственную процедуру. К счастью, свободное такси стоит тут же.

Хочется добраться до дома и открыть бутылку ледяного пива, хотя до обеда еще далеко. Поеду на свадьбу не совсем трезвой, ну и ладно.

Родители уже отправились на виллу Виттория — моя мать ни в коем случае бы не допустила, чтобы место в первом ряду, рядом с родителями невесты, занял кто-то другой. Прощаясь перед отъездом, папа выглядел немного бледным и апатичным. Вечером предложу ему посидеть вдвоем на балкончике, поговорить перед сном. О какой-нибудь ерунде — он называет это болтовней под кофе.

Когда я в Триесте, мы устраиваем долгие беседы по телефону перед ужином. Не так часто, как хотелось бы, особенно когда рядом Пьетро, который не упускает шанса обвинить меня в нездоровых отношениях с отцом. Полная неправда, учитывая, что созваниваемся мы всего пару раз в неделю, если получается. Мой жених к доверительным беседам со своими родителями не привык, и, когда мы приезжаем к ним, он холоден, говорит мало и выглядит почти бесчувственным. То, что он не маменькин сынок, меня даже радует, что уж. Но между почти полным безразличием и патологической привязанностью есть множество оттенков чувств, которые он определенно не различает.

Будильник в телефоне сообщает, что пора выходить. До свадьбы остается час. А так как у родителей всего одна машина, меня отвезет Анжело, привратник в нашем особняке. Родители всегда дают ему вознаграждение сразу за месяц — он убирает мешки с мусором, которые они оставляют у двери, а когда папа в своем магазинчике, а маме надо по делам или за покупками, Анжело даже возит ее на своей сияющей «Альфа-33 Куадрифольо Оро» ярко-красного цвета.

Но в этот раз снаружи меня ждет его сын.

— Лидия, ты воплощение красоты! Папа отправился чинить стиральную машину синьоры Де Лука. Ничего, что я вместо него?

Франческо на год старше меня, мы выросли вместе. В детстве он был моим идолом, я не сомневалась, что мы начнем встречаться, а потом поженимся.

Первый поцелуй я тоже подарила ему.

Как-то очень жарким и душным днем он сказал подождать его на ступеньках у его дома. Сам он ушел, а я осталась одна в пустом дворе. Даже караульная будка его отца была закрыта. Без него я ощутила себя потерянной: пока мы играли, то никогда не расставались, — и начала плакать. Франческо не было пару минут, но мне, которой тогда исполнилось всего шесть лет, это показалось вечностью. Вскоре я увидела, как он возвращается, и меня охватило такое счастье, что, вспоминая, я чувствую его до сих пор, и внутри все сжимается.

— Держи, это нам, — сказал тогда он, протянув мне фруктовый лед со вкусом кока-колы и с лимонной начинкой.

Такого сейчас уже нет…

— Кто тебе их дал?

— Стащил у Дона Пеппе. Вошел в кафе, а когда он отлучился на склад, открыл морозильник с мороженым и украл парочку.

Мы ели его, сидя рядом и соприкасаясь ногами. А закончив, отправились к фонтанчику, где его отец набирал ведро, чтобы помыть лестницу и подъезд. Ополоснув липкие руки, мы вытерли их об одежду, а потом я поцеловала Франческо в щеку. Мы чувствовали себя взрослыми и думали, как нам повезло.

Пять лет спустя, когда его родители развелись, он уехал жить с матерью на пьяцца дель Плебишито, и, хотя по прямой между нами было меньше двух километров, нам это казалось непреодолимым расстоянием.

К отцу Франческо приезжать перестал; его мама вышла замуж за адвоката, который потерял жену и единственную дочь в автокатастрофе.

«Что поделать, кому не надоест сидеть в караульной вместе со мной? А он так много учится и занимается спортом!» — отвечал Анжело, когда его спрашивали о сыне.

Отчим заботился о нем ласково и самозабвенно, и Франческо, окончив школу, стал изучать юриспруденцию. Из лучших друзей мы превратились в хороших знакомых.

Но те редкие встречи, что обычно случались у моего дома, когда он приезжал проведать Анжело, заканчивались долгими разговорами.

Последние новости о нем я узнала пару месяцев назад от мамы. Обычный разговор о здоровье уступил место сенсации, которую она и сообщила взволнованным голосом: «Лидия, ты представляешь! Франческо, сын швейцара-то! Сдал все экзамены на должность мирового судьи! Господи, поверить не могу!»

— Сочту за честь, — говорю я, обняв его. — Мама мне рассказала. Поздравляю, Франческо! Точнее, синьор Д’Аванцо. Я же теперь должна обращаться на «вы», верно?

— Это я сочту за честь, — отвечает он. — Это тебя все ждут в Неаполе, но ты больше не приезжаешь. Папа рассказывает мне все новости.

Он с легким поклоном открывает для меня дверь своего БМВ цвета темно-синий металлик, потом сам садится за руль, и мы отправляемся в путь. На виа Рома машин практически нет — впрочем, в такую жаркую июньскую субботу скорее едут за прохладой в Позиллипо или Марекьяро.

— Здорово иметь родителей — есть кому рассказать нам хорошие новости! Хоть у меня и не произошло ничего такого значительного, как у тебя.

— Я всегда мечтал стать судьей, пусть на это и пришлось потратить десять лет и три попытки, — признается он, смеясь. — Умирал над книгами, но в конце концов добился своего.

— Работа адвоката тебе не нравилась? — с любопытством уточняю я.

— Нравилась, и даже очень — но скорее как план «Б». Теперь я жду, в какое место меня назначат, закрываю последние дела. Потом надо будет передать кому-то юридическую практику, она отнимает много сил и времени. Знаешь, оставить дела не так-то просто — особенно учитывая, скольким ради меня пожертвовал Аугусто, муж моей мамы. — Я слушаю, завороженно глядя на него; даже не помню, когда мы виделись в последний раз, но, кажется, понимаю всю правду фразы «будто вчера расстались».

— Я всегда чувствовал свою ответственность и, получив практику, старался работать изо всех сил. Аугусто подбадривал меня, говорил, чтобы я снова попробовал сдать экзамены, не беспокоился о бумажной волоките и думал только об учебе. Он постоянно повторял мне это, даже в последние дни перед своей смертью. — При этих словах глаза у него блестят.

— Как замечательно, Франческо! Наконец-то я вижу кого-то счастливого, целеустремленного, а не мрачного и угрюмого. В Триесте меня окружают сплошные пессимисты. Такая тоска! Я и забыла, что здесь вы все счастливы.

— Так возвращайся, почему нет? — У него тот же взгляд с хитринкой, что и в детстве. Тот же, что и одним далеким летним полднем, когда мы обменялись чистым и невинным поцелуем, который я никогда не забуду.

— Тебя послушать, все так легко! — возражаю я.

— Но это правда легко. Прости, а что тебя останавливает?

Я молчу. Никакой из вариантов ответа не кажется особенно интересным. К счастью, он нарушает молчание:

— Ты же все еще преподаешь, да?

— Да, литературу и философию в старших классах. В этом году мне не надо было присутствовать на выпускных экзаменах, иначе кто бы стал слушать Аличе! Я бы не смогла приехать во время экзаменов.

И пока говорю, понимаю: вот у кого больше нет энтузиазма ни в глазах, ни в жестах, ни в мыслях — у меня самой.

— Как жаль… должно быть, интересно наблюдать за ребятами на таком важном этапе их жизни.

Не припомню за ним такого оптимизма. Для меня это что-то крайне скучное — а он откликается так позитивно. Хотя, конечно, когда-то преподавание было для меня настоящей страстью. Я ночи напролет планировала культурные поездки, собирала средства на покупку книг и пополнение скудной и малоинтересной школьной библиотеки. Однажды даже придумала поиск сокровищ по следам Итало Звево и Джеймса Джойса[26] в Триесте.

— Лидия, давай начистоту: сколько раз нам снились выпускные экзамены? Мне — раз сто, не меньше.

— А мне никогда, — глядя в окно, отвечаю я.

— Да брось, не может быть! Каждому хоть раз снится, что он снова сдает экзамены.

— Может…

Я сама себе уже не нравлюсь и в отражении в стекле кажусь себе еще страшнее.

— Мы правильно сделали, что поехали через Военный госпиталь: две минуты, и мы на месте. Не опаздываем? — К счастью, Франческо сменил тему. Мои односложные ответы едва ли можно назвать интересными.

— Нет, наоборот! Даже раньше приехали.

Бросаю взгляд на часы на приборной панели и вздыхаю. Скоро придется нацепить на лицо самую сияющую улыбку. Но хотя бы здесь, с ним, можно обойтись без нее.

— Ты заметила, как мы ехали? Это благодаря тем урокам твоего отца. Мой всегда был занят в караульной, а Аугусто уже плохо видел, — рассказывает Франческо, паркуясь у ворот виллы Виттория.

— В самом деле? Я этого не знала.

— Ты только переехала в Триест, а мы с ним стали видеться по субботам. Я заходил поздороваться с папой, потом заглядывал к Феличе, когда он закрывал магазин. Он заставлял меня для тренировки парковаться и трогаться с горки, а потом мы шли есть пиццу a libretto[27] на виа дей Трибунали.

— Ох, папа… Он очень хотел сына.

— Да брось! По тебе он безумно скучал. Всегда говорил, вспоминал. Никогда не видел, чтобы кто-то так гордился своим ребенком.

— Не так, как твой. Я-то ничего особенного не сделала.

Не могу посмотреть ему в глаза. Возможно, потому, что мои, в отличие от его, не светятся от счастья.

— Лидия, наши родители любят нас не за то, кем мы стали, и не за нашу профессию.

— Моя мама как раз да! Именно за это.

Мы дружно смеемся. Я почти готова предложить ему уехать отсюда подальше и поболтать где-нибудь на набережной Мерджеллина. Мы купим пакетик горячих таралли[28] с салом и перцем в одном из тех киосков, от которых мою маму передергивает — «Лидью’, как же там воняет!» — и выпьем по бутылке холодного пива. Потом будем гулять допоздна у моря, ни о чем не думая и ни о чем не волнуясь.

Сбежать прямо сейчас — конечно, идея неосуществимая, потому что в ворота виллы как раз въезжает серый «Мазерати» с невестой.

— Господи, подружка невесты не может приехать последней! Мне надо бежать. Спасибо, Франческо, ты меня так выручил! Передавай привет своему отцу — ты же к нему сейчас? Будем надеяться, он уже вырвался от синьоры Де Лука. Она все так же болтает без остановки?

Он не отвечает, но улыбается.

Я выхожу и поправляю платье: к счастью, оно не помялось.

— Лидия?

Оборачиваюсь: Франческо выглядывает из окна:

— Ты же понимаешь, что стиральная машина синьоры Де Лука была отговоркой, правда? Я просто хотел отвезти тебя сам.

— И правильно сделал. Пока, Франче’!

В парке виллы впервые с приезда в Неаполь я чувствую легкость. Иду быстрым шагом, гордо, даже не боясь вывихнуть лодыжку на высоких каблуках. Тревога уступила место какому-то давно позабытому ощущению, похожему на мурашки.

Когда я добираюсь до открытой площадки, где будет проходить церемония, у меня перехватывает дыхание. Около сотни кованых стульев расставлены полукругом, их спинки украшены эвкалиптом и белыми пионами. В центре возвышается арка из плетистых роз — в нее, как в рамочку, встанут молодожены и священник.

Парк виллы Виттория окружают деревья, их листья ласкает приятный ветерок, и атмосфера кажется романтичнее и мистичнее, чем в любой церкви. Мне остается лишь восхищаться таким изяществом.

— Лидия, где ты была? Аличе не может выйти, пока тебя нет. Она только что приехала, ждет тебя в номере, иди, иди! — бросается ко мне тетя Пуччи.

— Тетя, есть еще пять минут, уже спешу, — успокаиваю ее я и направляюсь туда, понятия не имея, где находится этот пресловутый номер.

Спрашиваю дорогу у первого встреченного официанта и дохожу без проблем. Аличе сидит на голубом диванчике. Дядя Джанни, очень элегантно одетый, стоит рядом и поправляет бутоньерку.

Увидев меня, Чиче вскрикивает от восторга, и ее улыбка освещает всю комнату.

— Лидия, наконец-то! Где ты была? Я думала, приеду, а ты уже здесь!

Вряд ли в мире есть невеста прекраснее. Аличе каждый раз превосходит саму себя, тут и говорить нечего. На ней короткое белое платье из плотной ткани, слегка объемное, как воздушный шар, с очаровательным квадратным вырезом. Никаких сборок, кружев или бусин. Волосы собраны в легкий свободный пучок, украшенный белым пионом. Босоножки подчеркивают стройные изящные ноги. Они серебряные, что придает наряду нотку бунтарства, как раз в ее характере.

— Дай посмотреть на тебя… Лидия, ты великолепна!

— Я тут ни при чем, — отмахиваюсь я. — Это все благодаря невероятному платью, которое ты для меня заказала.

— Девочки, идемте, уже опаздываем! Ну же! — Моя дядя — самый рассудительный из нас троих, и ему не терпится начать церемонию. Хотя, если присмотреться, глаза у него блестят от подступивших слез и эмоций.

Аличе вручает мне букет — уменьшенную копию своего и мягко подталкивает меня вперед. Я озадаченно смотрю на нее, ничего не понимая.

— Лидия, ты должна идти первой. Как и все подружки невесты.

— Но ты сказала, у меня не будет никаких обязанностей…

— Ну же, ты видела, куда нам надо. Иди медленно, а потом садись с дядей Феличе, во втором ряду. Тетя Паола захотела сесть вместе с мамой.

Поведение моей матери подтверждает ее эгоцентризм: перед выходом она раз двадцать повторила, что сядет только в первом ряду. А я, наоборот, хочу спрятаться, но не могу, теперь я в ловушке. Делаю глубокий вдох, крепко сжимаю букет, — цветы пахнут просто волшебно. Всегда любила пионы.

— Лидия, прошу тебя, не держи его на уровне груди, руки должны быть ниже, возле талии, хорошо? А то фотографии получатся ужасными.

Я смеюсь: Аличе ничуть не изменилась.

Идем мы под самую поэтичную из возможных версию «Аллилуйи» Джеффа Бакли. Я горжусь собой: свою роль играю идеально, будто всю жизнь была подружкой невесты.

Дядя Джанни пожимает руку жениху и передает ему руку своей дочери.

Начинается гражданская церемония, ее проводит друг Грегорио, член городского совета. Очень приятный человек, он не стесняется шутить, но вместе с тем придает моменту торжественности. Потом наступает время произносить клятвы. Молодожены смотрят друг другу в глаза, держась за руки.

Поцелуй скрепляет этот обмен клятвами, и все гости, искренне радуясь, с восторгом пускают мыльные пузыри. Я представляла себе мероприятие чем-то показушным, но на самом деле оно получилось идеальным: все тщательно продуманные детали лишь подчеркивают, а не затмевают взаимную любовь Аличе и Грегорио.

Что бросается в глаза даже такому разочарованному человеку, как я, — это то, как сильно их любят друзья. Привязанность, которая царит сегодня на вилле, невероятна, почти физически ощутима. Для меня она оглушительна. Потому что я не привыкла к чрезмерной демонстрации эмоций. И теперь чувствую себя чужой.

Мне приходит в голову, что на моей свадьбе мечты не будет не только подружек невесты. О такой атмосфере счастья я даже мечтать не могу.

После объятий, фото на телефоны и публикуемых в соцсетях видео приглашенные музыканты мастерски исполняют джаз. Под него гости проходят к большому шатру, установленному для аперитива перед праздничным ужином.

Внутри шатра, задрапированного тончайшими льняными занавесями, длинный стол со свечами. В закатном свете все выглядит воздушным и в то же время таким естественным, и даже нет ощущения, что все было тщательно спланировано.

Моей кузине стоит всерьез задуматься о том, чтобы заняться организацией свадеб, — и никто меня в этом не переубедит.

На подносах великолепие морепродуктов, как сырых, так и приготовленных, которые вполне могли бы быть из меню ресторана со звездой «Мишлен». Самый маленький столик украшен рыболовной сетью с морскими ежами и белыми ракушками. Это уголок, где подают не меньше четырех разных сортов устриц — их открывают прямо на месте, а сомелье наливает шампанское. Какая роскошь. Я в Триесте привыкла к просекко.

— Ты все одна, да? Скажи, ты разве не переживаешь?

Он спрашивает прямо так, без приветов, между шпажкой с креветками в тесте фило и фрикаделькой из тунца, которую мне предложил любезный официант на фарфоровом блюдечке с золотой каймой.

— Не больше чем из-за этих креветок, Данило, — отвечаю я, сделав большой глоток «Фалангины»[29].

— У них эмоциональный диапазон примерно как у тебя!

Я очень надеялась, что Данило меня не заметит. Это ужасный кузен Аличе, сын брата тети Пуччи. Родился и жил он в Вико-Экуэнсе, и, к счастью, мы виделись только по праздникам. Мучения начались, когда мы с Аличе и Данило ездили в летний лагерь в Кастель-ди-Сангро. Тайно — но в итоге не так уж тайно — влюбленный в свою кузину, он надеялся произвести на нее впечатление, измучив третьего лишнего, то есть меня.

Данило всегда был и остался немного чокнутым. Второгодник в школе, избалованный родителями (владельцами ресторанов, хорошо известных на всем соррентинском побережье), он совершенно безнаказанно ездил на скутере без шлема, а когда его останавливали, с презрительной ухмылкой показывал удостоверение личности. Прочитав его фамилию, карабинеры чуть ли не извинялись за беспокойство из-за такой мелочи.

Я знаю, что сейчас он управляет мини-отелем, который ему купили родители, и что недавно он оказался замешан в неприятном скандале с чем-то противозаконным. Подозреваю, что никаких последствий не было — благодаря их телефонному звонку.

Его тупое выражение лица, но главное — третий бокал вина, который мне наливает официант, неотрывно глядя на мое декольте, заставляют меня ответить.

— О своих личных делах я тебе рассказывать не обязана, но так уж случилось, что я давно не одна. Раз ты так старательно суешь нос в чужие дела, странно, что ты не в курсе.

— Лидия, ты уверена, что это не один из твоих воображаемых парней? Тех, кого ты придумывала в четырнадцать лет, когда никто не обращал на тебя внимания? — спрашивает он, жуя с открытым ртом. Какой же мерзкий тип.

— Возможно, ты перепутал их со своими воображаемыми экзаменами, которые, как ты говорил, сдавал в университете… А потом, за день до фальшивого вручения дипломов, признался, что не сдал ни одного.

Он смотрит на меня с испугом: моя реакция его явно удивила. Да я и сама от себя такого, сказать по правде, не ожидала. Никогда не стоит недооценивать уверенность, которую могут дать роскошное платье и мурашки после прощания с Франческо.

— Так или иначе, больно знать, что моя личная жизнь тебя больше не интересует — настолько, что ты даже не слышал о моей свадьбе в будущем году.

Не знаю, как у меня вырвалась такая ложь, но я не могла не нанести этому хаму последний удар.

Делаю еще глоток вина и вижу, что мои тетя и мать стоят рядом, и лицо последней начинает багроветь.

Тетя Пуччи, конечно, подслушивала весь разговор, но спросить меня ни о чем не успевает, так как мама бросает на нее гневный взгляд. Та все понимает и вежливо улыбается с удовлетворением женщины, которая уже не принадлежит к кругу матерей старых дев.

Еще один удар для моей матери. Она всегда считала, что вышла замуж не за того брата — Феличе, владельца магазина, а не Джованни, врача, — а теперь еще и вынуждена терпеть психологическое давление со стороны снохи. Все из-за недвижимости в квартале между виа Вомеро и корсо Витторио Эмануэле, которой владеет ее семья.

Каждый год, когда подходит срок платить налоги, тетя звонит маме и раздраженно перечисляет все «неудобства», связанные с таким количеством квартир и магазинов в собственности. Первое, конечно же, — это уплата самого налога: в ее случае он составляет пятизначное число.

Мама притворно утешает ее, постоянно повторяя, что в жизни есть проблемы и похуже. Но на самом деле очень от этого страдает, нервничает дня два. И хотя потом она говорит, что все прошло, думаю, квартирная заноза в ней сидит глубоко.

Тетя Пуччи всегда считала себя выше нас. «Мой кузен был князем» — вот одна из фраз, которые она использует чаще всего. И каждый раз, стоит тете вставить ее в разговор, мы с папой обмениваемся многозначительными взглядами и тихонько хмыкаем.

Кто бы знал, как нас сблизила эта «кузина князя».

Тетя Пуччи никогда не работала: единственная ее обязанность — сбор арендной платы. Что, по ее словам, очень тяжелая задача, если не сказать больше.

Мой дядя, наоборот, происходит из семьи очень скромной, он сам всего добился и всегда много работал. Он хороший человек, его до сих пор высоко ценят бывшие коллеги-врачи из больницы и пациенты, хотя после одного несчастного случая он вышел на пенсию досрочно. Тогда во время операции его ассистент слишком быстро передал ему скальпель и сильно повредил его запястье, разрезав сухожилие. С тех пор дядя больше не мог оперировать теми точными и решительными движениями, что были его визитной карточкой и принесли ему известность в области микрохирургии уха.

Такая злая шутка для тети Пуччи — она-то хотела супруга-главврача, возможно, чтобы заменить свою фразу про князя на «мой муж — профессор».

Дядю никогда не интересовали деньги. В профессии отоларинголога он всегда видел миссию. И несмотря на всю недвижимость жены, дом, в котором они сейчас живут, он купил на свою зарплату, во многом себе отказывая.

Аличе же, мне кажется, получает немало выгоды от доходов матери. Она окончила факультет истории искусств, но никогда не работала. Впрочем, едва ли между браками и разводами у нее было на то время.

Как и ее мать, она получила большое удовлетворение, выйдя замуж за врача. И не один раз, а целых три. В конце концов, когда в детстве мы играли в Барби, ее Кен всегда был доктором. Белый халат представлялся ей даже важнее королевской короны.

После онколога Марко и офтальмолога Алессандро настала очередь нейрохирурга Грегорио. Они познакомились на горнолыжном курорте, когда она упала с подъемника и порезала щеку лыжной палкой. Он ехал позади нее и тут же спрыгнул к ней на помощь.

Не думаю, что увлечение моей кузины врачами — совпадение. Самые злые языки говорили, что у нее комплекс Электры, но на самом деле с ее вечной мнительностью присутствие доктора рядом ее успокаивает. Но двум ее бывшим мужьям с ее навязчивыми идеями приходилось тяжело: они вечно пытались успокоить ее какими-нибудь плацебо, выдавая их за редкие чудодейственные снадобья. Вот только сопровождалось это раздраженными взглядами и закатыванием глаз. А когда ее считали притворщицей, она сердилась и говорила: «Я как жена сапожника со сломавшимся каблуком».

После нескольких лет безупречно сервированных обедов со столовым серебром, конференций по всему миру, завидной светской жизни, пышных благотворительных мероприятий в больницах (и тщательного документирования всего этого в соцсетях) Аличе и два ее первых мужа расставались по взаимному согласию. Ничто не предвещало — заявления раздавались как гром среди ясного неба. В последний раз они с окулистом решили развестись после празднования Нового года на Мальдивах.

И эта холодность неизменно вызывала у меня непередаваемую грусть. Если подумать, мои отношения с Пьетро, несмотря на все недостатки, не так уж плохи.

Пустую тарелку передо мной мгновенно наполняют старательные официанты, даже просить не приходится. Данило испарился, исчез, как те крысы, которые, наевшись мусора, проскальзывают через грязные люки в канализацию. Я чувствую облегчение: что неприятнее этого может еще со мной произойти? Ничего. Надеюсь, ужин не затянется дольше необходимого, я дождусь, когда разрежут торт и, конечно же, когда невеста будет бросать букет, а потом вызову такси и поеду домой.

Неожиданно музыка останавливается. Видимо, друзья новобрачных устроили сюрприз, или нас ждет классическая речь свидетелей, а возможно, покажут какое-нибудь неловкое видео про жизнь Аличе и Грегорио с самого детства. Делаю еще глоток вина и на мгновение закрываю глаза, чтобы морально подготовиться.

— Врач! Нужен врач! Джанни, где Джанни?

Оборачиваюсь и вижу, как дядя бежит к собравшейся толпе. Надеюсь, никто не поскользнулся на упавшей еде и не поранился.

— Боже, Феличе! Феличе, ответь! Звоните в скорую! — в отчаянии кричит моя мать.

Имя папы гремит в ушах, и у меня чуть не взрывается голова. Бросаю все и бегу к нему. Он лежит на земле, правая рука на груди, глаза широко распахнуты, рот приоткрыт. Папа бледный, как простыня, в поту, тяжело дышит. На виске рана — возможно, ударился при падении.

Над ним склонилась мама. Грегорио осторожно берет ее под руку и говорит, что ей лучше отойти чуть подальше. Папа теперь не двигается и, должно быть, потерял сознание. Кажется, что он даже перестал дышать.

Дядя Джанни приседает рядом, берет его за запястье, наклоняется к полуоткрытым губам. Считает вслух:

— Раз, два, три… — На счет «десять» он кричит: — Остановка сердца! Скорее, есть дефибрилляторы? Несите!

В школе тоже были дефибрилляторы — и всегда казалось, что они никогда не понадобятся. У меня начинает кружиться голова, перед глазами все расплывается. Мама цепляется за мою руку, только упасть мне сейчас не хватало.

Дядя срывает пуговицы с рубашки папы, начинает делать искусственное дыхание. Рядом с ним Грегорио, и они по очереди встают на колени, сменяя друг друга.

К счастью, один из сотрудников виллы подбегает и передает дефибриллятор моему дяде, который тут же начинает его настраивать. Через несколько секунд с Грегорио прикрепляют электроды, а потом дядя кричит:

— Все назад!

Толпа отступает на шаг, точно волна от берега.

Дядя кричит:

— Разряд!

Я только в фильмах такое видела, но там во время попыток реанимации все нервничают. А тут, в реальности, мы молчим, боясь помешать дяде Джанни и Грегорио, которые почти механически повторяют движения два, может, даже три раза.

Когда они проверяют что-то на экране, оба уже раскраснелись и взмокли от напряжения. Грегорио слегка улыбается, а дядя с облегчением вздыхает. Сердце забилось и, кажется, почти в норме.

— Он дышит, пульс есть, хотя и слабый, — говорит Грегорио, повернувшись ко мне и к маме.

Мы едва успеваем обняться, как слышится сирена скорой помощи, сразу за ней подъезжает легковая машина с врачами. Сирены воют на всю громкость, большинство гостей закрывает уши руками.

— Пропустите, пожалуйста! Отойдите! — кричит мама, освобождая путь парамедикам.

— Отличная работа, коллеги. Вы спасли ему жизнь. Мы стабилизируем его состояние и сразу поедем в больницу Фатебенефрателли, — говорят врачи дяде Джанни и Грегорио, подключая отца ко множеству проводков и трубок. Они надевают ему на лицо маску и грузят его на носилки. Веки у него опущены, рот все еще приоткрыт, а лицо посерело.

— Паола, не переживай, сердце запустилось. Я поеду вместе со скорой. Буду с вами на связи. Лидия, прошу тебя, держись и сохраняй спокойствие. — Дядя даже успел ласково коснуться мокрого от слез лица моей матери.

Она очень бледная, кажется, крики отняли у нее последние силы. Отец Данило придвигает ей кресло, и она медленно садится, опираясь на подлокотники.

— Джанни, ты куда?

— Пуччи, ну а как ты думаешь? Я не оставлю брата.

Стоящая рядом Аличе выглядит опечаленной — реакция тети Пуччи ее задела. Грегорио обнимает ее и просит не волноваться, говорит, что все наладится. У него есть коллеги в больнице Фатебенефрателли, он уже позвонил им, двое из них дежурят. Неужели в этот раз моя кузина вышла замуж за правильного врача.

— Джанни, пожалуйста, ты не можешь уйти, только не ты! — почти умоляет его тетя Пуччи.

Не знаю, что ее огорчает больше: нездоровье деверя или испорченная свадьба. Хотя, наверное, знаю.

Дядя даже не отвечает ей, лишь окидывает взглядом, полным разочарования. А потом поворачивается ко мне и шепчет:

— Не оставляй маму одну.

Мне хочется подбежать и обнять ее, но я не могу шевельнуться, ноги приросли к полу. Чувствую только холод. У моего отца сердечный приступ, и я уже больше ничего не понимаю.

Оркестр начинает играть Smoke Gets in Your Eyes, я узнаю ее по первому аккорду. Оборачиваюсь, ища его взглядом, а он стоит прямо за мной. Галстук немного ослаблен, в руках два бокала с шампанским.

— Ты же не хочешь пропустить Platters? Потом выпьем, идем! — говорю я, зная, что другого он от меня и не ждал. Он всегда хорошо танцевал и в молодости был душой компании.

— Хорошо, пошли, — отвечает он.

Ведет меня в центр зала, протягивает мне руку. На нас все смотрят, и мы улыбаемся в ответ.

Когда мы делаем первые шаги, певец неожиданно фальшивит. Потом еще раз. Инструменты, похоже, тоже расстроены, они свистят, берут раздражающе высокие ноты, пронзающие барабанные перепонки.

Я морщусь, хочу зажать уши, но он не отпускает мою руку, продолжая танцевать.

— Папа, хватит, пойдем! Это невозможно слушать.

Он ничего не говорит, будто оглох. Пол начинает трястись, комната внезапно пустеет.

— Папа, надо идти, нам нельзя тут оставаться! Прошу тебя!

Под ногами расползается трещина, мне не за что ухватиться. Он отпускает мою руку и падает в разлом.

— Папа! — кричу я во весь голос.

— Лидия! Проснись, Лидия!

Открываю глаза, лицо мокрое от слез. Сердце стучит как сумасшедшее, во рту неприятный привкус. Я свернулась калачиком на диване, так и не сняв платье со свадьбы Аличе. Оно все помялось — как и моя спина, разболевшаяся от сна в неправильном положении.

— Где папа? — взволнованно спрашиваю я. Часть меня наивно надеется, что то, от чего я сейчас проснулась, просто кошмар и в реальности ничего такого не произошло. К сожалению, это не так. Воспоминания о вчерашнем вечере свежи в памяти и проносятся в мыслях, как кадры из фильма ужасов.

Ответ мамы я услышать не успеваю, так как меня охватывает тошнота, и я бегу в ванную.

— Ты в порядке? Лидия, прошу, не хватало еще о тебе беспокоиться!

Моя мать в жизни всегда хотела лишь одного: чтобы ей не нужно было ни о чем беспокоиться.

— Да-да. Я в порядке. Нужно выпить кофе, голова разламывается.

— Я только что приготовила. Была на кухне и услышала, как ты кричала во сне.

— Может, попробуем вернуться в больницу? — предлагаю я, прополоскав рот.

— Сейчас смысла нет. Нас снова никуда не пустят, как было и вечером. Я жду звонка от дяди Джанни. Он отправил мне сообщение, что папе уже намного лучше и что его держат в реанимации просто для подстраховки.

— Слава богу, мама. Слава богу.

Открываю дверь ванной и вижу ее на пороге. Глаза у нее опухли, и сама она бледная.

— Прими душ, чтобы мы смогли сразу же выехать, если нам позвонят. Нам добираться не меньше получаса.

Брожу по дому, как зомби, в поисках телефона. В своем великолепном платье теперь я выгляжу как персонаж из «Трупа невесты» Тима Бертона.

— Посмотри на диване, ты уснула с этой штукой в руке, — кричит мама из кухни. Она оттирает плиту губкой с чистящим порошком — кажется, кроме нее, никто больше не пользуется такой древностью.

Нахожу свой мобильный телефон между подушками. Больше двадцати пропущенных звонков, почти все от Аличе, один от Пьетро и два с номера, который я не узнаю. Точно из больницы, какая же я дура, что оставила беззвучный режим!

Я тут же перезваниваю, сердце чуть не выскакивает из груди. На втором звонке отвечает смутно знакомый голос, но я его не узнаю.

— Лидия, это я.

— Простите, кто говорит?

— Франческо. Папа дал мне твой номер. Он есть в списке контактов на случай ЧП.

Не отвечаю. Не думала, что у моих родителей есть список контактов на случай ЧП.

— Мне рассказали про Феличе, и я хотел узнать, чем могу помочь.

Глаза горят, словно в них вылили ведро соленой воды, и снова подступают слезы.

Мне не сдержать рыдания. Но все же я выдавливаю:

— Спасибо, Франческо. Папе лучше. Мы скоро поедем к нему, ждем, когда его переведут из реанимации. Мы все просто очень перепугались.

— Это хорошая новость. Теперь у тебя есть мой номер. Обещай, что позвонишь, если что-то понадобится, хорошо? Я сразу же приеду.

Я снова благодарю его, прощаюсь и только вытираю слезы, как входит мама с чашкой кофе и кусочком шоколадной кростаты.

Это папин завтрак, он ест кростату на балконе, а потом дожидается птиц, которые всегда пунктуально прилетают за крошками.

— Дядя звонил? — спрашиваю я, прокашлявшись.

— Пока нет, но давай постараемся не волноваться. К тому же, пока папу не переведут в обычную палату, нас к нему не пустят. Мы просто будем там мешаться.

— Мама, я все равно поеду. Уж лучше сидеть в зале ожидания, чем дома. Здесь я чувствую, будто умираю. И сумку с его вещами захвачу, помогу ему переодеться и устроиться, когда его переведут в палату. Как он там будет один? Даже подумать невыносимо. Пожалуйста, скажи, где его нижнее белье и пижама?

— Все упрямишься? Даже Джанни сказал, что это бесполезно.

— Мне все равно, что он сказал. Наберись терпения. Можешь не ехать.

Иду в ванную и встаю под душ. Тру лицо с той же энергией, с какой мама убирала кухню. Макияж еще не до конца смылся, а следы боли смыть еще сложнее.

Через десять минут я уже одета.

— Возьму такси и позвоню тебе оттуда, хорошо? — говорю я.

— Лидия, ты куда? Я тоже еду!

Когда мы спускаемся по лестнице, на каждом этаже открывается дверь, соседи выходят, здороваются, спрашивают, есть ли новости. У синьоры Де Лука наготове четки, которые она запихивает мне в сумку.

— Малышка, возьми. Падре Пио их благословил! — Она целует свою руку и проводит по моему лицу. Я благодарю ее и даже умудряюсь улыбнуться в ответ, хотя с каждым шагом мне все больше хочется плакать. Думаю только о том, что скоро вернусь домой с папой.

Во внутреннем дворе стоит Анжело. При виде нас он закрывает стеклянную дверь караульной будки и берет ключи от машины:

— Я вас отвезу, — говорит он, угадав, куда мы направляемся.

Глаза на его добром лице блестят от слез. Я обнимаю его и благодарю. С момента пробуждения это самые частые мои слова.

— Не переживай, Анжело, такси уже приехало. И потом, от Фатебенефрателли тебе возвращаться целую вечность, — отвечает мама. Он вытирает слезу, высмаркивается и убирает ключи обратно в карман.

Мы садимся в такси и просим проехать вверх к больнице через Испанские кварталы, чтобы добраться быстрее.

— Скажу дяде Джанни, что мы едем. — Мама набирает номер, но никто не отвечает. Когда вызов переключается на автоответчик, она огорченно сбрасывает его и пытается дозвониться снова и снова, не знаю, сколько раз.

— Он, наверное, разговаривает с врачами или отдыхает. Мам, перестань.

Она вздыхает и убирает телефон в сумочку. В этот момент звонит Аличе.

— Лидия, ну наконец-то! Как вы? Как тетя? Бедняжка, она, наверное, совсем разбита!

— Ну, как мы… Пока папа в реанимации, даже родственники не могут его навещать. Но мы все равно едем туда, где-нибудь переждем. Твой папа написал маме, сообщил, что ситуация уже не критическая.

— Да, мне он то же самое сказал. Слава богу, так мы уедем со спокойной душой. У нас через час рейс в Дубай, а потом летим на Маврикий. Набери меня, хорошо?

— Аличе, прости, но зачем, если ты будешь в самолете?

— Перелет четыре часа, как только приземлимся, включу телефон и, если увижу пропущенный от тебя, сразу перезвоню.

— Не переживай, думай о своем медовом месяце. Мы тут справимся.

— Лидия? — произносит она. — Все будет хорошо.

— Знаю, — отвечаю я, чувствуя, как сжимается желудок.

Через секунду, как убираю телефон, приходит сообщение. От Пьетро.

