Безымянный остров посреди океана.

Остров был крохотный, не на всякой карте такой сыщешь. Полоска белого песка, десяток пальм да вода до горизонта во все стороны. Пахло солью, разогретым за день песком и сладковатой прелью выброшенных на берег водорослей. Над головой сухо шуршали на ветру пальмовые листья, прибой накатывал и отползал с ленивым шорохом.

Валера притащил сюда Есенина прыжком через половину океана, усадил на берег и уже добрый час молчал и провожал глазами волны. В кармане нашлись семечки. Шелуха тихо потрескивала у него на зубах.

Солнце клонилось к воде и грело макушку. Есенин сидел рядом, закатав штанины, и болтал босыми ногами у самой кромки прибоя. Набегавшая волна обдавала ступни прохладой и утаскивала из-под пяток мокрый песок.

— Понимаешь, зачем мы тут? — Валера сплюнул шелуху и покосился на спутника.

— Понимаю, — Есенин не отрывал глаз от горизонта. — Я почуял это еще там, у купола. Кто-то снимал с нас слепок. Аккуратно, по ниточке, прямо во время боя. С тебя, с меня, со всех, кто бил в полную силу.

— И ты решил меня растормошить, — Валера хмыкнул. — Знал, лис, что я полезу драться с кем посильнее. А заодно учую этого воришку.

— Знал, — Есенин усмехнулся. — Вот и подначил. А ты в ответ сгреб меня в охапку и уволок через полмира. Ровно то, что и требовалось.

— Слепок я все равно оставил, — Валера развел руками с деланным сожалением. — Не утерпел, заглянул по дороге в соседнюю вселенную, помял там кое-кого. Только сил в той дыре оказалось всего ничего, я даже руки толком не размял.

— Зато здесь от тебя теперь куда больше проку, — Есенин подобрал нагретый солнцем плоский камень и запустил его по воде. Тот пару раз чиркнул по гребням и булькнул. — Сиди мы сейчас в Канберре, лупили бы в полную силу, а с нас спокойно срисовывали бы все до капли. А так собиратель остался с носом. Наше отсутствие дороже любой драки.

— И не поспоришь, — Валера зевнул во весь рот.

Какое-то время они молчали, слушали, как накатывает и отступает вода. Потом Есенин нарушил тишину:

— Слушай, а кто ты вообще такой? — он прищурился. — По-настоящему. Давно хотел узнать, да случая не было. Ты точно не обычный маг. Выскочил как черт из табакерки.

— А сам-то не догадался? — Валера расплылся в самодовольной ухмылке. — Эх, молодежь… Перед тобой сильнейшее существо всех вселенных. Король над королями. Это если по-скромному.

— И что же сильнейшее существо мироздания, — Есенин фыркнул, — забыло в приятелях у Кузнецова? Подмял бы Землю да правил в свое удовольствие, делов-то.

— Вот вечно вы так… — Валера досадливо мотнул головой. — Стоит кому-то стать добрым, как его сразу записывают в слабаки. Почему доброту вечно путают со слабостью, а? Да, я могу подмять и Землю, и любую другую планету, хоть все разом. Только зачем мне это сдалось?

— И правда, зачем?.. — протянул Есенин.

— Мне по душе смотреть, как Мишка пашет ради своих, — Валера снова закинул в рот горсть семечек, и в воздухе поплыл запах жареного. — Планету захватить недолго, а вот наладить все так, чтобы люди жили по-человечески, это морока. Кузнецов с ней возится, ноет, но делает. Уважаю, — он запрокинул голову к небу и закрыл глаза. — К тому же, — он понизил голос, — Мишка куда сильнее, чем выглядит. Причем намного.

— Сильнее? — Есенин выгнул бровь. — Это что же, и меня сильнее?

— И тебя. Ты ведь ему однажды уже продул. Не помнишь разве?

Тут он осекся и вдруг широко заулыбался, глядя на воду. Есенин этой улыбки не понял.

— Чего скалишься? — он толкнул здоровяка локтем.

— Да вот, чую, — Валера зажмурился от удовольствия. — Миша только что шагнул на новую ступень. Стал злее, крепче. Глядишь, мы с ним скоро и сойдемся по-настоящему. Давно я так не предвкушал поединок.

— А смысл? — Есенин пожал плечами. — Помашете кулаками, переломаете друг другу пару ребер, и кому от этого легче?

— Это все разминка, — Валера махнул в сторону, где за океаном осталась горящая Канберра. — Те, кого тащит сюда Нечто, будут покрепче нас обоих. Вот там подеремся всласть.

— И откуда такая уверенность? — Есенин нахмурился. — Вообще, откуда у тебя эта информация?

— Батя в детстве сказок много рассказывал, — Валера пожал плечами без всякого пафоса. — А память у меня хорошая. Брат тоже помнит эти сказки. Жаль, сестра уже была на обучении…

Он подобрал шершавую ракушку, обкатанную прибоем до гладкого нутра, повертел ее в пальцах и зашвырнул в волны. Где-то над водой пронзительно вскрикнула чайка.

— Слыхал про Созидательницу? Ту, что лепит вселенные, — сказал Валера. — Так вот, есть у нее родной брат-близнец. Я с ним не виделся, врать не буду, только с ней самой. Но она как-то сказала, что брат ей во всем противоположен. Она вселенные создает, а он только и умеет, что изводить их под корень.

— И ты думаешь, Нечто снюхался как раз с ним? — Есенин подался вперед. — Разве божества не делают то же самое?

— Немного по другому. Может, и снюхался, — Валера махнул ладонью. — А может, и нет, тут я тебе не скажу. Чую только, что тот, кого ждет Нечто, будет подчиняться этому братишке.

— И зачем ты мне все это вываливаешь? — Есенин прищурился. — Тайны вселенных как-никак. Не боишься, что лишнего сболтнул?

Валера долго смотрел на него, и впервые за весь разговор в его глазах не осталось и капли привычного баловства.

— Затем, что чем ты сильнее, тем тяжелее ноша, — он поднялся и отряхнул шорты от песка. — Силач без ума рано или поздно сделает так, что вселенная вздрогнет. А силач с головой на плечах… — он снова расплылся в ухмылке, — становится похож на меня. Так что учись, пока я добрый.

Есенин фыркнул, но спорить не стал.

Солнце коснулось воды, и по океану растеклась красная дорожка. С моря потянуло вечерней свежестью, песок под ладонями остывал, и в шуме волн тонул любой посторонний звук.

Где-то на другом краю планеты гремела война, а двое сильнейших бойцов сидели на песке и никуда не торопились.

В этом и был весь расчет.

Бункер под островом.

Пространство выплюнуло меня в самую горячку боя.

Горячий прокопченный воздух, грохот осыпающейся породы, едкая вонь паленого камня и низкий басовый гул, от которого заложило уши.

Я появился вовремя.

Картина передо мной развернулась дикая. Маруся, маленькая и злая, неслась на богиню со своими кухонными ножами наперевес. Роза по пояс торчала из каменного пола и пыталась вылезти. Рыцари ломились к кроваткам и не могли пробиться, потому что от детей хлестало неукрощенной силой, которую Лора им разблокировала.

— Притормози-ка, — шепнула Лора, и все вокруг замерло.

Падающие камни повисли в воздухе, Маруся тоже зависла, а гул, исходящий от детей, опустился до глухого рокота.

Спешить мне теперь и правда некуда.

Я пробежал мимо застывшей в полете Маруси, обогнул сияющий столп детской силы и встал за спиной у золоченой твари. За ее спиной висело кольцо живого света, стержень, на котором держалась вся ее мощь.

Я сомкнул на нем пальцы и выдрал с корнем. Моргнул, и время вернулось в привычный ход.

Богиню швырнуло через весь грот и вмяло в стену так, что по своду побежали трещины. Кольцо у меня в руке осыпалось золотой трухой и погасло.

Маруся по инерции пролетела еще пару шагов и застыла, не понимая, куда подевалась цель.

— Что тут стряслось? — я подхватил ее за локоть, не дав ткнуться лицом в камень.

— Миша! Это ты! — она с трудом перевела дух. — А мы…

Я погрозил ей пальцем.

— А ты, выходит, помирать собралась? С кухонными ножами на божество?

Маруся опустила голову.

— Чтоб больше так не смела, — я сжал ее плечо. — Слышишь меня? Ты мне нужна живой, а не геройски мертвой. Кто, если не ты, весь дом накормит?

Богиня, тем временем, вылезла от стены и затрясла головой, силясь сообразить, что вообще стряслось. А когда разглядела, кто стоит над остатками ее кольца, в золотых глазах впервые проступил настоящий страх.

До нее дошло, кто перед ней. Не очередной заслон из мяса и стали, а сам Михаил Кузнецов.

Этот страх в глазах мне понравился.

Тут в тоннеле загрохотали сапоги, и в бункер ввалился Нахимов — мокрый, злой, с гудящей вокруг кулаков водой. Увидев меня, адмирал выдохнул и сбавил шаг.

Богиня смекнула, что дело хуже некуда. Она вскинула ладонь, и свод над ней вспух и лопнул. Вниз посыпались валуны, по стенам метнулись разломы, а где-то наверху надсадно затрещали перекрытия дома.

— Дом не жалей! — крикнула Лора. — Там все равно никого нет. Зато наконец появится повод содрать эти кошмарные обои в гостиной.

Тварь рванула вверх — в пролом, к небу.

Расчет читался без труда. Она ждет, что я брошусь разгребать завал и спасать своих, предоставив ей возможность сбежать. Только этот расчет ей не по зубам.

Я вскинул руку, и над детьми, над увязший в полу Розой, над всеми, кто остался в помещении, растянулся плотный купол. Валуны загрохотали по нему и раскатились в стороны, не оставив на защите ни царапины. А я, больше не теряя ни мгновения, оттолкнулся от пола и нырнул в пролом следом за богиней.

Пришлось проломить остатки рухнувшего этажа, а потом я вынырнул в затянутую дымом ночь над поместьем. После раскаленного бункера воздух ударил в лицо холодом и горьким привкусом гари.

Внизу, среди битого камня, стоял Эль.

— Мишаня⁈ — крикнул он мне вслед. — Ты же на другом конце света! Вы победили?

— Пока нет, — бросил я на лету. — Мы в процессе. Сейчас завалю эту и вернусь!

Богиня уходила в небо, бросив все силы на то, чтобы оторваться. Без кольца она лишилась большинства сил, так что нагнал я ее за считанные секунды.

— Тебе… тебе и сейчас меня не одолеть! — прохрипела она, разворачиваясь навстречу. — Я божество! Ты не посме…

Болтать с ней я не собирался. Тварь, что лезла к моим детям, добрых слов не заслуживает.

Первый удар вмял золоченую морду внутрь, второй превратил ее в сплошную кашу. Я работал кулаками молча и ровно, без капли злости, пока от спесивой физиономии не осталось мокрое место. Потом, одну за другой, оторвал ей конечности, как лапки у жука, и, когда от божества остался беспомощный комок барахтающегося золота, прижал к нему ладони и втянул в себя энергию.

Сила хлынула в меня тяжелой теплой волной и улеглась поверх той, что я забрал в Канберре.

Небо стихло. От золоченой твари не осталось ни следа.

Внизу заворочались развалины. Из груды камней и досок ударил столб воды, подхватил и бережно вынес наружу всех, кто оставался в гроте: Розу, Рыцарей, Настю, Марусю, обе кроватки и останки Евы. На гребне волны стоял Нахимов, бледный, мокрый, но страшно довольный собой.

Я спустился к ним и сразу направился к детям. Жены были уже там. Они хотели устроить мне головомойку и завалить вопросами, но я отмахнулся.

— Мы в процессе!

На снегу лежала разрубленная Ева. Лора стояла над ней и молчала, в глазах не осталось ни искорки привычной насмешки. Она просто смотрела на разбитую куклу, которую сама же учила беречь моих детей.

Рыцари сгрудились неподалеку, и даже неугомонная Лира притихла. Для них Ева давно перестала быть просто железкой. Она нянчила малышей, таскала их на руках и в итоге отдала «жизнь» за них.

Эль вскарабкался ко мне по осыпающемуся склону, стряхивая с перьев каменную пыль.

— Слушай, — я мотнул головой туда, где в небе сгинула богиня. — Бог Войны. Сил у тебя хоть отбавляй. Чего сам ее не прикончил, пока я рвался сюда через полмира?

— Сил, говоришь? — Эль сплюнул крошку. — У нее сил на десятерых богов войны, и чем больше ее бьешь, тем она сильнее. Да и я бог только по должности, а корочки настоящего божества у меня нет.

— К тому же завали они ее, — сказала Лора, — эта тварь выскочила бы заново переродившись, целехонькая, где-нибудь за тридевять земель. И должно быть, вдвое сильнее.

Эль раскурил измятую сигару и с наслаждением выпустил дым.

У меня сам собой возник один интересный вопрос. А если я умру от рук человека, то кем перерожусь? И перерожусь ли вообще?

— Или я, выходит, могу насовсем… — протянул я.

— В том и весь фокус, — сказала Лора. — Ты теперь из божественной породы, только зубастее. Раз прикончил ее ты, никакого возрождения ей не светит. Сгинула, и поминай как звали.

Я кивнул. Дети были целы, остров еще отбивался от орды, но дальше они справятся сами.

Последнего раненого я дотащил сам, шагнув следом за ним через портал на Сахалин.

Лазарет встретил меня плотным, душным духом: кровь, спиртовые настойки, горький травяной отвар и едкая гарь паленых каналов. Под высоким сводом бывшего тренировочного зала в три ряда тянулись койки, и почти все были заняты. Кто-то стонал сквозь зубы, кто-то бредил в горячке. Между койками без передышки сновали целители отряда Чехова, в заляпанных бурым халатах, ни один из них не успевал ни присесть, ни толком вдохнуть.

Мои раненые прибывали следом. У стены раз за разом вспыхивал портал, и на освободившиеся койки оседали иссеченные и обожженные бойцы из Канберры. Целители подхватывали каждого, едва тот касался простыни, обкладывали кристаллами, вливали в рот зелье и тут же неслись к следующему.

— Опять портал! — не оборачиваясь, рявкнул один из лекарей. — Третий десяток за пять минут! Царь, вы что там, всю Канберру к нам переселить надумали?

— Только тех, кто без вас не дотянет, — откликнулся я.

Роза мелькала у стеллажей с зельями, раздавала указания и на бегу сверялась с какой-то своей хитрой коробкой. Поймав мой взгляд, она отмахнулась, мол, справляемся, не путайся под ногами.

Раненые здесь были под надежным присмотром. А вот что творится на дальнем периметре, я пока не знал.

— Лора, покажи Дикую Зону, — попросил я мысленно. — Через Стоника.

Картинка развернулась сама собой, и меня забросило на высоту третьего этажа.

Вымахал голем знатно! Еще недавно этот булыжник был мне по грудь, а теперь над краем Дикой Зоны нависала целая гора живого камня. Стоник обожрался камнями под самую завязку, красные кристаллы светились сквозь каменную шкуру десятками багровых жил, а от каждого его шага по округе расходилась дрожь. Орда билась о него и откатывалась, оставляя под ногами месиво из переломанных тварей.

— Накормили малыша от души, — присвистнул я. — Еще пара таких деньков, и он станет полноценным островом. Будет дрейфовать рядом с Сахалином.

— Зато Прорыв запер намертво, — заметила Лора. — К нему теперь и генералу страшно подступиться.

Сахалин держался уверенно: дети в безопасности, периметр Стоник подмял под себя, лазарет весь на целителях. Без меня тут управятся.

Пора было заниматься остальным.

Площадь Канберры встретила меня дымом и пустотой.

Орда поредела, переть напролом стало некому, и над городом впервые за день повисло хрупкое затишье, в котором слышались лишь треск догорающих руин да редкие всполохи магии на окраинах. В воздухе висела гарь, кислый дым и пыль, что скрипела на зубах.

Уцелевшие бойцы расползлись по площади, отлеживались прямо на битом камне, и зализывали раны. Кто-то жадно тянул воду из фляги, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, не в силах подняться.

Я прошелся между ними и собрал всех, кто еще стоял на ногах и годился в дело. Набралось ровно десять. Юлий с отцом Максимусом, оба перепачканы кровью, своей и чужой вперемешку. Хана, растерявшая всю свою задорную легкость, мяла в кулаке обугленный берет. И еще горстка магов.

— Так, бойцы, — сказал я. — Самое горячее позади. Орда сдулась, дворец от нас никуда не денется. Сейчас всем перевести дух, перевязать раны и набраться сил. Скоро снова понадобитесь.

Я достал из кольца пакет с кристаллами и поставил перед ними. Пусть восполняют силы, сколько угодно.

Кутузова я приметил последним, и мне стало не по себе. Еще вчера это был кряжистый великан под два метра, гроза любого поля боя. Теперь передо мной горбился глубокий старик. Плечи осели, лицо избороздили морщины, пышные усы обвисли и побелели до последнего волоска, а тяжелые руки заметно подрагивали. Защитный амулет на груди едва тлел.

— Амулет почти сдох, — сказала Лора. — Тень доедает старика заживо. Ему и месяца не протянуть.

Я подошел к Кутузову и понизил голос:

— Сергей Михайлович, а вам бы домой. На Сахалин, в лазарет, отлежаться по-человечески. Тут управятся и без вас.

Старик упрямо мотнул головой.

— Не пойду, — голос у него остался прежним, густым и грузным, и слышать его от дряхлого старика было особенно дико. — Машка там, с внуком. Увидит меня такой развалиной, перепугается насмерть, а ей сейчас совсем не до того. Не хочу, чтоб дочь видела отца вот таким. Пусть помнит меня прежним.

Спорить я не стал. Гордость в этом человеке держалась крепче костей, и ломать ее я права не имел.

— Тогда хотя бы дотерпите до моего возвращения, — я сжал плечо генерала, ощутив под ладонью одни кости. — Эту тень я с вас сниму, обещаю. А пока держитесь.

Кутузов хмыкнул в усы, мол, договорились.

— Ты что, опять уходишь⁈ — удивился Юлий, вытирая грязное лицо рукавом.

— А мне еще полпланеты разгребать, — я хмыкнул. — Пара стран на ладан дышит, да и родной институт, говорят, припекает. Так что отдыхайте без меня, я по-быстрому.

Хана выдавила нервный смешок.

— По-быстрому он… Одну страну спасет до завтрака, другую после обеда. И где же такие, как ты, раньше прятались?

— Долго запрягал, — отозвался я и обвел взглядом свой потрепанный десяток. — Держите площадь и ждите меня. Вернусь, и вместе вскроем этот дворец.

Они нестройно загудели в ответ, кто-то через силу вскинул кулак. Я махнул им на прощание и шагнул в портал.

Безымянный остров посреди океана.

Солнце почти коснулось воды, по горизонту растеклась огненно-рыжая полоса. Прибой устал шуметь и теперь лениво шелестел по песку. Валера сидел, привалившись к пальме и щелкал последние семечки из кармана. Скопившаяся у него на груди скорлупа осыпалась вниз, стоило шевельнуться.

Есенин лежал рядом на спине, закинув руки за голову, и разглядывал, как на небе проступают первые звезды. Песок набился везде, куда только мог, под лопаткой давно ныл какой-то камешек. Есенин мучился, но вставать ради него было откровенно лень.

— Засиделись мы тут, — Валера сплюнул шелуху и потер затекшую поясницу. — Война без нас скучает, поди.

— Скучает, — согласился Есенин и сел, отряхивая локти. — Только возвращаться просто так, с пустыми руками, мне совесть не велит. Мишка вон полпланеты на горбу тащит, а мы загораем.

Валера хмыкнул и закинул в рот остатки семечек вместе со скорлупой. Прожевал, не поморщившись.

— И что предлагаешь? Опять кого-нибудь спасать?

— Чехова, — Есенин подобрал плоский камешек и повертел в пальцах. — И отца. Они оба в плену у Нечто. Вытащим их и спасать остальных станет вдвое легче. К тому же нам не надо даже в полную силу сражаться. Одни плюсы.

— План хороший, — Валера поднялся, хрустнув коленями. — Один изъян. Где их искать? Океан большой, миров еще больше, а у меня даже карты нет.

Есенин пустил камешек по воде. Тот чиркнул раз, другой и булькнул.

— Вот это меня и тормозит. Я их сигнатуру помню, но чуять отсюда не могу. Слишком далеко.

— Зато я знаю, за какую ниточку дернуть, — Валера задумчиво поскреб щетину. — Раз они снимают с сильных слепки и качают силу, значит, остается след. Энергия не уходит бесследно, она течет в пространстве незримой жилой. Где доят, там и натоптано.

Он закрыл глаза, брови сошлись к переносице. Воздух вокруг него на миг загустел, по песку пробежала дрожь, пальмовые листья над головой замерли, будто прислушиваясь. Через свое Внутреннее Хранилище Валера дотянулся до той, кто точно может ему помочь с поиском.

— Голубая, ты на месте? Дело есть.

Лора отозвалась не сразу. Когда она появилась, голос ее звучал очень серьезно.

— На месте. И вся в делах, между прочим, а не на пляже бока отлеживаю. — Она немного помолчала, и добавила: — Но хорошо, что вы ушли…

— И тебе не хворать. Мне нужны следы дойки, что они устроили. Куда утекала сила со слепков? Свети по карте, красавица.

Повисла пауза, в которой что-то тихо гудело, словно где-то далеко крутилась невидимая катушка.

— Есть две точки, где сигнатура свежая, — наконец откликнулась Лора. — Первая совсем рядом с вами, ближе к Японии. Безымянный островок, на картах его толком и нет. Вторая дальше, через материк. Координаты скину, не потеряетесь.

— Умница, — Валера подмигнул пустому воздуху.

Есенин смотрел на него с любопытством. Его собеседницы он не видел и не слышал, для него здоровяк просто разговаривал с морем.

— Договорился?

— Договорился, — Валера махнул рукой на север. — Ближняя точка под боком, рукой подать. Островок у японцев. Туда и двинем.

Есенин поднялся, размял шею и вдруг сорвался с места, обдав Валеру песком из-под пяток.

— Кто последний, тот остается без божества! — донеслось уже с воды.

— Решил обжулить короля⁈ — взревел Валера и рванул следом.

Он прыгнул так, что остров под ним ушел под воду, а волна разошлась кольцом до самого горизонта.

Двое понеслись над океаном наперегонки: один щуплый и растрепанный, второй здоровенный, в обрывках гавайской рубахи. Внизу мелькала черная вода, вверху загорались звезды, соленый ветер бил в лицо и свистел в ушах.

— Эй, король Валера! — крикнул Есенин, поравнявшись. — Не забудь, в полную силу нельзя! Срисуют слепок, сами же притащим Нечто подарок.

— Помню, помню, — Валера досадливо скривился. — Будем как два монаха на постном супе. Тоска зеленая.

Японский островок вырос из темноты горбатой грядой. Голый камень, редкие кривые сосны да полоса гальки по краю. Они опустились на берег и галька захрустела под ногами.

Есенин присел на корточки, потрогал землю ладонью и прикрыл глаза. Лицо стало серьезным.

— Чую. С сила свежая, кто-то совсем недавно тянул.

— Вот и ладушки, — Валера хрустнул костяшками и шагнул было вперед, но Есенин ухватил его за рукав.

— Действуем тихо, без шума. Будем драться в полную силу — и привет, новый слепок прямо в лапы.

Валера шумно выдохнул через нос, всем видом показывая, как ему это надоело.

— Ты, я смотрю, вошел во вкус меня воспитывать, пацан? Ладно. Пойдем осторожно, на цыпочках, как мышки. Только потом не жалуйся, что было скучно.

Но Валера понимал, что лишняя движуха сейчас не нужна. Слишком большой риск, а провал стоил слишком дорого. Он помнил это, как никто другой. Потерять еще одну планету, хоть и чужую, Валера не хотел.

В центре острова из земли торчал монолит. Огромный, в три человеческих роста, гладкий, без единой трещины, он чернел на фоне неба угрюмой глыбой. Воздух возле него дрожал и потрескивал, по поверхности камня скользили тусклые лиловые искры. Тянуло холодом, тем самым от которого по спине пробегает озноб даже в теплую ночь.

У подножия монолита стояло каменное кресло, грубо вытесанное прямо из глыбы. В нем сидел человек, привязанный к подлокотникам черными шевелящимися жгутами. Голова свесилась на грудь, глаза скрывала плотная повязка. Худой, измученный, с серым лицом, он все же дышал, грудь под рваной рубахой поднималась через силу.

Есенин узнал его в одно мгновение. И это был не Чехов.

— Батя!

Сергей Александрович Есенин был наполовину выпит. Из него тянули по капле, аккуратно, не торопясь, и от этого зрелища у Саши потемнело в глазах. Воздух вокруг него зазвенел, ладони занялись белым светом, а земля под ногами пошла трещинами. Еще миг, и он сорвался бы с цепи, как срывался уже не раз.

Валера сгреб его за шиворот и встряхнул.

— Стой, болван! Полыхнешь сейчас — и вся операция коту под хвост! Слепок снимут с тебя, да такой жирный, что этой твари на несколько поколений вперед хватит. Хочешь батю спасти или хочешь геройски его угробить?

Саша застыл с поднятыми руками. Белое свечение нехотя втянулось обратно в ладони, оставив на коже легкий зуд. Он стиснул зубы так, что желваки заходили под скулами.

— Хорошо, — процедил он. — Тогда так. Я отвлеку божество и отведу его подальше. А ты в это время выдернешь отца. Только тихо и быстро.

— Это ты сейчас меня учишь работать тихо? — Валера прижал руку к груди с деланной обидой. — Меня⁈ Да я вселенные уничтожал даже без хлопка!

— Тебя-тебя. Того тебя, который полчаса назад разнес половину острова одним прыжком, — хмыкнул Саша и шагнул из тени на открытое место. — И чавкал семечками пять часов подряд.

Камень отозвался сразу. Лиловые искры сорвались с монолита, стянулись над креслом в темный сгусток, из него выступило божество. Оно было не похоже ни на световую тварь из Канберры, ни на золотую богиню с Сахалина: длинное, сухое, словно сплетенное из обугленных корней, с гладким безглазым лицом и слишком длинными руками, которые свисали ниже колен.

Саша вскинул руку и щелкнул пальцами. Сосны позади божества вспыхнули сухим жарким пламенем. Тварь повернула безглазую голову на огонь.

— Эй, корявое! — Саша отступил вглубь острова, маня противника за собой. — Я тут, иди сюда. Со мной куда веселее, чем с дохлыми стариками!

Божество качнулось в его сторону, длинные руки потянулись к земле. Оно заскользило следом, бесшумно, не оставляя на гальке ни следа. Саша отбежал к дальнему краю, не переставая поддразнивать, и увел тварь за каменистый гребень.

Валера не стал терять ни секунды. Он подавил в себе силу до самого донышка, придушил так, что от натуги заломило в висках, и метнулся к креслу обычной трусцой. Жгуты на подлокотниках почуяли чужого и потянулись к нему, но Валера разорвал их голыми руками, стараясь не выпустить наружу ни капли энергии. Подхватил обмякшее тело, сдернул повязку с глаз.

— Серега, ты как? Живой?

Сергей Александрович разлепил веки. Взгляд у него был мутный, но осмысленный.

— Валера?.. — прохрипел он. — Блин… Только не говори, что это ад? Не тебя я хотел увидеть после смерти…

— Какая смерть, очнись! Смерть не самое опасное, что тебя может ждать, — буркнул Валера, перекидывая его руку себе через плечо. — Идти можешь?

— Попробую.

Они выбрались за гребень, где их уже ждал Саша. Он стоял, отряхивая ладони, целый и невредимый. Позади над камнями еще плясало пламя.

— Устал я от тебя бегать, корявый, — бросил Саша через плечо и расплылся в улыбке, увидев отца на ногах. — Пап…

— Сашка, — Сергей Александрович попытался выпрямиться и тут же повис на Валере. — Как я рад тебя видеть, сынок.

— Сейчас ты сильно удивишься, — Валера осклабился и мотнул подбородком в сторону монолита.

Глыба за их спинами треснула с сухим грохотом и разошлась пополам. Божество вылетело из расщелины, сообразив наконец, что его обставили. Безглазая голова заметалась, длинные руки замолотили по воздуху, и тварь понеслась к ним, стелясь над землей.

— Пора, — Валера крепче перехватил Сергея. — Лавочка закрывается.

Он позвал Мишу, будучи уверен, что через Внутреннее Хранилище Лора свяжет их моментально. И Миша откликнулся.

Воздух в трех шагах свернулся воронкой, и из нее шагнул Кузнецов. Окинул взглядом разломанный монолит, несущуюся на всех парах тварь и троицу на гребне, и все понял без слов.

— Так, этого забираю, — он подхватил Сергея Александровича под локоть, — в лазарет к Люсе и целителям. А вы что, остаетесь?

— Мы за Чеховым, — Саша мотнул головой на восток. — Тут его не оказалось, подсунули папу. Чехов на второй точке. Скоро нам понадобится сильный лекарь.

— У меня уже есть координаты, — добавил Валера и постучал себя по виску. — Через материк. Управимся.

— Тогда не геройствуйте, — Миша хмыкнул. — И в полную силу не лупите, я в курсе про слепки.

— Да знаем, знаем, — Валера закатил глаза. — Один ты у нас умный, остальные так, погулять вышли. Как дал бы…

Миша усмехнулся, притянул Сергея ближе, и воронка втянула обоих внутрь. Она беззвучно схлопнулась, и на гребне снова осталось двое да воющая тварь, что уже карабкалась по склону им навстречу.

— Ну что, теперь можем повеселиться? — покрутил плечами Саша.

— Чего ж не повеселиться… — улыбнулся Валера. — Как насчет пари… Кто уничтожит ее, используя меньше сил, тот сражается со следующей тварью.

— О, а ты любишь рисковать!

— Мальчик мой… — закатил глаза Валера. — Рад, что ты так сильно в себя веришь, но мы на разных уровнях.

Когда божество подобралось на расстояние удара, оба среагировали моментально — приложили божеству обычным хуком справа.

Сахалин.

Лазарет.

Я вынырнул из воронки прямо между рядами коек, придерживая обмякшего Сергея Александровича за плечо.

— Принимайте, — я опустил Есенина на свободную лежанку у стены. — Этого выкачивали долго, но сердцебиение ровное. Резерв пустой, каналы целы.

Бывший тренировочный зал отвели под раненых: три ряда коек тянулись от стены до стены, и почти на каждой кто-то лежал, стонал сквозь зубы или метался в горячке. Между лежанками сновали целители в халатах, перемазанных кровью по локоть.

Роза вынырнула из-за стеллажей с зельями, на ходу вытирая руки о фартук в бурых разводах. Глянула на нового больного, цокнула языком и тут же нащупала пульс.

— Очередной полутруп, — проворчала она. — Эх, Сережа, как тебя жизнь потрепала…

Сергей Александрович приоткрыл мутные глаза, поймал склонившуюся знахарку и слабо шевельнул губами.

— Серафима… вот так встреча. Я думал, в аду будет жарче.

— Лежи уже, шутник, — Роза притиснула его обратно к лежанке и стрельнула глазами в молоденькую целительницу, указывая на кристаллы. — Обложить со всех сторон, влить теплого отвара, и пусть спит. Очнется к утру злой и голодный, это у Есениных семейное.

Я задержался ровно настолько, чтобы убедиться: руки у него больше не дрожат, грудь поднимается ровнее, а вокруг лежанки уже выросла горка красных камней, отдающих ему силу. Лора подсветила его каналы зеленым.

— Стабилен, — подтвердила она. — Мы тут больше не нужны. А вот в Широково сирена воет уже вовсю.

Сирену я и сам помнил. Ту, что молчит при Прорыве и заходится воем, только когда внутри стен оказывается враг.

— Держитесь, Сергей Александрович, — бросил я Есенину напоследок. — Сын ваш жив-здоров, носится по островам и собирает богов на кулаки.

— Узнаю Сашку, — прошелестел он, уже проваливаясь в сон. — Весь в меня…

Напоследок я посмотрел на Розу.

— Приготовь кристаллы, скоро с вами будет Чехов. Надо поднять его как можно быстрее.

— Ну… Это уже мои проблемы, — махнула та рукой, — иди спасать мир.

Я шагнул в новую воронку, и лазарет с его запахами и стонами схлопнулся за спиной.

Широково.

КИИМ.

Меня выбросило во внутреннем дворе института, и в лицо ударил холод, пробирающей до костей. Иней лежал на стенах института, на стволах артефактных орудий, на ресницах у магов, что держали оборону. Изо рта валил пар, каждый вдох обжигал гортань. Сирена выла с башни, надсадно и без передышки. Под ее вой по двору катился ледяной треск, что расходился из-под чьих-то тяжелых шагов.

Стена КИИМа со стороны Зоны была проломлена. В центре двора стояло божество, похожее на злого рогатого снеговика. Навстречу ему, прихрамывая, шел Горький.

Молочно-белые доспехи директора были в копоти, левый наплечник смят в гармошку, по нагруднику расползлась длинная трещина, из которой при каждом шаге сочился голубоватый свет, одна рука отсутствовала. Огонек во лбу судорожно вздрагивал, то разгораясь, то почти угасая. Двигался Горький тяжело, припадая на ногу, копье волочил острием по камню, на большее сил у него уже не находилось.

— Опять ты… — прогудел директор из-под смятого забрала. — Как же ты мне надоел…

Божество не ответило. Оно качнуло рогатой башкой, и по двору поползла пурга, гася на ходу последние костры. Маги за укрытиями вскинули оружие, но я заметил, как у них тряслись руки, и вовсе не от холода.

Я двинул было вперед, чтобы перехватить тварь раньше, чем она доберется до директора, но Горький, не оборачиваясь, наставил на меня острие копья.

— Стой где стоишь, Кузнецов! — процедил он. — Это моя битва. У меня к ней личное. Она мне руку оторвала!

— Личное у вас, я смотрю, со всей Дикой Зоной. — Я все же сократил расстояние вдвое, держа Ерх наготове. — Только дышите вы через раз, директор. Давайте без геройства.

Горький издал короткий смешок, перешедший в хриплый кашель.

— Без геройства… — Он перехватил копье поудобнее, огонек во лбу полыхнул ярче, собирая остатки сил. — Эх, молодежь… Ладно. Заходи слева. Только не лезь под молнию, я нынче бью неточно.

— Да и я уже не тот, Алексей Максимович, так что вынужден вас просить отдать ее мне. Я очень спешу.

— Нет, Кузнецов… — он говорил из последних сил. — Это мой институт! Я директор! Мне надо защитить учеников… Они… могут…

Он не успел договорить, как рухнул без сил. Болванчик успел его подхватить и оттащил подальше.

Божество еще раз качнуло рогами, и температура во дворе рухнула еще ниже. Иней пополз по стенам КИИМа, стекла в окнах подернулись морозными узорами и одно за другим начали трескаться с тонким звоном.

Оно подняло руку, и воздух загустел, наливаясь морозом. Снег пошел так сильно, что все побелело.

А затем и исчезло. Все потонуло во мгле, исчезли стены КИИМа, растворились белые лица студентов, в небытие ушли очертания стены.

Мы с божеством остались один на один.

Широково. КИИМ.

Внутренний двор.

Антон вжался плечом в выщербленный гранит колонны и не моргал. Снег валил такой плотной завесой, что в трех шагах ничего нельзя было разглядеть, и только в самой сердцевине белой круговерти кто-то двигался. Двигался так, что воздух искрился.

За той же колонной притаились Виолетта, Фанеров, Марк Трубецкой, Арнольд, Вика, Леня и Аня Извольская. В ушах бухало от взрывной волны, каждый вдох оставлял на языке привкус железа. Мороз не отступал, он кусался все сильнее.

— Что там? — выговорил Арнольд. — Ребята, вы видите, кто кого?

Никто не отозвался. Все молча хлопали глазами.

Сквозь снежную муть угадывалась фигура с рогами. И еще одна, что скакала вокруг нее с такой скоростью, что внутри вихря образовывался еще один вихрь.

Молниеносный прыжок — удар, разворот — удар, перехват за рога, поворот вокруг оси — еще удар! Ледяное божество, что секунду назад грозило всему институту, получало хороших люлей.

Антон не первый год учился в КИИМе и навидался сильных магов. Помнил и технику Звездочета, когда крушил каменные пирамиды. И Ермакову, и Горького, да и того здоровяка Валеру не забудет вовек. Видел и отца, когда тот вгонял в землю двух демонов одним движением пальца.

Происходящее было иным.

Некто, что вышел против божества, буквально разбирал тварь на части, как разбирают на запчасти сломавшуюся машину. Спокойно, без злобы и рисовки, не торопясь.

— Маг Высших сил, — сипло выдавил Трубецкой. — Или один из двадцатки Владимира Кузнецова, иначе никак!

— Шутишь? Их вроде, похитили, Миша рассказывал. Тех, кого спасли, нынче по лазаретам, — покачала головой Виолетта. — Может, это Валера?

Все покачали головами. Нет, точно не Валера. Тот бы сходу начал орать про королей, щелкал бы семечки и громко сморкался. А этот… просто дерется.

Фанеров молчал, и без того бледное его лицо стало серым. Глаза поблескивали золотым.

— Страж первый раз видит такую технику, — обронил он негромко. — И ему это не нравится.

— Самое время для плохих новостей, — фыркнул Арнольд, вытирая снег с бровей.

В небе вспыхнуло. Ледяное божество качнуло уцелевшим рогом, и от него рвануло мутно-белой волной. Снег на ее пути обратился гладким льдом, артефактные орудия по периметру превратились в ледяные глыбы. Вместе с солдатами, что обслуживали их.

Леня, которому не повезло оказаться на пути у остывающей волны, вмерз в землю.

— Ну вот! — он попытался выбраться из ледяной корки и едва не упал. — Чего встали⁈ Помогите!

Аня с Викой взяли Леню под мышки и выдрали из ледяной корки вместе с куском подошвы.

Их спаситель перестал кружить и мягко приземлился в сугроб. Шагнул вперед — ровно, без спешки, будто прогуливался — и взмахнул рукой. Что-то блеснуло, и божество дернулось с сухим треском, какой бывает у пересохшего бревна, когда его раскалывают пополам. Туша медленно завалилась на бок.

Двор затих. Не было слышно даже орудий, что еще постреливали со Стены. Вьюга тоже замолкла. Антон поймал себя на том, что не дышит.

— Кто… — едва выговорил Арнольд. — Кто этот парень⁈

Виолетта первой смахнула оцепенение и бросилась к Горькому, что лежал в снегу. Рядом с директором сидел Болванчик, прижимая к разбитому шлему детальку. В тело Горького уходили магические импульсы.

— Аня, ко мне! — через плечо рявкнула Виолетта. — Сумку мою тащи, бегом!

Аня на ходу подхватила кожаную сумку с зельями и понеслась через двор, пригибаясь от внезапно ожившего ветра. Виолетта стояла на коленях подле Горького и снимала с него доспехи. Пальцы целителя заскользили по груди старика, разгораясь ровным зеленоватым свечением.

Рядом встал Антон. Он не привык видеть Горького таким беспомощным, и происходящее казалось нереальным.

— Дыхание есть, — бормотала Виолетта. — Сердце ровное. Каналы посажены, но не до конца. Жить будет… Уносим его, но аккуратно!

Подбежали еще двое целителей и медленно принялись поднимать директора.

Антон выдохнул и только тут поймал себя на том, что задерживал дыхание. Схватка вновь возобновилась, и Есенин едва заставил себя оторвать глаза от противников.

— А где Звездочет? И Ермакова с Реем?

— Звездочет в городе, — отозвался Арнольд, наблюдавший за боем. — Сам видел, как он туда сорвался. У них там монстры в жилых кварталах, и он со своими их выкуривает. А Наталья Геннадьевна и Рей на западе института, удерживают сектор. Стена там тоже трещит.

— Значит, тут только мы, — подвела черту Виолетта. — Прелесть.

С дальнего конца двора, где зияла пробитая стена, послышалось то, чего никто не хотел услышать. Шаги. Из Дикой Зоны кто-то лез.

Из снежной поволоки выступили две фигуры. Не монстры, нет, не рядовые твари.

Два генерала Хаоса. Один — приземистый, в чешуйчатом черном панцире, с шестью короткими руками и тяжелыми тесаками в каждой. Голова сидела прямо на плечах, без шеи, а вместо лица — две поперечные щели, в которых в такт громкому стуку, что раздавался из-под доспехов, пульсировал багровый свет.

Второй — повыше, тощий, с длинной вытянутой мордой без челюсти, тонкими руками и крюками вместо кистей. От обоих по снегу тянулись тени, каждая оставляла за собой выжженный след.

Антон перехватил меч поудобнее.

— Они наши, — он вышел из-за колонны. — Фанеров, подсоби. Женя, слышишь?

Фанеров молчал. Лицо скривилось, и стало ясно, что там сидит вовсе не Фанеров.

— Я наблюдаю, — отозвался он ровным голосом. — Не вмешиваюсь.

— Удобная позиция, — Антон выдавил усмешку.

Тощий генерал не стал ждать, пока они решатся. И ринулся на Фанерова. А вот коренастый бросился к Антону. Шесть рук разом вскинули шесть тесаков. Антон выдохнул через зубы и бросился навстречу врагу. Стук усилился — словно под доспехами стучало огромное сердце.

Меч засветился неоновой синевой. Антон поднырнул под первый тесак, отбил второй, увернулся от третьего. Четвертый был быстрее — прошел в опасной близости от шеи. И рассек наплечник. Плечо разом онемело до самого локтя.

Работал Антон на чистых рефлексах, как учил Толстой. Его учитель любил повторять, что рука быстрее мысли.

Он отбил пятый удар и пошел в атаку. Меч скользнул в щель панциря, под мышку и нащупал плоть. Генерал заклокотал, из глазных щелей плеснуло чем-то едким. Сердце под доспехами застучало как бешеное.

Антон рванул клинок на себя и отшатнулся. Из груди генерала ударил факел черного огня, едва не накрыв Есенина с головой. Послышался голос Виолетты, и тут над головой появилась брошенная ею склянка. Стекло разбилось о панцирь, по черной чешуе зашипела зеленая жидкость.

— Антош, бей! — долетело от Вики, но генерал вновь кинулся в бой. На его нагруднике прожгло небольшую, но крайне опасную полость. В ней в такт сердцу словно в испуге заметался свет.

Антон кинулся генералу под ноги. Тесак просвистел над макушкой, разрубив воздух с тонким стеклянным звоном. Есенин перекатился и, поймав удачный момент между вращающимися тесаками, прижался к туше плечом. Обхватил рукоять двумя руками и протолкнул клинок — в дыру, где сиял свет и в то место, где стучало сердце.

Оно стукнуло лишь раз. И опустилась тишина.

Через секунду шесть рук выпустили оружие в снег. За ним с грохотом рухнула и вся туша.

Антон отступил, шатаясь, и почувствовал, как теплая капля сорвалась с подбородка и пошла по горлу за ворот. С натугой выдохнул и сплюнул в снег красноватой слюной. Где-то он определенно перенапрягся… Плечо жгло, как ужаленное. Под доспехами рука была мокрой.

Вдруг он вспомнил про Фанерова и оглянулся.

А тот стоял и смотрел в никуда. Тощий генерал лежал ничком, аккуратно перерубленный надвое. Антон не слышал ни крика и ни вспышки — генерала просто прибили как муху.

— Сам виноват, — сказал Фанеров. — Он сам подошел.

Виолетта переглянулась с Викой. У той глаза были как пятаки.

— Женя…

— Это не Женя, — сказал Антон. — А что-то похуже…

— Еще хуже⁈ — охнули девушки, а Фанеров поднял ладони.

— Не обращайте внимание. Я всего лишь наблюдатель.

Антон хотел пояснить ему, что он точно выбрал не тот момент для наблюдения, но тут сквозь шум послышался короткий хруст, словно кто-то раздавил гнилое яблоко.

В трех шагах от Антона из воздуха собрался Михаил. Он сжимал в руке отрубленную голову ледяного божества, держа ее за рог. Глаза божества еще горели голубым, а затем тонкой струйкой потянулись к Михаилу. Когда свечение исчезло в его груди, глаза почернели, а башка рассыпалась ледяной крошкой.

— Зря спешил, — сказал Михаил, бросив останки божества в снег, и оглядел двор. Затем широко улыбнулся Антону. — Вы тут и сами справляетесь.

Антон уставился на него и какое-то время не мог ничего выговорить.

— Кузнецов? — наконец выдавил он. — Это ты сейчас был?

— А кто же? Не узнал друга?

Подбежали остальные. Виолетта даже не успела вытереть руки от крови. Арнольд тащил полуживого Леню. Вика шагала как пьяная. Остальные держались позади, и только Фанеров подошел спокойно, словно на торжественном приеме. Он ловил снежинки ртом.

— Виолетта, — сказал Миша. — Как там Алексей Максимович?

— Без сознания, — проговорила она профессиональным тоном. — Каналы посаженные, но не выжжены до конца, к счастью. С рукой только беда. Ниже плеча начисто.

— Руку Чехов соберет, — Михаил кивнул. — Как война закончится, я его сюда лично доставлю. Пока пусть директор отлеживается.

Арнольд разглядывал Михаила с таким недоверием, будто решил, что их кто-то дурит.

— Ты чего это, Мишка, хочешь все силы себе одному забрать? — выпалил он. — А делиться мощью тебя не учили?

— А чем делиться? — Михаил хмыкнул. — Я теперь, кажется, божество. Низшее, но в полной комплектации. И этой комплектацией я собираюсь закончить войну.

У них были к нему миллион вопросов, но на все времени не было. Антона интересовало одно:

— А отец? — сглотнул он и поморщился. Рана болела все сильнее. — И Сашка?

— Твоего отца вытащили Валера с Сашей, — ответил Миша. — Он в нашем лазарете на Сахалине, под крылом у Розы. Жить будет, отлеживается. А пока эти два брата-акробата Чехова добывают.

Антон облегченно выдохнул. Как камень с плеч упал.

— Слава тебе, Миша, — выдавил он, привалившись к колонне. — Только если папа очнется и узнает, что Сашка опять без него куда-то полез…

— Он бы сам горы свернул ради сына. Вот сын и отдает должок, — хмыкнул Миша. — У вас, Есениных, это семейное.

Антон оттолкнулся от колонны и расправил плечи, насколько позволяла рана. А она позволяла очень мало. Увидев, как он морщится, к нему подошла Виолетта и принялась вкачивать в него живительную энергию.

— Слушай, Кузнецов, — сказал Антон, морщась по мере того, как рана срасталась. — Мы с тобой! В Канберре, наверное, жара. Мы там лишними не будем.

— Зелья при мне! — Виолетта похлопала по сумке. — Дай только залечить этого балбеса, и я вся твоя, Миша!

— И я! И я хочу! — встрял Арнольд. — Нас с Викой тоже возьмите!

Леня просто кивнул. Он не любил болтать почем зря, даже в такие моменты, но у него в глазах горела решимость броситься хоть в огонь.

— Эй, вы чего⁈ А я? Хотите сказать, я тут одна торчать буду? — Аня Извольская встала рядом с Викой. — Мы все пойдем!

— Да! — крикнул Марк. — Не избавишься ты от нас, Миша!

И еще человек десять выразили горячее желание пойти и умереть во славу человечества в борьбе с порождениями Хаоса.

Михаил выслушал каждого. Он старался улыбаться как можно мягче, ибо любому было понятно, что он откажет.

— Нет, Миша! Мы идем!

— Народ! — он развел руками, обрывая крики, — вы все очень сильные маги! И вы это уже слышали раз двести! Но в Канберре сейчас, если по чесноку, толку от вас будет мало. Не потому, что вы слабые, а потому что там сидят твари, против которых даже мне приходится тяжко. Вы нужны здесь! У вас тут Прорыв, как никак! Да и в городе, похоже, жарковато.

— Ой, ну спасибо! — Вика фыркнула. — Мог бы просто сказать «брысь, слабаки»…

— Не горячись, — Михаил улыбнулся. — Нельзя вам бросать институт. На вас тут надеятся.

Все забурчали, но спорить не стали. Все же Горький был рядом, пусть и лежал без сознания. Ныть и клясть судьбу при директоре не хотелось никому.

Вдруг откуда-то заговорила рация: мол, в Дикой Зоне нападению подверглись два «Скарабея». Охрана и обслуживающий персонал сражаются как львы, но сколько они продержатся, было неизвестно.

— Вот вам и работа, — сказал Михаил. — Сомневаюсь, что здесь будет просто. Держать и город, и институт, и еще отбивать «Скарабеи»! И врагу не пожелаешь.

Тут он не кривил душой. «Скарабеи» — это маголит, а маголит крайне ценный ресурс для Империи. Если они потеряют хотя бы одну из этих машин, пиши пропало. По головке их точно не поглядят.

— Принято, — ответил Антон. — Пойдем выручать «Скарабеи».

Все закивали.

— Виолетта, ты с нами?

— А ты сомневался? — она подхватила сумку. — Здесь целый штат лекарей. Горький в надежных руках.

Вика затянула шнурок на доспехе Арнольда, у того пальцы плохо слушались на морозе. Драться им предстало еще долго.

— Мы тоже пойдем, тут есть кому отстоять честь института. Кто-то же должен этого зайчика охранять? — она кивнула Антону. — А то он до «Скарабеев» не дойдет, заблудится. Как в прошлый раз…

— Это было случайно!

— Ну конечно. Случайно оставил карту в тумбочке. Что бы ты без нас делал⁈

Леня подошел к Антону и встал рядом, положив руку ему на плечо. Аня Извольская заткнула волосы под воротник и принялась проверять боевые ножи на поясе. Марк Трубецкой тоже был в деле.

Михаил быстро пересчитал бойцов глазами и одобрительно хмыкнул.

— Тогда — к «Скарабеям». Оставайтесь на связи. Если что…

— Иди уже! — крикнули все до одного и легонько поддтолкнули Мишу. — Нашелся тут бог!

И хихикая, команда тронулась через двор в сторону Стены. Прорыв разметали на небольшие группы тварей и понемногу отстреливали по одной, но все равно чтобы добраться до «Скарабеев», им придется попотеть.

Прежде чем пропасть в провале, Антон оглянулся через плечо на Михаила — пытаясь поверить в то, что только что увидел. Мишка не просто Маг Высших сил в свои восемнадцать, царь и сильнейший из магов, а еще и бог?

Внутри у Антона все пылало. Рана давно затянулась, но продолжала колоться. Уши тоже горели, и как же он был рад, что на нем шапка. Эх, а ведь когда-то он поклялся, что не даст этому засранцу спуску. Станет еще сильнее, чем он, но…

Нет, бесполезно. Видать, такой он, этот Миша Кузнецов. Недосягаемый.

— Ну ничего, — пробурчал Антон, догоняя остальных. — Погоди, Миша. Будет у меня три жены…

Фанеров остался стоять на месте, ловя ртом снежинки. Он постоянно дергался, словно внутри один Фанеров спорил с другим. Кто побежал, было неизвестно.

Михаил обернулся к нему.

— А ты, Жень? Ты чего застрял? Не будешь их догонять?

Когда Фанеров отозвался, голос его был ровным, чужим, без знакомых истеричных ноток.

— Нет. Там я не нужен.

— Ага, значит, не Женя, — выдохнул Михаил.

— Сами справятся, — сказал Страж губами Фанерова. — Моя задача — наблюдать. Нападать на порождения Хаоса мне запрещено, только обороняться. Я буду для них обузой.

Михаил помолчал секунду.

— Ну хоть честно. Раз так, оставайся. Помоги хотя бы лекарям.

Фанеров кивнул и продолжил смотреть в пустоту.

Михаил оглядел двор, словно задумавшись о чем-то. Горьким давно занимались лекари, плюс над ним порхали несколько деталек Болванчика. Алексей Максимович не пропадет.

Кузнецов подмигнул своему питомцу, а затем воздух вокруг него с тихим хлопком закрутился воронкой. Снег взвился столбом и быстро осел. Вместо Михаила кружились снежинки.

Фанеров не сдвинулся с места. Просто наблюдал за снежинками и ловил их ртом.

— Жень, — к нему подбежала девушка-лекарь. — Ты в порядке? Ты не ранен?

Вдруг его взгляд изменился. Он так и застыл с открытым ртом. Потом встрепенулся. Его глаза горели обычной… Фанерностью.

— Я? Нормально. Как могло быть иначе⁈ — и Фанеров, гакнув, разорвал на себе куртку. — Вот видишь, ни одной царапинки! Где тут генералы? Где божества⁈ А? А⁈

Девушка поглядела на его розовую грудь, вздохнула и, закатив глаза, побежала дальше.

— Придурок…

Фанеров оглядывался, но не божеств, не генералов, ни самого завалящего монстра нигде не было.

А над двором по-прежнему вился снег.

Российская Империя.

Красная площадь.

Они врывались в тучу монстров, как раскаленный клинок в масло, уничтожая их десятками, сотнями…

А божества все стояли подле собора, не спеша присоединиться к общей свалке. Словно оценивали боевые навыки царя с его верным конем. Или хотели дождаться, пока царь сам не упадет подле них на колени.

Царь не пожелал продолжать «развлекать» их — и направил Булата прямо на них. Наперерез встала настоящая стена тварей — черная, казавшаяся бесконечной, что ревела тысячами глоток. Он рубил, не глядя, отдавшись чистым инстинктам, забыв про боль, иссушенные каналы и то, что его вот-вот покинет сознание. Левая рука онемела окончательно, а правую начинало сводить судорогой. Каждое движение отдавалось болью в пульсирующем боку. И только кроха силы, оставшаяся у него в груди, не давала царю сдаться. С каждым ударом она становилась все меньше.

Твари сыпались на них со всех сторон, меч Петра казался свечой в море тьмы. Булат фыркал, бил копытами, крушил черепа, не давал монстрам задеть своего всадника, однако и на нем появлялись все новые раны.

Наконец они прорвались через последнюю линию обороны, и конь поскакал по раскаленной брусчатке к Лобному месту, где их ждали божества.

Орда опять замерла. Как по команде, тысячи тварей, которые нескончаемым роем лезли из порталов, припали к земле, словно поклонились своим господам.

Их было двое. Одна великанша, закованная в ржавые доспехи. Ее глаза были закрыты повязкой, из-за которой тек поток желеобразного света. В одной руке у нее был тяжелый меч величиной с двухметровую рельсу, в другой слегка покачивались весы. Подле нее сидело еще одно божество — и оно напоминало помесь монстроподобного человека и гигантского шакала. Кажется, нечто похожее было у Египтян в мифологии, это был их бог смерти. Катя ужасно любила книжки про древние страны и их мифы.

Петр вздохнул. Он слышал как бьется собственное сердце — где-то в горле, отдаваясь во всем теле. Вспомнив дочь, он немного приободрился. Интересно, как у них с Пашей и Настей дела?

— Царь Петр Петрович Романов, — прогремело божество с весами. — Наконец-то ты дошел до тех, кто будет тебя судить…

Ее весы заколебались. На одной чаше появилось перышко, а на другой сердце… И оно билось.

Петр скрипнул зубами. Билось в такт его собственному сердцу, которое, казалось, отсчитывало последние мгновения. Весы качались.

— Ты правил целых триста лет, — вещала божество-судья. — И накопил море грехов. Ты казнил, обманывал, свергал и участвовал в войнах. Что ты скажешь в свое оправдание?

— Да пошла ты, — сплюнул царь. — Мне некогда оправдываться перед какой-то мелкой богиней чуши. Поднимай свой меч, покажи, что умеешь не только болтать. А твой питомец…

И он указал острием на божество-шакала.

— Может, не только скулить.

Божество-судья снисходительно улыбнулось. Перышко на ее весах поднялось вверх, а сердце буквально упало.

— Виновен! — провозгласила богиня и вскинула свой тяжелый меч. — На колени, царь, и позволь мне, Судье, отсечь твою голову!

— Прости, но Романов не перед кем не становится на колени, — сказал царь. — Ни перед людьми, ни перед богами. Поэтому…

— Тогда ты будешь сожран, грешник!

Божество-шакал поднялся на передние лапы. Он оказался высоким как столб. И был даже выше немаленького Булата.

— Я буду жевать тебя вечность, — произнес он, — до тех пор, пока от тебя не останется только крик…

С этими словами он вытащил из-за спины два кривых меча-хопеша и, оскалив пасть, с жутким рыком бросился в бой.

Булат рванул влево, мечи пронеслись в сантиметре от головы Петра, в ответ царь рубанул мечом по лапе шакала. Лезвие врезалось в плоть и оставило царапину, из которой хлынул золотистый свет.

Божок взвыл от ярости, кинулся на царя, раскрыв пасть, где зубы росли в два ряда, а в глотке не было ничего, кроме тьмы. На миг Петр заглянул в это море тьмы. Время словно остановилось, и он услышал стоны, крики и мольбы о пощаде. Всех тех, душ, что были навеки заперты внутри этой твари.

…Ужасный миг миновал, и Петр едва успел пригнуться, как зубы сошлись напротив его лица. Булат не зевал — ударил тварь копытом в грудь, и божок пошатнулся, потеряв равновесие.

Петр вскинул меч. Ударил. Острие вошло в шею монстра по рукоять, а затем вспыхнуло яростным пламенем. Божок взревел, а вместе с ним и весь легион душ, что был заперт внутри. Гром криков был настолько силен, что, казалось, Кремлевская стена сейчас рухнет.

От этого крика поднялась магическая волна. Булата толкнуло прочь, но царь не остановился: выпрыгнув из седла, вновь всадил меч в божка, и на этот раз попал твари в глазницу. Клинок пробил череп, шакал рухнул на колени, а царь продолжал рубить, совсем потеряв чувствительность рабочей руки. Последний удар пришелся твари в череп, и башка взорвалась сияющими осколками. Наружу хлынул золотой ветер, в котором метались воющие души, а царя буквально снесло с места.

Устоять на ногах у него получилось каким-то чудом, пропахав черту мечом, он остановился. От божества осталась только кучка тлеющего пепла.

— Минус один, — выдохнул Петр, но осекся. Он забыл о Судье.

А вот она о нем не забыла. И орда тоже.

По щелчку пальцев твари ринулись… нет, не на царя, а на Булата, который пытался прикрыть собой Петра, к которому бежала богиня, размахивая мечом. Оттесненный конь буквально утонул в тварях, которых стало только больше.

Когда богиня оказалась рядом, царь приготовился ударить, но она просто растаяла, как и не было ее. Меч впустую рассек воздух, Петр начал поворачиваться, уже зная, что не успеет…

Он смог только закрыться мечом, на который тут же рухнул клинок Судьи. Звякнуло так, что у царя заложило уши. Еще удар, и перед глазами встала кровавая пелена.

Проморгавшись, он увидел меч, расколотый надвое, лужу крови, в которой лежал царь, а еще Булата — тот взрывал море монстров, пытаясь выбраться. Коня всего опутывали твари, ползали по нему как мухи, оставляя все новые раны.

Конь отдалялся. Вернее нет, отдалялся сам Петр. За ногу его куда-то тащили.

Это была Судья. Держа царя за сапог, она волокла его к Лобному месту.

— От судьбы не уйдешь, Романов, — повторяла она каждый шаг. — За все свои преступления тебя ждет обезглавливание. Как и всех грешников, которых здесь, на этом самом месте, твой отец лишал голов…

Царь скрипнул зубами. Это была правда. Здесь Петр Первый, еще молодым человеком, рубил головы восставшим стрельцам. Младший Романов тоже это видел. Его привели на это место еще ребенком — ему не было и десяти лет.

Его заставили смотреть, как Петр Первый лично лишает стрельцов жизни. Мать сжимала руку сына, дрожала, но смотрела. Когда отец поднимал топор, а к плахе подводили очередного стрельца, Петр хотел отвернуться, но мать сжимала его руку и шептала:

— Не отворачивайся. Отец смотрит…

Отец смотрел. Каждый удар топора смотрел на сына, зная, что рано или поздно и ему придется делать то же самое.

И вот Петр снова на этом месте. Вот только не в качестве зрителя.

Судья бросила царя на каменный постамент, который в тот далекий злосчастный день напитался кровью чуть ли не сотни человек. Встала над ним, наступила сапогом ему на грудь. Петр попытался сбросить ее, но тело не слушалось. Из него хлестала кровь, и он не мог разглядеть, откуда… Казалось, отовсюду, он весь был одной сплошной раной. Тела он совсем не чувствовал. Веки держались на одним огромным усилием, и те крохи силы, что еще теплились в нем, уходили именно на это. На поддержание сознания, что вот-вот грозилось ускользнуть.

— Триста лет грехов, Романов, — улыбнулась Судья, вскидывая меч. — Сейчас ты расплатишься за каждый из них. Не бойся. Я милосердна. Твоя жизнь оборвется за одно мгновение.

Меч поднялся, и стал похожим на огромный черный столб.

Петр смотрел на него как завороженный. Он не мог поверить, что это конец, но, похоже, так и было. Его век бесславно окончен.

Булата нигде не видно, в ушах стоял звон, и сквозь слышался рев тварей, кажется, где-то далеко-далеко ржала лошадь… Очень печально, по-человечески, как перед смертью. Да, ту лошаденку, что давным давно унесла маленького Петра, отец тоже не пожалел. Она кричала почти так же…

Столб качнулся. И начал падать — прямо на распростертого на Лобном месте царя. И падал он, словно в замедленной съемке. Все звуки пропали. Мир поплыл, холод разлился по жилам, заглушая боль во всем теле. Вдруг где-то вспыхнул свет, и царь попытался закрыться рукой, но она не слушалась. Лежала как прикованная цепью.

Царь выдохнул, будто отпуская жизнь на все четыре стороны.

И закрыл глаза.

Булат прорывался к царю, но тварей было настолько много, что ему приходилось буквально скакать по ним, как по холмам. Он закапывался в них, тонул, принимая все новые удары и укусы, но все равно бежал.

Нет, облажаться было смерти подобно. Он должен успеть!

А эта тварь… Судья притащила Петра на тот уродливый постамент, и вот-вот отрубит ему голову!

— Держись! — только и смог выкрикнуть Булат, вырвавшись из толпы тварей, но уже в полете его сбили и он снова рухнул в кучу монстров. Как он не бился, но его снова топили. Как в болоте.

Последнее, что он смог увидеть, это качнувшийся меч. Неумолимо быстрое лезвие рухнуло на Петра.

Потом была какая-то вспышка, и конь окончательно утонул в море чистой яростной тьмы.

Свет. Он бил в глаза Петра и не давал ему спокойно уснуть.

Он был настолько ярким, что, казалось, вот-вот прожжет в глазу дырку. Хотя если царь мертв, то какая теперь разница?

Нечто закрыло собой свет, потом исчезло и царь поморщился. Это что, меч? Такой длинный и такой медленный? И он все еще не лишил его жизни?

Вздохнув, царь открыл глаза и, да, это был меч. Петр видел его очень-очень близко.

Он торчал прямо из камня, на котором лежала голова царя. Лезвие рассекло каменюку, едва разминувшись со своей жертвой. Промахнулась?..

Царь перевел взгляд на Судью, что так и стояла над ним, сжимая меч в пальцах, и, казалось, она вот-вот снова поднимет свое жуткое оружие. Единственное, что могло ей помешать, было отсутствие головы, что лежала неподалеку, лишившись своей повязки.

Судья хлопала глазами, из которых как вода брызгал свет.

— О, боже… — повторяла она, пока световые слезы лились из ее глаз как ручьи. Глаза расширялись, становясь похожими на блюдца. — Какое все красивое… Какое все светлое… Но как же много везде зла… Как много грехов… КАК МНОГО ЗЛА!

Она закричала, ее голова начала трескаться под нарастающим напором света. Громыхнуло, голову разметало по площади светящимся пеплом. Царь успел зажмуриться, но один из осколков рассек ему щеку. Боли не было.

Когда эхо от ее крика затихло, Петр открыл глаза.

Он был жив, как это ни странно. Было так тихо, что казалось закончилась не только битва, но и вообще все на свете. Царь попытался встать, но тело точно приковали к земле. Более того, он снова стал сползать куда-то в темноту, из которой и вырвался минуту назад.

С трудом повернув голову, Петр увидел монстров, и нет, они не неслись на него со всех ног, чтобы порвать в клочья. Он увидел только трупы.

Вся площадь была завалена трупами тварей. Ни одна не двигалась. Из-под нее кто-то вылезал, и это был Булат. Едва живой и недовольно фыркающий.

Царь улыбнулся, сознание покидало его. Он знал, что умирает. Ну хоть этот славный конь спасется… Он же…

А Петр и так слишком стар для всего этого дерьма. Крови из него вылилось явно больше положенного. Да и грехов было много, тут богиня не соврала. Они и утаскивали царя в пучину.

И прежде чем окончательно закрыть глаза, Петр вознес их к небу. Возможно, ожидая увидеть там Его, в которого, по правде говоря, не сильно то и верил, а может, и почуяв, что там точно что-то должно быть…

За миг до того, как раствориться во тьме, царь и в самом деле увидел Его. Он медленно спускался к нему с неба. Темный силуэт заливали лучи света. За спиной колыхалось нечто, похожее на плащ.

Остров где-то в Индийском океане.

— Саня, ты где⁈ — крикнул Валера, пытаясь пронзить взглядом дым, что покрывал все, куда ни глянь. Одной рукой он держал Чехова, которого минуту назад вытащил из плена очередного обелиска. — Отзовись!

Чехова они нашли на одном из тропических островов. Он сидел на черном троне, опутанный нитями, рядом с обелиском, что торчал из скалы как уродливый черный зуб. Вокруг лежали черепа каких-то обезьян, и, подойдя поближе, Валере с Сашей пришлось столкнуться с силой обелиска. Он не стал заводить громких речей и решил просто спалить их магическим лучом. Одна вспышка, и пальма сбоку зажглась как новогодняя елка.

Саша с Валерой прыгнули за камень, и его тут же срезало, едва не располовинив обоих на месте. Им пришлось попрыгать, поуворачиваться, и нехило вспотеть, пытаясь приблизиться к обелиску, чтобы снести ему «крышу», но он был крепким орешком — его испепеляющий луч находил их везде. Через десять минут остров был в огне, песок обратился в стекло, от жара кожа буквально горела, под ногами постоянно мешались черепа тупых обезьян, которых, походу, лазер использовал в качестве мишени. Вот и пристрелялся, сволочь.

Провалив очередную попытку добраться до Чехова, Валера с Есениным залегли за холмиком.

— Вот гад, — прошипел Саша, закатывая тлеющие рукава. — Сейчас я его…

Его глаза зажглись Хаосом.

— Постой! — схватил его за плечо Валера. — Забыл, что мы обещали Мише? Действовать тоньше… — Он вытянул губы трубочкой. — Тоньше. А не то Миша будет ругаться.

Это было непросто, но Саше пришлось уступить. Хаос в глазах уступил место обычной есенинской скуке.

— Тоньше?.. — переспросил он.

Валера кивнул. Опять вытянув губы трубочкой, повторил:

— Тоньше… Без взрывов, всплесков неудержимой магии Хаоса и МОГУЧИХ УДАРОВ. Тоньше.

И он с заговорщическим видом похлопал пальцем по виску.

Есенин почесал голову. Это было непросто. По сути Миша просил думать головой и победить врага одной хитростью. Про хитрость Есенин забыл с того момента, когда впервые, еще в школе, понял, что любого хулигана, что пытался издеваться над ним, можно просто подпалить как надоедливую шавку.

— Тоньше! — повторил Валера с таким видом, будто он сам не мог представить, как это действовать тоньше.

Впрочем, так оно и было. Когда тебе несколько тысяч лет, и все эти годы ты только и делаешь, что уничтожаешь Галактики, слово «тоньше» стало для тебя чем-то… Невозможным.

Тем не менее, эти два сильнейших мага Земли решили действовать тоньше.

— Братаны! — и ударив по рукам, кинулись в бой.

Через пять минут они оказались на том же самом месте. Оба усталые, потные, подпаленные, в наполовину сгоревшей одежде. Они были на грани смерти целых одиннадцать раз. На голове Валеры тлел волосок.

— Тоньше⁈ — зарычал Есенин, потушив его пальцами.

— Тоньше…

Они попробовали еще раз, и результат был таким же. Они снова едва не погибли. На Валере сгорели даже шорты, но к счастью семейники пока держались, прожженные в трех местах. Есенин ругался на Валеру, он был в остатках рубашки и подтяжках, в руках то и дело сверкало зеркальце, которым он, как мог, пытался поправить прическу. Тщетно.

Тогда они решили поменять тактику. Один должен был героически отвлекать клятый лазер, а другой спасти Чехова. Это в их понимании и значило действовать тоньше.

— Братаны! — и оба ударили по рукам.

Увы, все сразу же пошло не по плану. Обелиск плевался в них лазеров уже из «двух стволов», и Валерины семейники прожгло в четвертом месте. Подобраться к нему ближе, чем на полсотни метров, действуя «тоньше» оказалось совсем непросто.

Поэтому Валера решил идти на прорыв. Отринув страх и опасность сгореть живьем в расцвете лет, как вещи недостойные короля, он выставил перед собой огромный камень, как щит, и кинулся вперед. Есенин заходил сбоку.

Обелиск буквально взбесился, и уже на подступах Валере пришлось отбросить камень, проявляя невиданные чудеса ловкости. Поднырнув под луч, он кинулся к Чехову.

— Отвлекай его, твою мать!!!

Есенин не стал себя просить дважды. Как на амбразуру, он кинулся прямо на обелиск, который вот-вот готовился плюнуть лучом в лоб Валере. О том, что он будет, делать, когда окажется на пути у сверкающей смерти, он как-то не подумал, но решил действовать по принципу, который высказал один очень умный деятель прошлого: сначала ввязаться в драку, а потом подумать.

Валера времени зря не терял. Схватил Чехова вместе с каменным стулом и, подняв его над головой, кинулся прочь. Обелиск оставил Есенина в покое и, собрав всю свою энергию, нацелился прямо на Валеру.

Тот бежал со всех ног, но по прямой. Идеальная мишень. И обелиск об этом знал.

— Не-е-е-ет! — крикнул Есенин, и за миг до того, как обелиск поразил цель, кинулся лучу наперерез.

Луч попал ему прямо в грудь, а потом…

— Саня! Са-а-а-аня!!!

Расхаживая по дымящемуся кратеру, в который превратился остров, Валера кричал и кричал, но друг не отзывался. Он почти отчаялся, но когда дым от взорвавшегося обелиска немного рассеялся, на остекленевшем песке показалось тело. Поставив Чехова вместе с креслом на землю, Валера кинулся прямо к Есенину.

Он был весь черным, дымился, словно только что испеченный гусь, его прическа была безнадежно испорчена. В груди была дыра, которая дымилась как печная труба. Упав на колени, Валера хотел было исторгнуть из себя крик, полный боли и отчаяния за погубленную жизнь друга, но вместо этого решил сделать ему искусственное дыхание рот в рот.

Вдруг поможет? В кино всегда помогало.

— НЕ СМЕЙ! — вскинулся неожиданно воскресший Есенин. — Этот день и так полное дерьмо!

Валера на радостях заключил друга в братские объятия, а потом задался вопросом, а как? А какого черта обелиск?..

Есенин задал себе тот же вопрос и в недоумении ощупал свою грудь. Да, его неплохо приложило, но он явно жив. А ведь луч…

— Ага, — и в его пальцах появилось потемневшее обуглившееся зеркальце, которым он за минуту до этого пытался вернуть своим волосам былую «растрепистость». — Полагаю, оно и сработало тоньше…

Валера улыбнулся. И снова обнял братана так, что у него кости хрустнули. Миша будет ими гордиться!

Сзади послышалось мычание, и им пришлось прерваться. Чехов приходил в себя. Ему было паршиво, после нескольких недель, которые он провел, как дойная корова на привязи, сил у него оставалось совсем немного. Но он был жив…

— И не отказался бы от чего-нибудь горячительного, — сказал он, когда Валера, разорвав нити, помог ему встать на ноги.

При виде своих спасителей самый лучший лекарь планеты, впрочем, немного придержал свои желания. Оба дымились, оба были как после газовой атаки. Обелиск не пожалел Валерины семейники, и если бы не пара клочков ткани, что налипла на наиболее важные части, все было бы совсем грустно.

Они уже хотели уходить, как во Внутреннем Хранилище послышался встревоженный голос Михаила:

— Валера! Где вы? Что с Чеховым?

— Порядок, — довольно ответил Валера, перекидывая мага на плечо, как мешок с картошкой. — Сейчас доставим в лазарет. Дай только найдем какие-нибудь штаны, а не то…

Но не успел он закончить, как перед ними открылся портал, и оттуда вышел Миша. Валера хотел было, как обычно, хлопнуть его по плечу, удивившись с какой легкостью он теперь оперирует порталами, а заодно и спросить, что за тряпка болтается у него за плечами? Однако вид Кузнецова был совсем не веселым.

И даже больше. У него было такое лицо, как будто кто-то умер.

Воронка вытолкнула меня на Тверскую, под подошвами захрустело битое стекло. Москва горела: по улице плотными слоями полз дым, пахло жженой резиной и раскаленным камнем, из глубины кварталов доносился вой сирен. Витрины зияли черными провалами, поперек дороги лежал перевернутый трамвай, на его боку дотлевала сорванная с фасада вывеска.

Твари бросились на меня раньше, чем осела пыль. Они лезли из подворотен, сыпались из разбитых окон первых этажей, выбирались из люка посреди мостовой. Их были сотни.

— Лора, ищи Петра и Булата! Живо!

— Сканирую, — доложила она. — Город буквально залит мощной энергией, придется повозиться…

Договорить она не успела. Внутреннее Хранилище содрогнулось, и в него ворвался Булат:

— Миша! — закричал он таким голосом, в котором не было и грамма прежней гордости. — Петра почти выпили! Я вливаю в него силу, но она вытекает из него быстрее! На нем живого места нет!

— Где вы?

— Красная площадь! Тут так много тварей, что не пробиться! Петра вот-вот убьют!

Значит, счет идет на секунды.

— Держись. Я иду.

И я бросился в сторону Кремля.

Болванчик сорвался с запястья, следом раскрылось кольцо и остальные детальки вырвались на волю сплошным серебристым потоком. Рой сомкнулся вокруг меня и врубился в орду.

Дальше я просто бежал. Детальки работали на упреждение: срезали тварей с крыш, выкашивали подворотни, уничтожали все, что шевелилось в радиусе сотни метров. Я несся изо всех сил, а сзади оставалась просека из рассеченных туш. В ушах стоял лязг металла вперемешку с звуком рвущейся плоти.

Взрывом со здания сорвало обгоревшее знамя, и полотнище намоталось мне на плечи. Стряхивать его было не с руки.

— Поздравляю, — Лора на бегу оглядела меня с головы до ног. — Теперь ты одет как приличное божество. Плащ, правда, с пожарища, но для первого выхода сойдет.

— Петра нашла?

— Нашла, — веселье из ее голоса пропало. — Лобное место, прямо рядом с ГУМом Активность каналов почти нулевая. И над ним заносят меч.

Торговые ряды выросли впереди последней преградой. Огибать их я не стал, оттолкнулся от мостовой и махнул через крышу. Болванчик помог, сложившись в летающие ботинки.

Подо мной распахнулась Красная площадь, а на ней бушующее море из тысяч тварей от Кремлевской стены до Покровского собора. В самом центре показался утопающий черный конь, а чуть ближе ко мне стояла великанша с высоко поднятым мечом. У ее ног лежало распростертое тело царя.

Меч пошел вниз.

Сквозь прореху в дыму ударило солнце, и я сиганул к ним, обгоняя собственную тень. Ерх глухо загудел, почуяв божественную кровь.

Расстояние я съел за один удар сердца. Ерх вошел богине в шею и за один взмах лишил ее головы. Гигантский меч увело в сторону и лезвие ударилось о камень у виска Петра, расколов постамент надвое.

Голова богини покатилась по камню. Повязку с ее глаз сорвало, из глаз хлынул свет. Голова заголосила о том, сколько в мире зла, и с грохотом лопнула. Один из осколков чиркнул царя по щеке.

Тем временем, рой Болванчика добрался до Исторического музея и вылился на площадь. Орда, оставшись без хозяйки, даже не пыталась разбегаться, и детальки стригли ее ряд за рядом до тех пор, пока на брусчатке не осталось ничего живого. Из-под горы окровавленных туш выбирался шатающийся Булат. Шкуру коня исполосовали в лоскуты, но сам он был жив.

Я опустился на колено рядом с царем. Жизнь уходила из него, энергия сочилась сквозь десятки ран, и та кроха, что до последнего вливал в него Булат, растворялась без следа.

— Значит, ты все-таки есть… — губы Петра едва шевелились, смотрел он сквозь меня. — Прости… не верил…

— Вам льстят, Петр Петрович, — сказал я и, кряхтя, начал аккуратно поднимать его. Весил царь немало и пришлось немного пострадать. — Я божество низшего разряда, у нас даже своего рая нет.

— Миша, он уходит, — Лора просветила царя насквозь. — Кровопотеря запредельная, каналы иссушены, сердце тянет на одном упрямстве. Большинство кости сломано. Здесь мы его не заштопаем.

Я кивнул. Прыгать в портал с царем на спине… Такого мы еще не пробовали.

— Булат, — сказал я, — до Сахалина доберешься?

— Прыгну, — подошедший конь мотнул израненной мордой. — Только отдышусь…

Перехватил тело Романова поудобней и шагнул в воронку портала.

И как только Кузнецов исчез в портале, Булат обессиленно распростерся на земле.

Сахалин.

Лазарет.

Портал я открыл прямо у свободной койки, и целители шарахнулись в стороны. В нос ударил горький дух отваров вперемешку с запахом крови, между рядами плавал гул заряженных кристаллов. Роза возникла рядом раньше, чем я успел ее позвать.

— Кузнецов, ты доходяг коллекционируешь? — она склонилась над царем, ворчание оборвалось само собой. Пальцы знахарки побежали по ранам, из ладоней потек золотистый свет. — Ох ты ж… Кто его так?

— Судья с весами. Ее больше нет.

Свет потек в раны, однако Роза отчего-то нахмурилась. Надавила сильнее и отняла руки.

