Образ Спартака, бывшего гладиатора, возглавившего самое известное в истории восстание рабов, давно стал символом противостояния власти, угнетению и социальному неравенству. Этот человек уже при жизни превратился в легенду, пережившую века. В период Средневековья его имя не привлекало особого интереса и было извлечено из забвения лишь в XVII в. французским историком Луи-Себастьяном Тиллемоном (1637–1698), но только век Просвещения наделил его новым смыслом. В 1760 г. в Париже была написана знаменитая трагедия Бернара Сорена «Спартак», поставленная затем на сценах многих европейских театров и обратившая на себя всеобщее внимание. В ней автор талантливо изобразил благородство вождя рабов, который в своей борьбе упорно отвергает все соблазны, предлагаемые врагом, даже руку дочери римского полководца. Девять лет спустя друг Сорена, философ-просветитель Вольтер одним из первых сослался на восстание Спартака в контексте обоснования права людей на вооруженное сопротивление угнетению, назвав его «единственной справедливой войной в истории». Вскоре на фоне Великой французской революции Спартак быстро приобрел так соответствовавший духу времени ореол неукротимого героического борца за свободу. Упоминание о нем у передовых мыслителей звучало как аргумент за смену феодальной тирании буржуазной демократией. Автор первой небольшой монографии о Спартаке[1] Август Мейсснер (1753–1807) в эпиграфе к ней намекает на революционные события своего времени: «Короли летят с тронов, превращаясь в рабов, и, наоборот, рабы, освобождаясь, становятся королями».

Когда в 1791 г. бывший раб Франсуа Туссен-Лувертюр (ок. 1744–1803) начал на о. Гаити успешную войну за освобождение своих собратьев, его тут же стали называть «черным Спартаком». Спустя полвека многие проводили такое сравнение в отношении американского сторонника ликвидации рабства Джона Брауна, в 1859 г. поднявшего восстание и погибшего за свои убеждения. К. Маркс, безусловно, выражал уже сложившееся общественное мнение, когда в письме Ф. Энгельсу от 27 февраля 1861 г. высказался следующим образом: «Спартак... является самым великолепным парнем во всей античной истории. Великий генерал. Благородный характер, истинный представитель античного пролетариата». Позднее, отвечая на вопрос о своих любимых героях, Маркс назвал два имени — Спартак и Кеплер.

Новый всплеск популярности Спартака связан с литературой. Романтический герой, готовый пожертвовать своей жизнью ради высокой цели, — таким предстал он в 1874 г. перед первыми читателями известного романа итальянского писателя Рафаэлло Джованьоли (1838–1915), сражавшегося за объединение своей родины под руководством Дж. Гарибальди. Профессиональный борец с самодержавием С. М. Степняк-Кравчинский, который по свежим следам перевел эту книгу на русский язык, несомненно, воспринимал Спартака как революционера. По той же причине немецкие социал-демократы Карл Либкнехт и Роза Люксембург назвали созданную ими в 1916 г. организацию «Союзом Спартака».

Позднее в Советской России восстание Спартака стало преподноситься как наиболее яркий пример классовой борьбы в античном мире. Его имя стояло первым в списке памятников великим людям, утвержденном в августе 1918 г. в соответствии с ленинским планом монументальной пропаганды.

В общественное сознание тогда стал активно внедряться мифологизированный образ человека, который возглавил революцию, положившую начало «ликвидации рабовладельческой формы эксплуатации трудящихся»[2]. Считалось, что он вполне заслуживает, чтобы его имя было увековечено достойным образом. Отсюда существующие до сих пор улицы Спартака в Москве, Калуге, Твери, Саратове, Керчи, Ставрополе, Челябинске, Уфе, Новосибирске и других городах[3], кинотеатры, фабрики и стадионы. Можно упомянуть также появившиеся в 1920-х гг. спартакиады, а позднее — общество и спортивные клубы, носящие его имя. Тогда же вошло в моду имя Спартак. Характерным примером является известный актер Спартак Мишулин (1926–2005). По семейному преданию, на выбор имени повлиял его дядя А. В. Мишулин (1901–1948), в будущем профессор МГУ, много лет посвятивший изучению истории рабских восстаний с «правильных» идеологических позиций[4]. За пределами Советского Союза Спартак также продолжал оставаться личностью, весьма популярной в революционной среде. Его яростным почитателем был, например, Эрнесто Че Гевара.

Что касается научного подхода к теме восстания Спартака, то следует отметить, что в отечественной и зарубежной историографии оно, как правило, рассматривалось, в различных социально-экономических аспектах как одно из самых значительных проявлений кризиса поздней Римской республики[5]. Во многом это объясняется тем, что до нас дошли только фрагменты «Истории» Гая Саллюстия Криспа (86–35 гг. до н. э.), современника описанных им событий периода 78–67 гг. до н. э. От соответствующего раздела объемного труда Тита Ливия (59 г. до н. э. — 17 г. н. э.) под названием «История Рима от основания города» осталось только краткое изложение в несколько строк, а специальный исторический труд известного ритора I в. н. э. Цецилия Калактинского о рабских войнах известен только по упоминанию о нем у более позднего автора — Афинея. Таким образом, о целом ряде эпизодов из жизни Спартака мы можем судить лишь в самых общих чертах, зачастую сопоставляя между собой обрывочные сведения из произведений различных античных авторов, писавших значительно позднее, например, Плутарха (ок. 45-127 гг. н. э.) и Ап-пиана (ок. 95-170 гг. н. э.). Несмотря на это, предпринятая далее попытка критически рассмотреть все, что мы знаем о Спартаке, чтобы приблизиться к пониманию исторической реальности того времени, надо полагать, вполне оправдана.

Литературная традиция о южноиталийских восстаниях рабов сохранилась достаточно полно и позволяет наглядно представить ту обстановку, в которой существовали тогда многочисленные сельские и городские рабы. Здесь стоит вкратце остановиться на вопросе о положении тех, чей труд был основой экономики поздней Римской республики. Источники для пополнения их рядов были многообразны — завоевательные войны, пиратство, долговое рабство в провинциях, естественный прирост. Понятно, что в эпоху почти непрерывных военных действий Рима в различных областях Средиземноморья наиболее эффективным способом увеличения массы рабов был захват пленных, которые, потеряв свободу, оказывались на дне римского общества. Самая впечатляющая в данном отношении цифра связана с сообщением о продаже в рабство 150 тыс. человек после разгрома в 167 г. до н. э. городов Эпира консулом Эмилием Павлом (Polyb. XXX. 15; Liv. XLV. 34. 5–6).

Цены на рабов колебались в зависимости от интенсивности их притока на рынок. В сравнительном плане можно привести такие данные: 600 сестерциев[33] за рабыню считалось невысокой платой, а ведь это сумма, на которую небольшая крестьянская семья могла питаться целый год. Способный юноша, знающий греческий язык, стоил вчетверо дороже. Красивых молодых людей продавали порой по 100 и 200 тысяч сестерциев[34]. Так же высоки были цены на рабов, обладающих особой квалификацией — поваров, танцовщиц, актеров, врачей и т. п. Эти рабы, относившиеся к так называемой городской фамилии (familia urbana), оказывались в привилегированном положении, поскольку к ним относились достаточно мягко, тогда как те, кто входил в сельскую фамилию (familia rustica), подвергались наиболее суровой эксплуатации. Фактически их жизнь превращалась в ад. С раннего утра до поздней ночи они были заняты на полевых работах. У них практически не оставалось времени на отдых и личную жизнь. Провинившихся заковывали в кандалы с цепью достаточно длинной, чтобы ходить, но слишком короткой для побега, а на ночь запирали в особые тюремные помещения — эргастулы. На особом положении были рабы-пастухи, наслаждавшиеся возможностью передвижения со стадами скота на большие расстояния, порой до 300 км. Обычно им выдавали лошадей и оружие, чаще всего копье, для защиты от волков и грабителей. Самой тяжелой считалась жизнь рабов, занятых на мельницах, в рудниках и каменоломнях или попавших в гладиаторскую школу. Ужасные условия рабского труда на мельнице особенно впечатляюще описывает Апулей (ок. 125–170 гг. н. э.) в романе «Золотой осел»: «Кожа у всех была испещрена синяками, драные лохмотья скорее бросали тень на спины, чем прикрывали их... лбы клейменые, полголовы обрито, на ногах цепи, лица землистые, веки разъедены дымом и горячим паром, все подслеповаты» (Apul. Asin. aur. IX. 12).

Еще более тяжелой была участь рабов на рудниках. Современник Спартака Диодор Сицилийский (90–30 гг. до н. э.) писал: «Те же, кто трудится на рудниках, приносят господам невероятно большие доходы, а сами денно и нощно изнуряют в подземных прокопах свои тела, и многие из них умирают от мучительного труда. Нет для них ни отдыха, ни окончания работы, но принуждаемые ударами надсмотрщиков терпеть ужасы злоключений, они влачат жалкое существование, причем те, кто сносит все благодаря телесной силе и душевной стойкости, терпят многолетние мучения, поскольку из-за страшных страданий смерть для них предпочтительнее жизни (Diod. V. 38.1).

Все слои римского общества считали рабство естественным явлением. Юридическое положение раба предельно просто: это не личность, а вещь, целиком принадлежащая своему хозяину. Известна классификация сельскохозяйственного инвентаря, составленная еще одним современником Спартака — писателем Марком Теренцием Варроном (116–27 гг. до н. э.): орудия немые (соха, плуг, грабли и т. п.), орудия полунемые (рабочий скот) и орудия говорящие (рабы). Не иметь ни одного раба считалось признаком крайней нищеты. Зато у признанных римских богачей их могло быть до нескольких тысяч.

Отношение к рабам во многом зависело от характера и общественного положения хозяина. В маленьком крестьянском хозяйстве обычно обходились без мелочных придирок и произвола. Образованные люди позволяли своим рабам оставлять завещания, заботились о заболевших, разрешали им приглашать гостей и отмечать праздники. Но так было далеко не всегда. Смена настроения или прихоть господина могли обречь раба на жесточайшие истязания за какой-нибудь ничтожный проступок. Порка, как и плохая еда, была обычным и повседневным явлением. За непростительную, с точки зрения господина, провинность раба могли распять, предварительно вырезав ему язык. Во что мог вылиться протест против невыносимых условий жизни? «Сколько рабов, столько врагов» — эта поговорка возникла не на пустом месте. Существовали такие формы борьбы, как бегство, убийство хозяев или уничтожение их имущества. Но лишь в отдельных случаях дело доходило до вооруженных выступлений. Первое крупное движение рабов возникло в 196 г. до н. э. в Этрурии. Для подавления его пришлось направить целый легион регулярных войск. Девять лет спустя в Апулии восстали рабы-пастухи, семь тысяч которых претор Постумий приговорил к смерти на кресте, как это было принято в отношении бунтовщиков. В одной из комедий Плавта (ок. 250–184 гг. до н. э.) раб говорит: «Я знаю, что моим последним жилищем будет крест: на нем покоятся мой отец, дед, прадед и все мои предки».

Сначала осужденных на распятие подвергали порке бичами, клали им на плечи бревно-перекладину (патибулум) будущего креста весом 20–40 кг и гнали ударами плетей на место казни. К перекладине прибивали руки преступника, вгоняя в дерево тяжелые, квадратные в сечении кованые гвозди длиной 12–18 см. При этом их вколачивали не в ладони, а в запястья — только так можно было удержать тело на кресте. Затем наступала очередь ног. Левую стопу заводили за правую и пробивали одним гвоздем так, чтобы колени были слегка согнуты. Только после этого крест полностью поднимали и закрепляли вертикально. В отдельных случаях осужденного могли просто привязать к кресту, чтобы растянуть его страдания. Обреченные на страшную казнь погибали долго и мучительно, обычно в течение нескольких дней. Любое движение причиняло терзающую боль, пронзавшую все тело. Основными причинами смерти наряду с обезвоживанием и потерей крови были утомление мышц брюшного пресса и удушье, вызванное развивающимся отёком легких.

Первое материальное свидетельство такой казни было найдено в 1968 году в Иерусалиме, во время раскопок древнего кладбища в одной из богатых семейных гробниц. Там обнаружили оссуарий с надписью «Иехоханан, сын Хагакола», датированный периодом с 7 по 66 г. н. э. В нем находились кости молодого мужчины 20–24 лет, несомненно, погибшего на кресте, поскольку в его пяточной кости застрял огромный железный гвоздь, а левая голень была перебита одним мощным ударом. Возможно, его смерть ускорили намеренно, чтобы позволить семье совершить погребение до полуночи, согласно еврейскому обычаю. В Иудее люди, казненные на кресте, не считались опозоренными, ведь зачастую они были преступниками лишь в глазах римлян, и погребались с соблюдением всех необходимых обрядов.

Тем не менее даже жестокие показательные меры не могли сломить стремление римских рабов к свободе. В 136–132 гг. до н. э. разразилась первая «рабская война», охватившая весь остров Сицилия. Благоприятные условия для нее были созданы благодаря огромной степени концентрации рабов, прежде всего сирийского происхождения. Доведенные до отчаяния жалкими условиями существования, они легко могли договориться между собой. Обычно подобной ситуации старались избегать. Начавшееся восстание местный уроженец Диодор Сицилийский характеризует следующим образом: «...многие города подверглись страшным бедствиям; бесчисленное количество мужчин и женщин с детьми испытало величайшие несчастья, и всему острову угрожала опасность попасть под власть беглых рабов, усматривавших в причинении крайних несчастий свободным людям конечную цель своей власти. Для большинства это явилось печальным и неожиданным; для тех же, кто мог глубоко судить о вещах, случившееся казалось вполне естественным. Благодаря изобилию богатств у тех, которые высасывали соки из прекрасного острова, почти все они стремились, прежде всего, к наслаждениям и обнаруживали высокомерие и наглость. Поэтому в равной мере усиливалось дурное обращение с рабами и росло отчуждение этих последних от господ, прорывавшееся в ненависти к ним. Много тысяч рабов без всякого приказания стеклось, чтобы погубить своих господ...» (Diod. XXXIV. 2. 1).

Вспыхнувший мятеж спровоцировали сами крупные землевладельцы, казалось, пытавшиеся превзойти друг друга в жадности и жестоком отношении к рабам. Достаточно характерный эпизод связан с богачом Дамофилом, к которому однажды пришли полуголые пастухи и попросили выдать им одежду. Они получили следующий ответ: «Что же, разве путешественники ездят голыми по стране и не дают готового снабжения тем, которые нуждаются в одежде?» (Diod. XXXIV. 2. 38). Непонятливых рабов, посмевших обратиться лично к хозяину, было приказано привязать к столбам и высечь, а потом отпустить. Урок не пропал даром. Скоро всю Сицилию наводнили отряды разбойников и дороги стали небезопасны. Римские наместники предпочитали смотреть сквозь пальцы на бесчинства разбойничающих пастухов во вверенной им провинции, лишь бы не ссориться с влиятельными лицами, на землях которых совершались нападения. Уже упомянутый Дамофил чувствовал себя настолько безнаказанным, что вооружил целый отряд рабов, сопровождавших его в путешествиях по Сицилии. В конечном итоге это оружие обратилось против него самого.

Рабы из дома Дамофила, особенно часто подвергавшиеся неожиданным и унизительным наказаниям, не выдержали и обратились за советом к своему собрату по несчастью — сирийцу Евну, который почитался ими как волшебник и прорицатель. Тот не только поведал заговорщикам о благоволении богов, но и настоял на скорейшем их выступлении против хозяина. В результате наскоро собранные и вооруженные чем попало четыреста человек, к которым тут же присоединилось множество городских рабов, неожиданно напали на считавшийся неприступным город Энну, расположенный в центре Сицилии, на высоком холме, обрывистом со всех сторон. Они врывались в дома, убивали, грабили и насиловали. Евн, выбранный восставшими царем, созвал народное собрание и приказал казнить всех пленных горожан, кроме оружейников, которые в кандалах должны были работать и дать его людям возможность в дальнейшем успешно сражаться за свою свободу.

В качестве правителя новоявленный царь стал носить диадему и соответствующее облачение. Он окружил себя умными и дальновидными людьми, вошедшими в его совет. Среди них особое положение занял грек по имени Ахей, много сделавший для укрепления быстро растущей армии рабов. Конечно, ее вооружение — топоры, серпы, пращи, обожженные палки — оставляло желать лучшего, но, когда количество воинов под началом Ахея достигло 10 000 человек, он стал открыто нападать на римлян и нанес им несколько поражений. Скоро численность восставших возросла еще на 5000 воинов за счет прибывшего с юго-запада Сицилии отряда рабов во главе с бывшим киликийским пиратом Клеоном, привычным к разбойничьему ремеслу с малолетства. Вопреки ожиданиям римских властей он признал над собой власть Евна и добровольно подчинился ему. Только тогда из Рима на остров отправили для наведения порядка восьмитысячное войско претора Луция Гипсея. Однако этого оказалось явно недостаточно. Последовавший разгром римлян вызвал усиление притока рабов в Энну, и вскоре Евн располагал уже семидесятитысячной армией, способной брать города и успешно противостоять брошенным против него военным силам.

Только консулу Публию Рупилию, отправленному сенатом на остров с большим войском, удалось изменить ситуацию в свою пользу. Он начал с того, что осадил хорошо укрепленный и защищенный самой природой город Тавромений (совр. Таормина) на восточном побережье Сицилии. Осада затянулась, но, несмотря на страшный голод, рабы упорно сопротивлялись и крепость пала только в результате измены одного из них. Следующей целью римского полководца стала расположенная в 100 км к юго-западу Энна. Ее защитники продолжали стойко держаться даже после случайной гибели Клеона во время неудачной вылазки. Как и Тавромений, Энна стала жертвой предательства, однако царю Евну удалось бежать. Несколько позже он все-таки был схвачен римскими солдатами и умер в тюрьме. Так завершилось первое сицилийское восстание рабов, подавленное ценой огромных потерь.

К концу II в. до н. э. усилились мятежные настроения среди рабов в окрестностях Капуи, где восстало 200 рабов, но это движение было скоро подавлено. В 104 г. до н. э. погрязший в долгах римский юноша Тит Минуций Веттий составил здесь заговор, вооружил за свой счет 400 собственных рабов и провозгласил себя царем. Он возложил на себя диадему, облачился в пурпурные одежды, набрал ликторов и присвоил прочие знаки власти. После этого Минуций «двинулся на ближайшие поместья и тех рабов в них, которые присоединялись к восставшим, наделял оружием, а сопротивлявшихся убивал...» (Diod. XXXVI. 1. 2–4). В скором времени у него собралось более 700 воинов, распределенных по центуриям. Затем он возвел несколько укреплений и принимал туда всех, готовых присоединиться к нему.

Когда о восстании узнали в Риме, сенат отправил для расправы с беглыми рабами претора Луция Лициния Лукулла. Последний немедленно набрал когорту воинов и прибыл в Капую, где под его началом собралось 4000 пехотинцев и 400 всадников. Узнав о приближении Лукулла, Минуций «занял укрепленный холм, имея в своем распоряжении более 3500 человек. В происшедшей схватке верх взяли беглые рабы, так как они сражались с более высокого места» (Diod. XXXVI. 1. 5–6). Тогда римский полководец решил добиться успеха другим путем. Он подкупил одного из военачальников Минуция, некоего Аполлония, и тот схватил своего «царя». Боясь сурового наказания, тот покончил с собой. В итоге все участники восстания, кроме предателя, были казнены.

Другая рабская война в том же году вспыхнула на Сицилии. Ее успешное начало во многом объясняется крайне неблагоприятной на тот момент ситуацией для Рима, так как продолжавшееся наступление германских племен кимвров и тевтонов завершилось ужасающим разгромом нескольких римских армий близ Араузиона в Южной Галлии. Очередное сицилийское восстание быстро перешло от этапа стихийных массовых выступлений к созданию нового государства рабов. Сначала мятеж вспыхнул на западе острова, в области Галикий, где 30 рабов убили господ, а затем освободили своих товарищей в соседних усадьбах. Когда их число увеличилось вчетверо, они заняли чрезвычайно удобное для обороны природное место и дополнительно укрепили его. Немедленно сюда стали стекаться вооруженные рабы. Очевидная опасность побудила претора Лициния Нерву начать осаду лагеря мятежников, но взять его он оказался не в состоянии. Только хитрость и подкуп помогли римскому военачальнику перебить восставших, однако вскоре беспорядки вспыхнули с новой силой. Из юго-западной части острова пришло сообщение о том, что 80 рабов римского всадника Публия Клодия убили своего господина. Пока собирали новый отряд солдат, уже около 2000 человек успели примкнуть к восстанию. Подавить его силами одной когорты из гарнизона Энны не удалось. Более того, она была обращена в бегство, потеряв при этом много оружия. Молва об этом быстро разошлась по острову, и через несколько дней войско восставших увеличилось втрое (Diod. XXXVI. 4. 4).

