Имя Евгения Андреевича Беренс мало что может сказать современному читателю. Оно довольно прочно забыто и вытеснено именами тех, кто активно боролся с советской властью, а не тех, кто старался отстоять суверенитет родины в тяжелейших условиях революционного времени. В действительности это неординарная фигура русского морского офицера, потомственного дворянина, перешедшего на сторону Советской власти сразу после Октября 1917 г., в то время как его родной брат Михаил Андреевич Беренс воевал на стороне белых и был командующим русской эскадрой в Бизерте после эвакуации войск барона П. Н. Врангеля из Крыма. Следует отметить, что в российском флоте корпус морских офицеров состоял в основном из дворян и те, кто стал работать с большевиками, служили не им, а России, как они это понимали. Хотя ряд исследователей и сомневается в искренности Е. А. Беренса на этой службе[1].

Наиболее полной и информативной биографией нашего героя до сих пор являются статья В. В. Петраша и очерк адмирала В. А. Белли, лично знавшего Е. А. Беренса по службе на флоте. Оба автора дали высокую оценку его как военного специалиста и человека[2]. Попробуем разобраться в непростой ситуации первых лет Советской власти и определить отношение Беренса к развернувшимся тогда событиям.

Евгений Андреевич Беренс происходил из семьи потомственных моряков. Его дед, Евгений Андреевич Беренс, служил в русском флоте с 1827 г. В 1828–1830 гг. он совершил кругосветное плавание на шлюпе «Кроткий», которое нашло отражение в его дневнике, опубликованном в 1903 г. в «Морском сборнике»[3]. Еще он участвовал в двух кругосветных плаваниях в 1834 и 1837 гг., причем в последнем он уже в чине капитан-лейтенанта командовал кораблем российско-американской компании «Николай»[4]. За свою многолетнюю деятельность он получил чин полного адмирала и стал членом Адмиралтейского совета[5]. Его внуки также выбрали службу во флоте.

Евгений Андреевич Беренс родился 30 октября 1876 г. в Тифлисе в семье товарища прокурора. В 1889 г. в возрасте 13 лет его определили в Морской кадетский корпус, а в 1895 г. он уже был выпущен мичманом в Балтийский флот. Во время Русско-японской войны 1904–1905 гг. на крейсере «Варяг» в должности старшего штурмана Беренс участвовал в бою у Чемульпо 27 января 1904 г. За личную храбрость, проявленную в бою, его наградили орденом Св. Георгия 4-й степени.

После возвращения из японского плена Е. А. Беренс ходил старшим штурманом на кораблях Учебного отряда Морского корпуса. Опыт, полученный в Учебном отряде, позволил ему вскоре занять должность младшего отделенного начальника старшей гардемаринской роты в Морском корпусе. Это произвело на гардемарин выпускной роты большое впечатление, так как ими командовал настоящий боевой офицер.

В связи с поражением России в войне с Японией морское министерство пересмотрело систему подготовки офицеров флота. Важнейшей реформой стало принятие в 1906 г. «Временного положения о корабельных гардемаринах». Согласно этому документу, гардемарины, прошедшие полный практический и теоретический курс, производились в корабельные гардемарины. После этого им предстояло провести четыре месяца во внутреннем и восемь месяцев в заграничном плавании. Только после этого, в случае успешной сдачи экзамена, присваивался чин мичмана.

Для реализации плана подготовки молодых офицеров создавался «Отдельный отряд судов, предназначенных для плавания с корабельными гардемаринами». В него вошли лучшие на то время корабли Балтийского флота: эскадренные броненосцы «Слава», «Цесаревич» и крейсер «Богатырь». Большинство офицеров отряда прошли русско-японскую войну.

Старшим штурманом на флагманском линейном корабле «Цесаревич» стал Е. А. Беренс. Плавание отряда проходило в период первой русской революции 1905–1907 гг. В середине июля 1906 г. его направили на подавление Свеаборгского восстания. Корабельная артиллерия «Цесаревича» предопределила судьбу восставших[6]. Эпизод Гражданской войны, который наблюдал Беренс, через десять с лишним лет превратился в полномасштабную войну, охватившую всю Россию, и он принял в ней активное участие.

С 1906 по 1908 г. отряд совершил три заграничных похода. После первого в 1906 г. Е. А. Беренс назначается помощником старшего офицера, в обязанности которого входило обучение и воспитание гардемарин. В третьем походе в 1908 г. отряд переименовали в Балтийский, и он становится старшим офицером на «Цесаревиче».

В декабре 1908 г. произошло землетрясение в итальянском городе Мессина. Командующий отрядом сначала решил не брать «Цесаревич» в Мессину из Сицилии, где он находился из-за недостатка угля на корабле. Это известие огорчило офицеров. И тогда, по их просьбе, старший офицер Е. А. Беренс обратился к командиру корабля, а тот далее к адмиралу, чтобы удовлетворить желание офицеров. Благодаря такту и настойчивости старшего офицера вопрос решился положительно, и «Цесаревич» отправился в Мессину. Там офицеры и команда приняли деятельное участие в оказании помощи местным жителям[7].

Одним из увлечений Е. А. Беренса являлась классическая музыка, которую он любил и понимал. По вечерам в кают-компании офицеры корабля могли слушать произведения классического репертуара в его исполнении[8]. В аттестациях, которые давали его начальники, отмечалось: «В кают-компании имеет полный авторитет и влияние и пользуется полным уважением офицеров»[9].

Характеристику деловых и человеческих качеств Е. А. Беренса можно почерпнуть из аттестаций, которые имеются за время прохождения им службы в 1904, 1905, 1906–1907, 1908 и 1909 годы. Они даны разными командирами, но все они сходятся в одном: Беренс хорошо знает морскую службу и любит ее, отличается серьезными и многосторонними познаниями в морском деле, любит свою специальность (штурманское дело), любознателен и образован, следит за современной морской наукой, много читает, свободно говорит и пишет на французском и немецком языках, достаточно знает английский, религиозен, хороший семьянин. Во всех аттестациях отмечалась его дисциплинированность, корректное поведение, выдержанность, прекрасное воспитание, тактичность, хорошее отношение к товарищам. В кают-компании он пользовался авторитетом и уважением офицеров. Среди личных качеств обращалось внимание на инициативу, хладнокровие, способность оценить положение в критические минуты, силу воли. В отношении спиртных напитков в одной из аттестаций сказано: «Ничего не пьет», а это качество было характерно далеко не для всех морских офицеров. В то же время отмечалась его требовательность как к офицерам, так и к команде, которую держал без особых взысканий, за что пользовался ее уважением. В связи с этим отмечалось, что он способен руководить офицерами и командой на большом корабле. В двух аттестациях он характеризовался как «выдающийся морской офицер»[10].

После возвращения из плавания весной 1909 г. Е. А. Беренс по приглашению начальника Морского генерального штаба (МГШ), созданного в 1906 г., адмирала А. А. Эбергарда переходит на службу в это учреждение. Здесь он занимается организационными вопросами. Одновременно он читал курс лекций по Военно-осведомительному делу в Академии Генерального штаба, сотрудничал с Военной энциклопедией издателя И. Д. Сытина[11].

Нам представляется, что переход Е. А. Беренса в МГШ именно в это время нельзя назвать случайным. В 1909 году во главе военно-морской разведки МГШ (Особое Делопроизводство) и по сути ее основателем становится капитан 1-го ранга М. И. Дунин-Барковский. Поэтому привлечение высокообразованного, свободно владеющего иностранными языками, обладавшего необходимыми личными качествами для такой работы офицера было находкой для МГШ.

В России институт военно-морских агентов (атташе) начал формироваться с середины XIX в. Их назначали в страны, с которыми Россия имела сношения в военно-морской сфере. К 1914 г. сложилась стройная система представителей военно-морского флота за границей. В административном отношении они подчинялись послу или начальнику миссии как прикомандированные к этим представительствам. Деятельность агентов регулировалась инструкцией, которая определяла их права и обязанности. Они должны были давать информацию о состоянии флота страны пребывания, судостроительных программах и планах на случай войны. Значительное количество времени агенты тратили на выполнение заказов военно-морского ведомства, на заводах в странах пребывания. Получение информации происходило различными путями. Например, через печать, общение с коллегами, путем получения материалов от заводов, имевших русские заказы. С разрешения властей страны пребывания они посещали порты, верфи, военные маневры, парады. Существовали и нелегальные способы сбора информации путем создания сети осведомителей, работавших за определенное вознаграждение. Проводилась также и вербовка лиц, по своему служебному положению располагавших необходимой информацией. Полученные сведения и финансовые отчеты агенты направляли в МГШ только через курьеров посольств и миссий России[12].

29 ноября 1910 г. начинается дипломатическая деятельность капитана 2-го ранга Е. А. Беренса. В этот день состоялось его назначение военно-морским агентом (военно-морской атташе) в Германию и Голландию, чему способствовало знание им немецкого, французского и английского языков[13]. По-видимому, год, проведенный в МГШ, прошел в подготовке Беренса к его будущей деятельности. Однако реальное принятие дел в Германии, от предшественника ст. лейтенанта Бока, состоялось только 1(14) января 1911 г. в Берлине[14].

Следует отметить, что до 1909 г. морская разведка против главного потенциального противника — Германии — велась недостаточно интенсивно. И судя по всему, к ее активизации Беренс имел непосредственное отношение[15]. На эту мысль наталкивает и то, что конфиденциальная переписка, помимо официальных рапортов в МГШ, шла с начальником Особого делопроизводства МГШ М. И. Дуниным-Барковским,[16] и носила не только информационный, но и весьма дружеский и откровенный характер.

Первое время пребывания в Берлине ушло на налаживание быта, так как, по обычаю того времени, военно-морской агент, получая приглашения на различные приемы, должен был устраивать ответные приемы у себя дома. На ремонт агентского помещения Е. А. Беренс запросил 3400 марок, при этом указывая, на что они будут расходоваться[17]. Следует обратить внимание на его крайнюю щепетильность в расходовании казенных денег. Однако средств ему не отпустили, сославшись на их неимение, и предложили использовать специальные суммы, отпускаемые военно-морскому агенту на экстраординарные расходы[18].

Первое время прошло в официальных приемах. При этом Е. А. Беренс обратил внимание на холодность по отношению к нему как представителю России, при этом германский император подолгу разговаривал с представителями Турции и Англии. Бросилось Беренсу в глаза и то, что немецкие военные проявляли осторожность при общении с иностранными агентами[19].

Помимо официальных приемов он буквально с первых дней включается в свою профессиональную деятельность. Так, в январе он встречается с представителем завода, на котором изготовлялись масла для механизмов мин Уайтхеда, который на условиях конфиденциальности показал счет о закупках их продукции. В донесении в МГШ Беренс писал: «Несмотря на то что счет был у меня в руках несколько секунд, мне удалось подвести итог. Германский флот 32 тыс. кг в 1910 г. в России 30 бочек»[20]. В этом же месяце он знакомится с итальянским коллегой, наблюдавшим за строительством судов на верфях Киля для Италии[21].

Особенно важными, по мнению Е. А. Беренса, являлись знакомства с заводчиками, которые выполняли военные заказы правительства[22]. Поэтому он часто бывал на обедах, на которые его приглашали, с немцами различных возрастов и профессий в надежде, что там «может встретиться что-то подходящее»[23]. В результате устанавливались необходимые контакты. Так, после посещения обеда в доме предпринимателя, занимавшегося выпуском турбин, он получил представление об австрийской судостроительной программе — из разговоров о приобретении земли под строительство судостроительных верфей[24]. Посещал он и заводы Круппа, где размещался русский заказ на 14-дюймовые орудия. Немцы показали образец, в остальном экскурсия носила поверхностный характер, и то, что интересовало Беренса, ему посмотреть не удалось. Препятствием к этому стала секретность производства, на которую ссылалась принимающая сторона. Помимо военных вопросов его интересовала также и организация труда и оплаты на этих предприятиях. Увиденное произвело на него большое впечатление, о чем он написал в своем рапорте и рекомендовал использовать этот опыт на русских заводах[25].

На первых порах своей деятельности источников информации для полноценных донесений еще не хватало. В связи с этим Е. А. Беренс обратил внимание на газеты. При внимательном прочтении прессы можно было получить сведения, интересовавшие военно-морского агента. В последующей военно-дипломатической работе он не раз будет обращаться к этому ценному источнику. Так, по обычаю германских моряков, они отмечали день рождения императора, за одну неделю до и одну после события, заходя в какой-либо порт и там устраивали застолье, которое продолжалось несколько дней, на него приглашались и родственники моряков. Газеты, в особенности портовых городов, подробно освещали такие празднества. Из этих сообщений военно-морской агент получал сведения о кораблях и местах их дислокации[26].

Бросилась в глаза Е. А. Беренсу и неудовлетворительная работа русского посольства в Берлине. В письме М. И. Дунину-Барковскому от 18 февраля 1911 г. он с горечью отмечал: «Чем больше я здесь обретаюсь, тем больше приходится удивляться, что наше обширное отечество не нашло ничего лучшего и ничего более серьезного для сформирования одного из самых важных дипломатических] постов. Людей, которые бы больше ничего не знали и больше путали, чем наши здешние дипломаты, я пока еще за 34 года своей жизни не встречал. Не могу еще судить, как они вершат политику, ибо для этого 1, 5-месячн[ого] знакомства мало, но даже в чисто «их» вопросах, как-то: представительства, официальных торжеств, и даже простой вежливости — приходится только разводить руками. Не думайте, что я с ними на ножах, или что у меня с ними плохие отношения. В этом смысле я держусь их же манеры — ничему не удивляться и не обращать внимание на вещи, которые с их стороны делаются как раз с надеждой: «пускай чувствует». Эта манера, по-видимому, их обескураживает, так, какое же удовольствие пускать шпильки или намеки, когда все они идут мимо. С мужским элементом я встречаюсь довольно часто, в канцелярии посольства, и мы на вид дружны, но стоит вам попросить самую пустяшную справку даже по какой ни будь визитной части, не говоря о чем-нибудь более важном, как начинается такая путаница, что предпочитаешь просто уйти и добираться до выхода окольными путями. Вы не думайте, что это специально по отношению к нам, «военной кости», нет, это даже у них между собой так.

Надо на них посмотреть, например, на каком-нибудь торжестве, хотя бы во дворце. Вы видите там массу дипломатов, имеющих много знакомых среди немцев и разговаривающих понемногу со всеми, наши же считают потерянным тот вечер, когда им приходится говорить по-немецки (что бывает нечасто). Всюду в обществе вы всегда видите все другие посольства вместе: все держатся соединенно: приходят, уходят, ужинают и т. д. Это производит, безусловно, впечатление хотя бы как внешнее проявление общности, мы же все и всегда в раздрай»[27].

В этом же письме Е. А. Беренс снова обращает внимание на неуважение к нему со стороны принца Генриха и императора во время официальных представлений как представителю России. При этом он относил такое отношение не к личной антипатии, а к тем политическим взаимоотношениям, которые к этому времени сложились между странами. «Очень здесь зазнались, и всячески стараются показать «вот чего вы достигли, подружившись с англичанами», — писал Беренс[28].

По мнению Е. А. Беренса, нельзя было сравнить приемы иностранцев в Германии с теми, которые оказываются им в Царском Селе. Он также обратил внимание на то, что в России на спуск кораблей приглашают военно-морских агентов, в то время как в Германии — никого[29]. В связи с этим он просил информировать его о том, что показывают германскому военно-морскому агенту в Петербурге.

Прекрасное знание языка, тактичность, умение находить общий язык с собеседниками позволили Е. А. Беренсу установить деловые контакты с членами дипломатического корпуса и лицами из правящих кругов кайзеровской Германии. Однако хорошие личные взаимоотношения заканчивались тогда, когда речь заходила о России как участнице антигерманской коалиции[30].

