Читателю, более или менее знакомому с военной историей эпохи древности, название этой книги может показаться несколько странным и наверняка вызовет вполне закономерный вопрос: «А что, разве у Сасанидов был какой-то военно-морской флот?!»

И в самом деле, согласно широко распространенному (по сути, общепринятому) мнению, древние государства, существовавшие на территории Ирана в постэллинистическую эпоху, т. е. Парфянское царство (II в. до н. э. — III в. н. э.) и Сасанидская держава (III–VII вв. н. э.), обладали лишь сухопутными армиями, состоявшими главным образом из пехоты и конницы (Сасаниды также располагали отрядами боевых слонов). Не будет большим преувеличением сказать, что вплоть до недавнего времени мало кто из историков, включая даже самых маститых ученых, применительно к указанному периоду мог бы с ходу назвать хотя бы одну-две боевые операции, в которых бы на стороне Ирана принимали участие военные суда.

Однако даже самые общепринятые научные представления имеют свойство со временем терять свою «общепринятость». Как бы банально это ни звучало, но наука, в том числе и историческая, не стоит на месте, и по мере расширения доступного нам круга источников, а также более глубокого знакомства с ними, рано или поздно возникает ситуация, когда прежние взгляды на ту или иную проблему подвергаются уточнению, а иногда и пересмотру.

Все сказанное выше в полной мере относится и к вопросу о военно-морском флоте Сасанидов. На протяжении более чем 200 лет изучения истории сасанидского Ирана исследователи, так или иначе касавшиеся военно-исторической проблематики, обращали внимание исключительно на действия сухопутной армии персов и словно не замечали содержащиеся в письменных источниках сообщения, свидетельствующие о наличии у Сасанидов военно-морского флота. Лишь с недавних пор в научных публикациях время от времени стала высказываться мысль о том, что персы, судя по всему, располагали не только кавалерией, пехотой и элефантерией, но и военными кораблями (Nicolle, 1996b, 15; Daryaee, 2003, 16; Agius, 2008, 55; Daryaee, 2009, 46, 135–136; Syvänne, 2015b, 98). Неслучайно в одной из своих недавних работ известный финский специалист И. Сивянне справедливо сетует на то, что «современные историки недооценивают военно-морские возможности Персидской империи» (Syvänne, 2015b, 98)^{1}.

Отчасти такая ситуация вполне понятна и легко объяснима. Действительно, все наиболее значительные события военной истории сасанидского Ирана были связаны с действиями сухопутной армии, в то время как добиться каких-либо заметных успехов на море Саса-ниды за более чем четырехвековую историю своего правления, несмотря на все прилагавшиеся ими усилия, так и не смогли. Кроме того, Сасанидское государство являлось державой, основные геополитические интересы которой были направлены на установление контроля над внутриконтинентальными территориями, непосредственно примыкающими к Ирану с запада (Северная Месопотамия, Армения) и северо-востока (Бактрия-Тохаристан), что заставляло персов уделять приоритетное внимание развитию прежде всего сухопутных войск. Стоит также отметить, что Сасанидам, в отличие от их великих предшественников, Ахеменидов, не удалось закрепиться в Восточном Средиземноморье, где располагались крупные портовые города и мощные судостроительные верфи, в связи с чем у персов объективно не было возможности обзавестись собственным флотом, способным противостоять военно-морским силам главного противника сасанидского Ирана на западе — Римской империи. Наконец, определенное влияние на формирование у персов «большой стратегии» с ярко выраженным «континентальным» характером, вероятно, оказали парфянские традиции в области военного дела, сохранявшиеся в сасанидском Иране на протяжении всей его истории и во многом определявшие организационную структуру персидской армии, ее стратегию и тактику.

Все это, безусловно, заставляло Сасанидов делать основную ставку на действия именно сухопутной армии, что, в свою очередь, отразилось и на характере исследований в области сасанидской военной истории, в которой, как было отмечено выше, военно-морской проблематике места фактически не нашлось.

Между тем, как было отмечено выше, исторические источники (прежде всего, письменные) содержат хотя и скудные, но от того не менее важные сведения о наличии у сасанидского Ирана военно-морского флота. Без учета этой информации наши знания о военной истории Сасанидов не могут считаться полными, а взгляд на общую картину эволюции военного дела персов (да и в целом Древнего Востока) — в определенной мере односторонним. В связи с этим основной целью предлагаемой вниманию читателей работы является всесторонний анализ содержащейся в доступных нам источниках информации о военном флоте сасанидского Ирана, ее интерпретация и на этой основе — характеристика персидских военно-морских сил в хронологическом (событийная история), пространственном (география боевых действий) и собственно военном (тактико-технические характеристики кораблей, их типы, численность и т. д.) измерениях.

Предваряя дальнейшее изложение, необходимо сделать важное терминологическое (а в какой-то мере и методологическое) замечание. Дело в том, что в военно-исторической литературе существуют определенные разногласия относительно наименования военных кораблей эпохи древности^{2}, а потому есть смысл уточнить используемые нами понятия. Под военным (боевым)^{3} кораблем в данном случае мы понимаем судно любого типа, используемое в военных целях. Примерно в этом же значении термин «военный корабль» используется как в современной военной науке (Чернавин, 1990, 52), так и в действующих международно-правовых документах. В частности, ст. 29 Конвенции ООН по морскому праву (Монтего-Бэй, 1982 г.) гласит: «Военный корабль [англ. warship. — В. Д.] означает судно, принадлежащее к вооруженным силам какого-либо государства, имеющее внешние знаки, отличающие такие суда его национальности, находящееся под командованием офицера, который состоит на службе правительства данного государства и фамилия которого занесена в соответствующий список военнослужащих или эквивалентный ему документ, и имеющее экипаж, подчиненный регулярной военной дисциплине». Из этого следует, что к военным кораблям относятся суда, во-первых, предназначенные не только для участия в морских сражениях (т. е. собственно боевые корабли), но и для перевозки войск либо военных грузов (десантные, транспортные суда и т. д.), а во-вторых, изначально не проектировавшиеся именно как военные корабли, но ставшие таковыми вследствие их использования в ходе боевых действий (например, торговые суда, осуществляющие транспортировку воинских контингентов).

И еще одно уточнение: использование Сасанидами военных кораблей ни в коем случае не означает, что сасанидский Иран являлся морской державой. Речь идет лишь о том, что в войнах, которые персы вели на протяжении нескольких веков буквально по всему периметру своих границ и которые составляют одну из важнейших страниц истории Сасанидской державы, определенная роль принадлежала и флоту. В конечном счете основой сасанидских вооруженных сил всегда оставались сухопутные подразделения, и именно они, за исключением отдельных (хотя и важных) эпизодов, сыграли ключевую роль в персидской военной истории. Об этом непременно следовало сказать, чтобы у читателя не возникло неверного представления о военном деле са-санидского Ирана в целом.

Первые, хотя и косвенные, сведения об использовании персами военно-морского флота относятся к эпохе правления основателя Сасанидской державы — шаханшаха Ардашира I Папакана (224–241). Уже в ходе борьбы за подчинение Ирана Ардаширу стала ясна опасность, исходившая от Аравии и угрожавшая самому сердцу Персидского государства — Парсу. В «Карнамаге [ «Книге деяний». — В. Д.] Ардашира» и «Шахнаме» повествуется о выступлении против Ардашира одного из южноиранских династов по имени Хафтвад^{4}, чьи владения располагались где-то на северном побережье Персидского залива (возможно — в Кермане (Justi, 1895, 124)).

Этот Хафтвад, согласно тем же «Карнамагу» и «Шахнаме», поклонялся некоему Червю (среднеперс. kirm) (в других интерпретациях — Змею или Дракону), в логово которого он свозил захваченную добычу. В связи с этим война Ардашира с Хафтвадом фигурирует в иранской эпической традиции, наиболее полно отразившейся в «Шахнаме» (в «Карнамаге» этот сюжет описан гораздо более лаконично) как борьба царя, олицетворяющего силы добра, с Червем, воплощением зла. Неизвестно, какие именно силы стояли за Хафтвадом и кем был он сам. По одной из версий (от себя добавим — весьма экзотической), он являлся могущественным пиратом, исповедовавшим индийский культ Нага (Shahbazi, 2002, 534–536), по другой, более реалистичной, — выступившим против Ардашира представителем местной парфянской знати (Widengren, 1956, 103).

В войне, начавшейся между Ардаширом и Хафтвадом, помощь последнему оказал один из его сыновей (Фирдоуси называет его Шагуем (Шахнаме. 116, 122)), который «пришел, перейдя через море [т. е. через Персидский залив. — В. Д.] с большим войском из арабов и оманцев, и отправился на битву с Ардаширом» (КДА. X, 6). В результате нескольких сражений, не всегда складывавшихся в пользу персов, противник все же был ими разгромлен. Как пишет Табари, в ходе решающей битвы Ардашир лично убил Хафтвада, поразив его мечом (Табари. 817); согласно же Фирдоуси, Хафтвад и его сын были взяты в плен и в последствии повешены (Шахнаме. 123). После поражения Хафтвада в руки персов попали и несметные сокровища, хранившиеся в святилище Червя (Табари. 817; Шахнаме. 123), а Ардашир стал хозяином всего южного побережья Ирана от Хузистана до Синда.

Война с Хафтвадом, несмотря на ее благополучный исход для персов, показала, что безопасность южных областей Персидского государства будет обеспечена лишь в том случае, если шаханшаху удастся предотвратить новые вторжения в Иран с территории Аравийского полуострова^{5}. В связи с этим Ардашир Папакан, помимо объединения под своей властью собственно Ирана, также должен был решать задачу борьбы с вторжениями в Парс арабов с территории Аравийского полуострова, и источники содержат неоднократные упоминания о боевых действиях Ардашира против арабов^{6}.

Очевидно, что не последнюю роль в развертывании сасанидской экспансии в Аравии сыграло и стремление Ардашира превратить Персидский залив в своего рода «внутренне море» Сасанидской державы с целью установления контроля над морской торговлей между Ближним Востоком (включая его римскую часть) с одной стороны и странами бассейна Индийского океана (прежде всего, Индией) — с другой (Howard-Johnston, 2017, 292). Судя по данным, сообщаемым средневековыми мусульманскими авторами (Динавари^{7} (Динавари. 45), Табари^{8} (Табари. 820), Йакут^{9} (Йакут. IV,522) и др.), Ардашир смог не только отомстить местным арабам за поддержку Хафтвада, но и закрепить за собой все восточное (Бахрейн^{10}) и юго-восточное (Оман) аравийское побережье вплоть до границ Йемена. При этом Табари отмечает, что в Бахрейне Ардаширом был построен город Паса-Ардашир (Табари. 820)^{11}, а Хамза ал-Исфахани^{12} сообщает об основании Ардаширом городов Рев-Ардашир и Батн-Ардашир (Хамза. 33–34), располагавшихся, соответственно, на восточном, иранском, и западном, т. е. аравийском, берегах Персидского залива (Whitehouse, Williamson, 1973, 31–32). Учитывая общую военно-политическую ситуацию в Иране эпохи правления Ардашира I, можно с большой долей уверенности предположить, что это были не только (и даже, вероятно, не столько) портовые города, но и укрепленные военно-морские базы. Рев-Ардашир и Батн-Ардашир держали под контролем прилегающие сухопутные и морские коммуникации, чтобы арабы не могли использовать их для совершения набегов на территорию Парса (Miri, 2012, XII–XVIII; Whitehouse, Williamson, 1973, 32). С предположением о том, что основанные Ардаширом на побережье Персидского залива города имели сугубо торговый характер, как полагает, в частности, Т. Дарьяи (Daryaee, 2003, 6, 16; Daryaee, 2009, 136)^{13}, вряд ли можно согласиться. В условиях, когда все силы основателя новой династии были брошены на разгром противников, подчинение территории Ирана и укрепление границ государства, постройка городов, не имевших военного значения, была бы неуместной расточительностью, а потому представляется маловероятной.

Появление на аравийском побережье опорных пунктов в виде крепостей Паса-Ардашир и Батн-Ардашир неизбежно предполагало установление прямого морского сообщения с их гарнизонами и, следовательно, создание Сасанидами каких-то военно-морских сил (по крайней мере, для транспортировки людей, продовольствия и снаряжения в крепости, расположенные на берегах Персидского залива).

Более подробный характер носят сведения источников о действиях персидского флота в I V в., в период правления шаханшаха Шапура II (309–379). Очень характерно, что, как и в случае с Ардаширом Папаканом, активизация «морской программы» Сасанидов была связана с арабами, вновь угрожавшими Парсу. Согласно Табари, за годы малолетства Шапура, родившегося в 309 г., арабы настолько осмелели, что уже «считали Парс своим пастбищем» (Табари. 838). Решение о вторжении в Аравию было принято царем после того, как ему исполнилось 16 лет (Табари. 838), из чего следует, что начало аравийских кампаний Шапура II нужно отнести к 325 г. Юный шаханшах жестоко покарал потерявших чувство меры соседей: сначала он стремительным ударом выбил арабов из Парса, а затем во главе отборного войска, состоявшего из тысячи «самых сильных и мужественных воинов», пересек Персидский залив и высадился на побережье Аравийского полуострова.

Вот как описывает действия персов в Аравии Табари:

Из приведенного отрывка можно сделать два вывода: во-первых, в данном случае мы можем совершенно точно констатировать использование персами кораблей для переброски войск в Аравию через Персидский залив (это является дополнительным, хотя и косвенным, подтверждением того, что так же в свое время мог действовать и Ардашир I); во-вторых, обследовать прибрежные острова в поисках бежавших туда арабов персы могли, опять же, только с помощью флота.

Судя по всему, Шапуру удалось усмирить арабов и установить свой контроль над побережьем и акваторией Персидского залива. Это, в свою очередь, оказало благотворное влияние на развитие здесь морской торговли и судоходства, на что прямо указывает позднеантичный римский писатель-историк Аммиан Марцеллин (ок. 330 — ок. 400), являвшийся современником Шапура. Аммиан, в частности, отмечает, что в Персидском заливе, «по берегам которого теснятся города и селения», можно наблюдать «оживленное движение кораблей» (naviumque crebri discursus) (Amm. Marc. XXIII, 6, 11). И хотя в данном отрывке речь, конечно же, идет о торговых судах, тем не менее, очевидно, что столь интенсивная торговля могла осуществляться только при условии контроля над морскими путями, а этого, в свою очередь, нельзя было бы добиться без помощи военного флота. В этой связи следует напомнить, что если даже в Персидский залив не заходили вражеские эскадры (нам об этом и в самом деле ничего неизвестно), то угрозу со стороны пиратов, в период древности являвшихся главным бичом морской торговли, никто не отменял.

Определенную роль в усилении позиций Ирана на морских коммуникациях при Ша-пуре II сыграла и деятельность этого царя по созданию новых опорных пунктов на побережье Персидского залива. Так, судя по всему, именно Шапуром на южном побережье Парса был построен город Сираф, игравший роль не только торгового порта, но и военно-морской базы (Whitehouse, Williamson, 1973, 33–35; Whitehouse, 1996, 342). Интересно, что крепостные укрепления Сирафа по целому ряду признаков очень напоминают некоторые римские крепости, располагавшиеся в Месопотамии: в обоих случаях мы видим полукруглые в плане, слегка вытянутые вдоль оси симметрии башни с нижним ярусом бойниц, по неизвестной нам причине расположенным на уровне головы (т. е. выше обычного). Зная о широко применявшейся Сасанидами практике переселения жителей захваченных городов на территорию Ирана, нетрудно предположить, что при возведении Сирафа были задействованы мастера, вывезенные персами из взятых ими римских крепостей.