После успешного сражения повстанцы выбрали своим царем гадавшего по внутренностям животных прорицателя Сальвия, что, несомненно, является признаком того, насколько большое значение они придавали религиозному аспекту власти. Сальвий разделил военные силы восставших на три отряда, которые должны были очистить от римлян остров, а также вербовать приверженцев и собирать оружие и лошадей для формирования конницы. Помимо всего прочего разделение армии на три части облегчало ее снабжение продовольствием, ибо крупные города закрывали ворота перед рабами. В конце концов все войско Сальвия, которое насчитывало 20 000 пехотинцев и 2000 всадников, сосредоточилось у Моргантины на юго-востоке Сицилии. Неоднократные попытки взять штурмом городские укрепления закончились неудачей. Между тем подошедшая десятитысячная армия Лициния Нервы легко овладела слабо охранявшимся лагерем повстанцев, но тут же потерпела поражение под натиском их превосходящих сил. Эта громкая победа позволила рабам захватить оставленный противником лагерь, в изобилии получить столь необходимое им оружие и удвоить численность их армии. Моргантина продолжала ожесточенно сопротивляться, в немалой степени благодаря тому, что местным рабам обещали свободу в обмен на участие в войне. Правда, когда осада была снята, эти обещания не были выполнены, и в результате большинство обманутых перешло на сторону Сальвия.

Как и в период первого восстания, в западной части острова появился еще один вождь восставших рабов, тоже бывший киликийский пират — известный своей храбростью Афинион, по желанию своих приверженцев увенчавший себя царской диадемой. Предпринятые им действия показали, что он вполне достоин этого титула. Только самых сильных из тех, кто пошел за ним, он сделал воинами, остальные должны были заниматься обычным трудом и обеспечивать армию продовольствием. Подобно Сальвию, ему приписывали сверхъестественные способности и возможность предсказывать будущее благодаря познаниям в астрологии. Объявив подданным, что боги предназначили ему править всей Сицилией, он требовал беречь страну, находящихся в ней животных и запасы, как свои собственные (Diod. XXXVI. 5. 1–3).

Собрав войско из 10 000 человек, Афинион решился на осаду хорошо укрепленного города Лилибея — морской базы римского флота на западе Сицилии. Когда сопротивление его защитников сломить не удалось, он заявил, что боги посредством звезд повелели ему снять осаду во избежание больших бедствий. Последующие события, связанные с высадкой на острове войск, переброшенных из Северной Африки, еще больше убедили рабов в его удивительной способности познавать волю богов.

Между тем восстание продолжало разрастаться. «Не только рабы, но и бедняки из числа свободных, предавались всевозможным бесчинствам и грабежам... Поэтому все жители городов едва-едва могли считать своим лишь то, что находилось внутри городских стен, то же, что было за ними, считали чужим и принадлежавшим рабам в силу беззаконного захвата» (Diod. XXXVI. 5. 6). В этой ситуации Сальвию с тридцатитысячной армией удалось закрепиться в плодородных районах Восточной Сицилии. Приняв тронное имя Трифон, он сделал своей резиденцией горную крепость Триокала, окруженную плодородными полями и долинами. Туда был приглашен для переговоров второй рабский царь Афинион, отказавшийся, вопреки ожиданиям римлян, от притязаний на верховную власть и ставший военачальником Трифона. Теперь при царе действовал Совет из числа наиболее рассудительных людей, а сам он появлялся в облачении римского консула[35] — тоге с пурпурной полосой. При этом его сопровождала почетная охрана — ликторы, которые несли на плечах атрибуты власти высших римских магистратов — фасции, представлявшие собой связанные ремнями красного цвета пучки березовых или вязовых прутьев. В них на период ведения военных действий втыкали топор в знак права распоряжаться жизнью и смертью людей.

В какой-то момент на острове установилось равновесие сил: римляне были не в состоянии подавить движение восставших рабов, а рабы — взять штурмом города, оставшиеся верными Риму. Наконец, сенат отправил для подавления восстания семнадцатитысячную армию под руководством Луция Лициния Лукулла, отца будущих известных полководцев Луция и Марка Лукуллов. В этой ситуации царь Трифон укрылся за стенами Триокалы, но его военачальник Афинион предпочел открытое столкновение с врагом и двинул свое сорокатысячное войско навстречу Лукуллу. «Сначала завязалась частая перестрелка, затем противники построились в боевом порядке. Успех склонялся то на одну, то на другую сторону, и много народа пало с обеих сторон. Афинион, сражаясь во главе отборного отряда всадников в 200 человек, усеял трупами все окружающее его пространство, но, раненный в оба колена, он, после того как получил еще третью рану, выбыл из строя. Поэтому рабы пали духом и обратились в бегство» (Diod. XXXVI. 8. 3). На поле битвы остались лежать тела более 20 000 повстанцев, остальные укрылись в Триокале. Сам Афинион был ранен и спасся лишь благодаря тому, что вовремя притворился мертвым. Впрочем, Лукулл не сразу воспользовался плодами своей победы и появился под стенами царской крепости лишь на девятый день. Рабы отчаянно сопротивлялись и вынудили римлян отступить, после чего сенат отозвал Лукулла и затем отправил его в ссылку как не оправдавшего доверия. Не лучшая судьба ждала и его преемника Гая Сервилия, не совершившего ничего достойного упоминания. Положение дополнительно осложнилось из-за вражды между римскими военачальниками. Так, Лукулл, прежде чем сдать командование, «распустил солдат, сжег палисады и обоз, желая, чтобы его преемник не имел никаких сколько-нибудь значительных средств для ведения войны...» (Diod. XXXVI. 9. 2).

В это время умер царь Трифон и его место на троне занял Афинион, беспрепятственно осаждавший многие сицилийские города. Положение дел стало решительно меняться только в 101 г. до н. э., когда задача усмирить Сицилию была возложена на консула Мания Аквилия. Продемонстрировав в ожесточенной битве с повстанцами личное мужество, он убил Афиниона в поединке. Вскоре после этого, в 100 г. до н. э., второе сицилийское восстание рабов было почти полностью подавлено. Около тысячи пленных рабов Аквилий освободил от немедленного наказания и, отправив их в Рим, сделал гладиаторами. Правда, эти люди, уже успевшие познать вкус свободы, не пожелали умирать на потеху римлянам и перебили друг друга в день, назначенный для выступления на арене (Diod. XXXVI. 10. 1).

Эти события наглядно показали всю опасность масштабных рабских движений, хотя никто из римлян тогда еще не знал, что самая крупная война такого рода состоится в недалеком будущем на земле самой Италии. По самым скромным оценкам, общая численность рабов на Апеннинском полуострове во времена Спартака могла доходить до двух миллионов человек, составляя около 30 % всего населения. Эту ситуацию можно сравнить с пороховым погребом, готовым взорваться в любую минуту.

Пяточная кость распятого на кресте, пробитая массивным гвоздем

Современный вид на окрестности Тавромения из руин античного театра

Ликторы с фасциями

Если вернуться к событиям 73 г. до н. э. на юге Италии, следует отметить, что именно победа под Везувием стала той гранью, которая обозначила перерастание одиночных действий отряда беглых гладиаторов и рабов в войну, по имени их предводителя получившую название Спартаковской. Надо сказать, что такой чести удостаивались только самые серьезные противники Рима, например понтийский царь Митридат или действовавший в Испании военачальник Серторий, ведь обычно римляне именовали войны по названию страны или местности, где она шла, или по племени, с которым они воевали.

Очень скоро Спартак, видимо, начал восприниматься обездоленными людьми как легендарный непобедимый герой, живое воплощение их надежд на свободу и справедливость. Свою роль могло сыграть и связанное с ним уже упоминавшееся пророчество о будущей великой и грозной власти. Это наверняка окружало Спартака в глазах его разноэтничных сподвижников некоей мистической аурой, связанной с особым покровительством богов. Слухи о нем быстро разлетелись по ближайшей округе, и в лагерь восставших потянулись бежавшие от своих хозяев сельские и городские рабы, пастухи — «народ все крепкий и проворный», и даже кое-кто из «сельских свободных рабочих» (App. BC. I. 116). Среди них, вероятно, было немало тех италиков[36], которые в 8382 гг. до н. э. выступили в поддержку врагов Суллы, а потом подверглись изгнанию и конфискации имущества. Сильнее всего пострадали жители таких областей, как Кампания, Лукания, Самний, Северная Апулия, Пицен, то есть именно тех, где позднее разворачивались основные события восстания Спартака[37]. Особенно суровые меры коснулись тогда племени самнитов, у которых отобрали город Нолу и прилегающие к нему земли, поделив их между сулланскими ветеранами из состава 27 легионов. Конечно, на волне возмущения многие из униженных и лишенных собственности италиков покинули родные края, но, надо полагать, в местности, отстоявшей всего на 12 км от подножия Везувия, еще оставались тысячи людей, люто ненавидевших римлян. А ведь поддержка местного населения всегда была немаловажным фактором ведения войны. В этой связи становятся понятными слова Аппиана по поводу планов царя Митридата VI Евпатора предпринять в 63 г. до н. э. против Рима поход из Северного Причерноморья: «...он знал, что недавно почти вся Италия отпала от римлян вследствие ненависти к ним и была в долгой и ожесточенной войне с ними и вступила в союз против них со Спартаком» (App. Mithr. I. 109). Но это была, да и то лишь отчасти, сельская Италия, поскольку ни один город сам по себе не примкнул к восстанию.

Крайней точкой зрения в данном вопросе является мнение, согласно которому восстание Спартака на самом деле было движением беднейших слоев италийских крестьян, пострадавших от репрессий Суллы. Между тем преуменьшить роль бывших рабов в армии Спартака вряд ли представляется возможным. В этой связи можно вспомнить слова Афинея со ссылкой на Цецилия Калактинского о том, что Спартак «взбунтовал многое множество рабов и долго ходил набегами по всей Италии, и к нему каждый день стекались рабы; и если бы он не погиб в битве против Лициния Красса, то нашим хватило бы с ним хлопот, как с Евном в Сицилии» (Athen. VI. 104).

Надо полагать, что многие из вступавших в ряды армии Спартака успели приобрести некоторый опыт за годы службы в римских вспомогательных войсках, а может быть, в недавнем прошлом успели повоевать в составе армий эллинистических царей или принять участие в межплеменных войнах. К большей части остальных полностью применимы довольно категоричные слова Катона Старшего (234–149 гг. до н. э.): «Из тех, кто обрабатывает землю, выходят самые сильные люди и самые смелые солдаты» (Cato. De agri cultura. 1). Ему вторит Вегеций, который писал о достоинствах новобранцев из сельской местности: «Они вырастали в труде под открытым небом, стойко выносили зной, не искали тени, не были знакомы с банями. Они были простодушны и довольствовались малым. Их руки были приспособлены к работе с любым инструментом. Еще в деревне они привыкли работать с железом, копать траншеи и переносить тяжести» (Veg. I. 3).

За основу военной подготовки, очевидно, была взята хорошо знакомая Спартаку по личному опыту система обучения, принятая в римской армии. Она заключалась в том, что молодые солдаты в полевых условиях должны были постоянно упражняться в стрельбе из лука, бросании копий и метании камней из пращи, при помощи коротких палок вместо мечей учиться колоть и рубить, а также двигаться в полном вооружении согласно приказам или сигналам. В той же степени их заставляли бегать и прыгать, чтобы быстро преодолевать рвы.

Изнурительные ежедневные тренировки начинались с отработки военного шага, «поскольку ничто не должно было соблюдаться на марше или в сражении так тщательно, как сохранение строя всеми солдатами» (Veget. I. 9). В итоге добивались того, что новобранцы с грузом около 20 кг за пять часов проходили обычным шагом 29 км, а ускоренным — 35 км. Далее надо было отрабатывать тактические построения и закреплять навыки быстрого возведения окруженного рвом и валом укрепленного лагеря с регулярно сменяемыми постами и караулами, приучать к специальным трубным сигналам, подаваемым по усмотрению командующего. Огромную роль постоянных упражнений для обучения молодых солдат особо подчеркивал современник описываемых событий Цицерон: «...какой труд требуется от войска на походе — нести на себе полумесячное довольствие, нести повседневную утварь, нести колья для вала! Щит, шлем и меч я не причисляю к этому грузу, как не причисляю плечи, мышцы, руки, — ведь оружие для солдата все равно что часть тела... Молодость новобранцев — отличное свойство, но терпеть труды и презирать раны учит только опыт» (Cic. Tusc. II. 16. 37–38).

Благодаря ускоренной подготовке, которая в мирных условиях обычно занимала около четырех месяцев[38], и постоянно приобретавшемуся боевому опыту, воины Спартака скоро прекрасно знали, как им реагировать на те или иные действия врага. Роль инструкторов по многим вопросам, скорее всего, продолжали играть первоначальные участники восстания — гладиаторы. Лучших учителей индивидуального боя нельзя было и желать, хотя для обучения навыкам действий в правильном строю требовались совсем другие наставники, поскольку гладиаторов к этому, естественно, не готовили. Когда римляне в 105 г. до н. э. после поражения двух армий в столкновении с германскими племенами кимвров и тевтонов впервые решили применить методы обучения гладиаторов при подготовке солдат, консул Публий Рутилий призвал в войска инструкторов из гладиаторской школы Гая Аврелия Скавра в Капуе, «чтобы те внедрили в легионах более изощренную технику нанесения ударов и уклонения от них» (Val. Max. III. 3.2). В дальнейшем известный полководец Марий, имея возможность выбрать для себя одну армию из двух существующих, «предпочел Рутилиево войско, хотя и менее численное, но считавшееся более обученным» (Front. Strat. IV. 2. 2).

Уже получившие некоторый опыт воины могли, в свою очередь, сами готовить новобранцев. Правда, катастрофически не хватало оружия. Того, что было захвачено после победы над Клодием Пульхром, из-за постоянного притока людей скоро оказалось недостаточно. Очевидно, уже тогда беглые рабы начали обжигать «на огне копья, которыми, хотя они не походили на оружие, пригодное для военных действий, можно было разить врага точно так же, как железными» (Sallust. Hist. III. 96), и изготовлять круглые щиты из прутьев, покрытых корой или свежесодранными шкурами (Sallust. Hist. III. 102; Front. Strat. VII. 6). С учетом того, что во времена поздней Республики самниты из Лукании еще пользовались сплетенными из лозы щитами, обтянутыми овечьими шкурами[39], можно предположить применение в данном случае местных племенных традиций для изготовления защитного вооружения.

Наверняка на первых порах как оружие использовались и любые сельскохозяйственные орудия: вилы, цепы, топоры и серпы. Конечно, со временем ситуация должна была измениться, и после ряда победных сражений участники восстания вряд ли особенно отличались от римлян по составу наступательного и защитного вооружения. Что же в него входило? Типичный легионер этого времени имел при себе два метательных дротика — пилума, на левом бедре — небольшой кинжал, а на правом, в ножнах на поясном ремне, — гладиус. Основным средством защиты служил скутум овальной формы. Голову обычно защищал железный или бронзовый шлем типа «Монтефортино», имевший чашеобразный верх, небольшой назатыльник и подвижные нащечники, полностью закрывавшие уши и отчасти лицо. Широкое распространение среди римских легионеров получила кольчуга с короткими рукавами и разрезами, необходимыми для большей свободы движений. На ногах воинов были кожаные сандалии, подбитые гвоздями. В обязательный комплект на марше входили плащ, саперная лопатка, кухонные принадлежности и паек на три дня.

Можно полагать, что основными подразделениями армии рабов, как и у римлян, были легионы численностью около 5000 человек, формировавшиеся, судя по всему, на определенной этнической основе, что, по крайней мере, могло снять трудности в общении между людьми. Соответственно, каждый легион, которым, скорее всего, командовал выборный военачальник, состоял из десяти когорт, имевших самостоятельное тактическое значение. По-видимому, восставшие использовали и принятые у римлян воинские знаки, удобные для управления войсками в бою. В их обозе, судя по ряду упоминаний древних авторов, со временем появилось все необходимое для развертывания мастерских по изготовлению оружия (Flor. III. 20.6; App. BC. I. 116).

Надо признать, что Спартак проявил себя как превосходный военный лидер с выдающимися организаторскими способностями, создав из разных по социальному положению и этническому происхождению людей в кратчайшие сроки, видимо, уже к лету 73 г. до н. э., хорошо подготовленную и дисциплинированную армию по образцу римской, лучшей для того времени. Плутарх писал, что в войне с восставшими рабами римлянам пришлось «воевать со всеми народами сразу» (Plut. De Pyth. Orac. 11). Другой античный автор, Синезий, отмечал: «Те, которые соединились с Криксом и Спартаком, были не из той же страны, из которой эти предводители, и не принадлежали к той же народности, но общность судьбы в благоприятный момент сделала их единомышленниками» (Syn. De regno. 20). Одни из них «стали тяжеловооруженными воинами, из других гладиаторы составили отряды лазутчиков и легковооруженных» (Plut. Crass. 9). Последних, на тот момент, видимо, было большинство, но, в условиях ведения войны в горных районах, это обстоятельство нередко оборачивалось определенным преимуществом. Ведь легкая пехота всегда оказывалась незаменимой при занятии высотных позиций, организации засад и преследовании отступающего врага. Тогда же, видимо, было положено начало формированию конницы, достаточно многочисленной благодаря притоку в нее тысяч бывших пастухов с захваченными на пастбищах табунами лошадей.

Между тем летом 73 г. до н. э. со стороны Рима была предпринята вторая серьезная попытка локализовать восстание в районе Везувия. На этот раз были выделены военные силы численностью не менее двух легионов под командованием претора[40] Публия Вариния[41], который, так же как и его предшественник, не блистал военными талантами. Спартак, как показали дальнейшие события, никогда не упускал случая уничтожить силы врага поодиночке, в полной мере используя прекрасно знакомые ему партизанские методы ведения боя в горной и на пересеченной местности. В этих условиях знание тактики врага, сильных и слабых сторон его военной организации давало ему значительное преимущество. Образно выражаясь, он побеждал римлян тем, что избегал невыгодных сражений, выжидая удобный момент для нападения. Кроме того, у Спартака было на тот момент именно то, что, по словам Наполеона, нужно преуспевающему полководцу: невероятное везение и глупый противник.

Вступив в бой с передовым отрядом из трех тысяч человек во главе с Фурием, легатом Вариния, гладиаторы обратили его в бегство. Затем настал черед большего по численности и расположившегося отдельным лагерем войска Луция Коссиния, советника Вариния и его товарища по должности.[42] Коссиний явно недооценивал своего противника. Спартак воспользовался этим и едва не взял его в плен, когда тот купался в курортной местности близ Салин, селения между Геркуланумом и Помпеями. Преследуя по пятам бежавшего римского военачальника, он после кровопролитного боя захватил его лагерь, при этом погиб и сам Коссиний. Создается впечатление, что Спартак большое внимание уделял разведке и, как правило, располагал исчерпывающей информацией о своих врагах.

На известие об очередном поражении армия Вариния отреагировала полным смятением и начавшимся дезертирством солдат. Позднее Юлий Цезарь, рассуждая о необходимости стойкости перед лицом серьезных испытаний, упомянул о том, что в период восстания рабов в Италии «...некоторое время без всякого основания боялись его (врага. — В. Г.), даже пока он был плохо вооружен» (Caes. BG. I. 40). Под влиянием панических настроений непосредственно под командованием Вариния осталось всего 4000 человек, среди которых многие болели из-за стоявшей тогда осенней непогоды. Это обстоятельство заставило римского полководца разместить их в лагере, укрепленном валом, рвом и огромными насыпями. Помощи он запрашивать не стал, полагаясь на собственные силы, и даже отказался от первоначального намерения отправить в Рим своего квестора[43] Гая Торания[44], чтобы сенат не узнал об истинном положении дел. Организованная Варинием блокада лагеря повстанцев оказалась достаточно жесткой. Тем не менее Спартаку, несмотря на перебои с продовольствием, удавалось поддерживать среди своих людей строгую дисциплину, а вскоре им была успешно использована очередная военная хитрость. Римляне были обмануты тем, что он оставил в лагере трубача для подачи обычных сигналов, приказал воткнуть в землю перед воротами столбы с небольшими интервалами, привязал к ним стоймя трупы в одежде и с оружием, так чтобы на расстоянии они казались часовыми, и развел по всему лагерю костры. Во вторую ночную стражу, т. е. около полуночи, мятежникам удалось скрытно в полном молчании вывести свое войско и надолго оторваться от преследования. «Вариний же, когда совсем рассвело, тщетно ожидал, что беглецы начнут обычную перебранку и станут швырять камни в лагерь, а, кроме того, возникнет шум, беспорядок, и слышны будут громкие возгласы со всех сторон». Не обнаружив никого, римский полководец, опасаясь засады[45], отступил «в боевом порядке, рассчитывая, набрав новых солдат, удвоить численность своего войска. Как только в Кумы...» (Sallust. Hist. III. 96). Судя по незаконченной фразе Саллюстия, Вариний отвел свою армию на переформирование в сторону богатого торгового города Кумы, когда-то бывшего одним из главных центров греческого культурного влияния на Рим. Вряд ли ему удалось найти там испытанных ветеранов для пополнения своих военных сил. Скорее это были наспех собранные случайные люди, совсем не рвавшиеся в бой. Боевые качества подобных новобранцев всегда оставляли желать лучшего. В аналогичной ситуации применительно к событиям более позднего времени Тацит писал: «...хотя этим солдатам недавно дали значки и оружие, принятые в нашей армии, они, по сути дела, остались прежними ленивыми и распущенными греками» (Tac. Hist. III. 47).