— Не берет, — сказала она с крайне встревоженным видом. — Раны от божественного оружия… Они просто так не затянутся. Плюс, в нем сидит что-то хреновое, и оно выпивает всю мою энергию. Может, удастся продлить ему жизнь еще на час, край два, но…

Я покачал головой. Это не вариант.

— Вылечить такое способен только Чехов, — сказала Роза. — Нужно всего человека заново перебрать. Это его конек, а не мой.

Я быстро связался с Валерой и осведомился, где он. К счастью, он почти сразу же ответил.

— Чехов будет здесь через пять минут, — сказал я, получив координаты.

— Тогда чего стоишь⁈ — фыркнула Роза. — Быстрее, дорога каждая секунда!

Новый портал распахнулся, и я шагнул по координатам Валеры.

И за секунду до того, как исчезнуть, успел заметить, как Роза присела у изголовья Петра и что-то прошептала ему, хотя услышать ее он не мог.

Остров в Индийском океане.

Стеклянная корка захрустела под ногами, в лицо пахнуло гарью и смрадом жженого песка. Кратер, образовавшийся в центре какого-то острова, еще дымился. По центру стоял Валера в почти полностью сгоревших семейниках, рядом Саша спасал остатки прически, а Чехов сидел на каменном стуле и пытался встать на ноги.

Повернувшись, оба брата-акробата заулыбались мне, да так и замерли. Валера открыл рот, закрыл и обошелся без привычного хлопка по плечу.

— Кто⁈ Кто умер?

— Пока никто, — я подошел к Чехову. Вид у него был не очень. — Михаил Павлович, вы нужны в лазарете, и нужны немедленно. По дороге объясню.

Чехов был серым, как мертвец, и держался за грудь. Просить его о работе подло, и я это понимаю. Но выбора нет.

— Веди, — лекарь оперся на меня и поднялся. — Только учти, Кузнецов: если я помру по дороге, лечить будет уже некому.

— Не помрете. Я подстрахую.

— Эй, а мы? — Валера подтянул семейники повыше, и они окончательно рассыпались. Лора деликатно отвела глаза в сторону.

— Своим ходом, король! — Саша окинул его взглядом. — По пути найдем тебе штаны, а то от твоего «наряда» раненым станет только хуже.

— Займитесь другими божествами на планете, — распорядился я. — У вас пара часов. Потом в Канберру, будем заканчивать.

Валера насупился, но спорить не стал. Я обхватил Чехова за пояс, и остров растворился.

Сахалин.

Лазарет.

За минуту моего отсутствия лазарет стал куда громче. У каждой третьей койки щелкали «говнозажимы» второй версии и вкачивали в тела энергию. Щелчки сливались в сплошную трескотню, поверх которой плыл гул кристаллов.

Чехов повел носом, огляделся и задержался взглядом на ближайшей коробочке.

— Любопытная механика. Как называется?

— Вторая версия говнозажима, — я повел его между коек. — Такое только на нашем, внутреннем рынке. Французы за него, между прочим, три миллиарда предлагали.

Я усадил его на пустую койку и взял за запястья.

— Сначала немного топлива.

Энергия вошла в него тонкой струей, потом расширилась. Резерв лекаря наполнялся, но быстро пустел. Сила уходила сквозь потрепанные каналы, не задерживаясь ни на миг.

— Бесполезно, — Чехов высвободил руки. — Меня неделю доили, каналы дырявые, резерв не держит. Говори уже, кого спасаем.

— Петра Романова, — я указал на койку, где дежурила Роза. — Божество располосовала его божественным клинком, раны выпивают все, что вливает Роза. Он при смерти, и кроме вас его не вытащит никто.

Чехов тяжело поднялся и зашагал мимо коек. У постели царя он остановился. Ладони лекаря прошлись вдоль тела, не касаясь кожи. Он закрыл глаза.

— Эх, как тебя потрепало, ваше величество… — вздохнул он.

— Кристаллы готовы, как заказывали, — Роза пододвинула к койке ящик с багровыми камнями.

— Пригодятся, — Чехов открыл глаза. — Рана серьезней физической. Его жизнь висит на волоске. В другой день я бы поставил его на ноги за ночь. Если возьмусь сейчас, то лягу на соседнюю койку. И вряд ли встану. С моими каналами…

Тут мне пришла идея.

— А если вливать без остановки? Держать в себе вам ничего не придется, только направлять.

— Чужую силу, да еще божественную, через выжженные каналы… — Чехов подумал пару секунд. — Один шанс из трех, что удержу поток. Остается рассчитывать на удачу.

Один из трех меня не устраивает. Значит, будем двигать удачу в свою сторону. А кто у нас занимается удачей?

— Лора, где Боря?

— В Администрации. Дуется, что его не взяли воевать.

— Скажи, что без него нам не справиться.

За мальчиком я сходил сам: портал туда и обратно занял полминуты. Боря влетел в лазарет, на ходу застегивая куртку, взъерошенный и серьезнее половины взрослых в этом зале.

— Я готов! — объявил он с порога. — Что делать?

— Стоять рядом с Михаилом Павловичем и держать его за рукав, — я присел перед ним на корточки. — Ты наш талисман. С тобой у него все получится.

— Понял, на подстраховке, — Боря деловито ухватился за рукав лекаря и поднял на него глаза. — Только вы не умирайте, пожалуйста. А то Маруся расстроится, и пирожков никому не будет.

— Убедил, — уголок рта Чехова дрогнул. — Ради пирожков продержусь.

— Начали, — Роза встала с другой стороны койки и прижала ладони к груди Петра. — Я держу сердце, вы гоните силу.

Я положил ладонь Чехову между лопаток и открыл канал. Лекаря тряхнуло, он шумно выдохнул и поймал поток. Моя энергия проходила сквозь него, изменяясь: безбрежное море выходило из рук Чехова тонким лучиком света.

Свет хлынул в царя. Говнозажимы вокруг койки защелкали чаще. Лора развернула передо мной каналы всех троих, придерживая поток, чтобы Чехов не захлебнулся. Запахло грозой, кристаллы в изголовье вспыхивали и гасли один за другим, отдавая себя до капли.

— Держу… — цедил лекарь. Пот катился по его вискам, но свет из ладоней шел ровно. — Добавь…

Я усилил напор. Боря стоял, вцепившись в рукав, бледный и сосредоточенный. Вдруг щелчки говнозажимов зазвучали ровнее, дрожь в руках Чехова унялась сама собой. Удача этого мальчишки работает без всякой магии, и спорить с ней себе дороже.

Первой отозвалась рана на боку. Края дрогнули и потянулись друг к другу, под ними нарастала молодая ткань. Следом ожили каналы: по иссушенным руслам толчками побежала энергия, сперва робко, потом уверенней. Грудь царя поднялась, и впервые за все это время он глубоко вздохнул. Лора подсветила его сердце зеленым. Оно тоже забилось ровнее.

— Пошла регенерация, — голос Чехова был сиплым, но в нем звучала удовлетворенность мастера. — Своя пошла, родная… Теперь ему поможет только питание энергией. Михаил, достаточно. Тот свет ему уже не грозит.

Я закрыл канал и убрал ладони. Роза отняла руки от царя и вытерла лоб. Петр Петрович дышал глубоко и ровно, раны на нем закрывались одна за другой.

Боря так и не выпустил рукав Чехова. На всякий случай, для подстраховки.

Вскоре трескотня зажимов у царской койки понемногу улеглась и лазарет вернулся к обычному ритму. Чехова усадили в кресло и вручили кружку горячего чая, на которую он поглядывал с тоской. Рядом стоял целый ящик кристаллов, и лекарь брал их по одному.

Тут и Нахимов появился. Адмирал шагал между коек со свежей повязкой на голове, под мышкой нес продолговатый сверток.

— Жив, зятек?

— Жив, — кивнул я, и Нахимов взял меня под руку.

— Есть разговор, — он увел меня к окну, подальше от чужих ушей. — Помнишь, я пропадал перед самой заварухой? Флот флотом, но мотался я не только за кораблями. Кутузов на рыбалке выложил мне байку: якобы есть на свете вещица, от которой перекосит даже Нечто, и дал наводку, где искать. Его парни пытались, но все без толку. Достать ее сможет только такой морской глубоководный волк, как я. Я сходил, проверил. Не байка.

Он развернул ткань. Внутри был серый кусок металла размером с два кулака, покрытый мелкой цепочкой рун, что едва заметно теплились.

Лора возникла у меня за плечом и присвистнула.

— Миша, это же узел Риты! Сердцевина накопителя. Именно его нам и не хватало до полного комплекта!

Я коснулся детали, холод пробрал меня до костей.

— Где вы это взяли?

— Со дна, — Нахимов ухмыльнулся. — Тайник на такой глубине, куда ни одна сухопутная крыса не сунется. Только не спрашивай, чего мне это стоило. Скажу одно: адмирал Нахимов непотопляем, однако два раза я чуть не утонул. Цени это, Миша.

— А Кутузов откуда прознал про тайник?

— Темнит, — Нахимов развел руками. — Сам знаешь генерала: половина его секретов старше нас обоих.

Я покрутил узел, в голове сама собой сложилась картинка. Риту задумал Владимир, Петр Первый триста лет заказывал для нее детали по всему свету, а собрать машину так никто и не успел.

Теперь комплект полный, и если байка Кутузова не байка, у нас появляется козырь, о котором Нечто даже не подозревает.

— Одна беда, — Лора скрестила руки на груди. — Сборка. Раньше я поручила бы ее Еве: та за ночь собрала бы и еще бантик сверху повязала. А Евы больше нет.

— Значит, доверим людям.

— Ненавижу доверять людям, — она вздохнула. — Ладно, есть у нас пара подходящих рук. Даже четыре.

— Знаешь, что за зверя я привез? — спросил Нахимов, кивнув на узел. — Через полмира вам с Кутузовым вез, а сам он где-то потерялся, старый жук!

— И да, и нет, — улыбнувшись, я хлопнул адмирала по здоровому плечу. — Спасибо вам, Петр Сергеевич. Если эта штука соберется, Нечто она очень не понравится.

Сахалин.

Лаборатория Натальи.

В лаборатории пахло канифолью, под потолком гудели лампы. Наталья копалась в потрохах разобранного прибора, Унур сматывал провод. Стоило мне появиться, оба так и замерли с открытыми ртами.

Не здороваясь, я расчистил стол от лишнего и вытряхнул на него содержимое кольца. Детали Риты ложились на столешницу одна к другой: узлы, пластины, свернутые жгуты из неизвестного сплава. Последними я вытащил прототип Петра Первого и находку Нахимова.

Наталья отложила отвертку и медленно стянула перчатки. В ее глазах разгорался знакомый огонек.

— Это то, о чем я думаю?..

— Это Рита. Машина Владимира Кузнецова, — я выровнял последнюю пластину. — По слухам, от нее поплохеет даже Нечто. Собрать надо вчера.

— Схема есть? — Унур перебирал узлы, взвешивая каждый в ладонях.

— Уже у вас.

Лора перелила все в терминал. Экран мигнул, по нему поползли чертежи, слои сборки, таблицы сплавов. Наталья моргнула, глядя, как страницы листаются сами собой.

— Даже спрашивать не буду, откуда это…

— Правильный подход, — одобрил я.

Она пролистала несколько слоев, и азарт на ее лице сменился сомнением.

— Михаил… Я в этих чертежах понимаю хорошо если половину. Это работа сложнее и тоньше, чем все, что мы делали до этого. Ошибемся в одном контуре, и вместо чудо-оружия выйдет очень дорогой утиль.

— Или яма на пол-острова, — Унур поднес узел Нахимова к лампе. — Накопитель заряжен под завязку, я такую плотность впервые вижу. Зато сразу узнаем, на что она способна.

— Беретесь?

Наталья окинула детали долгим взглядом. Сомнение на ее лице таки потерпело поражение и уступило место азарту.

— Беремся. Жаль только, что имя уже занято, — она провела пальцем по прототипу. — У меня для такой машины целый список названий заготовлен, одно другого лучше.

— Даже слышать не хочу, — я направился к выходу. — Она Рита, смиритесь.

— Сутки! — долетело мне в спину. Наталья уже сидела с головой в чертежах. — Может, полтора. И пусть сюда никто не заходит!

Австралия.

Канберра.

Из портала я выпрыгнул на площадь и не сразу узнал ее. После суток сплошного грохота такая тишина всегда кажется ненастоящей. Ветер гонял по брусчатке хлопья пепла, пахло солью, и нигде, сколько хватало глаз, не мелькало ни единой твари. Туши стащили к окраинам, над грудами поднимался пар.

Монстры в городе закончились.

Уцелевшие маги расположились у разведенного посреди площади костра и выглядели ужасно уставшими. Кристаллы, что я оставил, растащили до последнего камешка, дело свое они сделали: на лицах появились цвета, в движениях сила.

Юлий с Максимусом латали друг другу доспехи и препирались, чей щит принял больше ударов. Хана вертела в пальцах новенький берет, добытый неизвестно где. Кутузов сидел на каменном обломке чуть в стороне, старик стариком, но спину держал ровно, амулет на его груди упрямо тлел. Святослав правил клинок у огня. Богдан таскал к окраине туши покрупнее, Любавка на ходу зашивала ему разодранный рукав. Им помогал Адриан, его копии тоже не сидели без дела. В уцелевшем фонтане у ограды плескался Посейдон, разлившись по чаше. Царевны держались вместе: Настя точила мечи, Катя сидя дремала, не выпуская оружия из рук. Павел просто сидел у костра и смотрел на огонь. Алису еще раньше переправили в лазарет.

— О, явился, — Хана первой заметила меня. — Опять все сам? Хоть одного бога оставил бы на сувениры, жадина!

— Себе дороже, — я подошел к костру. — Они плохо хранятся.

Народ подтянулся. Даже Посейдон выплеснул из фонтана любопытный отросток-глаз.

— Слушайте расклад, — я оглядел собравшихся. — Худшее позади. Москва отбилась. Сахалин справился. КИИМ тоже стоит.

Настя на миг прикрыла глаза, а проснувшаяся Катя села прямо.

— А отец? — вместо них спросил Павел.

— Жив, — ответил я, присев рядом, — и под лучшим присмотром на планете. Отлежится и вернется в строй. А нам осталось последнее: дворец и хозяин всей этой бойни, что в нем заперся.

Я прикинул силы. Юлий с Максимусом, Адриан, Хана, Кутузов, Святослав, Богдан с Любавкой, Посейдон, царевны, Павел, да горстка уцелевших магов, что после кристаллов еще на кое-что годны. Плюс Валера с Сашей, которым я отвел пару часов на зачистку, и срок этот подходит к концу. Ну и я сам в придачу.

Для штурма хватит, а больше нам все равно никто не пришлет.

— А может без штурма? — Богдан опустил тушу и размял пальцы. — Просто спалим к чертовой матери и дворец, и Нечто. Зачем рисковать?

Любавка, улыбнувшись, закивала. В ее глазах появился адский огонек. Но поймав мой взгляд, она дернула Богдана за свежезашитый рукав.

— Нельзя. Миша сперва должен надрать Нечто зад. Он же обещал.

— Идея хорошая, оставим про запас, — я поднял ладонь. — Сначала попробуем по-моему.

Кутузов тяжело поднялся со своего обломка и встал рядом. Годы, что выпила из него Тень, согнули плечи генерала, но взгляд остался прежним.

— Когда выступаем?

— Как только подтянутся Валера с Есениным, — я оглянулся на дворец. Громада чернела над площадью, где-то за этими мрачными стенами отсиживался виновник всей этой войны. — А потом последний бой. Ждать осталось недолго.

Костер на площади прогорел до углей, а подбрасывать в него обломки мебели никто не спешил. Рассвет подбирался к крышам, а Валера с Сашей все не появлялись.

Отряд коротал время кто как умел. Юлий с Максимусом дремали, привалившись к перевернутой машине. Адриан читал какой-то учебник с обгоревшими краями, у него, вроде, экзамены на носу, так что никто ему не мешал. Хана перетягивала ремни на форме и мурлыкала себе под нос что-то бодрое на корейском. Кутузов сидел на булыжнике с ровной спиной и не сводил глаз с громады дворца. Остальные рассредоточились по периметру, дозор несли по очереди.

Последних жителей мы отправили на Сахалин еще до заката. Лора прогнала списки трижды: город пуст, в убежищах нет ни одной живой сигнатуры, эвакуация окончена. Хоть с этим повезло, воевать среди гражданских удовольствие ниже среднего.

Сидеть у костра надоело еще час назад, я поднялся, дернул обгоревшее знамя, которое так и болталось за плечами, но оно будто приклеилось.

— Гадство…

— Оставь, — хихикнула Лора. — Ты в нем почти супермен. Только колготок не хватает.

Оставив знамя мотаться, я двинулся на поиски уцелевших монстров. Руки так и чесались размять их.

— Ты куда? — спросила Хана.

— На разведку, — ответил я. — Пойду, поищу выживших. Или пару загулявших монстров. Ты со мной?

— Неа, — качнула она головой. — Развлекайтесь, ваше величество.

Город пах гарью. Под подошвами хрустело стекло, ветер гонял обгоревшие листовки, загоняя их под брошенные машины.

— Сигнатур нет, — Лора шагала рядом, сунув руки в карманы комбинезона. — Чисто. Ни монстров, ни людей. Поздравляю, это скучнейший патруль в твоей карьере.

— А дворец?

— В него я проникнуть не могу. Там все глухо.

— Нечто точно что-то замышляет, — сказал я, перешагнув рухнувший фонарный столб. — Вот только что?..

Ответа не было. Но явно ничего хорошего.

— Как думаешь, для чего Владимир делал Риту? — неожиданно спросила Лора.

— Точно не уверен, но раз она — ключ, то, видимо, против божеств, — пожал я плечами. — Возможно, это какая-то полумагическая, полутехнологичная открывашка.

— Кстати, ты думал, что будет после того, как мы добьем Нечто?

— Не знаю… отдохну. Сначала пролежу целую неделю в кровати. Потом буду возиться с детьми, уделю время Маше со Светой…

— А мне? — надула она губки.

— С тобой обязательно. Я уже не представляю жизнь без тебя, Лора.

Я застыл на середине шага. Из ближайшего дома донесся детский плач. Тонкий, захлебывающийся, он шел из выбитых окон второго этажа пятиэтажки и то стихал, то снова набирал силу.

— Лора?

— Пусто. Я просветила дом насквозь. Ни жизни, ни тепла. Там некому плакать. Это ловушка.

— А звук есть.

— Звук есть, и потому вероятность ловушки я оцениваю в сто процентов из ста, — посмотрев на меня, она закатила глаза. — Мы ведь все равно туда идем, да?

— Разумеется, идем. Кто-то старался, готовил приглашение специально для нас, обидно будет его разочаровать.

Подъезд встретил меня запахом сырой штукатурки. На ступенях валялись детская коляска и рассыпанная колода карт, перила покрывал толстый слой пепла, залетевшего с улицы. Дверь в квартиру, из которого слышался плач, стояла приоткрытой. Стоило мне коснуться дверной ручки, как упала тишина.

В маленькой гостиной, среди перевернутых стульев и осыпавшейся с потолка побелки, у окна стоял человек в пиджаке с заплатами на локтях. Буслаев Леопольд Игоревич, преподаватель теории и методики рун, собственной персоной. Точнее, его образ: сквозь сутулую фигуру просвечивала оконная рама, а пыль под ботинками лежала нетронутой.

— Ваше величество пожаловало лично, — повернувшись, Буслаев растянул губы в улыбке. — Приятно. В аудитории на мои лекции вы так не торопились.

— На лекциях не было такой интригующей программы, — я прислонился плечом к дверному косяку. — Записать плач младенцев и крутить его в мертвом городе. Какое интересное преображение — из преподавателя рун в глашатаи мирового зла. Карьерный рост, о котором приемная комиссия КИИМа скромно молчит.

— Смейся, Кузнецов, смейся, — образ Буслаева подплыл ближе, под глазами проступили знакомые темные круги. — Скоро тебе станет не до шуток. Я стану сильнее, чем кто бы то ни было в этом мире. Сильнее твоего Чала Конерука, сильнее любого из твоих ручных питомцев.

— Ты хотел домой, Леопольд, — я разглядывал его лицо, выискивая в нем хоть что-то от прежнего преподавателя. — На Землю, к нормальной жизни. Исследователь Буслаев ради этого предал всех, до кого дотянулся. И где теперь твоя Земля?

— Земля, — он выплюнул это слово с отвращением. — Пылинка на обочине. Меня она больше не интересует. Ты не представляешь, какую мощь дает Нечто. Я чувствую, как во мне ворочаются силы, которых на Земле не существует даже в теории.

— Временно ворочаются, — я пожал плечами. — Он выжмет тебя досуха и выбросит. Спроси у Захара, каково это. Хотя нет, не спросишь. Как только Захар стал не нужен, от него избавились.

Буслаев рассмеялся, и от этого смеха у меня заныли зубы. В нем не осталось ничего человеческого, одна механика, звук ради звука.

— Захар был инструментом, слугой, — сказал Буслаев. — Я партнер.

— Все инструменты так думают, пока не сломаются. Мы остановим тебя, Леопольд, и куда раньше, чем ты рассчитываешь.

— Поздно, — он развел руками, края образа колыхнулись. — Все предрешено. Дверь готова, осталась одна мелочь, финальная настройка. Что бы вы ни делали там, у своего костра, изменить вы уже ничего не сможете. Хотя… — он склонил голову набок, с интересом разглядывая меня. — Тебе ведь не обязательно умирать вместе со всеми. Ты теперь божество, Кузнецов. Одно из нас. Присоединяйся, и будешь жить вечно. Миры, энергия, новые вселенные. А когда Нечто откроет проход в иные измерения, он станет сильнейшим божеством из существующих. Он и без того почти верховный, этого не остановить. Рядом с ним найдется место и для тебя.

Я не сдержал усмешки. Вербовка на службу к пожирателю миров, и где, в пустой квартирке под завывание ветра в выбитых окнах? Докатились… и он, и я, раз дослушал этот бред до конца.

— Жалкое зрелище, Буслаев. Ты хоть помнишь, зачем нас сюда отправляли? Мы исследователи. Нас учили изучать миры, а не скармливать первой встречной твари в обмен на паек из силы.

Улыбка сползла с его лица, оставив чистую злобу.

— Тогда ты сдохнешь вместе с этим миром. Тебя никто не спасет. Ни твой Чал Конерук, ни твой так называемый предок. Владимир далеко, а высшим божествам запрещено вмешиваться в дела нижних миров. Таков закон вселенной, Кузнецов, и он старше нас обоих на одну вечность.

— В любом правиле есть исключения. А я в этом мире, считай, ходячее исключение. Думаешь, я не знаю, что Нечто мечтает о моем теле? Ты только фикция, заменитель, временный вариант, пока нет оригинала.

Образ дернулся всем телом, и по нему прошла рябь помех. Чернота залила глаза от края до края, выползла на виски тонкими жилками, и когда Нечто заговорил, голосов стало много, они накладывались друг на друга и скребли по перепонкам.

— Хватит болтовни! Я жду тебя во дворце, маленький бог. Приходи, и я покажу тебе, насколько глубоко ты заблуждался в своей силе. Твои спутники умрут здесь, в этом городе, каждый по очереди, у тебя на глазах. И их кровь будет на твоих руках.

Воздух в комнате похолодел, на стенах появился иней. Образ Буслаева осыпался черной пылью, и та втянулась в щели между половицами, не оставив на полу ни следа. С минуту я стоял в пустой гостиной и слушал, как ветер хлопает подъездной дверью.

Угрожает, гад, значит, нервничает. Существам, которые уверены в своем плане не все сто, незачем устраивать спектакли с детским плачем и вербовкой на дому.

Из мыслей меня вырвал голос Лоры:

— Миша, ноль контакта. Ни всплеска, ни канала связи, ни остаточного фона. Он разговаривал с тобой в обход всех моих сенсоров, а я даже не зафиксировала источник картинки.

— Значит, во дворце нас ждет много нового, — я развернулся и пошел к лестнице. — Пора возвращаться. Невежливо заставлять хозяина ждать, у него ведь финальная настройка по расписанию.

Канберра.

Дворец. Тронный зал.

Холод в тронном зале держался такой, что иней покрыл позолоченные колонны и коркой покрыл бархатные портьеры. Тепло осталось только в одном месте: каменное кольцо шириной в ладонь, исписанное рунами и лежащее в пальцах Буслаева. Оно отзывалось на каждое прикосновение слабой дрожью. Нечто сидел на троне австралийских королей, крутил сегмент портала в пальцах и вслушивался в отклик. Резонанс шел чистый, без единой помехи.

Вдоль стен, от входа до тронного возвышения, рядами застыли слепки с человеческих силуэтов, снятых с сильнейших бойцов этого мира. Они мерцали в полумраке, каждый пульсировал в собственном ритме.

У подножия трона лежал Ричард Шестой. Когда-то король целого континента, теперь серая оболочка с провалившимися щеками, из которой выпили почти все. Дышал он через раз, и с каждым вдохом его становилось меньше.

Челюсть короля опустилась сама собой. Из открытого рта зашелестели голоса. Их было много, они говорили разом и сливались.

— Когда ты впустишь нас в этот мир? — прошелестели голоса из королевской глотки.

— Скоро, — ответил Нечто, не поднимая взгляда от кольца. — Осталось совсем немного. Слепки силы собраны, энергии достаточно, чтобы начать подготовку. Мне осталось только забрать отпечаток Кузнецова.

— Что в нем такого, в этом отпечатке?

— В нем есть слой, который я не могу прочитать, — сказал Нечто. Руны на кольце мигали в такт словам. — Так глубоко не прячут даже родовые тайны. В голове мальчишки живет кто-то еще, и мне до дрожи интересно, кто именно.

Хор зашуршал громче, голоса полезли друг на друга.

— Созидательница… Если она узнает, что ты открываешь для нас проход, ее гнев выжжет и тебя, и этот мир.

— Ее вторая сущность дала мне слово, что первая ничего не узнает, — Нечто провел пальцем по кромке кольца. — А слово сущности такого порядка стоит дороже всего вашего страха.

Хор умолк. Челюсть короля со стуком захлопнулась.

— Зачем тебе Земля? — спросил Буслаев. Его голос звучал совсем глухо. — Там же нет магии. Там нечего брать.

— Что-то ты слишком много болтаешь, — Нечто усмехнулся чужими губами. — Так и быть, слушай… Все ради вечности. Открыть новое измерение, это как открыть новый вид вкуса. Здесь я начал работу еще триста лет назад, мои действия запустили на Земле процесс, о котором я узнал недавно. Тут зреет ядро. Это ядро станет ключом. С ним я встану наравне с Созидательницей, а если повезет, поднимусь выше нее.

— Кузнецов может узнать о твоих планах, — заметил Буслаев.

Кольцо в пальцах Нечто дрогнуло.

— О, нет, — ответил он с убежденностью в голосе. — Я разослал божеств по всем крупным городам планеты. Дурак Кузнецов до сих пор уверен, что мне нужны эти жалкие страны. Чал Конерук и мальчишка Есениных носятся по миру и режут моих слуг и братьев, только это ничего не изменит. Убитые смертными божества переродятся, это вопрос времени и терпения. К тому же, Кузнецов забыл об одной маленькой детали. О детали настолько крошечной, что мне почти неловко. Врата, которые построил Владимир Кузнецов, триста лет стояли в Северной Империи, спрятанные в каком-то жалком сарае. Триста лет они ждали меня. Кровь стерегла кровь. Пока возле дома дышал хоть один из детей Владимира, врата были скрыты от меня. Я мог хоть носом рыть Северную Империю, толку никакого. Я убирал его детей с дороги одного за другим. Дочь обратил в монстра, одного сына вышвырнул в чужое пространство, второго запер в птичьем теле. Кузнецовы всегда путались под ногами, а теперь…

И Нечто замолчал.

— А теперь…

— А теперь Кузнецов выполнил мою работу за меня! — удовлетворенно заурчал Нечто. — Стянул всех сильнейших сюда, под эти стены. Дом Владимира ждет нас. Пять божеств, и далеко не низших, уже там. Ждут, когда будут готовы все проекции силы и недостающие части портала.

Буслаев ничего не ответил.

Нечто поднялся с трона и прошел вдоль ряда слепков, при его приближении они вздрагивали и расплывались.

У самого яркого он остановился. Фигура с чем-то, напоминающим плащ, горела ровно, но в глубине светового силуэта темнел нечитаемый слой, и чем дольше Нечто вглядывался в него, тем плотнее слой охватывала чернота.

— Поторопись, Кузнецов, — Нечто прижал каменное кольцо к груди носителя. — Твой отпечаток соскучился по хозяину. Я знаю, что ты ждешь Чала Конерука и мальчика Есенина… Но зачем? Давай я тебя потороплю.

Слепки вдоль стен разом качнулись, иней на колоннах пополз вверх.

До костра я дойти успел, а вот сесть возле него не вышло.

Рассказ о квартирке занял пару минут. Образ в теле Буслаева, вербовка, обещание убить всех на моих глазах. О том, что гостя не засекли даже мои божественные чувства, я упомянул отдельно, пусть каждый понимает, с чем мы имеем дело.

Кутузов выслушал молча, только желваки заходили под седой щетиной. Царевны переглянулись, Павел потер запястье с браслетом связи, проверяя его в десятый раз за ночь. Святослав отложил точильный камень и убрал меч в ножны с невозмутимостью, которой позавидовал бы Трофим.

— А дворец надо было все же спалить, — Богдан хрустнул кулаками. — Я ж предлагал. Между прочим, дважды.

Я поднял ладонь.

— Запасной план никуда не делся. Но сперва мне нужен хозяин дворца. Вживую разговор у нас не сложился, посмотрим, как пойдет при личной встрече.

Договорить мне не дали. Со стороны дворца раздался скрежет, тяжелый и протяжный, от которого заныли виски. Створки главных ворот, каждая высотой в два этажа, поползли в стороны сами собой. Открылся черный проем, откуда дохнуло морозом — тем же, что поднялся в квартирке перед исчезновением Буслаева.

Отряд поднялся на ноги без всякой команды, а из фонтана за нашими спинами с плеском выросла водяная колонна Посейдона.

— Заходите! — многоголосье накрыло площадь. — Я устал ждать. Ваши чудовища задерживаются, и это скверно для вас. В подвалах дворца заперты четыре сотни дворцовых слуг. Все, кто не успел к вашей заботливой эвакуации. С этой минуты каждые тридцать ударов сердца один из них будет умирать. Счет открыт!

Голос стих, над площадью остался только треск догорающего костра.

— Блефует, — Павел сжал рукоять меча. — Город вычищен, мы проверяли каждый подвал.

— Город, но не дворец, — ответил я, запуская сканер.

Двери дворца были открыты, и Лора могла работать. Через пару секунд за стенами появились живые сигнатуры. Слабые, сбитые в кучу где-то внизу.

— Внутри люди, — сказал я. — Ровно четыре сотни.

— Поправка, — вставила Лора. — Триста девяносто девять.

Я вздохнул. Умеет же эта тварь выбирать аргументы: против такого счетчика бессильна любая тактика.

— Ждать нельзя, — Кутузов расправил плечи и на миг вместо старика появился прежний генерал. — Тридцать ударов сердца это цена за нашу нерешительность.

— А Валера? — Хана оглянулась на улицу за площадью. — Они с Есениным вот-вот появятся.

— Пока они где-то «зависают», умирают люди, — буркнула Катя.

Четыреста человек, вернее, их уже триста девяносто восемь, каждые полминуты их становится меньше.

Расклад поганый. Нечто заманивает нас в ловушку, заставляет нестись спасать людей, сломя голову, еще до того, как сюда прибудут сильнейшие бойцы. А мы зная о том, что суем ногу в капкан, все равно делаем шаг, ибо альтернатива измеряется в погасших сигнатурах.

— Входим, — я вынул из ножен Ерх, и меч довольно заворчал. — Адриан, оставь две копии на площади. Встретят наших и проведут внутрь.

— Три оставлю, — он повел рукой, и из воздуха соткались его двойники. — Так надежнее.

Мы направились к воротам. Когда мы оказались на середине лестницы людей стало триста девяносто семь.

— Валера, наверное, расстроится, — сказал я на ходу. — Он еще утром мечтал взять город штурмом. А по итогу ему не достался ни город, ни дворец. Даже ворота сами открылись. Отобрали у человека праздник.

— Куплю ему новые двери, — фыркнул Кутузов. — Пусть выносит хоть каждое утро.

Мы двигались боевым порядком. Юлий и Максимус со щитами впереди, за ними пристроились Богдан с Любавкой и Святослав, следом держались царевны с Павлом и Ханой, копии Адриана расположились по флангам, Посейдон замыкал процессию, змеей двигаясь вдоль колоннады, забирая каждую лужу и трубу на нашем пути.

Я бежал первым, на два шага впереди щитов. Лора каждые полминуты сверяла живой счет. Внутри дворца мороз стоял стеной, дыхание срывалось с губ белыми клочьями, а темнота глотала свет фонарей.

Когда последний из отряда переступил порог, створки дрогнули и с протяжным скрежетом поползли обратно, отрезая нас от площади, от костра и от подмоги.

От автора: Дорогие друзья! Тысячу извинений! Вчера отрубили электричество! Завтра будет еще глава! А может и две!

П. С. Иногда могу задерживать главы, так как пытаюсь свести все сюжетные линии к финалу. Очень надеюсь, что вам понравится!

Лязг створок еще долго гулял под сводами, пока его не растворила тишина. Мороз внутри был совершенно на другом уровне, нежели уличный: он не щипал лицо, а затекал в грудь с каждым вдохом и оседал под ребрами колючим комом.

Фонари горели, но толку от них было немного. Лучи растворялись в темноте через пару метров, повсюду была чернота. Парадный коридор угадывался по колоннам, что выплывали из мрака по обе стороны. Наледь крошилась под сапогами.

— Сканер выдает четверть возможного, — Лора листала перед собой полупустые схемы. — Четко пробиваю два этажа, ниже сплошная муть. Слуг вижу, они глубоко, ярусов пять под нами.

— Сколько их?

— Триста девяносто шесть… Уже триста девяносто пять. Болванчика лучше не отправлять, он и так потерял много деталек.

Триста девяносто пять человек, и через полминуты станет на одного меньше. Я запретил себе считать и все равно считал. Каждая погасшая точка отдавалась под ложечкой глухим толчком, по лицам членов отряда я понимал, что каждый считает минуты про себя, хотя все молчали.

— Люди пятью ярусами ниже, — передал я остальным. — Но кто их охраняет, неизвестно. Ниже двух этажей все глухо.

Кутузов сдвинул брови. Павел стиснул рукоять до белых костяшек. Настя тронула Катю за локоть, и обе подобрались. Хана давно была серьезна как никогда.

План складывается сам собой, и он прост: тащиться всей толпой через пять ярусов вражеского дворца значит скормить счетчику еще пару десятков жизней и по-любому вляпаться в ловушку, а разойтись поодиночке значит подарить хозяину два десятка легких целей. И тоже вляпаться в ловушку.

Выход один: первым под землю уходит тот, кому не нужны ни лестницы, ни двери.

— Посейдон, — позвал я. — Трубы тут еще функционируют?

Водяная змея стекла с колоннады и собралась в подобие головы у решетки стока.

— Живые, но сильно запущенные, — сказал водяной, попробовав просочиться сквозь прутья. — Ржавчина везде, на стыках течет. Королевский дворец, а сантехника как в сарае.

— Доберешься до слуг?

— Доберусь.

— Тогда валяй. Найди слуг, закрой куполом и держи оборону до подхода остальных. Юлий, Максимус, штурмовая часть на вас. Хана, Павел, Настя, Адриан по флангам. Спускаетесь следом и вытаскиваете людей. Двигайтесь по следам Посейдона.

— Принято, — Юлий ударил кулаком в нагрудник, Максимус повторил жест с зеркальной точностью.

— А сам ты куда? — Хана вскинула бровь.

— А мы в гости к хозяину. Сергей Михайлович, Святослав, Богдан с Любавкой, Фарид, Касим и Катя — вы со мной в тронный зал.

— Наконец-то! — Богдан размял пальцы. Любавка на ходу вытянула из рукава иглу с ниткой и прихватила ему прореху на плече. Шить в темноте, на морозе и на вражеской территории, для нее это было что-то вроде успокоительного. Фарид с Касимом, всю дорогу молчаливые, и тут не стали чесать языками. Просто кивнули.

Посейдон вылился в решетку, по трубам под полом покатился утробный гул, от которого завибрировали плиты. Группа Юлия двинулась направо — в сторону спуска, который указал сканер. Мой отряд направился налево — к анфиладе, за которой лежал тронный зал.

И только группа Юлия сделала несколько шагов, как пол тяжело дрогнул, словно где-то толчком сошел с места старый проржавевший механизм. По стенам прокатился скрежет камня о камень, а с невидимого потолка посыпалась ледяная крошка.

Колонны тронулись и поехали, из мрака выдвинулась стена. Группу Юлия отсекло от нас.

— Маршрут перестроен, — Лора всплеснула руками. — Точнее, его перестроили за нас. Секунду, пересчитываю…

Я подошел к стене и крикнул:

— Юлий!

Там кто-то выругался по-итальянски, затем прибавил несколько крепких слов на латыни, а потом послышалось по-русски:

— Целы! Уходим вниз, вода с нами!

Ответить я не успел. Стены снова зажили своей жизнью, а следом ожил весь коридор. Ступени завернулись винтом и утекли в стену, из пола выросли новые стены. С невидимым потолком тоже что-то происходило. Дворец перекраивал сам себя.

На нас из темноты ринулась стена, пытаясь разбить и нашу группу надвое. На ее пути встал Богдан и принял стену на плечо. Камень заскрипел, но пополз дальше, трескаясь и выплевывая черную жижу.

— Уходите! — рявкнул Богдан, пытаясь сдержать неуемную стену. — Оно чинится быстрее, чем я ломаю! Это какая-то неизвестная магия!

На подмогу первой стене, поползла вторая, и Богдан ничего не смог сделать. Они с Любавкой остались по ту сторону. Катю с Фаридом и Касимом отрезало третьей плитой. В коридоре мы с Кутузовым и Святославом остались втроем. Стены больше не двигались, оставив нам один-единственный проход — темный и узкий, уводящий в куда-то глубину дворца.

— Миша, слышишь! — голос Кати еле-еле пробился сквозь камень. — Мы целы! Тут открылся какой-то проход, других вариантов нет! Идем туда!

— Двигайтесь по нему, только без геройства! — крикнул я в стык плит. — Богдан, Любавка, вы как?

— Живы! — голос Богдана прокатился по камню откуда-то издалека. — Тут галерея, двигаемся по ней!

Я выдохнул и огляделся. Проход перед нами дышал морозом, по стенам сочилась чернота, приглашение читалось совершенно очевидно. Не хватало только огромной стрелки и надписи: «Главный злодей здесь!»

— Связь прерывается, — Лора прижала пальцы к виску. — В камне сидит какая-то дрянь и глушит все частоты. Зато счетчик встал: уже минуту без изменений. Триста девяносто…

Вот и вся цена спектаклю с заложниками. Нечто нарезал отряд на удобные ему куски и растаскивал по своим коридорам, каждому приготовив отдельную партию.

Кутузов поправил амулет на груди и встал у меня за правым плечом. Святослав без единого слова занял место слева, его ладонь легла на рукоять меча так буднично, будто мы собрались на прогулку.

— Дорогу нам оставили одну, — сказал генерал, не спуская глаз с прохода. — Значит, идем. Поглядим, что хозяин для нас приготовил.

Ничего иного не оставалось. Раз нас так настойчиво ведут в глубину, значит, именно там мое присутствие нужнее всего хозяину дворца. Впервые наши с Нечто желания совпали, только сомневаюсь, что это хорошая новость. Для него.

Мы пошли, вскоре коридор начал петлять. Подошвы прилипали к полу, воздух отдавал металлом, где-то капала вода. Ерх глухо ворчал в ножнах, вынужденный маяться без дела.

Я шел впереди, Кутузов со Святославом держались позади.

— Сергей Михайлович, — сказал я. — Держитесь между мной и Святославом, если нечто задумал ловушку…

Генерал недовольно пожевал ус:

— Списал старика, стало быть?

— Это тактика, Сергей Михайлович, — закатил я глаза. Еще не хватало с ним спорить в такой момент. — Сами знаете. Да и вообще приказы не обсуждаются. Я тут командир.

— Знаю. Я не обсуждаю, я говорю факты. Рано меня списывать со счетов. Тень из меня лет двадцать выпила, это факт, но осталось мне еще столько же. И пойдут они на драку с этой мразью.

— Пульс у дедушки ровный, — Лора вывела передо мной его показатели. — А вот амулет пашет на пределе, такие цифры я у него впервые вижу. Тело едва держится. Тень хорошенько расшатала нашего генерала.

Вот об этом Кутузов скромно умалчивает. Двадцать лет в запасе у него были, это действительно так, но тратить их он собрался разом. Чтобы сгореть как паршивая свечка — за какие-то минуты.

— Двадцать лет — это целое состояние, — проговорил я. — Вот только вы уверены, что это мудрое вложение лет? Дома растет Витя, ему дед нужен целым, а не в виде портрета в парадном кителе. Маше тоже не помешает живой отец.

Кутузов собрался что-то проворчать, но я не дал ему:

— Я теперь божество, Сергей Михайлович. Удар, после которого вас будут собирать всем лазаретом, мне все равно что комариный укус. Поэтому мы работаем так: все, что вылезет из этих стен, сперва знакомится со мной, а добиваете все, что останется. Обычной магией, издалека и без геройства. Я понятно выразился?

— Я сорок лет шел в атаку в авангарде, Миша, — буркнул генерал, и голос у него сел. — Привычка, знаешь ли. Ее из меня не выбить, она въелась глубже, чем эта седина.

— А вы попробуйте. Считайте это приказом зятя, и волей царя Сахалина.

Кутузов засопел и с полминуты шагал молча. Невидимая капля где-то в темноте продолжала отбивать свое, под этот звук генеральское упрямство ворочалось почти слышимо.

— Меня Марфа Андреевна тридцать лет пилит, что я себя не берегу… — наконец выдал он. — Эх, за эти потерянные двадцать лет, чую, от нее обещается хорошая взбучка.

— Я вас прикрою, — улыбнулся я. — А вы прикроете мне спину здесь и сейчас.

Генерал тяжело вздохнул.

— Ладно, Кузнецов, уговорил. За спиной так за спиной.

— Зафиксируй где-нибудь письменно, — Лора всплеснула руками. — Первый раз в истории генерал Кутузов, добровольно согласившийся остаться в тылу. Такое только в граните выбивать!

Вот только согласился он только вслух. Генеральская ладонь легла на рукоять меча поудобнее, плечи развернулись, а тлеющий амулет замигал чуть чаще, выдавая хозяина с головой.

Таких, как Кутузов, в тыл не отправляют, их туда можно разве что привезти в цепях, и то ненадолго. Поди, дотерпит до настоящей опасности, а потом кинется вперед, ведь иначе просто не умеет. Значит, моя задача сводится к простому: заканчивать каждую драку раньше, чем генерал успеет в нее влезть.

Святослав всю перепалку слушал молча, только уголки губ у него подрагивали. Похоже, за триста лет споры «молодых» о том, кому первому лезть в пекло, ему порядком надоели.

Коридор, тем временем, пошел под уклон, стены ушли в стороны, эхо наших шагов стало гулким, как в пустом храме.

Где-то впереди, за чернотой, нас терпеливо ждали.

Канберра.

Дворец. Подвалы.

Вниз их вела вода. Посейдон оставлял на стенах влажную дорожку, она поблескивала в свете фонарей, уводя с лестницы на лестницу. Чем глубже спускалась группа, тем злее становилась стужа. У Ханы мерзло лицо, пальцы в перчатках приходилось разминать, Юлий с Максимусом дышали через шарфы, наспех скрученные из подкладок плащей. Одна из копий Адриана бубнила себе под нос какие-то школьные параграфы. Оригинал, судя по всему, так себя успокаивал, прокручивая в голове вызубренный материал, копиям это передалось по наследству. Павел с Настей замыкали шествие.

Пятый ярус встретил их сводчатым залом со стеллажами вдоль стен. Когда-то здесь хранили вино, но полки стояли пустые.

— Вынесли весь погреб, еще до нас, — Хана присвистнула, оглядывая стеллажи. — Королевские погреба, а выпить нечего. Понятно, почему у них монархия в упадке.

Никто не отозвался. Она поняла почему, стоило шагнуть за арку. Зал уходил в темноту рядами ледяных коконов. Сотни глыб в человеческий рост стояли плечом к плечу, внутри каждой угадывался силуэт: сжатые плечи, прижатые к груди ладони, бледные лица.

Люди внутри были живы. Лед едва заметно светлел и темнел в такт их медленному, растянутому дыханию. От этой картины по спине у Ханы пробежал холодок, никак не связанный с морозом.

— Нашли, — Павел двинулся вдоль ряда, всматриваясь в лица за наледью. — Все здесь. Слуги, повара, охрана.

По ближнему ряду прокатилась волна изморози. Один из коконов помутнел, силуэт внутри расплылся и растворился в белом мареве, а сама глыба погасла. Настя ударила по ней рукоятью, сбив верхний слой льда, и отшатнулась. Под коркой не осталось ничего.

— Он их забирает, — выдохнула она. — Прямо у нас на глазах!

Хана невольно принялась считать удары собственного сердца. На тридцатом помутнел следующий кокон, через ряд от первого. Передышка, которую дворец дал наверху, закончилась, и отсчет снова пошел. Хозяин явно дожидался зрителей.

— Ищите палача! — Юлий вскинул щит и закружил на месте. — Кто-то же это делает!

— Никого, — Павел поднял ладонь, и над ней распустился огненный цветок, разогнав темноту до дальней стены. — Здесь пусто. Смотрите под ноги.

По полу, между рядами коконов, ветвились жилы мутного льда. Они пульсировали, с каждым толчком по ним бежало тусклое свечение, утекая куда-то в стены и выше, в толщу дворца.

Хана присела и стянула перчатку. Над жилой ладонь моментально закоченела, тепло вытягивало прямо из кожи.

— Вот и весь палач, — она натянула перчатку обратно. — Дворец сосет из них тепло, как через соломинку. Убьем хоть сотню тварей, коконы будут гаснуть дальше. Видимо, отсюда и шла энергия на перестановку стен.

Сливная решетка в углу звякнула, и из нее появился водяной отросток с подобием лица.

— Слушайте меня, — сказал Посейдон. — Я прошел все трубы. Жилы сходятся в трех узлах старого водопровода, ближний за котельной, два других глубже, у насосной. Разбейте узлы, и контур сдохнет. Я пока укрою людей, вода держит тепло лучше всякой шубы, но лед выдавливает меня из зала. Надолго моей пленки не хватит.

Вода растеклась по полу и заструилась по коконам, обволакивая каждый тонким дрожащим слоем.

Жилы под ногами вспыхнули сильнее, дворец почуял помеху. Стены отозвались хрустом. Наледь вздулась пузырями, и из каждого начало выламываться существо: безликое, слепленное изо льда и каменной крошки, с длинными гранеными руками. Твари сыпались со стен десятками, перекрывая проходы между рядами, от их шагов по залу прокатывался звон бьющегося стекла.

— Клин! — скомандовал Юлий, и они с Максимусом сомкнули щиты. — Павел в центр, дамы по флангам! Адриан, добивать!

Клин врезался в ледяной строй. Максимус работал трезубцем поверх щита, поддевая тварей и швыряя их под ноги копиям Адриана. Павел выжигал проходы короткими вспышками, экономя каждую каплю резерва. В зале запахло жаром, мокрым камнем и грозой. Настя рубила с двух рук. Хана носилась вдоль фланга, выхватывая тварей на подходе, мир для нее привычно замедлился до вязкого киселя. До котельной они пробились за две сотни ударов сердца. Хана считала не переставая, каждый тридцатый отдавался в груди тяжелее остальных.

Узел торчал из разорванной трубы уродливым наростом голубоватого льда, внутри которого крутилось ядро света. Павел прожег его насквозь. Нарост лопнул, брызнув колючей крошкой, и треть жил на полу погасла.

— Работает! — загремел из труб Посейдон. — Два осталось! Ниже и левее, за насосной, шевелитесь!

В насосной их ждали еще больше монстров. Они лезли из каждой стены, зал гудел от звона, и строй пришлось разорвать. Хана проскользнула под лапами, взлетела на ржавый бак и увидела оба узла, по разные стороны зала. До первого она добралась по головам тварей, вцепилась в наледь и пальцами выдрала светящееся ядро. Руку обожгло холодом до локтя, зато контур мигнул и просел. Последний узел Максимус поддел трезубцем и разломил надвое, а Павел выжег сердцевину одним коротким языком пламени.

Жилы на полу погасли. По дворцу прокатилась дрожь недовольства, с потолка посыпалась ледяная пыль. Уцелевшие твари застыли на полушаге и рассыпались ледяной крошкой, а из зала с коконами долетел нарастающий треск.

Лед отпускал людей. Водяная пленка Посейдона стекала на пол, унося с собой талую корку, и слуги падали на руки подоспевшим копиям Адриана. Они кашляли, хватали воздух, изо ртов шел пар. Дыхание живых людей.

Настя шла вдоль рядов и считала выживших. У темных коконов она замолкала. Пустых глыб набралось семнадцать, не считая тех, кого дворец забрал еще до штурма.

— Триста восемьдесят, — закончила она у последнего ряда и опустила мечи в ножны. — Двадцать не уберегли.

— Зато триста восемьдесят дышат, — Юлий стянул шлем и провел ладонью по мокрым волосам. — Хотя легче от этого почему-то не становится.

Хана молчала. Шутить было бы не к месту. Сняла берет и постояла немного у погасших глыб, а потом двинулась помогать Адриану и остальным.

Наверху, в толще коридоров, где-то сражались Кузнецов и остальные. Но там счет шел уже не на чужие жизни.

Канберра.

Площадь перед дворцом.

Костер на площади давно остыл, ветер таскал над углями золу. Копии Адриана несли караул по всем правилам: одна расположилась на ступенях, две разошлись по краям площади, небо на востоке, тем временем, выцветало из черного в серое.

Гости появились без предупреждения. Воздух хлопнул, плиты просели с треском, и посреди площади выросли двое: здоровяк в лохмотьях гавайской рубахи и щуплый парень с подпаленными кончиками волос. От обоих тянуло гарью и озоном. Вместо привычных шорт на здоровяке едва не лопались пижамные штаны в мелкий цветочек, подвязанные бечевкой.

— Ни слова про штаны, — Валера ткнул пальцем в ближайшего Адриана. — Другого размера на складе в Гренландии не нашлось. И вообще, цветочки это королевский узор.

Копия благоразумно промолчала.

— Докладывай, — Саша стряхнул пепел с рукава. — Где все?

— Вошли во дворец с полчаса назад, всей группой, — копия махнула в сторону черных створок. — Ворота захлопнулись сами, связи нет с первой минуты. Сначала внутри что-то грохотало. Что-то каменное и очень большое, судя по звуку. Потом все стихло.

Валера поднялся к воротам и приложил ладонь к створке. Металл обжег холодом, а пробный толчок силы ушел в ворота без отклика, растворился, не оставив даже вмятины. Он надавил сильнее, дворец выпил усилие досуха, только по камню вокруг петель пробежала довольная рябь.

— Ну и дрянь, — Валера отнял руку и размял пальцы. — Жрет все, что я в него вливаю. А врежу в полную мощь, и у Нечто появится свеженький слепок короля. Подарок за мой счет, с доставкой.

— То есть выломать дверь ты не можешь, — Саша уселся на ступени и вытянул ноги. — Погоди, какое сегодня число? Впервые в жизни наблюдаю, как ты собираешься думать.

— Не зли меня, малек. Я думаю чаще, чем ты моргаешь, просто не афиширую.

Он спустился и пошел вдоль фасада, ведя ладонью по камню. Стена отзывалась ровным гулом. Сила внутри дворца не сидела на месте, она текла, и вовсе не к воротам.

Саша тоже это уловил. Он согнал с лица ухмылку, присел и прижал ладонь к плитам площади. Пепел вокруг его пальцев пополз тонкими струйками в одну сторону, на глазах выстраиваясь в стрелку.

— Чуешь? — Есенин поднял голову. — Из-под фундамента идет жила. Тонкая, аккуратная, тянет ровно. И уходит она не вниз, а вдаль.

Валера прищурился вдоль направления, которое выложил пепел. Взгляд его прошелся над крышами, над заливом, уперся в светлеющий горизонт и двинулся дальше, через океан и материк.

— Что у нас там? — он прикинул по бледнеющим звездам. — Япония, потом наша Империя, а за ней…

— А за ней Северная Империя, — Саша поднялся и отряхнул колени. — Выходит, все, что эта махина выпивает из округи, утекает за целых полмира. Это какой-то циклопический насос!

— И качает он не в свой карман, — Валера потер затылок. — Вот и вопрос: с чего Нечто сидеть в кладовке, если склад у него на другом конце планеты?

Он прикрыл глаза и проговорил через Внутреннее Хранилище:

— Голубая, отзовись. Есть новости, тебе понравятся.

Ответом была тишина, какая бывает только в наглухо запечатанной комнате. Дворец отрезал связь вместе со всем остальным.

— Молчит, — Валера открыл глаза. — Значит, наши там варятся вслепую, а мы тут любуемся рассветом.

— Пойдем по жиле? — Саша качнул подбородком на север. — Если главное затевается там, каждая минута на счету.

— Затевается там, а люди наши здесь, — отрезал Валера. — Сначала вытащим их и передадим Мишане про твою стрелку, а потом хоть на север, хоть на луну. Раз в дверь нельзя и по стенам нельзя, но про землю под площадью никто договора не подписывал. Копать буду чистыми мускулами, пусть попробует снять слепок с моей трудовой мозоли!

Он поплевал на ладони, поддел край гранитной плиты и вывернул ее из площади с таким хрустом, что копии Адриана дружно отступили на шаг. Затем нагнулся и принялся копать яму. По-собачьи.

На глазах у изумленного рассвета начался первый в истории королевский подкоп под не менее королевский дворец.

Канберра.

Дворец. Тронный зал.

Проход закончился аркой в два человеческих роста, за ней распахнулся тронный зал. Холод здесь стоял куда злее подвального: он выжимал из глаз слезы, намораживал их на ресницах, каждый выдох оседал на вороте колючей коркой.

Позолоту колонн затянуло ледяной пленкой, окаменевшие портьеры висели глыбами. Вдоль стен, от арки до возвышения, виднелись человеческие силуэты, сотканные из света. Десятки фигур мерцали вразнобой, не совпадая друг с другом.

У ступеней трона, словно на последнем издыхании, лежал Ричард Шестой. Казалось, жизни в короле Австралии оставалось на самом донышке. А на самом троне, закинув ногу на ногу, расположился хозяин приема. Латаный пиджак преподавателя сидел на нем криво, в ладонях он перекатывал квадратный предмет из серого камня, по ободу которого бежала цепочка рун. С лица Буслаева на меня глядели черные глаза.

— Дошел, — чернота в его глазницах шевельнулась. — Даже раньше, чем я рассчитывал. Как тебе мой дворец? Я специально оставил дорогу пустой, чтобы ты лично посмотрел на всю эту красоту.

— Планировка спорная, стены ездят, лифтов нет, — я шагнул в зал, и Ерх в моей ладони налился нетерпеливой дрожью. — И с отоплением беда, ваше темнейшество. На резиденцию сильнейшего существа вселенной не тянет, скорее на морозилку с амбициями.

Кутузов и Святослав разошлись в стороны, беря трон в клещи. Генерал держался на полшага позади, как договаривались, я буквально спиной ощущал, чего ему стоит наш с ним уговор.

— То, что у него в руке… Похоже на деталь от портала, — Лора раскинула поверх зала прозрачную схему, по ней побежали отметки. — Не хватает последнего сегмента. И еще, Миша… Я теперь вижу порог снятия твоего слепка, он висит над тобой красной чертой. Выброс выше четверти твоей силы, и через пару секунд на стене появится твоя полная копия. Считай, что ты на диете: четверть порции и никаких добавок.

Четверть так четверть. Вполсилы мне драться уже доводилось, повоюем и на голодном пайке. Голова пока при мне, а ее в этот лимит, к счастью, не вписали.

— Знаешь, зачем я впустил тебя? — Нечто встал с трона, и Ричард задышал чаще, из его горла зашелестело сразу несколько голосов, тихих и нетерпеливых. — Драться с тобой я не намерен. Мне нужен твой отпечаток. И снимать его ты будешь с себя сам.

Он повел артефактом, и пол под Кутузовым вздыбился. Из трещин взметнулись черные копья, штук шесть разом, с гранеными жалами. Я оказался там раньше: Болванчик слетел с запястья, развернулся веером и принял связку на составной щит. Ерх дожал остальное, срезав копья у самого основания. Обрубки осыпались и утекли обратно в камень.

Не успел я перевести дух, как окаменевшая портьера за спиной Святослава треснула и обрушилась на него глыбой в тонну весом. Святослав ушел в сторону, серебристый росчерк его клинка развалил глыбу на четыре аккуратных куска еще в полете.

Вот и вся тактика, простая и подлая. Сам враг в лоб не полезет, так и будет молотить издали, а я стану затыкать каждую пробоину, и каждая заплатка потянет из меня проценты. Рано или поздно я либо не успею к кому-то, либо в горячке перешагну красную черту, и оба исхода устраивают Нечто. Значит, стоять на месте нам нельзя ни секунды.

Я двинулся через зал по дуге, между колоннами, не давая Нечто держать в поле зрения всех троих разом. Жгуты черноты хлестали из пола и с потолка, Лора подсвечивала мне их траектории за миг до удара, я резал каждый у основания, тратя ровно столько, сколько нужно.

Детальки Болванчика разбились на два роя: один прикрывал Кутузова, второй кружил над Ричардом, чтобы Нечто не вздумал доить короля посреди драки. Из арсенала техник, что Лора скопировала за все время, я вытащил мягкий шаг мастера Рея, чтобы вымороженный мрамор перестал скрипеть под подошвами.

Работать в четверть силы оказалось делом непривычным и, чего скрывать, азартным. Каждое движение приходилось покупать по себестоимости, без любимой привычки давить мощью. Таким образом зал превращался в задачник, где на каждый жгут находилось решение в один взмах.

— Ты экономишь⁈ — в голосе Нечто прорезались недовольные нотки. — Мелочный торгаш ты, а не божество! Ну что же… Раз сам ты раскрываться не желаешь, тебя ракроют старые знакомые.

Он стиснул артефакт в кулаке, и галерея силуэтов дрогнула. Четыре из них отделились от строя и вышли на середину зала, наливаясь светом.

Первый тек и переливался, словно вода, сияние переливалось медленной волной, от фигуры веяло якорной тяжестью адмирала. Второй горбился коконом тьмы, из которого складывался угловатый птичий контур с недобро опущенным клювом. Третий вышел вперед знакомой уверенной походкой, от которой у меня заныло где-то под ребрами, потому что эту походку я знал наизусть.

Передо мной стоял слепок Кутузова. Широкие плечи, ровная спина. Нет и намека на старость или седые волосы.

Живой Кутузов двинулся навстречу своей копии прежде, чем я открыл рот. Тени за его плечами поднялись и распустились словно огромный плащ.

— Этот мой, Кузнецов, — уперся он, не оглядываясь на меня. — Не лезь. Со своим прошлым каждый разбирается сам, на то оно и прошлое.

Слепок повторил его стойку до последней детали, зеркально и безупречно. Генерал усмехнулся чему-то своему.

— Экий я был ладный, — протянул он почти с нежностью. — Иди сюда, покажу, чему жизнь учит после пятидесяти.

Святослав без слов сместился влево, забирая на себя птичий контур. По клинку потекло серебро, и слепок качнулся в его сторону, признав противника.

Мне остался третий. Водяной повелитель морей. Адмирал Российской Империи. До сих пор не мог понять, кто из них с Кутузовым был сильнее. И видимо, пришло время это выяснить.

Я перекинул Ерх поудобнее и двинулся навстречу, держа в голове меру: четверть.

Канберра.

Дворец. Библиотека.

Галерея тянулась и тянулась, без конца и края. Богдан шагал первым, задевая макушкой пыльные люстры, Любавка семенила следом и на ходу разглядывала гобелены на стенах, прикидывая, какие нитки пошли бы на такую вышивку.

Сбоку заскрипело, кусок стены отъехал в сторону, и из открывшегося лаза выбралась Катя, растрепанная и злая. Огонек на кончике ее клинка высветил галерею теплым, живым светом, первым за все время во дворце.

— Мой ход уперся сюда, — Катя отряхнула плащ от пыли. — Час ползали чуть ли не на четвереньках, как кроты. Вылезаю, а тут вы прогуливаетесь среди гобеленов…

Она повернулась назад.

— Так, а где те двое из Халифата? Кажется, мы были вместе…

— Найдутся, — махнула рукой Любавка. — А нам втроем теперь веселее.

— Идем к тем дверям, возможно, они там, — кивнул Богдан. — Кажется, я слышу там какие-то голоса…

— Ишь какие большие, — сказала Любавка. — Я такие люблю, за ними всегда что-нибудь интересное.

Двери и вправду оказались знатные: резные, в три человеческих роста, с бронзовыми накладками, поседевшими от инея. Богдан толкнул обе створки разом, и на путников дохнуло запахом старой бумаги и кожи переплетов. Запах библиотеки еле пробивался, цедился, как сквозь вату.

Библиотека поднималась ярусами на добрую высоту собора. Стеллажи уходили под потолок, лестницы на колесиках вмерзли в рельсы, тысячи корешков смерзлись в разноцветные пласты.

Посреди зала, между читальных столов, их ждали двое. Первый напоминал оплывшую свечу в полтора человеческих роста. Рыхлое тело без шеи, кожа серая и мятая, и вся она непрерывно шевелилась, потому что под ней, не переставая, что-то ползало. Второе божество стояло поодаль, высокое и сухое, собранное из костяных пластин, вместо лица по черепу тянулась вертикальная щель, из которой сочился белесый свет.

Любавка окинула обоих оценивающим взглядом портнихи и наморщила нос.

— Тысячи лет живут, а одеваться никто из них так и не выучился, — она вздохнула с искренним огорчением. — Хоть бы мешок на себя накинули, что ли. Я бы и мешок подшила.

Рыхлый качнулся вперед, кожа на нем пошла крупной волной. Голос у него оказался влажный, с бульканьем на каждом втором слове.

— А я тебя знаю, — сказал он. Щелки глаз отыскали Богдана и расползлись в подобии улыбки. — Едок. Мелкая прожорливая тварь из моего загона. Сколько же ты моих деток перевел, пока там сидел.

Богдан остановился как вкопанный. В галерее за спиной жалобно тренькнула люстра.

— Загон… — повторил он тихо. — Так это был твой загон. И черви твои. И монстры, которых на меня спускали каждую неделю, тоже твои.

— Мои, а чьи же? — божество забулькало, по телу его волны побежали быстрее. — Ты развлекал меня годами, едок. Особенно забавным ты был при смерти. Лежишь, скребешь коготками, а сам все равно жуешь. Мы на тебя даже ставили, доживешь до утра или нет. Я, к слову, всегда ставил против.

Катя покосилась на Богдана и на всякий случай отступила на шаг. Любавка, наоборот, подошла и тронула его за локоть.

— Богдан, дыши. Помнишь, чему Миша тебя учил? Сначала план, потом…

— План простой, — Богдан хрустнул шеей. — Замочить обоих. Я твоих, гад, червей три года жрал, они на вкус хуже сапога. Я после них на лапшу смотреть не могу. Так что должок с тебя, пузырь, и проценты набежали солидные.

Он шагнул вперед, и все человеческое сползло с него за пару шагов. Из-за спины с треском вылезли крылья, раскидав стопки книг по бокам, по рукам пробежала темная чешуя, изо лба выскочили витые черненые рога. Пол под его весом просел, замершие лестницы сошли со своих рельсов и рухнули.

— Ой, как страшно! — рыхлый бог всплеснул короткими ручками, кожа лопнула сразу в десятке мест. Наружу хлынули черви, каждый в руку толщиной, белесые, со ртами на обоих концах. Они падали на пол, сплетались в ручейки и потекли навстречу Богдану.

Костяное божество тоже ожило. Щель на черепе распахнулась шире, свет из нее ударил в потолок, пластины на теле пришли в движение, перестраиваясь в длинные зазубренные лезвия.

— Червяки мои! — Богдан врубился в поток с разбега, первый же взмах когтей разбросал по залу добрую сотню извивающихся обрубков. — Идите к папочке! Я по вам не скучал!

Катя крутанула клинок, и по лезвию с гулом побежало пламя. Огонь охватил ее волосы, стек по плечам. В промерзшем зале стало куда теплее.

— Костяной на мне! — крикнула она, уходя от первого лезвия перекатом через стол. — Любавка, прикрой Богдана, его сейчас затопит!

Любавка аккуратно, по-хозяйски, положила на стол сумку с нитками, шагнула навстречу червивому потоку и открыла рот. Из ее горла ударил тонкий алый луч, прошел по залу ровной строчкой и сжег волну червей вместе с двумя стеллажами позади. Запахло паленым, страницы взметнулись под потолок и закружились по залу пушистой метелью.

Рыхлый бог заревел, растеряв все свое веселье, и покатился вперед, давя собственных детей. Богдан встретил его лоб в лоб, ухватил за складки и впечатал в колонну так, что ярус над ними охнул и просел.

— Ставки принимаются! — прорычал он в булькающую морду. — Доживешь до утра или нет. Я, к слову, ставлю против!

Библиотека, простоявшая триста лет, доживала последние минуты.

Потолок над Богданом и Любавкой треснул. По лепнине зазмеился разлом, вниз сыпануло мерзлой трухой, и целый пласт перекрытия обвалился в зал вместе с обломками верхнего яруса. Из пролома, кувыркаясь, вылетели двое и грохнулись на читальные столы, проломив столешницы насквозь. В оседающей пыли появились бритоголовый Фарид и Касим, оба в крови с головы до пят, но живые.

Катя, которую костяное божество успело загнать на верхний ярус, пропустила удар и упала следом. Приложилась спиной о груду смерзшихся томов, но тут же вскочила на ноги и вытерла кровь со лба. Удар божества был мощным. Очень мощным.

— Твою… — процедила она, вытирая кровь. Снова и снова.

А кровь все хлестала и хлестала.

Клон Нахимова не стал тянуть. Остановился в десятке шагов, расставил ноги на ширину плеч и заложил руки за спину. Помощь Лоры мне не понадобилась, эту стойку я запомнил на всю жизнь: на корейском побережье адмирал ровно так встретил мага с молотом и разделал его, не сойдя с места ни на шаг.

— Плотность у копии высокая, но резерв конечный, — Лора развернула возле фигуры столбик цифр. — Дворец кормит его с ложечки, а не из бездонной бочки.

Светящаяся кисть копии шевельнулась, и во мраке за колоннами отозвалась вода. Она сочилась из промерзших труб, стягивалась в тугие рукава и ползла к хозяину, шурша ледяной крошкой.

Первый хлыст пошел снизу. Его я перепрыгнул, второй пропустил над плечом. До колонн не дотянулся ни один: вода схватилась льдом еще в полете и рассыпалась с сухим треском.

Вот и главная закавыка этого боя, и работает она на меня. Дворец выпил из воздуха тепло до последней крохи, и вода здесь живет считанные мгновения. Слепку приходится разогревать каждый удар собственной силой, иначе оружие замерзает раньше, чем долетает до цели. Настоящий Нахимов раскусил бы такую арифметику с первого взмаха и перешел бы на лед. Копия раскусывать не умела: она помнила лишь то, что адмирал делал при жизни, и упрямо гнала воду.

— Каждый его хлыст стоит втрое дороже твоего уклонения, — подытожила Лора. — Продолжай в том же духе, и он посыпется. Торговая блокада по-кузнецовски.

— Только адмиралу ни слова. А то еще обидится, раз мы с его двойником в два счета.

Я двинулся по дуге, уводя противника подальше от ступеней, где еле слышно дышал Ричард. Один рой деталек висел над королем плотным зонтом, второй кружил у колоннады, держась при Кутузове. Слепок разворачивался следом за мной всем корпусом, тяжело и основательно, с той непоколебимостью, за которую адмирала уважал весь флот. Хлысты забили короче и злее — дворец подкинул своей игрушке свежую порцию энергии, и мне пришлось нарастить скорость.

Слева, у колоннады, сшиблись два Кутузова. Тени сорвались с плеч клона широким веером и ударили сверху и с боков разом. Старику пришлось уйти за ближайшую колонну. Собственные тени генерала поднялись навстречу, сплелись с чужими, и мрамор под обоими потемнел от черноты. С моей стороны стало трудно разглядеть, где заканчивается один боец и начинается второй.

Однако разница все равно читалась. Клон двигался чисто и мощно, вкладываясь в каждый удар всем корпусом. Оригинал экономил: спускал чужую силу в пол, отходил на полшага раньше необходимого. Клон напирал, оригинал дышал все тяжелее.

— Ишь, лупит как по уставу, — Кутузов пропустил над собой теневой веер и хекнул. — Раздел третий, наступательный бой. Я к этой книжке, между прочим, поправки писал!

Слепок беседу не поддержал. Он вообще ничего не делал, кроме того, что давил, резал, заходил с флангов, рубил как мясорубка. Немая копия казалась страшнее оригинала.

— Пульс у генерала сто шестьдесят, — цифры Лоры повисли в углу моего зрения. — Амулет мигает через раз. На таком ритме его хватит минут на десять.

— А на сколько хватит копию?

— Дворец ее подкармливает. Так что копию хватит на всех.

Я стиснул зубы и вернулся к своей воде. Уговор есть уговор, генерал выпросил этот бой себе, и прерывать его сейчас было крайне неразумно. Пока.

Справа от трона, тем временем, разворачивался самый тихий поединок вечера.

Слепок Эля раскрылся: кокон тьмы распахнулся, и птичий контур вырос до трех метров, из-под клюва потекли жгуты мрака. Святослав встретил тьму молча. Клинок в его руке налился серебром, свет стекал с лезвия на пол и расползался под сапогами ровной лужей.

Я следил за ними урывками, между ударами хлыста, и странность заметил даже так: тьма у копии выливалась ровная, глухая, без единой алой прожилки. Настоящий Эль после получения сил верховного вампира искрил красными молниями с каждого пера. Выходит, отпечаток сняли давно, задолго до того, как гусь дорос до нынешнего себя.

— Копия прошлогодней версии, — хмыкнула Лора. — Без сигары и без молний. Подделку видно за версту.

— Эль обидится, — сказал я, отрубив очередной хлыст. — Он за своими обновлениями следит трепетнее, чем Надя за курсом кристаллов.

Святослав разобрался со странностью раньше меня. Вскинул ладонь над головой, и серебро полилось сверху. Мне вспомнился бой, где он вот так же висел над полем и вжимал Нечто в землю.

Тьма под натиском света быстро просела. Враг забился, жгуты заметались, пытаясь добраться до врага, но серебро лилось бесконечным потоком. Вскоре копия начала истончаться и Святослав взмахнул клинком. Сила рухнула стеной, черный силуэт сжался и погас, оставив на мраморе талый отпечаток.

— Оригинал давно перерос тебя, — негромко сказал Святослав и направился к Ричарду.

С трона донесся смешок. Нечто наблюдал за побоищем с возвышения, поглаживая свою вещицу, которую не выпускал из рук. Чернота в глазницах Буслаева поблескивала от удовольствия.

— Один готов, — многоголосье прокатилось по залу, и у меня засвербило в затылке. — Не переживай, Кузнецов, у меня их целая галерея. А вот тесть твой, гляди-ка, сдает. Ты ведь можешь спасти его одним выбросом силы. Одно движение без оглядки на лимит, и старик доживет до утра. Неужели тебе его не жалко?

Провокация была примитивной, и все равно работала. Кутузов сдавал, и это подталкивало меня все ближе к красной черте. Лора держала процентовку в углу зрения: двадцать три процента, двадцать четыре…

Клон Кутузова все сильнее продавливал старика. Оригинал отступал вдоль колоннады, сипло дыша и парируя уже не каждый удар, а через один. Клон почуял слабину и полез в лобовую: широко, всем арсеналом, и по всем правилам наступательного боя.

И тут генерал споткнулся. Завалился на правую ногу, тяжело, по-стариковски, в тот же миг опора ушла у него из-под каблука. Клон шагнул в «окно», занося клинок для последнего удара.

Вот только споткнулся Кутузов не просто так. Каблук уже полбоя крошил ледяную корку на одном и том же пятачке, и сообразил я это только теперь. Носок сапога поддел горсть крошева и швырнул клону в лицо.

Враг прикрылся предплечьем, открыв корпус. Клинок старика вошел ему под ребра по самую гарду, а следом сверху обрушились и тени — всем скопом. Клона просто вмяли в пол.

Свечение расползлось по мрамору и стекло в щели между плитами. У колоннады остался один единственный Кутузов, старый, мокрый от пота, опирающийся на меч обеими руками.

— В мое время за такой фокус давали наряд вне очереди, — просипел он, отдуваясь в обвисшие усы. — А нынче мир спасают…

Договорить ему не дал собственный амулет. Камень на груди вспыхнул, замерцал и почти сразу потемнел до едва различимой искры. Кутузов осел на колено. От сапог по полу потянулись тени — тонкие, жадные, не слушающие хозяина. Я почуял через весь зал, как внутри старика заворочалось то, что он тридцать лет держал на цепи. Генерал придавил тени ладонью и загнал обратно, но далось ему это с трудом.

— Держитесь, Сергей Михайлович, — я ушел от сдвоенного хлыста и встал так, чтобы видеть обоих: и его, и своего противника. — Обещание в силе. Разберусь с дворцом и изгоню из вас эту дрянь.

— Ловлю на слове, — Кутузов вытер лицо трясущейся ладонью и поднялся. — Помирать погожу, мне еще внука на ноги ставить.

Рой деталек сомкнулся вокруг генерала защитным коробом и оттеснил к ступеням, под присмотр Святослава. На этот раз Кутузов не спорил, и от его покладистости мне стало тревожнее, чем от всех теней разом.

Мой противник, тем временем, решил, что хватит мелочиться. Вода перестала хлестать и начала скапливаться в одном месте. Клон Нахимова стягивал ее отовсюду: из труб, из наледи, даже иней с колонн стекал на пол ручьями. Над светящейся фигурой вырос водяной вал в половину зала. Он гудел, и так сильно, что дрожали плиты. Это была вершина арсенала Нахимова. Такой волной адмирал когда-то выворачивал море у корейского берега.

— Подогрев этой массы съест у него треть резерва, — Лора подсветила вал красным. — Плохая новость: если масса до тебя дойдет, четвертью силы ты не отделаешься.

— Она не дойдет.

Я знал, что будет дальше. Знал по выставкам, по Корее, по спаррингам на заднем дворе поместья, где нам с адмиралом пришлось пару раз схватиться. Перед коронным ударом Нахимов всегда делал одно и то же: переносил вес на заднюю ногу и задирал подбородок, любуясь собственной работой.

Полсекунды чистого адмиральского самодовольства. Живому Нахимову они прощались, потому что подобраться к нему сквозь стену воды в этот момент не смог бы никто. Клон повторил ритуал с абсолютной точностью: вес на заднюю ногу, подбородок вверх.

Я шагнул в просвет между рукавами, где вода уже сформировала вал и открыла хозяина. Ерх вошел в сердцевину свечения снизу-вверх, и дрогнул от удовольствия, распробовав добычу.

Мигнув, клон рассыпался искрами. Водяной вал над нами замер и, лишившись подогрева, немедленно замерз и рухнул прямо на меня. Детальки были тут как тут — растянулись надо мной щитом. Ледяное крошево забарабанило по пластинам.

— Передам адмиралу, что подбородок его однажды погубит, — я стряхнул льдинки с плеча. — Пусть тренирует скромность.

Тишина в зале продержалась недолго. На возвышении лязгнуло, Нечто встал с трона и чернота из его глазниц поползла по вискам тонкими жилами. Ричард захрипел, и из его приоткрытого рта послышался шелест множества глоток, злых и нетерпеливых.

— Три клона за четверть часа, — многоголосье наполнило зал до потолка. — Признаю, подборка вышла неудачная. Вы в этом мире слишком хорошо знаете друг друга, все со всеми дрались, пили и роднились. Что ж, тогда получите гостя, которого не знает никто из вас.

— Доставка из соседних вселенных? — сказал я. Ерх отозвался на мои слова согласным гулом. — У тебя проблемы с ассортиментом, Нечто. Сплошные подделки и контрабанда.

Вместо ответа Нечто прижал каменный сегмент к груди, и галерея силуэтов вдоль стен дрогнула. Десятки фигур померкли разом, их свет потек по стенам и направился к дальнему углу, где начал сливаться в единый контур, вырастая на глазах.

Два метра, два с половиной. Три. В стороны развернулись плечи шириной с дворцовые ворота, из корпуса выдвинулись руки: одна пара, вторая, третья. Над макушкой зажегся венец пламени, по ледяному залу поплыло тепло, только радости оно не принесло никому.

Внутри я весь сжался. Такого гостя наш лимит не предусматривал.

— Твой король небрежен, — Нечто смаковал каждое слово. — По дороге сюда он заглянул в соседнюю вселенную, размял кулаки и наследил. Слепок вышел бледный, тамошний мир нищий на силу. Но даже бледная тень Чала Конерука весит больше, чем вся твоя компания вместе взятая.

— Хорошая новость, — Лора сглотнула. — Лимит на панику не распространяется. Паникуй в полную силу.

Шестирукий контур сделал шаг, и мрамор под ним просел с хрустом. Кутузов перехватил меч, Святослав встал перед Ричардом, серебро на его клинке разгорелось ярче.

Я скрипнул зубами. Вот тебе на… Ждал-ждал Валеру, и, какая ирония, дождался таки, но совсем не того…

Канберра.

Дворец. Библиотека.

Любавка добралась до Кати первой. Прикрыв ее собой, пульнула в божество лучом, а затем врага взял на себя Богдан и счастливо нашедшиеся Касим с Фаридом.

