К середине I в. до н. э. Римская Республика достигла пика своего военного могущества. Казалось, что во всей ойкумене нет такой силы, которая была бы способна противостоять организованной мощи легионов. Самые дикие и воинственные западные племена были вынуждены признать свое бессилие, отступить, сложить оружие и умолять победителя о мире: галлы были покорены, британцы разбиты, германцы отброшены за Рейн и загнаны в леса. Риму еще предстояли годы тяжелейших военных кампаний, которые будут стоить ему немалой крови, но в течение полувека никто не сможет обозначить пределы его захватнических устремлений в Европе.

По-иному развивалась ситуация на Востоке, манившем завоевателей своими немыслимыми богатствами и сулившем победы куда более легкие, а славу куда большую, чем походы против западных варваров. Разрушив и подчинив себе эллинистические царства, давно истощившие силы в вековой борьбе за наследие Александра, римляне вышли к берегу Евфрата, за которым простирались владения парфян — последнее препятствие, отделявшее их от чудес Индии.

Вряд ли у Марка Лициния Красса, решившего стяжать лавры победителя парфян, было какое-либо представление об их стране или военных обычаях: отношения, имевшие место ранее между римлянами и Аршакидами[1], должны были породить в его голове идею о государстве, существенно не отличавшемся от восточно-эллинистических монархий, с которыми Рим имел дела прежде. По крайней мере, нет никаких указаний на то, что Сулла или Помпей усмотрели в Парфянской державе опасность большую, чем в митридатовском Понте или Армении.

Между тем структура и организация парфянских вооруженных сил имели свои специфические особенности и заметно отличались от тех армий, с которыми римлянам уже приходилось сталкиваться на Востоке. Будучи воплощением государства, имевшего феодальную структуру, аршакидское войско полагалось почти исключительно на эффективность своей великолепной конницы, в то время как парфянская пехота была немногочисленной и состояла главным образом из лучников; набиралась она среди малоимущих слоев населения; пехотинцы играли роль обозной прислуги, участвовали в инженерно-строительных работах при проведении осад и были незаменимы во время боевых действий в горах.

Тяжелую парфянскую кавалерию образовывали отряды закованных в панцири всадников — катафрактов, которые собирали под своими знаменами высшую аристократию царства. Дополнительные контингенты катафрактов парфянские цари получали от союзников и вассалов, прежде всего царей Армении.

Катафракты были полностью покрыты броней[2]. Основным видом их доспеха был панцирь, изготавливавшийся из пластинок или чешуек, пришитых на кожаную основу. По той же технологии делались попоны (или нагрудники), защищавшие их коней[3]. Наступательное вооружение катафракта состояло из массивного двуручного копья (длина которого, насколько мы можем судить на основании иконографических свидетельств, была около 4 м)[4] и тяжелого меча, подвешенного на поясном ремне (HeLiod., Aethiop., IX, 15); кроме того, всадник мог иметь секиру или булаву и, возможно, лук.

Катафракты, как правило, не пользовались щитами, поскольку их доспехи были настолько прочными, что делали практически бесполезным этот элемент защитного снаряжения.

Для того чтобы всадники в подобном вооружении могли свободно передвигаться по полю боя, им нужны были кони исключительной силы и размера, которые, очевидно, были достаточно редки и очень ценились. Поэтому представляется вероятным, что катафракты сражались главным образом на знаменитых конях, которых разводили на Нисейской равнине в Мидии[5].

Во время атаки катафракты двигались плотной массой, почти касаясь один другого локтем. Держа копье обеими руками (левая находилась ближе к наконечнику, правая — ближе к заднему концу древка), катафракт бил им по диагонали, влево от направления движения своего коня. Предполагается, что седло с высокими луками и жестким каркасом позволяло всаднику даже при отсутствии стремян прочно держаться на лошади во время нанесения удара. Учитывая тяжесть вооружения людей и коней, натиск этой бронированной массы представлялся неотразимым и сокрушительным. Как утверждает Плутарх (PLut., Crass., 27), парфянские катафракты при Каррах с одного удара пробивали своими тяжелыми копьями сразу двух человек (ср. HeLiod., Aethiop., IX, 15).

Но даже великолепные нисейские кони были неспособны под тяжестью собственного вооружения и закованных в броню седоков выдержать марш-бросок более чем на 500 м. Таким образом, использовать этот вид войска можно было, по существу, только на равнине, а их автономия ограничивалась единственной короткой и стремительной атакой, в конце которой лошадям было необходимо дать перевести дух. Именно это обстоятельство имеет в виду Юстин, когда пишет о парфянах: «Долго сражаться они не могут; поистине, они были бы неодолимы, если бы их стойкость была такой же, как сила их натиска»[6].

Другой, гораздо более многочисленной частью парфянской армии были отряды конных лучников — гиппотоксотов, состоявших из представителей менее крупной знати.

Аршакидские гиппотоксоты обычно не носили доспехов. Их основным оружием был мощный композитный лук, который вел свое происхождение от луков кочевников Центральной Азии. Для ношения лука и стрел парфяне использовали скифский горит, представлявший собой колчан, совмещенный с налучьем (саадаком). Ни щитов, ни каких-либо других элементов защитного снаряжения у гиппотоксотов, по-видимому, не было. Искуснейшие стрелки, парфяне были также превосходными наездниками, способными как проводить быстрые атаки, так и выполнять вокруг врага повторяющиеся карусели. При необходимости они могли имитировать отступление в надежде заставить неприятеля нарушить свой боевой порядок и броситься за ними в преследование. Если это удавалось, то, отходя, всадники посылали стрелы назад в скачущих за ними врагов. «Сражаются они на конях, — пишет Юстин, — то направляя их прямо на противника, то поворачивая назад; часто они даже как будто обращаются в бегство, так как при этом преследующие обычно становятся менее осторожны и их легче ранить»[7]. В этом приеме парфяне были непревзойденными специалистами — недаром словосочетание «парфянская стрела» стало нарицательным и вошло в поговорку.

Известно, что в парфянских войсках существовали также подразделения всадников на верблюдах[8]. Значительную часть их образовывали, вероятно, контингенты, отправляемые Аршакидам союзными народами, прежде всего арабами.

Парфянская тактика ведения боя представляла собой классический вариант тактики кочевников. Это объяснялось как кочевым происхождением основателей Парфянской державы, так и постоянным влиянием, которое оказывала на Парфию степная периферия. Многое парфяне позаимствовали у североиранских племен саков и массагетов. Легковооруженные конные лучники, а также всадники на верблюдах (если таковые имелись), приближаясь к врагу, осыпали его тучей стрел[9]. За ними шагом или мелкой рысью следовали панцирные всадники; как только они подходили на установленную дистанцию, стрелки расступались и катафракты бросались в атаку, исход которой определялся целым рядом факторов: природой места, количеством и обученностью соперников, моральным состоянием войск обеих сторон, харизмой и умением командующих.

В I в. до н. э. парфянским армиям почти несомненно приходилось порой сталкиваться с пешими противниками. Эти последние, однако, определенно не были тяжелой пехотой, характерной для средиземноморских государств, прекрасно экипированной и защищенной однотипным вооружением; напротив, более вероятным представляется, что парфяне обычно вели борьбу даже не с войсками в полном смысле слова (немыслимыми внутри этого мира без поддержки кавалерии), но с разнородными ордами мигрантов, ищущих земель для поселения, иногда — с бандами мятежных рабов.

Против подобных сил, иногда весьма многочисленных, но всегда плохо вооруженных, нужно было придерживаться тактики, в общем подобной той, которая потом часто использовалась средневековой феодальной кавалерией против восставших крестьян: парфяне старались заставить неприятеля столпиться одной компактной массой[10], которая давала возможность действовать с наибольшей эффективностью как лучникам, каждая стрела которых достигала цели, так и ка-тафрактам, чей стремительный бросок неизменно приводил к беспощадному избиению врагов. В том случае, когда боевой порядок последних был очень глубоким, панцирные всадники не могли просто опрокинуть его одним напором атаки, но благодаря мощному толчку они разбивали первые шеренги и проникали в сердцевину построения. Здесь, если ломались копья, они брались за мечи, секиры и булавы и учиняли беспощадную резню без всякого риска для себя, ведь те, с кем они сражались, вряд ли имели оружие, способное представлять серьезную угрозу для полностью закованного в броню бойца.

Сила парфян, таким образом, основывалась на четырех составляющих: ударной мощи катафрактов, стрелковом искусстве гиппотоксотов, мобильности последних, а также мобильности всей армии по сравнению с противником, опиравшимся в основном на пехоту. Если парфяне действовали на привычной для них территории, удобной для кавалерийских маневров, то их тактическое превосходство представлялось практически абсолютным. Эта тактика, которую они, как казалось, могли применять до бесконечности, позволила им в начале июня 53 г. до н. э. измотать и совершенно разгромить римские войска при Каррах.

Впрочем, этот ошеломляющий успех был не только результатом их искусных действий на поле боя, но и следствием недостатков командования Красса, которые проявились уже на стадии подготовки кампании, когда, проигнорировав как сообщения беглецов и дезертиров об эффективности парфянских армий, так и призывы своих офицеров пересмотреть планы вторжения в Месопотамию, римский полководец пренебрег подготовкой солдат и повел в поход войска, составленные в значительной степени из новобранцев. Не имея точной информации о возможностях противника, Красс постарался навязать ему столкновение в традиционной для римлян манере, доверившись испытанной тактике, которая вплоть до того всегда показывала себя эффективной и надежной. Однако при Каррах она оказалась не только бесполезной, но и губительной. Римской пехоте так и не удалось вступить в непосредственное столкновение с парфянами, и, почти не имея возможности атаковать, она оказалась вынужденной истекать кровью, стоя под непрерывным смертоносным ливнем стрел, который обрушили на нее великолепные парфянские лучники[11]. Перед лицом неуловимого врага, срывавшего любую тактическую инициативу[12], стало очевидно трагическое бессилие римской армии: неопытные солдаты Красса потерялись, уступая пронизывавшим их ужасу и смятению.

Для парфян, наоборот, обстоятельства сложились самым благоприятным образом. Они сражались в удобной для действий кавалерии местности, имея перед собой армию, намного уступавшую им в плане мобильности, состоявшую из рекрутов, мало сплоченных и плохо дисциплинированных, ведомую полководцем старым и не очень ярким, который видел врага впервые и не принял никаких мер для того, чтобы навязать ему собственный сценарий боя. Сурена — так называют источники парфянского предводителя — напротив, проявил качества талантливого военачальника: осознав, что вражеские боевые порядки, появившиеся на равнине, совершенно отличаются от тех пеших толп, которые аршакидская знать привыкла уничтожать без всякого риска для себя, он изменил обычно применявшуюся в подобных случаях тактику и оставил катафрактов в резерве, терпеливо ожидая, когда гиппотоксоты окончательно измотают врага. Если бы Сурена бросил панцирных всадников в атаку на стоящие плотным строем легионы, то, возможно, им удалось бы опрокинуть одну или несколько первых шеренг, однако затем их кони поневоле должны были бы остановиться из-за того, что у них не было никакой возможности перевести дыхание, и это обрекло бы их седоков на верную гибель: окруженные неприятелями, более подвижными и более многочисленными, чем они, парфяне были бы с легкостью перебиты все до последнего. Поэтому Сурена предпочел дождаться того момента, когда римский строй утратит крепость и станет наиболее уязвим для удара его тяжелой кавалерии.

Из-за неизбежного морального краха своих войск, особенно потрясенных ходом битвы и вынужденной инерцией, на которую они оказались обречены и которая должна была порождать в них возрастающее чувство фрустрации, Красс, вероятно, попытался каким-либо образом проявить инициативу, отдав приказ нескольким когортам выдвинуться вперед и развернуться на равнине. Сурена тут же понял, что это был тот самый момент, которого он ждал, и бросил в бой катафрактов, которые смели, возможно, еще даже не построившегося противника просто одной силой натиска.

Это зрелище окончательно сломило дух римлян. Подавленная духовно, римская армия перестала существовать как организованная целостность еще прежде, чем утратила боеспособность. Возможно, первый раз в римской военной истории поражение было определено самым настоящим моральным крахом войск. Даже приход ночи с кратковременным перерывом парфянских атак не принес римлянам облегчения, и на следующий день армия, теоретически еще сохранявшая силы, несмотря на понесенные потери, буквально взорвалась выражением неповиновения солдат и даже офицеров. Последние сначала дошли до того, что практически выдали врагу своего командующего, а потом начали отступление, не имея больших шансов на успех, так как были преследуемы кавалерийскими силами, бесконечно более многочисленными и мобильными, чем их собственные[13].

Даже если не признавать за битвой при Каррах какого-либо эпохального значения, представляется очевидным, что это событие сигнализировало решительный поворот во внешней политике Рима, вынужденного изменить свое отношение к восточному соседу. Карры стали прежде всего идеологическим поражением римлян, поскольку после произошедшей катастрофы они должны были принять к сведению, что в мире существует неустранимая альтернатива их власти. На пути римской экспансии возник не только политический, но и мировоззренческий барьер: парфяне, объявив себя наследниками древней ахеменидской империи, открыто стремились отвоевать исторические владения своих предшественников, изгнав римлян из каждой территории, захваченной ими в Азии, а самое главное — Аршакиды культивировали претензии универсалистского характера, имевшие равный вес претензиям Вечного Города.

Таким образом, битва при Каррах не просто остановила продвижение римлян на Восток — она вынудила их уступить право владения всеми восточными территориями, которые могли когда-либо быть завоеваны ими в будущем, парфянским царям. Чтобы разбить римские мечты о завоевании ойкумены, оказалось достаточно констатации того, что за Евфратом тактическое превосходство парфян представляется непреодолимым. «В настоящее время, — пишет о парфянах Страбон, — они владеют такой обширной страной и таким множеством племен, что по величине своей державы являются до некоторой степени соперниками римлян. Причина этого — их образ жизни и обычаи, во многом варварские и скифские, но еще более благоприятствующие господству и военным успехам»[14]. Подводя некий итог истории римско-парфянских отношений, Юстин отмечает со своей стороны: «Парфяне, которые, как бы поделив весь мир между собой и римлянами, в настоящее время держат власть над Востоком... <..> Три раза подверглись они нападению римлян, во главе которых стояли величайшие римские полководцы[15], — Рим был тогда в расцвете своих сил, и одни они из всех народов оказались не только равными [римлянам], но и победили их»[16].

Катастрофическое поражение при Каррах имело настолько широкий резонанс в римском обществе, что в императорскую эпоху оно приобрело символическое значение, встроившись в череду знаковых событий, которые традиция увязывала с тысячелетней борьбой Запада с Востоком. При этом каррский эпизод нес особую нагрузку, поскольку разгром лучшей пехоты древнего мира, произведенный кавалерией, поставил фактически под вопрос тактические приоритеты, веками утверждавшиеся на полях сражений[17].

Впрочем, военная мощь царства Аршакидов была не столь велика, как это могло показаться в Риме, потрясенном вестью о гибели Красса. Силы парфянской монархии серьезным образом подрывала ее структурная слабость, проявившаяся в ярко выраженных феодальных чертах. Царское войско состояло в основном из контингентов, которые приводили под его знамена представители знатных семей. «Чем богаче [парфянин], тем больше всадников выставляет он [в войско] царю на время войны», — пишет Юстин[18]. Однако знать постоянно проявляла строптивость и часто не горела желанием выказывать повиновение центральной власти. Клиентские царства (например, Адиабена или Армения, в которой правила династия, родственная с царствующим парфянским домом), чья поддержка на войне имела очень большое значение, были связаны с Аршакидами отношениями скорее непрочными и постоянно ставящимися под вопрос, часто стремясь добиться расширения своей автономии в ущерб парфянской гегемонии.

Наконец, крепость аршакидской власти была постоянно подтачиваема отсутствием у династии критерия гарантированного наследования, и эта ситуация, которая позволяла представителям младших ветвей подвергать сомнению легитимность прав монарха, выдвигая собственных амбициозных претендентов на царство, играла на пользу Риму, бывшему всегда в состоянии возбудить в среде своих соперников пагубные междоусобные распри, оказывая порой поддержку кому-нибудь из тех князей, которые часто приходили в поисках убежища и политического покровительства. Эта внутренняя расшатанность государственного устройства проявится в столкновениях с западным соседом.

Победа при Каррах была не единственной, достигнутой парфянами в войнах с римлянами, но ни один из всех последующих парфянских успехов не может быть сопоставим с ней по масштабу и последствиям. Более того, начиная с I в. н. э. аршакидские войска демонстрируют явное нежелание вступать с римлянами в большие полевые сражения, что наводит на мысль об утрате ими былого тактического превосходства. Растущая военная слабость Аршакидов наглядно подтверждается ослаблением их позиций в противостоянии с Империей. Если в период правления Юлиев-Клавдиев парфяне еще могли представлять угрозу пограничным провинциям Рима и его интересам в лимитрофных государствах, то уже в начале II в. об универсалистских претензиях Аршакидов было забыто, а территории, находящиеся под их номинальной властью, снова стали казаться римлянам легко достижимой и желанной добычей.

Достаточно будет вспомнить, что вторжение Домиция Корбулона в Армению (5860 гг.), где парфянский царь Вологез I посадил на трон своего брата Тиридата, превратилось в непрерывное наступление, во время которого римляне брали один за другим вражеские города. Уже в 58 г. Корбулон захватил армянскую столицу Арташат, а осенью 59 г. была взята вторая столица Армении — Тигранакерт. Перед этими энергичными инициативами Тиридат всячески избегал крупного сражения, довольствуясь лишь тем, что атаковал сторонников Рима или пытался завлечь неприятеля в засаду. Тактическую слабость парфян совершенно заслонил печальный для римлян итог войны, завершившейся подписанием позорного Рандейского мира.

Еще более военное превосходство римлян обнаруживается во время правления Траяна, когда римские войска спустились по Евфрату и, перетащив с помощью волоков корабли в Тигр, сначала заняли Селевкию, а затем захватили Ктесифон (115 г.)[19]. Парфянский царь Хозрой был вынужден так поспешно бежать из своей столицы, что бросил там дочь и, что особенно важно, оставил в руках победителей золотой трон — символ аршакидской власти[20].

В течение наступления в Месопотамии легионы так и не столкнулись с каким-либо ощутимым противодействием со стороны царских войск[21]. Даже в момент, когда угроза нависла над Ктесифоном, Хозрой не попытался защитить его. Единственные проблемы, с которыми римляне встретились в этой фазе кампании, были связаны с некоторыми осадными операциями незначительного масштаба. В конечном итоге попытка Траяна повторить поход Александра Великого оказалась несостоятельной не столько из-за недостатка военных возможностей, сколько по причине внезапной болезни императора[22].

Среди римско-парфянских войн эпохи Империи самой сложной и трудной стала война 161–166 гг., происходившая в период правления Луция Вера (161–169) и Марка Аврелия (161–180). Она началась после того, как парфянский царь Вологез III (148–192) вторгся в Армению, окружил и уничтожил, расстреляв из луков, целый римский легион[23]. В отличие от похода Траяна, в течение этого конфликта происходили вооруженные столкновения (и одно из них, по крайней мере, имело очень большое значение), но все они закончились решительными победами римлян.

О крупной битве, состоявшейся возле крепости Дура-Европос (Европ), к сожалению, практически ничего не известно, кроме ее результата: римская армия под командованием Авидия Кассия нанесла поражение парфянам (о количестве которых сообщаются самые баснословные сведения), потеряв при этом двух человек убитыми и девять ранеными (что, в общем, тоже представляется маловероятным)[24]. Ясно, что речь в данном случае идет о большой битве, которая завершилась убедительной победой легионов. После понесенного поражения парфяне прекратили какие-либо военные действия, и римляне снова двинулись на юг Месопотамии. Итогом этого наступления стали захват и сожжение Селевкии на Тигре, взятие Ктесифона и разрушение дворца Вологеза[25]. От дальнейшего разгрома Парфию спасла только эпидемия чумы, разразившейся в рядах римской армии, настолько сильная, что римляне должны были уйти, бросив часть своей добычи.

Септимий Север совершил два похода в парфянские владения. Первый (194–195 гг.) был предпринят ради преследования беглецов из армии Песценния Нигера. Он был легким в том отношении, что в течение его не было отмечено какого-либо сопротивления римскому проникновению на парфянскую территорию. Именно поэтому по окончании его Септимий отклонил почетный титул «Парфянский Величайший» («Parthicus Maximus»), чувствуя, что не заслужил подобной почести[26]. Во время второй кампании (197–198 гг.), завершившейся образованием провинции Месопотамия, парфяне снова не оказали никакого сопротивления римским войскам. «...Уже на исходе лета, — сообщается в жизнеописании императора, — Север вторгся в Парфию и, заставив царя отступить, дошел до Ктесифона и взял его почти уже зимой: в этих местностях лучше вести войну зимой, так как воины питаются корнями растений и причиняют себе этим разные болезни и недомогания. Поэтому, хотя он и не мог идти дальше, так как парфяне оказывали сопротивление, а воины вследствие непривычной пищи страдали поносом, он все же проявил настойчивость, взял город, обратил в бегство царя, перебил множество врагов и удостоился прозвания «Парфянского»»[27]. Между посадкой римских войск на корабли в Брундизии и завоеванием Ктесифона прошло, очевидно, не более и полугода.

После разгрома Парфии Севером Аршакиды еще более четверти века гордо именовались царями царей, но власти в их руках оставалось ровно столько, сколько предоставляла им традиция или давала собственная доблесть. Так продолжалось до тех пор, пока в глубинах Азии Арташир, сын Папака, внук Сасана, правитель незначительного персидского княжества, в 220 г. не поднял антипарфянское восстание и не начал борьбу за власть с царем Вологезом V (208–223). В 223 г. Арташир разбил войска своего противника.