В круг обязанностей Е. А. Беренса на новом месте службы входило наблюдение за морской политикой Германии, состоянием ее флота, кораблестроительными программами, развитием техники, оценка экономического и военного потенциала, внутриполитического положения страны. В донесениях, которые он посылал в МГШ, содержалась информация о маневрах флота Германии и происшествиях, которые случались в их ходе, о распределении судов по отрядам, о спуске новых кораблей и их тактико-технических данных, стоимости постройки и времени ходовых испытаний[31]. Его также интересовало санитарное состояние и пищевое довольствие флота, назначения и перемещения в командном составе, обучение в инженерных и кондукторских школах и дальнейшее прохождение службы их выпускниками[32].

Е. А. Беренс пристально следил за действиями турецких, греческих, румынских, австрийских военно-морских представителей в Германии и за теми заказами, которые они делали на германских верфях[33].

В рапортах, посылаемых в МГШ, Е. А. Беренс также уделял место и внешнеполитическим событиям. Например, Марокканскому кризису 1911 г. и соглашению Германии с Францией по его урегулированию, которое вызвало критику в германском обществе[34].

По наблюдениям русского военно-морского агента, в результате поражения Турции в итало-турецкой 1911–1912 гг. и первой Балканской войнах, в германском обществе упала вера в жизнеспособность турецкой армии. Вызывало тревогу в Германии и усиление панславизма в русском общественном мнении. В связи с этим его позицию в отношении русской политики на Балканах можно назвать скептической. По прогнозам Е. А. Беренса Турция и Румыния рассматривались Германией в качестве южного фронта против России[35].

Нестабильность в международной сфере привела к тому, что германское правительство в 1912 г. заключило с военными заводами мобилизационные договоры, по которым во время войны следовало довести производство до нужного правительству уровня. При этом Е. А. Беренс обращал внимание на то, что немцы славятся своей мобилизационной готовностью. Большое внимание он уделял немецкой прессе и статьям о России, о ее флоте, посылая наиболее интересные с его точки зрения материалы в МГШ.

Не проходил Е. А. Беренс и мимо, казалось бы, совсем непримечательных событий. Например, обращение морского министерства ко всем шкиперам торговых судов о необходимости использования азбуки Морзе для передачи всего того, что шкипер замечает и посчитает важным и нужным сообщить, несмотря на то что уже существовал беспроволочный телеграф. Поэтому германское морское министерство предлагало тренироваться в этом деле в мирное время, поскольку надежная сигнализация являлась составной частью готовности к войне. Из этого обращения Беренс сделал вывод, что каботажные суда могут принести большую пользу по части передачи информации[36]. Или еще одна, казалось бы, незначащая деталь. Обращение директора государственного банка ко всем частным банкам об ограничении кредитных операций, об увеличении золотого запаса, о поднятии курса государственных ценных бумаг. Все это он расценил как подготовку необходимых финансовых условий к войне[37].

Е. А. Беренс очень внимательно следил за дебатами в рейхстаге по судостроительным программам, по ассигнованиям на флот, сообщал о возникавших противоречиях при распределении средств между армией и флотом. Подробно освещал дебаты по усилению флота и прилагал их стенограммы[38]. Несмотря на то что в рейхстаге в это время преобладали социал-демократы, вердикт Беренса был неутешителен: «...ни одному немцу доверять не следует, к какой бы партии ни принадлежали»[39]. Дебаты в рейхстаге на деле вели к усилению германского флота, на что обращал внимание русский военно-морской агент. В 1912 г. проходил ходовые испытания крейсер «Мольтке», были заложены 12 миноносцев и ряд других кораблей[40].

Особое внимание в Германии уделялось строительству гидросамолетов и дирижаблей для армии и флота. При Данцигской верфи создали воздухоплавательное отделение, чтобы строить аэропланы для флота и ангары для дирижаблей. Быстрыми темпами шло и обучение летного состава[41]. Е. А. Беренс внимательно следил за ростом военно-воздушных сил Германии, пересылая в МГШ их тактико-технические данные и описывая испытательные полеты, как удачные, так и закончившиеся трагически (двух морских «Цеппелинов»)[42].

Русское военно-морское командование также интересовал вопрос о том, что делать с военно-морскими агентами в случае войны с какой-либо державой. Во время пребывания Беренса в Петербурге в 1912 г., по заданию начальника иностранной статистики МГШ, ему поручили высказать свои соображения по этой проблеме. По его мнению, все имущество с квартиры агента следовало передать в посольство, где в специальной комнате хранилась и переписка агентства. Он также обратил внимание на достоверность сведений. Причины ложности сообщений он видел в том, что лица, которые собирают материал, имеют слабое представление о нем. Для того чтобы этого не происходило, он рекомендовал поручать сбор сведений людям подготовленным.

По поводу использования военно-морских агентов в случае войны с Германией Е. А. Беренс предлагал переместить агента в ближайшую дружественную или нейтральную страну, поскольку он будет знать врага. Он являлся противником идеи назначения военно-морских агентов в штаб командующего тем или иным флотом, поскольку, пробыв несколько лет за границей, офицер отставал от того, что происходило во флоте на родине. Поэтому переход от одного рода деятельности к другому мог плохо сказаться на работе. Не рекомендовал Беренс и агентов из других стран переводить на германское направление, поскольку они незнакомы с вооруженными силами Германии. Большое внимание он уделял скорости доставки добытых сведений. Для этого следовало заранее готовить шифры и лиц, работающих в разведке[43]. Однако его рекомендации услышаны не были. В «Соображениях Морского генерального штаба о деятельности наших военно-морских агентов в случае войны России с какой-либо иностранною державою» говорилось, что военно-морской агент возвращается в Россию и поступает в штаб командующего флотом соответствующего моря. В его обязанности будет входить проверка сведений о неприятеле. На случай войны с Германией военно-морской агент перемещался во Францию и занимался разработкой неприятеля на Западном фронте, сообщая необходимые сведения в Россию. При войне с Австрией ему следовало переехать в Италию, если с Италией, то в штаб Черноморского флота. При войне со Швецией военно-морские агенты в Дании и Норвегии переводились в штаб Балтийского флота. 7 ноября 1912 г. морской министр И. К. Григорович утвердил этот документ[44].

Запах приближающейся войны особенно заметен по рапортам Е. А. Беренса за 1913 г. Вызывают интерес его наблюдения, изложенные в рапорте на имя начальника МГШ князя А. А. Ливена от 30 января/12 февраля 1913 г. В нем он сообщал об изменении настроения населения Германии в худшую для России сторону. Это он связывал с активной поддержкой Россией балканских государств. Особенно беспокоила немцев возможность захвата Адрианополя Болгарией. В этом случае Германия отрезалась от выхода на юг. С севера на нее давила Англия, с запада — Франция. В Германии сложилось мнение, что Россия идет по пути ее удушения. Развенчанию этого мнения не содействовала и русская печать, за которой пристально наблюдали в Германии. «Следя за нашей печатью и говоря с лицами, приезжающими из России, — писал Е. А. Беренс — я пришел к заключению, что у нас склонны считать теперешнюю политику Германии за наступательную. Тогда как она, несомненно, оборонительная (в данный момент) и идет на кризис против своей воли»[45]. И тут же он приводит недостоверный факт из русской печати: «Например, ф[он] д[ер] Гольц, в то время, когда его «Новое время» видело дающим советы Турции на Чалтаджинской позиции, преспокойно обедал в Берлине в аргентинской миссии. Корреспонденции из Германии удивительно тенденциозны»[46].

Ситуация осажденной крепости привела к тому, что среди населения Германии распространилась мысль о необходимости готовиться к войне. В связи с такими настроениями в общественном мнении Беренс не видел препятствий для прохождения военного бюджета в рейхстаге.

Подводя итог своим размышлениям, Е. А. Беренс писал: «1) Германия чувствует, что усилиями главным образом России она окружается и закупоривается. 2) Необходимость своего территориального и торгового расширения основывает на работоспособности своего населения, густоте его распределения и быстроте увеличения. 3) Существующая политическая группировка держав не дает ей надежды на улучшение ее политического положения. 4) Усиливать свою военную мощь ей не позволяет (в большом масштабе) уже теперешнее колоссальное налоговое бремя. <...> принимая все это во внимание, нужно быть готовым к тому, что, не видя лучшего исхода, Германия может решиться пойти на насильственное решение вопроса, а потому, если мы твердо в свою очередь решили продолжать теперешнюю нашу политику, то надо быть готовым ко всему[47].

Само собой разумеется, что война, вызванная такими (для Германии) обстоятельствами, будет в ней популярна и здесь не придется надеяться на благодетельную для нас роль местной социал-демократии»[48]. Это наблюдение оказалось справедливым. Германская социал-демократия с началом Первой мировой войны проголосовала за увеличение военных расходов.

Много внимания в рапортах уделялось сообщениям о дебатах в рейхстаге. Выступлениям представителей разных фракций, о дополнительных ассигнованиях на нужды воздухоплавания в 3 млн марок к уже имевшимся 2 950 000 марок[49].

Значительное место в рапортах отводилось военным приготовлениям Германии. В частности, приводились подробные данные о находящихся в строю и строящихся подводных лодках[50]. Отмечалось и усиленное внимание кайзера к флоту и его частым инспекторским поездкам[51]. Е. А. Беренс также сообщал о развитии быстрыми темпами воздушного флота Германии и предоставлял список готовых баз, писал о строительстве дирижаблей[52]. Заинтересовала Беренса и пропаганда, развернувшаяся в Германии, по привлечению молодежи в инженерно-механические училища, готовившие специалистов для флота[53]. Он также информировал МГШ о посылке на Ближний Восток броненосного крейсера «Гёбен» и легкого «Бреслау» в составе отряда из пяти судов. Определенное место в получении информации занимало взаимодействие с французскими и английскими коллегами[54].

Необходимые для русского флота сведения Е. А. Беренс получал и от русских офицеров, наблюдающих за строительством судов и различных механизмов на заводах Германии. Так, в 1912 г. капитан 2-го ранга инженер-механик В. С. Георгизон сделал копию технических условий германского флота на испытание и приемку материалов для машиностроения, а также нескольких чертежей, фотографий и описаний насосов системы Оддие, которые изготовлялись на заводе «Вулкан»[55].

Через ст. лейтенанта, инженер-механика Толмачёва, являвшегося наблюдающим за изготовлением дизельных установок для российских подводных лодок на заводе «Германия», Беренс получил германские чертежи, по которым строились австрийские подводные лодки. Чтобы их заполучить, Толмачёву отпустили 1000 марок «на кормление и поение служащих». Такой подход дал результаты. На 20 минут русскому офицеру вынесли чертежи, и этого времени ему хватило, чтобы их скопировать и сопроводить своими комментариями. За проявленную доблесть морской министр И. К. Григорович 17 сентября 1913 г. наложил резолюцию на докладе: «Прошу поблагодарить Толмачёва». О важности этой информации можно судить по тому, что 26 августа/8 сентября она была отправлена из Берлина, а меньше чем через месяц ее довели до морского министра. Толмачёв также снабжал русскую разведку секретной информацией и по заводам «Аугсбург — Нюренберг», на которых бывал каждую неделю[56]. В то же время начальник Особого делопроизводства МГШ М. И. Дунин-Барковский просил Беренса выдать Толмачёву денег, сколько тот попросит[57].

Особенно приближение войны стало заметно в 1914 г. Изменилась дислокация германского флота открытого моря. Теперь она учитывала и русский флот. Его усиление беспокоило военно-морское командование Германии[58]. Рейхстаг одобрил морской бюджет, и он сразу поступил в МГШ[59]. В марте газета «Кёльнише Цейтунг» опубликовала корреспонденцию из Петербурга о военных приготовлениях России, направленных против Германии, которые должны закончиться к 1917 г. С этого момента начинается мощная антироссийская кампания в немецкой прессе с целью натравить общественное мнение страны на Россию. Масла в огонь подлило посещение английским королем Парижа и слухи о русско-английской морской конвенции. Обо всех этих фактах Е. А. Беренс незамедлительно сообщал в МГШ[60].

В начале 1914 г. стали ходить слухи о продаже Турции тяжелого крейсера «Гёбен». Русский МГШ запрашивал Беренса относительно их достоверности. По мнению военно-морского агента, новейший крейсер нужен был самой Германии. К тому же достоверных данных, их подтверждающих, на тот момент не имелось. В связи с этим он считал, что дезинформация распространяется с целью отвлечь внимание России от Балтийского моря и переключить его на Черное[61]. Однако к вступлению в войну Турции «Гёбен» и «Бреслау» оказались у берегов России, доставив тем самым немало хлопот Черноморскому флоту.

В связи с приближающейся войной в Германии усилилась борьба со шпионажем. Это обусловило и принятие нового закона по борьбе с ним. В это время германская контрразведка разоблачила фельдфебеля инженерного управления, передавшего русскому военному агенту полковнику Базарову планы некоторых восточных крепостей. В результате полковнику пришлось срочно уехать в Россию, а его информатор получил 15 лет тюрьмы[62].

Добычей агентурных сведений занималась и русская военно-морская разведка. В Германии на нее работали «Альберт» и «Бах». Первый служил в адмиралтействе и поставлял фотокопии документов. С «Бахом «было сложнее, поскольку его подозревали в сношениях с немецкой контрразведкой, а изготовленные документы делались специально на продажу. Здесь следует отметить, что документы, которые покупала русская военно-морская разведка, первоначально подвергались экспертизе. Для этого[63] в Германию приезжал офицер Особого делопроизводства капитан Б. С. Безкровный и производил их оценку на достоверность и определял стоимость. Если они не удовлетворяли эксперта, то покупку не производили.

Активизацию борьбы со шпионажем в Германии Е. А. Беренс мог почувствовать и на себе. В сентябре 1913 г. он совершил поездку по побережью Северного моря как частное лицо, и это было не в первый раз. Каково же было его удивление, когда поверенного в делах Броневского вызвал к себе статс-секретарь Ягов и предъявил ему тетрадь в 8-10 листов, в которой отмечались все передвижения Беренса во время поездки. При этом в тетради имелась запись, что «всякое подозрение в шпионстве совершенно исключается». Никаких последствий этот инцидент не имел. В связи с этим русские дипломаты решили, что таким образом немцы хотели отбить охоту Беренса к таким поездкам[64]. Следует также заметить, что военно-морским атташе союзных с Германией Австрии и Италии разрешалось посещение военных кораблей, и то в отдельных случаях. На суда открытого моря не могли попасть даже немецкие поставщики[65].

10 сентября 1913 г. в Данцинге произошла закладка двух легких крейсеров для России, на этой церемонии присутствовал морской министр И. А. Григорович[66]. Во время состоявшейся беседы он предложил Беренсу стать командиром одного из них. Хотя военно-морской агент уже как 4 года находился на берегу и ничем не командовал, он принял это предложение. Объясняя мотивы своего поступка, Беренс писал М. И. Дунину-Барковскому: «Не быв никогда до сих пор особенно расчетливым для себя самого в деле прохождения службы и не имея привычки рассчитывать месяцев и дней, когда мне было бы выгоднее переходить с одного места на другое, в данном случае приходиться сознаться, что пора, пожалуй, подумать и о дальнейшем. Оставаясь здесь дольше, мне придется к 40 годам отроду идти на III ранг [имеется в виду корабль 3-го ранга. — А. С.] (если пожелают строго придерживаться правил прохождения службы), а это не может быть ни лестным, ни вообще подходящим занятием для такого возраста»[67].