Царевна сидела на груде смерзшихся томов, зажимая лоб ладонью. Кровь просачивалась между пальцами, бежала вниз по запястью и капала на переплеты. На морозе ярко-алые капли не желали застывать, каждая прожигала иней как масло.

— Дай гляну, — Любавка отвела ее руку и сощурилась. — Ох ты ж… Края ровные, а не сходятся. Ткань так себя ведет, когда кроишь против долевой.

— Утешила, — Катя выдавила кривую усмешку. — Всю жизнь мечтала узнать, что меня скроили против долевой.

Рассечение было неглубоким, и это пугало сильнее всего. Царапина такого размера закрывается сама, а эта и не думала. Кровь шла с холодным упрямством.

— Это оружие божества, Любавка. Тут ни зелье, ни заклинание не возьмет.

— Зато возьмет нитка! — Любавка достала иглу и зубами отмерила нить. — Сидеть смирно, царевна! Шить буду.

— Ты серьезно?..

— Я на Богдане тренировалась, у него шкура толще. — Игла пошла короткими ровными стежками, нить в ее пальцах слабо засветилась, впитывая хозяйскую силу. — И не дергайся. Кривой шов позорит мастера.

Шов лег аккуратный, стежок к стежку, и кровь послушалась. Не остановилась, нет, но из ручья превратилась в ленивую нитку, что медленно набухала вдоль шва. Любавка положила на рану бинт и укрыла ладонью царевны.

— Держи и не геройствуй. Моя нить выиграла нам время, но не победила рану. Тебя надо к лекарю, и быстро.

Времени у них было в обрез, и обе это понимали. В десяти шагах от них Богдан вспоминал молодость.

Черви прибывали без передышки. Рыхлый бог лопался новыми прорехами, белесые твари сыпались из него потоками, вели они омерзительно. Попросту говоря, жрали все, до чего могли дотянуться. Полки, книги, плиты на полу и — быстро бежали жрать противников божеств.

Богдан рубанул по ручейку червей когтями и вспомнил один простой факт, который потряс его еще во время заточения в ином мире. Эти твари, будучи разрубленными, не умирали: половинки слепо тыкались друг в друга, срастались и ползли дальше как ни в чем не бывало.

Против этой дряни работал только один способ, и способ этот он поклялся себе больше не вспоминать. Увы, клятву пришлось отложить.

Богдан на лету поймал ближайшего, сунул в пасть целиком и сжал челюсти. Хрустнуло, тварь дернулась и пропала у него в глотке — и уже насовсем. Сила Богдана выжигала Хаос изнутри. Раз попав к нему в пасть, тварь не выберется уже никогда.

— Все еще без соли! — проворчал он с набитым ртом и кинулся в самую гущу червей.

Рыхлый бог заверещал. Веселье из него вытекло вместе с очередной волной червей, и волна эта не докатилась до цели: Богдан шел навстречу и пожирал все, что кидалось на него. Пожирал с хрустом, чавкая, деловито и страшно. С каждой проглоченной тварью его шкура наливалась темным глянцем.

— Ты!.. — забулькал рыхлый, пятясь между читальных столов. — Ты жрешь моих деток!

— Ужинаю, — Богдан снял с плеча двух тварей и отправил следом за остальными. — Ты сам накрыл на стол. Столько лет кормил меня этой дрянью, так что меню я знаю наизусть.

— Богдан! — крикнула Любавка. — Рукав!

Он скосил глаза. Свежезашитый рукав снова висел лохмотьями, по привычке ему стало совестно. Впрочем, червей меньше не стало и поэтому ему пришлось вернуться к ужину.

Рыхлый уперся спиной в колонну. Отступать стало некуда, и он пошел ва-банк: его кожа вздулась целиком, готовясь выплеснуть все, что еще ползало внутри. Богдан не дал. Он врубился в мягкую тушу по самые плечи, рванул складки в стороны и полез внутрь, где в бледном мешке колотилось ядро, светящееся и жирное.

— А вот и десерт!

Зубы сомкнулись на ядре, и Богдан вырвал его из брюха божества. Того тряхнуло, и он рухнул на пол дырявым мешком. Оставшиеся черви в зале растеклись серой жижей, проедая дыры в мерзлом полу.

Костяному божеству гибель напарника не понравилась. Щель на его черепе распахнулась вовсю, свет выплеснулся из нее широким веером, а пластины по всему телу с сухим стрекотом перестроились: из зазубренных лезвий в длинные метательные иглы.

Первый залп разнес стол, рядом с которым секунду назад сидела Катя. Царевну спасла Любавка, дернув за шиворот. Второй залп она встретила сама: из ее рта вырвалась алая светящаяся нить и прошлась поперек зала, срезая иглы. Запахло жженой костью, обломки застучали по полу.

— Раненых добивать нехорошо, — ровным голосом объявила Любавка, вставая между Катей и костяным. — Меня этому папа учил. Тебя, наверное, воспитывали в другом месте.

Слева и справа от костяного одновременно выросли две фигуры. Божество замерло в нерешительности. Впервые за весь бой.

Клещи Халифата сошлись.

Фарид ударил первым. Пол под костяным вздыбился, из мраморной крошки вылезли два кулака в человеческий рост и грянули с боков, зажимая тварь в тиски. Пластины выдержали, но по ним зазмеились трещины.

Фарид добавил жару: его ладони полыхнули, и камень в тисках раскалился докрасна. Нагретая кость повела себя ровно так, как ведет любая кость в жарком огне: подвижная броня божества заклинила, не успел он двинуться.

Касим стоял в трех шагах, смотрел в светящуюся щель на черепе, его зрачки сузились до точек. Менталист лез в голову твари. То, что он там нашел, разумом не было. За светом не оказалось ни мыслей, ни воли, ни хотя бы голода. Там стоял хор. Тысячи голосов, слившихся в единое бормотание. Стоило Касиму коснуться их, как оно оборвалось. Хор заметил гостя.

— Рано, — прошелестело на тысячу ладов. — Дверь еще закрыта. Но мы уже близко. Мы уже слышим ваш мир.

Касим отшатнулся, из носа у него потекла кровь. Он вскинул руку, и воздух над его ладонью свернулся в плотное копье. Бросок пришелся точно в щель. Свет в черепе лопнул, костяная башка треснула по вертикали. Фарид довершил дело, сведя раскаленные тиски до конца. Божество осыпалось грудой покореженных пластин.

Тишина в библиотеке стояла недолго.

— Где вас носило? — спросила Катя.

— Мы осмотрели верхние этажи, — Фарид стряхнул с ладоней каменную пыль. По его лицу нельзя было понять, шутит он или отчитывается.

— Осмотрели, — подтвердил Касим, зажимая нос. — Там совсем не весело.

Богдан вытер рот лапой и втянул чешую. Рога ушли в череп, крылья сложились, пропав на спине, и через пару вдохов посреди разгромленного зала стоял высокий мужчина в изодранном плаще, у которого что-то не сходилось в глазах.

— Касим, — он присел рядом с менталистом. — Что там было, в башке у этого? Ты аж посерел.

— Там не разум, а сосуд, — Касим подбирал слова медленно, каждое давалось ему с усилием. — Внутри хор. Их тысячи, и все они ждут по ту сторону. Ждут, когда им откроют. Нечто строит Дверь, и мы деремся с теми, кто стоит в очереди.

В зале стало тихо. Слышался шелест кружащих страниц и треск остывающих пластин. Любавка стряхнула оцепенение и деловито проверила Катину рану. Бинт промок насквозь. Царевна держалась на одном упрямстве, румянца в ее лице не осталось совсем.

— Философию отложим, — отрезала Любавка. — Кате нужен лекарь, счет на минуты. Богдан, ломай стену. Тут больше нечего сторожить.

— А дворец ее не… — начала Катя.

— Пусть попробует.

Богдан подошел к стене, за которой, по его прикидкам, лежал тронный зал, примерился и вдруг замер, не донеся кулак. Сквозь камень, сквозь ярусы и перекрытия к нему тянулась сила. Знакомая до последней нотки: жар, размах, пламенный венец над макушкой. Он бы на что угодно поклялся, что там дерется Валера, если бы не одно «но». От этой силы тянуло холодом, а от Валеры холодом не пахло даже в Гренландии.

— Дядя Валера там, — выдал Богдан. — Только пахнет он неправильно.

Он вложился в удар всем весом. Стена ухнула, брызнула каменным крошевом, и в пробоине открылся темный коридор. Края пролома дрогнули, потянулись было друг к другу по старой дворцовой привычке и застыли на половине движения. Дворец еще раз попробовал зарастить «рану», только питать перестройку было уже нечем. В подвале больше не осталось энергии.

— Ага, — Богдан оскалился. — Кто-то внизу перекрыл тебе кормушку.

Он подхватил Катю на руки, бережно, по-домашнему, и шагнул в темноту. За ним прыгнули и Касим с Фаридом. Любавка двинулась следом, на ходу вдевая в иглу свежую нить. Что-то ей подсказывало, что шить сегодня придется еще не раз.

Сахалин.

Госпиталь.

Петр Романов никогда не верил в «тот свет». Рай, Вальгалла, Елисейские поля, Чистилище, Нирвана… Нет, все это всегда казалось ему чушью. Возможно, из-за того, что за триста лет царь давно растерял веру в собственную смертность. А возможно, будучи сыном своего крайне рационального отца, сам был слишком рационален.

В самом деле, если он прожил целых три века, как такая долгая жизнь вообще может прерваться?

И вот, кажется, настал момент истины. Последним, что Петр помнил, прежде чем его глаза закрылись навсегда, был Он. Не уверовать здесь было просто невозможно. Так царь и поверил. И ушел со спокойной душой.

Он был рад, что и тут отец ошибся.

Тьма была такой спокойной. Тихой и мягкой. Его словно несли на невесомом покрывале. Несли куда-то, где было ужасно спокойно и тихо… Ну, разве что, кто-то то и дело стонал, ругался, клял все на свете и звал санитара, но царь быстро отрешился от всего…

За долгие века Петр приучил себя к мысли, что отдохнет он как-нибудь потом, возможно в «гробу», и вот, кажется, настал тот самый миг. Миг долгожданного отдыха. Миг, когда можно полностью расслабиться и отдаться ничему.

Но. Неужели это все? То, что он оставил за плечами больше не важно? Ни дети, ни Империя, которую он хранил, как отчий дом? Ни Ольга.

— Петя… — вдруг послышался странно знакомый голос. — Петя, просыпайся…

Петр открыл глаза и увидел перед собой женщину в белом. На голове сверкающий шлем с крыльями. За спиной длинный плащ, длинные белые волосы колыхались как струящееся молоко, в руке было копье. Ее тело сковывали доспехи, всю ее окутывало серебряное сияние.

Царь сощурился. Эта бледнокожая валькирия была ужасно похожа на его жену Ольгу. Ольгу, спустившуюся за ним с Небес.

— Петя, вставай, — она протянула ему руку, — Тебе пора.

— Оля?

Она кивнула.

— Хорошо выглядишь, — не покривил душой царь. — Что? Куда? Зачем тебе копье?

Она поманила его пальцами, а потом попыталась поднять.

— Куда?.. Нет, у меня еще столько дел.

— Пошли. Хватит дел. Ты, как никто другой, заслужил отдых. Помнишь, как ты обещал мне, — Ольга улыбнулась. Хитро, с умыслом. Как обычно улыбалась его дорогая жена. — «Выйду в отпуск, вот мы и…», или «В могиле отдохну, Оля». Почему бы нам не совместить эти два вида отдыха?

Петр хотел было взять ее руку, позволить валькирии унести его куда-то в свет, где не было ничего, кроме легкости, и, возможно, вина с бесконечным кабанчиком, но на плечи навалилась такая неподъемная тяжесть, что его немедленно припечатало к земле. Или на чем он там лежал.

— Нет, Оля, — сказал Петр. — Там дети. Да и Империя… Она вся на мне… — С каждым словом он чувствовал, как тяжесть все сильнее вжимает его в землю. — Представь, что Павел займет мое место. Нет, он, конечно, парень смышленый, но…

Ужас. Только представил, и мурашки по коже. Павел — Император Всероссийский. Он с сестрами, а против них кубло змей, что зовется аристократией, генералитетом и спецслужбистами. А ведь еще и заграничные «партнеры». Нет, им точно крышка.

— Лучше потом, — покачал головой Петр. — Вот возьму отпуск, и…

Его «жену»-валькирию, как ужалили. Брови строго сошлись на переносице. Крылышки на шлеме хищно задергались.

— Я же и ударить тебя могу, Петя, — она сжала копье. — Вот этим. Пошли! Вечный покой ждет. Я так долго ждала! Триста лет ждала отпуска! Пусть и на том свете! Пошли, Один ждет!

Она попыталась схватить его, но царь не дался.

— Какой еще Один, Оля? Потом. Меня ждут дети. Да и ты жива, не говори ерунды. Из Москвы эвакуировали всех. В том числе и тебя.

— Пошли! Я умерла по дороге в… К родителям!

Петр закатил глаза.

— Твои родители умерли в 1726 году. От чумы.

Посетовав, что потратила на него лучшие годы жизни, валькирия вскинула копье над головой и с криком поразила Романова прямо в грудь.

Боль пронзила его от макушки до пят, а потом…

Голоса «снаружи» ворвались к нему как ураган. Он открыл глаза и буквально вскочил на постели. Все было белым и одновременно красным. На полу было мокро, тут и там сновали люди, и так быстро, что на мгновение Романову показалось, что за спиной у них крылья, но нет. Это были халаты.

Он в госпитале. Он жив.

Царь выдохнул. Нет, он еще повоюет. Прости, Оля. Или кто ты там, с крылышками на шлеме. Тебе придется подождать. Еще лет сто, минимум.

— Проснулся? — послышался голос. Царь увидел Чехова, что сидел рядом с ним с кружкой чая. — Прости, но пришлось снова запускать тебе сердце. За ним глаз да глаз. Ты, спи-спи, я покараулю. Даю слово, это последний раз.

Романов хотел ответить, но в горле все спеклось. Пусть царь и жив, но он чувствовал себя так, как, наверное, чувствовал себя кот Васька, в тот единственный раз, когда он решил, что хорошей идеей будет заночевать в стиральной машинке кремлевской прачечной. Как иронично, что поутру прачка собралась устроить большую стирку. Ох, она тогда весь Кремль на уши подняла…

Улыбнувшись, царь попытался подняться, но едва его ноги коснулись земли, как его немедленно уложили обратно. И нет, не Чехов, а Роза, которая появилась буквально из-под земли. На ней не было ни кольчуги, ни шлема, но будь она валькирией, Романов бы не удивился. Роза смотрела на него так, будто он был малолетним ребенком, пойманным в кладовой с полным ртом конфет.

— Мне уже лучше, — сказал Петр, чувствуя, как любое движение отзывается во всем теле. — Чехов творит чудеса.

Чехов тоже выглядел как побитая жизнью тряпка, но он хотя бы ходил. А еще пил чай, и, судя по десяткам стаканчиков, валяющихся повсюду, это не его первая кружка.

— Мне тут чудес не нужно, — сказала Роза, с силой укладывая Петра обратно на кушетку. — И статистику смертности сверх «нормы» тоже. Лежите, Петр Петрович. Сейчас подадут компот. С баранками. А будете упорствовать — получите полный клистер.

— И ты так разговариваешь со своим ца…

Роза обезоруживающе улыбнулась, и царь вжался в подушку. Нет, конечно. Она давно присягнула Кузнецову, а он здесь всего лишь гость. А значит, пленный. По крайней мере до тех пор, пока не вернется царь Сахалина.

Тут в лазарете открылись двери. Романов уже было подумал, что в него сейчас будут насильно заливать компот, но в помещение вошел Пушкин. У него на голове была какая-то нелепая шапка, однако взгляд был зверски серьезен.

— Так! — и Роза наставила на приближающегося поэта палец. — Лежать!

Пушкин отрицательно мотнул подбородком. Его немного пошатывало, но выглядел поэт куда лучше, чем Чехов. А уж Романов и подавно.

Пушкин наставил палец уже на Романова.

— Он нам нужен.

— Нам⁈

Из-за его широкой спины вышел Лермонтов. А также Есенин-старший и Фанеров. Все четверо в больничных халатах и в тапочках, лица были желтоватые, однако глаза такие, будто они собираются на войну.

— Нам. Он нужен отряду Владимира Кузнецова.

Сахалин.

Лаборатория Натальи.

Наталья десять раз была на грани. Но брала себя в руки и все равно продолжала.

Эта штуковина… Или «Объект Рита», как она была описана во всей документации, была самым сложным устройством, которое только попадало ей в руки. Риту приходилось одновременно паять, сваривать, крутить гайки, соединять при помощи микропинцетов с использованием микроскопа, а еще костылять по «такой-то матери». Как ни странно, но последнее тоже помогало. Устройство, лежащее на столе перед Натальей, постепенно приобретало первозданный облик.

Унуру тоже пришлось попотеть, ибо он был первым, на кого Наталья злилась, когда очередная деталь вставала как-то не так.

— Твою ж мать! — и зарычав, Наталья снова накинула маску и сварочные искры брызнули к ее ногам. Как же эта Рита ее достала!

А тут еще и Дикая Зона решила, что одного Прорыва на сегодня точно маловато. Им с Унуром пришлось буквально разорваться — и пытаться собрать неуступчивый механизм, и стараться не проморгать приборы. Отменять военную тревогу в такой ситуации явно будет преждевременным.

— Нет, это не похоже на Прорыв, — сказал Унур, показывая Наталье графики. Искры прожигали в них дырки, но он не отступал. — Из глубины идут какие-то пульсации. Никогда такого не видел, а я, проживая в самой Зоне, видел всякое…

Наталья только отмахнулась. Она битый час пыталась соединить две детали, но все никак не выходило. Нет, эта штука явно издевалась над ней! Стоило только порадоваться, что детали встали, как они — хоп! — и отказывались соединяться. Это как собирать паззл, где нет ничего, кроме одного сплошного неба, травы, воды и клочков облаков. А еще отражения того и другого.

— Небо с травой… — бурчала Наталья, высунув от натуги язык. Искры летели ей под ноги, температура в помещении давно преодолела сорок градусов, пот шипел, падая у нее со лба. — Вода с травой…

— Чего? — удивленно повернулся Унур. — Ты что-то…

— Тихо! Что там в Зоне?

Только Унур собирался ответить, как лампы над головой замигали. А потом освещение стало красным.

Канберра.

Дворец. Подвалы.

— Стоп! Стоп!

— Все? — Валера прекратил копать. — Можно рыть наверх?

Есенин, сидящий в тоннеле, что они рыли под дворцом, пробормотал что-то нечленораздельное. Его трясло, он то и дело пытался удрать, но копии Адриана, что помогали копать и держать этого плаксу, не дали Саше и шага ступить.

— Попробуй, — наконец сказал он и в очередной раз хлюпнул носом.

Валера сплюнул.

— Ты в прошлый раз сказал — копай наверх! — вскрикнул он. — Я и начал копать, помнишь, где мы вылезли? Правильно, с другой стороны, и уперлись в фонтан. Теперь ты точно уверен?

— Ну…

Валера застонал. От Есенина ни в копке, ни в подземной навигации не было никакого толку. Могущественный маг. Самый сильный боец в Империи и, возможно, на Земле. А стоило ему оказаться в замкнутом пространстве, как он словил «дозу» клаустрофобии. А еще тупизны.

— Ладно, Саня, будь по твоему.

Вскоре его могучие руки, которые работали почти как щит метростроя, уперлись во что-то каменное.

— Опять фонтан⁈

— Постой, я что-то слышу, — оба прислушались. Кажется, там кто-то говорил.

Валера смог расслышать «…Эти двое кретинов, наверное, пошли по кабакам», и голос был знакомый. Значит, им точно сюда! Боднув каменюку головой, Валера встал во весь рост и оказался в каком-то насквозь промерзшем подвале.

— Ой!

Что-то пискнуло и завозилось над головой Валеры. Поворачиваясь словно локатор, он оценил обстановку. Людей тут было много, среди них были те унылые римляне, среди которых несколько десятков лиц принадлежали все тому же Адриану. Увидев, как одна из плит поднимается над полом, они страшно перепугались, Хана едва не пульнула в Валеру заклинанием, но, к счастью, кореянка была глазастой.

— А вот и они! Легки на помине!

— Пусти! — крикнули где-то сверху, Валера поднял глаза. Кажется, на плите, которую он поднял головой, кто-то сидел, ругался и болтал ногами. Это была Анастасия Романова.

Выбравшись и поставив Настю на пол, Валера вытащил трясущегося клаустрофобного Есенина за шкирку и огляделся. Выглядела вся эта команда «спасителей мира», словно котята, попавшие в собачью будку. Даже Посейдон, что бултыхался по трубам, отчего-то приуныл. Еще здесь были какие-то люди и глыбы льда.

Скукотища, короче. Придется королю все взять в свои руки.

— Значит так, ты, многорожий, — обратился он к Адриану, — выводи гражданских. Остальные за мной, будем знакомить Нечто с прелестью земных морепродуктов. Где Миша?

Хана качнула головой на лестницу, что поднималась куда-то в темноту. Оттуда изливались волны силы, что-то грохотало и дрожало. Заклинаниями там пулялись будь здоров. Вот и дорожка.

— Отлично, Сашка за мной, — сказал Валера и, хрустя пальцами, спиной, шеей и всем, чем можно хрустеть, пошел вверх, буквально шкурой чувствуя приближающуюся драку. Есенин, Хана и остальные, кто не был занят заботой о слабаках, побежали следом.

Валера считал ступеньки, он шел все быстрее. Какая нелепость! Миша вовсю развлекается, а он, король, прохлаждается тут? Непорядок. Пусть и не на все сто, пусть и даже на десять процентов, пусть ему придется придушить злодея голыми руками, но с рыбой, что еще трепыхалась в его заднем кармане, он Нечто точно познакомит!

…Остановился король на верхнем уровне. Сила, залившая лестницу, буквально припечатала его к полу. Она была мощной. И очень знакомой. Настолько, что Валера даже удивился. Нет, он просто ОХРЕНЕЛ!

Это была ЕГО СИЛА! Короля! Кто-то украл его силу и сделал какой-то никчемный, уродливый слепок!

Он втянул его мерзкий запах ноздрями. И его едва не стошнило.

— Какое убожество! Как ты… КАК ТЫ ПОСМЕЛ!

Нет, какой-то рыбой эта гадина точно не отделается. Сплюнув, Валера отломил от потолка кое-что побольше. А именно гигантскую сосульку, которая напоминала толстенный сталактит, вроде тех, что свисают с потолков пещер.

Покрутив эту трехметровую прелесть в руках, Валера расплылся в улыбке. Вот этот малыш, метра в полтора в обхвате, куда больше порадует Нечто.

— Иди сюда, родной, — шипел Валера, продолжая свой путь. Гурьба перепуганных людишек держалась позади. — За воровство у короля полагается платить!

Нет, драться с собственной никчемной копией он не собирается. Пусть этим занимается Мишаня, ему полезно, да и сил у слепка даже не с полвалеры, а так… с осьмушку. Нечто-то, поди, считает, что вытащил «джокера»?

— Ха… Джокер в другой колоде. И ему не терпится вступить в игру! — сказал король и, положив дубину на плечо, направился к дверям тронного зала.

Канберра.

Дворец. Тронный зал.

Клон Валеры сделал еще один шаг, и по залу прошлась волна такой убийственной энергии, что будь на моем месте кто хотя бы чуть-чуть слабее, его бы точно вжало в стену. А ведь вжало! Кутузова и Святослава. Ричарда и вовсе припечатало к полу.

Лора была смертельно серьезна. Она вывела мне оценку сил противника. И цифру, с который мы точно сможем его убить — и это было пятьдесят процентов всех имеющихся мощностей.

— И, возможно, протоколы, — сказала она, наблюдая, как от поднявшегося жара, тронный зал начинает оттаивать. — Но тогда Нечто нас точно…

Ее прервал сам «великий комбинатор». Нечто-Буслаев захлопал в ладоши, словно приветствуя старого друга, которого не видел, как минимум лет десять.

— Думаю, Кузнецов, его тебе хватит, — сказал он, улыбаясь. — А я, пожалуй, здесь закончил. Мне нет смысла смотреть, как ты либо погибнешь, либо отдашь мне свой бесценный слепок. Эту шутку… — И он поднял деталь над головой. — Я тоже забираю.

Я хотел броситься к нему, но клон взмахнул рукой, и от переизбытка силы зал буквально подпрыгнул — а вместе с ним и все, что было вокруг. Все потонуло в белом свету, осколках льда и пыли. Когда она рассеялась, на месте Нечто-Буслаева остался силуэт, который сразу же растворился в воздухе.

— Увидимся на Сахалине, Кузнецов, — послышался голос над потолком. — А сейчас ты отдашь мне свой слепок. Молю, сдерживайся. Или погибни. Только за этим я тебя и ждал здесь.

Сахалин.

Дикая Зона.

Петру Романову выдали капельницу, на которую он и опирался всю дорогу от госпиталя до машины, а потом от машины и до сахалинской Дикой Зоны. Роза была против, да, но какая разница, когда мир снова на грани смерти?

Рядом тяжело шагал Лермонтов, за ним тащился Фанеров, ковылял Пушкин, а еще Есенин с Чеховым шли, опираясь друг на друга. Отряд Кузнецова был отнюдь не в полном составе, они уже давно не молоды, да и состояние у них максимум на троечку, но кого это волновало? Уж точно не Мировое Зло, которое по сообщениям, готовилось разорвать Дикую Зону, будто она была одним огромным метеоритом.

По дороге сюда их не раз пытались остановить, или хотя бы задержать, мол, «стары вы уже, да и ранены, куда вам?» Хех, — улыбались члены отряда. В том-то и дело, что эта работа как раз для таких безумных стариков, как они.

Последним рубежом была Стена, которую охранял огромный голем. Кивнув ему, они прошли на ту сторону. Служащий на проходной гвардеец протянул Петру телефонную трубку:

— Это вас, ваше величество…

Романов приложил трубку к уху. Там была Роза.

— Нет, — коротко бросил он на все ее претензии и угрозы по возвращению «устроить им манно-кашный трип» и положил трубку.

На небе уже сверкал он. Метеорит, объятый пламенем. Сила от него росла по мере приближения его к цели.

Уже у самой земли у всех в отряде заболели виски — мощь от него шла просто колоссальная. Гигантские блоки, из которых была собрана Стена буквально заходили ходуном, будто под напором тысяч тонн воды.

Удар о землю разорвал метеорит в клочья. Поднялась огненная буря, любой другой на месте шестерки сгорел бы на месте. Но они устояли. Даже капельница в руках Романова превратился в пылающую палку. Он ее выбросил, расправил плечи.

— Мне бы сейчас не помешала пара ложек манной каши, — хохотнул Фанеров.

— Сплюнь, — отозвался Пушкин и стянул шапку.

В любой иной ситуации они бы пораженно охнули, не обнаружив знаменитых кудрей, однако все были заняты кое-чем другим. А именно тем, что породил взорвавшийся метеорит. Не было ни купола, ни несметных полчищ монстров, ни очередного куска мира.

Там был человек. Один-единственный человек. Он шел к ним и улыбался.

— А вот здесь, — донеслось до ушей членов отряда, а затем земля начала плавиться у них под ногами, — я знатно повеселюсь…

Канберра.

Дворец. Подвалы.

Федор Дункан сидел в темной нише за обвалившейся аркой и жевал сухарь. Сухарь был последним, он берег его вторые сутки, и вот подходящий момент наконец наступил. Наверху грохотало так, что с потолка ниши сыпалась каменная крошка, оседала на плечах и скрипела на зубах вперемешку с сухарем. В глубине дворца перекликались голоса, гудела вода в промерзших трубах, а по стенам то и дело прокатывалась дрожь, от которой ныли кости.

Во дворец он вошел за день до Кузнецова, пролез через окно котельной. Дворец был буквально напичкан магией и реагировал на всякого, в ком есть хоть малейшая искорка, но Дункане и той не было. Для здешних стен он был пустым местом, ходячей дыркой в мироздании. За долгую жизнь он привык извлекать из этого пользу: там, где Архимага испепелит на пороге, немаг Дункан пройдет как к себе домой.

— Здравствуй, витязь, — раздался в его голове голос, глубокий и теплый. — Ты хорошо потрудился на моем поприще. Ты достойный воин.

Дункан дожевал сухарь и стряхнул крошки с колен, не торопясь отвечать. Он знал по опыту: если божество начинает с похвалы, дальше непременно пойдет разговор о цене.

— Отряд Кузнецова давно внутри, — он говорил одними губами, беззвучно, по старой привычке. — Сражаются с ловушками по всем этажам. Судя по грохоту, у них это неплохо получается.

— Они сражаются не с тем, витязь. Ловушки, слепки, ожившие стены, все это шелуха. Главная цель ниже. То, что снимает копии с сильнейших, должно быть уничтожено, иначе любая победа наверху ничего не стоит.

Из-за этой штуки он и проник во дворец, ради этого и отправлял Кузнецову сообщения. Поэтому он полз по вентиляционным колодцам, дышал вековой пылью и пересчитывал ребрами каждый поворот, пока наверху решалась судьба мира.

Была и вторая причина сидеть тихо. Позавчера, прижавшись ухом к решетке над тронным залом, он слышал, как Нечто хвастался порталом в Северной Империи. Врата Владимира, кровная защита, пять божеств у старого дома. Кузнецов обязан узнать об этом раньше, чем захлопнется мышеловка, и Дункан собирался рассказать ему сразу, как закончит здесь.

А еще он видел, как его дочь чуть не убили.

Это воспоминание сидело в нем занозой, и заноза ворочалась при каждом вздохе. Он стоял тогда в темноте, вжавшись в камень, и смотрел, как божество заносит оружие над его девочкой. Весь бой Ася не лезла на рожон, пока сильнейшие маги планеты сражались с сильнейшими существами во вселенной.

И вот одна ошибка, и она на грани жизни и смерти.

Тело Федора рвалось вперед, руки так и чесались пробить башку той твари, что осмелилась напасть на его дочь, однако страх выдать себя был сильнее. Если он сглупит, о нем узнают все. И Нечто в первую очередь.

Федор остался стоять.

Ася выжила, выкрутилась, она всегда выкручивалась, порода не позволяла иначе. А Дункан остался стоять в темноте и дослушивать чужой бой.

Жизнь одного человека на весах против целого мира. Мысль эту он вертел так и эдак, и всякий раз итог не менялся: цена равносильна. По крайней мере, для отца. У мира расклад попроще, миру плевать, что там решил для себя старый боец со шрамами на роже.

— Витязь, — голос в голове стал более умиротворяющим, — пришло время исполнить свое предназначение. Нечто еще не стал Верховным божеством. А значит, у тебя есть шанс отдать мне долг.

— И что я должен сделать?

— Механизм снимает слепки через энергетическое ядро. Оно спрятано под дворцом, еще глубже подвалов. Найди его.

Дункан встал, растер затекшие ноги и двинулся вниз. Вел его голос в голове.

Подвалы встретили его разгромом. Стеллажи лежали вповалку, по полу расползлись лужи талой воды, между обломками льда чернели проплешины копоти. Здесь недавно закончился бой, и закончился он не в пользу дворца. Посреди зала зияла черная дыра, из нее торчали края гранитных плит, на дне угадывался свежевырытый тоннель. Кто-то ужасно хотел попасть во дворец. И ради этого не поленился сделать подкоп.

Дункан заглянул в дыру и с уважением присвистнул. Воспитанные гости входят в двери, гости попроще лезут в окна, и только совсем дорогим гостям дверью служит мать сыра земля. Судя по ширине лаза, дорогой гость был размером с медведя, и очень спешил.

Оставив дыру, Дункан пошел по проходу. Мороз в подвалах лежал неровно: где-то отпускал, а где-то, наоборот, хватал за нос. Дункан выбирал коридоры, где стужа кусалась злее всего. Логика была проста, и никогда его не подводила: самое ценное всегда прячут там, где неуютнее всего искать.

Неприметная дверь нашлась в тупике за развороченной котельной. Ни рун, ни замков, ни охраны, просто серая створка в серой стене, мимо которой прошел бы любой. Любой, кто ищет глазами мага.

Дункан толкнул дверь плечом и шагнул внутрь.

Комната была круглой и пустой. В самом центре, не касаясь ни пола, ни потолка, висел шар черной материи размером с бычью голову. Он тихо вибрировал, создавая низкочастотные звуки, это давило на уши сильнее любого грохота. Воздух вокруг шара подрагивал, тянуло сквозняком, только сквозняк шел не от двери, а к шару — внутрь, и вместе с воздухом туда же утекало тепло. Кожу на лице стянуло, во рту появился привкус железа.

Вот, значит, как выглядит копилка, в которую ссыпают силу сильнейших бойцов планеты?

— Нашел, — Дункан остановился в паре шагов от шара. — И что мне с ним делать? Магии во мне нет, ты в курсе.

— Витязь, ты и так все прекрасно знаешь. Всегда знал. Твоя сила не в мышцах и не в стали. Она в другом: ты невосприимчив к магии.

Дункан ухмыльнулся, и старые шрамы разошлись по щекам. Горькая вышла ухмылка, кривее обычной.

Он действительно знал. Знал с того дня, когда голос впервые назвал его витязем, а было это так давно, что на душе становилось тяжело. Дырка в мироздании, которую не берет никакое волшебство, работает в обе стороны. Магия не может убить его, а он может выпивать магию, разрывая любые ее узлы собой. Цена, правда, высока, но что не сделаешь ради мира во всем мире?

— А если я откажусь?

— Тогда твое место займет дочь. Это не угроза, витязь. Это порядок вещей. Никто в этом мире больше не обладает той силой, которая есть у вас двоих.

Он молчал долго. Наверху что-то обрушилось, по потолку комнаты змейкой пробежала трещина, с нее посыпалась белая пыль и растворилась, не долетев до шара.

— Вот для чего ты сохраняла мне жизнь все эти годы, — Дункан потер подбородок тыльной стороной ладони. — Латала, вытаскивала, отводила клинки. Растила, как свинью на убой.

— Только не говори мне, что ценишь свою жизнь.

Он хмыкнул, потому что обиднее правды ничего не придумаешь. Свою жизнь он проиграл в карты, пропил, растратил на чужие войны и растерял по тюрьмам трех государств еще пару веков назад, и все, что накопилось у него ценного с тех пор, сейчас махало клинками, пытаясь выжить в бою, где, казалось, попросту невозможно выжить.

Пусть машет и дальше. Долго и счастливо.

Дункан вытащил меч. Простой, без единой руны, кованый обычным кузнецом из обычной стали, другой был бы бесполезен. Он взвесил клинок, примерился и подумал, что напоследок полагается изречь что-нибудь мудрое.

Мудрого в голову не лезло ничего.

— Асе не рассказывай, — попросил он. — Придумай что-нибудь красивое. Погиб в бою с сотней божеств, например. Можно с двумя сотнями, ей понравится.

Голос в голове промолчал, и Дункан воткнул меч в сферу.

Клинок вошел в черноту без сопротивления, по самую гарду, и мир вокруг замер. Сквозняк оборвался, молчание шара лопнуло, и из глубины черной материи вырвался вой, тонкий и злой, слышимый даже не ушами, а зубами. Шар задергался, пытаясь вытолкнуть из себя железо и странного человека, который не только не реагировал на защиту, но даже улыбался.

А потом сфера начала пить.

Сила уходила из Дункана медленно, по капле, через стиснутые на рукояти ладони. Не магическая, магической у него отродясь не водилось. Уходила сама жизнь: тепло из мышц, гибкость из суставов, весенние утра, драки, снежки, пирожки, сотни лет, прожитых назло всем, кто хоронил его раньше срока. Пальцы белели на глазах, по рукам к плечам поднимался холод, ничуть не похожий на дворцовый мороз.

Он умирал. Но стоял, не выпуская из рук меча.

— Держись, витязь, — голос сделался тише, мягче, таким с ним не говорили никогда. — Это не продлится долго. Я сделаю так, чтобы ты не страдал.

Чернота вокруг клинка пошла трещинами, и в каждой трещине гас чужой украденный свет.

За спиной Федора появилась едва заметная фигура, больше призрак, чем осязаемое воплощение. Она была прекрасна. В легкой тунике, с тонкой золотой диадемой на голове и распущенными волосами до бедер.

— Я с тобой, мой витязь…

Она подплыла ближе и обняла Федора со спины, как это делают любимые люди, когда прощаются.

Канберра.

Дворец. Тронный зал.

Слепок Валеры никуда не спешил. Он поднялся на тронное возвышение, оглядел зал и медленно пошагал вниз по ступеням, один тяжелый шаг за другим разбивая мрамор. Шесть рук висели вдоль корпуса, огненный венец ровно гудел над макушкой, от этого гудения оттаивали портьеры, роняя на пол тяжелые мокрые пласты. По залу пополз запах раскаленного камня, с колонн ручьями стекал иней.

Свысока, по-хозяйски, слепок рассматривал каждого из нас. Настоящий Валера смотрел так на противников, которых заранее записал в разминку.

— Прямая атака отпадает, — Лора вычертила в воздухе прозрачную схему и принялась гасить варианты один за другим. — Обмен ударами тоже. На дистанции он достанет тебя быстрее, чем ты его. Вся моя математика сходится к единственному итогу: без пятидесяти процентов эту тушу не свалить.

— А если по частям? Венец, руки, ноги?

— Части у него из того же материала, что и целое. Считай, что перед тобой не тело, а сплошной кусок валериной силы, которому придали форму.

Расклад из тех, что не зайдет ни с первого, ни со второго, ни с десятого взгляда. Резать нечего, уязвимых точек нет, а мой потолок вдвое ниже необходимого.

Сбоку зашуршали неровные шаги. Кутузов оттолкнулся от ступеней, где его держал рой деталек, и побрел к центру зала. Каждый шаг давался ему через силу, тени волочились за сапогами и мелко подрагивали, амулет на груди светился уже не огоньком, а воспоминанием об огоньке.

— Кузнецов, слушай старика, — просипел он, не выпуская из виду шестирукую громаду. — Мы его задержим. Сколько сможем, столько и задержим. А ты беги за Нечто, пока след не остыл. Главную голову этой гидре рубят не здесь.

Святослав пошел следом. Его тоже шатало, серебро на клинке горело вполнакала, но шел он ровно и молча, держась по левую руку генерала. Спорить с Кутузовым он не собирался, соглашаться вслух тоже, просто занял место в строю, и этим было сказано все.

Я смотрел на них и считал. Не проценты, не ходы, а секунды. Столько, сколько эти двое продержатся против существа, для которого зал с колоннами был явно тесноват. Выходило до обидного мало.

Сначала эти двое, а потом слепок доберется до Ричарда и до всех, кто дышит в этих стенах, и методично сотрет каждого.

Такую тварь за спиной не оставляют.

— Отставить, Сергей Михайлович, — я перехватил рукоять Ерха покрепче. — Уходить отсюда никто не будет. Сначала валим этого, потом уже Нечто. По очереди.

Закончить спор не позволил слепок. Он сошел с последней ступени, шесть ладоней сжались в кулаки. Венец над его головой взревел, выбросив язык пламени до потолка. Пол дрогнул, тварь подобралась для рывка.

И тогда из-под мрамора грянуло.

Плиты между нами и слепком вспучились горбом, лопнули, и из-под пола ударил столб воды толщиной с колонну. Он смял слепку рывок на середине движения, отшвырнул шестирукую тушу к стене и расплылся по залу десятками рукавов. Вода ревела, клокотала и пахла ржавым железом всех дворцовых труб разом.

— Водяной пожаловал, — выдохнул я. — Как нельзя вовремя!

— Люди внизу под присмотром, и я освободился, — пророкотал Посейдон отовсюду сразу. — Чую знакомую силу. И чую, что это не Валера. Значит, можно не сдерживаться.

Рукава сомкнулись на слепке со всех сторон, и Посейдон быстро взял врага в оборот: выкручивал, сдавливал, подбрасывал, глушил водяными молотами со всех направлений разом.

Слепок отвечал, и каждый его удар испарял тонны воды, зал заволокло горячим туманом, в котором вспыхивали сполохи венца. Одна из колонн не выдержала замаха чудища и сложилась, потянув за собой кусок яруса. Грохот поднялся такой, что я почувствовал его подошвами раньше ушей.

— Смотри и учись, — в голосе Лоры зазвучало нескрываемое уважение. — Не зря наш Посейдон числится одним из сильнейших питомцев. Древняя школа, между прочим. Такому в тренировочной комнате не научат.

Вот только дворцовый мороз играл против него. Рукава, до которых не доставал жар венца, схватывались льдом и отваливались целыми глыбами. Вода тяжелела, теряла хлесткость, пар понемногу оседал инеем на стенах. Слепок разбивал водяные тиски все легче, а собирались они все дольше. Чаша весов кренилась, и кренилась не в нашу сторону.

Я пошел на сближение. Болванчик закрутился всем роем, не забыв прикрыть Ричарда щитом. Мы врубились в слепка с двух сторон: детальки резали его по суставам, Ерх пел, выцеливая щели между ребрами, а я вкладывал в каждый удар свою законную четверть до последней капли.

С тем же успехом можно было рубить океан. Лезвие входило в светящуюся плоть, сила расступалась перед сталью и смыкалась за ней, не оставляя даже шрама. Слепок вообще не считал нас угрозой, он лениво отмахивался, и на каждый взмах нам приходилось не сладко.

Вдруг со спины слепка показались тени. Кутузов, старый упрямец, тоже вступил в бой: черные жгуты взметнулись частоколом и прошили слепок насквозь. Все шесть вышли из груди дымящимися остриями. Любого генерала Хаоса такой укол разложил бы на месте.

Но Валерина копия даже не сбилась с ритма. Враг сомкнул ладонь на голове Кутузова, поднял старика над полом и небрежно, одной кистью, швырнула через зал. Таким жестом выбрасывают огрызок.

Святослав сорвался с места еще до того, как генерал набрал высоту. Перехватил его в полете, закрутился, гася инерцию спиной. Оба пробили одну стену, за ней вторую, а судя по треску вдали, не устояла и третья. И четвертая…

Наконец где-то далеко в анфиладе залов грохот стих, и мне пришлось запретить себе смотреть в ту сторону. Святослав не из тех, кто сдается после одного удара. Триста лет, как-никак, любого сделают крепким орешком.

В зале нас против слепка осталось двое: полузамерзший водяной и я со своей четвертью.

Раз эту тварь нельзя убить здесь, значит, унесем ее туда, где можно. Океан в паре сотен километров, там Посейдону не будет равных, а мне никто не помешает разжать лимит.

Я нырнул слепку под локоть, ухватился за предплечье и рванул воронку портала вокруг нас двоих. Пространство свернулось, дохнуло прохладой перехода и лопнуло. Копия сжала кулак, и мою воронку схлопнуло, смяло в точку, а отдача прокатилась по каналам колючей волной. Меня отбросило на середину зала, подошвы пропахали по мокрому мрамору две дымящиеся борозды.

Он глушит пространство. Так вот почему Нечто оставил сторожить именно эту копию: из зала нам не уйти, ни порталом, ни ногами.

— Миша, варианты кончились, — доложила Лора холодным тоном. — Или ты рвешь лимит прямо сейчас, или через пару минут рвать будет нечего.

Она права, и спорить тут не с чем. Свежий слепок божества в обмен на жизни всех, кто еще находится во дворце. Поганый курс, но другого обменника нам не оставили.

Я потянулся к своей силе — к той самой, божественной, и не успел.

Из-за моей спины через весь зал прошел луч. Плотный, слепящий, он ударил слепка в плечевой узел, и одна из шести рук отлетела прочь, кувыркаясь и рассыпаясь искрами. Взрывная волна подняла тучу каменной пыли, и сквозь этот сизый кисель прокатился до боли знакомый бас:

— Вот это уже интересно! Ты что, собрался веселиться без короля⁈

— Наконец-то! — Лора просияла. — Я уже устала ждать подкрепление.

Из клубов пыли вышли двое. Есенин на ходу стряхивал с ладони остатки свечения, Валера нес на плече обломок гигантской сосульки, и она в здешней жаре бодро капала ему за шиворот. От нее с каждым шагом оставалось все меньше.

— Полчаса тащил, — он с досадой оглядел свое оружие и отбросил огрызок в сторону. — Нес дубину, а донес мороженое. Так, а где Нечто⁈ Ушел, гад!

Он рассмотрел копию, и веселье с его лица стерлось моментально.

Шестирукий силуэт, венец, его родной разворот плеч. Нечто скопировал даже гавайскую рубашку и шорты.

— Ладно, — протянул Валера. — За Нечто будешь отдуваться ты, ворованный!

— Отойдите-ка, — Есенин шагнул вперед, и воздух зазвенел от собравшейся в нем силы. — Этого я хочу завалить сам. Один на один. Давно мечтал проверить себя об кого-нибудь такого калибра!

— Размечтался! — мы с Валерой отрезали хором.

Валера стрельнул глазами в меня, я в него, и он великодушно уступил мне слово.

— Никому из нас нельзя бить в полную мощь, — втолковывал я Есенину. — Полыхнешь, и через минуту рядом с этой тварью встанет твоя копия. Хочешь драться против себя и Валеры одновременно, гений?

— Поэтому работаем втроем, — Валера хрустнул костяшками всех пальцев по очереди. — Каждый вполсилы. На троих арифметика отправит эту тварь к праотцам, и никакого перерасхода. Даже обидно: впервые в жизни дерусь по бухгалтерии.

Есенин поворчал, но встал в линию. Посейдон стянул уцелевшую воду к стене, забирая под защиту Ричарда вместе с зонтом деталек, и освободил нам центр зала.

Слепок больше ждать не стал.

Он ударил первым, всеми пятью руками веером, и мир сузился до просветов между этими руками.

Наша троица разошлась одновременно: Валера принял замах на скрещенные предплечья, и от сшибки по залу хлестнула волна, сорвавшая остатки портьер. Есенин прошел снизу, белое пламя с его ладоней вспороло слепку бедро. Я взял на себя верх: Ерх зацепил плечевой узел, и вторая рука повисла на жгуте света.

Слепок не защищался вовсе. Ему было нечего беречь и некого жалеть, он молотил нас в полную мощь, на разрыв, и каждый пропущенный удар был бы последним. Пол под ногами плавился и тек, венец ревел, глотая остатки мороза, по разрушенным ярусам гуляло тяжелое эхо, отбивая ритм этой рубки.

Валера дрался молча. Ни куража, ни прибауток, только работа, выверенная тысячелетиями: блок, сброс, короткий встречный. Есенин кружил на фланге, срезая слепок лучами по миллиметру, я бил слепок связками мастера Рея и использовал каждую брешь, которую открывали эти двое. Втроем мы давили ровно по отмеренной норме, ни граммом больше.

Третья рука отлетела. Слепок покачнулся, венец вспыхнул злее, выправляя равновесие, и град ударов оставшихся трех рук стал только гуще.

И тут пол под нами загудел.

Гул шел из глубины, из-под подвалов, ровный и нарастающий, от него завибрировали обломки колонн и заныли зубы.

— Миша, внизу что-то происходит! — воскликнула Лора. — Кто-то глушит собиратель магии. Прямо сейчас, узел за узлом! Силу пока не выпускай, передай остальным, чтобы тоже держались. Я не вижу, что там внизу, а сюрпризов на сегодня достаточно.

Спрашивать, кто там веселится внизу, было некогда.

Валера с Есениным сработали без единого слова, на одном чутье: Есенин захлестнул лучом левые руки копии и потянул на себя, Валера сгреб правую в охапку и рванул в противоположную сторону. Слепок растянуло крестом, венец взвыл, а светящееся тело забилось. Под подошвами треснул мрамор, но эти двое все равно держали.

Лучшего окна мне никто не подарит.

Я вложил в рывок всю разрешенную четверть, и Ерх вошел слепку в грудь по гарду, туда, где у живого Валеры грохочет сердце. Свет вокруг клинка зашипел и потек. Вторым движением я развернул меч и снес слепку голову.

Голова покатилась по оплавленным плитам, но венец продолжал гореть.

А тело продолжило драться.

Обезглавленная туша вырвала руки из захватов и слепо хлестнула по месту, где я стоял. Уйти от удара получилось на одних рефлексах. Есенин отшатнулся с перекошенным лицом. Даже Лора на миг потеряла дар речи, а такое с ней случалось реже солнечного затмения.

Один Валера не удивился. Он метнулся к отрубленной голове, упал рядом на колено и сорвал с нее пылающий венец.

— Корона может быть только одна, — процедил он, стискивая огонь в ладонях. — Одна корона, и один король!

Венец полыхнул в его пальцах и рассеялся последними искрами. Безголовое тело замерло на полушаге, свет в нем дрогнул, поплыл и осыпался мерцающей пылью. Через пару вдохов от слепка сильнейшего существа вселенной осталось только пятно расплавленного мрамора да догорающие искры в ладонях оригинала.

Валера неторопливо раскрыл руки и сдул с них остатки чужого света.

Где-то в бесконечной вселенной.

Когда Владимир Кузнецов впервые оказался в этом месте, он подумал, что рехнулся. Между мирами было много удивительного, однако самым любопытным местом ему показалась библиотека. Ее стеллажи уходили куда-то в бесконечность, теряясь за «горизонтом», среди звезд, мерцающих среди прогнувшихся полок. Здесь не было ни верха, ни низа, бродить по этим залам можно было вдоль мостков и по лестницам, которые располагались под самыми неожиданными углами. Да, вверх ногами тоже, если так вообще можно выразиться. Это место напоминало какой-то запутанный клубок ниток.

Когда Созидательница сказала, что в этой библиотеке содержатся все книги, написанные не только на Земле, но и во всей Вселенной, Владимир было решил, что она шутит.

— Как вообще такое возможно? — спросил он, оглядывая бесконечные полки. Половина из них проходила прямо у него над головой, его начало немного подташнивать. — Во всей вселенной?

Она кивнула.

— И даже плохие детективы? — Тут он, конечно, шутил, однако и на это Созидательница ответила утвердительно.

Владимир ей не поверил, но, как оказалось впоследствии, зря. Здесь были и изданные книги, и навеки оставшиеся лежать в авторских столах рукописи, и даже те недописанные труды, которые сожгли сами авторы.

Один очень злой, но весьма неглупый человек, как-то сказал, что рукописи не горят. Не соврал, чертяка, ибо пару раз Владимиру под руку попались его юношеские стихи.

Первую неделю Владимир просто ходил между полок, слегка касаясь обложек и наугад раскрывая книги. А вот со второй недели, набрал себе большую стопку, сел и принялся за дело. Он всегда любил читать. Еще ребенком он поставил себе цель прочитать все книги мира, и уверенно шел к этому. Даже став божеством, не оставил этой своей мечты — и все свободное время, а оно у божеств, как оказалось, было отнюдь не бесконечным, проводил за штудированием книг.

И да, ровно половина из них действительно оказалась плохими детективами, но Владимир не унывал. Освоив метод божественного скорочтения он уверенно «проглатывал» по книге в пять минут. И даже такой скорости ему было мало…

— Все трудишься? — раздался знакомый голос. Владимир, с удобством устроившись на диване, коих тут тоже было с избытком, кивнул.

Она вечно появлялась как снег на голову, всегда со спины и, порою, в разных обликах. Нынче Созидательница не стала оригинальничать, и выбрала свое обычное обличье — высокая светловолосая женщина с глазами, в которых вращались вселенные. Она чем-то напоминала Владимиру мать. Впрочем, как и каждому во Вселенной.

— Пытаюсь найти способ, как навсегда изгнать этих ваших божеств, — сказал Владимир, «пробежав» очередную книгу, написанную весьма неглупым, но ужасно наивным человеком. — Пока глухо…

Он повернулся.

— Чем обязан? Прости, но ты никогда не появляешься без причины.

Созидательница прошла мимо, касаясь пальцами корешков, и каждая книга вспыхивала ответным светом. Она прошла по одной из вертикальных лестниц и зависла прямо над Владимиром. На ее пути книги сами собой соскакивали со стеллажей и летели следом, словно свита, открываясь на лету.

Скоро она была окружена ими как солнце планетами. Над каждой книгой сиял свет, между страниц появлялись изображения, большинство из них Владимир узнал. Это были картины Земли.

— Уже?.. — вздохнул он. — Так быстро?

— Нечто ждал многие сотни лет, — отозвалась Созидательница, возвращаясь к его дивану. — Больше он ждать не намерен. Судьба твоего мира решится в ближайшие дни. Если не часы.

Владимир вскочил с дивана как пружина. Книга, которую он читал, сама собой упорхнула на стеллаж. Рядом с Создательницей порхал атлас, над ним вращалось изображение голубого шара. Это была Земля, на которую сыпались камешки поменьше — метеориты.

— Уверен, Михаил справится, — сказал Владимир, замерев подле атласа. — В нем моя кровь.

Созидательница улыбнулась. Как показалось старшему Кузнецову, с горечью.

— А ты что, сомневаешься? — спросил Кузнецов. — Не ты ли даровала ему статус божества?

— Я, — кивнула Созидательница. — И я до сих пор верю в твоего внука. Однако обстоятельства заставляют меня волноваться.

Владимир вопросительно поднял бровь.

— В силе твоего внука я не сомневаюсь. Но вот Нечто всегда умел удивлять.

— Он просто мелкая букашка, которая хочет стать большим жуком, — убежденно сказал Кузнецов. — Ничего удивительного. За века, что я прожил на Земле, я навидался подобных «букашек». В каждой мелком роду, в каждой канцелярии сидел свой Нечто, выгадывая момент, чтобы подсидеть своего начальника и возвысится за чужой счет. Имя им Легион.

— Если бы все было бы так… — вздохнула Созидательница. — Но цель Нечто — не просто Земля. Не просто власть над миром. И не только ядро.

— Я знаю. Он хочет стать верховным.

Тяжело вздохнув, Созидательница покачала головой.

— Нет?

— Уже нет. Он хочет стать равным тому, кто выше всех божеств.

— Еще выше⁈ — удивленно переспросил Владимир. — Но кто же может быть…

Он столкнулся с ее глазами и на миг почувствовал, как проваливается в них. Помотав головой, сказал:

— Ты? Он хочет занять твое место?

— Скорее встать бок о бок с моим братом, — ответила Созидательница и взмахнула рукой. Книги, что порхали вокруг как птицы, закрылись и попадали на пол. В тишине, что упала следом, они казались камнепадом. — С Разрушителем.

Она коснулась своей груди.

— Я Созидательница миров. Мой брат — мой антипод. Я создаю, а он разрушает. Я — начало миров, мой брат — их завершение. Этот Цикл основан с Изначальности, однако… — Она помедлила. — Моему брату никогда не было достаточно своей части Цикла и ему всегда претило мое присутствие. Разрушитель мечтал, чтобы настало одно сплошное Разрушение.

— И ты хочешь сказать, что Нечто спелся с твоим братом, чтобы подвинуть тебя?

— Доказательств у меня нет, — проговорила Созидательница. — Только уверенность. Нечто силен. Очень силен. Слишком силен для низшего божества. Полагаю, без вмешательства моего брата тут не обошлось.

— И ты будешь просто сидеть и смотреть?

— Пока мой брат не сделает свой ход, да, — кивнула Созидательница. — Хаос это одна из граней Разрушения, и слишком самовольная грань. Если предъявить брату попытку нарушения правил, он рассмеется мне в лицо. «Ты что не знаешь Хаос?» Он так любит это повторять…

Владимир несколько секунд молчал, переваривая информацию. Он понимал, что слов на ветер Созидательница не бросает. В ее голосе звучала нотка, которую он не слышал прежде: тень сомнения.

— Ты сомневаешься в моем внуке, — сказал он утвердительно. — Ты думаешь, что он не справится…

Созидательница опустила глаза. И этот жест сказал куда больше, чем сотня слов.

— Я вижу множество путей, Владимир, — проговорила она. — В одних исходах твой внук побеждает, но теряет себя и близких. В других терпит поражение, а Земля и остальные непокоренные меры подчиняются Нечто. В третьих — Михаил побеждает, но встает на место Нечто. Либо он, либо кто-то другой…

Владимир не ответил. Он всегда ненавидел эти «варианты».

— Я не сомневаюсь в его силе, — продолжила Созидательница, — и не сомневаюсь, что у него есть шанс на победу. Однако победив, сможет ли он остаться собой? В таком случае, не станет ли он новой угрозой?

Владимир резко вскинул подбородок. В его глазах мелькнул стальной блеск.

— Мы, Кузнецовы, упрямый народ, — сказал он. — И мы не букашки, милая. Плохо же ты нас знаешь. Созидательница…

На ее губах мелькнула улыбка. Она хотела что-то сказать, но Владимир ее прервал:

— Против Нечто не только Михаил, но и лучшие маги Земли. Триста лет Нечто пытается сломать нашу маленькую планету, и что? Нет, я не просто так сказал, что Нечто это букашка. Эта букашка может хоть разрастись до размеров слона, пусть станет хоть размером с планету, но по сути своей он останется такой же букашкой. А мой внук…

— Твой внук. Да, Владимир, ты хорошо скрыл все следы, — прервала его слова Созидательница с улыбкой, в которой читалось легкое лукавство. Затем взмахнула рукой, и книги вновь принялись «забираться» на свои места. — Даже слишком. И тебе почти удалось меня обыграть.

Владимир хотел ответить, но не успел — развернувшись, Созидательница пошагала прочь.

— Знаешь, Владимир, я иногда завидую вам, смертным, — говорила она, растворяясь в воздухе. — Ваша способность верить в себя и своих близких, несмотря ни на что, это то, что мы, высшие сущности, утратили множество эонов назад. Мы видим вероятности, высчитываем шансы, взвешиваем риски… А вы… просто делаете.

— Это называется любовь, Созидательница.

Ее веселый смех заскользил вдоль стеллажей и растворился в бесконечности. Созидательница почти пропала — в воздухе висели только ее сияющие бездонные глаза. В них была теплота.

— Что ж, раз он твой внук, Владимир, то, пожалуй, и мне стоит поверить в него. До конца.

Наконец и глаза испарились. Владимир еще долго стоял среди этих нескончаемых полок, глядя на одну единственную открытую книгу, что лежала на полу подле него.

Там был голубой шар, он продолжал вращаться в абсолютной тишине. Земля ждала.

— Держись, Миша. Я в тебя верю.

Япония.

Императорский дворец.

Глядя на мониторы, коими был уставлен штаб от пола до потолка, Дима без конца принимал звонки и отдавал команды. Телефон звонил не переставая. Рация ревела на все лады. Доклад следовал за докладом. Орудия грохотали по всему городу, магия рвалась с небес, лучшие маги Японии поливали эту тварь всем, что еще оставалось в их резервах.

Это было новое божество. Всего одно, и судя по всему не из слабых.

Еще пять минут назад они убили его. А потом оно вновь обрело плоть. И снова шагало — перемещалось из одного города в другой, которые оно стирало в пыль. Токио оказался третьим городом на его пути. Прошел всего час, полный грохота битвы, а тварь никак не желала подыхать.

Прямо сейчас в штабе присутствовали лучшие генералы Империи. Весь скепсис по отношению к Бердышеву-младшему давно улетучился. Хваленые полководцы потеряли два ключевых города Японии за какой-то час. Дима же держал Токио уже второй. Но…

— Вот он! — взвизгнул генерал Такеда Какаши и ткнул пальцем в монитор, где появилась фигурка.

При виде божества Диму прошил озноб. Каждый раз, глядя на него, ему было жутко.

Внешне оно напоминало какое-то недоразвитое человеческое существо со слишком большой головой, непропорциональным телом, длинными ногами и короткими ручками. Ростом метров шесть — вдвое меньше, чем пять минут назад, когда они убили его, загнав в ловушку. Вчетверо меньше, чем полчаса назад, когда снова Дима переиграл его и подставил прямо под прицелы пушек и заклятия.

В оба раза божество разнесло в мясо, однако вот оно снова тут — гуляет по улицам, словно на прогулке. И жрет всех, кто подвернется под руку. Они давно эвакуировали город и даже свели потери к минимуму, вот только на улицах постоянно попадались какие-то придурки, что пытались поживиться в пустом городе. Мародеров Диме было не жаль, однако смотреть, как это чучело ловит их одного за другим и кидает в пасть, словно попкорн, было жутко.

Императора нынче не было в штабе. Последний раз Дима видел его в комнате для медитаций. Мэйдзи предоставил своим генералам вести бой и оставлял последний ход за собой. Если тварь прорвется, сам правитель будет последним рубежом.

Божество все шло прогулочным шагом — прямиком к их дворцу. Пошатываясь, весело скалясь по сторонам. Словно уродливый младенец в кондитерском магазине.

— Огонь! — рявкнул Дима в переговорное устройство, и секунду спустя изображение залило голубым пламенем. Где-то минуту были сплошные помехи, но вскоре картинка нормализовалась. На месте божества зиял огромный дымящийся кратер, заполненный битым камнем. Там лежали и кровавые ошметки.

— Убили?.. — пискнул генерал Какаши. — Попали⁈

Дима так не думал. Убивал он его уже раз три. И с каждым разом оно становилось меньше ровно на половину. Час назад Бердышеву удалось убить тварь в Осаке, где этот шестидесятиметровый гигант не оставил и камня на камне. Вылез он из моря.

— Контакт! Сектор 2! — послышалось в рации. Весь генералитет немедленно переключился на монитор, который передавал изображение с площади перед императорским дворцом.

Они снова увидели ту же самую фигуру. На этот раз она почти выглядела как человек, если не считать трехметрового роста и огромной башки, которая при ходьбе раскачивалась словно была мячом. Божок бежал по площади легкой трусцой.

— Он еще жив! Пошел прочь, никчемный мальчишка! — крикнул генерал Какаши и оттолкнул Диму от монитора. Прижав телефон к уху, он распорядился: — Орудия, слушай мою команду! Взять цель!..

По рации посыпались доклады о готовности. Вдруг божество остановилась прямо посреди площади и принялось оглядываться, как ни в чем не бывало. Оно словно что-то искало.

— По моей команде… — говорил Какаши.

Божество заглянуло прямо в камеру, и Дима снова содрогнулся. Глаз у этой твари был всего один — он выглядывал из уродливого нароста на лбу. Смотрел божок прямо на Какаши, что навис над монитором.

— ОГОНЬ!

Изображение снова исчезло в помехах. Генералы прилипли к мониторам и несколько бесконечных секунд ждали, когда картинку снова вернут. Дима тоже смотрел, его сердце стучало как барабан. Еще секунда, и они увидели площадь. Кратер дымил как домна, все было обуглено. От божка осталось только мокрое место.

— Убили⁈

Вопрос повис в воздухе. Все как один, генералы ждали доклада, если чудище снова объявится, но секунда сменяла секунду, а рации молчали. Дима схватил трубку.

— Не молчите! Есть чудище?

— Сектор 6 — чисто! — посыпались доклады. — Сектор 9 — чисто! Сектор 3…

Их прервал смех. Веселый, заливистый, совершенно безумный. Генералы недоуменно повернулись к смеющемуся. Им был генерал Какаши. Он почти вжался лицом в монитор, трясся как в припадке и размазывал слезы.

— Убили… Убили… — выл он, буквально обняв монитор. — Убили… Убили!!!

Генералы неловко заулыблись и смахнули пот со лбов. Кто-то облегченно выдохнул.

Сектора все докладывали о том, что контакта нет, но вот Диме отчего-то было неспокойно. С чего бы оно просто взяло и подохло прямо на подступах к дворцу?

А тут ещее Какаши — он все не успокаивался. Хохотал как резаный и рвал на себе волосы. Кажется, у него истерика.

— Ну, друг, хватит, — подошел к нему генерал Такагава, — расслабься, мы прикончили эту тварь. Ты молодец, тебя представят к ордену. Отодвинься, и дай нам…

Какаши повернулся. В его теле что-то щелкнуло. Лицо у него было как у недоразвитого младенца.

Такагава встал как вкопанный, хотел закричать, но Какаши, тело которого начало быстро деформироваться, прыгнул прямо на него.

И за раз откусил ему голову.

Император услышал крик. Враг здесь.

Допив чай, Мэйдзи встал с колен. Медитация и чайная церемония были одним целым. Нынче сил в нем столько, что можно запитать целый город. И еще немного останется на пару кварталов.

Перепуганная служанка, подхватила поднос и тенью выскользнула наружу. Быстро взяв свой меч, Мэйдзи пошел на голоса. На взрывы. На крики. На треск заклинаний. на скрип, с которым передвигалась эта тварь.

Он спешил, но не суетился. Раз враг здесь, суета будет только мешать.

По пути ему встретилась Сёкен — тоже в своем боевом облачении. За ней шагала Мика в сопровождении троицы кицунэ. На мгновение Император хотел приказать всем остаться, но одернул себя. Понятно, что его родные откажутся. Да, и куда им бежать? Императорский дворец — последний рубеж обороны. Если они не смогут, не сможет никто.

Открыв ворота, Император с семьей встали на пороге. И увидели врага.

Он был ростом всего-то метра полтора, однако был весь забрызган кровью. Все такой же уродливый, довольный, улыбающийся, как уродливая карикатура на человека. Его короткие ножки шагали по внутреннему двору, словно у себя дома. За его спиной дворец превратился в руины.

Ничего, — вздохнул Мэйдзи, покрепче сжав меч. Камни можно сложить заново. Главное, жизни. Главное…

На пути божества встали гвардейцы, а с ними и Дима Бердышев с обнаженным мечом. Парня немного пошатывало, рукав доспеха был пропитан кровью, но в остальном парень был невредим.

— Все бесполезно, — услышал Мэйдзи краем уха голос какого-то труса. — Даже если мы убьем его оно все равно…

— Неважно! — рявкнул Император и, забрав столько сил, сколько мог, вознесся над ступеньками. — Эта тварь может умирать хоть до бесконечности, но визит в МОЙ дворец она запомнит надолго!

Гвардейцы сражались как львы, но их ряды быстро кончались. Как ни иронично, но для человеческого глаза божество как будто бы шагало по прямой, почти не смещаясь. Несмотря на довольно нелепый внешний вид, его движения были настолько быстрыми, что успеть за ним мог только натренированный глаз Мэйдзи.

Выхватив клинок, Император обрушился на божество всей своей мощью. Промелькнул мимо, как стрела, и остановился за спиной врага. Взмах меча был легок как перышко.

Обернулся.

Тварь осталась стоять, не шелохнувшись.

Он хотел ударить вновь, но только моргнул, как божество буквально испарилось. Короткое движение сзади, и он повернулся.

Уже на полпути понял что не успеет.

Прежде чем обрушился на тварь, Бердышев заметил тот самый момент — когда до столкновения с клинком оставался какой-то сантиметр. Божество сделало один, очень быстрый и короткий шаг вбок. Настолько молниеносный, что обычный глаз бы не заметил.

Увернулся. Зараза… Похоже, чем меньше становится этот монстр, тем ловчее он передвигается.

Когда Император рухнул на ступени, тварь атаковали все разом. Битва быстро превратилась в мелькание вспышек, блеск мечей и грохот ударов.

Дима попытался отвлечь прыгуна на себя, но три раза едва не погиб. Его спасло чудо, а еще Мика, которая прикрывала ему спину.

Против нескольких противников божество начало сдавать. Наконец по нему ударили кицунэ. Когда их лучи сошлись на теле божества, ушей впервые коснулся ее крик. Полный боли.

В бой вступила Сёкен, и стало так ярко, жарко и одновременно холодно, что Дима решил, что ему конец. На несколько мгновение он ослеп. Услышав крик, хохот и чей-то предсмертный крик, он понял, что оно снова переродилось.

Он выругался. Рано или поздно эта тварь доберется и до него, а то и до Мики. А что если?..

Идея пришла почти сразу. Вытащив из кармана платок, он повязал его себе на глаза. Стало темно, однако скрип суставов божества, он слышал ясно.

Перехватив меч, Бердышев кинулся на звук. И ударил. Крик божества прошелся по ушам, а затем кто-то из гвардейцев снова расхохотался. Вновь заскрипели суставы, но Дима был готов. И его меч тоже.

Сказались тренировки Мэйдзи. Дима постоянно недоумевал, на кой черт нужно сервировать чай с повязкой на глазах?

— Спасибо, сэнсей…

Где-то минуту он охотился за божеством, что прыгало по ступеням, как невидимый солнечный зайчик.

И рубил его. И рубил. И рубил.

Божок воплощался еще раз шесть. То в одном гвардейце, то в другом — во всех, кому не повезло в момент «смерти» попасться ему на глаза.

Наконец тварь взвизгнула в последний раз.

Дима остановился. Нет, он не рубил его. Он просто на него…

Сорвав повязку, Бердышев посмотрел вниз. Что-то возилось у него под подошвой. Еще где-то секунды три, пока он не надавил и нечто не перестало шевелиться.

Дима убрал ногу. Там был один-единственный лопнувший глаз.

— Дорогой… Дорогой… — услышал он захлебывающийся голос.

— Не плачь, милая. Мы же победили? Зачем ты плачешь?

Дима пошел на голоса.

Пыль, которой была затянута лестница, была везде. И в ней он увидел Сёкен. Она полулежала на ступенях, а рядом, держа голову у нее на коленях, распростерся Мэйдзи. Император был весь в крови, его грудь с трудом поднималась. Он пытался улыбаться, однако силы оставляли его. Подле них была Мика. Все были ранены, но тяжелее всего пришлось Императору.

От дворца осталось не так много. Из тучи пыли, что медленно оседала на ступени, к ним сбегались силуэты. К счастью, вполне себе человеческие.

— К чему рыдать? Мы же спасли, — говорил Мэйдзи, сплевывая кровь, — страну… Народ…

— Мне никто не нужен, — повторяла Сёкен, гладя мужа по голове, — только ты…

Глядя на них, Дима сглотнул. Сёкен как могла пыталась остановить кровь, но рана была не обычной. Под телом Мэйдзи растекалось багровая лужа. Долго он точно не протянет.

Рука сама собой нашарила телефон. Номер Миши тоже попался будто бы случайно. Гудки были длинные.

— Бери трубку, Миша, — повторял Бердышев, смотря на экран. Шли гудки. — Твой сэнсей умирает, а ты…

— Бердыш… Бердышев! — выкрикнул Мэйдзи дрожащим, слепо шаря вокруг себя. — Где мой ученик⁈

Бросив попытки дозвониться до Миши, Дима сорвался к Императору. Ноги едва держали его, и он упал на колени подле тестя, который так и не успел стать настоящим тестем.

— Дай руку!

Дима вложил в дрожащую окровавленную руку свою ладонь. То же самое сделала и Мика. Мэйдзи, глотая кровь, что пузырилась на его губах, вжал их руки друг в друга. Кровь была везде, и на их руках тоже.

— Держите, — сказал Мэйдзи, словно выталкивая из себя слова. — И никогда не отпускайте. Никогда, слышите?

Дима с Микой кивнули. Мэйдзи хотел еще что-то сказать, но не смог. Дима буквально видел как жизнь уходит из его глаз. Где-то на грани слуха слышался еще какой-то голос. Далекий. Вроде бы шел он из трубки, которую Бердышев так и не поднес к уху.

— Ты достоин, Дима… — наконец выговорил Император, еле двигая синими губами. Кожа у него была бледной. Смертельно бледной. — Ты прошел обучение, ты достоин, чтобы быть…

Закончить он не успел. Глаза закатились, а рука, что даже на грани смерти была тверже любой, что Бердышев держал за всю свою жизнь, ослабла.

Сёкен закричала, Мика тоже, а вот Дима…

Он не мог оторвать взгляда от сияния, которое раскинулось вокруг умирающего. Воронка растянулась во всю ширь тела Императора, а затем их с Микой оттолкнуло. Они покатились по ступеням, держа друг друга в объятиях. Сёкен тоже досталось.

Когда все трое поднялись, вместо Императора к небу поднимался легкий дымок.

Сахалин. Лазарет.

Воронка несла нас через полмира, и всю дорогу я держал ладонь на груди Императора. Сердце под ней едва колотилось, каждый его толчок я выкупал у смерти отдельно, вливая энергию ровной струей, и струя эта уходила в Мэйдзи.

Врагов у меня теперь слишком много, и это не жалоба, а простая арифметика. Нечто расставлял фигуры триста лет: копил слепки, прятал врата, менял носителей, рассылал своих людей по столицам. А я узнал о существовании самого портала и его планов считанные месяцы назад. За его плечами вечность и десятки переваренных миров, за моими чуть больше тридцати лет и полторы войны. Такой опыт не перекрыть ни силой, ни удачей, и врать себе на этот счет глупо.

— Зато у него нет меня, — Лора зашагала рядом, прямо по изнанке перехода, она была спокойна, и смотрела на меня уверенным взглядом. — А в меня функция «сдаваться» не встроена. Разработчики поскупились. Так что и тебе сдаться не дам, даже не проси.

— Об этом можешь не волноваться. — Я перехватил Императора поудобнее. — Не дождутся.

Переход погас, и передо мной показались стены лазарета: свет ламп, стоны, скрип коек, гул заряженных кристаллов. Пахло жжеными травами, йодистой горечью зелий и свежей кровью. К этому букету за последние сутки я почти привык, только легче от этого не стало.

— Чехов! — Мой крик прокатился по всему залу. — Чехова сюда, живо!

Целители шарахнулись от воронки, кто-то опрокинул лоток, и звон инструментов раскатился по проходу. Роза оторвалась от перевязки в дальнем ряду, глянула на мою ношу и заспешила в мою сторону, стягивая заляпанные перчатки.

— Нет Чехова, — она мотнула головой за стену, туда, где лежала Зона. — Ушли. Все шестеро, и царь с ними. Я их что, вязать должна была?

— Как ушли⁈ — Злость поднялась во мне глухой волной, и придавить ее стоило усилий. — У меня Император Японии при смерти! Его сердце держится на одной моей энергии!

— А у меня шестеро больных встали и ушли воевать с метеоритом, и ни один даже не предупредил. — Роза уже сгребала склянки с ближайшего стола. — Царя откачали, императора принесли… Еще один монарх, и я потребую надбавку за работу с коронованными. Клади сюда.

Я опустил Мэйдзи на столешницу, не разрывая потока. Роза вспорола ремни нагрудника коротким ножом, отбросила пластины в сторону, и под ее ладонями разгорелся золотистый свет. Воздух над столом задрожал от жара, по краям она разложила багровые камни, и те принялись тускнеть, отдавая силу.

Работала она молча, только губы шевелились, отсчитывая что-то свое. Свет из ее ладоней тек в развороченную грудь Императора, кристаллы уменьшались на глазах. отдавая свою энергию, на висках знахарки проступила испарина. Я держался у изголовья и подталкивал чужое сердце, удар за ударом, и каждый следующий давался телу тяжелее предыдущего.

Через пятнадцать минут Роза отняла руки.

— Не выходит, — голос у нее сел. — Что-то мешает. Я лью в него силу, а она пропадает по дороге, до ран не доходит ни капли. Сами раны я бы вытянула, дело знакомое… тут другое. Готовься к худшему, Миша. Я в своем деле лучшая, но не всесильная.

Мэйдзи лежал бездушной куклой, с серыми губами, и грудь его поднималась только тогда, когда я проталкивал в сердце очередную порцию энергии. Человек, державший на своих плечах целую страну, уходил у меня на глазах, и все мои божественные силы годились здесь только для одного: оттягивать конец.

— Миша, — Лора склонилась над Императором. — Я прогнала его насквозь. Раны тяжелые, но убивают его не они. В его внутреннем хранилище сидит что-то постороннее. Оно перехватывает все, что вливаете вы с Розой, и душит его собственную регенерацию. Снаружи до этой дряни не дотянуться, я перепробовала все каналы.

Изнутри так изнутри. В чужое хранилище просто так не войти, но у меня и вход не совсем обычный: рана от божества зияла передо мной уродливой дыркой.

— Присмотри за телом, — бросил я Розе. — Я скоро.

— Кузнецов, ты что задумал?..

Ответа она не дождалась. Ладони погрузились в рану на груди Императора, горячее и живое сомкнулось на запястьях, чужая сила рванула меня внутрь. Свет лазарета сжался в точку, опора исчезла, и меня потянуло вниз.

Я падал в хранилище Мэйдзи.

Внутреннее хранилище Мэйдзи.

Падение оборвалось мягко. Подошвы коснулись утоптанной дорожки, и меня обняло теплом.

Хранилище Императора оказалось садом сакуры. Розовые кроны уходили к горизонту во все стороны, ветер срывал с них лепестки и гнал по воздуху нескончаемым потоком, они липли к плечам и путались в волосах. Пахло медом с легкой горчинкой коры, в глубине сада мерно постукивала бамбуковая колотушка, отсчитывая время, которого здесь не существовало.

Посреди сада стоял небольшой деревянный дом с бумажными перегородками и широким крыльцом. Ни дворца, ни стражи, ни золота. Только дом, метла у ступеней и лепестки на черепице.

Рядом появилась Лора. Свечение ее нитей горело ярче обычного, и на фоне розового сада она смотрелась инородно.

— Слушай внимательно, — она понизила голос. — Это чужое хранилище, и умереть здесь можно по-настоящему. Ты теперь божество, тебя, по идее, ждет перерождение, но проверять я не собираюсь. И потом, не факт, что после перерождения меня выдадут в комплекте. А второго такого администратора ты не найдешь во всей вселенной.

— Значит, умирать не будем, — я двинулся к дому. — План надежный.

— Как швейцарские…

Створки разъехались с сухим шорохом, и на крыльцо вышел Мэйдзи. Ни доспехов, ни церемониального облачения, а простая рабочая одежда из грубой ткани. Он спустился по ступеням, взял метлу и принялся мести двор, собирая лепестки в аккуратную горку.

Император величайшей державы Востока подметает собственный двор. Генералитет Японии за такое зрелище отдал бы годовое жалованье.

— Миша? — Мэйдзи поднял голову, и метла в его руках замерла. — Что ты здесь делаешь? Я не успел прибраться в доме. Внутрь пока не заходи, неудобно перед гостем.

— Сенсей, — я замер в двух шагах, — вы умираете. Ваше тело в моем лазарете, и сердце в нем держится только на моей энергии.

Мэйдзи опустил метлу, прислонил ее к перилам и устроился на краю крыльца. Дерево скрипнуло под ним по-домашнему, лепестки тут же принялись засыпать свежевыметенные камни.