Сам Вологез, очевидно, погиб в сражении[28]. В 226 г. Арташир захватил парфянскую столицу, взошел на трон и принял титул царя царей, или шахиншаха[29]. Брат Вологеза Артабан V продержался до 227 г. Но в битве на равнине Хормиздакан в Мидии его армия потерпела поражение, а сам он был убит[30]. После этого вся подконтрольная Артабану территория вошла в состав Персидской державы.

Сын Артабана Артавазд бежал в горы с остатками парфянской армии и еще в течение нескольких лет продолжал вести борьбу за отцовское наследство. Однако был в итоге пленен и вслед за тем казнен в Ктесифоне. Так закончилась история парфянских Аршакидов, а на политической карте мира появилось новое государство — Ираншахр (Иранское царство).

Арташир I (226–241), или Артаксеркс, как называли его римляне, стал основателем династии Сасанидов, которая в течение четырехсот лет была одним из самых страшных противников Римской империи.

Новый владыка Востока не собирался ограничиваться территорией бывшего Парфянского царства. Не придумав ничего нового, он, так же как и его предшественники, вспомнил о величии древней державы Ахеменидов и объявил себя прямым наследником последних. «Со времени Кира, — говорил Арташир, — который первым перенес власть от мидян к персам, вплоть до Дария, последнего персидского царя, власть которого упразднил Александр Македонский, — все, до Ионии и Карии, управлялось персидскими сатрапами; поэтому мне подобает восстановить для персов целиком всю державу, которой они ранее владели»[31].

Так, с самого своего возникновения Сасанидское царство заняло крайне враждебную позицию по отношению к западному соседу, а агрессивная политика и наступательный порыв первых представителей династии исключили любую возможность компромисса.

Заявив о правах на ахеменидское наследие, персидские цари получили для своих вторжений, пусть даже и совершавшихся порой ради захвата пленников и добычи, а не с целью отвоевания «утраченных» территорий, мощную идеологическую базу, а их победы, одержанные над римлянами, или даже неспособность последних защитить свои границы, скоро позволили шахиншахам считать, что они занимают более высокое и значимое положение под солнцем, чем римские императоры...

.......................

Парфянский катафракт.

Воспроизведено по: Barker Ph. The Armies and Enemies of Imperial Rome. Organization, tactics, dress and weapons, 150 В. C. to 600 A. D. A Wargames Research Group Publication, 1972. P. 118

Парфянский конный лучник; терракотовая статуэтка.

Лондон, Британский музей. Прорисовка И. В. Кирсанова

Арабский воин на верблюде. Рис. И. В. Кирсанова

Арташир I. Серебряная драхма

Арташир I поражает Артабана.

Деталь наскального рельефа в Фирузабаде.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Изменение политической ситуации на Востоке не замедлило самым непосредственным образом отразиться на состоянии римских пограничных провинций. Наместники с тревогой сообщали в Рим, что «Артаксеркс» переходит на римский берег Тигра, опустошает набегами Месопотамию и угрожает Сирии[33].

Всего около шести лет понадобилось Арташиру, чтобы укрепить свое положение внутри государства и собрать силы, достойные его амбициозных притязаний. Мощь армии, во главе которой он стоял, могла привести в трепет даже самых отважных. Хотя и не вызывает сомнения тот факт, что имеющиеся данные о ее численности были завышены (в духе античной исторической традиции) настолько, что их трудно признать достоверными[34].

Опасность, нависшая над восточными провинциями Римской империи, усугублялась тем плачевным состоянием, в котором находились размещенные здесь войска. Многие солдаты, вероятно, местные уроженцы, переходили на сторону Арташира, другие не желали сражаться против него. Дисциплина в армии упала настолько, что во время одного из мятежей солдаты убили Флавия Гераклеона, командовавшего вооруженными силами Месопотамии[35].

В 230 г. Арташир перешел Тигр, имея, очевидно, намерения более серьезные, чем обычно, и осадил Нисибис (совр. Нусайбин) — ключевой опорный пункт в римской Месопотамии.

Империя оказалась перед лицом угрозы, равной которой она, возможно, не знала за всю историю своего соседства с Парфией: на карту оказалось поставлено само присутствие римлян в данном регионе.

Получив тревожные известия от наместников восточных провинций, император Александр Север (222–235), который всегда жил в мире и привык к городской роскоши, решил сначала уладить вопрос дипломатическим путем. В Ктесифон было отправлено римское посольство. Оно должно было вручить шахиншаху императорское послание, где говорилось, что сторонам будет лучше оставаться в своих пределах и не затевать большой войны. Александр напоминал об успехах, одержанных римлянами над парфянами во времена Августа, Траяна, Луция Вера и Септимия Севера, рассчитывая, что это испугает Арташира. Однако последний, полагая, что свои дела следует устраивать оружием, а не словами, не обратил внимания на этот демарш и продолжал совершать набеги на римские земли, угоняя скот, захватывая пленных и грабя все, что попадалось на его пути. Дошло до того, что персы уже осаждали римские военные лагеря в месопотамском пограничье[36].

Осознав, что большой войны не избежать, Александр собрал в Риме из Италии и западных провинций отборные войска. Построив солдат на равнине, где обычно происходили военные смотры, император обратился к ним с речью, в которой объяснил, что, вопреки своему природному миролюбию, он должен теперь вести их на войну, поскольку Артаксеркс, «муж персидский», убил своего «владыку» Артабана, захватил верховную власть и, «презрев славу римлян», стал наносить ущерб римской державе. Самым деликатным образом император сообщил о своих безуспешных попытках избежать большого конфликта. Увы, его старания ни к чему не привели, ибо «влекомый варварской заносчивостью» персидский царь захотел получить все ответы на поле боя. Поэтому теперь, помня о трофеях, воздвигнутых Септимием Севером и Антонином Каракаллой, не без успеха сражавшихся с парфянами, римляне должны воздать персам по их заслугам. «Варвары делаются смелыми против тех, кто уступает и медлит, а против оказывающих сопротивление никогда с той же силой не сопротивляются, так как добрую надежду сулит им не рукопашная битва с противником, но из набегов или бегства извлекают они для себя прибыль, получаемую путем грабежа. У нас же имеется правильный строй и порядок, и мы привычны всегда побеждать их», — закончил свое воззвание Александр[37].

Патетическая речь императора вкупе со щедрыми денежными подарками и наградами произвела ожидаемое впечатление на солдат, ответивших Александру радостными восклицаниями, бряцанием оружия и обещанием храбро воевать с врагом. Эта экзальтация воинственности наполнила самого Александра уверенностью, и он отправился на заседание сената, где произнес те же слова и объявил о начале большого похода на Восток. Кампания готовилась около двух месяцев[38].

Наконец настал намеченный день. Совершив необходимые жертвоприношения, император вышел из Рима в сопровождении всего сената и толп простого народа. Не в силах сдержать переполнявших его чувств, он непрестанно оборачивался к городу и, не стесняясь, проливал слезы. Народ, среди которого Александр жил долгие годы и которым управлял со свойственной ему мягкостью, также скорбел по поводу его отъезда.

Ускоренными переходами Александр прибыл в Иллирик, где пополнил армию преданными династии иллирийскими войсками. Отсюда через Фракию и малоазийские провинции он достиг славного города Антиохии — столицы Сирии и всего римского Востока. Этот город стал центром подготовки предстоящего похода в Персию.

Не будучи сведущим в военных делах, император тем не менее стремился выглядеть в глазах насмешливых и язвительных антиохийцев человеком, наиболее пригодным для достижения победы. Он хотел, чтобы его не только считали настоящим римлянином, но и, увидев в нем нового Александра Великого, подданные Империи могли не сомневаться в исходе грядущего предприятия. Поэтому, всеми силами стараясь походить на своего знаменитого предшественника, император желал, чтобы его армия даже внешне напоминала македонскую. По примеру македонских и сирийских царей из династии Селевкидов он создал себе отборный отряд аргираспидов (среброщитых). Кроме того, из шести легионов, насчитывавших в общей сложности 30 000 человек, он сформировал фалангу, солдаты которой были вооружены длинными копьями и получили название фалангариев[39].

В 231 г. в Антиохии оказалось сосредоточено более трети вооруженных сил Римской империи. Здесь должны были находиться одиннадцать легионов, имевших постоянное место дислокации в восточных провинциях, с равными им по численности вспомогательными войсками, а также отряды, присланные из легионов, размещенных на Рейне, и основная часть войск из балканских провинций. Здесь же были Четвертый легион, созданный Александром, Второй Парфянский легион, расквартированный в Италии, легионы, переброшенные из Египта, преторианские когорты и большое количество наемников, в частности мавретанских всадников. Численность этой армии, по-видимому, не уступала численности армии Арташира[40].

Однако Александр не спешил выступить против персидского царя. Пока шла подготовка к походу, собирались припасы и проводились тренировки солдат, император счел необходимым вновь проявить миролюбие и решить дело без пролития крови. Он отправил к Арташиру посольство, предлагая ему дружбу, а если римское великодушие не будет оценено по достоинству, то надеясь устрашить его количеством собранных в Антиохии войск. Но Арташир пренебрег как первым, так и вторым, вынудив римлян возвращаться восвояси ни с чем. Вслед за этим он отобрал из своего окружения 400 персов, отличавшихся высоким ростом, богатыми одеждами, дорогим оружием и убранством коней и отослал их ко двору Александра. Прибыв в Антиохию, послы объявили, что великий царь «приказывает» римлянам и их предводителю оставить всю Сирию и Малую Азию и предоставить персам владеть «землями вплоть до Ионии и Карии и народами, отделяемыми Эгейским морем и Понтом», поскольку все они — «наследственные» персидские владения.

Ценностно-понятийная эквилибристика послов вкупе с их циничной велеречивостью показались Александру неуместными. Он приказал сорвать с персов их пышные украшения, а самих отправить во Фригию, где им были предоставлены земли для возделывания; возвращаться на родину им было запрещено. Император ограничился столь мягкими мерами лишь потому, что считал недостойным убивать людей, которые сообщили ему волю своего владыки, но сами не поднимали против него оружия[41].

Во время подготовки к предстоящей войне среди войск, прибывших из Египта, а также среди какой-то части солдат, размещенных в Сирии, вспыхнули мятежи. Что послужило причиной для этих волнений, не совсем понятно. По одной версии солдат возмутила попытка императора восстановить в их рядах изрядно пошатнувшуюся дисциплину[42], по другой — в среде военных возник заговор, целью которого было свержение Александра и провозглашение нового императора; однако заговор был раскрыт, а все причастные к нему сурово наказаны. Как бы то ни было, но эти события напугали Александра и заставили его перенести некоторые из военных лагерей в места, находившиеся ближе к границе, якобы для более успешного отражения вражеских набегов[43].

Наконец, когда все подготовительные мероприятия были закончены, император выступил из Антиохии и двинулся к персидской границе. По совету своих военачальников он разделил армию на три части, одна из которых должна была повернуть на север и через дружественную римлянам Армению вторгнуться в Мидию; другая — следовать в южном направлении туда, где Тигр и Евфрат, «соединяясь, теряются в огромных болотах»; вероятно, этой группировке надлежало наступать в Месопотамии к Ктесифону; наконец, третьей части римских воинских сил, самой многочисленной и находившейся под личным командованием императора, предстояло идти посередине между двумя первыми[44].

Война с Персией длилась приблизительно три года, однако конкретный ход ее нам неизвестен. Автор жизнеописания Александра Севера[45] в тоне восхищенного энтузиазма утверждает, что Александру во всем сопутствовал успех: он будто бы обратил в бегство персидского царя, захватил огромную добычу и множество пленников[46], после чего вернулся в Антиохию, где и отпраздновал победу. Вслед за этим император поспешил в Рим, где 25 сентября 233 г. выступил перед сенатом, описав в ярких красках свои военные успехи. «Отцы сенаторы, мы победили персов, — такими словами начал Александр отчет о своих подвигах. — Нет нужды в долгом красноречии. Вы должны лишь знать, каково было их оружие, каково снаряжение. Прежде всего, семьсот слонов, на них башни со стрелками и грузом стрел. Из них тридцать мы захватили, двести лежат убитые, восемнадцать мы привели сюда. Тысяча восемьсот колесниц, снабженных серпами. Мы могли бы привезти сюда двести колесниц, у которых животные были убиты, но так как это можно было и подстроить, то мы сочли излишним делать это. Мы разбили сто двадцать тысяч их всадников — конников-панцирников, тех, кого они называют клибанариями, — мы убили во время войны десять тысяч; их оружием мы вооружили своих. Много персов мы взяли в плен и продали. Мы вернули себе междуречные земли (то есть земли Месопотамии), о которых не заботилось это грязное чудовище[47]. Артаксеркса, и на деле и по имени могущественнейшего царя, мы разбили и обратили в бегство, так что бегство его видела Персидская земля, и сам царь, бросив свои значки, бежал по той дороге, по которой некогда были пронесены значки наших войск. Вот что совершено, отцы сенаторы. Нет нужды в красноречии. Воины возвращаются богатыми, при победе никто не чувствует труда. Ваш долг — назначить благодарственное моление, чтобы нам не оказаться неблагодарными по отношению к богам».

Ответом на эту помпезную речь были возгласы пришедших в восторг сенаторов: «Александр Август, да хранят тебя боги! Величайший Персидский, да хранят тебя боги! Подлинно — Парфянский, подлинно — Персидский! Трофеи твои и мы видим, победы и мы видим! Хвала молодому императору, отцу отечества, великому понтифику! Благодаря тебе мы надеемся победить германцев, благодаря тебе всюду предвидим победу! Побеждает тот, кто управляет воинами!

Богат сенат, богат воин, богат римский народ!»[48]

Распустив сенат, Александр поднялся на Капитолий, где совершил жертвоприношения и поместил в храме Юпитера персидские одежды, добытые в качестве военной добычи. После этого император обратился к народу: «Квириты, — сказал он, — мы победили персов. Воинов мы привели назад богатыми. Вам обещаем раздачу, а завтра дадим Персидские игры в цирке»[49].

Затем состоялось триумфальное шествие. В окружении сенаторов, всадников, простолюдинов, среди которых было много женщин и детей, император пешком поднялся на Палатин. Ликующая толпа в течение 4 часов несла Александра, выкрикивая со всех сторон: «Рим благоденствует, государство благоденствует, ибо благоденствует Александр!» Назад триумфальную императорскую колесницу везли четыре слона. На следующий день были даны цирковые игры, театральные представления и произведены раздачи народу[50].

С версией «Истории Августов» согласуются и свидетельства некоторых других историков, утверждающих, что Александр со славой закончил войну на Востоке[51]. По всей видимости, все они трактовали произошедшие события в русле официальной пропаганды, которой нужно было ослепить мир блеском великой победы и под ее лаврами скрыть все понесенные потери, чтобы ни у кого не появилось сомнения в том, что армия, во главе которой стоял сам император, могла бы не добиться успеха.

Иную, не столь льстящую национальному самолюбию, но зато более подробную и более достоверную картину военных действий рисует нам Геродиан[52], наделяющий императора малогероической внешностью. По версии этого историка, армия, посланная через Армению, с большим трудом пройдя через горы, вторглась в Мидию, сожгла большое количество деревень и захватила большую добычу. Узнав о римском наступлении, персидский царь попытался отразить его всеми своими силами, однако сделать этого не смог ввиду того, что столкновения происходили в местности, неблагоприятной для действий персидских войск: «Сама страна, — поясняет Геродиан, — будучи каменистой, давала возможность идти пехоте уверенным шагом по удобному пути; конница же варваров из-за крутизны гор замедляла свой бег и с трудом могла преследовать и нападать»[53].

Неожиданно царь получил известие, что другая римская армия наступает в Месопотамии. Тогда, опасаясь, как бы римляне не проникли в центральные области его царства, он оставил какую-то часть своих сил для защиты Мидии, а сам с основной массой войск бросился в южном направлении вниз по течению Тигра.

Поскольку персидские нападения прекратились, то первая римская армия утратила бдительность и продвигалась вглубь вражеской территории, не особенно заботясь о соблюдении порядка. К тому же все ждали, что армия под командованием императора вот-вот начнет победоносное наступление и отвлечет на себя все внимание неприятеля.

Уже было объявлено место, где все три римские армии должны были соединиться... Однако произошло то, чего никто не мог ожидать: приказа вторгнуться в персидские пределы, которого ожидала третья армия, так и не последовало. Что было тому причиной, непонятно. Согласно Геродиану, всему виной был страх Александра, не пожелавшего «рисковать своей душой и телом за Римское государство». По другой версии, сообщаемой тем же Геродианом, мать императора, под сильным влиянием которой он находился, побуждаемая чрезмерной боязливостью и «чадолюбием», внушила Александру мысль, что ему не следует подвергать себя опасностям, подстерегавшим его на поле сражения[54]. Какое бы из этих двух объяснений ни оказалось ближе к истине, совершенно ясным может считаться одно: император, с таким рвением старавшийся напомнить своим подданным о славных временах Александра Великого, походил на последнего разве что именем, которое получил столь же просто и беззаботно[55], как и славу победителя персов.

Впрочем, странная пассивность императора могла быть вызвана болезнью, поразившей как его самого, так и всю его армию. Геродиан пишет, что непривычный климат погубил большое количество солдат-иллирийцев, в результате чего Александр принял решение вернуться в Антиохию[56]. Однако греческий историк сообщает об этом только после рассказа о гибели одной из двух римских армий, находившихся на персидской территории. Таким образом, создается впечатление, что первопричиной все-таки была нерешительность (трусость) императора, а болезнь пришла позднее. Как бы то ни было, самая сильная воинская группировка, вмешательство которой могло не только положить конец персидским притязаниям, но и избежать тех страшных поражений, которые римляне понесут в последующие десятилетия, не двинулась с места.

В сложившихся условиях две другие римские армии, действовавшие на удаленных друг от друга фронтах, оказывались в крайне незавидном положении. Сначала Арташир со всеми силами напал на ту из них, что наступала в Месопотамии и которая была слишком малочисленна, чтобы выдержать подобный натиск. Попав в окружение, римляне были вынуждены, как пишет Геродиан, довольствоваться тем, что защищали щитами свои тела, а не сражались. «Наконец все они, собравшись в одно место и, устроив из выставленных вперед щитов подобие стены, отбивались в положении осажденных и, со всех сторон забрасываемые стрелами, и получая ранения, отражали неприятеля со всей возможной храбростью до тех пор, пока все не были перебиты»[57]. Это было страшное поражение, более тяжелое, чем разгром Красса при Каррах и сопоставимое по своим масштабам с гибелью легионов Вара в Тевтобургском лесу (9 г. н. э.). Только отсутствие какой-либо конкретной информации в источниках мешает нам дать адекватную оценку произошедшей катастрофе. Впрочем, слова Геродиана не оставляют повода для сомнений: «Поражение это было величайшим и неслыханным для римлян, ибо погублена была великая сила, не уступавшая силой духа и мощью никакой из древних; персу же удача в столь великом деле внушила надежду на еще большие подвиги»[58].

В «Истории Августов» такая позиция греческого историка объясняется тем, что он умышленно порочил память Александра, поскольку испытывал к нему сильную неприязнь и, напротив, симпатизировал свергшему его Максимину[59]. Безусловно, Геродиан не был образцовым историком. Он опирался главным образом на устную традицию, и, заботясь об увлекательности повествования, мог иногда неверно отображать имевшиеся у него факты. Но не будем забывать, что он все же был современником описываемых событий и создавал свое сочинение не в последнюю очередь для тех, кто хорошо помнил период правления Александра. Поэтому ему было бы трудно совершенно исказить дела недавнего прошлого. Иное дело «История Августов»[60]. Здесь речь идет уже не об искажении, а о прямой и нарочитой фальсификации. Поэтому автору этого труда по идеологическим соображениям было гораздо проще превратить позорное поражение в триумф, чем Геродиану — украсть лавры у императора, правившего еще совсем недавно и всеми горячо любимого за свою мягкотелость.

Получив известие о гибели месопотамской группировки и видя, как смерть от болезни косит его собственные ряды, Александр отдал приказ армии, находившейся в Мидии, возвращаться восвояси.

Отступление происходило в тяжелых условиях в горах, когда уже ударили морозы. Многие солдаты отморозили руки и ноги. Геродиан утверждает, что до римских пределов из этого корпуса добралась лишь малая часть.

Сам Александр повел свои войска в Антиохию. Во время этого перехода многие из его солдат погибли от непрекращавшейся болезни. Поэтому когда он наконец оказался в столице Сирии, некогда уверенная в своих силах римская армия представляла собой печальное зрелище. Эпилогом (или, скорее, эпитафией) этого нового «анабасиса Александра» стали слова Геродиана: «Великое уныние распространилось в войске, и дурная слава пошла об Александре, утратившем прозорливость и счастье; и из трех частей армии, которые у него были, большинства он лишился вследствие разных несчастий — болезни, войны и мороза»[61].

Оказавшись в Антиохии, вдали от опасностей и тревог войны, Александр быстро оправился и постарался щедрыми подарками и денежными раздачами возвратить себе расположение солдат. В то же самое время он стал спешно собирать силы на случай, если персы вознамерятся перенести войну на римскую территорию. Однако скоро он получил известие, что «хотя и вышло так, что варвары в целом казались победителями» (по версии Геродиана), но в произошедших столкновениях персидская армия понесла не меньшие потери, чем их противники. «Ведь римляне, — поясняет Геродиан, — уступили победу не без проявлений мужества и сами причинили врагам достаточно вреда, разбиты же были они потому только, что оказались в меньшем числе, так что при почти одинаковом с обеих сторон числе павших воинов представляется все же, что оставшиеся в живых варвары одержали победу благодаря превосходству в числе, а не своей мощью»[62].