После согласия на новое назначение Е. А. Беренс также становится наблюдающим за постройкой легкого крейсера «Адмирал Невельской». 25 июня 1914 г. он получает телеграмму о своем назначении командиром крейсера[68]. 12 июля 1914 г. состоялась передача дел новому морскому агенту, капитану 1-го ранга М. М. Римскому-Корсакову и на следующий день Беренс отбыл на родину, так и не попав на строевую должность, что замедлило его продвижение по службе[69]. В связи с началом войны Германия реквизировала крейсер.

В последнем рапорте из Германии, датированном 13/26 июля 1914 г., Е. А. Беренс так описывает обстановку, сложившуюся к этому времени в Берлине: «...пресса без исключения оттенков, настроена весьма определенно за поддержку Австрии, на главных улицах проходят беспрерывные демонстрации, сочувственные Австрии и иногда враждебные по нашему адресу, чего при мне никогда еще не было, хотя надо отдать справедливость, что принимает в них участие преимущественно молодежь, зачастую весьма юная. Газеты выпускают многие отдельные листки, разбираемые нарасхват.

Можно ожидать, что все эти тревожные признаки еще усилятся с завтрашним возвращением императора, который спешно возвращается из Норвегии на 5 дней раньше срока. <...>

Пресса здесь с особым удовольствием отмечает более чем сдержанное отношение к конфликту Англии, что, конечно, чрезвычайно облегчает положение Германии. <...> С мобилизацией флота затруднений быть не может, ибо обученного персонала у них хватает, и германские расстояния позволяют ее производить в короткое время. <...> Та большая шумиха, которая устраивается демонстрантами на улицах, как и все, что безответственно, конечно, требует учета, но думаю, что ответственные круги хотели бы уладить дело миром, конечно, не очень конфузя Австрию. <...> Пресса вся кричит, что решение войны или мира в руках России и что Германия должна исполнить свои обязательства по отношению к Австрии.

Живущие здесь более 30 лет не помнят такого уличного настроения, которое замечается сейчас»[70]. Ура-патриотический психоз, охвативший страны, готовящиеся к вступлению в мировую войну, стал явлением повсеместным.

Как видно из этого рапорта, Е. А. Беренс быстро уловил изменение общественных настроений, подогреваемых прессой, а также наличие совсем юной молодежи среди демонстрантов, увлеченных патриотическими рассуждениями классных наставников, не отдававших отчета о последствиях[71]. У него еще оставались надежды на мирное решение проблемы, и то весьма призрачные.

Таким образом, подводя итог деятельности Е. А. Беренса на посту военно-морского агента в Германии, можно сказать, что русское морское командование имело достаточно подробную и проверенную военно-политическую информацию о противнике, поступающую из Берлина. Следует отметить, что его оценки не всегда совпадали с теми решениями, которые принимались в Петербурге.

23 мая 1915 г. Италия, исходя из собственных интересов и получив обещания о приобретении новых территорий от стран Антанты, объявила войну Австро-Венгрии и только 27 августа 1916 г. Германии, до этого сохраняя нейтралитет. В этой ситуации русское военно-морское командование приняло решение о замене военно-морского агента в Италии барона Врангеля на капитана 2-го ранга Е. А. Беренса. 12 августа 1915 г. он принял дела военно-морского агентства в Риме[72]. Ему также давался статус представителя при итальянском флоте наряду с французским и английским офицерами[73].

Первые сообщения Е. А. Беренса из Рима основывались на материалах, которые и предоставлял итальянский МГШ военно-морскому агенту. Они касались пунктов базирования германских подводных лодок и районов их действия, расположения турецких войск в Ливии. Сведения о подводных лодках, строящихся в Италии, о положении в военном судостроении, о дислокации итальянского флота и его составе, о перемещениях в командном составе флота[74]. Из вопросов, связанных с внутренним положением страны, его интересовали законы о мобилизации промышленности, декреты о регистрации хлеба, на случай реквизиции, мероприятия в области финансов, угольный кризис, «Положения» о реквизиции частных судов[75].

Чтобы лучше изучить умонастроения итальянских правящих кругов, Е. А. Беренс входит в контакт с одним из чиновников итальянского МИД, который находился в курсе всей шифрованной переписки. Этот агент под символом «Ч» обеспечивал его конфиденциальной информацией из правительственных сфер. Ценность этой информации заключалась в том, что русский военно-морской агент своевременно узнавал о том, о чем вслух не говорили правительственные чиновники. Вся информация «Ч» подтверждалась другими источниками. Принцип проверки поступающей информации являлся незыблемым для русской военно-морской разведки[76]. Так, Беренс сообщал о существовании в правительственных кругах мнения, согласно которому, союзникам следовало перетянуть Болгарию на свою сторону, пообещав ей часть сербских территорий[77]. Причем эта идея не оставляла правящие круги Италии и в 1916 г.[78]

Много внимания в донесениях Е. А. Беренса отводилось эвакуации сербской армии, отступавшей под натиском австро-венгерских войск, отношениям сербов с итальянцами и французами и трудностям с перевозкой грузов. Сербы открыто выражали недовольство медлительностью в доставке продовольствия для армии и эвакуации ее частей[79]. Вникнув в суть дела, он пришел к выводу, что недостатки в поставках связаны с малым количеством гражданских пароходов. Перевозки осуществляли три итальянских судна малого водоизмещения. Грузы приходили в порты, и местные власти не знали, что с ними делать. Вместе с тем на наем дополнительного тоннажа никто не хотел тратить деньги, тем более что за время войны фрахт подорожал. По мнению Беренса, требовалось потратить значительные суммы денег, чтобы решить проблему. К тому же для сопровождения гражданских транспортов требовались конвои, а с выделением их французы и англичане не спешили. А без них итальянцы отказывались выходить в море[80]. В результате русский военно-морской агент приходил к неутешительному выводу: «Если союзники не возьмут в свои руки перевозку грузов в Сербию, то ничего не выйдет. Италия всегда обещает, но останавливается пред всяким препятствием, чем характеризуются ее действия на море»[81]. В конце концов, когда сербская армия оказалась в безвыходном положении, проблему эвакуации ее остатков удалось решить[82]. Черногорской армии пришлось капитулировать. В связи с этим Беренс писал: «После падения Сербии участь Черногории решена, так как у Италии нет такого количества солдат»[83]. И добавлял: «...на Италию рассчитывать нельзя»[84]. Таким образом, Антанта, вступая в войну с австро-германским блоком и провозгласив защиту Сербии, на деле не предотвратила разгром своего союзника[85].

Помимо чисто технических вопросов, связанных с эвакуацией сербской армии, существовал еще и государственный эгоизм итальянских чиновников. Так, по донесению агента «Ч» начальник кабинета морского министра в частной беседе говорил: «...странно было бы от нас ожидать серьезных операций против Катарро, стоивших бы нам немало судов и войск, лишь затем, чтобы потом это Катарро отдать сербам или черногорцам. Мы для своих личных целей не можем приносить таких жертв»[86].

Союзников по Антанте волновал вопрос о малой активности в помощи итальянцев на других фронтах. В своих рапортах Е. А. Беренс достаточно объективно оценивал сложившуюся ситуацию. По его мнению, в стране существовало достаточно много германофилов, недовольных вступлением страны в войну, и, пока шла война с Австрией за национальные интересы, они поддерживали правительство. К тому же командование армией боялось больших потерь без ощутимых результатов, что могло сделать войну непопулярной, и этот страх парализовал правительство. Обращал он внимание и на итальянскую психологию с ее быстрым переходом от увлечения к отчаянию[87]. Не прошел Беренс и мимо экономической зависимости страны от Германии и Австрии. До начала войны Италия в экономических связях была ориентирована на эти государства. Поэтому совершить разворот сразу в сторону Антанты не представлялось возможным. Так, в Германии работало 100 000 итальянцев, и во время войны Италия продолжала поставлять фрукты противнику. В противном случае могли вспыхнуть крестьянские волнения из-за потери рынка сбыта. Значительным оказалось присутствие Германии в промышленности, особенно в судостроении, торговле, финансах, что вело и к политической зависимости. Все эти факторы правительству приходилось учитывать[88].

Объясняя причины нерешительности в действиях итальянского правительства, Е. А. Беренс писал: «...надо всегда иметь в виду, что страна [Италия. — А. С.] бедная, малокультурная и с большими затруднениями для развития в будущем. К ней нельзя предъявлять требований, которые предъявляются большим государствам. Ибо она не есть таковое»[89].

Полезную информацию Беренс получал и от поездок по базам итальянского флота. Одной из первых стал визит в Венецию с осмотром стоянки судов. В результате Беренс пришел к неутешительному выводу: «Говоря про Италию как союзницу, не надо упускать из виду, что она лишь преследует узко эгоистические цели и связана с остальными союзниками лишь в той мере, в которой они могут ей помочь в борьбе с ее единственным врагом — Австрией»[90]. Начиная войну, в Италии думали, что она будет короче и быстро приведет к желанной цели. Итальянцы также полагали, что Россия оттянет на себя большую часть австрийских сил, а им останется разгромить немногочисленные части австро-венгерской армии. Из чего он делал вывод, что у итальянцев «на первом плане всегда желание получить как можно больше, но не неся жертв и по возможности без риска»[91].

Следующей поездкой стал порт Бриндизи. Здесь Е. А. Беренс постарался выяснить качество итальянских подводных лодок «Медуза», выпускаемых заводом «Фиат». Оказалось, что ««Медузы» — лодки, безусловно, не мореходные и имеют постоянные дефекты в моторах. <...> Полагаться на них совершенно нельзя, они все время выходят из строя и не могут держаться в море в свежие погоды»[92]. На их качество жаловались также итальянские командиры и техники[93]. О качестве итальянских подводных лодок предупреждали его и французские офицеры, советуя подвергать их тщательному испытанию при приеме, особенно обращая внимание на работу моторов в ветреную погоду[94].

Удручающее впечатление произвела на Беренса и оборона порта Бриндизи от налета авиации противника. Увидев небольшое количество миноносцев и подводных лодок со значительными дефектами, морской агент пришел к выводу, что итальянцы не собирались переходить к активным боевым действиям на море. В целом его впечатления свелись к следующему: «Организационная часть очень плоха: на бумаге есть все, в действительности безалаберщина, путаница и невнимательное отношение к делу. Очень часты случаи мелких аварий и столкновений. <...> Ясно выраженная боязнь не потерять суда не столько из-за трусости, сколько из-за боязни навлечь неудовольствие начальства, в свою очередь боящегося общественного мнения с его упреками и нервозностью. Все это ведет к полному исчезновению инициативы и привычке относиться к войне пассивно, отражая лишь попытки неприятеля»[95]. В то же время итальянцы жаловались Беренсу на пьянство и буйство английских моряков и их плохую артиллерийскую стрельбу[96].

Более благоприятное впечатление на Бернса произвел порт Таранто, где, по его мнению, была хорошо организована оборона от нападения подводных лодок неприятеля. Вместе с тем он не заметил особой дружбы между итальянскими и английскими моряками, находившимися на этой базе[97]. Он также передавал впечатления об итальянском флоте в Таранто французских и японских офицеров. Они обращали внимание на плохую выучку личного состава, слабую подготовку в проведении артиллерийских стрельб, на небрежность в несении внутренней службы личным составом, его беспечность и безалаберность. Такая ситуация складывалась из-за того, что ради экономии топлива флот большую часть времени проводил в порту[98].

Не лучшее впечатление произвели на Е. А. Беренса и работники морского министерства и МГШ: «Люди все как будто очень заняты, но если подойти хоть немного поближе к какому-нибудь делу — оказывается что никто ничего не знает и его всегда только собирается еще сделать. Время не ценится абсолютно и не заметно никаких следов организации, несмотря на то что декретов, положений и приказов — целая гора»[99].

Плохая организация в ведении войны привела в 1916 г. к ряду существенных неудач. Одной из них стал разгром итальянских войск австрийцами при Трентино. Оценивая действия итальянских войск, Беренс писал, что не была подготовлена вторая линия обороны. После прорыва первой линии одна дивизия бежала. Зная о наступлении на их участке фронта, командование не подвезло резервы[100].

Особенно Беренса удручала полемика, развернувшаяся во французской, английской и русской печати по поводу недостаточной интенсивности боевых действий и нежелания итальянцев участвовать в боевых действиях на Балканах[101]. В двух рапортах он весьма резко высказался о русской печати: «Мне лично кажется, что такие неудачные выходки нашей печати обусловлены главным образом необдуманностью и она, очевидно, не соображает того впечатления, которое производит. <...> Как бы Италия ни воевала, все же она удерживает на своем фронте некоторое количество австрийцев, что лучше, если бы она была нейтральна, а тем более на стороне наших противников. Что рано или поздно война кончится, а отношения с Италией останутся и могут нам весьма пригодиться в будущем»[102]. Такая ситуация существовала несмотря на то, что русскую прессу все время ориентировали соответствующие органы[103].

Не лучше обстояло дело и на море, где хозяйничали германские подводные лодки. По оценкам Е. А. Беренса, меры союзников по борьбе с подводными лодками нерезультативны. Такое положение он связывал с тем, что команды торговых судов не сопротивляются и не ходят предписанными маршрутами, боясь предательства, и плохо вооружены артиллерией и не имеют командоров. Однако главным недостатком он считал нехватку охранных судов, отсутствие единого командования, поскольку каждое государство действовало на свой страх и риск[104].

Приходилось Беренсу заниматься и вывозом закупленных в Италии грузов. Так, на итальянских заводах Россия заказала 9520 грузовиков. А вот на чем вывозить эту уйму техники, никто не подумал. В результате переговоров с Англией удалось договориться на 2 парохода по 200 автомобилей и с Францией на вывоз 300 машин. О вывозе всех автомобилей вопрос даже не ставился[105].

В Италии Е. А. Беренсу удавалось получать информацию, свидетельствовавшую о тайной борьбе Германии с Россией. Так, 23 июня 1916 г. к нему пришел итальянец, служивший по радиосвязи в Германии, но после начала войны его страны с Австрией решивший вернуться в Италию. Переданная им информация касалась секретных германских радиостанций в Швеции и Финляндии и их работы. Особое внимание немцы проявляли к рижскому району. Определенный интерес представляли также сведения и о якобы шведском пароходе «Густав Хельмен», в действительности являвшемся немецким «Фридрихом Вильгельмом» с немецким капитаном, который вел разведку и доставлял секретную информацию от германских агентов в Швеции[106]. В начале марта 1917 г. Беренс доносил о разоблачении итальянцами сети немецкого шпионажа. При этом на немцев работали сами же итальянцы[107].

Вместе с тем начавшийся 1917 г. не внушал особого оптимизма. По рапортам Е. А. Беренса в МГШ, Италия устала от войны, и, если она не закончится в 1917 г., то могут победить противники войны, тем более что этому способствовала подпольная пропаганда. В высших политических кругах взгляды на войну также стали носить пессимистический характер. Начали говорить о бесцельности борьбы и приходить к выводу, что военной силой противника не сломить, а Германия справляется со своими врагами на всех направлениях. Об успехах на Западном фронте никто уже и не думал. Надежды связывали с Россией. Поскольку жертвы росли, то в правящих кругах начала преобладать мысль о том, что надо искать политических решений[108]. Однако за дальнейшими событиями, происходившими в Италии, он уже наблюдал из России.

3 июня 1917 г. капитан 1-го ранга Е. А. Беренс возвращается на родину, продолжив службу в МГШ. Сначала его назначили начальником статистического (военно-информационного), а затем иностранного отделов и помощником начальника МГШ.