Полученная Спартаком передышка и ускоренное обучение его воинов не пропали даром. Когда Вариний отважился напасть на их новый лагерь, то был разбит наголову. Вопреки здравому смыслу, он неосмотрительно повел «быстрым шагом к лагерю новых и незнакомых ему беглых солдат, к тому же напуганных чужими неудачами, хранящих молчание и вступающих в сражение вовсе не с тем мужеством, какое от них требовалось». Между тем среди вождей восстания вспыхнули раздоры из-за плана дальнейших действий. Саллюстий писал: «Крикс и его соплеменники — галлы и германцы[46] — рвались вперед, чтобы самим начать бой, а Спартак отговаривал их от нападения» (Sallust. Hist. III. 96). Вероятно, его план заключался в том, чтобы дать противнику растратить силы при штурме лагеря, а потом нанести ему неожиданный удар. Детали этой битвы нам неизвестны, зато итог очевиден: Ва-риний потерпел поражение и потерял свои полевые укрепления. К тому же он утратил в столкновении со Спартаком коня, ликторов и чуть было сам не попал в плен.

Видимо, умелые действия Спартака как полководца способствовали установлению более тесной связи между ним и армией, сформированной под его началом. Отнятые в ходе успешных сражений с преторами Клавдием и Варинием фасции мятежники отдали своему предводителю (Flor. III. 20. 7). Отсюда можно сделать вывод о том, что в итоге у него оказалось такое количество этих знаков власти, какое положено консулу, то есть двенадцать. Вряд ли приходится сомневаться в том, что с этого времени Спартак носил консульское облачение, набрал ликторов и пользовался этими символами достоинства высшего должностного лица, чтобы еще больше возвыситься в глазах своих воинов, и прежде всего тех италийцев, которые встали на его сторону. Этот момент достаточно показателен, поскольку вожди предшествующих рабских восстаний против могущественного Рима среди своих приверженцев, в основном восточного происхождения, предпочитали возлагать на себя знаки царской власти.

Римский полевой лагерь

Римские воины периода поздней Республики.

Деталь рельефа алтаря Домиция Агенобарба

(ок. 100 г. до н. э.)

Опьяненные военными успехами, многие из восставших требовали идти навстречу врагу, «полагаясь безрассудно на прибывающие к ним огромные силы и на свою храбрость... большинство же — из-за того, что, будучи рабами по натуре, хотели лишь пограбить и проявить свою жестокость.» (Sallust. Hist. III. 98). В конце концов Спартак сумел доказать, что следует, не вступая в соприкосновение с противником, двинуть армию в соседнюю область — Луканию, чтобы пополнить ее отборными воинами из числа рабов-пастухов. С помощью подходящего проводника из числа пленных отрядам рабов удалось незаметно подойти к Луканским Нарам, а оттуда так же скрытно, на рассвете, — к Форуму Анния. Правда, тайну выбранного маршрута движения удавалось сохранять только на первых порах. Видимо, весть о приходе долгожданного избавления явилась той искрой, которой недоставало, чтобы пожар мятежа полыхнул во всю силу и стал распространяться со скоростью, опережавшей движение армии восставших. Повсюду запылали усадьбы рабовладельцев, а над ними самими вершились суд и расправа. Сдерживаемые до тех пор страсти вырвались наружу. Пренебрегая приказом вождя, повстанцы хватали и насиловали девушек и матрон, «поджигали дома, а многие местные рабы, естественные союзники беглых, тащили добро, спрятанное их господами, и самих их вытаскивали из потаенных мест; гнев и произвол варваров не знал ничего святого и запретного» (Sallust. Hist. III. 98). Эта ситуация близко напоминает уже упоминавшиеся события конца II в. до н. э. на Сицилии, когда «чернь... из зависти, под видом рабов, устремившись по деревням, не только расхищала имущество, но и сжигала виллы» (Diod. XXXIV. 2. 48). Подобные дикие выходки сильно вредили Спартаку, подрывая его авторитет среди италийского населения. Он пытался пресекать бесчинства своих воинов и даже велел с почестями похоронить знатную римскую матрону, «которая, не перенеся позора бесчестья, сама лишила себя жизни». Как сообщает Павел Орозий, на ее погребении «устроили гладиаторские бои с участием четырехсот пленников — разумеется, что те, кто должен был быть предметом зрелища, стали зрителями — действуя скорее как мастера гладиаторов, нежели как руководители войска» (Oros. V. 24. 3). Впрочем, здесь можно усмотреть определенную долю «черного юмора», особенно если в завещание высокопоставленной дамы было включено требование провести на погребальной церемонии гладиаторские поединки. Видимо, это своего рода перевертывание социальных отношений в виде опыта организации игр с участием гладиаторов-римлян отвечало взглядам бывших рабов на восстановление справедливости. К тому же в условиях периодически возникавших проблем с нехваткой продовольствия пленные становились слишком тяжелой обузой. В любом случае, размах представления был по тем временам потрясающим. Никто до тех пор не слышал, чтобы одновременно сражались 200 пар бойцов. Этот рекорд был перекрыт только через восемь лет, когда Юлий Цезарь, дожидаясь должности эдила, устроил игры в честь покойного отца и выставил на арену сразу 320 пар гладиаторов, одетых в доспехи из чистого серебра. В 56 г. до н. э. Цицерон вспоминал о грандиозных зрелищах, организованных Спартаком, в связи со священными играми, устроенными, как он считал, по его примеру народным трибуном Клодием. «Ты, — обращаясь к нему, говорил Цицерон, — на одни места пустил рабов, а с других согнал свободных» (Cic. De harusp. 12. 22–26).

Война продолжалась, и вскоре развернулась новая битва, в которой потерпел неудачу еще один римский военачальник, уже упоминавшийся Гай Тораний: его лагерь тоже был разгромлен рабами. После этого поражения почти вся Южная Италия оказалась во власти восставших. Они двинулись туда по Попилиевой дороге, которая вела из Капуи в Регий, к Мессинскому проливу. Снова и снова на этом пути вспыхивала жестокая резня, горели загородные виллы и поселения, страшному опустошению, грабежам и кровопролитию подверглись Нола и Нуцерия в Кампании, затем Консенция, Фурии и Метапонт в Лукании. Захват этих городов дает возможность предположить либо внезапность нападения, либо недостаток укреплений вследствие разрушений периода предшествующих гражданских войн, поскольку о наличии среди рабов специалистов по осадной технике не существует никаких прямых свидетельств.

Согласно обрывочному сообщению Саллюстия, новой базой армии Спартака стал лагерь, разбитый на обширной равнине среди еще стоявших на полях созревших осенних хлебов (Sallust. Hist. III. 98), что соответствует примерно началу октября. В любом случае благодаря этому можно было не испытывать никаких проблем со снабжением. Очевидно, в данном случае имелись в виду плодородные земли близ Метапонта, на монетах которого когда-то традиционно изображался колос пшеницы. Мятежники не только собирали припасы, но и ковали оружие, готовясь к продолжению войны. Таким образом, на протяжении целого года римляне несли серьезный урон, а войско Спартака только усилилось за счет продолжавших приходить к нему тысяч беглых рабов, безземельных крестьян и перебежчиков, видимо, из рядового состава вспомогательных римских войск. Орозий отмечал, что после захвата Метапонта под началом у Крикса было 10 000 воинов, у Спартака же тогда было в три раза больше (Oros. V. 24. 2). Аппиан, склонный к весьма вольному обращению с цифрами, особенно в отношении врагов Рима, считал, что общая численность восставших достигла тогда 70 000 человек (App. BC. I. 116).

Потратив осень и зиму на обучение и вооружение новых рекрутов, весной 72 г. до н. э. Спартак «стал уже великой и грозной силой, но как здравомыслящий человек ясно понимал, что ему все же не сломить могущество римлян, и повел свое войско к Альпам, рассчитывая перейти через горы и таким образом дать каждому возможность вернуться домой — иным во Фракию, другим в Галлию» (Plut. Crass. 9)[47]. Правда, этому плану мог воспрепятствовать Гней Помпей, успешные действия армии которого в 73 г. до н. э. подорвали могущество Сертория. Вскоре тот погиб в результате заговора своего военачальника Марка Перперны, но об отводе Помпеем римских войск из Испании пока не могло быть и речи. Более того, когда положение серторианцев, располагавших еще достаточной военной мощью, осложнилось, в Риме появились слухи об их скором нападении на Италию. Если бы это произошло, вывести восставших за пределы Апеннинского полуострова, конечно, было бы несравненно легче.

Римский сенат, в полной мере осознав всю серьезность положения, отправил на борьбу с рабами сразу обоих консулов 72 г. до н. э. — Гнея Лентула Клодиана (ок. 11445 гг. до н. э.) и Луция Геллия Попликолу (ок. 120-60 гг. до н. э.)[48]. Такое раньше происходило только в период тяжелейших войн с самнитами и карфагенянами, а в недавнем прошлом — при столкновении с германскими племенами кимвров и тевтонов. Каждый из консулов после произведенного набора солдат вел за собой два легиона, что с учетом вспомогательных войск позволяет определить минимальную общую численность их армий в 30 000 человек. Относительно первого из упомянутых полководцев можно сказать, что это был не самый лучший выбор, поскольку на его счету были только неудачные действия против серторианцев в Испании под началом Гнея Помпея, тогда как Луция Геллия все знали как превосходного оратора и достаточно опытного в военном отношении человека. Кстати, тогда под его командованием служил ставший позднее известным политическим деятелем Катон Младший (95–46 гг. до н. э.). Он вступил в армию По-пликолы добровольно, что для представителей «золотой молодежи» того времени было большой редкостью, из-за своего сводного брата, Квинта Сервилия Цепиона, назначенного на должность военного трибуна. В биографии Катона Плутарх приводит некоторые детали этой кампании, отчасти объясняющие причины постигших римлян неудач и на контрасте с его поведением демонстрирующие состояние римской армии на тот момент: «...начальники вели войну плохо, все же среди изнеженности и страсти к роскоши, которые владели тогда солдатами, он обнаружил такое умение повиноваться, столько выдержки, столько отваги, неизменно соединявшейся с трезвым расчетом», что «Геллий отметил его наградами и славными почестями» (Plut. Cat. 8).

В ходе военной кампании каждая консульская армия должна была решать самостоятельную задачу без реального единого руководства, хотя, как говорил Наполеон, в такой ситуации, один плохой главнокомандующий лучше, чем два хороших. Разделение всего войска на две части, двигавшиеся различными путями, подвергало ту из них, на которую обрушились бы главные силы противника, чрезвычайному риску. План консулов, насколько об этом можно судить по развитию событий, заключался в согласованности действий против Спартака, чтобы вернее зажать его в клещи у побережья Адриатического моря в районе Гарганского полуострова. Эта местность славилась коневодством и овцеводством, а также тем, что в изобилии производила зерно и плоды. Следовательно, можно было полагать, что восставшие задержатся там на неопределенное время. Лентул, судя по всему, двинулся самым коротким путем по Via Tiburtina Valeria, протянувшейся на расстояние около 200 км через Апеннины к побережью Адриатики, тогда как Геллий — в юго-восточном направлении по Аппиевой дороге через Капую и далее по долине реки Ауфид (совр. Офанто) в Апулию — туда, где в 216 г. до н. э. у г. Канны римляне потерпели сокрушительное поражение от карфагенского полководца Ганнибала. Через десять дней после выступления в поход при средней скорости передвижения 35 км в день оба консула должны были оказаться у намеченной цели на небольшом расстоянии друг от друга. Сведения о движении вражеских армий, видимо, заранее стали известны командирам повстанцев из рассказов перебежчиков и донесений собственных разведчиков, и, чтобы избежать разгрома, основные силы под командованием Спартака скрытно двинулись ускоренным маршем в северо-западном направлении. При этом от них отделился двадцатитысячный отряд Крикса (Liv. Per. 96)[49], занявший на пологих, поросших лесом склонах горы Гаргана выгодные во всех отношениях позиции. Они находились примерно в двух днях пути от устья Ауфида и в 25 км к востоку от дороги, по которой должны были пройти легионы под командованием Геллия. Тем самым создавалась потенциальная угроза для их правого фланга или тыла в случае продвижения вперед. Предполагать в такой сложный момент, когда больше всего требовалось единство руководства, сознательный раскол в армии рабов из-за принципиальных разногласий между ее вождями нет никаких оснований. Скорее всего, действия Крикса, якобы вышедшего из подчинения, были намечены заранее для достижения тактического преимущества[50]. В случае разгрома восставшими сил под началом Лентула, армия Геллия, следуя вдоль Адриатического побережья, могла сама оказаться между двух огней.

Спартак нарушил все расчеты своих противников, успешно реализовав первую часть своего плана. Судя по всему, предпринятое им нападение на два легиона Лентула состоялось в тот момент, когда они еще не завершили свой путь через Апеннины (Flor. III. 20. 10). Это сражение должно было начаться, когда войско Геллия находилось приблизительно в пяти днях пути от горы Гаргана. Таким образом, при удачном исходе дела Спартак вполне мог успеть оказать помощь Криксу, основная задача которого, видимо, заключалась в том, чтобы с далеко не лучшей частью войска, не вступая в открытый бой, продержаться необходимое время в укрепленном лагере.

Планируя сражение с Лентулом, Спартак явно рассчитывал, что в условиях пересеченной местности не сработает применявшаяся римской армией тактика «парового катка», когда легионеры, сражаясь в сомкнутом строю, все сметали на своем пути. В данной ситуации без достаточных вспомогательных сил они оказывались беззащитными против сплоченных действий противника. Римляне явно поленились выслать вперед разведчиков и попали в ловушку. Предводитель гладиаторов и рабов сначала разбил легатов Лентула, неудачно пытавшихся окружить его, а затем, когда они совершенно утратили инициативу, захватил и весь римский обоз.

При реконструкции возможного хода этого сражения нужно помнить, что на марше консульская армия следовала определенному порядку. Обычно впереди двигались вспомогательные войска, затем первый легион и его обоз, потом второй легион со своим обозом и, в качестве арьергарда, снова солдаты вспомогательных войск. В случае опасности атаки справа обоз размещали слева от колонны и наоборот, если угроза возникала с другой стороны. На пути через горы армия Лентула неизбежно должна была растянуться на расстояние около 15 км[51]. Соответственно, скорее всего, она подверглась внезапному нападению одновременно на разных участках. При этом воины Спартака могли уничтожать отдельные подразделения римлян и исчезать среди холмов в случае попыток римлян совершить обходной маневр и окружить их. В этой ситуации легионы не могли действовать эффективно, и командование постепенно теряло над ними контроль. Обоз, для прикрытия которого войска обычно сосредоточивались более плотно, видимо, был атакован в нужный момент из засады и захвачен собранными в единый кулак силами восставших. Острота ситуации заключалась в том, что командующий в окружении своей личной охраны следовал сразу за обозом, потеря которого могла породить панику в связи с возможной смертью полководца.

Как развивались события дальше, можно хотя бы отчасти представить по одному из сохранившихся фрагментов «Истории» Саллюстия. Там говорится, что «Лентул отстоял двойным строем (acies duplex)[52] защищенное возвышенное место, пролив много крови своих солдат», а после того, как в грудах убитых воинов заметили красные плащи (paludamentum) старших офицеров, стало понятно, сколько когорт уничтожено (Sallust. Hist. III. 106). Судя по дальнейшим событиям, окончательного поражения этой консульской армии не последовало, но она перестала быть способной к активным действиям. Спартак отвел свои войска и двинулся назад, к горе Гаргана.

Криксу повезло меньше: он погиб в ожесточенной битве с римлянами, потеряв две трети своего войска. Этому мог предшествовать разгром вторым консулом Геллием одного из отрядов восставших, целиком состоявшего из германцев (Plut. Crass. 9). Сообщение Тита Ливия о том, что разбил воинов Крикса и убил его самого претор Квинт Аррий (Liv. Per. 96), один из легатов Геллия, позволяет предположить, что два легиона этой консульской армии передвигались отдельно и решали одновременно две задачи.

Известие о гибели Крикса стало тяжелым ударом для Спартака, опоздавшего, вероятно, буквально на один день. Тем не менее он вновь проявил себя как блестящий военачальник, и вскоре, после следующей упорной схватки, уже римлянам пришлось спасать свои жизни. Недавние победители отошли с поля боя в полном беспорядке, многие попали в плен. Тремстам из них пришлось на деле познать, какие чувства испытывали люди, выходившие сражаться на арену амфитеатра. В данном случае все они были вынуждены биться между собой как гладиаторы, чтобы стать своеобразной жертвой для Крикса, тело которого доставили в лагерь Спартака[53]. Флор, достаточно злобно относившийся к рабскому предводителю, по этому поводу писал: «Он совершал погребения своих павших вожаков — с почетом, подобающим полководцам, и приказывал пленным сражаться вокруг погребального костра, как будто хотел искупить позор гладиаторской службы, став устроителем игр» (Flor. III. 20. 9). С точки зрения римлян, смертельные поединки на глазах у тысяч беглых рабов были еще большим унижением, чем проигранная битва. Возможно, это было не столько проявлением мести по отношению к ненавистным угнетателям, сколько данью традиционным представлениям соплеменников Крикса о проводах в загробный мир героя, покрывшего себя славой и обеспечившего себе вечную память[54]. Характерный пример связан с Вириатом, предводителем восстания против власти Рима лузитан — группы племен кельтского происхождения, живших на территории современной Португалии. После гибели этого вождя в 139 г. до н. э. воины у огромнейшего погребального костра пели песни, прославляющие его подвиги, а затем, совершив погребение и насыпав могильный холм, устроили рядом гладиаторские бои (App. Iber. VI. 72). Как уже подчеркивалось, таким образом хотя бы отчасти решалась проблема содержания пленных. Каким бы жестоким нам ни казалось это сегодня, в случае предстоящего форсированного марша с ними особенно не церемонились и просто уничтожали. Таким образом, реальный Спартак был далек от романтизированного образа героя. Суровая практика военного времени диктовала свои законы.

Преодолевая сотни километров и не отвлекаясь на осаду укрепленных городов, армия Спартака стремительно двинулась к подножию Альп, по пути добывая необходимый провиант и средства. Высокую скорость прохождения войск обеспечивало отличное качество римских мощеных дорог, многие из которых используются и поныне. Сначала его путь должен был лежать по отрезку т. н. Соляной дороги (Via Salaria), близ Анконы переходящей во Фламиниеву дорогу, потом по Эмилиевой дороге через Аримин и Мутину и, очевидно, далее на Плаценцию. Продвигаясь вперед, он одерживал все новые и новые победы. Очень важной для осуществления его дальнейших планов стала битва при Мутине, сильной крепости на пути к реке Пад (совр. р. По). Там он встретился с десятитысячным войском проконсула Цизальпинской Галлии Гая Кассия Лонгина, отца одного из будущих убийц Юлия Цезаря. Этому военачальнику тоже пришлось познать горечь поражения. По словам Плутарха, он «был разбит наголову, понес огромные потери в людях и сам едва спасся бегством» (Plut. Crass. 9).

Успешное сражение при Мутине, произошедшее не позднее середины апреля 72 г. до н. э., давало возможность переправиться через реку Пад до ее разлива, который приходится на май-июнь и связан с подъемом воды в долине на 5–10 м. Новым препятствием на пути к Альпам, видимо, уже в Транспаданской Галлии, стало войско под командованием претора Гнея Манлия[55], который прежде был известен только тем, что во времена диктатуры Суллы нажил себе большое состояние за счет конфискации имущества осужденных на казнь. Эта попытка остановить Спартака также потерпела неудачу. Произошедшие события стали пиком успехов вождя восстания. Армия под его командованием сумела к тому времени разгромить войска трех преторов, двух консулов и одного проконсула. Слава, которую Спартак стяжал, вновь и вновь побеждая римлян, очевидно, побуждала многих галлов, еще не подвергшихся романизации и всегда склонных к беспорядкам и мятежам, стекаться под его знамена. Здесь, в Транспаданской Галлии, он мог черпать новые силы для своей армии. Возможно, именно в этот период в ней сформировался новый военный совет, включавший, помимо Спартака, еще двух военачальников — Гая Канниция[56](судя по имени, галла с правами латинского гражданства) и Каста (возможно, италика), хотя эти имена становятся известными в связи с событиями, произошедшими несколько позднее.