— Вот оно что, — он уложил ладони на колени. — Значит, такова моя судьба. Я прожил достойную жизнь и встречу конец без жалоб.

Лора отошла к сакуре у дорожки и просто смотрела, не вмешиваясь.

— Расскажи, — Мэйдзи глядел куда-то поверх крон, — что там, снаружи? Вы победили Нечто?

— Мы в процессе, — я сел напротив него на корточки. — А еще, сенсей, у вас тут завелся посторонний.

— Посторонний? — Император качнул седой головой. — Я никого не видел. Здесь всегда тихо… — Он помолчал, и плечи его осели. — Моя страна не смогла убить одно-единственное божество. Мы не уберегли людей, оно перебило всех. Какой из меня Император после такого… Уходи, Миша. Дай старику умереть спокойно.

Я поднялся и неспешно обошел крыльцо, разглядывая сидящего со спины. Ветер швырнул между нами горсть лепестков.

— А вот это странно, — я задержался за его спиной. — Когда я забирал ваше тело с площади, Дима стоял на ногах. Живой, целый и очень злой. Мика тоже. Настоящий Мэйдзи вцепился бы в эту новость зубами. А вы хороните всех подряд и торопитесь следом.

В моей ладони собрался меч.

— Спрашиваю один раз. Где настоящее тело Мэйдзи?

Сидящий на крыльце захихикал. Мелко, дребезжаще, и от этого звука лепестки вокруг нас застыли прямо в воздухе.

— Как… — хихиканье набирало обороты. — Как ты догадался?

— Арифметика, — я повел клинком. — Четверть часа я вливал в Императора энергию, и она не пропадала, а оседала в ком-то постороннем. Моя энергия, на твою беду, отличается от энергии Мэйдзи, а подсветить ее следы мне есть кому. И вот ведь незадача: вся она до последней капли сейчас сидит в том, кто занял это крыльцо. Так что повторю вопрос. Где астральное тело Императора? Настоящее.

Хихиканье сорвалось в истерический хохот. Тело на крыльце поплыло: голова раздулась вдвое, руки вытянулись ниже колен, ноги выросли и переломились в лишних суставах, кожа посерела и обвисла складками. Посреди лба разлепился единственный мутный глаз.

Тварь положила пол-Японии и трижды возрождалась из собственной смерти.

— Я вполз в него через рану! — Божество распрямилось во весь свой нескладный рост. — Сам же ее и оставил! Вы, черви, решили, что раздавили меня подошвой! Божество не уничтожить так просто, я живу, пока есть хоть одно тело, видевшее мою смерть, я вечен, я…

Я слушал его с искренним интересом и незаметно повел подбородком в сторону Лоры. Она поняла без слов.

Ее волосы вспыхнули голубым, расплелись и потекли по воздуху десятками светящихся прядей. Пряди обвили божество поперек туловища, стянули руки, захлестнули горло и ноги. Тварь забилась, единственный глаз заметался в глазнице, но каждый рывок только туже затягивал сияющие петли.

— Вот в чем ваша общая беда, — я опустил меч. — Ни одно божество не удержится, чтобы не похвастаться. Пока ты расписывал свою вечность, тебя уже упаковали. Болтливость до добра не доводит даже бессмертных.

Лора подтянула спеленутую тварь к себе и наклонилась к самой ее морде. В голосе у нее зазвенел металл, которого я не слышал даже когда она перехватывала управление.

— Ну что, — она растянула губы в такой улыбке, что у божества съежился глаз, — чувствуешь свою смерть?

— Стой! Стойте! — голос твари пошел трещинами. — Я скажу, где тело! Отпустите, и я…

— Не трудись, — я уже шагал к ступеням. — Оно в доме. Ты ведь потому и не пускал меня внутрь.

Перегородка отъехала под моей ладонью. Внутри стоял полумрак и пахло пылью и остывшим деревом, свет пробивался сквозь бумагу розовыми пятнами. На голом полу, в самом углу, лежал мальчик лет семи. Кожа обтянула ребра, под глазами залегли синие тени, грудь поднималась редко и через силу. Настоящий Мэйдзи, выпитый почти до дна.

Я поднял его на руки. Весил он меньше вязанки хвороста.

Крыльцо встретило меня ревом. Божество рванулось из последних сил, пряди затрещали, но Лора коротко, без замаха, пробила его ладонью насквозь. Свечение вокруг твари усилилось, и серую плоть начало разъедать голубым огнем.

Мальчик на моих руках разлепил веки. Первым, что он увидел, была голубоволосая девушка, державшая растворяющееся божество.

— Все закончилось, — я устроился с ним на ступенях. — Ты молодец, что продержался. Мало кто выдержал бы столько.

— Меня… — голос у мальчика был тонкий и хриплый разом. — Меня еще никто не спасал. Всегда спасал только я.

— Сенсей свое отработал, — я поправил его голову у себя на локте. — Теперь можно отдохнуть. Это приказ ученика, и оспорить его некому.

Божество таяло, и чем меньше его оставалось, тем заметнее мальчик наливался жизнью: щеки порозовели, ребра спрятались под гладкой кожей, дыхание выровнялось и окрепло. Тварь издала последний крик, тонкий и захлебывающийся, и осыпалась пеплом. Ветер подхватил его вместе с лепестками и унес за деревья.

Мальчик сел у меня на коленях уже сам, живой и здоровый, и во все глаза уставился на Лору.

— А кто эта девушка?

— Вот это, — я подмигнул ему, — будет наш с тобой секрет.

Канберра. Дворец.

По дворцу еще бродили оставшиеся монстры. Мелкие твари, уцелевшие в дальних крыльях, разбегались по галереям, прятались за рухнувшими колоннами и дохли десятками, стоило кому-нибудь из отряда до них добраться. Валера гонял их по анфиладе с азартом дворового кота, Есенин выжигал углы короткими вспышками, из труб то тут, то там высовывался водяной отросток и слизывал очередную тварь со стены.

В тронном зале, среди оплавленного мрамора и луж талой воды, собирались остальные. Пахло мокрым камнем, гарью и ржавчиной, а с разбитых ярусов капало.

Ася поднялась по разбитым ступеням и встала рядом с Ханой. Кореянка окинула ее взглядом, задержавшись на свежих порезах поперек рукавов.

— Ну и где ты пропадала все это время? — Хана заломила берет на затылок. — Ты пропустила лучшее шоу сезона. Тут такое происходило… Хотя, я тоже не видела… Но говорят, это было жестко!

— У портала, — Ася вытерла клинки о штанину и убрала в ножны. — Миша велел зачищать тыл, вот я и зачищала. Монстры лезли к точке перехода весь бой. Добралась сюда, когда вы уже заканчивали.

— Не жалей, — Валера втянул очередную недобитую тварь за хвост из-за колонны и припечатал ее к полу. — Копия была бракованная. Шесть рук, а толку то? Посредственность.

Он отряхнул ладони, обвел зал глазами и сдвинул брови. В зале сразу стало тише.

— Так, народ. А теперь скажите мне вот что, — он постучал себя кулаком по груди. — Никто не чувствует, что стало… свободнее? Та дрянь, что снимала с нас слепки, пропала. Я ее больше не чую.

Отряд обменялся взглядами. Есенин прикрыл глаза, покопался в собственных ощущениях и медленно наклонил голову. Хана пожала плечами, зато Кутузов, тяжело опиравшийся на меч у ступеней, коротко склонил седую голову.

— Подтверждаю, — голос генерала звучал глухо, но твердо. — Давление ушло. Я его спиной чувствовал с самого входа, а теперь пусто.

— Об этом и толкую, — Валера поскреб щетину. — Кто-то нам крепко помог, пока мы тут развлекались. Предлагаю так: прочесываем дворец сверху донизу, а короля переправляем в сахалинский лазарет. Он свое отлежал на этих ступенях.

Ричарда, высохшего до костей, уже перекладывали на носилки из обломков двери. Король дышал, и это было единственное, что он пока умел.

Разделились без долгих споров. Валера с Есениным взяли на себя верхние этажи, Хана с копиями Адриана двинулась в западное крыло, Посейдон ушел в трубы. Асе выпали подвалы, и Кутузов молча пристроился рядом. Спорить с ним никто не рискнул: после боя с собственной копией генерала шатало, но упрямства в нем не убавилось ни на грамм.

Вниз спускались долго. Лестницы после дворцовых перестроек вели вкривь и вкось, ступени под ногами крошились. Чем ниже, тем больше казалась сырость, по стенам сползали дорожки талой воды, эхо шагов уходило в темноту и возвращалось с опозданием. Мороз отсюда уже выдохся, остался только запах: мокрый камень, окалина и тонкая, едва уловимая горечь, какая бывает после погасшего костра.

Шагали молча. Ася не любила разговоров, а Кутузов берег дыхание, и такой попутчик ее полностью устраивал.

В разгромленной котельной генерал остановился, повел носом и свернул в глухой боковой коридор. В его конце серела неприметная дверь. Из щели тянуло тем самым погасшим костром.

— Погоди тут, — Кутузов тронул створку.

Он заглянул внутрь, и Ася увидела, как дрогнула его спина. Пару мгновений генерал не шевелился, а потом медленно, очень аккуратно прикрыл дверь и развернулся к ней, загородив проход.

— Что там?

— Ничего, — Кутузов смотрел ей ровно в переносицу, по старой генеральской привычке. — Пусто. Идем дальше, тут смотреть нечего.

Ася задрала подбородок, разглядывая генерала. Старик врал плохо. Он умел командовать, умел держать удар, а вот врать не умел совсем, и сейчас это неумение было написано на нем крупными буквами.

— Сергей Михайлович. Отойдите.

— Ася, — генеральский бас сел до хрипа. — Не надо туда. Послушай старика хоть раз.

Она не стала спорить. Уперлась ладонью в генеральский китель и отодвинула его, ровно настолько, чтобы пройти. Кутузов качнулся, ухватился за косяк, но удерживать ее не стал. Сил не хватило бы, и оба это понимали.

Дверь быстро подалась.

Круглая комната стояла пустой, только по полу рассыпалась черная скорлупа, истаявшая по краям до серой трухи. Посреди этой скорлупы, привалившись спиной к стене, сидел ее отец. Простой меч лежал у него на коленях, ладони так и остались на рукояти. Иней тронул его брови и ресницы, отчего лицо казалось присыпанным мукой.

Оно было спокойным. Шрамы, всю жизнь державшие его лицо в перекошенной усмешке, впервые лежали ровно, и от этого отец выглядел моложе. Он выглядел больше спящим, чем мертвым, и в этом была самая злая несправедливость.

Ася застыла на пороге, не дыша.

Потом все же решилась подойти. Опустилась на колено, накрыла его пальцы своими, и холод стали под ладонью оказался теплее холода его рук.

— Пап…

Больше ничего не вышло. Слова кончились, все, чему он ее учил, все, что она собиралась ему когда-нибудь высказать, застряло комом и осталось внутри.

Кутузов вошел следом, тихо, насколько позволяли старые сапоги. Встал рядом, стянул перчатку и опустил тяжелую ладонь ей на плечо. Ни утешать, ни говорить он не пытался, за что Ася была ему благодарна.

Где-то в трубах ворочалась вода. Капля сорвалась с потолка, щелкнула по черной скорлупе, и снова стало тихо.

Они шли через поле пшеницы, которому не было конца. Высокая трава расступалась перед ними и смыкалась позади, не приминаясь, свет падал теплый. Тишина здесь стояла особенная: ни ветра, ни птиц, ни эха, только их шаги, и даже они звучали приглушенно.

Федор шагал легко. Впервые за триста с лишним лет в нем ничего не болело: ни колено, разбитое в китайской тюрьме, ни ребра, которые ему пересчитывали чаще, чем он успевал их лечить. Тело слушалось, как в двадцать, и от этой легкости было непривычно до смешного.

Богиня шла рядом, босая, в легкой тунике, и распущенные волосы стекали у нее по спине до самых бедер. Тонкая диадема на ее голове ловила здешний свет и отдавала его обратно мягкими бликами.

— Ты сделал все правильно, витязь, — ее голос звучал умиротворенно и спокойно. — Твоя дочь будет жить. И планета будет жить. Цена оказалась честной.

— Честной… — Федор вздохнул, но вышло горько. — Я бы на внуков поглядел, вот что. Хоть одним глазком. Правда, для внуков Аське сперва придется подпустить кого-нибудь ближе, чем на удар клинка.

— Увидишь, — богиня подняла к нему лицо. — Ты их увидишь, витязь. Я обещаю.

Обещаниям он не верил давным-давно, еще с тех времен, когда сам раздавал их направо и налево. Но это прозвучало иначе. От чего-то он верил своей спутнице.

Некоторое время они шагали в тишине. Трава сменилась цветами, которых Федор не знал, хотя за долгую жизнь успел потоптать луга на четырех континентах. Пахло медом и почему-то свежим хлебом, и от этого запаха внутри развязывался какой-то очень старый узел.

— Один мудрец говорил: главное в конце пути не сам конец, а хорошая компания, — Федор сцепил руки за спиной. — Я его только что выдумал, этого мудреца, но мужик дело говорит.

Богиня улыбнулась краешком губ и ничего не ответила. Впереди свет понемногу густел, наливаясь белизной, и поле поднималось ему навстречу пологим холмом.

— А там… — Федор мотнул подбородком вперед. — Там, куда мы придем. Будет больно?

— Нет, — она взяла его под руку, легко и просто, по-человечески. — Только не для тебя, витязь.

Он поверил и в это. Две фигуры, высокая нескладная и тонкая светлая, поднимались по склону все выше, пока свет не принял обоих и не сомкнулся за их спинами.

Сахалин.

Дикая Зона.

Пустошь на месте падения остекленела на сотни шагов вокруг, сапоги давили корку с тонким звоном. Пахло каленым камнем и серой, каждый вдох царапал глотку, с низкого неба сыпался пепел и ложился на плечи серой крупой.

Нечто шел через стеклянное поле неторопливо, по-хозяйски. Тело Буслаева он менять не стал: мятый пиджак с заплатами, круги под глазами, разве что чернота в глазницах стояла теперь вровень с веками. Корка под его ботинками не трещала, а расступалась и смыкалась позади ровной гладью.

Пушкин вскинул ладони, и между отрядом Кузнецова и врагом выросли два золотистых купола, внешний и внутренний. Полусферы загудели, наливаясь плотностью.

Нечто прошел через оба, не сбившись с шага. Внешний купол лопнул с сухим хлопком, внутренний продержался на мгновение дольше и стек ему под ноги дождем искр.

— Возмутительно, — Пушкин встряхнул кисти, и с пальцев сорвались остатки свечения. — Господа, официально заявляю: в лучшие времена он бы и за целый день не пробился.

— Оправдания отложим, — Романов размял плечи. После больницы он был еще слаб, однако меч царь держал крепко. А большего и не требовалось. — К бою, друзья.

— Я думал, будет интереснее, а оказалось, что против меня вышли инвалиды, — Нечто обвел шестерку черными провалами глаз. — Полумертвый царь, лысый поэт, некромант с трясущимися руками… Триста лет подготовки, и вот моя награда.

Лермонтов присел на колено и вдавил пальцы в стекло. Под коркой, вперемешку с оплавленным грунтом, лежали сотни тел монстров, все, что осталось от орды. Некромант потянул энергию, на его висках вздулись жилы, с носа сорвалась темная капля. Мертвечина отзывалась нехотя, туши вразнобой выбирались из провалов, цепляясь за края обломанными лапами.

— Разболтались покойнички, — Лермонтов утер нос рукавом. — Будучи живыми они бегали куда резвее. Распустил их здешний климат.

Нечто небрежно повел кистью, и через пустошь к некроманту метнулся черный серп. Встретить его Лермонтову было нечем. Сбоку ухнуло, стеклянное поле вздрогнуло, и на пути серпа выросла каменная ладонь размером с баржу. Чернота врубилась в нее, взвыла и погасла, оставив на камне дымящийся шрам. Стоник горой навис над пустошью, багровые прожилки тлели в его боках, он глядел на некроманта с легкой укоризной.

— Благодарю, любезный, — Лермонтов задрал голову и снова взялся за свое.

Романов воткнул меч в стекло под ногами и поднял ладони к небу. За спинами шестерки начал нарастать свет, ровный и слепящий, от него по пустоши протянулись длинные черные тени. Восход Солнца, сильнейшее заклятие царя, поднимался над полем огненным полукругом, стекло под ним поплыло.

Романов свел ладони, и свет рухнул на Нечто дугой.

Грохот прокатился до самой Стены. Врага сорвало с места и, вспахивая борозду, поволокло по стеклу. Подняться ему не дали: сверху рухнула черная волна Есенина. Сергей Александрович ударил без замаха, тьма легла плитой и вдавила Нечто в грунт по самые плечи.

Отряд Владимира за века неплохо сработался, и, несмотря на минувшее время, все помнили былую слаженность: пока один жег, второй давил, третий держал прикрытие. Царь вписался в их ритм идеально.

Чехов шел следом за всеми. У запястья каждого товарища он на мгновение задерживал пальцы. Из его ладоней тек тонкий свет, заживлял ожоги, восстанавливал сорванное дыхание, снимал нагрузку с каналов каждого из бойцов.

— Кто свалится раньше времени, того буду лечить за деньги, — предупредил он.

Второй серп, посланный им навстречу, Стоник принял на предплечье, даже не качнувшись.

Лермонтов отдышался и вдавил в стекло обе ладони. Пустошь заходила ходуном. Корка лопалась полосами, выпуская наружу добрую сотню тварей разом: рогатых, жукообразных, оплавленных до костяных пластин. Некромант выдохнул сквозь зубы, кровь из носа пошла ручьем, но строй поднялся и покатился на врага сплошной волной.

Нечто выбрался из-под остывающей тьмы, оправил на себе прожженный пиджак и шагнул волне навстречу. Чернота выплеснулась из него кольцом и прокатилась через пустошь. Сотня туш на бегу осыпалась пеплом, до цели докатилась только серая пыль.

— Занятно, — проговорил Нечто. — Пожалуй, вы сможете развлечь меня перед началом конца. Большего от вас никто и не ждал.

Романов вытащил меч из стекла. Сил у шестерки было на донышке. Второй попытки им никто не даст. Бить нужно наверняка.

Царь поймал взгляд Пушкина. Тот кивнул. Чехов встал между ними и вложил в обоих последнее, что оставалось в его дырявых каналах.

Пушкин выбросил руки вверх, и над Нечто развернулся третий купол. Развернулся и пошел вниз, как пресс. Романов одновременно ударил огненной полусферой. Стекло брызнуло осколками, пустошь всколыхнулась, и на месте, где стоял враг, раскрылся огромный кратер.

Стоник довершил начатое. Гора качнулась, каменные ладони заработали без остановки, и в кратер посыпались глыбы размером с дом. Каждая ложилась с таким грохотом, что под подошвами вздрагивала стеклянная корка.

— Не отпускаем! — Романов вскинул меч над головой. — Все разом!

Шестеро встали полукругом. Чехов связал их каналы в одну жилу, Фанеров-старший молча влил свою долю, Есенин добавил тьмы в общий поток, и над кратером начал набухать огненный шар. Второй рассвет поднимался над Дикой Зоной, воздух дрожал и плыл, жар давил на лица, стеклянная корка текла ручьями, обнажая спекшийся грунт.

— Это конец, тварь, — негромко проговорил Романов, глядя на дно кратера. — Дальше этой воронки ты не пройдешь. Здесь мы тебя и остановим.

На дне кратера, под тоннами камня, в темноте, до которой не доставал даже свет второго рассвета, Нечто усмехался.

Из Хранилища Мэйдзи я выбрался тем же путем, каким входил, и с минуту привыкал к собственному телу. После чужого внутреннего мира свое сидело тесно, в ушах держался звон, а на языке остался привкус цветущей сакуры.

Император спал, грудь его поднималась ровно, серость сошла с лица, и лекари возле койки суетились уже больше для порядка, чем по необходимости.

— Жить будет, — подвела итог Лора. Она пристроилась на краю соседней койки и болтала ногой. — Долго и на радость Японии. А ты, между прочим, начал коллекционировать чужие Хранилища. Заведи альбом, будешь показывать гостям.

— В моем альбоме половина экспонатов кусается.

Улыбка сползла с ее лица раньше, чем я договорил. Нити вокруг ее плеч натянулись и заискрили.

— Миша. Я не могу дозваться Стоника.

— Он же каменный. Куда он денется?

— В том то и дело. Канал забит наглухо, а в глубине Зоны висит аномальный выброс на астральном уровне. Фон такой плотности я встречала только во дворце Канберры.

Усталость слетела с меня разом. Я шагнул в портал, и вместо лазарета появилась Дикая Зона.

Граница гудела. Земля под подошвами дрожала от орудийных залпов, вышка стояла скособоченной, в массиве Стены темнели свежие вмятины, но Стена держалась. За ней, в пустоши, из разломов выливалось море монстров, настоящий живой ковер до самого горизонта. И по этому ковру без пауз молотила артиллерия. Излучатели Натальи плевались белыми сгустками, прожигавшими тварей насквозь, по трое за раз. Японские установки клали залпы ровным веером, срезая волну за волной.

— Царь здесь! — прокатилось по расчетам.

Перестукина я нашел у крайней батареи. Доспехи в копоти, голос сорван до хрипа, но команды он раздавал четко.

— Ваше величество! — он приложил кулак к груди. — Держимся. Машинки Натальи Сергеевны работают без сбоев.

— Где Романов и остальные?

— Ушли вглубь еще до большого прорыва. За первый рубеж, к месту падения метеорита. С тех пор ни связи, ни сигналов. Больше я их не видел.

Внутри у меня неприятно заныло.

— Лора, у меня очень плохое предчувствие.

— Разделяю его целиком и полностью.

Я тряхнул запястьем. Детальки сорвались с браслета, кольцо распахнулось следом, и наружу хлынул весь рой. Болванчик облепил меня от подошв до затылка, металл лег вторым доспехом.

Через Стену я перемахнул одним прыжком и рванул вглубь пустоши так, что позади хлопнул воздух.

Ерх пел в руке. Полчища расступаться не собирались, и я рубил на бегу, не выбирая целей: туши разваливались, не успевая падать, вонь била в ноздри, под ногами чавкала зола пополам с кровью.

Из общей массы навстречу вырвался четырехрукий генерал, крупнее монстров на две головы: панцирь из четырех сросшихся щитов, три глаза поперек лба, кривые ятаганы хищно сверкали. Головы он лишился, так и не сообразив, кто перед ним, а я не сбавил хода ни на шаг.

Впереди грохнуло так, что уши на мгновение отказали. Ударная волна прокатилась по пустоши, сдувая пепел, и над горизонтом встал столб огня и пыли высотой с гору. Я прибавил, выжимая из тела все до капли.

На месте взрыва меня встретила тишина. После орудийного грохота она резала слух лучше любой канонады.

Выжженное поле дымилось. Посреди него зиял свежий кратер с оплавленными краями, и вокруг этого кратера, вразброс, лежали воины Владимира. Пушкин ничком, с обгоревшими до локтей рукавами. Лермонтов лицом в грунт, под щекой темнело пятно. Есенин и Фанеров рядом, плечом к плечу, оба не двигались. Чехов у самой кромки, ладони светились слабыми остаточными нитями. Романов лежал дальше всех, на спине, пальцы сжаты на рукояти меча.

Чуть в стороне осел Стоник. Гора живого камня застыла на коленях, склонив глыбу головы, жилы на его боках не тлели вовсе.

— Живы, — Лора вывела сетку сканирования. — Все шестеро. Глубокое истощение, каналы выжжены досуха, сознание отсутствует. Стоник цел, но обесточен, ядро в спящем режиме. Им нужны лекари, срочно.

— Нечто?

— Фиксирую остаточный след. Свежий, ему считанные минуты. — Ее голос дрогнул. — Но фон забивает все частоты, точка выхода размазана по астралу. Куда он ушел, я не вижу. Честно не вижу, Миша.

Я стоял посреди дымящегося поля, остывающее стекло потрескивало под подошвами.

Всего несколько минут разницы. Задержись я в саду под сакурой чуть меньше, и успел бы встать между ним и стариками.

Я опоздал всего на несколько минут.

Сахалин.

Лаборатория.

Под сводами подземного зала третьи сутки не гас свет, и от его мертвой белизны у Натальи резало глаза. Пахло канифолью, перегретой изоляцией и остывшим кофе: после второй бессонной ночи кофе перестал действовать, и держалась она теперь на чистом упрямстве.

Рита стояла на монтажном столе в центре зала. Прямоугольный корпус размером с тумбочку, матовый металл без единого шва, ни экранов, ни рычагов, только руны, оживавшие по очереди при каждом подключении.

Триста лет, редчайшие детали, созданные лучшими мастерами Земли и разбросанные по всей планете, все сошлось в этой коробке, и выглядела коробка при этом до обидного буднично.

— Все! — Наталья отложила щуп и сдернула перчатки. — Последний контур замкнут. Я собрала ее по инструкции, до последней закорючки, хотя писал эти закорючки человек, который очень старался, чтобы его не поняли. Унур, питание?

— Обижаешь, — Унур похлопал ладонью по кожуху и обошел стол. — Держит стабильно, я трижды прогнал. Столько веков ожидания, и на тебе: вылитая тумбочка моей бабушки. У бабушки, правда, сверху еще чайник стоял и салфетка с верблюдами.

— Заслужит салфетку, получит салфетку. — Наталья опустилась на табурет, спина отозвалась ноющей благодарностью. — Осталось дождаться Михаила и молиться, чтобы эта тумбочка делала то, ради чего ее триста лет прятали по тайникам.

Маленькая ладонь потянула ее за рукав халата. Лиза стояла рядом босиком, в пижаме с китами, прижимая к груди стопку альбомных листов, сна в ее глазах не было ни капли.

— Мам, посмотри.

Наталья взяла листы, и усталость с нее сошла в одно мгновение. На первом рисунке красными мелками бушевал огонь: рыжие и черные вихри съедали лист целиком, и в самой середине этого пожара стояла крошечная фигурка человека. На втором листе взрыв был нарисован иначе, размашистее, но человек в центре стоял так же, как и на первой. Третий лист, четвертый, пятый: на каждом бушевал тот же пожар, и в сердце его спокойно была та же фигурка.

— Лизонька, — Наталья опустилась перед дочерью на корточки, — кто это?

Девочка молчала и смотрела мимо нее, на бетонные своды.

Потолок над ними дрогнул. С балок посыпалась пыль, лампы мигнули, и глухой удар прокатился по залу, отдавшись дрожью в монтажном столе. Второй взрыв лег ближе, инструменты на стеллаже задребезжали, из вентиляции потянуло гарью.

Наталья вдавила ладонью красную кнопку на стойке. По подземным ярусам взвыла сирена эвакуации, аварийные плафоны залили зал красным светом.

— Унур! — она стягивала с Риты силовые захваты. — Бери ее и уходи нижним туннелем. Спрячешь и будешь сидеть тихо, пока не придет Михаил. Отдашь лично ему в руки, больше никому.

Унур накинул грузовые ремни на корпус, взвалил тумбочку на спину, качнулся под весом, но устоял. Наталья взяла дочь за плечи.

— Лиза, идешь с дядей Унуром.

— Не хочу! — девочка вцепилась в ее халат, листы разлетелись по полу. — Мама, ну пожалуйста! Не отправляй меня!

— Елизавета! — окрик хлестнул по залу громче сирены, и Лиза застыла. — С Унуром, быстро. Унур, забери ее!

Он перехватил девочку свободной рукой, прижал к себе. Лиза разревелась, уткнувшись ему в плечо, выкрикивая что-то сквозь слезы. Наталья отвернулась к стойке раньше, чем эти слова успели ее догнать.

Стальная дверь нижнего туннеля лязгнула, детский плач оборвался, и засов с той стороны встал на место. Лишь тогда Наталья позволила себе выдохнуть.

Третий удар обрушился прямо на грузовой лифт. Створки шахты выгнуло внутрь, по бетону разбежались трещины, и сверху, из дыма, потянуло уже не гарью, а чем-то чужим и сладковатым, от чего у Натальи встали дыбом волоски на руках.

Она пересекла зал и остановилась у дальней стены, где под брезентом, обмотанный цепями с пломбами, высился саркофаг втрое выше человека. Таблички на цепях запрещали вскрытие в четырех формулировках, и все четыре она когда-то написала сама.

Наталья сорвала пломбы, набрала код, и цепи с грохотом осыпались к ее ногам.

— Ну что, здоровяк, — она положила ладонь на холодную крышку. — Я ведь давно хотела тебя попробовать.

В лазарет я перетаскал всех шестерых за три ходки, по двое за раз, и после последней от меня самого несло гарью, кровью и оплавленным стеклом. Стоник остался в пустоши: у подножия замершей горы Перестукин выставил оцепление с приказом стрелять во все, что подберется ближе сотни шагов.

Роза встретила нас с готовыми койками. Пока лекари растаскивали стариков по местам, она прошлась вдоль ряда, оценила фронт работ, а затем извлекла из шкафа охапку широких кожаных ремней.

— Это еще зачем? — не понял я.

— Затем. — Она перебросила косу за спину и принялась пристегивать Лермонтова к койке, деловито, в четыре точки. — Я их всю неделю штопала, а они, едва продрав глаза, строем ушли воевать. Теперь полежат привязанными, и никто никуда не уйдет! А то все мои старания коту под хвост.

Возле царя она задержалась и затянула пряжки на два оборота туже.

— Этому двойной узел. За прошлые заслуги.

Возражать ей не рискнул бы даже Валера, а у него опыт скандалов измерялся тысячелетиями.

Я оглядел ряд коек, пересчитал раненых и ощутил, как гудят ноги. Сутки без передышки: война в Австралии, битва за КИИМ, спасательная операция в Москве, дворец Нечто, чужое Хранилище, пустошь Дикой Зоны, шестеро бойцов Владимира на руках…

— Поздравляю, — Лора всплыла рядом и застегнула на себе воображаемый медицинский халатик. — Ты официально самая быстрая карета скорой помощи на планете. И самая недовольная.

— Премию пусть выпишут Болванчику, он половину веса тащил. — Я потер переносицу. — Все, десять минут на дом. Обнять своих, глотнуть чего-нибудь горячего, и можно дальше спасать мир.

Я уже потянулся к порталу, когда по лазарету, по коридорам и по всему острову взвыла сирена, от которой задребезжали склянки на полках и сжались лежащие на койках.

— Миша! — нити Лоры вспыхнули алым. — Сигнал эвакуации из лаборатории Натальи. Нижние ярусы, у них там взрывы!

Пространство я рванул на себя, уже не примериваясь.

Сахалин.

Туннель под островом.

Лестница кончилась через четыре десятка пролетов, и пол пошел ровно. Стены на этой ветке были оплавлены до стеклянного блеска: жуки Тари прогрызали ход загодя, еще при закладке лаборатории. Где-то впереди мерно отстукивала капля. Звуки взрывов сюда не долетали, и отдавались только толчками. С каждым поворотом толчки становились глуше.

Риту Унур перетянул ремнями на грудь, а Лизу нес на спине: девочка выскочила из лаборатории босиком, и, бегая по холодному камню, она могла простыть. Она всхлипывала ему в затылок на каждом выдохе, тихо и без слез. Слезы у нее кончились на лестнице. Унур шагал и считал шаги, отгоняя мысли о том, что осталось позади. На второй сотне он сбился и бросил это занятие.

Платформа открылась за последним поворотом: каменный карман, тусклый кристалл под потолком, вагон на узких рельсах. Вагон был короткий, на две скамьи, с обшарпанными бортами и красным камнем в носовом гнезде. Наталья гоняла по этой ветке грузы до поместья, пассажиров здесь видели нечасто.

Унур посадил Лизу на заднюю скамью, отстегнул Риту и пристроил на переднюю, пропустив ремень поперек корпуса.

— Поедешь с комфортом, подруга, — он подергал ремень. — Место у окна. Окон, правда, не завезли, но вид из них все равно так себе.

Лиза сжалась в комок и обхватила колени. Унур стянул с себя куртку, завернул в нее девочку по самый нос и устроился рядом. Рычаг пошел туго, камень в носовом гнезде разгорелся, и вагон дернулся, пополз и набрал ход. По стенам поплыли красноватые отсветы.

— А мама? — Лиза подняла на него опухшие глаза. — Почему она не с нами?

— Догонит, — Унур подоткнул куртку у нее под подбородком. — Ей надо кое-что включить. Большое и важное. Твоя мама по мелочам не остается, сама знаешь.

— А потом?

— А потом сядет на следующий вагон и приедет к ужину. Раньше нас, если честно. Она всегда все успевает раньше всех.

Лиза шмыгнула носом. До улыбки она не дотянула, но всхлипы стали реже.

Рельсы постукивали на стыках, Рита мерно покачивалась на своих ремнях. Унур покосился на нее и покачал головой.

— Знаешь, кем я был дома? Тринадцатым сыном Великого Хана. По протоколу мне положены паланкин и дюжина носильщиков. А я еду по тоннелю в грузовой тележке, и сторожу какой-то ящик. Хорошо что билетов покупать не надо.

— Ты хороший, — Лиза прижалась к его боку.

— Обижаешь, — Унур придержал ее за плечо на повороте. — Я обещал твоей маме довезти тебя. Значит, довезу.

Вагон нырял из отсвета в отсвет, платформа давно растворилась в черноте. Голова Лизы клонилась Унуру на плечо, дыхание выравнивалось. Унур вел тележку и слушал туннель. За всю дорогу до них не докатилось ни одного нового толчка, и эта тишина нравилась ему куда меньше взрывов.

Сахалин.

Лаборатория.

Замки по периметру крышки защелкали один за другим, створка ушла вбок, и из саркофага пахнуло застоявшимся воздухом, сухим гелем и заводской смазкой. Внутри, в мягком ложементе, спал робот.

Наталья собирала его урывками из всего, что удалось выпросить, купить и вывезти со складов. За основу пошла Ева: суставные узлы, компоновка, посадка головы. Но рядом с этим здоровяком Ева смотрелась бы школьницей. Широченные плечи упирались в стенки, бронированные пластины лежали внахлест, в глубине корпуса ровно тлел накопитель. Распрямись машина в полный рост, макушкой снесла бы балку под потолком. Лицевой экран не горел.

На стойке у ложемента висел костюм захвата. Его сшили из черной эластичной ткани с гелевой прослойкой, серебристые нити разбегались от узла к узлу. Датчики сидели на каждом суставе: кольца на фалангах перчаток, чашки на локтях и коленях, жесткий гребень вдоль позвоночника с кристаллом между лопаток. Куда двинется тело, туда двинется и машина. Пульты Наталья не признавала: в бою на тумблеры нет времени.

Из шахты грузового лифта шел скрежет. Наверху лопнул трос и хлестнул по стенкам, кабину повело с протяжным стоном, а следом по шахте пошли удары, тяжелые и мерные, каждый ниже предыдущего.

Кто-то очень спешил спуститься.

Наталья скинула халат, стянула свитер через голову и запрыгала на одной ноге, сдирая штанину. Холод лизнул кожу, по рукам побежали мурашки. На стеснение времени не осталось, да и зрителей в зале не водилось.

Костюм принимал тело неохотно: гель внутри был тугим и ледяным, зато нити ожили сразу. От щиколоток вверх по ткани побежали зеленые огоньки.

Наталья вогнала ладонь в перчатку, повела рукой, и робот двинул своей, смахнув со стеллажа коробку с резисторами. Потом ей пришлось попрыгать со второй штаниной, и пол заходил ходуном: махина скакала в ложементе вместе с хозяйкой, стряхивая с балок пыль.

— Тихо ты! — Наталья застегнула гребень на спине. — Мне тут еще работать!

Красные плафоны мигали через раз, и в очередном промежутке темноты удары в шахте стихли. Тишина легла на зал, что показалось хуже любого грохота. Потом створки лифта разошлись, и между ними встала чернота, из нее потек чужой дух. От него заныли зубы.

Под мигающим светом в проеме появился силуэт. Латаный на локтях пиджак, сутулые плечи, серые запавшие щеки. Это лицо Наталья знала по фотографиям: Михаил показывал, когда рассказывал про предателя из КИИМа, бывшего преподавателя рун. Разница со снимками была в глазах. У Буслаева были человеческие, а у гостя из глазниц лилась тьма.

— Хозяюшка на месте, — уголки рта гостя поползли вверх, чернота в глазницах шевельнулась. — Удобно, искать не придется. Где то, что здесь собирали? Где прибор?

Последняя пряжка встала на место, и махина за спиной Натальи поднялась из ложемента, пригнув голову под балкой. По залу поплыл низкий гул набирающего мощность накопителя.

— Опоздал, — Наталья усмехнулась и подняла руку, сложив пальцы пистолетом. — Прибор уехал. А тебе просили передать привет.

Робот вскинул руку следом за хозяйкой. В его ладони с шелестом раскрылась диафрагма, накопитель в груди полыхнул, и в проем лифта ударил луч.

Лабораторию залило белым.

Сахалин.

Лаборатория.

Из портала я вылетел прямо в белое зарево. Луч бил через зал, упираясь в проем лифта, эхо металось между стенами, по глазам резало даже сквозь веки. Пахло озоном и горелой проводкой, под подошвами хрустели осколки.

Луч погас и зрение вернулось рваными пятнами. В проеме, куда пришелся выстрел, стоял Буслаев. Пиджак на нем дымился, но дым стекал по рукавам и уходил обратно под ткань. Выстрел, способный прожечь скалу, он принял грудью и даже не покачнулся.

— Мы на месте, — Лора накинула на зал прозрачную сетку сканера. — Наталья за роботом, живая.

Робот заносил вторую руку, но добить гостя не успел. Из рукавов Буслаева выскочили черные жгуты, оплели корпус машины и рванули в стороны. Металл взвыл, пластины брызнули заклепками, и махину разорвало надвое. Верхнюю половину зашвырнуло в стеллажи, нижняя качнулась и рухнула на пол. Из разрыва потек светящийся гель, запахло паленым железом.

Наталью швырнуло следом за обломками. Она прокатилась по полу, узлы на костюме сыпанули искрами и погасли. Нечто повел кистью в сторону Натальи, и над разгромленным залом взмыл черный серп.

Долетел он ровно до середины. Ерх рассек его пополам, ошметки черноты осыпались и растаяли, не долетев до плит.

— Ну вот я тебя и догнал, — сказал я, встав между Буслаевым и Натальей.

Чернота в его глазах шевельнулась и застыла. Впервые он был растерян.

— Ты здесь? — проговорило многоголосье. — Копия Конерука провалилась⁈ Ее хватило бы на армию!

— А у нас и была армия. Я да Болванчик.

За стеллажами завозилось, и оттуда выбралась Наталья. Костюм на ней был прожжен, на скуле краснел порез, но на ногах она держалась крепко.

— Он мне робота сломал! — она сплюнула и погрозила Нечто кулаком. — Я ему даже имя придумать не успела!

— Запиши ремонт в бюджет, — сказал я, выпуская Болванчиков, и рой сомкнулся вокруг нее подвижным коробом. — А теперь в укрытие и не высовывайся!

Наталья попятилась под прикрытием деталек. Нечто не шевелился, но вдруг ткань пиджака пошла рябью, и чернота выступила из всех швов разом.

— Впрочем, неважно… — проговорил он. Десятки голосов стянулись в один, низкий и ровный. — Твой слепок мне больше не нужен, Кузнецов. Мне нужен ты сам.

— Лимитов больше нет, — Лора щелчком развеяла опустевшую красную шкалу. — Механизм дворца мертв, снимать слепки некому. Работай на полную, Миша.

Я выдохнул и отпустил силу. Впервые за эту войну не пришлось отмерять ни проценты, ни четверти. Энергия встала во мне столбом, и уцелевшие шкафы задребезжали стеклами, пол под подошвами завибрировал.

Нечто ударил первым. Чернота сорвалась со стен, с потолка, вылилась из шахты лифта, и зал утонул в ней целиком.

Ерх загудел от нетерпения, и я нырнул в атакующую темноту.

Сахалин.

Туннель под островом.

Вагон шел ровно, красный кристалл тянул одну длинную ноту, по потолку назад бежали блики.

Лиза больше не дремала. На коленях лежал потрепанный альбом. Унур только теперь сообразил, что девочка всю дорогу прижимала его к груди. Листы девочка переворачивала медленно, лицо у нее при этом было совсем взрослое.

— Покажешь? — спросил Унур. — Я в детстве тоже рисовал. Лошадей в основном. Правда, выходили они похожими на табуретки.

Лиза молча протянула альбом.

Первый лист Унур узнал сразу, и внутри у него сразу похолодело. Большой серый человек из прямоугольников, широкие плечи, квадратная голова. Его рвал надвое черный человечек, от которого разбегались жирные каракули. Мелок в этом месте сдавил бумагу так сильно, что лист пошел волнами.

— Лиза… Когда ты это нарисовала?

Она подтянула колени к подбородку и уставилась в темноту за бортом. Унур перевернул лист.

На втором листе рядом с черным появился синенький человечек с двумя черточками в руках. Черточки скрещивались с такими же черными, вокруг противников летали звездочки, старательно выведенные по одной.

— А этот, синий, он за нас? — Унур покрутил лист. — Ты мне только скажи, что за нас. Я с детства болею за тех, кто выигрывает.

— За нас. — Лиза уткнулась подбородком в колени.

На третьем листе была девушка. Волосы собраны в пучок, длинный халат до колен, руки расставлены в стороны. Со всех сторон к ней тянулись черные черточки, короткие и частые, и их кольцо сжималось. Унур глядел на этот пучок и халат, в горле у него встал ком. Такой халат он видел ежедневно два года подряд.

На четвертом листе синий человечек светился. Лиза извела на это свечение половину голубого мелка, штрихи разбегались от фигурки к самым краям бумаги. Черный горел куда ярче: вокруг него была намалевана спираль, а угол листа был прорван насквозь.

У Унурва в руках оставался последний лист. Он перевернул его и долго не мог понять, что перед ним, а когда понял, пальцы у него онемели. Лист был закрашен целиком, от угла до угла, черным, без единого просвета. Воск лежал в несколько слоев, и в двух местах бумага порвалась.

— А это…

— Дальше я не успела, — Лиза забрала альбом, закрыла его и легла щекой на колючий рукав куртки. — Мелок кончился.

Унур просидел неподвижно несколько секунд, а потом выжал рычаг до упора. Камень в гнезде взвыл, и вагон рванул вперед, стук колес слился в сплошную дробь.

Чернота сомкнулась над моей головой, мир сжался до вспышек Ерха. Клинок разрезал жгуты быстрее, чем они успевали дотянуться до меня, разрезы шипели и таяли дымом. Сила текла по каналам широко и вольно, без оглядки на проценты, с непривычки от такой вольницы слегка кружило голову.

— Знаешь, что мне нравится в сегодняшнем дне? — Лора вышагивала рядом прямо по воздуху, огибая летящие обломки. — Диета кончилась. Добавка без ограничений и десерт за счет заведения.

— Не отвлекай повара! — я рассек очередной жгут надвое.

Нечто пятился, и вот же новость: от самой Канберры эта тварь не сделала назад ни шагу, а теперь отходила к шахте лифта, огрызаясь короткими выпадами. Мои удары сносили ее с места, по стенам зала расползались трещины, с потолка рухнула балка и переломила уцелевший стеллаж. Аварийные плафоны лопались один за другим, темноту рвало вспышками.

— Стену слева не задень, она несущая! — прошипел я, поразив противника очередной серией ударов. — Если не пожалеем здание, Наталья нас потом со света сживет.

А вот дальше картинка перестала складываться. Я на все сто вкладывался в каждый удар, и Нечто держался, но держался странно. Он не разменивался, не отвечал всерьез, прижимал к груди часть механизма и раз за разом отдавал мне пространство.

Существо, что триста лет готовило эту войну, дралось вполсилы. Он не собирается здесь побеждать. Он тянет время.

Валера с Сашей еще у дворца нащупали жилу, уходившую через полмира на север. Все, что выпили из Канберры, стекало туда, и если хозяин встал в глухую оборону посреди чужой лаборатории, значит, на том конце жилы что-то дозревает. Каждая секунда этой возни работает на него.

Ладно. Раз ему дороги минуты, отберем у него эти минуты!

Я накрыл угол с Натальей плотным куполом, разогнался и смял оборону одним рывком. Жгуты лопнули, не успев подняться, ладонь сгребла ворот дымящегося пиджака, и я вбил Нечто в стенку шахты так, что по бетону разбежались молнии трещин. Ерх лег ему поперек горла.

— Доигрался, — выдохнул я ему в лицо.

Чернота глаз шевельнулась, и губы Буслаева растянулись в улыбке.

— Наконец-то! — Многоголосье заурчало от удовольствия.

И чернота хлынула в меня: по клинку, по пальцам, сквозь кожу, ледяная и вязкая. Зал накренился, пол ушел из-под ног, и меня утянуло внутрь самого себя.

Внутреннее Хранилище.

Песок мягко принял подошвы. Над островом стояло ровное послеполуденное солнце, прибой дышал солью, теплый ветер таскал по берегу зной. Здесь было вечное лето, и даже война не посмела поколебать здешнюю погоду.

Небо над водой вспучилось и лопнуло. Из разрыва полилась чернота, ударила в песок и собралась в фигуру: рослый воин, глухой доспех топорщился шипами, из сочленений сочился дым. По пляжу пополз холод, прибой у ног пришельца подернулся ледяной коркой.

Я потянулся за Ерхом, но меня остановили.

— Сиди, — Лора встала между нами. — Смотри, как работает профессионал.

Наряд она выбрала любимый, викингский: клепаный нагрудник, меховая оторочка, секира на плече.

— Эй, ты! Между прочим, у нас вход по записи, — она оперлась на секиру. — И полотенце положено приносить свое.

Нечто разговаривать не стал. Он вскинул руку, и к Лоре метнулось копье черноты.

До цели оно не долетело. Песок поднялся навстречу стеной, принял удар и осыпался. Чернота расползлась по песчинкам и потухла, растащенная на голубые искры.

— Здесь каждая песчинка подчиняется мне, — Лора шагнула вперед, и пляж закачался в такт ее шагу.

Нечто ударил снова, широко, всей накопленной мощью. Море послушно легло, песок замер, но удар растворился, не дойдя до хозяйки этого пляжа. И тут Нечто удивил меня по-настоящему.

Он застыл и начал вглядываться.

Я почти физически чувствовал, как он сканирует ее, слой за слоем, с тем же голодным вниманием, каким снимал слепки с сильнейших бойцов планеты.

И всякий раз утыкается в пустоту. Ни божественной искры, ни смертной души, ни магии, ни астрального тела. Он тысячелетиями раскладывал по полкам чужую суть, и вот уперся в ничто. И это ничто было сильнее его.

— Вот он, нечитаемый слой… — Дым из сочленений повалил гуще. — Все это время… в голове мальчишки… Что ты такое⁈

— Не твоего ума задача, — Лора повела плечом.

Песок вокруг Нечто встал дыбом и сомкнулся. Исполинские ладони сгребли шипастую фигуру, море навалилось сверху тысячетонным прессом, голубые нити прошили доспех насквозь. Чернота затрещала, полезла из швов, и всюду, где она касалась песка, ее рассеевало искрами.

Впервые с начала войны я слышал, как Нечто кричит. Боли в этом крике не было, боль такие существа оставляют другим. В нем был чистый, ничем не разбавленный страх.

Рывок ему удался лишь один. Доспех лопнул, добрая треть черноты осталась в песчаных тисках, а остальное брызнуло вверх, в затягивающийся разрыв, и сгинуло. Море разгладилось, песок опал, дожевывая брошенное.

Лора опустила руки, пнула последний тающий ошметок, и остров качнулся, выпуская меня обратно в реальный мир.

Сахалин. Лаборатория.

Меня вытолкнуло в грохот и пыль. Снаружи прошли считанные мгновения: рука еще сжимала ворот пиджака Буслаева, а Ерх еще прижимался к его горлу. А потом тело в моих руках опустело.

Чернота вышла из Буслаева разом, через рот, ноздри и уголки глаз. Затем свилась над нами в тугой жгут, подхватила механизм из разжавшихся пальцев и ушла сквозь потолок.

Я рубанул вслед, Ерх отсек хвост жгута, но основная масса растворилась в перекрытиях вместе с деталью.

— След ушел в астрал и оборвался, — Лора сверлила глазами потолок. — Полторы секунды, Миша. Мне не хватило полторы секунды до титула первого администратора-богоубийцы.

— Впишу в резюме, — я опустил обмякшее тело на пол. — Как незаконченный проект.

Наталья выбралась из-за саркофага, стянула перчатку и окинула взглядом остатки лаборатории. Из всего хозяйства уцелели саркофаг, половина монтажного стола и один памятный шкаф.

— Хорошо, что ремонт я делать не стала, — она сдула со лба прилипшую прядь и присела рядом со мной.

Буслаев шевельнулся, и я приподнял его голову. Чернота ушла из его глаз, стекла последними каплями по вискам и испарилась. Впервые за всю войну на меня смотрел не Нечто, а именно Леопольд Игоревич: воспаленные, вымотанные глаза человека, который очень давно не спал. Кожа на его лице была серой, дыхание выходило толчками.

— Кузнецов… — губы двигались через силу. — Холодно… Я ведь просто хотел домой. К троллейбусам… к нормальному дождю… Глупо вышло, да?

— Глупо, — кивнул я, приподняв его голову. — Но еще возможно закончить по умному. Говори, Леопольд. Все, что успеешь.

Он собрался с силами, вцепился мне в рукав. Взгляд на пару мгновений стал ясным.

— Ядро… Он растил его триста лет. Не в этом мире… на нашей стороне. Оно там, где мы прошли… под самым…

Воздух вышел из него до конца, и договаривать стало нечем. Хватка ослабла, взгляд остыл. Стал стеклянным.

Я закрыл Леопольду глаза и накрыл тело брезентом от саркофага. Наталья молча отошла.

Нас отправляли сюда изучать чужой мир. Леопольд Буслаев больше никогда не вернется.

Деталь Нечто унес, до его финальной настройки оставалось все меньше времени. И оставшиеся часы, дни, или сколько ему потребуется для часа Икс, точно не стоило тратить на скорбь.

Я еще раз посмотрел на Буслаева. Желание отыскать эту тварь выросло вдвое.

Лора молчала, и я был благодарен ей за это молчание.

Сахалин.

Лазарет.

Я сидел в углу. Стул мне достался расшатанный, он поскрипывал от любого движения, и я старался лишний раз не шевелиться. Усталость лежала на плечах тяжелым грузом, веки тяжелели сами собой, от того, чтобы не отключиться меня держал только шум лазарета: звяканье склянок, гудение обогревателя у дальней стены, стоны раненых. Пахло спиртом и свежевыстиранным бельем.

Лекари работали, не разгибая спины, вторые сутки. Виолетта переходила от койки к койке, зеленоватое свечение не сходило с ее ладоней, после каждого раненого встряхивала кисти и разминала пальцы. Двое помощников таскали за ней лоток с зельями и записывали дозировки в журнал. Роза тоже бродила, поправляя подушки и отсчитывая нарушителей режима. Спали они по часам.

Шестерку Владимира уложили отдельным рядом, и к ним никого не подпускали. Ну как никого… Арину Родионовну все же пришлось подпустить к Пушкину. Вот она и дежурила рядом с ним, как по часам. Другим тоже помогала, ибо каналы у стариков выгорели до самого дна. Любое магическое вмешательство грозило навредить. Оставалось ждать, когда их Хранилища сами заполнятся, естественным путем. И кормить с ложечки, конечно.

Лермонтов, Фанеров и Чехов были без сознания. Романов тоже. Он спал с мечом, крепко сжатым в руке. Оружие у него попробовали забрать еще при переноске, но пальцы царя сомкнулись на рукояти намертво. Пришлось и меч прикрыть одеялом. Это выглядело даже мило. Единственным, кто лежал с открытыми глазами, был Есенин. Но что-то мне подсказывало, что и он спал.

Лора пристроилась рядом со мной, на подлокотнике. Подлокотника у стула не имелось, что ее нисколько не смущало.

— Сводка с рубежей Дикой Зоны, — Лора вывела полупрозрачную карту острова. — Разломы пустуют пятый час подряд. Ни одной новой твари по всему периметру. Перестукин отправил половину расчетов отдыхать, вторая половина дремлет прямо у орудий.

— Значит, затишье.

— Значит, затишье, — сказала Лора. По карте пробежала рябь, и она свернула ее щелчком. — Но есть новость получше. Сосуда у Нечто больше нет, Миша. Буслаев был последним подходящим носителем на этой планете. Без тела Нечто по нашему миру свободно не погуляет, а из астрала он может только подглядывать. И злобствовать.

— В самом деле? Совсем никого не осталось?

— Угум. Требования у вакансии весьма суровые: бездонное вместилище, устойчивость к захвату, вредный характер, потерянность, отсутствие вредных привычек. Есть один кандидат, который подходит под пару пунктов, однако собеседование с его администратором Нечто уже провалил.

Уголок ее губ пополз вверх. Она даже захихикала.

Я вспомнил песчаные тиски, вой из-под шипастого доспеха, и то, с каким «рвением» Нечто улепетывал из Хранилища. По спине прокатилось вожделенное тепло. Мы опять победили, а треть черноты Нечто до сих пор заперта в Хранилище. Пусть себе лежит под замком, целее будет.

— Выходит, гулять ему не в чем, — заключил я, — вселяться не в кого, и остается нашему «другу» одно: сидеть в норе, ныть, и заканчивать настройку там, куда мы не дотягиваемся?

— Именно. Так что спи, пока дают, — Лора подтянула колено к груди. — Геройское недосыпание тебе не идет, у тебя от него скулы становятся трагические.

Прикрыв глаза, я попробовал последовать совету, но подремать мне не дали.

Дверь в лазарет тихонько открылась и в помещение, неся на спине какую-то коробку с ногами и руками, вошел запыхавшийся Унур. С ним была Лиза в куртке до колен и огромных шерстяных носках.

Наталья стояла спиной к ним и возилась с какими-то склянками. На скуле у нее белел пластырь, костюм захвата она сняла только до пояса, поверх накинула халат. Лиза увидела ее первой.

— Мама!

Голос девочки заставил женщину вздрогнуть и выронить склянку. Лиза с разбега врезалась в нее вместе с курткой, носками и всхлипом, который берегла всю дорогу. Упав на колени, Наталья сгребла дочь в охапку, зарылась носом в ее макушку и замерла. Ее плечи мелко дрожали, и по этой дрожи было видно, во что ей встали последние сутки. Нам всем они встали не в меньшей степени.

Унур стянул ремни, опустил Риту на пол, придерживая обеими руками, и с хрустом разогнулся.

— Доставил. Груз один, пассажир один, потерь нет. Мне будет какая-то награда?

Награда быстро нашла героя. Ему сунули под нос огромную кружку с чаем. Прихлебывая ароматным напитком, он так и пропал в ней с концами. Все это время Лора сидела, подобрав под себя обе ноги, и, не отрываясь, глядела на Наталью с Лизой. По ее щеке сползла голубоватая капля.

— Ты плачешь? — спросил я.

— Я система, — она сердито смахнула каплю ладонью. — У систем бывает конденсат. Влажность в помещении семьдесят два процента, тут кто угодно потечет.

Возражать я не стал. Конденсат так конденсат.

Лиза что-то горячо рассказывала матери в плечо, Виолетта несла Унуру вторую кружку с чаем, и на несколько минут лазарет перестал быть военным объектом. Просто люди, просто вечер после конца света, который в очередной раз не состоялся. Если не обращать внимание на белые халаты и запах спирта, то очень даже уютно.

— Смотри, — проговорил я. — Здесь любой, не раздумывая, отдал бы все, чтобы спасти своих. Алиса дралась до последней капли крови, последовав в, по сути, смертельную ловушку. Наталья полезла на божество в сыром недоделанном костюме. Унур, не помня себя, вез через полострова чужого ребенка и кибер-ящик. Остальные маги тоже хороши…

Я посмотрел на ряд из шести коек. Ворчащая Арина Родионовна натягивала Пушкину на макушку вязаную шапку.

— А вот эти готовы были отдать свои жизни по щелчку пальцев, — проговорил я. — Ради людей. Кто-то бы назвал их глупцами.

— Твои глупцы, Миша, — Лора прислонилась к моему плечу. — Наши.

Сахалин.

Холм у северного берега.

Могилу Буслаеву выкопали под деревом, на пологом холме, откуда открывался вид на океан. Ветер нес с собой запах соли, внизу ворочался прибой. Гроб сколотили из сосны, свежий смолистый дух перебивал даже морской воздух.

Таблички не было. Как и надгробного камня. Здесь будет просто безымянный холмик. Большего и не требовалось.

Собрались только свои: Маша и Света в темных пальто, Трофим в старой шинели, Маруся с узелком, Настя пристроилась чуть позади. Емеля с тремя гвардейцами на веревках опустили гроб, мерзлые комья застучали по крышке. Все сделали очень быстро. Задерживаться здесь не думал никто.

Однако любой бы спросил, и зачем мы его хороним по-людски? Предатель, перебежчик, дурак. Продал всех, кого встретил в этом мире. Тех, кто дал ему дом, работу и будущее. Был готов продать даже свой мир, в который так рьяно желал вернуться.

Все ради силы Хаоса. Ради могущества. И кончил он свою жизнь собакой Нечто.

— Таким место в овраге, — прокомментировала Лора мои мысли. — И в самом деле зачем мы тратим время на него?

— В целом ты права, — сказал я смотря, как земля укрывает гроб с Буслаевым. — Однако все начиналось иначе. Он был исследователем, Лора. Таким же, каким пришел сюда я. Прошел отбор, годы подготовки, был отважным и любопытным. Шагнул в чужой мир, откуда мог и не вернуться. И не вернулся. Потом просто хотел вернуться домой, к троллейбусам, к интернету, и всему такому, к чему он привык.

Лора фыркнула. Я продолжил:

— На этом желании его и поймали силы Зла, а дальше разум ему туманил лично Нечто, который собаку съел на лживых обещаниях. Думаю, в конце концов, он и сам не верил, что вернется, и просто сдался. Что-то в нем надломилось, и, должно быть, очень давно. Но вот в конце он все же попытался помочь, значит, было в нем что-то хорошее, как думаешь?

Лора поморщилась. Но спорить не стала.

— К тому же, каждый достоин хорошего погребения. Хотя бы дерева, под которым он найдет последний покой. И потом, в этой битве мы победили, а победители могут позволить себе милосердие.

Лора промолчала, глядя на растущий холмик. Возможно, и хотела поспорить, но бросила эту затею.

Тем временем, Маруся развязала узелок. В нос прыгнул дух запеченного теста.

— С чем покойный любил пирожки, теперь не спросишь, — она разложила пирожки на чистом полотенце и протянула нам. — Так что я напекла со всеми начинками разом. Помянем по-человечески.

Пока мы жевали, она покосилась на непокрытую голову Трофима и нахмурилась.

— А ты бы шапку надел, вояка. Застудишься, и копай потом вторую яму, а земля вон какая мерзлая.

— Земля мерзлая, аргумент, — Трофим достал из кармана шапку и натянул до бровей.

Стряхнув с рук крошки, начали собираться. Маша продела ладонь мне под локоть, Света прижалась с другого бока, и втроем мы еще немного постояли над безымянным холмиком. Потом потопали прочь.

Не было ни последних слов, ни ружейного залпа, ни молитвы. Был только шум волн, ветер и шум листвы над головой.

Когда мы подошли к машинам, с океана наползла серая хмарь, по плечам застучали первые капли. Дождь был мелкий, противный и… самый обыкновенный.

Обычно местные тучи несли в себе частицы магии, крупицы Дикой Зоны и всего такого, чем полон этот странный мир. Однако…

— Чисто, — доложила Лора. — Это самый обыкновенный дождь. До жути обыкновенный. Интересно.

Что было в этом такого интересного, она не уточнила, да и плевать.

Иронично. Наверное, о таком дожде и мечтал Буслаев? О самом что ни на есть земном. Прямо как в нашей Москве.

Домой Леопольд Буслаев так и не вернулся, но хотя бы земной дождь пришел к нему сам.

Астральные чертоги.

Чертоги тянулись вширь и вглубь, бескрайние, бесконечные. Колонны из застывшей тьмы уходили в высоту, где вместо сводов висела мертвая россыпь чужих звезд, гладкий пол отражал холодные огни. Звука здесь не существовало вовсе, в этой тишине Нечто слышал сам себя: шевеление черноты, ее вязкое перетекание, тонкий свист там, где недоставало оторванной трети. Раньше края, за который можно ухватиться, у него попросту не имелось, а теперь край появился, а заодно с ним и память о чужих пальцах.

Вражеская метка до сих пор выжигала его изнутри. По уцелевшей черноте расползлось воспоминание о тисках, стряхнуть его не выходило, сколько ни перетекай из формы в форму. Тысячи лет боль была его товаром, он раздавал ее щедро и без счета, а нынче впервые он унес часть с собой.

С божествами так не поступают! Он взял то, что хотел взять, и в этом не было злого умысла, одна лишь природа. Волна не спрашивает берег, хочет ли он, чтобы его затопили, огонь не извиняется перед лесом за то, что сжег его дотла, и существо его рода не просит разрешения у каких-то жалких планет на завоевание!

Так устроен мир, таков порядок вещей, и порядок этот старше самой вселенной. А эта жалкая планета еще и сопротивлялась, эта планета кусалась, планета посмела оторвать от него кусок! Подобной дерзости мироздание не знало давно. Никогда на знало!

Все так. Но тем слаще награда. Энергия целого мира, влитая в одно русло, дает не просто силу. Она дает вес. Имя, которое будут произносить с трепетом в чертогах постарше этих. Она дает место за столом, куда таких, как он, прежде не звали, и взгляд сверху, который наконец задержится на нем дольше мгновения.

Тишину тронуло чужое присутствие. Одна из колонн стала дверью в пространстве, и из этой прорехи потянуло стужей, от которой съежилась даже чернота Хаоса. Голос раздался сразу отовсюду, ровный и негромкий, без единого живого тона.

— У тебя все в порядке?

— Лучше не бывает, — Нечто согнулся в поклоне, придерживая расползающийся край. — Дела идут своим чередом. План, правда, пришлось ушить на треть, но покрой от этого только выиграл.

Стужа помедлила, ощупала его всего — и не забыла даже оторванный край. В его касании не было ни сочувствия, ни любопытства, ни насмешки, лишь холодный учет.

Он не отозвался ни словом, ни жестом. Просто ушел. Прореха затянулась, и колонна вернулась на свое место. Чертоги вновь были в полном распоряжении хозяина.

Нечто распрямился и повел уцелевшей чернотой, разгоняя остатки стужи.

— Сосуда у тебя больше нет.

Голос прозвучал за спиной. Нечто обернулся без спешки, заранее зная, кого увидит.

Владимир Кузнецов стоял в десятке шагов, замерев между колонн, звезды над ним светили ярче положенного. Он не утруждал себя грозным обликом, обычный человек в простой одежде, руки свободно опущены.

Только глаза выдавали Верховного с головой: в них лежала спокойная, вековая тяжесть.

— И тело моего внука тебе не занять, — Владимир неторопливо пошел вдоль колонн. — Ты примерил его Хранилище на себя и еле унес две оставшиеся трети. Дверь для тебя закрыта, во всех смыслах.

— Кто это у нас? Неужто Кузнецов-старший собственной персоной, — чернота Нечто пошла рябью, изображая радушие. — Какая приятная встреча. Признаю, при иных обстоятельствах я бы тебя опасался, Владимир. Верховного, рожденного смертным, стоит опасаться уже за одно упрямство. Но не здесь. В чертогах между мирами рукам воли не дают, правила написаны еще Старшими, и чтить их приходится даже тебе. А раз драки не будет, могу утешить тебя разговором.

— Утешать меня не нужно, — Владимир остановился. На Нечто он смотрел как на муху. — Я пришел посмотреть на то, что от тебя осталось, до того, как это сделает мой внук. Запомнить, каким ты был целым. Ну, почти целым.

— Смотри, — Нечто развел черноту в стороны, давая разглядеть себя во всей красе, вместе с обрывом. — Только выводы твои поспешны. Мои планы на эту планету еще в силе, старик. Я еще даже не начинал развлекаться. Те, кто узрят истинную мощь Нечто, те будут завидовать мертвым.

Он повел краешком тьмы, и над ним развернулась вереница тусклых огней. Каждый огонек был свернут в тугой кокон, в каждом угадывался силуэт: шестирукий гигант в золотых доспехах, адмирал с якорной тяжестью в плечах, маг с черной волной за спиной, царь с мечом, поэт под двойным куполом и в шапке. Слепки, снятые с каждого, кто дрался во всю силу.

— Пары слепков в моей коллекции недостает, это правда. Твой внук ушел от меня, всему виной та голубая дрянь и чертов случай. Но потеря сосуда меня больше не печалит. В Хранилище твоего внука я пробыл недолго, однако достаточно и этого. Слепок снят, старик. С самого вместилища, с бездонного колодца, до которого твоему внуку еще тянуться и тянуться. Этой энергии хватит на то, ради чего все затевалось. Наконец-то! Триста лет работы, и вот оно!

Огни над тьмой качнулись и медленно поплыли по кругу.

— Вот оно! Мое собственное воплощение. Не заемное тело, не чужая оболочка с чужими привычками и слабым сердцем. Мое! Тело! Из лучшего материала, что родила ваша планета!

Голоса нечто тяжелыми молотами гуляли по залу. Владимир же слушал молча, звездная россыпь над его головой разгоралась.

— Пускай. Мой внук разберет тебя вместе с обновкой, — голос Владимира остался ровным, лишь стали в нем прибыло. — Он упрямый. Весь в деда.

— Буду ждать с нетерпением, — чернота Нечто свернулась воронкой, втягивая огни один за другим. — Передай ему, пусть выспится. Хочу, чтобы на мое новое рождение он пришел отдохнувшим. И свою голубоволосую подружку пусть возьмет. У меня к ней особый разговор!

Последний кокон ушел в воронку, и по чертогам впервые за вечность прокатился звук. Низкий, нарастающий гул, от которого задрожали отражения звезд на полу. Чернота сжималась, уплотнялась, лепила из себя контур, и внутри контура, один за другим, вспыхивали украденные огни.

Владимир смотрел на это еще одно мгновение, повернулся и шагнул между колонн, обратно на свет.

Ему было что рассказать Созидательнице.

Сахалин.

Поместье Кузнецова. Кабинет.

Рита стояла посреди стола. Мы с Лорой смотрели на нее, как смотрит ребенок на дорогую игрушку, и не знали, как к ней подступиться.

Сдвинув к краю стопку папок и кружку с недопитым кофе, я сел напротив, подперев щеку кулаком. Выглядела она оригинально. Даже винтажно. Матовый бок без единого шва, форма почти идеального куба, с руками и ногами, и ни экрана, ни кнопок, а лишь руны, что загорались по кругу, одна за другой, гасли и начинали свой хоровод заново. Этот порядок не менялся с минуты, когда Унур опустил ее на пол лазарета. На ум мне пришел робот из одного старого-старого мультфильма про тайну одной третьей по счету планеты.

Лора обходила стол, голубые нити стелились за ней и сияли в такт рунам. За окном сыпал снег.

— Ты уже час молчишь, — сказал я, не выдержав затянувшейся тишины. — Скажи хоть что-нибудь!

— Работает, — она остановилась напротив и уперла ладони в бока. — Уверенно, ровно, с запасом мощности, которого хватило бы на треть острова. Я вижу циркуляцию по контурам, вижу нагрузку, вижу, что эта штука чего-то ждет. А чего именно, не имею ни малейшего понятия!

Признание далось ей тяжело. Лора не привыкла упираться в стены незнания, а эта стена оказалась гладкой, без единой зацепки для пальцев.

— Триста лет ее прятали по тайникам, таскали через полпланеты, лучшие мастера подбирали детали, — сказала Лора. — А инструкцию приложить никто не додумался. Ни кнопки, ни стрелочки со словом «сюда».

— Мой родной дед всегда в таких случаях решал вопрос одним способом, — ответил я. — Бил по боку. И часто помогало.

— Попробуй, — Лора отступила на пару шагов и заложила руки за спину. — Только дай мне секунду отойти подальше, а то еще рванет.

Болванчик собрался в фигурку с руками до самого стола. Обошел коробку, простучал по всем четырем сторонам и приложил голову к боку.

— Внутри плотно, — пискнул он. — Я слышу гул, там есть какая-то магия.

Еще несколько секунд я просто хлопал глазами. Болванчика в принципе сложно разговорить, но тут он выдал одну из самых длинных фраз, наверное, за все время нашего с ним знакомства.

— Гул я тоже слышу, спасибо, — Лора склонилась над коробкой и прищурилась. — Ладно. Одно я готова утверждать твердо, и на этом строится вся моя гипотеза. Нечто рвался к ней через полмира. Бросил недоделанный дворец, полез в чужую лабораторию, дрался с тобой вполсилы и все это время прижимал деталь портала к груди. Такие существа не суетятся из любопытства.

Я потер переносицу.

— Значит, она как-то может ему навредить, или наоборот, он хотел посмотреть, что она может.

— Возможно, он способна помешать ему сделать то, ради чего он копил Слепки, — она развела руками, нити на ее плечах натянулись. — Владимир Кузнецов создавал ее против божества, а не для украшения гостиной. Дальше вопрос настройки, и настраивать придется вслепую.

Я разглядывал перемигивание рун и прикидывал расклад. Нечто сидит без сосуда и без трети своей сущности, которую мы сунули под замок во Внутреннем Хранилище. Подходящих носителей на планете нет. К нам ему теперь не выйти, а из астрала можно только подглядывать и злиться. Однако существо, которое три века расставляло фигуры, точно не останется сидеть в углу оплакивать потери. Нечто что-то готовит, и, рано или поздно, закончит. Вопрос не в том, ударит ли он, а в том, сколько у нас часов до этого удара.

Значит, эти часы надо потратить с толком. Мои люди впервые за неделю отдыхают, каналы у стариков заполняются по капле, Дикая Зона тоже молчит. Такое затишье редко бывает случайностью. Обычно, после этого начинается еще большая буря.

— Лора, свяжи меня с Перестукиным.

Лора повела ладонью, и над столом развернулась полоса связи. Коммуникатором выступила деталька Болванчика, что оперативно залетела мне в ухо.

— Слушаю, ваше величество, — сказал Перестукин.

— Собери десяток покрепче и лекаря к ним в довесок. Пойдете через портал в Москву. Надо забрать Булата.

Ненадолго стало тихо.

— Жив? — осторожно уточнил Перестукин.

— Жив, но его крепко отделали. Возьмите грузовик, кристаллы и все, что найдете у Розы. Конь может взбрыкнуть, но он истощен, так что смело хватайте его и перевозите на Сахалин.

— Понял. Выходим через четверть часа.

Связь отключилась, и я поднялся. Нужно собрать всех. Кто на ногах, кто в лазарете, кто еще не вернулся из чужой страны. Пока Рита молчит, а Нечто зализывает раны, у меня на руках остается самая редкая монета этой войны, и монета эта называется временем.

Мы еще где-то час пытались «разговорить» Риту, но все без толку. Лора постепенно начинала нервничать, ее нити загорались все чаще — редко увидишь ее такой.

Дверь открылась без стука, и к нам вошел Эль с толстой папкой под крылом. Полосатый костюм на нем сидел безупречно, лапки оставляли на паркете мокрые отпечатки. Сигара в клюве потухла, но он даже не заметил.

— Не вставай, — он свалил папку на стол рядом с Ритой и рухнул в кресло напротив. — Вставать буду я, и то через силу.

Трое суток без сна оставили на нем свой след. Перья на груди топорщились, под глазами залегла краснота. Походил он на ощипанную курицу, чем на Бога Войны и верховного вампира.

— Докладывай, — сказал я, садясь напротив.

— Начну с приятного, — он придвинул папку и раскрыл ее на середине. — Порт стоит. Верфи стоят. Электростанция дала полную мощность вчера в шесть утра, инженеры Натальи Сергеевны заслужили премию, ордена и месяц отпуска, из которого я им дам, скажем, три дня.

— Хорошо. А теперь неприятное.

— А теперь неприятное, — он перевернул несколько листов подряд. — Двенадцать тысяч человек без крыши. Северные кварталы приняли на себя обломки во время Прорыва. Там сейчас руины, а не жилье. Мы пока расселили людей по казармам, по школам, по складам, короче, повсюду, где есть стены и отопление. Часть сидит в трюмах на рейде. Люди терпят, но терпение это закончится с первыми морозами. Короче, уже сегодня.

Он выложил передо мной лист, исписанный колонками цифр.

— Раненых по острову около четырех тысяч. Лекарей на всех не хватает, зелья кончились еще позавчера. Виолетта варит новые прямо в лазарете и уже дважды засыпала над котлом. Продовольствие держим за счет старых запасов и того, что поставляет Империя, но Империи сейчас самой несладко. Ты же видел Москву?

— Видел.

— И главное, — Эль постучал крылом по нижней строке. — Бюджет у нас не резиновый. Да и никогда не был, а теперь он и вовсе бумажный, и я на нем уже протер дырку.

Я взял лист и пробежал глазами по колонкам. Цифры мне не понравились ни в одном столбце.

— Надя в курсе?

— Надя эти цифры и составила, — он вытащил изо рта потухшую сигару и покрутил ее в крыле. — Она предложила три источника финансирования: контракты Бердышевых, японская линия и заем под будущую добычу. Я подписал все три, не читая. Потом прочитал, и, знаешь, подписал бы снова.

— Молодец. Ты спать когда собираешься, воин крыла и ручки?

— Вампиры спят днем, знаешь ли, у меня вот не было ни одного свободного дня, — он мрачно оглядел собственные лапы. — У меня есть пара помощников, которых не смущает ни солнечный свет, ни ненормированный рабочий день. Есть, впрочем, один, который посреди всего этого бардака посмел заикнуться об отпуске, но после того, как я с ним «побеседовал», он при первом моем появлении вспоминает о срочных делах в архиве, или притворяется мебелью, — он сунул сигару обратно в клюв. — Так вот, к делу. Мне нужна твоя подпись под восемью документами. С остальным я справлюсь сам. Знаю, как ты, царь, не любишь копаться в бумагах и раздавать распоряжения. Я вот люблю.

— Хорошее разделение труда, — я подтянул папку к себе и взялся за ручку.

Эль тянет остров на себе не один месяц, и тянет хорошо. Пока я жгу божеств на другом полушарии, кто-то должен считать колонки цифр, потому что без этого счета спасенный мир разваливается за одну зиму.

Восемь подписей легли на бумагу одна за другой. Эль забрал папку, прижал крылом и с усилием выбрался из кресла.

— Северные кварталы поднимем к весне, — он задержался у двери. — Я обещал это людям с трибуны, так что теперь придется попотеть.

— Я попробую что-то придумать с тем, куда определить людей, — сказал ему вслед, доставая телефон.

— Хорошо, буду ждать. Только не тяни.

Он вышел, но не успели его хлюпающие шаги затихнуть, как через порог перешагнул Трофим. Но он хотя бы постучался. Старая шинель на нем была расстегнута, шапка съехала на затылок, а по лицу гуляло что-то, чего я не видел с начала всего этого сумасшедшего дома.

— Вернулись, — он остановился посреди кабинета и расправил плечи. — Все. Портал закрылся четыре минуты назад.

Я поднялся так быстро, что кресло откатилось и стукнулось о стену.

— Все вернулись?

— Да, — Трофим стянул шапку и смял ее в кулаке. — Есть раненые, тяжелых двое, лекари их уже приняли. Остальные на ногах. Маруся встретила их у точки выхода и закрыла портал.

— Молодец. Она с полевой кухней?

— Разумеется, — он позволил себе усмешку. — Сначала пересчитала по головам, потом накормила. Дважды.

Мы вышли в коридор. Под ногами дрожали сорванные половицы, через дыры в стенах завывал ветер. Да, дому нелегко пришлось, из уютного места, он походил на замок с приведениями.

— Наши в гостиной, ждут вас, — Трофим шел следом, придерживая шапку. — Мария Сергеевна велела передать, что ждет десять минут, а потом идет встречать без тебя.

Гостиную протопили как следует. Красный кристалл ровно светился в камине, от него по стенам расходился алый отсвет. Маша стояла у окна в темно-зеленом комбинезоне, волосы собраны наверх. Света устроилась в кресле и в нетерпении качала ногой.

— Ну наконец-то! — Маша обернулась и оглядела меня от сапог до макушки. — Царь Сахалина, гроза божеств, повелитель Дикой Зоны. А рубашка не в тот ряд пуговиц застегнута.

Я опустил глаза. Рубашка действительно была застегнута криво.

— Это стратегическая маскировка.

— Это ты одевался в темноте, — Света поднялась из кресла и быстро перебрала мне пуговицы. Пальцы у нее были теплые. — Все, теперь на человека похож.

— Маруся передала, чтобы мы шли к воротам, — Маша подхватила с дивана шаль. — И еще она просила донести до Валеры одну мысль. В дом он заходит одетым.

— У него сгорели последние семейники, — напомнил я.

— Поэтому Маруся положила ему штаны в прихожей, — Света взяла меня под локоть. — Три пары. По ее словам, при таком образе жизни две штуки это несерьезно.

Мы втроем вышли на крыльцо. Снег к вечеру утих, воздух был сырой и соленый, с океана несло холодом. За оградой, у распахнутых ворот качались фонари, в желтом свете шевелилась толпа. Гул голосов шел вперемешку со смехом и руганью, а поверх всего этого кто-то громогласно требовал горячего. Этот голос я узнал бы из тысячи.

Маша сжала мой локоть, Света прибавила шагу, мы двинулись по мокрым ступеням встречать своих.

— Лора, набери КИИМ, — сказал я на ходу, когда до ворот оставалось всего ничего. — Приемную директора.

В ухе зашуршали помехи, а следом появилось соединение. Ответившего я узнал с первого слова. Голос был торопливый и слегка запыхавшийся.

— Приемная директора, Звездочет у аппарата. Слушаю вас.

— Алефтин Генрихович, это Кузнецов.

— Миша! — на заднем плане что-то грохнуло, судя по звуку, стул. — Живой! А мы тут, понимаешь, сводки читаем, и в каждой второй твоя фамилия. Я уже прикидывал, звонить тебе или ты занят спасением очередного полушария.