Говоря о боевых действиях с участием персидского флота в эпоху правления Шапура II, нельзя обойти вниманием события рубежа 360-х — 370-х гг., когда Сасаниды в ходе борьбы с кидаритами на некоторое время овладели северной (т. е. расположенной на правобережье Амударьи) частью Бактрии-Тохаристана (Дмитриев, 2019, 56). Казалось бы, этот эпизод никак не может быть связан с военно-морской и вообще «корабельной» проблематикой, однако дело в том, что в 1984 г. в ходе раскопок на городище Кара-тепе в Старом Термезе был обнаружен фрагмент глиняной буллы с сохранившейся частью отпечатка геммы, изображающего судно с размещенными на нем воинами.

Детальный анализ этой находки был осуществлен Б. Г. Петерсом (Петерс, 1996; см. также: Ртвеладзе, 2012, 170). Вопросы, связанные с типологией и особенностями устройства изображенного на гемме корабля, будут рассмотрены нами ниже. Самое интересное заключается в том, что данный артефакт датируется рубежом IV–V вв., т. е. тем самым периодом, в течение которого Северная Бактрия, включая район Старого Термеза, находилась под контролем Сасанидов. Если предположить, что гемма была изготовлена именно в годы оккупации персами правобережья Амударьи, и учесть тот факт, что выбор сюжета для изображения был явно неслучайным, то вполне вероятно, что перед нами — отражение реальных военных событий (Петерс, 1996, 218–219), связанных с применением кораблей для переброски сасанидских войск по Амударье в ходе боевых действий Шапура II против кидаритов. Действительно, использование судов для транспортировки воинов в долине такой крупной реки, как Амударья, выглядит вполне закономерным, и, напротив, было бы странным, если бы персы не прибегали к такой практике^{16}. Изображенная на гемме операция с участием флота, скорее всего, оказалась успешной, поскольку сама эта гемма была вырезана, вероятно, именно в ее честь (Петерс, 1996, 219). Можно также допустить, что гемма из Кара-тепе принадлежала командиру действовавшей на Амударье сасанидской речной флотилии (Петерс, 1996, 219), поскольку в сасанидском Иране существовала традиция, согласно которой при назначении на какой-либо руководящий пост, в том числе военный, новоиспеченным начальствующим лицам вручались атрибуты их власти, среди которых был и перстень с печатью (Борисов, Луконин, 1963, 9; Кругликова, 1984, 148).

После смерти Шапура II и вплоть до начала VI в. Сасаниды были озабочены обороной своих рубежей от противников, угрожавших Ирану на среднеазиатском (эфталиты) и кавказском (гунны) направлениях. На границе с Римом наступило временное затишье. Во-первых, был урегулирован вызывавший постоянные конфликты «армянский вопрос»: в 387 г. Великая Армения была разделена между Римской империей и Персидским царством. Во-вторых, кочевники-гунны, вторгавшиеся на территорию Ирана из-за Кавказского хребта, зачастую не ограничивались разорением северо-западных областей Сасанидской державы, а совершали рейды в западном направлении, подвергая грабежу уже не персидские, а римские провинции. Это обстоятельство способствовало сближению Рима и Ирана и заставляло их совместными усилиями бороться с опустошительными вторжениями гуннов на свою территорию. В связи с этим на других направлениях каких-либо активных боевых действий, тем более с участием флота, персы не вели.

Однако ситуация кардинальным образом изменилась после того, как в Римской (Византийской) империи и сасанидском Иране к власти с разницей в несколько лет пришли правители, придерживавшиеся крайне агрессивной внешнеполитической линии и о тбросившие в сторону все прежние договоренности. Это были Юстиниан I (527–565) и Хосров I Ануширван (531–579). Неслучайно оба они заслужили у потомков прозвище «Великий» — это были действительно выдающиеся исторические личности, которым, по иронии судьбы, было суждено почти одновременно возглавить две соперничавшие между собой мировые державы и стать противниками, достойными друг друга.

Еще до вступления Юстиниана на трон, при императоре Юстине I (518–527), Византия постепенно начала переходить в наступление и расширять внешнюю экспансию, в том числе — и на востоке. Одним из проявлений усиления византийского влияния в ближневосточном регионе стало завоевание объединенным римско-аксумским^{17} войском химьяритского^{18} Йемена (525 г.) и, как следствие, установление полного контроля союзного Византии христианского Аксума над торговыми путями в Красном море. Важно и то, что между Йеменом и Ираном с давних пор существовали более или менее прочные связи, а потому события 525 г. были восприняты в Ктесифоне весьма болезненно. Наконец, как мы помним, подконтрольные Сасанидам территории на побережье Аравийского полуострова простирались как раз до границ Йемена, и перспектива получить на подступах к своим владениям потенциальный вражеский плацдарм персов явно не устраивала.

В любом случае, к началу правления Хосрова Ануширвана аксумское (а опосредованно — и византийское) господство в Йемене стало свершившимся фактом. Мириться с создавшейся ситуацией Хосров Великий не мог. В то же время, как бы ни хотел шаханшах изгнать из Йемена эфиопов-аксумитов и установить над юго-западной Аравией свой контроль, начавшиеся вскоре широкомасштабные войны с возглавляемой Юстинианом Византией не позволили ему заняться решением йеменской проблемы сразу после вступления на престол. Вернуться к ней Хосров смог только на завершающем этапе своего царствования. На это прямо указывает Масуди, когда говорит о том, что вторжению персов в Йемен помешали «войны с римлянами и другими народами» (Масуди. III, 163). Вполне вероятно, что отсрочка решения «йеменского вопроса» была обусловлена и тем, что стоявшей за аксумитами Византией до 565 г. управлял известный своей решительностью Юстиниан, в связи с чем усугублять и без того напряженные отношения с ромеями Хосров не считал разумным.

Ситуация резко изменилась после смерти Юстиниана. Его преемник и племянник Юстин II (565–578) явно уступал своему дяде и как политик, и как полководец. Хосров понял, что удобное для вторжения в Йемен время пришло. К активизации политики в отношении Йемена подталкивал Хосрова и проживавший при его дворе потомок и наследник изгнанных эфиопами йеменских правителей по имени Сайф ибн Зу-Йазан, пытавшийся во что бы то ни стало уговорить царя организовать поход в Йемен с целью ликвидации здесь аксумско-го владычества и рассказывавший Хосрову о баснословных богатствах Йемена. Как пишет Табари, хитрый Сайф смог убедить Хосрова в том, что в стране, откуда он, Сайф, родом (т. е. в Йемене), «горы полностью состоят из золота и серебра» (Табари. 947).

Справедливости ради заметим, что до того, как оказаться в Персии, Сайф искал покровительства в Константинополе, но Юстин I I не счел возможным отправить войско в далекую Южную Аравию. К этому времени все силы Империи были брошены на удержание недавно завоеванных Юстинианом итальянских владений, подвергавшихся нападениям лангобардов, и распыление сил не входило в планы императора. К тому же расходы на такую экспедицию были бы очень и очень значительны, а дивиденды для Византии от этого предприятия — весьма призрачны. Очевидно, сыграл свою роль и религиозный фактор: как-никак, а эфиопы были христианами (пусть и отколовшимися от Вселенской церкви из-за непризнания ими решений Халкидонского собора 451 г.), в то время как химьяриты являлись иудеями, которые всегда воспринимались византийскими властями как враждебная и потенциально опасная сила^{19}.

Характерно, что и Юстину II, и Хосрову Ануширвану Сайф предлагал одно и то же: изгнать из Йемена эфиопов и включить эту территорию в состав, соответственно, либо Византийской, либо Персидской державы. Иными словами, вопрос о возрождении здесь хоть сколько-нибудь самостоятельного государства, пусть de facto и полностью контролируемого Византией или Ираном, Сайфом даже не ставился. Вероятно, он был, как мы бы сейчас сказали, политическим реалистом и понимал, что при сложившейся в ближневосточном регионе системе международных отношений (по сути, являвшейся биполярной) небольшое государство окажется совершенно нежизнеспособным^{20}. Единственное, на что мог рассчитывать Сайф, — это стать наместником завоеванного ромеями или персами Йемена (забегая вперед, скажем, что так оно вскоре и произойдет).

К середине 570-х гг. решение об отправке в Йемен морского десанта было принято. Именно с этими событиями и связан очередной эпизод участия персидского военно-морского флота в боевых действиях.

Нашим главным источником в данном случае является «История пророков и царей» Табари, который озвучивает две практически идентичные и различающиеся лишь в деталях версии событий, пересказывая сначала ибн Исхака^{21} (Табари. 945–950), а затем — ибн Хишама^{22} (Табари. 950–956). Более лаконично, чем Табари, но в схожем ключе об этих событиях пишут Динавари (Динавари. 65), Масуди^{23}(Масуди. III, 163–167) и Саалиби^{24} (Саалиби. 617–618).

Из сообщаемых перечисленными авторами данных следует, что, уступив просьбам Сайфа и соблазнившись богатствами Йемена, Хосров в 575 г. направил туда восемь кораблей с войском на борту в количестве 800 человек. Командиром отряда был назначен некто по имени Вахриз.

Об этом Вахризе источники дают весьма противоречивую информацию, что делает его фигуру по-своему загадочной. Табари приводит две версии. Согласно первой, восходящей непосредственно к ибн Исхаку, Вахриз был одним из 800 заключенных, отличавшимся от остальных своим благородным происхождением (Табари. 948). По второй, заимствованной Табари у ибн Хишама и, скорее, не противоречащей первой, но дополняющей ее, Вахриз являлся высокопоставленным военным, офицером царской тяжелой кавалерии (асваран) (Табари. 953). По данным Хамзы, Вахриз был потомком Бахмана, сына Исфендияра, т. е. происходил из царского рода, и на самом деле носил имя «Хорзад, сын Нарсе», в то время как слово «вахриз» обозначало его титул (Хамза. 44; 110). Ибн Исхак (в изложении ибн Хишама) просто сообщает о том, что Вахриз был «из знатной семьи и благородного происхождения» (Исхак. 43). Динавари называет Вахриза «сыном Камджара» и отмечает, что на момент экспедиции ему было уже более 100 лет (кстати, на преклонный возраст Вахриза указывают и другие авторы) и что он был «одним из всадников и храбрецов, знатным человеком царского рода; он опасался за свою жизнь, и Хосров укрыл его в тюрьме» (Динавари. 65). Наконец, Масуди (Масуди. III, 163) и Саалиби (Саалиби. 616) сообщают, что Вахриз был царским наместником (спахбедом) в Дейлеме, и не включают его в число навербованных для похода заключенных-смертников.

В вопросе о том, кем же являлся Вахриз, нет единодушия и в современной историографии. Так, британские исследователи Д. Уайтхауз и Э. Уильямсон полагают (правда, не совсем понятно, на каком основании), что Вахриз был «отставным лучником» (retired archer) (Whitehouse, Williamson, 1973, 44), а их соотечественник Дж. Ховард-Джонстон придерживается мнения о том, что Вахриз все же был «заключенным, имевшим наиболее знатное происхождение и наилучший послужной список» (prisoner with the best lineage and record) (Howard-Johnston, 2010, 398). К. Э. Босворт, вслед за Ф. Юсти (Justi, 1895, 340), доверяет Хамзе ал-Исфахани и видит в слове «вахриз» не имя, а титул, однако отвергает сообщение Хамзы о том, что Вахриз принадлежал к царскому роду, считая это позднейшей легендой (Bosworth, 1999, 239, n. 591; Bosworth, 2002, 52).

Не менее противоречивую информацию сообщают источники и о способе комплектования экипажей кораблей, отправлявшихся на завоевание Йемена. По словам ибн Хишама, донесенным до нас Табари, Хосров, понимая, что результат экспедиции мало предсказуем, а сама она является, по сути, военной авантюрой, решил не рисковать своими воинами, а сформировать экспедиционный отряд из заключенных, приговоренных к смертной казни, отобрав тех из них, кто обладал мужеством и необходимым боевым опытом (Табари. 952). Согласно же другим данным, сообщаемым тем же Табари (правда, без каких-либо подробностей и ссылок на первоисточник), войско, направленное в Йемен, состояло не из приговоренных к смертной казни воинов, а из жителей Дейлема (дейлемитов) и некоторых соседних областей (Табари. 899). Схожая информация содержится в сочинении Саалиби (Саалиби. 617), по словам которого в войско Вахриза вошли, помимо выпущенных из тюрем заключенных, отряды дейлемитов и тюрок. Они, вероятно, и являлись теми самыми жителями «соседних областей», о которых пишет Табари.

Если принять во внимание приведенное выше указание Масуди и Саалиби, согласно которому Вахриз был наместником Дейлема, то версия о том, что направленный в Йемен отряд был сформирован преимущественно из дейлемитов, представляется весьма правдоподобной.

Сообщения Табари и Саалиби о смешанном этническом составе войска Вахриза, включавшего в себя, помимо дейлемитов, также тюрок и персов, находят дополнительное подтверждение в словах Табари (Табари. 948, 955) и Масуди (Масуди. III, 163) о том, что направленное в Йемен войско частично состояло из всадников. Хорошо известно, что на поле боя дейлемиты всегда выступали в качестве пеших воинов (Никоноров, 2005, 145), и если бы в йеменской экспедиции участвовали только они, то о присутствии в войске Вахриза кавалерии не могло бы идти и речи. В этой связи нельзя назвать последовательной позицию К. Э. Босворта, который, с одной стороны, утверждает, что все 800 воинов Вахриза были всадниками (Bosworth, 1983, 227), а с другой высказывает мнение о том, что, «вероятнее всего, они являлись дейлемитскими наемниками» (Bosworth, 2002, 52).

Скорее всего, упоминаемое Табари и Масуди кавалерийское подразделение было сформировано из персов и тюрок, у которых, в отличие от дейлемитов, конница всегда была основным родом войск (Дмитриев, 2018, 15–20; Худяков, 2007, 58). Возможность организации в данный период совместных персидско-тюркских действий, направленных против Византийской империи (пусть и опосредованно, путем удара по ее союзнику — Аксуму), косвенно подтверждается и тем, что в первой половине 570х гг. наметилось обострение отношений между Византией и Тюркским каганатом (Дмитриев, 2012, 513–514). В связи с этим участие тюрок в йеменской экспедиции Вахриза могло иметь не только сугубо военное значение, но и определенный геополитический подтекст.

Экспедиция погрузилась на корабли в порту под названием Оболла (Масуди. III, 164; Саалиби. 617)^{25}, располагавшемся при впадении Евфрата в Персидский залив, и двинулась в направлении Йемена.

Начало похода было омрачено внезапной трагедией: выходя в открытое море, два судна по неясной причине затонули. Арабские историки не сообщают ни о шторме, ни о нападении пиратов, ни о каких-либо других событиях, которые могли бы привести к гибели кораблей, и нам остается только гадать, из-за чего это произошло. Остальные же шесть судов благополучно достигли йеменского побережья и вошли в гавань Адена (Табари. 948). Здесь к отряду Вахриза присоединились местные химьяриты, недовольные аксумским владычеством. Вышедшая им навстречу объединенная армия эфиопов, переметнувшихся к ним химьяритов и неких «бедуинов», т. е. кочевых арабов, которой командовал аксумский правитель Йемена по имени Масрук, несмотря на свое многократное численное превосходство, была разгромлена (Масуди. III, 165; Саалиби. 617; Балами. II, 213). Масрук был убит лично Вахризом, который метким выстрелом из лука поразил вражеского военачальника прямо в голову. Правда, победа над аксумитами была омрачена гибелью Навзада — сына Вахриза.