В Антиохию приходили известия, что в Персии начались волнения, которые препятствуют царю собраться с силами для продолжения войны с римлянами. Поэтому Александр быстро успокоился и, в очередной раз забыв о хлопотах военного времени, предался развлечениям и удовольствиям, которые в изобилии предлагала ему сирийская столица. Но скоро беззаботную жизнь императора нарушили сообщения о начавшихся вторжениях в Европе: аламанны опустошали территорию Декуманских полей, а карпы и язиги — области Нижнего Дуная.

Когда эти известия распространились в армии, возмутились солдаты-иллирийцы, ставившие императору в вину, что их постигло двойное несчастье: их товарищей похитила болезнь, а родные гибли от рук варваров.

Поскольку опасность германских набегов стала угрожать уже самой Италии, Александр, оставив необходимые для защиты восточных рубежей войска, укрепив стенами легионные лагеря и сторожевые пункты, против воли покинул Антиохию и с основной частью армии поспешил в Италию, а затем через Галлию двинулся к Могонциаку (совр. Майнц)[63].

Три или четыре года после описанных выше событий персы оставались спокойными и не пытались продолжать войну за наследие предков. Впрочем, это вовсе не значило, что Сасаниды отказались от своих прежних притязаний.

Максимин Фракиец (235–238), сменивший Александра Севера, был вынужден вести тяжелые войны с германцами, поэтому он не мог уделять достаточного внимания восточным рубежам, где положение дел с каждым годом становилось для римлян все более неблагоприятным.

Оправившись от понесенных потерь, Арташир собрал новую армию и в 235 г. опять вторгся в римскую Месопотамию и осадил Нисибис и Карры. Очевидно, тогда же была захвачена Эдесса (совр. Урфа), поскольку в период правления Максимина здесь не выпускалась монета с его именем. Заняв эти стратегически важные пункты, царь в апреле 239 г. взял крепость Дура-Европос[64], осенью 240 г. — Хатру и, наконец, в 241 г. — Сингару и Ресену.

Ответом на эти действия стало решение сената отправить на Восток армию, возглавить которую должен был 17-летний император Гордиан III (238–244), но реальное руководство осуществлял бы Тиместий[65], префект претория и тесть императора.

Согласно утверждению Евтропия[66], Гордиан III демонстративно открыл двери храма Януса[67], когда персы еще только собирались напасть на римлян[68]. Зосим[69] также передает, что в Риме ожидали нападения персов на восточные провинции Империи, поэтому император первым обнажил меч[70]. Но прежде чем оказаться на восточном театре военных действий, Гордиану необходимо было провести кампанию на Балканах, страдавших от непрестанных вражеских вторжений. Нанеся несколько поражений варварам в Мёзии и Фракии, он переправился в Азию и достиг Сирии[71].

По версии «Истории Августов», когда император прибыл на Восток, Шапур I (241–272), сын Арташира, овладел уже не только Каррами и Нисибисом, но занял также и Антиохию[72]. Однако, узнав о появлении огромной римской армии[73], шахиншах был так напуган, что добровольно вывел свои гарнизоны из захваченных римских городов, не причинив при этом никакого ущерба имуществу их жителей. В 242–243 гг. Месопотамия была отвоевана.

Римскому сенату Гордиан отправил письмо, в котором гордо сообщал о достигнутых в короткий срок успехах: «Мы — чтобы в коротких словах рассказать многое — сняли с антиохийцев железное персидское ярмо, которое они уже носили на шее, и удалили персов и персидских царей вместе с их законами. Затем мы возвратили Римской империи Карры и другие города. Мы дошли до Нисибиса и, если боги будут нам покровительствовать, дойдем до Ктесифона»[74].

Персидская угроза заставила Гордиана внести значительные изменения в римскую политику на Востоке. Это прежде всего коснулось Осроены, которая долгое время исполняла роль буфера между Римской империей и Парфянским царством.

После создания Септимием Севером провинции Месопотамия автономия правящей в Осроене династии Абгаридов была значительно урезана. Каракалла положил конец существованию Осроены, аннексировав ее столицу Эдессу, которая была превращена в римскую колонию (213/214 г.). Однако Гор-диан, вытеснив персов из Северной Месопотамии, посчитал необходимым восстановить Осроенское царство в 242 г. Этот факт наглядно подтверждается нумизматическими источниками: на бронзовых монетах, которые начали выпускаться в Эдессе, на аверсе изображен Гордиан, а на реверсе — осроенский царь Абгар X Фраат (242–244) с тиарой на голове или же Абгар, стоящий в почтительной позе перед императором[75]. Несомненно, что при помощи этого политического демарша Гордиан надеялся приобрести в лице вассального осроенского царя надежного союзника в войне с персами[76].

Римские историки при упоминании о персидском походе Геродиана III неизменно прославляют императора как победоносного полководца: «Эту войну, — пишет Евтропий, — он вел успешно и сокрушил персов в грандиозных сражениях»[77]. И действительно, в крупном сражении, произошедшем близ города Ресена[78], Гордиан, по утверждению Аммиана Марцеллина[79], «победил и обратил в бегство царя персов»[80] и двинулся вглубь Месопотамии. Однако поход закончился очередной катастрофой, повлекшей за собой гибель императора. Ответственность за все произошедшее официальная римская традиция возлагает на Филиппа Араба (244–249), получившего власть после Гордиана.

Тяжелым ударом для Гордиана и всей римской армии стала смерть Тиместея[81]. Неясно, что послужило ее причиной — то ли болезнь, то ли козни Филиппа, подменившего приготовленное для префекта, страдавшего расстройством желудка, лекарство. Как бы то ни было, Филипп был назначен префектом претория, но не стал довольствоваться своим новым положением и вознамерился достичь большего. Для этого ему было необходимо настроить армию против Гордиана. Вот почему он сделал так, чтобы корабли, доставлявшие провизию, были направлены в другие места, в результате чего войска начали сильно страдать от голода, и скоро вопль властной нужды заставил их забыть о любви к Гордиану.

Не ограничиваясь содеянным, Филипп распустил слух, что император слишком молод для того, чтобы управлять государством; некоторых военачальников он подкупил, и они стали открыто требовать, чтобы бразды правления перешли в его руки. Солдаты пожелали, чтобы Филипп стал императором на равных правах с Гордианом и был его опекуном. Друзья Гордиана пытались сопротивляться этим притязаниям, но, поскольку из-за отсутствия продовольствия положение становилось все более тяжелым, вынуждены были уступить. Сделавшись императором, Филипп тут же начал обходиться крайне высокомерно со своим коллегой по власти. В отчаянии Гордиан открыто обратился к солдатам и их командирам, обвиняя Филиппа в неблагодарности и пренебрежительном отношении к нему. Но сторонники Филиппа оказались сильнее, и армия осталась глуха к жалобам молодого императора. Видя это, Гордиан стал просить, чтобы верховная власть была разделена между ним и Филиппом на равных правах, но не добился и этого. Наконец, Гордиан согласился отказаться от своего статуса и удовольствоваться рангом префекта претория или же занять какой-либо из командных постов. Все было напрасно. Тогда он попросил только об одном: сохранить ему жизнь...

Пока разворачивалась вся эта драматическая сцена, Филипп не проронил ни слова и лишь соответствующими знаками, адресованными приближенным, выражал свою волю. На эту последнюю просьбу он был готов ответить согласием, однако, испугавшись, что после возвращения в Рим Гордиану удастся вернуть себе расположение армии, а вместе с ним и императорскую власть, решил воспользоваться раздражением солдат и приказал убить его. С Гордиана тут же были сорваны знаки императорского отличия, и через некоторое время он был умерщвлен[82]. С Шапуром же был заключен мир, после чего Филипп без какого-либо ущерба, как сообщает Евтропий, привел армию в Италию[83].

Официальная имперская пропаганда поспешила представить заключенное с персами соглашение как несомненную победу римского оружия, выпустив коммеморативные монеты с легендой «РАХ FVNDATA CVM PERSIS» («Мир, утвержденный с персами»), а сам Филипп присвоил себе титул «Parthicus Maximus» («Парфянский Величайший»), Так завершилась первая война римлян с Шапуром, сыном Арташира.

Эта версия персидского похода 243–244 гг. прочно закрепилась в сознании последующих поколений, и еще Аммиан Марцеллин сообщает о «счастливейшем военном командовании» Гордиана III и о его «коварной гибели»[84].

Впрочем, наряду с римской интерпретацией существует и другой взгляд на описанные выше события, предложенный противной стороной. В 1936 г. в Накш-и Рустаме возле Персеполя была обнаружена надпись, сделанная в 270 г. на трех языках (парфянском, персидском и греческом), которая прославляла победы Шапура I, одержанные им над римлянами. Этот документ, изученный Μ. И. Ростовцевым и известный сегодня как «Деяния Божественного Сапора» («Res Gestae Divi Saporis»), рисует перед нами совершенно иную картину произошедшего. Свидетельство «Деяний» подтверждается надписью из Барм-и Делака и барельефами из Дараба и Бишапура. Все эти источники позволяют предположить, что римское наступление в Месопотамии завершилось грандиозным провалом, повлекшим за собой смерть императора и заключение позорного мирного договора.

«Когда мы получили царскую власть над народами, — сообщается от лица Шапура в «Деяниях», — Цезарь Гордиан собрал армию всей Римской империи, присоединив к ней племена готов и германцев, и двинулся в Ассирию против иранцев и против нас. И на границе Ассирии у Месихе произошло большое сражение. И Цезарь Гордиан погиб, и мы разбили римскую армию, и римляне избрали Цезарем Филиппа. И Цезарь Филипп пожелал заключить мир, и в качестве выкупа за свою жизнь он выплатил нам 500 000 денариев, и стал нашим данником. По этому поводу мы переименовали Месихе в Пероз-Сабур»[85]. Надпись из Барм-и Делака дает нам дополнительные доказательства того, что битва при Месихе закончилась полной победой персов. Она была сделана на жертвеннике огня по распоряжению смотрителя гинекея Абнуна. «Сначала я полагал, — сообщает последний, — что, если это будет возможно, я сложу здесь жертвенник огня. Потом, на третьем году правления царя царей Шапура[86], римляне напали на Персию и Парфию, я же пребывал тогда здесь, не ведая забот, с тем, чтобы приносить жертвы. Когда я услышал, что римляне подходят, я дал обет богам, что если царь царей Шапур будет победителем, разобьет римлян и нанесет им такое поражение, что они станут его рабами, тогда я поспешу воздвигнуть здесь жертвенник огня. Когда же я затем узнал, что римляне пришли и что царь царей Шапур победил и разбил их, тогда я соорудил этот жертвенник огня и назвал его «Абнун, хранимый Шапуром»».

Таким образом, согласно официальной персидской версии, Гордиан III не был умерщвлен по приказанию Филиппа, а погиб в бою с персидской армией. На рельефе из Бишапура под копытами царского коня изображен лежащий лицом вниз человек. Было высказано предположение, что это и есть поверженный император. Впрочем, не исключено, что данный персонаж не более чем аллегория, представляющая всех римлян, павших в битве с персами.

Вероятно, после поражения под Месихе большие потери, понесенные в столкновении с персами, и перебои с продовольствием, обернувшиеся голодом — неизменным спутником всех отступающих армий, — вызвали резкое возмущение в солдатской среде. Римская армия оказалась полностью деморализована и не желала продолжения войны.

Что случилось с самим Гордианом, неясно. Не исключено, что он получил в бою тяжелое ранение, от которого скончался через некоторое время. Так, Зонара[87] утверждает, что во время сражения император упал с лошади и сломал бедро. Эта травма стала причиной его смерти[88]. Существует надпись, обнаруженная на «Каабе Зороастра», согласно которой во время войны Гордиан был убит. Некоторые исследователи считают эту версию более правдоподобной, чем рассказ о кознях Филиппа и военном мятеже. Филипп мог лишь воспользоваться озлоблением солдат и, обвинив во всех неудачах Гордиана (в смерти которого он, возможно, был неповинен), пообещал им вступить с персами в мирные переговоры. Официальная имперская идеология не позволяла говорить о поражении императора на поле сражения, поэтому получила распространение идея о том, что победить Гордиану помешали происки его приближенных, а не оружие врагов.

Вместе с тем заключенный договор не предусматривал передачу персам каких-либо римских территорий, которые они утратили в результате контрнаступления Гордиана. На основе этого факта делается вывод, что Шапур сильно преувеличил достигнутые им успехи или же ему удалось нанести поражение какой-то отдельной части римской армии. Действительно, римляне вернули себе Осроену и Месопотамию (в 243 г.), и Филипп не уступил их шахиншаху во время переговоров.

Что касается контрибуции, которую должны были выплатить римляне, то ее размеры представляются незначительными. Поэтому предполагается, что либо речь идет не о серебряных денариях, а о золотых ауреях, либо эту сумму намечалось выплатить персам за римских пленных. Однако свидетельств, подтверждающих подобные догадки, нет. Возможно, указанная сумма была платой за отказ персов от преследования отступавшей римской армии.

На римско-персидской границе на несколько лет вновь наступило затишье, которое может свидетельствовать о том, что персы оказались не в состоянии развить свой успех. Но к середине III в. Шапур опять перешел к активной внешней политике на западном направлении.

Заключенный договор предполагал отказ Рима от влияния в Армении, что позволяло персам приступить к ее планомерному завоеванию. В правление императора Требониана Галла (251–253) персидские войска вторглись на территорию этой страны и изгнали ориентировавшегося на Рим царя Тиридата[89]. В результате Шапуру удалось установить свой контроль не только над Арменией, но и над соседними с ней областями Закавказья.

Римляне, по всей видимости, попытались вмешаться в армянские дела. «И Цезарь снова не сдержал своего слова и причинил ущерб Армении», — возвещает Шапур. Однако отправленный в Армению римский корпус потерпел поражение и бежал, преследуемый Шапуром, который, посчитав мирный договор, заключенный с Филиппом, расторгнутым, начал новое наступление в Месопотамии.

В соответствии с рассказом ат-Табари, после одиннадцати лет правления (251/252 г.) Шапур вторгся в пределы Империи и осадил Нисибис. Некоторое время он пытался захватить город, однако вынужден был уйти, когда получил известия о волнениях в Хорасане. После того как Шапур привел в порядок тамошние дела, он снова вернулся к Нисибису. Когда персидские войска пошли на приступ, им удалось проделать брешь в стене (по словам ат-Табари, «стена обвалилась сама собой») и захватить город[90]. Вероятно, в это же время была захвачена и Эдесса: последняя серия выпущенных здесь монет датируется временем правления императора Деция (249–251). Та же ситуация наблюдается в Ресене и других северо-месопотамских городах. Несомненно, что падение Нисибиса, всегда бывшего ключом к Месопотамии, привело к переходу всего этого региона под власть персов. Ответить Шапуру у римлян не было никакой возможности, так как в это время им приходилось отражать атаки готов на Дунае. Возможно, что вторжение персов произошло в тот самый момент, когда в Империи против власти Требониана восстал Марк Эмилий Эмилиан. Это объясняет, почему в «Деяниях Божественного Сапора» не названо имя императора: было непонятно, кого из двух оппонентов обвинять в нарушении условий мира.

Завоевание римских месопотамских провинций позволило шахиншаху предпринять масштабный поход вглубь Римской империи, целью которого стали Сирия, Киликия и Каппадокия[91]. На этот раз Шапур двинулся с очевидным намерением достичь Антиохии — богатейшего и красивейшего города Востока. Римляне собрали имевшиеся у них силы и встретили неприятеля недалеко от Барбалисса. Согласно персидской версии, римская армия насчитывала 60 000 человек. Поскольку другой цифры у нас нет, то остается положиться на то, что составители «Деяний» не слишком переусердствовали, прославляя подвиги своего повелителя. Более ничего конкретного о произошедшем столкновении нам неизвестно. Результатом же его стало сокрушительное поражение римлян. У последних более не оставалось никакой группировки, способной остановить продвижение Шапура, поэтому количество городов, захваченных персидскими войсками, могло быть ограничено только продолжительностью кампании. Шахиншах разделил свою армию на две части, одна из них двинулась в Сирию, а другая — в Киликию. «И Сирию, деревни, которые находились в Сирии, мы сожгли, опустошили и разграбили, — продолжает свой рассказ Шапур. — И только во время одного этого похода мы завоевали в римской земле следующие крепости и города...» Далее следует список из 37 городов, в числе которых была названа и Антиохия.

На этот раз по поводу ее судьбы не остается никаких иллюзий.

Традиция связывает захват Антиохии с предательством Мириада (Мариада)[92], который в «Истории Августов» выступает под именем Кириада и занимает второе место среди «тридцати тиранов»[93]. Мириад был человеком знатного происхождения и членом городского совета (куриалом). Однако, будучи по натуре нравственно испорченным и расточительным, он оказался замешанным в различных финансовых махинациях. Так, он расходовал на собственные нужды общественные средства, отпущенные на покупку лошадей для ипподрома, а кроме того, был уличен в краже большой суммы денег в золоте и серебре. За это Мириад был изгнан из городского совета и, опасаясь гнева сограждан, бежал к персам. Ему удалось втереться в доверие к шахиншаху, которого он стал подбивать к походу вглубь Сирии, обещая сдать ему Антиохию. Видимо, после успехов достигнутых в Северной Месопотамии, идея нанести неожиданный удар по столице римского Востока показалась Шапуру весьма привлекательной, перспективной и многообещающей. Сначала он отправил с Мириадом армию под командованием Одомаста — одного из своих сатрапов, а вслед за тем выступил и сам.

Персы подошли к Антиохии под вечер. У Мириада, вероятно, были в городе сообщники: без них ему было бы трудно, а скорее, даже и невозможно осуществить свой злодейский план.

В тот трагический день антиохийцы собрались в театре посмотреть на то, как один мимический актер со своей женой изображал различные сценки на бытовые сюжеты. Воспользовавшись тем, что все внимание зрителей было поглощено происходящим действом, персидские лучники заняли гору, возвышавшуюся над театром[94]. Представление было в самом разгаре, и публика с восторгом следила за движениями артистов, когда вдруг жена актера внезапно заметила густые ряды вражеских воинов, уже поднявших луки. Она замерла и удивленно произнесла: «Если это не сон, то вот персы...» Спустя миг смертоносная туча стрел рассеяла всякие сомнения: коварный враг совершенно нежданно проник в город.

Все частные и общественные здания Антиохии были разрушены или сожжены. Нетронутым остался лишь храм Аполлона в Дафне, который персидский царь вроде бы также хотел сжечь, но бог чудесным образом заставил его переменить решение. Жителей персы частью перебили, а частью увели в плен и, не встречая никакого сопротивления со стороны римлян, возвратились в свои пределы с богатой добычей[95].

А Мириад, опираясь на поддержку вражеских войск, которые он привел на погибель отечества, объявил себя императором и стал наводить ужас на все близлежащие области. Впрочем, царствование «тирана» длилось недолго. В «Истории Августов» утверждается, что он был убит собственными приближенными уже после того, как в Сирию прибыл император Валериан (253–260), намеревавшийся вести войну с персами. Малала сообщает, что сам Шапур приказал отрубить Мириаду голову, как предателю родного города. Наконец, согласно версии Аммиана, Мириад был сожжен живьем. Аммиан не поясняет, кем это было сделано, однако сожжение живьем — традиционный вид казни, который применяли в отношении изменников римские власти[96]. Поэтому можно допустить, что появление в Сирии Валериана сторонники Мириада сочли достаточно веским аргументом для того, чтобы изменить узурпатору и попробовать ценой его жизни спасти свои. Возможно, это им удалось: как известно, предательство, совершенное в надлежащий момент, ассоциируется не с изменой, а с предвидением.

Коротенькое жизнеописание Мириада завершается такими словами: «О нем не сохранилось больше никаких исторических данных, которые представлялись бы достойными упоминания; в литературе он стал известен благодаря предательству, отцеубийству, жестокой тирании и безумной расточительности». Впрочем, если предположить, что Мириад действовал, не только находясь во власти всех мыслимых пороков, но и будучи побуждаем жгучим желанием обессмертить свое имя, то нужно признать, что это удалось ему в той же степени, что и Герострату.

Персы грабили и жгли римские провинции, нигде не встречая сопротивления. Лишь у города Эмесы какая-то часть их армии получила отпор, организованный верховным жрецом бога Элагабала Уранием Антонином. В 252 г. последний отложился от Рима и стал самодержавно править Эмесой. Когда в 253 г. к городу подошли персидские войска, то собранному им ополчению удалось убить вражеского предводителя по имени Шапур. Этого оказалось достаточным, чтобы нападавшие побросали захваченную добычу и в панике разбежались. А жители города решили, что одолели в бою самого шахиншаха[97].

Появление на Востоке Валериана с большими воинскими силами позволило на некоторое время стабилизировать положение. Император с усердием принялся за восстановление сожженной и оставленной персами Антиохии[98]. Вероятно, он двинулся в Северную Месопотамию и смог вернуть Карры и Эдессу. В 254 г. Валериан занял крепость Дура-Европос[99], где по его приказу были проведены значительные фортификационные работы, в частности была увеличена толщина стен и башен. Валериан положил конец правлению Урания Антонина и возвратил Эмесу римлянам. Однако развить этот успех император не смог, и Нисибис, по-видимому, остался в руках персов[100]. Возможно, Валериан вынужден был уделить свое внимание отражению нападений готов, которые на бо-спорских судах стали переправляться через Черное море и грабить богатые города Малой Азии. Воспользовавшись его уходом из Месопотамии, персы снова захватили Дура-Европос. Их гарнизон находился здесь до 256 г., после чего крепость была оставлена, и римляне не пытались более ее восстанавливать.