«Ты куда пропала? Ты же не поймала букет, а?»

И эмоджи, от которых мне хочется позвонить и накричать на него, какой он придурок.

«У меня не было времени, папе стало плохо, и сейчас мы с мамой едем в больницу».

Прочитав сообщение, он сразу же мне звонит.

— Лидия, черт побери! Что случилось? — Судя по голосу, он раздражен. Он всегда такой, когда кому-то из близких плохо. Однажды я сломала лодыжку, упав с лестницы, и он вел себя так, будто это он себе что-то повредил.

— На свадьбе у него случился сердечный приступ, — говорю я, не вдаваясь в подробности.

— Добрый день, господин председатель, какая приятная встреча… — Слышу шум на заднем плане, его кто-то зовет.

— Пьетро, ты где?

— На конвенте, сейчас начало. Но неважно, хочу узнать, как ты.

— Я нормально, но я нужна папе. Завтра, разумеется, не вернусь.

— Поменяешь билет? Когда приедешь?

— Как только папа оправится. Так что, надеюсь, скоро — к счастью, ему стало уже лучше. — Пока говорю, я инстинктивно касаюсь четок падре Пио.

— Слава богу. Пожалуйста, позвони мне. Я все брошу и отвечу.

— Спасибо, Пьетро. А теперь иди. Делай добрые дела.

— Надеюсь, так и будет. Советник не пришел. Эти гады отменяют встречи в последнюю минуту.

Его жалобы я сейчас слушать не в состоянии, могу думать только о папе. Быстро кладу трубку, но теперь я хотя бы спокойна, что сообщила ему. Несмотря ни на что, я знаю, что Пьетро есть. Со своим характером, привычками, но он есть.

Мы с мамой приезжаем в больницу и с сумкой направляемся к стойке регистрации.

Тетя Пуччи сидит в зале ожидания рядом с красивой рыжеволосой женщиной в больших солнцезащитных очках, которая читает газету. Увидев нас, тетя сразу встает и подходит обнять маму.

— Паоле’, ты молодец, что приехала! Не беспокойся, Феличе пришел в себя. Джанни сейчас спустится, он разговаривает с кардиологом. Они, к счастью, знакомы, и он сказал мне, что Феличе в надежных руках.

Мама смотрит на меня, и этого взгляда достаточно — так она благодарит меня за то, что я настояла на поездке в больницу.

— Хотите кофе? — предлагает тетя, убирая свою сумочку, чтобы мы могли сесть рядом.

— Я схожу, — вызываюсь я в приливе энергии. — Вам что взять?

— Принеси нам два капучино. Спасибо, Лидью’.

У тети Пуччи скверный характер, но у нее есть важное достоинство: она практичная, рациональная женщина и умеет навести порядок даже в бардаке. Она помогает вернуться на землю, и в итоге тебе становится лучше. На самом деле рядом с ней мама оживает: на щеки возвращается румянец, лицо расслабляется.

Капучино оказывается подарком судьбы. Мне лучше не мешать им, пусть побудут вдвоем. Думаю, тетя Пуччи очень привязана к своей вечно недовольной и временами (то есть частенько) сварливой родственнице. Возможно, потому, что она безобидна: тот, кто сам себе и палач, и жертва, не в силах никому навредить.

Если папа в надежных руках своего брата, то мама — в руках тети, думаю я, направляясь в кафе при больнице.

Притом я сама никогда в жизни еще не чувствовала себя такой одинокой. Мое присутствие здесь ни к чему, есть я или нет — это ничего не меняет, я скорее мешаю. Мой приезд в Неаполь нарушил хрупкое равновесие.

Мама с папой похожи на те дома, что я в детстве строила из палочек. Они чудом держались, но все же не падали. А я — та деталь, от которой рушится вся конструкция, обнажая слабые места. С тех пор как я приехала, не заметила, чтобы родители хоть как-то проявляли друг к другу тепло или заботу.

У барной стойки хаотичная очередь: мужчина заказал двадцать кофе и столько же бриошей в родильное отделение. Он счастлив и раздувается от гордости. На вопрос, мальчик у него или девочка, отвечает:

— Мальчик, прямо как я! Я видел, как он родился, я взял его на руки от врача и отнес в отделение неонатологии! Я присутствовал при всех осмотрах!

Меня это трогает, хотя потом я думаю о молодой матери, которой не только пришлось приложить нечеловеческие усилия и родить ребенка, но и затем услышать, что больше всех в итоге сделал отец. Люди смотрят на него с восхищением, будто он действительно сам произвел кого-то на свет. Мне одной это кажется неуместным?

Надеюсь, мужчина не ждет, что его партнерша подарит ему что-нибудь за то, что он пожертвовал свою сперму и отнес их новорожденного сына в отделение.

Через мгновение мне становится стыдно за свои дурные мысли — и за то, что я вижу гниль даже в прекрасном моменте.

— Вы что возьмете, синьора? Я угощаю! — поворачивается ко мне новоиспеченный отец.

— Не стоит, спасибо, не беспокойтесь.

— Да что вы! Меня уже ничто не может побеспокоить с тех пор, как родился Диего!

— Если вы настаиваете, то, пожалуйста, три капучино, спасибо.

После такой любезности мне стало еще хуже — а я этого беднягу посчитала самодовольным болваном.

— Один кофе здесь, пожалуйста, а еще два приготовите через пару минут с собой? — спрашиваю я бариста. Она стучит по стойке длинными ногтями, украшенными стразами в виде цветочков. Этот звук сводит меня с ума, мне хочется их оторвать.

Все здесь счастливы, а мрачный злодей среди них я.

Я делаю первый глоток капучино, на пенке которого нарисовано безукоризненное сердечко из какао.

— Он же сладкий! — возмущаюсь я, сделав один глоток и едва сдерживаясь, чтобы не выплюнуть.

— Синьюри’, вы же не сказали, что хотите горький! Верните, я приготовлю вам новый.

Я и забыла, что в Неаполе по умолчанию кофе сладкий. Возможно, потому, что из-за горечи становится грустно и страшно, этот вариант даже и не рассматривается. Только сладкий — всегда, что бы ни случилось.

— Нет-нет, я спешу, ничего не нужно, все равно спасибо.

Оставляю еще дымящуюся чашку с сердечком на прилавке.

Все эти истории про трагедии, благодаря которым мы становимся лучше, просто ерунда. Лучше становятся те, кто уже и так хороший. В ином случае они становятся оправданием для ужасного поведения.

Беру два картонных стаканчика с капучино для мамы и тети и иду в зал ожидания.

Но там я их не вижу, все стулья пусты. Только газета, которую читала женщина рядом с тетей Пуччи, валяется скомканная на полу. Поднимаю ее, сажусь и жду их со стаканчиками в руках. Минуты проходят, нервы уже на пределе. Пытаюсь позвонить им, но никто не отвечает. Они даже не посчитали нужным предупредить — наверняка пошли купить журнал или еще что-то, а меня оставили ждать как дурочку.

Наконец я вижу дядю Джанни. Он выглядит усталым, заметно, что за все это время он глаз не сомкнул.

— Лидия, тебе лучше подняться туда.

— Дядя, что случилось? Где мама?

— Идем, идем. — Выражение его лица меняется, он пытается сдержать гримасу боли.

— Что-то с папой? Его не перевели из реанимации? Ему хуже? Разве ему не стало лучше?

Я задаю тысячу вопросов — у меня не очень получается упорядочить мысли в голове. И тут в сознании загорается лампочка. Эта мысль мне не нравится, она пронзает мне сердце. Я неуверенно шагаю, натыкаюсь на столик, капучино падает на пол, превратившись в коричневую лужу.

— Где он? — спрашиваю я, на глаза наворачиваются слезы. — Дядя, где он?

— На третьем этаже.

Бегу вперед, ищу лестницу, нахожу ее и поднимаюсь, перепрыгивая через две ступеньки. Спотыкаюсь, но страх придает сил бежать дальше.

Преодолеваю последний пролет еще быстрее, будто за мной гонятся бешеные собаки и хотят меня укусить. Оказавшись там, я с трудом пытаюсь отдышаться. Вижу маму и тетю, они стоят в обнимку. Рядом с ними двое врачей, они молчат, опустив головы.

Мне нужно подойти к ним, попросить увидеть папу, он должен знать, что я не уехала сразу после свадьбы.

Он просил меня остаться в Неаполе подольше, но я сказала, что в Триесте у меня дела. Но вот я здесь, я остаюсь. Мы успеем поболтать, попить кофе, пойдем в его мастерскую, где он хотел показать мне новую картину. Он ждал моего совета по поводу цвета неба, хотел добавить немного фиолетового, но сомневался. Красота картины зависела от этой детали, говорил он.

«Попозже», — сказала я, когда мы вернулись от портного и папа снова попросил меня заглянуть в магазинчик. Но сразу после ужина я уснула на диване.

«Давай завтра», — сказала я ему вчера утром, когда он хотел приготовить мне кофе, а я пошла к той проклятой косметологине.

Он расстроился, хотя и пытался скрыть это, но я поняла. Поняла по тому, как на секунду затуманился его взгляд.

Ненавижу себя за то, что была такой поверхностной.

Папа никогда у меня ничего не просил, и его единственную просьбу я проигнорировала.

Как только мы выберемся из этой ужасной больницы, он покажет мне свою картину, а еще мы никогда больше не будем ничего откладывать.

Мама и тетя видят меня и подходят, протягивая ко мне руки. Они крепко обнимают меня, словно сеть, поймавшая рыбу, которая теперь никогда не сможет освободиться.

— Где папа? Пожалуйста, скажите! Где он? Я хочу его увидеть.

— Лидия, папы больше нет.

Церковь переполнена, но я замечаю это, только когда поворачиваюсь к выходу после завершения службы. Стоило нам переступить порог, мама взяла меня за руку и больше не отпускала.

Мы сели на скамейку в первом ряду и сидели обнявшись от начала до конца. Она никогда еще не казалась мне такой маленькой и хрупкой, такой беззащитной. Для нее папа был непоколебимой опорой, он заботился о доме, о работе, избавив ее практически от всех хлопот. Не думаю, что она когда-либо оплачивала счета на почте или получала заказные письма на свое имя.

Она в ответ следила за тем, чтобы всегда был готов горячий обед и ужин, но я не знаю, случалось ли ей проявлять настоящую любовь к нему. Даже наоборот, она не упускала ни единой возможности сказать что-то поперек. Ее не трогали даже картины, которые он до недавнего времени для нее писал.

— Он родился с кисточкой в руке, — говорили те, кто видел его работы.

— Феличе, вы как Марадона, — повторял ему Нана’, его верный помощник в мастерской. — Потому что вам обоим не нужно тренироваться, все у вас выходит само собой. Вы рисуете, а он забивает голы из центра поля.

Он мог написать для нее небо, но она всегда находила в картине какой-нибудь недостаток. Но в последнее время не делала и этого.

Она просто пожимала плечами.

Не то чтобы они когда-то жили в любви и согласии — кажется, я ни разу не видела никаких вспышек эмоций, — но отчего-то мне казалось, что после моего отъезда в Триест они сблизятся. Возможно, подсознательно я решила уехать именно по этой причине. Потому что в доме без любви постепенно умираешь.

Мне хотелось начать все сначала, хотелось заполнить по-своему чистый лист, где будут запрещены слова вроде «ненависть», «презрение» и «смирение».

Только одного мне не хватало — его я не могла лишиться. Моря. Оно всегда было моим лекарством. Достаточно вдохнуть в себя один его запах, увидеть, как волны разбиваются о берег, — и на душе становится легче. Море может стереть печаль, как слова на песке. Вот почему я выбрала Триест: все города у моря кажутся немного похожими. Я хотела убежать от боли, но не от Неаполя. И этого я никогда никому не говорила.

К сожалению, легенда о том, что родители начинают любить друг друга сильнее, когда гнездо пустеет, оказалась выдумкой. Или же она просто не сработала для Феличе и Паолы Гамбарделла.

Папа терпеть не мог жаловаться или даже рассказывать мне о ссорах с мамой. Привычка избегать плохих или грустных новостей была частью его характера. Он всегда был увлеченным человеком и, что бы с ним ни случалось, воспринимал это как возможность.

— Лидью’, любое препятствие — благо, — говорил он мне, когда что-то шло не так, и меня его «философский подход» неизменно утешал. Но в последнее время этот его стиль жизни не только не приносил мне умиротворения, но и приводил меня в ярость, потому что означал пассивность.

Как можно не реагировать на разочарования? Как можно радоваться, когда закрывается дверь, и думать, что ты избежал опасности? Какой тогда смысл стараться и бороться — я уже не говорю ради мечты, но хотя бы ради проекта, — если в итоге все равно скажешь: «Любой результат — успех»?

Я так и не смогла поговорить с ним об этом, не хотела обидеть.

И теперь, когда его нет, не знаю, правильное решение приняла или все же стоило вернуться к той теме — может, я бы подтолкнула его к реальности, сумела бы помочь. Может, мама оценила бы это даже больше.

Она, вообще-то, и сама ему о том говорила. И не только она.

Ее поддерживал и Винченцо, лучший друг папы.

«Эх, Фели’, ты все видишь в розовом свете» — вот что повторяли ему чаще всего. Я считала это комплиментом, но со временем поняла, что это был упрек.

Папа никогда не отличался объективностью. В те редкие случаи, когда он, к примеру, ходил в новый ресторан, всегда говорил: «Превосходно!» Поначалу его энтузиазму верили, шли туда по его совету и расстраивались, не найдя там того, что он так хвалил.

Таким уж был папа. Он не специально так поступал. Красота, которую он превозносил, жила в его глазах — и в чувствах в первую очередь.

За гробом выстроилась такая очередь, что пришлось вмешаться местным карабинерам.

Похоронная процессия движется по виа Толедо, ближайшие родственники идут во главе.

У моей матери лицо мокрое, она сжимает платок, которым время от времени промокает глаза. Она держится за мою руку, будто хочет спрятаться за меня, чтобы приближающаяся толпа не смогла ее обнять.

По крайней мере в этом мы с мамой очень похожи. Мы всегда ненавидели «похлопывания» — чисто неаполитанскую манеру привлечь внимание, когда во время разговора обязательно надо коснуться человека, вторгнуться в его личное пространство, сокращая это священное расстояние от сорока до ста двадцати сантиметров, которое отделяет вас от других людей.

Но в Неаполе на него и в обычной жизни не обращают внимания, не говоря уже о таких случаях.

В церкви казалось, что мы с мамой только вдвоем. Остальные слились в расплывчатую толпу, я даже не знаю, где сидели дядя Джанни и тетя Пуччи.

Похоже, я какое-то время смотрела в пустоту, но наконец постепенно начинаю различать лица — и сочувственные взгляды.

— Синьора Паола, мои соболезнования. Ваш муж Феличе был великим человеком. Великим. — Голос Чиро ’o Пацца не спутать ни с чьим другим. Он сильно постарел, но речь осталась той же.

Это брат Нана’, и он всегда болтался на виа Каравита, сколько я себя помню. Даже не знаю, где он живет, — я видела только, как он бродит по улице. Особенно он обожал антикварный магазинчик папы. Чиро был боксером и получил прозвище ’o Пацц — «сумасшедший», потому что внезапно мог выйти из себя безо всякой причины.

Он не злой человек, но после стольких ударов по голове нормальным его уже не назовешь. Папу он очень любил и, хоть и часто буянил, неизменно предлагал подсобить с тяжелой работой, например, передвинуть мебель или доставить покупки. Нанa’ помогал папе с мелкими поручениями и всегда приезжал вовремя, чтобы успеть выпить с ним кофе в лавочке. Папа угощал его сигаретой, и эти пятнадцать минут задавали настрой на весь день.

Мы с мамой слегка улыбаемся ему в ответ и идем дальше по виа Толедо. Через несколько секунд я чувствую толчок.

— Прошу прощения, я не хотела. Я вас сильно задела? — раздается позади женский голос, вежливый и обеспокоенный.

Оборачиваюсь и вижу рыжеволосую женщину в больших солнцезащитных очках. Я уже видела ее раньше, но не могу вспомнить где.

Убедившись, что со мной все в порядке, она, снова извинившись, прощается и уходит быстрым шагом. В руках у нее сумки с логотипом известного бренда, видимо, она оказалась в толпе случайно, просто делала покупки. Я провожаю женщину взглядом, пока она не исчезает в переулке.

Траурная процессия заполняет улицу, как волна. Все замирает, когда гроб проносят мимо магазинов и людей. Но жизнь продолжается. Опускаются жалюзи, люди замолкают, разделяя с нами горе, даже если никогда ничего не покупали в лавочке папы и с ним самим обменялись всего парой слов. «Кафе Неаполь» известно во всем районе, хотя никто не знает его настоящего названия.

Снаружи может показаться, что это очередная лавка старьевщика с облупившимися стенами, какой-то мебелью на тротуаре и вывеской с надписью «Лавка Каравита», которую уже не прочитать.

Но внутри атмосфера особенная: ты словно оказываешься в одном из тех кафе из прошлого, где развешаны картины и стоят предметы антиквариата, где можно посидеть и не спеша поболтать за чашечкой дымящегося напитка.

Много лет назад, когда папа искал что-то интересное для магазина, он заглянул в дом, из которого выносили вещи. Среди них он увидел старую медную куккумелу[30] на двенадцать чашечек и просто влюбился. Заметив его восторг, дочь ее покойного хозяина ему ее подарила — все равно бы сама она ею, конечно, не пользовалась.

Увидев куккумелу, мама сразу же постановила: «Фели’, у нас такого полно, мне это на кухне не нужно», и потому он принес свою находку в лавку. Та же с тех пор наполнилась ароматом кофе, который папа любил сам молоть в кофемолке — другом своем трофее. Куда там «подвешенному кофе»[31] — в «Кафе Неаполь» угощали всех. Сюда нельзя было заходить в плохом настроении или на бегу, запыхавшись: папа мог успокоить кого угодно улыбкой и своей знаменитой чашечкой кофе. И символом этой неспешности была как раз та кофеварка — «куккумела Феличе», как ее уже прозвали.

Конечно, у папы стояла и обычная гейзерная «Мока», но, как он говорил, «только на крайний случай». Алюминиевые капсулы или чалды со спрессованным кофе в «Кафе Неаполь» находились под строгим запретом: «Бога ради, это же какая-то бурда!»

«Фели’, ты меня разорить хочешь! Никто больше не придет ко мне на кофе!» — укорял его Тотонно, бариста в кофейне на углу виа Каравита и виа Толедо. Но всегда первым заходил выпить кофе у папы и оставался поболтать.

В детстве я обожала заглядывать в папину лавочку и особенно приводить туда одноклассников. Для них это было сродни поиску сокровищ, они становились исследователями. Никакая игровая комната не могла сравниться с «Кафе Неаполь». Там было все: от украшений, картин и старинных книг до чемоданов, мебели и сундуков, в которых мы прятались. А еще меха, парики, элегантные платья — их нам не терпелось тайком примерить.

До того как Франческо переехал к матери, мы целыми днями копались в подсобке. Время летело, а мы придумывали самые разные истории. Но все они заканчивались одинаково: нашей свадьбой.

Я вставляла в волосы гребень с пришитой к нему фатой от старинного свадебного платья, вместо букета брала серебряную щетку для волос, и все шло к счастливому финалу — по крайней мере, пока родители не звали нас на ужин и мы не бросались приводить все в порядок. Точнее, прятать наши наряды там, где их можно было отыскать в следующий раз, потому что в магазинчике папы вещи на своих местах не находились никогда.

Сильная рука, которую я бы узнала с закрытыми глазами, касается моего плеча в этой бесконечной суете.

— Дядя Винче’! Я искала тебя в церкви, но не видела…

— Я сидел сзади, Лидью’, — произносит он. Глаза его опухли от слез, но он старается не заплакать передо мной и мамой, которая протягивает ему платок и ласково касается руки.

Винченцо был владельцем табакерии рядом с папиным магазином и ради папы мог разбиться в лепешку. В те редкие случаи, когда тот болел, за «Кафе Неаполь» присматривал именно Винченцо. Они знали друг друга еще до рождения, так как их мамы близко дружили. Если дядя Джанни приходился ему братом по крови, то Винченцо — братом названым. Возможно, они походили друг на друга даже сильнее. Я его всегда называла дядя Винче’.

Дядя Джанни, в отличие от них, учился в университете, и друзья его были из круга врачей. Друзья папы и Винченцо были с улицы — с улицы Каравита.

Судьбу своих детей решала бабушка Лидия. Дедушка умер рано, и она отправила старшего сына помогать в «Лавку Каравита». Несмотря на работу, папа окончил среднюю школу с отличием, и его преподаватель философии изо всех сил пытался убедить его продолжить образование. Но бабушка оставалась непреклонна: доводов разума она не слушала и требовала не лезть не в свое дело.

Когда владелец магазина умер, то завещал его папе — своих детей у него не было. Все, что папа зарабатывал, за исключением денег на сигареты, он отдавал бабушке, которая вела домашнее хозяйство. Большая часть дохода уходила на оплату медицинского образования дяди Джанни.

«Феличе, ты из двоих посмышленее, ты справишься с чем угодно! А Джанни стоило бы поучиться, бедняжке. Для тебя университет — пустая трата времени. Лучше трудись и зарабатывай по-настоящему».

Бедная бабушка Лидия, светлой ей памяти, ничего она не понимала.

На кладбище нас отвезли на машине дядя Джанни с тетей Пуччи. Вероятно, чтобы отвлечь маму, тетя без умолку болтала о людях в церкви, не скупясь на бестактные комментарии. Впрочем, каждый реагирует на трагедии по-своему.

Даже по дороге домой тетя не замолкала. Мы застряли в пробке на пьяцца Данте: из фургона разгружали товары, еще две машины встали во второй полосе, все сердито сигналили и не двигались с места.

— Джанни, ничего, если мы с Лидией выйдем здесь? Прогуляемся.

Дядя кивает, останавливается, и тетя Пуччи наконец замолкает. Мы прощаемся и идем в сторону виа Каравита.

Почти дойдя до дома, я узнаю Франческо, который стоит там вместе с родителями.

Он просил меня сообщить ему, как будет себя чувствовать папа, но за эти дни столько всего произошло… мне и в голову не пришло написать ему, что папы больше нет. Даже не помню, сохранила ли я его номер телефона. Так или иначе, он был в церкви — с папой и мамой Ирен. Я сто лет не видела их вместе. Подхожу поздороваться, как положено, и благодарю за то, что пришли на службу.

Анжело и Ирен улыбаются мне в ответ, искренне. Мы обмениваемся взглядами, и нет нужды задавать вопросы, на которые я бы не смогла ответить.

— Хотите кофе? — предлагает Франческо.

Я медлю, мне не терпится оказаться дома, принять душ и попробовать уснуть. Но мама меня опережает.

— Спасибо, с удовольствием, — говорит она. Ее реакция меня удивляет, обычно она отказывается от приглашений, которые считает простой вежливостью. В детстве, когда мы ходили к кому-то в гости и мне что-то предлагали, даже просто стакан воды, она запрещала мне это брать. В туалет в чужом доме тоже нельзя было сходить, потому что это «неприлично» — так она повторяла мне и папе. Если мы забывали справить нужду дома, надлежало терпеть.

Мы заходим в первую же кофейню. Франческо с мамой и Анжело идет к барной стойке, а мы с Ирен остаемся. Она хочет как-то меня утешить, гладит по голове. И ее прикосновение — не вторжение в личное пространство, эта ласка переворачивает внутри все, что я пыталась сдержать во время похорон.

Я плачу, всхлипываю, уже не сдерживаясь, мне не хватает даже духа пойти спрятаться в туалетной комнате. Поддавшись порыву, обнимаю ее, а она продолжает гладить меня по голове. Постепенно я успокаиваюсь и наконец могу вздохнуть полной грудью.

Франческо подходит к нам с двумя чашками кофе в руках. Его мама тактично отстраняется и идет к барной стойке.

— Я взял тебе несладкий, правильно? Если у тебя изменились вкусы, есть пенка[32]. Но осторожнее, она на девяносто процентов из сахара. Это сахарная бомба.

Как он запомнил, что кофе я пью горький, — загадка, учитывая, что мы не виделись лет пять, если не больше.

С улыбкой киваю. Мы медленно потягиваем обжигающий напиток. Я и забыла, какой он в Неаполе крепкий. В чашечке жидкости на два пальца, зато это концентрированная жизненная сила. Видимо, потому-то все здесь такие бодрые. Какой там послеобеденный сон. Этот город никогда не спит, его не вырубить даже ударом. Как говорил папа, «хоть кол на голове теши».

Мы молчим. Я не отвожу взгляда от пустой чашечки, будто пытаюсь прочитать какое-то пророчество. Мне надо, чтобы кто-то сказал, что эта боль пройдет. Ноги кажутся тяжелыми, точно я без подготовки пробежала марафон.

— Лидия, ну что, идем домой? Вернемся вместе с Анжело. — Лицо мамы уже не выглядит таким бледным, кофе пошел ей на пользу. Я рада, что они снова увиделись с Ирен. Мы с Франческо играли вместе, и они подружились. Мы часто заходили к ним на ужин. Папа рассказывал, что Ирен даже после развода продолжала звонить маме просто поболтать, предлагала сыграть в карты или прогуляться, но мама начала уклоняться от разговоров, просила папу сказать, что ее нет, и постепенно приглашения и звонки от Ирен стали совсем редкими.

«Мне кажется, что так я проявляю неуважение к Анжело», — оправдывалась мама. Но на самом деле она никогда не умела поддерживать хорошие отношения даже с близкими соседями, не говоря уже о тех, кто переехал в другой район.

Я подхожу к стойке, ставлю блюдце с чашечкой, но роняю чайную ложку. Одновременно наклоняемся за ней с Франческо — и стукаемся лбами.

— Ой! — восклицаем мы оба и хватаемся за головы.

— Пожалуйста, дайте лед, — просит Ирен. — Скорее приложите, а то будет у вас по шишке.

Бармен протягивает нам две тканевые салфетки с кубиками льда. Я, не задумываясь, прижимаю ее к его лбу, а он — к моему.

— Тише, не дави так, пожалуйста, — просит он. Мне не хватает смелости убрать компресс и посмотреть на шишку.

— Прости. А ты можешь сильнее, не волнуйся, я ничего не чувствую.

Мне бы хотелось, чтобы боль во лбу притупила ту, другую. Но мой жалкий трюк в этот раз не сработал. Слишком жарко, лед быстро тает, салфетки промокают. Мы возвращаем их бармену, благодарим и, выйдя на улицу, направляемся к виа Каравита.

— Я тоже пройдусь с вами, прогулка мне не помешает, — говорит Франческо.

— Спасибо, но в этом нет необходимости. У тебя, наверное, полно дел с учебой?

— Я лучше провожу тебя, Лидия. Мне будет приятно.

— А я с вами прощаюсь, поеду домой. — Ирен обнимает меня и маму и идет по направлению к виа Рома. Мама с Анжело идут позади, и мы с Франческо остаемся вдвоем.

— Как бы мне хотелось вместе с ударом забыть о том, что произошло, — откровенно признаюсь я.

— Знаю, я бы тоже этого хотел. Но, мне кажется, нужно что-то совсем другое.

— Например?

— Ну, не знаю… хорошая пьянка?

— Боюсь, Франче’, потом мы получим только сильную головную боль. К сожалению, ничего не поделать.

— Да. Я пережил это, когда Аугусто умер… Я будто потерял отца, — тихо произносит он, наклонившись ко мне, чтобы Анжело не услышал.

Я ощущаю тот же аромат одеколона, что и в день, когда он вез меня на свадьбу Аличе. Когда у меня было все — а я об этом и не подозревала. Когда я жаловалась на роль подружки невесты, папа еще был жив.

Я улыбаюсь ему и инстинктивно беру его под руку, когда мы переходим на виа Каравита.

У главного входа в здание я вижу мужчину, он оживленно разговаривает по телефону спиной ко мне. Сидит на чемодане на колесиках и жестикулирует. Ускоряю шаг, оставив Франческо позади, бегу и крепко, очень крепко его обнимаю.

— Пьетро, наконец-то! Ты приехал!

— Лидия, перестань. Я весь мокрый, грязный, даже рубашка прилипла. Что здесь за адская жара!

Пьетро тоже ненавидит прикосновения и «похлопывания», вот только исключений ни для кого не делает.

Если надо заставить его нервничать, можно просто коснуться его волос или провести рукой по спине. Я к этому так привыкла, что у меня даже пропал инстинкт — а то и желание — проявлять нежные чувства.

Но сегодня все иначе. Сегодня я попрощалась с отцом, который лежал в гробу. Сегодня никакие принципы личного пространства не действуют. Сегодня все отходит на второй план.

— Давно ты тут ждешь? — спрашиваю я почти обеспокоенно, как будто то, что ему жарко и он устал, — моя вина.

— Пару часов, примерно так. Не знал, где тебя найти. Пробовал позвонить, но твой телефон выключен. Ну, ты хоть пришла наконец.

— Ты мог поспрашивать соседей, даже в магазине рядом. Они все знали папу и показали бы тебе, как пройти к церкви.

— Ну конечно. Я бы зашел и спросил: «Извините, не знаете, где тут похороны синьора Гамбарделлы?» Меня бы приняли за сумасшедшего.

— Не волнуйся, тебя все равно приняли за сумасшедшего, потому что ты торчал на улице два часа, никому ничего не сказав.

— Ерунда, зато сделал несколько звонков по работе. Все планы рухнули.

К двери дома подходят Анжело с моей матерью, оба ищут ключи.

— Добрый день, синьора, приношу свои глубочайшие соболезнования. — Пьетро протягивает маме руку с заметной отстраненностью.

— Анжело, познакомьтесь, это Пьетро, мой жених, он приехал из Триеста.

— Добрый день, — без особого энтузиазма отвечает он. Глаза у него все еще опухшие и блестят. Открыв дверь, он уходит в сторону своей караульной.

— Лидия, ты не говорила, что у нас гости, — цедит мать.

Даже в такой деликатный момент ей не удается скрыть своей неприязни к Пьетро.

«Да кем он себя возомнил? Ишь, какая важная птица!» — вот что она сказала мне, познакомившись с ним в Триесте в один из тех редких случаев, когда они приезжали вместе с папой. Мы собирались поужинать вчетвером, а он не только опоздал почти на полчаса, но и ответил минимум на три телефонных звонка, когда мы наконец сели за стол.

Верно также то, что это я настояла на их знакомстве. Мы встречались уже полгода, и для меня было совершенно естественно представить его семье.

Ужин прошел хорошо: Пьетро — отличный оратор и, что важнее, умеет себя подать. Папе он, кажется, понравился: он задавал ему много вопросов о работе, а на следующий день они пошли вместе выпить кофе и заглянули в офис Пьетро.

Пользуясь случаем, Пьетро попросил его оценить три картины, доставшиеся ему от деда и, по его словам, стоившие как квартира.

Я так и не спросила его о вердикте, но картины остались висеть на стене в переговорной офиса, так что вряд ли они оказались настолько дорогими.

Неуместный выпад матери — как нож, вонзившийся в открытую и кровоточащую рану. Я бы хотела напомнить ей, что Пьетро не просто гость, но у меня нет сил ни на какие объяснения, особенно при человеке, который только что проехал восемь часов на поезде ради меня.

Но Пьетро знает, как восстановить мир, и, более того, умеет предотвратить войну. Возможно, его работа с политиками, дипломатами и пронырами все же приносит какую-то пользу.

— Синьора Паола, не беспокойтесь. Я забронировал номер в отеле на набережной Партенопе. Меньше всего мне бы хотелось доставлять вам лишние неудобства в такое время. Я приехал, чтобы побыть с Лидией.

Мама тут же выдыхает: при мысли о незнакомце в доме она и в обычное время встревожилась бы, что уж говорить о таком дне, как сегодня.

К счастью, даже никаких подробностей не потребовалось, Пьетро организовал все крайне эффективно. Это в его духе: он быстро строит планы, а когда они рушатся, реагирует весьма стойко, даже если нередко разражается возмущенными тирадами по телефону в разговорах с вашей покорной слугой.

Но и я уже научилась обезвреживать бомбы невзорвавшегося гнева и понимать, когда с ним стоит согласиться и просто дать высказаться. Словно ты съел что-то невкусное, и тебя тошнит. Это необходимо, чтобы тебе стало лучше.

Одно из достоинств Пьетро — он никогда не впадает в уныние. Даже если теряет клиентов или на его симпозиумы никто не приходит.

Он падает, злится, встает, и разочарование превращается в гнев.

«Чтобы я сидел и плакал на диване? Да никогда!» — повторяет мне он, получив пару пинков от жизни.

А мне же сейчас хочется только попрощаться со всеми и лечь в кровать, где я смогу выплакаться. В отличие от Пьетро, я переживаю горе так. Он боль отвергает, а я медленно пережевываю и проглатываю.

— Утром я разморозила фрикадельки. Приготовим к ним салат из помидоров. Думаю, ты устал. Мне не сложно поставить еще одну тарелку, — вежливо произносит мама. Теперь, когда новый обитатель в доме ей не грозит, она может даже проявить гостеприимство.

— Я собирался позвать вас на обед куда-нибудь. Лидия, выберешь симпатичное местечко неподалеку?

— Ступайте вдвоем, уже поздно, и у меня нет настроения идти в ресторан. Лучше дома останусь.

— Мам, я не оставлю тебя есть одну, ты что, шутишь?

— Сделаем так: отправляйтесь обе отдыхать. А вечером я вас отведу поужинать, что скажете? — вмешивается Пьетро.

— На ужин придет тетя Пуччи, они с твоим дядей нам так помогли в последние дни, и это меньшее, что я могу сделать. — Мама раздраженно поворачивается ко мне, как будто это не Пьетро, а я некстати пригласила ее на ужин. — Если бы не они… кто бы нам помог, когда мы остались вдвоем? Похоже, в сложные времена все бегут с корабля. — У мамы талант язвить без малейшего раскаяния. Понятно, она обиделась, что Пьетро не пришел на похороны. А я нет. Все организовали очень быстро, а транспорт между Триестом и Неаполем ходит нечасто. Важно, что сейчас он здесь. Потому что именно сейчас, когда все ушли, он мне больше всего нужен.

«Лентяй, лишь бы ему было удобно! Папа бы сразу прыгнул в машину, как только узнал! А этот пропускает свадьбы… и мало того — похороны!» — Я уже знаю, что она скажет при первой возможности. Но мама не понимает, что, ругая Пьетро, в итоге обижает меня. Это ведь я не выбрала кого-нибудь получше и связалась с бестактным мужланом, который не хочет брать на себя никаких обязательств.

Все, разумеется, не так, но у меня никогда не было желания спорить с ней и переубеждать. Расстояние все упрощало, однажды она даже сказала: «Хорошо, что я много чего не вижу, иначе я бы этому парню устроила!»

— Лидия, не хочу ставить вас в неловкое положение. Пойду в отель, увидимся позже, ладно?

Пьетро так поглощен собой, что даже не замечает язвительности моей мамы. Он, кажется, почти рад, что ему не нужно ни обедать, ни ужинать с нами, хотя он, как говорят в Неаполе, и «сделал шаг», пригласив нас. Только успевают отзвучать последние слова, как у него звонит телефон — так вовремя. Пьетро просит подождать пару минут, кивком прощается с моей матерью и отходит.

В этот момент я понимаю, что даже не сказала «пока» Франческо. Когда я бросила его и побежала к Пьетро, он, скорее всего, ушел. Мало того что я была с ним невежлива, так еще и поставила ему шишку на лбу.

Наблюдаю, как мама медленно идет к лифту, опустив голову. С возрастом она стала ниже на пару сантиметров, хотя винит в этом сколиоз и по большей части мою бабушку, которая всю жизнь, пока мама не вышла замуж, заставляла ее спать на раскладном кресле. С пятью детьми кроватей хватало не всем, и ей досталось это ненавистное ложе.

В конце концов, всегда есть причина, по которой можно злиться на жизнь. Мама начала рано, со своего раскладного кресла.

Мне больно думать, что она одна, поэтому я догоняю ее и машинально глажу по спине. Обнимаю за тонкую талию, показывая, что я рядом, и думаю: нет, не может человек разучиться проявлять нежность.

Лифт занят, и, пока мы ждем, я звоню Пьетро, чтобы предупредить, что иду домой, но он не отвечает. Наверное, все еще говорит с кем-то — не исключено, что организовывает очередную конференцию. Интересно, зачем переводить звонок в режим ожидания, если потом он мне все равно не ответит?