На новом месте службы, учитывая свой опыт работы военно-морского агента в Германии и Италии, он составляет «Инструкцию Статистического отделения Иностранного отдела Морского Генерального штаба». 3 июля ее утвердил начальник МГШ граф А. П. Капнист. Для нас особенно интересны преамбула к инструкции и ее заключительная часть, где Беренс высказывает свои соображения по текущей ситуации в России и значении таких органов управления, как МГШ: «Россия сейчас чрезвычайно ослаблена и расстроена, как трехлетней войной, так и внутренним беспорядком, проистекающим от перемены строя. Какой бы строй и порядок ни выработался в ней в более или менее окончательной форме, следует рассматривать на довольно продолжительный период неустойчивого равновесия в будущем. Наше внешнеполитическое положение при этих условиях, несомненно, также фактически приобретает тот же неустойчивый характер, ибо в расчетах иностранных государств Россия уже не та, какой была до сих пор.

Во всяком случае наше положение, как внутреннее, так и внешнее, заставляет с особой бдительностью и вниманием относиться ко всем вопросам, могущим иметь влияние на наше внешнеполитическое положение и, как вытекающим из него вопросам нашей вооруженной силы, в частности морской.

Длящаяся уже четвертый год война, не принесшая до сих пор признаков, которые указывали бы на скорое и благополучное для нашего союза ее окончание, рост демократического и социалистического влияния, как в воюющих, так и нейтральных странах и происшедшая у нас революция, являются факторами, с которыми приходится особенно считаться, ибо все они имеют большое значение на взгляды, на роль и даже самый смысл существования морской силы того или иного состава.

Демократические наши элементы, несомненно, переоценивая степень значения и влияния интернациональной стороны социализма, не только ведут пропаганду этих идей в массах, но и тщательно собирают для этой пропаганды все те материалы, которые могут служить для поддержания и доказательства правоты их взглядов о силе и значении интернационала. При этом, естественно, является склонность преувеличивать и односторонне осветить значение всякого явления, которое может служить подтверждением проповедуемых крайними элементами идей...<...> Необходимо иметь в виду, что с переменой в России государственного строя, переложившей ответственность за правление страной исключительно на народных представителей, не имеющих еще достаточного государственного опыта, ответственность штаба как организатора морских вооруженных сил страны, достаточных и необходимых для выполнения ею своих государственных задач, перед этими представителями и самой страной возросла»[109].

В этих рассуждениях Е. А. Беренс указывает на длительность революционных преобразований в России и неясность в установлении нового строя. Не видит он и конца войны в ближайшем будущем. Что очень важно, так это то, что он обращает внимание на изменившееся отношение иностранных государств к ослабленной России. Весьма существенно замечание о преувеличении интернациональной сущности социализма. Практика показала, что национализм никуда не исчез из сознания рабочих масс, не говоря уже о крестьянах. Важной являлась и его мысль о необходимости помощи народным представителям в овладении навыками управления государством. Эта идея и приведет его к большевикам в ноябре 1917 г.

Е. А. Беренс значительно переработал и содержательную часть инструкции. Если ранее упор делался на сборе военно-морских сведений, то в новом варианте акцент делался на общественно-политическом аспекте, и на это бесспорно повлияла его работа в качестве военно-морского агента в Германии и Италии. В инструкции акцент был сделан на сборе политической информации, для этого предполагалось использовать прессу различных направлений. Он предлагал также следить за настроениями правящих кругов по их отношению к целям войны и условиям будущего мира, за общественным мнением, знакомиться с ведущими политиками и иметь представления о влиятельных политических партиях, анализировать экономическое и финансовое состояние страны пребывания, статистику международной торговли, проекты программ судостроения, дебаты по ним в парламенте и отношение к ним политических партий. Причем во всех случаях требовалось указывать политическое направление партий и газет. Понимая громадный объем работы, который ложился на агента, Беренс рекомендовал присылать в МГШ и необработанный материал из прессы[110].

После Октябрьской революции перед офицерами МГШ встал непростой вопрос: чью сторону принять? 15 ноября состоялось общее собрание офицеров МГШ. Часть из них высказалась в пользу саботажа новой власти, рассчитывая на ее недолговечность. В разгар дебатов прозвучали краткие слова Е. А. Беренса: «Надо помнить о России. И работать, господа, работать»[111]. По предложению члена Верховной морской коллегии И. И. Вахрамеева, новым начальником МГШ избрали Е. А. Беренса[112]. Эту должность он занимал с 16 ноября 1917 г. по 24 апреля 1919 г., являясь первым выборным начальником МГШ[113]. Конечно, Беренс не являлся большевиком, но с очевидностью понимал, что в данный момент Россия воевать не способна. Выполнять какие-либо оперативные задачи Балтийский флот не в состоянии. В создавшейся ситуации он считал необходимым сохранить корабли и материальную часть, чтобы впоследствии начать возрождение флота. Главным для него стало спасение флота, в этом он видел служение России. По-видимому, на решение Беренса служить Советской власти повлияла и пара встреч с В. И. Лениным и Л. Д. Троцким в присутствии контр-адмирала В. М. Альтфатера. Так, при обсуждении предложения Беренса по организации службы и дисциплины на кораблях председатель совнаркома сказал: «Все это слишком мягко. Нам нужна настоящая дисциплина, так что пересмотрите свои предложения еще раз. Мы начинаем строить. Период разрушения закончился!»[114] Эту идею службы Родине, а не правящему режиму исповедовали и те его сослуживцы, которые перешли на сторону Советской власти.

В первые месяцы после победы Октября флотом руководила Верховная морская коллегия (ВМК). В нее входили матрос линкора «Император Павел I» П. Е. Дыбенко (народный комиссар по морским делам), ее членами состояли: прапорщик по морской части С. Е. Сакс, мичман Ф. Ф. Раскольников, машинный унтер-офицер с подводной лодки И. И. Вахрамеев[115]. Это были волевые, энергичные, обладавшие завидным упорством люди, выдвинутые революцией. Однако административного опыта и военно-морских знаний им не хватало. Управляющим морским министерством стал капитан 1-го ранга М. И. Иванов, осознававший, что без специалистов матросам руководить флотом будет непросто.

Е. А. Беренс прекрасно понимал, что энергию членов ВМК можно направить на благо флота при тактичном руководстве их действиями. Тем более что флотский патриотизм присутствовал как у матросов, так и у офицеров. По его отзыву Ф. Ф. Раскольников был «достойным человеком. Комиссар много читал и общался со специалистами, чтобы компенсировать недостаток знаний в морском деле, но ему не хватало опыта и хватки в административных вопросах. Он был больше интеллектуал, нежели управленец»[116].

Плачевное состояние Балтийского флота в конце 1917 г. подтверждал и один из его офицеров В. А. Белли: «Могу, однако, констатировать тот факт, что разложение флота происходило ускоренными темпами. Ни о каких боевых задачах, боевых учениях, маневрированиях теперь уже не было и речи. К тому же корабли замерзли в Гельсингфорсе, туда же прибыли корабли из Ревеля, перед тем как им овладели немцы. Разложение шло и в личном составе, как среди матросов, так и среди офицеров. Началось с дележки судовых денежных сумм — окрасочных[117], экономических[118]. Дележку производили матросы под руководством судовых комитетов. На некоторых кораблях выделяли суммы в пользу офицеров. Значительно позднее, уже в конце зимы 1917–1918 годов, несколько командиров миноносцев исчезли, прихватив с собой корабельные казенные деньги. По сути дела Балтийский флот как боевая сила перестал существовать»[119].

Вместе с тем, в отличие от армии, стихийная демобилизация во флоте проходила медленнее. И это было связано с тем, что там, как писал тот же В. А. Белли: «Оставались корабли, на них личный состав, в условиях неразберихи в стране большая часть матросов оставалась на кораблях. Здесь платили, кормили и одевали, а большой работы по тому времени не требовали. Так же и офицеры, отбросив всякую идеологию, оставались служить. Платили хорошо, кормили удовлетворительно, работы большой не требовали. Вот почему в составе вновь образованного Красного флота оказалось огромное количество офицеров царской службы»[120].

Хотя мотивы у офицеров, ставших работать с большевиками, были разными. Так, по мнению того же Белли: «Единицы еще в 1918–1919 годах вступили в партию большевиков <...> Это были люди принципиальные и поступили так, как им подсказывала совесть. Другие, принципиально решившие остаться в Советской России, считали необходимым стараться занимать большие должности, это был известного рода карьеризм. Многие бывшие офицеры были оппортунистами, считали, что «перемелется, мука будет», то есть ожидали возвращения если не старой власти, то более или менее прежних служебных порядков. Может быть, думали и о возвращении буржуазной власти. Забывали при этом, что события не идут обратным ходом и что возвращение к прошлому было, конечно, совершенно немыслимо. Наконец, еще одна группа облеклась в патриотическую тогу, говоря, что Россия остается и она именно здесь. При таком суждении полностью упускалось из вида, что на обломках развалившейся Российской империи образовалось принципиально новое государство, государство нового типа, социалистическое по экономическому признаку, интернациональное по политической идеологии. От России остались территория и государственный язык. Даже нельзя сказать «русский народ», ибо на совершенно равных с ним условиях живут узбеки, татары, марийцы, евреи, и так далее и тому подобное. Остальные неслись по волнам по воле ветра и, не сочувствуя новому строю, все же добросовестно работали, так как надо было жить. Кроме того, многие не имели достаточного мужества, чтобы уехать за границу, не имея материальных средств и такой специальности, которая могла бы обеспечить существование в чужих краях. Я сам считаю себя принадлежащим к этой группе»[121].

О причинах, по которым часть офицеров перешла на сторону советской власти, генерал-майор профессор А. А. Балтийский, по словам его сослуживца А. И. Верховского, говорил: «И я, и многие офицеры, шедшие по тому же пути, служили царю, потому что считали его первым из слуг отечества, но он не сумел разрешить стоявших перед Россией задач и отрекся. Нашлась группа лиц, вышедших из Государственной думы, которая взяла на себя задачу продолжать работу управления Россией. Что ж! Мы пошли с ними, помогая им как только могли и работая не для них, а для пользы Родины. Но и они тоже не справились с задачей, привели Россию в состояние полной разрухи и были отброшены. На их место встали большевики. Мы приняли их как правительство нашей Родины и так же по мере сил стремились помочь им в их работе. В политику мы в то время не вмешивались и действовали по признаку преемственности власти. Ну а потом мы поняли свою ошибку; в ходе работы стали знакомиться с тем, чего хотели Советская власть и Коммунистическая партия, и пришли к полному убеждению, что они правы, что они действительно строят государство, какого не видел мир. Идея социалистического отечества стала нам близка. Вот и все»[122]. И хотя воспоминания Верховского были закончены в 1937 г. и во многом отражали новую действительность, а диалоговая форма могла передавать не сам разговор, а его направление, однако главный мотив — служение родине — оставался.

В то же время суть размышлений части офицеров того времени подтверждает и дневник того же Верховского. Под 22 марта 1918 г. в нем содержится такая запись: «Многие, многие потеряли веру в свой родной край, и силы земли наших предков. Что же!

Пусть малодушные плачут, пусть теряют веру в свой народ. Но сильные верят и будут бороться за возрождение России. Тем, кто не бросил свой народ в тяжелую минуту испытания, кто не потерял веру в него, когда ему действительно было трудно, тем [тех?] судьба бережет, и радость увидеть оправдание своих надежд.

У нас есть родина, измученная, истерзанная, брошена под ноги торжествующего победителя! Будем же бороться во имя родной земли, во имя родного народа! Только общими усилиями мы спасем его»[123].

О позиции Е. А. Беренса в то время можно узнать из мемуаров Д. Н. Федотова-Уайта, прибывшего в Петроград 6 января 1918 г. из Англии, где он состоял помощником русского военно-морского агента. По его словам, эту поездку он совершил якобы по собственной инициативе, чтобы встретиться с Беренсом и уяснить прочность положения большевиков, планы нового правительства относительно продолжения войны и доложить о своих впечатлениях военно-морским агентам.

Предварительно Д. Н. Федотов-Уайт послал телеграмму в Петроград о возможности своей поездки и получил ответ за подписью Е. А. Беренса и комиссара МГШ Ф. Ф. Раскольникова с приглашением приехать и гарантию безопасности[124]. Помимо этого он выполнял некоторые поручения английской военно-морской разведки. О чем в мемуарах, естественно, не сообщал[125].

В день прибытия он встречался с начальником МГШ у него на квартире. По словам Федотова: «Беренс был больше склонен принимать все как данность, смириться с властью большевиков и попытаться сберечь личный состав и в особенности офицеров от репрессий нового режима, а корабли от захвата и уничтожения врагом»[126]. Присутствующий при беседе бывший начальник Шифровального отдела В. В. Романов, к этому времени уволенный со службы, наоборот, выражал свое негодование большевиками[127].

Существует и противоположная оценка деятельности Е. А. Беренса, данная его сослуживцем контр-адмиралом С. Н. Тимиревым в мемуарах, написанных на чужбине в 1922 г. Эмигранты, вспоминая о тех, кто перешел на службу Советской власти, давали их личным качествам отрицательные оценки. Так, Тимирев писал: «Этот не молодой уже и очень дельный офицер, <...> до большевиков ни у кого не возбуждавший сомнений в своей внутренней порядочности, своим добровольным оставлением на службе у большевиков задал нам всем, его былым товарищам и друзьям крупную загадку. По совести могу сказать, что из морских офицеров высшего ранга, вполне безупречных в нравственном смысле, он был единственным, согласившимся верой и правдой служить большевикам. В чем же дело? Впоследствии, перед моим отъездом на Дальний восток (весной 18-го года), мне удалось несколько раз потолковать по душам. Он заявил мне, что остался на службе у большевиков в унизительной и трудной роли исполнителя нелепейших велений главарей большевиков и кучки безграмотных матросов, составивших Верховную морскую коллегию, с единственной целью ведения тайной работы для поддержания и воссоздания должного, небольшевистского, конечно, порядка. На мое возражение, что не берет ли он на себя непосильной, физически неосуществимой задачи и не сведется ли его деятельность попросту к вящему укреплению советской власти, он ответил, что «теперь» он уже сам начинает убеждаться, что при настоящих условиях ежесекундного контроля над ним, работа делается чрезвычайно трудной, почти невыполнимой; но что теперь уже поздно, все равно возврата для него нет, и он останется до конца «на своем посту». <...> Для Беренса могло еще служить оправданием то, что он, как убежденный германофил и поклонник германской культуры, надеялся, что большевики, заключив мир с немцами, попадут под их «благотворное» влияние, чем в высшей степени ускорят свою внутреннюю эволюцию и сойдут со сцены, не успев причинить особого вреда стране»[128].

В то же время контр-адмирал В. М. Альтфатер, являвшийся морским экспертом в советской делегации на мирных переговорах с Германией в Брест-Литовске, также поддерживал большевиков, видя в них силу, которая может возродить разрушенную русскую государственность[129].

Эту характеристику В. М. Альтфатера подтверждал и глава советской делегации на переговорах о перемирии в Брест-Литовске, А. А. Иоффе: «Он [В. М. Альтфатер. — А. С.] не был коммунистом; он не был политиком, он не был даже революционером. Он был просто хорошим офицером, который благодаря только своим личным качествам, своим способностям, уму и талантам, начал выдвигаться еще при старом режиме и в 33 года без всякой протекции, что в тогдашних условиях было почти немыслимо, дослужился до чина контр-адмирала.

После большевистского переворота один из немногих он остался на своем посту и так же честно и добросовестно выполнял свои обязанности при новом режиме, как исполнял их раньше при царе и при Керенском. Он говорил: «Я не политик, я не понимаю того, что происходит, но я глубоко люблю свою Родину и свой народ, и я хочу служить им так, как могу».