Провинция, захваченная Спартаком, была исключительно богатой: она изобиловала стадами овец, хлебом и виноградниками, славилась небывалыми урожаями гречихи и проса. В широко раскинувшихся повсюду дубовых лесах кормилось желудями огромное количество диких и домашних свиней, мясо которых поставлялось не только в окрестные города, но и в сам Рим. Теперь настало время отдохнуть после боев и наметить план дальнейших действий. Покинуть Италию можно было двумя возможными путями. Первый лежал через альпийские перевалы, где когда-то прошла армия Ганнибала. Правда, в этом случае нужно было дождаться середины лета, когда во второй половине июля-августе горные проходы освобождались от снега. Второй путь — несравненно более легкий, был связан с Аврелиевой дорогой, ведущей из Плаценции в Нарбонскую Галлию. С одной стороны, таким образом обеспечивалась возможность миновать Альпы, обойдя их с юга по так называемому «Карнизу»[57] между морем и ближайшей горной грядой, и намного ускорить движение за пределы Римской республики[58], с другой — этот проход легко могли перекрыть даже небольшие силы противника, например, солдаты легиона, размещавшегося в Нарбонской Галлии.

В итоге, когда, казалось бы, на пути к свободе не осталось никаких препятствий, армия Спартака неожиданно повернула обратно. Многие исследователи полагали, что восставших могла испугать тяжесть перехода через горы, либо на их настроения подействовали италийские победы и ненависть к Риму. Определенное значение могло также иметь известие о разгроме Помпеем серторианцев под командованием Марка Перперны. Это означало, что теперь некому сковывать действовавшую против них закаленную в боях римскую армию, и она в скором времени, пройдя через Южную Галлию, может появиться на севере Апеннинского полуострова. Следует учитывать и существенное увеличение численности восставших, которая, по подсчетам Аппиана, выросла до 120 000 человек (App. BC. I. 117). Конечно, в эту цифру могли быть включены некомбатанты, например женщины и интендантский персонал, но, вероятнее всего, она просто отражает панические настроения римлян в то время. Евтропий дает более реальную картину, говоря о тех, кто их так напугал: «...победив многих полководцев, среди них двух консулов, создали они примерно шестидесятитысячное войско» (Eutr. VI. 7. 1). Как ни относиться к этим сведениям, все-таки можно предположить, что на тот момент участники восстания, с учетом пополнения их армии, большей частью связывали свою дальнейшую судьбу именно с Италией и не собирались никуда уходить[59]. Видимо, именно тогда, несмотря на благоприятное время для движения через Альпы, в окружении Спартака возобладало мнение о необходимости вернуться на юг Италии. Это давало возможность переправиться на Сицилию и превратить этот остров в базу для продолжения борьбы. Разговоры о нанесении внезапного удара по Риму были, скорее всего, просто дезинформацией противника. Правда, прежде чем начать новый поход до наступления осенних дождей и наводнений в долине реки Пад, много времени, вероятно, пришлось потратить на то, чтобы обучить новобранцев сражаться в правильном строю, иначе в полевых сражениях с римской армией они были бы обречены. А таких сражений было не избежать, потому что пришлось, образно выражаясь, возвращаться в пасть льва. Это был момент наивысшего подъема восстания, серьезно ослабившего авторитет римлян на италийской земле.

Когда войско Спартака, скорее всего в августе 72 г. до н. э., начало движение в обратном направлении, Рим «оказался охвачен не меньшим страхом, чем когда он дрожал, крича, что Ганнибал у ворот» (Oros. V. 24. 5). Действительно, почти непрерывная цепь поражений весьма напоминала первые годы войны с великим карфагенским полководцем. Правда, Спартак, как в свое время Ганнибал, прекрасно понимал, что, несмотря на громкие победы, он не в состоянии осадить и занять Рим. В итоге он повел своих воинов не на столицу государства, а знакомым маршрутом вдоль Адриатического побережья к слабо укрепленным городам Апулии и Лукании. Чтобы ускорить передвижение, был отдан суровый приказ: «...сжечь весь лишний обоз, убить всех пленных и перерезать вьючный скот, чтобы идти налегке» (App. BC. I. 117). Многочисленные перебежчики не принимались, чтобы не обременять себя в походе случайными необученными людьми, которые могли только увеличить расход продовольствия. Это были вынужденные, но необходимые меры. Чем больше армия, тем сложнее ее обеспечивать, да и в стратегическом плане она становится достаточно уязвимой. Вероятно, делалось все возможное, чтобы быстрее миновать опасную в отношении обходных маневров со стороны римского войска область Пицен, перерезанную несколькими ведущими через Апеннины дорогами. Именно здесь на этот раз объединенные силы двух консулов попытались остановить мятежников, но в открытом сражении опять были разбиты. Их общие потери в этом и предшествующих столкновениях со Спартаком составили около двух легионов. Кто знает, насколько большой урон понесли на этот раз восставшие, но они уже не страшились новых столкновений с врагом и, очевидно, решили, прежде чем двигаться дальше, окончательно сокрушить остатки консульских армий.

Узнав о последних неудачных действиях, возмущенный сенат приказал войскам не двигаться с места, а консулам сложить с себя командные полномочия. Теперь Спартак окончательно доказал, что его победы не были случайностью. Этот бывший гладиатор за короткий срок сумел сделать своей ареной всю Италию. Римляне были вынуждены признать, что он действительно обладает огромным военным талантом. Создать боеспособную армию из массы не привыкших к военной дисциплине людей разного этнического происхождения и наносить в течение долгого времени тяжелые поражения римским легионам — такое мог только выдающийся полководец и организатор.

Серебряный статер Метапонта с изображением богини плодородия Деметры и колоса.

Ок. 290–280 гг. до н. э.

Гней Помпей Магн. Мраморный бюст

Катон Младший (Утический).

Бронзовый бюст I в. до н. э.

После повторного разгрома консульских армий Риму срочно потребовался человек, способный покончить с рабами раз и навсегда. В сложившейся ситуации никто из влиятельных римских граждан не решался рискнуть своей репутацией и взять на себя столь неблагодарное дело, как позорная «рабская война». К тому же в Риме остро ощущали недостаток как в хороших солдатах, так и в опытных военачальниках. С плохо обученными ополченцами и посредственными офицерами вряд ли можно было рассчитывать на победу. Редкий случай в римской истории — никто не стремился выдвинуть свою кандидатуру на должность претора, дававшую право командовать армией, а ведь в другое время в борьбе за голоса избирателей не жалели ни сил, ни средств. Единственным, у кого хватило на это смелости, оказался потомок древнего плебейского рода Марк Лициний Красс (114–53 гг. до н. э.) — личность, достаточно известная в Риме сомнительными денежными операциями с городской недвижимостью. Во время частых пожаров он скупал за бесценок дома, сносил, затем строил на их месте новое жилье и продавал с огромной прибылью. Вот что рассказывал о нем биограф Плутарх: «Блеск его многочисленных добродетелей омрачался лишь одним пороком — жаждой наживы... Дом его был открыт для всех, а своим друзьям он даже давал деньги взаймы без процентов, но вместе с тем по истечении срока требовал их от должников без снисхождения, так что бескорыстие его становилось тяжелее высоких процентов. Он владел также великим множеством серебряных рудников, богатых земель, обеспеченных работниками, но все это можно было считать ничтожным по сравнению со стоимостью его рабов — столько их у него было, да притом таких, как чтецы, писцы, пробирщики серебра, домоправители, подавальщики. Что касается умственных занятий, то он упражнялся главным образом в ораторском искусстве, стремясь завоевать известность у народа. прослыв человеком, заботящимся о других и готовым помочь. Нравились также его обходительность и доступность, проявлявшиеся в том, как он здоровался с приветствовавшими его. Не было в Риме такого безвестного и незначительного человека, которого он при встрече, отвечая на приветствие, не назвал бы по имени.

Говорят еще, что Красс был сведущ в истории и не чужд философии...» (Plut. Crass. 2–3).

Удачным выбор именно такого человека на пост командующего делали не только его организаторские способности, но и достаточные познания в области военного искусства. Когда-то в молодости Красс воевал под началом своего отца в Испании с племенем лузитан, сражался против италиков в Союзнической войне 90–88 гг. до н. э., затем принял активное участие в гражданской войне на стороне Суллы. Особое расположение этого римского полководца Красс завоевал во время почти проигранной битвы у Коллинских ворот Рима в 82 г. до н. э. Командуя правым флангом, он обратил противника в бегство и тем самым вернул Сулле инициативу в бою. Тогда впервые проявилось одно из его главных качеств — умение любой ценой добиваться поставленной цели. Порой это внушало людям безотчетный страх, так как все знали, что с ним трудно и опасно иметь дело. Народный трибун Гней Синиций часто говорил про Красса: «У него сено на рогах», — имея в виду, что римляне поступали подобным образом с бодливыми быками, чтобы предостеречь прохожих (Plut. Crass. 7; Plut. Quaest. Rom. 71).

Красс отчаянно желал доказать, что он больше, чем просто богатейший из сенаторов.

Помимо денег в Риме всегда ценилась военная слава, являвшаяся своего рода капиталом, который всегда с лихвой окупался в политике. Отсюда стремление Красса к свежим воинским лаврам, пусть даже и в деле усмирения беглых рабов. Сенат, сделавший выводы из неудач действовавших против Спартака полководцев, наделил нового главнокомандующего в этой войне чрезвычайными полномочиями. Вступив в должность, он немедленно объявил о наборе шести легионов. Это была непростая задача, ведь опасная «рабская война» не обещала потенциальным солдатам ни большой добычи, ни подарков после ее завершения. Такая война не могла быть приманкой для молодежи, и в ситуации, подобной этой, часто возникало опасение не набрать нужного количества солдат для ведения эффективной военной кампании. Призванные же в принудительном порядке часто оставляли желать лучшего в плане физического развития и уровня подготовки. Правда, такой влиятельный человек, как Красс, мог специально пригласить на службу сулланских ветеранов, служивших когда-то под его началом. В таком случае испытанные вояки получали повышенное жалованье и освобождались от караулов и земляных работ. Кроме того, учитывая серьезность ситуации, за Крассом последовали многие представители знати, кто по дружбе, а кто в силу имевшихся долговых обязательств. Таким образом, выстроенная им система отношений с нужными людьми прекрасно сработала, и среди его офицеров появились тщательно подобранные люди. Должность квестора занял Гней Тремеллий Скрофа, друг Цицерона, который отзывался о нем как о человеке старых правил, в высшей степени добросовестном. Легатами Красса, наряду с уже упоминавшимся Квинтом Аррием, стали Марк Муммий, потомок видной плебейской фамилии, и бывший народный трибун Луций Квинкций. Наверняка знаменитому римскому финансисту пришлось вложить собственные средства в ускоренный набор легионеров, но он от этого явно не обеднел. Как-то раз Красс похвастался, что может считать себя богатым до тех пор, пока в состоянии на годовой доход содержать легион солдат, а это соответствовало 4 млн сестерциев. Упомянувший об этом Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) сообщает, что богиня судьбы Фортуна подарила ему 200 млн сестерциев (Plin. Nat. Hist. XXXIII, 134). Соответственно, общая сумма состояния Красса равнялась годовому содержанию пятидесяти легионов[60].

В конечном итоге под началом избранного сенатом римского полководца, после присоединения к шести его легионам по прибытии на место еще двух консульских, оказалась огромная армия численностью около 40 000 легионеров. Надо полагать, ее дополняли вспомогательные войска, а это как минимум еще 20 000 человек. Таким образом, силы, брошенные на подавление восстания, были равны или даже превосходили по военному потенциалу армию Спартака. Это являлось признанием крайней опасности положения, так как обычно для участия в военных действиях выделяли не более четырех легионов[61]. Казалось, теперь над бывшими рабами навис меч судьбы. И действительно, когда новое римское войско подошло к границе области Пицен, чтобы преградить восставшим путь на юг, в первой же битве с одним из их отрядов был достигнут серьезный успех. Согласно римской статистике, на поле боя оказалось 6000 убитых воинов Спартака и 900 человек попали в плен. Тем временем сам Спартак, никогда не переоценивавший свои силы, старался использовать любой промах врагов. Подходящий случай не заставил себя долго ждать: два легиона под командованием легата Марка Муммия, судя по всему, бывших консульских[62], послали в обход со строгим приказом не вступать в сражение и избегать даже мелких стычек. Очевидно, этот маневр должен был совершаться в обстановке абсолютной секретности, чтобы нанести неожиданный удар с тыла, когда армия Спартака вступит в бой с основными силами Красса. Однако осуществить этот замысел не удалось. Муммий, видимо, пренебрежительно относившийся к недостойному противнику, горел желанием отличиться и воспользовался первым же, как ему казалось, благоприятным случаем завязать битву. Тяга к личной славе сыграла с ним злую шутку в момент принятия важного тактического решения. Скорее всего, предпринятая римлянами атака была спровоцирована Спартаком, нанесшим затем заранее подготовленный ответный удар. Самонадеянность Муммия была жестоко наказана: многие из его людей «были убиты, другие спаслись бегством, побросав оружие» (Plut. Crass. 10). Причины этой катастрофы вполне очевидны: недоработка разведки, низкий боевой дух и плохое состояние дисциплины. Стало предельно ясно, что боеготовность не раз перенесших разгром солдат, оказавшихся под началом у Красса, от длительного бездействия в ожидании нового командующего только ухудшилась. Возможно, именно в этот момент он обратился к сенату с предложением ради достижения быстрой победы вызвать в Италию войска других полководцев: из Фракии — Марка Лициния Лукулла, а из Испании — Гнея Помпея[63].

Судя по всему, позорное поражение, которое произвело гнетущее впечатление на армию Красса, было связано с потерей воинских знаков и прежде всего главных из них — штандартов с изображением орла, символа легиона. Только утратой «знамен» можно объяснить использование децимации — казни каждого десятого из проявивших трусость воинов — крайне жестокого наказания, применявшегося в исключительных случаях.

О масштабах бегства солдат Муммия с поля боя дает представление следующая цифра: одних зачинщиков оказалось 500 человек. Разбив их на пятьдесят десятков, из каждого с помощью жребия выбрали по одному смертнику (Plut. Crass. 10). По обычаю, казнь сопровождалась жуткими и мрачными обрядами, совершавшимися у всех на глазах. Эти люди нарушили воинскую присягу и, соответственно, каждый из них, согласно римским традициям, становился sacer — «посвященным подземным богам», то есть предавался проклятию. Подробное описание самой казни, вселявшей смертельный ужас в сердца солдат, содержится у Полибия: «Трибун берет палку и ею как бы только касается осужденного; вслед за тем все легионеры бьют его палками и камнями. Наказуемых забивают большей частью до смерти тут же в самом лагере, а если кто-нибудь и выходит еще живым, то не на радость себе. Да и какая ему радость, если возврат на родину ему не дозволен, и никто из родственников не осмелится принять такого человека к себе в дом. Поэтому раз постигло кого подобное несчастие, он погиб бесповоротно» (Polyb. VI. 37). Остальные струсившие воины не могли находиться внутри лагерных укреплений и жили перед внешним рвом. На этот период вместо пайка пшеницы их переводили на унизительный ячменный хлеб, который считался кормом для скота и едой для рабов.

Жестокость давно забытого наказания произвела сильное впечатление не только на солдат, но и на все римское общество. Уровень бродивших в нем слухов отражает сообщение Аппиана о том, что на самом деле децимации подверглись два потерпевших поражение легиона, а то и вся армия, т. е. «Красс по жребию казнил каждого десятого легионера, нисколько не испугавшись числа казненных, которых оказалось около 4000» (App. BC. I. 118).

Так или иначе, показательные суровые меры возымели действие: солдатская дисциплина и боевой дух резко возросли. Красс, буквально вколачивавший в свое войско древние римские доблести, оказался для него страшнее Спартака. Чтобы избежать потерь, видимо, было принято решение постоянными упражнениями приучать неопытных новобранцев к грядущим тяжелым испытаниям. Выигрывая для этого время, римский полководец стал применять против восставших стратегию измора, стараясь избегать столкновения с крупными силами врага. Спартак тоже должен был держаться настороже, ибо от противника, столь хладнокровно и жестоко наказывающего собственных солдат, можно было ожидать чего угодно. Во всяком случае, теперь никто не пытался преградить ему путь на юг Италии.

Скорее всего, уже к октябрю 72 г. до н. э. армия рабов обосновалась в гористой местности на границе Лукании и Бруттия, в районе крупного торгово-ремесленного города Фурии, на время ставшего базой восстания. Если вспомнить, что местные жители в свое время активно поддержали Ганнибала, а соседние племена называли бруттиями всех мятежников, то воины Спартака должны были найти здесь довольно теплый прием и пополнить свои ряды. Одна из основных задач заключалась в том, чтобы изготовить или приобрести необходимое оружие. Собирая для этого все имеющиеся финансовые ресурсы, Спартак прибег к крайним мерам по укреплению дисциплины и запретил употребление драгоценных металлов в пределах военного лагеря. Подобные случаи в римской армии, как правило, сопровождались требованиями использовать только деревянную посуду и сдавать все золотые и серебряные монеты в военную казну. Надо полагать, что за границами лагеря в интересах общего дела торговые операции с использованием денег не возбранялись. Получив таким образом железо и медь, мятежники хорошо вооружились и стали делать успешные вылазки против римлян, неизменно возвращаясь с добычей.

Так продолжалось, пока в Бруттий не переместилась армия Красса. Эта местность была хорошо знакома римскому полководцу с тех времен, когда он по поручению Суллы занимался здесь розыском и уничтожением его политических врагов. Теперь могучая военная машина Рима заработала в полной мере, и соотношение сил начало складываться не в пользу армии восставших. Крассу удалось нанести Спартаку двойное поражение: сначала понес потери стоявший отдельным лагерем десятитысячный отряд мятежников[64], а затем и сам вождь рабов, который приказал своим воинам отступить на юг Италии к Мессинскому проливу. Ширина его в самом узком месте составляет всего 3 км, и кажется, что до противоположного берега, где вдали маячит заснеженный конус вулкана Этна, буквально рукой подать. Решение быстро переправить часть войска на Сицилию вполне оправдывалось тем, что там еще недавно бушевало мощное рабское движение и «достаточно было бы искры, чтобы оно вспыхнуло с новой силой» (Plut. Crass. 10). Да и жители сицилийских городов отнюдь не были довольны римским владычеством. Они еще не забыли о своем былом величии, в сравнении с которым нынешнее положение, вызывавшее отчаяние и скрытую ненависть, выглядело просто унизительным. Как раз тогда всеобщее недовольство навлек на себя жестокостью и несправедливостью пропретор Сицилии Гай Веррес, о чем Спартак наверняка был хорошо информирован. Под предлогом возможного нападения рабов жадный вымогатель требовал от жителей провинции кораблей, матросов, оружия и припасов, но все это только для того, чтобы перепродать их и увеличить размеры собственного состояния. В то же время римские солдаты, размещенные на одном из богатейших островов Средиземноморья, были вынуждены питаться пальмовыми корнями. В обвинительной речи против Верреса Цицерон заклеймил его неутолимую алчность такой фразой: «флот существовал в Сицилии только по названию» (Cic. In Verr. IV. 25. 63)[65].

Очевидно, сначала, с учетом неподходящего для большой десантной операции времени года, Спартак планировал создание на острове небольшого запасного плацдарма на случай серьезных неудач в Италии, ведь речь шла о высадке всего 2000 человек. Мессинский пролив, сам по себе неширокий, был тем не менее серьезной преградой. Это место издавна считалось районом, весьма опасным для плавания. Саллюстий отмечал, что море тут бурливое: «оно затягивает невидимым водоворотом случайно занесенные туда корабли, тащит их на протяжении 60 миль к тавроменийским берегам и там выбрасывает из своих глубин их обломки» (Sallust. Fr. Hist. IV. 28). Согласно древним преданиям, именно здесь, по разные стороны пролива, подстерегали мореходов сказочные чудовища — Сцилла и Харибда. Прежде всего, это связано с наличием между разбросанными вдоль берегов острыми скалами сильных приливно-отливных течений, меняющих направление четыре раза в сутки. Временами их скорость может достигать 9,3 км/ч. Наиболее ярко выражены эти течения в узкой части пролива, где периодически возникают приливные потоки, которые могут образовывать большие водяные воронки, особенно опасные для небольших судов. К тому же сильный ветер с порывами до 78 км/ч порой также создает мощные водовороты. Высота волн обычно не превышает 2 м, но в зимний период может достигать 6–8 м.