Интересно также отметить, что накануне сражения Вахриз приказал сжечь корабли, на которых его отряд прибыл в Йемен (Масуди. III, 164; Саалиби. 617; Балами. II, 213). Это, по мысли персидского военачальника, должно было придать смелости его воинам, понимавшим, что теперь у них нет пути назад и биться им предстоит не на жизнь, а на смерть. В то же время для нас эта деталь важна тем, что она хорошо демонстрирует отношение персов к кораблям как чему-то второстепенному, чем при необходимости можно пожертвовать в угоду успехам сухопутной армией. Здесь невольно напрашивается аналогия с одним из эпизодов печально известной персидской экспедиции Юлиана Отступника (361–363), произошедшей в 363 г., когда император приказал поджечь суда, двигавшиеся параллельно армии по Евфрату (Amm. Marc. XXIV, 7, 4–6). Как полагал Юлиан, это должно было придать действиям его войска большую маневренность и увеличить численность действующей армии за счет высвобождения отрядов, вынужденных вместо участия в сражениях охранять корабли. Впрочем, если приказ Вахриза достиг своей цели и персы одержали верх над неприятелем, то поступок Юлиана имел роковые последствия для римлян и стал одной из причин провала всей кампании.

В результате разгрома Масрука с властью аксумитов в юго-западной Аравии было покончено, и царем (а по сути — наместником) завоеванного персами Йемена был поставлен Сайф ибн Зу-Йазан. После ухода персов новый правитель подверг оставшихся в Йемене эфиопов жестоким преследованиям. Как пишет Табари, он «ополчился на абиссинцев [эфиопов. — В. Д.] и начал убивать их; он приказывал вспарывать животы беременным женщинам и вырывать младенцев из их чрева. Он перебил почти всех абиссинцев, оставив в живых лишь немногих из них, чтобы обратить в рабство». Из этих эфиопов-рабов Зу-Йазан неосмотрительно сформировал отряд телохранителей-копейщиков, которые, что неудивительно, и убили его при первой же представившейся возможности (Табари. 957).

В качестве ответной меры Хосров направил в Йемен карательную (на этот раз — сухопутную) экспедицию во главе с уже знакомым нам Вахризом. Страна была вновь покорена персами, которые не стали повторять свою ошибку и оставили в столице Йемена, Сане, крупный гарнизон. Спустя еще некоторое время Йемен был окончательно превращен в сасанидскую провинцию, получившую статус марзбанства^{26}.

В связи с рассмотренными событиями обращает на себя внимание сообщение Табари о том, что незадолго до вторжения в Йемен Хосров перекрыл в районе Адена «часть моря, что находится между двумя горами и расположена со стороны Абиссинии, большими кораблями, скалами, железными колоннами и цепями и убил знатных людей той страны» (Табари. 898).

К. Э. Босворт считает эти слова Табари не более чем искаженным «упоминанием о южноаравийской экспедиции» 575 г. (Bosworth, 1999, 159, n. 401), однако с таким же основанием можно предположить, что в данном случае, помимо действительно имеющего место указания на будущие события в Йемене («убил знатных людей той страны»), более подробно описанные им в другом месте своего сочинения и рассмотренные нами выше, историк говорит и о мероприятиях Хосрова Ануширвана, предварявших йеменскую экспедицию. Вероятно, таким путем (перекрыв вход в Аденскую бухту?^{27}) Хосров стремился не допустить вероятной переброски в Йемен подкреплений из Аксума. Но проблема заключается в том, что, согласно Табари и другим авторам, до похода Вахриза персидские корабли и войска в этой части Аравии не появлялись, и потому непонятно, каким образом персам удалось осуществить блокировку «части моря» близ Адена без отправки сюда флота. В связи с этим возможны два предположения: либо морская экспедиция, предварявшая появление в Йемене войска Вахриза, все же была организована, но Табари по какой-то причине не упомянул о ней, либо море на подступах к Адену было перекрыто уже в ходе персидского вторжения в Йемен, однако Табари, опять же, умолчал об этом (скорее всего, из-за отсутствия в использованных им источниках каких-либо указаний на сей счет).

К периоду правления Хосрова Ануширвана относятся и сведения о завоевании персами Цейлона. Об этом сообщают по крайней мере три автора — Хамза аль-Исфахани (Хамза. 43), Табари (Табари. 965) и Саалиби (Саалиби. 615), хотя возникает впечатление, что все три автора передают разные варианты одной и той же традиции. Будь эти сведения достоверными, мы могли бы вполне уверенно говорить о наличии у персов действительно мощного военно-морского флота, способного совершать крупномасштабные операции не только в регионах, расположенных сравнительно недалеко от сасанидского Ирана, но и в отдаленных частях Индийского океана. Однако дело в том, что другие источники, и прежде всего, китайские, которые всегда уделяли внимание событиям, происходившим в Южной Азии, каких-либо сведений о подчинении Сасанидами Цейлона не содержат. Между тем очевидно, что в случае действительного захвата персами острова такая информация, учитывая крайнюю заинтересованность Китая в стабильной торговле с Западом, была бы обязательно зафиксирована китайскими историками. Показателен в этом отношении характер сообщений о покорении Хосровом Цейлона, содержащихся у Хамзы и Саалиби. Хамза, говоря о «величайших победах Хосрова Ануширвана», относит к ним, наряду с захватом «Серандиба» (Цейлона), и завоевание... Константинополя (!) (Хамза. 43), что, конечно же, является выдумкой и заставляет серьезно усомниться в достоверности остальных сведений, сообщаемых Хамзой в данном пассаже. Примерно в таком же панегирическом стиле описывает военные успехи Хосрова и Саалиби: он указывает, что, помимо «Сарандиба», власть Ануширвана распространялась на эфталитов, тюрок, индийцев (!) и даже китайцев (!!), а армия этого царя вообще «никогда не была побеждена», и «все, чего он хотел достичь, никогда не ускользало от него» (Саалиби. 615).

В связи с этим в современной историографии данный сюжет совершенно справедливо воспринимается либо как чистый вымысел (Bosworth, 1999, 264, n. 635), либо как результат закравшейся в источники путаницы (Мишин, 2014, 557). Однако, по мнению ряда специалистов, легенда о захвате персами Цейлона все же может иметь некоторые исторические основания, поскольку при Хосрове I и несколько десятилетий после его правления Иран находился на пике своего могущества, и на острове в этот период, судя по всему, безраздельно господствовали персидские торговцы (Whitehouse, Williamson, 1973, 44–45; Whitehouse, 1996, 345). Скорее всего, именно это обстоятельство и породило у позднейших авторов представление о том, что когда-то (конечно же, при Хосрове — самом могущественном и известном сасанидском шаханшахе, чье имя стало нарицательным для обозначения сасанидских царей, именовавшихся арабами «хосроями») Цейлон был захвачен персами военным путем. Кроме того, период правления Хосрова Ануширвана знаменуется общим усилением морской активности сасанидского Ирана, что также могло стать своеобразным фоном для возникновения подобных историй. Говорить же о реальном политическом контроле Сасанидов над Цейлоном, а тем более о какой-либо крупной военной экспедиции с целью его завоевания никаких серьезных оснований у нас нет.

О внимании, уделявшемся Хосровом Ануширваном развитию военно-морского дела, свидетельствует также то, что в годы правления этого царя Персия пыталась закрепиться и на Черном море. В данном случае особенно важно то, что сообщают об этом не средневековые мусульманские, а позднеантичные авторы, являвшиеся современниками Хосрова, — Прокопий Кесарийский и Агафий Ми-ринейский. Так, повествуя о событиях 541 г., Прокопий пишет о том, что к Хосрову прибыло посольство лазов с предложением перейти под власть персов; в качестве выгод, вытекавших из установления над Лазикой персидского протектората, послы, кроме прочего, указывали Хосрову на то, что персам в таком случае представится возможность «соприкоснуться с римским морем, построив суда в котором, о царь, ты без труда сделаешь доступным себе дворец в Византии. Никаких препятствий [у тебя] на пути не будет» (Proc. Bell. Pers. II, 15, 27). Как отмечает Прокопий, Хосров принял предложение лазских послов и отправил в Лазику «много леса, годного для строительства кораблей, никому не говоря, с какой целью он это сделал, на словах же заявляя, что он послал его для того, чтобы установить машины на стенах Петры^{28}» (Proc. Bell. Pers. II, 29, 1). Однако предприятие персов не увенчалось успехом: «Когда этот лес был доставлен в Лазику, то от удара молнии он неожиданно загорелся и обратился в пепел» (Proc. Bell. Pers. II, 29, 3).

О том, что постройка флота на Черном море действительно входила в планы Хосрова и что их реализация могла создать прямую угрозу Византии, пишет и Агафий: «Он [Юстиниан. — В. Д.] испытывал и опасения, что если персы одержат верх в войне и овладеют всей страной [Лазикой. — В. Д.], то у них уже не будет никаких препятствий к тому, чтобы, плавая без всяких опасений по Черному морю, вторгаться во внутренние области Римской империи» (Agath. II, 18). А о том, что морские вторжения особенно опасны, римляне прекрасно знали с очень давних пор. Так, еще Цицерон говорил о том, что «приморским городам угрожают опасности не только многочисленные, но и скрытые», а «враг, приходящий с моря на кораблях, может появиться раньше, чем кто бы то ни было будет в состоянии заподозрить возможность нападения» (Cic. De re publ. III, 6).

Однако планам персов по созданию своего флота на Черном море не суждено было сбыться, и причина этой неудачи заключалась вовсе не в уничтожении доставленной в Лазику партии леса случайным пожаром, как полагал Прокопий. Дело в том, что в ходе боевых действий в 540-х — 550-х гг. империи удалось выбить сасанидские войска из главных приморских городов Лазики — Петры и Фасиса^{29} — и, отрезав персов от морского побережья, похоронить все планы Хосрова по строительству флота на Черном море.

Последние упоминания о действиях сасанидского военно-морского флота относятся к завершающему этапу персидско-византийской войны 602–628 гг. В частности, «Хроника 724 г.» (Chron. 724. A.G. 937), Михаил Сирийский (Mich. Syr. XI, 3) и Агапий (Агапий. 458) сообщают о том, что в 622 г. Сасаниды овладели Родосом (согласно «Хронике 724 г.», персы даже взяли в плен «стратега», т. е. какого-то высокопоставленного византийского военачальника), а «Хроника 1234 г.» (Chron. 1234. 30) и Феофан Исповедник (Theoph. A.M. 6121) говорят о захвате персами многочисленных островов в Средиземном (Эгейском?) море, что дает веские основания считать Родос не единственной жертвой персов. Каких-либо деталей, связанных с этими событиями, источники не приводят. Поскольку своего флота в средиземноморском бассейне у персов не было, сам собой напрашивается вывод о том, что персидские войска доставлялись на острова либо византийскими кораблями, захваченными ранее в одной из гаваней империи (например, александрийской или антиохийской), либо судами, построенными для персов на египетских или сирийских верфях. По крайней мере именно так на раннем этапе своих средиземноморских завоеваний действовали арабы (Oman, 1993, 42), корабли которых относились к тому же типу, что и византийские парусно-гребные суда, и даже обозначались в источниках теми же терминами (Hocker, 1995, 95). В с вязи с этим слова Феофана о том, что в Финикии при захвате ее персами произошло «совершенное истребление и войска, и флота [курсив наш. — В. Д.] римского» (Theoph. A.M. 6121), следует расценивать как гиперболу, призванную подчеркнуть масштаб бедствий Византии, подвергшейся персидскому вторжению. Интересно, что персов хронист называет «народом Амолик», проводя тем самым явную параллель между описываемыми событиями и библейским сюжетом (Исх. 17:8-16), в котором повествуется о нападении племени амаликитян на возглавляемых Моисеем евреев, недавно вышедших из Египта. Произошедший почти одновременно с этим захват персами Родоса и ряда других средиземноморских островов указывает на то, что на самом деле византийский флот, скорее всего, не был уничтожен, а использовался персами для транспортировки своих войск.

Более обстоятельные сведения сохранились о другой, на этот раз — крайне неудачной военно-морской операции персов. Армянские историки Себеос (Себеос. 26) и Фома Арцруни (Ardzr. II, 3) (в данном случае почти буквально повторяющий слова Себеоса), жившие, соответственно, в VII и IX–X вв., сообщают о том, что на завершающем этапе персидско-византийской войны (вероятно, в 626 г.), после взятия Халкидона^{30}, большой отряд персов численностью в четыре тысячи человек предпринял попытку переправиться через Боспор с целью захвата Константинополя. Возможно, на такой шаг персидское командование отважилось именно после успешных рейдов по островам Средиземного моря, полагая, что и на этот раз Сасанидам будет сопутствовать удача.

Информация армянских авторов достаточно противоречива. С одной стороны, они вполне четко указывают, что целью акции персов был захват Константинополя. Однако Себеос тут же отмечает, что, погрузившись на корабли, персы «приготовились к морской битве с Византией». Осуществление десанта и участие в морском сражении — несколько разные вещи, и совершенно очевидно, что Себеос либо в первом, либо во втором случае допускает неточность. Учитывая весь опыт участия персидских кораблей в боевых действиях, нетрудно сделать вывод, что о каком-то преднамеренном участии персидской эскадры в морской битве с византийским флотом речи в данном случае идти не могло — персы явно планировали действовать по знакомой им схеме, используя суда исключительно в качестве транспортного средства для доставки десанта в район Константинополя. Кроме того, для персов вступать в открытое морское сражение с византийцами было бы безумием с чисто военной точки зрения: рисковать войском без крайней необходимости в ситуации, когда противник был заведомо сильнее и к тому же гораздо опытнее, противоречило всем правилам военного искусства, в том числе — персидского (Дмитриев, 2018, 119–120). По сути, об этом устами императора Ираклия, задающего персам риторический вопрос: «Неужели вы почитаете море сушей и хотите воевать с ним?», говорит и сам Себеос. Наконец, Арцруни называет участвовавших в десантной операции воинов всадниками, что полностью опровергает слова его предшественника о подготовке персов к морскому сражению с византийцами.

Как бы там ни было, флот персов вышел в море и, что закономерно, был полностью уничтожен византийским флотом (не исключено, что при помощи «греческого огня», хотя первое достоверное упоминание о применении этого боеприпаса византийцами датируется второй половиной VII в.). Все четыре тысячи находившихся на кораблях воинов погибли. После столь сокрушительного фиаско Сасаниды оставили все попытки высадиться на Балканах.

Говоря о событиях войны 602–628 гг. и участии в ней персидского флота, нельзя обойти вниманием по-своему загадочный сюжет, содержащийся в одном из жизнеописаний св. Иоанна Милостивого, патриарха Александрийского (610–619). В частности, речь идет о следующем пассаже:

События, описанные в приведенном отрывке, датируются, судя по всему, 617 г. (Grierson, 1950, 82; Foss, 1975, 724; Martindale, 1992, 137), и некоторые исследователи рассматривают их как попытку (и, судя по всему, успешную) персов высадиться на Кипре и овладеть островом (Foss, 1975, 724). Основным аргументом при этом является трактовка имени упомянутого в тексте полководца (Аспагурий) как персидского (Foss, 1975, 724; Justi, 1895, 46), из чего делается вывод о том, что и войско, подошедшее во главе с ним к Кипру, было персидским. Кроме того, взятие Кипра было бы весьма логичным и с чисто военной точки зрения: захват острова позволил бы Сасанидам установить контроль над морскими коммуникациями, связывавшими Константинополь с восточными провинциями Империи. Это стало бы важным шагом на пути к окончательному завоеванию персами Египта, где в это время уже шли боевые действия. Наконец, морская экспедиция персов на Кипр вполне могла иметь место по той причине, что к этому времени сасанидский военачальник Шахрвараз уже овладел Антиохией и другими портовыми городами Восточного Средиземноморья. Значит, персы явно располагали флотом, а сомнение в этом Дж. Мартиндейла, автора третьего тома «Просопографии Поздней Римской империи», является малообоснованным (Martindale, 1992, 137).