Когда его послали в Брест-Литовск во главе военной консультации при мирной делегации, он поехал неохотно, только подчиняясь военной дисциплине. Видимо, он верил той клевете, которая тогда распространялась против большевиков, по-видимому, он боялся, что мы действительно подкуплены немцами и действительно едем продавать Россию. Но он вдумчиво и внимательно относился ко всему происходящему в Бресте, принимал деятельное участие во всех работах мирной делегации, которая, подозревая недоверие к ней военных консультантов, сознательно ничего не конспирировала от них и приглашала их к участию во всех, даже чисто политических заседаниях. И уже по прошествии двух недель после приезда в Брест он явился к пишущему эти строки как к председателю мирной делегации и заявил ему: «Я служил до сих пор только потому, что считал необходимым быть полезным России там, где могу, и так, как могу. Но я не знал вас и не верил вам. Я и теперь еще много не понимаю в вашей политике. Но я убедился в одном, я убедился, что вы любите Россию больше многих из наших. И теперь я пришел сказать вам, что я ваш». И он действительно стал нашим и остался нашим до последней секунды своей жизни <...> Благодаря своим знаниям, своему опыту, своему уму он принес нам громадную пользу и оказал незаменимые, никогда не забываемые услуги во время Брестских мирных переговоров»[130]. В свою очередь отрицательно об Альтфатере как перешедшем на службу к большевикам отзывался на допросе в Иркутске адмирал А. В. Колчак[131].

Таким образом, мы видим, что офицеры, перешедшие на сторону Советской власти, скорее интуитивно поняли, что большевики стоят за сохранение российской государственности, и пошли на работу с ними. Как видим, Е. А. Беренс вращался среди людей с различными взглядами на происшедшие события и выбрал свой курс служения Родине.

Одним из важных вопросов, стоявших перед Е. А. Беренсом на первых порах в роли руководителя МГШ, стала проблема, связанная с существованием военно-морской разведки. Русские дипломаты за границей не признали Советскую власть. В связи с этим их отстранили от занимаемых должностей, по приказу Наркома иностранных дел Л. Д. Троцкого 26 ноября (9 декабря) 1917 г. Они также лишались права пользоваться казенными деньгами[132]. Поскольку военно-морские агенты были причислены к соответствующим посольствам и руководствовались указаниями посла или посланника в общих вопросах, тем более что они не собирались признавать новую власть, а для продолжения деятельности требовались средства, и здесь сразу встал вопрос с их выделением.

Ситуацию с отношением Верховной морской коллегии к военно-морской разведке Е. А. Беренс описывал так: «Вскоре после Октябрьской революции по настоянию бывшего тогда комиссаром Генмора Раскольникова и по постановлению Морской коллегии была упразднена вся ведшаяся до того времени Генмором разведка. Причиной этого выставлялось недоверие комиссаров и коллегии к агентурному составу разведки, причем высказывалось соображение, что разведка при изменившемся политическом и социальном строе не может выполнять своего назначения.

Что же касается контрразведки, то этот орган Генмора, после тщательной ревизии комиссаром Раскольниковым, ввиду признававшейся тогда важности борьбы со шпионажем, был оставлен. Предполагалось, что практика покажет, насколько личный состав его сумеет справиться со своей задачей при новой обстановке»[133].

Итак, мы видим, что ненужность агентурной разведки обосновывалась ее классово чуждым офицерским составом, к которому комиссары не питали доверия, и предстоящим миром с Германией, поскольку она работала против бывшего противника. В меняющейся обстановке эта деятельность представлялась излишней.

По-видимому, прекращение финансирования заграничной военно-морской разведки произошло в конце ноября — начале декабря 1917 г. Так как уже 25 ноября в Лондоне состоялась встреча военно-морского агента контр-адмирала Н. А. Волкова и обер-офицера Особого делопроизводства, курировавшего Балтийский театр войны, Р. А. Окерлунда с начальником английской разведки СИС/МИ-6 М. Каммингом. Русские офицеры попросили выделить им аванс в 15 тыс. фунтов стерлингов на продолжение разведывательной деятельности[134].

В своем сообщении в МГШ 18 декабря 1917 г. Н. А. Волков и Р. А. Окерлунд писали, что аванс в 15 тыс. фунтов можно было получить у англичан при условии передачи им действующих организаций с личным составом. Но их хватит на месяц. Таким образом, Англия хотела извлечь пользу от попавшего в затруднительную ситуацию союзника, перекупив его агентуру. В этой же телеграмме Окерлунд сообщал, что начал передавать разведданные англичанам, а также настоятельно требовал присылки валюты. Он также просил «уничтожить все организационные телеграммы и дела с фамилиями и названиями, ибо все потом можно восстановить», в случае если возникнут сомнения в безопасности агентов[135].

21 декабря Р. А. Окерлунд в телеграмме в МГШ сообщал о переводе денег «Барону» (Коскулю) 5 и «Того» 10 тыс. фунтов. Следовательно, аванс от англичан он получил. Но тут же Окерлунд писал, что таким образом денег больше получить невозможно, и требовал срочно прислать деньги, в противном случае предупреждал о крахе всей работы. В то же время он снова сообщал, что на получение денег от союзников без передачи им русской агентуры вряд ли можно рассчитывать. Таким образом, можно сказать, что до этого времени руководство МГШ не давало санкции на получение средств от англичан. Здесь же Окерлунд информировал, что хочет работать с союзниками, и тут же сообщал о неполучении переведенных денег от МГШ[136].

Отвечая на эти телеграммы 22 декабря, Е. А. Беренс и заведующий Особым делопроизводством (ОД) МГШ капитан 1-го ранга М. И. Дунин-Барковский предлагали сохранить разведывательную работу для России. При этом они сообщали, что прилагают все усилия к переводу денег. Они также проинформировали Р. А. Окерлунда о продолжении работы Особого делопроизводства без контроля «под моей личной ответственностью». Скорее всего, здесь имелся в виду Беренс как начальник МГШ, а не Дунин-Барковский, его подчиненный, хотя и являвшийся начальником ОД[137]. Впоследствии на процессе «Генмора» Дунин-Барковский, проходивший в качестве обвиняемого, говорил, что морские заграничные агенты не были в его непосредственном распоряжении и подчинялись начальнику МГШ[138]. Выступая свидетелем на этом же процессе, Беренс отмечал, что на всех телеграммах, идущих за границу из МГШ во время войны, должна была стоять подпись его начальника, в крайнем случае начальника соответствующего отдела. При этом отделы разведки и контрразведки пользовались большой самостоятельностью[139]. Следовательно, возможность подписи телеграмм начальником отдела не исключалась.

27 декабря в МГШ получили очередную телеграмму от военно-морского агента в Англии генерал-майора Н. А. Волкова и Р. А. Окерлунда, в которой сообщалось о нежелательности перемен в личном составе агентуры. Эта фраза наводит на мысль о том, что в ВМК имелось предложение о замене личного состава военно-морских агентов на преданных новой власти людей, о чем поставили в известность и русских агентов в Лондоне. В телеграмме Окерлунда содержалась также жалоба и на плохую информированность о происходящем в России, поскольку лица, проживавшие долгое время вне России, не могли разобраться в том, что происходило на их родине на самом деле. Авторы также осведомлялись о возможности пользоваться дипломатической почтой и посылать осведомительные телеграммы[140].

2 января 1918 г. М. И. Дунин-Барковский отправил Р. А. Окерлунду подробную телеграмму с информацией о происходящем в МГШ. С припиской карандашом «лично». Он сообщил о получении всех его телеграмм. Написал об увольнении военно-морского агента в Дании «Чичи» (Б. С. Безкровного) за телеграмму с нелестными высказываниями в адрес большевиков и желание перейти к союзникам[141]. Такой же проступок совершил и военно-морской агент в Норвегии П. П. фон Веймарн, который на данный момент отстранен от должности не был (это произойдет позже, в январе 1918 г.). На телеграмме Веймарна в МГШ имеется резолюция Ф. Ф. Раскольникова: «Веймарн отказался признать Советскую власть, и по сему с ним следует прервать всякое сообщение и на телеграмму его не отвечать»[142]. Далее Дунин-Барковский осведомлял Окерлунда о том, что он не имеет возможности информировать агентов о положении дел, так как «шифровалки» контролируются комиссаром. Вместе с тем работа Особого делопроизводства продолжалась почти без контроля благодаря отдельным шифрам. Он также не рекомендовал посылать материалы дипломатической почтой, которая просматривалась комиссаром. В то же время Дунин-Барковский предлагал продолжать работу, несмотря на имевшиеся трудности, поскольку, по его мнению, пребывание Окерлунда в Лондоне «очень полезно для дела»[143].

Вместе с тем, просьбы МГШ продолжать работу на благо России натыкались на отсутствие средств. В связи с чем 10 января 1918 г. Р. А. Окерлунд вновь жаловался М. И. Дунину-Барковскому на отсутствие денег и обращался с просьбой о высылке валюты[144].

Помимо вопросов финансирования военно-морских агентов, не менее важной проблемой, стоявшей перед Е. А. Беренсом в это время, стало сохранение военно-морской разведки в качестве структуры флота. В связи с этим 27 января 1918 г. он подает доклад в Верховную морскую коллегию о положении военно-морских агентов за границей в связи с международным положением Советской Республики и о задачах иностранного отдела Генмора. 31 января доклад поступил в Коллегию. Уже из названия документа видно, что начальник МГШ рассматривал военно-морскую разведку в качестве инструмента в руках Советской власти для общения с другими государствами — в условиях, пока эта власть не стала общепризнанной. В докладе начальник МГШ показал необходимость существования морских агентов, их связь с дипломатическим корпусом России за границей. Он также высказался против замены старых сотрудников разведки новыми, поскольку последние не смогут быстро войти в курс дела. В связи с этим он писал: «...заменять теперь наших агентов за границей нельзя и не выгодно и надо всячески стараться сохранить их там, пока есть хоть какая-нибудь возможность»[145].

Е. А. Беренс также предупреждал и о негативных последствиях, которые последуют в случае ликвидации военно-морских агентов. В этом случае, писал он: «Мы лишаемся последней связи с заграницей и нашими союзниками, последствиями чего будут затруднения в сношениях, ущерб материальный и, вероятно, полная невозможность рассчитывать на какую бы то ни было поддержку с их стороны, что, конечно, для нас крайне невыгодно»[146]. По его мнению, политические убеждения агентов не должны были отражаться на их работе. В связи с этим он писал: «Политические взгляды служащих Ген-мора не мешают им продолжать работу для общенародной и общегосударственной цели, так же и политические убеждения агентов для большинства не помешают им работать, несогласные могут об этом заявить, что некоторые уже и сделали»[147]. Возможно, что в этом рассуждении имелось некоторое преувеличение. Если в МГШ вместе с Беренсом остались работать его ближайшие сотрудники в области морской разведки М. И. Дунин-Барковский и Б. И. Доливо-Добровольский, то это не означало, что военно-морские агенты за границей последуют их примеру. В этом отрывке следует обратить внимание на слова «об общенародной и государственной цели». Именно ей и служил Беренс. Имелись у него некоторые надежды, несмотря на переговоры в Брест-Литовске с немцами, и на определенное сотрудничество с союзниками.

Ввиду наметившихся разногласий между Е. А. Беренсом, комиссаром МГШ Ф. Ф. Раскольниковым и НКИД, в этот же день (27 января), он пишет дополнение к своему докладу, заявляя, что «ввиду разногласий, происходящих у меня на этот счет [о военно-морских агентах за границей. — А. С.] с комиссаром Генмора, а также теперь и с комиссариатом по иностранным делам, который взял на себя совершенно не присвоенную ему роль разбираться, кто из наших служащих в агентствах подходит или не подходит к должности, я, как технически ответственный за правильность службы Морского Генерального Штаба, не имею больше возможности продолжать нести ответственность в отношении заграничной части службы Штаба, о чем и докладываю»[148].

Понимая, какое значение для новой власти имела лояльность старых служащих, 31 января Е. А. Беренс посылает циркулярную телеграмму военно-морским агентам. В ней он обращает внимание на то, что от них перестали поступать осведомительные телеграммы и донесения. В свою очередь это привело к тому, что ВМК стала обвинять военно-морских агентов в бездействии и требовать экономии средств. Поэтому отстоять их необходимость, по мнению Беренса, представлялось возможным только в том случае, если от них начнут поступать донесения. Неполучение информации он объяснял тем, что многие государства отказывались признавать новую власть в Петрограде. В связи с этим донесения задерживались, как в США или же как в Италии, где был наложен запрет на посылку шифрованных телеграмм[149].

Вполне вероятно, что военные агенты считали, что их сведения попадут в руки немцев, поскольку Советское правительство вело переговоры с Германией, и поэтому воздерживались от посылки тех или иных сведений.

В связи с этим Е. А. Беренс писал: «Все военные секреты в полной безопасности, и бояться нечего». Понимая полезность их работы, начальник МГШ просил не доводить дело до краха и сохранить агентство[150].

В этот же день 31 января он направил телеграмму военно-морскому агенту в Швеции и Норвегии капитану 1-го ранга В. А. Сташев-скому. В ней он сообщал, что союзные агенты приходят в МГШ и поддерживают «тесные и откровенные отношения». Вместе с тем Е. А. Беренс просил посылать донесения хотя бы с иностранными курьерами. В то же время он не рекомендовал доставлять с русскими курьерами частных писем, поскольку они проходят цензуру и «могут быть подозрительными в политическом отношении». Начальник МГШ также просил проявлять максимум выдержки и избегать конфликтов при контактах с представителями Советской власти. В заключении он писал: «Могу отстоять лишь тех агенморов [военно-морских агентов. — А. С.], которые продолжат хотя бы чисто техническую агентскую работу. Избегая резких политических выступлений»[151].

Заботой о сохранении высших офицерских кадров флота может служить и инициатива Е. А. Беренса по созданию военно-морской исторической комиссии по изучению опыта Первой мировой войны на море. Дело состояло в том, что, согласно декрету СНК от 29 января/11 февраля 1918 г., провозглашалось создание Рабоче-крестьянского Красного флота (РККФ) на добровольных началах. В связи с этим часть офицеров была уволена, а другие ушли сами. Поэтому одной из задач комиссии являлась материальная поддержка высококвалифицированных офицеров флота. Также комиссия занималась изучением истории войны 1914–1918 гг. на море. Впоследствии она стала рассматривать и революционное движение во флоте и его участие в Гражданской войне. Возглавил комиссию начальник Морской Академии профессор Н. Л. Кладо. Среди научных сотрудников были адмиралы И. К. Григорович, В. К. Лукин, А. В. Развозов, М. К. Бахирев и др. Всего 42 человека. Это спасло многих из них от элементарной голодной смерти.

Несмотря на то что Е. А. Беренс старался сохранить морских агентов, недоверие к ним кроме морской военной коллегии проявлял и НКИД, требовавший прекратить с ними всякие сношения, обвиняя их в непризнании Советской власти. По-видимому, это происходило по аналогии с русскими дипломатами, не признававшими новую власть и уволенными со службы. Так, военно-морского агента в Англии контр-адмирала Н. А. Волкова НКИД считал гражданином, «известным своей реакционной деятельностью»[152].

1/14 и 10/23 февраля Р. А. Окерлунд снова послал телеграммы в МГШ с просьбой о высылке денег, в противном случае он предупреждал о прекращении разведывательной работы. Чтобы не допустить такого развития событий, он предлагал взять кредит у английского адмиралтейства и временно работать на англичан. Такую поддержку союзника, по его мнению, было возможно получить только при помощи адмирала Н. А. Волкова, который пользовался доверием у последних. В связи с этим он просил задержать его увольнение. Судя по этой телеграмме, МГШ не дал согласия на получение кредита от англичан на их условиях. Окерлунда также интересовала возможность мира с Германией и влияния этого события на разведывательную работу[153].