Да, вот оно: он не отвечает именно мне. Потому что когда он говорит со мной, то совершенно спокойно ставит мой вызов на удержание ради кого-то еще.

Пишу ему сообщение: «Думаю, ты еще какое-то время будешь занят, так что я вернулась домой, ужасно устала».

И двух секунд после отправки не проходит, как появляется уведомление об ответе — эмоджи с поднятым большим пальцем.

Не знаю, смеяться мне или плакать.

И когда я уже хочу убрать телефон обратно в сумку, приходит еще одно сообщение. Я знала, Пьетро не может быть таким грубияном.

«Как твоя шишка? У меня синеет. Взял тебе арнику — оставлю позже в караульной папы. Обнимаю, Ф.».

Так, теперь мне стало еще хуже.

Дома все еще сильно чувствуется аромат папиного одеколона. В прихожей стоит сумка из больницы, в ней костюм со свадьбы, небрежно сложенный, но все еще пахнущий. Он нарядился для церемонии — всегда старался выглядеть как можно лучше.

— Я отнесу его вещи в комнату и пойду готовить, — хрипло сообщает мама, снимая туфли и надевая тапочки, которые носит и зимой и летом.

— Не переживай, я сама все сделаю. Иди отдохни, тебе же жарко. Я позову, когда все будет готово.

— Спасибо, Лидью’, — с облегчением соглашается она.

Мама никогда от домашних дел не отказывалась, так что сейчас это говорит о том, насколько она устала. Она даже не заходит в спальню переодеться, просто садится в кресло в гостиной.

Кто-то звонит в дверь. Я иду открывать, гадая, кто мог прийти в такое время. В коридоре машинально поправляю волосы, проверяю, не видно ли мокрых пятен под мышками.

— Синьора Де Лука, добрый день. Я видела вас на похоронах, спасибо, что пришли попрощаться с папой в церкви.

Наверное, вид у меня совсем не радостный: в душе я надеялась, что это Пьетро. Но она, кажется, ничего не замечает и чуть улыбается мне в ответ. А потом протягивает большую кастрюлю, и на ее тонких руках видны голубоватые вены. На левом безымянном пальце у нее два обручальных кольца, ее и мужа. Она накрасила губы, и меня это трогает.

— Я приготовила вам горшок бульона. Там куриные ножки и еще пучок зелени из огорода сестры.

Давно я не слышала слова «горшок». Кажется, синьора Де Лука всегда называла кастрюлю горшком. Да и слово «пучок» в Триесте тоже не говорят. Больше того, думаю, это все неаполитанская особенность: когда в овощной лавке просишь дать тебе «пучок зелени», туда обязательно входят перевязанные бечевкой морковка, лук и сельдерей. Это букет с запахом моего детства, когда я съедала целые тарелки бульона с пастой в виде звездочек и с пармезаном.

«Можешь положить мне побольше, и вниз, и сверху?» — всегда просила я маму, чтобы потом сыр растаял и прилип к ложке. И не было ничего вкуснее.

Но на печальные воспоминания нет времени, потому что у моей соседки начинают дрожать руки.

— Синьора, спасибо! Не стоило. Вы столько сил потратили, — говорю я, забирая кастрюлю. Правда не стоило: снаружи градусов тридцать, не меньше.

— Я решила, вам он не помешает.

Это, безусловно, полезная еда, учитывая, что последние пару дней мы с мамой питались тостами с кофе, и можно только порадоваться. Но от одной мысли, что придется есть горячий суп, я покрываюсь потом.

Я приглашаю ее войти, и она радостно улыбается. Не может поверить, что удастся с кем-то поболтать. Время от времени она приносила отцу лампы, по ее клятвенным заверениям, точно антикварные, фотографии своих предков и разные безделушки, просто чтобы побыть с кем-то рядом. Папа относился к ней с приветливостью, которой я завидовала. Я всегда была более жесткой: такие люди, как синьора Де Лука, камнем повисают не на шее, а на душе. Они не уважают чужие границы.

Я стараюсь сдерживать злые мысли и маскирую нетерпение усталостью.

— Мама, смотри, синьора Де Лука так добра, она приготовила нам бульон, — громко говорю я. Дойдя до гостиной, мы видим, что она задремала в кресле.

— Ох, не станем ее беспокоить, бога ради. Я приду в другой раз, выпьем кофе, — говорит соседка. — Я хотела подойти к вам во время процессии, но была такая толпа… а потом на улице плакали даже камни, — говорит она, когда я провожаю ее обратно до двери.

Я вспоминаю поток людей, всех тех, кто пришел попрощаться с папой. И правда, плакали все камни, которыми вымощена виа Толедо.

— Да, мы и в самом деле немного устали. — С одной стороны, я оправдываюсь, а с другой — я вся вымоталась, и мне хочется дать ей понять, что неуместно приходить к людям в дом сразу после похорон, особенно до полудня, когда все обычно отдыхают.

Я не заканчиваю предложение, потому что чувствую себя неблагодарной, от некоторых любезностей я уже отвыкла.

— Бедняжки, вам бы поспать. Я видела в вашей кухне свет в четыре утра, — выдает она.

То, что она всегда была любопытной, ни для кого не секрет. Думаю, она несет пост у глазка, чтобы следить за всем, что происходит в здании.

— Попробуем, спасибо, — говорю я, когда она уже на лестничной площадке. Через несколько секунд она оборачивается, словно поддавшись интуиции.

— Если не будете есть бульон, Лидия, поставь его в холодильник, а то он пропадет. А это грех.

Теперь запах вареной курицы и овощей заполнил весь дом, перебив одеколон папы. Лучше бы я не открывала дверь. Может, стоило пойти на обед с Пьетро. Не знаю, что хуже: его постоянные разговоры по работе или неприятный запах от супа соседки.

Распахиваю все окна, чтобы проветрить, слышу, как открывается входная дверь, и выглядываю на улицу. У дома между двумя машинами только что в один прием припарковался красный «Мини Купер». Я бы узнала его из тысячи.

— Что ты здесь делаешь? Разве у тебя не свадебное путешествие? — кричу я ей сверху, перегнувшись через перила лестницы.

— Что за вонь?

Вот о чем первым делом, пробежав пять этажей и обняв меня, спрашивает Аличе. Она такая — говорит что думает. Точнее, сначала говорит, а потом думает, хорошо это или плохо.

— Наверное, бульон, нам его соседка принесла. Весь коридор пропах, — пытаюсь объяснить я.

— Да и твои волосы тоже, — замечает Аличе и морщится.

— Все равно собиралась мыть голову, ничего. Да и если честно, у меня есть другие поводы для беспокойства. — Теперь и на моем лице, должно быть, написано такое же отвращение. Еще не хватало, чтобы Аличе начала советовать мне своего парикмахера — вот окажется таким же, как косметолог, и тогда я влипла. Меня как минимум побреют налысо.

— На следующей неделе я иду к Массимилиано, если хочешь, и тебя запишу.

Вот она, Чиче. Никогда не заставит ждать советов о красоте. Полагаю, Массимилиано и есть парикмахер, даже нет, куафер — или стилист.

— Чиче, спасибо, но я не знаю, где буду на следующей неделе. И потом, после встречи с Шанти я предпочту какое-то время держаться подальше от «оздоровительных центров». Я хотела предложить маме поехать со мной в Триест. Чтобы она отвлеклась…

Кузина опускает взгляд, явно расстроенная. Не знаю, то ли потому, что я нелестно отозвалась о ее подарке, то ли потому, что хочу уехать и забрать маму. Сегодня я все только порчу. Пытаюсь это исправить:

— Теперь ты мне скажи, зачем ты вернулась? Ты с ума сошла?

— Я была бы сумасшедшей, если бы осталась там валяться задницей кверху, пока…

На этот раз я обнимаю ее, и она замолкает.

— Грегорио наверняка нас ненавидит. Мы испортили ему не только свадьбу, но еще и медовый месяц! — Я хотела как-то разрядить обстановку, но выходит ужасно. Словно иду по дороге с ямами и могу упасть с каждой следующей фразой.

— Лидия, вы ничего не испортили. Свадьба же состоялась. Разве что ужин, но знаешь, что мы сделали? Отдали его на благотворительность! Пожертвовали всю еду в небольшой приют для беженок с детьми. Представляешь, как ребята были счастливы, увидев шестиярусный торт!

Как Аличе удается превращать боль во что-то хорошее? Я не слышу в ее словах ни сожаления, ни обиды.

— Кейтеринг справился великолепно, они доставили все в лучшем виде и ничего за это не взяли. Конечно, маме бы хотелось заморозить все блюда и обеспечить себе обеды и ужины на целый год! Ты же знаешь, какая она.

Киваю, и мне немного грустно от мысли, что тетя Пуччи сердится из-за не доставшегося ей роскошного шведского стола. Я всегда думала, что это бедные стараются беречь каждый цент, ничего лишнего не покупать. Но тетя доказала мне обратное: у богачей есть привилегия не знать тревог из-за нехватки средств. И, прекрасно осознавая свое богатство, они с таким же рвением и без малейшего стыда просят скидки. В конце концов, этому нас учил дядя Скрудж.

«Кто не бережет монетку, тот сам ее не стоит», — повторяла тетя Пуччи, когда кто-то указывал на ее чрезмерную экономность. На свадьбу она денег не жалела, но, думаю, уточняла цену каждой устрицы.

— Конечно, сейчас бы и я с удовольствием съела ризотто с морепродуктами и икрой, — замечает Аличе, касаясь своего живота.

— Ну, время обеда давно прошло, но… могу предложить тебе тарелочку отличного бульона!

Мы смеемся, и после всех событий мне в это не верится.

— Лидия, я уже несколько часов не ела. Чемодан еще в машине, я приехала сразу из аэропорта.

— Прости, а как же Грегорио?

— А, он остался на Маврикии, — беспечно отвечает она, и я не верю своим ушам.

— ЧТО?

— В итоге хорошо, что вы не успели предупредить нас до посадки. Тогда бы мы оба остались, и мне было бы очень обидно за Грегорио. Когда мы приземлились и я узнала от мамы, что дядя умер, то сказала ему, что возвращаюсь, и он сразу же начал искать обратный рейс. Мне пришлось уговаривать его остаться, и потом, поменять билет оказалось очень недешево. Хотя бы одному из нас не пришлось страдать так уж сильно. Он работает с утра до вечера, смены в больнице выматывающие. Он заслужил отдых.

— Да, но это же не просто отдых, это медовый месяц… — настаиваю я.

— Лидия, ну брось. Это мой третий медовый месяц. К тому же на Маврикии я уже была. И что важнее, у нас с Грегорио целая жизнь впереди. Нам почти сорок, мы уже не юная парочка, которая никогда не ездила в отпуск вдвоем!

— Чиче, я правда не знаю, что сказать. Спасибо.

Она делает вид, что не услышала, но я знаю: если она вернулась в Неаполь, то решила, что тут ей будет лучше. Надеюсь, на этот раз то, что она сначала сделала, а потом подумала, окажется плюсом и ей не придется о том пожалеть.

— Слушай, я ужасно голодная. Предлагаю вылить бульон в унитаз, хотя мне и жаль, что потом канализация пропахнет прогорклым жиром и чесноком. Схожу в ростиччерию[33], вернусь через пять минут.

Мало кто способен удивить меня так, как моя кузина. То она кажется капризной избалованной девочкой, а потом — уже женщиной, которая готова ради своей цели весь мир перевернуть.

До сих пор не могу поверить, что она бросила бедного Грегорио одного в свадебном путешествии ради меня. Интересно, родная сестра бы так поступила? Возможно, называя нас в детстве не кузинами, а сестрами, это и имели в виду: связь не менее сильную, чем сестринство.

«Родные сестры всегда дров наломают», — часто повторяла моя мать. Со своими она никогда не ладила.

В ожидании Чиче ложусь на диван рядом с креслом, в котором спит мама. Она уснула крепко — ни шум, ни неприятный запах ее не разбудили.

Глаза закрываются, хотя в животе урчит. Усталость пересиливает голод. Я даже где-то читала, что самой жестокой пыткой было лишение сна, а не пищи.

Наконец чувствую, как тело расслабляется, дыхание замедляется, веки тяжелеют — но диван неудобный, сиденье продавленное. Просовываю руку под подушку, пытаясь найти положение, в котором не заработаю синяков или мышечных спазмов. Нахожу льняное полотенце — его папа всегда клал в изголовье дивана, чтобы не запачкать. Он часто засыпал на нем под какой-нибудь старый фильм по телевизору и в спальню к маме не поднимался.

Прижимаю полотенце к груди и, обманывая себя, представляю, что обнимаю его. Хотя бы в последний раз.

В дверь звонят раньше, чем я ожидала, и я встаю открыть Аличе.

Проснулась и мама.

— В чем дело? — спрашивает она, вздрогнув в кресле.

— Мама, не волнуйся, это Аличе. Она ходила за едой, — отвечаю я, разминая шею.

— Чиче? Но что она тут делает, разве у нее не медовый месяц? И чем так воняет?

Кастрюля все еще стоит на кухонном столе. Бегу выливать ее в туалет, пока Аличе не вернулась. Наливаю поверх немного моющего средства — сочетание двух запахов поистине убийственное. Смываю воду и, задержав дыхание, выскакиваю из этой газовой камеры и бегу к двери.

— Пьетро!

К счастью, между рабочими звонками он все же опомнился. Надеюсь, я достаточно проветрила — Пьетро одержим запахами. Он говорит, по тому, как пахнет в подъездах домов, можно определить уровень людей, которые там живут. И тут уж капуста для него — прежде всего признак бедности.

Когда он впервые упомянул об этом, мне стало немного стыдно за него, потому что бедным можно было назвать скорее его образ мысли.

Но с тех пор я больше не покупала цветную капусту.

Я приглашаю его войти, и к тому моменту, как мы доходим до гостиной, мама уже испарилась. Кресло, где я ее оставила, опустело. Видимо, она услышала голос Пьетро и ушла в свою комнату. На этот раз я ее винить не могу.

— Лидия, включи звук на телефоне, — укоряет меня он. — Увидишь десяток пропущенных звонков от меня. Сначала я разговаривал с помощником достопочтенного синьора Миани. Они хотят видеть меня на слушании, возможно найдут для меня должность. У них никого нет для решения налоговых вопросов, и я сказал, пусть спокойно дают мои контакты. — Он явно в восторге. — И раз уж я здесь, то мог бы съездить на денек в Рим, сэкономлю. Затраты на билет окупятся.

Я еле стою на ногах, но, думаю, у меня хватит сил послать его к черту.

— Пьетро, прости, что у тебя должно окупиться?

Он замолкает — возможно, понял, что сказанное прозвучало бестактно. Да, эго у него раздуто неимоверно, но всему же есть предел. Ему еще и везет: новый звонок в дверь спасает его до того, как разговор становится совсем неприятным.

— Пицца только из печи! Аромат помидоров с базиликом куда лучше запаха мертвой птицы! — ликующе провозглашает Аличе, стоит мне открыть дверь. Она протягивает мне коробки из нашей любимой пиццерии, глаза ее сияют.

— Ш-ш-ш, Аличе, тебя услышат! Сколько ты готова поставить на то, что синьора Де Лука наблюдала за тобой через глазок? — шиплю я, пропуская ее внутрь.

— Ой, да ну, услышат. Лидия, не будь такой занудой. Я взяла и всякое жареное — картофельные крокеты и карроццу[34] во фритюре!

Мы направляемся на кухню. Пьетро сидит за столом и изучает пустую кастрюлю. При виде нас он тут же встает, будто мы застукали его за чем-то запрещенным.

— Я хотел узнать, откуда так странно пахнет, — весь красный, признается он.

— Пьетро, ты же помнишь Аличе?

С кузиной они виделись всего раз, в Триесте. Аличе была там проездом, они собирались плыть на паруснике в Хорватию с бывшим мужем, который даже на берег не сошел.

У нас хватило времени только заглянуть в кафе у пирса, и все те несколько минут, что оказались в нашем распоряжении, Пьетро расхваливал триестский кофе, расписывая его преимущества перед неаполитанским.

За милю чувствовалось: он хотел ее впечатлить, но не ради того, чтобы в принципе произвести хорошее впечатление на мою семью, а просто потому, что Аличе не может не вызвать интерес у мужчины и умеет заинтриговать. Она на него едва взглянула — было видно, как Пьетро ее раздражает. Аличе нравятся сдержанные мужчины, те, кто остается в тени, потому что сияет сам по себе, и кому нет нужды выставлять себя напоказ.

Пьетро же всегда ищет место под солнцем, и меня действительно поразило его поведение: самоуверенное, покровительственное, то, как он готов неизменно выйти вперед. Я восхищалась тем, что он ничего не боится. «Если я сомневаюсь, то начинаю борьбу», — сказал он мне на нашем первом свидании за двумя «Апероль-Сприцами».

— Конечно, помню, — отвечает он почти уязвленно. — Я же не впал в маразм. Кстати, поздравляю со свадьбой. Со свадьбой же поздравляют, да? Я в этом не большой специалист… хе-хе.

— Спасибо, да. Поедим прямо из коробок? Я попросила нарезать пиццу на кусочки, и, оказывается, не зря — не знала, что у нас гости.

Вот и подтверждение, что он все еще действует Аличе на нервы.

— О, не волнуйтесь, я перекусил сэндвичем, мне ничего не нужно. Лидия, если у тебя найдется кока-кола без сахара со льдом и лимоном, я бы с удовольствием выпил.

— Вряд ли, Пьетро, — раздраженно отвечаю я. Видимо, он думает, что находится в кафе.

— Смотри, если выйти на улицу, сразу справа есть «Дон Пеппе» — продуктовый магазин, прямо рядом с «Кафе Неаполь». Ты же знаешь, где это? — подсказывает Аличе, открывая коробки с пиццей, от которой исходит божественный аромат. — Если что, спроси, тебе покажут.

— Конечно, я знаю, где магазин синьора Феличе! Тогда пойду. Скоро вернусь.

— Не стоит, не торопись, — произносим мы с Чиче одновременно.

Когда дверь за ним захлопывается, из своего укрытия тотчас появляется мама.

— Тетя Паола! — Аличе встает и подходит обнять ее. — Не передать, как мне жаль. Поверить не могу, что дядя Феличе ушел вот так. Как только мама мне сказала, я села на первый же самолет. К сожалению, на похороны я не успела, но от Каподикино[35] мчалась, не глядя на светофоры. Даже к родителям не заезжала, но знаю, что они придут к вам на ужин. Так что мы все будем вместе.

— Чиче, спасибо большое. Но тебе надо отдохнуть, вон какие глаза красные.

Со мной мама никогда не говорила так ласково, как с ней.

— Это все кондиционеры в самолете, чтоб их! Тетя, но ты сама хоть ела? Я взяла тебе «Маргариту» с начинкой в корочке — с рикоттой и грибами, как ты любишь.

— Папина любимая, — замечаю я. Мы рассаживаемся за столом, и я беру себе кусочек с проволой и фриарьелли.

— Я попросила не добавлять сальсиччи[36], запах от вашего куриного бульона был слишком ужасен, — продолжает Аличе.

— Мама, синьора Де Лука принесла нам кастрюлю бульона, но к нему даже подойти нельзя было, мутило от одного запаха. Пожалуйста, потом позвони ей, скажи спасибо. А я помою кастрюлю и ей занесу.

— Да что ж такое, постоянно лезет не в свое дело! Если она думает, что со мной пройдет тот же номер, что и с папой, то сильно ошибается, — возмущается мама.

— Извини, ты о чем?

— Она постоянно наседала на него, под любым предлогом. То вещи ему в лавку отнесет, то попросит мебель свою старую починить…

— Эй, тетя Паола, ты, случайно, не ревновала, а? — вмешивается Аличе с набитым ртом.

— Да брось! Она даже старше меня. И она невыносима: мне приходится сидеть дома, чтобы она только меня не увидела, представляешь? Стоит спуститься по лестнице, как она сразу же открывает дверь и пристает с какими-то глупостями.

Звонит домофон.

— Это Пьетро! — Я даже благодарна, что он прервал очередной неприятный разговор.

— Не знал, что вам нравится, — произносит он, доставая из пакета несколько бутылок пива и диетической колы. — Так что купил и то и то. Тут все так дешево! Хотите знать, сколько я заплатил за все?

— Нет! — хором отвечаем мы.

— А на двери магазина твоего отца нашел вот это уведомление — тут говорится, что заказное письмо не было доставлено. Я его забрал. Принесли утром, видимо: чернила уже начали выцветать на солнце.

— Спасибо, Пьетро. Садись, попробуй крокет, — говорю я, убирая уведомление в верхний ящик буфета, где хранятся резинки, мотки бечевки и оберточная бумага, которую мама с аккуратностью хирурга снимает с упаковок, чтобы потом использовать еще раз.

Видимо, благодаря диетической коле его сэндвич переварился со скоростью света, потому что он ест один крокет за другим: ломает пополам и наслаждается видом тягучей моцареллы с кусочками прошутто и салями.

— Вы уже решили вопросы с наследством? — непринужденно спрашивает он, с удовольствием жуя.

— Вообще-то нет. Даже не знаю, с чего начать, — отвечаю я, надеясь, что тем самым не спровоцирую очередной монолог о бюрократии. Он знает, что я это ненавижу.

— Ну, ты же юрист, разве нет? Мог бы что-то и подсказать, — предлагает Аличе.

— Вообще-то я бухгалтер, — раздраженно уточняет он. — И это не моя сфера. Я занимаюсь корпоративным правом.

Он облизывает пальцы после очередного крокета.

— Ладно, но ты уж точно понимаешь здесь больше нас, так? — настаивает Аличе.

Я уже могу прочитать мамины мысли: что он тот еще лентяй и эгоист, и если ему надо сделать хоть капельку больше положенного, то он еще долго будет тыкать в это всех носом. «Ну и ну, как тебе, бедному, тяжело, смотри не надорвись!» — безжалостно сказала бы она.

Но Пьетро такой со всеми, даже со своими родителями.

Более того, ради меня он делает то, что даже не подумал бы сделать для других. Ради меня или ради какого-нибудь министра. Например, как в тот раз, когда он ждал какого-то члена парламента в аэропорту до глубокой ночи. Жаль только, что депутат не поехал с Пьетро, как было оговорено с его секретаршей, а сел в такси, снисходительно помахав ему рукой.

— Что ж, хорошо. Завтра все выясним, не волнуйтесь, — смирившись, говорит он, открывая еще одну кока-колу.

Я с облегчением выдыхаю. Мама преувеличивает. Просто Пьетро очень организованный человек и работает в другой сфере, он же не нотариус.

Конечно, он всегда пытается отстраниться от чужих проблем, и неважно, о чем речь. Но потом все же может опомниться.

Папа был полной противоположностью: он сразу бросался на выручку другим, даже не задумываясь. У него это получалось естественно. Он помогал всем, кто в том нуждался, будь то Нана’, Чиро ’о Пацц или синьора Де Лука.

Такая черта, наверное, досталась ему от дедушки Адольфо, стоматолога, который большую часть времени бесплатно лечил нуждающихся. К их маленькому домику в квартале Баньоли, где на первом этаже и находился врачебный кабинет, к вечеру выстраивалась очередь. И каждый как мог старался расплатиться: кто приносил хлеб, кто предлагал убраться в саду или постричь бороду и усы.

Дедушка обычно отказывался, лишь иногда соглашался взять что-нибудь — только ради своих пациентов, желавших отплатить ему добром.

Бабушка Лидия часто мне говорила: «Он слишком много работал — всегда был рядом для других, но не для нас. И мне это совсем не нравилось!»

Великодушие ее мужа к другим означало проявление неуважения к ней, и она создала себе образ брошенной жены.

Последней его грубостью была смерть от сердечного приступа, оставившая ее вдовой без средств к существованию, потому что он совершенно не умел откладывать заработанные деньги.

Это несчастье ее сильно закалило.

Бабушка чем-то напоминает мне мать: у моего деда был врачебный кабинет, а у моего отца — «Кафе Неаполь». Возможно, дети и правда ищут в тех, в кого влюбляются, черты отца и матери: мы стремимся к чему-то знакомому, потому что менять правила игры страшно. В болоте, может, и застой, но там тепло и спокойно, а прыгать в незнакомые воды не всегда полезно для здоровья. Так что, когда сомневаешься, лучше оставаться на месте.

Но потом наступает момент, когда мы перестаем повторять этот сценарий. Вот почему я переехала за восемьсот пятьдесят километров от родителей и выбрала Пьетро, не похожего ни на маму, ни на папу.

Эти карты я сама вытащила из колоды и играю ими, чтобы вечная спираль раздражения, в которой оказались мои родители, не закручивалась дальше.

Только теперь я не знаю, правильно ли поступила. Что-то мне подсказывает: как бы ловко ты ни блефовал, казино всегда выигрывает.

— Лидия, Лидия…

Чувствую прикосновение к плечу. Глаза еще закрыты, и я не разомкнула бы веки ни за что на свете. Этой ночью я впервые за несколько суток смогла поспать.

— Мама, сколько времени? Еще темно, ты плохо себя чувствуешь?

Голова раскалывается.

Включаю светильник и вижу, что она сидит на краю моей кровати, бледная, с глубокими темными кругами под глазами. Она будто постарела на двадцать лет.

— Пьетро прав, — говорит она, глядя в пустоту.

— В чем? При чем тут вообще Пьетро?

— По поводу магазина, Лидия. Кто теперь будет им заниматься? — Голос у нее тихий, хриплый.

Вчера за ужином тетя Пуччи спросила, что мы планируем делать с «Кафе Неаполь». Мы с мамой ничего конкретного не ответили, но встрял Пьетро, убеждая нас принять решение.

«Тело твоего отца еще не остыло, а они про деньги», — сказала мне мама, когда мы несли посуду на кухню.

— Мам, три часа ночи, я выпила снотворное, нам правда надо обсуждать это именно сейчас?

Головная боль не проходит, даже наоборот — в череп будто забивают гвоздь.

— Что ты выпила? Господи, да ты на него подсядешь!

— Да нет же, мам! Мне его дала Аличе, это натуральное лекарство. Я обычно ничего не принимаю, но у меня недосып примерно сто часов, и оно подействовало сразу. Я вырубилась, — отвечаю я.

— Чиче у нас умница и красавица, но, мне кажется, с медикаментами у нее странные отношения. Не наделай глупостей, хорошо? — выговаривает она мне, вот так, ни с того ни с сего.

— Мам, пожалуйста, постарайся отдохнуть. Сейчас мы точно ничего не можем сделать, а завтра спокойно все обсудим и уладим. Я отведу тебя в постель и заварю тебе ромашковый чай с мелатонином, хорошо? — умоляюще предлагаю я.

Мы спускаемся по лестнице, я держу ее за руку и боюсь, что вот-вот споткнусь о подол ночной рубашки, которая доходит до пяток, и потащу маму за собой вниз по всему пролету.

Мы благополучно добираемся до ее комнаты, и она залезает под свежую льняную простыню. Она принадлежала бабушке, на ней ее инициалы.

— Лидия, — шепчет она, когда я уже собираюсь пойти на кухню. — Я не хочу ромашковый чай, посидишь со мной, пока я не засну?

Теперь мы как будто поменялись ролями — я мама, а она дочка, которая боится темноты.

— Конечно. Но ты должна успокоиться, все будет хорошо. Я рядом. А Пьетро и тетя Пуччи просто хотят нам помочь. — Я пытаюсь проследить, чтобы мой тон звучал наиболее убедительно. Мы с Пьетро уже договорились, что за завтраком спланируем все по шагам и разберемся с оформлением наследства.

Они с тетей Пуччи правы: нет смысла тянуть еще и потому, что семейный банковский счет был оформлен только на имя папы, и мама не может им распоряжаться. Похороны я оплатила со своих сбережений, которые откладывала с зарплаты «на случай непредвиденных обстоятельств». И ждала чего угодно, но не этого. Не того, что они понадобятся, чтобы достойно проводить отца в последний путь. Пьетро предложил сдать магазинчик в аренду — так у мамы будет хотя бы какой-то доход.

В общем, мы постараемся сделать так, чтобы все прошло быстро и безболезненно.

Особенно быстро.

Я ложусь рядом с мамой, и она берет меня за руку. Она дрожит.

— Мама, что такое?

— Мне страшно.

— Так нам надо к нотариусу? — спрашиваю я у Пьетро, потягивая вторую чашку кофе, которая, как я надеюсь, вернет мне немного ясности ума. Кто знает, когда я посплю семь часов подряд?

— Безусловно, это самый быстрый вариант. Вы с матерью официально вступите в права наследования, получите доступ к имуществу твоего отца и сможете решить, что делать с магазином. Как я и говорил, на мой взгляд, лучше сдать его в аренду, я уже связался с парой агентств по недвижимости, которые занялись бы всеми вопросами. Утром мы созвонились, у них уже есть на примете арендаторы. Еще бы, торговое помещение в историческом центре города — это же курица, несущая золотые яйца! Легче легкого, Лидия. А потом наконец-то вернемся в Триест.

Пьетро просто машина. С другой стороны, он бы и не смог выполнять свою работу без этой практичности.

— Услуги нотариуса обойдутся в пару тысяч евро, есть и другие варианты, но… — продолжает он, но я его сразу же перебиваю:

— Нет, Пьетро, какой смысл? Маме от этих проволочек только хуже. Ночью она разнервничалась. Я поделилась с Аличе — так вот, она даже боится, что у мамы может развиться посттравматическое стрессовое расстройство.

— Так, давай не будем преувеличивать, хорошо? То, что она чувствует себя потерянной и хочет поскорее все решить, — это нормально, особенно учитывая, что ты живешь далеко. И потом, разве ты не твердила, что Аличе очень мнительная и везде видит болезни?

Мне не нравится его снисходительный тон по отношению к моей кузине, и я жалею, что говорила ему о слабости Аличе. Это было не со зла — просто однажды она позвонила мне рассказать о своем плохом самочувствии, когда мы ужинали с Пьетро. Тогда я, чтобы поскорее отделаться, в шутку сравнила наш разговор с сеансами психоанализа Дзено Козини, ипохондрика и главного героя романа Итало Звево «Самопознание Дзено».

Но это была ошибка, и мне так хочется вернуться в прошлое и промолчать, чтобы теперь обойтись без идиотских комментариев. Внезапно я чувствую: в том, что два моих самых важных в жизни человека не ладят, есть моя вина. И возможно, следовало бы удержаться и не критиковать при Чиче помешанность Пьетро на политике.

— Конечно, конечно, — киваю я.

То, что я была единственным ребенком, меня никогда не беспокоило, но прямо сейчас я чувствую, как пуст мир вокруг. Да, разумеется, есть Пьетро и Аличе, но они оба все же не на моем месте и могут понять, что чувствую я, лишь до определенного момента.

— Если решите идти к нотариусу, угадай что? У меня есть такой на примете! У твоего Пьетро всегда есть туз в рукаве. Сестра его коллеги по университету выиграла конкурс на эту должность три года назад и получила место в Неаполе. Он поискал по картам, и ее офис, оказывается, находится на виа Толедо, меньше чем в пятистах метрах от вашего дома. Молодец, Пьетро!

Такая продуктивность меня поражает, хотя его склонность говорить о себе в третьем лице вызывает беспокойство.

— Спасибо, но, возможно, и я найду, с кем посоветоваться по юридическим вопросам. — Я сдерживаю его энтузиазм, чтобы не показаться совсем уж дурочкой, которой в родном городе даже обратиться не к кому.

— Лидия, даже не думай!

Мама появляется на кухне точно призрак — очевидно, все это время она подслушивала у двери.

— Синьора Паола, доброе утро. Я принес бриоши со сливками, но мы не хотели вас будить. — Пьетро встает поздороваться и отодвигает для нее стул.

Моя мать даже не отвечает, так явно она злится на меня. Надеюсь, дело в простом недосыпе и только.

— Лидия, я не хочу, чтобы кто-то знал о моих делах.

— Простите, я, наверное, не в курсе… — Пьетро робко пытается снизить градус напряженности.

— Ничего такого, я хотела попросить Франческо посоветовать нотариуса. Он наверняка кого-то знает, ведь он столько лет работал юристом. Можно даже с ним напрямую проконсультироваться, если есть сомнения…

— Я же сказала нет! — перебивает меня мать, ударяя обоими кулаками по столу.

— Ладно, мама. Ладно. Но успокойся, пожалуйста. Это была просто идея.

— Кто такой Франческо, еще один кузен? — спрашивает Пьетро.

— Проехали, позвони сестре своего друга, если можешь, и покончим с этим.

С той самой секунды, как я приняла помощь Пьетро, мама выглядит уже менее напряженной.

— Спасибо, Пьетро, — говорит она, обратившись к нему впервые за утро.

— Тогда я ненадолго отлучусь, загляну заодно в агентство недвижимости. Увидимся через час. Если будут новости о встрече, Лидия, я позвоню, хорошо? До свидания, синьора Паола. Не беспокойтесь, я сам выйду, — прощается он, поцеловав меня в макушку и протянув руку моей матери, а потом удаляется в коридор.

Как только я слышу, что дверь закрылась, поворачиваюсь к матери. Пытаюсь держаться спокойно, но не уверена, что у меня получается.

— Да что на тебя нашло? Ты ворвалась как фурия! Что плохого в том, чтобы попросить о помощи Франческо, друга семьи? Уж он точно на нашей стороне и посоветовал бы, как будет лучше! Ты так злишься на всю его семью, но почему?

— Могу я выпить кофе? — увиливает от ответа она. Но после того как она выставила меня дурой перед Пьетро, у меня не получается просто взять и о том забыть, и я повторяю вопрос.

— Не о чем говорить, — возражает она. — Я не хочу втягивать в это Франческо, который потом все расскажет своей матери.

Вот она, причина ее злобы. Интересно, когда и, что важнее, почему мама записала Ирен во враги. Подозреваю, дело в том, что та нашла в себе смелость и силы развестись с Анжело и влюбилась в состоятельного адвоката. А моя мать не чувствовала себя счастливой с папой и не видела выхода.

А я-то тогда, в кофейне после похорон, думала, что они смогут снова начать общаться. Судя по всему, я ошибалась. В их объятии была только вежливость, а не искренняя привязанность — во всяком случае, не с маминой стороны.

— Не сомневаюсь, Франческо так бы никогда не поступил, учитывая, что это профессиональный секрет. Который и так секрет Полишинеля. Кроме магазинчика, дома и счета в банке, больше ничего нет!

— Можно я сама буду решать?

— Да, мама. Решай сама. Мне без разницы. Чем быстрее со всем разберемся, тем лучше.

Меня спасает звонок телефона.

— Любимая, сегодня в семь вечера у нас встреча с нотариусом! Сказано — сделано! А потом пойдем ужинать. Сейчас заеду арендую автомобиль. Заберу вас в шесть тридцать.

Пьетро так взволнован и говорит так громко, что мама все слышит.

— Лидия, по поводу магазина…

Я больше не хочу ее слушать — во всем, что она говорит, чувствуется застарелая злоба, которая накапливалась много лет. Мне больно видеть ее такой, особенно в ее возрасте. Сейчас ей бы стоило простить, отпустить и облегчить свою душу. Последние годы жизни надо провести спокойно, без врагов — реальных или, как в ее случае, воображаемых.

— Слушаю, мама. — Думаю, нетерпение в моем взгляде заметно хорошо.

— Я хочу продать его. На заработанные деньги можно будет жить. Аренда — это сплошная головная боль, так говорит тетя Пуччи.

Да, но есть нюанс: тетя Пуччи сдает квартир тридцать, не меньше. Конечно, по закону больших чисел время от времени какие-то неприятности у нее бывают.

Больше всего меня здесь задевает то, что мое мнение даже не учитывается, хотя вопрос касается и меня — второго наследника с половиной прав.

— Не думаю, что папа хотел этого, — пытаюсь возразить я. — Он любил «Кафе Неаполь».

— Лидия, ты все еще веришь в эту романтическую чушь? «Папа хотел другого», и почему вы все так на том настаиваете? Эта лавчонка — провал твоего отца! Тебе разве кажется справедливым, что в восемнадцать лет ему пришлось идти работать и быть на побегушках у того старьевщика, чтобы содержать свою мать, да еще и брата?

— Мама, о чем ты говоришь? Ты вообще в курсе, что это случилось пятьдесят лет назад?

Обида для моей матери как сорняки, которые растут где придется и не дают ничему другому цвести. Она застряла в колючих зарослях своей ненависти. А я слишком устала, чтобы заниматься прополкой.