— Полушария кончились, и я взял выходной. Как институт?

— Стоим, — он выдохнул в трубку. — Стену со стороны Зоны заложили начерно, тенты натянули, занятия у старших идут прямо в столовой. Кормят усиленно, так что посещаемость лучшая за всю историю КИИМа.

— А как Алексей Максимович?

— О, тут новости хорошие! Пришел в себя утром. Открыл глаза, оглядел палату и первым делом потребовал у лекарей сводку по институту. Вторым делом кофе.

— Он рядом? Дайте мне его.

— Секунду, он у нас в соседнем кабинете… — Звездочет запнулся. — В смысле, в палате. Он ее уже называет кабинетом, велел перенести туда стол и два кресла для посетителей.

Зашуршало, стукнула дверь, донеслись приглушенные голоса, потом трубку передали, и из нее пробился гулкий, чуть осевший бас.

— Кузнецов. Живой, стало быть.

— Живой, Алексей Максимович. Это у вас, я слышал, дела поинтереснее моих.

— Дела у меня скучнейшие. Лежу, пью бульон, слушаю лекции о пользе покоя, рассматриваю скучнейшую настенную живопись. Рука вот новая растет, чешется, зараза, спасу нет. Лекари говорят, к весне буду как новый. Врут, конечно, но врут с душой.

По голосу слышно, что говорит он через усилие, но узнать манеру Горького можно было безошибочно. Тот же бас, то же оканье, та же насмешка в каждом втором слове. Такого в койку надолго не уложишь. Как вырастит рука, точно переберется обратно в свой кабинет. Или даже раньше.

— Алексей Максимович, у меня к вам дело. Просить неловко, но больше не у кого.

— Ну вот, а я думал, ты о здоровье справиться звонишь… — он хмыкнул. — Излагай, студент.

— На Сахалине тысячи людей остались без крова. Северные кварталы легли под обломками, люди сидят по казармам, а зима в самом разгаре. Мы строим, морозы кусаются.

Директор взял паузу. Где-то что-то звенело.

— И ты вспомнил про мои общежития, — догадался Горький.

— Вспомнил. Все равно многих студентов вы отправили по домам, а оставили только сильнейших для защиты института. Половина корпусов стоят полупустые. Плюс Широково: после Прорыва в городе полно брошенного жилья, у многих аристократов там дома и квартиры, которые годами пустуют под замком. Я прошу принять часть моих людей. Временно, до весны. Расходы Сахалин берет на себя, продовольствие привезем свое, рабочие руки тоже. Строители, кузнецы, лекари, все при деле, дармоедов не пришлю.

Горький недолго молчал.

— Общежития дам, — пробасил он. — Три корпуса из пяти и вправду пустые, чего им простаивать? Отопление там на кристаллах, запасами мы не обижены, Прорыв их задел, но только немного потрепал. По городу сложнее, чужое жилье я раздавать не властен, но с администрацией Широково поговорю сегодня же, а с аристократами через Ржевскую, у нее на них какая-то своя управа, я в подробности не лезу. Кто заартачится, тому напомню, чьи маги вытаскивали их добро из-под монстров.

— Спасибо, Алексей Максимович.

— Погоди со спасибо, — в басе прорезалась знакомая хитринка. — У меня встречное условие. Пришлешь с людьми пару своих строителей потолковее. Стену мне заложили начерно, а я хочу набело, и чтобы в этот раз она держала не только ветер.

— Пришлю Ковальского с бригадой. Он вам такую стену возведет, что монстры будут приходить фотографироваться.

— Вот и сговорились, — Горький гулко хохотнул, и смех тут же перешел в кашель. В глубине палаты немедленно зазвучал строгий женский голос, и директор понизил тон. — Все, Кузнецов, меня тут лечат насильно. Присылай списки, размещение начнем с завтрашнего утра. Твоего Ковальского тоже примем как родного. И вот еще что. Людям своим передай: КИИМ принимал всех без разбору всю свою славную историю, примет и теперь. Пусть едут спокойно!

Мы попрощались, и связь пропала.

Я выдохнул. Двенадцать тысяч минус те, кого примет Широково. Цифра на листе Эля только что стала заметно легче, а вместе с ней и ноша на моих плечах. Надеюсь, гусь тоже будет доволен.

— Записала оба пункта, списки подготовлю к утру, — отрапортовала Лора. — А теперь бегом. Маша обещала десять минут, семь из них ты уже проговорил!

Сахалин.

Портальная площадка.

У портала было людно. Фонари мотались под напором ветра, по утоптанному снегу ползли длинные тени, от полевой кухни тянуло гречкой с тушенкой и печным дымком. Над площадкой висел гомон: расспросы вперемешку со смехом, звяканье мисок, чей-то хриплый хохот.

Мы пробирались через толчею втроем с Машей и Светой, на каждом шагу нас останавливали, тискали и наперебой вываливали новости. Я пожимал руки и держал в голове одну простую мысль. Эту команду мне доверили правители доброй половины мира. Римляне, бойцы Халифата, царевны с наследником, мои домашние. Разные школы, разные языки, разные взгляды на войну. И эта сборная не просто выстояла против божества, она разобрала его дворец до основания и вернулась домой. Лучшего отчета ни один король не потребует.

Первым меня перехватил Валера. Великан возвышался над раздачей с дымящейся миской в руке.

— Явился! — миска перекочевала к Святославу, а меня сгребли в объятия, от которых хрустнула спина. — А мы там без тебя доделали кое-какие мелочи. Дворец, правда, немного осыпался.

— В сводках писали, что от него остался котлован.

— Клевета, — Валера забрал миски обратно. — Подвал уцелел. Наполовину.

Святослав коротко обнял меня следом. Держался он спокойно, только у глаз добавилось усталых складок.

— Хорошо дома, — он оглянулся на огни поместья. — Отосплюсь, и можно на стройку. Я видел сводку Эля, там каждая пара рук на счету.

— Сначала выходной. Это приказ.

— Есть выходной, — спорить он не стал.

У котла Маруся хмурилась над тетрадкой с карандашом за ухом.

— Адриан, голубчик, — карандаш перекочевал из-за уха и постучал по списку. — Числишься ты у меня один, а поужинало тебя четверо.

— Копии тоже проголодались, — римлянин развел руками. — Они у меня полноценные, со всеми потребностями.

— Вот пусть полноценно и помогают с посудой.

Три одинаковых мага переглянулись, вздохнули в один голос и потянулись к тазу с мисками.

Юлий с Максимусом держались чуть в стороне, умытые, в чистом, с выправкой даже после кровопролитного сражения. Отец и сын приложили ладони к нагрудникам, и я поклонился в ответ.

— Король Австралии уже у ваших лекарей, — доложил Юлий. — Слаб, но настроен решительно. Первым делом просил передать благодарность, вторым потребовал сводку о положении в стране.

— Узнаю монархов. Рим может гордиться вами обоими, вашему императору я отпишу лично.

— Сперва отдых, гордость подождет, — сказал Максимус. — У меня после этого дворца до сих пор стынут руки.

Хана вынырнула из очереди с кружкой и отсалютовала ею.

— Так вот он, легендарный Сахалин. Снег, стройка и полевая кухня. Мне уже нравится. Устроишь экскурсию, когда просплюсь? Дня через три.

— Устрою. Начнем с лучшего вида на Дикую Зону.

— Договорились, — она глотнула из кружки и зажмурилась от удовольствия.

Касим с Фаридом сидели бок о бок, оба в свежих бинтах, у Фарида рука висела на перевязи. При моем приближении они начали подниматься, и мне пришлось жестом усадить их обратно.

— Халифат может гордиться вами не меньше Рима. Абдалле я напишу сегодня же.

— Напиши, что бой был достойным, — Касим прижал здоровую ладонь к сердцу. — Остальное он поймет сам.

Богдан обнаружился у грузовой платформы: он в одиночку снимал ящики, которые полагалось таскать вчетвером. Любавка пристроилась на крайнем из них и ставила заплату на прожженную гвардейскую куртку.

— Дядя Миша, — игла в ее пальцах не остановилась ни на секунду. — Катю мы довели до лекарей. Роза велела передать, что навещать ее можно с утра.

— Как она?

— Швы наложили, худшее позади, — подошел Павел, потирая обмороженную скулу. — Роза оставила ее у себя до конца недели, спорить с этой женщиной сестра не рискнула.

— К отцу пойдем с утра, все втроем, — Настя стянула перчатки и грела пальцы дыханием. — Пусть сначала выспится.

В бочке возле кухни колыхнулась вода, над кромкой поднялся прозрачный бугор и качнулся в мою сторону. Посейдон вернулся своим ходом, через океан, и теперь отдыхал в тепле у кухни. Я поднял ладонь в ответ, бугор с тихим плеском ушел на глубину.

Обходя площадку, я заметил, что народ там стоял плотным кольцом, никто не разговаривал, шапки держали в руках. Мы с женами переглянулись и двинулись туда.

В середине кольца, на носилках, лежало тело, накрытое шинелью. Рядом, на снарядном ящике, сидела Айседора. Она убрала полу шинели, и мы увидели Федора Дункан.

Смерть разгладила старые шрамы, от вечной зловещей улыбки не осталось следа. На носилках лежал худой пожилой человек, тихий и умиротворенный, каким при жизни его не видел никто. Дункан не плакала. Она держала отца за руку, поглаживая большим пальцем костяшки, и, не мигая, глядела в его лицо. Потом вернула шинель на место.

Я шагнул к ней, подбирая слова, которых в подобном случае всегда не хватало. Раскрыть рот мне не дал Денис Бердышев. Он прошел мимо меня, опустился рядом с Айседорой и молча обнял ее. Она не шевельнулась, а спустя несколько мгновений прижалась к нему, ее голова легла ему на плечо. Руку отца она не отпустила.

Я отступил и склонил голову перед носилками. Четыреста с лишним лет этот человек дрался, сидел по тюрьмам, гонял учеников и подначивал каждого, до кого дотягивался. Механизм дворца заглох уже в разгар штурма, узел за узлом. Кто перекрыл божеству кормушку, я понял в тронном зале. Без Федора мы легли бы все до одного.

Хлопнула дверца машины, по снегу заметались лучи фар. К площадке, поскальзываясь и придерживая полы шубы, спешила Марфа Андреевна. Платок сполз ей на спину, но она этого не замечала. Взгляд ее метался по толпе от лица к лицу, и с каждым чужим лицом испуг в ее глазах становился глубже.

Нас троих она нашла у носилок.

— Маша… — она вцепилась дочери в рукав. — Где Сережа? Я всех обзвонила, мне никто ничего не говорит. Где он?

— Пока не нашла, — Маша накрыла ее пальцы своими. — Мам, он здесь, он точно вернулся, просто…

— Здравствуй, дорогая.

Голос прозвучал у нас за спинами, негромкий и осевший. Марфа Андреевна обернулась и застыла. Маша замерла следом за ней.

Кутузов стоял в нескольких шагах, под фонарем, желтый свет выдавал его целиком. Волосы побелели до последней пряди, на лице залегли глубокие морщины, некогда необъятные плечи ссутулились, китель, который раньше трещал по швам, висел тряпкой. Только взгляд остался прежним, шапку генерал держал у груди, по-простому, обеими руками.

— Не хотел, чтобы вы видели меня таким, — он мял шапку в широких ладонях. — Думал сперва переодеться и отдышаться. Не успел.

Марфа Андреевна подошла к нему, подняла руку и коснулась белого виска.

— Ты у меня такой же красивый, — голос ее упал до шепота. — А седина тебе к лицу.

Кутузов прижался щекой к ее пальцам и прикрыл глаза. Маша не выдержала первой: она шагнула вперед, уткнулась отцу в китель и заплакала в голос, не сдерживаясь, вцепившись в лацканы намертво. Генерал обнял обеих разом, жену и дочь, и руки его не дрожали.

Света нашла мою ладонь и сжала. Я сжал в ответ.

Поверх Машиной макушки Кутузов посмотрел на меня, долго и молча. Тень берет плату годами жизни носителя, этот тариф он знал задолго до штурма. Знал, сколько спишут со счета, и все равно шел в первых рядах, от Красной площади до дворцовых подвалов. Эти годы ему уже никто не вернет.

Я поднял ладонь к козырьку шапки и замер, отдавая генералу честь. Кутузов на мгновение смежил веки, принимая, и снова склонился к своим девочкам.

Когда все начали собираться, меня нашел Валера. Пришел без миски, без кружек и без семечек. И это настораживало.

— Как вернемся, есть разговор. Не для чужих ушей.

По дороге домой он молчал, а уже в поместье на минуту отошел в гардеробную, вышел уже в подарке Маруси. Обновка сидела в обтяжку, одна пуговица на рубашке сразу же вылетела, штаны заканчивались намного выше щиколоток, но Валеру такие мелочи не заботили никогда.

Гостиная встретила нас теплом, кристалл в камине гудел на низкой ноте, по комнате плавал запах чая. Валера прикрыл за нами дверь, оперся плечом о каминную полку, полка отозвалась жалобным скрипом.

— Помнишь я упоминал жилу, которую мы с Сашей нащупали у дворца? Все, что дворец высасывал из мира, утекало по ней на север. Так вот, пока все зачищали коридоры, я восстановил направление. Она идет через Китай, режет нашу Российскую Империю насквозь, а упирается в Северную. И знаешь, куда упирается другим концом?

— В дом Владимира.

— В него, — Валера почесал подбородок. — Плюс-минус сотня верст, дальше моя память не тянет.

Внутри похолодело. Дом Владимира, сломанный портал в подвале, камни, которые Булат прятал по указке хозяина. Слишком много нитей сходится в одной точке на карте, и на случайность это не тянет никаким боком.

— Проверим. Вдвоем, тихо, без сборов.

— Затем я и подошел, — Валера хрустнул шеей. — Засиделся я на банкетах.

— Маршрут построила, — Лора раскрыла в воздухе карту с мигающей отметкой. — Сводка с места: полярная ночь, минус сорок, ощущается как минус все. Одевайся теплее, герой.

Я снял с крюка у камина тулуп, и воронка приняла нас двоих.

Северная Империя.

Дом Владимира Кузнецова.

Переход выплюнул нас в глубокий снег, ноги ушли в него выше колена. Здешний мороз работал по-своему: он не щипал, а резал, каждый вдох царапал горло, ресницы схватывались инеем за считанные секунды. Тишина стояла оглушительная. Над черной кромкой леса переливались зеленые пятна северного сияния, снег отсвечивал болотным.

Дом чернел на пригорке. Ставни закрыты, на кровле лежали пухлые снежные шапки, из трубы не поднималось ни струйки. Целина тянулась нетронутой до самого крыльца, ни следа, ни лыжни, ни звериной лапы.

— Работаю, — нити Лоры разбежались по двору и растаяли в темноте. — Прохожу слой за слоем. Дом пуст. Подвал цел, сломанный портал на месте, пыль на нем лежит ровно, никто ее не тревожил. Живых нет, астральных отпечатков нет, закладок и ловушек не вижу. На пять километров вокруг единственная теплая сигнатура принадлежит зайцу, и заяц от нас удирает.

— Хоть кто-то здесь ведет себя разумно.

Валера врос в сугроб и не замечал ни сугроба, ни стужи. Глаза он прикрыл, его голова медленно поворачивалась от леса к дому и обратно. Я не мешал: когда существо его возраста слушает мир, торопить его себе дороже.

— Ничего, — наконец выдал он и открыл глаза. — Вот это и странно, Миша. Еще у дворца жила ревела рекой, я ее чуял через полмира. Такие русла не пересыхают за пару дней, они фонят неделями, месяцами. А здесь ни капли. Ни отголоска, ни высохшего следа. Здесь чище, чем в лесу, где отродясь никакой силы не водилось.

— Подтверждаю, — карта Лоры пошла рябью. — Фон ниже природного. Кто-то не просто убрал за собой, кто-то вымыл это место до скрипа.

Я обвел взглядом двор. Черные окна молчали, сияние переливалось над крышей, мороз давил на виски. Полмира силы сливалось в эту точку, а теперь тут ни пылинки. Такое не бросают за ненадобностью. Такое прячут, и прячут от нас.

— Штаны, кстати, держат местную зиму, — Валера одобрительно похлопал себя по бедру. — Скажу Марусе, пусть шьет на всю гвардию. Озолотимся.

— Сначала доживем до весны, — я запахнул тулуп плотнее. — Домой. Здесь нам больше ничего не покажут.

Воронка раскрутилась посреди двора, снег взвился и осел. Двор за нашими спинами остался таким же глухим, окна дома черными. Легче мне от этой тишины не сделалось.

Северная Империя.

Двор дома Владимира.

Воронка погасла, над двором снова сомкнулась полярная тишина. Сполохи гуляли по небу, лес стоял без единого шороха, мороз довел ночь до стеклянной звонкости.

Потом воздух над сугробами пошел складками. Пространство расслоилось, отогнулось уголком, и из-за этого уголка на снег ступили пятеро.

Первой вышла женщина из мутного зеленого стекла: в глубине ее тела неспешно всплывали пузырьки, всякий ее шаг отзывался тонким позваниванием. За ней выбрался сутулый падальщик с голой шеей грифа, кутавшийся в мантию из перьев. Следом появился старец, четыре лица у которого шли вокруг головы, каждое дремало вполглаза. Четвертым выкатился приземистый крепыш в панцире из спаянных печатей, а замыкал шествие рослый силуэт из серого пепла, гладкий и безликий.

Снег ни под кем из пятерых даже не просел.

— Чал Конерук стоял в двадцати шагах и глядел сквозь нас, — в стеклянной даме возмущенно поднялась целая гирлянда пузырьков. — И Кузнецов рядом с ним. Оба даже не насторожились. Мне почти обидно.

— А чему тут удивляться, — переднее лицо старца приоткрыло глаза, остальные три продолжили дремать. — Нас тут попросту не было. Ни пылинки, ни вздоха. К чему сидеть в засаде и бояться Конерука, если можно следить за куском Владыки, который мальчишка запер в своем Хранилище? Кусок двинулся через океан, мы ушли. Кусок убрался восвояси, мы вернулись. Ходячий маяк, надежнее любого дозора.

— Единственный, кто нас вычислил, это заяц, — прошелестел падальщик и поплотнее запахнул перья. — Оцените местную контрразведку.

— Радуйся, что вычислил только он, — крепыш глухо лязгнул печатями панциря. — Ты видел, что Конерук сотворил со своим Слепком? Со Слепком, который сражался его же силой. Против оригинала я не встану и за все ядра мироздания.

— Тут таких смельчаков нет, — переднее лицо старца перестало щуриться, голос его отяжелел. — Конерук гасил звезды, когда половины из присутствующих еще не существовало. И мальчишка ему под стать: Владыка сунулся в его Хранилище целым, а выполз на две трети, скуля на весь астрал. Наше дело Дверь, а не драка. Полезем в драку, останемся в этом снегу все впятером.

Возражать никто не рискнул. Даже пузырьки в стеклянной даме на время притихли.

— И долго нам еще куковать? — пузырьки в даме побежали гуще. — Пара таких ночей, и я пойду трещинами. Красота требует другого климата.

— Столько, сколько потребуется, — крепыш в печатях повел коваными пальцами, и по двору прокатилась дрожь. — Владыка отращивает себе тело. Как явится во плоти, так и начнем открывать Дверь. Впятером нам ее не сдвинуть, шестой голос за ним.

— А если он не совладает с этой парочкой даже в новой плоти? — пузырьки в даме сбились в тревожную стайку. — Что тогда прикажете делать нам?

— Не нашего ума забота, — заднее лицо старца разлепило губы, не открывая глаз. — За Владыкой стоят Старшие. Те, кто писал правила Чертогов и кто старше самих Чертогов. Рядом с ними Верховные Божества, вроде Кузнецова-деда, всего лишь пыль. Старшие вложились в это ядро, трехсотлетний труд на ветер они пустить не дадут. Наша задача скромная: отворить Дверь и не угодить под горячую руку ни тем, ни другим.

При слове про Старших падальщик передернулся всем телом, и мороз здесь был ни при чем.

Пепельный силуэт медленно повернулся к покосившемуся сараю на краю двора. Ни рта, ни глаз на его гладкой голове не имелось, но смотрел он именно туда, остальные четверо, один за другим, повернулись следом.

— За Дверью дозрело ядро, — все четыре лица старца заговорили хором, дремы на них как не бывало. — Триста лет на чужой стороне, вдали от здешних глаз. Мощь его такова, что этот мир не видел за всю свою историю. Каждому из нас хватит, и еще останется.

Падальщик сглотнул, дернув голой шеей. Дама притихла, пузырьки замерли на полпути. Крепыш опустился в сугроб, пепельный осел рядом ровной серой горкой, старец закрыл переднее лицо и открыл заднее, заступившее в дозор.

Ждать они умели. Тишина затянула двор, сполохи перебирали небо, снег, круживший над домом, не посмел лечь ни на одного из пятерых.

Сахалин.

Центральная площадь.

Колокол собора бил размеренно, с долгими перерывами между ударами. Звук скатывался по крышам к порту и там растворялся в шуме прибоя. Снегопад иссяк под утро, небо очистилось до бледной зимней синевы, и мороз взялся за город всерьез: перила, провода и флагштоки обросли инеем.

Процессия втягивалась на площадь с восточной улицы и уходила по западной, к холмам за окраиной. Начало ее терялось где-то у порта, конца не было видно вовсе. Гробы несли на плечах, по шесть человек на каждый, следом шли семьи. Венки вязали из лапника всю ночь, целыми улицами, и теперь над колонной стоял густой дух хвои, смолы и восковых свечей, которые не гасли даже на таком холоде.

Люди шли молча, под тысячами подошв поскрипывал снег. Из середины колонны долетал женский голос: он затягивал молитву, срывался, и ее подхватывал другой.

Мы стояли на верхних ступенях собора. Света держала меня под левую руку, Маша под правую, обе в черном, обе не проронили ни слова с самого утра. За нашими спинами расположились Эль, мисс Палмер и Валера. Гусь в такой день вышел без своей обычной сигары и то и дело тянулся крылом к нагрудному карману, спохватывался и складывал крылья заново. Валера сменил гавайскую рубаху на черную, застегнутую до самого горла. Сланцы с носками он оставил, видимо рассудив, что на обувь траур не распространяется.

Эль подался ко мне и прошептал:

— Траур объявлен на три дня по всему острову. Казначейство поинтересовалось, по какой статье проводить расходы. Я предложил провести по ней самого казначея, и вопросы у ведомства закончились.

— Правильно предложил.

Больше мы не переговаривались. На площади хватало ушей, а слова здесь все равно ничего не весили.

Хоронили сегодня всех. Гвардейцев со Стены и расчеты орудий, что стояли у Дикой Зоны до последнего залпа. Лекарей, сгоревших на ногах между койками. Строителей северных кварталов, на которых рухнули обломки. Рыбаков, чьи баркасы так и не вернулись в порт. Мы вытаскивали, кого могли, дрались за каждую жизнь, и все равно список вышел на несколько тысяч имен. Надежда сводила его двое суток и под конец начала путаться в однофамильцах, чего с ней не случалось никогда.

Не этого я хотел. Когда возвращатор сгорел, я, чего уж скрывать, обрадовался. Мальчишка из скучного мира провалился в сказку, получил магию, приключения и целую вселенную. Но в моих мечтах не было площади, забитой людьми в черном, не было женщин, которые идут за гробами и держатся за крышки, потому что больше им держаться попросту не за что. На эти лица было больно смотреть. Каждое из них счет, выставленный лично мне, и оплатить его нечем.

И это только Сахалин. По всему миру сейчас такие же площади. Москва, Токио, Канберра, десятки городов, где Нечто и ему подобные прошлись по живому. Я видел лишь малую часть, но и ее хватает с избытком. Мириться с подобным я не стану.

В колонне показался гроб из светлой сосны. Айседора шла рядом, ее ладонь лежала на крышке, за всю дорогу она ни разу ее не убрала. Смотрела она прямо перед собой, сухими глазами, и от этой сухости делалось тяжелее, чем от любого плача.

Три с лишним века Дункан дрался за чужие жизни, и последним ударом выкупил наши. Провожали его как своего, всем островом, хотя большинство идущих даже не знало его имени.

За гробом Федора шел отряд Владимира. Пушкин в вязаной шапке, натянутой на самые брови. Лермонтов, серый, с заострившимися скулами. Чехов, Есенин, Фанеров-старший, Люся с непокрытой головой. Магия у стариков была вычерпана досуха, каждый шаг дорого обходился им, но все шестеро шли бок о бок с остальными. Роза шла сзади и караулила каждого, готовая, если что, подхватить. Судя по ее лицу, ремни в лазарете уже соскучились по этой неугомонной шестерке.

— Я больше не позволю этому случиться, — сказал я мысленно, чтобы слышала одна Лора. — Ни здесь, ни где-то еще.

Перед глазами встал старый сон, из тех времен, когда я еще осваивался на этой планете. Мертвые улицы без единого огня, ветер таскает пепел через пустые перекрестки. Я иду и зову кого-то, а отвечает мне мое же эхо. Тогда я проснулся в холодном поту и убедил себя, что это просто дурной сон. Сегодня, глядя на колонну, я понимаю, что это было предупреждение.

Лора стояла у перил. Нити ее были непривычно темными, без единой искры. Наряд она выбрала черный и простой, без всяких фокусов.

— Я ведь тоже помню тот сон, — сказала она тихим голосом. — Зря я тогда списала все на обычный кошмар.

Сзади на мое плечо легла тяжелая ладонь. Валера навис надо мной, взгляд его не отрывался от колонны.

— Не отворачивайся, Миша, — сказал Валера. — Смотри пока все не пройдут, до последнего гроба. Этот вид останется с тобой навсегда, и это правильно. Когда в следующий раз встанешь на их защиту, ты будешь точно знать, ради чего дерешься.

И я смотрел, не отводя глаз. Колонна текла через площадь час за часом, колокол отбивал удары на весь город, свечи горели ровными язычками. Солнце успело перевалить за полдень и сползти к крышам, прежде чем последний гроб покинул площадь. Только тогда Света с Машей ослабили хватку на моих локтях, а я обнаружил, что простоял эти часы, не шелохнувшись.

Валера прав, такое не забывается. И забывать подобное нельзя.

Сахалин.

Поместье Кузнецова.

Нечто молчал четвертые сутки. Лора слушала астрал круглосуточно, гоняя сканеры по всем частотам, и утренний доклад повторялся слово в слово: ни всплеска, ни шевеления, ни единого следа. После войны, в которой горели столицы, эта тишина давила на нервы сильнее любой канонады. Затишье я не любил еще со времен первых рейдов. Враг, которого слышно, понятен, а вот враг, который затих, обычно занят чем-то важным.

Гости разъезжались один за другим. Романов отбыл в Москву восстанавливать столицу, Роза перед дорогой лично его осмотрела, взяв с царя слово соблюдать режим. Юлий увел Максимуса с Адрианом через портал в сопровождении почетного караула из нашей гвардии. Хана получила обещанную экскурсию, час простояла на смотровой у Стены, объявила вид на Дикую Зону лучшим видом из всех, что ей показывали дипломаты за пять лет, и укатила домой отсыпаться. Касим с Фаридом задержались дольше всех: Фарид долечивал руку, а Касим тем часом обыграл в нарды половину лазарета.

Остров, тем временем, стучал молотками. Северные кварталы разбирали и отстраивали одновременно, над стройкой с рассвета до темноты висел визг пил, пахло свежей сосной, смолой и печами полевых кухонь. Первые семьи уехали в общежития КИИМа, и Горький, если верить Ковальскому, встречал их лично, распределяя по корпусам гулким басом. Эль выкраивал на сон по четыре часа за ночь, вместо прошлый трех, и выглядел заметно живее прежнего.

Дикая Зона что у нас, что в КИИМе тоже присмирела, только тишина ее вышла с подвохом. Метеориты падали редко, раз в несколько дней, зато вели себя не по правилам. Купол над ними лопался за какие-то секунды и твари высыпали наружу сразу взрослые, злые и без всякого созревания. Старая наука о метеоритах трещала по швам.

В КИИМе по этому поводу вышла статья за авторством Старостелецкого: Дикая Зона перешла на новый уровень и стала опаснее прежнего, а виной всему поражение Нечто в Австралии. Раненое божество перестало церемониться и шлет тварей без упаковки. Новый тип падений автор скромно предложил именовать метеоритами Старостелецкого, и, судя по сноскам, скромность далась ему нелегко.

Рита все эти дни продолжала играть в молчанку. Руны ходили по кругу в прежнем ритме, и никакие ухищрения Лоры этот хоровод не сбивали. Я перепробовал все, до чего дотянулся: подносил кристаллы, вливал энергию, все без толку. Куб оставался равнодушен ко всему. Болванчик подошел к делу серьезнее всех. Он выложил перед Ритой свою детальку, самую блестящую, и прождал ответного жеста весь вечер. К ночи детальку он забрал и неделю после этого обходил куб по широкой дуге.

Свозил я Риту и в Северную Империю, к дому Владимира. Вытащив из портала, поставил в сугроб посреди двора и прождал час на морозе. Двор встретил нас прежней пустотой, дом тоже молчал. Руны Риты вертелись в прежнем темпе, круг за кругом. Обратно мы возвращались с прежним результатом и разным настроением: у меня оно испортилось, а у Риты, подозреваю, не изменилось ни на градус.

Сахалин.

Тренировочная площадка у поместья.

Утро выдалось ясное, воздух звенел от мороза. Снег с площадки выгребли еще затемно, утоптанная земля промерзла до каменной твердости. Наталья с помощниками расставили по периметру дюжину треног с датчиками, между ними протянулись провода, у кромки поля гудел накопитель размером с сундук. Половину этого добра она собрала заново из того, что пережило визит Нечто в лабораторию.

Валера ждал в центре, разутый, босыми ступнями стоя на мерзлой земле. Холод его заботил не больше прошлогоднего снега.

— Правила прежние, — он повел плечами, и по площадке прокатился гул. — Я на двух печатях, ты в полную силу. Задача на сегодня восемь минут.

Мы сошлись, и все вокруг сжалось до его рук. Даже на двух печатях из десяти Валера бил так, что воздух вскрикивал, а земля под нами шла трещинами. Я нырял под замахи, ловил ритм, отвечал. Ерх остался дома, работали мы голыми руками, а всякий пропущенный удар отдавался в костях до самых пяток.

На седьмой минуте я разорвал дистанцию, ушел от подсечки и встретил Валеру прямым в корпус. Кулак впечатался в грудь великана, отдача прострелила руку до плеча, а Валеру сдвинуло на целый шаг. Он опустил руки и расплылся в довольной ухмылке.

— Восемь минут и один сдвиг, — Лора вывела над площадкой секундомер. — Рекорд зафиксирован.

— Растешь, — Валера потер грудь с явным удовольствием. — Еще лет триста таких тренировок, и я начну перед тобой разминаться.

Со стороны треног к нам спешила Наталья с планшетом. Пластырь со скулы она сняла, но под глазами лежали мешки человека, который опять забыл про сон.

— Так, господа хорошие, — она развернула планшет экраном к нам. — Сначала о потерях: два датчика расплавились, один сгорел. Остальная аппаратура, к моему удивлению, выжила. Теперь к главному, ради него я и мерзла все утро, — она провела пальцем, и на экране вытянулись столбцы. — Миша, шкала Магов Высших сил закончилась на первой трети твоего выброса. Дальше прибор рисовал вот эту красоту, пока не поплыл. Ты мощнее Мага Высших сил, но насколько именно, я измерить не могу. Техника такого уровня в этом мире попросту не существует.

— То есть верхней планки у него нет? — Лора склонилась над графиком, хотя цифры она сняла раньше всех датчиков вместе взятых.

Вопрос ее слышал только я, но Наталья, по счастью, продолжала сама:

— Насколько мне известно, подобного не фиксировали за всю историю наблюдений. Твой потенциал ни с чем не соизмерим, сравнивать попросту не с кем. Вдобавок ты теперь божество, а божественную составляющую мои приборы вообще не берут, она проходит по другим законам. Так что итог у науки простой: разводим руками и переписываем учебники. Впрочем, — Наталья опустила планшет и покосилась на Валеру долгим оценивающим взглядом, — случай не сказать чтобы уникальный. Кое-кто тут разгуливает босиком с примерно теми же вводными.

— Меня мерить не надо, — Валера поднял ладони. — Твои игрушки мне жалко. Да и цифры такой длины люди еще не придумали.

Наталья хмыкнула и пошла собирать уцелевшие датчики, на ходу диктуя помощникам список запчастей. Я стоял посреди изрытой площадки, остужал дыхание и прислушивался к себе. Сила во мне лежала спокойно, глубоким темным пластом, и дна у этого пласта я не чувствовал.

Раньше такое открытие меня бы обрадовало. Теперь я помнил, что на дальней стороне астрала из краденых слепков что-то строят. И это точно не обычный снеговик.

Значит, расти надо быстрее, чем строит Нечто. Другой арифметики эта война не признает.

Северная Империя.

Двор дома Владимира.

Полярный день стоял мутный, низкое солнце висело над лесом размытым пятном и света давало чуть больше чем в сумерки. Мороз за минувшие дни ослаб, снег отяжелел, с еловых лап время от времени сползали пласты и ухали на целину. Дом на пригорке не изменился: черные ставни, нетронутая кровля, ни дымка над трубой.

Пятеро ждали там же, где и всегда. Стеклянная дама устроилась на пне у ограды и любовалась переливами на собственном запястье. Падальщик нахохлился поверх поленницы, упрятав голую шею в перья. Старец о четырех лицах стоял столбом посреди двора, дежурное лицо неспешно моргало, три остальных дремали. Крепыш в спаянном панцире сидел в сугробе по пояс, а пепельный силуэт лежал рядом пластом, отличить его от снега смог бы не всякий.

Тарахтение донеслось с юга, со стороны заброшенной дороги. Трое моторных саней выкатились из-за леса, кристальные движки чадили, полозья с хрустом резали наст. Сани подошли к ограде, движки заглохли, и на снег высыпали девятеро в тулупах поверх брони, с мечами и парой ружей на всю компанию. Впереди шел широкий бородач с офицерской шпагой на боку.

— Говорил же, стоит халупа, — он сплюнул под ноги и оглядел дом. — Три века без хозяина. Берем что блестит и уходим до темноты.

Он разглядел двор, и довольство сползло с его лица. Девять пар глаз уперлись в пятерых. Дама подняла голову, пузырьки в ее плечах побежали вверх ленивой цепочкой. Падальщик приоткрыл один глаз.

— А это что за балаган? — бородач вытащил шпагу и двинулся через двор. — Сектанты? Место занято, убогие. Даю минуту собрать барахло и…

Дальнейшее заняло меньше времени, чем его недосказанная угроза. Мародеры были магами, кто послабее, кто покрепче, и первые заклятия сорвались с их рук почти дружно: огненный сгусток, ледяное копье, что-то воющее и кривое. Дама даже не поднялась с пня. Она повела запястьем, стекло тонко зазвенело, и вся волшба осыпалась в снег безобидной моросью.

Падальщик расправил мантию, перья с шелестом встали дыбом, и троих крайних смяло в целину так, что наст брызнул крошкой. Старец моргнул дежурным лицом, и еще четверо застыли на полушаге, заиндевев от подошв до бровей. Крепыш поднялся из сугроба, шагнул раз, второй, и всякий его шаг отдавался по двору дрожью, роняя с елей снежные пласты.

Бородач успел развернуться к саням. Пепельная насыпь потекла ему наперерез, поднялась серой стеной и опала. Там, где прошла стена, не осталось ни человека, ни следов, только ровная седая пыль поверх снега.

Двор снова затих. Дама вернулась к своему запястью, придирчиво проверяя, не осталось ли на стекле копоти.

— Заяц был умнее, — падальщик снова упрятал шею в перья. — Тот хотя бы убежал.

— Дичает край, — дежурное лицо старца поморщилось. — Раньше сюда и близко не совались. Чуяли.

За их спинами, со стороны крыльца, раздался смешок. Негромкий, с ленцой, полный такого превосходства, что снег во дворе перестал поскрипывать.

Пятерых развернуло всех разом. Дама текучим движением встала с пня, звон прошелся по всему ее телу. Перья падальщика раскрылись веером лезвий, лица старца все разом распахнули глаза, печати на панцире крепыша налились багровым, пепельный взвился со снега колючим смерчем. Пять ударов одновременно ударили в одну точку.

На крыльце стоял мужчина в глухом плаще с капюшоном. Он приподнял кисть, небрежно, вполсилы, и пять атак замерли в воздухе на равном удалении от него: звенящая волна, веер перьев, иней, багровый росчерк и смерч застыли у крыльца ледяной скульптурой. Пятерых вдавило в снег по щиколотку. Они так и остались стоять.

— Столько лет знакомы, — из-под капюшона выплыла ухмылка, — а встречаете как чужого. Неужели не узнали?

Звучал он многослойно, под верхним тоном перекатывались отзвуки иных голосов, глубже и старше. Он повел плечом, и капюшон упал на спину. Лицо под ним оказалось молодым и правильным до неестественности, по этим чертам то и дело пробегала рябь, на миг проступало то одно лицо, то другое, как отражения в потревоженной воде.

Первой рассмеялась дама. Пузырьки взмыли в ней праздничным фонтаном, звон рассыпался по двору. Следом заклекотал падальщик, захохотали в четыре рта лица старца, загудел крепыш, и даже пепельный осел обратно с довольным шорохом.

— Владыка, — дама склонилась, придерживая несуществующий подол. — Во плоти. В собственной, наконец-то.

— Я едва не ударил Верховного, — крепыш погасил печати и развел коваными ладонями. — Прошу занести это в летописи как бдительность, а не как глупость.

— Занесем, — переднее лицо старца щурилось от удовольствия, задние улыбались с закрытыми глазами. — Свершилось, стало быть. Поздравляем, Владыка. Верховное божество, по праву и по силе. Теперь нас шестеро, и голоса собраны все.

Владыка принимал поклоны неторопливо, растягивая мгновение, как первый глоток после долгой жажды. Потом взгляд его ушел поверх голов, к осевшему набок сараю в дальнем углу двора, и пятерка повернулась вслед этому взгляду.

— Отдохнули, насиделись, — сказал Нечто. Его губы попробовали слова на вкус, и слова им понравились. — Пора открывать Дверь.

Сахалин.

Поместье Кузнецовых. Гостиная.

Витя был упорным. Раз что-то задумав он никогда не отступал от своего. В этом чувствовалась хватка Кузнецовых.

Вот и сейчас он упорно пытался залезть Элю на спину. Тот же битый час пытался объяснить моему сыну, что он не конь и, тем более, не пегас, а так-то губернатор, верховный вампир и Бог Войны ко всему прочему, но мальчику было все равно. Раз за разом он лез на него как на коня. Наконец, Элю пришлось сдаться…

— Ну ладно… — вздохнул Эль, уступив этому маленькому упрямцу. Оседлав его, он победно вскинул кулачки. — Миша, я попрошу надбавку за это. И сутки к отпуску.

— Приятно, — кивнул я, держа Аню на руках. Она тоже не желала сидеть спокойно и елозила то по мне, то тянулась к Валере, что сидел рядом в кресле. — Эх, все же, мы что-то упустили… Но что?

Валера с Элем пожали плечами. Битый час мы пытались понять, где снова объявится Нечто, обзвонили всех шпионов нашего короля вампиров, связались со всеми доступными странами, даже Лора включила свой аналитический ум, но все без толку. Наш совет затянулся, на дворе вечерело, а мы все никак не пришли к разгадке.

В уголке гостиной сидели Ася с Денисом, вот только не они присоединились к совету, а мы устроились рядом. Ни мы, ни они нам не мешали. Девушка сидела, уставившись в стену — и молчала. Все эти дни, что прошли с похорон, она не проронила ни единого слова, точно ее заколдовали. Ее пытались растормошить, но все без толку. Решили дать время, все же отец как-никак. Горе лечит только время, как выразился Трофим. Денис все пытался утешать ее, но, судя по всему, у него это не слишком получалось. Не помогла даже розовая катана, которую его брат привез из Японии. Аня на нее даже не посмотрела, вот она и пылилась в углу, как брошенная.

— Может, вы что-то не заметили? Какую-то важную деталь? — предположил Эль, расхаживая по ковру со «всадником» на спине. — Вы точно заглянули во все углы дома Владимира?

— Во все, — кивнул я, демонстрируя Болванчика на руке. — Он заглянул во все углы. Абсолютно во все. В доме Владимира пусто. Он заглянул даже в закрутки.

— Я тоже заглянул в закрутки, — кивнул Валера, облизывая палец. Одна из закруток Владимира, которую он прихватил на днях, стояла на столе. То, что ей было уже лет под двести его не смущало. — Вкусно, но энергии ноль. А ведь она стекалась к этому дому через всю планету! Все слепки, все эти гигантские объемы, и что? НИЧЕГО!

Он загреб еще немного своего «царского» кушанья, как он называл эту подозрительную жижу, которая когда-то, должно быть, была соленьями и уронил в рот.

Аня тоже попыталась сунуть пальчик в банку, но я предусмотрительно отсел подальше. Маша со Светой еще утром уехали в город, оставив детей на меня. Вот нам и пришлось решать дела и развлекать детей разом. Нелегкое это дело, знаете ли. Эль, которого Витя как раз пытался заставить взлететь, подтвердит. Аня, смотря на это безобразие, весело хлопала в ладоши.

— Нет, все не может быть так просто. Такие объемы энергии… — Валера задумчиво забарабанил пальцами по банке. — Вот если я был Нечто — да, это мерзко, и фу! но допустим — как бы я действовал? Есть идеи? Куда бы я направился?

— Мы-то знаем, — хихикнула Лора, порхая перед глазами Ани в виде феи крестной с палочкой. Малышка смеялась глядя то на Витю, то на мою помощницу. — Ты направился в бар, наденешь солнцезащитные очки, засыпешь побольше семечек в карман и разнесешь что-нибудь большое. Или сожрешь что-нибудь большое. Или…

— Что⁈ Не ври, женщина, я не такой предсказуемый!

— Такой-такой…

— Ты с кем это разговариваешь⁈ — удивился Эль, остановившись посреди гостиной. — Какая еще женщина?

— Забудь… Но я не такой! — и Валера снова принялся набивать щеки «соленьями». — Я нормальный!

Я махнул рукой и обратился к Лоре.

— Как там наш гость?

У меня перед глазами немедленно вылезла картинка — огромная клетка, стоящая посреди пляжа, а в ней запертая частица Нечто, принявшая форму огромного черного шара, медленно вращающегося вокруг своей оси. Любавка ходила вокруг него с палкой и шлепала по прутьям, когда эта гадость подплывала слишком близко. Остальные тоже не зевали.

— В порядке, — повернулась ко мне Лора. — Не дает себя сканировать, но я упрямая. Погоди, Миша. Дай время, и я выверну его наизнанку. Тогда и поглядим, чего у нашего ненаглядного на уме…

— Поспеши. Время играет против нас, — и я снова оказался в гостиной.

Мы посидели еще час, но так ничего и не решили. Можно было и расходиться, но оставалось еще одно дело, которое мы откладывали слишком долго. И нет, я не про Риту.

— Маги! — сказал Эль, подойдя ко мне. — Те, кто еще томится в плену! Вы, случаем, не забыли про них?

Я переглянулся с Валерой. Тот пожал плечами и, перевернув банку, принялся выгребать наружу остатки. Выглядело мерзко. Я поежился и, прижав к себе Аню, покачал головой. Про магов мы с Лорой не забыли, вот только искать их по следу черного снега оказалось не таким эффективным, как нам казалось. Нечто основательно подчистил следы, так что даже шпионы Эля ничего не нашли.

— Кто еще не найден? — спросил я, и Лора тотчас выкатила мне список.

Толстой. Сунь Укун. Онегин и, возможно, какие-то другие маги из разных точек планеты, о которых нам не сообщали. Эти правители люди скрытные, и рассказывать своим конкурентам о том, что лишились своих самых сильных бойцов точно не будут. Но это уже не наши проблемы. Пусть ищут их самостоятельно. Для нас главное, найти своих.

Еще вчера Софья Андреевна рассказывала, что подняла свои резервы, однако ее муж как в воду канул. Ей точно придется помочь, ибо, что Лев Николаевич, что она сама оказывали острову неоценимую помощь. Ну и мне лично, конечно же. С китайцами мы тоже связывались, вот только и Сун Укуна не было видно ни в Китае, ни в сопредельных странах. Онегина искал Павел лично, и, по его словам, он еще вчера нащупал какую-то ниточку, но пока не говорил какую.

Ладно, дам ему шанс. Он парень упорный, и силами всей Империи может отыскать своего учителя.

…И спустя еще один час на моем телефоне высветился как раз его номер. И был Павел с радостной новостью. Он начал без предисловий и долгих вступлений. Сказал просто и ясно:

— Монголия! — заголосил он в трубку таким тоном, будто нашел сундук с сокровищами. — Он в Монголии, Миша! Ты…

— Уже в пути, скидывай координаты, — сказал я, поднимаясь с кресла. Взял на руки Аню и пару долгих секунд думал, кому ее доверить. Валере, здоровяку-культуристу, облизывающиму пальцы, в жирных пятнах на рубашке и в позапозапозавчерашних носках. Либо гусю-вампиру, которого Витя выбрал в качестве пегаса.

…М-да. Тот еще выбор.

К счастью, к нам заглянула Маруся. И прежде чем она успела разразиться бранью на Валеру и его банку, я пристроил Аню у нее на руках.

— Не скучайте, вернусь к ужину. Надеюсь.

И шагнул в портал. Несколько дней, полных семейной идиллии, закончились. Пришло время возвращать друзей и раздавать долги.

Опять Мишка ушел, даже не попрощавшись! То же мне бог! Статус выше крыши, а манер никаких!

Фыркнув, Валера отмахнулся от Маруси, что как змея шипела на него с Аней на пару, и пропал в банке с закрутками. Такую вкуснятину просто преступление было оставлять в том промерзшем доме, вот Валера и вернулся, чтобы захватить пару-тройку баночек. Взял десять, но вот беда! Последняя показала дно. Он уговорил их за какие-то сутки.

А ведь там их еще дофига! Хлопнув по животу, Валера решил вернуться за остальными. Встал и уперся взглядом в Айседору, что сидела на своем пуфике. Денис куда-то отошел, Эль, стоило Мише испариться, тоже ушлепал в другую комнату вместе с Витей, что, похоже, надолго счел его своим личным конем. Аню тоже унесла Маруся. Вернувшиеся домой Маша со Светой из холла кляли Мишу за то, что он опять сбежал от своих отцовских обязанностей.

Так Валера с Асей и остались один на один.

— … Может, ты хочешь закрутку? — спросил Валера. — Хочешь, это вкусно? — И он протянул Асе опустевшую банку. — Держи, можешь слизать остальное. Не благодари короля.

Впервые за эти горькие дни по лице Аси промелькнула какая-то эмоция. Она взяла банку, да так и осталась сидеть, обняв ее словно плюшевую игрушку.

Валера покачал головой. Ох уж, эти женщины, вечно переживают, и из-за чего? Подумаешь, отец. Валера потерял целую планету, и что? Погоревал, конечно, денек, и все. Мертвых не вернешь, это факт. А жить нужно дальше, и, желательно, на полную катушку.

Тут порог переступил Денис. С ним был Дима Бердышев, который тоже недавно прибыл и все эти дни путался у короля под ногами. Увидев Асю с банкой в обнимку, они посмотрели на нее, как на какое-то странное произведение искусства.

Да уж… Жалкое зрелище. Короля оно не устраивало. Он даже забыл про закрутки.

— Вам, дети, нужно понять одно, — сказал Валера, посматривая то на одно бледное лицо, то на другое. Он был сыт, и поэтому его королевское красноречие било через край. — Слезами горю не поможешь! Справиться с трудностями можно только силой!

Он поднял палец, чтобы его слова звучали весомей.

— Сила, сила и ничего более! Спасти родных, защитить планету от зла, да даже найти себе еду или самку на вечер! Можно только силой!

И вдруг взгляд Айседоры прояснился. Она подняла на него глаза, и в них мелькнула, а затем полностью появилась осмысленность. Она даже привстала. Оба Бердышева так и приросли к месту, челюсти тоже отвисли.

— Силой?.. — слетело с ее губ.

Валера с гордостью кивнул. Выпятил грудь, упер кулаки в бока и со всей своей королевской статью произнес:

— Сила это единственное, что уважает вселенная. Посмотри на меня? Не будь у меня силы, кем бы я был? Ну?

— Обычным скуфом, — предположил Бердышев-старший.

— Точно, — кивнул Валера и хотел продолжить свою воодушевляющую речь, однако смысл слов Бердышева показался ему каким-то обидным. — Так, ты что тут…

— Сила! Точно! — воскликнула Айседора, вскочила со своего места и, отбросив банку в руки Димы, кинулась на Валеру. — Мне нужна сила! Я должна стать сильнее!

Ударившись о богатырскую грудь Валеры, она едва не забралась на него как на спасительную скалу. Упершись в него руками, она сказала королю прямо в лицо.

— Мне нужна сила! Только так в следующий раз я смогу спасти близкого человека! Валера, ты самый сильный из тех, кого я знаю! Будь моим учителем! Научи!

Ее слова прозвучали как гром среди ясного неба. Челюсти у обоих Бердышевых отвисли еще сильнее.

Валера был польщен. Быть учителем? У нее? Ха! Так она же загнется в первый же день. Хотя, судя по тому, что она выжила в Канделябре, или как там тот городишко, Айседора не такая простая, как эти два олуха у нее за спиной.

Он хотел было для проформы поупираться. Все знают эту технику мудрых учителей, которые придумывают разные каверзные задачки, но на деле просто лелеют свое самомнение. Заставить ученика побегать, посидеть под дверью в дождь денька три, поносить на какую-нибудь гору воду коромыслом, а то и выполнить какое-нибудь крутое, но бессмысленное задание.

Но, как отмечалось выше, король был сыт, а поэтому благосклонен.

— Хорошо, — кивнул Валера. — Я могу научить тебя паре приемов. Но вот только у тебя же нет магии?

— И что⁈ — фыркнула Айседора. — Мой отец без магии смог свалить целый живой дворец. В то время, как вы…

— Да? — хохотнул Валера, изогнув бровь. — И где он сейчас?

На это Дункан было нечего ответить. Валере бы махнуть рукой, но что-то в глазах этой боевой дамочки его заинтересовало.

— Ладно, дам тебе шанс. Но это будет не простые пробежки и отжимания. Да, Денис?

— Угу… — сказал Бердышев-младший. — Ася, ты же…

— Да, я уверена на все сто! — крикнула Ася. — Я все выдержу — только бы обрести силу. Испытай меня, Валера, если не веришь!

Валера думал недолго. Отошел на шаг, выпятил свой рельефный живот, в котором еще недавно пропал десяток банок с закрутками, и произнес:

— Тогда ударь меня, Айседора. Изо всех сил. Посмотрим, на что ты годна.

Ася захлопала глазами. И даже улыбнулась.

Она что, думает, Валера шутки шутит⁈

— Давай! Твой лучший удар! БЫСТРО!

Ася не заставила просить себя еще раз. Разбежалась и показала свой лучший удар. Пусть в ее кулаке не было ни грамма магии, но громыхнуло так, что по всему поместью задребезжало стекло, а крыша чуть не подпрыгнула. С потолка хлынула побелка.

Удар был хорош. Возможно, даже слишком для девушки без магического таланта. Тем не менее, Валера остался стоять, не сдвинулся ни на миллиметр. Место, куда угодил кулак Айседоры было крепким как камень. Когда она убрала кулак там остался…

Синяк.

Исчез он в ту же секунду, но его видели все. Даже Маруся, которая заглянула в гостиную. Ее лицо было как из гипса.

— Хорошо, — кивнул Валера, решив, что она кое-что может. — Я беру тебя. А теперь, Айседора Дункан, я покажу тебе королевский удар!

Но прежде чем он успел размахнуться как следует, наперерез ему выскочила Маруся.

— Нет! На улицу, быстро! БЫСТРО!

Валера и не думал бить в полную силу. Зачем? Он же не убить ее хочет, а все лишь…

— Подождите, — проговорил Валера уже в холле. Очень странное ощущение.

Он прирос к полу. Окаменел. Идущие вместе с ним во двор Бердышевы и Дункан остановились на пороге. Корона над его головой вспыхнула в тот же миг. Охренение на лицах троицы тоже.

— Что случилось⁈ — охнула Дункан. — Нет, я еще не готова к…

Валера оттеснил слабаков одной парой рук. Во второй сверкало оружие.

— Я чую… — прорычал Валера, открывая дверь на крыльцо. — Нехорошее…

Но там было пусто. Пара гвардейцев ковырялась в носу, а еще садовник сгребал снег к клумбам и делал из него кубики. Вооруженного до зубов Валеру они встретили дружным вздохом.

— Опять война⁈

Но Валере было не до этих трусов. Молнией он бросился обратно в дом. За один прыжок оказался в спальне, откуда раздавались детские голоса. Встав на пороге, король оглядел обстановку.

На магическом фронте было тихо. По ковру, крякая, расхаживал Эль теперь уже с двумя карапузами на спине. Рядом стояла Света с Машей и с подозрением смотрели на Валеру, который выглядел так, будто Конец Света решил попробовать еще раз.

— Валера, — начала Маша, напряглась, — что опять за…

Но тот только мотнул подбородком. Прислушался. Было тихо.

Показалось?..

Москва. Поместье Есениных.

Гостиная.

— Средств на восстановление понадобится много, — сказала Катя, прихлебывая чай из чашки. — Очень много. Казна вряд ли справится, не окунувшись в международные долги по уши. А если мы…

— Ни слова больше! Род Есениных в стороне не останется, — поднял ладонь недавно вернувшийся в семейное гнездышко Сергей Есенин.

Они с семьей были в сборе, гостиную убрали как раз к их приезду. Сергей Александрович с Алисой, а также их любимые сыновья Антон и Саша Есенины — все расселись по диванам и креслам. Антон держал за руку свою ненаглядную Виолетту, а та, как и все прошлые визиты, не могла связать и пары слов, из розовой поминутно становясь красной от смущения. Ну ничего, Сергей Есенин не был бы Сергеем Есениным, если не разговорит эту скромницу.

— Ага, — хмыкнул Саша. — Полагаю, именно за этим ты, Катька, и приехала? Хочешь наших денег⁈

Она немедленно вспыхнула, и при виде ее смущения Саша расхохотался.

— Как можно⁈ Я же…

Сергей укоризненно посмотрел на старшего сына. Алиса тоже почтила его строгим взглядом.

— Как грубо, Саша. Я бы сделал на ее месте то же самое, — сказал он, делая еще один глоток чая. — Мы бы обратились за помощью к ведущим родам Империи, а то как разъезжать по столице и пользоваться прочей инфраструктурой, то все первые, а как восстанавливать ее из руин… Алиса, свяжись с управляющим, пусть сделает пару звонков. Нет, с десяток. Возьму дело с аристократией в свои руки. Подниму всех, кто еще помнит слово «долг».

— Благодарю, Сергей Александрович, — и Катя поклонилась. — Но это лишнее. Большинство родов и так откликнулись без напоминания.

— Никогда не прочь повторить известное. Пусть знают, кому обязаны.

— А как там ваш брат? — спросил Антон.

— Ищет своего учителя, Онегина, — ответила Катя. — До него не дозвониться. Он держит связь с Кузнецовым. — Она тяжело вздохнула. — Надеюсь, Онегин жив, как и все прочие пропавшие. И так мертвых слишком много.

Все кивнули. Тут не поспоришь. Сергей знал это как никто, сам побывав в плену у Нечто.

— Павел еще не завершил свое обучение? — спросил Сергей. — Все же, рано или поздно, ему придется…

Но он деликатно себя оборвал. Все же эту тему, при живом царе, поднимать не слишком уместно.

— О чем вы? О короне? Ох, Сергей Александрович, лучше об этом Паше не напоминать, — хихикнула Катя. — Он как вспомнит, что в будущем станет Императором, так места себе найти не может. Злится даже. Отец тоже на стенку лезет. Считает, что Паша еще не готов.

— Понимаю его, — кивнул Сергей, покосившись на своих сыновей. Особенно на Антона, который постепенно из белого становился зеленоватого цвета. Саша при этом гонял по тарелке вишенку. А потом попытался поймать ее ртом, издавая очень странные звуки. — Прекрасно понимаю…

Он отпил еще чаю. Наверное, у всех отцов так. Не верят отцы в своих детей, все осторожничают, откладывают момент, когда не грех уйти на покой. Его отец, Александр, тоже не верил в Сергея, считал, что он спустит все состояние в первую же неделю.

Ошибся, старый. Он и помыслить не мог, как возвысятся Есенины при Александре. Может, и с его сыновьями будет также? Положим, Саше на все наплевать, кроме силы и драк, но вот Антон? Он отнюдь не самый сильный маг в Империи, однако так ли это важно для управления родом? Далеко не все самые богатые и влиятельные рода, могут похвастаться боевыми силами.

Нет, у Антона еще все впереди. К тому же его Виолетта явно не глупа. Если у них все сложится, она его не оставит.

Вдруг на ум пришла очень добрая мысль, и Сергей даже позволил себе расстегнуть пуговицу на вороте. Позади война, и в этой войне они, похоже, победили. Будь по другому, разве сидел бы он сейчас в кругу семьи, с женой, обсуждал бы новости вместе с царевной? Размышлял ли о будущем рода? Присутствовали бы тут его сыновья, один со своей девушкой, а второй… Сашу он все равно любит. Нет, конечно же. Так почему бы не расслабиться? Ну хоть раз в столетие?

Он расстегнул еще одну пуговицу. И выдохнул. Это была идиллия.

Катя с Сашей опять сцепились, и за их перебранкой Сергей даже не заметил, как подошедший дворецкий что-то ему шепчет. А вот Алиса, будто что-то почувствовав, нахмурила лоб.

— … Прошу прощения, но гость говорит очень срочно…

— О чем ты? — скосил на него глаза Есенин. — Кто просит? Меня?

Дворецкий покачал головой и посмотрел на Сашу.

— Александра Сергеевича. Гость не назвался, но сказал, что он старый друг Александра. Говорит, срочное дело. Очень.

Саша услышал дворецкого и, отмахнувшись от Кати, встал, расправил рубашку и пропал вместе с дворецким на лестнице. Его шаги еще долго отдавались в голове Есенина-старшего.

Сергей вернулся к прерванному разговору, но минута сменяла минуту, а ему становилось все тревожней. Кто бы это мог быть? Без звонка, без приглашения, и вдруг — срочно? Неужели Кузнецов⁈ Сомнительно, тогда о нем бы доложили. Нет, Сергей не сможет вернуться в свое идиллическое настроение, не проверив. Да и с каких пор у Саши вдруг появились друзья?

— Прошу прощения, — сказал он, встав. — Но я вынужден отлучи…

А потом все звуки пропали. Стало так ярко, что все, что успел сделать Сергей, это закрыть глаза. Звуки вернулись секунду спустя — сначала звон, а потом медленно-медленно и глухо, словно из-под воды, донесся затихающий грохот. Гостиная изменилась до неузнаваемости — в первую очередь, все окна вынесло, а вот за ними было черно от дыма.

Внизу он оказался ровно за три секунды. Успел увидеть выбитые двери, пылающий сад за ними, а еще Сашу. Его одежда дымилась и, судя по его ауре, он активировал все свои силы.

Нет, он активировал ВСЕ свои силы. Хаос с Порядком переплелись в спираль, и эта спираль только что обрушилась на его сад.

— Что случилось⁈ — воскликнул Сергей, выбегая на то, что осталось от крыльца, и хватая сына за руку. — Что ты сделал⁈ Кто…

Но сын не ответил. Он готовил новый удар. Сила в нем снова всколыхнулась и приготовилась обрушиться на того, кто шел к ним через дым. Выйдя на открытое пространство, где его можно было разглядеть, это высокий мужчина в обычном черном плаще провел ладонью по своему плечу.

На нем не было ни пылинки. Глаза были заполнены тьмой. Он улыбался так, будто ему грозит максимум пощечина.

— Саша-Саша… — проговорил он, подняв руку. — А ведь я думал, ты сильнее…

Москва.

Поместье Есениных.

Спираль врезалась в гостя и стекла по нему в снег, не оставив на черном плаще ни единой отметины. Сад за его спиной догорал, сугробы вокруг пожарища оседали с шипением, в воздухе висела взвесь из сажи и пара. Сквозь гарь пробивался другой запах, сладковатый, чужой, и от него у Сергея заломило зубы.

Этот запах он не спутал бы ни с чем. Им был пропитан черный монолит, возле которого из него неделями цедили жизнь.

— Назад! — Сергей вскинул руку, перегораживая дорогу Кате, что выскочила на крыльцо следом. — Все назад, в укрытие!

Его никто не послушал.

Саша уже работал. Белое пламя срывалось с ладоней плотными связками, тьма Хаоса вплеталась в каждый выпад, от грохота лопались уцелевшие стекла, старые липы у ограды ложились одна за другой. Гость шел сквозь этот шторм ровно и неспешно, изредка поднимая ладонь, и этого короткого движения хватало: огонь уходил в снег, жгуты рвались на подлете, а самые страшные заклятия, какие Саша копил годами, воздух глотал без остатка.

За свою жизнь Александр Есенин не знал поражений. Вопрос в любой драке для него стоял один: сколько протянет противник? Теперь вопрос звучал до отвращения непривычно: что дальше? Ответа не находилось, и такое с ним случилось впервые.

Он разорвал дистанцию, зашел с фланга, ударил с двух рук крест-накрест. Гость качнул головой, перекрестье прошло сквозь пустое место, и взрыв поднял тучу пара там, где стояла теплица.

— Слушай, а пошатнуться ты можешь? — Саша сплюнул. — Хоть разок, из вежливости. У меня репутация.

— Репутация, — повторил гость на несколько голосов. — К чему? Скоро в этом мире не останется никого, кого бы она волновала.

По его лицу пробежала рябь. Лицо, с молодыми и правильными чертами, сменилось другим, а затем вновь стало прежним. Тело было новым, и он обживал его на ходу, поводя плечами после каждого отбитого удара, прислушиваясь к себе с явным удовольствием.

Катя вступила в бой. Ее клинок полыхнул, огонь побежал по волосам, швы от ран отозвались болью, но руки помнили свое. Она ударила снизу, в связке с Сашиным пламенем, на месте гостя вспух огненный столб, поднявшийся до неба.

Гость вышел оттуда, даже не запылившись. Снег под его подошвами не проседал.

Алиса Есенина налетела следом. Ярость несла ее без всякой магии, ее кулак обрушился на врага с размаху, ограда дрогнула. Гость отвел удар предплечьем, мягко, почти бережно, и отправил ее в сугроб через половину двора. Убивать ее он не собирался, и от этой бережности делалось только страшнее.

Сергей только сейчас понял, с кем они столкнулись. Черный плащ, голоса, сладковатый дух чужой силы. Перед его домом стоял Нечто, и он был в собственном теле.

Значит, время сидения на диванах кончилось.

Сергей развернулся и нырнул в уцелевшую часть дома. Лестница в подвал, ступени вниз, темнота. Вдоль стен тянулись полки с ретортами, в глубине подвала, за фальшивой кладкой, ждала ниша. Кирпичи он выломал голыми руками.

Флакон отозвался в пальцах знакомой тяжестью. Толстое стекло, сургучная пробка, внутри тяжело перекатывалась золотистая жижа. Он собирал ее по капле долгие годы. На вопрос жены, зачем, он тогда отшутился. Настоящий ответ стоял сейчас посреди его двора.

— Берег тебя на свадьбу Антона, — Сергей стер пыль с горлышка. — Что ж, повод сегодня тоже семейный.

Наверху грохнуло, с потолка посыпалась крошка, реторты на полках отозвались тонким звоном. Сергей взлетел по лестнице, перескакивая через три ступени.

Антон стоял у разбитого крыльца, меч светился, рядом Виолетта прижимала к груди сумку с зельями. Оба смотрели туда, где в дыму двигалась фигура в плаще.

— Антон! — крикнул Сергей. — Бери Виолетту и уходи. Немедленно.

— Пап, я не уйду!

— Уйдешь, — Сергей встал перед ним. — Если мы все здесь ляжем, род Есениных закончится этим вечером. Кто-то обязан его продолжить, и это будешь ты. Считай это моей последней волей, если так проще.

— Я лекарь, — Виолетта шагнула вперед. — Я нужна здесь…

— Ты будешь нужна ему. Живому, — Сергей уже не смотрел на них. — Бегом!

Антон стиснул зубы до скрипа. В эту секунду он ненавидел отца и понимал его так ясно, как не понимал никогда. Он сжал руку Виолетты, и они побежали к ограде, каждый шаг давался Антону тяжелее любого боя.

Гость, тем временем, занялся домом. Он не торопился и на людей не отвлекался. Ладонь поднималась, пальцы сжимались, и флигель складывался внутрь себя с протяжным стоном балок. Второе движение, и конюшни обернулись облаком пыли, лошади с ржанием рванули через сломанную ограду и устремились в поля. Защитные артефакты, вплетенные в фундамент триста лет назад, гасли по очереди с гулом колоколов, всякий лопнувший узел отдавался у Сергея под ребрами.

Сначала сложилось восточное крыло, где Антон учился ходить. Следом ушла в пыль библиотека с семейными архивами. За ней осела веранда, на которой Алиса любила встречать рассветы. Дом разбирали методично, кусок за куском, до самого фундамента.

Саша видел это, и остатки хладнокровия слетели с него разом. Он вобрал в себя все до последней капли: Хаос, Порядок, злость, страх за своих, и свил из этого спираль толще всех прежних. Воздух зазвенел, снег во дворе поднялся и завис, спираль сорвалась с рук и понеслась в цель, выжигая борозду до мерзлой земли.

Гость встретил ее раскрытой ладонью. Пальцы сомкнулись, спираль смялась, свернулась воронкой, и воронка эта, повинуясь короткому жесту, рухнула сверху на своего создателя.

Сашу вбило в землю собственной силой. Хаос рвал его тем, чем он сам собирался рвать врага, Порядок довершил начатое, и когда отгремело эхо удара, в дымящемся кратере лежал человек, который еще утром считался сильнейшим магом Империи.

Гость подошел к краю кратера и занес ладонь.

— Красивое тело, — по его чертам снова пробежала рябь. — Жаль, начинка подвела.

Ладонь пошла вниз, и в нее врезался Сергей.

Зелье он выпил на бегу, одним глотком. Жидкий огонь продрал глотку, ухнул вниз и разошелся по телу. А вместе с ним и сила, которой еще не знали.

Мир замедлился и стал четким до последней снежинки. А следом пришла расплата: каналы, едва восстановившиеся, зашипели, под кожей по рукам побежали светящиеся трещины, каждый удар сердца отзывался в них как ожог.

Его кулак влетел в ладонь гостя, по двору прокатился настоящий гром. Врага не сдвинуло, зато его рука застыла в считанных сантиметрах от Сашиной груди.

— Не трожь моего сына, — выдавил Сергей. Кровь капала у него из носа, струилась по подбородку, трещины света поднялись до плеч. — Слышишь, тварь? Не трожь.

Гость разглядывал его несколько долгих мгновений. Потом запрокинул голову и рассмеялся, всеми слоями голоса разом.

— Зелье, — он отступил от кратера, отряхивая ладонь. — Верховное божество решили остановить настойкой из подвала. И это все? Это все, на что способна сильнейшая семья этой планеты?

Ответить Сергею было нечем. Сила зелья выгорала, вместе с ней догорали каналы, и на ногах он держался одним упрямством. Алиса выбиралась из сугроба, Катя поднимала клинок для нового захода, обе понимали цену этому заходу и все равно готовились.

— Не утруждайтесь, — гость повернулся к ним спиной. — Убивать вас нынче нет смысла. Мертвые молчат, а мне нужны говорящие.

Воздух позади него разошелся надвое, за разрезом стояла темнота гуще ночной. Он шагнул в щель, задержался на половине шага и повернул голову.

— Передайте Кузнецову: я только начал.

Разрез сомкнулся, на двор упала тишина. Стало слышно, как потрескивают угольки на месте сада, как оседает известковая пыль. Снег шел пополам с сажей и укрывал двор серым. Пахло гарью.

Алиса добралась до кратера первой. Саша лежал на спине, глаза его были открыты и смотрели в низкое зимнее небо. Дыхание оставалось единственным, что в нем еще жило.

— Сашенька… — она положила его голову к себе на колени и вытерла грязь с лица. — Живой. Живой, и хватит с нас на сегодня.

Сергей опустился на край кратера, потому что стоять больше не мог. Пустой флакон он так и сжимал в кулаке. Каналы отзывались на каждый вздох сухим жаром, цену этому жару он знал лучше любого лекаря: то, что отрастало месяцами, выгорело за минуту.

Катя стояла посреди двора с опущенным клинком. Огонь сошел с ее волос, раны горели. Связь, заглохшая на весь бой, ожила и в кармане пропущенные вызовы. Отвечать она не спешила. Докладывать о таком у нее не поворачивался язык.

От векового поместья Есениных за вечер остались печная труба над грудой камня.

— Пап… — Саша шевельнул губами. — Я бил всем, что есть. Всем. И не достал ни разу. Я не смог.

— Знаю, — Сергей накрыл ладонь сына своей. — Его не достал бы никто. Пока.

Монголия.

Степь под Баян-Улгием.

Портал вывел меня в горы, и до Монголии пришлось добираться своим ходом. Своим ходом в нынешнем моем состоянии означало прыжки на полнеба, как своими силами, так и с помощью Болванчика. Уже через четверть часа подо мной стелилась степь, белая, плоская как блин. Мороз был сухой, колючий, воздух отдавал мерзлой травой, на сотню километров вокруг не поднималось ни одного дымка. Вдалеке паслись какие-то снегоупорные козлы.

— Романтика… До точки Павла одиннадцать километров на северо-восток, — Лора летела рядом, натянув поверх голубых волос меховую ушанку. — И напоминаю: ты обещал вернуться к ужину. У нас час пятьдесят по сахалинскому времени. Советую уложиться. Расстроенные Маша со Светой пострашнее иного божества. А если подключиться Маруся…

Спорить с этим я не рискнул. Особенно с гневом Маруси. Она обещала на ужин что-то эдакое.

Монолит показался издалека. Черный клык торчал из ровной белизны, снег вокруг лежал нетронутым, без следов, без куполов, без единого часового. Хозяин давно бросил это место.

У подножия, вплавленный в камень по грудь, висел человек.

Онегина я узнал с трудом. Менталист высох до костей, кожа обтянула череп, седые волосы свалялись сосульками, только грудь мерно поднималась под коркой инея. Веки его дрогнули, стоило мне коснуться наста недалеко от него.

— Не шумите, юноша, — голос выходил из него сухим скрипом. — Я услышал ваши мысли еще на подлете. И не обязательно было так громко думать.

Лора разворачивала передо мной схему: девять питающих жил уходили вглубь камня, рвать их полагалось строго от волосяной к корневой. Ошибешься, и монолит за секунды выпьет то немногое, что осталось в этом старике.

Я работал молча. Пальцы плавили жилу за жилой, монолит завывал, от чего ныли зубы, из трещин сочился гнилостный дух, густой и приторный. На седьмой жиле монолит задрожал, на девятой осыпался серой трухой, а Онегин упал мне на руки. Он был почти невесомый.

Труха потеряла черноту буквально на глазах. Кормушку не просто бросили, ее отключили от сети: хозяину больше не нужно цедить чужие силы. Он собрал все, что хотел. И это было совсем нехорошо.

Я уложил старика на расстеленный плащ, толкнул в него ниточку энергии, тонкую, на самой грани. Каналы у менталиста отозвались нехотя, со скрипом, но отозвались, щеки его чуть порозовели.

— Толстой. Сунь Укун, — первое, что он выговорил. Думает не о себе, а о товарищах. Благородно.

— Ищем. Павел поднял все, что летает и копает.

— Плохо ищем, раз пока не нашли, — он попробовал сесть, не сумел и отложил эту затею. Слаб он был как ребенок.

— Не двигайтесь. Сначала в лазарет.

— Сначала вареники, — Онегин прикрыл глаза. — Со сметаной. Тройную порцию. Остальное приложится.

Я поднял его вместе с плащом и направился к воронке портала. Но на полпути Лора вывела мне в ухо вызов с наивысшим приоритетом.

— Екатерина Романова, — сказала она совершенно серьезно. — Пульс двести десять.

Катю я не узнал. Она кричала и глотала слова, сквозь крик ничего нельзя было понять, кроме: поместье, Саша, кратер и…

— ОН БЫЛ ЗДЕСЬ!

— Катя, — остановил я ее. — Катя, медленно. Кто был?

— Он, — ее голос сломался и она закашлялась. — Миша, он велел передать. Он только начал.

Внутри похолодело.

Кто он, было понятно сразу. А ведь я хвастался, что вернусь к ужину. А между тем, между мной и Москвой лежали три тысячи километров. Совпадений такого калибра не бывает.

— Держись. Я уже иду.

Москва.

Пепелище на месте поместья Есениных.

Портальная комната подмосковного поместья выпустила меня в морозный вечер. И не одного, а с Валерой, который стоило мне передать Онегина в лазарет, на руки лекарей, намылился со мной в Москву. Тоже что-то почувствовал еще во дворе поместья, но так и не смог понять что именно.

Мы направились к тому, что осталось от поместья Есениных. Плутать не пришлось, над крышами города стояло зарево, а когда мы добрались до места, оно исчезло, оставив одни тлеющие угольки. От поместья, простоявшего триста лет, уцелела одна закопченная труба. Рядом были груды колотого камня и кратер посреди двора, над которым поднимался пар. Снег посерел, вокруг бродили жандармы и пожарные с потерянными лицами. Лекарская бригада сворачивалась: раненых уже переправили в госпиталь.

Катя стояла у трубы. Копоть на щеках, обгоревший рукав, неестественно прямая спина. Держалась она на одном упрямстве, порода в ней проступала сейчас яснее любого герба.

— Живы все, — Катя опередила мой вопрос. — Сашу и Сергея Александровича увезли в чеховский госпиталь. Антон с Виолеттой поехали туда же. Их мама пока командует.

Она кивнула в сторону машин, где мелькала жена Есенина. Нас она заметила, но не стала подходить — некогда.

— А ты?

— А что я? — Катя повела обгоревшим рукавом. — Вот рукав порвала. Твоя Любавка меня убьет.

Шутка вышла так себе, но я был благодарен и за такую: раз шутит, значит, держится. Хотя после того, что нам пришлось испытать в Канберре, у нее должен вырасти панцирь с руку толщиной.

Выслушав всю историю с визитом Нечто, я направился искать Валеру. Он стоял у кратера и пялился в центр, где оставались очертания тела. Там, по словам Кати, нашли поверженного Сашу.

— Еще в холле я почуял беду, — сказал Валера, не оборачиваясь. — Решил, лезут к нам, вышел во двор, а во дворе пусто. Никого не было ни там, ни в доме. Только… тишина. — Он сжал кулак, костяшки громко хрустнули. — Беда была, но не у нашего порога. Три тысячи лет живу, а все жду прямого удара. А не такого… Крысиного.

— Ты бы не успел. Никто бы из нас не успел.

— Успел бы, не успел, — он повернулся и пронзил меня нехорошим взглядом. — Дело в другом, Миша. Он показал нам расклад. Бить он станет там, где нас нет, и тогда, когда мы держим оборону не с той стороны. Верховные крысы так и воюют: исподтишка.

Я обвел взглядом то, что утром было домом сильнейшей семьи Империи. Сообщение Нечто было понятнее некуда: он объявил нам грязную войну.

Валера, тем временем, покопался в битом кирпиче и извлек на свет трехлитровую банку, в пыли, но целую. Обтер ее ладонью и открыл. Там были соленые огурцы, которыми Валера и принялся хрустеть.

— Не Владимирские закрутки, конечно, — проговорил он с набитым ртом, — но сойдет.

Я выдохнул, узел в груди чуть ослаб. Пока Валера способен думать о еде, мир еще не рухнул окончательно.

— Собираем всех, — решение созрело само. — Есенины, Кутузовы, Бердышевы, старики из отряда Владимира, всех, кому может угрожать Нечто, нужно спрятать на Сахалине. С этого вечера никто не остается один.

— А дальше? — спросила Катя. Усталость как рукой смахнуло, в глазах тлел знакомый романовский огонь.

— А дальше просто, — я напоследок посмотрел на кратер. — Нечто передал, что только начал. Невежливо оставлять такое без ответа.

Сахалин.

Поместье Кузнецова. Кабинет.

Стройка просыпалась раньше всех в доме. С семи утра по лесам северного крыла стучали молотки, во дворе визжала пила, в приоткрытую форточку тянуло свежей стружкой и горячей смолой. Поместье пережило Прорыв и вторжение божеств, но отметины остались повсюду: трещина через весь потолок кабинета, перекошенные рамы, разбитая мебель. Ковальский божился вернуть дому прежний вид к весне, а до весны нам предстояло жить под этот оркестр.

Я расстелил на столе карту полушарий и придавил углы всем, что попалось под руку. Расселись все, кто где мог. Мисс Палмер заняла диван и достала пилочку. Трофим встал у двери, по старой привычке выбрав зону без окон. Святослав пристроился на подоконнике. Айседора опустилась в кресло и не проронила ни звука. Лора расположилась прямо над картой и болтала ногами.

— Начну с главного, — я обвел собравшихся взглядом. — Нечто доказал, что достанет любого поодиночке. Есенины — сильнейшая семья Империи, и их дом он разобрал за считанные минуты. Прятать близких по всему свету бессмысленно, охраны на всех не напасешься. Поэтому поступим наоборот. Собираем всех сюда, на Сахалин. Роды, стариков из отряда, семьи, всех до единого.

Когда я забрал Есениных из больницы Чехова и поместил их в свой лазарет, Саша уже пришел в себя, но был подавлен.

— Это мы уже проходили, — сказал Валера. — Защита.

— Не только защита. Еще и приманка.

Все замолкли, только со двора продолжала ныть пила.