В 257–258 гг. наблюдается некоторое ослабление накала противостояния между двумя державами, хотя какие-то столкновения все-таки происходили, и не исключено, что Валериану удалось добиться определенных успехов, напоминанием о которых стали выпущенные около 258 г. монеты с легендой «Парфянская Победа» («VICT PARTICA»).

Обе стороны собирали силы перед решающим столкновением. В 259 г. Шапур ощутил себя достаточно готовым к тому, чтобы начать новый раунд борьбы за гегемонию на Востоке. Он вторгся в римскую Месопотамию и осадил Карры и Эдессу. Впрочем, и Валериану, несмотря на тяжелое положение Империи, которая со всех сторон была атакована варварами, удалось собрать войска, достаточные для отражения персидского нашествия. «Валериан Цезарь выступил против нас, — возвещает Шапур. — И были у него отряды из страны германцев, Реции, Норика, Дакии, Паннонии, Мёзии, Амастрии, Испании, Зевгитаны, Фракии, Вифинии, Азии, Памфилии, Исаврии, Ликаонии, Галатии, Ликии, Киликии, Каппадокии, Фригии, Сирии, Финикии, Иудеи, Аравии, Мавретании, Германии, Лидии, Азии и Месопотамии: семьдесят тысяч человек»[101].

Какова была численность персидской армии, неизвестно. Один лишь Зонара сообщает, что она была больше римской. Это позволило персам окружить противника и нанести ему поражение[102]. «И по ту сторону от Карр и Эдессы у нас с Валерианом Цезарем была большая битва, — сообщает далее Шапур. — И Валериана Цезаря мы пленили своими собственными руками. И другие командующие армией, префект, сенаторы и офицеры также были пленены нами и отправлены в Персию»[103].

Персидская история о пленении Валериана во время сражения самим шахиншахом — несомненный вымысел. Однако в римских источниках нет единодушия по поводу того, каким образом император попал в руки к врагу. Согласно одной версии, в армии свирепствовала чума, поэтому Валериан решил, предложив Шапуру большие деньги, склонить его к миру. Но тот, узнав, в каком состоянии находятся римляне, стал тянуть время, а затем отпустил послов, заявив, что будет обсуждать условия мира только с самим императором. После этого Валериану ничего не оставалось делать, как, взяв с собой немногих сопровождающих, отправиться во вражеский лагерь, где он и его свита тут же были схвачены и подвергнуты унижению[104].

Аврелий Виктор утверждает, что, отправившись на войну в Месопотамии, Валериан попал в засаду, устроенную Шапуром, и погиб от множества полученных ран[105].

Зонара приводит сразу два противоречащих друг другу рассказа. Согласно одному, император был окружен и во время боя взят в плен; по другому — он сам бежал к врагу, когда в его армии, страдавшей от голода, солдаты стали выражать свое недовольство и помышляли его убить[106].

Все эти расхождения в источниках отражают то глубокое смятение, которое охватило римское общество, потрясенное неслыханным прежде происшествием. По всей видимости, даже сами современники в большинстве своем не знали правды.

Столь же неясной представляется судьба Валериана в плену. Апологеты христианства, мстя императору за его религиозную политику, постарались в самых черных красках изобразить его унижение. По Лактанцию[107], когда Шапуру нужно было сесть на коня, то он приказывал своему пленнику подставлять ему спину: «Ставя ногу на его хребет, он говорил, со смехом издеваясь над ним, что такого римляне ни на картинах, ни на стенах еще не изображали»[108]. Валериан прожил в таком положении еще некоторое время, а когда он умер, то по приказу царя с него содрали кожу, окрасили ее в красный цвет и выставили в одном из зороастрийских храмов. Когда из Империи прибывало посольство, то персы не забывали показывать римлянам свой ужасный трофей, чтобы те, как пишет Лак-танций, «не слишком доверяли собственным силам после того, как лицезрели у их богов содранную кожу плененного принцепса»[109].

Можно гадать, что в этом мрачном рассказе достойно доверия, а что было выдумано недоброжелателями Валериана, однако он прочно закрепился в римской исторической традиции и даже получил определенное развитие. Так, в VI веке считалось, что Шапур I, «преступнейший и неправосудней-ший», стал изобретателем «жестокого наказания и нечестивого преступления», когда приговоренного к смерти подвергали свежеванию, то есть сдирали с него кожу. «Сапор же, — пишет Агафий Миринейский, — был весьма несправедлив и кровожаден и скор на гнев и жестокость. Было ли им совершено по отношению к другим такое жестокое деяние — не могу утверждать, что же касается того, что он подверг этой каре Валериана, римского императора, в то время воевавшего против него и затем побежденного и взятого в плен — это утверждают многие исторические сочинения»[110].

Согласно арабской версии, изложенной ат-Табари, Валериан в числе других римских пленников должен был по приказу Шапу-ра строить плотину. После окончания этих работ царь согласился его освободить. По другой традиции, которую также приводит ат-Табари, Шапур взыскал с Валериана большую контрибуцию и отрезал ему нос или даже умертвил его[111].

Впрочем, есть сведения, что, будучи в персидском плену, Валериан пытался доступными ему средствами участвовать в политической жизни Римской империи: он обращался с посланиями к сенату и даже принимал римских послов.

Неподалеку от Бишапура (основателем которого был сам Шапур I) в память об одержанных победах был выбит грандиозный наскальный рельеф, на котором изображены побежденные римские императоры. Здесь представлен Филипп Араб, опустившийся на одно колено перед шахиншахом, который сидит на коне и держит за руку плененного Валериана.

Одержав победу над Валерианом, Шапур не стал продолжать осаду Эдессы, а предпочел совершить глубокий рейд по территориям римских провинций. Никаких крупных воинских группировок противника на Востоке более не оставалось, поэтому поход сулил шахиншаху богатую добычу и множество пленников. «И Сирию, Киликию и Каппадокию мы сожгли, опустошили и разграбили, — горделиво передает Шапур. — И во время этого похода мы завоевали в стране римлян...» Далее следует список из 36 городов, среди которых в очередной раз упомянута Антиохия. Теперь для того, чтобы взять отстроенный и укрепленный Валерианом город, персы использовали огромный таран, с помощью которого пробили бреши в стенах[112].

«И люди, захваченные в стране римлян, в стране неиранцев были все уведены в плен. И в нашей иранской стране [...], где были владения нашего отца и нашего деда и наших предков, там мы их поселили», — такими словами заканчивается рассказ о третьем походе шахиншаха в «Страну римлян»[113]. Воспоминания о страшном нашествии Шапура I были свежи еще в VI в. «Считая, что у него уже нет никаких препятствий, — пишет о персидском царе Агафий Миринейский, — он продвинулся дальше и опустошил Месопотамию, и затем, вторгшись в соседние области, ограбил киликийцев и сирийцев, и дойдя вплоть до Каппадокии, совершил безмерное количество убийств, так что впадины и пропасти, ущелья в горах заполнял трупами убитых, и отстоящие друг от друга и возвышавшиеся друг над другом холмы уравнивал так, что мог проводить конницу по трупам, а хребты гор переходил, как равнину»[114].

Опьяненный своими победами Шапур, очевидно, полагал, что завоеванные им города и провинции навсегда перейдут под его власть. Поэтому он избрал себе новый официальный титул: отныне он был не просто «царь царей Ирана», теперь он объявил себя «царем царей Ирана и не-Ирана»[115]. Какие земли входили в понятие «не-Иран», демонстрирует нам надпись из Накш-и Раджаб, принадлежащая верховному жрецу (ма-гупату) Картиру: «Мною также в тех странах не-Ирана, куда дошли кони и люди царя царей, возведены храмы огня и магов: в Антиохии и в сирийской стране, и в провинции Сирии, в Тарсе и киликийской стране, и в провинции Киликия, в Кесарии и в каппадокийской стране, и в провинции Каппадокия, и вплоть до греческой страны и Иберии, и Алании, и Баласакана — вплоть до «Аланских ворот», — [там], где Шапур, царь царей, со своими конями и людьми совершил разгром и пожарища, и опустошения, — именно там мною по приказу царя царей... (были основаны многочисленные зороастрийские храмы)»[116]. Отсюда явствует, что «не-Иран» — это только те территории, которые были захвачены Шапуром I на западе после победы над Валерианом.

Появление в титулатуре персидского царя понятия «не-Иран» подразумевало не только завоеванные Шапуром римские провинции или территории Закавказья, но претензии на универсальный характер его власти, а также идею его верховенства над римским императором.

Опустошение восточных провинций было не единственным следствием военных неудач римских армий. Весьма болезненной для Империи стала новая утрата политического влияния в Армении, надолго оказавшейся теперь в зависимости от Сасанидской державы.

Но, несмотря на ошеломляющие успехи, Шапур не смог закрепиться на захваченных территориях и ограничил свои амбиции лишь Осроеной и Месопотамией — провинциями, образованными в северовский период. Эта удивительная сдержанность может быть объяснена двумя основными причинами. Первая связана с особенностями персидской военной организации, не позволявшей царям долгое время содержать многочисленное войско. Система комплектования сасанидской армии была основана на широкой мобилизации всех групп населения для участия в ежегодных военных кампаниях, проходивших в весенне-летний период. Такая армия прекращала свое существование с наступлением осени, поэтому царю было очень трудно удерживать завоеванные территории под контролем. С другой стороны, Шапур знал, что большинство населения восточных римских провинций и прежде всего местная знать были настроены крайне враждебно по отношению к персидской власти. Эта враждебность наглядно проявилась уже в 253 г., когда после поражения римских войск под Барбалиссом Ураний Антонин смог поднять население Эмесы на борьбу с захватчиками и успешно отстоять город. С той же реакцией местной знати Шапур столкнулся и в 260 г.: на этот раз в лице Одената, выступившего в качестве защитника римских интересов. Таким образом, тяжелые поражения, понесенные римлянами, реально не пошатнули их власть на Востоке. Более того, Сасаниды не смогли прочно утвердить свою власть даже в Осроене и Месопотамии. Напротив, победы Одената подготовили возвращение этих территорий Аврелианом и его ближайшими преемниками.

.......................

Шапур I. Серебряная драхма

Бронзовая монета, выпущенная в Эдессе.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Аверс. Бюст Гордиана III.

Круговая легенда: ΑΥΤΟΚ (ρατωρ) Μ(αρκος) ΑΝΤ(ωνιος)

ΓΟΡΔΙΑΝΟΣ ΣΕΒ (αστος) — император Цезарь Марк Антоний Гордиан Август.

Реверс. Бюст Абгара Х Фраата.

Круговая легенда: ΑΒΓΑΡΟΣ ΒΑΣΙΛΕΟΣ — царь Абгар.

Серебряный антониниан Филиппа Араба, выпущенный в Антиохии в 244 г. Прорисовка И. В. Кирсанова

Аверс. Бюст Филиппа Араба.

Круговая легенда: IMP C M IVL PHILIPPUS P F AVG P M (Imperator Caesar Marcus Iulius Philippus Pius Felix Augustus Parthicus Maximus) — император цезарь Марк Юлий Филипп благочестивый счастливый август Парфянский Величайший).

Реверс. Аллегорическая фигура мира, которая держит в правой руке оливковую ветвь, а в левой — скипетр.

Круговая легенда: PAX FVNDATA CVM PERSIS — Мир, утвержденный с персами

Серебряный антониниан Валериана, выпущенный, возможно, в Самосате в 257 г. Прорисовка И. В. Кирсанова

Аверс. Бюст Валериана.

Круговая легенда: IMP C P LIC VALERIANVS AVG (Imperator Caesar Publius Licinius Valerianus Augustus) — император цезарь Публий Лициний Валериан Август).

Реверс. Аллегорическая фигура, изображающая Антиохию, протягивающую венок стоящему напротив нее Валериану. Круговая легенда: RESTITUT ORIENTIS (Restitutor Orientis) — Восстановитель Востока.

Коленопреклоненный Валериан перед Шапуром I.

Деталь рельефа из Накш-и Рустама.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Шапур I и римские императоры.

Деталь триумфального рельефа Шапура I под Бишапуром.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Гордиан III (лежащая фигура);

Филипп Араб (коленопреклоненная фигура);

Валериан I (фигура, которую шахиншах держит за руку)

Агрессивная наступательная политика первых двух сасанидских царей привела к радикальному изменению геополитической ситуации на Востоке: в 260 г. все сосредоточенные здесь крупные римские воинские группировки были уничтожены, император и его приближенные — пленены, десятки городов — захвачены и разрушены, их население — обращено в рабов и угнано в самые отдаленные края Ираншахра.

Могли ли представить себе Траян или Септимий Север, чьи победоносные войска штурмовали Ктесифон, что та же судьба будет уготована (и не однажды) самым крупным, многолюдным и процветавшим городам восточных провинций? Что же произошло, почему римляне вновь утратили тактическое преимущество, которое, как казалось, они столь уверенно обрели над парфянами? Неужели враг, с которым успешно воевали Траян и Север, так сильно был не похож на пришедших ему на смену персов?

В действительности при первых Сасанидах персидское военное дело было достаточно сильно связано с парфянским наследием, и персидская армия еще во многом напоминала армию своих предшественников. Парфянское влияние на Сасанидов было обусловлено двумя основными причинами: во-первых, переходом главных парфянских родов на сторону новой династии, а во-вторых, сохранением в Иране в начальный период сасанидской истории военной организации, сложившейся при Аршакидах. Унаследовав парфянское военное устройство, раннесасанидская армия сохранила и базовые элементы парфянской тактики.

Вместе с тем уже при первых шахиншахах произошло важное изменение в структуре вооруженных сил. При Шапуре I заметно сокращается роль гиппотоксотов, а соотношение между лучниками и катафрактами (или клибанариями, как стали называть персидских панцирных всадников римляне) изменяется в сторону значительного увеличения количества последних.

О вооружении клибанариев можно судить по нескольким иконографическим, литературным и археологическим свидетельствам. В ранний период сасанидской истории персы широко применяли кольчуги, обеспечивавшие благодаря своей гибкости защиту участков тела, которые оставались открытыми при использовании жестких доспехов. Это, например, касалось кистей рук, защиту которым давали кольчужные перчатки.

Вместе с тем кольчуга легко пробивается стрелами и практически не смягчает тупой дробящий удар. Поэтому уже в начале III в. сасанидские всадники предпочитали использовать кольчуги в сочетании с другими видами доспехов. На наскальном рельефе в Фирузабаде, представляющем бой персов с парфянами, отчетливо видно, что корпус Арташира I защищает кольчуга с длинными рукавами; на его груди — большая круглая пластина. Его сын, царевич Шапур, показан в кирасе с кольчужными рукавами, которая имеет два наплечных украшения в форме гранатов[118]; бедра царевича защищены кольчужной сеткой; на ногах — доспех из соединенных друг с другом металлических пластин. Персидский воин, который изображен позади Шапура, экипирован аналогичным образом.

На основе анализа этих изображений выдвигается гипотеза, что своей победе над парфянами персы во многом были обязаны новым военным технологиям изготовления оружия и доспехов: если парфяне показаны в обычных ламеллярных панцирях, то их противники облачены в комбинированные доспехи, состоящие из кольчуг, дополненных металлическими пластинами. Поэтому сасанидские воины могли сохранять в бою достаточную подвижность, будучи при этом должным образом защищенными. Такие доспехи персы использовали вплоть до конца III в., усовершенствовав их благодаря столкновениям с гуннами-эфталитами и тюрками.

На скальных рельефах персидские всадники изображены либо в цельнокованых шлемах, либо в церемониальных головных уборах. Вместе с тем археологические свидетельства показывают, что уже при первых Сасанидах в ходу были также и композитные шлемы, купол которых изготавливался из нескольких частей.

Композитный шлем, принадлежавший, очевидно, персидскому пехотинцу, был обнаружен при раскопках в Дура-Европос. Он состоит из двух полусфер, соединенных железной пластиной, и имеет кольчужную бармицу. Высота шлема приблизительно 25–26 см, ширина около — 16 см.

Часто сасанидский шлем имел форму высокой парфянской войлочной шапки. У шлемов такого типа закругленный профиль и конусообразный анфас. Они состоят из двух половин, расположенных по сторонам от центрального гребня и соединенных узкими наружными железными пластинами с помощью круглых заклепок.

Для придания шлему дополнительной прочности, по нижнему краю купола пускали еще одну широкую железную пластину с отверстиями для крепления бармицы; третья пластина охватывала купол поперек. Шлемы могли иметь защитную назальную пластину и маски, воспроизводившие черты человеческого лица. Иногда вместо маски к краям шлема крепилась вуалеподобная кольчужная сетка. По мере развития технологий сборки персы стали изготавливать шлемы из четырех или даже шести пластин, соединявшихся с каркасом с помощью заклепок. Обычно шлем подобного образца имел 22–24 см в высоту и 20 см в ширину.

Оружие клибанариев, поскольку все они были представителями знати, отличалось изысканным убранством. Шлемы могли покрываться золотой, серебряной или бронзовой фольгой толщиной 0,1–0,2 мм, кроме того, их снабжали украшениями в виде плюмажей и султанов, гравировок или полированных бронзовых заклепок.

Дополнительными иконографическими источниками, показывающими вооружение персидских всадников в III в., могут служить граффито из Дура-Европос и камея, хранящаяся в Национальной библиотеке в Париже.

Граффито из Дура-Европос, сделанное в 20-х гг. Ill в., показывает всадника, полностью облаченного в доспехи. Его голову защищает высокий конический шлем, несомненно, композитного типа. К шлему прикреплена бармица, закрывающая шею и частично плечи воина. Маски на его лице, как кажется, нет (возможно, ее заменяет кольчужная сетка). Грудь всадника закрывает кольчуга; живот — два ряда вертикальных металлических пластин; бедра также защищены кольчугой, а руки и голени — металлическими пластинами.

На камее из Национальной библиотеки в Париже представлены два сражающихся всадника: римский и персидский. Считается, что это сцена пленения Валериана Шапуром I. На голове персидского царя изображен круглый шлем с нащечниками, увенчанный огромным «гранатом»; аналогичные гранатовидные украшения находятся на его плечах. Торс Шапура защищает панцирь мускульного типа с фалерой на груди; бедра закрывают пластинчатые набедренники. Меч закреплен на портупее с помощью традиционного для Il I–IV вв. скользящего крепления.

Так же как их парфянские предшественники, сасанидские клибанарии были вооружены двуручными копьями, мечами, секирами и палицами. Однако на фирузабадских рельефах у персидских воинов на правом боку показаны колчаны со стрелами, что указывает на наличие луков. В стрельбе из лука персы ничуть не уступали парфянам[119]. «Луками и конями, — пишет Геродиан, — пользуются они не только во время войны, как римляне, но занимаются ими с детства и проводят жизнь в охоте, никогда не снимая с себя колчанов и не сходя с коней, но всегда пользуются ими против врагов или против зверей»[120]. Персидский способ стрельбы описывает Аммиан: «они натягивали упругие луки, доводя тетиву до правого соска, и зажимая в левой руке стрелу, ловким и умелым толчком пальцев выпускали звонко свистящие стрелы, наносившие смертельные раны»[121].

Будучи по своим характеристикам близок к парфянскому, персидский лук отличался удлиненными рогами, которые продолжали его плечи[122]. Аммиан обращает внимание на мощность персидских луков: «Широкие, с обоих концов выступавшие рога этих луков стягивались очень медленно, зато спущенная сильным ударом пальцев тетива метала окованные железом стрелы с такой силой, что, впиваясь в тело противника, они пронзали его насмерть»[123]. Длина кибити сасанидских луков составляла около 1,5 м.

В отличие от парфян, персы стали отдельно использовать колчан, который носили на правом боку, и саадак — на левом. Колчан и саадак крепились к поясному ремню так же, как и ножны меча. Всего в колчане было 30 стрел, длина которых достигала 80–85 см.

Для ведения ближнего боя очень важную роль играл меч. В раннесасанидскую эпоху персы использовали мечи парфянского типа, имевшие широкую гарду и прямой клинок длиной около 85 см и шириной 5 см. Ножны меча были вертикально подвешены на портупее с помощью скользящего крепления.

На рельефах Фирузабада персидские кони покрыты войлочными (возможно, кожаными) попонами, армированными накладными металлическими эмблемами различной формы (например, диск над горизонтальной пластиной или полумесяц над кольцом с горизонтальной пластиной внизу) около 10 см высотой. Смотровые отверстия в попоне часто заменяются сплошным прямоугольным вырезом, идущим поперек лба лошади. Конь Шапура на камее из Национальной библиотеки в Париже покрыт обычной попоной, без каких-либо металлических бляшек.

На граффито из Дура-Европос чешуйчатый доспех, полностью покрывает корпус коня, оставляя открытыми только его ноги. Там же, в Дура-Европос, были обнаружены две попоны аналогичного типа. Основой для них служила плотная ткань, на которую нашивались ряды металлических чешуек (в одном случае бронзовых, в другом — железных); края попон были обшиты красно-коричневой кожей.

Попоны открыты спереди и сзади, чтобы не препятствовать бегу коня. В той части, где должно было находиться седло, они имеют вырез. Можно допустить, что существовали также доспехи, защищавшие шею коня (которые соединялись с попоной ремнями), а также наголовники. Впрочем, нет стопроцентной уверенности в том, что попоны из Дура-Европос (как и воин, изображенный на граффито) были сасанидского происхождения. Поэтому судить о конских доспехах раннесасанидского периода мы должны, опираясь прежде всего только на фирузабадские рельефы.

Персы использовали рамочное седло с высокими луками, которое, как считается, появилось впервые у сарматов. Такое седло позволяло всаднику чувствовать себя уверенно и активно действовать своим массивным копьем. В III столетии у персов появляется также седло с четырьмя роговидными выступами, очевидно, заимствованное у римлян.