И все же процитированные строки вызывают слишком много вопросов с точки зрения достоверности содержащейся в них исторической информации. Прежде всего, странно, что ни в одном другом источнике о нападении персов на Кипр не упоминается, в то время как о захвате Родоса — гораздо менее значимого в военном отношении объекта — сообщают, как было отмечено выше, сразу несколько авторов. Нельзя считать убедительным аргументом, свидетельствующим о т ом, что атаковавший Кипр военачальник был персидским подданным, и иранское имя последнего. Римско-византийская история знает достаточно много случаев, когда имперские полководцы имели иранские (в том числе персидские) корни и носили соответствующие имена (Дмитриев, 2011) — чего стоят хотя бы аланы Ардавур и Аспар, всесильные временщики при императорах Маркиане (450–457) и Льве I Макелле (457–474)! Кроме того, активные действия персидского флота в период войны 602628 гг., о которых мы располагаем достоверной информацией, достаточно «кучно» датируются 620-ми гг., и гипотетическая кипрская экспедиция Сасанидов на этом фоне выглядит, выражаясь языком статистики, выпадающим (а значит, вызывающим сомнения в своей достоверности) значением. Да и отвлекать силы с главного в то время египетского направления было бы для персов большой ошибкой. В связи с этим, а также учитывая, что агиографическая литература вообще является весьма специфической группой источников, требующей чрезвычайно осторожного отношения к содержащейся в ней исторической информации, представляется, что однозначно трактовать нападение Аспагурия на Кипр как акцию, предпринятую именно персами, мы пока (т. е. до появления новых источников) не можем. Вполне возможно, что прав был Ф. Грирсон, по мнению которого в текст жития Иоанна Милостивого закрался анахронизм и на самом деле в нем говорится не о персидском нападении на Кипр, состоявшемся в 617 г., а о более ранних событиях, связанных с восстанием против императора Фоки (602–610), возглавленным Ираклием (610–641) и его родственником Никитой. В таком случае Аспагурий, скорее всего, был одним из офицеров Никиты, направленным в 609 г. на Кипр и с помощью Иоанна Милостивого, уроженца этого острова, успешно решившим задачу привлечения киприотов на сторону восставших (Grierson, 1950, 82–83). Это, в свою очередь, хорошо объясняет и факт поставления в 610 г. Иоанна, ранее не имевшего каких-либо прочных связей с египетскими христианами и вообще не являвшегося ни монахом, ни священнослужителем, ни аскетом (Дмитрий Ростовский, 2010, 261; Rapp, 2004, 123), патриархом Александрийским — предстоятелем третьей по чести (после Рима и Константинополя) Церкви в тогдашнем православном мире.

В 628 г. война завершилась полной победой Византии, а спустя еще несколько лет Сасанид-ская держава пала под ударами арабов. Однако отдельные упоминания о персидском флоте мы встречаем в источниках, сообщающих о событиях более позднего времени. Так, согласно «Истории династии Тан», в 758 г. в ходе совместной арабско-персидской экспедиции был разорен и сожжен южнокитайский порт Гуанчжоу (Кантон) (Hassan, 1928, 99)^{31}. Иначе говоря, в течение еще целого столетия после крушения империи Сасанидов персидский флот, пусть и являясь частью арабских вооруженных сил, продолжал существовать. В сочетании с рядом других фактов (использование арабами при постройке своего флота персидских ремесленников (Oman, 1993, 42; Nicolle, 1996a, 47), многочисленные заимствования в области морской терминологии в арабском языке из персидского (Hourani, 1975, 65), внимание позднейших арабских авторов к опыту персидских мореплавателей (Ferrand, 1924, 193–257) и др.) это дает нам все основания считать персов в какой-то мере учителями арабов в области военно-морского дела. Причем, как показали дальнейшие события, ученики намного превзошли своих учителей и неоднократно громили прекрасно подготовленный и вооруженный по последнему слову тогдашней военной техники византийский флот.

В предшествующей главе мы рассмотрели сасанидский военно-морской флот сточки зрения событийной истории и выявили те эпизоды, в которых он сыграл заметную (а подчас — и определяющую, как, например, во время йеменской экспедиции 575 г.) роль входе боевых действий. В данной же части книги речь пойдет главным образом о том, что представляли собой использовавшиеся персами боевые корабли, или, выражаясь с помощью современной терминологии, каковы были их тактико-технические характеристики, типы и функции. Но прежде, чем перейти к анализу имеющегося в нашем распоряжении источникового материала, следует сделать несколько важных замечаний.

Во-первых, говоря о военно-морском флоте Сасанидов, действовавшем в двух бассейнах — в Индийскоокеанском (против арабов и эфиопов) и Средиземноморском (против византийцев), — необходимо учитывать, что традиции мореплавания и судостроения в западной части Индийского океана и в Средиземном море изначально имели разные истоки и сильно отличались друг от друга. Для Средиземноморья начиная с рубежа II–I тыс. до н. э. было характерно строительство парусно-гребных судов (Шершов, 1952, 21–22) с использованием для закрепления бортовых досок на поперечном наборе (шпангоуте) корабельного корпуса деревянных нагелей или железных гвоздей. С конца V — начала VI вв. н. э., т. е. начиная с ранневизантийской эпохи, данный тип кораблей стал известен под названием дромон (греч. δρόμων; от δρόμος — «бег», «форсированный марш») (Pryor, Jeffreys, 2006, 123–128; Pryor, 2017, 401)^{32}, который, в свою очередь, представлял собой результат эволюции римской либурны (лат. liburna)^{33}.

В западной же части Индийского океана примерно в тот же или чуть более поздний период сложился иной тип морских судов, на сегодняшний день фигурирующих в литературе под арабским названием дау, которое, в свою очередь, является заимствованием из суахили — одного из языков населения Восточной Африки (Leeuwe, 2005, 107–113). Местом рождения дау, вероятнее всего, следует считать западное побережье Индии, в древности обладавшей богатыми древесными ресурсами, от которых к настоящему времени мало что осталось. Главные отличительные черты дау состоят в полном (или почти полном) отсутствии гребных весел и креплении досок, образующих бортовую обшивку, к шпангоуту корабля с помощью не гвоздей, а, как это ни странно, веревок (Casson, 1971, 9, 201; Vosmer, 1997, 50; Agius, 2008, 161–165).

Различия в технологиях кораблестроения в Средиземноморье и бассейне Индийского океана применительно к рассматриваемой нами эпохе весьма точно охарактеризовал Прокопий Кесарийский:

Интересно, что живший на рубеже XIII–XIV вв. знаменитый итальянский купец и путешественник Марко Поло, посетивший Персию во время своего путешествия в Китай, описывает корабли, увиденные им на побережье Персидского залива, в схожем ключе:

А вот описание индийских кораблей, составленное современником Марко Поло, францисканским монахом Джованни Монтекорвино:

Как мы видим, за семь с лишним столетий технологии судостроения в западной части бассейна Индийского океана и, соответственно, характеристики кораблей практически не изменились.

Интересно также отметить и тот факт, что, в отличие от Средиземноморья, где дромоны и другие подобные им корабли (триеры, биремы, либурны и т. д.) можно встретить лишь в качестве музейных экспонатов либо туристических объектов, в акватории Индийского океана суда типа дау продолжают активно использоваться местными жителями и по сей день (Casson, 1971, 9).

В связи с этим очевидно, что говорить о тактико-технических характеристиках кораблей, использовавшихся Сасанидами, следует с учетом региональной специфики театра боевых действий, о котором идет речь в том или ином конкретном случае.

Во-вторых, нельзя не отметить тот факт, что подавляющее большинство сведений о персидских судах содержится в текстах восточного происхождения — прежде всего, сочинениях персидско-арабских, а также китайских, сирийских и армянских авторов. Обусловлено это тем, что в Средиземноморском бассейне (а значит, и в поле зрения позднеантичных историков) персидский флот появился только в 620-х гг., т. е. в самом конце существования Сасанидской державы, и действовал очень непродолжительное время: наиболее ранние сообщения об использовании Сасанидами кораблей в ходе боевых действий на Средиземном море датируются 622 г. (Chron. 724. A.G. 934; Агапий 458; Mich. Syr. XI, 3), самые поздние -626 г. (Себеос. 26; Ardzr. II, 3). В северо-западной же части Индийского океана (прежде всего в Персидском заливе, Красном и Аравийском морях) боевые действия с участием флота происходили, хотя и весьма эпизодически, на протяжении практически всей истории сасанидского Ирана, начиная сАрдашира Папакана и, как минимум, до эпохи правления Хосрова Ануширвана (Дмитриев, 2017, 34–44). В связи с этим произведения позднеантичной литературы, традиционно играющие основную роль при изучении военного дела Сасанидов, в данном случае являются недостаточно информативными и отходят на второй план, уступая место сочинениям восточных писателей, гораздо лучше осведомленных о действиях персидского флота.

Специфика источниковой базы изучения истории военно-морского флота Сасанидов состоит и в том, что мы, к сожалению, не имеем ни одного оригинального изображения, на основе которого можно было бы судить о том, как выглядели персидские военные корабли сасанидской эпохи. Косвенное отношение к рассматриваемой теме могут иметь лишь немногочисленные граффити, происходящие из Египта. Практически все они содержат изображения кораблей, которые по ряду внешних признаков (прежде всего, отсутствию гребных весел) и лишь весьма предположительно могут быть классифицированы как дау или какие-то близкие к ним по типу суда. Лишь на одном рисунке мы четко видим кормовую часть корабля, снабженного не только рулевым, но и многочисленными гребными веслами, что дает основание отнести его к разряду парусно-гребных судов средиземноморского типа. Все эти изображения отражают, скорее всего, не персидские, а египетские (а еще точнее — коптские (Günsenin, Riethun, 2012, 157–164)) реалии и к тому же могут относиться не к морским, а к речным судам. Тем не менее они представляют собой свидетельство распространенности в рассматриваемый период кораблей, схожих по своей конструкции с дау, вплоть до Северо-Восточной Африки.

Почти полностью отсутствуют какие-либо конкретные данные об устройстве, размерах, снаряжении персидских кораблей и в письменных источниках. По сути, единственным исключением в данном отношении является сочинение китайского буддийского монаха Ицзина (635–713), которое содержит некоторые сведения, относящиеся к техническим характеристикам персидских кораблей и в какой-то мере проливающие свет на интересующий нас вопрос. В путевых заметках Ицзина, повествующих, помимо прочего, о путешествии их автора на персидском^{34} судне из южнокитайского порта Гуанчжоу в Индию, содержится мимолетное упоминание об оснастке корабля.

В частности, автор сообщает о попарно свисавших (вероятно, с рей или мачт) веревках длиной в 100 локтей, а также о больших парусах, состоявших из сшитых между собой пяти кусков ткани, причем во время сильной бури два паруса были сорваны и унесены ветром (Ицзин. XXIX–XXX), что, впрочем, не помешало кораблю благополучно добраться до пункта назначения (вероятно, утраченные паруса были заменены запасными).

Упоминание Ицзина о двух парусах большого размера позволяет сделать вывод, что описанный им персидский корабль имел не одну, а как минимум две (по числу парусов) или даже три (если допустить, что во время шторма один парус все же уцелел) мачты^{35}. По крайней мере, такие характеристики не противоречат тем, которыми обладали крупные византийские корабли позднеантичной эпохи (Dolley, 1948, 51–52; Pryor, Jeffreys, 2006, 240, n. 248). Сведения Ицзина в целом согласуются и с сообщением китайского автора VIII в. Хой Чао о том, что персы «привычны к плаванию на больших [курсив мой. — В. Д.] кораблях», с помощью которых они могли достигать побережья Цейлона, Африки и даже Китая (Hirth, 1913, 205). Очевидно, что крупное водоизмещение персидских судов, ходивших в северной части Индийского океана, предполагало и соответствующее парусное вооружение.

Исходя из упоминания монаха о длине спускавшихся на палубу веревок, можно попытаться определить высоту мачты (или мачт) судна, на котором он плыл. Если взять за основу указанную Ицзином величину (100 локтей), то мы получим длину мачт порядка 25–30 м^{36}, что примерно в три раза превосходит аналогичные показатели византийских кораблей того времени, высота мачт которых составляла 8-11 м (Pryor, Jeffreys, 2006, 244, 388; Pryor, 2017, 406). Ицзин, не будучи специалистом в области морского дела и не разбираясь в такелажной оснастке, мог оценить длину веревок приблизительно, употребив выражение «длиной в 100 локтей» в значении «очень длинные», и в таком случае приведенные им данные вряд ли следует воспринимать буквально. Однако высота мачт ок. 30 м не будет казаться запредельной, если принять во внимание, что судно, на котором путешествовал Ицзин, было предназначено для преодоления больших расстояний в водах не только Индийского, но и тайфуноопасного Тихого океана, а значит, должно было иметь более крупные (по крайней мере, по сравнению с византийскими дромонами) размеры как корпуса корабля, так и установленных на нем мачт. Если это так (а серьезных оснований сомневаться в достоверности данных Ицзина и Хой Чао у нас нет), то можно говорить о том, что персы владели навыками постройки крупных судов, рассчитанных на длительное плавание не только во внутренних (например, в Красном море или Персидском заливе), но ив окраинных морях северной части Индийского и западной части Тихого океанов.

В связи с вопросом о технических характеристиках персидских судов целесообразно рассмотреть имеющиеся у нас, хотя и немногочисленные, сведения о количественном составе экипажей персидских кораблей, поскольку такого рода данные позволяют составить некоторое представление о грузоподъемности и вместительности судна. Фактически мы имеем лишь одно более или менее конкретное указание на численность команды, находившейся на борту перевозившего ее персидского корабля, — это данные Ибн-Исхака, дошедшие до нас в изложении Табари (Табари. 945–956), а затем пересказанные другими мусульманскими историками, в частности Масуди (Масуди. III, 163–167) и Саалиби (Саалиби. 617–618). Согласно этим сообщениям, на восьми кораблях (два из которых, впрочем, вскоре после выхода в море затонули вместе с экипажами), перевозивших в 575 г. войско под командованием полководца Вахриза в Йемен для изгнания оттуда союзных Византии аксумитов, находилось 800 человек. Из этого следует, что во время йеменской экспедиции каждое судно перевозило примерно по 100 человек. Отметим, что для византийских дромонов экипаж численностью в 100–150 человек также был вполне обычным, почти стандартным явлением (Pryor, Jeffreys, 2006, 192, 255, 256, 259 и. т. д.)^{37}, из чего можно сделать вывод, что в данном отношении корабли Сасанидов, использовавшиеся в се веро-западной части Индийского океана и предназначенные для плавания в прибрежных водах Персидского залива, Аравийского и Красного морей, соответствовали средним показателям византийских военных судов, а потому имеющиеся у нас сведения о грузоподъемности византийских дромонов, составлявшей около 30 т (Pryor, Jeffreys, 2006, 304, 360), могут быть в целом применимы и к персидским кораблям^{38}.