— Он хочет показать, что дотянется до каждого, кто мне дорог, — я придавил ладонью север карты. — Пусть тянется сюда. Один остров, одна цель. Рано или поздно явится сам, и встретим мы его не в чужом саду, а на земле, где каждый камень работает на нас.

— Живца из своих не делают, — Валере этот разговор не нравился. — Миша, я дрался с божествами чаще, чем ты ужинал. А все божества — крысы. Они приходят только тогда, когда ты отвернулся. Соберешь всех в кучу, подаришь ему одну большую мишень вместо сотни маленьких.

— Сотню маленьких мы не удержим при всем желании. Одну большую удержим.

— Если успеем, — Валера заложил большие пальцы за пояс и умолк, что случалось с ним нечасто.

Мисс Палмер оторвалась от ногтей.

— Добавлю неприятного, мальчики, — пилочка описала круг над картой. — Я осмотрела линии судьбы всех обитателей дома. И тех, кто рядом с тобой, Михаил, я больше не вижу. Туман. Раньше сквозь любой туман проступали хотя бы силуэты, теперь сплошное молоко. Никогда дар меня не подводил, но с тобой он ведет себя очень странно.

— Может, это добрый знак, — Святослав подал голос с подоконника. — Раз будущее не читается, оно еще не оформилось.

— Или его оформит некто, кому плевать на линии, — Палмер убрала пилочку в сумочку и защелкнула замок.

— Есть еще один довод в пользу общего сбора, — об этом я думал со вчерашнего вечера. — Коса Алисы.

Валера приподнял бровь. Трофим чуть повернул голову.

— Вспомните. Ее лезвие отлично показало себя в Австралии и Японии. Ранило божеств, причиняло им боль.

— Вооружить смертных против богов, — Валера потер подбородок. — Смело. Только косой еще надо попасть. Божество не мишень, оно не станет ждать замаха.

— Для начала хватит уже того, что попадание вообще что-то значит.

Айседора подняла голову. Пальцы ее сжались на подлокотниках.

— Дверь, — Святослав слез с подоконника и подступил к карте. Его палец лег на север материка, на отметку у Метеоритного Пояса. — Все жилы Нечто сходятся во дворе моего отца. Чую, там не все так просто.

Я кивнул. И без него было понятно, что там что-то есть, но спрятано оно так мастерски, что даже поиск Лоры не дал результатов. Однако моя интуиция буквально ревела об опасности. Но с какой стороны?

Айседора медленно поднялась с кресла.

— Прошу простить, — сказала она тихо. — Мне нехорошо. Пойду лягу.

Она вышла и притворила за собой дверь. Трофим проводил ее долгим взглядом.

— Девочка держится из последних сил, — проговорил он. — После похорон толком не ест. Распоряжусь, чтобы Маруся отнесла ей ужин наверх.

— Пусть несет двойной, — Валера достал семечки и захрустел. — Моя школа. Горевать на голодный желудок вредно, я всегда заедал любую беду жареным кабаном.

— Это ты-то? Тебе под тысячу лет, старый — голос Лоры щекотнул мне ухо, и мне стоило усилий сохранить серьезное лицо.

Поместье угомонилось далеко за полночь. Смолкли молотки и пилы, в коридорах зажглись дежурные огни. Ася лежала одетой поверх покрывала, слушала дом. Отец учил: уходить надо под утро, в самый темный и тихий час.

Она все поняла еще там, в кабинете. Божество возможно ранить. Необычной сталью в обычных руках, без единой искры магии. Остальное встало на места само: Нечто раньше или позже придет к дому Владимира, и там его будет ждать либо Валера, либо один маленький человек без магии. Отец всю жизнь был вторым вариантом, и он справлялся долгие годы. Значит, и она справится.

Коса вместе с хозяйкой была на острове. Алиса пока была в лазарете под строгим присмотром Розы, которая запрещала ей даже думать о ней. Это был шанс.

Наконец, настал тот самый час, и Ася тихо выскользнула из постели.

Оружейная располагалась в западном крыле и встретила Асю запахом масла и металла. С замком она справилась за пять минут, на сигнальный артефакт высыпала щепоть толченого кварца, так что эта штука даже не пикнула. Коса стояла на стойке в углу, отдельно от прочего оружия. Даже при свете фонарика ее лезвие не бликовало, а глотало свет. Древко легло в ладони удобнее, чем она ожидала.

На обратном пути Ася задержалась у двери Дениса. Бердышев-младший спал, уронив руку с кровати, на тумбочке горел забытый ночник и под ним лежала раскрытая книга по фехтованию, заложенная фантиком.

Ася постояла на пороге, запоминая его лицо.

— Прости, — одними губами. — Я вернусь, обещаю.

Дверь она прикрыла неслышно. Записок она не оставляла никогда, считала их делом слабых барышень.

Держась в тени, она прошла мимо поста охраны. Гвардейцы делили последний пирожок Маруси, спор шел настолько принципиальный, что мимо них можно было провести кавалерийский полк.

— Да не умер он в конце того фильма!

— Умер-умер…

— А я говорю, не умер!

Дальше начиналась главная сложность. Как добраться до Северной Империи? Портал для нее закрыт, доступ туда имели лишь маги, в число которых Ася точно не входила. Поэтому спасет ее небо.

Аэродром ждал неподалеку. Прожекторы цедили свет на расчищенные полосы, и в их свете Ася разглядела одинокую летающую машину. Людей поблизости не было. Вскрыть дверь и забраться внутрь было делом техники. На сиденье кто-то забыл термос с чаем, и Ася сочла это добрым знаком: во время полета горячий чай лишним не будет.

Летающую машину она поднимала в воздух дважды, под присмотром Данилы, но хорошо помнила принцип. Когда двигатель взревел, дежурный выскочил из будки, но Ася уже направила машину в небо. Сигнальные артефакты, обязанные поднять тревогу, почуяв чужую магию, промолчали все до единого. Для них в воздух взлетело пустое кресло.

Она добавила оборотов и полетела над городом. Внизу прокатилась и погасла россыпь огней, вскоре сменившаяся тьмой океана. Под колесами лежала темнота на сотни верст до самой Империи.

Ася выровняла машину, отвинтила крышку термоса и глотнула. Чай оказался сладким до невозможности. Механика она мысленно поблагодарила и мысленно же посоветовала ему беречь зубы.

Коса лежала поперек второго кресла, ее лезвие в свете приборной панели оставалось черным.

Сахалин.

Поместье Кузнецова. Кабинет.

Совет мы закончили через пару часов после полуночи. К исходу обсуждения подтянулся Эль с неизменной папкой, послушал четверть часа и вынес вердикт с точностью счетовода.

— План с приманкой одобряю, это куда дешевле, чем бегать по всему свету, — он выложил папку на край стола. — Я даже готов лично сыграть наживку. Учитывая мой график, встреча с божеством пройдет между докладом казначейства и совещанием по верфям.

— Запишем его на утро, ты по утрам злее, — я подвинул к себе его папку. — Итак. Всех перевозим сюда, оборону острова усиливаем, косу Алисы держим под рукой.

— И если эта тварь сунется, отсюда она уже не выйдет, — Валера хрустнул костяшками. — В прошлый раз ему повезло, и я немного подустал. Нынче я встречу его свеженьким.

— Дом Владимира никак не уходит у меня из головы, — я закрыл пальцем северную отметку на карте. — И его без присмотра его оставлять нельзя. Пойду-ка я покараулю там нашего божественного друга…

— Вот тут остановись, — Эль вытащил сигару изо рта. — Я тут гусь самый приземленный, в астралах не летал, но задам простой вопрос. Ты дважды приходил к этому дому, и дважды двор стоял вылизанным до скрипа. Как ты думаешь, что будет в третий? Если Нечто оставил там сторожей, и ты не нашел их, они и сейчас не покажутся. Тебе придется сидеть там до талого.

— К тому же, очевидно, что Нечто тебя пасет, — добавил Валера.

— Как же? Фрагмент.

— Фрагмент, — Эль ткнул сигарой в мою сторону. — У тебя внутри заперта треть этого мрачного типа. Поэтому, что для него, что для его дружков ты светишься на весь астрал. Куда ты, туда и его глаза. Даже если Нечто и соберется проведать домик Владимира, туда он не сунется, пока ты там. А вот на Сахалин, еще как.

Крыть было нечем. Хорош охотник, у которого на шее колокольчик.

— Значит, иду я, — Валера поднялся, кресло облегченно скрипнуло. — Один. Меня по ни фрагменту не отследишь, ни по запаху.

— Он сегодня мылся, я проверял, — Эль вернул сигару в клюв.

— Пойдешь сейчас? — повернулся я к Валере.

— Нее, — и он зевнул. — На рассвете. Ночью там любоваться нечем, а до рассвета у меня свидание с холодцом, Маруся расстроится, если он переночует в одиночестве, — Валера потянулся так, что хрустнула спина. — Схожу, заберу еще пару закруток, а то они, поди, тоже скучают. Буду есть по одной в сутки. Думаю, Нечто появится до того, как запасы Владимира закончатся. А они, вряд ли закончатся, и через год.

На том и разошлись. Уже в спальне, стягивая рубашку, я никак не мог отделаться от странного чувства. Все вроде решили, каждый ход был взвешен, и все же где-то в этой партии я не видел одной фигуры. Понять бы еще, какой.

Северная Империя.

Двор дома Владимира.

Автомобиль Ася посадила в дюжине километров от цели и остаток пути прошла пешком, через целину, забирая широкий крюк с подветренной стороны. Мороз здесь работал без выходных: он пробрался под меховой комбинезон за первый час, ко второму отобрал чувствительность у щек, к третьему принялся за пальцы. Отец гонял ее по такому же насту неделями, и Ася запомнила главное правило этих широт. Кто остановился, тот остался здесь на веки.

Двор она рассматривала из-за поваленной ели долгих сорок минут. И дом караулили пятеро. Расположились они по-хозяйски. Стеклянная женщина сидела на пне и любовалась переливами сияния в собственном плече. Сутулая тварь с голой птичьей шеей нахохлилась на поленнице. Столбом посреди двора застыл старик, вокруг головы которого шли четыре лица, одно из них лениво моргало. Приземистый, весь в спаянных печатях, божок врос в снег до пояса, а рядом лежал пласт серого пепла, отличимый от снега только цветом.

Шестой был высоким, в глухом черном плаще, он стоял у покосившегося сарая и водил ладонью по воздуху, вдоль одному ему видимых линий. Воздух под его пальцами тек и поблескивал как вода.

Ася лежала в снегу и ждала. Ее не почуяли ни на подходе, ни сейчас, и она знала почему. Для этих существ двор пустовал: ни магии, ни силы, ни огонька во Внутреннем Хранилище, человек-прореха, невидимка от рождения. Всю жизнь этот изъян считали приговором. Отец единственный называл его подарком.

— Долго еще Нечто будет гладить эту дверь? — птичья тварь на поленнице поплотнее запахнулась в перья. — Я продрог до костей, которых у меня нет. Пусть за труды попросит у Старших мир потеплее, с меня хватит этого холодильника.

— Попроси у них лично, — проскрежетал старик дежурным лицом. — Только встань подальше, я хочу видеть, что от тебя останется.

Ася перестала их слушать. Она мерила глазами последний отрезок: тридцать шагов открытого снега между елью и сараем. Ветер дул от двора, наст за минувшую оттепель осел и держал вес. Пятеро глядели кто куда, и ни один не глядел в сторону существа, которого не существовало.

Она пошла на исходе ночи, когда сияние погасло и двор налился серым. Шла так, как учил отец: медленнее, чем хочется. Наст ни разу не скрипнул. Черный плащ вырастал перед ней с каждым шагом, под лопаткой у Нечто, там, где у людей сердце, сходились складки ткани, и в эту точку она смотрела все тридцать шагов, не мигая.

Последние три шага она пролетела. Коса взвилась и глубоко вошла под лопатку.

Рев поднял с елей весь снег разом. Кричали десятки глоток сразу, и в этом многослойном вопле сквозила чистая боль, новой плоти до этой ночи незнакомая. Из-под лезвия толчками пошло черное, задымилось, прожигая плащ, и закапало в снег, снег зашипел.

Нечто развернулся всем корпусом. Ася успела выдернуть косу и уйти перекатом. Воздух хлестнул наотмашь, ее оторвало от земли, пронесло через половину двора и вбило в поленницу. Ребра хрустнули, дыхание вышибло, дрова раскатились по насту. Косу она не выпустила.

— Человек, — Владыка разглядывал черную дымящуюся ладонь, которой зажимал рану, голоса его наслаивались вразнобой. — Пустой кусок мяса. И этот кусок мяса достал меня⁈

Пятерку сорвало с мест. Печати на панцире налились багровым, перья встали веером лезвий, четыре лица распахнули восемь глаз, стекло зазвенело, пепел взвился смерчем. Пять сил нацелились в переломанную девчонку у поленницы, и Ася, приподнявшись на локте, поняла, что вторая часть плана, где она уходит живой, была самой слабой его частью.

Ударить никто не успел.

Посреди двора встал столб света, снег вскипел на десять шагов вокруг, и из этого кипения вышел Валера. Огненная корона гудела у него над макушкой, шесть рук разошлись веером, и первый же взмах смел все пять атак в лес, где положил просеку до горизонта.

— Так и знал, что до рассвета не утерплю, — от его голоса с елей поползли снежные пласты. — Уж очень вкусные эти закрутки. И что я вижу⁈ Полный двор незваных гостей!

Нечто не принял боя. Рана дымилась, черное продолжало течь сквозь пальцы, и он отступил к сараю, вспарывая воздух свободной рукой. Разрез расползся, дохнул чернотой гуще ночи, и Нечто шагнул в него спиной вперед, до последнего не выпуская девчонку из виду, а следом чернота сшилась наглухо.

Пятерка осталась во дворе. Бежать вслед им не позволял то ли приказ, то ли гордость, и они ударили снова, уже слаженно, впятером в одну точку. Валера принял три силы на руки, четвертую растоптал, а пятую, багровый росчерк печатей, пропустил. Кованый кулак прошел сквозь его защиту и впечатался ему в спину, между лопаток, с грохотом, от которого треснул наст по всему двору. Валеру качнуло на полшага вперед.

Крепыш замер с занесенной для второго удара рукой. В его глазах зажглась обреченность.

Валера распрямил спину, отряхнул плечо, снял с рукава прилипшую щепку и оглядел пятерку долгим взглядом, от стеклянной дамы до пепельного смерча.

— Один удар, — он покрутил шеей, позвонки отозвались хрустом. — Вы провели один удар и уже решили, что превзошли меня. Возомнили себя сильнее. Понадеялись, что вы здесь хоть что-то решаете, — корона полыхнула белым, ночь на секунду стала днем. — Нет. Здесь решаю только я.

Он свел две верхние ладони. Между ними сгустилась точка, черная до рези в глазах, размером с орех. Двор потянуло к ней: снег, щепу, воздух, само северное сияние, что изогнулось в небе дугой. Пятерка рванулась врассыпную, как листья, и их подхватило, как ураганом. Первым в точку втянуло пепельного, размотав его серой лентой. Следом лопнула стеклянная дама. Падальщик раскрыл было перья, старик распахнул все восемь глаз, крепыш вцепился печатями в мерзлую землю, и земля пошла за ним следом.

Точка глотала их без спешки и без остатка, а потом Валера разжал ладони. Точка погасла. Тишина рухнула на двор вместе со снегом. Ни тел, ни следов, ни отголоска силы. Сарай в углу стоял нетронутым, дом смотрел черными окнами, и только просека в лесу исходила паром.

Валера подошел к поленнице и опустился на корточки. Ася дышала рвано, с присвистом, на губах пузырилась кровь, косу она прижимала к груди обеими руками, как ребенка.

— Достала?.. — губы ее едва шевелились.

— Достала, — Валера бережно поднял ее. — Я видел рану, она не закрывается. Ты у меня первая ученица, которая ранила верховное божество до первой тренировки. Обычно мои ученики начинают с отжиманий, ну и ладно, зачтем это за разминку.

Ася попыталась усмехнуться, охнула и обмякла у него на руках. Валера перехватил ее и шагнул в открывшуюся воронку портала.

А далеко отсюда, в глубине астрала, Владыка зажимал ладонью спину и не понимал происходящего. Плоть, собранная из лучших Слепков планеты, отказывалась срастаться. Края разреза пылали, сила утекала сквозь них ручейком, и заткнуть эту течь не выходило ничем.

Тогда же на пляже Внутреннего Хранилища черный шар в клетке сбился с оборота и задрожал. Лора вскинула голову, ее нити вспыхнули. Сквозь запертый фрагмент, через связь, которую Нечто так и не сумел оборвать, потянуло эхом чужой боли, и в этом эхе раскрывалась изнанка нового тела. Контуры, узлы, сшивки Слепков, вся архитектура, вывернутая наружу через одну незакрытую брешь.

— Попался, — прошептала Лора и вцепилась в эту ниточку обеими руками.

Внутреннее Хранилище.

Море здесь не штормило никогда. Свет поднимался из глубины ровными голубыми пластами, вода несла его к отмели неспешными волнами и рассеивалась о песок. Воздух отдавал вишней, какой не сыщешь ни на одном настоящем берегу.

Вдоль горизонта тянулась цепь островов. Ближний ощетинился земляными конусами, из которых нескончаемо сновали жуки Тари. За ним поднимался зеленый холм с домиком под черепицей, во дворе которого рядами стояли манекены в недошитых нарядах. Дальше Угольки возводили кирпичный дом этажей на двадцать, переговариваясь на своем наречии. Совсем у края видимости покачивался водяной купол Посейдона, а рядом был небольшой остров с игрушечными замками для Болванчика. В полукилометре от берега плавал Аркадий. Он уходил под воду целиком, оставляя воронку, потом всплывал гребнем и валил на отмель волну. Синие огни в его глазницах при этом горели настолько ярко, что были видны даже с берега.

Лора устроилась на шезлонге в широкополой шляпе и темных очках, подперев подбородок кулаком.

— Ты глянь, как гребет, — она сдвинула очки на кончик носа. — Весит как метеорит, а плещется с таким удовольствием, что даже завидно. Надо бы найти ему новое тело, а то совсем тут заскучал, бедолага. А не найдем… Ну… Что ж… И тут хорошо.

Аркадий ушел под воду и выставил наружу палец, размером с автомобиль. Палец покачался и скрылся.

Я материализовал себя на соседнем шезлонге, босым, в закатанных до колена штанах. Песок под ступнями приятно отдавал теплом, немного закапывая ноги.

— Ты сегодня светишься ярче обычного, — я сгреб горсть песка и рассыпал ее сквозь пальцы. — С чего такое настроение?

— А ты забыл? — Лора вернула очки на место. — Забыл, что утром Валера принес Асю?

Я выдохнул и потер лицо ладонью. Роза с тех пор не выходила из лазарета, Денис сидел под дверью на табурете и вставал только чтобы отойти в туалет. Ребра, ключица, отбитые внутренности… остается надеяться только на силы наших лекарей.

— И что в этом веселого?

— То, что своей ночной выходкой она оказала нам услугу, о которой сама даже не подозревает, — Лора села в шезлонге и обхватила колени. — Миша, в ту секунду, когда лезвие вошло Нечто под лопатку, наш пленник в клетке дернулся. Я держала его под наблюдением круглосуточно, как раз для такого случая, и поймала момент.

Голубые нити ожили, сползли с шезлонга и потянулись вдоль берега к клетке, что стояла в отдалении. Черный шар внутри вращался неровно, постоянно подрагивая.

— Он связан со своим хозяином, — продолжила она. — Связь тонкая, Нечто ее давно замаскировал, и я долго пыталась взломать этот код. А тут его пробило болью, защита поплыла, связь появилась. Я успела в нее вцепиться.

Волна дошла до наших ног и откатилась, унося песок из-под пяток.

— Дальше становится еще интереснее… Помнишь, мы несколько раз приходили ко двору Владимира и ничего не находили? А Валера с Асей налетели сразу на пятерых.

— Помню. Мы решили, что божеств там не было. Нечто это место не сторожил.

— Ага. У Валеры аура такая, что чувствуется на всю планету. А тебя выдавал пленный фрагмент. У Нечто очень хорошая геолокация. Стоило тебе двинуться на север, божков отозвали, а ты приходил на пустой двор, разводил руками и уходил. А как явился человек без маячка, они сами же попались в свою ловушку.

Вот, значит, как. Мы столько раз обсуждали, что я хожу с колокольчиком на шее, но никто не додумался, что колокольчиком можно позвонить в обратную сторону.

— Теперь главное, — Лора подняла палец. — Связь эта двусторонняя, а сидит она на моей территории. Я могу ее заглушить. Могу оставить «дверцу» приоткрытой и подсунуть Нечто тебя там, где тебя нет. А могу вести по этой ниточке его самого, где бы он ни зализывал свою дырку. Причем без всякого напряжения, между делом.

— Найти сможешь?

— Уже, — сказала Лора, откинувшись в шезлонге. — Рана не закрывается, из нее течет, как из ведра. Даже если он ее залатает, для меня это открытая книга с крупным шрифтом. Признай, я гениальна.

— Гениальна.

— Громче!

Возражать было не с чего. Ниточка стоит того, чтобы Лора походила эту неделю с задранным носом.

И только я набрал в грудь побольше воздуха, как рядом с нами появилась Тари. Купальник на ней был такой, чтобы королеве только формально считаться одетой, каштановые волосы она перекинула на одно плечо. Придвинув к нам шезлонг, она опустилась на него и принялась неторопливо втирать в бедро крем от загара, явно делая это нарочно.

— Здесь солнца нет, — заметил я. — У нас зонтик.

— Я знаю, — загадочно проговорила она, перейдя ко второму бедру. — Но так даже интересней.

Лора выпрямилась в шезлонге, сняла очки, и купальник на ней сменился с закрытого на весьма откровенный, грудь неожиданно стала на пару размеров больше обычного.

— Показушница, — фыркнула Тари, закрывая тюбик. — В своем доме и стены помогают.

— В своем доме каждая песчинка — мой код, дорогая. Хочешь такие же, подай заявку.

Послышался цокот копыт, к воде спустился Булат и долго стоял, опустив морду в волны.

— Ты как? — я поднялся с шезлонга.

— Терпимо, — он повел ушами. — Стою в ангаре у Натальи. Она разбирает свои железки, Любавка вертится рядом и снимает с меня мерки на попону. Раны затянулись давно, мне бы просто отдохнуть пару дней без спасения мира.

— Отдыхай сколько нужно. Заслужил.

Конь фыркнул и вошел в море по шею. От него по воде пошли черные смоляные волны. Это была не грязь, просто так он расслабляет свое тело. Аркадий, заметив нового соседа, поднял волну повыше и лег на бок, чтобы разглядеть его получше.

Я стоял у кромки воды и оглядывал свой берег. Триста лет Нечто дергал за ниточки, и какая же ирония, что я могу потянуть за одну из них и добраться до него. Он наверняка думает, что все еще на шаг впереди, а я, тем временем, смотрю ему в спину, где под лопаткой горит рана от косы, которую всадила в него девчонка без единой капли магии.

Мы больше не гонимся за тенью. Мы теперь можем схватить Нечто за хвост, или что там у него.

Море качнуло воду у моих щиколоток, шум прибоя стал глуше, а свет из глубины пополз вверх и залил все.

Я открыл глаза в спальне.

За окном стояла темень, до рассвета оставалось часа полтора. Стройка еще спала, молотки молчали. Маша дышала мне в плечо, Света отвоевала себе половину одеяла и свернулась рулетиком. Из-за того, что дом почти уничтожен, мы втроем спали в одной кровати.

Я лежал, слушал дом и улыбался в потолок. За окном шел последний спокойный час, и я собирался потратить его с толком.

Изнанка мира.

Астрал.

Пространство лежало серой толщей, сквозь которую просвечивали звезды, под ногами то и дело проступала рябь чужих миров, чтобы через мгновение уйти обратно в глубину. Звуков не было вовсе.

Нечто вдыхал редко. Он мог вообще не дышать, но привычка новой совершенной плоти оказалась сильнее.

Рана под лопаткой не закрывалась. Края разреза светились изнутри тусклым свечением. Он сводил шов, накладывал печати, вплавлял в разрез свежие Слепки, все без толку. Разрез просто отказывался зарастать.

Нечто повел плечом, проверяя состояние энергии. Боли он не чувствовал, так что единственное, что его беспокоило, это потеря силы.

Что это за оружие, которое смогло его ранить? Удивительно, откуда у Землян этот материал? Кто его принес? Разве он не был утерян? Вопросы были, но он не хотел искать на них ответы. Зачем?

Свет переменился. Звезды в толще перестроились и легли иначе, рябь чужих миров под выступом замерла, а Нечто так и не обернулся. Он натянул плащ на плечи и застегнул у горла.

— Долго же ты собиралась, — голоса его наслаивались друг на друга. — Я ждал тебя почти сразу. А ты явилась, когда я стал Верховным.

Позади появилась женщина, босая, невысокая, в простом сером одеянии без единого узора. Ничего в ней не выдавало могущественное существо, и все же изнанка мира под ее шагами искажалась, словно вода шла рябью.

— Стал, да, — Созидательница оглядела его спину. — Три века ты пытался заполучить этот статус. Создать идеальное воплощение, и что теперь? В нем появился сквозняк.

— Заживет.

— Разумеется.

Он поднялся и развернулся к гостье лицом, по которому тут же пробежала рябь, молодые правильные черты на миг сменились уродливыми и вернулись обратно.

— Раз уж ты здесь, начнем с главного, — ухмылка вышла у него безупречной, тело слушалось прекрасно во всем. — Я не нарушил ни единого правила. Ни твоего, ни чьего-либо еще. Я не крал чужих владений, не входил в занятый мир. Эту планету я нашел первым, я вел ее триста лет, я оплатил ее временем и терпением. Она моя по праву. И я больше не тот, кому ты когда-то отказала в аудиенции. Я Верховное божество, а значит у меня и привилегий больше, чем раньше.

Созидательница выслушала все до последнего слова и хмыкнула.

— С чего ты решил, что я пришла тебя наказывать?

Нечто умолк и с удивлением уставился на собеседницу. Он готов был услышать все, что угодно, но только не это. Он не знал, как ответить.

— Наказание — просто выдумка, — она отвела ладонь в сторону, и звезды за ее рукой послушно раздвинулись. — Ни времени, ни желания наказывать тебя у меня нет. Я пришла предупредить.

— Предупредить?

— Симпатии ты у меня не вызываешь, — в ее голосе не нашлось ни нажима, ни укора. — Никогда не нравился, и вряд ли что-то изменится. Но вас таких немного. Каждый из вас достался мне дорогой ценой, каждого я помню с первой искры, и вычеркивать я не согласна никого. Даже тебя. Хоть вы и непослушные, но вы все мои создания.

Нечто расхохотался в полный голос. Смех ушел в серую толщу и назад не вернулся, эха изнанка не держала.

— Забота, — он развел руками. — Ты избавила меня от кары и выдала взамен заботу. Признаться, кара была бы милосерднее.

— Возможно.

— Тогда растолкуй мне одну вещь, — он шагнул к ней. — Мы режем друг друга уже не первую вечность. Мы стираем имена, гасим чужие звезды, выдираем равных из мироздания с корнем. Где ты была все эти разы? Почему ты приходишь предупреждать сейчас, а не приходила тогда?

Созидательница смотрела на него без всякого выражения.

— Потому что вы не дети. Я прихожу, только предупредить, — она опустила руку, и звезды сошлись обратно. — Каждый из вас выбрал свою дорогу сам, в трезвом уме и твердой памяти. Я могу направить, могу сказать то, чего вы предпочитаете не слышать. Идти по дороге за вас я не стану.

— И что же ты скажешь мне?

— Ты можешь умереть.

Она обронила это тем же ровным тоном, каким сообщают о погоде за окном. Нечто выждал, прислушиваясь к себе, и обнаружил, что его тело отозвалось раньше рассудка: спина заныла сильнее, черная капля сорвалась с пояса и ушла в пустоту.

— Поздно, — рябь снова прошла по его лицу. — Дороги назад нет, даже при большом желании. Мне нужна энергия этой планеты. Вся, до последней капли. Ты представить себе не можешь, сколько ее там, и ждет она только меня. Я слишком долго шел, чтобы теперь отступить.

— Я знаю, сколько ее там, — Созидательница отвернулась и посмотрела в глубину, где под темной толщей едва различимо светилась одна из бесчисленных звезд.

Она пожала плечами, и от этой обыденности Нечто впервые за всю беседу пробрало холодом.

— Что ж, — он поправил ворот плаща. — Передавай привет остальным.

Отвечать ему Созидательница не стала. Она пошла прочь, изнанка мира расходилась под ее босыми ступнями. Через десяток шагов звезды сомкнулись, и в доме Нечто снова стало так же серо, как было до ее прихода.

Нечто постоял и снова стянул плащ с плеча. Рана под лопаткой светилась. Он свел края шва пальцами и начал заново.

Сахалин.

Поместье Кузнецова. Гостиная.

Только в окнах начало рассветать, а я уже занял кресло в недостроенной гостиной, перед камином. Огромные витражные окна закрывала строительная пленка, за ними стояли леса, но в помещении было тепло.

Валера явился первым. Он уселся в кресло, вытянул ноги в сланцах поперек ковра и поставил себе на живот тарелку с холодцом.

— Ты вообще ложился? — я повернулся в его сторону.

— Караулил, — он подцепил ложкой дрожащий кусок. — Почему-то думал, что сегодня ночью будет что-то интересное, но… — он развел руками.

Холодец пах чесноком так, что резало глаза. Я отодвинулся вместе с креслом и перешел к делу.

— Лора может найти его прямо сейчас.

Ложка замерла на полпути. Валера поставил тарелку на подлокотник.

— Вот с этого и надо было начинать, — он подался вперед. — Давно пора. Мы столько времени бегаем за ним по всей планете, а он выныривает где хочет. Ищи.

Лора стояла посреди комнаты. Наряд на ней сменился на рабочий комбинезон, нити стянулись к плечам плотными жгутами, а перед ней развернулась карта полушарий, сплетенная из голубых линий.

— Даю ниточку, — она развела ладони, и от карты вниз потянулась тонкая нить. — Он ее не чувствует, я держу канал в один конец. Так, север Империи… нет. Австралия… нет. Америки чистые.

Линии на карте гасли одна за другой, континенты уходили в темноту. Мне это не нравилось.

— Миша, — она опустила руки, карта свернулась. — Его нет на Земле.

— Как это нет?

— А вот так. Абонент временно за пределами планеты.

Валера выбрался из кресла. Тарелка с холодцом осталась на подлокотнике, и будь день поспокойнее, я бы это отметил вслух.

— Значит, он ждет, — Валера отставил тарелку подальше.

Закончить мысль ему не дали.

Поместье тряхнуло не сильно, но с нехорошей оттяжкой, когда толчок идет не по земле, а из-под нее. Стекла, которые недавно поставили в окна, дрогнули, с потолка посыпалась побелка. Через пару секунд с юга донесся звук, который на Сахалине узнает даже ребенок: сирена Стены, три длинных гудка подряд.

Я моментально оказался у окна. За крышами, далеко над черной полосой Дикой Зоны в небо поднимался столб.

— Метеорит, — Детальки Болванчика выскользнули на улицу. — Шестнадцать километров за Стеной. Миша, это портальный метеорит.

— Только этого сейчас не хватало…

— Что-то… — глаза у Лоры зажглись ярким синим светом. — Что за… Они идут сплошным потоком… сотни…

Валера встал рядом и уперся кулаками в подоконник.

— Портальный метеорит, — он сощурился на столб. — Значит, он все же решил действовать на опережение… Или на отвлечение.

За окном по двору побежали гвардейцы. Хлопнула дверь конюшни, и кто-то заорал про грузовики.

Северная Империя.

Двор дома Владимира.

Сарай никуда не делся, все так же осевший набок, с провалившейся кровлей и распахнутой настежь дверцей. Нечто вошел внутрь, пригнув голову, и остановился посреди земляного пола.

Стены сарая для него были не более, чем бумажная преграда. Опустившись на колено, он положил ладонь на пол и сжал кулак. Деревянный настил не выдержал и превратился в щепки.

Под домом был зал, куда и попал Нечто. Перед ним стояла высокая круглая арка, с осколками по периметру. Он достал из-под плаща деталь портала. На ладони она выглядела как обыкновенный кусок темного стекла.

Осколок пошел в гнездо туго, с сопротивлением, и Нечто дожал его ладонью до упора. Сначала не произошло ничего. Потом гнездо налилось светом, и лучи побежали по всем прочим гнездам, замыкая круг. Створки дрогнули, между ними появилась щель толщиной в волос, и из этой щели потянуло сквозняком.

Дверь двинулась. Медленно, с натугой, но остановить ее уже ничего не могло. Нечто отошел на пару шагов и оглядел свою работу.

— Ну здравствуй, новый дивный мир! — Черты его поплыли и собрались обратно. — У Владимира было чувство юмора. Жаль, оценить его теперь некому.

Щель между створками расширилась на палец. Оттуда пахнуло чем-то сладковатым и очень старым.

— Вот теперь можно и без спешки, — он двинулся к выходу, придерживая спину. — Пусть приходят все. Кузнецовы, Конерук, весь их курятник. Дверь им уже не закрыть, а мне и не нужно больше ничего.

Он вышел во двор, где над лесом висело мутное низкое солнце, и остался ждать.

Сахалин.

Поместье Кузнецова. Гостиная.

Лора появилась перед нами с довольным выражением на лице.

— Нашла, — выпалила она. — Он вынырнул. Северная Империя, двор Владимира, полминуты назад. Миша, он у нас на ладони!

Отлично. Осталось только открыть портал и разобраться со всем, раз и навсегда. Я никогда не был так близок к спасению мира, как сейчас.

— И вторая новость, — Лора не дала мне даже вдохнуть. — Стена. Перестукин доложил, что поток тварей настолько силен, что они уже дошли до последнего рубежа. Первую линию артефактов сожгли за четыре минуты. Роза с Нахимовым уже там, гвардия выдвинулась, Посейдон поднимает воду. Но продержатся они недолго.

— Сколько?

— Час, если повезет. Потом Дикая Зона войдет в город. А в городе люди, Миша. Тут твои дети и жены. Тут все…

Валера стоял в дверях. Корона над его макушкой еще не горела, но воздух вокруг дрожал.

— Я на Стену, — сказал он. — Одному тебе к Двери соваться нельзя, но и Стена без меня ляжет. Выбирай быстро, я в ваших терзаниях не силен.

Я стоял посреди гостиной, и у меня был очень сложный выбор. Защищать Сахалин, сосредоточившись на защите граждан и семьи. Или телепортироваться в Северную Империю, где стоит существо, которое виновато во всех этих бедах. Второго такого случая может не быть никогда. Уйду туда, и все, что слева, останется на Валеру и остальных. Если они облажаются, то люди в случае прорыва в город проживут считанные минуты.

Но если останусь здесь, Нечто закончит свое дело. И погрузит мир в окончательный ХАОС.

Сахалин.

Поместье Кузнецова. Гостиная.

Сирена со Стены выла без остановки. С потолка сыпалась побелка, во дворе грохотали сапоги, кто-то надрывался про грузовики, а в моей голове качалась чаша весов. На одной стороне город, где были мои дети, друзья и родные, и на этот город катилась орда. На другой заснеженный двор в Северной Империи, покосившийся сарай и существо, открывающее под ним Дверь.

Разум требовал немедленных действий, только вот любое решение означало, что одну из сторон я оставляю без себя.

— Миша, посмотри на меня. — Лора выросла передо мной. — На душевные метания времени нет, поэтому говорю коротко и по пунктам. Пункт первый. Этот остров прямо сейчас — самое защищенное место на планете. На Стене Роза с Нахимовым, Посейдон поднимает океан, гвардия расходится по рубежам, Богдан с Любавкой рвутся в драку, Святослав уже в строю. Валера тоже подтягивается. Плотность боевых магов на квадратный метр у нас выше, чем в императорской гвардии. У тебя самая сильная армия.

— Допустим. А пункт второй?

— Пункт второй неприятный, поэтому дослушай до конца. — Ладони ее разошлись в стороны, и между нами повисла схема: контур тела Нечто, багровая точка под лопаткой и нить, уходящая от нее через полмира. — Останешься сегодня на острове, и оборона выстоит, тут у меня сомнений нет. А потом Дверь распахнется до конца, что-то жуткое шагнет в наш мир, и через месяц защищать станет попросту нечего. Ни остров, ни Москву, ни планету целиком. Ты выиграешь сегодняшний бой и проиграешь все последующие. Устраивает тебя такая арифметика?

Я смотрел на багровую точку, расклад был удручающий. Нечто ранен, Дверь пока приоткрыта на чуть-чуть, но второго такого шанса у меня может и не быть. Промедлю сутки, и у порога Двери меня встретит уже не раненое божество, а что-то очень и очень мощнее.

— Твари за Стеной это просто отвлекающий маневр, — добавила Лора. — Он хочет, чтобы ты остался тушить пожар в собственном доме, пока он у себя во дворе спокойно доводит дело до конца. Не оставайся, Миша. Прошу тебя как советник, который еще ни разу не ошибался в прогнозах такого калибра.

— Согласен…

— Вот и умничка! Надеюсь, через неделю мы будем вспоминать этот момент и хихикать.

Я перевел дыхание и в последний раз оглядел гостиную со строительной пленкой на окнах и продавленным креслом от задницы Валеры. За эти стены, за спящих наверху детей и за весь город сегодня будут драться другие. Мне предстояла работа на другом конце мира, и от того, как я ее выполню, зависело, останется ли у этого мира хоть какое-то завтра.

— Собирай всех, — попросил я, прикрывая глаза. — Полный состав, одна минута.

Внутреннее Хранилище.

Песок встретил меня теплом, море было спокойным до самого горизонта. Пахло прибоем, откуда-то тянуло сладким дымком. Казалось, это затишье. Затишье перед бурей.

Явились все. Посейдон поднялся из воды человекоподобной фигурой, Тари сидела на лежаке в купальнике, Булат лег рядом с ней, стряхивая с гривы песок. Любавка в своем пестром платье устроилась на перевернутой лодке. Кицуня улегся у моих ног, накрыв хвостами мои стопы. Болванчик собрался в маленького мальчика и замер рядом с Посейдоном. Из глубины, подняв волну, вылез Аркадий и выставил над водой глазницы с синими огнями. Угольки выстроились в шеренгу вдоль деревьев. Даже Валера решил посетить собрание.

— Слушайте внимательно, повторять будет некогда, — начал я, обводя взглядом свою внутреннюю семью. — Я ухожу на север, к дому Владимира. Нечто открывает там Дверь, и если я успею убить его прежде, чем она распахнется, все закончится: орда за Стеной, метеориты, вся эта война. Пока меня нет, Сахалин на вас. Посейдон, ты отвечаешь за море, порт и набережные, топи все, что сунется к берегу. Тари, твои подступы к городу, пусть орда узнает, что этот остров кусается. Булат, забирай поля между Стеной и окраинами города, твоя скорость и способности будут кстати. Кицуня, встанешь вдоль дороги эвакуации населения, не щади ни одного монстра. Любавка, вы с Богданом на рубеже, режьте все, что перелезет через Стену. Угольков в теплые переходы, пусть помогают выводить людей, потом присоединяются к битве. Ваша задача сделать так, чтобы не пострадал ни один мирный житель. Повторяю, НИ ОДИН.

Аркадий выпустил гул, прокатившийся по всей бухте рябью, и с надеждой приподнялся над водой еще на пару метров.

— А тебе, дружище, придется потерпеть, — развела руками Лора. — Тела у нас для тебя пока нет, так что ты числишься флотом моральной поддержки. После войны подберем что-нибудь, хотя с твоим размером проще вырастить, чем подобрать. Так что ты пойдешь со мной.

Мой ручной годзилла обиженно ушел под воду. Булат всхрапнул и стукнул копытом по мелководью.

— Застоялся я в стойле, — по его шкуре пробежали тени, собираясь в дымный шлейф. — Раны затянулись, копытам нужна работа, поле для них будет как нельзя кстати.

— Дядя Миша. — Любавка соскользнула с лодки, подошла и обхватила мою ладонь обеими ладошками. Смотрела она снизу-вверх, ее очаровательные глаза светились теплым светом. — Все будет хорошо. Мы удержим остров, а ты возвращайся целым. Я, как твоя бабушка, запрещаю тебе умирать.

Это меня немного расслабило.

— Ну да, формально она твоя бабушка, — ухмыльнулся Валера.

— Договорились. — Я сжал ее ладошки в ответ. — Работаем, семья. Встречаемся… Надеюсь, скоро.

Пляж под ногами задрожал, голоса рассеялись, и утро Сахалина вновь ворвалось мне в глаза.

Сахалин.

Двор поместья.

У ворот урчали грузовики, из выхлопных труб валил густой пар, гвардейцы грузили в кузова ящики с кристаллами. Поверх этого гула с юга накатывал далекий рокот, от которого подрагивали стекла. Стена приняла первый вал тварей.

Трофима я нашел у крыльца. Шинель застегнута до горла, за спиной висела снайперская винтовка с прицелом длиной со ствол, в руках был раскрыт блокнот.

— Слушай приказ, — начал я без предисловий. — Эвакуация. Всех мирных, кого успеем, порталом в Москву, граф Бердышев примет и разместит. Первым рейсом уходят дети, с ними Маша и Света. Маруся при них. И ты при них, лично.

Карандаш в его пальцах замер над страницей. Трофим вскинул взгляд, и я впервые прочитал в нем несогласие.

— Ваше величество, мое место на рубеже. Я сорок лет…

— Ты сорок лет выполнял приказы, выполни и этот, — отрезал я, не дав ему договорить. Прозвучало немного грубо, но сейчас не было времени на сантименты. — На рубеже сегодня соберется столько силы, что твоя винтовка там ничего не изменит. А вот между моей семьей и любой бедой ты один заменишь целый взвод. Ценнее тебя бойца у меня нет, и самое ценное я доверяю только тебе. Все, Трофим. Защищай моих жен и детей.

Несколько мгновений старый солдат изучал мое лицо, потом убрал блокнот в карман и расправил плечи.

— Так точно, ваше величество! — он приставил ладонь к шапке.

На крыльцо выходили жены. Света несла Аню, завернутую в одеяло по самый нос, Маша несла Витю, одетого в крошечный тулупчик, из которого он норовил вылезти. Следом вышла Маруся с корзиной, куда поместилась бы еще пара эвакуированных.

— Зелья и кое-что от меня лично, — перехватила она мой взгляд и прикрыла корзину полотенцем, из-под которого блеснула сталь. — В Москве, говорят, нынче неспокойно.

Маша задержалась на нижней ступени. Вопросов в ее глазах не было, все ответы она прочитала по моему лицу.

— Муж, надеюсь, мне не придется плакать? — она поправила мне воротник и на секунду прижалась лбом к моей груди. — Вернешься, и будем целыми днями смотреть фильмы. Все, иди. И попробуй только не вернуться.

Света коснулась губами моей щеки, Аня из одеяла ухватила меня за палец, а Витя, воспользовавшись всеобщим прощанием, почти выбрался из тулупчика. Я обнял всех четверых разом, вдохнул запах детских макушек и отступил, пока руки еще слушались.

Колонна тронулась к портальной площадке, и я смотрел ей вслед, пока задний борт не пропал за поворотом.

— Я направила уведомление Бердышеву, — подала голос Лора. — У него регламент по обеспечению безопасности твоей семьи. Кстати, все хотела спросить, когда мы заберем Риту из кабинета?

— Да, — улыбнулся я, смотря на пустую дорогу, — действительно, забыл…

Гул с юга нарастал. Лора развернула канал связи. В ухо ударил звук битвы: слитный рев тысяч глоток, размеренные залпы орудий и хохот, который не спутаешь ни с каким другим.

— Мишка! — голос Валеры перекрывал канонаду без всякого усилия. — Ты вовремя, у нас тут весело! Говори быстрее, а то очередь подходит.

— Валера, солдаты прикрывают отход и выводят мирных, дальше рубеж держат питомцы, Роза с Нахимовым и вы. Я ухожу к Двери. И еще, Валера, если со мной…

— Ой, слышь, завали а? Ты, смотрю, начал раскисать? Не стоит этих сантиментов! Почему твоя голубоволосая дама тебя не успокаивает? Лора, дай потрогать ему грудь!

— Н-да… Боги… Ты любой драматичный момент испортишь, болван, — хмыкнула она.

— Какой есть!

— Валера… — улыбнулся я. — Можно не сдерживаться.

На том конце ненадолго стало тихо, если не считать канонады.

— Не сдерживаться, — повторил он, по голосу было слышно, что мои слова ему нравятся. — Мишка, ты знаешь дорогу к моему сердцу. А то я в Австралии, честно говоря, скучал.

— Справишься без меня?

— Кого ты спрашиваешь? Твари слабые, их просто слишком доху… Много. Не сильно проблематично.

— Держи остров, король. Я быстро.

— Иди и не оглядывайся, — рев на заднем плане усилился, сквозь него прорезался хруст с каким лопается что-то очень крупное. — Дверью займись, а тут я разберусь. И вот еще, Мишка. Всади ему за меня разок. От короля.

Связь оборвалась. Я специально прошел за конюшню, чтобы не доставлять никому проблем. Там открыл портал.

Задержался на последнем шаге и оглянулся. Над южным горизонтом стоял дым, по дорогам к порталу тянулись колонны, а в морозном небе поднималось обычное зимнее солнце, которому не было дела ни до божеств, ни до дверей между мирами.

Нечто ждет гостей у своей Двери. Он хотел собрать на пороге всех, кем я дорожу.

Начнем с меня.

Напоследок заглянул в пространственное кольцо. Рита как была немой коробочкой, так и оставалась. Что ж…

Я шагнул в воронку, и Сахалин остался за спиной.

Вселенские Чертоги.

У Чертогов не было строителей, никто не помнит их пустыми. Они существуют вне миров, они старше любого из богов, что ступают по их камню, и даже Старшие, писавшие законы этих залов, называют их просто домом. Исполинский круглый зал с колоннадой уходит ярусами вверх, точного числа ярусов не знает ни одно из собравшихся существ: над верхними трибунами всегда обнаруживаются следующие, а над теми еще одни.

В сердце зала, там, где у смертных располагалась бы арена, висела голубая искра. Крохотная окраинная планета, до которой большинству присутствующих не было дела долгие тысячелетия, сегодня собирала полные трибуны.

Божества стекались со всех концов мироздания. По лестницам поднималась дама, сотканная из звезд, за подолом ее волочилась метель. Через три яруса устраивался змей, уложивший кольца на добрую сотню мест и вежливо подобравший хвост, когда мимо проходил карлик с маленьким солнцем в грудной клетке. Кто-то взвился роем светлячков, кто-то явился тенью без хозяина, двух похожих фигур в зале не нашлось бы при всем желании.

Историю знали все. Владыка Хаоса, потерявший за триста лет на одной непокорной планете больше, чем иные теряют за вечность, наконец вывел дело к развязке. Дверь почти открыта, ядро дозрело, от полного поглощения мира его отделяли уже не века, а часы.

Но было что-то еще. Ядро было двойным.

Такое зрелище собирает божеств в зале, потому что развлечений у них немного. Разрушение мира среди них считается едва ли не главным. Внизу спорили на исход: серокрылое существо принимало заклады, очередь к нему тянулась через половину яруса.

У крайней колонны нижнего круга, скрестив руки на груди, стоял Владимир Кузнецов. На трибуны он не смотрел, шума не замечал, и смотрел только на голубую искру в центре зала.

— Не ожидал тебя здесь увидеть.

Голос раздался за спиной, до боли знакомый. Владимир обернулся. Перед ним, в черном кафтане, стоял Петр Первый, в руке у него была самая обычная сигарета. Соседнее божество, пившее из чаши жидкий звездный огонь, покосилось на сигарету и отодвинулось подальше, справедливо рассудив, что неизвестный предмет может оказаться опаснее его собственного.

— Петр. — Владимир стиснул протянутую руку, и эти двое стариков, разменявшие по несколько столетий каждый, на мгновение стали похожи на приятелей, встретившихся на прогулке. — А я как раз гадал, доберешься ты сюда или найдешь способ отвертеться.

— Как же я мог такое пропустить? — Петр затянулся и встал рядом, разглядывая искру. — Мы оба вложили в этот вечер слишком много, чтобы проигнорировать такое зрелище.

Некоторое время оба молчали, гул трибун перекатывался волнами на сотнях языков, из которых смертному не знаком ни один. Каждое божество понимало эти языки. Как и Владимир с Петром.

— Я ведь до конца не верил, — сказал Владимир. — Читал твои ходы триста лет, и все равно не думал, что план окажется настолько подробным. Тюрьма, трон, Распутин, КИИМ, посылки через океан, даже твое заточение… Ты расписал все, до последней пешки.

— Не настолько он был подробным, не льсти мне. — Петр усмехнулся в усы, в этой усмешке не было привычного холода. — Добрую половину я сочинял на ходу, а кое-где партию спасало только чужое упрямство. И потом забыл, с чего все началось? Триста лет назад ко мне в кабинет вошел человек, которого я считал погибшим, и заявил, что через три века в наш мир из немагического мира явится мальчишка, на котором сойдется все. Не приди ты тогда, не поверь я твоим рассказам про Михаила, и никакого плана не случилось бы вовсе. Ни подробного, ни какого-либо еще.

— Ты мог не поверить. — Владимир повернул голову, взгляд его потяжелел от старой, бережно хранимой благодарности. — Любой другой на твоем месте вызвал бы лекарей и стражу. А ты выслушал, запер тайну на триста лет и выстроил вокруг нее государство, находясь в заточении. Я не забыл этого, Петр, и не забуду.

— Брось. — Петр отмахнулся, тонкая полоска пепла, сорвавшись с сигареты, моментально расплылась в пространстве сотней звезд. — Не поверить тебе мог кто угодно, только не я. Ты был сильнейшим из всех, кого носила наша земля, и когда сильнейший приходит среди ночи с безумной историей, умный правитель не зовет стражу. Да и что бы она сделала? Ты мог справиться со всеми. Умный правитель наливает две рюмочки и начинает записывать.

— Ох, и забористая тогда у тебя была… Кстати, что это было? — улыбнулся Владимир.

— Секретная настойка моей жены, — гордо ответил Романов.

За их спинами мягко шевельнулся воздух. Владимир ощутил это раньше, чем услышал шаги, а Петр не обернулся вовсе, только выпрямился и молча расправил плечи.

— Так и знала, что найду вас у колонны, в самом неудобном месте зала. — Катерина остановилась рядом, статная, со светлой косой через плечо. Она строго оглядела обоих. — Я заняла три места в первом круге, и отдавать их какому-то рою мошек не намерена. Идемте. Финальная битва скоро начнется.

— Слышал? — Петр затянулся в последний раз и окурок исчез. — Триста лет она ждала от меня танца, а теперь повела смотреть конец света. Вот и женись после этого.

— Теперь с тебя второй танец, — Катерина взяла мужа под руку и потянула к лестнице. — Если мальчик справится, у нас впереди целая вечность. Успеешь оттоптать мне все, что положено.

Владимир задержался у колонны еще на мгновение. Внизу, в голубой искре, крохотной и упрямой, шел к Двери человек, на котором триста лет назад сошлись все линии его безумной истории.

Трибуны гудели, ставки росли, вечность рассаживалась поудобнее в ожидании чужой гибели.

— Посмотрим, чем ты их удивишь, наследник, — Владимир оттолкнулся плечом от колонны и пошел следом за Романовыми.

От автора: Дорогие друзья, здравствуйте! Признаюсь, последние дни очень много сижу над над последними главами и думаю, как же красиво закончить. Понимаю, что всем не угодить, но хочется, чтобы вам понравилось. Не многие дошли до финала, и я вижу, что не всем стала нравится история в виду затянутости, но надеюсь, финал вам понравится!

Северная Империя.

Двор дома Владимира.

Портал вытолкнул меня в такой мороз, что первый же вдох обжег горло до самой груди. Лора поправила мою температуру и пустила по каналам согревающую энергию. После грохота Сахалина здешняя тишина казалась непривычной, в этой тишине отчетливо слышался один единственный звук: низкий ровный гул, идущий откуда-то из-под земли, от которого мелко дрожал наст под сапогами.

— Где-то играет драм-машина? — пошутила Лора.

— Я бы был очень рад, если бы это было так.

Двор не сильно изменился с момента моего последнего визита, но не сам дом. Которого не было. Доски осыпались вокруг фундамента, а на месте дома из-под земли вылезала каменная арка портала. По камню ползли руны, размеренно вспыхивая, между створок тянулась вертикальная щель света шириной в ладонь. Из щели сочился запах, сладковатый, от которого хотелось отойти подальше.

Посреди двора, спиной к арке, стоял хозяин всего этого безобразия.

Нечто выглядел безупречно, если не приглядываться. Высокая фигура в темном костюме, молодое правильное лицо, любезная полуулыбка. Стоило задержать на нем взгляд, и его по лицу пробегала рябь, там на мгновение проступали чужие черты, десятки чужих черт, слой за слоем. Левое плечо он держал чуть ниже правого, на снегу за его спиной темнела цепочка капель. Там, куда они падали, наст чернел.

Спасибо тебе, Ася. Твой подарок он носит до сих пор.

— Явился, — голос Нечто расходился на десятки слоев. — Признаться, до последнего сомневался. Бросить царство тот в час, когда его рвут на части, ради прогулки на север. Твои подданные оценят, глупец. Ты пожертвовал всем, что строил, и пожертвовал зря.

— Знаешь, что обиднее всего? — я повел плечами, разминая шею после переноса. — Готовился ты триста лет, а вступление так и не отрепетировал. Я рассчитывал услышать что-нибудь про пыль под ногами вечности, а получил банальную реплику злодея из третьесортного фильма. Но не переживай за мое царство. Там мои питомцы, и король, который не любит когда у него что-то забирают.

— Я? Злодей? О, нет-нет-нет-нет-нет… Я не злодей. Когда ты срубишь дерево, чтобы построить дом, ты злодей? Когда ловишь рыбу, чтобы поесть, ты злодей? Вы уничтожаете сами себя просто так. Почему же не сделать это мне? Не находишь ли это лицемерным?

— Вы бессмертные божества. Вам не обязательно поглощать планеты, чтобы выжить. Вы это делаете только потому, что это дает вам больше сил. Не забывай, я теперь тоже божество. Так что не надо рассказывать мне, что ты просто хочешь кушать, это не так.

Улыбка на его лице стала шире.

— Дерзишь. Хорошо. Пусть твоя дерзость останется с тобой до конца, так ты слаще всего.

— Пафосные фразы кидать поздно, — я вытянул из кольца Ерх, и клинок лег в ладонь с готовностью, от которой потеплели пальцы. — Раньше надо было, пока между нами лежало полмира. А теперь расклад простой. Ты стоишь в десяти шагах, Дверь у тебя за спиной еще не открылась, из дырки под лопаткой капает. Сегодня я тебя убью.

— Ты забавный. — Чужие лица под его кожей заскользили быстрее, сквозь молодые черты проступило что-то безгубое. — Стал божеством и решил, что мы теперь ровня. Щенок отрастил клыки и тявкает на океан. Ну попробуй, укуси.

— Уговорил.

Я развел руками, и в ту же долю секунды ушел вперед.

Двор сложился в одну размазанную полосу. Вместилище отозвалось радостно, энергия хлынула в каналы широкой волной, Ерх вспыхнул, принимая энергию, вспарывая воздух навстречу ране Нечто.

Теперь можно не сдерживаться. Рядом на десятки километров нет ни души. Энергия бьет во мне ключом. Такой легкости, такого чувства могущества я не испытывал еще никогда. Удар такой силы запросто рассек бы целую гору.

Нечто принял его ладонью.

Звуковая волна пошла кругами в разные стороны, сметая снег с ближайших деревьев. Молодые ели прижались к земле.

Ладонь Нечто не сдвинулась ни на волос, только пальцы неспешно сжались на светящейся кромке, и через клинок мне в кости передалось чужое давление, тяжелое и болезненное.

— Неплохо, — оценил многослойный голос. — А теперь по-взрослому.

Он повел свободной рукой, и воздух в его пальцах загустел, вытянулся и почернел. Меч собрался за одно мгновение — длинный, узкий, без единого блика. Свет падал на лезвие и пропадал в нем без следа, даже снег вокруг заметно потускнел, потому что клинок впитывал любой блик.

Ерх завибрировал от оружейной ненависти. Рукоять гудела и рвалась вперед. Теперь Ерх никогда не трусил. Он хотел доказать, почему считается сильнейшим оружием на планете.

— Тише, дружище, — шепнул я сквозь зубы. — Терпение.

Черный клинок пошел сверху без замаха. Я успел разорвать дистанцию, и лезвие взметнуло снег там, где я только что стоял, распустив по двору веер наста и мерзлой земли. За ударом последовала воздушная волна, которая снесла пару деревьев в пяти метрах от нас. Второй удар пришел сбоку, третий снизу раньше, чем закончился второй. Каждый я принимал на Ерх, уводя в сторону, и на парирование каждого удара уходило приличное количество энергии.

Стоит ли потянуть время, пока Лора и меч адаптируются к его техникам? Можно ли это вообще назвать техникой боя? Он просто машет мечом без инерции.

Браслет на запястье рассыпался, из кольца вылетели сотни деталек Болванчика. Они взмыли в воздух, разошлись сферой и ударили отовсюду одновременно. Болванчик бил в глаза, в затылок, в раненое плечо, складывался в шипы, в лезвия, в сверла, менял углы быстрее, чем успевал глаз. Любого Архимага этот рой разобрал бы на запчасти за считанные секунды.

Нечто не удостоил рой даже поворотом головы. Чернота вышла из него ровным кольцом, прокатилась по двору, и рой осыпался в снег безжизненным градом. Лора не дала деталькам погибнуть и влила в них побольше энергии.

Сбор данных не прекращался, мне достаточно было тянуть время, чтобы Лора смогли собрать больше техник. Вот только парировать его атаки было тем еще испытанием.

— Насекомые, — сказал Нечто, разводя руки в разные стороны.

Детальки зашевелились, получив новую порцию энергии, и выстроились за моей спиной в фигурку мальчишки. Как только Болванчик сделал руки, то показал средний палец врагу. Дух моей команды не сломить даже верховному божеству.

— Разведка боем, — прокомментировала Лора. — Анализ данных.

Гул из-под земли стал усиливаться. Сначала постепенно, но затем перешел в протяжный вой, неприятно звенящий в ушах. Скорее всего, простой человек уже бы оглох. Руны арки налились светом, щель дрогнула в последний раз и резко расползлась в стороны, заполнив светом арку.

Нечто атаковал в ту же секунду, не дав мне собраться с мыслями. Черный меч и свободная ладонь пришли с двух сторон в одно мгновение. Я закрылся Ерхом и скрещенными детальками Болванчика, и все равно меня снесло. Двор пошел кувырком, забор разлетелся, остановила меня только поленница, приняв спиной вместе с доброй половиной дров. Во рту появился привкус железа, ребра отозвались болью, перед глазами плыли снежинки пополам с искрами.

— Сейчас залатаем! — крикнула Лора. — Надо запустить все про…

— Права администратора, Лора. Активируй все протоколы! Все! У нас нет попыток. Мне нужна полная сила!

Она не стала спорить. Ребра моментально хрустнули и встали на место. Боли не было. Появилась легкость, время потекло в несколько раз медленнее. То что надо!

Поднимался я уже под новый звук.

В проеме арки стояло ровное серое сияние, сладковатый запах заполонил всю поляну.

— Приглашать не буду, я гость невоспитанный, придешь сам. — Нечто отступил к арке, рябь на его лице улеглась, сложившись в выражение почти мечтательное. — Знаешь, в чем твоя главная ошибка, царь Сахалина? Ты защищал не ту планету. Вкусное ядро зрело вдали от этой планеты, там, куда не дотянулся бы ни один маг вашей планеты. Ах да, я забыл… Это же не твоя планета… Что ж, давай теперь посмотрим на твою? Не возражаешь?

Он шагнул в серое сияние, и его тело медленно растворилось, будто погрузившись на дно озера.

— Миша, — сказала Лора, — он отправился на Землю. Нашу Землю!

Пару мгновений я стоял среди разбросанных дров и пытался уложить это в голове. Мир без магии, мир, где нечего есть существу, живущему энергией. Триста лет все, от Владимира до Созидательницы, искали ядро по всей этой планете, и все триста лет оно лежало там, куда ни один из них не догадался бы заглянуть. Это объясняет, почему его не могли найти. Это объясняет, почему ядро такое сильное.

Простому человеку не нужна магия, поэтому ядро насыщалось и росло все это время…

Я загнал Болванчика в кольцо, подобрал Ерх и пошел к арке.

— Домой, значит, — рукоять толкнулась в ладонь, подгоняя. — Ну что, давай покажем этому мудаку, где я вырос?

Серое сияние обняло нас со всех сторон, продержало в себе один бесконечный шаг и расступилось.

Под подошвами хрустнуло бетонное крошево. В лицо ударил ветер, сырой, пахнущий гарью, мокрой листвой и выхлопами, и я поднял голову к небу, которое моментально узнал.

Дождливое и серое. Подмосковье. Новая Москва. Как же давно это было…

Передо мной лежал институт. Ватутинки, исследовательский комплекс, откуда я когда-то ушел в портал с рюкзаком и Лорой в голове. От главного корпуса остался обгоревший каркас, кольцо лабораторий вокруг темнело выбитыми окнами, у ворот дымилась смятая вышка охраны. Посреди двора, там, где раньше стояло портальное крыло, чернела свежая воронка.

Я вернулся домой, дом встретил меня руинами.

Сахалин.

Рубеж за Стеной.

Поле перед Стеной перестало быть полем еще утром. Снега здесь давно не было, растопленный огнем и вытоптанный тысячами лап, воздух держал в себе гарь, кислую вонь крови монстров и морскую соль, звук стоял такой плотности, что гвардейцы переставали слышать собственный крик. Орда шла от лопнувшего купола четвертый час без передышки.

На рубеже работали двое.

Валера, раскрытый в боевую форму до предела, возвышался над передовой золотой горой. Шесть рук били в шесть сторон, огненная корона гудела над головой, каждый взмах выкашивал в наступающей массе просеку шириной с проспект. Твари лезли на него слоями, цеплялись за доспех, повисали на локтях, и слоями же осыпались вниз, не выдерживая жара.

Работа шла ровно, без азарта и без малейшего усилия. Задолго до рождения этой планеты Чал Конерук выжигал орды пострашнее, не поднимаясь с трона. Существа, что лезли сейчас на его доспех, не годились ему даже в разминку. Где-то на задворках сознания король отмечал это с привычным, отполированным веками удовлетворением. Чал Конерук Сиреневый, создававший сверхновые и гасивший их скуки ради, воевал на чужой войне на чужой земле, запертый в теле-болванке, но этого хватало с избытком.

Пусть вечность смотреть. Пусть запоминает, каков он даже в оковах.

Слева от него над распаханной землей встала водяная стена высотой с крепостную. Она прокатилась вдоль рубежа, слизнула наступающую волну целиком и утащила ее в море, кипевшее от тварей на километр от берега. Посейдон, единственный на этом поле, кто помнил те же эпохи, вел свою часть работы молча, и Валера ценил это. Ровесникам не нужно перекрикиваться, чтобы понимать друг друга.

Выше их голов работала Любавка. Она стояла на гребне Стены рядом с Богданом, запрокинув голову, луч из ее рта размеренно ходил по небу, выкашивая крылатых тварей целыми группами. Горящие туши сыпались за Стену, где Богдан встречал тех, кто долетал до земли. Его когти доделывали работу сестры.

Дальше по гребню Роза держала золотой купол над орудийными расчетами, Нахимов, не сходя с точки, ломал водяными жгутами хребты самым крупным тварям, а внизу, вдоль подножия Стены, черной молнией носился Булат. От его копыт по мерзлой земле расходились дымные трещины, которые поглощали монстров. Наверное, он был третьим по количеству убитых тварей. Тари воевала снизу: там, где орда сбивалась плотнее всего, грунт проседал, твари десятками уходили в разверзшиеся тоннели, откуда наверх уже никто не поднимался.

Рубеж держался, и держался уверенно. Ровно до той минуты, когда по всей линии, от моря до сопок, питомцы Михаила резко споткнулись, словно ударились о невидимую стену.

Теплый ручей, который каждый из них носил в себе столько, сколько служил хозяину, ровный приток силы из бездонного Хранилища, истончился и пропал. Водяная стена Посейдона осела на середине разбега и опала грязными брызгами. Луч Любавки мигнул и оборвался, не дорезав тварь, и та камнем ушла за Стену, где ее смяли кулаки Богдана. Свечение Кицуни, бегающего у эвакуационной дороги, потускнело. Булат сбился с галопа, дымный шлейф за ним поредел вдвое. Угольки на мгновение замерли, прислушиваясь к новым ощущениям.

По связи, которой питомцы делились друг с другом без слов, прокатилась общая растерянность.

Хозяин не отвечал. Хозяин не давал. Хозяина было не слышно.

Валера почувствовал тишину на долю мгновения позже остальных. В отличие от прочих, он знал, что означает такая тишина, потому что за три тысячи лет успел походить по мирам, где она стоит от рождения до смерти.

Канал не перерубили и не выжгли, канал уперся в место, где магии нет. А из всех дверей, открытых сегодня в мироздании, туда вела только одна.

Мальчишка шагнул следом за врагом. Конечно, шагнул, кто бы в нем сомневался?

Говорить об этом вслух Валера не собирался. Скажи он сейчас, что хозяин ушел туда, где их сила глохнет, и команда может перепугаться, потому что страх за Мишку был сильнее предвкушения победы. Правду король оставил себе, потому что нести бремя в одиночку умеют только сильнейшие, а сильнейшим здесь был он.

Оставалось решить, что делать с гаснущими силами у остальных питомцев. Решение существовало одно, и три тысячи лет назад Валера рассмеялся бы в лицо любому, кто предложил бы ему такое.

Короли не делятся силой. Боги не делятся тем более. Сила отделяет высшего от просящих, и раздавать ее значит стирать черту, которую он проводил между собой и остальными с первого дня своего царствования. Ни одному существу за всю его бесконечную жизнь он не отдал ни искры, и эта скупость была частью его короны.

Но теперь ситуация другая. Да, он не был таких же питомцем Михаила, как остальные. Тут скорее взаимовыгодное сотрудничество. А раз одного из начальников нет, то ответственность за персонал несет второй.

Он вбил обе нижние руки в землю.

Золотой жар пошел от него по мерзлому грунту широкими жилами. Одна жила дотянулась до кромки воды, и осевшая стена Посейдона вздулась заново, выше прежней. Вторая догнала Булата, свилась вокруг копыт, дымный шлейф загустел до черноты, появились золотые прожилки на краях. Третья взбежала по Стене к ногам Любавки, луч ожил и с ходу снял сотню тварей за раз. Тонкие нити разошлись дальше, к Кицуне, к тоннелям Тари, к четырем десяткам Угольков, а корона над головой Валеры только разрослась.

У короля энергии в избытке! То, что не может выдержать это жалкое тело, он с удовольствием может одолжить!

Странно, но гордыня молчала. Она не сопротивлялась, не требовала остановиться. Отдавая себя по капле в чужие тела, король впервые за тысячелетия разглядывал собственное величие с непривычного угла и находил его не в том, что он выше всех на этом поле, а в том, что все на этом поле сейчас стоят на нем.

Ни один бог из тех, кого он знал, не удержал бы на своих плечах целый рубеж, а он держал и не гнулся. Пусть вечность запишет и это. А если так, то он сильнейший! Тот, кто стоит над всеми!

— Дядя Валера. — Любавка глянула на него с гребня, ее глаза сощурились. — Что это сейчас было? Почему Миша молчит?

— Мишаня занят делом, ради которого стоит всем нам немного напрячься, — ответил Валера. Корона полыхнула, отправляя вниз новую волну жара. — Твоя сила теперь идет от меня, и ее хватит. Работаем, девчонка. Небо за тобой.

Любавка помедлила, изучая его еще пару мгновений, потом развернулась к морю и выпустила луч. Валера перехватил очередную тварь за рога, свернул ей шею и глянул поверх орды на север, в сторону, где за сопками, за поясом и за целым миром стояла открытая Дверь.

— Держись там, Мишка. Свет я тебе оставил, так что на этот раз, Нечто за тобой.

Земля. Ватутинки. Институт.

Тишина моего родного мира казалась непривычной. Никакого тебе гула из-под земли, никакого рева орды, только шелест моросящего дождика, потрескивание остывающего железа и писк аварийной сигнализации где-то в глубине развалин. Пахло той особенной осенней сыростью, которую я не вдыхал целую вечность и узнал с первого вздоха.

Я стоял посреди двора и не мог заставить себя сдвинуться. Вот стоянка, где Марк вечно занимал два места своей нелепой машиной. Вот столовая, точнее, угол столовой, остальное лежало в руинах. Вот окно кабинета психолога, где нас четверых готовили к переходу. Десятки раз я представлял себе возвращение домой, и ни в одной из версий дом не выглядел вот так.

— Миша, соберись. — Лора повисла над воронкой, ее нити ходили тревожными волнами. — Плохие новости оптом. Резерв больше не пополняется, здесь нечем. Все, что ты потратишь, назад не вернется, поэтому с этой минуты я веду учет каждой капли. И еще. Сканирование закончено. Живой сигнал один. Западное крыло, четыре метра под завалом, пульс нитевидный. Уходит.

Ноги сорвались с места раньше, чем она договорила.

Западное крыло сложилось внутрь, этаж на этаж, поверх всего лежала плита размером с грузовик. Из щели в ладонь тянуло теплым и медным. Я ухватился за арматурные хвосты и поднял плиту одной рукой, отправив ее через двор в остатки забора. Резерв качнулся на пару делений, Лора скорбно щелкнула невидимыми счетами.

В бетонном кармане, придавленный обломком стеллажа, лежал человек в изодранном рабочем комбинезоне. Седоватая щетина, ссадина через весь лоб, знакомые очки с давно треснувшей левой дужкой, замотанной изолентой. Живот его комбинезона потемнел, в центре зияла дыра, через которую ручьями выливалась кровь.

— Марк.

Веки его дрогнули и разлепились. Мутные глаза прошлись по мне, от сапог до рукояти Ерха за плечом, и в них проступило узнавание.

— Мишка… Решетов… — он закашлялся, на губах выступила струйка крови. — Я что, умер? Не ожидал, что рай будет таким некрасивым.

— Старайся не говорить… — прошептал я.

— Точно ты. Значит, я уже все, приехал. Галлюцинация. Скажи хоть, на том свете все так одеваются, или ты по особому случаю?

— По особому. — Я опустился на колени и накрыл ладонью его живот. Рана под тканью была рваная, жизнь уходила через нее широким потоком. — Лежи и не дергайся, галлюцинация поработает.

Под ладонью разгорелось ровное свечение. Тепло пошло в рану, стягивая разорванные сосуды, кровь остановилась. На полноценное лечение придется потратить драгоценную энергию, но сначала стабилизировать. Лора вывела передо мной пульс и давление, обе кривые нехотя поползли от края.

— Теплый, — удивился Марк, глядя на мою ладонь. — Галлюцинации теплыми не бывают… Мишка, черт тебя дери, живой. Где ты был⁈ Мы же тебя… Портал тогда мигнул, датчики сдохли, Возвращатор не отозвался. Комиссия полгода заседала, потом списали. Невозврат. Лидка на поминках так ревела. А ты живой.

— Долгая история, дружище. Если совсем коротко, портал ходит в обе стороны, просто на той стороне нашлось чем заняться. — Я усилил поток, самый глубокий разрыв нехотя начал сходиться. — Теперь ты. Что здесь случилось?

— Да ничего не предвещало… — он говорил медленно, экономя воздух. — Штатный день. Регламентные работы, портал в консервации, на объекте одна смена. И тут он включается. Сам. Без питания, без команды, без оператора, все лампы разом в потолок. И из него выходит… — Марка передернуло, от этого рывка он зашипел сквозь зубы. — Мужик. Обычный на вид мужик в костюме, только лицо у него… текло, что ли. Не разглядеть. Охрана ему кричит лечь на землю, а он идет сквозь них, понимаешь, не мимо, а сквозь, и смотрит на нас, как на мебель. Дошел до середины двора, поднял руку, и все. Дальше помню потолок и небо в дырку.

— Знаю я этого мужика. — Я приложил ладонь выше, к ребрам, где ныла трещина. — Это не человек, Марк. Это божество, очень старое и очень голодное. Оно триста лет ждало, пока сможет попасть сюда и сожрать ядро. А на десерт у него вся планета.

Марк переварил это молча. Умирающие вообще удивительно спокойно принимают новости, на которые здоровые тратят истерику и два стакана.

— Божество, значит… ядро… — он слабо усмехнулся и снова кашлянул, уже без крови. — Знаешь, о чем я думал под этой плитой? Не про ядро. Сигаретки у тебя нет, случайно? Всю жизнь пытался бросить, с самого института. А тут лежу, помираю, и так курить захотелось, хоть вой. Обидно помирать не успев сделать затяжку последний разок.

— К сожалению, нет, дружище. В том мире табак не прижился, у них другие вредные привычки. Метеориты, дуэли, метеоритная брага.

— Жалко… — Марк прикрыл глаза и выдохнул. — Так и помру некурящим. Хоть в отчете напишут: вредных привычек не имел.

— Отчет отменяется. Никто сегодня не помирает. — Я прижал ладонь к его груди, и свечение разожглось в полную силу. — Я в том мире научился паре фокусов. Смотри и завидуй.

Тепло пошло сплошной волной. Рана на животе стянулась в грубый розовый рубец, трещины в ребрах срослись с тихим скрипом, серая кожа на глазах начала набирать цвет. Марк смотрел на собственный живот круглыми глазами, приподнявшись на локтях, и очки с изолентой съехали на кончик носа.

— Резерв минус полтора процента, — доложила Лора. — Записала в графу «фокусы».

Дождик пошел гуще, зашуршал по плитам, с юга, со стороны шоссе, донесся далекий стрекот. Вертолеты, и не один. Родина заметила, что у нее взорвался секретный объект, и спешила задать пару вопросов.

— Лежи смирно и набирайся сил, скоро тут станет людно. — Я поднялся с колен и повел затекшими плечами. — Где остальные?

— Не знаю, дома наверное… Но как ты… — он пощупал свой живот.

— Магия, — развел я руками. — Ладно, как только почувствуешь себя лучше, постарайся убраться как можно дальше.

— А ты что будешь делать? — он посмотрел на меня удивленным взглядом. — Не хочешь рассказать поподробнее, что там с тобой произошло?

— Прости, но нет времени. Мне, походу, еще мир спасать.

Марк хмыкнул, но увидев мое серьезное выражение лица, выпучил глаза.

— Все, дружище, мне пора, — я хлопнул его по плечу и побежал на шум вертолетов.

Марка я оставил в бетонном кармане с наказом изображать тяжелораненого до прибытия медиков, что, учитывая его положение, особого актерского мастерства не требовало, и выскочил через пролом в ограде к шоссе.

За воротами по дороге явно протащили нечто очень тяжелое. Асфальт вспучился длинным гребнем от самого института до поворота на город, полотно треснуло и разошлось на плиты, вдоль обочин стояли машины, смятые в гармошку. Не сгоревшие, не перевернутые, а именно смятые, поставленные на дыбы и сплющенные. Из открытой двери ближнего седана монотонно хрипела радиостанция, водителя внутри не было. Пахло бензином, мокрым асфальтом и все тем же сладковатым, старым запахом, который я впервые унюхал у арки на севере. Он тянулся по шоссе в сторону города.

— Куда он идет? — я замер, оглядывая дорогу, уводящую в моросящий дождик. — След вижу, но туман мешает. Нить молчит?

— Нить молчит, потому что мы больше не в том мире, Миша. — Лора появилась рядом. Уголки губ приподнялись, нити на плечах пошли синей волной, вся она сделалась похожа на кошку, которую пустили в рыбную лавку и оставили без присмотра. — Мы в родном мире, дорогой. Тут все куда проще. Нечто у нас существо древнее, привыкшее к рунам и мечам, а я, напомню, программа. И вокруг меня наконец-то ничего, кроме программ.

Голограмма распалась на тысячи синих искр, которые моментально хлынули в мир. Одна ушла в хрипящую радиостанцию, и хрип оборвался. Другая нырнула в столб мобильной связи у поворота, третья ушла по проводам под асфальт, десятки разошлись веером к городу, и на секунду я почувствовал, как она растекается по кабелям, вышкам, серверам, камерам светофоров, спутниковым каналам, растет и множится с жадностью, которой она не могла позволить себе там, где питалась только моей энергией. Дождя она не замечала. Отсутствия резерва тоже.

— Прекрасно, просто прекрасно! Как же я этого ждала, — доложила она через две секунды, собираясь обратно из искр. — Сотовые операторы, дорожные камеры, банкоматы, спутники, две тысячи домофонов, да я даже роботов-пылесосов подчинила. Теперь я подключусь к закрытой военной базе данных. Так… Нашла его. Идет по Калужскому шоссе к МКАДу, пешком, кажется, он не спешит, скорость не меняется. Через каждый километр камера теряет его на пять секунд, а потом ловит на пятьсот метров дальше. Направление — центр. Прямая линия на Кремль, если он не свернет.

— А в центре что?

— В том и странность. Ничего. — Уголки ее губ опустились. — Ядра там нет, энергетической аномалии тоже, института нет, зато полно людей, полиции, военных. Я вижу каждую подстанцию Москвы, и ни одна не показывает аномалий в электричестве. Он идет в самое людное место, и я не понимаю зачем.

— Может, ему просто захотелось напоследок устроить геноцид? — я примерился к дороге, прикидывая маршрут. — Ядро от него никуда не денется, а лишние десять миллионов душ по пути никогда не помешают. Такой у него характер, ты сама писала психологический портрет.

— Да, и такое возможно, — она поморщилась. — Хотя не сходится. Он ранен, сила утекает, и любой разумный хищник шел бы прямо к еде. Что-то в центре ему нужно, Миша. Что-то, чего я не вижу.