Панцирные всадники образовывали саваран[124] — иррегулярное ополчение, подобное феодальному, делившееся на отряды по 1000 человек. Правом служить в нем обладали представители высших классов сасанидского общества. Командные посты в саваране принадлежали васпухрам — членам семи главнейших родов царства, в числе которых были сами Сасаниды и шесть семейств, имевших парфянские корни; из остальной знати (вазургов) формировался рядовой состав.

У каждого подразделения саварана был свой драфш — боевой штандарт, или эмблема, которую воины носили на одежде. Главный персидский штандарт назывался «Драфш-э-Кавиани», или «Кавиево знамя»[125], и представлял собой четырехугольный кусок кожи (подобный фартуку кузнеца), украшенный золотой четырехлучевой звездой, драгоценными камнями и желтыми, красными и фиолетовыми лентами. Согласно преданию, его изготовил герой-кузнец Кава, который прикрепил свой кожаный фартук к древку копья и под таким стягом поднял восстание иранцев против чужеземного правителя. Украшения на знамени были сделаны по приказанию законного наследника трона — Фаридуна, он же дал новому символу название «Драфш-э-Кавиани», а благодаря звезде знамя стали также называть «Ахтари Кавиан», или «Кавиева звезда».

Драфши могли представлять собой изображения различных животных, реальных (тигров, волков, газелей, вепрей) или мифологических. Некоторые персидские штандарты имели форму буквы «Т», с горизонтальной перекладины которой свешивались ленты или помпоны.

Клибанарии образовывали не более 10 % от общей массы сасанидской конницы. Основную же ее часть составляли отряды легковооруженных всадников, снаряжение и тактика которых практически не изменились со времен парфян.

Легкая кавалерия комплектовалась воинами незнатного происхождения (азатами), которые, по всей видимости, были вассалами васпухров и вазургов и в случае начала военных действий обязаны были прибыть к ним полностью экипированными. Кроме того, отряды легковооруженных всадников поставляли различные подчиненные персам народы: албанские аланы (проживавшие на территории современного Азербайджана), геланы, кушаны, саки.

При первых Сасанидах у персов еще не было тяжеловооруженной пехоты; из защитного снаряжения у пехотинцев был, очевидно, только большой щит. Фрагменты раннесасанидских пехотных щитов были обнаружены при раскопках в Дура-Европос. Они почти не отличаются от щитов, которые использовались в ахеменидское время. Обнаруженные экземпляры имеют прямоугольную или овальную форму; материалом для их основы послужили стебли тростника, переплетенные ремнями из невыделанной кожи. С внутренней стороны щиты были снабжены рукояткой, также сделанной из тростника. Длина щитов составляла около 1,5 м. Такие щиты персидские крестьяне, вооружавшиеся на свои собственные средства, изготовляли, очевидно, самостоятельно.

Основную часть персидской пехоты образовывали пайганы — насильственно призванные под знамена крестьяне. Созданные из них формирования не отличались высокой боеспособностью, поэтому на поле боя пайганы играли второстепенную роль. Обычно их использовали в качестве обозной стражи и оруженосцев у всадников-катафрактов.

В жизнеописании Александра Севера, как отмечалось выше, утверждается, что уже Арташир I имел в своей армии 700 боевых слонов и 1800 серпоносных колесниц. Однако, учитывая фантастический характер биографии, эта информация представляется совершенно неправдоподобной. Более обоснованным было бы считать, что упоминание о колесницах и слонах — всего лишь литературный топос, использованный автором, писавшим много времени спустя, чтобы возвеличить своего протагониста, проведя параллель между его восточной кампанией и сражениями при Гавгамелах и Гидаспе, где в первом случае Александр Великий одержал победу над колесницами, а во втором — над слонами. Устойчивые свидетельства об использовании персами боевых слонов отмечены только начиная с правления Шапура II (309–379).

Между тем нельзя оставлять без внимания тот факт, что информация о слонах в римских литературных источниках появляется именно после прихода к власти Сасанидов. Следующим императором после Александра Севера, который столкнулся с персидскими слонами, согласно традиции, был Гордиан III: как сообщается в «Истории Августов», во время сражений с персами римлянам удалось захватить живьем двенадцать животных, которые были отосланы в Рим для участия в предполагавшемся триумфе[126]. Когда сменивший Гордиана Филипп Араб устраивал цирковые представления, посвященные тысячелетию Рима, то в них были показаны и слоны, быть может, те самые, которые были захвачены на Востоке. Наконец, известно, что Диоклетиан, празднуя триумф после побед, одержанных над персами, проехал по Риму в колеснице, запряженной слонами.

Впрочем, нет ничего удивительного в том, что в войсках первых Сасанидов было какое-то количество гигантских животных. Однако роль, которая отводилась им самими персами, скорее всего, была не той, какой ее изображала императорская пропаганда. Еще парфянами слон воспринимался как ездовое животное, приличествующее царю[127]. Поэтому слоны могли находиться при ставке Сасанидов, одновременно для придания ей особого великолепия и для перевозки монарха и его имущества. Не исключено, что при необходимости слонов могли использовать также и в качестве гужевых животных; можно отметить в этой связи, что на одном из рельефов арки Галерия изображен слон, везущий телегу с персидскими дарами.

В конечном итоге можно даже согласиться с тем, что какое-то (правда, весьма ограниченное) количество слонов в персидских войсках присутствовало в качестве союзнического контингента, присланного из Индии. В самом деле, как только Сасаниды установили непосредственные контакты с этой страной, никаких реальных препятствий для появления (пусть и временного) подобного рода войск в их армиях не существовало. При этом важно отметить, что после того, как в войну с персами вступили пальмирцы, они не только не страдали от персидских слонов, но, несмотря на все свои победы, не смогли захватить (или убить) ни одного из громадных зверей. Факт, достаточно красноречиво свидетельствующий об отсутствии в структуре сасанидских вооруженных сил элефантерии как таковой.

Что касается серпоносных колесниц, то упоминание о них почти у всех современных исследователей вызывает самую скептическую реакцию: об их использовании нет сведений ни в одном другом литературном источнике, и очевидно, что со времен Антиоха III и Митридата на колесницы смотрели как на боевое средство, устаревшее и неэффективное[128].

Так же как у парфян, у Сасанидов, не считая нескольких гвардейских подразделений, не было постоянной армии, но все способные носить оружие считались военнообязанными. «Ведь варвары, — пишет Геродиан, — не дают жалования воинам, как римляне, и не имеют постоянных военных лагерей, где упражняются в воинских искусствах; у них собираются поголовно все мужчины, а иногда и женщины, когда прикажет царь. По окончании же войны каждый возвращается к себе домой, обогатившись тем, что досталось ему от награбленного»[129]. Поэтому Геродиан говорит, что войско персов «представляет собой скорее неорганизованную толпу народа, чем армию»[130]. Слова Геродиана подтверждаются свидетельствами из других источников[131].

Царская армия формировалась по тому же принципу, что и в парфянскую эпоху: перед началом военной кампании васпухры и вазурги приводили шахиншаху свои воинские отряды; к ним присоединялись контингенты, которые собирали шахрдары — правители шахров (царств), автономных территорий, входивших в состав государства Сасанидов. Отправляясь в поход, каждый персидский воин должен был сам обеспечивать себя провиантом, которого брал столько, сколько мог унести[132].

Несмотря на то что персидская армия формировалась на национальной основе, при необходимости персы прибегали и к услугам наемников, которых рекрутировали индивидуально или по племенам. На персидскую службу могли, например, привлекать бактрийцев или иберов[133]. Кроме того, у персов были отряды, состоявшие из греков и римлян, набранных добровольно или из числа военнопленных. Из наемников формировали также гвардейские отряды. Однако количество наемных подразделений никогда не было особенно велико.

Кроме наемников, Сасаниды постоянно подкрепляли свои армии контингентами, которые посылали им правители вассальных племен и государств. В большом почете была у Сасанидов тяжелая армянская конница, не уступавшая по своему статусу саварану. Кроме тяжеловооруженных армянских всадников, у персов были также отряды легкой армянской конницы и пехоты.

Важную роль в военной организации Сасанидов играли арабские контингенты. В персидских армиях арабов использовали в качестве разведчиков. Легкая арабская кавалерия была очень полезна для совершения внезапных нападений на двигавшегося в походном строю неприятеля, особенно на его обоз[134]. Союзные арабские племена также охраняли от набегов кочевников южные рубежи Персидского царства или совершали грабительские рейды на территорию Римской империи.

Концептуально подобная парфянской, раннесасанидская военная организация обладала тем же недостатком, который был присущ последней: армия, формировавшаяся на ее основе, лишь частично состояла из войск, подчинявшихся непосредственно шахиншаху. Это были регулярные гвардейские подразделения и отряды наемников. Основной же ее состав образовывали отряды провинциальной знати, находившейся с царем в вассальных отношениях, а также контингенты союзников и зависимых царей. Таким образом, сила и крепость этой армии держались прежде всего на личных качествах и авторитете монарха. Слабость правителя тут же давала повод для неповиновения и проявления центробежных тенденций. Так же как и при Аршакидах, отсутствие строгого закона о престолонаследии провоцировало кровопролитные войны между членами правящей династии. В этих условиях знать могла по своему усмотрению оказывать поддержку любому из кандидатов. Подобная ситуация подрывала военную мощь государства, которое не однажды оказывалось беззащитным перед внешней агрессией.

Таково было военное устройство Сасанидской державы, когда она, едва появившись на политической карте мира, смело бросила вызов, казалось бы, незыблемому военному доминированию Рима. Парадоксальным представляется тот факт, что, столкнувшись с врагом, не сильно отличавшимся в тактическом плане от парфян, римляне не выдержали этого напора и в короткое время понесли такие страшные поражения, которых немного можно припомнить за всю многовековую историю их государства.

Пытаясь объяснить свои повторяющиеся неудачи в борьбе с молодой восточной монархией, римляне — современники утверждения у власти Сасанидов — настойчиво подчеркивали, что их новый противник на Востоке был совершенно не похож на парфян. В частности, Геродиан относит произошедшую перемену на счет римских воинов, приверженцев Песценний Нигера, которые перебежали к персидскому царю после поражения своей партии в гражданской войне и научили «варваров», которые ранее сражались в «легких развевающихся одеждах», пользоваться тяжелым защитным вооружением[135].

Представление о том, что парфяне не использовали доспехов, выглядит по меньшей мере странным и не соответствующим действительности... Но только на первый взгляд.

Как уже отмечалось, источники не только достаточно скупо упоминают о столкновениях, происходивших между парфянами и римлянами в эпоху Империи, но даже более того — позволяют сделать вывод, что начиная с правления Нерона и вплоть до падения Аршакидов легионы добились абсолютного тактического доминирования. Упорное нежелание парфян повторить свой успех в полевом сражении, подчеркнем еще раз, может быть объяснено только слабостью, которую они ощущали перед лицом неприятеля.

Если исходить из того, что организация, структура, вооружение и приемы ведения боя парфян оставались прежними, то причину изменения баланса сил надлежит, следовательно, искать в эволюции, которая произошла с римской армией. Прежде всего, это касается индивидуального вооружения легионеров. Вероятно, уже с периода правления Юлиев-Клавдиев появляется новый тип пилума, полностью отличный от того, который применялся в I в. до н. э. Практически в то же время наравне с кольчугой, использовавшейся солдатами Красса в качестве основного типа доспеха, римлянам становится известен панцирь, изготавливавшийся из сочлененных металлических пластин (lorica segmentata).

Характерной особенностью нового пилума, изображения которого сохранились на большом количестве рельефов, было наличие металлической сферы (возможно, свинцовой), в диаметре немного меньшей человеческого кулака, крепившейся вверху древка. Такое оружие обладало большим весом и, следовательно, большей пробивной способностью по отношению к более ранним моделям, поэтому его применение против атаковавших сплоченной массой отрядов панцирной кавалерии, несомненно, должно было производить летальный эффект. За счет суммы противоположных скоростей (собственной и скорости скачущего галопом катафракта) тяжелый пилум был в состоянии пробить любой панцирь и выбить всадника из седла одной лишь силой удара; эффект был еще более смертоносным, если ранение получал конь, поскольку, падая со своим седоком, он вызывал бы внезапную потерю параллельности в направлении движения других всадников, что неизбежно вело бы к столкновениям, новым падениям и большим потерям среди воинов, не имеющих возможности подняться из-за тяжести доспехов. Учитывая незначительную дистанцию между атакующими, допустимо будет предположить, что залп тяжелых пилумов был в состоянии остановить натиск тяжелой парфянской кавалерии.

Что касается нового доспеха, то, благодаря своей жесткой структуре, он обладал гораздо большей сопротивляемостью к рубящим и колющим ударам (особенно наносимым наконечниками стрел и дротиков), чем кольчуги и любые другие типы панцирей, известных римлянам.

Lorica segmentata изготовлялась из пластин, толщина которых была более миллиметра; ее защитная способность удваивалась за счет наложения пластин друг на друга. Ударяясь об эту прочную и компактную поверхность, стрела отскакивала, ее наконечник гнулся, а древко ломалось, и если проникновение имело место, то оно было совсем неглубоким.

Почти одновременная адаптация двух элементов легионного вооружения, достаточно отличных от тех, что находились в использовании в эпоху Республики, могла быть напрямую связана со стремлением римлян решить тактическую проблему, слишком ярко обозначившуюся на «восточном фронте». Определенно, тяжелые пилумы, хотя и обладали меньшей дальностью полета, но были весьма эффективны, особенно для борьбы с панцирной кавалерией. В свою очередь, lorica segmentata могла наилучшим образом обеспечить легионной пехоте защиту против выстрелов, производившихся даже из таких мощных луков, какими пользовались парфяне. Таким образом, легионеры стали не только неуязвимы для парфянских гиппотоксотов, но и смертельно опасны для катафрактов.

Еще одним важным фактором, серьезно увеличившим шансы римлян в борьбе с их восточными соседями, стало использование на полях сражений артиллерии (которая применялась в таком качестве начиная с позднереспубликанских времен). В имперскую эпоху (возможно, уже в I в.) в состав легиона было включено определенное количество метательных машин[136]: каждая из 10 когорт располагала одним онагром, а у каждой центурии имелась одна карробаллиста[137]. Благодаря своим небольшим размерам и мобильности карробаллисты могли постоянно следовать за легионами и вмешиваться в ход сражения, что самым революционным образом меняло характер действий на поле боя: выстрелы машин делали чрезвычайно уязвимыми даже катафрактов и могли наносить им серьезный урон, в том числе и на очень большом расстоянии.

Наконец, в отличие от парфянской, римская армия обладала намного большими тактическими возможностями и могла в зависимости от необходимости задействовать войска, по-разному вооруженные и использовавшие совершенно различные приемы ведения боя. Все это вело к тому, что полевое сражение с римлянами сделалось для Аршакидов средством практически неприемлемым при прочих равных условиях, обрекающим их на почти гарантированное поражение. Именно это обстоятельство наилучшим образом объясняет значительно меньшую по сравнению с другими театрами военных действий плотность крупных военных столкновений, отмеченных в Месопотамии.

Не слишком смелым покажется предположение, что, столкнувшись однажды (возможно, уже во времена Августа) с перевооруженной римской армией, высшая парфянская знать получила потрясающий удар, заставивший ее забыть о триумфе при Каррах и признать, что она больше не может считать себя неуязвимой в борьбе с такой пехотой, как римская. Отныне, чтобы вступить в непосредственный контакт с легионами, панцирная конница должна была платить абсолютно непомерную дань. Неудивительно, что в Аршакидах возобладало желание как можно меньше подвергать опасности этот аристократический корпус. Фактически такой подход был равносилен отказу от активного использования катафрактов в больших полевых сражениях с римлянами, что перечеркивало все тактические наработки, сделанные аршакидскими войсками в предыдущую эпоху.

Поскольку эффективность парфянских армий всегда зависела от комбинированных действий обеих составляющих их кавалерии (катафрактов и гиппотоксотов), то вместо масштабных битв, способных решить судьбу кампании, им оставалось прибегать к герилье и засадам или же применять тактику быстрых рейдов, неизбежно заканчивавшихся стремительным отступлением. Римляне, будучи не в состоянии заставить противника вступить в решительное столкновение, могли в ответ только захватывать стратегически важные пункты, постепенно ограничивая парфянам пространство для маневра.

Ошибка Геродиана только кажущаяся. В действительности греческий историк имел все основания заявить об отсутствии у парфян тяжелого вооружения, так как он определенно не имел сведений, относящихся к недавним временам, о том, что те выводили на поле боя какой-либо достойный упоминания отряд катафрактов.

Однако почему же у Сасанидов, военная организация которых, несмотря на некоторые улучшения в структуре и вооружении, оставалась той же, стало получаться то, чего их предшественникам не удавалось добиться после Карр?

В действительности, если непредвзято взглянуть на военные действия, разворачивавшиеся на протяжении III в. в Северной Месопотамии и Сирии, то станет очевидно, что неудачи преследовали римлян совсем не потому, что сасанидским армиям было присуще какое-то имманентное тактическое превосходство. Разбитые порой даже наспех собранными туземными войсками (как, например, ополчение Урания Антонина), персы оказывались в еще более затруднительном положении перед локальными хорошо организованными силами (например, пальмирскими). Следовательно, тяжелая ситуация на восточных рубежах Империи была порождена неудовлетворительным состоянием ее собственных вооруженных сил, а не возросшими возможностями противника.

Многочисленные свидетельства различных источников (литературных, археологических, иконографических, эпиграфических) показывают, что в то время, когда у римлян начались столкновения с персами, в паноплии римских солдат происходят радикальные перемены, явно указывающие на смену тактической парадигмы, ранее использовавшейся легионами на полях сражений. Характерно, что то оружие, которое обеспечивало римским армиям преимущество в борьбе с парфянами, выходит из употребления в течение всего 50 лет. Первым исчез пластинчатый панцирь (наиболее неудобный из всех типов доспехов), который был официально засвидетельствован в последний раз на рельефах триумфальной арки Септимия Севера. Хотя он находился на вооружении на протяжении всей первой половины III в., однако его использование делалось мало-помалу все менее распространенным и, вероятно, его продолжали носить только те легионеры, которые образовывали первые шеренги боевого порядка. Пилумы (как вид оружия, независимо от их типа) начинают заменяться копьями уже к концу II в. и совершенно исчезают к середине следующего столетия. Выходит из употребления четырехугольный щит черепицевидной конфигурации (scutum), уступая место плоским овальным и круглым щитам, позволявшими образовывать более плотный боевой порядок. С конца II в. вместо коротких типов мечей в легионах начинают использовать более длинный меч (spatha), удобный для сражения в сплоченном построении, а также для борьбы с конным противником. В паноплии легионеров вновь появляются поножи (ношение которых было прекращено в позднереспубликанское время), на смену старым типам шлемов приходят новые, обеспечивающие лучшую защиту, но препятствующие свободной ориентации на поле сражения.

Новое вооружение было идеально приспособлено для тактики, адаптированной тяжелой пехотой при преемниках Септимия Севера. Теперь боевой порядок легиона представлял собой фалангу, первые шеренги которой состояли из копейщиков (фалангариев) с тяжелыми копьями (hastae), за ними становились шеренги солдат (ланциариев), вооруженных ланцеями — легкими копьями, которые можно было использовать как в рукопашном бою, так и для метания; позади всех располагались лучники. Основная задача такой формации заключалась в отражении атаки противника, в то время как ответственность за нанесение главного удара возлагалась на кавалерию, роль которой в северовский период чрезвычайно возросла.

Отказ от традиционной тактики, повлекший за собой утрату традиционного вооружения, был следствием не столько возрастания наступательной мощи и технических инноваций противника, сколько итогом процессов, происходивших внутри самой римской военной организации. Комплектование легионов провинциалами стало причиной того, что между Римом и его солдатами была утрачена всякая идеологическая связь. Солдаты-провинциалы зачастую были более расположены к тому, чтобы перейти на службу к новой власти, достаточно сильной для того, чтобы установить свой контроль в регионах, которые они считали родными, чем сражаться за отдаленные территории ради непонятных им целей. Такие солдаты не были склонны к проявлению героизма или хотя бы стойкости на поле сражения. Поэтому наиболее приемлемым для ведения боя оказалось построение в виде фаланги, при котором в столкновении принимали участие, как правило, только первые шеренги, составленные из офицеров, унтер-офицеров и наиболее надежных и сильных легионеров.

.......................

Раннесасанидский клибанарий.

Реконструкция на основе рельефа из Фирузабада.

Воспроизведено по: Barker Ph. The Armies and Enemies of Imperial Rome. Organization, tactics, dress and weapons, 150 B. C. to 600 A. D. A Wargames Research Group Publication, 1972. Р. 133

Царевич Шапур.

Деталь наскального рельефа в Фирузабаде.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Клибанарии эпохи первых Сасанидов

1 — персидский воин, сражающийся с парфянским; деталь наскального рельефа в Фирузабаде. Прорисовка И. В. Кирсанова;

2 — раннесасанидский тяжеловооруженный всадник; реконструкция на основе рельефов из Фирузабада. Рис. И. В. Кирсанова

Парфяно-сасанидские шлемы.

Воспроизведено по: Farrokh К. Sassanian Elite Cavalry

AD 224–642. Oxford: Osprey Publishing Ltd, 2005. P. 10

1 — позднепарфянский шлем; по фирузабадскому рельефу;

2 — сасанидский шлем, обнаруженный в Дура-Европос;

3 — сасанидский шлем; по фирузабадскому рельефу

Граффито, изображающее персидского (возможно, парфянского) всадника из Дура-Европос (1), и реконструкция И. В. Кирсанова, сделанная на его основе (2)

Пленение Валериана Шапуром I.

Камея из Национальной библиотеки в Париже.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Царь Шапур I.