Таким образом, телеграммы из Лондона говорили о том, что военно-морские агенты выступали против Советской власти, и естественно, что ответ с ее стороны был достаточно предсказуем. Об отношении к Советской власти военно-морских агентов в определенной степени можно судить по телеграмме военно-морского агента в Христиании (Норвегии) П. П. фон Веймарна начальнику МГШ от 12 декабря 1917. г. Думается, что такие умонастроения являлись характерными для многих военно-морских агентов в то время: «Большевизм — явление временное. Его надо пережить. Офицеры в Петрограде несут тяжелый крест ради родины. Офицеры за границей в лучшем положении. Категорически отмежевываясь от преступной кучки людей, объявивших себя правительством России, усвоить предложенную Генмором чисто военную точку зрения и продолжать техническую работу в надежде на скорое оздоровление страны. В то же время считаю необходимым временно воздержаться от сообщений организационного и секретного характера и ожидать восстановления нормальной связи и более уверенного положения.

Предлагаю мысль — использовать благоприятное положение военно-морских агентов для поручения им, кроме обыкновенной работы Генмора, нуждающейся по военным соображениям в особенно безопасной обстановке. Если события покажут, что я ошибся, и у власти останутся люди без чести и родины, я попрошу освободить меня от работы»[154].

Как видно из этой телеграммы, многие противники советской власти считали ее временной и полагали, что необходимо какое-то время для ее устранения, а в это время они могли выполнять только техническую работу. Можно предположить, что П. П. фон Веймарн предлагал использовать военно-морских агентов, находившихся за границей, для борьбы с Советской властью. Будучи по нескольку лет оторванными от России, они не могли понять тех коренных изменений, которые принесла революция в широкие крестьянские и рабочие массы. В свою очередь союзная пресса, заинтересованная в продолжении войны, давала искаженную информацию о событиях, происходивших в России. Поэтому разобраться в их сути военно-морским агентам было не под силу.

8/21 февраля по постановлению Народного комиссариата по морским делам «Представительство Морского Комиссариата за границей упраздняется. Военно-морские агентства расформировываются. Имущества и архивы военно-морских агентов должны быть приготовлены для отправки в Россию. Окончательная ликвидация агентств поручается комиссии под представительством Модеста Иванова»[155]. Однако эта поездка так и не состоялась.

В связи с этим распоряжением Е. А. Беренс получил приказ ликвидировать все заграничные организации морской разведки. Сообщая об этом Н. А. Волкову и Р. А. Окерлунду, 15/28 февраля 1918 г. он писал: «По создавшейся обстановке никакие сведения использованы быть нами не могут, а потому и продолжение агентурной работы для России является бесцельным. Вследствие этого приказываю Вам: <...> по Вашему усмотрению и по соглашению с Адмиралтейством передать им в полное распоряжение все наши организации со всем личным составом»[156].

Поскольку русская военно-морская разведка работала против Германии и ее союзников, то после заключения Брестского мира деятельность этой структуры теряла смысл. В условиях еще продолжавшейся войны русские разведданные о противнике и агентура могли пригодиться бывшему союзнику. Следовательно, передача военно-морской агентуры Англии произошла не в связи с проанглийской ориентацией Е. А. Беренса или его недоверием к Советской власти, а потому что эта структура ликвидировалась новой властью[157].

Е. А. Беренс также потребовал сообщить «сведения о сумме в фунтах, необходимой для приличной ликвидации, которые не будут взяты [у] адмиралтейством[адмиралтейства] и для уплаты остальным организациям по 1 марта нов[ого] ст[иля]»[158]. Следовательно, входить в финансовую зависимость от Англии начальник МГШ не собирался. В этой же телеграмме он просил уведомить военно-морских агентов о происшедших переменах и предложил желающим «работу на новых условиях» и добавлял: «...я их извещаю, что они получат дальнейшие указания от вас»[159]. Таким образом, Беренс не возражал против того, что русские военно-морские агенты будут работать на англичан как бывшего союзника. Конечно, в это время он еще не мог знать, что в скором времени Англия станет одним из активных противников Советской власти и примет непосредственное участие в интервенции в Советскую Россию.

В телеграмме, посланной 15/28 февраля, за подписями М. И. Дунина-Барковского и Е. А. Беренса содержалось требование собрать все денежные отчеты по 1 марта 1918 г. или по день ликвидации организации и хранить их в Лондоне. В телеграмме также сообщалось, что кредит на ликвидацию военно-морской разведки будет предоставлен после выяснения его суммы. Он также обещал задержать приказ об увольнении Н. А. Волкова «насколько возможно». Самому Р. А. Окерлунду предоставлялась возможность поступать по собственному усмотрению, поскольку флот переводился на вольнонаемные начала[160]. Тот в свою очередь выбрал службу Англии, возглавив секретную организацию «ОК», которая начала работать против Советской власти.

Хотя решение о ликвидации военно-морской разведки было принято в феврале 1918 г., процесс этот растянулся по времени. Так, 13 марта Е. А. Беренс издает приказ об уничтожении документов морской разведки. Подобная мера объяснялась им следующим образом: «Вследствие приказа по флоту и морскому Ведомству от 11 марта 1918 г. № 101 об эвакуации Комиссариата по Морским Делам, сокращению штата Морского Генерального Штаба, ввиду невозможности эвакуировать в цельном составе Разведывательное отделение Морского Генерального Штаба, а также принимая во внимание резолюцию Коллегии морского комиссариата от 13/26 февраля 1918 г. о производстве ликвидации всех организаций морской разведки. Приказываю: в случае действительной невозможности обеспечить сохранение без риска попадания в руки противника всех секретных документов и материалов разведывательного отделения, касающихся морской разведки, — все таковые документы и материалы, в том числе подлинные расписки секретных агентов, о получении денежных сумм за работу по морской разведке, сжечь в присутствии комиссии в составе: председателя — б[ывшего] начальника Разведывательного отделения Дунина-Барковского и моряков военного флота Поггентюля, Шестакова и Чабовского»[161].

Исполняя приказ начальника МГШ, 15 марта специальная комиссия сожгла следующие документы Разведывательного отделения:

«1. Отпуска и копии организационных телеграмм и переписки по организации морской разведки.

2. Полученные от агентов морской разведки телеграммы и переписку по организации морской разведки и с предложениями услуг.

3. Все те документы, материалы и переписку, которые содержали сведения о местоположении агентов морской разведки, об источниках получения ими сведений, по назначению, а равно об условиях агентурной работы.

4. Все подлинные расписки и копии расписок секретных агентов морской разведки в получении денежных сумм за работу по морской разведке, а равно и денежные отчеты, содержащие фамилии таких агентов.

5. Все специальные шифры и коды, служившие для сношений с секретными агентами морской разведки.

6. Все имевшиеся в разведывательном отделении Генмора экземпляры секретных сведений о противниках, полученных [с] помощь. Морской разведки, а равно и от союзников»[162].

После ликвидации морской разведки ее бывший начальник М. И. Дунин-Барковский возглавил Иностранный одел МГШ. Хотя документы и были уничтожены, но ценность таких людей, как Е. А. Беренс и Дунин-Барковский, состояла в том, что вся агентурная сеть находилась у них в голове.

Несмотря на официальную ликвидацию военно-морской разведки, ее деятельность в той или иной степени продолжалась. Об этом свидетельствуют телеграммы в МГШ от 22 и 23 марта от В. А. Сташевского и Барона (Коскуль). Кстати, Сташевский предупреждал МГШ об опасности передачи организации Барона англичанам, поскольку их разведкой заведовал «человек неумный и крайне болтливый» [возможно, здесь речь шла об английском военно-морском атташе в Христиании капитане 1-го ранга М. В. Консетте. — А. C.]. Сташевский предлагал «сохранить в неприкосновенности нашу организацию даже при условии ее временной бездеятельности». Он писал: «Ежемесячный расход с агентами 20 000 крон, без них — 11 000 крон. За невозможностью перевести деньги прошу прислать русские бумажки старого типа, которые здесь можно довольно хорошо разменять»[163]. В свою очередь, Барон докладывал в МГШ о том, что англичане нашли 20 000 в месяц, но Сташевский на это не соглашался без распоряжения МГШ[164]. 14 мая 1918 г. на запрос начальника статистического отдела М. М. До-мерщикова о возможности получения телеграмм из Парижа и Лондона М. И. Дунин-Барковский отвечал, что шифрованных телеграмм из этих городов не получали и не отправляли. Вместе с тем он писал, что есть возможность посылать шифрованные телеграммы через Стокгольм и тут же сообщал, что 13 мая получил шифрованную телеграмму от В. А. Сташевского по радио через Царскосельскую радиостанцию и ответил тем же путем[165].

Добытые сведения В. А. Сташевский продолжал посылать в МГШ. Об этом свидетельствует Журнал телеграфных сообщений военно-морского агента в Стокгольме Сташевского 4 июня — 28 октября 1918 г.[166] В них он сообщал о попытках урегулировать финансовые дела со шведскими фирмами по русским военно-морским заказам, но все вопросы упирались в оплату[167]. Он также передавал сведения из шведских военных кругов о подготовке финнов к походу в русскую Карелию[168]. Во время судебного процесса по делу «Генмора» в апреле 1919 г. выяснилось, что после увольнения со службы в феврале 1918 г. В. А. Сташевский не был причислен к врагам Советской власти и сношения с ним продолжались, с ведома Верховной морской коллегии и начальника МГШ Е. А. Беренса[169].

Сохранилась также телеграмма В. А. Сташевскому за подписями Е. А. Беренса, М. И. Дунина-Барковского и комиссара МГШ С. П. Лукашевича от 27 сентября о выдаче всем служащим разведки полуторамесячного оклада содержания и суммы, достаточной для возвращения в Россию. Давалось обещание при первой возможности перевести деньги на ликвидацию. В этой же телеграмме предлагалось по-прежнему выплачивать денежное содержание Барону. По-видимому, его деятельность была настолько важна, что никакие официальные запреты на него не распространялись. Сташевскому следовало также объявить агентам, что на службе теперь они не состоят и с ней ничем не связаны. В то же время МГШ не имеет перед ними никаких обязательств. Желающие могли ехать на Мурман и обратиться там в английское консульство к Васильеву[170] о содействии от имени Рагнара[171].

С 1933 г. В. А. Сташевский работал на советскую разведку. В декабре 1944 г. его арестовала шведская контрразведка. На суде вины не признал, никого не выдал. Своих связей с советской разведкой не раскрыл. Суд приговорил его к 2 годам 10 месяцам тюремного заключения. После освобождения жил в Стокгольме[172].

Официально о ликвидации разведки МГШ согласно решению Морской коллегии сообщалось в телеграмме М. И. Дунина-Барковского В. М. Альтфатеру от 28 июня 1918 г.[173] Хотя, как мы видели, с отдельными агентами сношения продолжались. Таким образом, военно-морской флот Советской России остался без агентов и их аппарата, которым в скором времени стала пользоваться английская разведка для борьбы с Советской властью[174].

Однако уже в апреле 1918 г. военно-политическое руководство Советской России осознало ошибочность решения об упразднении военно-морских агентов со странами, с которыми были установлены дипломатические отношения. Уже 8 апреля Е. А. Беренс получил распоряжение председателя РВСР Л. Д. Троцкого, через своего заместителя В. М. Альтфатера, назвать кандидатуру военно-морского агента в Германию. Воспользовавшись ситуацией, он просил Альтфатера поднять перед Троцким вопрос о военно-морских агентах и морской разведке и Иностранном отделе МГШ, ранее ликвидированных, и разъяснить ему суть службы агенморов.

По-видимому, аргументы В. М. Альтфатера имели силу. 9 апреля Л. Д. Троцкий отдал распоряжение МГШ предоставить коллегии Народного комиссариата по морским делам (НКМД) доклад об организации агентской службы. В ранее существовавшее положение рекомендовалось внести поправки в связи с изменившимся политическим положением. Так, военно-морские агенты могли назначаться в те страны, где были приняты посланники советской власти и где это вызывалось военно-морской потребностью. Троцкий снова потребовал как можно скорее назвать кандидатуру для Берлина[175].

Насколько важна для флота в этот момент была подходящая кандидатура морского агента в Берлине, свидетельствует телеграмма Е. А. Беренса командующему Балтийским флотом С. В. Зарубаеву. В ней он писал: «Вполне понимаю, насколько тяжелы, трудны и часто обидны для самолюбия будут условия работы, но тем необходимее проявить гражданское мужество и взять ее на себя, дабы по возможности суметь с достоинством, с тактом и выдержкой себя держать. От такой деятельности теперь может зависеть многое в деле спасения того немногого, что у нас еще остается во флоте. Прошу Вас, если подыщете кандидата, убедить его от имени флота не отказываться, а командировать его ко мне для подробных переговоров»[176].

Уже 12 апреля появилось «Положение о военно-морских агентах за границей», а 17 апреля доклад МГШ «Об основах организации службы военно-морских агентов за границей» поступил в Комиссариат по морским делам[177]. 19 апреля их утвердил заместитель наркома по морским делам Ф. Ф. Раскольников[178]. 20 апреля коллегия Морского комиссариата заслушала доклад Генмора об организации службы военно-морских агентов за границей, с проектом положения, и постановила их утвердить. Генмо-ру предлагалось срочно представить проект приказа с положением[179]. Скорость, с которой появился этот документ, объясняется тем, что в его основу было положено дореволюционное Положение, отредактированное для настоящего момента. 30 апреля коллегия НКМД установила и денежное довольствие для военно-морского агента в Германии[180].

Однако подыскать человека, который мог достойно представлять страну в Германии, оказалось очень непросто. Кто-то, как главный минер Балтийского флота капитан 2-го ранга Р. Р. Мирбах, отказался сам. В это время он находился в Гельсингфорсе, хотя и был утвержден на должность агенмора Л. Д. Троцким, а НКИД уже уведомил Германское правительство о его назначении[181].

Поскольку быстро найти кандидата на эту должность не представлялось возможным, то Е. А. Беренс предложил создать совместную советско-германскую комиссию для решения возникавших проблем, но это предложение отклонили[182].

Ситуация конца 1917 — начала 1918 г. складывалась для русского флота на Балтике крайне неблагоприятно. Главной базой флота являлся Гельсингфорс, где находился штаб флота и его основные силы. В январе 1918 г. в Финляндии произошла революция и началась Гражданская война. В это время шла стихийная демобилизация русской армии и флота. К тому же 3 марта Советская Россия подписала Брестский мир с Германией, по которому флот следовало вывести из Финляндии. 7 марта буржуазное правительство Финляндии заключило мирный договор с Германией и запросило немецкую военную помощь для подавления революции. Появление в начале апреля 1918 г. германского флота у берегов Финляндии резко меняло ситуацию в регионе[183].

Еще 2 марта, до заключения Брестского мира, начальник МГШ Е. А. Беренс подписал секретную директиву о переводе флота из Гельсингфорса в Кронштадт. В ней также шла речь о принятии мер к уничтожению судов в случае угрозы захвата их немцами. Директива также предполагала выплату вознаграждения морякам, которые будут участвовать в подрыве кораблей. Вместе с тем Центральный комитет Балтийского флота (Центробалт) предупреждался об ответственности за преждевременное уничтожение судов[184]. Директиву завизировали заместитель наркома по морским делам Ф. Ф. Раскольников и начальник 1-го оперативного отдела МГШ Фомин. Из этого документа видно, что уничтожение флота допускалось только в случае крайней необходимости, но, чтобы не было никаких неожиданностей в последний момент, готовиться к проведению этой акции следовало заранее.

20 марта за подписью Е. А. Беренса выходит новая директива о сохранении Балтийского флота и срочном переводе его из Гельсингфорса в Кронштадт. В ней вновь подтверждалась необходимость уничтожения кораблей и ценной материальной части в случае угрозы захвата флота неприятелем. Вместе с тем начальник МГШ предупреждал об ответственности за преждевременное уничтожение флота[185].