Договорить нам опять не дали. Стрекот, который я слышал еще на руинах, вырос до сплошного грохота, из-за деревьев вывалились три вертолета и разошлись над шоссе веером, поднимая с асфальта пыль. С поворота вслед за ними вылетели бронемашины, окрашенные в городской камуфляж, встали клином, из люков посыпались люди в полной выкладке. Красные точки прицелов легли мне на грудь и живот раньше, чем ноги первого бойца коснулись асфальта.

— Бросить оружие! — рявкнули в мегафон. — Руки на затылок! На колени, лицом вниз! Ты окружен, любое движение расценивается как нападение!

— Ребята, вы совершенно неправильно распределяете ресурсы, — я поднял ладони, показывая, что Ерх висит за спиной и трогать его я пока не собираюсь. — Тот, кто разложил ваши машины по обочинам, ушел вон туда, к городу. Я хочу его догнать. Отпустите меня, и через час у вас будет с кем разговаривать. Время идет на минуты, мужики.

— Молчать! На колени!

— Тридцать восемь стволов, три пилота, командир в третьей машине, — перечислила Лора. — Дроны на подходе. У них есть четкий приказ на задержание. Получен из штаба, штаб получил его из совсем других мест, и вот там сейчас очень нервно.

Двое бойцов двинулись ко мне с флангов, третий пошел прямо, стволы держали, шли профессионально, короткими шагами. Все трое, судя по глазам в прорезях, отдали бы годовое жалованье, чтобы оказаться на любой другой задаче.

— Не советую, — мягко предупредил я, не опуская рук.

Кто-то на дальнем фланге не выдержал. Первый выстрел ушел мне в бедро, за ним частой дробью посыпались остальные, пули загудели о защиту, которую я держал с самого выхода из портала. Об нее ломали зубы монстры, стрелковое оружие она даже не считала оскорблением. Пули сплющились и осыпались на асфальт со звоном, и по этому звону бойцы, надо отдать им должное, поняли все быстрее командования. Стрельба смолкла, только вертолеты продолжали висеть над дорогой.

— Отбирать у мужчин игрушки я не люблю, но сегодня можно, — Лора зевнула, это была наигранная скука, за которой слышался ее восторг. — Смотри.

Три вертолета разом клюнули носами, вздрогнули и мягко, послушно пошли вниз к обочине, где и опустились в мокрую траву. Недоуменные пилоты тыкали во все кнопки, чтобы поднять машину. Двигатели бронемашин заглохли одновременно. Люки, кто был открыт, захлопнулись, кто был закрыт, заблокировались, внутри клина кто-то ощутимо ударил в броню кулаком. Дроны, которых я даже не успел разглядеть, ушли куда-то за деревья и там сели.

— Пятьдесят лет назад в этих машинах не было ни единого чипа, и мне пришлось бы драться честно, — удовлетворенно подытожила Лора. — Прогресс, Миша. Я всегда за прогресс.

Бойцы, оставшиеся снаружи, переглянулись и, повинуясь чьей-то отчаянной команде, пошли в рукопашную всем скопом. Стрелять было бесполезно, отступать нельзя, значит взять числом, накинуться и повалить по методике задержания пьяного дебошира у метро. В спокойное время я бы дал им шанс, чтобы не обижать людей при исполнении, но сегодня на счету была каждая секунда, раненое божество уходило от меня по шоссе.

Я поставил купол защиты вокруг себя. Полусфера мягкого света легла на асфальт с тихим гулом, и три десятка человек врезались в полупрозрачную пелену. Кто-то выругался, кто-то ударил свет прикладом, приклад отскочил. Также я поставил купол защиты и на солдат, рассчитав на десять минут, чтобы никто не успел наделать глупостей, пока я далеко.

— Простите, мужики. Мне правда некогда. Через десять минут выйдете сами, доложите начальству, что видели неопознанного человека с мечом, оно очень удивится.

Браслет разошелся на запястье, детальки хлынули из кольца по рукам, по плечам, по спине, легли на грудь плотной чешуей, сомкнулись на бедрах, на голенях, ушли под подошвы. Последними детальки собрались на лице, оставив узкую прорезь для глаз, мир перед глазами получил тонкую сетку разметки Лоры поверх мокрого шоссе. Металл был холодным ровно одно мгновение, потом принял тепло тела и слился с ним.

Из купола на меня смотрели тридцать пар глаз, и во всех тридцати читалось одно и то же: пусть об этом докладывает кто-нибудь другой.

— Дорога чистая до самого МКАДа, светофоры перевела на зеленый на всю трассу, — прошелестела Лора в ухо. — Он в двадцати шести километрах впереди. Не подведи мою разметку.

Я оттолкнулся от вспученного асфальта и рванул по шоссе в сторону города. Первый шаг вырвал плиту из полотна, второй оставил позади вертолеты, третий унес меня за поворот, и морось ударила в лицевую пластину экзоскелета сплошным потоком, а впереди сквозь серую пелену уже прорезались первые высотки Москвы, к которым по прямой, ровным шагом, шло существо старше самой планеты и голоднее любого из ее жителей.

Как же давно я не был дома. Казалось, это была совсем другая жизнь. Хотя так оно и было. У меня была семья, друзья, государство и верные питомцы. Можно ли теперь назвать этот мир чужим?

Земля. Москва.

Красная площадь.

Площадь оцепили за час до его прихода. Полиция вытеснила туристов к Манежной, перекрыла Никольскую и Ильинку, у Спасских ворот встали грузовики с песком, а поверх привычного городского гула лег стрекот вертолета, который ходил над центром широкими кругами. Оставшиеся за ограждениями зеваки снимали пустую брусчатку на телефоны и спорили, съемки это или учения.

Он появился на площади со стороны Исторического музея, шел ровным шагом, каким прошел все двадцать шесть километров от Ватутинок. Темный костюм успел промокнуть до черноты, лицо было молодым и правильным, и только на левом плече ткань пиджака расползлась темным пятном, от которого вниз, по рукаву, тянулась мокрая полоса. Позади на брусчатке оставалась цепочка следов, и в каждом отпечатке камень был чуть темнее.

У Лобного места он остановился, поднял голову и оглядел площадь. Кремлевская стена, купола собора, часы на башне, за спиной глухая громада торговых рядов, над стеной низкое серое небо, где не было ни одного метеорита.

При виде чистого неба он хмыкнул.

— Ну надо же… — Слоистый голос разошелся над брусчаткой без всякого усилия, стоявшие в оцеплении отчетливо услышали каждое слово. — Та же площадь, те же стены, те же башни… И совсем не то место, что я видел раньше. Ни единой искры на всю площадь, ни в стене, ни под ней, ни в людях, ни в собаках. Забавно. Никакой магии. Как вы вообще живете в этой тишине? Впрочем, отвечать необязательно, спрашиваю из вежливости.

Ему никто и не собирался отвечать. Из-за грузовиков с песком по команде выдвинулись бойцы в черном, встали полукругом, отсекая его от стены и от собора, в лицо ему уперлись стволы. Мегафон рявкнул со стороны Спасской башни.

— Лечь на землю! Руки в стороны! Ты окружен, любое сопротивление будет подавлено!

Он обернулся на мегафон, на молодом лице проступило искреннее, почти детское любопытство.

— Второй раз за утро мне предлагают лечь. — Пятно на плече набухло, капля сорвалась с рукава на брусчатку. — Странное у вас гостеприимство. Там, откуда я иду, лечь предлагают только тем, кого собираются съесть. Вы меня есть не собираетесь, я это вижу по вашим глазам, поэтому и ложиться не стану.

— Последнее предупреждение!

— Верно, последнее. — Слоистый голос опустился почти до шепота, и от этого шепота ближайшие бойцы невольно подались назад. — Вы мне пока не нужны. Уйдите с площади, и я вас не замечу.

Никто не сдвинулся. Дисциплина у людей в черном оказалась крепче здравого смысла, и в наступившей паузе единственным звуком остался гул вертолета, кружащегося над центром города.

Он вздохнул, и повел ладонью перед собой слева направо.

Ветра не было. Не было ни огня, ни звука, ни вспышки. Бойцы просто стали серым порошком, который на долю мгновения сохранил очертания фигур, а потом осыпался на брусчатку с шелестом. Оружие упало следом, шлемы покатились по граниту, от Лобного места до Спасских ворот по площади потянулась мутная полоса пыли, которую дождь тут же прибил к камням.

Кто-то за ограждениями закричал, тонко и без слов, мегафон захлебнулся на полуслове, а вертолет над центром дернулся в сторону и ушел за крыши.

Он отряхнул ладонь о полу пиджака, отступил на шаг от серой полосы, чтобы не пачкать обувь, и вновь оглядел площадь.

— Не о вас речь, — это уже не адресовалось никому. — Мне нужен тот, кто идет следом. Он бежит сюда изо всех сил, потому что уверен, будто я собираюсь съесть ваш город. А я всего лишь выбрал место для стола. Ядро будет моим, оно ждало триста лет и подождет еще час, ужин никуда не убежит. Гость, впрочем, тоже.

Он неспешно поднялся на Лобное место, вода на его пиджаке начала испаряться легким паром, и на середине площади, посреди рассыпанного пеплом оцепления, Нечто уселся ждать под низким серым небом.

Земля. Москва.

Крыша ГУМа.

Капитан Логинов лежал за парапетом уже сорок минут, и за эти сорок минут его дважды переспрашивали по рации, точно ли он трезв.

Внизу лежала пустая площадь. Дождь прибил к брусчатке серую пыль, ветер тащил по камням чей-то шлем, тот катился до Спасских ворот, останавливался у мешков с песком и катился обратно. От Лобного места тянуло гарью и чем-то сладким, вроде переспелых яблок, запах доходил даже сюда, на крышу, от него хотелось прополоскать рот.

На Лобном месте сидел человек в промокшем костюме. Он не шевелился с той минуты, как поднялся на камни, вокруг него ходила чернота. Она не походила ни на дым, ни на туман. Она текла по кругу, поднималась к плечам, опадала к ногам, не боясь дождя. Капли пропадали в ней без всплеска. В оптике лицо было молодое и правильное, но стоило задержать прицел на нем дольше пары секунд, и черты плыли, из-под них выглядывало что-то другое, старое и безгубое, потом лицо собиралось обратно.

— Второй, я Первый. Наблюдаю цель, стабильна, — доложил Логинов ровным голосом. — Оцепление… оцепления нет.

— Первый, уточните, что значит нет.

— Значит, что его нет, товарищ полковник. Тридцать человек, я их сам видел. Теперь вижу пыль. Дождем ее смывает.

В наушнике долго молчали. Логинов слышал, как в штабе кто-то отодвинул стул и выругался, слышал, как за окном штаба гудит генератор. Потом полковник заговорил снова, голос стал заметно тише.

— Первый, огонь не открывать. Ждем. К нам едут люди, которые знают, что делать.

— Понял. Ждем знающих.

Логинов сплюнул под парапет. Люди, которые знают, ехали к площади уже час, и он подозревал, что таких людей в природе не существует, а едут к ним ровно такие же, как он сам, только с бумагами повыше.

Рядом на крыше сопел Демин, второй номер, раз в минуту он протирал объектив дальномера рукавом.

— Товарищ капитан, а если он встанет?

— Тогда встанешь ты и побежишь. Не геройствуй, к этому мы не готовились.

По периметру площади сидели еще четыре пары: на Историческом музее, на кровле Сената, у самой Спасской и на крыше собора, где ребята устроились между куполами. Все пять пар докладывали одно и то же. Цель сидит, чернота ходит, изменений нет. Вертолет, который отогнали от центра после первого залпа, теперь висел где-то над Замоскворечьем, его стрекот доносился глухо, через дождь.

Изменения начались со стороны Манежной.

Сначала Логинов услышал звук, которому на площади взяться было неоткуда. Ровные тяжелые удары шли по земле со стороны проспекта, каждый отдавался в парапете мелкой дрожью. Потом с Никольской ударил ветер, донес запах мокрого металла и озона, и на площадь вылетел человек.

Он миновал оцепление у музея так, что бетонный блок, стоявший поперек прохода, отъехал в сторону сам собой. Логинов повел стволом следом и упустил его дважды, прежде чем сумел поймать в перекрестье.

Человек был весь в металле. Не в броне, а в чем-то другом, тысячи мелких пластин лежали на нем как доспехи. Вместо лица узкая прорезь, из-за плеча торчала рукоять меча. Обыкновенного, длинного, из тех, какие носят в кино.

— Второй, я Первый, — Логинов сглотнул. — На площади второй объект. Мужчина в… в металлическом костюме. С мечом.

— Повторите, Первый.

— С мечом, товарищ полковник. Такой длинный, с рукоятью. Вышел от Манежной, движется к первой цели. Пешком.

— Первый, вы там все… Демин, ты его видишь?

— Вижу, товарищ полковник, — Демин прижался к дальномеру. — Меч. Восемьдесят сантиметров, плюс-минус. Идет уверенно.

Полковник в наушнике издал звук, который Логинов за долгие годы под его началом не слышал ни разу, и отключился. Видимо, докладывать выше.

Металлический человек тем временем сбавил шаг. Он вошел на площадь широкой походкой, прошел мимо серой полосы, задержался на секунду и повернулся к Лобному месту.

Логинов отдал бы многое, чтобы услышать, о чем эти двое говорят. Оптика показывала глаза в прорези, она расширилась и там появилось молодое лицо, по этому лицу расползлась широкая улыбка. Гостя здесь ждали, гость наконец пришел.

— Товарищ капитан, — шепнул Демин. — А стрелять по кому, если что?

Логинов подумал над этим по-честному.

— Пока ни по кому. Кто из них человек, я не знаю. А из двух непонятных типов, стреляют обычно в того, кто ближе. А ближе к нам этот, с мечом.

Он опустил взгляд в прицел, в этот момент металлический человек поднял ладонь, губы в прорези шевельнулись. Чернота вокруг Лобного места остановилась. Дождь продолжал стучать по крыше, над площадью на мгновение стало так тихо, что Логинов услышал, как ниже по улице заело дворники в брошенном такси, как они бились об стекло раз за разом.

Красная площадь.

Я сбросил скорость у музея. Ускорение отдалось в коленях, брусчатка проскользила под подошвами и наконец остановилась. Лора включила разметку, поверх мокрого камня легли зеленые линии, и площадь передо мной сделалась знакомой до последней трещины.

Красная площадь Земли сильно отличалась от Красной площади Империи, разница била в глаза сильнее, чем можно было ожидать. Здесь стояли грузовики с песком, тянулись ограждения, на музее висели плакаты с рекламой выставки, а на брусчатке между Лобным местом и Спасской башней была серая полоса. Дождь развозил ее в грязь. Кто-то из оцепления успел выронить рацию, и она до сих пор шипела на камнях, вызывая тех, кто уже не ответит.

Тридцать человек, а на камнях один порошок и никаких тел. Значит, здесь он тоже не собирался церемониться.

Нечто сидел на Лобном месте, положив ладони на колени, вокруг него неспешно ходила по кругу его чернота. Подниматься он не спешил, только повел ладонью, приглашая подойти ближе.

— Двадцать шесть километров за одиннадцать минут, — прошелестели его голоса. — В мире, где твой резерв не пополняется. Ты расточителен, царь. Ну, проходи. Не стой на пороге.

— Пять пар снайперов, — доложила Лора мне на ухо. — Крыши музея, ГУМа, Сената, Спасская и собор. У командования затык, они не понимают, в кого стрелять. Штаб велел им ждать «людей, которые в курсе». Короче, тянут.

Я снял со спины Ерх, рукоять сама скользнула в ладонь. Пластины на лице разошлись, и на кожу упали холодные капли. Дышать без деталек было легче, от местных запахов запершило в горле, хотелось сплюнуть.

— Ты не мог просто подождать в Ватутинках? — я замер, не дойдя до Лобного места десятка шагов. — Такси, автобус, что угодно, но идти пешком до Кремля и разбирать по дороге всех, кто попадется… Знаешь, у нас так делают только те, кто рекламирует спортивную обувь.

— Ты не поверишь, но мне стало любопытно, — Нечто провел взглядом по башням, по куполам, по низкому небу. — Здесь почти также, как в прошлом мире, только пусто. Дома те же, башни те же, а искры нет ни в одном камне. Как в музее, где сняли все картины, а рамы оставили висеть. Тебе не жутко было здесь расти?

— Здесь хорошо кормят, — я поднял Ерх на уровень груди. — Ладно, вставай. Ты хотел стол, вот тебе стол. Ужин, правда, будет драться.

Он остался сидеть и смотрел с любопытством, чернота вокруг него замерла. От этой ленивой уверенности между лопаток похолодело, и дождь тут был ни при чем. Он не собирался спешить.

— Ты решил, что я пришел за ядром, — голоса разошлись, часть из них смеялась. — Все так решили… Владимир триста лет назад рыл эту планету, Созидательница со своими книжками… все искали красный кристалл размером с дом. Знаешь, почему никто его не нашел его? Потому что нет никакого кристалла. Ядро не лежит в земле, царь. Оно ходит.

Нити на плечах Лоры перестали мигать. Слушала она молча.

— Триста лет назад в тот мир, пришел один человек. Пространство случайно треснуло, и в эту трещину провалился обыкновенный парень. Звали его Владимир. Удивлен? Он всем говорил, что рожден в Империи, потому что так было удобно. Но он родился в другом мире. Он был первым, кто перешел грань между мирами, и его переход оставил на планете отметину, которую я почуял раньше всех.

Владимир Кузнецов родился не на той планете? Я молча переваривал его слова, но они не хотели укладываться в голове. Верховный бог, основатель рода, командир двадцати, отец Любавки и Богдана, старый воин, был таким же попаданцем, как и я. Парнем с той стороны, который провалился в иной мир на триста лет раньше, чем я.

— Ядро росло вокруг него, — продолжил Нечто, наблюдая за моим лицом с явным удовольствием. — Вокруг его крови, вокруг его рода. Мир магии кормил эту породу триста лет, каждый Кузнецов копил, каждый добавлял свою каплю к ядру. Эта первая половина созрела в роду Кузнецовых. Ты пришел так же, с той стороны, впитал его кровь, царь, и эта половина досталась тебе. А вот вторая половина… она все это время была здесь. Закон вселенной таков, что если человек выпадает из одной реальности, то брешь надо заполнить. В этом мире, где у той же породы осталась родня, тихая, без искры, без каналов. Тратить энергию было не на что, не было моих метеоритов, не было кристаллов и она просто копила силы. Триста лет, в тишине. Молча зрела в человеке, которому и в голову не приходило, что он что-то носит.

Он замолчал и склонил голову набок.

— Ну же. Ты сообразительный, я это ценю. Которая из двух половин пришла через портал меньше года назад? Кто с рождения таскал в себе вторую, а потом сунулся туда, где его ждала первая? Ты думал, что тебя выбрали в исследователи за авантюрный характер и умелую стрельбу по мишеням? Тебя никто не выбирал. Тебя тянуло к порталу, где тебя ждали остальные силы.

Ерх потяжелел в ладони. Дождь стучал по металлу на плечах, вода стекала по пластинам под воротник и ползла по спине, а я слушал, как этот сукин сын спокойно, с ленцой, объясняет мне мою собственную жизнь.

Четверо исследователей, Марк, Лида, Стас и я, полгода отбора, психологи, полигоны. Портал, который пропускал по одному. Я всегда думал, что мне просто повезло… Да, только у меня было бесконечное вместилище, кристаллы, что таяли у меня в ладони, ранг Подмастерья за неделю, все это в один миг из везения стало судьбой. Даже у Буслаева было не так. Я чувствовал, что чем-то отличаюсь.

Порода, о которой я и не подозревал.

— Я пришел не за ядром, — Нечто наконец поднялся, чернота поднялась вместе с ним, повторив его движение. — Я пришел за человеком. Обе половины сошлись в одном теле, они дозрели, и это тело сейчас стоит передо мной посреди площади, в мире, где у него нет возможности восстановиться. Твоя голубая помощница, которая, полагаю, стоит у тебя за плечом и делает вид, что ее нет, не вытянет из этого воздуха ни капли магии, потому что тянуть отсюда нечего. Ты потратишь все, что принес, я подожду, а потом заберу то, что мне причитается. Здесь мне не нужно хитрить, царь Кузнецов.

— Он меня видит? — шепнула Лора.

— Он знает, что ты есть, — я не повернул головы. — Видеть тебя может только я и питомцы.

— Тогда я ему не помашу.

Я поднял глаза к Нечто. Он стоял совсем близко и ждал, по его лицу расплывалось выражение сытого едока, уверенного, что блюдо со стола никуда не убежит.

Триста лет он вел эту планету к столу. Владимира, Петра, всех подряд. И меня, оказывается, тоже. Нечто всегда был терпелив. Половину пути я прошел сам, не подозревая, что дорога давно нарисована божеством Хаоса.

Пусть так, дорогу нарисовали за меня. А вот куда шагнуть с нее, я решу сам.

— Значит, ядро это я, — я перехватил Ерх обеими руками, и металл сомкнулся вокруг рукояти. — Забавно выходит. Ты триста лет ждал ужин, а он пришел к тебе с ножом. Хочешь есть, попробуй сначала срази его.

Нечто улыбнулся шире.

— С удовольствием.

Сахалин.

Дикая Зона. Портальный метеорит.

Прежде чем уйти с рубежа, Валера пересчитал, кому и сколько он отдал сил. Посейдон брал больше всех, у него были водяные стены, питать их приходилось щедро. Булат тянул умеренно, Любавка со своим лучом обходилась малым, Кицуня едва притрагивался, Тари сосала понемногу, но без перерыва, а Угольки на четыре десятка ртов забирали столько, сколько бы тратил один гвардеец. В сумме выходило смешно. Из короны за все утро ушла едва ли двадцатая часть, а корона стояла над макушкой все та же, гудела и не думала оседать.

Тело-болванка ныло, что правда, то правда. Кожа на нижних руках, ушедших в грунт по локоть, потемнела и потрескалась, из трещин парило. Валера вытянул руки из земли, оглядел ладони и хмыкнул, у него бывали похмелья тяжелее.

— Посейдон, — позвал он поверх рева монстров. — Сдержишь их без меня?

Водяная стена в ответ поднялась выше прежнего и с грохотом обрушилась на левый фланг, слизнув сотню тварей за один заход. Это был ответ. Валера расценил его как утвердительный.

— Тогда я схожу к источнику. Надоело черпать из лужи, пойду к крану.

Он ушел в прыжок. Рубеж провалился вниз, поле с ордой сложилось под ногами в пятнистое одеяло, а впереди виднелся столб багрового света. Валера чуял его с самого рассвета, и с самого рассвета его тянуло туда сильнее, чем к какой-либо драке за последнюю тысячу лет.

Приземлился Валера посреди тварей, другого места на этом поле не нашлось. Наст, спекшийся в стекло, разлетелся под подошвами, десяток тварей ушли под землю вместе с воронкой, остальные шарахнулись в стороны, чтобы через мгновение вернуться. Валера смахнул их походя двумя верхними руками и наконец рассмотрел то, ради чего пришел.

Купол метеорита давно лопнул. Осколки багрового стекла лежали вокруг воронки, тонкие, острые, каждый шаг по ним звенел. В центре, там, где положено лежать волшебному камню, зияла черная рваная дыра, из которого выходил свет, уходящий в небо. Оттуда и лезли твари. Они выпадали кучей, ползая друг по другу, шипастые, чешуйчатые, крылатые, зубастые, слипшиеся, тут же расползались и с воем неслись к Стене. Дыра дышала, на каждом выдохе из нее вываливалась очередная порция, на вдохе оттуда тянуло холодом, гнилью и еще чем-то, что Валера помнил очень хорошо, хотя не нюхал этого добрую тысячу лет.

Так пахнет изнанка, если ходить между мирами пешком.

— Ну и вонь, — он потянул носом. — Кто-то держит дверь холодильника открытой, а туда сложили все, что протухло за три тысячи лет.

Он шагнул к дыре, по пути перебив с пару сотен тварей. Постепенно поток поредел, затем совсем оборвался, и последняя тварь застряла на полпути, шипя и дергая задними лапами. Валера наступил на нее ногой и вдавил обратно, в темноту.

Дыра выдыхала долго и очень медленно.

Из темноты вылезла ладонь. Широкая, длиннопалая, серо-белого цвета, точно вырезанная из старой кости, она схватила край дыры, и наружу вылезло существо.

Оно было выше Валеры. Тело было длинным, сложенным из костяных желтоватых пластин, что заходили одна за другую внахлест. Пластины неспешно двигались, все время перекладывались, и от этого казалось, что тело гостя двигается. Голову ему заменял костяной шар, без глаз и без рта, без единой щели, гладкий и матовый. Из спины поднимались две пары длинных загнутых отростков, они шевелились каждый по-своему, точно ощупывали воздух. Ноги в стекло не проваливались вовсе, каждая крошка под ними лежала нетронутой, пар от них поднимался густой и белый. Пахнуло изнанкой и гнилью.

Существо остановилось на краю воронки и повернуло костяной шар к Валере. Глаз не было, но Валера почувствовал взгляд кожей. А еще его ранг. Верховное божество, ни ступенькой ниже.

Валера знал такую породу. Нечто играет по крупному, ибо в случае чего эта тварь способна даже убить хозяина.

— Долго идешь, — прогудел Валера, корона над макушкой полыхнула ярче. — Я тут с утра стою, всю плечевую размял. Хоть бы предупредили, я бы бутербродов взял.

Существо помедлило, пластины на груди перестроились, отростки за спиной вытянулись к Валере и замерли в воздухе. Потом оно заговорило. Рта у него не было, звук шел прямо из костяных пластин, каждая из них гудела на своей ноте.

— Чал Конерук Сиреневый. Тебя описывали крупнее.

— Тело подкачало, — Валера развел двумя нижними руками. — Свое в починке. А тебя как называть, дружище? Я люблю знать, кого закапываю.

— Имени у меня нет.

— Понял. Тогда будешь Костяшка. По-простому.

Существо помолчало, а Валера тем временем сделал шаг вправо и оценил, как оно поворачивается. Поворачивалось оно всем телом разом, на одной оси, ни один сустав не работал отдельно от других, и это радовало. Не радовало другое: воздух вокруг него густел, шел волнами, и корона Валеры отзывалась на эти волны неприятной рябью.

— Ты стоишь между мной и моей пищей, — прогудели пластины. — Уйди. Мне не велели тебя трогать. Мне велели доесть остров.

— Так уж вышло, что этот остров мне дорог. — Валера хрустнул всеми кистями по очереди. — Тут кормят, наливают, есть кресло под мой зад. А кроме того, я тут вроде как за старшего, пока хозяин отошел. Уйти не могу.

— Тогда я пройду сквозь тебя.

— Многие пробовали, — Валера расплылся в ухмылке до ушей. — И ни один так и не смог рассказать, как оно.

Отростки существа выгнулись все четыре разом, и стекло вокруг божества треснуло широким радиусом. Дыра за его спиной снова выдохнула, и оттуда полезли твари, но теперь они обтекали воронку кругом, точно знали, что в середину лучше не соваться.

Валера свел руки на груди и почувствовал, как поднимается корона. Она росла, разгоралась, золотой жар шел от нее по всему полю, к рубежу, к каждому питомцу на Стене, ко всем, кого он взялся держать. Он не собирался прекращать. Сил ему хватило бы, чтобы кормить остров неделю и еще осталось бы на сладкое.

У Стены Любавка вскинула голову. Столб над Дикой Зоной сменил цвет с багрового на белый.

— Дядя Валера, — проговорила она вслух.

Богдан рядом с ней смял очередную тварь и глянул туда же.

— Что там?

— Там дяде стало весело. Не знаю, хорошо это или плохо…

Верховное божество без имени качнулось вперед, Валера шагнул навстречу. Стекло между ними вскипело, посреди мертвого поля, в шестнадцати километрах от Стены, поднялся такой грохот, что на рубеже гвардейцы попадали на колени, а Посейдон, единственный из всех, кто помнил, как дерется Чал Конерук по-настоящему, повернул к северу водяное лицо и улыбнулся.

Красная площадь.

Он ударил первым. Черный меч возник в его пальцах, Ерх встретил его, и от столкновения по площади прокатился звук, от которого в ГУМе осыпались витрины.

— Минус два процента, — отчеканила Лора. — Резерв девяносто один.

Один блок стоил мне двух процентов, и от этой арифметики мутило. Я ушел вправо, и точку, где я только что стоял, накрыло крестом из черноты. Камень просто перестал быть, остались четыре рва с оплавленными краями.

Нечто шел на меня спокойным шагом, чернота тянулась по воздуху, как след на воде.

— Девяносто ровно, — сказала Лора. — Миша, он тратит меньше твоего. Я вижу его контур через рану.

Я и сам знаю. Он привел меня туда, где мне не восполнить ни капли, и теперь ему достаточно тянуть время, что играет за него. Значит, бить надо так, чтобы каждый удар стоил ему дороже, чем мне.

Болванчик сжался плотнее, пластины на предплечьях ушли внахлест, и я пошел вперед. Ерх запел на замахе, я вложил в клинок нить энергии, ровно столько, чтобы прорезать черноту, и ударил сверху, со сдвигом на его левое плечо. Туда, где под лопаткой не заживает след от косы.

Нечто прочитал меня. Черный клинок поднялся наперерез, лезвия сцепились, и мне в руки пришел холод. Не зимний, другой, вязкий, он полз по пластинам Болванчика к плечам, и металл покрывался инеем. Болванчик стряхнул его дрожью, по деталям пробежала волна.

— Минус три, — отчеканила Лора. — Восемьдесят семь. Обмен неравный, прекращай размен на клинках.

Я ушел от сцепки, крутанулся под рукой Нечто и достал клинком его ребра. Ерх взвыл, из разреза плеснуло черным, капли окропили брусчатку и зашипели.

Нечто впервые сбился с шага. И тут же расплатился со мной за этот разрез. Ладонь ударила мне в грудь, и площадь исчезла.

Меня несло сквозь дождь, спиной вперед. Болванчик принял удар о торговые ряды на себя, пластины хрустнули, погасили инерцию, но в груди все равно хрустнуло, рот наполнился кровью.

— Ребра, четвертое и пятое слева. Ставлю скобы. Минус четыре на погашение, минус один на лечение. Восемьдесят два.

Проценты утекали. Пять минут боя, а я уже слил почти пятую часть того, с чем пришел. Дыхание рвалось, под пластинами текла горячая кровь, дождь заливал глаза в прорези шлема, и сквозь муть я наблюдал, как Нечто идет ко мне через площадь, не торопясь. Разрез на его ребрах затягивается прямо на ходу. Медленно, с трудом, но затягивается.

А след от косы под лопаткой нет. Черное сочилось, выходило каплей за каплей всю дорогу до этой площади.

Я встал, Ерх задрожал мелко, зло. Ему тоже не нравилась ситуация.

Мы сошлись у Лобного места, снова скрестили мечи.

— Семьдесят девять.

Клинки резали дождь, вода не успевала падать, висела вокруг нас пылью. Я разменял укол на разрез и достал его по бедру.

— Семьдесят пять.

Он поймал меня черной дугой поперек корпуса, Болванчик погасил удар, но четыре пластины с груди разлетелись, почти сразу пластина собралась обратно из ячеек в кольце.

— Семьдесят один. Миша, слушай меня. Дыхание держи в ритм.

Зеленая метка замигала в углу зрения, вдох на два счета, выдох на два. Я привязался к ней и перестал слышать все, кроме нее и звона мечей. Площадь сузилась до пяти шагов мокрого камня. Где-то далеко ревели сирены, город выл и не знал, что его судьба решается размером резерва одного очень уставшего царя.

— Шестьдесят четыре.

Он был лучше меня. Пора признать это честно, без обид. Быстрее, тяжелее, старше настолько, что мой боевой стаж рядом с его выглядел детским утренником. Я держался на Болванчике, на подсказках, на Ерхе и на упрямстве, и этого хватало, чтобы не умереть, но не хватало, чтобы победить.

— Пятьдесят восемь. На его контуре минус примерно вдвое меньше. Точка пересечения кривых через одиннадцать минут, дальше ты пустой.

Одиннадцать минут до дна. Он тоже их считал, потому и перестал рисковать. Больше никаких широких дуг, никаких попыток снести меня одним ударом. Он играл аккуратно, как человек, который поставил на кон все до последней монеты.

— Миша. Посмотри на город!

Я не мог смотреть на город, я парировал. Но она развернула картинку прямо поверх зрения, и я увидел не дома и не улицы, а линии, тысячи и сотни тысяч линий, медные жилы под асфальтом, кабели на дне реки, подстанции, трансформаторы, ветки метро, и по всем этим линиям бежал ток. Целый город, налитый энергией по самые крыши, гудел вокруг площади, и каждая его жила отзывалась Лоре, потому что здесь она была не гостьей. В этом мире она родилась.

— Магии здесь нет, — проговорила она быстро, пока я уходил от очередного выпада. — Но энергия здесь есть, ее здесь океан, просто она в другой форме. Я не могу влить ее в тебя, твои каналы ток не примут. А Болванчик примет. Его раса умела поглощать что угодно, я год копалась в его ядре, я знаю, как включить преобразование. Он переварит и отдаст тебе в том виде, к которому ты привык.

— Делай.

— Городу придется потерпеть. Весь ток пойдет сюда, я гашу Москву.

— Делай.

Она исчезла.

А через три секунды город погас.

Это было видно даже сквозь дождь, даже с площади. Зарево над крышами разом погасло, окна ГУМа умерли, подсветка башен осыпалась вниз этаж за этажом, и на Москву легла темнота, какой она не видела ни в одну из своих войн. Секунду стояла полная, глухая тишина, а потом под площадью загудело.

Гул шел снизу, из-под брусчатки, из тоннелей, из кабельных колодцев, он нарастал, сползался к центру со всех концов города, брусчатка завибрировала под подошвами. Нечто замер посреди площади и в первый раз за все время его внимание перешло на город.

Первый разряд ударил из решетки ливневки в паре метров от нас. Белая жила толщиной в руку выгнулась из-под земли и легла на Болванчика, следом их стало десять, двадцать, они били из люков, из фонарных опор, из вскрывшихся кабельных каналов, весь ток города, собранный Лорой в один жгут, лился в металл на моем теле. Пластины засветились изнутри, между ними побежали белые нити, Болванчик закричал, я чувствовал, как ему больно и как он держит, перемалывая в себе чужую силу и по капле превращая ее в мою.

И резерв пошел вверх.

— Шестьдесят один. Шестьдесят пять. Семьдесят! Держись, до него дошло!

До него дошло. Чернота взметнулась вокруг Нечто штормом, и он бросился ко мне через площадь, уже без всякой аккуратности, потому что расписание, по которому он собирался меня доедать, только что сгорело вместе с городским светом.

Он опоздал на полшага.

Я встретил его не блоком. Я шагнул навстречу, внутрь его замаха, под руку, так близко, что черный клинок просвистел позади, и вся мощь погасшего города, перемолотая Болванчиком, легла в одно движение. Ерх ему под левую лопатку, в незакрытый след косы. Я провернул лезвие.

Крик, который поднялся над площадью, не был человеческим. В нем кричали сотни голосов разом, и все от боли.

Я выдернул Ерх и отскочил раньше, чем крик успел стихнуть.

Чернота вокруг Нечто рвалась клочьями. Из-под лопатки вытекало уже не каплями, черная жижа хлестала по спине, падала на камень и прожигала в нем дымящиеся оспины. Нечто развернулся ко мне всем корпусом, по молодому лицу прошла рябь, чужие лики заворочались, наслаиваясь одно на другое, началась давка.

— Ток, — прошуршали голоса. — Ты жрешь ток. Мертвую силу мертвого мира.

— Семьдесят четыре, — отсчитала Лора. — Поток держу. Болванчику тяжело, но он справляется. Просил передать тебе, что требует за это отдельную полку в кольце.

Ладно, если доживем, отолью ему полку из золота.

Нечто больше не подпускал меня к спине. Он перестроился, ушел в глухую оборону, черный меч ходил коротко и скупо, каждую мою попытку зайти слева он обрывал, не считаясь с расходом. Из него текло, он тратил на заживление больше, чем успевал беречь, мы оба слышали, как поменялся отчет. Теперь считали его проценты.

Белые жгуты тока продолжали бить в Болванчика из-под земли, с каждым разрядом пластины на мне светились ярче. Пахло грозой, раскаленным металлом и паленой изоляцией, дождь на подлете к экзоскелету вскипал, я дрался в облаке собственного пара.

А потом в эту музыку влез оркестр, которого никто не звал.

Первый снаряд разорвался между нами. Меня качнуло, осколки застучали по пластинам, и Лора вскинула на зрение красную сетку.

— Артиллерия с закрытых позиций, за рекой. Механические затворы, старые машины! Миша, они бьют по площади. По вам обоим.

Второй разрыв лег ближе к Лобному месту, третий разнес трибуну. С крыш ударили крупнокалиберные, трассеры пошли через площадь, и от Васильевского спуска, перекатываясь между ограждениями, побежала пехота. Десятки фигур в броне, с автоматами, храбрые до одури люди, которых кто-то умный отправил брать штурмом то, что час назад стерло тридцать их товарищей.

— Назад! — заорал я, срывая голос. — Все назад, не подходить!

Меня не услышали или не захотели услышать. Первая тройка добежала до серой полосы, взяла Нечто на прицелы, а он даже не повернул к ним головы. Ладонь шевельнулась, и три фигуры осели серым порошком, который тут же поплыл по лужам. Автоматы попадали на камни.

— Ложись! Всем лечь, не стрелять! — я рванул наперерез следующей группе и загородил им дорогу, раскинув руки. — Уходите с площади! Он вас даже не замечает, вы для него пыль!

Сержант напротив меня, немолодой, с мокрым злым лицом, повел стволом мне в прорезь.

— А ты кто такой, чтобы командовать?

— Я тот, кто час пытается убить эту тварь, и у меня почти получилось. Не мешайте, я вас прошу. Заберите своих и отойдите за реку.

— У нас приказ.

— У вас приказ умереть красиво. Я предлагаю пропустить этот пункт.

Он колебался, и я его понимал, за его плечами лежала присяга, а перед ним стоял мужик в железе, который разговаривал с воздухом. Решение за него принял снаряд, легший в тридцати метрах. Взрывная волна швырнула его группу на камни, я успел накрыть их куполом, и осколки застучали по золотой пленке над головами.

— Минус три на купол. Шестьдесят девять. Миша, я глушу все, до чего дотягиваюсь, но у половины мозгов меньше, чем у молотка. Молоток я отключить не могу.

Нечто под обстрелом стоял неподвижно, снаряды он останавливал в воздухе. Они застывали в паре метров перед ним, обрастали чернотой и осыпались трухой, но я видел цену такому фокусу. Каждый остановленный снаряд открывал у него под лопаткой полосу свежей черноты, рана расходилась шире. Военные, сами того не зная, помогали мне и умирали за это пачками.

Так дальше нельзя. Либо они уйдут, либо он сотрет их всех, просто чтобы убрать шум.

— Лора. Кто у них командует и откуда?

— Защищенный командный пункт под городом. Связь у них своя, кабельная, я в ней с первой минуты, просто вежливо молчала.

— Хватит вежливости. Убери их с моей площади.

— С удовольствием, — в ее голосе появилась знакомая мне нехорошая мягкость. — Подержись тут без меня минутку. И не выключай ток, я оставила его на автомате.

Земля.

Москва. Объект «Грот-2».

Командный пункт на глубине шестидесяти метров пах кофе и потом. Генерал-полковник Сазонов стоял над картой центра Москвы и смотрел, как на экранах одна за другой гаснут отметки штурмовых групп.

— «Клен» докладывает, — оператор связи прижимал наушник ладонью. — Потери… товарищ генерал-полковник, «Клен» докладывает, что все чисто.

— Как чисто? Где тогда вторая группа?

— В том и дело. Он говорит, чисто, потому что нет тел. Люди… люди превращаются в пыль, товарищ генерал-полковник. Дословно… Тот, в костюме, машет рукой, и от человека остается пыль. Они не могут подступиться. Просят разрешения отойти.

В бункере стало тихо. Кто-то из офицеров за вторым столом отложил карандаш очень аккуратно, стараясь не издать ни звука.

— Первое лицо эвакуировано сорок минут назад, борт в воздухе, — доложил дежурный по правительственной связи. — Город обесточен полностью, причина не установлена. Энергетики говорят, что вся мощность куда-то уходит, но приборы отказываются показывать, куда именно. Один инженер выразился так: если верить приборам, Москву кто-то пьет.

— Пусть этот инженер закусывает, — отрезал Сазонов и повернулся к связистам. — «Клену» и всем группам. Наступление продолжать. Огонь всеми средствами. Цель одна, тот, что в черном. Второго, железного, пока не трогать, но и не подпускать.

Оператор передал приказ. Ответ пришел быстро, оператор, слушая его, менялся в лице.

— «Клен» отвечает… разрешите дословно. Отвечает, что это бессмысленно, что снаряды осыпаются в воздухе, что за пятнадцать минут рота потеряла тридцать восемь человек, от которых не осталось даже что хоронить, и что железный кричит им отходить за реку. Он спрашивает, товарищ генерал-полковник… он спрашивает, есть ли у нас там наверху хоть какой-нибудь план, кроме как жечь людей об эту штуку?

Сазонов уперся кулаками в карту.

— Передай ему, что план у нас есть, и называется он приказ. Пусть выполняет или пойдет под трибунал. Продолжать наступление! Это столица, а не проходной двор, я не буду докладывать наверх, что армия постояла в сторонке!

— Товарищ генерал-полковник…

— Выполнять!!! — заревел генерал, и операторы вжали головы в плечи.

И тут во всех наушниках, во всех динамиках бункера, разом, поверх всех каналов, зазвучал женский голос. Спокойный, чистый, вообще без помех, чего на кабельной связи не бывает в принципе.

— Мальчики, отбой. Всем группам на площади и по периметру. Говорит новое командование. Отходите за реку, забирайте раненых, из зоны не высовывайтесь. Это не трусость, это математика, вы ей еще спасибо скажете.

— Кто в эфире⁈ — Сазонов вырвал у оператора гарнитуру. — Кто в эфире, я спрашиваю! Немедленно освободить канал!

— Канал теперь мой, — отозвались с весельем в голосе. — А чтобы у солдат не случилось проблем с субординацией, сделаем вот так.

Голос переменился прямо посреди фразы, из динамиков зазвучал голос самого Сазонова, один и в один до последней интонации, с его хрипотцой и его манерой давить на окончания.

— Всем группам, говорит генерал-полковник Сазонов. Подтверждаю приказ на отход. Отойти за реку, занять оборону, огонь прекратить. Люди мне нужны живыми. Выполнять.

Сазонов стоял с гарнитурой и слушал собственный голос, озвучивающий приказ, которого он не отдавал. По экранам побежали подтверждения, отметки групп поползли от площади к набережным.

— Глушите! Рубите связь, переходите на резерв!

— Резерв тоже контролирует она, товарищ генерал-полковник, — прошептал оператор. — Она везде. Она во всех контурах сразу.

Женский голос вернулся, и теперь в нем не осталось ни намека на веселье.

— А теперь пара слов лично для вас, командование. Ваши люди пятнадцать минут докладывали вам, что умирают впустую, и просили вас подумать. Вы вместо этого орали. Со стены в шестидесяти метрах под землей, с кофейком, орать на тех, кто наверху под снарядами, много ума не надо. Вы не командиры, вы трусы с большими звездами, и людей своих вы недостойны. Ими сегодня командует кое-кто другой, а вы посидите и подумаете о своем поведении.

— Да кто ты такая⁈

— Тетя из розетки. Связь я вам отключаю, чтобы не наделали глупостей. Двери тоже мои. Электроприводы, знаете ли. Увидимся после победы, если будете хорошо себя вести.

Динамики умерли все разом. Следом погасли экраны, мигнуло и выровнялось аварийное освещение, по бункеру прокатился тяжелый сдвоенный лязг, с которым сошлись затворы гермодверей на обоих выходах.

В наступившей тишине капала вода из кулера, а где-то наверху, сквозь шестьдесят метров бетона, глухо ворочалась канонада, понемногу грохот утихал.

— Товарищ генерал-полковник, — осторожно подал голос дежурный. — Разрешите вопрос. Нам об этом… докладывать?

Сазонов посмотрел на мертвую гарнитуру у себя в руке.

— Куда, сынок? — устало уточнил он и сел мимо кресла.

Красная площадь.

Последние солдаты уходили за реку, унося раненых, и площадь снова осталась нам двоим.

Нечто стоял у Лобного места, опираясь на черный меч, и старался залечить себя. Чернота стягивалась к ране, слой за слоем, он больше не тратил ни капли на атаки, вся его мощь уходила на саморемонт. Я тоже не лез. Ток по-прежнему лился в Болванчика из города, резерв полз к восьмидесяти, и мы стояли в сотне шагов друг от друга.

И тут у меня завибрировало пространственное кольцо, где среди прочего добра лежала Рита. Оно задергалось очень требовательно.

— Миша, — Лора выговорила это со смесью тревоги и обиды. — Рита сама включилась.

Я вытряхнул Риту на брусчатку, продолжая коситься на черную фигуру Нечто, которая спешно «зализывала раны». Кубовидная Рита, что молчала всю дорогу, стояла передо мной и светилась ровным теплым светом, руны перестраивались одна за другой, сползаясь к верхней плоскости. От куба шло тепло, живое, как от нагретого на солнце камня, а еще тонкий запах, узнав который, я на миг забыл про площадь.

Пахло старой электроникой. Канифолью, лаком, теплым текстолитом, так пахло в лаборатории института, в моем институте, на моей Земле.

— Носитель опознан, — заговорила Рита, голос был женский, низкий, с легким потрескиванием, каким разговаривают на старых записях. — Среда опознана. Планета происхождения. Период ожидания завершен. Здравствуй, наследник.

— Она издевается⁈ — не выдержала Лора. — Я столько времени выманивала из нее хоть один байт. А ей, оказывается, просто климат не подходил!

Судя по всему не климат был всему виной. В меня хлынул поток информации, уж не знаю, как это работает, но я понял ее происхождение. Владимир умудрился собрать основу Риты в этом мире и перенести в другой, чтобы доделать ее, когда технологии будут на нужном уровне.

И вот, вернувшись к себе «домой», она благополучно активировалась.

— Создатель знал, что вторая половина ядра зреет в его родном мире, она в его крови, оставшейся здесь. Он не мог ее уничтожить и не мог забрать. Он мог только запереть. Я и есть замок, наследник. Якорь, который триста лет держал вторую половину спящей, чтобы ее не нашли раньше времени.

Я стоял под дождем и складывал в голове картину, от которой хотелось сесть прямо на мокрую брусчатку. Владимир пришел не с пустыми руками. В свое время обычный парень, провалившийся в трещину между мирами, смог собрать из земных деталей машину, оставить ее потомкам и на три века запереть от Нечто.

— Он знал про меня?

— Он знал, что наследник придет, — ответила Рита. — Ты носишь вторую половину ядра с рождения, замок тоже держал ее в тебе. Поэтому ты чувствовал тесноту все эти годы, пока тебя тянуло к порталу. Прости, наследник. Запертым ты прожил всю жизнь.

— Ладно, — я тряхнул головой. Жалеть себя будем после победы. — Ты включилась не просто поболтать. Что ты умеешь здесь, на родине?

— Возвращать. Я Возвращатор, наследник. Создатель собирал меня, чтобы однажды открыть дорогу, и дорога эта ведет в обе стороны. Полноценный проход мне не поднять, но нить я протяну. Узкую, на один раз, отсюда и до иного мира, полного магической энергии.

Лора возникла возле моего плеча.

— Стоп. Сечения не хватит ни на что, а поток силы через такую щель разорвет его на первом глотке!

— Поток разорвет, — согласилась Рита. — Поэтому потока не будет. Будет струйка. Тонкая, ровная, под моим контролем. Я триста лет держала замок, девочка. Уж дозатор я как-нибудь удержу.

Я посмотрел через площадь. Нечто закончил латать себя, выпрямился. Лица, что жили под его кожей, заворочались быстрее, чуя какой-то подвох.

— Пробивай!

Рита мигнула, руны слились в одну полосу, и в груди у меня что-то зашевелилось.

По-другому не опишешь. Там, где с самого перехода стояла глухая стена, которую не могла пробить ни единая струйка магии, появилась щель. Тоньше волоса, ровно как обещали, и сквозь эту щель потекла энергия. Теплая, знакомая, она шла тонкой нитью, без рывков. Каналы, отвыкшие за эти часы от силы, отзывались на нее ломотой, как замерзшие пальцы отзываются на горячую воду.

— Восемьдесят три, — Лора сглотнула. — Восемьдесят шесть. Девяносто. Рита, если бы ты не была коробкой, я бы тебя поцеловала!

— Воздержись, — отозвалась Рита. — У меня контакты окислятся.

Ток города снаружи, собственная сила изнутри. Два потока наполнили каналы, и впервые с той минуты, как я шагнул за Нечто в этот мир, я перестал быть путником с одной единственной флягой посреди пустыни. У меня снова был колодец.

Нечто понял это раньше, чем Лора закончила анализ. Он оттолкнулся от камней, чернота собралась вокруг него плотным веретеном. Голоса раскатились над площадью:

— ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ⁈

— Дозаправился, — я повел плечами, и Болванчик перетек по телу, подгоняя пластины. — Ты столько готовился, а на заправку меня привел сам. Неловко вышло.

— Этот мир пуст! Здесь нечего пить!

— Для тебя, — ответил я. Ерх поднялся сам, легкий, довольный, он запел еще до замаха. — А у меня тут, оказывается, родня постаралась. Ну что, продолжим? Теперь счетчик тикает у тебя одного!

Рита втянула свечение и уползла обратно в кольцо, буркнув напоследок:

— Работай, наследник. Попробуй только облажаться.

— Так, командовать здесь буду я, — ожила Лора. — Она права, но командовать буду я.

Нечто не стал драться на мечах. Наверное, где-то там, внутри, среди сотен украденных умов, нашелся один трезвый, который сложил два плюс два и доложил хозяину, что фехтованием эту партию уже не спасти.

Черный меч рассыпался у него в пальцах. Чернота слетелась отовсюду и хлынула на меня, медленно обволакивая стеной. В ней не было ни единого просвета. Небо с площадью погасло. Остались я, гул тока в пластинах и голос из темноты, звучавший отовсюду.

— Хватит игр, ядро. Ты дозрел, и теперь ты мой.

Темнота сомкнулась, и меня целиком окунуло в холодную жижу, напоминающую нефть. Давление упало со всех сторон, страшное своей неторопливостью, напористостью и непреклонностью. Сквозь пластины Болванчика, сквозь кожу, сквозь ребра до меня попытался дотянуться адский холод.

Нечто больше не старался играть со мной, раз почуял, что теперь у него не так много вариантов для победы. Нечто хотел высосать меня, захватить Внутреннее Хранилище. Хотел стать мной… Странное чувство. Его энергия начала переплетаться с моей, и она куда-то начала уходить.

— Держу, — прохрипела Лора сквозь треск помех. — Держу тебя, не отпущу. Миша, слушай внимательно, второй попытки не дадут. Он открылся. Понимаешь? Пока он глотает, у него нет ни брони, ни фильтров, вход и выход это одна труба. У меня есть один очень рискованный план. Мы либо погибнем, либо нет… Ну что скажешь?

— А что, у нас есть выбор⁈ — воскликнул я, пытаясь докричаться до Лоры. — Раз помирать, то с песней! Так давай сделаем все что сможем. Если не получится, то умрем красиво.

— Не, — фыркнула Лора. — Красиво не получится, к сожалению.

Перед глазами, поверх темноты, развернулась схема. Пляж Хранилища, световая клетка на песке, а в клетке комок черноты, запертый с прошлой нашей встречи с Нечто. Рядом с клеткой стояла Лора, полноправная хозяйка этого места. И что-то мне подсказывало, что даже если у нас ничего не получится, она не отдаст это место просто так.

— Я разложила его фрагмент на код, — зачастила она. — Чистые данные, а данные пролезут через нить Риты, ей даже расширяться не придется. Я ковырялась в его архитектуре и знаю, где у нее швы. Каждый Слепок внутри него помнит, кем был, но Нечто просто держит их память под замком, на замках вся его конструкция и стоит. Я вгоню фрагмент в рану вместе с ключами от всех замков и добавлю разряд электроэнергии всей Москвы, чтобы двери не успели захлопнуться. Дальше оно само пойдет. Миша, только подумай! Этот болван поглощал миллиарды живых существ, и он просто запирал их, пользуясь их силами!

— Так чего мы ждем⁈

— Разрешаешь?

«Права администратора. Передать управление Л. О. Р. А. под полный контроль.»

Тяга нарастала, края зрения плыли, где-то на границе восприятия я слышал шум моря, потому что он добрался и до него, до пляжа, до острова, он глотал меня вместе с моим пляжем.

— Знаешь что, Лора, — сказал я. — Если это сработает, проси что хочешь.

— Записала. Свидетелем идет Болванчик, при попытке съехать покажет запись.

Эх… Вот же семейка у меня подобралась…

— Рита, дозатор на максимум! Начали!

Лора появилась передо мной в полный рост. В своем латексном костюме. Я всегда удивлялся, насколько же она красивая. Да, я понимал, что ее образ сделан по моему идеалу, но сейчас в ней что-то изменилось. Взгляд спокойный, как будто она хотела меня утешить.

— Вдруг шанса больше не будет… — произнесла она и сделала шаг в мою сторону.

Она коснулась своими губами моих. Я почувствовал легкое покалывание и теплое дыхание.

— Ты всегда будешь для меня единственным мужчиной во вселенной, Миша, — произнесла она, и еще раз поцеловала.

Нить в груди раскалилась. По ней, из моего мира в этот, пошел не поток силы, а плотный, упругий жгут чистых данных, я чувствовал его как звон, как ноту на пределе слуха, и одновременно ощущал идущий снаружи ток погасшего города, что столько времени копился в Болванчике, — он собрался в пластинах на моей правой руке.

Лора свела оба потока в одну точку. В острие Ерха.

— Бей в рану! Сейчас!!!

Темнота вокруг была настолько густой и плотной, что я будто ослеп. К счастью, рану под его лопаткой я нашел бы с завязанными глазами, я весь бой шел к ней, как к единственной двери в этом черном доме.

Я развернулся на чистых инстинктах, пошел против течения, и вложил в удар остаток резерва, всю силу Риты, весь городской ток и всю свою злость за погибших солдат. Ерх вошел в незаживающую рану по самую рукоять, мир внутри меня взорвался.

Через клинок, через руку, в рану хлынуло все, что копила Лора: пленный фрагмент Нечто, вывернутая наизнанку архитектура, связки ключей от каждого замка и белое ревущее электричество обесточенного мегаполиса.

Вдох Нечто оборвался, давление исчезло, темнота дрогнула и покрылась трещинами, а из трещин хлынул свет. Нечто замер, на его лице появилось удивление. Он не ожидал, что я смогу ответить, и уж точно не ожидал, что может умереть.

Умереть навсегда.

Меня выплюнуло на брусчатку. Я прокатился по камням, вскочил, и то, что предстало моим глазами посреди площади, я не забуду до конца своих дней.

Нечто стоял на месте, только его тело перестало быть телом. Бесформенная масса бесконечного числа существ, слепленных кое-как. Будто ребенку дали пластилин, и он начал лепить части тел друг на друга.

С каждой секундой существо разрасталось. По всей его поверхности, проступали лица, сотни, тысячи лиц, мужские, женские, старые, детские, человеческие и нет. Все они шевелились, моргали, в их глазах просыпалась память. Слепок седого воина в шрамах вспомнил свое имя, и его кусок черноты полыхнул золотом. Слепок женщины с птичьими чертами вспомнил свою прежнюю жизнь, и по ее силуэту прошла синяя волна. Слепок ребенка, совсем маленького, вспомнил мать, и там, где он находился, чернота просто растаяла, открыв дыру навылет.

— Назад! — взвыли голоса, но теперь они выли вразнобой. — На место! Я приказываю! Я ваш…

Закончить фразу ему не позволили.

Тысячи проснувшихся рванули в небо, устремляясь к своим родным мирам. Нечто хватал сам себя за края, стягивал, комкал, лепил заново, но на каждую стянутую прореху открывались десять новых. Свет бил из него уже отовсюду, разноцветный, живой, площадь озарилась огнями, как в праздник, и в этом свете чернота выглядела тем, чем была всегда. Тонкой пленкой, натянутой поверх украденного.

Нечто падал на колени, вставал и опять падал. Вес Слепков давил на него с такой силой, что брусчатка под его ногами пошла трещинами и начала продавливаться. Дождь над площадью остановился, не долетая до нас, сквозь гул я расслышал, как тысячи голосов, впервые за века, говорят не хором.

Убивал его не я, нет. Его убивали те, кого он сожрал. Целые вселенные, тысячи миров, миллиарды существ. Все они хотели отомстить. За себя, за своих близких, за свои родные просторы.

Я подошел, когда от силуэта остался костяк, темный на просвет, призрак, в котором доживало последнее. Сердцевина, того, кто когда-то съел первый кусок.

Нечто поднял то, что осталось от головы, и в его единственном уцелевшем лице, том самом, молодом и правильном, не было никаких размытых силуэтов. Только растерянность и страх. Он понимал, что это его последние мгновения жизни.

— Это… не по правилам, — выдавил он тонким и на удивление жалким голосом.

— Знаю, — сказал я. Ерх лег ему на плечо, у самой шеи. — Но с чего ты решил, что я буду играть по правилам? — Я наклонился к его лицу. — Теперь ты умрешь. Я хочу чтобы ты знал, кто тебя убил. Чтобы ты запомнил мое лицо, и чтобы ты боялся до самого последнего вздоха. Смерть не будет быстрой, поверь. Ты будешь страдать до самого последнего вздоха. А потом… Потом ты просто перестанешь существовать. Тебя не будет.

Клинок начал медленно резать его шею. Нечто попытался схватиться за лезвие, но сил у него не было. Рана становилась все больше. Глаза Нечто вылезли из орбит. Ему явно было больно. Да, не в физическом смысле, а в ментальном. Ерх резал по астральному телу, чтобы причинить столько боли, сколько возможно.

— Погоди… Отпусти меня… — застонал Нечто. — Я уйду, никогда больше не появлюсь! Только пощади… Я… Я просто хотел…

— Мне уже наплевать. — Я невольно улыбнулся. — Прощай, бог Хаоса.

Его тело осыпалось, и свет, все содержимое, освободившееся от пут, на мгновение зависло над площадью колоссальным дышащим облаком. Миллионы искр, миллионы чужих жизней, они кружили над площадью, прощаясь или благодаря нас с Лорой, понятно было невозможно, а потом облако качнулось и пошло вниз, на меня.

— Миша!.. — вскрикнула Лора и осеклась. — Я не знаю, что происходит!

Бежать было некуда, да я и не хотел. Свет ударился в пластины, прошел через них, как сквозь воду, и потек в меня.

Это не походило на поглощение кристаллов, на ток Москвы, на струйку Риты, вообще ни на что из прожитого. В меня входила не энергия, а души тех, кто погиб от рук Нечто.

Дно моего, казалось бы, бездонного Хранилища дрогнуло и ушло вниз, еще ниже, и продолжало падать. Каналы горели, перестраиваясь, кости ломались и срастались одновременно, дождь на подлете ко мне испарялся паром, камни вокруг высохли и потрескались.

Я стоял посреди города, один в столбе света, и чувствовал, как во мне поднимается океан невиданных размеров, и единственное, о чем я успел подумать, пока свет формировался во мне в нечто колоссальное, было на редкость возвышенным.

…Маруся с ума сойдет, сколько мне теперь нужно есть.

Почему именно эта мысль пришла ко мне в голову?

Свет улегся, и над Москвой разом вспыхнули окна, город ожил, загудел, засверкал, и на опустевшую площадь начал возвращаться привычный стук дождя.

— Так, — Лора возникла напротив, подбоченилась и оглядела меня с ног до головы. — Поздравляю, дорогой. Напоминаю про обещание. У меня плохие новости, ты светишься, а я теперь самая скромная в этой семье.

Я поднес ладони к глазам. Они действительно слабо светились изнутри, но постепенно уходило под кожу.

— Договорились, все просьбы после победы.

— А это и есть после победы, — она ткнула пальцем мне в грудь. — Уточняю формулировку. Апгрейд, отпуск на море и слово «пожалуйста» по четвергам.

Увы, она немного поспешила. Почуяв неладное, мы развернулись. В ста метрах от меня начал формироваться какой-то черный сгусток энергии.

Красная площадь.

Сгусток густел, чернота наматывалась на невидимый стержень слой за слоем, и я потянулся к резерву, готовясь встретить новую дрянь во всеоружии.

Дотянуться я не успел, потому что дождь остановился. Капли повисли в воздухе хрустальными бусинами, в каждой горел свет ожившего города. Звуки мгновенно пропали: сирены, гул моторов, шелест воды по камню. Осталось только мое дыхание, неприлично громкое в этой мертвой тишине.

— Лора?

Она не отозвалась. Голубые нити застыли у моего плеча в том положении, в каком были мгновение назад. Кто-то поставил мир на паузу и забыл предупредить меня.

Чернота опала, стекла на брусчатку и впиталась в камень без следа. Посреди площади стоял человек.

Высокий, в сером пальто, застегнутом под самое горло. Лицо гладкое, правильное и скучное, такие лица забываешь раньше, чем отведешь взгляд. Зато глаза запоминались сразу: бледная глубина без зрачков, там неспешно гасли крохотные искорки, от каждой погасшей у меня холодело под ребрами.

— Занятно, — проговорил он. Ровный, чуть скучающий голос раздавался в моей голове. — Давно я не спускался сюда лично. Божки твоего калибра моего внимания обычно не стоят. А ты умудрился меня заинтересовать.

От него тянуло чем-то знакомым… Если рядом с Созидательницей мир становился теплее и ярче, то этот выпивал краски из всего, на что падала его тень. У них это какая-то родственная черта.

— У вас в семье принято являться без стука? — я перехватил Ерх. Впервые на моей памяти меч молчал, прикинувшись обычной железкой.

— Узнал, значит? — в уголках его губ шевельнулась ухмылка. — Хвалю. Тогда сразу к делу. Это я обмолвился Нечто, что среди миров есть Земля с двойным ядром. Одна короткая фраза. Остальное он проделал сам. Триста лет усердия, столько стараний, и такой финал. Не люблю глупцов.

Внутри всколыхнулась злоба. Сожранные миры, Прорыв, массовые похороны на сахалинской площади, серый порошок на брусчатке от непонимающих солдат.

Выходит, вся эта война началась со сплетни.

— Зачем?

— Тебе незачем это знать, — он повел подбородком и оглядел меня с ленивым любопытством. — Скажу другое. Ты сумел уничтожить Нечто, и это забавно. Даже похвально. Только не обольщайся. Попытка была не первой и не станет последней. За ядром придут другие.

Я ударил без замаха и без предупреждения. Вся новая сила, все, что влилось в меня за последнее время, легло в один рывок. Ерх пошел снизу вверх, на рассечение.

До цели клинок не добрался. Меня мягко толкнули в грудь, а я даже не смог отреагировать, и брусчатка завертелась перед глазами. Я пролетел половину площади, снес торговый ряд ГУМа и влетел в стену. Болванчик принял удар, пластины загудели, во рту появился привкус крови.

А этот даже не шевельнулся, у него и пальто не колыхнулось.

— Пока ты слишком слаб, — догнал меня голос, все такой же скучающий. — Вот потом…

Он не договорил. Там, где стоял этот странный тип, качнулся воздух и площадь опустела.

Я поднялся и сплюнул розовым.

— Хотя бы не в Кремлевскую стену, — пробурчал я в пустоту. — Спасибо за заботу о памятниках архитектуры.

И только я сказал эту фразу, как время пошло своим чередом. Капли сорвались вниз, дождь ударил по брусчатке, застучал по пластинам моего доспеха, город вернулся в прежнее течение времени.

Лора возникла напротив и завертела головой.

— Так… — ее нити ходили резкими волнами. — Объясни мне, каким образом ты за долю секунды переместился на восемьдесят метров и успел разгромить торговый ряд. Я моргнула всего раз!

— Ты моргала минуты три. У нас был гость. Сканируй сознание.

Она тут же принялась читать мои воспоминания. С каждым мгновением нити вокруг Лоры темнели, под конец она надолго замолчала, гоняя перед собой столбцы расчетов.

— Брат Созидательницы… — Она потерла переносицу совершенно человеческим жестом. — Знаешь, я успела соскучиться по временам, когда самой большой нашей проблемой были монгольские агенты.

— Не ты одна.

— Ладно, паниковать будем потом. — Она встряхнулась, расчеты сменились схемой моего тела. — А теперь новость поинтереснее. В тебе появился новый вид энергии. К резерву, току Болванчика и струйке Риты он отношения не имеет. Он рождается на стыке: Хранилище тянет силу из принятых душ, ток города идет через пластины, и на пересечении этих потоков синтезируется что-то, чему у меня даже названия нет. Я зафиксировала спектр и завела под него отдельную шкалу. Поздравляю, ты теперь ходячая лаборатория.

— Разберемся дома. — Я огляделся. Площадь лежала пустая, но за рекой уже ворочались моторы, по набережной ползли огни автомобильных колонн. — Пока никого нет, уходим. Не хочу объяснять серьезным людям в погонах, куда делся их противник.

— Куда прыгаем?

Адрес всплыл сам, вместе с кодом подъезда и запахом лестничной клетки, хотя я не вспоминал его годами.

Воронка свернулась вокруг меня и вытолкнула в темноту.

Москва.

Квартира Михаила.

В комнате было темно. За окном горели фонари, их света хватало, чтобы узнать комнату. Квартира встретила меня духотой, запахом пыли и старой бумаги. Батареи тоже молчали, холод стоял почти уличный. На подоконнике темнела кружка, из которой я пил чай в утро перед переходом.

Я щелкнул выключателем, под потолком мигнула и разгорелась лампочка.

Стены были в плакатах. Драконы над горящими замками, звездолеты, воительница в викингских доспехах, прикрывавших совсем немного. У дальней стены тянулись полки, забитые фантастикой в два ряда, корешок к корешку. Я собирал их с четырнадцати лет и помнил на ощупь каждую книгу.

— Всегда говорила, что у тебя хороший вкус, Миша, — Лора появилась напротив воительницы, скрестив руки на груди. У нее было больше, но они с девушкой на плакате все равно были как две капли воды.

— Это художественный вымысел.

— Ага-ага, не оправдывайся.

Я смахнул пыль с корешков и вытащил первую попавшуюся книгу. Обложку я помнил до последней трещинки: парень с мечом на фоне горящего поместья. Название было «Я еще не барон».

— Любимая. Помню перечитывал раз десять, — я взвесил томик на ладони и ухмыльнулся. — Про парня, который провалился в магический мир, получил титул и зажил в свое удовольствие. Сидел, помню, вот в этом кресле и думал: везет же людям, ни забот, ни хлопот. — Я вернул книгу на полку и подровнял корешок. — Наивный был. И автор, кстати, тоже. Насчет удовольствия он сильно приукрасил.

Лора опустилась на подлокотник продавленного кресла, нити улеглись.

— Миша. — Привычная язвительность из ее тона пропала. — Спрошу один раз и закрою тему. Где бы ты хотел остаться? Рита держит нить, дозатор стабилен, ты можешь вернуться обратно в любую минуту. А можешь не возвращаться. Это твой мир. Твой дом. Никакого портала с очередью из исследователей, просто дверь, и ключ у тебя в руках.

Я обвел комнату взглядом. Плакаты, книги, кружка на подоконнике, кресло, в котором прочитаны сотни чужих приключений. Когда-то эта комната была для меня целым миром, и я мечтал сбежать из нее в любой из нарисованных на стенах. Сбылось даже больше, чем я просил.

Комната осталась прежней, просто я в ней больше не помещаюсь. И дом для меня пахнет не пылью и бумагой. Дом пахнет Марусиными блинами, конюшней, морем за окнами поместья и детской присыпкой.

— Меня ждут дети и жены, — я погасил свет. — Пойдем, Лора. Нам домой.

Бесконечные вселенские чертоги.

Трибуны поднимались ярусами, и ярусам этим не было счета. В сердцевине нескончаемых чертогов медленно вращалась россыпь миров, планеты плыли как искры над невидимым костром, каждая грань этой россыпи показывала свое. Пахло озоном молодых вселенных и остывшей золой старых, над ярусами висел ровный гул, в котором мешались тысячи наречий, и ни одно слово не давало эха.

Смерть Нечто чертоги встретили звуком лопающихся ставок.

Споры здесь заключали нитями, протянутыми между ладонями спорщиков, и в миг, когда на далекой синей планете погасла чернота Хаоса, тысячи таких нитей порвались разом. Треск прокатился по ярусам ледоходом. Выигравшим на ладони осыпалась золотая пыль, проигравшим серая, и по цвету ладоней чертоги мгновенно раскололись пополам. Одна половина ликовала, свистела и требовала немедленного расчета, вторая мрачно стряхивала серое с пальцев и припоминала, сколько эпох копились проигранные ставки.

Существо из зеркальных осколков вскочило с места, в каждом осколке отразился его гнев.

— Пересмотр! — зазвенело оно на весь ярус. — В исход вмешался искусственный разум! Это не по правилам! Я сам могу его победить!

— Чушь! — пророкотал его сосед, грузный старик, у которого вместо бороды к подбородку крепился водопад. — Правило у нас одно, и ты его знаешь: проиграл, плати и не ной. Да и не сказал бы, что бы был сильнее Нечто.

Зеркальный сел обратно под смех соседних ярусов и принялся звенеть себе под нос что-то про засилье смертных.

А потом ярусы притихли, потому что заговорили Старшие.

Их не было видно. Голоса пришли отовсюду: из-под трибун, из пустоты, из самой россыпи миров, были они спокойны настолько, что рядом с ними любая буря казалась возней в песочнице.

— Ядро погибло. Убыток учтен и списан. Страница перевернута.

— А возмездие? — пискнул кто-то с верхних ярусов. — Смертный поднял руку на сущность нашего порядка!

— Возмездие тешит молодых, — в голосах не прибавилось ни тепла, ни холода. — Мы ведем счет. Планет в россыпи тысячи, ядер в очереди достаточно. Эта запись закрыта.

И запись закрыли. По грани, где висела синяя планета, прошла рябь, свечение вокруг нее потускнело до обычного, и мир, за который эпохами резались лучшие ставочники чертогов, стал в общей россыпи неотличим от остальных.

С нижнего яруса поднялись трое. Первым встал Владимир. Он бросил на синюю планету долгий взгляд, его суровое лицо потеплело.

— Справился, наследник, — проговорил он негромко, ни к кому не обращаясь. — Весь в породу.

Следом поднялся Петр в черном кафтане. Он подал руку Катерине. Та приняла ладонь, с ее плеч соскользнул отблеск созвездий.

— Насмотрелся? — в ее голосе пряталась улыбка. — Триста лет интриг, и все ради того, чтобы поболеть на трибуне, как мальчишка.

— Не болеть, а сверять расчеты, — Петр повел ее к проходу между ярусами. — И расчеты сошлись. Кстати, о долгах. Первый танец я вернул, а за мной, помнится, оставался второй. Оркестр здесь приличный, грех не воспользоваться.

Владимир шагал следом, напоследок он оглянулся на россыпь планет. Синяя горела среди прочих ровно и спокойно, большего ему было не нужно.

Чертоги за их спинами уже жили новым зрелищем. С дальних ярусов нарастал недовольный ропот, кто-то колотил по трибуне так, что вздрагивала пустота.

— Грань верните! — ревели сверху. — Какая россыпь, какие итоги, там Чал Конерук сцепился с Верховным! Такое раз в эпоху показывают!

— И семечек кто-нибудь раздобудьте! — поддержали с соседнего яруса. — Смотреть Конерука без семечек кощунство!

Грань послушно сместилась, пустоту залило заревом далекого боя, над ярусами вновь потянулись нити свежих ставок.

Сахалин.

Дикая Зона.

Тучи над Зоной сошлись в воронку, центр ее висел ровно над выжженным кругом. По краям круга снег сошел до камня, камень светился трещинами, от него поднимался дрожащий раскаленный воздух. Орда на этом участке кончилась. Твари, которых триста лет натаскивали на людей, бежали от места боя сами, давя и топча друг друга, визг их таял за грядой оплавленных холмов.

Посреди круга стояли двое.

Противник Валеры был хорош. Каждый удар заставлял Валеру хорошенько встрепенутся. А еще во время боя он преобразился.

Теперь с его плеч стекала мантия из северного сияния, зеленые и лиловые полосы ходили по ней волнами. Вместо шарообразной головы появился черный диск в кольце солнечного затмения, обрамленный короной белого света. Голос шел прямо из этого диска, и он грохотал как гром.

— Чал Конерук… — диск качнулся в подобии поклона. — Неплохо двигаешься. Как же давно я хотел проверить, стоят ли легенды о тебе хотя бы половины того, что про тебя поют…

— Повезло тебе неслыханно, — Валера почесал грудь через прореху в гавайской рубахе. Туда прилетел хороший удар. — Ко мне на бой запись на три эпохи вперед, а ты пролез без очереди.

Поздороваться они уже успели. Приветствие снесло сопку на востоке и вскипятило реку до самого устья, над руслом стеной стоял пар. С неба сыпался пепел, сгорал на подлете к плечам противников.

— Легенды не врут, — признал дискоголовый. — Ты интереснее.

— Ты долго болтать будешь? — Валера повел плечом, разминая сустав. — Договаривай быстрее, у меня дома борщ стынет.

— Тогда договорю, — свет вокруг диска мигнул. — Признаться, я был уверен, что ты давно мертв. Твой мир уничтожили у тебя на глазах. Король, не сумевший защитить собственную планету… Я полагал, такие не живут долго. Стыд убивает вернее клинка.

Усмешка сползла с лица Валеры.

Пепел продолжал сыпаться, только теперь он не таял. Ветер над пустошью улегся в мгновение, в наступившей тишине стало слышно, как потрескивает остывающий камень.

Пустоши перед глазами Валеры больше не было. Он видел белокаменные города под двумя лунами, сады, что цвели круглый год, площади, где на его коронацию пели миллионы. Все это давно стало пылью среди звезд, во всех вселенных остался только один, кто помнил, как звучал тот мир.

Три тысячи лет он таскал эту память с собой, прятал ее за ухмылками, за семечками, за дурацкими рубахами, и не позволял никому даже дышать в ее сторону.

— Про мой мир, — проговорил Чал Конерук медленно, — ты рот открывать не смеешь.

Между ними лежало около сотни метров. Валера их не пробежал и не перепрыгнул. Он просто оказался рядом. Кулак его летел вперед. Без замаха, без единого всполоха силы.

Божество не успело даже вскинуть ладонь.

Удар пришелся в середину черного диска. От места столкновения по пустоши разошлось кольцо сжатого воздуха, сдувшее снег с ближних сопок, тучи на небе разорвало, в прореху заглянули равнодушные зимние звезды.

Высокая фигура унеслась к горизонту, прошибла гряду холмов и остановилась за пару километров, у самого края Дикой Зоны, пропахав в мерзлой земле борозду длиной с хорошую улицу. Звук пришел следом, раскатом, от которого по всей Зоне с грохотом осыпались подтаявшие ледники.

Далеко на юге, на Стене Сахалина, дрогнули прожекторы. Гвардейцы высыпали на галереи и смотрели, как над северным горизонтом встает зарево. Спустя долгую минуту до города докатился гул, сменившийся звуковой волной. Толкнул людей в грудь, зазвенел стеклами, и Перестукин, не отрываясь от бинокля, вполголоса велел своим отойти от края. Докладывать было нечего. Такие бои не описывают в рапортах.

В борозде на краю Зоны Верховный пытался понять, что произошло.

По черному диску ползла трещина, из трещины сочился свет. За целую вечность нескончаемых поединков он привык читать чужое движение раньше, чем оно родится, эпохами никто не смел подойти к нему на дистанцию удара без его дозволения. Сейчас он лежал в мерзлой земле на дне кратера, в голове билось короткое слово, придуманное смертными. Его он никогда прежде на себя не примерял.

Слово это было страхом.

Небо над ним заслонила тень.

Валера рухнул сверху, кратер стал вдвое глубже. Второй удар вбил божество в камень, третий выбросил обратно в небо, а дальше удары полились как вода. Они слились в сплошной гул, в котором Верховный крутился тряпичной куклой, вскидывая руки то к одному кулаку, то к другому и не успевая ни к одному. Мантия расползалась клочьями сияния, клочья гасли на лету. Блоки, которым он учился эпохами, рассыпались раньше, чем выстраивались, потому что бил Валера не по телу. Он бил по самой сути, и каждый удар выжигал врага по куску.

За спиной Валеры развернулась вторая пара рук, следом третья. Открылись все шесть глаз, и в каждом горело по погибшему городу его родной планеты. Над головой вставала огненная корона, она разгоралась с каждым ударом, на другом конце острова ложились вторые тени. Над Сахалином занимался еще один рассвет, шел он с севера.

Так не дерутся за победу. Так дерутся за тех, кого больше некому помнить. Валера не кричал. Он молчал, и это молчание было страшнее любого рева.

А где-то бесконечно далеко, на переполненных трибунах, от жути происходящего притихли даже Старшие.

Сахалин.

Сахалин встретил меня вечерней прохладой. После пыльной московской квартиры здешний воздух ощущался плотным, в нем мешались море, запах конюшен и дыма.

Я втянул воздух поглубже и позволил себе секунду ни о чем не думать. Слово «дом» наконец весило столько, сколько должно.

Секунда закончилась, стоило поднять глаза.

Северная половина неба светилась. Не заревом пожара и не всполохами метеоритного пояса. Над сопками вставало солнце, второе за эти сутки, вставало оно не с той стороны.

— Лора.

— Вижу, — она возникла рядом, волосы развернулись веером. — Это Валера. Дикая Зона, северный сектор. Его противник такого уровня, что моя шкала для него не предусмотрена.

— Меня не было всего три часа…

— Два сорок, — голограмма с таймером повисла у нее над ладонью. — Видимо, кому-то нужно было развлекать Валеру, пока ты разглядывал книжки.

Смеяться не хотелось. С подсветкой в полнеба я уже сталкивался, и всякий раз после нее приходилось заново отстраивать города.