Что касается функций сасанидских военных судов, то сообщения средневековых мусульманских (Табари (Табари. 839, 945–955); Динавари (Динавари. 65), Масуди (Масуди. III, 163–167), Саалиби (Саалиби. 617–618)) и христианских (Себеос (Себеос. 26), Фома Арцруни (Ardzr. II, 3), «Хроника до 724 г.» (Chron. 724. A. G. 934), Михаил Сирийский (Mich. Syr. XI, 3), Агапий Манбиджский (Агапий. 458)) писателей-историков позволяют вполне однозначно утверждать, что корабли использовались Сасанидами исключительно для транспортировки войск к месту проведения той или иной сухопутной операции. Иными словами, в дошедших до нас источниках речь идет не о боевых в узком, военно-техническом смысле этого слова (т. е. специально предназначенных для непосредственного участия в морских сражениях), а о транспортных (точнее, транспортно-десантных) военных судах, осуществлявших доставку воинских контингентов к месту проведения той или иной сухопутной операции. Следует также отметить, что сочинения перечисленных выше авторов не содержат прямых указаний на то, что для перевозки войск персы использовали именно военно-транспортные корабли. Более того, весьма вероятно, что в большинстве перечисленных эпизодов могло иметь место использование в военных целях гражданских судов; известно, что именно так в подобных ситуациях зачастую поступали в Византии и средневековой Западной Европе (Банников, Морозов, 2013, 301; Unger, 1981, 245), и у нас нет оснований полагать, что персы придерживались какой-то принципиально иной практики^{39}. В состав сасанидского военно-морского флота, по всей видимости, входили не только собственно военные, но и гражданские суда, приспособленные для перевозки войск и военных грузов^{40}. Вероятным исключением являлись боевые действия в Средиземном море на завершающем этапе персидско-византийской войны 602–628 гг., когда Сасанидами использовались именно военные корабли (как будет показано ниже, скорее всего, византийской постройки).

Отдельную проблему представляет собой информация о транспортировке с помощью кораблей персидской конницы. В основной массе источников об этом ничего не говорится, однако у Табари (Табари. 948, 953), Масуди (Масуди. III, 163), Себеоса (Себеос. 26) и Фомы Арцруни (Ardzr. II, 3) мы находим указания на то, что перевозившиеся по морю в 575 г. в Йемен (Табари и Масуди) и в 626 г. под Константинополь (Себеос и Фома Арцруни) персидские контингенты являлись кавалерией.

Чтобы определить степень достоверности этих сообщений, следует обратиться к результатам исследований Дж. Прайора и Э. Джефрис, детально рассмотревших вопрос о способах морской перевозки лошадей в Византии (Pryor, Jeffreys, 2006, 304–333). Согласно полученным ими данным, на одном специально оборудованном судне могло перевозиться до 12 этих животных. Максимальное же количество перевозимых на одном средневековом корабле лошадей не превышало 40, но это было под силу не византийским дромонам или хеландионам, а более крупным западноевропейским судам XII–XIII вв. — таридам и хеландрам (Pryor, Jeffreys, 2006, 310–311, 312). В связи с этим, а также учитывая отмеченную выше примерно равную грузоподъемность персидских и византийских кораблей, можно с высокой долей вероятности предположить, что и сасанидские суда — как действовавшие в северо-западной акватории Индийского океана, так и те, что применялись в Средиземноморье, — могли брать на борт не более 10–12 животных.

Таким образом, если безоговорочно принять версию Табари — Масуди (как это делает, в частности, К. Босворт (Bosworth, 1983, 226–228)), то мы будем вынуждены признать, что в 575 г. в Йемен всего лишь на восьми кораблях перевозилось, помимо 800 воинов, примерно столько же лошадей со всем необходимым для их содержания во время довольно длительного плавания. Ведь путь от устья Евфрата к Адену вдоль побережья Аравийского полуострова составляет более 4000 км, в связи с чем плавание должно было длиться никак не менее (а скорее всего, значительно более) трех недель! Это является абсолютно невозможным, поскольку для перевозки такого количества животных (даже без учета воинов) потребовалось бы не восемь, а порядка 60–70 судов.

В качестве возможного варианта решения данной проблемы можно предположить, что экспедиционный корпус Вахриза имел смешанный состав и помимо пехотинцев включал отряд всадников, численность которого, учитывая количество кораблей, первоначально (до гибели двух судов из восьми) составляла около сотни человек. С этим отчасти согласуется имеющееся у Саалиби указание на то, что часть отправленных в Йемен сил составлял отряд тюрок (Саалиби. 617), а они на поле боя традиционно выступали в качестве всадников (Худяков, 2007, 58). В таком случае эти тюрки (возможно, вместе с кем-то из персов) и могли составить подразделение конницы, упоминаемое Табари и Масуди. Вероятность совместных персидско-тюркских действий, направленных против Византии, — пусть и опосредованно, путем удара по союзному ей Аксуму, — косвенно подтверждается тем, что в первой половине 570-х гг. наметилось обострение отношений между Византией и Тюркским каганатом (Дмитриев, 2012, 513–514). Участие тюрок в йеменской экспедиции 575 г. могло иметь не только чисто военное значение, но и определенный геополитический подтекст.

Еще менее правдоподобным выглядит сообщение Себеоса и Фомы Арцруни о переброске по морю к стенам Константинополя четырех тысяч персидских всадников. При таком количестве перевозимых воинов и лошадей флот персов (к тому же, напомним, появившийся на Средиземном море совсем недавно) должен был бы представлять собой армаду примерно из 400 транспортных судов, что сопоставимо с военно-морскими силами всей Византийской империи (Pryor, Jeffreys, 2006, 113, 326, 408, 413; Банников, Морозов, 2013, 85, 384; Банников, Морозов, 2014, 444)! Из этого следует только одно: или далеко не все персидские воины были всадниками, или — и это кажется наиболее вероятным, учитывая, что задачей десанта являлся штурм крепостных укреплений Константинополя — вообще все погруженные на корабли персы являлись пехотинцами. Слова Фомы Арцруни о «бронированных всадниках» могут быть ошибкой автора или отражением его стремления придать описываемым событиям как можно более внушительный масштаб. Мы склоняемся к версии, что данное словоупотребление объясняется привычкой воспринимать и, соответственно, обозначать персидских воинов как всадников, каковыми они преимущественно и являлись (Никоноров, 2005, 153–155; Дмитриев, 2018, 15–20).

В контексте рассматриваемой проблемы уместно вспомнить о существовании в сасанидском Иране, помимо пехоты и кавалерии, еще одного рода сухопутных войск — элефантерии. Дело в том, что в литературе высказывалось мнение о возможности доставки слонов на Ближний Восток из Индии морским путем (Бауэр, 1964, 69), и обойти этот сюжет вниманием в контексте данного исследования было бы неверным.

Прежде всего, отметим, что о перевозке персами слонов по морю в источниках ничего не говорится, и уже этот факт вызывает серьезные сомнения в том, что Сасаниды действительно прибегали к такой практике. Кроме того, транспортировка этих огромных животных из Индии на территорию Персии морским путем была маловероятна по причинам технического и биологического характера. Простейшие расчеты показывают, что даже ходившие в Средиземноморье крупные транспортные суда античной эпохи, грузоподъемность которых составляла порядка 80 т (Толстой, 1948, 323; Кисельников, 2006), могли взять на борт не более семи-восьми индийских слонов. Взрослому животному массой в 4 т (Dow, 2012) необходимо ок. 140 л воды и ок. 200 кг еды в сутки (Asian Elephants, 2012). А если учесть, что обычная скорость античных торговых судов составляла 1,5–5,2 узла^{41}(2,8–9,6 км/ч), а расстояние от западного побережья Индии до устья Тигра и Евфрата около 1800 км, то получается, что плавание длилось никак не меньше 15–20 суток. Иными словами, для комплектования сасанидского «слоновьего корпуса», насчитывавшего как минимум несколько сотен (возможно — до тысячи) животных (Дмитриев, 2018, 24), персам потребовалось бы создать целый транспортный флот, состоявший из большого количества специализированных морских крупнотоннажных судов, а также соответствующую инфраструктуру (что сделало бы сасанидский Иран полноценной морской державой, каковой он, конечно же, не являлся). Однако источники ни о чем подобном не сообщают. К сказанному следует добавить, что в противном случае элефантерией наверняка обладали бы и предшественники Сасанидов — парфянские Аршакиды, изолированные от материковой части Индии последовательно сменявшими друг друга греко-бактрийцами, саками, индо-скифами и индо-парфянами, а потому не имевшие возможности получать слонов из Индии по суше. Однако, как хорошо известно, элефантерия у парфян отсутствовала^{42}. К тому же персы, в отличие от парфян, уже в самом начале сасанидской эпохи, при Арташире I (224–241) и Шапуре I (241–272), сумели подчинить восточноиранские территории и тем самым установить непосредственные контакты с Индией. Это позволило возобновить прямые поставки в Иран индийских боевых слонов с использованием традиционных для Ближнего и Среднего Востока сухопутных коммуникаций (Дмитриев, 2013, 164–165) и тем самым снимало вопрос о необычайно дорогостоящей и к тому же связанной с многочисленными рисками доставке этих животных в Персию морским путем.

Исходя из имеющихся в нашем распоряжении источников, трудно дать однозначный ответ на вопрос о том, к какому типу относились персидские корабли сточки зрения, выражаясь современным языком, используемого ими движителя: являлись ли они чисто парусными или же имели на борту гребцов либо вообще передвигались исключительно с помощью весел? Вероятно, здесь, как было отмечено выше, следует различать суда, использовавшиеся Сасанидами в бассейне Индийского океана, и те, что применялись ими в Средиземноморье. В источниках, содержащих данные о плавании персов в водах Индийского океана, нигде не говорится о том, что персидские корабли ходили на веслах, и, напротив, совершенно четко указывается на наличие у них парусного вооружения (Ицзин. XXIX–XXX). Можно сделать вывод, что в данном регионе персидский флот состоял (по крайней мере, в основном) из парусников типа дау. Это согласуется как с уже упоминавшейся общей особенностью дау, заключающейся в том, что использование их экипажами весел является редкостью, так и с тем, что на приведенных выше египетских изображениях кораблей, датируемых VI–VII вв., т. е. поздне- и постсасанидской эпохой, гребные весла в подавляющем большинстве случаев также отсутствуют.

В Средиземноморье, ставшем на короткий срок доступным персам в первой четверти VII в., наблюдалась, судя по всему, иная картина. Вероятно, здесь персы были вынуждены использовать корабли местной, византийской конструкции, и на то были веские причины. Прежде всего, следует отметить, что до этого времени персидский флот на Средиземном море полностью отсутствовал, а потому очевидно, что для ведения боевых действий в Средиземноморье персы были вынуждены использовать либо византийские корабли, захваченные в качестве трофеев (например, в александрийской, антиохийской или родосской гаванях), либо суда, построенные византийскими корабелами (естественно, по знакомым им технологиям) на египетских или сирийских верфях, а потому неизбежно являвшиеся по своему типу византийскими^{43}.

Кроме того, применение в рассматриваемую эпоху на Средиземном море именно дромонов во многом было обусловлено сочетанием факторов природно-географического и технического порядка. Дело в том, что Средиземное море является практически бесприливным: в большинстве случаев (за исключением района Гибралтара) разница уровня между приливом и отливом не превышает 10–12 см (Defant, 1961, 392). Для сравнения отметим, что в бассейне Красного моря эта величина составляет в среднем от 30 до 50 см, Персидского залива — 2–3 м (Defant, 1961, 409, 413). Кроме того, следует иметь в виду и сложность рельефа дна в прибрежных районах восточной части Средиземноморья (особенно в бассейне Эгейского моря), что предъявляет повышенные требования к маневренности ходящих здесь судов.

Технический фактор заключается в относительно небольшой осадке дромона и наличии у него возможности двигаться и, соответственно, быстро менять траекторию движения с помощью гребных весел. Точная величина осадки дромонов нам неизвестна, однако, учитывая, что их водоизмещение в среднем составляло около 30 т, а более поздние тяжелые (водоизмещением более 100 т) византийские суда такого типа имели осадку всего лишь порядка 1,5 м (Makris, 2002, 92), можно достаточно уверенно предположить, что глубина осадки среднеразмерного дромона вряд ли могла быть более 1 м. Что касается дау, то современные эксперименты показывают, что корабль такого типа при сопоставимых (26 м в длину и 6,4 м в ширину) со средним дромоном (31 м в длину и 4,5 м в ширину) размерах имеет осадку около двух метров, т. е. примерно в два раза большую (Agius, 2005, 163, n. 30).

Учитывая все вышесказанное, а также функциональную специфику сасанидского флота, использовавшегося исключительно для переброски воинов в район будущей сухопутной операции, применение дау в средиземноморском бассейне было нецелесообразным. Для их швартовки требовались бы либо относительно глубокая гавань, которую далеко не всегда можно найти в месте предполагаемой высадки десанта, либо наличие приливов, во время которых такое судно, благодаря временному подъему уровня моря, могло бы подойти к нужной точке на побережье. Однако в Средиземном море такое явление, как приливы, практически отсутствует.

Таким образом, успешно решать задачу по высадке десанта практически на любом участке средиземноморского побережья персам позволяло использование именно дромонов — или трофейных, или построенных на византийских верфях в период оккупации Сасанидами прибрежных районов Средиземноморья.

Выше уже шла речь о возможном применении сасанидскими войсками кораблей в ходе боевых действий против кидаритов на территории Северной Бактрии, в бассейне Амударьи, ок. 370 г. Очевидно, что и в данном случае у персов не было никакой необходимости, образно выражаясь, изобретать велосипед. Гораздо проще и целесообразнее было использовать имеющиеся здесь типы судов, проверенные временем и приспособленные к плаванию в местных условиях, что, судя по всему, и происходило. На гемме из Кара-тепе, предположительно отражающей сасанидские военные реалии, показано судно, перевозящее воинов. Исследователь артефакта Б. Г. Петерс досконально изучил и поразительно точно описал это изображение:

Ряд признаков («продольная округлость днища нашего судна, борта, плетеные и покрытые сверху кожами» (Петерс, 1996, 217)) позволил Б. Г. П етерсу соотнести корабль, изображенный на гемме, с вавилонскими куфами (аккад. kuppu). Первое подробное описание куфы было составлено еще Геродотом, однако суда данного типа без каких-либо принципиальных изменений до сих пор используются жителями Ирака.

Вместе с тем судно скаратепинской геммы, в отличие от куфы, имело достаточно ярко выраженные нос, борта и корму, что придавало его корпусу вытянутую, т. е. классическую «корабельную» форму^{44}, а также многочисленные гребные и одно рулевое весла. Все эти элементы, по мысли автора, были новациями, внесенными местными жителями в конструкцию куфы и обусловленными необходимостью «плавания по Амударье и прохождения перекатов, где корабль, впереди которого шла лоцманская лодка, должен был с помощью весел идти строго в кильватере с лодкой, чтобы преодолевать встречные препятствия» (Петерс, 1996, 218).

Не отвергая в целом верной, на наш взгляд, характеристики функциональной специфики судна, изображенного на гемме из Кара-тепе, следует заметить, что описание Геродота, в котором суда, применявшиеся вавилонянами, действительно названы «совершенно круглыми» и могут быть классифицированы как куфы, очевидно, относится лишь к одной (вероятно, наиболее распространенной среди местных жителей) из разновидностей месопотамских плавательных средств. В связи с этим вряд ли стоит буквально следовать «отцу истории» и сводить все многообразие речных судов, использовавшихся в Междуречье — древнейшей в мире речной цивилизации, — к одному единственному типу (куфе), как это получается в изложении Геродота. Кроме того, греческий историк в данном пассаже, судя по всему, допускает ошибку и смешивает куфу, внешний вид которой действительно соответствуют тому описанию, что дает Геродот, с келеком — плотом, основа которого изготавливалась из наполненных воздухом кожаных мехов; дело в том, что в рассказе Геродота куфы выполняют несвойственные им функции, для которых в реальности использовались келеки (Casson, 1971, 6, n. 10; см. также: Белявский, 2011, 119).