Флота у восставших не было, и, по имеющимся сведениям, помощь в осуществлении переправы Спартаку пообещали киликийские пираты, полностью господствовавшие в проливе после уничтожения морских сил, имевшихся в распоряжении Верреса. Они были союзниками Митридата VI Евпатора и ранее поддерживали контакты между ним и Серторием[66]. Не исключено, что переговоры велись с ведома их покровителя, которого вряд ли мог смутить союз с восставшими рабами, ведь уже в период своей первой войны против Рима (89–85 гг. до н. э.) Митридат дал свободу пятнадцати тысячам рабов и включил их в состав своего войска[67].

Вся десантная операция в расчете на 2000 человек заняла бы у сравнительно небольшой пиратской эскадры из 25 подвижных и вместительных либурн не более двух-трех часов за два рейса. Такие корабли с острыми обводами и двумя рядами весел с каждой стороны имели длину около 33 м, осадку до 1,1 м и водоизмещение до 80 т. При максимальной загрузке они могли принять на борт помимо гребцов и матросов до 40 пехотинцев. Без особых усилий либурны развивали скорость до 10–12 узлов (18–22 км/час) и идеально подходили для разведки на море, быстрой доставки грузов и атаки на более крупные суда. Иногда на них устанавливались штурмовые мостики, метательные машины и даже башни. В любом случае, обладая тараном, маневренная либурна запросто могла пустить на дно корабль противника.

Почему же переправу сравнительно небольшого отряда армии Спартака не удалось осуществить сразу? Все дело в том, что флотом, приспособленным для такого рода операций, пираты на тот момент не располагали. Под началом действовавшего тогда в проливе их предводителя Гераклиона было всего четыре миопарона. Так назывались небольшие по размеру легкие и быстрые корабли с неглубокой осадкой, ходившие и под парусом, и на веслах. Считается, что их корпус мог изготовляться из плетеных прутьев, а обшивка — из необработанных шкур животных. Однако внешний вид их точно не известен, поскольку никаких детальных описаний не сохранилось. В любом случае, мы знаем, что миопароны отлично подходили для нападения, но совершенно не годились на роль транспортных судов. Таким образом, пиратскому вожаку, получившему оговоренную заранее сумму денег, требовалось время, чтобы выполнить взятые на себя обязательства и собрать корабли необходимого типа. Впрочем, ни один из них так и не прибыл в назначенное место. Возможно, это бездействие было обусловлено ухудшившимися погодными условиями на море или интересами главного союзника пиратов, Митридата VI Евпатора, которому, в условиях постигших его неудач, важно было сохранение военной угрозы для Рима непосредственно на земле Италии. Нельзя полностью исключать и возможность подкупа пиратской верхушки[68]. Впрочем, с началом навигации 71 г. до н. э. предводитель пиратов все-таки вернулся в сицилийские воды, откуда затем был изгнан преемником Верреса пропретором Луцием Метеллом (Oros. VI. 3).

Изменившиеся обстоятельства не заставили Спартака отказаться от самой идеи перебраться на Сицилию. При ясной погоде спасительный остров казался таким близким, что была предпринята попытка преодолеть узкий пролив на плотах из бревен с подведенными под них пустыми бочками, скрепленными виноградными лозами или кожаными ремнями. Серьезных препятствий тогда для этой операции со стороны Верреса не ожидалось, иначе трудно объяснить фразу Цицерона из речи, произнесенной позднее против этого римского магистрата: «Стало быть, это ты помешал полчищам беглых переправиться из Италии в Сицилию? Где, когда, откуда? Никогда ничего подобного мы не слыхали...» Далее следует утверждение, что только «доблесть и мудрость храбрейшего мужа Марка Красса не позволили беглым рабам переправиться через пролив в Мессану на соединенных ими плотах», причем предотвратить это удалось с большим трудом (Cic. In Verr. V. 2. 5). Эти слова однозначно можно трактовать как свидетельство того, что в осложнившейся ситуации римлянами в последний момент были срочно стянуты к Сицилии какие-то военно-морские силы. Неудача с захватом плацдарма на острове может объясняться также и тем, что дело происходило поздней осенью, когда море становилось бурным и неприветливым из-за частых штормов. Мореплавание считалось безопасным от восхода Плеяд (25 мая) до восхода Арктура (16 сентября). Затем наступал сезон дождей и бурь, а с 11 ноября до 10 марта выход кораблей в море обычно не практиковался.

Так или иначе, сезон, благоприятный для действий на море, закончился, дальше идти было некуда. Оставалось только расположиться на зимовку в пределах узкого юго-западного выступа Апеннинского полуострова, поскольку обратный путь к тому времени преградили военные силы Красса. Сама природа подсказала римскому полководцу наиболее подходящий план для того, чтобы отрезать мятежных рабов от внешнего мира и заставить их капитулировать. Отдав приказ возвести на имеющемся здесь перешейке линию укреплений, Красс решал сразу две задачи: «уберечь солдат от безделья и лишить врагов подвоза продовольствия» (Plut. Crass. 10). Требовалось лишь захлопнуть западню и спокойно дожидаться, когда голод поставит восставших на колени.

Тысячи легионеров взялись за кирки и лопаты, и скоро от моря до моря протянулся огромный ров шириной и глубиной около 4,5 м, укрепленный земляным валом и стеной, поражавшей своей высотой и прочностью. Надо полагать, что высота вала не уступала, по крайней мере, глубине рва, и, соответственно, в общей сложности получился обращенный в южную сторону девятиметровый откос, дополненный как минимум трехметровой стеной. Плутарх писал, вероятно, с целью поразить воображение читателя, что длина этих укреплений составляла 300 стадиев (около 55 км), и эта цифра фигурирует во многих исследованиях, затрагивающих тему восстания Спартака. Согласно одной из версий, укрепления Красса находились севернее города Фурии, на границе области Бруттий, хотя, на наш взгляд, более справедлива другая версия, отдающая предпочтение небольшому Регийскому полуострову длиной всего 66 км. Действительно, ширина перешейка, отделяющего эту часть Южной Италии, составляет примерно 30 км, что полностью соответствует расстоянию в 160 стадиев, указанному в описании Страбона (Strab. VI. 1. 4). Даже с учетом особенностей рельефа местности, это почти в два раза сокращает объем необходимых работ. Кроме того, Красс мог использовать остатки более ранних укреплений, о которых Страбон сообщает, что в свое время сиракузский тиран Дионисий Старший (ок. 430–367 гг. до н. э.) пытался перегородить стеной перешеек Ре-гийского полуострова для защиты от внешних варваров, но этот план не был выполнен до конца (Strab. VI. 1. 10). В любом случае, при наличии опытных военных инженеров и организованной рабочей силы все земляные работы действительно можно было провести в достаточно сжатые сроки, хотя до тех пор в истории римского военного искусства не было примера строительства укрепленной линии такой протяженности. Для более раннего времени нам известны только значительно меньшие по масштабу строительные работы, проведенные Сципионом Эмилианом под Нуманцией в 134 г. до н. э. Он стал первым военачальником, окружившим стеной врагов, стремившихся сразиться на открытой местности. Остатки воздвигнутой тогда римскими солдатами каменной стены длиной почти 10 км открыл в начале ХХ в. немецкий археолог А. Шультен. Она имела толщину 4 м у основания и 2,4 м в верхней части. Через каждые 30,85 м стояли прямоугольные (4×5 м) четырехэтажные деревянные башни, а с внешней стороны проходил V-образный ров глубиной 3 м. По времени и объему работ наиболее близкая к рассматриваемому эпизоду Спартаковской войны демонстрация подобной строительной практики связана с именем Юлия Цезаря. В 58 г. до н. э. его легионеры (около 10 000 человек) всего за 18–20 дней возвели ров и вал высотой 4,8 м, протянувшиеся на расстояние около 28 км, чтобы воспрепятствовать продвижению гельветов в пределы Нарбонской Галлии. С учетом производительности труда римских легионеров в указанном примере и их числа под началом у Красса можно утверждать, что создание фортификационной линии на Регийском полуострове должно было занять не более недели.

Сначала эти сооружения мало заботили Спартака, относившегося к ним с полным пренебрежением, но скоро стало ясно, что его армия заперта на пространстве, где запасы продовольствия весьма ограниченны, несмотря на наличие здесь семи городов с прилегающей сельской округой, в том числе таких известных, как Регий и Локры Эпизефирские. К тому времени, о котором идет речь, уборка урожая на полях была уже практически завершена, а местные жители, когда до этих мест докатывалась война, всегда старались перетащить под защиту крепостных стен основные запасы зерна, дрова и прочее, нужное в обиходе, ничего не оставляя неприятелю (Liv. XXIV. 1. 2). Поскольку мы не имеем никаких данных о штурме каких-либо городов, надо полагать, что участники восстания очень скоро столкнулись с достаточно серьезной проблемой. Используя известное выражение, можно сказать: «война перестала кормить войну». Видимо, в короткие сроки было съедено все, что можно было найти в этой не особенно плодородной местности, где в силу природных условий под зерновые культуры традиционно используется не более 9 % территории.

Сложившаяся ситуация и по сути, и по месту действия полностью соответствовала известной поговорке «оказаться между Сциллой и Харибдой», т. е. в ситуации жесткой необходимости сделать выбор, причем оба возможных варианта не оставляют надежды на спасение. С одной стороны перед Спартаком и его людьми был непреодолимый по погодным условиям пролив, с другой — весьма серьезная фортификационная линия Красса. В условиях приближающейся зимы нужно было собраться с силами и прорвать римские укрепления, чего бы это ни стоило. Первая же попытка снять блокаду, предпринятая на заре, закончилась неудачей. Как хвастливо утверждал Аппиан, фантазия которого в данном случае становится поистине безудержной, погибло около 6000 восставших, а вечером еще столько же, тогда как потери римлян вследствие укрепления дисциплины составили всего трое убитых и семь раненых (App. BC. I. 119). Естественно, эти цифры, отражающие урон, понесенный армией Спартака, абсолютно недостоверны и не имеют для нас никакой ценности, поскольку представляют собой своего рода пропагандистский миф. Впрочем, вряд ли можно сомневаться, что римские солдаты, помня о децимации, сражались значительно лучше, чем прежде.

Теперь воины Спартака уже не нападали на укрепления Красса всеми силами, а беспокоили осаждавших мелкими стычками и неожиданными нападениями, забрасывая ров связками хвороста и поджигая их. Все это должно было держать римлян в постоянном напряжении из-за угрозы внезапной попытки прорыва. Одновременно предпринимались действия, способные унизить противника и спровоцировать его на атаку. Так, однажды Спартак приказал предать пленного римлянина позорной казни через распятие на нейтральной полосе между позициями обеих армий. Это была открытая демонстрация отсутствия страха перед военной мощью Рима, дававшая лишний повод для насмешек и оскорблений в адрес противника. С другой стороны, здесь скрывались намек на возможное решение судьбы других пленников и своего рода послание к собственным воинам: вот что вас ждет в случае окончательного поражения. Красс, убедившийся, что рабская война — дело тягостное и серьезное, не принял этот вызов. Он предпочитал выжидать и с презрением отверг предложение вступить в переговоры. Очевидно, Спартак, еще сохранивший под своим командованием значительные военные силы, допускал возможность заключения мира на приемлемых условиях и считал, что римляне могут заплатить за это приличную цену. В чем заключалась суть его переговоров с Крассом? Может быть, отчасти некоторый свет на этот вопрос проливает сообщение Тацита, который вспомнил эту попытку со стороны Спартака в связи с другим «дезертиром и разбойником» Такфаринатом. Видимо, и в том, и в другом случае, люди надеялись обрести свободу и землю. В частности, Такфаринат, угрожая бесконечной войной в африканской провинции Нумидия, требовал заключения мира и уступки земли, на которой он мог бы осесть со своим войском[69], но, так же, как и его предшественник, получил решительный отказ (Tac. Ann. III. 73). В этой связи можно вспомнить слова св. Августина в его сочинении «О граде божьем», написанном через несколько лет после взятия Рима вестготами в 410 г. Там говорилось о том, что Спартаку и его сподвижникам удалось от «презренной разбойничьей шайки перейти в разряд как бы государства, которого пришлось страшиться римлянам со столькими их армиями и крепостями» (Aug. De civ. Dei. IV. 5). Все же этому «государству» так и не пришлось обрести свою территорию и границы. В то время «величие и могущество римского народа» не позволили принять решение, которое стало таким легким в эпоху упадка Римской империи, когда тысячи варваров в качестве союзников-федератов занимали пограничные области за несение там военной службы.

Между тем зима 72/71 г. до н. э. шла к концу. Дождавшись особенно бурной ночи, когда снежная пелена скрыла от глаз римских часовых подходы к укреплениям, Спартак приказал засыпать часть рва землей, ветками, телами убитых пленников и трупами павших лошадей. Очевидно, одновременно была предприняты одна или несколько ложных атак силами тех, кто оставался на Регийском полуострове, чтобы сдерживать Красса. Тем временем, Спартак успел перевести через ров третью часть своего войска. Причем это была лучшая и наиболее мобильная его часть, поскольку Аппиан сообщает, что он готовил к прорыву конный отряд и решил пойти на риск, когда всадников было уже достаточно (App. BC. I. 119–120)[70]. Видимо, перед этим был отдан приказ подготовить запасы пищи и фуража, реквизировать всех пригодных для использования в кавалерии коней, имеющихся на полуострове. Прежде всего данная мера должна была коснуться окрестностей городов Гиппоний и Медма, которые славились пригодными для коневодства прекрасными цветистыми лугами (Strab. VI. 1. 5). Очевидно, прорыв был осуществлен в феврале, поскольку начинать решительные военные действия задолго до наступления весны не имело смысла. До сих пор в этом месяце на юг Италии и Сицилию нередко обрушиваются мощные снежные бури, иногда не прекращающиеся целые сутки, как это было не так давно, 18 февраля 2008 г.

Создается впечатление, что таким образом была реализована еще одна военная хитрость, которая ставила Красса перед необходимостью действовать более решительно. В любом случае он оказывался в невыгодном положении. Огромные земляные работы, проведенные его легионами, оказались теперь совершенно бесполезными. Если римская армия оставалась на прежних позициях, скованная большей частью восставших, то Спартак со своим отрядом получал полную свободу действий. Если же нет, то для римлян возникала угроза нанесения удара с двух сторон. Недолго думая, Красс бросил ненужные теперь укрепления и двинулся вслед за Спартаком, так как для него важно было обеспечить себе численное превосходство в предстоящей битве. Он уже жалел, что ранее писал сенату, предлагая ради достижения быстрой победы вызвать в Италию войска Марка Лициния Лукулла из Фракии и Гнея Помпея из Испании. Слава победителя медленно ускользала из рук Красса, поэтому нужно было спешить окончить войну с мятежниками до появления возможных конкурентов. В противном случае успех был бы приписан тому из полководцев, кто явится к нему на помощь.

Стремительный конный рейд воинов Спартака был направлен к Брундизию, большому порту на Адриатическом море с несколькими прекрасными гаванями, вмещавшими до двухсот кораблей. Захват Брундизия до начала навигации позволил бы воспрепятствовать возможной высадке легионов Марка Лукулла, спокойно дождаться подхода подкреплений, посадить воинов на корабли и переправить их в Эпидамн или Диррахий, расположенный на расстоянии около 260 км от Италии. Оттуда открывался путь в Грецию или на север Балканского полуострова. Возможно, конечной целью в данном случае представлялся восточный театр военных действий, где у восставших рабов еще оставался потенциальный союзник — непримиримый враг Рима Митридат VI Евпатор. Однако попытка захватить хорошо укрепленный порт так и не была предпринята. Видимо, получив предварительные данные разведки, Спартак счел ее бесперспективной. Как быстро можно было перевести Брундизий на военное положение, наглядно продемонстрировал позднее Гней Помпей, ожидая подхода войск Юлия Цезаря в 49 г. до н. э. Он «приказал укрепить городские ворота и поставить на стены наиболее проворных воинов... а весь город внутри стен избороздить рвами и на всех улицах, кроме двух, вбить острые колья» (Plut. Pomp. 62).

Аппиан выдвигал следующую причину отказа восставших от первоначальных намерений: «...когда Спартак узнал, что в Брундизии находится Лукулл, возвратившийся после победы над Митридатом, он понял, что все погибло» (App. BC. I. 120). Конечно, римским историком, писавшим более чем двести лет спустя после описываемых событий, здесь допущена ошибка. Надо сказать, что она далеко не единственная, поскольку у Аппиана часто встречаются неудачные согласования различных версий, путаница в фактах и небрежности в отношении хронологии. Его информация о восстании Спартака, при всей ее ценности, порой представляет собой своего рода «нарезку эпизодов», иногда разделенных значительными промежутками времени. Что касается победителя Митридата Луция Лукулла, то в это время он находился в Малой Азии и не покидал театр военных действий. Но дело в том, что и его брат, Марк Лукулл, тоже вряд ли мог высадиться в Брундизии со своей армией в конце зимы — начале весны 71 г. до н. э. Во-первых, из-за плохих погодных условий это время не очень подходит для переправы крупных военных сил[71], во-вторых, на год, когда завершилась тяжелая Македонская война, падает слишком много событий, чтобы уложить их в пределы всего двух, к тому же зимних, месяцев. Длинный список деяний Марка Лукулла в 71 г. до н. э. приводит Евтропий: война с бессами и победа над ними в большом сражении у горы Гемы, осада и захват города Ускудам, в котором жило это племя; взятие Кабилы и поход к Дунаю, а затем ко многим городам, расположенным у Понта. В итоге Лукулл опустошил Аполлонию, взял Каллатиды, Парфенополь, Томы, Истр, Бурупаны и только тогда, закончив войну, возвратился в Рим (Eutr. VI. 8.1). Хронологию этих событий уточняет декрет в честь Гая Корнелия, начальника римского гарнизона в Месембрии зимой 72/71 г. до н. э. Из текста декрета мы знаем, что армия Марка Лукулла задержалась здесь, видимо, из-за осады Аполлонии, расположенной в 25 км южнее[72]. Только после завоевания этого города римский полководец смог двинуться дальше на север вдоль побережья Черного моря. Если бы он действительно перебросил свои войска в Брундизий, то при стремлении римлян быстрее завершить позорную рабскую войну было бы странным полное бездействие крупных воинских сил, оказавшихся близ театра военных действий почти за полтора месяца до их окончания. К тому же, кроме противоречивого сообщения Аппиана, о появлении Лукулла в Италии не упоминает ни один античный автор. Собственно, в его легионах и не было особой нужды после возвращения из Испании армии Гнея Помпея.

Когда надежда на захват римских кораблей в гавани Брундизия растаяла, намерения Спартака сразу резко изменились: он вновь сделал главной целью разгром Красса. Плутарх сообщает о раздорах, очевидно мнимых, среди руководства повстанцев, в результате чего от основных сил армии Спартака отделился отряд под командованием Гая Канниция и Каста, разместившийся в укрепленном лагере у Луканского озера. Скорее всего, этот топоним можно сопоставить с почти высохшим озером Муро Лукано в 30 км к северо-западу от г. Потенца (рим. Потенция). Кстати, Орозий, видимо, более точно, называет отряд Канниция и Каста вспомогательным войском Спартака (Oros. V. 24. 6). Тит Ливий определяет его численность минимум в 35 000 человек, дополнительно указывая, что это были галлы и германцы (Liv. Per. 97). Такие силы несопоставимы с третью войска, уведенной Спартаком с Регийского полуострова. Возможно, это была та часть армии восставших, которая вырвалась из бруттийской ловушки позднее и шла на соединение согласно заранее разработанному плану. Вскоре лагерь у Луканского озера подвергся успешному нападению со стороны Красса, но внезапное появление воинов Спартака остановило бегство охваченных паникой людей[73]. Красс был вынужден отступить, но ненадолго. Выждав некоторое время, он снова решил напасть на отряд Канниция и Каста, но, чтобы на этот раз предотвратить возможную помощь, разместил свои силы в двух укрепленных лагерях, расположенных вплотную к полевым укреплениям своих разделившихся противников.