Реконструкция на основе изображения на камее. Воспроизведено по: Barker Ph. The Armies and Enemies of Imperial Rome. Organization, tactics, dress and weapons, 150 В. C. to 600 A. D. A Wargames Research Group Publication, 1972. P. 133

Бронированная попона из Дура-Европос

1 — воспроизведено по: Wilcox P. Rome's Enemies (3).

Parthians and Sassanid Persians. Osprey Publishing Ltd, 1986. P. 9;

2 — рис. И. В. Кирсанова

Полный конский доспех, изображенный на граффито из Дура-Европос.

Воспроизведено по: Barker Ph. The armies and enemies of imperial Rome. Organization, tactics, dress and weapons, 150 B. C. to 600 A. D. A Wargames Research Group Publication, 1972. Р. 138

Царь Шапур I со своими панцирными всадниками.

Рис. И. В. Кирсанова

Сасанидские штандарты.

Воспроизведено по: Barker Ph. The Armies and Enemies of Imperial Rome. Organization, tactics, dress and weapons, 150 B. C. to 600 A. D. A Wargames Research Group Publication, 1972. Р. 135

1 — Драфш-э-Кавиани;

2 — штандарт, изображенный на сасанидских наскальных рельефах

Персидский пехотинец со щитом, реконструированным по находкам в Дура-Европос. Рис. И. В. Кирсанова

Сасанидская пехота.

Воспроизведено по: Barker Ph. The Armies and Enemies of Imperial Rome. Organization, tactics, dress and weapons, 150 B. C. to 600 A. D. A Wargames Research Group Publication, 1972. Р. 136

Антониниан Филиппа Араба, посвященный празднованию тысячелетия Рима

Упряжка из трех слонов, везущая колесницу.

Фрагмент рельефа триумфальной арки Галерия в Салониках

Персидский вельможа на охоте. Рис. И. В. Кирсанова

Слон, запряженный в повозку.

Фрагмент рельефа триумфальной арки Галерия в Салониках

Легионеры, вооруженные «утяжеленными» пилумами.

Метопа XXXIX трофея Траяна из Адамклисси

Lorica segmentata. Рис. И. В. Кирсанова

Карробаллиста. Фрагмент рельефа колонны Траяна.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Вернемся к событиям 260 г., когда в результате трагического стечения обстоятельств император Валериан оказался в персидском плену, а более 30 римских городов были захвачены и разграблены войсками Шапура I.

Находившийся в Риме император Галлиен (253–268), сын Валериана, очень спокойно отнесся к пленению последнего. Перефразировав известное изречение Цицерона, он будто бы сказал: «Я знал, что мой отец — смертный»[139]. Впрочем, пассивность Галлиена по отношению к восточным делам была вынужденной: еще до обострения ситуации в этом регионе римское государство было практически одновременно атаковано варварами на всех границах. Естественно, что поражение Валериана должно было повысить градус активности соседних племен. Но хуже всего, что известие о катастрофе под Эдессой послужило сигналом для начала многочисленных военных восстаний в самой Империи.

Римляне были вынуждены оставлять те территории, которые тяжело было защищать. Галлиен — последний император, чье имя встречается на надписях и монетах, обнаруженных на правом берегу Рейна. В 260 г. все римские укрепления в этом районе были разрушены или покинуты.

При Галлиене была оставлена и часть Дакии. Это оказало самое негативное влияние на обстановку на Черном море, поскольку боспорские цари волей-неволей вынуждены были сотрудничать с новыми пришельцами — готами. Боспорцы предоставили в их распоряжение свои порты и корабли, на которых варвары начали совершать пиратские рейды на малоазийские римские провинции.

Готы и другие варварские племена, действовавшие в акватории Черного моря, были не единственной морской угрозой для римлян. В 260 г. франки, совершив разбойничий рейд, прошли Галлию и обосновались в Тарраконе, на северо-востоке Испании. Отсюда в течение двенадцати лет они, используя захваченные римские суда, совершали грабительские набеги вплоть до берегов Африки[140].

А в Галлии провозгласил себя императором Постум (260–269), который призвал на помощь германцев и сформировал из них многочисленные вспомогательные войска[141]. Постума признала не только Галлия, но также и Германские провинции, Испания и Британия, что привело к образованию у самых границ Италии нового государства — так называемой Галльской империи.

Естественно, что в подобных условиях далекий «восточный фронт» мог играть для Галлиена лишь второстепенную роль. К тому же положение там очень скоро стало меняться, и совсем не в пользу победоносного шахиншаха.

Уцелевшие после разгрома под Эдессой римские войска были собраны Баллистой — префектом претория Валериана — и Макрианом, наиболее опытным из всех римских полководцев[142]. Эти достойнейшие мужи решили отложиться от Галлиена. Баллиста согласился, чтобы верховная власть перешла к Макриану (наследовать которому должны были его сыновья Макриан Младший и Квиет) при условии, что сам он сохранит пост префекта претория[143].

В 261 г. Макриану удалось создать большую армию в 45 000 солдат, после чего со своим сыном Макрианом Младшим он двинулся в Иллирик, намереваясь вступить в борьбу за власть с Галлиеном. Управление восточными провинциями было доверено Квиету, которому помогал Баллиста. Однако поход Макриана закончился катастрофой: он был побежден Авреолом[144], командовавшим иллирийскими войсками. Возможно, Авреолу удалось добиться победы, действуя не только силой, но и подкупом, в результате чего оба Макриана были умерщвлены (очевидно, руками собственных солдат), а их армия перешла на сторону противника[145].

После поражения Валериана могло показаться, что мечта Арташира о восстановлении древнего Персидского царства была близка к тому, чтобы воплотиться в жизнь. Но, как стало ясно из дальнейших событий, Шапур сделал шаг к линии горизонта, и не более того. Согласно Зонаре, уже Баллисте[146] удалось нанести несколько поражений персидским отрядам, которые в поисках добычи разбрелись по стране, и якобы даже захватить царский гарем. Это произвело такое сильное впечатление на шахиншаха, что он поспешил вернуться в свои пределы, удовольствовавшись тем, что уже успел на-грабить[147]. Впрочем, судя по всему, успехи Баллисты (если таковые вообще были) сильно преувеличены византийским историком и вряд ли могли повлиять на ход кампании. Скорее всего, наступила осень — время, когда обычно прекращалось ведение военных действий, и персидский царь, удовлетворенный достигнутым результатом, повел свою армию восвояси.

В это самое время Шапур получил удар оттуда, откуда трудно было ожидать. «Когда он возвращался домой, злоупотребляя безбожно приобретенным и превозносясь великой гордыней, — повествует Агафий, — его заносчивость немного спустя усмирил известный Оденат, пальмирец, муж не именитый и неизвестный вначале, а потом достигший высшей славы поражениями, нанесенными Сапору, деяниями, учиненными над ним, и сделавшийся знаменитым, [как сказано] у многих из древних историков»[148].

Этот Оденат был правителем Пальмиры (260–267), государства, находившегося в вассальной зависимости от Римской империи[149].

Первоначально Оденат не искал вражды с Шапуром, и даже напротив, оказывал шахиншаху подчеркнутое уважение, признавая, что тот намного превосходил могуществом римлян. Стремясь добиться благосклонности всесильного властелина, Оденат отправил в Ктесифон великолепные подарки, состоявшие из таких предметов, которые не делали в Персии. Вместе с дарами Оденат послал письмо, заверяя Шапура в своих почтительных по отношению к нему чувствах, и напоминал, что никогда не причинял персам никакого вреда. Однако этот демарш владетеля Пальмиры произвел на персидского царя впечатление, прямо противоположное ожидаемому. Приказав бросить дары Оде-ната в реку, он разорвал его письмо и гневно воскликнул: «Это что за человек! Как он осмелился писать своему господину? Если он хочет получить легчайшее наказание, то пусть повергнется к ногам моим с завязанными назад руками; не то пусть знает, что я погублю и его самого, и род его, и отечество»[150]. После таких слов никакое дальнейшее сближение было уже невозможно.

Тогда Оденат принял знаки царского отличия (звание римского сенатора и консуляра он носил уже до этого), собрал пальмирские и римские войска и, объявив войну персам «во имя отмщения за Валериана»[151], двинулся против Шапура. Он неожиданно напал на персидскую армию возле Евфрата и нанес ей серьезное поражение. Потери персов были настолько серьезными, что когда Шапур переправился за Евфрат и подошел к Эдессе, взять которую не посчитал нужным после победы над Валерианом, то стал серьезно опасаться враждебных действий римского гарнизона. Поэтому он отправил гонца, обещая щедро заплатить, если ему будет позволено спокойно пройти мимо. Царь уверял, что предлагает деньги не из страха, а лишь потому, что торопится домой к празднику и не хочет понапрасну терять время в дороге. Римляне взяли предложенные им деньги и не стали препятствовать персам[152].

Оденат перенес военные действия в захваченную персами Северную Месопотамию и отнял у них многие города, в числе которых были Карры и Нисибис. В «Истории Августов» утверждается, что жители этих последних с радостью встретили Одената и сами сдались ему[153]. Но представляется маловероятным, что в таком стратегически важном пункте, как Нисибис, не стояло мощного персидского гарнизона, который должен был оказать пальмирским войскам упорное сопротивление. Поэтому более правдоподобными кажутся слова Зосима, согласно которому Оденат до основания разрушил этот город[154].

Взяв под контроль ситуацию в Месопотамии, Оденат двинулся в Сирию, намереваясь расправиться с узурпатором Маркианом. Но к тому времени оба Маркиана уже погибли во Фракии, поэтому правитель Пальмиры обратил свое оружие против Квиета и Баллисты, которые укрепились в Эмесе. При приближении вражеских войск Баллиста решил изменить Квиету. Через доверенных людей он известил об этом Одената, после чего заговорщики напали на Квиета, убили его, перебросили через стену труп (как доказательство содеянного) и тут же сдались осаждавшим город войскам. Затем Баллиста набросился на тех из жителей Эмесы, кто поддерживал Макриана или дал приют его солдатам, и устроил на улицах города кровавое побоище[155]. Какова была дальнейшая судьба самого Баллисты, в точности неизвестно. Согласно одной версии, он был помилован Оденатом, но сам попытался посягнуть на высшую власть из страха за свою жизнь, поскольку не мог доверять ни Галлиену, ни Авреолу, ни Оденату; по другой — был умерщвлен, будучи частным лицом, в своем имении под Дафной[156]; наконец, в соответствии с третьим рассказом, Баллиста объявил себя императором и собрал армию, однако когда он отдыхал в своей палатке, его заколол какой-то рядовой солдат, подкупленный людьми, подосланными Авреолом[157].

Несмотря на значительные военные успехи, Оденат продолжал открыто поддерживать Галлиена, как единственного законного императора. Поэтому тот пожаловал ему титул дукса, а также предоставил командование всеми римскими войсками, сосредоточенными на Востоке[158].

Предположительно в 263 г. Оденат совершил первый поход непосредственно на территорию Персидского царства. Встретившись с армией Шапура, он обратил ее в бегство и, преследуя шахиншаха и его сыновей, дошел до самого Ктесифона. Оденату досталась богатая добыча, и, очевидно, именно ему принадлежит та «честь», которую Зонара приписывает Баллисте (Каллисту): захват царского гарема[159]. Всех царских наложниц и обретенные богатства Оденат, «движимый отцовской снисходительностью», отдал своему старшему сыну Героду[160].

Оденат отослал в Рим плененных им персидских сатрапов. Это дало повод Галлиену справить триумф[161] и принять (в 263 или 264 г.) титул «Персидского Величайшего» («Persicus Maximus»).

Благодаря победам владетеля Пальмиры римлянам удалось сохранить свои позиции в Каппадокии, Северной Месопотамии и Сирийской пустыне. Галлиен, власть которого над восточными провинциями была лишь номинальной, решил узаконить положение Одената, бывшего уже де-факто полновластным владыкой над большей частью восточных провинций, и сделал его своим соправителем, дав ему титул августа (264 г.)[162]. В ознаменование этого события Галлиен приказал отчеканить монеты, на которых был изображен Оденат, ведущий пленных персов[163].

Второй поход Одената в Персию состоялся в 266/267 г.[164]. На этот раз Оденат осадил Ктесифон. Но персидские сатрапы подошли к городу с большими вспомогательными силами. Произошло несколько сражений, закончившихся с различными результатами, и в конечном итоге перевес остался на стороне римско-пальмирской армии Одената[165]. Тем не менее взять Ктесифон, очевидно, не удалось. В «Истории Августов» сообщение об обстоятельствах этой кампании заканчивается туманной фразой, не позволяющей сделать какого-либо определенного вывода: «И так как Оденат имел в виду только одно — освободить Валериана, то он каждый день теснил врагов; однако, хотя он и был превосходным полководцем, но все же страдал от неудобств местности в чужой земле»[166]. Как бы то ни было, самоуверенность шашиншаха рассеялась, как дым. Третий поход в «Страну римлян» был его последним предприятием подобного рода. Вплоть до 290-х гг. персы предпочитали не вспоминать о тех западных землях, на которые они имели «наследственные» права.

Итогом военных кампаний Одената стало не только возвращение захваченных Шапуром территорий, но и, возможно, присоединение некоторых персидских провинций. Евтропий утверждает, что Оденат завоевал всю Месопотамию[167]. Его слова подтверждаются «Историей Августов»: «Вся Месопотамия стала нашей... римляне дошли до Ктесифона... царь бежал, сатрапы взяты в плен, множество персов убито»[168].

С Персией был заключен мир. Оденат сохранил контроль над Месопотамией и объявил себя правителем этой страны («praefectus Mesopotamiae»). Немного позднее он на персидский манер принял титул царя царей.

Вернувшись из персидского похода, Оденат провозгласил императором-соправителем своего старшего сына Герода. Но спустя недолгое время оба, отец и сын, пали от руки двоюродного брата[169] Одената Меония, из зависти пошедшего на это преступление[170]. Однако захвативший власть в Пальмире Меоний продержался недолго: погрязшего в разврате убийцу умертвили собственные воины[171]. Трон по закону перешел к малолетнему сыну Одената Вабаллату, унаследовавшему к тому же и все громкие титулы отца, в том числе и «Персидский Величайший». Поскольку новому «царю царей» было 7–8 лет, то от его имени стала править его мать Зенобия, женщина решительная и властная, которая, по некоторым сведениям, сама была замешана в смерти мужа, недовольная тем, что Герод, ее пасынок, пользовался большим почетом, чем Вабаллат — ее собственный сын[172].

Узнав о смерти Одената, Галлиен отреагировал неожиданно решительно. По его приказу были собраны войска и под командованием Гераклиана отправлены «против персов». В принципе, такая реакция Рима вполне понятна и обоснованна: власть Одената была легитимизирована Галлиеном независимо от того, какими титулами он наделил пальмирского царя. Однако все эти титулы последний получил исключительно за свои заслуги, и понятно, что они не могли стать частью наследства его сына. После смерти Одената правители Пальмиры не имели более никаких прав распоряжаться римскими провинциями и римскими войсками. Геракли-ан, очевидно, должен был теперь (возможно, даже под официальным лозунгом войны с персами) вернуть Восток к тому положению, в котором он находился до битвы при Эдессе. Но эта миссия оказалась полностью проваленной: Гераклиан потерпел поражение от пальмирцев и потерял всю свою армию[173].

Возникновение огромной пальмирской державы, вобравшей в себя почти все римские восточные провинции, на время развело Рим и Ктесифон. Зенобия оказалась весьма умелой правительницей доставшегося ее сыну государства. С одной стороны, она не пыталась официально отложиться от Рима, внешне поддерживая эфемерное единство Империи: в Антиохии при ней продолжалась чеканка монет римских императоров. Возможно, если бы Зенобия не стремилась расширять пределы и без того уже достаточно обширного царства, ей удалось бы избежать конфликта с Римом в течение гораздо более продолжительного времени. Однако в конце 270 или в 271 г. пальмирские войска завоевали Египет, присоединив его к Сирии, Каппадокии и Киликии, которые уже находились под контролем Зенобии. Впрочем, даже в этот период пальмирские документы датировались по совместному правлению римского императора Аврелиана (271–275) и Вабаллата, который официально был царем царей, консулом, императором и «корректором всего Востока», но еще не имел титула августа. Вабаллат принял его только в 272 г., накануне крушения своего царства, став таким образом по отношению к Риму узурпатором.

Сложившееся положение дел было неприемлемо для Империи: Рим находился в сильной зависимости от египетского хлеба. Поэтому, отразив вторжения аламаннов, ютунгов и вандалов, Аврелиан предпринял большой поход против Пальмиры (272 г.). В кавалерийском сражении он нанес поражение пальмир-скому полководцу Забде. Разбитые пальмирцы отошли к Эмесе. Здесь Зенобии удалось собрать 70-тысячную армию, состоявшую как из пальмирцев, так и союзных с ними народов. Однако и эта армия была разбита. Зенобия бросила в Эмесе свои сокровища и бежала в Пальмиру. Аврелиан последовал за ней и осадил вражескую столицу. Царица рассчитывала на персидскую поддержку и, очевидно, еще до того, как оказалась в осаде, обратилась к Шапуру. Последний увидел в этой просьбе удобный случай для того, чтобы вернуться к активной военной политике на западном направлении, и отправил Зенобии сарацинских и армянских всадников[174]. Однако Аврелиан, действуя подкупом и угрозами, привлек эти отряды на свою сторону. Больше подобных попыток персы не предпринимали: смерть Шапура лишила Пальмиру всякой надежды на помощь восточного соседа.

Осада принимала упорный характер, и, когда Зенобия поняла, что римляне не отступят, она решила бежать к персам. На беговых верблюдах царице и ее приближенным удалось вырваться из города. Им посчастливилось достичь Евфрата, но когда они уже готовились к переправе на персидский берег, появились римские всадники, отправленные за ними в погоню Аврелианом. Зенобия была пленена, а Пальмира сдалась на милость победителя[175].

Если политика Аврелиана в отношении Пальмиры вполне понятна, то гораздо меньше ясности прослеживается в его отношениях с Сасанидской державой. В одной надписи, датируемой 274 г., Аврелиан назван «Персидским Величайшим». Это допускает вероятность военного столкновения между римлянами и персами, произошедшего в его правление. Но, возможно, речь не идет о масштабном конфликте, и в данном случае помпезный титул императора — всего лишь напоминание о тех самых сарацинских и армянских войсках, которые Шапур отправил осажденной Зенобии и которые Аврелиан сумел заставить сложить оружие. Этот локальный успех придворная лесть обратила в блестящую победу.

Вместе с тем Зосим сообщает, что зимой 272–273 гг. в Месопотамии находился римский наместник Марцеллин, отказавшийся присоединиться к восстанию, вспыхнувшему в Пальмире, после того как император со своей армией направился в Европу[176]. Под управлением Марцеллина могла находиться часть Северной Месопотамии, которая была возвращена под римский контроль. При этом непонятно, ограничился ли Аврелиан тем, что завладел наследием Одената, или вышел за его пределы? Единственное, что можно утверждать с определенной уверенностью: на момент смерти императора (275 г.) Рим вернул под свою власть все восточные территории, завоеванные при Северах, а затем утраченные в неудачных войнах в 244, 253 и 260 гг. Потерянными оказались только восточная часть Месопотамии и сюзеренитет над Арменией. Если верить «Истории Августов», то после того, как император одержал верх над Зенобией, он начал войну с персами и победил их «с великой славой»[177], а плененные во время этого похода персы, индийцы и бактрийцы прошли в его триумфальном шествии. Кроме того, в качестве добычи Аврелиан привез с Востока персидские штандарты в виде драконов и персидские тиары[178].

Не вызывает сомнения, что если бы правление Аврелиана было более продолжительным, то борьба с Сасанидами за Месопотамию возобновилось бы с прежней силой. Дав отпор всем варварским племенам, нападавшим на римские земли, разгромив Пальмирское царство и ликвидировав Галльскую империю, Аврелиан объединил под своей рукой весь римский мир и был готов (и получил для того легитимное обоснование) обратить его силы против последнего из еще не побежденных врагов. В это время внутриполитическая ситуация в Персии была нестабильной: после смерти Шапура внутри династии начались междоусобицы, приведшие к быстрому угасанию военного могущества Ираншахра.

Сын Шапура Хормизд-Арташир (Хормизд I) царствовал всего около года, а сменивший его Варахран I был озабочен преследованием Мани и его сторонников. Поэтому в случае, если бы Аврелиан начал большой поход, вероятность того, что он закончился бы успехом, была очень велика.

В 275 г. Аврелиан начал подготовку масштабной кампании, намереваясь стереть последние следы поражений, понесенных его предшественниками, и вернуть восточную Месопотамию. Его желание служит также демонстрацией вновь обретенной уверенности в своих силах и стремления низвести персов на уровень периферийных варваров, пребывающих в подчиненном состоянии. Это недвусмысленно подчеркивается в «Истории Августов» в его жизнеописании: «Победитель и уже владыка всего Востока... стал проявлять при переговорах с персами, армянами, сарацинами по поводу дел, возникавших в связи с тогдашним положением, большое высокомерие и заносчивость»[179].

Но планам Аврелиана не суждено было воплотиться в жизнь: осенью 275 г. великий император пал от рук убийц[180]. Однако сама идея большой восточной кампании не умерла вместе с ним.

Император Проб (276–282) долгое время вынужден был сражаться с варварами, отражая новую волну нападений на римские рубежи. Одержав над врагами ряд убедительных побед, он решил воплотить в жизнь несбывшуюся мечту Аврелиана и начал собирать войска для войны с персами. Уже к 282 г. была сформирована группировка, получившая название «exercitus persicus» (персидская армия, то есть армия для персидской кампании). Возможно, именно эти приготовления испугали персидского царя Варахрана II (277–293), который отправил к Пробу посольство с просьбой о мире. Послы преподнесли императору богатые дары, но тот будто бы с презрением отверг их, а царским эмиссарам вручил письмо следующего содержания: «Я удивляюсь, что из всего того, что будет нашим, ты прислал так мало. Владей пока всем, что доставляет тебе отраду, если мы захотим иметь все это, то мы знаем, каким образом мы должны завладеть этим»[181]. Но мир с персами Проб все-таки заключил[182].