На разнообразие типов месопотамских судов указывают и изобразительные источники. Так, на ассирийском рельефе конца VIII в. до н. э. изображена куфа (Casson, 1971, 6), имеющая не два, как пишет Геродот, а как минимум четыре гребных весла; фигурка же судна, датируемая еще более ранним временем (серединой — второй половиной IV тыс. до н. э.), имеет совершенно четко выраженную обтекаемую продолговатую форму.

Иными словами, наличие у судна на гемме из Кара-тепе носа, кормы и других элементов следует считать не результатом адаптации вавилонской куфы к местным условиям навигации, а свидетельством того, что в данном случае мы имеем дело либо с отдельным типом судов, имеющим чисто локальное среднеазиатское происхождение, либо (что кажется наиболее вероятным) с примером творческого подхода бактрийских корабелов к различным технологиям судостроения, на протяжении длительного времени проникавшим в Среднюю Азию из соседних регионов (из того же Вавилона или, например, Индии), и сочетания их с местными традициями.

О том, что неправомерно считать месопотамскую куфу прототипом любого судна, представляющего собой обтянутый кожей деревянный каркас, свидетельствует и тот факт, что лодки подобного типа использовались не только в Старом, но и в Новом Свете, а также в средневековой Западной Европе (Johnstone, 1962). Причем последние по своему внешнему облику гораздо больше похожи не на куфу, а именно на судно с каратепинской геммы, однако это вряд ли позволяет делать какие-то далеко идущие выводы о наличии связей между среднеазиатской и западноевропейской традициями судостроения.

Рассматривая вопросы, связанные с тактико-техническими характеристиками использовавшихся Сасанидами боевых судов, нельзя обойти вниманием весьма оригинальные рассуждения о действиях персидского флота, которые приводит в своей недавней работе известный финский военный историк И. Сивянне. Так, исследователь весьма подробно и реалистично описывает тактику морского боя с применением дау, указывая, что она носила почти исключительно абордажный характер, а атаке вражеского корабля предшествовал массированный обстрел его команды разного рода метательными снарядами (Syvänne, 2015a, 136). Автор проводит сравнительный анализ боевых возможностей дау и византийских судов, делая при этом вывод, что соотношение сил в таком противостоянии было не в пользу дау. По мнению исследователя, последние, «имевшие стянутый веревками корпус, легко топились снабженными веслами и парусами и имевшими сколоченный гвоздями корпус римскими боевыми кораблями, когда те появлялись в данном [индийскоокеанском. — В. Д.] регионе» (Syvänne, 2015a, 136). Все это выглядит, казалось бы, очень убедительно, однако проблема заключается в том, что истории неизвестны случаи боевых действий (а тем более морских сражений) с участием византийского флота в бассейне Индийского океана^{45}, где он мог бы столкнуться с персидскими дау и помериться с ними силами. В ходе боевых действий в Средиземном море персы использовали, вероятнее всего, корабли византийской конструкции (впрочем, о военно-морском присутствии сасанидского Ирана в Средиземноморье И. Сивянне не упоминает). Более того, какие-либо сведения о морских сражениях между римлянами (византийцами) и С асанидами в источниках вообще отсутствуют, за исключением крайне лаконичного и лишенного каких бы то ни было деталей сообщения Фомы Арцруни — Себеоса о потоплении византийцами шедшей в 626 г. к Константинополю персидской эскадры. Все это заставляет отнести составленное И. Сивянне красочное описание гипотетического боя с участием позднеримских дромонов и сасанидских дау, произошедшего (опять же, гипотетически) где-то в северо-западной части акватории Индийского океана, как и картину морского сражения между римлянами и персами в принципе, скорее к жанру исторического фэнтези, нежели научного исследования.

В этой связи будет уместным вспомнить еще одного крупного (на этот раз — американского) специалиста — Т. Дарьяи, который в своей относительно недавней работе высказал мнение, что в сасанидском Иране «командующий военно-морским флотом, вероятно, имел звание навбеда (*nāvbed)» (Daryaee, 2009, 47). При этом для подтверждения своей гипотезы Т. Дарьяи ссылается на статью другого крупного ираниста — А. Тафаззоли, из чего мы должны сделать вывод, что в работе последнего на сей счет содержатся какие-то указания. Однако в соответствующей работе А. Тафаззоли мы находим лишь, что в среднеперсидском языке существовало слово nāwāz, обозначавшее кормчего, рулевого («helmsman, pilot») (Tafazzoli, 1974, 195). Путем добавления к корню nāv- суффикса — bed Т. Дарьяи и реконструирует, не приводя других возможных вариантов, название должности командира сасанидского флота, которое в таком случае может быть переведено как «командир кораблей» (хотя возможен и перевод «командир корабля»). Если уж строить гипотезы, то почему бы в данном случае — к тому же с неменьшим основанием — не предположить, что командующий сасанидским флотом мог именоваться не nāvbed, а kaštīgbed или, например, kaštīgān sālār? Действительно, обозначение корабля словом kaštīg, в отличие от nāv, хорошо засвидетельствовано в среднеперсидских источниках и являлось наиболее употребительным. Неслучайно именно оно, а не nāv, вошло в «Краткий пехлевийский словарь» Д. Маккензи (Mackenzie, 1971, 50). Понятие sālār обозначало в сасанидском Иране руководителя какого-либо объединения или общественно-политического института не менее часто, чем формант — bed (например, глава воинского сословия в сасанидском Иране назывался artēštārān sālār, предводитель податного населения — wāstryōšān sālār). Представляется возможным и такой вариант наименования командующего сасанидским флотом, как drayāb sālār (от среднеперсидского drayāb — «море») — именно так в современном Иране звучит звание вице-адмирала (в новоперсидском варианте оно выглядит как daryā sālār). Между тем высказанная мимоходом и, как мы видим, весьма не бесспорная точка зрения американского исследователя получила широкое распространение в Интернете. Сейчас многочисленные электронные ресурсы, посвященные как истории военного дела, так и сасанидскому Ирану, со ссылкой на мнение Т. Дарьяи именуют командира персидского флота навбедом, тем самым вводя в заблуждение непосвященного читателя. Чтобы в этом убедиться, достаточно ввести в поисковую строку слово «navbed» и взглянуть на полученные результаты.

Материал источников позволяет говорить о наличии в сасанидском Иране на протяжении всей его истории военно-морского флота, не игравшего самостоятельной роли, а выполнявшего функцию боевого (военно-транспортного) обеспечения действий сухопутной армии.

Как в свое время справедливо заметил Р. Коллингвуд, «вся история — это история мысли» (Коллингвуд, 1980, 113). Отсюда вытекает закономерный вопрос: что же заставило Сасанидов думать иначе, чем Аршакиды, и обратить внимание на необходимость дополнения сухопутных операций действиями флота? Представляется, что ответ на этот вопрос кроется в тех исторических реалиях, которые сложились к моменту возникновения Сасанидской державы и в которых ей пришлось существовать в дальнейшем.

В частности, сюда относится наблюдавшаяся на раннем этапе сасанидской истории (III–IV вв.) активизация арабских племен Восточной Аравии, систематически опустошавших прилегающие к Персидскому заливу районы Ирана и зачастую достигавших Парса морским путем. Положить конец вторжениям арабов и обеспечить внешнюю безопасность Персидского государства на южном направлении можно было лишь путем установления контроля над морскими коммуникациями в зоне Персидского залива и восточным побережьем Аравии. Очевидно, что сделать это без использования флота было попросту невозможно.

Кроме того, нельзя не отметить явное стремление Сасанидов к усилению военно-политического и торгово-экономического влияния Ирана в северо-западной части бассейна Индийского океана. У персов появился конкурент в лице Аксума, являвшегося союзником Византийской империи — главного противника Сасанидской державы на всем протяжении ее истории.

Немаловажную роль в появлении у Сасанидов своей «морской программы» объективно сыграли исторические процессы, происходившие и на позднеантичном Западе. Кризис III в. и сопровождавшая его дезинтеграция Римской империи привели к переносу центров экономической, политической и культурной жизни на восток, где в IV в. на берегу Боспора Фракийского возникла и новая столица Римского государства — Константинополь. Особенность географического положения «Нового Рима» вполне закономерно порождала у персов иллюзию того, что при удачном стечении обстоятельств они могут нанести удар прямо по столице царства ромеев и, захватив ее, расправиться наконец с ненавистным Румом. Именно этим мотивом руководствовались и Хосров I Ануширван, мечтавший о постройке флота на Черном море для того, чтобы «сделать доступным себе дворец в Византии», и Хосров II Парвез, рассчитывавший высадить под Константинополем морской десант и, захватив византийскую столицу, победоносно завершить войну 602–628 гг. И хотя в обоих случаях из персидской затеи ничего хорошего не вышло, попытки Сасанидов хотя бы частично перенести боевые действия на море весьма показательны.

Наконец, говоря о факторах, способствовавших развитию у персов военно-морского дела, нельзя не вспомнить об активизации контактов Ирана с Индией, имевших место как раз в сасанидскую эпоху (Callieri, 2004).

Индийское влияние сказывалось на разных сферах жизни персидского общества, в том числе и на военной (Дмитриев, 2014, 190). Из синхронных Сасанидам индийских текстов хорошо известно о наличии в Индии развитого военно-морского дела. Так, в поэме великого древнеиндийского поэта Калидасы (IV–V вв. н. э.) «Рагхуванша» рассказывается о Рагху, одном из царей легендарной Солнечной династии Древней Индии, который отправился «с войском шести родов на завоевание мира» (Рагхуванша. IV, 26). Из описания похода Рагху следует, что одним из противников царя являлось племя вангов, «пытавшихся противостоять ему силою своего флота». Полководец разбил их наголову и «воздвиг в память победы триумфальные колонны на островах в устье Ганги» (Рагхуванша. IV, 36). В других древнеиндийских источниках, относящихся к первой половине — середине I тыс. н. э., также имеются многочисленные упоминания о существовании в Индии сильного военного флота (Дикшитар, 2012, 260–263). Очевидно, что в испытывавшем достаточно сильное индийское влияние сасанидском Иране не могли не обратить внимание на эту составляющую военного дела Древней Индии.

Основной зоной активности сасанидских военно-морских сил являлись Персидский залив, Красное и Аравийское моря, т. е. те регионы, где у персов не было реальных конкурентов на морском театре военных действий; попытки Сасанидов создать флот на Черном (540-е гг.) и Средиземном (620-е гг.) морях имели эпизодический характер и были пресечены Византией. Каких-либо указаний на действия сасанидских кораблей в других регионах (в частности, у побережья Индии и на Каспии^{46}) источники не содержат.

Наиболее активная и результативная фаза действий персидского флота приходится на годы правления Хосрова Ануширвана (531–579). Последние же упоминания об участии сасанидских кораблей в боевых действиях относятся к периоду персидско-византийской войны 602–628 гг. и связаны с захватом персами островов в Средиземном море и неудачной попыткой высадить войско под стенами Константинополя.

После гибели Сасанидской державы персидские корабли вошли в состав вооруженных сил Арабского халифата и продолжали участвовать в боевых действиях на стороне арабов. Успехи арабского флота (прежде всего в войнах с Византийской империей) в определенной мере были обусловлены опытом, позаимствованным арабами не только у византийских, но и у персидских мореплавателей.

Что касается самих кораблей, применявшихся Сасанидами, то они, используя современную классификацию, могут быть отнесены к классу транспортно-десантных судов, поскольку применялись исключительно для доставки войск к месту будущих боевых действий на суше. Возможно, что с помощью кораблей персы осуществляли перевозку не только пеших подразделений, но и кавалерии, однако все указания на это, содержащиеся в источниках, носят весьма противоречивый характер. О транспортировке по морю боевых слонов источники ничего не сообщают, и, вероятнее всего, такой практики в сасанидском Иране, вопреки существующим на сей счет предположениям, не существовало.

В бассейне Индийского океана персами использовались суда местной, азиатской конструкции (парусные дау), в Средиземноморье же — византийской (парусно-гребные дромоны), при этом их грузоподъемность и вместимость — одна из основных тактико-технических характеристик для транспортно-десантных кораблей — в обоих случаях была примерно одинаковой.

Стоит также отметить, что ничего нового в конструкцию судов персы, в отличие от своих главных конкурентов — римлян и византийцев, — не внесли, да ив принципе не могли этого сделать, поскольку их основные геополитические, экономические и другие интересы были связаны со странами, с которыми сасанидский Иран имел сухопутную границу. Именно на суше происходили и все ключевые военные операции. В водной стихии боевые действия практически не велись, в связи с чем внимание персов к кораблям имело сугубо ситуативный и, по сути, эпизодический характер. В такой ситуации развитие Сасанидами собственных полноценных военно-морских сил было бы неоправданно дорогостоящим, а потому весьма сомнительным удовольствием. И в Ктесифоне это, безусловно, прекрасно понимали. Поэтому когда необходимость в кораблях все же возникала, то Сасаниды действовали прагматично, просто и даже в каком-то смысле прямолинейно, используя на том или ином театре боевых действий местные типы судов и приспосабливая их для своих нужд. Однако в сложившихся исторических условиях это было наиболее оправданным, рациональным и фактически неизбежным шагом.

Общую численность сасанидского флота установить невозможно, но она, очевидно, была невелика. Отдельные персидские эскадры могли насчитывать от нескольких единиц до нескольких десятков кораблей. Следует также отметить, что малочисленность и функциональная ограниченность сасанидского военно-морского флота были обусловлены факторами военного и геополитического характера, а именно — неспособностью Сасанидов, в отличие от их древних предшественников Ахеменидов, закрепиться на побережье Средиземного моря, которое вплоть до середины VII в. (до прихода сюда арабов) оставалось фактически «внутренним озером» Византии. В результате, когда сасанидский флот все же появился в Средиземноморье, он, не имея достаточного боевого опыта и необходимой численности, не смог составить конкуренцию византийцам, что стало одной из причин поражения Сасанидов в персидско-византийской войне 602–628 гг., а следовательно — и предпосылкой сравнительно легкого завоевания Ирана арабами уже в недалеком будущем.

Ибн Исхак рассказывает, Хосров собрал своих марзбанов и мудрых советников, с которыми он имел обыкновение советоваться, и спросил: «Что вы думаете об этом человеке [Сайфе ибн Зу-Йазане. — В. Д.] и предложении, которое он сделал?» Один из них сказал: «О, царь, в твоих тюрьмах есть разные люди, которых ты заключил туда, чтобы казнить их. Почему бы тебе не отправить их [в Йемен] с Сайфом? Если они погибнут, то такова будет их судьба, которую ты им уже определил. Если же они овладеют его [Сайфа. — В. Д.] страной, то это приумножит твое царство». Хосров воскликнул: «Это хорошая мысль! Посчитайте и сообщите мне, сколько людей содержится в моих тюрьмах». Содержащиеся в тюрьмах люди были подсчитаны, и таковых в общей сложности оказалось 800 человек. Затем Хосров приказал: «Найдите среди них человека наиболее заслуженного и благородного, чтобы он стал их предводителем». Оказалось, что человеком, наиболее соответствовавшим предъявленным царем требованиям, был Вахриз, находившийся в весьма преклонном возрасте. Его-то Хосров и решил послать [в Йемен] вместе с Сайфом, назначив командиром войска.

Он предоставил им восемь кораблей, на каждом из которых было сто человек, а также снаряжение и припасы, необходимые для морского путешествия. Однако когда они вышли в открытое море, то два корабля потерпели крушение и утонули со всеми людьми и грузом. Но шесть кораблей благополучно достигли побережья Йемена [и пристали к берегу] в районе Адена, и в них находилось шестьсот человек, включая Вахриза и Сайфа ибн Зу-Йазана.