Не следует забывать, что в это время еще шла Первая мировая война и Советское правительство, чтобы сохраниться и выжить, старалось играть на противоречиях враждующих лагерей и лавировало между своими антагонистами. Неофициально оно поддерживало отношения с союзниками. В Москве находился английский представитель Р. Б. Локкарт, в Петрограде военно-морской атташе Ф. Кроми, а в Лондоне — советский представитель М. М. Литвинов.

Положение офицеров, перешедших на сторону Советской власти, было крайне сложным. С одной стороны, мир со вчерашним врагом, с другой — разрыв со вчерашним союзником, Англией, с которой имелись тесные связи по военно-морской части. В частности, во время войны отряд британских подводных лодок направлялся на помощь Балтийскому флоту[186].

Нельзя забывать и о том, что за большевиками еще с 1917 г. тянулись обвинения в немецком шпионаже. Они получили новый импульс, когда стали известны документы, изготовленные польским журналистом Ф. Осендовским. В них речь шла о якобы имевших место сношениях большевиков с Германским Генеральным штабом. Выдавая их за подлинные, он продал их военным атташе Англии и Франции. При этом к командующему Балтийским флотом А. М. Щастному они попали от английского военно-морского атташе Ф. Кроми. Здесь надо ответить на вопрос: знал ли Кроми, что они поддельные, или нет? Если знал, то это умышленная провокация с его стороны для ослабления морской силы Советской власти, а если нет, то он действовал исходя из интересов Англии, стремясь, чтобы флот бывшей союзницы не попал в руки Германии. Пока ответа на этот вопрос нет.

Отметим, что Р. Б. Локкарт и Ф. Кроми неоднократно встречались с наркомом по военным и морским делам Л. Д. Троцким, начальником МГШ Е. А. Беренсом и его заместителем В. М. Альтфатером, и это считалось нормальной практикой того времени[187]. В свою очередь, Кроми предлагал услуги по взрыву кораблей Балтийского флота большевикам, чтобы суда не достались немцам.

Здесь необходимо отметить, что англичане взорвали свои подводные лодки, три транспорта и плавучую базу на рейде Гельсингфорса 3–5 апреля (по другим данным, 8 апреля) 1918 г.[188] Учитывая то, что Беренс еще 2 марта отдал директиву о взрыве кораблей в случае крайней необходимости и подтвердил ее 20 марта, то предложение Кроми не являлось чем-то необычным. Хотя автор статьи о британской военно-морской разведке А. А. Зданович проводит мысль о том, что Ф. Кроми являлся чуть ли не главным действующим лицом в подготовке кораблей к взрыву. К такому выводу автор приходит на основании следственных дел лиц, арестованных ВЧК[189]. Следует учитывать, что следственные дела — крайне ненадежный вид источника, даже без применения к подследственным физических мер воздействия. Поэтому сказанное на следствии необходимо сопоставлять с другими данными.

Под влияние Ф. Кроми, по мнению А. А. Зда-новича, попали начальник МГШ Е. А. Беренс, его помощник контр-адмирал В. М. Альтфатер и народный комиссар по военным и морским делам (наркомвоен) Л. Д. Троцкий[190]. Нет также никаких достоверных данных, кроме предположений о том, что Беренс и Альтфатер ознакомились с документами Ф. Осендовско-го о сношениях большевиков с германским Генеральным штабом. Также остается невыясненным вопрос о том, а знал ли командующий Балтийским флотом А. М. Щастный об их подложности. Последний использовал их на различных совещаниях с комиссарским составом флота, с целью дискредитации большевиков[191].

Вывод А. А. Здановича о том, что Е. А. Беренс и В. М. Альтфатер «по факту участвовали в реализации планов по уничтожению Балтийского флота, навязанных резидентом английской военно-морской разведки», нуждается в более весомых подтверждениях. В качестве доказательства своего утверждения Зданович приводит приказ Беренса от 12 августа 1918 г. о противодействии лицам, которые будут препятствовать действиям законных властей по уничтожению судов Балтийского флота в случае угрозы их захвата со стороны Германии. По мнению Здановича, этот документ якобы говорит о наличии прямых контактов начальника МГШ с Ф. Кроми, вплоть до ликвидации последнего 31 августа 1918 г.[192] Однако это утверждение не учитывает изменившуюся к этому времени обстановку.

В начале августа 1918 г. ситуация вокруг Петрограда стала обостряться. Советское руководство ожидало высадки немецкого десанта в Кронштадте и захвата Петрограда в ходе подготовки германским командованием операции «Шлюссштайн»[193]. В связи с этим предпринимались меры по противодействию этим планам[194].

8 августа под председательством Е. А. Беренса прошло совещание Коллегии народного комиссариата по морским делам, Морского генерального штаба и штаба морских сил Балтийского моря, рассмотревшее мероприятия по недопущению захвата Балтийского флота противником. После детального обсуждения затронутых вопросов совещание постановило: «...план предполагаемого разрушения корпусов и механизмов судов, равно и предполагаемые мероприятия по заграждению фарватеров одобрить»[195].

9 августа Председатель СНК В. И. Ленин отдал приказ о немедленной постановке мин. В период с 9 по 14 августа флот выполнил поставленную перед ним задачу[196]. Таким образом, Е. А. Беренс выполнял распоряжения не Ф. Кроми, а Советского правительства.

Следует отметить, что позиция Е. А. Беренса по уничтожению флота являлась не столь прямолинейной, как это может показаться. В докладе Морского генерального штаба Высшему Военному Совету о состоянии Балтийского флота от 27 августа 1918 г. он достаточно реалистично оценивал ситуацию с уничтожением кораблей. При этом Беренс учитывал, что флот стоял в таких населенных пунктах, как Кронштадт и Петроград, и это могло привести к жертвам среди населения. Он также ссылался на неудачный опыт уничтожения судов, сооружений и другого имущества, как это намечалось планами, в Ревеле, Николаеве, Севастополе и Новороссийске. Начальник МГШ также обращал внимание на то, что план по уничтожению кораблей встретит сопротивление среди команд, портовых служащих, рабочих моряков торгового флота. Наиболее приемлемым он считал план, разработанный морским командованием по заграждению фарватеров, ведущих в Петроград и Кронштадт, путем затопления их малоценными судами. Уничтожение кораблей, портовых сооружений, доков, складов допускалось в случае невыполнения плана по закупорке фарватеров. В заключении доклада Беренс еще раз обращался к опыту Новороссийска и говорил о трудностях, связанных с уничтожением судов и имущества[197].

Если следовать логике А. А. Здановича, то и уничтожение части кораблей Черноморского флота в Новороссийске 18–19 июня 1918 г. следует отнести к проискам английской разведки. Поскольку директиву по потоплению Черноморского флота готовил Е. А. Беренс, а распоряжение о его уничтожении на ее основании подписал председатель СНК В. И. Ленин[198].

Вывод, к которому приходит А. А. Зданович, характеризуя деятельность Е. А. Беренса, неутешителен: «...можно поставить под сомнение лояльность бывшего царского офицера большевистской власти»[199]. Дело заключалось в том, что Беренс служил не конкретной власти, а России. Быстро поняв, что в сложившихся условиях только большевики могли собрать воедино рассыпавшуюся империю, он принял их сторону.

Помимо деятельности по ликвидации русской военно-морской разведки в марте перед начальником МГШ встала еще одна трудноразрешимая задача. 1 марта 1918 г. Советская Россия и Финляндская Социалистическая республика заключили договор. Исходя из этого документа, район Печенги, по требованию финляндской делегации, передавался Финляндской социалистической республике, а форт Ино, господствовавший над Кронштадтом, и прилегающая к нему территория по настоянию советской стороны переходили к Советской России[200]. Следует отметить, что пункт о передаче Печенги сопровождался оговоркой «если на то будет изъявлено согласие свободно опрошенным местным населением»[201].

Судя по всему, русские военно-морские специалисты к работе над договором между двумя социалистическими республиками не привлекались. Так, по словам начальника МГШ Е. А. Беренса, он и его заместитель В. М. Альтфатер узнали об уступке Печенги красным финнам постфактум и сразу же заявили о необходимости пересмотреть эту статью, и это им было обещано. Они также составили записку о значении Западного Мурмана для России.

19 марта, по вопросу, связанному с передачей Печенги, МГШ составил доклад для Совнаркома[202]. Его подписали народный комиссар по морским делам И. И. Вахрамеев, заместитель начальника МГШ В. М. Альтфатер и комиссар МГШ К. А. Гайлис[203].

В докладе морские специалисты выступили против передачи района Печенги Финляндии, обосновывая значение этого района для морской безопасности России. Они считали, что, поскольку по Брестскому миру Россия лишается своего побережья в бассейне Балтийского моря за исключением Невской губы, то в этом случае Мурманское побережье приобретает первостепенное государственное значение для морской торговли и обороны. При этом особо подчеркивалось значение его западной незамерзающей части. В то же время в докладе обращалось внимание на то, что эта территория всегда принадлежала России. По договору, треть этой наиболее западной береговой полосы передавалась Финляндии, тогда как на Балтийском побережье она владела 800 верстами береговой черты, на которой навигация продолжалась круглый год. В свою очередь Петроградский порт функционировал только 6 месяцев в году. Таким образом, морская торговля перемещалась на Мурман. Для обороны этого района сюда следовало передислоцировать военный флот с Балтики, которая теряла свое значение в результате потери Эстляндии, Лифляндии и с признанием независимости Финляндии. В то же время уступка Финляндии западного побережья полуострова Рыбачий не давала возможности организовать оборону с моря.

Как мы видим, Е. А. Беренс и В. М. Альтфатер исходили из государственных интересов России, в то время как руководство большевиков рассчитывало на интернационализм и классовую солидарность рабочего класса, не учитывая при этом, что и в рабочем классе могут быть сильны националистические настроения, не чуждые и социал-демократам Финляндии. Однако прибытие по просьбе буржуазного правительства Финляндии германских войск и флота, а также шведских добровольцев предрешило победу белофиннов, отодвинув решение вопроса о Печенге на будущее[204].

В связи с высадкой немецких войск в Ганге 3 апреля 1918 г. нависла серьезная угроза над Балтийским флотом. Еще до появления германских войск советское командование начало готовить к уходу основную часть флота в Кронштадт. Непосредственное руководство «Ледовым походом» и прямые сношения с командующим Балтийским флотом А. М. Щастным осуществлял находившийся в Петрограде начальник МГШ Е. А. Беренс. По его поручению в Гельсингфорс перед отходом последнего каравана судов выезжал его заместитель В. М. Альтфатер для переговоров с командованием флота. Затем он выехал в Москву, где координировал деятельность НКИД, Беренса и командующего флотом[205].

После прихода флота в Кронштадт и Петроград перед его командованием и политическим руководством страны встала непростая задача, связанная с использованием кораблей и личного состава. По условиям Брестского мира русские военные корабли не могли выходить из своих портов до окончания войны. Такая ситуация вела к деморализации личного состава, о чем не могли не знать военные и политические руководители Советской республики. Вот как описал ситуацию с прибывшими в Петроград кораблями в своем дневнике от 28 апреля 1918 г. один из жителей города Г. А. Князев: «Тяжелое зрелище открывается с Николаевского моста. Суда русского флота с обеих сторон моста приткнулись к набережным. На мачтах болтаются красные флаги... На одном из истребителей на палубе сушится белье, и не только мужское, но и женское. Очень откровенно развеваются по ветру женские принадлежности туалета. «Шикарные» матросы гуляют по набережным»[206].

Поэтому сразу после прихода флота в Кронштадт и Петроград, 21 апреля, под председательством начальника МГШ Е. А. Беренса состоялось совещание. На нем присутствовали: командующий Балтийским флотом А. М. Щастный, начальник службы связи Н. П. Новопашенный, начальник оперативного штаба командующего флотом М. А. Петров, временный заместитель члена Верховной Морской коллегии В. Ф. Полухин, комиссар МГШ С. П. Лукашевич, комиссар Балтийского флота А. С. Штарёв, главный комиссар Балтийского флота Е. С. Блохин. Перед его участниками стояла задача определить состояние личного состава и возможности флота по организации самообороны в восточной части Финского залива.

В нашем распоряжении имеется краткая фиксация выступлений, сделанная С. П. Лукашевичем во время заседания, а затем 6 декабря 1918 г. перенесенная им в дневник[207]. Естественно, встает вопрос, насколько полно и без исправлений он это сделал. Ответить на этот вопрос нельзя, поскольку отсутствуют материалы для сопоставления. Та краткая запись, которую мы имеем, не дает полной картины и аргументации позиции присутствовавших на совещании. Тем не менее, основные идеи, прозвучавшие в ходе дискуссии, выступают достаточно отчетливо.

Первым выступал Е. А. Беренс. Он подчеркнул сложность политической обстановки, объяснявшейся Брестским миром и близостью Финляндии. Решение конфликтов, возникавших с Германией, начальник МГШ видел в создании смешанной комиссии и посылкой в Берлин военно-морского агента. Беренс также отмечал несовершенство в работе НКИД в морской области, поскольку этим занимались не специалисты. Политика правительства в отношении Брестского мира, по его мнению, сводилась к неуклонному соблюдению этого договора. В связи с этим МГШ был обязан беспрекословно выполнять все его пункты, касавшиеся флота. Он также обращал внимание на запутанность политической конъюнктуры, ссылаясь на Украину и Финляндию. Беренс также подчеркивал вынужденность Брестского мира и намерение новой власти по строительству вооруженных сил. Вместе с тем он поддержал мнение С. П. Лукашевича и М. А. Петрова о необходимости готовиться к войне с немцами[208]. Беренс также заметил, что флот входит в общую систему обороны Петрограда, которой на то время руководил генерал-лейтенант А. В. Шварц. Таким образом, вопрос о поддержке сухопутных войск снимался.

Вместе с тем в выступлениях А. М. Щастного и М. А. Петрова упор делался на политическую самостоятельность флота. По мнению Петрова, совещанию предстояло выработать такие предложения, которые «должны быть окончательно утверждены Правительством»[209]. Таким образом, флот предъявлял ультиматум правительству, на что любое уважающее себя правительство пойти не могло. В то же время в позиции Е. А. Беренса по вопросу о войне можно усмотреть противоречие. С одной стороны, он поддерживал правительство, по точному исполнению Брестского договора, с другой — сочувствовал идее подготовки к войне. Хотя как начальнику МГШ ему приходилось учитывать различные политические зигзаги.

В ходе дискуссии А. М. Щастный огласил проект своей декларации на случай нападения со стороны Германии или Финляндии. Однако даже весьма воинственно настроенный М. А. Петров заявил: «Чтобы решиться на такой шаг, нужно спросить у правительства его мнение, так как вопрос весь сводится к тому: быть или не быть новой войне»[210]. Однако, как человек здравомыслящий и только что совершивший переход с флотом из Гельсингфорса в Кронштадт, он понимал, что с этим личным составом никакой войны не выиграть.

Здесь следует отметить, что, несмотря на принятие Брестского мира, призывы к революционной войне с Германией имели широкое хождение как среди левых коммунистов, так и левых эсеров и анархистов и не могли не влиять на командование флотом. В результате совещание единогласно приняло решение об обороне Петрограда и Кронштадта, но окончательное решение оставило за правительством.

Достаточно бурно проходило обсуждение вопроса, связанного с дисциплиной во флоте. Однако позиция Е. А. Беренса по этой проблеме либо не прозвучала, либо не была зафиксирована. За введение единоначалия, упразднение выборных организаций, отмену выборного начала командиров выступали А. М. Щастный, М. А. Петров, Н. П. Новопашенный. Они также ратовали за роспуск данного состава флота и набор новых людей. Что касается упразднения судовых комитетов, то в этом вопросе Щастный и главный комиссар Балтийского флота Е. С. Блохин проявили полное единодушие, признавая, что время для их ликвидации еще не пришло. Командующий Балтийским флотом огласил проект мероприятий из 9 пунктов, которые следовало провести в Балтийском флоте. Однако об их принятии участниками совещания по записям С. П. Лукашевича сказать нельзя. Скорее всего, вопрос о дисциплине повис в воздухе[211].