Вся история с персидским посольством похожа на очередной вымысел, какими потчует доверчивого читателя «История Августов», и, скорее всего, Проб не отказался от идеи большого восточного похода и, несомненно, совершил бы его, если бы не погиб во время солдатского мятежа[183]. Впрочем, приложенные усилия не пропали даром. Воспользовавшись снаряжением и войсками, собранными своим предшественником, император Кар (282–283) успешно закончил войну с сарматами и двинулся, наконец, против персов[184]. В 283 г. его армия заняла Месопотамию. Варахран II не смог оказать римлянам достойного отпора из-за того, что в Персии поднял восстание его брат Хормизд, установивший контроль над восточными провинциями царства. Не встречая никакого сопротивления, Кар взял Селев-кию и Ктесифон, за что получил титул «Персидского Величайшего». Есть сведения, что император намеревался продолжить наступление вглубь Ираншахра, однако его внезапная смерть положила конец этим планам. Согласно одной из версий, Кар умер от болезни, по другой — был убит ударом молнии[185]. Конец Кара объясняли волей богов: ему будто бы было дано предсказание, что он с победой дойдет до персидской столицы. Если же он решится пойти дальше, то обязательно погибнет[186]. Нумериан (282–284), сын и наследник Кара, озабоченный вопросом разделения власти со своим братом Карином (282–285), решил завершить поход и вернуться в Европу. Таким образом, победа над персами оказалась неполной.

Последовательные усилия, предпринимавшиеся римскими императорами с 275 по 283 гг. для подготовки большого похода против персов, лучше всего свидетельствуют, насколько заметно изменилось соотношение сил на восточном театре военных действий. В то время как Римская империя восстановила свои силы, Сасанидская держава, погрузившаяся в пучину династических распрей, перестала представлять какую-либо реальную угрозу. Используя сложившуюся ситуацию, Аврелиан, Проб и Кар стремились не только завершить процесс отвоевания утраченных восточных территорий, весьма успешно начатый Оденатом, но и укрепить свою власть внутри Империи: ведь ничто не могло сделать более прочным положение «солдатских императоров» (не имевших легитимных династических прав), чем победа над извечным врагом, которая послужила бы лучшим доказательством того, что они пользуются поддержкой богов.

Варахран II предпочел отказаться от всяких территориальных притязаний на ахеменидские владения, отправил императору Диоклетиану (284–305) богатые дары и предложил заключить мир. Вероятно, при этом шахиншах признал римский протекторат над частью Армении, поэтому Диоклетиан смог посадить на армянский трон проводившего проримскую политику царя Тиридата.

После смерти Варахрана II в результате военного переворота власть захватил сын Шапура I Нарсе (293–302/303). Утвердившись в Персии, он в 296 г. вторгся в Армению и изгнал Тиридата. Это было начало новой большой войны между Империей и Ираншахром. В следующем году Нарсе вступил уже в римскую Месопотамию и двинулся к Каррам, прославленным в памяти поколений «гибелью Крассов и римской армии»[187]. Где-то между этим городом и Каллиником его встретил цезарь[188] Галерий, которому Диоклетиан доверил ведение персидской войны. Несмотря на то, что у Галерия было недостаточно сил, он вступил в бой и потерпел поражение. Диоклетиан был до крайности рассержен этой неудачей и сумел дать понять цезарю всю степень своего гнева: Аммиан Марцеллин сообщает, что облаченному в пурпур Галерию пришлось целую милю бежать впереди носилок Диоклетиана, а другие авторы утверждают, что Галерий должен был переживать свой позор на протяжении нескольких миль[189]. Посчитав, что цезарь усвоил урок, Диоклетиан приказал ему отправиться в придунайские провинции, собрать новую армию и продолжить войну. Галерию удалось в короткое время привлечь под свои знамена 25 000 солдат, с которыми он снова устремился на восточный театр военных действий[190].

Чтобы восстановить в Армении влияние Империи, нужна была решительная победа. На этот раз Галерий проявил «столько же благоразумия, сколько и храбрости», при этом он иногда сам ходил в разведку, имея при себе двух-трех всадников[191]. Усердие цезаря в скором времени было вознаграждено с лихвою. Генеральное сражение произошло в 298 г. возле Саталы. Накануне столкновения враждующих армий римские солдаты убили льва и кабана, которые были поднесены Галерию. Предсказатели увидели в этом знамение, предвещавшее поражение тому государю, который первым вторгся на чужую территорию[192]. Первым был персидский царь, занявший Армению...

Галерий неожиданно напал на вражеский лагерь и полностью уничтожил армию Нарсе. Последний обратился в постыдное бегство, во время которого он даже был ранен. Хотя шахиншаху и удалось избежать судьбы Валериана, о продолжении войны нечего было и думать: в доставшемся победителю лагере находились жены, сестры и дети Нарсе, вся его казна и большое количество знатных персидских вельмож[193]. Царь царей скрылся где-то в пустынных областях своей бескрайней державы, а Галерий двинулся в лишенную защиты Месопотамию и закончил свой поход занятием царского дворца в Ктесифоне[194]. Успех Галерия в Империи посчитали достойным воздаянием персам за унижение Валериана: пятно позора, нанесенное римскому имени пленением этого государя, отныне считалось полностью смытым[195].

Нарсе был вынужден покупать мир любой ценой. Поэтому, едва оправившись от раны, он вступил в переговоры с римлянами[196]. Для их ведения к Галерию был отправлен перс Аффарбан, пользовавшийся большим доверием царя и командовавший его личной гвардией. Получив аудиенцию, Аффарбан призвал на помощь всю силу своего красноречия, чтобы добиться от римлян заключения мира на приемлемых для его повелителя условиях. «Известно роду человеческому, что царства римское и персидское суть как бы два светила, — витиевато начал Аффарбан свою речь, — подобно очам, каждое из них должно красоваться сиянием другого, а не враждовать до конца ко взаимной гибели. Это показывает не мужество, а легкомыслие или слабость. Они как будто думают, что потомство их не будет в состоянии помочь самому себе, и спешат уничтожить своих противников. Не должно римлянам думать, что Нарсе[197] других царей слабее; но что Галерий до того превышает всех других царей, что ему одному по справедливости уступает царь персидский, хотя он нимало не ниже своих предков в достоинстве»[198]. Эта приторная лесть, служившая желанной пищей для тщеславия цезаря, была приправлена словами о свойственной римлянам справедливости и человеколюбии, полагаясь на которые персидский царь вверяет им судьбу своего царства. Именно поэтому Нарсе не предлагает никаких условий мира, а лишь просит вернуть ему его детей и жен. К несчастью для себя, Аффарбан совершенно некстати позволил себе напомнить Галерию о непостоянстве человеческого счастья...

Эта расхожая и повторявшаяся на все лады истина привела вспыльчивого от природы цезаря в такую ярость, что он затрясся всем телом и закричал на обомлевшего от страха посла: «Некстати персы напоминают другим о превратности дел человеческих, когда сами, пользуясь обстоятельствами, не перестают угнетать в несчастии других! Прекрасно вы при Валериане... сохранили умеренность в победе! Обманув его ухищрениями, вы поймали его и не освободили его до поздней старости и до бесславной смерти. Да и после смерти каким-то отвратительным способом сохранили его кожу и на смертные останки его обратили вечное поругание!»[199] В общем, цезарь дал понять персидским послам, что у них нет ни малейшего повода взывать к его снисходительности.

Излив свой гнев, Галерий успокоился и велел передать шахиншаху, что готов заключить с ним мир и скоро отпустит членов его семьи, оказавшихся в плену, но не потому, что боится изменчивости счастья, а потому, что в обычае у римлян встречать врагов с оружием в руках и щадить побежденных. Аффарбан отнесся к мнению цезаря с полным вниманием, счел его аргументацию исчерпывающей и удалился, чтобы довести обстоятельства дела до ушей своего господина.

Галерий и Диоклетиан встретились в Нисибисе, обсудили условия мира с Персией и отправили к Нарсе посольство во главе с Сикорием Пробом, носившим звание «магистра памяти» (magister memoriae)[200]. Шахиншах принял римских послов весьма любезно, однако все время оттягивал со своим окончательным ответом. Сам он держал путь в Мидию, а вместе с ним туда же двигались и римские послы. Все это делалось с умыслом: царь специально тянул время, давая возможность своим военачальникам собрать рассеянные после понесенного поражения войска.

Наконец настал день, когда Нарсе, удалив из внутренних покоев дворца всех, кроме трех самых доверенных лиц, приказал римлянам огласить условия мирного соглашения. В общих чертах ему предлагалось следующее: границей между двумя государствами становилась река Тигр; римлянам отходили бывшие персидские провинции Интилина, Софипа, Арзанипа, Кардуэна, Забдикена, то есть северная часть Месопотамии, часть Мидии Атропатены и несколько менее важных областей; Армения и Иберия оставались под римским протекторатом; царь Иберии должен был получать знаки своего достоинства от римлян; Нисибис объявлялся городом свободной торговли. Царь принял все эти условия за исключением последнего, вероятно, не желая, чтобы казалось, что его положение безвыходно и он действует по принуждению. Однако Сикорий заявил, что у посольства нет соответствующих полномочий, поэтому персидский царь должен принять все выставленные римлянами требования. В итоге Нарсе вынужден был согласиться. Мир между двумя великими державами был подписан в Нисибисе зимой 298 г. (или весной 299 г.)[201]. После чего шахиншаху были возвращены его жены и дети[202].

В ознаменование победы над заклятым врагом Галерий возвел (между 298/299 и 303 гг.) в Фессалониках (Салониках) дворцовый комплекс, частью которого стала триумфальная арка. Ее образовывали четыре массивные колонны, подпиравшие сводчатый купол. Монументальное сооружение было украшено многочисленными рельефами, рассказывающими о славных деяниях цезаря.

Время не очень бережно отнеслось к этому памятнику. В современных Салониках можно увидеть лишь две несущие колонны и одну вспомогательную, вместе с частью купола. Рельефы арки также сохранились очень плохо, поэтому необходима изрядная доля воображения, чтобы представить себе некогда богатый и искусный декор всего сооружения. Впрочем, учитывая те несколько фрагментарных замечаний, которые остались в литературных источниках о персидской кампании Галерия, можно с уверенностью утверждать, что только благодаря его арке мы можем понять, насколько потрясающим событием представлялась современникам одержанная победа.

Диоклетиан со своей стороны удостоился от римского сената особой почести: колесницы, запряженной слонами (которые в сознании римлян стали устойчиво ассоциироваться с персидскими войнами), в которой он проехал по Риму во время триумфального шествия, посвященного празднованию 20-летия своего совместного с Максимианом[203] правления. Таков был финал правления Диоклетиана, пожелавшего добровольно отказаться от власти.

Пальмирские легковооруженные всадники (1) и пальмирский легковооруженный пеший лучник (2). Воспроизведено по: Barker Ph. The Armies and Enemies of Imperial Rome. Organization, tactics, dress and weapons, 150 B. C. to 600 A. D. A Wargames Research Group Publication, 1972. Р. 130, 131, 132

Пальмирский катафракт.

Воспроизведено по: Barker Ph. The Armies and Enemies of Imperial Rome. Organization, tactics, dress and weapons, 150 B. C. to 600 A. D. A Wargames Research Group Publication, 1972. Р. 131

Пальмирский всадник на верблюде.

Воспроизведено по: Barker Ph. The Armies and Enemies of Imperial Rome. Organization, tactics, dress and weapons, 150 B. C. to 600 A. D. A Wargames Research Group Publication, 1972. Р. 132

Вооружение воинов восточных войск в III в.

1 — фрагмент фрески синагоги из Дура-Европос. Прорисовка И. В. Кирсанова

2 — воин в вооружении, аналогичном изображениям на фреске. Рис. И. В. Кирсанова

Серебряный антониниан Аврелиана

Аверс. Бюст императора.

Круговая легенда: IMP AVRELIANVS AVG (Imperator Aurelianus Augustus) — Император Аврелиан Август.

Реверс. Бог Солнца, наступающий ногой на поверженного пальмирца.

Круговая легенда: ORIENS AVG (Oriens Augusti) — Восток Августа.

Римские пехотинцы конца III в.

1 — деталь рельефа, возможно, с арки Диоклетиана (музей Кьярамонти, Ватикан). Прорисовка И. В. Кирсанова;

2 — реконструкция, сделанная на основе этого рельефа. Рис И. В. Кирсанова

Римский всадник конца III в.

1 — деталь рельефа арки Галерия в Салониках. Прорисовка И. В. Кирсанова;

2 — реконструкция, сделанная на основе этого рельефа. Рис И. В. Кирсанова

Сражение Галерия с Нарсе.

Деталь рельефа триумфальной арки Галерия

Солдаты Галерия.

Деталь рельефа триумфальной арки Галерия

Нисибисский мирный договор положил конец кровопролитнейшим столкновениям, истощавшим силы обоих противников на протяжении семи десятилетий. В истории Римской империи это был тяжелейший период, в течение которого римлянам приходилось вести войны не только непрерывно, но и на двух или даже трех фронтах одновременно. Ни одно государство, существовавшее когда-либо прежде, не было в состоянии бороться столь долго с врагами столь многочисленными, сильными и агрессивными. В то время как Сасаниды опустошали земли восточных провинций, аламанны, вандалы, ютунги, франки, готы, сарматы в поисках добычи непрестанно вторгались в Галлию, Придунавье и даже в Италию, грабили, жгли и угоняли тысячи пленных.

Римские армии бессильно гибли одна за другой, усугубляя политический кризис, характерными признаками которого стали бесчисленные узурпации власти, краткосрочность правления императоров и, что было наиболее болезненным, нестабильность, вызванная отсутствием преемственности в политике и стратегии.

В этих условиях «восточный фронт», в силу своей удаленности, приобрел второстепенное значение. В конечном итоге императорская власть признала де-факто утрату восточных территорий, долгое время ограничиваясь лишь номинальным соблюдением своих прав.

Но после того как удалось стабилизировать ситуацию на рейнской и дунайской границах, Персидское царство осталось единственным противником, продолжавшим подвергать сомнению (больше по инерции) первенство Рима. Именно поэтому Диоклетиан избрал для управления восточную половину Империи и приложил все силы, чтобы заставить Сасанидов отказаться от своих амбиций.

Вряд ли Диоклетиан и его соправители предполагали, что, невзирая на все принесенные жертвы, противостоянию между двумя державами далеко до завершения. Понадобится еще более трех веков бескомпромиссной и беспощадной борьбы, прежде чем император Ираклий (610–641), разгромив вражеские армии, захватит Дастагард — царскую резиденцию, где обнаружит более 300 римских шандартов, флагов и значков, отнятых персами у римлян — печальных свидетелей того, сколь высокую цену пришлось заплатить за одержанную победу.

Нисибисский мир сохранялся достаточно долго. Впрочем, это было не столько демонстрацией желания держав забыть о своей вражде, сколько признаком внутренней нестабильности, требовавшей обратить все силы на борьбу с внутренними врагами. Римская империя после отречения Диоклетиана и Максимиана (305 г.) переживала очередной период гражданских войн, конец которому положила победа Константина I (306–337), одержанная над своим последним «коллегой по власти» в 324 г.

Что касается ситуации в Сасанидской державе, то волнения в Иране начались уже при сыне Нарсе Хормизде II (302–309). Сын Хормизда Атурнарсе был убит в 309 г. в результате политического заговора, после чего шахиншахом был объявлен сын Хормизда II Шапур II, бывший еще грудным младенцем. Согласно существующей легенде, этот монарх получил власть еще до того, как появился на свет: «Когда мать его еще носила его во чреве, — повествует Агафий, — закон наследования царского рода призывал к власти то, что еще должно было родиться. Не знали только, кто будет наследник — мальчик или девочка. Итак, первые люди государства предложили магам награды и дары за предсказание... Когда же те ответили, что родится мужское потомство, то нисколько далее не медлили, но положили кидар[204] на чрево, провозгласили зародыш царем, дали имя зародышу, уже настолько выросшему, как полагаю, что он внутри двигался и трепетал. Итак, то, что природа сделала темным и неясным, то они своей надеждой и ожиданием сделали известным и несомненным и не ошиблись в своей надежде. Она осуществилась даже в большем размере, чем ожидали»[205].

Шапур II станет одним из самых выдающихся сасанидских правителей, ни в чем не уступавшим Арташиру I и его сыну, и проявит себя, несомненно, как наиболее упорный, энергичный и жестокий противник римлян. Его правление продлится 70 лет. В течение этого времени в восточной половине Римской империи сменятся пять императоров, из которых одного — Констанция II (337–361) — Шапур будет неизменно побеждать на полях сражений, другого — Юлиана (361–363) — заставит заплатить жизнью за смелость своих планов, а с двумя последующими — Иовианом (363–364) и Валентом (364–378) — заключит мир на выгодных для себя условиях.

Agath., Hist. — Агафий Миринейский, «О царствовании Юстиниана».

Ambros., Hexaemer. — Святой Амбросий Медиоланский, «Шестиднев».

Amm., R. Gest. — Аммиан Марцеллин, «Деяния».

Aur.Vict., Caes. — Аврелий Виктор, «О цезарях».

Dio, Hist. — Дион Кассий, «Римская история».

Diod., Bibl. — Диодор Сицилийский, «Историческая библиотека».

Eutrop., Brev. — Евтропий, «Бревиарий римской истории».

Fest., Brev. — Фест, «Бревиарий».

Heliod., Aethiop. — Гелиодор, «Эфиопика».

Herodot., Hist. — Геродот, «История».

Hrdn., Hist. — Геродиан, «История императорской власти после Марка».

Itiner. Alex. — «Итинерарий Александра».

lust., Hist. — Юстин, «Эпитома сочинения Помпе

Трога «Historiae Philippicae»».

Lact. De mort. — Лактанций, «О смертях гонителей».

Lib., Or. — Либаний, «Речи».

Luc., Hist. — Лукиан, «Как следует писать историю».

Malal., Chron. — Иоанн Малала, «Хронография».

Oros., Hist. — Павел Орозий, «История против язычников».

Petr. Patr., Hist. — Петр Патрикий, «История».

Philostrat., V., Apol. — Флавий Филострат, «Жизнь Аполлония Тианского».

Plut., Crass. — Плутарх, «Красс».

Polyaen., Strat. — Полиэн, «Стратегемы».

RGDS — «Деяния Божественного Сапора».

SHA, Alex. — «Писатели истории Августов. Александр Север».

SHA, Ant. Pius — «Писатели истории Августов. Антонин Пий».

SHA, Aurel. — «Писатели истории Августов. Божественный Аврелиан».

SHA, Car. — «Писатели истории Августов. Кар, Карин и Нумериан».

SHA, Gall. — «Писатели истории Августов. Двое Галлиенов».

SHA, Gord. — «Писатели истории Августов. Трое Гордианов».

SHA, Max. — «Писатели истории Августов. Двое Максиминов».

SHA, Prob. — «Писатели истории Августов. Проб».

SHA, Sev. — «Писатели истории Августов. Север».

SHA, Trig. tyr. — «Писатели истории Августов. Тридцать тиранов».

SHA, Val. — «Писатели истории Августов. Двое Валерианов».

Strab., Geogr. — Страбон, «География».

Suet., Nero. — Гай Светоний Транквилл, «Нерон».

Tab., Hist. - ат-Табари, «История пророков и царей».

Tac., Ann. — Тацит, «Анналы».

Veg., Epit. — Вегеций, «Краткое изложение военного дела».

Zon., Epit. — Зонара, «Всемирная история».

Zos., Hist. — Зосим, «Новая история».

Аршакиды (Арсакиды) — династия парфянских царей.

Поскольку в парфянском государстве отсутствовали какие-либо централизованные требования к паноплии всадников, то выбор вооружения в действительности почти полностью определялся предпочтениями отдельных бойцов, поэтому варьировались как тип использовавшегося защитного вооружения, так и материал, из которого оно изготовлялось (судя по археологическим данным, это могли быть бронза или железо, а для некоторых элементов даже кость или дерево).

lust., Hist., XLI, 2,10; Plut., Crass., 24.

Для обозначения такого копья обычно используется греческий термин κοντός (контос, конт).

Точно неизвестно, что это были за кони. Очевидно, они отличались большими размерами, поскольку Филострат использует в качестве примера именно эту породу, чтобы наглядно показать, каково было различие между двумя видами слонов: «Насколько ливийский слон больше нисейского жеребца, настолько же индийские слоны больше ливийских» (Philostrat., V., Apol, II, 12; пер. Е. Г. Рабинович; ср. Herodot., Hist., III, 106; VII, 40).

lust., Hist., XLI, 2, 8; здесь и далее пер. А. А. Деконского и Μ. И. Рижского под ред. Μ. Е. Грабарь-Пассек; ср. PLut., Crass., 18.

lust., Hist., XLI, 2, 7.

B армии парфянского царя Артабана V (216224 гг.) всадники на верблюдах действовали наравне с тяжеловооруженной кавалерией (Hrdn., Hist., IV, 14, 3).

Hrdn., Hist., IV, 15, 2; 3; 5.

Вероятно, для этого использовались отряды конных лучников, которые, применяя тактику карусели, подобно пастушеским собакам, принуждали неприятеля скучиваться в инстинктивном поиске прикрытия и способствовали таким образом неотразимой и смертоносной атаке панцирных всадников.