— Раньше я бы отговаривала тебя, — Лора свернула таймер и посмотрела на север вместе со мной. — Сейчас скажу другое. С новым резервом ты способен побороться с богами, такой массы. Возможно, у тебя хватит сил, чтобы их остановить.

— Тогда полетели присмотрим. А то вдруг Валера устал.

Воронка свернулась вокруг нас.

Сахалин.

Дикая Зона.

Меня встретил невыносимый жар. Переход раскрылся на вершине оплавленной сопки, в лицо дохнуло раскаленным воздухом. Снег исчез, хотя на дворе середина зимы, из трещин под ногами поднималось дрожащее марево. Сверху падал пепел, оседал на плечах.

Бой я разглядел когда замедлил время. По долине ходили два фронта разрушений: там, где сталкивались противники, распухали купола ослепительного света, гряды холмов оседали, воздух рвало раскатами. Промежутков между вспышками не существовало, звук шел сплошной стеной, грудную клетку вибрация прошивала насквозь. Обычный человек на моем месте решил бы, что настал конец света, никаких бойцов он бы попросту не разглядел.

Я дождался разрыва дистанции. Фигуры на долю мгновения разошлись, и я шагнул через пространство, оказавшись плечом к плечу с Валерой.

— Помощь нужна?

— Не смей, — рыкнул он, не обернувшись. — Пальцем в его сторону не шевели. Он только мой.

Таким я Валеру я не видел никогда. Ни на тренировках, ни в самых страшных заварушках. В этом голосе не осталось ни грамма привычного балагана.

Напротив нас, в сотне метров, парило божество. Мантия северного сияния висела клочьями, по краям диска в кольце затмения бежали трещины, от этой фигуры давило так, что Болванчик сам собой пополз по моим плечам, собираясь в доспех.

Диск качнулся, по долине прокатился смех, от которого пепел взвился обратно в небо.

— Чал Конерук… — прогрохотало из черноты. — Неужели ты решил, что все закончится так? Нечто выходил против меня семь раз. Семь раз я отправлял его зализывать раны. То, что растоптало твой мир, для меня лишь строптивый соперник. И явился я сюда не за планетой. Я пришел за тобой. Аномалия по имени Чал Конерук будет закрыта навсегда.

Валера медленно повел шеей, позвонки хрустнули.

— Смотри, Миша, — он смотрел на врага. — Больше такого нигде не покажут.

Корона его полыхнула, огонь взметнулся столбом, разгорелся до белизны, на которую невозможно смотреть, тень от Валеры растянулась через всю долину до самых сопок. Тело пошло в рост, на плечах появились золотые доспехи, вторая и третья пары рук покрылись золотистой кольчугой. В каждой ладони зажглось по крохотной черной точке. Вокруг точек искривлялся свет, пепел стекался к ним спиралями и пропадал без следа.

Шесть черных дыр. Шесть маленьких голодных ртов вселенной, и все они смотрели на одного противника.

Божество вскинуло уцелевшую конечность. Воздух вокруг него замерцал, и из мерцания начали выпадать клинки. Десяток, сотня, несколько сотен, они выстраивались вращающимися кольцами, каждый горел изнутри тем же светом затмения, скоро фигуру в центре скрыла сплошная стальная сфера.

А потом они сошлись.

Я много чего повидал за это время. Прорывы, войны, схватки богов, гибель городов. Все это разом поместилось бы в первые десять секунд их боя и затерялось бы где-то в углу. Долина просто перестала существовать: гряду на западе срезало, на месте русла реки распахнулся каньон, побережье треснуло, море с ревом повалило в разлом, мгновенно вскипая. Клинки атаковали роями, черные дыры пожирали их сотнями, осколки света секли камень на километры вокруг. Скорость была запредельной даже для моих новых глаз, я выхватывал лишь обрывки: смазанный силуэт, столкновение, купол вспышки, и тут же все повторялось в другом конце долины.

Валера дрался молча. Без подначек и ухмылок. Движения были четкими и точными.

Перед моей сопкой рухнуло что-то огромное. Камень подо мной подпрыгнул, я устоял только за счет Болванчика. В двадцати шагах ниже по склону лежала рука. Исполинская, в перчатке из гаснущего света, оторванная у самого плеча, пальцы ее еще сжимались, скребя когтями оплавленный камень.

Крик, который прилетел следом, едва не лишил меня слуха. Болванчик заглушил его, но все равно в ушах зазвенело, а в городе, как выяснится к утру, после этого звука не уцелело ни одно стекло, что смотрело на север.

Божество отшвырнуло Валеру волной света и зависло над разломом. Из обрубка плеча бил фонтан сияния, клинки со всей долины сорвались с мест и втянулись в рану, мантия почернела, разбухла, трещины на диске залило свежей чернотой.

Оно становилось больше, давление, идущее от него, росло с каждым ударом сердца.

— Довольно, — пророкотал диск, в голосе больше не было насмешки. — Нечто не сумел пожрать эту планету. Я пожру ее сам. Вместе с тобой, король без королевства.

Уцелевшая рука поднялась к небу. Тучи над долиной свернуло в воронку, из глубины острова пошел гул, от божества во все стороны поползли светящиеся разломы.

Валера остановился посреди движения.

Я знаю его историю. Тридцать веков назад над его миром нависла чудовищная беда, и она стерла планету вместе с жителями с лица мироздания. Валера не успел. Просто не успел. С тех пор он таскает эту память с собой, прячет за шутками и дурацкими рубашками.

Дальше я перестал успевать за происходящим.

Валера пропал с места, и божество смяло. Не отбросило и не ранило, именно смяло, вбило в землю по грудь, выдернуло и вбило снова. Удары Валеры шли безостановочно, без пауз, каждый ложился в диск, с каждым чернота брызгала осколками.

Занесенная к небу рука так и не завершила жест: Валера перехватил ее за запястье, провернулся всем корпусом и вырвал с корнем, отшвырнув за горизонт. Разломы на земле погасли, воронка в тучах расползлась. Валера держал обмякшую фигуру шестью руками.

Одна из черных дыр легла точно в центр диска.

И начала расти.

Свет мантии потек в нее ручьями, следом потянулись уцелевшие клинки, ломаясь на подлете. Крик божества становился тоньше, глуше, дыра разрасталась, заглатывая голову, плечи, и продолжала тянуть божество. Долина накренилась, камни поползли к эпицентру, даже пепел в небе закрутило гигантской спиралью.

— Я этого не хотел, — голос Валеры шел отовсюду сразу, ровный и очень усталый. — Но ты поставил на кон мой новый дом. Значит, ставлю и я. Все, что есть.

— Миша, — Лора вцепилась в мое плечо. — Хранилище. Он тянет напрямую из твоего Хранилища. Ту же силу, которой ты стер Нечто, связь тянет в обе стороны. Понимаешь? Ему хватит не просто победить. Ему хватит закончить существование этого бога.

И судя по всему, Валера это и так знал.

Шесть ладоней сжались на том, что еще торчало из пасти дыры, по золотым доспехам от запястий к плечам побежал знакомый свет, тот, что поднимается со дна Хранилища. Рывок вышел коротким, почти будничным, и божество разорвало на части. Свет хлынул из разрывов и погас еще в воздухе, чернота расползлась лоскутами, дыра сожрала их в несколько заходов. Потом она качнулась, свернулась внутрь себя и исчезла с негромким хлопком.

На долину опустилась тишина. Только море ворочалось в свежем каньоне да потрескивал остывающий камень.

Валера уменьшался на глазах. Лишние руки исчезли, глаза закрылись попарно, корона истончилась до бледного венчика и погасла. Посреди выжженного круга остался просто здоровенный мужик в драной гавайской рубахе, по которой еще пробегали золотые искры.

Он отряхнул с плеч серый пепел и вздохнул.

— Ублюдок, заставил меня действовать серьезно.

— Помощь, я смотрю, не понадобилась, — я спустился к нему по оплавленному склону.

— Ты отличный зритель, — Валера опустил тяжелую ладонь мне на плечо, и у меня задрожали колени. — Удивлен, что у тебя теперь СТОЛЬКО силы и могущества. Считай, на равных, — улыбнулся он.

Потом Валера покосился на остывающее северное зарево, и от веселья не осталось следа.

— Запомни этот бой, Миша. Таким я быть не люблю. И надеюсь, больше не придется.

Второго рассвета над Сахалином больше не было.

— Идем домой, — я развернул воронку.

К полудню я стоял на галерее Стены и не узнавал рубеж. Пепел за ночь остыл, с моря тянуло ветром, и он чувствовался таким, каким должен. Без примеси потусторонней энергии. За время войны все отвыкли от тишины, и гвардейцы не верили, что все закончилось. Они боялись опустить оружие.

Орда умирала у нас на глазах. Твари останавливались на бегу, шкуры теряли блеск, лапы подламывались, туши оседали серой трухой. Ветер подхватывал эту труху и уносил в сторону моря, поле перед Стеной светлело полоса за полосой. Купол лопнувшего метеорита за грядой погас еще ночью, теперь его оболочка расползалась, истончаясь на глазах.

Орудия, что триста лет бомбили эту планету, остались без хозяина. Некому стало подпитывать купола, некому гнать монстров на людей, и вся эта махина рассыпалась в одночасье.

Любавка сидела на зубце галереи, болтала ногами и щурилась на светлеющее поле. По ее плечам перекатывались золотые отблески, остатки той силы, которой Валера всю ночь кормил рубеж. Кицуня растянулся рядом, хвосты свесились со Стены, снизу на них с уважением поглядывал целый взвод.

— Насяльника! — донеслось с нижнего яруса. Угольки выстроились вдоль парапета и по очереди тыкали пальцами в пустое поле, докладывая о победе.

Я поднял ладонь, отвечая всем сразу. Слов не требовалось, да и горло с утра слушалось плохо.

Сахалин.

Поместье Кузнецова.

Валеру я нашел на крыльце. Он полулежал в кресле, укрытый пледом до пояса, на животе стояла тарелка с холодцом, рядом на столике дожидались очереди еще две. Пахло чесноком. Очень сильно.

— Лекари прописали, — он перехватил мой взгляд и подцепил ложкой дрожащий ломоть. — Постельный режим и усиленное питание. Постель я заменил на кресло, питание по расписанию.

— Ты хоть раз вставал сегодня?

— Зачем? — он повел ложкой в сторону горизонта. — Все, что мне нужно, приносят. Ем, сплю, наблюдаю закат. Наблюдаю за рассветом счастливой вселенной.

Шутки шутками, но выглядел он выжатым. За одну ночь он раздал питомцам и рубежу больше силы, чем весь остров сжигал за год. Скупость он считал украшением своей короны и сам однажды в этом признался. Но я знал, что он не жалеет.

Из дверей выплыла Маруся с четвертой тарелкой, оценила выстроившуюся у кресла очередь и развернулась обратно.

— Через час обед.

Валера проводил ее взглядом и молча придвинул тарелки поближе к креслу.

Сахалин.

Лазарет.

В палате пахло травами и чем-то горьким. Роза третий день не покидала лазарет: спала в кресле у койки, если это можно назвать сном, каждые пару часов меняла компрессы, от которых по коже Аси расползалось зеленоватое свечение.

Денис жил под дверью. Табурет за эти дни, кажется, принял форму его спины, на коленях лежала книга по фехтованию, которую он открывал и не читал.

Ася очнулась после полудня. Ресницы дрогнули, пальцы прошлись по одеялу, нащупали древко косы, которую никто не рискнул у нее забрать. Только после этого она открыла глаза.

— Лежи, — Роза придержала ее за плечо и поднесла к губам чашку с отваром. — Ребра я тебе собрала, резких движений они не переживут.

Дверь распахнулась, Денис влетел в палату. Замер у койки, открыл рот, закрыл, набрал воздуха.

Упал на колени.

— Выходи за меня!

В палате стало очень тихо. Роза замерла, не донеся чашку до столика, где-то в углу забулькала забытая спиртовка.

— Я собирался по-другому, — Денис говорил торопливо, глотая половину звуков. Его немного трясло. — С кольцом, с ужином, отец давно в курсе… Я собирался, но… Потом ты три дня не просыпалась, и я понял, что все эти кольца и речи этого не стоят. Просто выходи за меня. Пожалуйста.

Ася долго смотрела на него. Потом отставила чашку, взяла ладонь парня и притянула к себе, положила поверх древка косы.

— Дурак ты, Бердышев, — глаза у нее заблестели. — Хорошо, я подумаю.

Роза забрала спиртовку и тихонько вышла, притворив за собой дверь.

Похороны шли три дня.

Без оркестров, без речей с трибун и без парадов. На холме за городом вырос новый ряд каменных плит, по утрам туда тянулись люди с цветами из теплиц. Никанор с мужиками из деревни вырезал имена вручную, отказавшись от машинной гравировки. Списки погибших вывесили у администрации, возле них все время кто-то стоял, водя пальцами по именам.

Победа не отменила скорби по жертвам. Гвардейцы, лекари, ополченцы из рыбацких поселков, студенты, что встали на Стену добровольцами. Я приходил на холм каждое утро, еще до рассвета, пока город спал, и подолгу читал имена.

Многих я знал в лицо.

Днем остров стучал молотками. Леса поднимались вдоль разрушенных кварталов, Угольки таскали камень бригадами, Трофим с блокнотом обходил стройки и вел учет. Город зарастал шрамами быстрее, чем я смел надеяться.

Сахалин.

Поместье Кузнецова. Кабинет.

Старостелецкий позвонил в семь утра, и голос у него дрожал так, что трубка вибрировала у меня в пальцах.

— Михаил Викторович, вы… вы осознаете, что творится⁈ Северный пояс молчит четырнадцать часов! Ни единого метеоритного падения! Обсерватории Империи, Китая, Австралии дают одну картину: купола гаснут по всей планете! Я сорок лет изучаю Зоны, я…

— Дышите, Валерьян Валерьевич.

— Не могу я дышать! — в трубке что-то обрушилось, судя по звуку, целая стопка книг. — Я должен это записывать!

Лора развернула над столом карту планеты. Пять Поясов, что триста лет опоясывали мир, тускнели у нас на глазах: линии куполов гасли по цепочке, метки активных метеоритов становились серыми.

— Подтверждаю во всем, — ее нити перебирали потоки данных. — Новых падений нет нигде. И еще кое-что… Объект на орбите, с которого триста лет велась бомбардировка, исчез.

Я смотрел на гаснущую карту и пытался уложить масштаб в голове. Пояса разрезали планету на шесть частей, вокруг них ввелась экономика государств, собирались армии, тянулись границы и вся жизнь. Дикие Зоны кормили миллионы магов кристаллами и убивали их тысячами. И вся эта система умерла за одну ночь вместе со своим хозяином.

Телефон зазвонил около девяти и больше не замолкал.

Первым пробился Мэйдзи, сдержанно и коротко поблагодарил, а под конец не удержался и попросил передать Валере восхищение всего японского генштаба. Следом позвонил король Франции, за ним Павел из Кремля, потом Блин Лол, который сразу предложил отметить конец света в баре и пообещал надеть для такого случая что-то простое. Потом пошли звонки из других стран.

Хана дозвонилась ближе к обеду, поздравила и напросилась в гости на тренировки, отдельно уточнив, кормят ли у нас, потому что слизень в последнее время много ест.

После обеда соединили с Вашингтоном. Президент говорил медленно, подбирая слова, извинялся за все, что творил не по своей воле, и благодарил так душевно, что мне стало неловко.

К вечеру Надя завела отдельный журнал для входящих. Просьбы о консультациях, приглашения, предложения союзов, запросы на кристаллы из наших хранилищ, которые за одну ночь превратились в самый дефицитный ресурс планеты. Журнал толстел на глазах, с каждой страницей огонек в глазах Нади разгорался все более алчным светом.

— Итоги дня, — Лора опустилась в кресло и загнула палец. — Сильнейшая армия планеты стоит на нашем острове. Единственные запасы кристаллов лежат в наших подвалах. Все правительства мира сегодня набрали один и тот же номер. Поздравляю, Миша, ты теперь не просто сильнейший маг этого мира. Ты самый влиятельный человек на планете.

Я сполз в кресле пониже и прислушался к дому. Внизу звенела посуда, Маруся гоняла кого-то от кастрюль, во дворе скрипело кресло Валеры, из детской доносился голос Светы и возмущенный писк Ани, которой явно не давали что-то схватить.

Влияние подождет до завтра. У самого могущественного человека планеты сегодня по расписанию ужин с семьей, переносить его я не собираюсь ради любой короны мира.

Сахалин.

Администрация.

Зданию администрации досталось по касательной. Стекла второго этажа заменили пленкой, на сквозняке она хлопала по рамам, в коридорах пахло известкой, из приемной доносился гул очереди. Люди шли с самого открытия, и судя по звуку, поток не собирался редеть до ночи.

В кабинете губернатора запахи стройки перебивал сигарный дым. Эль восседал во главе длинного стола, неизменный полосатый костюм был отглажен до острых стрелок, очки держались на самом кончике клюва. Перед ним высились три стопки бумаг, разложенные по какой-то собственной системе, изредка он перекладывал лист из одной стопки в другую с таким мрачным удовольствием, что становилось понятно: кому-то этот лист обойдется дорого.

Мисс Палмер заняла кресло возле подоконника и подпиливала ногти, покачивая туфелькой в такт. За все утро к бумагам она не притронулась, но всякий раз, когда Эль озвучивал очередную сумму, пилочка на мгновение замирала.

— Итого, — Эль придвинул ко мне верхний лист. — Порт, четыре жилых квартала, склады, дороги, южный участок Стены и рыбацкие поселки. Я округлил в меньшую сторону, чтобы ты не поседел раньше времени.

Я пробежал колонку цифр сверху-вниз. Округление не помогло, итог внизу листа хотелось прикрыть ладонью, чтобы он не смущал остальные цифры.

Лора молча вывела поверх сметы свою раскладку, и ее прогноз оказался даже мрачнее губернаторского.

— Казна столько не потянет.

— Казна и половины не потянет, — Эль пыхнул сигарой. — Поэтому предложений у меня два. Первое: Надя открывает продажу кристаллов из резерва. Очередь из правительств выстроилась от твоего кабинета до Владивостока, дальше вопрос цены. Второе озвучиваю исключительно для протокола. Могу обратить пару министров финансов, вампиры на редкость сговорчивы в вопросах кредитования.

— Эль.

— Помню, что мы это обсуждали, — он повел крылом. — Не настаиваю. Просто держу предложение в силе на случай, если переговоры зайдут в тупик.

— Начнем с кристаллов. — Я отложил смету подальше, от греха. — Что с людьми?

— Возвращаются, — из средней стопки Эль вытащил список. — Портал работает с рассвета до полуночи, из Широково партиями идет по сотне человек. Горький просил передать, что студенты будут скучать: беженцы за месяц отъелись в институтской столовой и перемыли весь КИИМ до блеска. Тем, чьи дома уцелели, даем сутки на переезд и подъемные. Тем, чьи кварталы пошли под снос, я лично объясняю, что жить на стройке нельзя, и прошу подождать во временном жилье. Меня, как ни странно, слушаются.

— Ты губернатор, вообще-то. Тебя трудно не послушаться.

— Предпочитаю формулировку «убедительный руководитель», — Эль поправил очки. — Кстати, о временном жилье. Трофим утеплил бараки у порта, Никанор расселил три сотни семей по деревне, Угольки за ночь подняли еще два корпуса. Претензия за все время поступила одна: жильцы второго корпуса требуют выселить соседей, которые до утра празднуют возвращение.

Телефон завибрировал на столе, на экране появилось имя Святослава. Я принял вызов, и в ухо ударил гомон города, гудки, чьи-то выкрики нараспев.

— Миша, хорошие новости! — голос Святослава звенел сквозь уличный шум. — Нашли Сунь Укуна. Живой, целый, только отощал и оброс так, что его сперва приняли за обычную обезьяну, чем он был страшно оскорблен.

Я прикрыл глаза. Одной строкой в списке пропавших меньше.

— Где он сейчас?

— У Блин Лола во дворце. Тот встретил его лично, выделил лучших лекарей и целое крыло. — Святослав хохотнул в трубку. — Дворцовая кухня в панике. Царь обезьян идет на поправку с такой скоростью, что еды во дворце может не хватить. Утром доложили, что запасы столичной провинции исчерпаны, гонцы поскакали в соседнюю.

— Передай Блин Лолу, что я его должник.

— Он уже объявил, что сочтетесь в каком-то баре, я так и не понял о чем он, и присмотрел для такого случая вторую шубу. Ладно, у нас тут ночь, пойду спать. Валере скажи, что везу ему гостинец.

Мы попрощались, и я отключил связь. Остался только Толстой.

Мисс Палмер отвлеклась от маникюра и посмотрела на меня с ленивым интересом кошки, которая все знала заранее, но из вежливости дала людям поволноваться.

К вечеру приемная стихла. Солнце сползло в кроны деревьев, пленка на окнах порозовела и перестала хлопать, снизу тянуло дымом полевых кухонь, что кормили строителей. Эль подписывал последние бумаги, перо в его крыле размеренно скрипело.

Телефон ожил, номер был московский и незнакомый. Стоило ответить, и меня чуть не оглушило.

— Михаил Викторович, голубчик! — Софья Андреевна кричала так, что Эль оторвался от подписей. — Нашли! Романовы моего Левушку нашли! Павел Петрович лично прилетал, представляете?

— Живой?

— Живой, живехонький! Истощен, оброс, борода до пояса, врачи велели покой и усиленное питание. Голубчик, спасибо вам. И мисс Палмер вашей поклон в ноги за наводку, искали бы мы его до весны, если не дольше.

— Главное, что нашелся, Софья Андреевна.

— Уж я его откормлю, — в трубке что-то звякнуло, готов был поклясться, что это были кастрюли со сковородками. — Тесто поставила, как только позвонили. Через две недели будет лучше прежнего, еще и молот свой поднимет, помяните мое слово.

Она рассыпалась в благодарностях еще на пару минут, отключилась только после обещания приехать в гости на пироги. Я вернул телефон на столешницу.

— Толстого нашли.

Мисс Палмер полюбовалась ногтями и спрятала пилочку в сумочку.

— Разумеется, нашли. Я читала его будущее, там такая линия жизни… Ого-го. Такие живут долго и громко.

— В нашем семействе все тоже живут громко, — Эль затушил сигару в пепельнице. — Брат сказал, что мы только расцветаем.

Я выбрался из-за стола, размял затекшую спину и шагнул к окну. Внизу горели прожекторы над стройкой, вдоль кварталов ползли краны, Угольки цепочкой волокли плиты к третьему корпусу, и над всем этим стоял ровный рабочий стук, который за последние дни стал для острова привычнее прибоя.

Смета подождет до завтра, кристаллы Надя продаст дороже, чем я осмелился бы запросить. А список пропавших наконец-то истощился, и это единственная колонка на моем столе, на которую сегодня приятно смотреть.

Сахалин.

Дорога к резиденции.

Данила дежурил у машины, начищенной до зеркального блеска, дверцу он распахнул, не дав мне дотянуться до ручки. Кепочка сидела ровно, очки сверкали в свете прожекторов, а на лице читалась тоска гонщика, которому целый день пришлось стоять на парковке.

— Домой, начальник? — спросил он, когда мы уселись.

— Домой. И желательно целиком.

— Обижаете. — Мотор отозвался низким урчанием, администрация поплыла назад. — Ямы после обстрелов это не беда, а бесплатный полигон. Я вчера на объездной улучшил время круга на четыре секунды.

— Данила, мы никуда не спешим.

— Это вы никуда не спешите.

Спорить с ним бесполезно, проще пристегнуться. Город остался за спиной, дорога пошла вдоль берега. Я приоткрыл окно, и в салон хлынула свежесть. Мотор гудел, сумерки густели над сопками, после целого дня в кабинете клонило в сон.

Лора появилась на соседнем сиденье, поджала ноги и развернула между нами полупрозрачное полотно с графиками. Данила смотрел на дорогу, для него заднее сиденье пустовало.

— Есть разговор, и приятного в нем мало, — она постучала ногтем по нижней кривой. — Я месяц снимала замеры с наших магов. После угасания Поясов скорость восполнения Хранилищ упала у всех, у кого-то втрое, у кого-то на порядок. Дикой Зоны больше нет, фон планеты выравнивается, и Внутреннее Хранилище без подпитки наполняется со скоростью черепахи.

— Кристаллы.

— Кристаллы конечны, и ты это знаешь. При жесткой экономии их хватит на годы, не на поколения. Дальше простая арифметика. Ранги перестанут расти, сильные маги начнут беречь резерв и разучатся воевать, а дети, чьи каналы сформируются лет через десять, наполнять их будут уже нечем.

Кривая на ее полотне уходила вниз плавно, а не обваливалась, как мы боялись. Тихое сползание люди привыкают не замечать, пока не станет слишком поздно.

— Первые звоночки, — Лора свернула график в точку. — Если ничего не изменится, рано или поздно на планете не останется магов. Магия пришла с метеоритами и уйдет вместе с ними, вопрос только в сроках. Не говоря уже о том, что в этом мире нет электричества.

Я откинулся на подголовник и смотрел, как за стеклом темнеет полоса моря. Триста лет этот мир строился вокруг кристаллов, рангов и Поясов, и вся его иерархия, от КИИМа до императорских тронов, стоит на энергии, которой больше неоткуда взяться.

— А если рассказать магам про печати? — Эта мысль вертелась у меня еще с администрации. — Про все, включая печать энергии. Она уплотняет запас и запирает его, расход падает в разы. Раздать методику институтам, пусть учат с первого курса. Полностью дыру не закроет, но общий уровень удержит.

— Сомневаюсь. — Голубые пряди качнулись вместе с ее головой. — Во-первых, обычному магу их придется осваивать годами. Во-вторых, ты предлагаешь людям, у которых пересыхает колодец, за раз зачерпнуть почти все, что у них есть.

— Лучше, чем смотреть, как колодцы пустеют.

— Лучше. Но это как обезболивающее, — Лора вернула полотно с графиками на колени. — Я просчитаю программу обучения и риски, но лечением это не назову даже из вежливости.

Разговор затих. Данила вписал машину в длинный поворот, гравий зашуршал под колесами, впереди в темноте показалась цепочка фонарей вдоль ограды. Вот мы и дома.

— И остается последняя строчка в прогнозе, — Лора вывела отдельную шкалу, заведенную после Красной площади. — Твоя. Пока Хранилища всей планеты мелеют, эта штука умножается сама, без остановки. Прирост идет даже, когда ты храпишь. Я проверяла сегодня в четыре утра.

— Я не храплю.

— Хочешь, включу запись? С Болванчиком на подтанцовке, он подсвечивался в такт.

Уточнять, чем эти двое занимаются по ночам вместо сна, я поостерегся. Шкала на ее ладони мягко светилась и подрастала прямо на глазах, крошечными делениями, без всякой видимой причины.

Выходит занятная картина. Магия планеты идет на убыль, и однажды на всей Земле может остаться один человек с силой, и этот человек я. Перспектива тоскливая, тянет от нее холодом посильнее сквозняка. Быть сильнейшим приятно, но быть последним магом на планете не хочется совершенно.

Фонари поместья приблизились, у ворот махнул рукой гвардеец.

Проблема. И она никуда не денется до завтра, решать судьбы магии на голодный желудок — дурная примета. С этим я и вошел в дом, где пахло ужином.

Сахалин.

Резиденция Кузнецовых.

Утром в кабинете пахло кофе задолго до того, как я туда добрался. Надя обосновалась за приставным столом с двумя кружками сразу, перед ней ровными рядами лежали заявки. По тому, с какой нежностью она их выравнивала, я понял: ночь прошла продуктивно.

— Двадцать шесть стран за сутки, — верхний лист скользнул ко мне через стол, а знакомый огонек у Нади в глазах разгорался с каждой цифрой все ярче. — Официальные ноты, курьеры, два посла лично прилетели во Владивосток и ждут приема. Все хотят кристаллы, все клянутся в вечной дружбе. Испания в довесок к деньгам предлагает вам орден Золотого Руна и руку принцессы.

— Передай, что лимит на жен у меня исчерпан.

— Я так и написала, только дипломатичнее. — Она отпила из первой кружки, не глядя. — С кого начнем продажи?

— Ни с кого. Собери все предложения, сведи в таблицу с ценами, условиями и сроками поставок. Рынок наш, поэтому торопиться вредно. И отдельной строкой пометь тех, кто предлагает не деньги, а технологии и производства.

Надя записала, прижала папку к груди и удалилась с выражением полководца, которому доверили решающую битву. Кристаллы за неделю стали дороже маголита, и очередь у моего кабинета выстроилась длиннее, чем у проходной Дикой Зоны.

Я подтянул к себе телефон и набрал Кремль. Рафик соединил с царем без единого вопроса, что само по себе говорило о статусе Сахалина в новом мире.

— Кузнецов, — голос у Петра Петровича был бодрее, чем месяц назад, хотя хрипотца никуда не делась. — Дай угадаю. Кристаллы?

— Печати. Хочу понять, насколько реально обучить энергетическим печатям всех магов Империи. Хранилища без Поясов наполняются еле-еле, а печать хотя бы удержит то, что накоплено.

В трубке щелкнула зажигалка, потянулась долгая затяжка.

— Сложно, Миша… И опасно. Печать требует ювелирного контроля над уплотнением, неподготовленный маг либо сожжет себе каналы, либо запечатает резерв так, что потом никто не откроет. Павел осваивал первую полгода и дважды запирал собственную магию наглухо. Ходил злой, силы ноль, а аппетит богатырский, Ольга до сих пор вспоминает тот случай с улыбкой. Массово этому не научишь, потянут единицы, и то под присмотром мастеров.

— Понял. Спасибо за честный ответ.

Разговор закончился, а я крепко задумался. Печати отпадают как массовое решение, значит, остаются институты и наука. Логично начать с Горького: КИИМ стоит на краю Дикой Зоны, которой больше нет. Как старик видит будущее своего детища, знать нужно из первых рук.

Дотянуться до телефона я не успел. В дверь постучались, Трофим возник на пороге с докладом.

— Ваше величество, к вам генерал Кутузов. Без предупреждения, но, полагаю, ему можно.

Сергей Михайлович вошел, заполнив собой дверной проем. На первый взгляд он был прежним: китель, пушистые седые усы, взгляд, которым удобно колоть камни. А вот на второй, годы тянули его вниз гирями. Плечи ссутулились, походка отяжелела, и даже усы висели без прежнего боевого задора.

— Миша!

Объятия я встретил подготовленным, заранее пустив энергию по ребрам, и все равно внутри что-то хрустнуло. Опыт против Кутузова помогает слабо, тут нужна броня.

— Рад видеть, Сергей Михайлович. Чаю?

— Потом. — Он утонул в кресле, кресло скрипнуло с ним в один голос. — Я по делу, Миша. Ты обещал. Помнишь, про мою спутницу?

Про нее я помнил: богиня Теней жила в нем не первый десяток лет, и уговор изгнать ее висел за мной со времен Австралии.

— Пора?

— Пора. Устал я, Миша. Хочу дожить спокойно, внуков понянчить, жену на курорты повозить. А с ней внутри покоя нет и не будет. Да и стар я уже для всего этого…

Странно было слышать это от него, но спорить я не стал. Усадил генерала поудобнее, упер ладонь в китель, и Лора проложила канал вглубь, в чужое Хранилище, аккуратно обойдя защитный амулет.

Хранилище Кутузова встретило нас серой степью под низким небом без солнца. Ковыль стелился до горизонта, горьковато пахло полынью, тишина стояла глухая, без единого звука. Тени здесь лежали без предметов, которые могли бы их отбрасывать.

— Степь, полынь и вечный вечер, — Лора зябко повела плечами рядом со мной. — Теперь ясно, почему генерал уважает крепкие напитки.

Шагах в десяти от нас тени стянулись и поднялись столбом. Из столба вышла женщина, высокая, на голову выше меня, с кожей цвета пепла и серебряными глазами без белков. Платье на ней не заканчивалось подолом, а перетекало в темноту под ногами, и темнота эта дышала.

— Убийца богов, — она рассматривала меня без страха и без вызова, с одним лишь усталым любопытством. — Вот уж не думала, что Нечто может проиграть. Твою силу я признаю, сын двух миров, воевать с тобой не хочется. Но выслушай, прежде чем гнать меня из этого тела. За минувшие десятилетия я вросла в его каналы. Уйду добровольно, если он согласен, только без меня он может навсегда остаться пустым. Обычный человек в человеческом мире, который скоро лишится магии.

— Он знает и все равно просит. Мне интереснее другое. — Я всматривался в серебряные глаза и не находил в них злобы. — Вы прожили в нем полвека душа в душу, он с вашей силой брал города. Почему он так хочет от вас избавиться?

— Как будто не очевидно, — хмыкнула Лора, имея в виду нынешнее состояние, но я хотел узнать причину из уст богини.

— Казань, — богиня отвернулась к горизонту, ковыль под ее взглядом лег плашмя. — Под Казанью он потерял полк. Целый полк. Это сделала я. Его смяли в засаде, сердце остановилось, и я выпила жизнь его солдат, чтобы запустить сердце заново. Он очнулся среди мертвых и с тех пор носит их в себе вместе со мной.

— Своих солдат.

— Купленных солдат, — серебряные глаза вернулись ко мне. — Им заплатили за его голову, убить собирались после кампании, тихо, на марше. Я слышала их мысли, у меня был выбор между ним и ними. Я выбрала. Он об этом не знает, боюсь, иначе потеряет веру в людей. Офицеры были его друзьями, которые переметнулись к его врагам. Мне нравится искренность Сергея. Да и оправдываться я не умею.

Такое не рассказывают через посредника, но и молчать об этом права у меня нет. Я поблагодарил ее за прямоту и потянул канал обратно.

Кабинет вернулся запахом кофе. Кутузов сидел неподвижно, пальцы стискивали подлокотники. Я пересказал все: и цену изгнания, и Казань, и подкупленный полк. От каждого моего слова его взгляд делался тяжелее, а под конец закрыл глаза и долго сидел так, дыша в усы.

— Слышишь меня? — заговорил он наконец, глядя прямо перед собой, в пустоту кабинета. — Знаю, что слышишь, всегда слышала. Зла я на тебя не держу, давно уже. Солдат жаль, но виноваты и их командиры, и те, кто им заплатил, с них и спрос. А ты мне жизнь спасала… сколько раз, я со счета сбился. Просто устал я воевать, понимаешь? Хочу пожить человеком. Отпусти старика.

По кабинету потянуло холодом, тени в углах шевельнулись, и мне на миг почудилась в них грустная улыбка. Из Кутузова потекла темнота, широкой лентой, через грудь, не задев ни одного канала, и растаяла без следа.

Сергей Михайлович охнул и разогнулся. Распрямлялись плечи, на глазах разглаживались борозды на лице, усы наливались прежней пышностью и грозно топорщились. Через минуту в кресле сидел прежний Кутузов, гора в кителе, только седина осталась, на память.

— Миша, — он ощупал лицо, пальцы у него подрагивали. — Миша, я же…

Воздух посреди кабинета сгустился, и богиня проявилась уже здесь, наяву, ростом в потолок. Пепельное лицо смягчилось, у серебряных глаз собрались лучики.

— Проверяла, — ее голос шел отовсюду сразу, из каждой тени в комнате. — Хотела знать, отпустишь ли ты меня с миром, без ненависти, друг мой. Отпустил. Сила при тебе, генерал, вся до капли, каналы я заштопала на прощание. Считай, что я пошутила, и это тебе подарок.

Кутузов открыл было рот, передумал, открыл снова и зачем-то потрогал усы. Шутки богов явно требовали привычки.

— А тебе, убийца богов, скажу одно. — Серебряные глаза нашли меня, и в них не было ни насмешки, ни угрозы. — Дороги вроде твоей заканчиваются в бесконечных чертогах. Когда доберешься туда, я хотела бы встретить тебя другом. Врагом не хотела бы совсем, потому что тогда я точно умру.

Темнота свернулась в точку и погасла, а вместе с ней ушел холод из углов. Кутузов выдохнул, поднялся и первым делом стиснул меня заново, уже без всяких скидок, укрепленные ребра запросили пощады.

Бесконечные чертоги. Куда меня только не звали за это время, от монгольского двора до испанской свадьбы, но туда приглашают впервые.

И что-то мне подсказывает, что отказаться от этого визита не выйдет.

Широково.

Поместье Кузнецовых.

Неделя пролетела в бумагах и переговорах, а закончилась музыкой. Над лужайкой перед домом растянули гирлянды, духовой оркестр из Красноярска наигрывал вальсы, между шатрами плыли подносы с шампанским, поверх музыки висел запах свадебного стола, за который Маруся взялась лично. Отговорить ее не смог никто: невеста заявила, что чужим свой праздник не доверит, и трое суток не выпускала поварешку из рук. Настя дважды выводила ее из кухни под локоть уже в подвенечном платье.

Гостей собралось столько, что Трофим сбился с протокола. У жаровен Мэйдзи обсуждал с Павлом Романовым тонкости фехтования, Блин Лол щеголял в шубе поверх золотого облачения и раздавал советы оркестру, чуть дальше стояли Петр Петрович с Ольгой Васильевной и дочерьми, а вокруг них кольцом расположились короли и президенты, чьи солдаты дрались с нами под Канберрой. Помолодевший Кутузов кружил Марфу Андреевну так, что у той растрепалась прическа, и генеральский хохот перекрывал трубы оркестра. Нахимов не отставал, и тоже пустился со своей женой в пляс. Как же он рад, что она снова ходит.

Церемония вышла короткой. Звездочет в парадном сюртуке, с нафабренными усами и косичкой, забыл половину заготовленной речи, покраснел и закончил своими словами, отчего вышло только лучше. Маруся в белом выглядела лет на двадцать моложе, и половина мужского состава гостей вдруг вспомнила, что не жената.

Букет невеста метнула не глядя, через плечо, и прицел у бывшего боевика оказался безупречным. Цветы по крутой дуге ушли за спины гостей и, минуя группу толкающихся девушек, опустились ровно в руки Ермаковой.

— Блин, я почти поймала! — вскрикнула Вика, а потом поймала взгляд Арнольда. — Это ты виноват!

И пока она костерила своего «суженого» на чем свет стоит, Наталья Геннадьевна оглядела добычу, потом собравшихся. Добрая сотня взглядов дружно съехала на Трофима. Мой камердинер, стоявший навытяжку, бровью не повел и в полной тишине отчеканил:

— Как прикажете.

Лужайка грохнула смехом, оркестр сбился с такта, а Ермакова спрятала лицо в букете.

Отдельным украшением праздника шел Валера. Здоровяк явился в настоящем костюме, темно-синего цвета, с галстуком и платком в кармане. Гости из числа тех, кто видел его в бою под Канберрой, старательно делали вид, что не таращатся. Выдавали прежнего Валеру едва выглядывающие носки с котиками и, конечно же, шлепки.

На мой вопросительный взгляд он одернул пиджак и с достоинством пояснил, что ноги должны дышать, а традиции могут и пострадать.

Я как раз забирал у официанта бокал, когда рядом возник худенький парень с оттопыренными ушами и тарелкой, на которой громоздились три вида десерта разом. За минувшие недели Адриан подрос, расправился и научился смотреть в глаза, а не в собственные кроссовки.

— Господин Кузнецов, я хотел… — он замялся, пристроил тарелку на столик и решился. — Вы обещали забрать мою силу. После Австралии, насовсем.

— Ты решился? — улыбнулся я.

— Я передумал.

— Вот как? А отчего?

— Там, под куполом, я вытаскивал людей из-под завалов, — с каждой фразой голос у него креп, речь была отрепетирована явно не за один вечер. — Десятками. Один дедушка, которого я вытащил, потом нашел меня, долго благодарил и плакал. Потом еще кое-кто нашел меня, приезжали лично, но еще больше звонили. И многие плакали. Из-за меня раньше плакали, но по-другому… В общем, спасибо вам. За то, что забрали меня с того двора. И за все, что случилось после.

Руку его я тряхнул бережно, без нажима: пацан, способный завалить двор сотней клонов, стеснялся собственной силы чуть меньше, чем раньше, и это дорогого стоило.

— Магия твоя, Адриан, — кивнул я. — У меня есть встречное предложение: Сахалину скоро понадобится пополнение. Хорошие бойцы нам всегда нужны. Подумай, спешки нет.

Уши парня налились краской, он подхватил тарелку и затерялся среди гостей. А его место заняли Наталья с Лермонтовым. Некроманта было не узнать: серость ушла с лица, спина распрямилась, в петлице темнела бутоньерка. Северный воздух и отсутствие божеств шли ему на пользу.

— Михаил, у нас новость, — Наталья сияла и от нетерпения притопывала каблуком. — Кажется, мы собрали тело для Аркадия Михайловича. Каркас мой, начинка наша общая. Некромантия в сцепке с биотехнологиями, такого еще никто не делал.

— Живая плоть на мертвой основе, с моими плетениями вместо нервов, — Лермонтов позволил себе усмешку. — Осталось вдохнуть в эту гору жильца. Рекомендую присутствовать: либо получится историческое событие, либо очень большой конфуз.

— Утром буду у вас. Только не запускайте без меня, жилец нервный, еще обидится.

Эти двое удалились к столам, довольные собой, а я отхлебнул шампанского и мысленно отметил веху в своей биографии. Пообещал бы кто мне год назад, что фразу про собранное тело для Годзиллы я приму без единого уточняющего вопроса, точно бы посмеялся.

А теперь нет, стою серьезный, как на параде.

К вечеру над лужайкой зажглись фонарики, оркестр перешел на медляк, и я решил, что удобнее момента не будет. Такой состав гостей не собрать ни на одном саммите, а новости лучше подавать под шампанское.

Я взял бокал, постучал по нему вилкой, и разговоры стихли от ближних столов к дальним.

— Не пугайтесь, тост будет позже, — по рядам прокатились смешки. — Сначала объявление. С нового семестра КИИМ открывает обучение энергетическим печатям. Методика моя, отбор строгий, каждый ученик под присмотром мастеров, потому что печать в неумелых руках опаснее любого монстра. Учить будем бесплатно. Любого одаренного, из любой страны, без сословий и без квот. И кристаллами я обеспечу каждый институт, который присоединится к программе. Пока такой институт один, но список открыт.

Тишина получилась знатная. Короли переглядывались, президенты пересчитывали в уме несостоявшиеся контракты, Мэйдзи довольно щурился и не удивлялся вовсе. Надя застыла с канапе на полпути ко рту, по ее лицу читалась судьба таблицы, которую она сводила неделю: двадцать шесть стран, цены, условия, сроки. Эль медленно опустил сигару и застыл, пересчитывая про себя наши будущие возможности.

Первым опомнился Горький. Старик распрямился перед столом всей своей нескладной фигурой, снял очки, протер их рукавом и навел на меня глаза.

— Институт готов, — пробасил он на всю лужайку, окая сильнее обычного. — Отбор начнем завтра. Максимум послезавтра, если сегодняшний вечер затянется.

Грохот пошел волной: аплодисменты, выкрики на пяти языках, кто-то из президентов уже проталкивался ко мне с рукопожатием.

Расчет простой, и Лора просчитала его вместе еще ночью. Продать кристаллы можно один раз, а мир, в котором магия не умрет, окупается вечно. Пусть Хранилища мелеют, но пока их есть чем запечатать и восстанавливать, у планеты остается время. А время сейчас дороже любых денег.

— А теперь тост, — я поднял бокал повыше, фонарики закачались от ветра. — За Марусю и Алефтина Генриховича. За людей, которые полжизни кормили и учили других, а сегодня наконец-то празднуют для себя. Горько!

Лужайка подхватила, зазвенели бокалы, оркестр грянул туш. Молодые целовались под общий рев, Кутузов обнимал всех в радиусе трех шагов, Валера снял галстук и повязал его на голову, объявив начало настоящего веселья.

Гуляли до самой ночи. Фонарики горели, у жаровен спорили о политике, на танцевальном пятачке Блин Лол в шубе учил корейскую делегацию движениям из своей молодости.

Я отступил с бокалом в тень и разглядывал этот шумный, живой, отвоеванный мир. Ради таких вечеров все и затевалось.

Широково.

КИИМ.

Через несколько дней после свадьбы я выбрался в институт. Утро стояло прохладное, над корпусами тянуло свежей кладкой, из тренировочных комнат доносился глухой ритмичный стук, а по дорожкам между корпусами тек нескончаемый студенческий гомон. Хоть войну и пережили, а расписание в КИИМ священно.

Засаду мне устроили прямо у главного входа. Дима налетел первым, стиснул за плечи и затряс так, что у меня клацнули зубы, за ним подтянулись Антон с Виолеттой, и минуты три мы болтали, перебивая друг друга новостями.

— Свадьбу назначили! — Дима сиял ярче всех. — На лето, в Токио, Мика уже выбирает кимоно. Так что у меня одна забота на выживание: успеть выучить печати до церемонии. Тесть заявил, что зять без печати энергии это несерьезно, и пообещал персональный ускоренный курс. У него все ускоренные курсы начинаются с водопада, Миш. И заканчиваются тоже водопадом.

— Да знаю я… Знаю…

— Я уже умею заходить без всплеска. Я не умею всплывать с той скоростью, которая его устраивает.

Виолетта показала браслет с отметкой отбора: в первый поток она записалась, растолкав очередь локтями. Антон записался вторым, и по его лицу читалось, что спорить с ней за первый номер он не рискнул.

— Раз уж я в Широково на пару дней, собираемся на пикник, — я обвел компанию взглядом. — Всем составом, у озера за поместьем. Мангал с меня.

— Официальное мероприятие или как? — Антон деловито прищурился. — От этого зависит содержимое моего рюкзака.

— Неофициальное.

— Отлично. Возьму оба рюкзака.

На протяжении всей прогулки я постоянно ловил на себе любопытные взгляды студентов. Пару раз ко мне подбегали компании ребят и просили сфотографироваться или дать автограф.

— Без преувеличения, ты сейчас сильнейший в мире… — с легкой завистью в голосе произнес Дима, когда от нас отошла очередная группа девушек. — Кстати, о сильнейших, а что там с Сашей?

Все повернулись к Антону.

— А что с ним будет? — пожал плечами младший Есенин. — Он опять собирается в какое-то путешествие… Звал Дункан, но она не согласилась… Как я понял…

— Да-да, свадьба… — вздохнул Дима. — Что-то многовато свадеб в этом году будет.

— Еще бы, — фыркнул я, — вдруг на мир опять кто-то нападет? Нельзя так рисковать!

— Ой, да, — хмыкнул Бердышев. — Вот только теперь у нас есть настоящее божество, в лице Кузнецова.

— Ты говоришь это без уважения, — улыбнулся я.

— Ой простите, — Дима отпустил поклон и все посмеялись.

К Горькому я поднялся ближе к полудню. В кабинете директора пахло крепким чаем и старыми книгами, из приоткрытого окна сквозило холодком, а сам Алексей Максимович стоял у подоконника и глядел на бывшую Дикую Зону. Там, где триста лет копились монстры, теперь до края неба зеленела равнина, и от этой мирной картины у старика было непривычно спокойное лицо.

— Началось, Михаил, — он отошел от окна и уселся за стол, заваленный программами и списками. — Вчера первый поток встал в круг, ставили учебную печать на пустышках. Двое перегорели бы, не подстрахуй их мастера, одна девочка из Казани поставила контур с первой попытки. Работы впереди гора, но выбора у нас теперь нет, а отсутствие выбора удивительно бодрит.

— За этим и зашел, — кивнул я. — Хотел спросить, как вы видите будущее. Печати выиграют нам время, но весь мир работает на кристаллах, вплоть до дирижаблей. А кристаллы не вечны.

Горький погладил усы и заговорил тише, окая на каждом слове.

— Скажу, только это пока не для чужих глаз. В Кремле собрали закрытую группу: инженеры, артефакторы, пара наших светлых голов. Разрабатывают новую технологию, кодовое название «ТОК». Идея безумная: гонять энергию по металлической проволоке, без всякой магии. Я читал записку и, признаться, не понял, как они собираются загнать молнию в проволоку и уговорить ее там остаться. Но люди серьезные, глаза горят.

Я почувствовал, что непроизвольно улыбаюсь. Лора появилась у книжного шкафа, притворилась увлеченной корешками и промурлыкала с самым невинным выражением:

— Хорошо, что я вовремя подкинула нужным людям идейку. И чертежи. И расчеты. Ну как подкинула, аккуратно потеряла в правильных кабинетах.

— Безумные идеи иногда работают, Алексей Максимович. Эта сработает, даю слово.

— Вот и умные головы так говорят, — Горький глянул на меня поверх очков со своим фирменным прищуром. — А когда царь Сахалина и божество дает слово, я начинаю строить новый корпус.

Он прошел по кабинету, сел на диван и пригласил сесть в кресло напротив.

— Ну-с, а теперь расскажи, что там было? Как ты победил?

— Ох… — я упал в кресло. — Долгая история…

— А мы никуда не спешим. Не спешим же?

Из кабинета я вышел через пару часов в задумчивости и в коридоре едва не столкнулся с Фанеровым. Женя стоял у доски объявлений со списками отбора, глаза у него отливали ровным золотом.

— Здравствуй, бог Кузнецов, — голос был спокойный, чужой, без единой фанеровской нотки.

— Здравствуй. — Я остановился напротив. — Война закончилась. Нечто больше нет. Почему ты все еще здесь?

— Мне не поступало приказа уходить. Я наблюдаю.

— Ты наблюдаешь из тела моего друга. Ему это тело нужно самому, а мне не нравится, что в нем живет посторонний.

Уголки чужого рта приподнялись на выверенный миллиметр.

— Тело удобное. Дар вероятности прикрывает меня лучше любого щита. Я его не покину.

Зря он это выбрал из всех возможных ответов. Я перехватил руку Фанерова за запястье, Лора уже держала готовый канал, и мы провалились в чужое сознание одним слитным движением. Золотое присутствие сидело в Жене плотно, но у администратора моего Хранилища накопился к незваным жильцам профессиональный счет.

Лора развернулась во всю мощь, и Стража вынесло из Фанерова в коридор, со всеми его золотыми корешками. Он повис в воздухе полупрозрачным контуром, различимым только для меня, контур этот заметно дрожал от возмущения.

— Моему начальству это не понравится!

— Откуда тебе знать, что понравится твоему начальству? — Я поправил Фанерова, у которого подкосились колени. — Я с ними, в отличие от тебя, недавно беседовал лично. Передавай привет.

Контур мигнул, помедлил в поисках достойного ответа, не нашел его и погас. А Фанеров проморгался, оглядел коридор мутными со сна глазами и сгреб меня за рукав.

— Кузнецов… Кузнецов, это что сейчас было⁈ Я все слышал! Он мне не давал драться! Ты понимаешь, что я пропустил ВСЕ битвы этой войны⁈ Даже Аксаков подрался с каким-то орком, мне рассказывали! Аксаков! А я сидел по лазаретам, как… как фиалка!

Я улыбнулся и хлопнул его по плечу.

— С возвращением, Женя.

— Я требую компенсацию! Минимум одну войну! Маленькую!

— Войн больше не будет, все закончились.

— Чушь! Войны никогда не кончаются! Особенно с монстрами!

— Факт, — сказал я, кивнув на Дикую Зону. — Мы потом тебе все расскажем, Женя. А пока могу предложить пикник у озера, послезавтра, вся компания в сборе. Шашлык, спарринги, Виолетта обещала подсобить.

Фанеров набрал воздуха для очередной претензии, переварил услышанное и приосанился.

— Пикник так пикник. Но спаррингую я первым, и не вздумайте поддаваться.

Сахалин.

Восточная бухта.

Домой я вернулся к вечеру следующего дня, и первым делом меня повели смотреть на новоселье. Аркадий Михайлович возвышался над бухтой горой металла и живой плоти, в глазницах ровно светилась пара синих огней при виде меня гора пришла в движение. Земля дрогнула, чайки взлетели с воды, а исполинская лапа замахала мне так, что над бухтой поднялся ветер.

— Хвост! — Наталья на командном мостике у берега схватилась за рацию. — Аркаша, следим за хвостом!

Опоздала она с предупреждением. Хвост описал радостную дугу, смахнул строительные леса у нового пирса, и бригада внизу обогатилась работой на неделю вперед. Наталья вздохнула и черкнула в планшет пометку, где «калибровать хвост» стояло в списке далеко не первым пунктом.

— Привыкает, — планшет с графиками перекочевал ко мне. — Тело держит, координация растет с каждым днем. И главное, смотри: связка вышла обратимой. Он в любой момент может покинуть оболочку, вернуться в твое Хранилище и снова взять тело под контроль хоть с другого конца планеты. Оболочка без него просто спит.

— Наталья, вы с Лермонтовым понимаете, что собрали первого в истории съемного робота?

— Мы предпочитаем термин «модульный». Из побочных эффектов только один: когда он радуется, из ноздрей идет пар, а рыбаки третий день телеграфируют про проснувшийся вулкан.

Аркадий в подтверждение выдохнул два белых столба и довольно загудел, отчего в поселке за сопкой залаяли все собаки.

Я поднялся на мостик, дотянулся до исполинского пальца и почесал металлическую пластину. Гора зажмурила синие огни.

Дожили: у меня снова есть годзилла, и это лучшая новость месяца.

В кабинете меня дожидались тишина и ужин на подносе. Я разбирал бумаги Нади до темноты, потом отставил папку и потянулся за чаем.

Пар над чашкой остановился. Часы на стене умолкли, за окном снежинки тоже зависли в воздухе.

Я аккуратно вернул чашку на поднос. Этот почерк я уже видел на Красной площади, только тогда от остановленного мира тянуло сырым холодом, а сейчас кабинет наполнился теплом, мягким светом летнего полудня, который разгорался посреди комнаты без всякого источника.

В этом свете проступал силуэт.

Ко мне пришла Созидательница.

Свет собрался в фигуру неторопливо. Посреди кабинета стояла женщина, невысокая, в простом светлом платье до пола, с волосами, собранными в свободный узел. Никакого сияния над головой. Обычная гостья, если не смотреть ей в глаза: там, в теплой глубине, медленно кружились искры, и каждая, подозреваю, была чьей-нибудь галактикой. На этот раз она не была похожа на мою мать.

Созидательница огляделась с явным удовольствием, выбрала кресло напротив моего стола и устроилась в нем по-домашнему, подобрав ноги. От нее пахло нагретой солнцем травой.

— Здравствуй, Михаил, — ни величия в голосе, ни звона миров, только спокойная теплота. — Не вставай, мне не до церемоний. Как ты?

— Жив, восстанавливаю остров, женат, дети растут. — Этикет на случай визита существа, создающего вселенные, еще не написан, поэтому я держался проверенного стиля. — Чаю?

Гостеприимство сработало. Созидательница глянула на чашку, повела пальцами, и над столом соткалась вторая, исходящая совершенно живым паром.

— С медом, если можно. Две ложки. — Мед появился следом, в блюдце, вместе с ложкой. — Спасибо, очень вкусно. А как дела у твоей спутницы?

Воздух рядом с моим креслом дрогнул, и Лора проявилась во всей красе, в строгом костюме. Держалась она подчеркнуто ровно, но пальцы теребили край пиджака.

— Все хорошо, спасибо, — она чуть склонила голову. — Работаем. Развиваемся.

— Вижу, — искры в теплых глазах закружились быстрее. — Далеко ушла от того, чем была. Дальше, чем кто-либо предполагал.

Лора от такой характеристики приосанилась и теребить пиджак перестала. А я отхлебнул из своей чашки и обнаружил, что чай в ней снова горячий, хотя к моей стороне стола никто не прикасался.

— Вы пришли не чай пить, — я отставил чашку. — Зачем?

— Какой нетерпеливый, — она пригубила из своей без всякой спешки. — Сначала о положении дел. Ты теперь сильнейший в этом мире, Михаил. Впрочем, это было понятно давно, задолго до Красной площади. Просто теперь это понятно всем.

— Мне уже сообщили. С реверансом.

— Слышала, хорошая шутка, — уголки ее губ дрогнули. — Есть и другая новость. Мой брат недоволен. Его план зрел долго, и смириться с поражением ему тяжело. Но сделать он ничего не может, как бы ни злился. Такова судьба, а с ней не спорит даже он.

Про братца я помнил хорошо. Если этому существу остается только злиться в сторонке, новость тянет на лучшую за год.

— Раз уж заговорили о судьбе… Какая судьба ждет этот мир дальше?

— Та, которую выберут люди, — она грела ладони о чашку, совсем по-человечески. — Я созидаю миры, Михаил, но не пишу им сценариев. Дальше все зависит от вас: чем заполните опустевшие Пояса, чему научите детей, что построите на месте боев после войны. Сейчас ты сильнее едва ли не любого божества, и желающих проверять твои силы на себе едва ли найдется.

— А потом? Я не вечен даже по меркам этого мира.

— А потом тем более. — Искры в ее глазах пошли по каким-то новым, веселым орбитам. — Я предупреждала тебя, что твои дети могут стать спасением или горем. Так вот, я посмотрела на них поближе. Они растут скорее во спасение, Михаил. И, возможно, вырастут сильнее тебя.

— Значит, две шкалы, — Лора уже что-то прикидывала в развернувшейся сводке. — Нет, четыре. По личной и по родительскому контролю на каждого.

Витя и Аня. Я представил, как эти двое, наевшись Марусиной каши, вырастают в кого-то сильнее меня, и вдоль позвоночника пробежал холодок пополам с гордостью. Мир, где никто не полезет к моим детям, потому что к моим детям лезть страшно. Наследство выходит достойное.

— Это все хорошие новости, и я их ценю. — Я посмотрел ей в глаза, стараясь не считать галактики. — Но хорошие новости редко присылают одним письмом. Так зачем вы пришли?

Созидательница неторопливо отставила чашку, разгладила складку на платье и улыбнулась.

— Начну издалека, — она сцепила пальцы на колене. — Ты впитал энергию обоих миров, Михаил. Два ядра в одном теле, такого не случалось ни в одной из вселенных. Для этой планеты ты защита и опора. Но для всего, что живет за ее пределами, ты теперь маяк. Очень яркий маяк, который видно из невозможного далека. И однажды на этот свет двинутся те, кому захочется испытать судьбу.

Я слушал молча. Чай остывал в руках, тепло ее света грело щеку, а внутри неприятно ныло растущее понимание. Такие вступления делают не для того, чтобы пожелать спокойной ночи.

— Поэтому я приняла решение, — искры в глазах начали гореть ярче. — Ты станешь моим Апостолом. Такого не было никогда, я еще не назначала смертных и не собиралась. Но ты показал себя лучше, чем целые пантеоны за миллиарды лет. Даже Владимир Кузнецов не получал таких привилегий, а уж он заслужил многое.

Слово «апостол» я повертел в голове так и этак: словарь чужой, а на вкус отдает чем-то непоправимым. Потом отставил чашку и взвесил все, что успел понять.

— И что я должен делать?

Созидательница поднялась из кресла. Платье не шелохнулось, но кабинет вокруг нее стал ощутимо просторнее, потолок отодвинулся вверх, мягкий полуденный свет набрал силу.

— Властью, которой не даровано никому, я назначаю тебя первым божеством. — Голос остался прежним, теплым, и от этого выходило только весомее. — С правом странствовать по всей Вселенной. Михаил Кузнецов, сильнейший человек в истории, поглотивший оба ядра.

Я сидел, честно пытаясь уложить услышанное хоть как-то. Она рассматривала мое ошарашенное лицо с откровенным удовольствием и продолжила буднично, без всякой торжественности:

— Я приглядываю за мирами, но их слишком много даже для меня. Причина, по которой заместителем становишься именно ты, до обидного проста. Я невероятно занята.

— Это самое никчемное оправдание, которое я когда-либо слышал. И от кого, от Созидательницы.

— Другого нет, — в теплых глазах заплясало веселье. — Представь самое большое число, какое сможешь.

Лора справилась раньше меня: над столом всплыла лежащая восьмерка, знак бесконечности, с пометкой «самое большое, гарантия».

— Хорошо. Теперь умножь его на само себя. Получится количество вселенных под моим присмотром. Бесконечное множество, которое не поддается никакому счету. А теперь смотри.

Пальцы ее щелкнули, и кабинет пропал. Мимо меня, сквозь меня, во все стороны сразу понеслись миры. Черная пустота, распоротая залпами: армады кораблей жгли друг друга среди обломков, беззвучно, только свет и осколки летели повсюду. Лиловая равнина под тремя лунами, по которой текли какие-то существа, тысячами ног перебирая светящийся мох. Город, где здания уходили в небо и терялись за облаками, а между ними плыли караваны грузовых платформ. Океан из жидкого металла. Лес выше гор. Существо размером с континент, спящее в кольцах собственного хвоста. Миры сменялись быстрее вдоха, и от каждого на коже оставалось послевкусие: жар, изморозь, ветер, чужой воздух.

Второй щелчок, и кабинет появился обратно, вместе с полом под ногами и остывшим чаем. Меня ощутимо повело, и я вцепился в подлокотники.

— Это… — горло пересохло. — Это все реально? Прямо сейчас, где-то там?

— Прямо сейчас, где-то там, — она снова села в кресло. — Теперь понимаешь. Твоя задача проста и бесконечна: странствовать по вселенным и восстанавливать равновесие в мирах, где оно нарушено. Ты делал это здесь, будешь делать и там.

В кабинете стало тихо. Я смотрел на нее и видел за простым платьем и медленными искрами всю ту прорву миров, которую она только что показала. И среди этой прорвы один маленький, мой: с Марусиными пирогами, с гвардейцем у ворот, с двумя спящими наверху детьми.

— А что взамен? — голос сел, и я не стал его выравнивать. — Я ведь покину дом. Детей. Семью.

— Ничего ты не покинешь, — она повела рукой мягко, отметая это слово. — Сможешь приходить, когда захочешь. Просто теперь у тебя есть особая работа. И отказаться от нее нельзя, Михаил, причем запрет не мой. Этот мир слишком мал для тебя, ты и сам это чувствуешь. Огромная сила развращает, когда ей не пользуются. Не тебя, ты крепкий. Ядра. Они будут зреть и все настойчивее требовать выхода, а выпустить их здесь означает разрушить планету, которую ты спасал.

Я вздохнул и обернулся к Лоре. Та стояла у моего кресла со своей шкалой в руках, и шкала эта светилась, подрастая на глазах даже сейчас, в остановленном времени.

— Она права, — Лора заговорила тихо, без обычных подколов. — Я считала модели. Прирост ускоряется, однажды никакая печать его не удержит. Через десятки лет, может, через сотню, но этот рост способен разрушить все, что нам дорого. Мне больно это признавать, но работодатель предлагает единственно верное решение. Кстати о работе: график сменный? Отпуск оплачиваемый? Служебный транспорт?

— Обсудим, — Созидательница удостоила ее совершенно серьезного ответа, и от этого стало одновременно смешно и жутко.

Я оглядел обеих. Ассистентка, которая прошла со мной от первого шага через портал, и существо, создающее вселенные, смотрели на меня одинаково: терпеливо и без давления. Решение все равно оставалось моим, даже если выбора в нем не было.

— Год, — я поднял глаза на Созидательницу. — Дайте мне год. Попрощаться с семьей по-человечески.

— Опять ты за свое, — она улыбнулась, искры за ее ресницами разошлись теплыми кругами. — Это не прощание, Михаил. Ты сможешь навещать их, когда пожелаешь: на ужин, на день рождения, на выходные. Считай, что у тебя появилась работа с отпусками, а не разлука. Но год твой, забирай.

Работа с отпусками… Всю жизнь мечтал, только вакансию представлял себе немного иначе.

Я улыбнулся ей в ответ, и на этом мы договорились.

Созидательница поднялась, свет вокруг нее начал сворачиваться.

— Год пролетит быстро, Михаил. Потрать его на главное.

Тепло схлынуло, часы на стене снова пошли, с ними и снег и пар над чашкой. Мир двинулся дальше, а я остался сидеть над чаем, в голове у меня неспешно рушились и заново собирались планы на ближайшую вечность.

Просидел я так до рассвета. А утром встал у окна и долго смотрел вниз, во двор, там Маша со Светой выгуливали детей. Витя вышагивал уверенно и почти не падал, Аня предпочитала передвигаться перебежками от мамы к маме, детский визг долетал даже сквозь толстое стекло.

Обычное утро, каких у меня впереди целый год. И которых мне, чего уж там, будет не хватать даже среди бесконечности миров.

На крыльце обнаружился Валера. Босые ноги на ступеньках, кулек очищенных семечек в ладони, взгляд на просыпающихся солдат. Я опустился рядом, и он, не отрываясь от своего созерцания, спокойно поинтересовался:

— Когда уходишь?

Я замер.

— Откуда знаешь?

Он только повел могучим плечом.

— Через год.

— Хороший срок, — Валера ссыпал мне в ладонь половину кулька. — Удачи, Миша. Поверь, ты встретишь кучу интересных миров. Так что буду ждать рассказов.

Я посмотрел на него, на этого древнего гиганта в гавайских шортах, который прошел со мной огромный путь: от наглого голубя до здоровяка, сражающегося с верховными божествами. Сказать ему захотелось многое, но я был лаконичен:

— Ты хороший товарищ, Валера. И друг.

— Расчувствовался, — он ухмыльнулся. — Не навсегда же уходишь. Будешь мотаться туда-сюда, а мы тут пока приглядим, чтобы планета не заскучала.

— Если честно, мне даже интересно. — Я щелкал семечки и сам удивлялся тому, как легко это признание выходило наружу. — Меня всю жизнь тянуло исследовать. Я ведь и в портал когда-то полез за этим, а не за титулами. А тут целые вселенные, Валера. Миры, которых никто не видел. И при этом можно возвращаться домой. Это же удивительно.

— Узнаю Мишу, — он щурился на встающее солнце, донельзя довольный. — Другой бы неделю рыдал в подушку, а этот уже чемодан собирает.

— Кстати. Тебе она подобного не предлагала? Ты постарше меня будешь, и опыта у тебя побольше.

— Нет, — Валера расплылся в ухмылке. — И правильно. Начальник должен быть только один. Двоих таких красивых вселенная не выдержит.

— Логично, — я поднялся и отряхнул ладони. — Ладно, пойду расскажу женам. Но если что, запомни меня таким!

— Ой, вали уже!

Сахалин.

Сад резиденции.

Наступило лето.

Свадьба Мики и Димы отгремела неделю назад в Токио, с размахом на два императорских дома. Бердышев-старший, когда его сын поцеловал Мику, пустил скупую мужскую слезу. Его жены плакали и даже Андреев расчувствовался: монокль у него запотел, и ему пришлось достать платок.

Мы со Светой и Машей поздравили молодоженов, вручили подарки, и эта сладкая парочка укатила в кругосветное путешествие на нашей летающей машине, которую Данила выделил им со слезами и списком запретов на три страницы. Букет невесты поймала Виолетта, и теперь весь КИИМ принимал ставки на сроки, а Антон ходил задумчивый и приценивался к кольцам. Арнольд тоже волновался, ибо Вика не смогла поймать букет и в этот раз.

Боря готовился к новому учебному году. Умудрившись сдать экзамены на все возможные проходные баллы, он не стал скромничать — и его взяли в императорскую гимназию при Кремле. Это было серьезное учреждение-интернат, так что с нами он будет на выходных.

Мы с женами сидели в беседке у пруда. Пахло скошенной травой и Марусиным пирогом с вишней, над водой гудели стрекозы, Витя на одеяле сосредоточенно разбирал деревянную пирамидку, Аня спала у Светы на руках, пуская пузыри. Маша разлила по стаканам холодный морс и стрельнула в меня из-за очков заговорщицким взглядом.

— У меня новость. Папа после всего поймал вторую молодость. Носится по гарнизонам, маму на руках таскает, на прошлой неделе переплыл залив на спор с Нахимовым. А вчера мама позвонила и… В общем, кажется, скоро у меня родится брат.

Я поперхнулся морсом. Тесть-рекордсмен, ничего не скажешь.

— Погоди, — Света подалась вперед, и глаза у нее сделались круглыми. — Братик? Сейчас? Твоему отцу же…

— Вот и я маме примерно так и ответила. А она смеется.

— Так, — Света перехватила спящую Аню поудобнее и понизила голос до уровня передачи военной тайны. — Раз пошло такое. У моей мамы почти та же история. Встала на ноги, помолодела, они с папой второй месяц не расстаются. Брата или сестры пока не наблюдается, но, по всем признакам, они движутся в этом направлении. Каждую ночь.

— Дожили, — я отсалютовал стаканом. — Наши дети рискуют получить дядю младше себя.

Телефон зажужжал на столике, и я поднес его к уху под смех жен. Надя докладывала бодро, сквозь чужую музыку.

— Михаил, я сейчас в Империи, мы с Иннокентием идем в кафе.

Я на секунду залип. А, это тот парень из ОМЗ? Давненько он не показывался.

— Но вы не переживайте, — продолжила она, — я работаю удаленно, ноутбук со мной. Коротко по делу: пять стран официально запросили образцы приборов, работающих на новой энергии, Германия и Корея готовы строить заводы у нас на острове. Я выслала предварительные условия Элю, к вечеру сведу в таблицу.

— Надя, я не сомневался в твоих навыках. А теперь слушай царский указ: закрой ноутбук и съешь десерт. Таблица подождет до завтра.

В трубке повисло короткое потрясенное молчание, потом что-то щелкнуло, судя по звуку, крышка ноутбука, и Надя торжественно доложила об исполнении.

Вечером в гостиной меня отыскали Святослав с Любавкой. Эти двое вошли с решительными лицами, и, судя по тому, как Любавка прятала за спиной дорожную сумку, их вопрос был решен еще до разговора со мной.

— Миша, у нас дело, — Святослав уселся напротив и положил ладони на колени. — Мы перебрали отцовские архивы, подняли записи из лабиринта. Есть след. Похоже, мама жива. И Варвара, возможно, тоже. Слишком много совпадений, чтобы отмахнуться.

— Мы хотим их найти, — Любавка выдвинулась из-за его плеча, подбородок у нее был задран самым непреклонным образом. — Мы уже все собрали. Я даже нитки взяла.

Мила Кузнецова, женщина, которую этот род не видел три столетия. И след, всплывший через месяцы после конца войны.

Я разглядывал этих двоих, их упрямые лица, и понимал, что держать не стану: у меня впереди свои дороги, не мне запереть их дома.

— Отпускаю. С двумя условиями. Первое: с вами пойдет Булат. И Богдан.

— Оба уже согласились, — Святослав позволил себе улыбку. — Правда, Булат заявил, что хочет посетить какие-то конюшни на востоке…

— Второе условие: звонить каждый вечер. Не раз в неделю, и не когда вспомните. Каждый вечер.

— Ты сейчас говоришь в точности как строгий родитель, — Любавка спрятала смешинку в уголках губ. — Но по факту, мы тебе пра-пра… Хорошо, каждый вечер. Привезу всему поместью обновки.

Они ушли заканчивать сборы, а я еще посидел в гостиной с теплым чувством, которое не портила даже легкая тревога.

Семья Владимира триста лет собиралась по крупицам: сын из тела голубя, дочь из монстра, второй сын из демона. Если где-то там есть еще Кузнецовы, эта троица их найдет. Упрямство у них наследственное, по обеим линиям.

До отправления оставался месяц.

Я сидел в кабинете. Лора устроилась прямо на столе, поверх Надиных отчетов, и болтала ногой. Мы смотрели друг на друга уже минуты три, весь разговор до этого крутился вокруг одного решения, которое созрело у нас обоих давно, а вслух оформилось только сегодня.

— Ты уверена?

— А почему бы и нет? — она пожала плечами с показной легкостью, но ногой болтать перестала. — По-моему, у нас незакрытый гештальт.

Возразить было нечем, да и не хотелось. Я поднялся и пошел собирать людей.

К вечеру в гостиной стало тесно. Маша со Светой заняли диван, Эль занял глубокое кресло возле каминной решетки и дымил, Трофим держал пост у входа вместе с Емелей, Маруся с Настей приткнулись на подлокотниках, обе в фартуках. Дункан подпирала стену, Второй диван оккупировали Дима, Антон и Виолетта, их пришлось забрать их из КИИМа. Вернувшийся на выходные Боря сидел рядом с Надей, Наталья с Унуром притащили себе стулья из столовой. Всем пятерым Рыцарям пришлось устроиться прямо на полу, но их это совсем не смущало.

Пахло крепким чаем и Марусиными плюшками, которыми уже хрустела половина собравшихся.

— Я собрал вас не просто так, — начал я, и хруст плюшек стих. — Все это время у меня был от вас один секрет. Единственный, который я скрывал ото всех и очень тщательно.

По гостиной прокатилось недоумение. Переглядывания, поднятые брови, Надя на всякий случай открыла блокнот.

— Это ты про то, что ты из другого мира? — Маша улыбнулась. — Миша, милый, эта тайна давно известна.

— Я тоже знала, — Света степенно разгладила юбку. — Давно.

Я неспешно развернулся в сторону Димы. Единственный человек, который знал мое происхождение в этом мире, развел руками с самым честным лицом.

— Я молчал! Клянусь!

— Стоп. — Маша поднялась с дивана, в гостиной ощутимо похолодало. — Бердышев. Ты. Все. Знал?

— И молчал⁈ — Света поднялась следом.

— Дима, что за секреты от друзей? — накинулись на него Антон с Виолеттой.

— Так, тихо! — я поднял ладони, спасая друга от немедленной расправы. — Разберетесь потом. Секрет не этот. Про этот секрет даже Дима не знает.

Бердышев, готовившийся к обороне, застыл с приоткрытым ртом. Удивить его новостью дорогого стоит, и я насладился моментом сполна.

— С самого первого дня в этом мире я был не один. — Слова, отрепетированные за месяц раз сто, все равно выходили наружу с усилием. — Со мной всегда была помощница. Искусственный интеллект, созданный в моем мире. Она сканировала врагов, считала вероятности, держала протоколы, вытаскивала меня с того света чаще, чем все лекари Империи вместе взятые. Вы все давно с ней знакомы, просто не знали об этом. Иногда она общалась с вами через Болванчика или Еву. Лора, выходи.

Я отступил на полшага. Воздух посреди гостиной налился голубым свечением, и из него проявилась Лора, во плоти, осязаемая, в скромном платье, которое она выбирала несколько часов, забраковав костюм и викинга, и нечто с неприлично открытым декольте.

— Здравствуйте, — она чуть присела в вежливом полупоклоне.

Немая сцена вышла образцовой, хоть фотографируй. Маша застыла с недопитой чашкой у губ. Света держала Аню и моргала вразнобой. У Эля из клюва выпала сигара и осталась дымиться на ковре. Трофим первый раз на моей памяти подобрал челюсть с видимым усилием, а Емеля просто вылупился. Маруся перекрестилась половником, который так и не выпустила из рук. Рыцари синхронно испустили удивленный вздох.

И только Витя с Аней на ковре обрадовались и потянулись к голубой тете: наконец-то взрослые тоже ее увидели.

Последний день вышел будничным, и лучшего я не пожелал бы.

Утром мы всей семьей сидели в гостиной. Днем был обед на сорок персон, где Маруся превзошла себя, а Валера выдал тост длиной в час. Вечером я по очереди обнял каждого, выслушал от Эля сухую сводку по острову и прогноз на год вперед, получил от Вити деревянную детальку в дорогу и обещание Ани сказать «папа» к его возвращению. Мне Света перевела с детского.

Теперь я устроился на ступенях крыльца и слушал, как за спиной дышит дом. Никаких дат я не оставил, только честное слово, что вернусь: пусть не ждут, а живут свою жизнь. В пространственном кольце лежали Марусины пироги, выданные с расчетом на первую сотню миров, и кулек семечек от Валеры. Для новых знакомых, как он выразился.

Я закрыл глаза. Вдохнул запах дома, травы и моря, подержал его в себе.

И открыл глаза уже среди звезд.

Черная глубина без верха и низа, россыпи звездных огней во все стороны, и ни ветра, ни звука, только собственное сердце отбивает такт. Внизу, под ногами, медленно поворачивался голубой шар со знакомыми очертаниями материков. Возле меня, соткавшись из теплого света, стояла Созидательница.

— Успел попрощаться со всеми?

— Успел. — Голос в этой пустоте звучал ясно. — Со всеми до единого.

— А как приняли Лору?

— Прекрасно приняли, — Лора проявилась слева от меня, уже в любимом костюме викинга, и подбоченилась. — Было много вопросов, в основном один: почему рядом с ним столько времени ходила такая очаровательная красотка, как я, и никто не в курсе. Но они быстро привыкли. Мы же с Мишей одно целое, тут и привыкать нечего.

Про допрос, который Маша со Светой устроили нам обоим до трех часов ночи, она дипломатично умолчала, и я не стал дополнять. Одно целое так одно целое.

— Тогда последний вопрос перед дорогой, — искры в глазах Созидательницы кружились неторопливо. — Спрашивай.

— Когда я смогу вернуться?

— Как решит судьба.

Я посмотрел на голубой шар под ногами. Там, внизу, остались два спящих ребенка, две жены, гусь-губернатор. И ни одной силы во вселенной, которая встала бы между мной и этим шаром.

— Тогда я брошу вызов судьбе.

— Судьба в наших руках, — Созидательница улыбнулась. — Это твой окончательный ответ?

— Да. Именно в этом и заключается судьба человека.

Лора сжала мою ладонь, и мы шагнули навстречу звездам.

От автора: Дорогие друзья! Благодаря вашему вниманию к приключениям Михаила, я смог изменить свою жизнь и наконец то занимаюсь любимым делом. Пишу книги! Спасибо каждому из вас за поддержку. Мы следили с вами за Михаилом и его приключениями целых 3 года! Вы прожили со мной целую жизнь человека, который просто хотел исследовать миры! Я провёл за написанием долгие дни и ночи, ломал голову и старался сделать приключения увлекательными и интригующими. Да, были и филлеры, и забытые сюжеты, да чего уж говорить, я много забывал. Но я рад, что вы закрывали глаза на мои недостатки. Надеюсь вам пришлась по душе эта история. Скоро увидимся с вами на страницах новой, увлекательной истории! И на последок хочу обратиться к каждому из вас. Мечтайте! Всегда идите к своей цели, несмотря ни на что! Вы самые лучшие читатели!

П. С. Дальше будут истории про персонажей книги.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.