В чем-то она права: папа хотел учиться в университете, возможно в Академии изящных искусств. Он прекрасно рисовал и со своим талантом мог добиться многого. Но я никогда, ни единого раза не слышала, чтобы он пожаловался на выбор, который за него сделала его мать. Он с готовностью вышел на работу, но от страсти к искусству не отказался. А мой дядя, в свою очередь, учился, не поднимая головы: он знал, что не может тратить время впустую и сидеть на шее у брата, которому пришлось пожертвовать собой ради их семьи.

И потом папа, как это удается лишь действительно добрым людям, сумел найти в своей лавочке столько красоты! Он не просто варил там кофе, но и любил рисовать — в большом дальнем зале, где также был склад и где он держал большую часть своих картин. Там он обустроил студию, которую называл кабинетиком, тем самым принижая свой талант. Он всегда был жертвой своего же преуменьшения собственных заслуг.

Так обидно.

Моя мать не хотела, чтобы в доме пахло масляными и акриловыми красками, и он нашел себе уголок. Клиенты узнали про этот его дар и со временем начали делать заказы. Поскольку днем он работал, то частенько задерживался допоздна, чтобы закончить для них картины, — хотя подозреваю, что весь его сверхурочный труд был лишь предлогом держаться подальше от мамы. Каждый раз, когда он продавал картину, он выглядел по-настоящему довольным, хотя я никогда не слышала, чтобы он этим хвастался. Сколько я уже не была в его лавочке… Он сказал, что кое-что переделал в своей студии, но я так и не зашла посмотреть.

— Ключи от магазина на месте? — спрашиваю я, пытаясь снизить напряженность беседы, пока мама моет чашки, стоя ко мне спиной.

— Да, в верхнем ящике.

Я открываю его, беру ключи и прячу в карман вместе с уведомлением о заказном письме, которое вчера принес Пьетро. У меня наконец появился повод выйти и немного отвлечься.

— Ты куда, вернешься к обеду?

Когда моей матери за что-то стыдно, извинения ее всегда звучат одинаково: «Ты поел?», «Останешься на обед?», «Тебе что-нибудь приготовить?».

Я делаю вид, что не услышала, и закрываю за собой дверь. К сожалению, печаль вместе с ней не закроешь, она остается со мной.

Лифт занят: Анжело моет лестничные площадки, удерживая его на своем этаже. Слышно, как жалуются жители дома, недовольные, что им приходится подниматься пешком. Как можно так раздражаться из-за пожилого человека, который при этом еще должен зарабатывать мытьем лестниц?

Я сбегаю по ступенькам, чтобы синьора Де Лука не успела меня увидеть и задержать какой-нибудь болтовней.

Из-за жары все уже высохло. После ссоры с мамой и лишнего выпитого кофе запах моющего средства с лавандой успокаивает.

Дохожу до Анжело, который, кажется, еще больше похудел и сгорбился и сейчас вытирает лоб тыльной стороной ладони.

— Анжело, как вы?

— Лидия, красавица наша. Я в порядке. Но какая жара!

— Давайте принесу вам ледяной кофе. Он поднимет настроение?

Он улыбается мне, и глаза его поблескивают от подступивших слез. Боюсь, он не привык к знакам внимания от жильцов.

— Не нужно, не беспокойся.

— О чем вы, я только рада. И потом, вы так много всего делаете для мамы и па… — Я замолкаю, я еще не готова говорить о папе в прошедшем времени. В горле встает ком, и Анжело это замечает. Бросает тряпку в ведро с мыльной водой и подходит ко мне:

— Знаешь, что мы сделаем? Пойдем и вместе выпьем кофе в кофейне! Я могу и попозже тут продолжить. А что они мне сделают, уволят?

— Какое там! Без Анжело мы все пропадем. Кто же вас отпустит!

— И правда, а? Идем!

Мы отправляемся на пьяцца Карита и заходим в кофейню, в которой я никогда не была. Я заказываю себе ячменный напиток и холодный кофе для Анжело. Бариста, не одобривший мой выбор, ставит перед нами два ледяных стакана с пышной кофейной пенкой, и выглядит это очень аппетитно. Сверху к тому же он щедро посыпает пенку какао.

— В ней мало кофеина, не беспокойтесь, не вашу же бурду пить!

Я говорю себе, что он прав, — и потом, эта пенка такая вкусная, что просто не может навредить. А мне еще надо продержаться до семи, до встречи с нотариусом.

После я провожаю Анжело обратно, до караульной у нашего дома.

— Франческо оставил тебе пакетик, просил передать, — говорит он у двери.

— Ой, и правда, он предупреждал, что купил мазь для шишки. А я и забыла. Он всегда такой заботливый. И вы, и Ирен.

— Ну а как же, Лидия. Я тебя знал еще до твоего рождения. Франческо заглядывал пару раз с твоего приезда, но тебя все не было, и, должен признаться…

Он не успевает закончить фразу, его перебивает молодая взволнованная девушка:

— Прошу прощения, вы здесь живете?

Ей не больше тридцати пяти, на усыпанном веснушками лице ни грамма макияжа, рыжие волосы заплетены в длинную косу. На ней черное платье до щиколоток, похожее на монашеское одеяние, и летние сандалии на веревочках. В своей простоте она выглядит очень элегантно.

— Да, чем можем быть полезны? — Сразу видно, что Анжело привык помогать людям.

— Не знаете, во сколько открывается «Кафе Неаполь»? Я ищу синьора Феличе, заходила и вчера, но было закрыто.

— К сожалению, синьор Феличе скончался несколько дней назад. Я его дочь, можете спросить меня, если вам что-то нужно. — Я даже не знаю, откуда у меня силы произнести вслух, что папы больше нет. — У него был сердечный приступ, — коротко добавляю я. От этих жестоких слов становится больно, но они сразу передают суть.

Девушка расстроена, ей почти неловко. Опустив голову, она шепчет:

— Мои соболезнования.

Пытаюсь сменить тему, чтобы не расплакаться прямо на улице, тем более перед незнакомкой.

— Вы что-то хотели?

— Вообще-то да. Мне надо забрать картину по поручению мамы. Она заказала ее моему папе на день рождения. Сегодня мы устраиваем вечеринку-сюрприз и не можем оставить его без подарка, поэтому дело срочное. Не могли бы вы мне помочь?

Ей повезло: она еще может отмечать дни рождения своего папы.

— Мне про это ничего не известно, но у меня есть ключи от лавки. Если хотите, зайдем и посмотрим.

— Спасибо! Вообще-то, я здесь впервые, это мама обо всем договаривалась.

— Лидия, если все в порядке, я пойду, успею закончить до обеда. — Анжело, убедившись, что мне ничего не угрожает, прощается.

— Можете позвонить маме и спросить, что это за картина? Возможно, она пришлет фото? — предлагаю я девушке, которая все еще выглядит встревоженной.

— Я уже пробовала, но она не отвечает. Наверное, занята подготовкой к празднику, там будет много людей, и она уже неделю трудится днем и ночью.

— Так, ладно, попробуем, — говорю я, подходя к двери и вставляя ключ в замок. Сердце бешено колотится: я вот-вот войду в папино королевство без него. Он не ждет меня внутри, чтобы показать свою последнюю картину. Глаза наполняются слезами, но запах кофе, который окутывает меня, как только я переступаю порог магазинчика, придает бодрости.

«Кафе Неаполь» — место, пронизанное болью. Потому что здесь папа еще жив.

А я делаю что-то полезное для того, кто связан с его работой и его страстью, — и уже от этого чувствую себя сильнее.

— Где пройдет праздник? — спрашиваю я, стараясь вести себя дружелюбно.

— В доме родителей, на виа Позиллипо.

Она отвечает без особого энтузиазма, будто признание, что она родом из одного из самых престижных районов Неаполя, ей неприятно.

— Кстати, я Мила, — представляется она, протягивая мне руку.

— А я Лидия, приятно познакомиться. Надеюсь, картины все еще здесь. — Я приглашаю ее пройти за мной в кладовую-студию.

— Здесь так классно! — восклицает она, оглядывается. — И так вкусно пахнет. Твой папа, наверное, очень любил тут рисовать. Потрясающее место для творчества!

Вот и ответ на все мамины мысли по этому поводу.

— Я обязательно должна прийти и сделать здесь несколько фотографий для своей выставки…

— Ты работаешь фотографом?

— Я фотограф, — подтверждает она, как бы подчеркивая разницу между «работать» и «быть», — и готовлю персональную выставку. Я снимаю интерьеры, а это место поистине волшебное.

— Я давно здесь не была, — говорю я, пытаясь вспомнить, когда заходила в последний раз.

— Я тоже держусь подальше от кабинета папы. Но если бы он работал в таком месте, можешь не сомневаться, я бы там поселилась! Ты только посмотри… это же винтажная ваза «Венини»!

— Э-э-э… что?

— Ты не знаешь «Венини»? — Она растерянно смотрит на меня.

— К сожалению, нет. Это тянет на смертный грех?

— Ну, почти, — подмигивает мне она.

В лавочке папы мы кажемся почти подругами. Две незнакомки, которые больше никогда не увидятся.

— Прости, я тебя задерживаю, но, будь моя воля, я бы никогда не ушла, — повторяет она, гладя вазу — так она ей понравилась. Овальная, черно-белая, с неровными, как морские волны, краями.

— Да нет, ничего страшного, просто мне скоро придется вернуться домой на обед.

Наконец мама Милы присылает сообщение, которое та зачитывает вслух:

— «Фото у меня нет. Я дала синьору Феличе карт-бланш. Это должен быть морской пейзаж, картина достаточно крупная, с позолоченной рамой. Больше ничего не знаю. Прости, я у парикмахера, у меня волосы в краске, если поднесу телефон к уху, он испачкается». Мама в своем репертуаре! Деталей мало, и те непонятные. Что ж, поищем этот морской пейзаж!

— Но это как искать иголку в стоге сена… тут не меньше тридцати картин, и на многих из них море, — немного раздраженно замечаю я. Но на самом деле я ее понимаю. С ее мамой, как и с моей, не соскучишься.

Я кутаюсь в цвета этих картин, и мне кажется, что я чувствую ласковое прикосновение папы. Мой взгляд наконец останавливается на картине на мольберте. Оттенок неба на ней невероятный, между индиго и синим. И это морской пейзаж. В горле стоит огромный ком, я уверена: это та самая картина, которую он хотел показать мне, прежде чем продавать. Такой уж был папа: даже отказывался брать деньги, если какая-то из его картин ему не нравилась.

Но тут он зря сомневался в себе: передо мной одна из самых прекрасных работ, которые он когда-либо создал. И она уже готова радовать других людей. Осознание того, что мой отец продолжит жить в своих картинах, в домах людей, приносит облегчение.

Мила заканчивает писать сообщение и подходит ко мне.

— Уверена, мы ее нашли! — с энтузиазмом восклицает она. — Она великолепна. Жду не дождусь, когда папа повесит ее в кабинете. Это настоящее волшебство, картина будто разговаривает.

— Я рада. Очень рада, — отвечаю я, не отводя взгляда от холста. Я готова расплакаться, но здесь, в папином королевстве, где он чувствовал такую безмятежность, это было бы неправильно.

— Я написала маме, что пейзаж в самом деле потрясающий. Теперь я понимаю, почему вместо круиза она захотела подарить ему нечто подобное. Я могу оплатить картой?

Слова Милы застают меня врасплох, я даже не представляю, как открыть кассу.

— Ох, я и не знаю… Может, магазин больше не работать не будет. Мы решим это через пару дней, но пока я понятия не имею, что делать.

— Но картина мне нужна сейчас…

— Да, конечно, забирай ее. Я даже ее сейчас упакую. А как быть с оплатой, тогда дам знать позже.

— Погоди, мама что-то печатает. Вот, пишет, что надо заплатить сразу, они договорились так. А твой отец был столь любезен, что всегда делал ей скидку. Так что она должна четыре тысячи евро.

Я потрясена, сумма кажется мне огромной.

— Я рассказала ей про твоего отца, и она искренне расстроена. И передает свои соболезнования.

— Спасибо, правда. Но я действительно не знаю, как…

— Слушай, давай сделаем так: если продиктуешь свой IBAN[37], я сразу же сделаю перевод, и готово.

— Может, идея и хорошая. Погоди… Вот он. — Я протягиваю ей кусочек бумаги, вырезанный из банковской выписки. Пьетро посоветовал всегда держать его в кошельке. Не думала, что он когда-нибудь мне понадобится, и вот…

Сейчас эти деньги нам очень пригодятся. Предстоит оплатить услуги нотариуса, а на горизонте еще и другие траты. Хотя бы какое-то время мы сможем не беспокоиться.

Мила за несколько секунд открывает приложение, и вот уже мне приходит уведомление, что был выполнен банковский перевод на мой счет. Комментарий: «За картину из “Кафе Неаполь” Феличе Гамбарделла. Отправитель: Эмилия Боттони Чьотола».

— Большое спасибо, — говорю я почти недоверчиво. Эта сумма — моя зарплата за два с половиной месяца.

— Тебе спасибо!

Бросаю взгляд на ее телефон — она закрыла банковское приложение и теперь вызывает такси.

«“Милано 96” прибудет через две минуты».

Я быстро упаковываю картину в бумагу, и вот уже Мила садится в машину, оставив лишь шлейф аромата туберозы. Но пока такси не уехало, она опускает стекло.

— Если решишь что-нибудь насчет той вазы «Венини», позвони мне!

Кабинет нотариуса находится на первом этаже старинного особняка.

Нас встречает молодая женщина с большими любопытными глазами, которой, на мой взгляд, нет еще и тридцати. На ней очень светлые джинсы и белая рубашка — из тех, дизайнерских, с вышитыми инициалами — и босоножки на высоком каблуке, демонстрирующие безупречный педикюр. Не совсем подходящий дресс-код для сотрудника в юридической сфере, но, так как у нее свой офис, видимо, правила соблюдать она не обязана.

— Добрый вечер и прошу прощения, если заставила вас ждать. Меня зовут Свева Манчини, пожалуйста, проходите за мной, — с широкой улыбкой приглашает она. Ее передние зубы слегка находят друг на друга, но от этого недостатка она кажется еще интереснее.

— Ну что ты, наоборот, спасибо, что смогла принять нас так быстро! Я Пьетро, друг Клаудио.

— Для друзей брата сделаю все возможное. И к тому же, с тех пор как я начала работать в Неаполе, привыкла оставлять пару свободных часов для экстренных ситуаций. Как вы можете представить, заняты они практически каждый день. Здесь все всегда срочно!

Продолжая говорить, она ведет нас в свой кабинет и, готова поспорить, виляет бедрами!

— Как будто она хирург и проводит операции под открытым небом, — шепчет мне на ухо мама.

— На открытом сердце, мама, — поправляю я, бросив на нее сердитый взгляд. Надеюсь, что эта Свева нас не услышала.

— Сложный город, а? Наверное, нелегко было здесь обустроиться. — Пьетро смотрит на нее как на Деву Марию, а нас с мамой словно и не существует.

— Вовсе нет, но почти невозможно получить перевод раньше, чем через пять лет после первого назначения. А так как я тут одна, то вкладываю в профессию много сил. У меня нет семьи, и почти все время я провожу на работе…

Она что, флиртует с моим женихом, сообщая, что свободна?

Я кашляю пару раз. Кто знает, вдруг нас наконец заметят.

— Долгая история, Пьетро, возможно, расскажу тебе позже.

Он кивает и поправляет воротник рубашки. Обычно это означает, что у него отличное настроение и он чувствует себя крутым.

Мне же, однако, очень хотелось бы понять, что она имела в виду, говоря «расскажу тебе позже».

Мы рассаживаемся за овальным стеклянным столом в удобные кожаные кресла. У Свевы на спинке кресла висит синий пиджак, и я представляю, как она надевает его перед подписанием документов.

— Итак, дорогие дамы, речь идет о наследстве, верно? — Она обращается к нам как к дурочкам.

— Да, мать и дочь, разумеется, хотят вступить в права наследования, чтобы получить доступ к имуществу покойного. — У Пьетро есть ужасная привычка отвечать за других, выставляя их полными неумехами, которые ничего не понимают. Слава богу, что он работает не в этой сфере, — даже тут с официальной лексикой выпендрился.

— Сейчас постепенно разберемся, — говорит она, переводит взгляд с бумаг на него и улыбается, дважды хлопнув ресницами. Глаза у нее как у олененка. Если она еще раз так сделает, клянусь, я встану и уйду.

— Посмотрим, — продолжает она, листая документы в синей папке. — Сегодня утром по телефону ты назвал имя покойного, синьор Феличе Гамбарделла, родился девятого мая пятьдесят пятого года, правильно?

— Верно, — отвечаем мы с мамой в один голос. Будем надеяться, теперь она станет обращаться к нам, а не к Пьетро.

— Дорогие дамы, я проверила в кадастровой службе, и на первый взгляд синьор Феличе является единственным владельцем квартиры, расположенной по адресу виа Томмазо Каравита, дом десять, и состоящей из шести комнат. Все верно?

— Да, я там живу, — устало отвечает мама. Бюрократические формальности ее просто убивают.

— Супруг, оставшийся в живых, имеет право претендовать на половину доли, а также на право проживания в помещении, которое использовалось в качестве семейного дома, и право на использование мебели в указанном доме. Вы знали об этом, верно?

Не понимаю почему, но она обращается с нами как с пенсионерками со старческим слабоумием.

— Конечно, мы знали! — раздраженно отвечаю я.

— Помимо квартиры, синьор Гамбарделла также являлся владельцем коммерческого помещения, расположенного на той же виа Каравита, но в доме под номером двенадцать, площадью в двести десять квадратных метров, все верно?

После следующего такого «верно» я переверну стол.

Мы с мамой киваем.

— Так, а вы знали, что под залог этой недвижимости оформлен заем на пятьсот пятьдесят тысяч евро? Чтобы избежать неприятных сюрпризов, я все проверила в регистрационном бюро, и, как видите, не зря.

— В смысле? Что это значит? — спокойно спрашивает мама, игнорируя смысл слова «залог». А вот Пьетро ерзает на стуле.

— Это значит, что ваш муж десять лет назад оформил закладную на магазин в обмен на кредит в банке, то есть фактически его таким образом обязали погасить долг, — объясняет Свева.

Надо признать, она пытается подобрать самые простые слова из тех, что знает.

— Я не понимаю, — повторяет мама. Возможно, она все же уловила, что речь идет о чем-то не очень приятном. Выяснить это вот так, после внезапной потери…

— Лидия, ты знала? — спрашивает меня Пьетро обвинительным тоном, будто я все подстроила.

— Нет, не знала. И, думаю, если мы захотим продать магазин, у нас возникнут большие проблемы.

— При определенных условиях недвижимость, которую использовали в качестве залога, можно легко продать, — говорит Свева. — Часть вырученных средств будет использована для погашения долга, таким образом стороны освободятся от обязательств. Конечно, сумма долга весьма высока, и я не знаю, сколько может остаться у вас средств… Но здесь в игру вступают другие факторы, которые меня не касаются.

— То есть? — спрашиваем мы, все трое.

— Цены на коммерческие помещения резко упали, не знаю, слышали ли вы об этом. Вы разве не видели закрытые жалюзи магазинчиков на виа Рома? Что я могу сказать… уровень преступности отпугивает людей, никто не хочет открывать бизнес, и, когда старшее поколение уходит на пенсию или умирает, молодежь этим не занимается. Предложений слишком много, а спрос практически отсутствует.

— Вообще-то, я связался с некоторыми агентствами, и они были очень заинтересованы, — настаивает Пьетро.

— Конечно, все продается. Но зависит от того, за сколько! Будь очень осторожен с агентами по недвижимости, Пьетро. Мошенники на каждом углу. Их лишь интересует, сколько они получат. — Она говорит так, будто с высоты своего опыта объясняет ему, как выжить в дикой природе.

Мне хочется плакать, но на этот раз от гнева.

— Никаких других активов, принадлежащих покойному, я не вижу. Нам еще предстоит выяснить сумму на банковском счете, открытом на имя синьора Гамбарделлы, — продолжает она.

— Кажется, в прошлом году он взял кредит на машину, — вмешивается мама.

— Это точно неважно, ее можно вернуть, ты все равно не водишь, — вмешиваюсь я с досадой, которую не в силах сдержать.

— Ваша дочь права, это вопрос решаемый. У вашего мужа были партнеры, долги или кредиторы?

— Я не знаю… то есть… несколько месяцев назад он попросил в долг у брата, потому что пришло письмо, не знаю, от кого, но, если бы он не заплатил, они бы арестовали его машину. — Моя мать так спокойно говорит о каких-то серьезных вещах, что кажется, они ее не касаются.

— Вот как, административный арест? — уточняет Свева.

— Мама, а почему вы мне не сказали? А вместо этого обратились к дяде Джанни? — Я ничего не понимаю.

— Но я тоже узнала о том совершенно случайно, Лидия, представляешь? Он заставил меня поклясться, что я тебе не расскажу. Но мне бы и в голову не пришло, что он попросит кредит в полмиллиона евро!

— Нет, синьора, это сумма займа, она превышает сумму долга. Вы же понимаете, банк должен защитить себя от всех возможных исполнительных и процессуальных издержек. Сумма запрошенного кредита составляет триста пятьдесят тысяч евро, и его необходимо вернуть, за вычетом того, что уже было выплачено.

— Лидия, ты хоть понимаешь, в какие неприятности он нас втянул? — Мама даже не называет папу по имени.

Разговор принимает такой оборот, который мне совсем не нравится, и я пытаюсь его закончить. Хотя и, к сожалению, знаю, что его придется возобновить, как только мы выйдем из этого кабинета.

— Прежде чем вступать в права наследования, вы также должны проверить сумму на банковском счете, чтобы четко представлять ситуацию. Вам известно, что ваши интересы охраняются законом и вы можете принять наследство по описи?

— Я ничего не понимаю, — бормочет мама, прижав ладонь ко лбу.

— Синьора, вы можете принять наследство, сохранив свое имущество отдельно от имущества вашего мужа. Вам и вашей дочери, то есть наследникам, не придется платить долги покойного. Или, вернее, вам не придется платить больше, чем вы получите от него. Это право специально ввели для защиты наследников.

— В противном же случае, если вы примете наследство без описи имущества, а долги превысят активы, которые оставил вам синьор Феличе, у вас будут проблемы. — Пьетро в выражениях не стесняется, хоть он говорит так, словно проблема его вообще не касается. Жаль, что она касается меня и мне хочется умереть.

— Когда долги превышают сумму активов, мы называем это «обременительное наследство», — добавляет Свева.

— Красноречиво, — замечаю я.

— Господи! — восклицает мама. — Какой негодяй, залез в такие долги! И хоть бы слово мне сказал!

— Так же, как он заставил поклясться тебя, что ты мне ничего не расскажешь об административном аресте, так, вероятно, он заставил кого-то еще молчать об этом кредите, — мстительно комментирую я.

— Пожалуйста, дамы, не горячитесь. У вас еще есть время, чтобы принять решение, хотя я рекомендую вам сразу же выяснить сумму на банковском счете и проверить, не было ли у синьора Феличе иной непогашенной задолженности.

Свева, кажется, поняла, что происходит, и пытается сбавить градус напряженности.

— Вы можете пойти в банк с нотариальным актом, который мы сейчас с вами и оформим в присутствии двух свидетелей. Вероятно, вместо него хватило бы и заявления, но лучше перестраховаться. Так мы ускорим процесс, и вам не придется сюда возвращаться.

— Но где мы найдем сейчас двух свидетелей? — вопрошает Пьетро, самоустраняясь.

— Одним можешь стать ты, — произношу я, не глядя на него. Иначе, боюсь, в моих глазах было бы заметно то бесконечное разочарование, которое я испытываю.

— Э-э, да, конечно…

— И другой у меня тоже есть! — восклицаю я, вставая. — Мне надо позвонить.

— Франческо, спасибо вам, что приехали.

Мы остались одни в кабинете Свевы. В итоге она оказалась вежливой и готовой помочь: так как закончили мы поздно и офис к тому времени опустел, все ксерокопии документов — и другие задачи, которые обычно поручают секретарям или стажерам, — она делала сама.

Пьетро незаметно испарился, сославшись на какой-то несуществующий рабочий звонок.

В качестве свидетелей выступили Франческо и его отец. Со мной рядом оказались практически чужие люди, а тот, кто должен был меня поддержать, сбежал, сверкая пятками.

Я знаю, что Пьетро подумал: если со мной случится что-то плохое, он в этом участвовать не хочет. Вот он, бухгалтер с безупречной репутацией! Как будто потом я бы попросила его дать ложные показания или склонила бы к сомнительным махинациям. Мама уехала вместе с Анжело домой, а мне еще нужно оплатить первые тысячи евро за услуги. Свева не забыла сообщить, что ради Пьетро сделала мне скидку и сейчас подготовит счет-фактуру.

— Хорошо хоть, что сегодня я продала одну из картин папы и сразу получила четыре тысячи евро. Иногда Провидение все же существует! — с облегчением вздыхаю я.

— Лидия, какую картину? — Лицо Франческо внезапно приобретает багровый оттенок.

— Сегодня в магазин пришла дочь папиной клиентки. Она заказала у него картину в подарок к очень важному дню. Мы с Анжело вместе ее встретили, можешь спросить его.

— И ты продала не принадлежащую тебе вещь, часть активов твоего отца, и получила деньги?

— Да, а в чем проблема-то?

Франческо не отвечает, но я замечаю, как у него сжимается челюсть.

— Господи, что еще я натворила? — восклицаю я.

— Лидия, как она тебе заплатила? Наличными? — Франческо пытается говорить размеренно, но видно, как он обеспокоен.

— Четыре тысячи евро? Нет, конечно, перевела на мой счет.

— Лидия, нет! — Он не смог сдержаться. — Продажа картины считается за негласное принятие наследства! Собственность твоего отца — теперь часть твоей.

Мне хватает мгновения, чтобы осознать все последствия. Ситуация настолько серьезная, что у меня даже не получается заплакать. Смотрю в пустоту и пытаюсь убедить себя, что это просто дурной сон и я вот-вот проснусь, а безумные последние дни растворятся как дым.

— Поверить не могу. И что теперь? Франче’, я сильно влипла?

— Остается надеяться, что у Феличе был только этот заем под залог магазина и никаких других долгов. — Он пытается меня успокоить, но я же не дурочка.

— Я весь вечер пыталась до тебя дозвониться, куда ты пропала?

Как и всегда, «привет» Аличе пропускает. Я отвечаю на ее звонок сразу же, как выхожу из кабинета Свевы. От Пьетро пришло только короткое: «Позвонишь, когда освободишься?» Ему я ничего не пишу — не хочу сейчас рассказывать, что, сама того не зная, лишила себя возможности принять наследство с правом не выплачивать долги. Одна эта мысль вызывает ощущение, будто в желудок горящих углей насыпали.

— Чиче, мы были у нотариуса.

— Слушай, я еду к тебе, поужинаем вместе, хорошо? Мне надо рассказать тебе кое-что невероятное. Я никому не говорила, Грегорио нет, и…

От ее энтузиазма мне становится физически нехорошо, но я пытаюсь сдержаться, так как Франческо еще рядом.

— Я еще не дома, давай завтра? День выдался отвратительный.

— Прямо так? И что случилось?

Я не могу ей ничего сказать, тишина длится несколько секунд, но мне кажется вечностью.

— Лидия, ты здесь? Понимаешь теперь, почему мне надо приехать? Я тебе нужна.

— Чиче, честное слово, у меня нет сил ни разговаривать, ни слушать.

— Ну, я все равно уже у твоего дома. Хотя бы оставлю тебе суши на ужин и тогда поеду. А завтра отправимся в Марекьяро. Нет таких проблем, которые не исправило бы море. Помнишь? Дядя Феличе всегда так говорил, когда мы ссорились или в школе были какие-то проблемы. Он сажал нас в машину и вез в наше место…

Кто бы смог забыть прогулки в деревушке Марекьяро с папой. Как мы садились в машину — с нами частенько ездил и его друг Винченцо — и по дороге пели во все горло песни Лучио Баттисти, а потом он вез нас «посмотреть на рыбок». Папа знал нескольких рыбаков, мы заглядывали их проведать и каждый раз приходили в восторг при виде больших ведер, в которых бились только что пойманные сибас и дорада.

— Можно их потрогать? — спрашивала Чиче. Из нас двоих она всегда была храбрее. Где-то наверняка осталась фотография, запечатлевшая, как она, улыбаясь, держит огромного, только что выловленного осьминога.

Иногда даже получалось так, что рыбаки катали нас на лодках, и, если закрыть глаза, я все еще ощущаю тот запах спутанных сетей, разогретого на солнце и просоленного дерева.

Папа был прав: когда мы приезжали, садились на камни или ходили собирать ракушки, все казалось таким простым. Они с Винченцо болтали, курили, никогда не выпуская нас из виду, а мы с Аличе были так счастливы, словно приехали в парк аттракционов.

Чиче всегда недовольно морщилась, когда Винченцо ехал с нами — она терпеть не могла, что я называю его дядей, потому что единственным моим дядей полагалось быть ее отцу. Но ради поездки в Марекьяро она терпела даже неудобного друга семьи.

Когда мы возвращались, в доме пахло всякими деликатесами, а мама и тетя Мария, жена Винченцо, крутились на кухне у духовки. А если они готовили сарту ди ризо[38], это был настоящий праздник, потому что в одиночку мама его делать отказывалась. «Только если придет Мария и поможет, Лидия, блюдо слишком сложное», — отвечала она, когда я просила его приготовить. В качестве начинки они клали фрикадельки и проволу, как мне нравилось, и никогда — сваренные вкрутую яйца, потому что папа терпеть не мог их запах.

Когда подруги собирались вместе, они болтали, пили кофе, а еще шили. В нашем доме о том, что в гости заходила тетя Мария, можно было узнать также по высоким стопкам идеально сложенных полотенец, тряпочек и других вещей на столе в гостиной. И у нее, и у мамы всегда находилась одежда, простыни, полотенца, которые надо было подшить, починить или пустить на тряпки для уборки. Если так подумать, у каждого свой способ приводить в порядок — вещи или себя.

Как бы мне хотелось, чтобы мой отец, оптимист и псевдофилософ, также немного бы разбирался и в денежных вопросах.

— Аличе, если я завтра поеду на море, то только чтобы повесить камень на шею и утопиться. И к тому же мне еще в банк заехать надо.

Франческо слушает, глядя на меня, и молчит. Кто знает, какие мысли сейчас в его голове. Мне будет очень жаль, если из-за всего этого у него изменится мнение о моем отце. Если он из наставника станет для него неудачником.

— Так, что еще за новости? Лидия, ну ты что, я никогда не слышала от тебя такого! — Моя кузина уже забеспокоилась. Но что она может знать о том, что я чувствую? Она в такой ситуации никогда не оказывалась и не окажется.

Я уже думаю как моя мать, разбрызгиваю злобу из-за собственного гнева и отчаяния. И думаю еще о своем домике в историческом центре Триеста — я купила его благодаря льготному кредиту, который мне оформили как преподавателю и который мне предстоит выплачивать еще двадцать лет. Если, конечно, банк не заберет у меня домик в счет долгов отца.

— Слушай, я с места не сдвинусь. Дождусь тебя, даже если ты придешь к полуночи, — настаивает Аличе, и я знаю, что никак не смогу ее переубедить.

Прощаюсь и смотрю на Франческо. Я, должно быть, выгляжу ужасно, с жутким лицом и покрасневшими глазами, которые, когда мне плохо, сужаются до размеров булавочной головки.

— Лидия, завтра я пойду в банк с тобой.

— Нет, Франческо, пожалуйста, не надо. Я и так тебя сильно напрягла и, боюсь, завтра ничего хорошего не предвидится.

— Слушай, это же был не вопрос.

— Не нужно, правда. Свева мне все объяснила, я принесу туда нотариальный акт, попрошу, чтобы мне выдали справку о состоянии счета, и наконец пойму, насколько сильно вляпалась.

— Не справку, Лидия, а выписку со счета. Ты уже заговариваешься, пожалуйста, позволь мне составить тебе компанию.

— А если завтра все пойдет наперекосяк?

— Тогда я не дам тебе найти булыжник и броситься в море… и спрячу все веревки в городе.

Поддавшись импульсу, я обнимаю его и прямо там, посреди улицы, прижавшись к его груди, начинаю плакать.

Он гладит меня по волосам, как его мама после похорон. Похоже, некоторые жесты передаются по наследству, как цвет глаз или голос…

Потом, когда я наконец успокаиваюсь, мы медленно идем в сторону дома. Франческо наверняка понял, что мне совсем не хочется возвращаться домой, где ждут Аличе, которая непременно станет все выяснять, и моя мать со жгучей ненавистью к папе.

На виа Каравита, как я и думала, у тротуара припаркована машина кузины. Она сидит внутри и говорит по телефону, но при виде меня выходит и кидается мне навстречу, бросив дверь открытой.

— Я только что говорила с мамой. Ей звонила тетя Паола, она как взбесилась.

— А новости быстро распространяются. Плохие так вообще со скоростью света, — замечаю я. — А твой папа знал?

— О чем?

— О долгах моего отца, о чем же еще?

— Лидия, какие еще долги? Твоя мама злится на Пьетро, назвала его бесхребетным ничтожеством.

— Так и сказала? Прямо этими словами?

— Клянусь!

Будь все менее трагично, я бы рассмеялась.

Аличе смотрит на Франческо, и они обмениваются обеспокоенными взглядами, как люди, которые хотели бы найти решение проблемы, но не знают как.

Не знаю, почему мама не рассказала ничего тете Пуччи: не успела или — что вероятнее — не захотела, потому что ей стыдно. Но скрывать такие вещи глупо, учитывая, что мы никогда не станем той образцовой семьей из рекламы «Мулино Бьянко»[39].

— Чиче, если вкратце: папа оставил нам море долгов, потому что заложил магазин, и завтра мне надо пойти в банк и узнать, как обстоят дела на самом деле. Ничего хорошего, если честно, не предвижу.

Я ожидала реакции в духе греческих трагедий, расспросов, утешительных объятий и похлопываний по плечу. Но вместо этого она смотрит мне прямо в глаза, почти невозмутимо.

— Завтра я иду с тобой.

Что-то мне подсказывает, что завтра мы идем втроем. Может, правду говорят, что никто не спасается в одиночку.

— Итак, у дяди Феличе были неприятности.

Аличе сразу перешла к делу. В банке мне отдали документы с информацией о банковских счетах отца, и Франческо сейчас их внимательно изучает. Наверное, пытается найти какую-нибудь лазейку, которая могла бы меня спасти. Служащие банка мне все объяснили, но выглядели при этом мрачнее меня.

Уже почти одиннадцать утра, мы сидим в кофейне на виа Сервантес. За барной стойкой не протолкнуться: служащие в темных костюмах и галстуках «Маринелла»[40] заказывают ледяные граниты из кофе со сливками[41], кофейный крем, шейкерато[42] с какао-посыпкой, чтобы подсластить себе кофе-брейк.

На этой улице собралось больше всего юридических фирм и адвокатских бюро. На всех зданиях снаружи висят полированные латунные таблички, их двери поглощают трудолюбивых сотрудников и выпускают только поздно вечером.

Аличе с Франческо прождали меня почти час, пока не увидели, как я выхожу из массивных дверей банка.

Утром, когда мы туда добрались, они меня обняли и лишь потом отпустили внутрь. Я чувствовала себя как приговоренный к смерти, который идет сдаваться в руки палача. И не ошиблась: к сожалению, все оказалось даже хуже, чем я могла представить.

Сказать, что меня будто окатили из ледяного душа, — ничего не сказать. Нужно выплатить еще больше двухсот тысяч евро. На одном счете у папы две тысячи евро на депозите и кредитный лимит в двадцать тысяч, а на другом — не хватает пятнадцати тысяч. Также есть три тысячи евро в инвестициях, которые, как я понимаю, нельзя снять.

Ума не приложу, как же он тогда жил, оплачивал счета, покупал еду?

— Лидия, ты в порядке? — Франческо кладет руку поверх моей, и только тогда я понимаю, что дрожу.

— Так, ребята, а теперь мне предстоит рассказать это все маме.

— Лидия, успокойся. Она еще не оформила наследство, и, даже когда она от него откажется, дом у нее не отберут. Супруг, оставшийся в живых, не теряет право на проживание в доме, и… — Аличе прекрасно подготовилась. Наверное, всю ночь искала информацию в «Гугле», так и вижу.