Последовавшее сражение было единственным в ходе этой военной кампании, в отношении которого мы имеем сведения, дающие достаточно достоверную картину его развития во времени и пространстве. Под покровом ночи Красс вывел из лагерей все войско, оставив в большем, находившемся близ позиций Спартака, свою палатку главнокомандующего, чтобы ввести врагов в заблуждение. Часть легионеров укрыли в засаде у подножия ближайшей небольшой горы. Одновременно Луций Квинкций получил приказ разделить вверенную ему конницу на два отряда. Задачей одного из них было отвлечь на себя войско Спартака. Другой должен был вступить в сражение со стоявшими отдельно галлами и германцами, притворным бегством заманить их подальше и поставить под удар основных сил Красса. Чтобы усилить свои позиции и произвести нападение сразу с нескольких сторон, римский полководец отправил 12 когорт с легатом Гаем Помпонием и Квинтом Марцием Руфом в обход горы, на один из окрестных холмов, «с приказанием сделать все возможное, чтобы пробраться туда незаметно. Стараясь ничем себя не обнаружить, люди эти прикрыли свои шлемы. Тем не менее их увидели две женщины, приносившие жертвы перед неприятельским лагерем, и отряд оказался... в опасном положении». Но было уже поздно. Развернулось, как писал Плутарх, «самое кровопролитное сражение за всю войну» (Plut. Crass. 11). В решающий момент масса отступавших в беспорядке всадников Квинкция разделилась, отойдя на фланги, и перед воинами Канниция и Каста неожиданно появились стройные ряды римской пехоты, с криком ринувшейся вперед, а с тыла также с громким криком уже приближались когорты Гая Помпония. Несмотря на стойкое сопротивление — из 12 300 погибших повстанцев[74] только двое были ранены в спину, — потери в условиях предстоящего последнего напряжения сил повстанцев в борьбе с Римом были ужасающими.

Что касается Красса, то теперь ему было чем отчитаться перед сенатом: он сумел вернуть захваченные у римлян в прошлых битвах пять легионных орлов, двадцать шесть воинских значков более мелких подразделений и много других трофеев, в том числе пять ликторских пучков фасций с топорами[75]. О масштабах поражений, в которых они были утрачены, в глазах самих римлян в сравнительном плане можно сделать вывод на основании письма, направленного Цицерону Сульпицием Гальбой после победы над Марком Антонием в 43 г. до н. э.: «Два орла и шестьдесят знамен были захвачены — все Антония! Это было выдающееся достижение» (Cic. Epist. 10. 30). Позднее император Август, узнав об уничтожении германцами трех легионов под командованием Квинтилия Вара и, соответственно, потере трех легионных орлов, на несколько месяцев перестал стричь волосы и бриться, а потом каждый год отмечал день поражения трауром и скорбью.

После неудачи у Луканского озера над армией Спартака нависла серьезная угроза, поскольку римский полководец был готов обрушить на нее всю имевшуюся у него военную мощь. Чтобы собраться с силами, пришлось отступить на юго-восток к Петелийским горам в области Бруттий, где можно было надеяться на передышку и возможность пополнить потрепанные легионы. Возможно, к этому эпизоду восстания относится обрывок фразы Саллюстия: «Они были в лесу на горе Силе» (Sallust. Fr. Hist. IV. 33). У Страбона этот лес описывается как «густой, богатый влагой и простирающийся на 700 стадий (=124 км — В. Г.)» (Strab. VI. 9). Располагался он на обширном горном плато (около 1300 м над уровнем моря), где в наши дни существует национальный природный парк, сохранивший древнее название — Сила (от лат. sylva — лес). Для такого мастера горной войны, как Спартак, это был идеальный театр военных действий. Учитывая сложившуюся ситуацию, римское командование единодушно решило, что теперь надо всячески избегать необдуманных столкновений, особенно после того, как сенат уже вручил высшие полномочия в ведении этой войны Помпею.

Преследовать армию восставших доверили легату Квинту Аррию и квестору Гнею Скрофе, которые, видимо, совершенно утратили чувство опасности. Свою задачу сковать силы противника мелкими стычками и дождаться подхода основной части войска Красса они не выполнили. Когда Спартак прекратил отступление и сам атаковал римлян, те «бежали без оглядки и едва спаслись, с большим трудом вынеся из битвы раненого квестора» (Plut. Crass. 11). Судя по тому, что позднее, после разгрома Спартака, Красс обнаружил в его лагере три тысячи пленных римских граждан, захвачены они были именно в том злополучном для них сражении. Соответственно, можно утверждать, что уничтожали пленных только в исключительных случаях.

Этот временный успех погубил восставших, совершенно вскружив им головы. «Они начали разделяться во мнениях и перестали совместно совещаться» (Sallust. Fr. Hist. IV. 37). По словам Плутарха, они «...теперь и слышать не хотели об отступлении и не только отказывались повиноваться своим начальникам, но, окружив их на пути, с оружием в руках принудили вести войско назад через Луканию на римлян» (Plut. Crass. 11). Свой последний лагерь Спартак разбил у истоков р. Силар в Апеннинах[76], на границе Кампании и Лукании.

Местность, расположенная на высоте около 400 м, которую он выбрал для сражения, давала определенные преимущества, поскольку в тылу находились горы, куда можно было отойти в случае неудачи, а повышение рельефа поверхности земли в сторону боевых позиций восставших создавало для римлян в случае их атаки дополнительные трудности. Красс, подошедший сюда позже, не решившись сразу сразиться со своим противником, отдал приказ возводить полевые укрепления и обносить их рвом. Начавшимся земляным работам препятствовали воины Спартака, своими нападениями стремившиеся перевести военное противостояние в активную фазу. Это означало, что их предводитель решил рискнуть, вместо того чтобы прибегнуть к испытанной тактике осмотрительного выжидания. Видимо, он настолько жаждал битвы, что отказался от более сильной оборонительной позиции на склонах высот и выдвинул войско вперед. На языке римского военного искусства такой маневр соответствовал предложению неприятелю сражения на равных условиях. Как правило, такое происходило, когда командующий был уверен в безусловном повиновении своего войска.

Наконец, Спартак и Красс, по разным причинам заинтересованные в том, чтобы завершить затянувшийся военный конфликт до прибытия армии Помпея, построили свои легионы для битвы[77]. Можно попытаться приблизительно определить время дня, когда это произошло. Армия Красса прибыла к истокам реки Силар после дневного перехода, продолжительность которого мы не знаем, но, в любом случае, солдаты могли подойти к месту, намеченному для лагеря, не ранее двух часов пополудни. Работы по возведению укреплений, обычно занимавшие 3–5 часов, завершить не удалось. Таким образом, сражение могло начаться за 3–4 часа до захода солнца[78]. Это не противоречит утверждению Вегеция о том, что решительное столкновение между противниками в открытом бою обычно продолжалось около 2–3 часов (Veget. III. 9). Ровно столько же здесь, на реке Силар, продолжалось в 212 г. до н. э. сражение, в котором армия карфагенского полководца Ганнибала разгромила пятнадцатитысячное войско под командованием бывшего примипила[79] Марка Центения Пенулы (Liv. XXV. 19. 9-17).

Если говорить о численности войска Спартака на тот момент, то представляется достаточно правдоподобной цифра, которую приводит Веллей Патеркул (ок. 19 г. до н. э. -31 г. н. э.). Он утверждал, что в последнем сражении против Красса участвовало 49 000 воинов (Veil. Pat. II. 30. 5)[80], хотя с учетом потерь Спартака в предшествующих боях и это число кажется завышенным. В любом случае численный перевес, несомненно, был на стороне Красса, хотя позднее в его адрес раздавались обвинения в том, что он «торопился дать решительное сражение, забывая об осторожности» (Plut. Crass. 36). Впрочем, этот упрек справедлив, потому что вступать в бой, не завершив возведение лагерных укреплений, было действительно безрассудно. Однако Красса толкало на риск отчаянное стремление к победе и честолюбивое опасение, как бы не подоспел Помпей, с которым придется делить военную славу.

С моментом, предшествовавшим столкновению, связан носящий почти фольклорный оттенок рассказ о том, как вождю рабов перед началом боя «подвели коня, но он выхватил меч и убил его, говоря, что в случае победы получит много хороших коней от врагов, а в случае поражения не будет нуждаться и в своем» (Plut. Crass. 11). Очевидно, мы имеем здесь донесенный до нас Плутархом типичный пример интерпретации очевидцами с римской стороны сцены, истинный смысл которой остался для них скрытым из-за незнания поведения, свойственного другой культуре. Римский военачальник вполне мог театральным жестом отослать своего коня, чтобы продемонстрировать личное мужество и поднять моральный дух своих солдат. У вождя фракийского происхождения могли быть совершенно другие мотивы. Конечно, наши сведения о ритуальном и религиозном поведении фракийцев довольно ограничены, но все же представляется более реальным объяснить подобные действия существованием обычая приносить в жертву коня прямо перед строем готовых вступить в бой воинов (Flor. IV. 12. 15)[81]. Это должно было вселить уверенность в души людей, веривших, что они способны разгромить врагов, поскольку уже побеждали их раньше благодаря военному таланту своего предводителя.

Вступив в бой на открытой местности в правильном строю, повстанцы, видимо, скоро подались назад, не в силах остановить натиск римских солдат. Тогда Спартак сделал ставку на то, чтобы лично возглавить кавалерийский прорыв в центр боевой линии противника, к самому Крассу[82] и воодушевить воинов видом их вождя, несущегося в атаку на врага. Вероятно, он считал, что смерть командующего римской армией может повлечь за собой смятение и панику, но в любом случае римляне утратят боевой дух и веру в победу. В этом отношении характерен эпизод сражения при Тразименском озере (217 г. до н. э.) в период Второй Пунической войны, когда всадник из армии Ганнибала по имени Дукарий пробился к консулу Гаю Фламинию и пронзил его копьем, после чего началось бегство и полный разгром римского войска (Liv. XXII. 6. 1–5).

Для прорыва Спартак мог использовать отряд отборных воинов, который полагался полководцу не только для охраны, но и в качестве ударной силы. Согласно римской военной традиции, при необходимости такой отряд (преторская когорта) мог действовать на самых ответственных участках сражения, чтобы переломить его ход. Так, в битве при Пистории (62 г. до н. э.) правительственный военачальник Гай Антоний Гибрида, видя, что мятежные сторонники Катилины оказывают упорное сопротивление, «бросил преторскую когорту против центра вражеского строя и перебил солдат, беспорядочно и в разных местах дававших отпор» (Sallust. Cat. 60).

Плутарх писал о последнем бое Спартака: «Ни вражеское оружие, ни раны не могли его остановить, и все же к Крассу он не пробился и лишь убил двух столкнувшихся с ним центурионов. Наконец, покинутый своими соратниками, бежавшими с поля битвы, окруженный врагами, он пал под их ударами, не отступая ни на шаг и сражаясь до конца» (Plut. Crass. 11). Другие детали этого эпизода сражения донес до нас текст Аппиана: «Спартак был ранен в бедро дротиком: опустившись на колено и выставив вперед щит, он отбивался от нападавших, пока не пал вместе с большим числом окружавших его. Остальное его войско, находясь в полном беспорядке, было изрублено» (App. BC. I. 120). Очевидно, римский полководец вновь использовал уже испытанный в сражении с Канницием и Кастом прием, введя в бой резерв, поставленный в засаду под углом к одному из флангов[83]. Таким образом, он мог отрезать конницу восставших и самого Спартака от основной массы его пехоты.

Возможно, дополнительный свет на обстоятельства гибели Спартака проливает фрагмент фрески, обнаруженной в Помпеях в 1927 г. Она происходит из принадлежавшего жрецу Аманду небольшого домика, построенного лет за полтораста до гибели города в результате извержения Везувия. Фреска, украшавшая дом на заре его существования, обнажилась случайно, когда в коридоре обвалилась поздняя штукатурка. Частично поврежденное изображение включало две сцены, которые, если следовать направлению сопровождающих его надписей, надо рассматривать справа налево. Тогда в первой сцене оказываются два всадника в шлемах, один из которых настигает обернувшегося противника и вонзает копье ему в бедро. Над головой преследователя частично сохранились буквы, которые А. Майюри расшифровал как «Феликс из Помпей». Возле другого всадника, вооруженного коротким мечом и большим круглым щитом, надпись «Спартакс». Далее слева, во второй сцене, — два сражающихся пеших воина. Обращает на себя внимание фигура одного из воинов, представленного без шлема в довольно неестественной позе. Можно предположить, что он ранен в ногу, но, несмотря на тяжелое состояние, продолжает отбиваться от врага. Таким образом, некий Феликс из Помпей вполне мог увековечить свой подвиг в последнем сражении рабской войны.

Даже Флор, не испытывавший к рабам никаких симпатий и крайне тенденциозно излагавший ход войны с ними, был вынужден отдать должное исключительному героизму Спартака и его соратников: «...они решили пробиться и пали смертью, достойной воинов. Сражались не на жизнь, а на смерть, — чего и следовало ожидать, когда командует гладиатор. Сам Спартак, храбро бившийся в первом ряду, пал как полководец» (Flor. II. 7). Последняя фраза представляет для нас интерес, потому что в римской литературе, начиная с I в. до н. э., сложилось определенное представление о достойной смерти полководца на поле боя[84]. Считалось, что она оправдана, если дает возможность добиться победы или избежать позора поражения. Кроме того, готовность полководца доблестно умереть создавала образец поведения для окружающих его воинов и могла повлиять на вышедшую из-под контроля ситуацию, даже в том случае, когда уже начиналось повальное бегство. При этом особенно часто римские полководцы достойно погибали в тех сражениях, которые они проигрывали. Ведь храбро сражаться до конца — это значит не только избежать плена, но и обрести посмертную славу. Кстати, именно этим руководствовался уже упоминавшийся Марк Центений Пенула, когда «оберегая свое доброе имя, страшась будущего позора — если он уцелеет в поражении, которое навлек своей дерзкой неосмотрительностью, — бросился в гущу врагов и погиб под их мечами» (Liv. XXV. 19. 16).

Скорее всего, гибель Спартака произошла в разгар битвы, когда «он был убит с ожесточением, но не остался неотмщенным» (Sallust. Fr. Hist. IV. 41). Видимо, следуя римской военной практике[85], сражавшиеся рядом с ним предпочли скрыть эту смерть от других воинов, чтобы она не стала причиной окончательного поражения. Павшего полководца могли скрытно вынести из гущи схватки и спрятать втайне от римлян. Если бы Спартак действительно погиб, покинутый всеми и окруженный врагами, тогда непонятно, почему «тело его так и не было найдено» (App. BC. I. 120). Вряд ли Красс упустил бы возможность поглумиться над погибшим противником, доставившим ему так много неприятностей.

О завершении того дня Аппиан писал: «Большое число спартаковцев еще укрылось в горах, куда они бежали после битвы. Красс двинулся на них. Разделившись на четыре части, они отбивались, пока не погибли все, за исключением шести тысяч», попавших в плен (App. BC. I. 120). В этом можно видеть указание на то, что в заключительной фазе столкновения с Крассом участвовали четыре легиона восставших, продолжавших сражаться в правильном строю. Как и многие утверждения Аппиана, фраза «погибли все», а «число убитых и установить было нельзя», в данном случае явно является гиперболой[86], также как непомерно завышенная цифра погибших в сражении у реки Силар воинов Спартака, приводимая Титом Ливием — 60 000 человек (Liv. Per. 97). Считается, что в битвах с участием римской пехоты на поле боя погибало не более половины разбитой армии[87].

В то же время римляне насчитали всего тысячу своих погибших солдат (App. BC. I. 120). На этой цифре римских потерь стоит остановиться особо. Ей можно доверять, ибо она вполне соответствует напряженному кровопролитному сражению. Вспомним, что столько же легионеров Юлия Цезаря погибло в 45 г. до н. э. на юге Испании при Мунде, в самой жестокой и, может быть, опаснейшей из всех битв этого известного полководца[88]. Недаром после нее он сказал своим друзьям, что «часто сражался за победу, теперь же впервые сражался за жизнь» (Plut. Caes. 16).

В итоге можно сделать вывод, что после смерти Спартака его войско отступило в относительном порядке и многие уцелели, поскольку преследование со стороны римлян, видимо, из-за наступления темноты, возобновилось не сразу. По словам Орозия, «...остальные, те кто, ускользнув из той битвы, бродили [по Италии], в ходе многочисленных облав были уничтожены различными полководцами» (Oros. V. 24. 8). При этом большинство спартаковцев остались на юге Италии, а ушедших в северном направлении уже в Этрурии полностью разгромил Помпей (Luc. Amp. Lib. mem. 45. 5). Поскольку их пятитысячный отряд по численности был равен легиону, можно предположить, что Спартак набрал его в Цизальпинской Галлии и эти люди просто возвращались в родные края. Превознося свои заслуги, с чувством исполненного долга, Помпей писал сенату: «в открытом бою беглых рабов победил Красс, я же уничтожил самый корень войны» (Plut. Crass. 11).

Естественно, плененные Крассом рабы не могли рассчитывать на милость торжествующих победителей. Их ожидала мучительная смерть на крестах, установленных вдоль Аппиевой дороги, протянувшейся от Капуи, где началось восстание, до ворот столицы. На основе несложных расчетов можно представить себе эту уходящую за горизонт цепочку крестов, отстоявших друг от друга на расстояние немногим более 30 м. Эту мрачную атмосферу расправы с восставшими рабами наглядно запечатлел в своем историческом полотне ««Проклятое поле». Место казни в Древнем Риме» художник Ф. А. Бронников[89]. Картина произвела в свое время настолько эмоциональное впечатление на европейскую публику, что кураторы выставки «Кровь Спартака. История римских рабов», проходившей в столице Италии в 2017 г., сделали ее главным живописным акцентом всей экспозиции.

С точки зрения римского менталитета, в демонстративной жестокости массовых казней не было ничего ужасного, ведь в данном случае речь шла о преступниках, пытавшихся нарушить привычный порядок вещей. В бесчеловечном приказе о распятии всех пленных вполне могли бы прозвучать слова, которые Тит Ливий вложил в уста Сципиона Африканского по поводу жителей испанского Илитургиса: «мы... наказываем их за вероломство, жестокость и злодейство. Наступил момент отомстить за гнусное избиение наших соратников. Пусть останется в веках суровый пример, чтобы никто никогда, ни при каких обстоятельствах, не осмелился обидеть римского гражданина или воина.» (Liv. XXVIII. 19. 8). Свою роль, видимо, сыграло и стремление Красса продемонстрировать, насколько его участие в разгроме армии Спартака превосходит довольно скромную победу Помпея. Их давнее соперничество теперь обострилось с новой силой. Ведь еще до событий Спартаковской войны самого богатого человека в Риме «мучило, что Помпей достиг замечательных успехов, предводительствуя войсками, что он получил триумф до того, как стал сенатором, и что сограждане прозвали его Магном, то есть Великим. И когда однажды кто-то сказал, что пришел Помпей Великий, Красс со смехом спросил, какой же он величины» (Plut. Crass. 7).

Сторонники и противники обоих полководцев в сенате долго и бурно обсуждали вопрос о том, кого же из них можно считать победителем в рабской войне. В конце концов, почести достались Крассу, но его надежды на желанный лавровый венок большого триумфа не оправдались. Теперь, когда угроза миновала, возобладало мнение, что война велась с недостойным противником и такой легкой победе больше подходит «зелень Венеры», т. е. венок из мирта. Дело было в том, что, с точки зрения римского права, враги — это те, кому римский народ объявляет официальную войну или они сами объявляют ее римскому народу, а беглые рабы — это всего лишь разбойники и грабители. В итоге Крассу был назначен малый триумф, или так называемая овация с награждением именно миртовым венком. Такое отличие предполагало следующее: одетый в тогу победитель въезжал с Форума на Капитолий не в триумфальной колеснице, а верхом на лошади или даже шёл пешком с венком на голове в сопровождении флейтистов и затем у главной городской святыни — храма Юпитера Капитолийского — приносил в жертву богам овцу. Единственным поощрением сверх традиционной программы, которого сумел добиться для себя Красс, стало вынесение, с учетом заслуг в деле спасения Отечества, специального сенатского постановления об увенчании его все-таки лавром, а не миртом[90].

Тем не менее все прекрасно понимали, какой серьезной опасности удалось избежать государству, ведь завершилась настоящая война, сплотившая более чем на два года все враждебные Риму силы на земле Италии. Конечно, римская военная машина была еще достаточно жизнеспособна, но восстание Спартака показало, что традиционные властные структуры республики в условиях существования многочисленного рабского окружения слишком слабы и неэффективны. С задачей укрепления основ социального порядка удалось справиться позднее только Римской империи. Если суммировать данные античных авторов об этой войне, то получится, что армия Спартака в столкновениях с римскими войсками одержала одиннадцать побед и захватила, по крайней мере, четыре города. Размах событий, связанных с этим движением, показал, каких высот может достичь искусство военачальника из варварской среды, прошедшего римское военное обучение. В числе усовершенствований, внесенных им в римскую военную организацию, можно отметить усиление роли кавалерии и легковооруженных частей, стремление сделать армию более маневренной, обеспечить своевременное получение за счет хорошо организованной разведки оперативной информации о противнике. Будучи великолепным тактиком, Спартак с успехом использовал засады применительно к условиям местности и в любой критической ситуации демонстрировал образцы умелого маневрирования. Неслучайно примеры, связанные с его именем, позднее были включены в трактат Юлия Фронтина «Стратегемы» как образцы преодоления в ходе военных действий неблагоприятных обстоятельств, а другой писатель — Марк Фронтон (ок. 100–170 гг. н. э.) — в своих письмах не раз называл Спартака великим полководцем (Front. Ep. ad Ver. II. 23; Princ. hist. 20).