Римская армия долгое время оставалась пассивной, ожидая, когда враг израсходует запасы стрел. Однако эти надежды оказались напрасными, потому что позади парфянских лучников стояла длинная вереница верблюдов, нагруженных мешками со стрелами.

Чтобы отвлечь парфян и перестроить войска, Красс послал в атаку сына, своего легата, во главе многочисленного отряда кавалерии, лучников и вспомогательных пехотинцев. Этот маневр удался, но римская армия и ее командующий заплатили за него высокую цену. Жаждущий вступить в схватку с врагом, сын Красса бросился преследовать парфянских гиппотоксотов, которые, отступая, вывели римлян на катафрактов. Атакованные с фронта панцирными всадниками и расстрелянные с флангов лучниками, римляне понесли большие потери и вынуждены были сначала спасаться бегством, а затем вступить в последний бой на небольшом песчаном холме. Сын Красса, будучи тяжело ранен в этой схватке, приказал оруженосцу умертвить его.

Plut., Crass., 23–33.

Strab., Geogr., XI, 9, 2; пер. Г. А. Стратановского.

Первым был Красс, затем Деций Сакса в 40 г. до н. э. и наконец Марк Антоний в 36 г. до н. э.

Полководческие качества всех троих представляются несколько переоцененными Юстином.

lust., Hist., XLI, 1,1; 7.

Согласно распространенному в науке мнению, поражение при Каррах революционизировало античное искусство войны, продемонстрировав превосходство парфянской военной модели над римской. Миф о Каррах оказался настолько устойчив, что заслонил собой последующее изменение баланса сил на Востоке и достижение римлянами тактического перевеса над парфянами.

lust., Hist., XLI, 1,6.

Dio Cass., Hist., LXVIII, 28, 2.

Захваченную Траяном царскую дочь возвратил Адриан, обещав позднее вернуть и трон (SHA, Hadr., 13, 8). Однако обещанного не выполнил, а Антонин Пий решительно отказался удовлетворить требование царя (SHA, Ant. Pius, 9, 7).

Dio Cass., Hist., LXVIII, 26, 4². — Дион Кассий объясняет странную военную пассивность врага истощением парфянской державы, охваченной мятежами. В то же время он сам сообщает о парфянских войсках, которые еще в начале кампании 116 г. попытались помешать римлянам переправиться через Тигр у Гордуэнских гор. Однако когда римлянам удалось это сделать благодаря своим кораблям, парфяне отступили, оставив без боя Адиабену (Dio Cass., Hist., LXVIII, 26,1–3).

Траян намеревался включить занятые земли в состав Римской империи (SHA, Hadr., 21, 12). В феврале 116 г. сенат утвердил за императором титул «Парфянский», а на монетах, выпущенных приблизительно в это же время, была сделана надпись «PARTHIA CAPTA» («Завоеванная Парфия»). Однако на недавно оккупированной территории вспыхнуло восстание многочисленного населения. Ситуация сложилась достаточно сложная, и поскольку было ясно, что подавить восстание по крайней мере в тот момент не удастся, император вернулся зимовать в Антиохию, возможно, помышляя продолжить военные действия на следующий год. Но тяжелая болезнь заставила его отказаться от своих планов.

Dio Cass., Hist., LXXI, 2,1.

Luc., Hist., 20; 28.

Dio Cass., Hist., LXXI, 2, 3

SHA, Sev., 9–11.

SHA, Sev., 16,1–2; здесь и далее пер. С. П. Кондратьева

Последние монеты Вологеза датируются 222/223 г.

Другая форма: «шаханшах».

По одной из версий, Артабан пал от руки Арташира, по другой — он был еще жив, когда Арташир приказал содрать с него кожу.

Hrdn., Hist., VI, 2, 2; здесь и далее пер. Ю. К. Поплинского; ср. Dio, Hist., LXXX, 4, 1. — Некоторые исследователи подвергают сомнению утверждение античных авторов о претензиях Арташира на ахеменидское наследие. В качестве аргумента указывается на отсутствие ссылок на Ахеменидов в надписях Шапура I. Возможно, что Арташир претендовал лишь на Северную Месопотамию и некоторые пограничные территории Сирии (районы Хатры и Дура-Европос), которые он считал бывшими владениями парфянских царей, а римские историки дали ситуации собственную трактовку.

«...Повсюду царили хаос и бессилие».

Hrdn., Hist., VI, 2,1.

SHA, Alex., 56, 3–5.

Dio, Hist., LXXX, 4, 2.

Hrdn., Hist., VI, 4–5.

Hrdn., Hist., VI, 3, 3–7.

SHA, Alex., 45, 2.

SHA, Alex., 50, 4–5. — Александр Север был не первым императором, который в борьбе с восточным соседом пытался опереться на македонский опыт или, скорее, продемонстрировать идеологическую связь с событиями далекого прошлого. Так, еще Нерон, готовивший поход к так называемым Каспийским воротам (Дарьяльское ущелье на Кавказе), сформировал в Италии новый легион, куда набирались рекруты не ниже шести футов роста, и назвал его «фалангой Александра Великого» (Suet., Nero, 19, 4). Еще дальше пошел Антонин Каракалла (211–217), когда попытался в 214 г. предпринять большую войну против парфян. С этой целью он набрал 16 000 македонян, назвал это формирование «фалангой Александра» и дал ему македонское вооружение: шлемы из невыделанной бычьей кожи, льняные панцири, бронзовые щиты, длинные копья (сарисы), короткие дротики и мечи. Накануне своей кампании против парфян Каракалла тренировал эту фалангу, проводя зиму в Никомедии (Dio, Hist., LXXVII, 7, 1–2; 18, 1; ср. Hrdn., Hist., IV, 8, 2). В своем стремлении походить на Александра Великого, создавшего после своего индийского похода агему (отряд) боевых слонов (PoLyaen., Strat., IV, 3, 24; Diod., Bibl, XVIII, 27, 1), Каракалла также обзавелся боевыми слонами (Dio, Hist., LXXVII, 4). Однако у нас нет никаких свидетельств того, что фаланга или слоны Каракаллы каким-либо образом принимали участие в военных действиях. В конечном итоге остается непонятным, имели ли все эти «военные реформы» бутафорский характер и были порождены желанием взбалмошного императора походить на македонского царя, или же были вызваны тактической необходимостью.

Hrdn., Hist., VI, 4, 7.

Ibid., VI, 4, 4–6.

SHA, Alex., 53, 3-11; 54,1–7.

Нrdn., Hist., VI, 4, 7.

Ibid., VI, 5,1–2.

Жизнеописание Александра Севера входит в сборник, получивший название «Scriptores Historiae Augustae» («Писатели истории Августов», далее «История Августов»), в котором представлены биографии римских императоров от Адриана до Нумериана. Характер материала в этом сочинении очень ненадежен, поскольку его автор мог не только переносить в прошлое современные ему реалии, но и часто прибегать к вымыслу, восполняя им отсутствие необходимой информации.

SHA, Alex., 45, 1–3. — В жизнеописании Александра Севера утверждается, что Арташир выкупил у римлян персидских пленников, поскольку «персидские цари считают позором для себя, чтобы их подданные были где-либо рабами». Полученные деньги Александр частью отдал тем, кому достались рабы-персы, а частью внес в государственную казну.

Имеется в виду император Элагабал (Гелиогабал), предшественник Александра.

SHA, Alex., 46. — Все эти слова якобы были записаны в протоколах сената; впрочем, по мнению современных исследователей, сама речь Александра, равным образом как и титулы, присужденные ему сенаторами, считаются вымыслом автора биографии императора. Вместе с тем титулы «Персидского Величайшего» («Persicus Maximus») и «Парфянского Величайшего» («Parthicus Maximus»), полученные Александром, засвидетельствованы в источниках более надежных, чем «История Августов».

SHA, Alex., 47,1.

Ibid., 47, 4–6.

Eutrop., Brev., VIII, 23. Ср. Aur. Viet., Caes., 24; Oros., Hist., VII, 18, 7.

Геродиан — греческий историк (165 — ок. 255 гг.), состоявший на римской государственной службе, оставил небольшое сочинение «История императорской власти после Марка в восьми книгах», которое охватывает период со 180 г. до начала 238 г. В центре внимания автора всегда находится фигура императора, его деятельность, образ жизни и судьба.

Hrdn., Hist., VI, 5, 6.

ibid., VI, 5,9.

Полное имя, которое носил будущий император от рождения, было Марк Юлий Гессий Алексиан. Однако Элагабал, усыновив его, изменил имя Алексиан на Александр.

Hrdn., Hist., VI, 6,1.

Ibid., VI, 5,10.

Ibid.

SHA, Max., 13, 4.

Предполагается, что это сочинение появилось только в конце IV в.

Hrdn., Hist., VI, 6, 3.

Ibid., VI, 6, 5–6.

Ibid., VI, 7,1–4.

Название этого города образовано от вавилонского «du», что означает «стена» или «город» и слова Европос — названия города в Македонии, в котором родился Селевк Никатор, основатель Дуры-Европос. Город создавался для поселения македонских и греческих ветеранов. С 165 г. н. э. по 256 г. н. э. Дура-Европос была важным стратегическим пунктом на восточной границе Римской империи.

Гай Фурий Сабин Аквила Тиместей был префектом претория в 241–243 гг.; в передаче Зосима (Zos., Hist., I, 17, 2) и Зонары (Zon., Epit., 12, 18) — Тимесикл; в «Истории Августов» он носит имя Мизитей (SHA, Gord., 23-9).

Флавий Евтропий — римский историк IV в., автор «Бревиария от основания города» («Breviarium ab Urbe condita»), который был опубликован в 369/370 г. Это сочинение представляет собой сжатое и сухое изложение римской истории от времен Ромула до 364 г.

Это было знаком объявления войны. Ворота храма оставались запертыми со времен Марка Аврелия. Ср.: Aur. Viet., Caes., 27, 7; SHA, Gord., 26, 3.

Eutrop., Brev., IX, 2, 2.

Зосим — византийский историк V–VI вв., автор «Новой истории», охватывающей период от правления Августа до захвата Рима Аларихом (410 г.).

Zos., Hist., 1,18,1; 2.

SHA, Gord., 26, 3.

Ibid., 26, 5. — Факт захвата Антиохии во время этого похода персидского царя не подтверждается другими источниками.

Зосим однозначно заявляет, что римская армия была сильнее персидской (Zos., Hist., 1,18, 2).

SHA, Gord., 27, 1–6.

Предполагается, что это изображение сцены инвеституры осроенского царя.

Восстановленное Осроенское царство просуществовало недолго. Около 249 г. оно было ликвидировано Филиппом Арабом якобы потому, что Абгар злоумышлял против римлян. Начиная с этого времени Эдесса снова стала римской колонией.

Eutrop., Brev., IX, 2, 2.

Rhesaena — совр. Джейланпынар в Турции — У Аммиана — Ресайна (Resaina).

Аммиан Марцеллин (ок. 333 — ок. 400 гг.) — римский историк. В молодости служил в армии при штабе магистра кавалерии Урзицина. Принял участие в персидском походе 363 г. Автор произведения, известного как «Деяния» («Res Gestae»), законченного, вероятно, около 390 г. От всего труда сохранились только последние 18 книг (с XIV по XXXI), охватывающие период с 353 г. по 378 г. (до битвы при Адрианополе).

Amm., R. Gest., XXIII, 5,17.

Он умер в начале 244 г.

SHA, Gord., 28–30; Zos., Hist., 1,18, 2–3; 19,1.

Eutrop., Brev., IX, 3.

Amm., R. Gest., XXIII, 5, 7. — Версию о том, что молодой император стал жертвой политического заговора, а не погиб на поле сражения, поддерживают и все остальные античные литературные источники (Aur. Viet., Caes., 27, 7–8; Fest., Brev., 22; Eutrop., Brev., IX, 2, 2–3).

RGDS, 1, 6-10. — Пероз-Сабур — то есть «Победоносный Шапур».

В 242 г.

Иоанн Зонара — византийский историк XII века, автор всемирной истории в 18 книгах, охватывающей период от сотворения мира до вступления на престол императора Иоанна Комнина (1118 г.).

Zon., Epit., 12,18.

Zon., Epit., 12, 21.

Tab., Hist., 1-32.

Tab., Hist., 31–32.

Amm, R. Gest., XXIII, 5, 3; Malal, Chron., XII, 26.

SHA, Trig, tyr., 2.

Lib., Or., XXIV, 38.

Lib., Or., LX, 2–3; Zos., Hist., I, 27, 2.

По крайней мере, так было в IV в. См.: Amm., R. Gest., XXI, 12, 20; XXIX, 5, 31.

Malal, Chron., XII, 26.

«Zos., Hist., I, 32, 2.

Дура-Европос персы захватили в 252 г.

В «Деяниях Божественного Сапора» говорится, что во время своей третьей кампании против римлян царь осаждал Карры и Эдессу, и не упоминается о Нисибисе.

RGDS, 1,19–24.

Zon., Epit., 12, 23.

RGDS, 1, 24–26.

Zos., Hist., I, 36, 2. Ср. Petr. Patr., Hist., fr., 9. Валериан был пленен в июне 260 г.

Av. Viet., Caes., 32, 5. Ср. Fest., Brev., 22,1.

Zon., Epit, 12, 23. — Последний вариант изложения событий, вероятно, представляет собой продукт христианской исторической традиции, сориентированной на поругание памяти императора-гонителя.

Луций Цецилий Фирмиан Лактанций — ритор (250 — ок. 325 гг.), автор небольшого сочинения, известного как «О смертях преследователей» («De mortibus persecutorum»), написанного немного позднее миланского эдикта Константина, предположительно, между 314 и 316 гг. Будучи христианином, Лактанций стремится показать своему читателю, что всех преследователей христианской веры, начиная с Нерона и заканчивая Максимином Дайей, постиг печальный конец.

Аврелий Виктор утверждает, что царь ставил ногу на голову императора (Av. Viet., Caes., 32).

Lact., De mort., 5, 2–5; Oros., Hist., VII, 22, 4.

Agath., Hist., IV, 24; здесь и далее пер. Μ. В. Левченко.

Tab., Hist., 33.

Amm., R. Gest., XX, 11, 11. Это чудовищное орудие персы оставили в Каррах, где оно 100 лет пролежало в разобранном состоянии в римском арсенале, прежде чем в 360 г. было снова приведено в действие по приказанию императора Констанция II.

RGDS, 1, 10–36.

Agath., Hist., IV, 24.

Шапур был первым, кто принял этот титул, который стал в дальнейшем официальным титулом персидских царей.

Цит по: Луконин В. Г. Иран в III веке. Новые материалы и опыт исторической реконструкции. Μ., 1979. С. 19.

«...Народ персов свиреп в войнах, искусен в стрельбе из лука и пускании всякого рода метательного оружия».

Не совсем понятно, для какой цели служили эти «гранаты». Согласно одной точке зрения, они были эквивалентом военных наград, а их цвет указывал на звание и статус отличившегося бойца. В соответствии с другим мнением, подобные декоративные элементы были признаком царского достоинства.

Amm, R. Gest., XXV, 1,13.

Hrdn., Hist., VI, 5, 4.

Amm., R. Gest., XXV, 1, 13; здесь и далее перевод Ю. А. Кулаковского, А. И. Сонни.

Эта специфическая деталь конструкции позволила объединить персидские, а также аналогичные им кушанские луки в кушано-сасанидский тип.

Amm., R. Gest., XXIV, 2,13.

Саваран — в переводе с пехлеви «всадники».

По другой версии, название происходит от др. перс. титула «кави» и означает «знамя царей».

SHA, Gord., 33, 1.

Так, завершив войну с римлянами, Вологез I (51–81 гг.) переправился через реку Арсаний, восседая на слоне, в то время как его приближенные переплывали реку на лошадях (Tac., Ann., XV, 15).

Veg., Epit., III, 24.

Hrdn., Hist., VI, 5, 3.

Ibid., VI, 7, 1.

Itiner., Alex., 5; Lib., Or., LIX, 100.

Hrdn., Hist., VI, 7, 1.

SHA, Val., 4, 1.

Amm., R. Gest., XXV, 1, 3.

Hrdn., Hist., III, 4, 8–9.

Veg., Epit., II, 25.

Карробаллиста — баллиста на повозке, запряженной мулами. Некоторые указания, содержащиеся в источниках, позволяют утверждать, что легионный парк метательных машин не ограничивался только этими двумя видами. В его состав могли входить также скорпионы и баллисты (Ios. Flav., BI, V, 6, 3; Tac., Hist., III, 23).

«До сих пор благодаря доблести принцепсов легко восстанавливаются даже и пошатнувшиеся дела, а стоящие крепко приходят от их пороков в упадок».

SHA, Gall., 17, 1.

Oros., Hist., VII, 41, 2.

SHA, Gall., 7, 1; Trig. tyr., 6, 2. — Количество варваров в армии Постума было столь велико, что Аврелий Виктор называет его предводителем варваров Галлии (Aur. Vict., Caes., 33, 7).

SHA, Gall., 1, 4.

Ibid., 1, 2–5.

SHA, Trig. tyr., 11, 2. — По другой версии, Макриан был побежден Домицианом, полководцем Авреола (Ibid., 12, 14).

Ibid., 11, 2; 12, 13–14.

У Зонары — Каллист.

Zon., Epit., 12, 23.

Agath., Hist., IV, 24.

Юридически Пальмира уже в правление Каракаллы (212 г.) была объявлена римской колонией; ее наместником стал местный уроженец и римский сенатор Септимий Оденат, отец Одената, победителя Шапура I.

Petr. Patr., Hist., fr., 9; здесь и далее пер. Г. Дестуниса.

SHA, Gall., 10, 2.

Petr. Patr., Hist., fr. 10.

SHA, Gall., 10, 3.

Zos., Hist., I, 39, 1.

SHA, Gall., 3, 2–4.

Город в окрестностях Антиохии.

SHA, Trig. Tyr., 15, 4; 18, 1–3; 12.

Zon., Epit., 12, 13. Ср. SHA, Val., IV, 3; Trig. Tyr., 15, 3, 4; Zos., Hist., I, 39, 1–2.

Об этом факте упоминается только в «Истории Августов» (SHA, Trig. tyr., 15, 4).

SHA, Trig. tyr., 16, 2.

SHA, Gall., 10, 4.

Ibid., 10, 1.

Ibid., 12, 1. — Необходимо отметить, что до сих пор не обнаружено ни одной монеты, на которой Оденат был бы назван августом.

Zos., Hist., I, 39. — Зосим — единственный автор, который ясно дает понять, что походов на Ктесифон было два. Их хронология остается спорной.

SHA, Gall., 10, 7.

Ibid., 10, 8.

Eutrop., Brev., 9, 10. Ср. Fest., Brev., 23. 2.

SHA, Gall., 12, 1. ср. Trig. tyr., 15, 3.

Согласно Зонаре, племянник (Zon., Epit., 12, 24).

SHA, Trig. tyr., 15, 5; 17, 1.

Ibid., 17, 3.

Ibid., 17, 2.

SHA, Gall., 12, 4–5. — Впрочем, летом 268 г. тот же самый Гераклиан был избран префектом претория, что было бы маловероятно после столь неудачно окончившейся экспедиции. Да и в «Истории Августов» Гераклиан характеризуется как полководец, который «показал свою преданность государству» (Ibid., 14, 1) — странная оценка деятельности того, кто только что погубил доверенные ему войска. Поэтому не исключено, что весь пассаж о походе «против персов» не более чем вымысел.

SHA, Aurel., 28, 2.

Zos., Hist., I, 53–55; SHA, Aurel., 28, 3.

Zos., Hist., I, 60.

SHA, Aurel., 35, 4.

Ibid., 28, 5; 33, 4.

Ibid., 28, 4.

Аврелиан был убит во Фракии в сентябре-октябре.

SHA, Prob., 17, 5.

Ibid., 18, 1.

Ibid., 20, 1.

SHA, Car., 7, 1; 8, 1.

Aur. Vict., Caes., 38, 3; SHA, Car., 8, 2. — Кар умер в июле/августе 283 г.

Aur. Vict., Caes., 38, 4; SHA, Car., 8, IX, 1.

Amm., R. Ges., XXIII, 3, 1.

Цезарь — в значении военный заместитель августа (императора). Цезари не имели гражданской власти, а лишь исполняли возложенные на них функции командующих армиями.

Amm., R. Ges., XIV, 10, 11; Eutrop., Brev., IX, 24; Fest., Brev., 25.

Fest., Brev., 25; Aur. Vict., Caes., 39, 34. Ср. Eutrop., Brev., IX, 25, 1.

Eutrop., Brev., IX, 25, 1.

Amm., R. Gest., XXIII, 5, 11.

Eutrop., Brev., IX, 25, 1; Aur. Vict., Caes., 39, 3436; Fest., Brev., 25; Zon., Epit., 12, 31.

Aur. Vict., Caes., 39, 35.

SHA, Car., 18, 3.

Zon., Epit., 12, 31.

В переводе Г Дестуниса «Нарсей».

Petr. Patr., Hist., fr. 12.

Ibid.

То есть начальника канцелярии (скриния), где составлялись памятные записки.

Eutrop., Brev., IX, 25; Oros., Hist., VII, 25; Aur. Vict., Caes., 39; Zon., Epit., XII, 31.

Petr. Patr., Hist., fr. 13. — Отметим, что кого-то из именитых персидских пленников римляне, очевидно, оставили у себя. По крайней мере, Евтропий утверждает, что во время торжественного триумфа в Риме, который Диоклетиан и Максимиан отпраздновали в 305 г., прежде чем сложить с себя императорскую власть, родственники персидского царя прошли перед их колесницей (Eutrop., Brev., IX, 27, 2).

Максимиан Геркулий был избран Диоклетианом себе в соправители в 285 г.

Головной убор шахиншахов, корона.

Agath., Hist., IV, 25.