— Да-да, я утром позвонила Свеве, и она мне все объяснила. Особенно то, как защитить маму, хотя бы ее, — перебиваю я.

— А если ты продашь магазин, сможешь погасить все долги, так? — Моя кузина все пытается найти решение.

— Ну, зависит от того, сколько за него дадут. Но даже если да — на что будет жить мама? Как думаешь, папа всегда платил налоги? Мне в наследство и они причитаются!

— Откуда ты знаешь?

Вытаскиваю письмо, которое забрала немного раньше, до нашего похода в банк, и передаю ей. Я должна была догадаться, что уведомление о заказном письме, найденное Пьетро у двери магазинчика, явно не предвещало хороших новостей. И почему оно не от какого-нибудь дядюшки-миллионера из Америки, назначившего меня единственной наследницей? Но нет, в дом под номером десять по виа Каравита приносят только неприятности и налоговые счета.

— То есть у тебя проблем больше, чем у него, — уточняет Аличе.

— Несомненно, — отвечаю я, потягивая второй кофе подряд.

Франческо смотрит на меня, и в его взгляде читается предупреждение: «Слишком много кофеина, я не дам тебе заказать еще чашку».

— А если его сдать в аренду? Составишь план погашения долга для банка и кредиторов, по возможности будешь его выплачивать и так хотя бы сохранишь магазин. Нотариус тебе сказала правду: цены упали, особенно в нашем районе. Мама тоже хотела продать квартиру, но сказала, что сейчас это очень невыгодно.

Хотелось бы мне знать, с каким таким агентством общался Пьетро. «Курица, несущая золотые яйца», ну конечно!

— На мой взгляд, проблема в том, Аличе, что издалека следить за съемщиками непросто. Лидия вернется в Триест, и ей сразу станет гораздо тяжелее. Кто даст гарантию, что они будут платить каждый месяц вовремя? Сейчас юристы фактически зарабатывают в основном на делах по взысканию долгов. А если возникнут чрезвычайные расходы, что тогда делать?

Франческо помогает взвесить все варианты, хотя перспектива вырисовывается довольно мрачная. Видит Бог, мне сейчас так нужна пресловутая лампочка, которая зажжется в голове и даст гениальную идею.

— Слушай, а почему бы нам не поехать и не рассказать все маме с папой? Объясним, что случилось с дядей, какие неприятности на тебя свалились, и, я не сомневаюсь, он все решит! В конце концов, вопрос упирается всего-то в деньги.

Как Чиче повезло, что для нее деньги никогда не были вопросом.

Я только печально смотрю на нее в ответ. Телефон вибрирует, и я достаю его из сумки. Пришло личное сообщение в одной из соцсетей:

«Сюрприз удался! Папе очень понравился подарок. Мы его вручили прямо перед разрезанием торта, и он так растрогался. Я решила, что тебе будет приятно об этом узнать. Спасибо за все. Мила».

Я отправляю ей в ответ смайлик в виде сердечка, просто показать, что прочитала сообщение. Честно говоря, у меня и желания жить нет, не то что нужных слов.

Мила в сети и пишет что-то еще.

«На праздник пришло больше ста гостей, и стоило им увидеть картину, как все начали спрашивать, что это за художник. Я всем разрекламировала “Кафе Неаполь”, хотя мастерство твоего отца в этом не нуждается, оно говорит само за себя. Но если вдруг увидишь перед магазином толпы новых покупателей, то теперь ты знаешь, откуда они. В ближайшие дни и я загляну тебя навестить!»

Сердце екает: вот он, знак, которого я ждала!

Папа, это же ты мне его послал?

— Лидия, что-то случилось? — спрашивает Франческо, заметив отсутствующее выражение на моем лице: он боится, что это какая-то очередная плохая новость.

Закрываю глаза и пытаюсь дышать медленно, потому что меня всю трясет, а сердце бешено колотится.

— Ребята, если хотите, называйте меня сумасшедшей. Но, кажется, у меня есть идея, как выбраться из этой истории.

— Ты уверена? — Франческо пытается понять, вызвана ли моя затея еще более глубоким отчаянием, или в том, что я предложила, все же есть зерно логики.

— Лидия, это же так круто!

— Аличе, не хочу опускать вас обеих с небес на землю, но у Лидии нет никакого опыта в торговле, и к тому же…

— Ну и ладно, зато ей помогу я! Все эти стажировки за границей мне для чего-нибудь пригодятся или нет? — Моя кузина вне себя от восторга, и ее пыл меня отчасти подбадривает, отчасти пугает. — Не то чтобы я хвасталась, но в «Хэрродсе», в отделе духов, я была лучшей!

— И правда, ты могла бы продать лед эскимосам, — говорю ей я, улыбаясь, — но я бы никогда не попросила от тебя такой жертвы. В магазине настоящий бардак, сначала нужно привести все в порядок по принципу, который еще предстоит придумать. Там правда придется засучить рукава.

— Прости, но ты меня обижаешь, кузина! Я эту лавочку вверх тормашками переверну!

— А как же лицензия? — Франческо возвращает мечты в рациональное русло.

— Она на имя мамы. Папе очень хотелось, чтобы она работала с ним, и он надеялся, что так она почувствует себя более вовлеченной. Конечно, напрасно: мама не перестала ненавидеть это место, — опустив голову, говорю я.

— Видишь? Все идеально складывается! Надо просто начать, — отвечает Аличе, будто пытается сказать Франческо: «И только посмей еще раз попробовать ее отговорить».

Я в таком подавленном состоянии, что позволила бы ей увести себя в ее Страну Чудес. Хотя бы потому, что мне бы это не помешало.

Если продавать или сдавать в аренду магазин — не самое разумное или осуществимое решение, по крайней мере сейчас, тогда я перетасую карты и изменю правила игры.

У папы в мастерской столько картин — попробуем для начала их пристроить. Я насчитала не меньше тридцати. Не говоря уже о тех, что хранятся в подвале или на антресоли дома. Конечно, они могут оказаться не такими красивыми, как морской пейзаж, который я отдала Миле, но его стиль ни с чем не спутать, и, что важнее всего, именно он людям и нравится. Если их продать хотя бы за половину той суммы, по две тысячи евро за штуку, будет уже шестьдесят тысяч. А еще есть и другие вещи в магазинчике, они тоже чего-нибудь да стоят.

Впереди чуть больше двух месяцев каникул до начала учебного года, и их нужно использовать по максимуму. Словом, я должна попробовать. Проще говоря, выбора у меня нет. В этот раз я не сдамся.

Мне приходит в голову фраза, которая прежде казалась мне глупостью, — что-то подобное говорят успешные люди, осмелившиеся рассуждать о выборе того, кому повезло меньше. Звучит примерно так: «Если жизнь подкидывает тебе лимоны, сделай себе лимонад». Вместо лимонов жизнь послала мне фургон с навозом, так что я попытаюсь использовать его как удобрение.

Еще десять дней назад я бы просто жаловалась на вонь и рыдала бы над ситуацией, но сейчас все иначе. Возможно, чему-то я все-таки учусь.

Возможно.

— Уверен, эту идею вбила тебе в голову твоя чокнутая кузина. Даже не идею, а бред.

Мы ужинаем с видом на море, Пьетро настоял на том, чтобы пригласить меня в ресторан. Чтобы я могла отвлечься — так он сказал. Он хотел поехать в Марекьяро, но это место близко моему сердцу, оно принадлежит мне, папе и Чиче, и я не готова перекрывать те воспоминания новыми, тем более у меня уже есть предчувствие, что приятными они не окажутся. Так что я предложила вместо этого увидеться в «Борго Маринари»[43], ресторане, который находится как раз напротив его гостиницы. Там тоже очень красиво, но с этим местом у меня не связаны нежные воспоминания, так что и возможные горячие дискуссии меня не пугают.

— Лидия, не лезь в неприятности, — продолжает советовать он, рассеянно положив мне руку на колено.

— Больше, чем уже влезла? — поморщившись, отвечаю я.

— Прости, Лидия, но, на мой взгляд, вы придумываете себе лишние проблемы: кто тебе сказал, что они станут проверять твой счет и заметят, что ты совершила что-то эдакое и стала наследницей? — Еще один его аргумент против того, чтобы я занималась магазинчиком. — И где, в Неаполе! Со всей своей бюрократией, апелляциями, судебными исками и мошенничеством, они вычислят и поймают именно тебя?

— Ладно, попытаюсь объяснить еще раз, и мы поставим на этом точку и попробуем двигаться дальше. Кредиторы моего отца не Джиджино из салюмерии[44] и не Энцина из ателье, которые, возможно, и не стали бы разбираться. Речь идет о банках и государственных органах и, главным образом, о той большой сумме, что надо вернуть. Ты понимаешь, кого они натравят на меня, если я решусь схитрить? — Я говорю тихо и спокойно, но чувствую, как нижняя губа начинает дрожать. — И потом, знаешь, Пьетро, мы все можем давать советы, когда ситуация не касается нас напрямую.

— Что ты хочешь этим сказать? — Я попала в точку, теперь нервничает и он.

— Я просто говорю, что ты не захотел выступить в качестве свидетеля при подписании простейшего и безобидного нотариального акта. А теперь предлагаешь мне наплевать на кое-что поважнее, что-то, что может повлечь за собой серьезные последствия! Уголовную ответственность, Пьетро, а не депрессию и раздражение, как у тебя, — ты даже налогов платишь больше, чем нужно, и не покупаешь себе новую машину из-за страха перед той же налоговой! Да брось!

Он молчит. Будь он собакой, прижал бы уши и спрятался бы под диваном.

— А что же с отпуском? — спрашивает он, проверяя уведомления в телефоне.

— Пьетро, наберись терпения. Я понимаю: когда твои планы рушатся, ты не можешь сочувствовать другим… — Интересно, уловит ли он сарказм. — Но разве момент кажется тебе подходящим для того, чтобы я поплыла под парусом на Сардинию?

— Я внес три тысячи евро залога за это путешествие, — мрачнеет он. — И в любом случае в Неаполе остаться не могу. У меня и работа есть.

— Конечно. Разумеется. Не беспокойся, я вовсе не жду, что ты останешься здесь умирать от жары! Ну а я должна остаться.

Пожалуй, сейчас пожить отдельно — лучшее, что можно придумать. Во всяком случае, пока все не наладится — если наладится.

— Ну же, Лидия! Давай хотя бы отправимся завтра на Капри… — Пьетро продолжает делать вид, что все в порядке, и даже предлагает поехать погулять. Господи, да я всегда мечтала оказаться с ним на Капри, даже не помню, сколько раз просила его об этом. К сожалению, время он выбрал крайне неудачное.

— Пьетро, у меня нет настроения. И к тому же завтра мы с Аличе открываем магазин. Кстати, если хочешь, приходи: поможешь нам. И пригласи тех агентов по недвижимости, с которыми ты общался, — они как раз оценят помещение. Здесь приходится подстраиваться под обстоятельства, но вдруг нам повезет и…

— И что? Думаешь, какой-нибудь шейх придет и предложит тебе миллион евро за этот склад? — подначивает он.

— Мне хватит и полмиллиона, могу сделать ему скидку, — саркастично отвечаю я. То, что он прежде называл историческим местом и курицей, несущей золотые яйца, теперь пренебрежительно низвели до простого склада.

— Ну, я попробую…

— Да, спасибо. Окажешь мне огромную услугу.

Мы продолжаем ужин в молчании, он берет кусочек хлеба и вытирает оставшийся на тарелке соус. Пасту с картошкой и проволой он уничтожил за несколько минут, хотя блюдо еще чуть ли не кипело.

— Тебе не нравится? — спрашивает он, глядя на мою тарелку с фрикадельками в томатном соусе с оливками, каперсами, петрушкой и острым перцем, которые я едва попробовала. — Хочешь заказать что-то другое?

— Все в порядке. Но я выпила бы еще бокал вина.

— Ты не против, если… — говорит он, глядя на мои фрикадельки.

— Забирай, у меня нет аппетита. — Я подталкиваю свою тарелку к нему, и он меняет ее на свою. От оставшегося запаха панчетты мне нехорошо, и, только завидев официанта, я прошу его убрать тарелку и принести мне еще бокал «Фалангины».

Если я что и ненавижу — так это сидеть в ресторане в ссоре, в оглушительной тишине, из-за которой кажется, что все вокруг смотрят на меня. Я всегда с грустью смотрю на пары, молчащие за ужином.

Я знаю, что Пьетро не плохой человек. Просто лишенный чувствительности — «мужлан», как здесь говорят. Мне слишком скверно, чтобы спорить еще и с ним, поэтому я пытаюсь перевести разговор на более нейтральные темы.

— Чем ты сегодня занимался? — спрашиваю я, сделав большой глоток холодного вина.

— Ничем, решил прогуляться.

— Отлично, и куда?

— Вообще-то я был рядом с твоим домом, но консьерж сказал мне, что ты ушла, так что…

— А ты не мог позвонить? Я ходила в банк, ты не представляешь, как тяжело мне пришлось. Я чувствовала, что задыхаюсь там, внутри, они все задавали мне вопросы, а я не знала, что ответить. К счастью, в кофейне меня ждали Франческо и Аличе.

— О, я тоже посидел в кофейне, — безмятежно сообщает Пьетро. — Больше часа там провел.

— В этом прелесть Неаполя — никогда не чувствуешь себя в одиночестве. Идешь куда-нибудь в кофейню, даже если никого не знаешь…

— Но я не был один, — возражает он, и выражение лица у него становится почти вызывающим. Мама бы назвала его «пузырь надутый».

— В самом деле, и с кем же ты туда пошел? — спрашиваю я, зная, что попалась в его ловушку.

— Со Свевой.

— Свевой?

— Да, это нотариус, сестра…

— Пьетро, я знаю, кто такая Свева! — Мне хочется плеснуть ему в лицо вином. Он так меня наказывает за то, что в банк я пошла не с ним, или за то, что нарушила его планы на отпуск?

Но я держу свой полный бокал, делаю глубокий вдох и благодарю папу, который с облаков помогает мне сегодня держаться и сохранять спокойствие.

«Лидью’, не изводи себя из-за пустяков, доченька, — говорил папа. — Они не стоят того, чтобы так сердиться! И знаешь почему? Потому что телега чинится в пути, все наладится само собой».

Так он меня успокаивал, и всегда так говорил, когда я расстраивалась или беспокоилась о чем-то. Но сейчас перед глазами встает лишь картинка покосившейся тележки, которая пытается не свалиться в пропасть.

— Она действительно замечательная девушка. Знающая, великодушная. Не думаю, что она здесь уже освоилась, и хорошо, что ты пригласил ее погулять, — говорю я, надеясь, что мне удалось скрыть разочарование.

Пьетро смотрит на меня озадаченно, по его подбородку стекает капелька томатного соуса. Он наверняка ждал какой-нибудь сцены. Возможно, другая Лидия из недавнего прошлого так бы и поступила, а потом пожалела бы об этом и побежала мириться.

Так, значит, что-то и правда меняется.

— Доброе утро, мама, я сварила кофе.

На часах восемь утра, а я уже выпила две чашки. Теперь ночами я не смыкаю глаз, а в те редкие моменты, когда все же засыпаю, не могу избавиться от кошмаров.

Мама садится за стол, и вид у нее озадаченный. Я достала льняную сервировочную салфетку, которую нашла в ящике случайно, пока искала пластиковые пакеты для магазина. На салфетку я поставила фарфоровое блюдце, вазочку с медом и хрустящие сухарики.

— Какое красивое платье, и все еще хорошо на тебе сидит, — говорит она, удивившись, что одежда, которой не меньше десяти лет, на меня по-прежнему налезает. Для нее «хорошо сидит» означает, что молния застегнулась и не пришлось задерживать дыхание. К счастью, в шкафу полно моих старых вещей — от маленького чемоданчика, что я взяла с собой в поездку, толку мало.

Я наливаю чашечку кофе почти до краев, ставлю перед ней и, раз уж такое дело, доливаю остатки себе.

— Я иду в магазин, постараюсь разобраться, что там к чему, — сообщаю я, садясь рядом.

Этой ночью мама проснулась и увидела, что у меня горит свет. Она поднялась, и мне пришлось рассказать ей о картине и последовавших осложнениях.

— Не завидую тебе, дочь моя… но ты не должна себя мучить. Ты сделала это с добрыми намерениями. И потом, знай, что ты вовсе не обязана заниматься магазином. Послушай меня хорошенько: продай его, и все. Если что-то останется, будет неожиданный плюс.

Она думает, что погасить нужно только кредит. Про долги перед банком и налоги по документам, которые я заперла на ключ в магазинчике, я ей не сказала. Во всяком случае, пока: пусть шторм утихнет.

— Мы это уже обсуждали: я посмотрю, сумею ли что-то наскрести, а потом буду решать. Признаться, сейчас у меня не очень получается мыслить здраво, и окончательный и тем более разумный выбор в таком состоянии я сделать не смогу.

— Я тебе говорила, если ты поступаешь так из-за меня, не беспокойся. — Она говорит со мной благосклонно, но высокомерно.

— Мама, прости, кажется, я чего-то не знаю? У тебя, случайно, не появился личный доход, благодаря которому ты не беспокоишься о будущем? Может, потом ты мне объяснишь, на что планируешь жить без денег? Или, скажем, ты выиграла в лотерею?

Она замолкает, но я вижу, что она совершенно спокойна. Странным образом спокойна. Возможно, то, что она вправе отказаться от наследства, дает ей ощущение безопасности. В отличие от меня.

— Магазин теперь только твой, у меня есть пенсия, — безмятежно заявляет она, отпивая кофе, и мне кажется, что она живет в другом мире.

— Ты про обычную социальную пенсию или ты где-то работала руководителем сорок лет, просто я не в курсе?

— Лидия, повторяю, тебе не надо волноваться. Я кое-что отложила. Еще раз: продай эту лавочку, выплати долги и думать о том забудь!

Поведение мамы меня отчасти ободряет, а с другой стороны, я боюсь, что через несколько месяцев, когда она не сможет заплатить по счетам, позвонит мне в слезах. Разговор прерывает сообщение: оно от Пьетро. Он пишет, что придет в магазин к одиннадцати с двумя агентами по недвижимости.

— Пока, мама, раньше начну, раньше закончу. — Я целую ее в щеку, беру сумку и выхожу.

Снаружи меня уже ждет Аличе. Она говорит по телефону и при виде меня быстро заканчивает разговор словами: «Пока, папочка!»

— Ты могла хотя бы передать дяде Джанни от меня привет!

— Но это был не папа. Я говорила с Грегорио, — сдерживая улыбку, отвечает она.

— Я не понимаю. Что ты имеешь в виду?.. Господи, Чиче, это то, о чем я думаю? — Еще не закончив фразу, я крепко обнимаю ее. Я очень рада за нее, так рада, пусть меня и охватывает глубокая печаль. Жизнь, которая вот-вот появится, и жизнь, которая только что оборвалась. Болезненная передача эстафеты от того, кто теряет родителя, тому, кто сам готовится им стать.

— Я хотела тебе сказать сразу, как узнала. Тем вечером у меня был тест в сумочке, и я даже Грегорио сообщить не успела. Вот почему я принесла суши, отпраздновать, — говорит она, пока еще мы стоим обнявшись.

— Но сырую рыбу при беременности есть нельзя, — отвечаю я, отстраняясь.

— Ну ты что, она была вся приготовлена, ты не заметила? С моей-то мнительностью!

— На меня тогда только-только рухнула вся тяжесть мира, думаешь, я могла заметить, что рыба не сырая? Прости, вернемся к более важным вещам: какой у тебя срок?

— Совсем маленький! Думаю, шесть, максимум восемь недель. Я даже высчитать ничего не сумела, у меня такой нерегулярный цикл. В тридцать девять лет я уже и не надеялась забеременеть.

А мне через два месяца стукнет сорок, и ее слова причиняют боль, как от удара.

— Когда я вернулась с Маврикия, столько всего произошло, что задержка меня удивила не больше обычного, — рассказывает она. — А потом я сделала тест — и вот так сюрприз! Я даже своим еще не рассказала.

— Чиче, ты не можешь помогать мне в магазине. Там надо передвигать мебель, освобождать пространство, наверняка выкинуть кучу всего придется. А тебе нужно отдыхать.

— Ты же шутишь, да? Я в жизни не чувствовала такую энергию! Кто вообще сказал, что во время беременности всегда хочется спать? — с сияющими глазами делится она. — И прошу тебя, не обращайся со мной как с больной, которой следует вынашивать, сидя или валяясь весь день на диване.

— Но ты уверена? Что Грегорио говорит?

— Он счастлив до ужаса и…

— Можно догадаться, еще бы было по-другому! Но я имела в виду, какие предосторожности надо принять.

— Он вернется завтра вечером, а послезавтра мы вместе пойдем к гинекологу. Анализы крови я сдала вчера, все в порядке, не беспокойся. Теперь надо все обустроить здесь.

Она берет меня за руку и крепко сжимает. Другой рукой я ищу ключи в сумке, пользуясь возможностью спрятать подступающие слезы, которые, надеюсь, не прольются дальше ресниц.

— Лидия? — шепчет она, словно пытается приглушить эйфорию, охватившую ее несколько минут назад.

— А? — дрожащим голосом откликаюсь я, притворившись, что не могу найти ключи, чтобы не смотреть на нее и не признавать, что чувствую себя так, будто столкнулась со штормом в открытом море, а ветер бьет мне в лицо.

— Ты не одна, — так же тихо, но твердо произносит она.

Хотелось бы мне, чтобы так было, но я действительно совсем одна.

Я ей ничего такого не говорю: это только мои мысли, — но меня охватывает невыразимая грусть. Из всех оттенков горя и печали, которые мне довелось испытать, этот, пожалуй, самый болезненный.

Наконец я достаю ключи и открываю дверь. Как я хочу вернуться назад, не пить тот кофе с Анжело, никогда не встретить Милу. Моя жизнь все равно была бы ужасной, но хотя бы без долгов.

Мы заходим в магазинчик, и солнечные лучи охватывают все неизвестно откуда привезенные папой безделушки. Свет падает на люстру из хрустальных капелек, оставленную на столе, и по помещению разлетаются радуги.

— Как чудесно! Комната как заколдованная! — восклицает Аличе.

Говорят, что усопшие проявляются вот так, среди цветов радуги. Это сестра Памела рассказала мне на уроках катехизиса, когда умерла моя бабушка по маминой линии и я плакала, скучая по ней и понимая, что больше ее не увижу. Я не поверила словам сестры Памелы, но сегодня мне хочется думать, что она была права.

— Господи, да это же «Венини»! — вопит кузина, словно нашла золотой самородок.

— И ты туда же? Сколько восторгов из-за вазы! В тебе, наверное, говорят гормоны. — Едва произнеся последнюю фразу, я тут же о ней жалею, но уже слишком поздно.

— Это лимитированная коллекция, ее больше не выпускают. Слушай, сколько она стоит? — Аличе, похоже, моих слов не услышала, и тем лучше. Иначе бы она только посочувствовала той, кто даже добрых слов найти не может.

— Понятия не имею, но, если тебе нравится, забирай, — искренне предлагаю я: буду рада, если ваза останется у нее.

— Я ни за что бы ее не приняла! Обычные вазы «Венини» и то стоят как почка, а уже эта так вообще! И потом, Лидия, не хочется тебе напоминать, но мы здесь затем, чтобы возместить убытки, а не заниматься благотворительностью. Так что максимум, на что я согласна, — это на скидку.

— Но там нет цены, — возражаю я. — Даже если бы я захотела ее продать, то за сколько?

— Прости, но как же работал дядя Феличе? Наверняка где-то есть блокнот с ценниками или список, — замечает она, крутя бесценную вазу в руках.

— Помню, у него была тетрадь, где он вел что-то вроде описи. Она должна лежать в одном из ящиков прилавка, на котором стоит касса, — говорю я и иду ее искать.

— Ну уж нет! Я первая положила глаз на это чудо! — раздается незнакомый голос от дверей.

— Мила, а ты человек слова! Спасибо, что зашла, — говорю я, пытаясь открыть ящик в поисках тетради. Тяну изо всех сил, но он не поддается, видимо, застрял.

— Я же могу войти, да? — Вопрос риторический, ведь она и так уже внутри. — Я ужасно счастлива, что ты решила так быстро открыться! Если не секрет, почему?

Если бы она знала, что это по ее вине я сейчас стою здесь, а не сижу в поезде до Триеста…

— Э-э, длинная история, — отвечаю я, пытаясь скрыть грусть и притом не выглядеть отстраненной.

— Как бы то ни было, ты поступила правильно. Таких лавочек, как эта, в городе просто больше не осталось.

Я иду к ней навстречу и тут замечаю, что Мила принесла с собой не только всякую фотографическую аппаратуру, достойную известного журналиста, но также изящную корзинку для пикника, из тех, что показывают в выпусках Elle Decor и Vogue France. Она протягивает ее мне: внутри бутылка со свежевыжатым апельсиновым соком, еще одна — с шампанским, а также трамеццини[45], завернутые в тонкую, почти прозрачную папиросную бумагу. Еще я вижу два бокала и тканевые салфетки в бело-голубую клетку. Настоящее клише, но мне нравится.

— Раз уж мы с тобой заключаем отличные сделки, я подумала, что будет хорошей идеей пофотографировать внутри. О том и хотела попросить. Я же рассказывала тебе о своей выставке, да? — Она прямо как бульдозер, но мне надо как-то ее притормозить, потому что ее энтузиазм пока что принес мне только неприятности.

— Спасибо, но сегодня… — пытаюсь я выкрутиться, но не успеваю.

— А потом сможем перекусить, смотри, сколько всего я заказала в «Локандине»!

Это самое шикарное место в Позиллипо, где чашечка кофе стоит даже дороже, чем в кафе на пьяцетта ди Капри[46]. Боюсь даже представить, сколько она заплатила за свою корзинку.

— Мне много времени не нужно. И с таким светом…

Аличе, которая прежде слушала наш разговор молча, подходит и представляется.

— Прости, Мила, это моя кузина, — говорю я, пытаясь исправить свою забывчивость.

— Вообще-то, мы как раз собирались привести магазинчик в порядок, сегодня первый день после перерыва, и мы несколько спешим. Ты, конечно же, поймешь нас, — вмешивается Аличе, выручая меня из непростой ситуации. Тут я как папа, не могу сказать «нет». Мне это кажется ужасным, или же дело просто в слабохарактерности.

— В таком случае я заглянула вовремя. Какая удача! Фотографии должны выглядеть естественно, передавать состояние мест без каких-либо внешних вмешательств. Умоляю вас, это пространство слишком прекрасно!

— Дорогая, но мы и правда не можем, в одиннадцать у нас встреча, — продолжаю я, набравшись сил от поддержки Аличе.

— Окей, окей, я поняла, для вас это работа. Правильно. Итак… скажем, за два часа аренды помещения тысячи евро хватит? — настаивает Мила, и я не знаю, что кажется более невероятным: ее упорство или легкость, с которой она готова расстаться с деньгами. Такие люди — моя полная противоположность, и я ими восхищаюсь. Я решаю сдаться еще и потому, что уже начинаю понимать — отказать ей не так-то просто.

— Ох, да брось. Никакой аренды, ты же даже шампанское принесла! Магазин в твоем распоряжении, но максимум на пару часов. — Я с облегчением выдыхаю, потому что можно больше не спорить, хотя Аличе и бросает на меня укоризненный взгляд. Она наверняка думает, что я умру под толщей долгов — и что мне это поделом, ведь в финансовых вопросах я полный профан. Больше того, когда мне деньги предлагают, я сама отказываюсь.

— Боже мой, я знала, что ты чудо! Я поняла это с первого взгляда! Спасибо, Синеглазка!

Сердце екает от прозвища, которым называл меня папа. «Что не так, Синеглазка?» — спрашивал он, когда видел, что я грущу.

Мне все острее кажется, что он действительно прячется где-то здесь, в радужных отблесках и своих картинах.

— Потом, конечно же, я подарю тебе снимки, какие выберешь. — Мила уже сняла крышку с объектива фотоаппарата и примеряется, делая пробные кадры.

— Ну, еще не хватало, чтобы Лидии пришлось за них платить! — с досадой замечает Чиче, но я знаю, что ей просто не нравится, когда люди, по ее мнению, пытаются воспользоваться моей уступчивостью. — Мила, скажу больше — если ты согласишься, мы могли бы продавать их в магазине. Лидия, что думаешь?

К счастью, у Аличе деловая хватка точно есть. Наверняка унаследовала от тети Пуччи, в этом нет сомнений.

— Девочки, если хотите, можем и здесь маленькую выставку устроить. Выберем тему, дату и все организуем. — Мила активно выражает готовность быть полезной — даже слишком, учитывая, что видимся мы всего второй раз в жизни.

— Мне кажется, идея отличная, надо подумать, как все сделать. Как только разберемся, как подготовить магазинчик к работе, проведем торжественное открытие, чтобы привлечь новых клиентов, и… — Аличе отвечает ей уже более благосклонно, похоже, оценив ее энтузиазм. Можно сказать, лед разбит.

— Хорошо, но я вам помогу! Пригласим журналистов, у меня есть список адресов, отправим приглашения, а потом позовем блогеров и инфлюенсеров, а потом… — не уступает ей Мила.

— Простите, э-эй! Я тоже здесь, ау! — вмешиваюсь я. Эта парочка способна на все.

— Лидия, нам как раз нужна новая энергия! Разве ты сама не говорила, что хочешь перетасовать карты? И что надо поменять правила игры, если хочешь выиграть? — укоряет меня Аличе.

— Да, но… в одиннадцать придет Пьетро с агентами по недвижимости.

— Именно. Знаешь, как популярен будет магазин, если там провести выставку известнейшего фотографа!

В ней точно говорят гормоны. Не знаю, как я выдержу это. Еще и целых девять месяцев!

— Спасибо, Аличе, пока не известнейшего, но, скажем так, известного в определенном кругу. Сейчас я выставляюсь в Лос-Анджелесе и Милане, в Галерее Мауро Крочиани.

— Ничего себе! Видишь, Лидия, что я тебе говорила? Да, я изучала историю искусств, но у меня просто врожденное чутье на художников! — ликует Аличе, она совершенно довольна. — Хорошо, что клиенты увидят всю нашу активность. И прости, пусть дядя Феличе покоится с миром, но навести тут шик и блеск не помешает — и этим займемся мы.

— Оке-е-ей, — соглашаюсь я, пытаясь не обращать внимания на подступающую головную боль. — Мила, куда нам отойти, чтобы тебе не мешать?

— Я начну фотографировать здесь. Вы пока можете подождать в зале с картинами? Потом я и там поснимаю…

— Хорошо, мы уже идем. Позовешь нас тогда?

— Только ничего не трогайте, умоляю! Там еще должно чувствоваться присутствие художника! — громко просит она, выбирая лучший ракурс.

Мы с Аличе уходим в подсобную комнату и даже боимся подвинуть себе стулья.

— Черт побери, а дядя Феличе был хорош, — выдает Аличе. — Слушай, почему бы нам и в самом деле сразу не организовать выставку фотографий и картин? Сделаем каталог, поставим цены на те, что находятся здесь, а потом заберем еще и те, что хранятся у вас дома. Что скажешь?

— Понятия не имею. Даже не представляю, с чего начать. Хочешь знать, что меня пугает больше всего?

Она смотрит на меня с вызовом, будто говоря: «В этом месте ничто не должно нас пугать!»

— Шкафы! Я боюсь, что на нас набросятся тучи моли! — отвечаю я, пытаясь пересилить себя. За пятнадцать минут меня кидает из оптимизма в непроглядную темноту.

— Хочешь сказать, там есть винтажная одежда? Лидия, дай мне посмотреть! Если там платья как «Венини», нам придется поработать!

— Ты уверена? Разве там не бесполезные тряпки?

— Если не посмотрим, никогда не узнаем!

— Чиче, прости. Наверное, я говорю ерунду, но зачем кому-то старая одежда, когда можно купить новую, модную, да еще и недорогую?

— Вопрос закономерный, но ты там у себя на севере немного выпала из реальности! Именно потому, что одежда недорогая, она и не нужна. Теперь популярны «прежде любимые вещи», такая концепция.

— Это как?

— Подержанная одежда уже не ненужное старье, а нечто ценное, что заслуживает новой жизни. И потом, есть еще социальная и экологическая ответственность.

— Как же я отстала от жизни. Поможешь?

— Конечно! Давай, откроем эти пресловутые шкафы, пока Энни Лейбовиц фотографирует.

Я не могу удержаться от смеха. Несмотря ни на что, благодаря Аличе я чувствую себя не такой уж неудачницей.

— Ее я знаю, — перебиваю я с довольным видом. — Я же не просто так учительница. Водила своих ребят на ее выставку.

— О-ля-ля! Никак не ожидала от профессора Гамбарделла такого современного подхода. — Она тоже смеется, и мы вместе подходим к самому большому шкафу.

Проклятье, он закрыт.

— А теперь что будем делать? — спрашиваю я.

— Ключ наверняка где-то здесь. Пойдем посмотрим в ящичке под кассой, попробуем еще раз его открыть, может, и тетрадку с ценами найдем.

Возвращаемся туда. Мила с фотоаппаратом, она очень сосредоточенна, и мне от этого становится приятно. Искусство словно лечит раны.

Она улыбается:

— Здесь я закончила. Можно сказать, с первого дубля! Все просто великолепно. Пройду дальше?

Киваю и снова пытаюсь открыть ящик, дергая изо всех сил. Наконец замок поддается. Внутри лежит не одна, а целые две связки ключей. Подписей к ним нет, поэтому придется проверить все.

— Добрый день, дамы, к вам можно? Мы пришли чуть-чуть пораньше.

В магазинчик входит Пьетро вместе с двумя мужчинами. Одет он безупречно, и его дизайнерская рубашка идеально накрахмалена, несмотря на жару. Остальные двое в синих костюмах, у каждого на пиджаке значок с логотипом агентства недвижимости.

Неслыханная наглость, но, возможно, они хороши в своем деле и действительно найдут мне шейха, который купит магазинчик за миллион евро. После целой полосы неприятностей должно же произойти что-то хорошее, нет? Хотя бы по закону вселенского равновесия.

— Добрый день, я партнер владелицы магазина, — представляется Аличе, — и сегодня утром у нас чрезвычайно важная съемка. Но, пожалуйста, проходите.

— Я Пальмьери Алессандро, а это мой коллега, Де Чикко Паскуале. Премного польщен нашим знакомством.

Мы едва можем удержаться и не расхохотаться им в лицо от такой напыщенности. Даже Пьетро озадачен.

— Не беспокойтесь, синьорина, много времени мы у вас не отнимем. Мы уже много лет занимаемся этим делом. Только хотели узнать, есть ли здесь вытяжка…

— Зачем, простите? — спрашиваю я, выдавая свою неосведомленность.

— Потому что сейчас на рынке требуется именно это — коммерческие помещения для новых пиццерий или панинотек. Они пользуются спросом.

Мне становится нехорошо. Разрушить годы истории и традиций, вот так, за один миг.

— Я даже не знаю…

— Да, вытяжка здесь есть.

Вот еще один голос, который я бы узнала из тысячи.

— Дядя Винче’! — При виде его мне становится немного легче. Он знает это место как свои пять пальцев. Всю жизнь он пил кофе у своего лучшего друга, расхваливая его всем, кто бы ни зашел в его табакерию. За годы он отправил сюда кучу клиентов и постоянно настаивал, чтобы папа изменил вывеску с «Лавка Каравита» на «Кафе Неаполь». Сколько раз он и правда едва не терял потенциальных покупателей, которые благодаря сарафанному радио приходили на виа Каравита, а потом не могли найти его магазинчик. Папа всегда пожимал плечами, отвечая: «Да-да, посмотрим» — и, конечно же, оставлял все как есть.

Возможно, дядя Винченцо давал ему и много других советов, как поправить дела, хотя и знал, что его друг никогда им не последует.

В отличие от папы, он осторожен и предусмотрителен. Он сумел позаботиться о себе. Мама сказала, что он стал зарабатывать очень много, передав управление табакерией другим людям.

Винченцо давно заключил надежный контракт — сейчас такие уже никто бы не стал подписывать, зато он обеспечивает ему безбедную старость.

— Отличные новости. Тогда сделаем так: вы нам позвоните, мы проведем оценку, и если вы заинтересуетесь, то подпишете согласие, что будете действовать строго через нас. Мы работаем только на таких условиях.

— Конечно, разумеется, — отвечает Пьетро, будто всю жизнь занимался исключительно сделками по недвижимости. — А как насчет вашей ставки?