Марк Лициний Красс. Мраморный бюст

Мессинский пролив. Современный вид со стороны Сицилии

Изображение миопарона на мозаике из Северной Африки

Реконструкция римских полевых укреплений I в. до н. э.

Карта действий армии Спартака зимой и весной 71 г. до н. э.

Прорисовка фрески из Помпей с изображением Спартака

Ф. А. Бронников. «Проклятое поле». Место казни в Древнем Риме» (1878)

Спартак погиб, но еще долго в Южной Италии, где в лесах и горах скрывались разрозненные группы его бывших воинов, тлели искры великого пожара, зажженного человеком, ставшим легендой. О новой вспышке войны беглых рабов упоминает Цицерон во второй речи против Гая Верреса (Cic. In Verr. V. 15. 38–39; 16. 40) по поводу событий 70 г. до н. э. в районе бруттийских городов Темеса и Валенция. Семь лет спустя в сенат поступили сообщения о «начинающихся в Капуе и Апулии восстаниях рабов» (Sallust. Cat. 30), для подавления которых потребовалась отправка из Рима специальной карательной экспедиции Квинта Метелла Критского. Видимо, он не добился какого-либо серьезного успеха, поскольку уже на следующий год мятежники объединили свои усилия, захватили хорошо знакомый им город Фурии и долго удерживали его под контролем. Видимо, тогда же, учитывая обстановку, сложившуюся на юге Апеннинского полуострова, некоторые участники заговора рвавшегося к власти аристократа Катилины стали привлекать на свою сторону рабов. Цицерон явно вспоминал великую рабскую войну, когда называл главного заговорщика «этим гладиатором» (Cic. Cat. I. 12) и говорил о том, что «в школе гладиаторов не найдется ни одного человека с преступными намерениями, который не объявил бы себя близким другом Катилины» (Cic. Cat. II. 5. 9). Возможный конечный итог выступления сторонников Катилины великий оратор, явно сгущая краски, представлял как победу рабов: «Если бы они сделались консулами, диктаторами, царями, им все-таки неминуемо пришлось бы уступить все это какому-нибудь беглому рабу или гладиатору» (Cic. Cat. II. 9. 19). Сенат даже постановил выслать гладиаторов из Рима в Капую и другие города Кампании, чтобы уберечь столицу от потенциальной угрозы. Впрочем, скоро основания для подобных опасений исчезли, когда «остатки захвативших Фурийскую область беглых рабов из войск Спартака и Катилины» уничтожил отряд пропретора Гая Октавия, отца будущего императора Октавиана Августа. И все-таки выступления рабов и гладиаторов против римских властей не стали лишь достоянием прошлого. Правда, масштабы более поздних событий были совершенно другие.

При императоре Тиберии в 24 г. н. э. на юге Италии возник обширный заговор рабов под руководством Куртизия, солдата-ветерана преторианской гвардии. Зачинщик волнений начал с тайных сборищ в Брундизии и расположенных поблизости городах, а затем открыто стал призывать «к борьбе за освобождение диких и буйных сельских рабов, обитавших в отдаленных горах посреди лесных дебрей». В этой ситуации как нельзя кстати для местных властей оказалось прибытие трех бирем[91], предназначенных для сопровождения и охраны морских путей. Команды этих кораблей были использованы против уже готовых выступить заговорщиков. Окончательно ликвидировал заговор срочно присланный из столицы с сильным отрядом трибун Стай, который «доставил самого вожака и ближайших сотоварищей его дерзости в Рим, уже охваченный страхом из-за великого множества находившихся в нем рабов, численность которых неимоверно росла» (Tac. Ann. IV. 27. 1–2).

В 64 г. н. э., в период правления императора Нерона, вспыхнуло восстание гладиаторов из Пренестинской школы в маленьком городке недалеко от Рима. Они предприняли неудачную попытку обрести свободу, но были быстро усмирены приставленной к ним бдительной воинской стражей. Тацит по этому поводу писал: «...а в народе, жаждущем государственных переворотов и одновременно трепещущем перед ними, уже вспоминали о Спартаке и былых потрясениях» (Tac. Ann. XV. 46). Последнее по времени упоминание о беспорядках такого рода относится к правлению императора Проба (276–282), когда в самом Риме около 80 гладиаторов перебили надсмотрщиков, вырвались на свободу и стали грабить все, что попадалось на пути (Zosim. I. 71, 3). Это послужило толчком для присоединения к ним всех недовольных властью, и ряды мятежников стали неуклонно расти. Для того чтобы справиться с этой опасностью, потребовалось вмешательство самого императора, который отправил войска, подавившие восстание.

Среди видных представителей римского общества рабские войны всегда рассматривались как позорное злодеяние, вопиющее отклонение от общественного порядка, и имя Спартака традиционно пользовалось дурной славой. Цицерон часто употреблял его как бранное прозвище по отношению к своим политическим противникам, например Марку Антонию. Скоро оно стало нарицательным в ряду имен прочих, в прошлом грозных, врагов государства. Для Горация (65–8 гг. до н. э.) Спартак ничем не лучше марсов, этрусков и Ганнибала. Юлий Капитолин в биографии императора Максимина Фракийца, характеризуя его как «жестокого зверя», естественно, не мог упустить возможности сравнения этого правителя со Спартаком.

Все же нельзя сказать, что отношение к бывшему гладиатору и вождю рабов всегда было только негативным. Напомним, что в свое время Саллюстий обращал внимание на усилия, приложенные Спартаком, чтобы обуздать бессмысленную жажду уничтожения, которой были охвачены многие его приверженцы. Позднее благородство Спартака, запрещавшего в своем лагере кому бы то ни было иметь золото и серебро, отмечал Плиний Старший в нелестном сравнении с развращенными согражданами. Очень высоко оценил душевные качества этого человека Плутарх. Даже Луций Флор, несмотря на всю неприязнь к вождю рабов, воспринимал его смерть как достойную героического полководца.

Проходит почти пятьсот лет после завершения Спартаковской войны, но и тогда мы находим отзвуки глубочайшего впечатления, произведенного на римлян постоянными поражениями консульских армий в войне с рабами, в строках Клавдиана (ок. 370–404), придворного поэта императора Гонория:

В том же духе высказывался еще более поздний автор — галло-римский поэт Аполлинарий Сидоний (ок. 430–486):

Совсем другие чувства звучат в одном из сохранившихся писем Квинта Аврелия Симмаха (ок. 340–402), ревностного защитника древних обычаев и противника христианства, не раз устраивавшего гладиаторские игры, чтобы отметить очередной этап в карьере своего сына. В 393 г., когда тот выдвинул свою кандидатуру на должность квестора, Симмаху пришлось столкнуться с массой сложностей при организации зрелищ. В частности, накануне игр три десятка пленных германцев из племени саксов задушили друг друга, чтобы не появляться на арене. Это был жестокий удар, и, по словам Симмаха, ему понадобилась вся его философия, чтобы перенести это несчастье. По поводу мужественного поступка гордых саксов он заявил, что «ничего не хочет слышать об этих негодяях, которые оказались хуже Спартака».

Как уже отмечалось, вновь имя вождя восставших рабов по-настоящему было извлечено из забвения лишь в эпоху Просвещения, и с этого времени оно навсегда вошло в арсенал образов мировой истории и культуры, органически включенных в контекст современной цивилизации. Не раз эта тема возникала в творчестве французских скульпторов в связи с революционными настроениями в Париже. Незадолго до Июльской революции 1830 г. Дени Фуатье (1793–1863) выставил в королевском дворце Тюильри мраморную статую Спартака, которая имела столь блестящий успех, что ее вскоре сняли (ради сохранения общественного спокойствия) из-за необычайного наплыва посетителей. Потом, в период Парижской Коммуны 1871 г., в саду Тюильри появилась скульптурная группа «Клятва Спартака» работы Луи-Эрнеста Барриаса (1841–1905).

В 1920 г. в Советской России был установлен первый в мире памятник Спартаку работы скульптора Михаила Блоха (1885–1920)[92]. Он представлял собой огромную десятиметровую полуобнаженную фигуру из гипса и дерева, которая позднее разрушилась сама собой. Ее фотографию даже поместили в настольный календарь с подписью: «Спартак — бессмертный вождь восстания рабов в древнем Риме. Эта колоссальная статуя, поставленная Петроградским Советом Рабочих Депутатов, высится у входа на остров Отдыха (бывший Каменный остров)». Тема восстания римских рабов присутствует и в созданном на музыку Арама Хачатуряна замечательном балете «Спартак», который, начиная с 1956 г., стал частым гостем на лучших сценах мира. В нем композитор отразил собственные впечатления от путешествия по Италии, где он увидел античные фрески, скульптуры, Колизей, казармы гладиаторов и те места, где когда-то происходили события, связанные с этим сюжетом.

Разумеется, восстание Спартака не раз пытались воплотить и в произведениях мирового кинематографа. Кстати, сомнительный приоритет в этом отношении также принадлежит Советской России. Дело в том, что в 1926 г. на Одесской кинофабрике приглашенным за валюту турецким режиссером Э. Мухсин-Беем была предпринята не слишком удачная попытка экранизации романа Р. Джованьоли[93].

Зато огромную известность получил нашумевший в прошлом широкоформатный фильм «Спартак», поставленный почти неизвестным тогда режиссером Стенли Кубриком в 1960 г. по написанному девятью годами ранее роману американского писателя-коммуниста Говарда Фаста (1914–2003). В разгар холодной войны этот автор, попавший в «черный список» за свои политические взгляды, получил известность в Советском Союзе и даже был удостоен в 1953 г. Сталинской премии «За укрепление мира между народами»[94]. Многим нравилась основная идея его книги о том, что никакая тирания не может возобладать над стремлением людей к свободе. В их числе оказался и знаменитый актер Кирк Дуглас (1916–2020), который не раз заявлял, что его всегда «привлекала ситуация, когда в центре повествования находится человек, расшатывающий систему и погибающий по ходу дела». Именно он исполнил главную роль и выступил в качестве генерального продюсера, собрав на производство кинокартины с участием 8,5 тысяч статистов астрономическую по тем временам сумму в 12 млн долларов. В итоге «Спартак» получил четыре «Оскара» и мировую известность. В 1967 г. этот фильм был приобретен для массового проката в СССР, где его посмотрели 63 млн зрителей.

Символично, что в финале фильма перед решающим сражением Красс говорит своим военачальникам, что его цель «развеять легенду о Спартаке», но это не удалось сделать ни персонажу, которого играл Лоуренс Оливье, ни в реальной жизни на протяжении более чем двух тысячелетий. Надо полагать, данная тема далеко не исчерпана[95] благодаря тому, что в легендарной истории этого античного героя, под покровом которой теряются черты реальной личности, присутствуют такие общечеловеческие ценности, как нетерпимость к рабству и угнетению, неистовая борьба за то, что является идеалом для всех времен и народов — счастье, свободу и справедливость.

Ч. Маккери. Цицерон, произносящий речь против Катилины (1888)

Марк Антоний. Мраморный бюст

Максимин Фракиец. Мраморный бюст

Д. Фуатье. Спартак (1827)

Л. Барриас. Клятва Спартака (1871)

Торжественное открытие памятника Спартаку в Петрограде (1920)

Apoll. Sid. — Аполлинарий Сидоний. Письма. / Пер. Н. Н. Трухиной // История Древнего Рима. Тексты и документы. Ч. 1. М., 2004.

App. BC. — Аппиан. Гражданские войны / Пер. С. А. Жебелева // Аппиан. Римские войны. СПб., 1994.

App. Iber. — Аппиан. Иберские войны / Пер. С. П. Кондратьева. // Аппиан Александрийский. Римская история. М., 2002.

App. Mithr. — Аппиан. Митридатовы войны / Пер. Л. Лукомского // Аппиан. Римские войны. СПб., 1994.

Apul. Asin. aur. — Апулей. Золотой осел / Пер. М. Кузмина // Античный роман. М., 2001.

Athen. — Афиней. Пир мудрецов / Пер. Н. Т. Голинкевича; Под ред. М. Л. Гаспарова. М., 2003.

Caes. BG. — Гай Юлий Цезарь. О галльской войне / Пер. М. М. Покровского // Записки Юлия Цезаря и его продолжателей. М., 1993.

Caes. BC. — Гай Юлий Цезарь. О гражданской войне / Пер. М. М. Покровского // Записки Юлия Цезаря и его продолжателей. М., 1993.

Cato. De agri cultura — Марк Порций Катон. Земледелие / Пер. М. Е. Сергеенко. М., 2008.

Cic. Cat. I — Марк Туллий Цицерон. Первая речь против Катилины / Пер. В. О. Горенштейна // Цицерон. Речи. Т. I. М., 1962.

Cic. Cat. II — Марк Туллий Цицерон. Вторая речь против Катилины / Пер. В. О. Горенштейна // Цицерон. Речи. Т. I. М., 1962.

Cic. De harusp. — Марк Туллий Цицерон. Речь об ответах гаруспиков / Пер. В. О. Горенштейна // Цицерон. Речи. Т. II. М., 1962.

Cic. Epist. — Марк Туллий Цицерон. Письма / Пер. В. О. Горенштейна. T. I–III. М.-Л., 19491951.

Cic. In Verr. — Марк Туллий Цицерон. Речь против Гая Верреса («О казнях») / Пер. В. О. Горенштейна // Цицерон. Речи. Т. I. М., 1962.

Cic. Tusc. — Марк Туллий Цицерон. Тускуланские беседы / Пер. М. Л. Гаспарова. М., 1975.

Claud. — Клавдий Клавдиан. Полное собрание латинских сочинений / Пер. Р. Л. Шмаракова. СПб., 2008.

Dig. — Дигесты / Пер. Л. Л. Кофанов и др. Т. 1–8. М. 2001–2006.

Diod. Sic. — Диодор Сицилийский. Историческая библиотека / Пер. И. Алексеева. Ч. I–VI. СПб., 1774–1775.

Eutrop. — Евтропий. Бревиарий от основания города / Пер. Д. В. Кареева и С. А. Сагумцевой. СПб., 2001.

Flor. — Луций Анней Флор. Две книги римских войн / Пер. А. И. Немировского // Малые римские историки. М., 1996.

Front. Strat. — Фронтин. Военные хитрости / Пер. А. Рановича. СПб., 1996.

Hor. Sat. — Гораций. Сатиры / Пер. М. Дмитриева // Римская сатира. М., 1989.

Liv. — Тит Ливий. История Рима от основания города / Пер. Г. С. Кнабе и др. Т. I–III. М., 19891993.

Iul. Capit. Duo Max. — Юлий Капитолин. Двое Максиминов /Пер. С. Н. Кондратьева // Властелины Рима. М., 1992.

Iuv. — Ювенал. Сатиры / Пер. Д. С. Недовича. СПб., 1989.

Isokr. Paneg. — Исократ. Панегирик / Пер. К. М. Колобовой // Исократ. Малые аттические ораторы. М. 2013.

Liv. Per. — Тит Ливий. Периохи книг 1-142 / Пер. М. Л. Гаспарова // Тит Ливий. История Рима от основания города. Т. III. М., 1993.

Oros. — Павел Орозий. История против язычников / Пер. В. М. Тюленева. СПб., 2004.

Plin. Nat. Hist. — Pliny. NaturaLis History. Vol. I–X. London, 1868–1944.

Plut. Aem. — Плутарх. Эмилий Павел / Пер. С. П. Маркиша // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. I. М., 1961.

Plut. Caes. — Плутарх. Цезарь / Пер. Г. А. Страта-новского и К. П. Лампсакова // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. II. М., 1963.

Plut. Cat. — Плутарх. Катон / Пер. С. П. Маркиша // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. III. М., 1963.

Plut. Crass. — Плутарх. Красс / Пер. В. В. Петуховой // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. II. М., 1963.

Plut. Pomp. — Плутарх. Помпей / Пер. Г А. Стратановского // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. II. М., 1963.

Plut. Sulla — Плутарх. Сулла / Пер. В. М. Смирина // Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Т. II. М., 1963.

Plut. Quaest. Rom. — Плутарх. Римские вопросы / Пер. Н. Брагинской // Плутарх. Моралии. М., Харьков, 1999.

Polyb. Hist. — Полибий. Всеобщая история / Пер. Ф. Г Мищенко. Т. 1–3. СПб., 1994–1995.

Sallust. Cat. — Гай Саллюстий Крисп. О заговоре Катилины / Пер. В. О. Горенштейна // Саллюстий. Сочинения. М., 1981.

Sallust. Hist. — Гай Саллюстий Крисп. История / Пер. В. О. Горенштейна // Саллюстий. Сочинения. М., 1981.

Strab. — Страбон. География / Пер. Г. А. Стратановского. М., 1964.

Suet. Aug. — Гай Светоний Транквилл. Август / Пер. М. Л. Гаспарова // Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1988.

Suet. Caes. — Гай Светоний Транквилл. Цезарь / Пер. М. Л. Гаспарова // Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1988.

Symm. — Симмах. Письма. / Пер. И. П. Стрельниковой // Памятники позднего античного ораторского и эпистолярного искусства. М., 1964.

Syn. De regno — Синезий Киренский. О царстве / Пер. Т. Г Сидаша // Синезий Киренский. Полное собрание творений. Т. 1. Трактаты и гимны. СПб. 2012.

Tertul. De spect. — Квинт Септимий Флорент Тертуллиан. О зрелищах / Пер. Э. Юнца // Тертуллиан. Избранные сочинения. М., 1994.

Val. Max. — Валерий Максим. Достопамятные деяния и изречения / Пер. С. Ю. Трохачева. СПб., 2007.

Veget. — Флавий Вегеций Ренат. Краткое изложение военного дела / Пер. С. П. Кондратьева // Греческие полиоркетики. Флавий Вегеций Ренат. СПб., 1996.

Veil. Pat. — Веллей Патеркул. Римская история / Пер. А. И. Немировского // Малые римские историки. М., 1996.

Zosim. — Зосим. Новая история / Пер. Н. Н. Болгова. Белгород, 2010.

Басовская Н. И. Спартак. Вечный символ // Человек в зеркале истории. М., 2009. С. 46–51.

Блаватская Т. В. Западнопонтийские города в VII–I вв. до н. э. М., 1952.

Васильев А. В. Модели поведения полководца на поле боя в республиканскую эпоху: соотношение личного выбора и коллективных ожиданий // Мнемон. Исследования и публикации по истории античного мира. 2018. Вып. 18. С. 28–40.

Горончаровский В. А. Спартаковская война. СПб., 2011.

Горончаровский В. А. Арена и кровь: мир гладиаторов. СПб., 2018.

Горсков В. Военное искусство Спартака // Военно-исторический журнал. 1972. № 8. С. 82–87.

Дельбрюк Г История военного искусства. Т. I. СПб., 1994.

Златковская Т. Д. Возникновение государства у фракийцев VII–V вв. до н. э. М., 1971.

Карышковский П. О. Восстание Спартака. М., 1958.

Ковалев С. И. К вопросу о датировке начала восстания Спартака // Вестник древней истории. 1956. № 2. С. 12–27.

Ковалев С. И. История Рима. СПб., 1986.

Кован Р. Римские легионеры 58 г. до н. э. -69 г. н. э. М., 2005.

Колобова К. М. Восстания рабов в античном обществе V–I вв. до н. э. // Проблемы всеобщей истории. Л., 1967. С. 7–16.

Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории. М., 2000.

Коптев А. В. Несколько замечаний о восстании Спартака [Электронный ресурс]. 2001. Режим доступа: http://ancientrome.ru/pubLik/articLe.htm?a= 1303409218, свободный (дата обращения: 04.09.2020).

Коржева К. П. Восстание Спартака в советской историографии // Вопросы истории. 1974. № 10. С. 118–134.

Короленков А. В. Квинт Серторий: политическая биография. СПб. 2003.

Крих С. Б. А. В. Мишулин и его Спартак // ВДИ. 2015. № 1. С. 178–189.

Кузищин В. И., Штаерман Е. М. Проблемы классовой структуры и классовой борьбы в современной историографии античности // Вопросы истории. 1986. № 10. С. 61–77.

Лесков В. А. Спартак. М., 1983.

Любимова О. В. Письмо Красса о вызове Помпея и М. Лукулла против Спартака: время и обстоятельства написания // Вестник Гуманитарного университета. 2013. № 2. С. 73–84.

Махлаюк А., Негин А. Римские легионы в бою. М., 2009.

Манникс Д. Идущие на смерть. М., 1994.

Мишулин А. В. Спартаковское восстание. М., 1936.

Мишулин А. В. Спартак. М., 1947.

Молев Е. А. Властитель Понта. Н. Новгород, 1995.