Когда они благополучно сошли на берег, Вахриз сказал Сайфу: «Какими силами ты располагаешь?» Сайф ответил: «[Я могу привести] столько арабских воинов и арабских лошадей, сколько ты пожелаешь. И я встану с тобой плечом к плечу, чтобы мы вместе либо умерли, либо победили». <...> И Сайф привел под знамена Вахриза столько людей, сколько смог.

Масрук ибн Абраха узнал об их прибытии. Он собрал вокруг себя абиссинскую армию и выступил против них. Две армии двинулись навстречу друг другу и расположились одна напротив другой. Тогда Вахриз выслал вперед своего сына по имени Навзад с отрядом всадников и дал ему такое указание: «Вступите в перестрелку с вражеской армией, чтобы мы могли увидеть, как они сражаются». Навзад ринулся вперед и вступил с противником в перестрелку, но внезапно оказался окружен врагами и был ими убит. Это вызвало у Вахриза приступ ярости и еще более ожесточило его. Когда оба войска выстроились на поле боя и приготовились к сражению, Вахриз сказал: «Покажите мне их царя». Ему ответили: «Вы видите восседающего на слоне человека с короной, украшенной красным рубином? <...> Это и есть их король!» <...> Затем он натянул свой лук (говорят, что никто, кроме самого Вахриза, не мог согнуть его). Он... поместил стрелу в лук, как можно сильнее натянул его и выпустил стрелу. Она угодила прямо в рубин на короне Масрука и пробила его голову, выйдя через затылок.

Масрук пал на землю, и абиссинцы плотным строем окружили его. Персы атаковали их, а абиссинцы потерпели поражение. Персы учинили страшную резню. <...> Вахриз двинулся к Сане и уже готовился вступить в город, но, подойдя к городским воротам [высота которых была невелика. — В. Д.], сказал: «Мой стяг никогда не войдет [во вражеский город], склонившись перед ним!» Тогда ворота Саны были разрушены, и он вошел в город с высоко поднятым знаменем.

После того как Вахриз овладел Йеменом и изгнал оттуда абиссинцев, он написал Хосрову: «Я подчинил Йемен для Вас и изгнал абиссинцев, владевших им», — и отправил царю захваченные богатства. Хосров назначил Сайфа ибн Зу-Йазана правителем Йемена... Он также приказал Вахризу вернуться к нему, и Вахриз сделал это.

<...>

Что касается Хишама ибн Мухаммада, он повествует об этом следующим образом. <...> Хосров обратился за советом к своим министрам по поводу отправки армии [в Йемен]. И верховный мобед сказал ему: «...В царских тюрьмах [содержатся] люди, полные доблести и боевой силы. Пусть царь пошлет этих людей с сыном Зу-Йазана, и если они победят, это станет победой и для царя, а если они все погибнут, царь обретет спокойствие, уничтожив исходящую от них опасность, и избавит от них своих подданных...» Хосров ответил: «Это мудрый совет», — и дал указание подсчитать, сколько подходящих людей находится в тюрьмах. Таковых нашлось 800 человек. Командиром над ними Хосров поставил человека из числа своих всадников по имени Вахриз, которого царь считал равным тысяче воинов. Он снабдил их оружием и снаряжением и приказал доставить их [в Йемен] на восьми кораблях, на каждом из которых находилось по 100 человек.

Флот вышел в море, но два корабля из восьми затонули, остальные же шесть остались целы и невредимы и пристали к побережью Хадрамаута. Масрук выступил против них с армией в 100 тысяч человек, включая абиссинцев, химьяритов и бедуинов. Но значительное количество людей присоединилось и к сыну Зу-Йазана. Вахриз расположился на берегу, оставив море позади себя. Когда Масрук увидел, как их мало, он выступил против них.

[Вахриз и Масрук договорились о перемирии.]

<...>

Оба войска оставались в своих лагерях. По прошествии 10 дней сын Вахриза сел на одну из своих лошадей и поскакал вперед, пока не приблизился к лагерю противника. Но лошадь понесла его вперед, и он оказался во вражеском лагере, где и был убит... Когда новость о гибели сына достигла Вахриза, он отправил сообщение Масруку: «Как ты хорошо знаешь, между нами был заключен договор, так почему ты убил моего сына?» Масрук ответил: «Твой сын напал на наш лагерь, и некоторые из моих воинов, отличающиеся необузданным нравом, убили его. Сам же я сожалею о его гибели». Вахриз велел гонцу: «Передай ему [Масруку. — В. Д.], что это был не мой сын, а сын какой-то шлюхи; если бы погибший был моим сыном, он бы терпеливо ждал и не нарушил перемирие между нами...» Затем он приказал разместить труп так, чтобы он был всем виден, и дал клятву, что не будет пить вино и умащивать голову благовониями, пока перемирие не закончится.

Когда до конца перемирия остался всего один день, Вахриз приказал [своим воинам] сжечь корабли, на которых они сюда приплыли, а также все лишние вещи, которые у них имелись, оставив своих людей только с тем, что было на них самих и у них за спиной. Затем он приказал, чтобы вся имевшаяся у его воинов провизия была собрана в одном месте, и дал указание своим солдатам есть ее. Поэтому они ели [столько, сколько могли]. Когда они закончили, он приказал бросить то, что осталось, в море. После этого Вахриз... обратился к ним с речью: «Что касается кораблей, которые было приказано сжечь, то я хотел, чтобы вы поняли, что у вас нет возможности вернуться домой. Ваши вещи были сожжены для того, чтобы, если абиссинцы одержат победу над вами, они не попали в руки врага. Что касается вашей пищи, которую я заставил бросить в море, то это я сделал для того, чтобы вы не имели пропитания [в случае вашего поражения].

<...>

Утром того дня, когда перемирие закончилось, Вахриз построил своих воинов так, чтобы в тылу у них находилось море. Он... призвал их проявить стойкость и сказал, что у них есть только два пути: либо победить врага, либо славно умереть. Он приказал им подготовить свои луки и сказал: «Когда я дам приказ стрелять, пусть летят в них быстрые залпы из пяти стрел...» Вахриз сказал: «Приподнимите мои веки», — но поскольку он был очень стар, то веки вновь опустились и закрыли ему глаза. По этой причине веки пришлось удерживать с помощью специальной повязки. Затем он вынул стрелу, положил ее в центр лука и сказал: «Покажите мне, кто из них Масрук», — и Вахризу указали на него... Он натянул свой лук изо всех сил и выпустил стрелу. Она... попала Масруку прямо в лоб... Огромное количество людей было убито дождем [пущенных персами] стрел...

Вахриз немедленно отдал приказ о погребении тела своего сына и приказал, чтобы труп Масрука был помещен на его место. В лагере побежденной армии была обнаружена добыча в количествах, не поддающихся ни счету, ни описанию. Каждый персидский всадник получил по пятьдесят или шестьдесят пленных абиссинцев, химьяритов или бедуинов... Абиссинцев в тот день убивали до тех пор, пока не осталось ни одного из них. Бедуинам удалось бежать на своих верблюдах... Вахриз двинулся вперед, вступил в Сану и покорил весь Йемен.

Агапий. — Histoire Universelle Ecrite par Agapius (Mahboub) de Menbidj / Éd. et trad. en français par A. Vasiliev. P. 2. Fasc. 2 // Patrologia Orientalis. T. 8. Paris, 1912.

Балами. — Chronique de Abou-Djafar-Mo'ham-med-Ben-Djarîr-Ben-Yezid Табари, traduite sur la version persane D'abou-'Ali Mo'hammed Bel'ami. T. 2 / Par H. Zotenberg. Paris, 1869.

Динавари. — Dinawarї. The Book of Long Histories / Transl. by M. R. J. Bonner // M. R. J. Bonner An Historiographical Study of Abu HanTfa Ahmad Ibn Däwud Ibn Wanand Al-DTnawarT's Kitäb Al-Ahbär Al-Tiwäl'. Doctoral thesis, submitted for the degree of Doctor of Philosophy in Oriental Studies, University of Oxford, UK, 2014. P. 300420.

Исхак. — The Life of Muhammad. A Translation of Ishäq's STrat Rasul Alläh / With Introduction and Notes by A. Guillaume. Karachi; New York, 2001.

Ицзин. — A Record of the Buddhist Religion, as Practised in India and the Malay Archipelago (A.D. 671–695) by I-Tsing / Transl. by J. Takakusu. Oxford, 1896.

Йакут. — Jacut's Geographisches Wörterbuch / Hrsg. von F. Wüstenfeld. Bd. 4. Leipzig, 1869.

КДА. — Книга Деяний Ардашира, сына Папака/ Транскрипция текста, пер. со средне-перс., введ., коммент. и глоссарий О. М. Чуна-ковой. М., 1987.

Конвенция Организации объединенных наций по морскому праву (Монтего-Бэй, 1982). URL: http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/ conventions/pdf/lawsea.pdf (дата обращения: 07.02.2019).

Марко Поло. — Книга Марко Поло / Пер. со старофранц. И. П. Минаева; под ред. И. П. Магидовича. М., 1956.

Масуди. — Maçoudi. Les prairies d'or / Texte et trad. par C. Barbier de Meynard et Pavet de Cour-teille. T. 3. Paris, 1864.

Монтекорвино. — Письмо Мененцилия из Сполето к Бартоломео да Санто Конкордио, содержащее выдержки из утраченного послания Монтекорвино об Индии // После Марко Поло. Путешествия западных чужеземцев в страны Трех Индий / Под ред. Я. М. Света. М., 1968. С. 129–135.

Рагхуванша. — Калидаса. Род Рагху (Рагху-ванша)/ Пер. с санскр., введ. и прим. В. Г. Эрмана. СПб., 1996.

Саалиби. — Histoire des rois des Perses par Aboù Mansoùr 'Abd al-Malik ibn Mohammad ibn Ismà'îL aL-Tha'àLibî. Texte arabe publié et traduit par H. Zotenberg. Paris, 1900.

Себеос. — Себеос. История императора Иракла / Пер. с арм. К. Патканьяна. СПб., 1862.

Табари. — The History of aL-Tabarï. Vol. 5. The Sâsânids, the Byzantines, the Lakhmids, and Yemen / TransL. and annot. by C. E. Bosworth. Albany (NY), 1999.

Хамза. — Hamzae Ispahanensis AnnaLium Libri X/ Ed. I. M. E. GottwaLdt. T. II. TransLatio Latina. Lipsiae, 1848.

Шахнаме. — Фирдоуси. Шахнаме. Т. 5 / Пер. Ц. Б. Бану-Лахути и В. Г. Берзнева. М., 1984.

Agath. — Agathiae Mirinaei Historiarum Libri qunque cum versione Latina. Accedunt Agathiae epigrammata/ Rec. B. G. Nieburrus. Bonnae, 1828. — Агафий. О царствовании Юстиниана/ Пер. с древнегреч. М. В. Левченко. М.; Л., 1953.

Amm. Marc. — Ammianus Marcellinus. Römische Geschichte. Lateinisch und Deutsch und mit einem Kommentar versehen von W. Seyfarth. Bd. 1–4. B., 1968–1971. — Аммиан Марцеллин. История / Пер. с лат. Ю. А. Кулаковско-го и А. И. Сонни. Вып. 1–3. Киев, 1906–1908; СПб., 1996.

Ardzr. — Histoire des Ardzrouni/ Trad. par M. Brosset// Collection d'historiens arméniens. T. 1. S. Pétersbourg, 1874.

Chron. 1234. — Chronicon anonymum ad a. C. 1234 pertinens// The Seventh Century in the West-Syrian Chronicles. Introduced, translated and annotated by A. Palmer including two seventh-century Syriac apocalyptic texts introduced, translated and annotated by S. Brock with added annotation and an historical introduction by R. Hoyland. Liverpool, 1993. P. 111–221.

Chron. 724. — Chronicon miscellaneum ad annum Domini 724 pertinens// The Seventh Century in the West-Syrian Chronicles. Introduced, translated and annotated by A. Palmer including two seventh-century Syriac apocalyptic texts introduced, translated and annotated by S. Brock with added annotation and an historical introduction by R. Hoyland. Liverpool, 1993. P 5-24.

Cic. De re publ. — M. Tullius Cicero. De re publica / Ed. K. Ziegler. Lipsiae, 1958. — Марк Туллий Цицерон. Диалоги. М., 1994.

Mich. Syr. — Chronique de Michel le Syrien patriarche jacobite d'Antioche (1166–1199). T. 2 / Éd. et trad. par J. B. Chabot. Paris, 1899.

Peripl. — Periplus Maris Erythraei. Text with Introduction, Translation, and Commentary by L. Casson. Princeton (NJ), 1989. — Неизвестного автора «Перипл Эритрейского моря»: Текст, перевод, комментарий, исследования / Под ред. M. Д. Бухарина. СПб., 2007.

Proc. Bell. Pers. — Прокопий Кесарийский. Война с персами // Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история/ Пер. с греч. А. А. Чекаловой. М., 1993. С. 7–175.

Theoph. — Theophanis Chronographia. Vol. I. Textum graecum continens/ Rec. C. De Boor. Lipsiae, 1883. — Феофан Византиец. Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта в переводе с греческого В. И. Оболенского и Ф. А. Терновского, с предисловием О. М. Бодянского. М., 1884.

Банников А. В., Морозов М. А. Византийская армия (IV–XII вв.). СПб., 2013.

Банников А. В., Морозов М. А. История военного флота Рима и Византии (от Юлия Цезаря до завоевания крестоносцами Константинополя). СПб., 2014.

Бауэр Г. Книга о слонах. М., 1964.

Белявский В. Вавилон легендарный и Вавилон исторический. М., 2011.

Блаватский В. Д. Природа и античное общество. М., 1976.

Борисов А. Я., Луконин В. Г Сасанидские геммы. Л., 1963.

Бухарин М. Д. Неизвестного автора «Перипл Эритрейского моря»: Текст, перевод, комментарий, исследования. СПб., 2007.

Дикшитар В. Р. Р. Война в Древней Индии: Философия, этика, стратегия, тактика/ Пер. с англ. А. Б. Давыдовой. М., 2012.

Дмитриев В. А. К вопросу о варваризации римской армии в IV в. н. э. (по данным Аммиана Марцеллина) // Научные ведомости Белгородского государственного университета. Серия «История. Политология. Экономика. Информатика». 2011. № 7 (102). Вып. 18.

Дмитриев В. А. Между Ираном и Византией: возникновение Тюркского каганата и внешнеполитическая ориентация алан в 50-е–70-е гг. VI в.// Культуры степной Евразии и их взаимодействие с древними цивилизациями. Материалы международной научной конференции, посвященной 110-летию со дня рождения выдающегося российского археолога М. П. Грязнова. СПб., 2012. Кн. 2.

Дмитриев В. А. «Персы получают их из Индии», или Почему парфяне не использовали боевых слонов?// Метаморфозы истории. 2013. Вып. 4.

Дмитриев В. А. Еще раз к вопросу об истоках сасанидской элефантерии // Метаморфозы истории. 2014. Вып. 5.

Дмитриев В. А. К истории военно-морского флота в сасанидском Иране// Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2017. Вып. 4.

Дмитриев В. А. Воины Ахурамазды: Военное дело сасанидского Ирана и история римско-персидских войн. СПб., 2018.

Дмитриев В. А. Восточные кампании Шапура II// Восток. Афро-Азиатские общества: история и современность. 2019. Вып. 2.

Дмитрий Ростовский. Жития святых на русском языке, изложенные по руководству Четьих-Миней святого Дмитрия Ростовского. Кн. 3. Ноябрь. М., 2010.

Кисельников А. Б. К вопросу о классификации греческих и римских торговых судов V в. до н. э. — II в. н. э. // Античный мир и археология. Вып. 12. Саратов, 2006.