— Сь’ор, мы берем три процента.

— Без учета НДС, я так полагаю? — продолжает Пьетро.

— Об этом договоримся, — отмахиваются они, подмигивая с завидной безмятежностью. Одновременно вытаскивают две визитки и протягивают Пьетро.

— Позвоним по вашему номеру, да, сь’ор?

— Да, я помогаю владелице, — отвечает Пьетро, улыбнувшись мне.

Я улыбаюсь в ответ.

— Можете позвонить напрямую ей, — вмешивается Аличе. — Она всегда здесь. Вот ее номер.

Моя кузина и не собирается скрывать, что считает Пьетро идиотом.

— Ну конечно, все решает Лидия, — сухо отвечает Пьетро. — Оставим вас, вижу, вы очень заняты.

Утро постепенно улучшается, и все оказывается не так плохо, как я думала.

— Дядя Винченцо, приготовить тебе кофе?

— Спасибо, Лидия, в другой раз. Я в порядке. Просто зашел поздороваться и сказать, что я здесь, если понадоблюсь. Но послушай меня, не связывайся с этими стервятниками! — Он обнимает меня, похлопывает по плечу и уходит.

Через несколько минут приходит сообщение от Пьетро:

«Да, эти двое из агентства представляться не умеют, но, думаю, дело свое знают. Пытаюсь понять расценки. Вечером поужинаем».

Убираю телефон в карман и уже чувствую, что гора упала с плеч. Благодаря ему, Аличе и дяде Винченцо я наконец чувствую себя не такой одинокой.

— Вот и все, я закончила! — Мила появляется в зале в самый подходящий момент. — Девочки, не знаю, какие у вас были планы на выставку моих фотографий и какой у вас график работы, но возможно ли сначала организовать небольшую экскурсию, посмотреть только работы синьора Феличе? Мне сейчас написала мама, сказала, что пообещала подругам привести их в «Кафе Неаполь». На празднике они все влюбились в картину, которую мы подарили папе, и с тех пор ее донимают.

— Ну, мы не против, даже наоборот. — Чиче смотрит на меня, умоляя ничего не ляпнуть.

— Да-да… наверное, не прямо сразу… — не очень уверенно отвечаю я.

— Но я бы посоветовала не откладывать надолго. Могу собрать группу состоятельных пожилых дам уже к концу следующей недели, до того, как они все разъедутся на лето по своим виллам на берегу моря, между Сорренто и Капри.

— На мой взгляд, отличная идея, назови нам дату, и мы все подготовим.

В этот раз Аличе на меня не смотрит, чтобы не видеть моего озадаченного лица.

— Времени мало, я бы с удовольствием вам помогла. Почему бы нам не обсудить все за обедом? Я отвезу вас в прекрасное местечко, что скажете?

— Но у нас уже есть трамеццини! — отвечаю я.

— Они три дня в холодильнике могут лежать. Парой сэндвичей тут не обойдешься!

— Это трамеццини с лососем и икрой из самого модного места в Неаполе, а ты называешь их парой сэндвичей? — не удерживаюсь от уточнения я.

— Хорошо, большое спасибо, — воодушевленно соглашается Аличе. — Так ты нам расскажешь о себе…

— О нет, черт побери! — восклицает Мила, взглянув на телефон.

— Что такое?

— Мама… она только что напомнила мне, что мы договорились пообедать вместе. А я совсем забыла. Если я сейчас ее брошу — и это после того, как она отказалась от игры в карты с подругами, — она меня убьет! И к тому же она за мной уже едет.

— Понимаю. Ну, ничего страшного, — говорит Аличе.

— Но мы обязательно пообедаем вместе, обещаю! А про встречу с подругами мамы я сразу же ее спрошу, и тогда выберем точную дату.

Мы провожаем Милу до двери и видим черную «Ауди», припаркованную на виа Каравита. За рулем сидит красивая женщина в круглых солнцезащитных очках. Я ее уже где-то видела, но не могу вспомнить где. Увидев нас, она выходит из машины. Она выглядит очень элегантно в шелковой блузке цвета пыльной розы и с ниткой жемчуга на шее.

И вдруг у меня возникает дежавю — даже два. Это та самая женщина, которая сидела рядом с тетей Пуччи в больнице в день смерти папы, а потом я видела ее, когда она спешила по виа Рома во время похоронной процессии. Какое невероятное совпадение.

Мила идет ей навстречу и обнимает ее. А потом поворачивается к нам и машет, приглашая подойти.

— Девочки, познакомьтесь, это моя мама, Антония.

— Мила мне кажется толковой, находчивая девушка. А вот ее мать так важничала, и вся такая недовольная, будто ей засунули… — Продолжая говорить, Аличе заглядывает в корзину для пикника и принюхивается к трамеццини.

— Стоп! Не продолжай, ты все ясно описала.

— Да что я такого сказала! Ты видела, как она на нас смотрела?

— Нет, на ней же были солнечные очки…

— Слушай, в любом случае идея устроить выставку-продажу картин для старых перечниц, ее подружек, мне кажется прекрасной. И потом, это справедливая компенсация за проблемы, что ты получила по ее милости.

— Да она-то тут при чем?! Что она могла знать про долги папы? И к тому же она заплатила за эту картину четыре тысячи евро. В конце концов, если не обращать внимания на некоторые неприятности, все удалось.

— О-о-о! Вот такой ты мне нравишься, Лидия! Давай, покажи, что у тебя есть сила и характер!

Как бы мне хотелось, чтобы так и было. Я с места в карьер ринулась разбираться с магазином, но иногда чувствую, что стою на краю пропасти. Один неверный шаг, и я упаду и разобьюсь.

— Кузина, я есть хочу. Передашь мне один из тех бутербродов?

— Только если ты будешь есть, а я тем временем открою шкаф с одеждой и мы разберем ее: что хотим оставить, а что выставить на продажу, — отвечает Аличе.

— Разве я способна тебе отказать? — спрашиваю я, уже зная ответ.

— Я заставила тебя стать главной подружкой невесты на своей свадьбе. Думаю, могу вынудить тебя сделать что угодно, — говорит она, бросая мне трамеццино с лососем и укропом. Пахнет невероятно вкусно.

— Но тебе не удалось принудить меня сжечь себе волосы у той злобной мучительницы, твоего косметолога! — смеясь, возражаю я.

— Только потому, что я не настаивала, но я еще не сдалась, так и знай.

— Ой, да брось. Бороться с политрихией и целлюлитом можно и позже. — Я протягиваю ей связку ключей, надеясь, что один из них подойдет. Сама сажусь на пол, скрестив ноги и приготовившись наслаждаться ланчем, пока Аличе увлеченно, как ребенок, возится с ключами и пытается открыть шкаф.

— Нет, не этот, и не этот… кто бы думал… попробуем последний, по закону Мерфи он нам и нужен… вот!

Ключ поворачивается в скважине, дверцы шкафа наконец распахиваются, чуть ли не бросая содержимое ей в лицо. Внутри полно платьев, пиджаков, сваленных как попало брюк и не меньше трех меховых шуб.

— Их что, еще носят? — Я встаю, чтобы лучше рассмотреть ту, что из норки.

— В продаже их больше нет, но их все равно покупают! С рук.

— А, ну да, «прежде любимые вещи», то есть старье, — хихикаю я.

— Лидия, ты шутишь? Сделаем так: я сейчас же выложу одну из них на свою страничку онлайн-маркета, и посмотрим, что произойдет.

— Чиче, я уже говорила, что ты бы смогла продать лед эскимосам, но, боюсь, мех не нужен решительно никому.

— Кузина, ты в этом деле совсем новичок! Давай, помоги мне ее достать. Ты только посмотри, она в идеальном состоянии!

Аличе надевает шубу, и, хотя это модель из восьмидесятых, на ней она отлично смотрится.

— Поставим пятьсот евро. Даже нет, скажем, шестьсот пятьдесят… они всегда просят скидку. — Аличе достает телефон и делает несколько фотографий шубы, а потом показывает мне. На снимках все кажется таким идеальным. У нее невероятное чувство прекрасного.

— Сейчас загружу фото и будем ждать. Так, что там дальше… да это же платья семидесятых годов, и принты просто потрясающие! Дай-ка посмотрю… Они же из «Бранкаморе»! Помнишь тот магазинчик на виа Кьяйя? Туда ходили все мамины подружки, ее бывшие одноклассницы из школы Марии Аузильятриче.

— Если честно, нет, — отвечаю я, разворачивая третий сэндвич. Эти крошечные квадратики, без сомнения, изысканные, но их хватает всего на два укуса.

— Они сразу уйдут по сотне евро. Потрясающе! — Она прищуривается, будто на чем-то сосредоточившись. — А теперь ты мне нужна. Хватит есть, а то отправлю тебя к Шанти!

— Ради бога, нет! — Я тут же сажусь ровнее.

— Бери телефон и фотографируй все по очереди, я буду называть тебе цену и бренд каждой вещи. Начнем составлять опись с одежды, это гораздо веселее — с картинами разберемся позже. Потом позвоним нашей Энни Лейбовиц, попросим завтра оказать нам профессиональную услугу и выставим фотографии в онлайн-магазин. Описания придумаешь ты. Но пожалуйста, кузина, не изображай из себя учительницу и вложи в них душу. Потому что на кону не только это, но и наши зад…

— Чиче, хватит!

Мы хохочем так, что начинает болеть живот, и вскоре уже задыхаемся от смеха. Исчезли долги, тревоги, разочарования и ложь. Все внезапно становится так легко.

Мы с ней вместе, и, даже если проблемы у меня, Аличе говорит во множественном числе. И в горе, и в радости мы вместе.

— Мила, привет, дорогая! Прости за поздний звонок, надеюсь, ланч с мамой прошел хорошо. Слушай, мы с Лидией только закончили разбирать гардероб, и нам нужна небольшая услуга. — Аличе слова не подбирает и неудержима, как локомотив. — Ты могла бы завтра заглянуть к нам и сфотографировать винтажные наряды? Это довольно — даже нет, очень срочно… Да, и еще один маленький момент. Я видела, что у тебя есть сайт, где ты продаешь свои снимки, и нам бы тоже пригодился онлайн-магазин. Скажем так, это откладывать нельзя, как и съемку, — нам надо запустить все к воскресенью. Что-что? Сегодня вторник? Да, да, я знаю… так что, встретимся завтра в девять? Ты сможешь нам объяснить все и про онлайн-продажи. С нас кофе с круассаном. Пока, дорогая, спасибо большое!

— Ты ей даже вздохнуть не дала, — пораженно замечаю я.

— Конечно, а то она бы послала меня куда подальше. А так просто сказала «окей».

— Но, может, она спала… уже десять вечера. Ну и денек, Чиче. Я и Пьетро продинамила — он был очень недоволен, что я не пошла с ним ужинать. Завтра он улетает в шесть утра, а мы даже не попрощались.

— Ну, он мог бы прийти и помочь нам. Вряд ли ты ему запрещала. Прости, а чем он весь день занимался? Ушел со своими агентами по недвижимости еще до обеда. Сомневаюсь, что все это время он изучал правила купли-продажи коммерческой собственности и аренды.

— Слушай, ну у него же работа, сегодня было не знаю даже сколько звонков.

Аличе озадаченно смотрит на меня. Знаю, она считает меня бедной дурочкой, которая его выгораживает. И я ей даже не сказала всей правды. Когда я написала, что не приду, так как мы заканчиваем разбирать вещи, Пьетро выразился весьма конкретно: «Если ты не можешь освободиться даже в последний вечер перед моим отъездом, думаю, на данном этапе расстояние пойдет нам на пользу».

«На данном этапе».

Что он этим хотел сказать? На данном этапе постигшего меня отчаяния?

Когда я попросила его объясниться и заехать в магазин, чтобы поговорить лично, он отказался: «Так ты сможешь не отвлекаться от своих дел».

Но контрольный выстрел прозвучал с последней фразой: «Лидия, не беспокойся».

«Лидия, не беспокойся», — говорил мне папа после собеседования на должность в отделе кадров в международной компании. Через неделю я узнала, что они взяли другого кандидата.

«Лидия, не беспокойся», — сказала коллега Рита, устроившая мне свидание вслепую с другом своего парня. Другом, который не явился в ресторан. Мне пришлось ужинать в одиночестве напротив пустого стула. До сих пор помню полный сочувствия взгляд официанта, когда он понял, что никто не придет, и убрал со стола второй комплект приборов.

«Лидия, не беспокойся», — сказал мне дядя Джанни после сердечного приступа папы, подарив надежду, что он выздоравливает. Худшее «не беспокойся» в моей жизни.

Аличе садится рядом и обнимает меня за плечи, будто утешая после того, что я ей не сказала, но о чем она догадалась сама.

— Что скажешь, кузина, закажем пиццу? — предлагает она, проверив телефон. — Грегорио куда-то пропал, его рейс ждали по расписанию, он должен был приземлиться уже час назад, но телефон у него выключен. Мы увидимся дома позже.

— Скажу, что это прекрасная идея. Ты оставайся здесь, отдыхай, а я за ней схожу — получится быстрее, чем с доставкой. Тебе как обычно, кальцоне?

Выйти размять ноги мне точно не помешает.

— Да, но, увы, без прошутто, — говорит она, оглаживая живот.

Кто знает, сколько раз она была готова отказаться от мясных деликатесов и сырой рыбы, лишь бы забеременеть. Мы никогда не обсуждали это открыто, но кое о чем тетя Пуччи все же проговорилась, а мама все пересказала мне с кучей подробностей.

В тридцать лет кажется, что впереди еще все время мира, и не слышно никаких тревожных сигналов, которые советуют поторопиться, предупреждая, что запас яйцеклеток не безграничен. И на пороге сорока на отрицательные тесты попадает не только моча, но и слезы.

В пиццерии целая толпа. Впереди, у кассы, я вижу Чиро ’о Пацца, он машет мне рукой, приглашая встать рядом.

— Лидия, что тебе взять? Сейчас моя очередь, я и твой заказ передам.

Люди в очереди сверлят его неприязненными взглядами, но его глаза — безумные, именно так, — отбивают всякое желание спорить, так что меньше чем через двадцать минут я получаю свои дымящиеся пиццы. Я также оплачиваю его «Маргариту» с двойной моцареллой в благодарность за любезность, а он, счастливый как никогда, начинает петь на всю улицу: «Лидью’, ты самая прекрасная на свете!»

Когда я сворачиваю на виа Каравита, перед магазинчиком останавливается такси. Из него появляется Грегорио с огромным букетом цветов. Аличе выходит ему навстречу, крепко обнимает, целует и ведет внутрь.

А я чувствую себя так же, как когда врач-француз из «Средиземноморского клуба» приехал к ней в Неаполь из Парижа с кольцом в кармане. Прошло двадцать лет, но ничего не изменилось.

— Как ты узнала, что я хочу пиццу? — Сзади неожиданно появляется Франческо.

— Видишь? У меня получается предсказывать только что-то хорошее. В случае неприятностей инстинкты отключаются.

— Я приходил проведать папу, но он уже поужинал. Синьора Де Лука приготовила ему овощной суп… или какой-то бульон, я так и не понял. А мне в такую жару его совсем не хотелось. Лучше пицца с пивом.

Удивительно, как наша соседка старается отравить всех своими блюдами. Представляю, как она рано утром крутится у плиты, стряпая для тех, кого считает доброй душой, в надежде заслужить себе место на небесах.

У меня звонит сотовый, и Франческо помогает придержать пиццы, пока я разговариваю. Это Аличе, она сообщает, что Грегорио сделал ей сюрприз и они вместе поедут домой. Убрав телефон, я вижу, как они выходят, держась за руки. Мы издалека прощаемся, и Чиче кричит: «Увидимся завтра в девять на фотосессии!»

— Похоже, ты выиграл пиццу! Ничего, что она немного остыла, а не прямо из печи? — спрашиваю я Франческо, стараясь, чтобы отчаяние не так сильно слышалось в голосе.

— Шутишь? Я пиццу только холодной и ем, а ты как думала?

Франческо заходит со мной в магазин, я веду его в дальнюю комнату, где у папы, кроме газовой плиты, на которой он варил кофе, был еще и маленький холодильник.

— Тяжелый выдался день, да? У меня в суде тоже. Но когда вечером тебя ждет пицца, чего еще желать? Хотя я все же схожу за парой бутылок пива.

— А вот и нет. Сейчас я тебя удивлю… — Пока он ставит картонные коробки на низкий столик, открываю стеклянный шкафчик, а следом и холодильник.

— Та-дам! — В одной руке я держу два бокала, а в другой — шампанское, которое Мила принесла утром. После целого дня в прохладе оно идеальной температуры.

— Какая роскошь! За что будем пить?

— За то, что этот ужасный день закончился? — отвечаю я, откупоривая бутылку.

— А может, за то, чтобы завтрашний был лучше? — предлагает он.

— Конечно… хотя бы потому, что хуже уже некуда, верно? Так или иначе, мне близка мысль, что, если случается что-то плохое, пьют, чтобы забыть, а если хорошее — чтобы отпраздновать…

— Это Евангелие от Лидии? — интересуется он, пока я наполняю его бокал.

— На самом деле это Евангелие от Буковски, но, скажем так, я полностью его поддерживаю, особенно с тех пор, как живу во Фриули-Венеции-Джулии. Там, чтобы выпить, любой повод сгодится.

Все стулья заняты идеально ровными стопками белья изо льна, обычного и фламандского, которые сложила Аличе. И так как она запретила мне к ним прикасаться, мы сидим на полу, прислонившись к стене, и жадно едим пиццу прямо из коробки.

— Помнишь, как мы играли здесь в детстве? — спрашиваю я.

— Как такое забудешь! Я обожал модели машинок на полках у твоего папы. Каждый раз, когда он разрешал мне их потрогать, я боялся что-нибудь сломать. «Осторожно, Франче’, они старинные», — всегда предупреждал он.

У меня начинает болеть спина, я встаю поискать что-нибудь мягкое, что сойдет за подушку, и подхожу к одному из шкафов, который мы с Аличе разобрали. Рассказываю Франческо подробности нашей задумки, вытаскиваю показать шубы и самые странные вечерние платья и даже надеваю широкополую шляпу и юбку из тюля и кружусь перед ним.

Франческо внезапно встает и подходит ко мне.

— Я хочу выпить за тебя, — перебивает меня он. И чокается своим бокалом с моим — я так и продолжала им размахивать, рассказывая о нашем плане по спасению «Кафе Неаполь».

Взгляд у него очень глубокий. Кто знает, что у него на душе, сколько раз жизнь оставляла на ней свою отметину, ожесточала или смягчала, заставляла страдать, влюбляться, плакать, улыбаться. У меня кружится голова, и не только от шампанского. Делаю еще глоток и спотыкаюсь о палантин, который нечаянно уронила. Франческо хватает меня за руку и я, к счастью, не падаю.

Все происходит за несколько секунд, но я их вижу как в замедленной съемке.

— Вот это у тебя рефлексы. Спасибо, Франческо. Я бы себе точно что-нибудь расшибла, — нервно смеюсь я.

Он ничего не отвечает, но и руку мою не отпускает, даже не ослабляет хватку. Чувствую, как бешено стучит сердце, а щеки вспыхивают. А вдруг это первый прилив при менопаузе? Надеюсь, что нет, но не могу больше выдерживать его взгляд.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он, а когда я киваю, медленно разжимает руку. Мне бы хотелось, чтобы он не отпускал ее еще несколько минут — я не привыкла, чтобы меня поддерживали, когда я спотыкаюсь, и это приятно.

— Я помню и то, как мы играли в свадьбу… — вырывается у меня. Роюсь в шкафу, достаю свадебное платье, которое завтра мы выставим на продажу, и, приложив к себе, показываю ему.

— Конечно, и представляли, что у нас десять детей, если память мне не изменяет. — Он определенно не забыл.

— А потом мы выходили на следующий уровень. После «свадьбы» была игра в «семью». Бедный, я тебя заставляла делать все эти глупости, а тебе хотелось только повозиться с машинками папы.

— Лидия… — Франческо продолжает смотреть на меня и подходит ближе.

Я продолжаю смущенно тараторить — или буду говорить, или убегу:

— И все-таки я сама навлекла на себя неудачу, потому что так и не вышла замуж! Я знала, не следовало нам в это играть. И все же играла — сколько раз? Сто? Даже если проживу еще пятьдесят жизней, и в них тоже замуж не выйду.

Улыбка Франческо превращается в смех.

Он думает, я шучу, но я в самом деле начинаю верить в злой рок.

— Думаю, ты совершенно права.

— Спасибо, но лучше бы я ошибалась.

— А знаешь, почему ты права? Потому что я играл роль твоего мужа и в итоге тоже не женился!

— Вот именно. И почему мы ни разу не играли в семью с Аличе? Помнишь, она всегда отказывалась…

— И вышла замуж уже трижды!

Франческо наливает мне последние капли шампанского. Мы все выпили.

— Последний тост? Настоящий, как полагается? — спрашиваю я, уже немного захмелев. — Я тоже хочу выпить за тебя, за твой успех, Франческо, за новую цель и за жизнь, которая тебя ждет.

— Спасибо… теперь до нее уже недалеко. Мне могут сообщить о назначении в любой момент. Но пока я здесь, так что до моего отъезда успеем превратить «Кафе Неаполь» в конфетку.

Он тоже говорит во множественном числе — включает себя в нашу работу без какой-либо просьбы, готов участвовать в безумном проекте, возможно, обреченном на провал, — только время покажет.

— Который час? Похоже, уже совсем поздно, — говорю я.

— Почти полночь. Я помогу тебе прибраться, чтобы завтра вы провели фотосессию в чистоте.

— Хорошо, я тогда выброшу коробки и бутылку, а ты посмотри тут. Если что-то будет валяться на полу, кинь в шкаф.

— Полагаю, лучше наоборот, нет? Ты же не думаешь, что я отправлю тебя в такой час выбрасывать мусор. Дай его сюда.

А я и забыла ощущение от этих маленьких приятных мелочей, заботы, фраз вроде «Я сам все сделаю».

Открываю ящик шкафа, чтобы запихнуть туда тюлевую юбку, и на самом дне, под какими-то кружевами, вижу черную папку с фиолетовой резинкой, которую не заметила днем. Может, это список вещей с ценами? Его мы так и не нашли.

Открываю папку и вижу внутри тетрадь в твердом переплете. Быстро пролистываю: в ней почерк моего отца. Оставляю папку в ящике, а тетрадь убираю в сумку. Франческо уже вернулся и ждет, пока я закрою магазинчик и мы сможем уйти.

— Чудесный получился вечер. Мне была необходима эта легкость… и особенно немного ностальгии, — говорю я.

— Обращайся, я готов. Завтра у меня слушание в суде, но к вечеру освобожусь. Приду помочь.

— Ты что, с ума сошел? Спасибо, не беспокойся.

— Лидия.

— Да?

— Если снова начнешь меня благодарить, мы поссоримся.

Он провожает меня до дома и, похоже, никуда не спешит, пока я ищу ключи.

— Спокойной ночи. В следующий раз шампанское принесу я. Уверен, у нас будет повод выпить за что-то хорошее.

— Или же, ну, знаешь… выпьем, чтобы забыть о чем-то плохом, да?

Он улыбается мне и кивает.

На самом деле в Евангелии от Буковски был и третий вариант: «Если не произошло ничего, выпьем за то, чтобы оно случилось».

Но им мне делиться не хочется. Весь этот вечер сердце колотилось и никак не успокаивалось. Я ощущаю то же волнение, что и в день свадьбы Аличе, когда он вез меня к вилле.

И это ощущение мне тоже хочется оставить только для себя.

— Серьезно? Шестьсот евро за кучу мертвого меха с неизвестно каким количеством клещей и блох?

Аличе появилась в магазине ровно в девять утра, размахивая телефоном со скриншотом о продаже меховой шубы какой-то девушке из Швеции. Когда она мне его показала, я чуть не подавилась двойным кофе.

Я пыталась прийти в себя после вчерашнего вечера с Франческо, хотя этот вечер подействовал лучше любых гомеопатических капель. С тех пор как папа умер, у меня на груди будто лежал валун, мешавший дышать, но вчера ночью я впервые спала спокойно, без тревог.

И проснулась с желанием быстро собраться и пойти в магазинчик. Что такое счастье, я уже не помню, но немного нахальства и уверенности пойдет мне на пользу. Возможно, потому, что терять нечего, и в результате я менее уязвима. Когда Пьетро утром написал: «Рейс по расписанию», с неизменным смайликом в виде поднятого большого пальца, я не испытала разочарования и просто ответила: «Хорошей поездки». Несмотря на то что он предложил сделать паузу в отношениях, он все еще считает нормальным сообщать о своих перемещениях.

Аличе сказала мне, что перевела всю сумму на мой банковский счет, хотя я предложила ее разделить.

— Лидия, не говори ерунды, — сказала она и сразу же достала из сумки то, что на первый взгляд показалось полароидными снимками. Но на фотографиях видно нечто вроде фасолины внутри черного круга.

— Знакомься: твой племянник! Ему уже восемь с половиной недель! — Она взяла один из снимков и засунула под рамку темного зеркала. — Ты не против, если он тоже присоединится к нам? Я выбрала эту фотографию, тут у него чудесный профиль.

Разумеется, различить там нельзя ничего — или почти ничего, — но нам хотелось в это верить.

В четверть десятого к нам присоединилась Мила, и мы начали фотографировать одежду по порядку. Пока сайтом займется она, а счет-фактуру будет отправлять после поступления денег на счет. «Начинаем быстро, но осторожно, — так сказала Аличе. — А как только вырастем, заведем себе более продвинутый сайт».

Мы набили пять огромных черных мешков одеждой и бельем, которые нельзя было продать, потому что они пожелтели, износились или еще как-то пострадали. Кто знает, сколько времени они пролежали здесь, обреченные на медленную и мучительную смерть.

— То, что вы за них получите, не покроет расходы на чистку и починку, — сообщила нам Розария, жена Нана’, — швея. Она заглянула к нам из любопытства, а заодно просмотрела одежду, которую мы приготовили на выброс.

Синьора Де Лука однажды намекнула, что у моего отца с Розарией были нежные отношения: когда бы она ни проходила мимо магазинчика папы, всегда видела, как они болтают.

Но мама никогда не ревновала к ней еще и потому, что папа никогда не давал ей на то повод. Розария маме просто не нравилась — независимо ни от чего, как и большинство людей.

Розария появилась на пороге магазинчика в туфлях на танкетке (которые она носит с завидной непринужденностью, несмотря на свой возраст за шестьдесят) и с подносом сладостей.

— Это вам, вы же работаете тут с утра до вечера, уже устали и вымотались! — сказала она. Почему-то в Неаполе за добрые дела всегда приходится оправдываться.

Я приготовила ей кофе в папиной куккумеле, а она немного посплетничала о своих племянницах, которые не могут найти ни работу, ни мужей.

Незадолго до обеда заглянул Винченцо и предложил разобрать папины бумаги. Они кучей лежали в буфете — его я еще не осмелилась открыть.

Они пугают меня даже больше, чем шкафы.

Организованным человеком папу нельзя было назвать никогда, и у него была аллергия на бюрократию. Жаль, что страдать теперь мне.

— Спасибо, дядя Винченцо, ты бы правда меня очень выручил. Я даже не знаю, с чего начать, можно я не стану тебе помогать? Нам еще надо разобрать с полсотни платьев. Этот сундук точно бездонный!

Аличе, однако, его помощь не воодушевляет, потому что на мой радостный ответ она морщится и закатывает глаза. Еще немного, и дым бы из ноздрей пошел.

— Если забрать все бумаги из буфета, освободится место, и мы сможем туда что-то положить, — оправдываюсь я. Но даже когда дядя Винченцо с Нана’ разложили документы по трем коробкам, Аличе не сменила гнев на милость. И дошла до того, что попросила их — с вымученной вежливостью — оставить коробки и прийти забрать их в другой день, после предварительной договоренности по телефону.

— Боже, Лидия! Мне не нравится, что этот Винченцо заходит без спроса и лезет в буфет. Почему бы ему не заняться своими делами? — раздраженно повторила она мне пару раз.

Думаю, нет смысла напоминать ей, что папа и Винченцо были как братья и что после смерти папы ему наверняка одиноко. Особенно учитывая, что он овдовел, а его сын живет в Америке.

С другой стороны, я понимаю, что она чувствует угрозу от этого вторжения: сейчас, по ее мнению, магазинчик принадлежит только нам.

Странно, что с Милой она вела себя спокойно и доброжелательно. Я уже ждала искр, но, к счастью, они сразу же превратились в фейерверки. Мы пообедали втроем в магазинчике салатами со всевозможными вкусностями — яйцами, моцареллой и тунцом, — и Мила нам рассказала о выставке, которая откроется в сентябре. Там она также представит фотографии из «Кафе Неаполь».

Франческо зайти не смог, но в конце дня я увидела два пропущенных от него — он звонил полчаса назад, когда я возвращалась домой.

Сегодня я ужинаю одна. Мама отправилась к тете Пуччи и оставила мне записку на столе: «Паста с тыквой и проволой в холодильнике. Буду поздно, но меня проводят, не жди».

И я совсем не против — хотя бы сегодня смогу избежать ее замечаний о том, что в эти дни постоянно пропадаю в магазине. Она не хочет, чтобы я «кончила, как папа», — так и сказала, без экивоков. Она предпочла бы, чтобы я продала «Кафе Неаполь» и больше им не занималась.

Но с тех пор, как я начала там работать, я наконец снова почувствовала себя живой. У меня появилась причина вставать по утрам, хотя я и знаю, что меня ждут двенадцать часов на ногах, а вечером будут болеть глаза из-за бесконечных просмотров веб-сайтов и блогов о том, как работает торговля, обычная и онлайн.

Когда в конце урока звенит звонок, не только мои ученики вздыхают с облегчением, но и я тоже — потому что завершился рабочий день. Никаких забот, обязанностей, не надо думать ни о чем. Я всегда считала это огромной привилегией. И предпочитала теплый пруд ледяным водопадам, не понимая, что он может превратиться в болото.

И магазинчик папы — мой ледяной водопад. Сначала я чувствовала себя беспомощной, думала, что не сумею выплыть. Но потом поняла, как держаться на воде, и, обнаружив, что все же не утонула, начала шевелить руками и ногами.

Я быстро принимаю душ, натягиваю футболку из школьных времен, которая мне велика, и ставлю тарелку с пастой в микроволновку.

По телевизору идут только отупляющие программы. Я выключаю его раньше, чем реалити-шоу отключат меня, и решаю взять из библиотеки какой-нибудь роман. Я очень люблю читать в тишине, когда ем в одиночестве. В холодильнике есть уже открытая бутылка «Фалангины», и мне не терпится сделать пару глотков.

Неожиданно вспоминаю: у меня есть что почитать — тетрадь папы, которую я нашла прошлым вечером в лавке. Иду ко входу за сумкой, вслепую ищу там тетрадь, но не нахожу ее. Вытряхиваю все содержимое — вдруг порвалась подкладка и тетрадь застряла там, — но ничего нет. Возможно, когда я днем расплачивалась с курьером за салаты, я вытащила ее, чтобы достать кошелек, и так и оставила на прилавке.

Ничего не остается, кроме как сходить за ней в магазинчик — хотя уже поздно и паста разогрелась. Но вдруг там какая-то важная информация о поставщиках, датах, вдруг там цены или адреса клиентов, которые могут пригодиться. Надеваю шлепанцы и спускаюсь вниз. Что там, всего минут десять — и я снова буду дома.

На виа Каравита пустынно и тихо, к вечеру активная жизнь перемещается на виа Рома, виа Монтеоливето или на пьяцца Джезу.

Я благодарна, что уже нахожусь в том возрасте, когда оставаться вечером дома не значит упустить обязательную возможность завести новых друзей или найти молодого человека. Хотя я уже сомневаюсь, что парень у меня все еще есть.

Вставляю ключ в замок магазинчика и тут чувствую, что он застрял. Пробую еще раз — видимо, что-то не так. Прикладываю ухо к двери и слышу, что изнутри доносится какой-то шум. Инстинктивно отшатываюсь и только собираюсь звонить и вызывать карабинеров, как телефон сам вибрирует, и я вздрагиваю. Это Франческо.

— Привет, я у папы, собираюсь уходить. Ты здесь?

— Франче’, какое счастье! Я у «Кафе Неаполь», пожалуйста, иди сюда. Кажется, туда забрались воры.

— Лидия, сейчас буду, не волнуйся, — успокаивает меня он.

Он появляется за спиной, пока мы еще говорим по телефону. Когда я его вижу, то сразу порывисто обнимаю.

— Ты дрожишь.

— Что еще на меня свалится? Теперь еще и ограбление магазина? А ведь именно сегодня, клянусь, я думала, что все еще наладится, у нас с девочками появились проекты и планы, мы начали что-то продавать… — Я плачу, уже не стесняясь.

— Ну ты что, карабинеры тут недалеко. Сейчас мы им позвоним, воры все равно еще внутри. Вот увидишь, они ничего не успели забрать.

— А вдруг они вооружены? Франческо, пожалуйста, уйдем отсюда.

— Ты иди в дом и закрой за собой дверь. А я останусь.

— Но я тебя одного не брошу. — Сжимаю его руку, но он настойчиво отправляет меня прочь.

Я уже отхожу, когда мы слышим, как открывается дверь магазина.

Мы бросаемся к мусорным бакам и прячемся за ними. Я все еще дрожу, Франческо тяжело дышит.

Десять секунд чистого ужаса — который сменяется изумлением, когда мы узнаем две фигуры, спокойно выходящие и запирающие за собой дверь папиного магазинчика. Женщина прислоняется к плечу своего спутника, он обнимает ее за талию и целует в висок. Затем они оглядываются, целуются украдкой в губы и уже идут по отдельности, но бок о бок.

— Но… но… Боже правый… Не могу поверить! И что, черт возьми, они делают? — восклицаю я. Если сейчас меня не хватит инфаркт, точно проживу до ста лет.

— А я откуда знаю? Давай лучше их спросим!

— Мама?

Моя мать поворачивается, удивленная этой встречей, возможно, даже больше меня.

— Лидия, ты что здесь делаешь?

Ее типичное поведение: нападает первой, а потом переходит в оборону. Такое могло работать с папой, но не со мной.

— Нет уж, извини, это ты что здесь делаешь! Разве ты не должна была пойти к тете?

Я вся красная, лицо мокрое от пота и слез.

— Дядя Винченцо, я не понимаю…

Мы смотрим друг другу в глаза, и в его взгляде читается страх.

— Мы проверяли, все ли в порядке… э-э-э… те документы, которые вы вынудили меня оставить в магазине… они были мне нужны, и… — Он цепляется за соломинку.

— Ты мог и подождать, но, если там что-то настолько важное, что надо вламываться в одиннадцать вечера, ты должен был позвонить мне, Винченцо. А не маме. — Потом я поворачиваюсь к ней: — А ты? За эти дни к нам заглянули буквально все — посмотреть, что мы с Аличе там делаем, — все, кроме тебя. Даже отправляясь за покупками, ты переходила на другую сторону дороги, думаешь, я не замечала?

Ее губы дрожат, но она молчит. Они с Винченцо напоминают двух детишек, которых поймали с банкой варенья. А я молчать не могу.

— Я тебе ничего не говорила, потому что думала, тебе будет слишком больно войти и не увидеть там папу… но я, как обычно, просто ничего не понимала.

Окидываю взглядом их обоих, полагая, что мое выражение лица говорит красноречивее слов.

— Лидия, я не хотела тебя беспокоить, и…

— Ради бога, мама!

— Мы скорее испугались, уже собирались вызывать карабинеров. — Франческо пытается разрядить обстановку.

Тут я замечаю, что Винченцо держит что-то в руках.

— Думаю, это мое, — говорю я, выхватываю у него папину тетрадку и прижимаю к груди. Теперь я в ярости.

— Лидия, как ты себя ведешь? — Матери не верится, что она может меня отругать.

— Я себя веду или вы себя ведете? Да бросьте. — Ситуация становится все более неприятной, я хочу просто вернуться в свою комнату. — Я иду домой, очень устала. Ключи у тебя есть.

— Лидия, я уже скоро приду, — добавляет она, пока мы с Франческо поворачиваемся к двери.

— Что ты там говорил про то, что скоро настанут лучшие времена, а, Франче’?

Он не отвечает, видно, что ему неловко. Да и что скажешь в такой ситуации? Подбросить дров в огонь, добавить иронии? Сменить тему?

Молчание нарушаю я:

— Ну, во всяком случае, мама полностью пришла в себя.