Моммзен Т. История Рима. Т. III. СПб., 2005.

Мотус А. А. Из истории восстания Спартака // Учен. зап. Ленингр. пед. ин-та. 1948. Т. 68. С. 60–65.

Мотус А. А. Рец. на кн.: Brisson J. P. Spartacus. P. 1959 // Вестник древней истории. 1966. № 4. С. 187–191.

Негин А. Е. Гладиаторские шлемы // Para bellum. 2006. № 26. С. 21–40.

Никишин В. О. О биографии Спартака до начала «рабской войны» // Studia historica. 2009. Вып. IX. C. 98-105.

Носов К. С. Гладиаторы. СПб., 2005.

Паолуччи Ф. Гладиаторы: обреченные на смерть. М., 2007.

Пенроз Д. Рим и его враги. М., 2008.

Сабин Ф. Лик римской битвы // Studia Historica. 2006. Vol. VI. С. 184–212.

Сергеенко М. Е. Помпеи. М.; Л., 1949.

Сергеенко М. Е. Простые люди Древней Италии. М., 1964.

Сергеенко М. Е. Жизнь в Древнем Риме. СПб., 2000.

Тессье Э. Спартак. Между мифом и историей. М., 2017.

Утченко С. Л. Кризис и падение Римской республики. М., 1965.

Утченко С. Л. Древний Рим. События. Люди. Идеи. М., 1969.

Утченко С. Л. Цицерон и его время. М., 1986.

Филдс Н. Восстание Спартака. Великая война рабов против Рима. М., 2011.

Хаббард Б. Гладиаторы. Битва за жизнь, славу и свободу. М., 2018.

Халдеев В. В. Проблемы восстания Спартака в работах Масаоки Дои // Вестник древней истории. 1984. № 4. С. 171–177.

Хёфлинг Г Римляне, рабы, гладиаторы. М., 1992.

Хлевов А. А. Морские войны Рима. СПб., 2005.

Циркин Ю. Б. Гражданские войны в Риме. Побежденные. СПб., 2006.

Чернышев Ю. Г. «Кто был ничем, тот станет всем» (к вопросу об идеологии восстаний рабов во II–I вв. до н. э.) // Античный полис. Проблемы социально-политической организации и идеологии античного общества. СПб., 1995. С. 155–166.

Штаерман Е. М. Расцвет рабовладельческих отношений в Римской республике. М., 1964.

Юнкельманн М. Гладиаторы. М., 2009.

Author attempts to consider available data of literary tradition about Spartacian revolt from the point of view of a militarypolitical situation and military art of that time. In particular, he analyzes favorite receptions of tactics of Spartacus: fight in mountain or cross-country terrains with destruction of opponents one by one, use of ambushes and other military cunnings, a skilful combination of defense and attacks. One can make the conclusion that there are no bases for assumption about principle differences between revolt's leaders. As a rule, division of the groups, which were placed in two strengthened camps, was accompanied by coordination of their further actions. Among improvements, which Spartacus has brought in his military organization, it is possible to note strengthening of a role of a cavalry and light armed divisions, aspiration to make army of more maneuverable due to disposal of bulky transports. Examples of other gladiatorial revolt (64 AD) emphasize scope of the events connected with Spartacian movement, turned in the real war which has rallied more than for two years all anti roman forces on the lands of Italy and played certain role in development of military art of a Classical world.

Владимир Анатольевич Горончаровский родился в 1954 г. в г. Ленинграде, в 1976 г. закончил исторический факультет Ленинградского государственного университета. В 1985 г. защитил кандидатскую диссертацию, а в 2005 г. — докторскую диссертацию на тему «Военное дело и военно-политическая история Боспора в середине I в. до н. э. — середине III в. н. э.». Руководил раскопками таких античных городов Северного Причерноморья, как Илурат и Лабрис (Семибратнее городище), а также первой российской археологической экспедицией на территории Республики Кипр, опубликовал десять монографий и более 240 научных и научно-популярных статей по античной истории и археологии. В настоящее время является ведущим научным сотрудником Института истории материальной культуры Российской Академии наук.

Она была опубликована в Берлине в 1793 г., см.: Meissner. Spartakus.

Только в 1960-е гг. была выработана более трезвая оценка интересующих нас событий: Штаерман. Расцвет рабовладельческих отношений в Римской республике. С. 30 и сл.; Утченко. Кризис и падение Римской республики. С. 142–148; Утченко. События. Люди. Идеи. С. 52–67.

Из зарубежных примеров можно упомянуть только славящуюся своими магазинами Via Spartaco в Милане.

Мишулин. Спартаковское восстание. С. 40; Крих. Мишулин и его Спартак. С. 178–189.

См., например: Коржева. Восстание Спартака в советской историографии; Кузищин, Штаерман. Проблемы классовой структуры и классовой борьбы в современной историографии античности. С. 61–77; Orena. Rivolta e rivoluzione; Armin. Spartacus; Guntor. Der Aufstand des Spartacus.

Границами Фракии служили Черное море и река Аксий (совр. Вардар) с одной стороны и Дунай и Эгейское море — с другой.

Velkova. Der Name Spartacus. S. 197.

В отношении происхождения Спартака общепринятой является конъектура, предложенная в 1955 г. профессором Геттингенского университета К. Циглером (Ziegler. Die Herkunft des Spartacus. S. 248-50). Он обратил внимание на то, что в сохранившемся тексте Плутарха (Plut. Crass. 8) речь идет о том, что Спартак был фракийцем из племени nomadikon — кочевников. Поскольку фракийцы вели оседлый образ жизни, исследователь пришел к выводу о допущенной средневековым переписчиком грубой ошибке: вместо nomadikon следует читать maidikon — то есть из племени медов.

В первый раз отряды наемной фракийской конницы в римской армии упоминаются в связи с событиями Югуртинской войны 111–105 гг. до н. э. (Sallust. Bell. Jug. 38. 6).

В качестве дополнительного штриха к его внешности можно добавить, что, как и большинство фракийцев, он, вероятнее всего, был русоволосым и голубоглазым. Когда спустя триста лет его сравнивали с императором Максимином (235238 гг. н. э.) родом из Фракии, то, возможно, это касалось также физических и нравственных данных: «...он выделялся своим огромным ростом. славился доблестью, отличался мужественной красотой, неукротимым нравом, часто проявлял справедливость...» (Jul. Capit. Duo Maxim. II. 2).

Zgusta. Die Personennamen griechischer Städte der Schwarzmeerküstе. S. 287; Detschew. Die thrakischen Sprachreste. S. 473.

Моммзен. История Рима. Т. III. С. 70 и сл. Впрочем, и в наши дни эта устаревшая версия преподносится порой как вполне реалистичная, см.: Басовская. Спартак. Вечный символ. С. 46–47.

Понтийское царство в тот период включало в себя значительную часть Малой Азии и практически все побережье Черного моря.

Kolendo. Comment Spartacus devientil esclave? P. 72.

Никишин. О биографии Спартака до начала «рабской войны». С. 103.

Этот знатный римлянин к тому времени уже был отцом будущего народного трибуна 58 г. до н. э. Клодия Пульхра (ок. 93–52 гг. до н. э.), родная сестра которого считается прототипом Лесбии в стихах поэта Катулла.

Естественно, в I в. до н. э. провинции с таким названием еще не было. Совершенно ясно, что Евтропий, использовавший в описании многих событий труд Тита Ливия, в данном случае отталкивался от реалий своего времени.

«Дигесты» — сборник извлечений из трудов авторитетных римских юристов первых веков нашей эры, составленный по приказу византийского императора Юстиниана I в 530–533 гг.

Она сопровождала своего мужа и в дальнейшем, вплоть до побега из гладиаторской школы в Капуе.

Судя по всему, именно там впервые появился обычай устраивать бои между обреченными на смерть пленниками или рабами. В сообщении Тита Ливия о решительной победе, которую римляне одержали над самнитами в 308 г. до н. э., отмечается, что они ограничились использованием трофейного вражеского оружия для украшения своего Форума, тогда как их союзники-кампанцы «обрядили в эти доспехи гладиаторов, дававших представления на пиршествах, и прозвали их «самнитами»» (Liv. IX. 40. 17).

Только император Адриан (117–138 гг. н. э.) ограничил подобный произвол, запретив делать раба гладиатором без его согласия, если, конечно, он не совершил преступление, за которое полагалось наказание гладиаторской школой.

Дословно термин «венатор» переводится как «охотник».

Сорокапятилетний возраст, которого сумел достичь продолжавший участвовать в играх гладиатор Ульпий Феликс, — это самый высокий предел, известный по дошедшим до нас надписям (Сергеенко. Простые люди древней Италии. С. 111).

Галл — один из ранних типов гладиаторов, часто имевших этническую окраску. Он именовался так по названию племени галлов (кельтов), в древности занимавших обширные территории в Западной и Центральной Европе.

Их численность по разным оценкам составляла от 30 до 78 человек.

Отметим, что очень редкое греческое имя Эномай явно не принадлежало его владельцу от рождения. Скорее всего, таким образом проводилась параллель с известным мифологическим персонажем, легендарным царем города Писа в Элиде. Он прославился своими победами в гонках колесниц и убийствами проигравших состязания женихов дочери. Это имя, наделенное особым смыслом, могло быть дано конному гладиатору, чтобы тот выступал под ним на арене.

Киликия — в древности юго-восточная область Малой Азии, служившая базой пиратских кораблей.

Легат — военный командир из числа бывших должностных лиц, обычно назначался сенатом по предложению консула.

Так его именует современник восстания Спартака римский историк Саллюстий. См. также: Broughton. The Magistrates of the Roman Republic. Р. 109.

Лесков. Спартак. С. 112.

Собственно, еще немецкий историк В. Друман (1786–1861) предположил, что восставшие спустились не с внешней стороны Везувия, а по внутренним расщелинам.

По количеству приведенных у Юлия Фронтина примеров успешных военных хитростей Спартака (их три), он лишь немногим уступает таким известным полководцам древности, как Алкивиад и Агесилай или Квинт Фабий Максим и Марк Антоний, и, уж во всяком случае, превосходит своего основного противника в будущем — Марка Лициния Красса (два примера).

Сестерций — мелкая серебряная монета весом около 1 г.

Сергеенко. Жизнь Древнего Рима. С. 253.

Консул — один из двух выборных высших римских магистратов, каждого из которых сопровождали двенадцать ликторов.

Италиками называли говорившие на италийских языках народы, населявшие центральную и южную часть Апеннинского полуострова и покоренные римлянами в V–III вв. до н. э.

Bodor. The ethnic and social composition of the participants in the slave uprising led by Spartacus. P. 89.

Махлаюк, Негин. Римские легионы в бою. С. 184.

Коннолли. Греция и Рим. С. 109.

Претор — вторая по значению должность в государственной структуре Древнего Рима, которая давала определенные гражданские, военные и судебные полномочия. После 80 г. до н. э. ежегодно избирались восемь преторов, которые после исполнения своих обязанностей отправлялись в следующем году в провинции для управления ими в ранге пропретора.

В текст Аппиана закралась ошибка — возникла путаница с именами выступивших против Спартака военачальников, претор Публий Вариний Глабр разделился на два персонажа: Вариния Глабра и никогда не существовавшего Публия Валерия (App. Bell. Civ. I. 116).

Broughton. The Magistrates of the Roman Republic. Р. 110.

Квестор — один из римских магистратов, мог прикомандировываться к военачальнику для ведения финансовых дел его армии.

Гай Тораний был в Риме достаточно известным человеком. Впоследствии, в 59 г. до н. э., он получил должность эдила вместе с Луцием Октавием, назначившим его опекуном своего сына Октавиана, будущего создателя Римской империи. Впрочем, расхождения в политических взглядах между воспитанником и опекуном обрекли Торания на смерть в числе прочих жертв проскрипций 43 г. до н. э.

Эта фраза показывает, что для тактики Спартака засады были обычным явлением.

Судя по этой фразе, Саллюстий и другие античные авторы, писавшие о восстании Спартака, не видели особых отличий между галлами и германцами и часто смешивали их. При этом нужно учесть, что после войн с кимврами и тевтонами конца II в. до н. э. в течение нескольких десятилетий серьезных военных столкновений римлян с германцами не было и вряд ли рабы германского происхождения в большом количестве поступали на рынки Италии.

Утверждение Плутарха относительно планов Спартака не вызывает особых сомнений у многих исследователей, см. напр.: Утченко. Цицерон и его время. С. 87; Masaoki Doi. Spartacus uprising and ancient Thracia. P. 13–26.

Эти римские политические деятели и в дальнейшем не раз выступали вместе, в частности, были цензорами 70 г. до н. э. и легатами Гнея Помпея в войне с киликийскими пиратами 67 г. до н. э. на Тирренском и Адриатическом побережьях Италии.

В отличие от Тита Ливия, в рассказе об этих событиях Аппиан приводит явно завышенную численность войска Крикса — 30 000 человек (App. Bell. Civ. 117).

Ср.: Brisson. Spartacus. P. 212–218.

Ср.: Дельбрюк. История военного искусства. С. 38.

Это построение могло быть вызвано тем, что возвышенность, занятая римлянами, подверглась нападению с двух сторон одновременно: см. Дельбрюк. Там же. С. 303.

Данное обстоятельство говорит о том, что разгром армии Геллия произошел недалеко от горы Гаргана.

Kamienik. Zwei episoden aus der geschichte des Spartacusaufstandes. S. 40–41.

После 95 г. до н. э. в Цизальпинской Галлии обычно находились четыре легиона (Brunt. Italian Manpower, 225 BC-14 AD. P. 343). Таким образом, военные силы под началом Манлия по численности не уступали тем, что уже успел разбить Спартак.

У Тита Ливия и Юлия Фронтина этот предводитель восставших именуется Ганником.

В древности ширина этого прохода составляла от 130 м до 1 км.

Переход линии Альп по «Карнизу» занимал четыре дня, тогда как через горные перевалы — около двух недель.

Халдеев. Проблемы стратегии Спартака. С. 181; Тессье. Спартак. С. 164.

Филдс. Восстание Спартака. С. 31.

Заметим, что у Помпея, воевавшего против такого серьезного противника, как Серторий, были в распоряжении всего шесть легионов.

Таким образом, можно сделать вывод, что потери консульских армий в кампании 72 г. до н. э. уменьшили их численный состав практически вдвое.

Любимова. Письмо Красса о вызове Помпея и М. Лукулла против Спартака. С. 81.

Отметим, что координированные действия размещенных в двух укрепленных лагерях войск, создававшие для противника реальную угрозу удара с двух сторон — это еще один неоднократно применявшийся Спартаком прием, заимствованный из римского военного искусства (Ср.: Liv. XXII. 40.5; 44. 1–3).

Почти тридцать лет спустя, в 43 г. до н. э., обвинитель и обвиняемый, Цицерон и Веррес, по настоянию триумвира Марка Антония были внесены в проскрипционные списки и затем убиты.

Молев. Властитель Понта. С. 121–122.

Ср.: Danov. Zur Geschichte des Spartacusauf-standes. S. 11.

Мотус. Из истории восстания Спартака. С. 60–61.

В этой связи можно вспомнить, что Ганнибал после вторжения в Италию, говоря о наградах, на которые могут рассчитывать его воины после завершения войны, прежде всего, упомянул землю и свободу от повинностей, поставив деньги на второе место (Liv. XXI. 45. 5).

Этот эпизод отражает большую роль конницы в армии Спартака в сравнении с традиционным соотношением пехоты и кавалерии в римском легионе.

Состоявшаяся в начале января 48 г. до н. э. переправа Юлия Цезаря с пятью легионами из Брундизия на Балканский полуостров, когда «пора бурь и ветров на море, и даже богу невозможно смирить силой стихию» (Plut. Caes. 37), была абсолютно уникальной десантной операцией.

См.: Блаватская. Западнопонтийские города в VII–I вв. до н. э. С. 166.

Как справедливо заметил Ж. Бриссон, «Спартак никогда не представлял такие будто бы отколовшиеся части их собственной участи» (Brisson. Spartacus. P. 236).

Все говорит о том, что в данном случае мы имеем дело с достоверными официальными данными.

Следует учитывать, что, скорее всего, это лишь часть добытых в свое время трофеев воинов Спартака.

Истоки реки Силар (совр. Селе), впадающей в Тирренское море, находятся на расстоянии около 150 км к востоку от Капуи, где начиналось восстание.

Эта битва, очевидно, произошла не позднее конца марта — начала апреля 71 г. до н. э., если учесть, что, согласно Аппиану, Красс окончил «гладиаторскую войну в шесть месяцев» (App. Bell. Civ. I. 121).

В конце марта солнце в этой части Италии встает в 06.42 и садится около 19.20.

Примипил — самый высокий по рангу центурион легиона. В римской армии младшими командирами — центурионами — становились наиболее храбрые и опытные солдаты.

По крайней мере, такая цифра фигурирует в образцовом издании «Римской истории» Веллея Патеркула, предпринятом Ж. Эллегуаром в 1983 г.

Ср.: Kamienik. Zwei episoden aus der geschichte des Spartacusaufstandes. S. 42–43.

В похожей ситуации командующий карфагенской армией в 256 г. до н. э., спартанец Ксантипп, также решил «лично возглавить кавалерийскую атаку и быть на острие опасности» (Diod. XXIII. 14. 2). Есть и более близкий по времени пример: Гней Помпей, выступивший в 83 г. до н. э. на стороне Суллы, в решающий момент, командуя кавалерийской атакой, поразил дротиком командира конницы в войске бывшего претора Луция Юния Брута. Это вызвало сначала беспорядочное бегство всадников, а затем и пехоты противника (Циркин. Гражданские войны в Риме. С. 142).

Подобный маневр предпринял позднее Юлий Цезарь при Фарсале, чтобы нейтрализовать действия конницы Помпея (Дельбрюк. История военного искусства. С. 380).

Васильев. Модели поведения полководца на поле боя. С. 28–40.

Ср.: Liv. III. 18. 8–9, где описывается гибель Публия Валерия Публиколы, консула 460 г. до н. э., когда второй консул занял его место, а «воины не заметили случившегося и одержали победу прежде, чем увидали, что сражались без полководца».

Если учесть, что в результате предшествовавшей победы Красса над отрядом Канниция и Каста в сражении, которое Плутарх назвал самым кровопролитным в этой войне, потери армии Спартака составили 12 300 человек, то в битве, где он погиб, не могло быть большего числа убитых. Кстати, тот же Плутарх в биографии Помпея (хотя возможно это просто повтор, но достаточно показательный) говорит, что Красс в своей последней битве этой войны «уничтожил двенадцать тысяч триста вражеских воинов» (Plut. Crass. 21).

Сабин. Лик римской битвы. С. 194–196; Metz. From Sumer to Rome: The Military Capabilities of Ancient Armies. Р. 83–91.

В сравнительном плане с известной долей скепсиса можно упомянуть потери римлян в ряде крупнейших сражений: 700 убитых при Киноскефалах, 350 при Магнезии, 100 при Пидне и 230 при Фарсале (Polyb. XVIII. 27; Liv. XXXVII. 44; Plut. Aem. 21; Caes. BC. III. 99).

Ф. А. Бронников (1827–1902) — русский живописец, большую часть жизни проживший в Риме, где он и похоронен. В 1882 г. его картину «Проклятое поле» приобрел для своей коллекции П. М. Третьяков. В настоящее время она находится в собрании Третьяковской галереи.

Позднее непомерное честолюбие Красса и его желание сравняться воинской славой со своими коллегами по триумвирату Помпеем и Цезарем подвигло победителя Спартака на войну с Парфией. В 53 г. до н. э. он погиб в сражении при Каррах, и его отрубленная голова была использована как театральный реквизит в трагедии Еврипида «Вакханки», на представлении которой присутствовали парфянский и армянский цари.

Бирема — гребной военный корабль длиной 30–38 м с двумя рядами весел.

Правда, первоначально скульптор назвал свое произведение «Освобожденный труд». Судьба М. Блоха сложилась трагично: уже осенью 1920 г. он был арестован ВЧК и расстрелян по подозрению в шпионаже в пользу Польши.

Она даже удостоилась упоминания в романе И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок», где «бородатый швейцар» важно говорит Бендеру: «Летошный год сняли немой фильм из римской жизни. До сих пор отсудиться не могут по случаю уголовщины». А по поводу художественных «достоинств» картины И. Ильф в записных книжках выразился следующим образом: «Легат посмотрел картину «Спартак» и приказал сжечь одесскую кинофабрику, как настоящий римлянин он не выносил халтуры».

Размер премии составлял 100 000 рублей, что по курсу того времени соответствовало 25 000 долларов.

Недавно эти события из истории Древнего Рима, правда, достаточно вольно, с изобилием сцен жестокости и секса, были воспроизведены в новом историческом сериале «Спартак — кровь и песок», съемки которого растянулись на три сезона (2010–2013).