Колесников А. И. Сасанидский Иран: история и культура. СПб., 2012.

Коллингвуд Р. Идея истории. М., 1980.

Кругликова И. Т. Буллы из Джига-тепе// Древняя Бактрия. Материалы Советско-Афганской экспедиции. Вып. 3. М., 1984.

Кудрявцев А. А., Гаджиев М. С. Подводные археологические исследования в акватории Дербента// Проблемы истории, филологии, культуры. 2002. № 12.

Мишин Д. Е. Хосров I Ануширван (531–579), его эпоха и его жизнеописание и поучение в истории Мискавейха. М., 2014.

Мочалов М., Полежаев Д. Держава Сасани-дов. 224–652 гг. М., 2016.

Никоноров В. П. К вопросу о парфянском наследии в сасанидском Иране: военное дело// Центральная Азия от Ахеменидов до Тимуридов: археология, история, этнология, культура.

Матер. межд. науч. конф., посвящ. 100-летию со дня рождения А. М. Беленицкого (Санкт-Петербург, 2–5 ноября 2004 г.). СПб., 2005.

Петерс Б. Г. Морское дело в античных государствах Северного Причерноморья. М., 1982.

Петерс Б. Г Изображение корабля на булле из Кара-тепе// Буддийские комплексы Ка-ра-тепе в Старом Термезе. Основные итоги работ 1978–1989 гг. М., 1996.

Пигулевская Н. В. Византия на путях в Индию. Из истории торговли Византии с Востоком в IV–VI вв. М.; Л., 1951.

Ртвеладзе Э. В. Великий индийский путь: из истории важнейших торговых дорог Евразии. СПб., 2012.

Толстой И. И. (ред) Эллинистическая техника. М.; Л., 1948.

Худяков Ю. С. Золотая волчья голова на боевых знаменах: Оружие и войны древних тюрок в степях Евразии. СПб., 2007.

Хуршудян Э. Ш. Государственные институты парфянского и сасанидского Ирана. III в. до н. э. — VII в. н. э. Алматы, 2015.

Чернавин В. Н. (ред.) Военно-морской словарь. М., 1990.

Чунакова О. М. Комментарий // Книга Деяний Ардашира сына Папака / Транскрипция текста, пер. со среднеперс., введ., коммент. и глоссарий О. М. Чунаковой. М., 1987.

Шершов А. П. К истории военного кораблестроения. М., 1952.

Справедливости ради отметим, что в современной историографии существует и противоположная точка зрения. Так, в одной из своих недавних работ известный американский иранист Т. Дарьяи высказал мнение о том, что Сасаниды в принципе не нуждались в создании военно-морского флота, поскольку с самого начала существования Сасанидской державы «персы или их вассалы уже контролировали побережье Персидского залива» (Daryaee, 2016, 42). В связи с этим, однако, возникает ряд вопросов: если Сасаниды с самого начала контролировали бассейн Персидского залива, то зачем совершали походы в Восточную и Южную Аравию Ардашир I и Шапур II? Чем в таком случае было вызвано основание этими же царями на побережье Персидского залива новых крепостей? Наконец, как персы могли обеспечивать контроль (даже если допустить, что он достался Сасанидам «по наследству» от парфян) над побережьем Персидского залива при отсутствии военного флота?

См. напр.: (Банников, Морозов, 2014, 136, 150, 231 и др.), где транспортно-десантные суда, перевозившие войска, противопоставляются боевым кораблям. См. также: (Pryor, Jeffreys, 2006, 2–3).

Следует, однако, оговориться, что с военно-технической точки зрения термины «военный корабль» и «боевой корабль», в зависимости от контекста, могут обладать разным содержанием. Первый включает в себя все разнообразие судов, так или иначе используемых вооруженными силами того или иного государства (см. ниже), в то время как второй в его специальном значении охватывает лишь ту часть военных кораблей, которая предназначена для непосредственного участия в морских сражениях. Однако, поскольку данная работа не носит узкоспециального военно-технического характера, мы будем употреблять понятия «военный корабль» и «боевой корабль» как синонимы.

Существуют различные варианты передачи в источниках (и, соответственно, интерпретации) имени этого противника Ардашира: Хафтвад, Хафтабот, Хафтанбохт, Аставад (подробнее см.: Чунакова, 1987, 93). Здесь мы придерживаемся приведенной в «Шах-наме» и получившей наибольшее распространение в литературе формы данного антропонима — Хафтвад.

О месте и роли Аравийского полуострова во внешнеполитических планах Сасанидов см.: (Morley, 2017).

О войнах Ардашира Папакана с арабами подробнее см.: (Piacentini, 1985).

Абу Ханифа Ахмед ибн Дауд ибн Вананд ад-Динавари — живший в IX в. мусульманский ученый персидского происхождения, автор многочисленных работ по различным отраслям знания, в том числе — исторического сочинения под названием «Книга длинных рассказов» (Китаб ал-ахбар ат-тивал).

Абу Джафар Мухаммад ибн Джарир ат-Табари (839–923) — выдающийся мусульманский историк, автор монументального (в современном издании — 50 томов) труда по всеобщей истории под названием «История пророков и царей» (Тарих ар-ру-сул ва-л-мулук).

Шихаб ад-Дин абу Абдаллах ибн Йакут ал-Хамави ар-Руми (ок. 1180–1229) — мусульманский писатель греческого происхождения (на что указывает его нисба «ар-Руми» — «римлянин»), автор топонимического справочника «Словарь стран» (Муджам аль-булдан), в котором, помимо географических, содержатся и ценные исторические сведения.

В средневековых арабско-персидских источниках, повествующих о кампаниях Сасанидов на Аравийском полуострове, под Бахрейном понимается не только одноименный остров, но и вся восточная часть Аравии, примыкающая к Персидскому заливу.

Название этого города приведено Табари, скорее всего, в искаженной форме и поэтому не поддается точной интерпретации. Возможно, в оригинальном варианте оно выглядело как «Пас-Ардашир», и в таком случае его можно перевести как «Страж Ардашира» (от ср. перс. pas — «страж», «охранник»).

Абу Абдаллах Хамза ибн ал-Хасан ал-Исфахани — мусульманский историк и филолог X в., автор «Хроники царей земли и пророков» (Китаб тарих синни мулук ал-арз ва-л-анбийа), написанной в жанре всемирной истории.

Т. Дарьяи исходит из того, что, основывая на побережье Персидского залива новые города, Ардашир руководствовался не военно-политическими, а сугубо экономическими интересами, заключавшимися в развитии морской торговли. Не отрицая важности развития торговли для сасанид-ского Ирана (как и любого другого государства), отметим, что в годы правления Ардашира I первоочередные задачи, стоявшие перед Персидским государством, имели все же не экономический, а военно-политический характер. Поэтому строительство новых городов в этот период (тем более в таком неспокойном регионе, как побережье Персидского залива) явно было продиктовано соображениями прежде всего военного порядка.

Хаджар, как и упомянутый выше Бахрейн, являлись областями в восточной части Аравийского полуострова.

Аль-Йамама — область в центральной части Аравийского полуострова.

О развитии судоходства на Амударье в эпохи древности и средневековья см.: (Петерс, 1996, 215–216; Ртвеладзе, 2012, 40–45, 168–185).

Аксум — государство, существовавшее в III–XI вв. на территории Эфиопии.

Химьяриты — проживавшее в юго-западной Аравии племя, которое на рубеже III–IV вв. подчинило всю территорию Йемена и создало здесь единое государство. Таким образом, в 525 г. химьяритское владычество в Йемене сменилось аксумским (т. е. эфиопским).

О реакции Юстина II на предложение Сайфа см. также: (Пигулевская, 1951, 331–332).

Для позднеантичного Ближнего Востока действительно была характерна тенденция к ликвидации существовавших здесь ранее относительно небольших государств. Так, в 387 г. Рим и Иран поделили между собой Великую Армению; номинально правившие в римской и персидской частях армянские царские династии были упразднены, соответственно, в 391 и 428 гг. В 585 г. Византия аннексировала прежде союзное ромеям арабское княжество Гассанидов, а в 602 г. шаханшахом Хосровом II Парвезом (590–628) был смещен с трона последний правитель арабского княжества Лахмидов, длительное время являвшегося вассалом Ирана.

Мухаммад ибн Исхак ибн Йасар ибн Хийар (704–768) — арабский историк, автор наиболее ранней из биографий Мухаммеда, дошедшей до нас в обработке ибн Хишама, известной под названием «Жизнеописание посланника Аллаха» (Китаб сират расул-Аллах).

Абу Мухаммад Абд ал-Малик ибн Хишам ал-Химьяри (ум. 834 г.) — автор жизнеописания пророка Мухаммеда, представляющего собой авторский пересказ сочинения ибн Исхака (см. выше).

Абуль-Хасан Али ибн аль-Хусейн аль-Масу-ди (ок. 896 — ок. 956) — арабский ученый, автор исторического сочинения под названием «Золотые копи и россыпи самоцветов» (Мурудж аззахаб ва ма'адин ал-джавахир).

Абу Мансур Абд ал-Малик ибн Мухаммад ас-Саалиби (961-1038) — мусульманский автор (возможно, персидского происхождения), составивший на основе трудов предшественников компиляцию, повествующую о правителях Ирана.

Совр. аль-Убулла (Бухарин, 2007, 131). Анонимный автор «Перипла Эритрейского моря» (Peripl. 35) упоминает Оболлу как «рынок... Аполог, лежащий возле Спасиной Харакса и реки Евфрат» (Schoff, 1912, 149).

Марзбанства — пограничные области саса-нидского Ирана, во главе которых стояли особые военные наместники — марзбаны; подробнее см.: (Колесников, 2012, 349–356; Хуршудян, 2015, 76–95).

Вход в аденскую гавань пролегает как раз между двумя скалистыми возвышенностями, что согласуется с описанием Табари. Вряд ли в данном случае речь идет о перекрытии персами Красного моря, ширина которого в самой узкой части (в районе Баб-эль-Мандебского пролива, между о. Перим и африканским побережьем) составляет более 20 км.

Ныне село Цихисдзири в южной части черноморского побережья Грузии.

Близ совр. города Поти на черноморском побережье Грузии.

Совр. Кадыкёй — район Стамбула, расположенный на азиатском берегу Босфора.

В данном случае, учитывая расстояние между Персией и Юго-Восточным Китаем, речь идет, скорее всего, не о флоте, прибывшем к китайскому побережью непосредственно из Ирана, а об эскадре, сформированной на базе персидских факторий, располагавшихся ближе к Китаю (вероятно, в Южной или Юго-Восточной Азии).

Иногда в византийских текстах дромоны фигурируют под названием «хеландион» (греч. χελάνδιον) (Hocker, 1995, 94; Pryor, 2017, 403).

Подробнее см.: (Pryor, Jeffreys, 2006, 123–161).

Б. Лауфер полагает, что встречающееся в китайских средневековых текстах географическое название Po-se в действительности далеко не всегда обозначало Персию и могло относиться к Малайе, в связи с чем корабль, на котором путешествовал Ицзин, вероятно, являлся не персидским, а малайским (Läufer, 1919, 468–487). Следует заметить, что на самом деле общепринятая точка зрения (согласно которой Po-se Ицзина идентифицируется как Персия) и гипотеза Б. Лауфера не являются взаимоисключающими, поскольку хорошо известно об основании персами в северной части бассейна Индийского океана многочисленных торговых колоний. Некоторые из них вполне могут быть локализованы на территории Малаккского полуострова (см. напр.: (Whitehouse, Williamson, 1973, 47–48; Daryaee, 2016, 43). В таком случае именно к ним, скорее всего, и относился топоним Po-se в тех случаях, о которых говорит Б. Лауфер (т. е. когда из контекста явно видно, что речь в источнике идет не об Иране, а о какой-то гораздо более близкой к Китаю территории). В связи с этим мы в данном случае исходим из того, что судно, доставившее Ицзина в Индию, являлось все же персидским, хотя, вполне возможно, прибывшим в Гуанчжоу не непосредственно из Персии, а из одной из персидских факторий, расположенных где-то в Юго-Восточной Азии (например, в той же Малайе).

По всей видимости, больше трех мачт на кораблях (по крайней мере, ходивших в Индийском океане) эпохи древности и раннего Средневековья не устанавливалось. Судя по всему, самое раннее упоминание о четырехмачтовом судне содержится в сочинении Марко Поло, но оно относится к гораздо более позднему времени (конец XIII в.) и совсем другому региону (Китаю) (см.: Магидович, 1956, 168).

В эпоху Ицзина один китайский локоть (чи) составлял примерно 0,25-0,3 м (см.: Schinz, 1996, 421).

При этом подавляющее большинство членов команды являлось гребцами; так, из экипажа в 120–160 человек порядка 100110 орудовали веслами (Pryor, Jeffreys, 2006, 255–260).

А. Х. Зарринкуб (Zarrinkub, 1975, 2) высказывает предположение (правда, без каких-либо аргументов) о том, что во время йеменской экспедиции 575 г. персы использовали суда, предоставленные им арабами по экономическим причинам. И хотя состояние источников не позволяет ни обосновать, ни опровергнуть гипотезу А. Х. Зарринкуба, однако она кажется не лишенной смысла. Действительно, арабам Йемена изгнание из их страны аксумитов могло быть выгодно с точки зрения установления своего контроля над морскими торговыми путями в бассейне Красного (а может быть, и Аравийского) моря (Пигулевская, 1951, 260–335).

По мнению Т. Дарьяи, контроль персов над морскими коммуникациями в Индийском океане вообще осуществлялся почти исключительно усилиями частных лиц (торговцев) без какого-либо активного участия государства (Daryaee, 2009, 137). Полностью с этим утверждением трудно согласиться, однако представляется, что определенная доля истины в нем все же имеется.

Практика использования гражданских судов в военных целях существует и в наши дни, однако следует заметить, что в таком случае гражданское судно перестает быть таковым даже с точки зрения современного международного права (см.: (Dinstain, 2004, 102–103)), не говоря уже об эпохе древности, когда разграничения между принадлежащими вражескому государству гражданскими и военными судами вообще не существовало.

Последний показатель (5,2 узла) можно считать достаточно высоким, поскольку он рассчитан исходя из непрерывного движения судна на протяжении суток (Петерс, 1982, 128). В то же время морские суда античной эпохи (правда, не торговые, а военные) иногда могли развивать скорость до 7 (Блаватский, 1976, 48), а в отдельных случаях — и до 10 (Coates, 1995, 128) узлов.

Подробнее об этом см.: (Дмитриев, 2013, 162–163).

См. также: (Hocker, 1995, 91).

Э. В. Ртвеладзе, несмотря на эти детали, полагает, что судно с каратепинской геммы было «круглым» (Ртвеладзе, 2012, 170–171).

Примечательно, что даже такой последовательный сторонник теории усиления контроля Римской империи над бассейном Красного моря в византийскую эпоху, как Д. Наппо (Nappo, 2009, 71–77), в аргументации своей позиции вынужден ограничиваться, по сути, лишь логическими построениями, прибегая при этом к весьма своеобразной интерпретации исторических источников; ни одного конкретного факта присутствия византийского военно-морского флота в Красном море, не говоря уже о более удаленных районах Индийского океана, он не приводит.

В ходе археологических исследований в Дербенте было установлено, что одна из линий городских стен уходила в море, чтобы не позволить вторгавшимся с севера кочевым племенам обойти крепостные укрепления по прибрежному мелководью и проникнуть на территорию города; теоретически эта «морская стена», являвшаяся продолжением северной городской стены, могла использоваться и в качестве мола для ходивших по Каспию судов (Кудрявцев, Гаджиев, 2002), однако данное предположение является гипотезой, пока не подкрепленной источниковыми данными.