— Тут все будто на арамейском, я ничего не понимаю. — С печальным видом я передаю тетрадь Франческо.

Он поднялся в дом со мной, мне даже не пришлось просить его составить компанию. Мы сидим наверху, на балкончике моей комнаты. Пока он рядом, у меня получится избегать конфликта с мамой, которая скоро вернется.

— Я не могу смотреть ей в лицо. А она еще критиковала тетю Пуччи и Пьетро за то, что они спрашивали про магазин сразу после смерти папы! «Его тело еще не остыло, а они уже про деньги!» — так она сказала. Зато вот броситься в объятия другого — а что такого? И к кому, к его лучшему другу! Как ей вообще в голову пришло? Даже в «Дерзких и красивых»[47] до такого не доходили!

— Лидия, они там воскрешают мертвецов! Нет уж, их нам не догнать. — Франческо пытается меня рассмешить, но безуспешно.

— Всего три недели прошло, — говорю я, опустив взгляд.

— Возможно, она нашла утешение у того, кого считала членом семьи. Или все началось раньше, ты не думала?

— Если честно, не знаю даже, что хуже. То, что она изменяла отцу неизвестно сколько времени или что нашла ему замену так быстро.

Франческо смотрит на меня, потом начинает листать тетрадь.

— Папа этого не заслужил, — шепчу я, и голос дрожит от слез.

— Почему ты так говоришь, Лидия, неужели есть кто-то, кто заслуживает измены? Разве не лучше вести себя честно и расстаться?

Я не отвечаю, в голове крутятся мрачные мысли. Я лишь знаю, что моя мать спит с лучшим другом папы.

— Ты что-нибудь понимаешь? — Я пытаюсь сменить тему.

— Я почти уверен, что это таблица доходов и расходов. Думаю, в столбце с буквой «Д» указан доход, а в «Р» — расход. Видишь?

Он наклоняется ко мне, и я вдыхаю его запах. Когда мы стояли на улице, я этого не чувствовала — запахи города поглощают все остальные. Но теперь аромат его одеколона заполняет ноздри.

— Все переводы здесь указаны на имя некоего «А. Дж.» — тебе оно ни о чем не говорит?

— Ничегошеньки.

— Лидия, это очень большие перечисления, не меньше десяти тысяч за раз.

— Господи…

— Есть и доходы. Все от того же «А. Дж.», но суммы гораздо меньше.

— Еще бы! — огорченно отвечаю я.

Франческо встает за телефоном, который оставил на столе в комнате, и случайно задевает рукой мою ногу.

— Ой, прости. — Потом он открывает приложение калькулятора и начинает вводить туда цифры. — Лидия, дата первого перевода этому «А. Дж.» — январь две тысячи пятнадцатого года, то есть десять лет назад.

— Именно тогда он взял кредит под залог магазина. Как думаешь, это связано?

— Не знаю, но, возможно, у нас зацепка. След, который стоит изучить.

У него звонит телефон, это Анжело.

— Папа, все в порядке? — встревоженно спрашивает он. — Да-да, не переживай, я все еще у семьи Гамбарделла, немного посижу с Лидией. Правда, не волнуйся. Нет, ничего не случилось. До завтра.

Делаю вид, что ничего не слышала.

— Синьора Де Лука видела, что мы вместе вошли в дом, и предупредила его. Она хуже частного детектива!

— И сплетница небывалая. Вот только следит не за теми… Сомневаюсь, что она что-либо выяснила про маму и дорогого дядюшку Винченцо! — Раздражение не проходит. Я и так устала, а эта история меня добила.

— Да ладно, ей нечем заняться, вот она так и будет сидеть у окна, чтобы немного посплетничать. В ее возрасте пусть уж…

— Ты прав. Ты добрый — в отличие от меня.

— Лидия, на мой взгляд, ты просто голодная.

— А ты?

— И я. Только тост за ланчем перехватил.

— Слушай, мамы не видно, давай спустимся вниз и разогреем пасту — там ее на целую армию. И поедим здесь, на балконе. У меня даже вино есть.

— Отличная мысль, тогда сможем и дальше разбирать записи в тетради, не упав при этом в голодный обморок.

— Франческо, — окликаю я, кладя руку ему на колено. — Почему ты тратишь время тут со мной? После целого дня судебных разбирательств, апелляций и бумажной работы?

— Ну, потому, что в детстве мы были мужем и женой не меньше сотни раз, и у нас примерно столько же детей, и их надо как-то содержать…

Кладу голову ему на плечо. Сейчас мне необходимо, чтобы меня обняли.

Но без ведра с ледяной водой никуда. Франческо осторожно снимает мою руку с колена и встает.

— Умираю от голода, идем? — спрашивает он, направляясь к лестнице.

Вот только этой неловкой ситуации с другом детства мне и не хватало. Сегодня я везде промахиваюсь.

Мне бы хотелось отмотать назад последние десять минут этого ужасного дня и навсегда стереть из реальности мою неуклюжую попытку выпросить немного ласки.

— Ты не скучаешь по этому? — спрашивает он после двух тарелок пасты, когда мы уже потягиваем «Фалангину», и вино сейчас кажется утешительным нектаром.

Мы сидим на балкончике, на качелях. Перед нами раскинулись огни ночного города и Везувий. Среди зданий выделяется базилика Санта-Кьяра; в детстве я не сомневалась, что выйду замуж именно там, пройду с папой под сводами готического нефа, а потом мы будем праздновать с нашими друзьями в «майоликовом дворике».

— По чему?

— По этому, — отвечает он, поднимая бокал к виду перед нами.

— Сейчас мой ответ «да». Но больше всего я скучаю по тому, что не могу сидеть здесь с тем, кого люблю.

— Пьетро уехал? — Он серьезен, хотя дрожь в голосе выдает его смущение.

— На самом деле я про папу.

— Было бы предсказуемо, если бы я спросил тебя, скучаешь ли ты по Феличе.

— Нет, и никто меня еще об этом не спрашивал. Но, возможно, так лучше, потому что я бы ответила, что не просто скучаю по нему, но и никогда в жизни не чувствовала себя настолько одинокой. Потому что, когда уходит единственный человек, который любил тебя всем сердцем, у тебя не остается больше ничего.

— Не думаю, что он единственный, кто так любит тебя, — говорит он, и его глаза влажно поблескивают.

— Тогда скажи мне, почему я так себя чувствую? В конце концов, потеря родителей — часть жизни. Ты об этом знаешь, ты к этому готов, особенно когда отцу скоро семьдесят.

— Ну, тот, кто говорит, что он «готов», на мой взгляд, никогда не испытывал настолько сильной боли.

— Но у тебя же родители живы.

— Я потерял Аугусто, он не был моим родным отцом, это правда, но я любил его как папу. И я потерял не его одного, но и…

— Лидия, я вернулась! — кричит мама снизу.

Вот и она, а я даже не могу притвориться, что сплю, чтобы не разговаривать с ней.

— Мама, я с Франческо наверху.

— А, ну сидите там. Хорошо, спокойной ночи.

Думаю, она тоже рада, что ей не надо ничего мне объяснять.

— Я лучше пойду, Лидия, уже правда очень поздно. Если хочешь, возьму с собой тетрадь, завтра попробую разобраться, что там.

— Тебе обязательно уходить? — Мой голос звучит умоляюще, я этого не хотела, но именно сейчас разучилась говорить иначе.

— Да. — Сухое, краткое, непреклонное.

Я протягиваю ему то, что может помочь нам понять, куда исчезли все деньги папы и, самое главное, к кому они попали, и провожаю его до двери.

Краем глаза вижу свое отражение в зеркале: я выгляжу ужасно, одета черт-те как, а кудри собраны в небрежный пучок на шариковой ручке вместо заколки.

Франческо касается моей щеки легким поцелуем.

— Мне они всегда нравились, — говорит он, накручивая прядь моих волос на палец.

Вот тебе и «кудряшки», как их назвал тот инструктор с Джербы.

Несмотря на все проблемы, мне вспоминается та наша поездка с Аличе и то, как вьющиеся волосы повлияли на мою жизнь. И я улыбаюсь, потому что это единственный мой способ снизить трагичность ситуации — думать о чем-то веселом.

— Я тебя веселю?

— Нет, просто… никто мне никогда не говорил про мои волосы, и… Да так, длинная история.

— Пока, Лидия, я правда пойду. Видимо, спущусь на лифте.

— Я слишком тебя напоила?

— Какое там, боюсь «ломбардийского часового» — синьоры Де Лука, — шепчет он, чтобы никто не услышал.

Когда он уходит, я прохожу мимо маминой комнаты. Дверь закрыта, и тишина эхом отдается в голове.

Иду в ванную готовиться ко сну, и, пока чищу зубы, меня осеняет. Бегу за телефоном и пишу Франческо сообщение: «Как думаешь, почему Винченцо забрал тетрадь папы?»

— Кузина, ты что-то недоговариваешь. — Аличе разглядывает меня с подозрением. Боюсь, она заметила, что мои мысли где-то витают. Эмоциональное потрясение вчерашнего вечера оставило свой след.

Сегодня утром они с Милой приводили магазин в порядок перед выставкой.

Достаточно было всего лишь передвинуть мебель и немного прибраться. Даже перекрашивать ничего не пришлось, потому что Аличе принесла из дома обои, оставшиеся после ремонта, — с маленькими фламинго и пальмами на белом фоне.

Сначала я ужаснулась, но, когда она попросила Нана’ и Чиро ’о Пацца развернуть их, мне пришлось признать ошибку. После такой модернизации магазин определенно стал выглядеть иначе.

Через какое-то время около десяти дам придут посмотреть картины папы, так что мы также расставили и другие предметы и старинные книги «по-инстаграмному»^◊[48], как сказали Аличе с Милой. Судя по всему, маме Милы не терпелось привести своих знакомых с курса керамики в «Кафе Неаполь». Кажется, магазинчик папы ей очень дорог. Настолько, что я не могу это объяснить. И потом, она так разрекламировала его, запустив сарафанное радио, что продажи наши существенно выросли.

— Мы практически на Монмартре! — торжествующе заключила моя кузина в завершение своего «управления проектом», как она это назвала.

Я никогда не видела ее такой счастливой. Аличе говорит, что именно ребенок придает ей сил для работы над нашей идеей. Должна признать, она справляется прекрасно: я всегда смеялась над теми дизайнерскими курсами, которые она посещала, считала их развлечением для заскучавших богачей, а они в итоге оказались полезными. Без ее подготовки это место так и оставалось бы складом всякого хлама и старья.

Время от времени ее «командирский» тон прорывается, но если раньше я бы переживала, то теперь смотрю на кузину с нежностью. Видно за километр, что она верит в эту новую версию «Кафе Неаполь». Если бы не ее энтузиазм с первых же дней, я бы сдалась.

Даже не так — я бы и не начинала.

Тут есть и заслуга Милы. Она советует, расставляет предметы — «простите, но у меня взгляд фотографа, и, если что-то стоит криво, мне надо это поправить». Не говоря уже о сайте, который она создала в рекордные сроки и на котором к концу дня набегает приличная сумма покупок.

Эта новая энергия — как бальзам на сердце. Недостаточно, чтобы исцелить полностью, но помогает распутать хотя бы несколько тугих узлов внутри.

Папа все еще здесь, в своем магазинчике, но я хотела избавиться от его покорной стороны. Та вынуждала его соглашаться на все, что ему предлагали, платить больше, чем требовалось, а потом продавать по более низкой цене.

«Фели’, ты никогда не говоришь “нет”», — укорял его Нана’. И он был прав, папа никогда не отказывал. Вот почему я оказалась в такой заднице.

Сегодняшняя выставка меня очень волнует, надеюсь, я никого не разочарую. Мы организовали и небольшой аперитив, а еще Аличе заказала свежие цветы для старинных серебряных кувшинов и стеклянных флаконов.

У меня даже нет времени раздумывать над тем, что произошло прошлым вечером: гости явились минута в минуту и уже с кокетливым видом заходят в магазин, а за ними тянется шлейф из ароматов розы и ванили.

Они все одеты одинаково — на них платья-футляры и двойные нити жемчуга.

У них есть своя униформа, как у подростков, и они с удовольствием носят ее, надеясь так найти свое место в мире. Возможно, в шестнадцать и в шестьдесят у нас мысли сходятся, и дружба становится спасательным кругом.

Сказать по правде, так это работает и в сорок лет.

Антония, мать Милы, — женщина утонченная, она говорит тихо, никогда не жестикулирует. Походка у нее легкая, воздушная. Возраст определить сложно: она может хорошо выглядеть в свои семьдесят или плохо в пятьдесят пять. Сразу видно, что в их группе она лидер, и дамы спрашивают у нее совета перед покупкой. Они вьются вокруг нее, и она либо дает положительный отзыв, либо озвучивает тщательно продуманные предостережения.

В мгновение ока они уже купили не только шесть картин, но и все антикварные книги, явно проделавшие бреши в их кошельках. Теперь дамы рассматривают фотографии сороковых годов, на которых изображены неаполитанские семьи, отдыхающие в Корольо, Беллависте, на озере Патрия или на пляже Торрегавета, и перебивают друг друга громкими: «Я дам больше!»

В этот момент появляется моя мать.

Мы все застываем в удивлении.

— Они не продаются, — раздраженно заявляет она.

— А вы, простите, кто? — уточняет самая бойкая дама, у которой в руках около десятка снимков.

— Вас это не должно интересовать. Фотографии принадлежат мне, я пришла забрать их, — отвечает моя мать, чуть ли не вырывая снимки у нее из рук.

— Мама, ты ошибаешься, — возражаю я.

— Джизелла, мама Лидии права, — вмешивается Антония. — Ты должна быть довольна, ты и так взяла две картины и этажерку. Фотографии, судя по всему, не продаются, положи их, пожалуйста.

В ней чувствуется такое самообладание и благородство, что замолкают все, включая мою мать. Та после своего неудачного появления уходит, не попрощавшись.

— Что скажете, откроем шампанское?

Аличе приходит мне на помощь и приглашает всех на фуршет, который мы устроили из блюд самой известной ростиччерии на виа Рома.

— О, это же фритаттини из пасты![49] — восхищаются дамы, забыв о жалком представлении, устроенном мамой. Они в восторге, будто увидели что-то необыкновенное. Устрицам и икре они бы вряд ли так радовались — возможно, как раз потому, что привыкли видеть их у себя на столе.

Мини-пиццы, рисовые аранчини[50], рулетики из баклажанов, кальцончини[51] из пиццы во фритюре — все сметается во мгновение ока.

— Хочу предложить тост за Антонию, познакомившую нас с таким бесподобным местом! Аплодисменты! — провозглашает самая старшая из группы, вероятно немного увлекшаяся «Фалангиной».

— А я должна благодарить этих замечательных девушек. Они взяли на себя работу в магазине, который принадлежал необыкновенному человеку, и мне очень жаль, что вы не познакомились с ним прежде. Он обладал огромным талантом и, к сожалению, покинул нас слишком рано. Общение с ним было подарком, он излучал яркий свет. Так что я бы хотела поднять этот последний тост за него. За Феличе — человека светлого и по имени, и по его делам.

Похоже, Антония была хорошо знакома с моим отцом, хотя прежде ничем того не выдавала.

В голове возникают воспоминания о ее появлении в больнице, потом на похоронах. Возможно, это не совпадение. Только я не понимаю, отчего она ничего не рассказала Миле, почему притворилась, что не знает о смерти папы. А потом она так старалась помочь мне вновь открыть магазинчик…

Может, между ними с папой что-то было? Я уже ничему не удивляюсь.

Дамы чокаются бокалами, и веселая болтовня возобновляется.

Я подхожу к Антонии.

— Спасибо за добрые слова о папе, — шепчу я, чтобы меня услышала она одна.

— Он был действительно особенным человеком, и я многим ему обязана. Три года назад я случайно заглянула сюда, и меня сразу поразила его доброта. Я помню этот день как вчера: он заканчивал картину, кофе только что сварился. Он предложил мне чашечку, и мы проговорили больше часа. И не знаю как, но я рассказала ему, что когда-то сама рисовала, а потом бросила из-за ряда обстоятельств. Знаешь, ведь это он подтолкнул меня снова начать. И его творчество спасло меня от депрессии, потому что, хотя я никогда не оставалась одна, я чувствовала себя очень одинокой. И знаешь, что говорил мне твой отец?

Я молча качаю головой.

— Он говорил: когда ты находишь то, на что готов с радостью тратить время, ты никогда не будешь одинок.

Пока она рассказывает, я почти слышу голос папы.

— И с тех пор «Кафе Неаполь» стало для меня глотком свежего воздуха. Для меня двери всегда были открыты. Феличе не только научил меня многому в живописи, он сделал гораздо больше. Он раскрасил мою жизнь в невероятные цвета, когда я видела лишь серый. Он помогал мне найти правильную перспективу в рисовании, да, но его слова были для меня самыми радостными мазками кисти — они разорвали пелену моей боли и скуки. Одно время я приходила сюда каждый день, даже каждый вечер, — растроганно повествует она.

— Я не знала о вашей дружбе, — отвечаю я, пытаясь узнать больше.

— О ней никто не знал, даже моя дочь. Но, поверь, наша дружба была чистой и искренней, и потому-то я хотела сохранить ее в тайне. Это только между нами, Лидия. Думаю, ты меня понимаешь. — Глаза ее блестят от слез, но она улыбается.

— Прошу, когда организуете еще какое-то мероприятие, пригласите нас! Мы с таким удовольствием придем, дорогая! — перебивает нас одна из ее подруг.

— Только вам придется запастись чем-то новым, а то мы уже все скупили! — пищит другая.

— Вот они, по сути, новые инфлюенсеры неаполитанской элиты, — замечает Аличе, когда все уже ушли.

— Сколько же людей знает твоя мама, Мила? — с любопытством спрашиваю я.

Мила удовлетворенно улыбается: она внесла свой вклад в дело, или в «Проект», как она его называет.

И кстати, о матерях — с моей у меня как раз остался открытым один вопрос.

— Объясни мне, пожалуйста, что на тебя нашло? — спрашиваю я.

Я воспользовалась первой же передышкой в магазине сразу после нашего мероприятия и поднялась домой.

Мама сидит за столиком для шитья и тщательно штопает кухонные полотенца. С тем же успехом меня могло в комнате и не быть, потому что она не поднимает головы от тряпок, которые любой, кроме нее, давно бы выбросил, такие они уже старые и изношенные.

— Мама! Можешь хотя бы из вежливости посмотреть на меня? Не знаю, понятно тебе или нет, но, когда ты заявилась и устроила тот спектакль, я вообще-то работала. — Она продолжает игнорировать меня, поэтому мне приходится использовать аргументы посерьезнее: — Знаешь, сколько я выручила сегодня утром? Больше десяти тысяч евро, все благодаря тем дамам, с которыми ты так высокомерно обошлась. — Она по-прежнему на меня не смотрит, но, когда я озвучиваю цифры, вытаращивает глаза. — Тебе же никогда не было дела до «Кафе Неаполь», ты годами туда не заходила, или я ошибаюсь? И тут ты вдруг заявляешься и хватаешь какую-то случайную вещь, говоришь, что она твоя, только чтобы отобрать у действительно заинтересованного покупателя! Могу я узнать почему?

Она будто воды в рот набрала, и чем дольше молчит, тем сильнее я злюсь.

— Хорошо, я поняла, раз ты мне не отвечаешь, пойду к Винченцо. Он-то, наверное, мне объяснит, зачем вчера забрал папину тетрадь!

— Лидия, не смей! — кричит она, когда я сворачиваю в коридор.

Пришлось затронуть самую болезненную тему, но лишь после этого она заговорила. Она даже бежит за мной.

— Успокойся, мама. Если ты не хочешь отвечать, я найду того, кто ответит. И в любом случае вчера произошло нарушение границ частной собственности! Магазин не ваш, и ты должна радоваться, что не тебе выплачивать долги, что это теперь только моя проблема. Будь любезна хотя бы не мешать моей работе.

Про частную собственность у меня просто вырвалось, даже не знаю, права ли я, — но, если не повысить голос, я ничего не добьюсь. А я хочу знать, что происходит между ней и дядей Винченцо и как долго.

— Даже не пытайся к нему ходить!

— Почему это? Не беспокойся, если скрывать нечего, то и на мои вопросы он ответит. Я бы хотела убедиться, что он больше ничего не взял из магазина, ну, знаешь, как это бывает. Он предложил помочь, и в такой тяжелый момент я была на седьмом небе от счастья. А он, оказывается, просто решил порыться в папиных бумагах. Я повела себя как глупая девочка, которая доверяет людям. Даже нет, не просто глупая, а доведенная до отчаяния, раз я больше не могу полагаться ни на мать, ни на друга семьи.

Она молчит, но глаза у нее испуганные. Что, черт возьми, она от меня скрывает?

— Я ухожу, и, если ты сразу же бросишься звонить Винченцо, стоит мне выйти за дверь, — пожалуйста. Я не отступлю, пока он не расскажет мне, что происходит, раз уж ты дала обет молчания! Даже если это станет последним, что я сделаю, мама. Потому что потом, клянусь Богом, между нами будет все кончено.

Она стоит, сжав зубы, и по лицу ее бегут слезы.

Мне хочется закричать, узнать, почему моя мать сейчас обращается со мной как с чужой. Даже хуже — как с врагом.

Толкаю дверь, выхожу и уже закрываю ее за собой, как мама протягивает ко мне руку.

— Лидия, нет! — умоляет она и начинает плакать. — Пожалуйста, не оставляй меня и ты тоже.

— Мама, — вздыхаю я, — мне нужно знать, почему вы вчера были в магазине. Я понимаю, что ты можешь чувствовать себя одиноко, а дядя Винченцо стал для тебя своего рода опорой, и, честное слово, я тебя не осуждаю. — Я вру, конечно, осуждаю, и очень. Но если сейчас не проявить понимания, она замкнется в себе, и мне действительно придется уйти.

Мама немного расслабляется и постепенно успокаивается. Мы возвращаемся на кухню, она открывает холодильник и наливает в два стакана приготовленный ею холодный чай. Даже добавляет ломтики лимона, как любил папа.

— Винченцо просто беспокоится за меня, Лидия, и за тебя тоже, если ты действительно хочешь знать. Он долго трудился на виа Каравита, прекрасно знает, как это тяжело. Особенно молодой девушке вроде тебя, у которой теперь есть жених, карьера и своя жизнь в Триесте и которая уже не помнит, каково это, сводить концы с концами здесь.

Едва ли сейчас подходящий момент, чтобы рассказывать ей о том, что мы с Пьетро решили взять паузу в отношениях. Так что я просто слушаю ее, успокаивая чаем пересохшее и саднящее от криков горло.

— Он посоветовал, чтобы я сказала тебе подумать о продаже магазина…

Я тут же перебиваю ее:

— Извини, но как, по мнению Винченцо, я смогу зарабатывать себе на жизнь, как ты говоришь, если сразу же продам магазин? То есть отдам по дешевке, даже не попытавшись выручить хоть что-то за то, что внутри. Тем более что дела идут хорошо! Вы правда считаете, что я смогу погасить долги отца на свою учительскую зарплату и достойно жить? Мне нужно привести в порядок «Кафе Неаполь», понимаешь ты или нет? И я встретила трех замечательных людей, и они мне помогают…

— Это кого же, скажи на милость? Твою кузину, которой нечем заняться, того второго, кто вместо работы адвокатом влезает в наши дела, и кто же третий, ну-ка, поведай мне? Та странная женщина вечно в черном и с фотоаппаратом?

Я на ее провокации не поддаюсь, и она давит сильнее:

— Винченцо — человек опытный, Лидия. Вы что, серьезно хотите поиграть в продавцов?

— О чем ты, мама?

— О чем я? Если я не захожу в магазин, думаешь, я ничего не знаю? Фотографии, вазы с цветами, интернет, папины картины, которые вы хотите продать, все эти безделушки, которые планируете подсунуть тем заскучавшим старушкам, уже не знающим, чем забить свои огромные дома в Позиллипо, и приезжающим сюда заниматься благотворительностью…

Я не хочу слушать ее злобные выпады.

— Так, значит, Винченцо считает, что он может мне помочь? Как, шпионя? — отвечаю я, пытаясь не повышать голос.

— Лидия, я тебе уже говорила. Он просто переживает. Он прекрасно знает, что ты не справляешься. И ты это знаешь.

— О нет, дорогая мама. Я как раз делаю успехи. И ни у тебя, ни у него нет права вмешиваться. Что-то не помню, чтобы чего-то у вас просила. Или ты хочешь, чтобы я платила за то, что живу здесь? Ах да, я забыла, этот дом тоже мой!

— Послушай меня внимательно, я понимаю, что сейчас ты хочешь сбыть все из магазина, но ты должна серьезно задуматься о его продаже! Уже июль, занятия в школе начнутся в сентябре, тебе нужно ехать в Триест. Пьетро ничего не говорит?

— Нет, мама. Пьетро мне ничего не говорит.

— Еще бы! — В свой сарказм она вкладывает всю едкость, но теперь у меня уже такая толстая броня, что мне не больно.

— Лучше объясни, откуда у тебя деньги? Когда я предложила оплатить тот счет за газ, ты сказала, что не стоит беспокоиться. Но, может, пора разобраться с расходами на содержание дома, не думаешь?

— Я все еще говорю тебе, что ты не должна беспокоиться! — Она с виноватым видом опускает взгляд.

— Мама, кто дает тебе деньги на расходы? — Она не отвечает, поэтому я продолжаю настаивать: — Как тебе удается каждый раз оплачивать услуги в парикмахерской или маникюр? Твои сбережения без доходов скоро закончатся.

— Лидия, почему ты меня так мучаешь? Что ты от меня хочешь? Занимайся своими делами! Я разве у тебя чего-то прошу? Нет, так что не вмешивайся!

— Отлично, тогда жду того же от тебя. И скажи своему другу, чтобы вернул все, что взял из магазина!

— Это он мне дает деньги, понятно? Теперь ты довольна? Более того, если ты действительно хочешь знать, дорогая Лидия, он помогает мне уже довольно давно. Думаешь, твоему отцу удавалось приносить домой столько, чтобы хватало на нас двоих? Ну да, ну да, конечно! Винченцо годами давал мне две тысячи евро в месяц! Так что постарайся обращаться с ним уважительно.

— Но… — Я не могу произнести ни слова. Земля ушла у меня из-под ног.

— Уже двадцать лет, Лидия. С тех пор, как ты уехала, я постоянно оставалась дома одна, и мы сблизились… Ты хоть знаешь, сколько уже твой отец не обращал на меня внимания? И сколько мы уже не спали вместе в одной постели?

Она права, я ничего не знаю. И не хочу знать.

— Извини, но папа… — выдавливаю я.

— Твой отец ничего не замечал. Он был слишком занят самим собой и своими глупостями в мастерской, постоянно рисовал эти вонючие картины, тратил время на кого ни попадя, всяких бездельников! Или знаешь, что я скажу? Он притворялся, что не знает, этот лицемер, потому что ему так было удобно, ему всего хватало! И судя по тому, как все сложилось, я поступила правильно, Лидия. И я не чувствую ни капли раскаяния.

— Хватит! Пожалуйста, хватит! Разве мало того, что вы уже натворили? Надо еще и оскорблять его! Да что он вам сделал плохого? Где же твое человеколюбие, мама, где? У тебя его никогда и не было. Ты постоянно критиковала папу, обвиняла его во всем, обращалась с ним как с нищим. И видишь, что произошло? Ты заставила его чувствовать себя нищим, и он им и умер!

— Так ему и надо! А ты его защищаешь! Я всегда плохая, видишь? Я терпела и тащила эту повозку на себе, Лидия, и могу благодарить лишь Винченцо за то, что сейчас не осталась на улице. А вот ты теперь по уши в дерьме!

— Молодец. Похоже, ты тому даже рада. А теперь моя очередь тебе говорить: не стоит беспокоиться!

— Лидия, послушай. Винченцо может помочь и тебе. Если магазин купит он, ты вернешься в Триест. У него уже есть на примете люди, которые согласны его арендовать.

Я будто умираю. После того, как он столько лет спал с моей матерью, он хочет забрать и «Кафе Неаполь» — единственное, что осталось от папы, место, где папа еще живет! Там много горечи, но я не позволю ему исчезнуть.

— Я лучше продам магазин первому встречному, но Винченцо не получит его даже через мой труп, мама! Так ему и передай! И пусть больше там не появляется, иначе я за себя не отвечаю. Как же вы могли так поступить не только с папой, но и с бедной тетей Марией! Она, видимо, умерла не от рака, а из-за разбитого сердца!

— Лидия, не смей!

— Прости, что? Ты можешь меня оскорблять, отравлять своими словами, а я не вправе пожалеть жену Винченцо?

— Давай, упирайся дальше. Смотри, не кончи как отец. Винченцо готов протянуть тебе руку сейчас… а потом не знаю.

— Передай ему, пусть засунет свою руку куда подальше!

— Ты грубиянка и хамка.

Мне хочется ответить, что она предательница, лгунья, приспособленка и злыдня, но что это даст?

Можно ли проводить похороны для живых?

Я только что поставила крест на отношениях с матерью.

Едва ли что-то наладится.

Я думала, что предательство жениха или подруги — самое болезненное, что может со мной случиться, но тогда я еще не испытала той боли, которую принес разрыв с собственной матерью. Опустошающее чувство, будто кто-то сдавливает сердце в груди.

Это не та рана, что заживает со временем. Ты чувствуешь себя разбитой, безрукой, хромой. Эта боль калечит, ее нельзя просто убрать. Когда ты осознаешь, что на самом деле не знал, как жили родители, ты теряешь всякую систему координат, поддержку, фундамент, на который мог опереться совсем недавно.

В любом возрасте. Я, на пороге своего сорокалетия, испытываю такую же боль, как будто мне десять. Возможно, потому, что мы всегда остаемся немного детьми, даже повзрослев.

— Ты куда пропала? Так торопилась, что даже телефон забыла. И какая муха укусила тетю Паолу?

Аличе встречает меня в магазине, жизнерадостная и довольная тем, как прошло утро, но, едва увидев мое мрачное лицо, тут же меняет тему.

— Смотри, я продала очень симпатичную маленькую картину жене Маурицио из салюмерии. Ту, где бушующее море и скамейка. Четыреста евро наличными, а она даже без рамы! Предпринимательство у меня в крови, я знала.

Она развешивает на мягких вешалках, обернутых тонкой бумагой, шелковые комбинации; папа, наверное, купил их оптом неизвестно когда, и, к счастью, они в неплохом состоянии. Жена Нана’ их еще и привела в порядок, так что они стали как новые. А взамен она попросила оставить ей две в качестве приданого для их дочерей.

Цвета у комбинаций великолепные, хотя и в приглушенной гамме: белый, охра, жемчужно-серый, — и Аличе развешивает их от самого светлого к самому темному. Черная только одна, с кружевом, и ее она отложила в сторону.

— А эту вешать не будешь? — спрашиваю я, делая вид, что мне интересно, хотя мысли заняты совсем другим.

— Я подумала, что ты могла бы оставить ее себе… на какой-нибудь особый вечер. — Она смотрит на меня и подмигивает.

Я ничего не говорю в ответ, только благодарю ее за продажу картины. Мне так грустно, что я даже не поняла, какую она имела в виду.

— И представляешь… жена Маурицио спросила меня, не беременна ли я! Ты же ничего не говорила?

— Чиче, ты правда считаешь, что я хожу и всем подряд об этом рассказываю?

— Но ее вопрос правда показался мне странным. Она даже сообщила, что, по ее мнению, будет мальчик, потому что у меня попа как у матери мальчика! Ты подумай…

— Да ведь так звучит классическая народная мудрость. Но милый малыш — это же здорово, да? — говорю я, представляя свою женственную кузину в горе игрушечных машинок, футбольных бутс и игр-стрелялок.

— А, забыла сказать: Франческо заходил, пытался тебе позвонить, но твой телефон остался в магазине.

— Спасибо, я его сейчас наберу, он должен был найти информацию по одному важному вопросу…

— Кузина? — Когда она так меня называет, я уже знаю, что меня ждут неудобные вопросы. — Не хочешь мне ничего рассказать? Например, что кот Пьетро уехал и мышки Франческо и Лидия… ну же, забери комбинацию домой, послушай на этот раз мою народную мудрость!

— Да брось! У нас обоих есть другие заботы, поверь.

— Конечно, — хмыкает она.

Через полчаса, как раз когда Чиче собирается на обед с Грегорио, появляется Франческо. Она смотрит на меня и снова подмигивает, как бы говоря: «Вот видишь? Ты точно от меня что-то скрываешь!»

Я приглашаю его зайти; выглядит он не очень, и я хочу спросить, как у него дела, но он меня опережает:

— Лидия, ты в порядке?

— Ну, утром мероприятие прошло отлично, лучше, чем я могла надеяться, но сразу после этого у нас с мамой состоялся жаркий спор. Забудем. А ты как? Аличе сказала, ты заходил.

— Нам нужно поговорить. Сегодня я попросил коллегу подменить меня на слушании и просмотрел все записи твоего отца. Заглянул в пару кабинетов, и, возможно, у меня получилось собрать пазл.

— Заранее скажу, что я не готова услышать еще какие-то плохие новости.

— Я не знаю, плохие они или нет, — это нам еще предстоит выяснить. Но давай намекну. Скажем так, мы уже не бродим в темноте. Некто «А. Дж.» — фактически единственный, кому Феличе переводил деньги. В общей сложности триста пятьдесят тысяч евро.

— Точная сумма займа, — подхватываю я. — Если мы найдем этого А. Дж., то сможем понять, почему папа влез в такие долги.

— А вот сейчас будут новости, Лидия. Эти инициалы, скорее всего — даже нет, я практически убежден, — принадлежат не мужчине, а женщине.

— Откуда такая уверенность?

— Смотри, тут просто невероятное совпадение: я нашел нотариально заверенный акт, подтверждающий оформление займа под залог магазина, и — приготовься — его составил друг семьи Аугусто. Я уже был у него, хотел узнать больше. И он прекрасно помнит твоего отца, так как заказал у него картину, которую Феличе ему потом просто подарил. Она так и висит в его кабинете.

— Не могу поверить…

— Он сказал мне, что твой отец подписывал договор не один, с ним пришла женщина.

— Но если моя мать ничего о том не знает, кто это такая?

— Что ж, ты готова?

— Сейчас я уже готова ко всему.

— Ее зовут Армида. Как и мать нотариуса — потому он и запомнил ее имя.

— И ты думаешь, эта Армида может быть той, кому он переводил деньги?

— Это еще предстоит выяснить. Если ее фамилия начинается с «Дж», то да, две улики уже составляют доказательство.

— А нотариус не запомнил ее примерный возраст, как она выглядела? — спрашиваю я, и сердце замирает в груди.

— Она блондинка. По его словам, она показалась ему одной из самый красивых и соблазнительных женщин, которых он когда-либо встречал. И она была моложе твоего отца, но лет на десять, не больше.

— По крайней мере, «Дж» не указывает на «Гамбарделла», то есть это не тайная дочь моего отца… А что? Сейчас я уже жду чего угодно!

Франческо улыбается, но потом возвращает разговор в деловое русло:

— Но если эта женщина так хорошо знала Феличе, что пошла с ним подписывать важный и секретный акт, то кто-то из его друзей наверняка видел ее, нет? Мы можем расспросить ближний круг твоего отца.

— Попробуем, конечно. Насколько я понимаю, не заметить ее было нельзя.

Мы оба не говорим о том, что папа мог что-то скрывать — к примеру, тайный роман.

Возможно, в каждом из нас с рождения заложена определенная доля боли, разочарования и неудач, которые нам суждено пережить. До сегодняшнего дня я думала, что мне досталось ограниченное количество. Но я ошибалась — все это я чувствую прямо сейчас, в концентрированном виде, все сразу.

— Лидия, давай где-нибудь поедим, что скажешь? Может, к Дону Пеппе за парой панини с моцареллой, помидорами и базиликом?

— Я схожу за компанию, но возьму только воду, у меня нет аппетита.

— Тогда я останусь здесь, с тобой, — есть в одиночестве грустно.

— Так ты вызываешь у меня чувство вины. Пойдем, я возьму себе мороженое. Оно же не повредит, правда?

— Особенно если это будет фруктовый лед из колы с лимонной начинкой. Не забыла «Волшебную Колу», Лидия?

— Конечно, но особенно мне запомнилось, как ты ее украл для меня.

Мы закрываем магазин и выходим.

В продуктовом магазине стоит Нана’, ждет, пока Пеппе нарежет мортаделлу с фисташками для уже раскрытой булочки на прилавке. Аромат распространяется по всему магазину.

— Лидия, привет, красавица! Ты в порядке, а?

— В порядке — и в то же время в беспорядке, Нана’, но мы держимся, — выдавливаю я последние остатки иронии.

— Лидия, такое дело, ходят слухи, что вы хотите продать магазин…

— Вообще-то это не так. А кто их распространяет?

— Мне сказал мой брат, а ему — Маккьюлелла.

Пино Эспозито, известный также как Маккьюлелла из-за красного родимого пятна на лице[52], был поверенным у Винченцо, как Нана’ — у моего отца. Даже после продажи табачной лавки он продолжал выполнять для него некоторые поручения.

А источник Маккьюлеллы, конечно, сам Винченцо. Он уже не сомневается, что рано или поздно магазин пойдет на продажу. Он переоценил дар убеждения моей матери. Но прежде всего недооценил меня.

— Раз уж вы знаете все, Нана’, — тут же пользуется случаем Франческо, — в лавочку Феличе не заходила ли, случайно, некая синьора Армида? Похоже, мы нашли какие-то ее вещи — она, вероятно, оставляла их на продажу, и мы бы хотели вернуть их.

Наш собеседник широко распахивает глаза и густо краснеет.

— Нет, к сожалению, никогда не слышал… Эй, Пеппе, ну что там? Готово или нет?

Похоже, более неудобного вопроса мы задать не могли, так быстро он расплачивается и исчезает. Я никогда не видела его таким напуганным, даже во время ссор с Чиро ’о Паццем.

— Нана’ не показался тебе каким-то странным, когда мы упомянули Армиду? — спрашиваю я Франческо, когда мы возвращаемся в магазинчик.

Он доедает свой сэндвич, а я свое мороженое уже проглотила.

— Еще бы. Даже если бы я не собирался стать судьей, и то бы увидел у него на лбу слово «лжец».

— Я бы хотела все бросить и сбежать, как он из магазина Дона Пеппе, веришь? Замести следы, спрятаться на каком-нибудь необитаемом острове. Посмотрела бы я тогда на налоговых инспекторов, которые пытаются меня найти! Хм, еще чуть-чуть, и я всерьез об этом задумаюсь.

— Что-то мне подсказывает, ты не сможешь, — вдруг серьезно отвечает он.

— Ты прав, я слишком честная, или, скорее, слишком глупая. Они выследят меня и на краю земли, и я окажусь в одной из тех заброшенных тюрем без окон и буду есть из миски…

— Я не это имел в виду.

— Нет? А что тогда?

— Если ты исчезнешь, что же буду делать я?

Он все еще серьезен, а я краснею до ушей. Так всегда происходит, когда я волнуюсь. Мало мне врожденной неспособности разбогатеть, унаследованной от папы, — я не способна даже скрыть свои чувства.

— Ты единственный, кому было бы не все равно, — говорю я, опустив взгляд. Может, еще Аличе, но она бы быстро оправилась с ребенком, Грегорио и своей чудесной жизнью.

Он подходит и поднимает мой подбородок ладонью. Я немного сопротивляюсь, потому что не уверена, что сумею сейчас выдержать его взгляд. Ноги дрожат, и я боюсь, что стук сердца эхом разносится по комнате. Не могу поверить, что это происходит, что мальчик, с которым я когда-то играла в этом самом месте, тридцать лет спустя захочет меня поцеловать. Только теперь по-настоящему. Я обхватываю его за талию, скольжу ладонями под куртку наверх, по гладкой мускулистой спине.

— Вы представляете? Пять евро за стопку бумаги! Теперь даже умные китайцы подняли цены, и… — Аличе врывается в магазин, и стоит ей нас увидеть, как на лице ее появляется недоверчивая гримаса. Она распахивает глаза и выглядит почти пристыженно. — Ой, простите, я кое-что забыла, мне снова надо уйти! Какая я невнимательная, прошу прощения, правда…

И она исчезает со скоростью звука. Мы с Франческо смеемся, все громче и громче, пока я не начинаю уже всхлипывать.

— Теперь ты мне все расскажешь, кузина! Я оказалась права, как всегда! Если бы не я, вы бы так и ждали до посинения. Я думала, он никак не отреагирует, а гляди-ка. И вообще, это все моя заслуга!

— Чиче, что ты устроила? — спрашиваю я, притворившись обиженной. Но она прекрасно знает: что бы я ни говорила и ни делала, я могу только сказать ей спасибо. Тот день рисковал стать одним из самых печальных и мрачных в моей жизни, но вместо этого в нем появился солнечный лучик — Франческо.

— Только то, что и так бы произошло. Я лишь помогла немного ускорить события… так сказать, подтолкнула.

— То есть?

— Ну, кузина. Я понимаю, что тебе пришлось пережить ужасные дни, ты думала лишь о том, как свести концы с концами, но, к счастью, я заметила, как Франческо смотрит на тебя. И потом, послушай, думаю, немного секса тебе не помешает. Больше того, в твоей ситуации он просто необходим. Считай это предписанием врача.

— Чиче, пожалуйста!

— Так вот, когда он зашел в магазин, надеясь найти там тебя, мы с ним поболтали. Мне он показался немного… как бы сказать, подожди, поищу подходящие слова… подавленным, будто его что-то тормозило. Но прежде всего — грустным. Он не мог действовать, думал, что Пьетро еще занимает твои мысли. Так что я подумала, будет справедливо рассказать ему последние новости. Я сделала это ради него, понимаешь? Мне было так жаль видеть, как он ходит за тобой мечтательным щеночком. И как я могу просто беспомощно наблюдать за таким печальным зрелищем? Двое явно нравятся друг другу, и все это видят — кроме них самих.

— Но пока он почти не поцеловал меня, я не понимала, что он нравится мне так сильно и, главное, что ему нравлюсь я…

— Так ты меня прощаешь за то, что я вам помешала? — спрашивает она, глядя на меня большими умоляющими глазами.

— Хм-м, посмотрим. Вообще-то, я тебя еще за Джербу не простила.

— Да ну, тут срок давности уже прошел!

Вся боль, которая мучила меня до этого времени, руины отношений с матерью, — все исчезло после ласкового прикосновения к моему лицу и вопроса: «Если ты исчезнешь, что же буду делать я?»

И теперь моих мурашек становится все больше, и я могу думать лишь о том, когда увижу его снова, хотя мы расстались всего час назад.

— Но пора работать, ага? Бабочки в животе — это хорошо, но и деньги в кармане не помешают, дорогая моя!

Аличе права, надо сосредоточиться на торговле, и прежде всего на том, что мы будем делать, когда все распродадим. Она читает мои мысли:

— Заказы в интернет-магазин поступают, особенно из-за рубежа, помещение постепенно пустеет, но мы не можем сделать из него просто склад для онлайн-торговли. Надо что-то придумать для настоящего «Кафе Неаполь», понять, на чем стоит сосредоточить бизнес, и уже в связи с этим спланировать, что будем закупать. Мы с Милой думали съездить в Лондон, что скажешь?

— Но у меня пока нет денег на развитие магазина — ни на поездки, ни на покупку новых вещей.

— Ну, мы хотели поговорить с тобой вместе, но как у кузины, думаю, у меня преимущество — хотя бы рассказать тебе нашу идею.

— У меня кружится голова, но говори.

— Это от любви, Лидия. Не волнуйся!

— Давай уже! Выкладывай.

— Я, конечно же, расскажу вкратце, потому что наша задумка определенно гораздо сложнее и более структурирована и мы готовим тебе презентацию с бизнес-планом. Дело в том, что «Кафе Неаполь» нужен качественный скачок: из лавки старьевщика оно должно превратиться в бутик винтажных предметов с отделом, посвященным искусству. Мы видим это как творческую лабораторию, куда сможем каждый раз приглашать нового художника, фотографа, керамиста, поэта…

— Поэта? — пораженно переспрашиваю я.

— Ну, это к примеру. Студия дяди Феличе могла бы стать пространством, где каждый, кто хочет творчески выразиться, найдет себе дом.

— У меня нет слов, но… не хочу рубить вам крылья, однако напоминаю: хотя продажи идут хорошо, я все еще в минусе. И потом, естественно, что сначала людям интересно что-то новенькое, но я уверена: когда все знакомые мамы Милы и тети Пуччи закончатся вместе с сарафанным радио, мы останемся ни с чем.

— Лидия, именно сейчас, когда дела идут хорошо, и надо думать о том, что делать не только через месяц, но и через полгода.

Кто знает, где через месяц будет Франческо.

Звонит телефон — это он. Поворачиваю экран к Чиче.

— Ответь своему красавчику, иди. Я тут выложу последние вещи в интернет-магазин и пойду домой. Завтра утром мы с Милой будем здесь к восьми, нужно собрать последние посылки, курьер придет за ними в одиннадцать. Мы продали все комбинации — тем хуже для тебя!

— Даже ту черную?

— Нет, ту — нет. — И она посылает мне воздушный поцелуй.

Я ухожу в студию, чтобы спокойно поговорить.

— Ты где? — спрашиваю я.

— Сейчас в офисе, срочное дело. Вечером заеду за тобой, поужинаем? В девять подойдет?

— Идеально, возможно, я буду еще в магазине.

Мне не хочется ждать его дома, хоть и надо принять душ и переодеться. Мы прощаемся, и я смотрю на часы, проверить, сколько времени осталось до того, как я смогу снова его обнять.

Возвращаюсь к Аличе. Она спрашивает, как мы поговорили и какие у меня планы на вечер. Я рассказываю о приглашении на ужин и о том, что мне не хочется идти домой из-за мамы.

— И в чем проблема? Поехали к нам! Я подберу тебе всю одежду! — с энтузиазмом предлагает она.

— Кузина, у тебя тридцать восьмой размер. Может, мне бы и подошло что-то для беременных, но ты все еще слишком худенькая, на мой взгляд, хоть и в положении.

— Сделаем так: я провожу тебя домой, тогда вы с тетей Паолой не сможете поссориться. Даже так, я сообщу ей хорошую новость! Я предупредила маму, что расскажу ей лично.

Но когда мы приходим домой, мамы нигде нет. На кухонном столе записка: «Побуду несколько дней у подруги. Нам не помешает какое-то время пожить отдельно. Если что-то понадобится, можешь мне позвонить».

— У тети Паолы есть подруга? — удивляется Аличе.

Она тоже знает, что мама — одинокий волк.

Я понимаю, что и мать, и бывший жених сообщили о том, что им надо побыть без меня. Но времени грустить нет: сегодня у меня свидание со счастьем, и никакие мрачные мысли или люди мне его не испортят.

— Ну же, кузина, я поработаю твоим стилистом, а то мне страшно представить, что ты с собой сделаешь. Ты же спугнешь этого бедного мальчика!

Я не думала, что достаточно достать простую черную юбку, неизвестно сколько пролежавшую среди моих подростковых вещей, белую футболку и босоножки на каблуках со свадьбы Аличе — и я буду выглядеть так красиво. Немного макияжа, винтажная сумочка, которую я нашла в магазине, и духи с ароматом ванили завершают образ, придуманный кузиной.

Когда раздается звонок в домофон, сердце подскакивает к горлу.

Франческо стоит во дворе, прислонившись к машине, на нем джинсы и темно-синяя рубашка поло. При виде его я не могу сдержать широкую улыбку.

Мы подвозим Аличе к ее пентхаусу с видом на море на виа Ривьера ди Кьяйя. Грегорио ждет ее у дома. Когда мы подъезжаем, он открывает ей дверь, обнимает и целует в макушку, а потом, держась за руки, они входят в роскошно оформленный подъезд.

И впервые эта картина не доставляет мне боли, потому что рядом Франческо.

— Как ты? — спрашиваю я, беря его за руку.

— Ты прекрасна, — говорит он, целуя мою ладонь, и крепко ее сжимает. — Я заказал столик в Марекьяро, подойдет?

Мне бы не хотелось ужинать ни в каком другом месте.

— Я в детстве всегда ездила туда с папой.

— Знаю, он и меня туда возил. Мы гуляли, смотрели на море, а потом, на обратном пути, у нас был свой секрет: он покупал мне куоппо[53] с рубцом во фритюре, солью и лимоном.

Я представляю, как они вдвоем сидят на парапете, болтая ногами, и разговаривают о «мужских делах».

— А мне и Аличе он всегда покупал вареную кукурузу и категорически запрещал рассказывать об этом маме!

— Почему же?

— Даже не знаю. Но моя мать считала все, что покупают на улице, очень опасным. Кажется, как-то раз, чтобы мы перестали есть ту проклятую кукурузу, она даже сказала нам, что видела, как люди плевали в большой котел, где ее варили.

Мы переглядываемся и смеемся.

Франческо паркуется, но мы оба сидим в машине.

— Сегодня вечером мне хочется притвориться, что неприятной истории с папиным наследством не существует и не надо искать эту Армиду, — говорю я, не пытаясь подбирать слова, которые при нем льются потоком.

— Давай представим, что сегодня вечером есть только ты и я, а об остальном подумаем завтра.

Наконец он наклоняется ко мне, я закрываю глаза… и тут раздается звонок. Поверить не могу. Похоже, и на сей раз не судьба.

Телефон не замолкает, но это не мой, потому что я предусмотрительно отключила звук. Франческо достает из бардачка свой. На экране высвечивается: «Папа».

— Пусть звонит, — шепчет он мне на ухо.

Но у меня дурное предчувствие.

— Прошу тебя, ответь, вдруг это что-то важное, — нехотя говорю я.

Он берет трубку, в его голосе слышится легкая досада. Анжело на другом конце кажется встревоженным. Франческо пытается его успокоить, но уже беспокоится и сам. Я чувствую это, потому что он все сильнее сжимает мою руку, а потом разговор прекращается.

— Лидия, я никогда не слышал, чтобы он так нервничал. Он даже расплакался и был очень встревожен. У него больное сердце, и я не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось.

— Так поехали к нему!

К счастью, дорога пустая и Франческо так и не отпускает мою руку, но мысли его заняты другим.

— Он сказал, что хочет поговорить и с тобой.

— Со мной?

— Я же поехал в офис, но до этого заглядывал к тебе в магазин, а потом зашел к нему, принес лекарства от давления. Боялся потерять папку с тетрадью Феличе и оставил ее на столе, вместе с нотариальным документом и своими записями. Папа нашел их и, прочитав, сразу же позвонил мне, потому что…

— Потому что — что?

— Лидия, папа сказал, что знает, кто такая Армида.

— Я обещал, что никому не расскажу. — Анжело смотрит в пустоту, он явно потрясен.

— Папа, что ты не должен был рассказывать?

— Я обещал ему, — повторяет он.

— Что, папа, что?

— Франческо, думаю, он слишком потрясен. Но что могло вызвать такую реакцию? Я не понимаю! — Протягиваю Анжело стакан воды, и он выпивает залпом.

— Я думал, никто никогда не узнает. Я пытался сказать ему, что это рискованно… но он не слушал! Не слушал.

— Анжело, не переживайте. Что бы там ни было, мы разберемся, просто расскажите нам все как есть. Не торопитесь, мы здесь.

Франческо смотрит на меня и улыбается, будто удивлен тем, как ласкова я с его отцом.

Мое спокойствие успокаивает и его.

— Армида Джиганте, это из-за нее у него начались неприятности. Феличе был хорошим человеком! А вот она и ее брат-преступник, Лучано Джиганте…

Имена ни о чем мне не говорят, этих людей я никогда не встречала. Словно на виа Каравита вместе с обычной жизнью существовала другая, тайная. Теневой мир злодеев.

— Папа, я за тобой не успеваю. Ты говоришь так отрывисто, что совсем нам не помогаешь.

— Ладно, хорошо. — Он просит еще стакан воды, и Франческо выходит из комнаты.

— Лидия, твой отец был слишком порядочным, настоящим джентльменом. Но в Неаполе быть джентльменом — проклятие, потому что тогда тебя сожрут.

Я молчу. Вернувшийся Франческо кладет руку мне на плечо, поглаживая. Мы оба чувствуем, что вот-вот взорвется бомба.

— Я сразу это заметил, та женщина хорошо знала свое дело. Она была очень красива, с таким беззащитным взглядом — но, когда ты меньше всего ждал, она использовала тебя! И твой отец попался, он поверил ей. А когда пришлось выплачивать все долги… он клялся, что не будет этого делать! И вот! — Теперь Анжело не остановить, слова льются водопадом. Надеюсь, мы наконец что-то поймем. — Когда Армида впервые переступила порог его магазина, Феличе застыл, будто громом пораженный. Она постоянно хвалила его картины, заходила каждый день. Даже предложила позировать ему, и этот обнаженный портрет до сих пор стоит у меня перед глазами. Как можно было устоять перед таким созданием?

Я представляю, как отец рисует прекрасную обнаженную женщину, и стараюсь не думать о том, что могло произойти дальше. Но как так случилось, что все эмоции целой жизни уместились в эти последние недели?

— Они начали встречаться у вас дома, не в магазинчике — там было бы слишком рискованно. Еще и потому, что Армиду нельзя не заметить.

— Папа, прости, но, значит, они виделись дома? А если бы вернулась Паола? Разве не стало бы хуже?

— Я бы сразу его предупредил. Они были вместе, когда она навещала мать или куда-то уходила…

«Или отлучалась к Винченцо», — думаю я.

После новостей о том, что его отец стоял в карауле, прикрывая моего папу, на лице Франческо я вижу разочарование.

— Армида была отличным парикмахером, и каждую неделю она приходила к синьоре Де Лука. Поэтому совершенно естественно, что они виделись дома, а не в магазине.

Все кажется таким нереальным: мама уходит, парикмахерша тем временем тайком проскальзывает из квартиры синьоры Де Лука в наш дом, Анжело прикрывает моего отца. Они проплывают перед глазами, как персонажи из плохого фильма.

— У Армиды был брат, Лучано. Совсем пропащий, еще и игрок. Он растратил все деньги, продал семейные драгоценности — те немногие, что у них были, даже обручальное кольцо своей матери. Однажды двое бандитов ворвались сюда, в дом, напали на меня, требуя вызвать твоего отца. Они оставили недвусмысленное сообщение: если он не заплатит триста пятьдесят тысяч евро, которые проиграл этот Лучано, они сожгут его магазин и расскажут Паоле про его роман с Армидой. Они бы разрушили его жизнь.

Желудок сжимается, я замечаю, как дрожат ноги. Сажусь, но боль не проходит.

— Я посоветовал ему обратиться в полицию: он-то тут ни при чем. Но Феличе боялся потерять все. И Армиду.

— И ты, папа, столько лет хранил этот его секрет?

— Да, но потом Феличе сказал мне, что все устроилось! Что Лучано сумел найти деньги, что ему помогла как раз Армида, ведь у нее как у парикмахера было много клиентов. Что те кредиторы не станут больше ему угрожать. И я их правда с тех пор не видел — это казалось просто жутким кошмаром, от которого мы все проснулись…

— И теперь в нем оказалась я.

— Лидия, клянусь, когда я прочитал эти документы, увидел эту сумму, заем, мир рухнул. Мне стало так плохо… Феличе мне солгал, чтобы я больше его не дергал. Я ведь каждый день говорил ему ступать в полицию и все рассказать. Говорил, что, если он этого не сделает, я сам туда пойду. Но я никогда не думал, что он влезет в долги!

— А как отец познакомился с Армидой? — спрашиваю я.

— Их познакомил его друг. Винченцо.

Кровь отливает от моего лица. Не могу поверить, что лучший друг ему в дом привел и врага.

Мы оставляем Анжело отдыхать и выходим. За последний час нас словно накрыло гигантской волной, уничтожившей последние опоры, то немногое, в чем мы еще были уверены.

Наши отцы хранили свой большой секрет, а мы годами считали, что они живут скучной, даже однообразной жизнью. Дом номер десять по виа Каравита казался символом монотонности, там жили представители не самого богатого среднего класса, разрывающиеся между домом и работой с весьма скромной оплатой, за которую были благодарны.

— Эта Армида пыталась вернуть деньги твоему отцу, видимо, она приносила ему наличные, а он записывал в своей тетради. Думаю, Нана’ знал обо всем, учитывая его реакцию в магазине Дона Пеппе, — говорит Франческо.

— Конечно, он знал. Видимо, только мы были не в курсе всей этой истории. Мне надо с ним поговорить, он должен сказать, где ее найти…

— Лидия, лучше обратиться к первоисточнику.

— То есть?

— Я бы пошел к Винченцо. Думаю, он не только познакомил Армиду с твоим отцом. Как ты объяснишь то, что вчера ночью он выходил из магазинчика с его тетрадью? И почему он вообще предложил помочь с документами? Вероятно, пытался что-то скрыть.

Мне хочется плакать, становится холодно, хотя снаружи градусов тридцать. Франческо прав, но он не знает еще одну важную деталь истории. Он до сих пор не в курсе, что Винченцо с мамой были любовниками уже двадцать лет и что он тайком передавал ей деньги. И Франческо понятия не имеет, что Винченцо хочет купить магазин.

Мне так стыдно за них всех.

— Идем… точнее, я пойду. Я должна разобраться с этим одна.

— Нет, прошу тебя. Я пойду с тобой.

— Мне надо поговорить с ним с глазу на глаз.

— Хорошо, тогда я подожду тебя у дома.

— Не знаю, на сколько это затянется, Франческо. Мне столько всего надо прояснить…

— Я дождусь, и ты увидишь меня там, даже если уже наступит утро. А еще лучше держи телефон в кармане и звони мне по любому поводу, я сразу приду и выбью дверь в квартиру.

— Франческо, не делай глупостей, ты же официальное лицо. Еще не хватало, чтобы эта дурацкая история разрушила твою карьеру!

— Лидия, не беспокойся, с этим я сам разберусь.

Наверное, впервые в жизни фраза «Лидия, не беспокойся» для меня что-то значит.

Мы идем к дому Винченцо на пьяцца Карита. На кухне горит свет, я звоню в домофон, и он открывает, даже не спросив, кто это.

Сколько раз я приходила к нему поиграть, сколько времени проводила у него на Рождество или на Новый год, болтая, смотря телевизор или готовя припущенные томаты летом вместе с мамой и тетей Марией. Теперь я чувствую себя так, словно должна войти в дом мучителя папы и, соответственно, своего.

Поднимаюсь по старой лестнице из туфа и до его двери дохожу запыхавшись. Винченцо встречает меня с мрачным видом, будто того и ждал.

— Лидия… я бы сам пришел к тебе, чтобы прояснить то недоразумение, — произносит он, провожая меня в столовую.

— Недоразумение… какое из?

— Тем вечером, с твоей матерью. Не знаю, что ты увидела, но я хотел тебя успокоить. Я ее люблю как родную. Не пойми меня неправильно: между нами ничего нет… особенно потому, что я испытываю к Феличе уважение.

— А, так ты говоришь об уважении! Ты! Что ж, тогда кто такая Армида? И почему папа отдал ей те деньги? Ты хорошо ее знал, потому что ты сам их познакомил.

Винченцо бледнеет.

— Не знаю, о ком ты говоришь.

— Уверен? Она работала парикмахером, может, ты лучше помнишь ее брата, Лучано. Он играл в карты, был преступником, его часто видели на виа Каравита… Ты знал всех, и мне кажется очень странным, Винче’, что эти имена тебе ни о чем не говорят.

— Лидью’, кто тебе вбил в голову такую чушь?

— Те, кому я доверяю. Те, кому доверял папа.

— Ну да, ну да… он всем подряд доверял. И если его облапошили, Лидия, я-то тут при чем? Он всем на слово верил.

Меня охватывает такая ярость, которой я прежде не испытывала: он не имеет права так говорить о папе! Издеваться над его памятью, принимать его готовность помочь за слабость.

— Не смей! — Я делаю шаг вперед, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — А ты? Ты же был ему другом! Ты хоть что-то сделал, чтобы его не обманули? Ну, скажи, ты вообще думал ему помочь? Можешь только критиковать его сейчас, когда он уже мертв, да?

Не верится, что так разговариваю с ним, но мне нечего терять, и я не уйду отсюда, пока он не скажет, где искать эту Армиду. Если я докажу, что деньги забрала она, то смогу что-то сделать… подам на нее в суд за мошенничество, попрошу помощи у Франческо и так реабилитирую память папы. И потребую компенсацию, разумеется.

— Лидия, твой отец потерял голову из-за девицы. Я ему говорил. Но он не хотел ничего слушать. И поплатился за это, потому что она забрала у него деньги, чтобы покрыть долги брата.

— А зачем ты тем вечером пошел в магазин? Что тебе было нужно? И зачем ты взял тетрадь, что ты рассчитывал там найти?

— Да ну ты что, ничего. Просто хотел взять что-то на память.

— Винченцо, ты правда меня считаешь такой идиоткой? Из всех вещей в магазине ты решил забрать именно доказательство перевода денег этой Армиде Джиганте!

— Лидия, ты сошла с ума.

— Нет, я не сошла с ума, хотя ты был готов на все, чтобы выставить меня сумасшедшей. Ты имеешь какое-то отношение к этим деньгам? Говори!

— Ты спятила, и ты должна уйти, прямо сейчас. И больше никогда здесь не показывайся.

— Я никуда отсюда не уйду, пока ты не скажешь мне правду. Я знаю, что ты что-то скрываешь, вижу это по твоему лицу. Вы все лжете: если не скажешь ты, я снова спрошу Нана’, и, если вы продолжите свои грязные игры, я правда пойду в полицию! Они смогут восстановить все факты, и тогда посмотрим, имеешь ты к этому отношение или нет.

— Иди куда хочешь. У тебя ничего нет, Лидия, никакого туза в рукаве. Ты помешалась, Лидия. Доказательств у тебя ноль. Армида умерла два года назад, у нее не было ни гроша. А Лучано сейчас в клинике, с кучей лекарств. Карабинеры над тобой разве что посмеются. Иди-иди.

Мне хочется опрокинуть на него стол, выплеснуть бокалы красного вина прямо в лицо. Только сейчас я замечаю, что стол накрыт на двоих. Винченцо не один, и мне становится страшно. Нащупываю в кармане телефон.

— Винче’, доказательства есть у меня.

Из кухни появляется моя мать. Я не верю своим глазам: она пряталась там и все подслушала, не вмешиваясь, не защищая меня. Если бы не папа, ради которого я должна разобраться во всей этой истории, я бы прямо сейчас ушла и стерла из своей жизни их обоих.

— А тебе почем знать? Паола, я же сказал тебе не выходить. Ты не знаешь, о чем говоришь! Ты даже никогда не замечала эту Армиду, а теперь говоришь, что у тебя есть доказательства.

— Ты прав, про Армиду я не знала, но узнаю теперь, и самым отвратительным образом… А вот Лучано я помню — он постоянно заходил в табакерию. Винче’, вы играли в карты! И те его долги — это же тебе он был должен!

— Вы обе чокнутые. Уходите сейчас же, не хочу вас больше видеть! Да я на вас в суд подам! Убирайтесь! Вы просто сумасшедшие.

Мама подходит и берет меня за руку. Я так потрясена, что не вырываюсь. А потом она поворачивается к нему:

— Плохая идея, Винченцо. И ты сам это знаешь — у тебя же хорошая память. Каждый раз, когда мы украдкой встречались в той комнатке за твоим магазином — хотя бы это ты помнишь? — Лучано всегда приходил и стучался…

На лице Винченцо читается ужас. Его разоблачили.

И тут все кусочки пазла встают на свои места, и у истории наконец появляется смысл.

— Так как Лучано не сумел вернуть тебе долг, ты убедил Армиду выпросить эту сумму у папы, — сквозь зубы выдыхаю я. — Ты, по сути, заставил своего лучшего друга, который считал тебя братом, взять кредит в банке. Почему ты так поступил? Ты же знал, что у него не было таких денег и ему пришлось бы заложить магазин. Ты надеялся забрать и его, да? Ты хотел увидеть, как он лишается всего… а он не сдавался! — кричу я ему в лицо.

— Ты отвратителен, — добавляет мама. — Я не хочу тебя больше видеть, никогда. И ты даже послал к Феличе кредиторов! Хорошо, что он умер, ничего не узнав. Иначе умер бы от горя — и ты был бы его убийцей! Его, который отдал бы за тебя жизнь! Да что ты вообще об этом знаешь? Кусок дерьма, что ты знаешь об этом?

Винченцо хватает со стола нож и направляет ей в лицо.

— Неблагодарная, без меня ты бы умерла от голода!

— Лучше голодать, чем быть преступницей, как ты!

— Уходите, или я вас убью.

— Это еще не конец, мы подадим на тебя в суд… подонок.

— Я убью вас, мерзавки!

Двое карабинеров уводят Винченцо, а Франческо тем временем провожает нас домой. От квартиры Винченцо до отделения Пастреньо меньше пятидесяти метров, и, пока я была у него, Франческо уже все объяснил карабинерам. К счастью, они вмешались вовремя, предотвратив более страшный сценарий.

Пока мы возвращаемся домой, мама так крепко держит меня за руку, как никогда не держала, даже на похоронах отца.

— Лидия, прости меня. Я все испортила. Прошу тебя, умоляю, начнем все сначала. Не уходи. Не оставляй меня и ты, — повторяет мама. Она плачет, не стесняясь Франческо, словно его тут нет. Ей, верно, тоже очень тяжело. Даже тяжелее, чем мне.

Я ее обнимаю.

— Мама, я здесь. И ты никогда не будешь одна, — говорю я ей, даже не задумавшись. Мы нужны друг другу, нужны, чтобы снова друг друга найти, начать все заново, без тайн, подозрений и невысказанных обид.

— Мама, нам с Франческо надо поговорить. Возможно, потом карабинеры захотят нас допросить. Подожди меня дома.

— Давай постучимся к синьоре Де Лука? Так мы составим друг другу компанию, — предлагает она, и я с трудом могу в это поверить.

Соседка встречает ее с неожиданным энтузиазмом и приглашает войти.

— Паола, ты ужинала? Проходи, я приготовлю тебе бульон с пастой, — зовет она.

Мама соглашается, а потом прощается с Франческо, поблагодарив его.

— Я позвоню твоей маме завтра, поболтаем. Надеюсь, Ирен будет рада.

— Она будет очень рада, я уверен, — отвечает он.

Два месяца спустя

Мила приглашает меня сесть к ней в машину. Мы будто два секретных агента, которые встречаются инкогнито.

По телефону она ничего не захотела говорить, сказала, что это слишком важно. И пока я ее ждала, не могла не думать обо всем случившемся и о том, что, вероятно, всплыли еще какие-то папины проблемы.

— Я так и знала, все шло слишком хорошо, чтобы быть правдой! — повторяла я Франческо, пока Мила ехала к нам.

Я сажусь на пассажирское сиденье, и она выключает радио.

— Мила, все в порядке? Я уже беспокоюсь!

К счастью, она сразу переходит к делу:

— Помнишь, я тебе рассказала, что тот пейзаж, подарок на семидесятилетие моего папы, повесят в его кабинете?

Киваю, не понимая, к чему она ведет.

— Неделю назад случилась протечка, стена вздулась, и картина промокла. Наша горничная, к счастью, сразу это заметила, но, когда она побежала ее снимать и отделила от стены, выпало вот что.

Она протягивает мне письмо. На конверте мое имя, побледневшее, но читаемое. «Лидии». Это почерк папы.

— Почему письмо было за рамкой подарка твоему отцу? — спрашиваю я, и сердце уже колотится как сумасшедшее.

— Прочти.

— Зачем вы его открыли? — У меня кружится голова. Не знаю, что сказать, и прежде всего не могу понять, что письмо папы делало в картине, которая предназначалась одному из его клиентов.

— Горничная в суматохе отложила его. И передала маме только сегодня, и она открыла его по ошибке. А потом… мы не могли не вручить его тебе сразу же.

Читать — вот и все, что мне остается.

Слезы текут по лицу, смывая весь макияж.

— Лидия, картина предназначалась тебе, в тот день мы ошиблись, и даже моя мама этого не заметила. Она была уверена, что перед нами тот самый морской пейзаж, который она заказывала. Она всегда оставляла твоему папе полную свободу действий. Разумеется, она готова ее вернуть, и…

Я крепко сжимаю ее руку и шепчу:

— Можете оставить ее, сама судьба так распорядилась, чтобы она была у вас.

Просто не верится: я стала наследницей по ошибке. Картина принадлежала мне как подарок, но узнала я о том только сейчас. Я могла делать с ней все, что захочу, без каких-либо последствий.

Все это время папа был рядом. Он оставил мне свое завещание, свои последние желания, которые я — даже еще не прочитав их — уже сделала своими. Уже второй раз я стала наследницей на самом деле.

С тех пор как он покинул меня, я не могла остановиться: я дерзала, влюблялась без оглядки, рискнула всем, бросила вызов Винченцо, вместе с Милой и Аличе вкладывала все силы в магазинчик, прощала других и прощала себя. Я оставила безопасную гавань и ринулась под ледяной водопад.

Сегодня, наконец, я счастлива.

Я снова еду на скоростном поезде: «Фреччиаросса» везет меня из Неаполя в Триест. Второй раз за несколько месяцев я ловлю себя на той же мысли: рано или поздно приходит время разбираться с тем, что ты оставляешь позади.

Теперь я еду подписывать договор купли-продажи своего маленького домика в историческом центре. Уже нет смысла сохранять недвижимость так далеко — управлять ей было бы сложно, особенно сейчас, когда у меня столько дел в магазинчике.

Франческо сидит рядом и читает документы.

Сегодня вечером мы поужинаем с видом на море, а завтра утром получим акт о передаче права собственности и сразу вернемся в Неаполь.

Попрощаться с Триестом в одиночестве я бы не смогла, мне хотелось, чтобы он увидел то место, где я прожила двадцать лет.

Франческо предлагает выпить кофе в вагоне-ресторане, и я с радостью соглашаюсь, как будто он пригласил меня в лучший ресторан мира. Возможно, это и есть любовь — чувствовать себя счастливой даже с кофе в пластиковом стаканчике с привкусом горелого.

На самом деле стоит мне поднести его к губам, как меня охватывает сильнейшая тошнота, которую я с трудом сдерживаю.

— Любимая, ты в порядке?

— Да-да, возможно, пить его на голодный желудок — не очень удачная идея.

— Честно говоря, это правда худший кофе, что я когда-либо пил, — отвечает он. — Осталось меньше часа, приедем — и выпьем нормальный!

Когда мы приезжаем на вокзал, я прошу его подождать в очереди за такси и захожу в аптеку.

Всего через несколько минут я возвращаюсь, мы садимся в машину и едем в отель. У нас номер с видом на море, при бронировании я несколько раз попросила именно такой.

— Ну что, покажешь мне город? — спрашивает он, сменив рубашку.

— Конечно! Только загляну в ванную, освежусь — и буду готова.

Я собираюсь сделать то, что, вероятно, испортит этот прекрасный день, но у меня так много энергии, что я смогу пережить любое разочарование.

Я достаю пластиковую полоску теста, провожу необходимые манипуляции и оставляю ее на биде, а потом принимаюсь чистить зубы и поправляю макияж. Заканчиваю — и не верю своим глазам: две розовые полоски.

— Любимая, ты идешь? — зовет Франческо. Я выхожу с тестом в руках, и по моим щекам текут слезы.

— Но… но… — Он смотрит на меня, не в силах осознать увиденное, и тоже начинает плакать.

Не знаю, сколько мы так лежим на кровати, обнявшись. Ничего не говоря — только целую вечность слушая дыхание друг друга.

— Помнишь, я тебе сказала: «Кто знает, какое еще потрясение с нами может случиться»? Тогда я думала обо всем, кроме этого, — шепчу я.

— А я никогда не предполагал, что буду так счастлив. Никогда, никогда в жизни.

— Ты не против, если я позвоню?

Я думаю о том, что, если все пойдет хорошо, наши дети родятся с разницей в полгода. Совсем как мы с ней. Они будут единственными детьми. Совсем как мы с ней. И они вырастут как родные — братья или сестры.

Словно мы специально так спланировали.

Я набираю ее номер, и, к счастью, она отвечает после первого гудка.

— Аличе, привет, ты сидишь? Я должна тебе кое-что рассказать…

#mifproza

#mifproza

Руководитель редакционной группы Анна Сиваева

Шеф-редактор Виталина Гущина

Ответственный редактор Анна Гляделова

Литературный редактор Алина Нос

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке Дарья Нестеренко

Оформление блока Oskolock

Корректоры Дарья Ращупкина, Татьяна Суслова