После заседания все его участники отправились к военному руководителю обороны Петроградского района генерал-лейтенанту А. В. Шварцу. О чем договорились моряки и военные, документов пока обнаружить не удалось.

Однако 9 мая, спустя 18 дней после совещания 21 апреля, на штабном судне «Кречет» состоялась встреча Н. Н. Шварца его начальника штаба генерала Б. В. Геруа, А. М. Щастного, М. А. Петрова и нескольких доверенных лиц. В его ходе моряки категорически высказались за выступление против Советской власти, в то время как представители армии считали его неподготовленным и обреченным на провал. В результате предложение моряков отвергли[212]. Возможно, что на рискованные заявления моряков подействовало состоявшееся в этот же день совещание военных и морских начальников Петрограда с руководством Петрокоммуны. В результате 6-часового обсуждения ни к каким определенным решениям оно так и не пришло[213]. Как видно, после прибытия в Петроград командование Балтийским флотом взяло курс на свержение Советской власти.

В условиях продолжавшейся Первой мировой войны германские военные хотели иметь свободу рук в передислокации своего флота. Однако на этом пути стояло существенное препятствие — русские минные поля, которые стали козырной картой в политической торговле. Начиная с апреля 1918 г. германское командование стало требовать выдачу карт минных полей. В этом вопросе начальник МГШ Е. А. Беренс занял твердую позицию, прекрасно понимая, что, получив карты, германский и финский флоты могут оказаться в Кронштадте и Петрограде. Решительность его позиции подкреплялась и тем, что 1 апреля 1918 г. постановлением Совнаркома он назначался членом-специалистом по военно-морским делам Высшего военного совета[214]. Позицию Беренса неукоснительно поддерживал и нарком иностранных дел Г. В. Чичерин, всячески затягивая решение этого вопроса. Он выдвигал встречные условия об установлении демаркационной линии в Финском заливе, на что не соглашались немцы и финны.

В конце концов Германия согласилась на проведение конференции по тралению Финского залива. Для этого необходимо было создать компетентную комиссию. В нее Е. А. Беренс предложил включить капитана первого ранга Б. И. Доливо-Добровольского и контрадмирала А. П. Зеленова, который в январе 1918 г. уже вел переговоры с Германией об установлении демаркационной линии в Балтийском море[215]. Однако собрать делегацию оказалось делом не совсем простым. Доли-во-Добровольский находился в Петрограде и жил тем, что распродавал свои вещи, а Зеленой пребывал в Петроградской ЧК, где сидел по делу А. П. Щастного за превышение должностных полномочий. После ходатайства Г. В. Чичерина его выпустили, а дело закрыли.

Наконец 25 сентября русская делегация прибыла в Либаву, где и начались переговоры. Перед этим она получила жесткие инструкции по их ведению. В первую очередь следовало решить вопрос о демаркационной линии, а только затем приступать к вопросу о разминировании. Начав переговоры, делегация поддерживала постоянный контакт с Е. А. Беренсом, получая инструкции по ведению переговоров. Твердая позиция советской делегации и военно-морского и политического руководства в Москве привели в октябре к перерыву в переговорах, а затем революция в Германии, выход ее из войны и разрыв дипломатических отношений с Советской Россией 5 ноября 1918 г. сняли этот вопрос с повестки дня[216].

Итак, мы видим, что в результате проявленной гибкости и твердости советского военно-политического руководства удалось избежать выдачи карт минных полей Германии. В свою очередь это обезопасило Советскую Россию от возможных авантюр со стороны германского военного командования, в чем состояла и немалая заслуга Е. А. Беренса.

Однако разгром Германии усугубил положение на Балтике. Теперь угрозу Советской России представляли державы Антанты и, в частности, Англия, стремившаяся не допустить появления советских войск на оккупированных Германией территориях Эстляндской и Лифляндской губерний. На этот случай МГШ разработал и представил 14 ноября 1918 г. РВСР план действий, исходя из возможностей Советской республики. По этому плану следовало организовать отряд из одного дредноута «Андрей Первозванный», четырех миноносцев типа «Новика», шести больших подводных лодок и в случае возможности укомплектования одного крейсера типа «Олег» и закончить постановку минного заграждения у Кронштадта. Определенную надежду Е. А. Беренс возлагал на Германию с целью получить от нее уголь и информацию о передвижении судов Антанты и ответ на вопрос, будет ли она защищать вход в Балтику. Русский флот в Финском заливе не располагал такими силами, чтобы действовать самостоятельно. Их хватало только на то, чтобы поддерживать наступление Красной армии на Ревель и Нарву после отхода немецких войск[217].

Прибытие в Эстонию английской эскадры существенно меняло ситуацию. В свою очередь малочисленные, плохо укомплектованные, остро нуждавшиеся в топливе корабли Балтийского флота не могли противостоять англичанам. В связи с этим 17 ноября 1918 г. заместитель председателя РВСР Э. М. Склянский отдал приказ командующему Балтийским флотом С. В. Зарубаеву о постановке дополнительных мин заграждения[218].

Однако вместо поддержки наступающих частей Красной армии на Ревель 25–27 декабря флот провел наспех подготовленную операцию по обстрелу эстонской столицы специально созданным для этого Отрядом особого назначения под руководством члена РВС Балтийского флота Ф. Ф. Раскольникова, ранее таким соединением кораблей не командовавшего. О ее проведении не был поставлен в известность даже главком И. И. Вациетис[219]. Надежды на то, что обстрел русскими кораблями Ревеля вызовет восстание рабочих, не осуществились, поскольку операция закончилась еще в море захватом англичанами эсминцев «Спартак» и «Ав-тротил». В плен попал 251 моряк, 36 коммунистов расстреляли без суда и следствия, остальных отправили в концентрационный лагерь на острове Нарген. В плену оказался и сам Раскольников, обменянный весной 1919 г. на 17 английских офицеров.

Для расследования инцидента была создана специальная комиссия, в которую вошел и начальник МГШ Е. А. Беренс, подписавший ее заключение. Положение членов комиссии нельзя назвать простым, поскольку за спиной Ф. Ф. Раскольникова маячила фигура председателя РВСР Л. Д. Троцкого. Подготовку операции комиссия признала неудовлетворительной и рискованной, поскольку не имелось данных о присутствии английских кораблей в районе проведения операции, сделав акцент на недоработках штаба флота. Действия командира отряда Раскольникова, по мнению комиссии, «сильно ухудшили» намеченный план операции[220].

В октябре 1918 г. над головой Е. А. Беренса начали сгущаться тучи. Дело состояло в том, что председателю ВЧК Ф. Э. Дзержинскому поступила информация о существовании в МГШ шпионской организации, работающей в пользу Англии. Эту информацию предоставил бывший агент военно-морской контрразведки А. А. Пинко (Ланко) через своего сослуживца C. С. Калакуцкого, бывшего старшего лейтенанта военно-морской контрразведки, служившего в ВЧК[221].

Несмотря на то что этому сюжету посвящена обстоятельная статья Ю. Х. Тотрова, в этом деле остается еще много неясного, поскольку историки до сих пор еще не имеют возможности познакомиться ни с самим делом, ни со стенограммой судебного процесса[222]. Вся информация в основном черпается из газетных сообщений, а они, в свою очередь, отражали мнение ВЧК по этому делу, да и то излагали его канву. Для прояснения событий, связанных с «Делом Генмора», определенную помощь нам может оказать дневник комиссара МГШ С. П. Лукашевича, непосредственного участника этих событий[223].

Можно предположить, что мотивом поступка А. А. Пинко (Ланко) стала элементарная корысть. 26 сентября 1918 г. начальник МГШ Е. А. Беренс направил в Стокгольм бывшему военно-морскому агенту В. А. Сташевскому телеграмму, в которой говорилось: «Прибывший в Петроград Александр Александрович Пинко (Ланко) просит удовлетворить его содержанием за службу за границей, расчета не знает. Следует ли удовлетворить, и если следует, то в каком размере, и за какое время»[224]. В своем ответе от 28 сентября Сташевский писал: «Ланко» удовлетворен жалованием по 8 июля из расчета 800 крон в месяц. Кроме того, ему выдано на дорогу 700 крон»[225]. Можно допустить, что, не получив просимых денег, он таким образом свел счеты с начальством.

Далее события развивались следующим образом. 7 октября на шведском корабле «Готланд», готовившемся отплыть в Финляндию из Петрограда, по распоряжению морского контроля был произведен обыск. Вот что по этому поводу писали «Известия»: «Письмо, зашифрованное № 97, оказалось шпионским донесением английского агента в лондонское адмиралтейство на имя лейтенанта русской службы Абаза. Это письмо было принесено с другими письмами в конверте, адресованном русскому представителю в Гельсингфорсе — Герцу для рассылки по адресам; конверт был доставлен с парохода «Кречет» старшим флаг офицером Чеховичем, который получил его от служащего Морского Генерального штаба Иванова»[226]. Как видим, в сообщении говорится, что письмо направлялось не английскому консулу, а русскому представителю в Гельсингфорсе. Не совсем понятен смысл отправки шифрованного письма таким способом, поскольку было известно, что почта, отправляемая пароходом, проверяется перед отправкой. Здесь следует также уточнить, что в это время между Англией и Финляндией официальных дипломатических отношений не существовало. Еще шла Первая мировая война, и Финляндия следовала в фарватере германской политики. 9 октября финский сейм добился избрания Фридриха Карла Гессенского королем Финляндии[227]. Так что о каком консуле в Финляндии идет речь, не совсем понятно. Консул США в это время имелся в Швеции.

Аресты начались 15 октября. Причем комиссар МГШ С. П. Лукашевич узнал о них через жен арестованных, разбуженный в 3 часа ночи. 15 и 16 октября обыски продолжались в помещениях МГШ, но ничего компрометирующего в эти дни обнаружено не было. По наблюдению Лукашевича, аресты в МГШ произвели тяжелое впечатление на командующего морскими вооруженными силами Республики В. М. Альтфатера и Е. А. Беренса: «Альтфатер тоже смущен и не знает, что делать в связи с этими арестами. Беренс захворал»[228].

17 октября С. П. Лукашевич ходил в ВЧК, «видел арестованным Окерлунда, который накануне находился в Петрограде», присутствовал при опросе задержанных — А. К. Абрамовича, Г. О. Сидорова, Окерлунда. Из допроса начальника военно-морского контроля Абрамовича выяснился низкий уровень в постановке контрразведывательной работы. К тому же обнаружились упущения и злоупотребления по службе[229].

В дневнике С. П. Лукашевича имеется рассказ о том, как он познакомился с перехваченным письмом, на котором строилось обвинение: «В ВЧК было доставлено одно письмо, перехваченное неизвестным мне способом в тот момент, когда оно предназначалось за границу, по всей вероятности, в Стокгольм, Сташевскому. Путем наших шифров приблизительно выяснилось содержание письма. Вот оно: «Шифр 97 Б. Г.

«Сделано: во-первых, состав политической разведки и свод уехавших к Алексееву. Во-вторых, состав испытанных курьеров. В-третьих, организация для радиосвязи, причем телеграммы вам с Царскосельской радиостанции буду шифровать Ключ № 97, гамма ноябрьской таблицы, числа — новый стиль, начинать и кончать мои телеграммы буду: «длинный — буква дн длинный —» предупредите Кардиф нарвон (?) [так в тексте. — А. С.], что эти телеграммы вам. Начну по получению вашего принципиального согласия. Пока вам телеграфировать нельзя, сообщу, когда можно. В-четвертых, организовать всё (?) [так в тексте. — А. С.] для заготовки паспортов, удостоверений, освобождение из тюрем и так дальше. В-пятых, люди с Украины, Крыма, юга, Севастополя поехали к Колчаку. Прошу сообщить, имеете ли известия от них. Пока связь с вами через Веймарна. Получаю сведения о силах и действиях на фронтах из первых рук, прошу сообщить, кому можно о телеграммах и по возможности [их] не упоминать. Называйте меня Петром. Прошу срочных инструкций и денег»[230].

В этом письме, помимо шероховатостей при расшифровке, много иносказаний. Наводит на размышление пункт 5. В нем идет речь о переезде с Юга России офицеров к Колчаку. Неизвестно, для чего они ехали в Сибирь через всю Россию, если под боком был А. И. Деникин. К тому же Колчак прибыл в Омск только 13 октября и стал военным и морским министром Директории. Письмо, если датой его передачи для отправки считать 25 сентября, было написано ранее. Омский переворот произошел 18 ноября и только с этого момента Колчак становится Верховным правителем и фигурой общероссийского масштаба. До этого он являлся вице-адмиралом российского флота и не более того, а для сухопутных офицеров вообще лицом малоизвестным. Отметим также, что текст, приводимый С. П. Лукашевичем, не соответствует тем отрывкам из письма, которые приводит Ю. Х. Тотров, без ссылок на источник[231]. В рассказе Лукашевича предшествующему письму высказывается предположение, что оно направлялось Сташевскому в Стокгольм, и это понятно, поскольку с ним, в отличие от Веймарна, с которым контакты прекратились после его отказа работать с Советской властью, МГШ имел переписку.

Не совсем понятно, кем и когда было написано это письмо. По словам Р. А. Окерлунда, приводимым в газетной публикации, он якобы получил его около 25 сентября вместе с визитной карточкой бывшего начальника Регистрационного отдела МГШ капитана 2-го ранга В. А. Виноградова, уволенного со службы еще в декабре 1917 г., с просьбой организовать его отправку в Гельсингфорс. По официальным данным, он считался утонувшим в Сестрорецке 22 июля 1918 г., хотя мог и скрыться[232]. Правда, не совсем понятно, кто передал Окерлунду письмо.

Однако следствие посчитало Окерлунда автором этого письма, хотя он и не признался в этом[233].

По-видимому, чтобы не быть в эпицентре следствия, В. М. Альтфатер и Е. А. Беренс 21 октября уезжают в Арзамас в штаб Восточного фронта, хотя там у них были и служебные дела, связанные с формированием Астраханской и Нижневолжской флотилий[234].

Тем временем следствие продолжалось. Шли аресты, выемки документов, обыски на рабочих местах подозреваемых. 22 октября в Петрограде арестовали Бибикова, А. И. Богданова, Ю. И. Чеховича, а 26 октября их доставили в Москву[235].

22 ноября комиссар МГШ С. П. Лукашевич и Е. А. Беренс давали объяснения Ф. Ф. Раскольникову по поводу арестов в МГШ. В результате в этот же день появился приказ о назначении С. П. Лукашевича исполняющим обязанности редактора «Морского сборника». Новым комиссаром МГШ назначался В. И. Пенкайтис, с оставлением его в должности комиссара Главного управления по делам личного состава флота (ГУЛИСО). Передача дел состоялось только 4 декабря в присутствии Е. А. Беренса[236]. Однако новый комиссар пробыл на этой должности недолго, в связи с переходом на другую работу. В начале декабря 1918 г. Пенкайтиса сменила жена Ф. Ф. Раскольникова Л. М. Рейснер, в курс дела ее вводил тот же Лукашевич[237].

Расследование дела шло медленно из-за частой смены следователей. Начинал его член ВЦИК В. Э. Кингисепп, который пришел к выводу, что весь МГШ следует расформировать, а его руководителей привлечь к ответственности[238]. После его отъезда в Эстонию дело передали новому следователю. Вот как описал свое посещение ВЧК 3 декабря 1918 г. С. П. Лукашевич: «Ходил в ВЧК к следователю Унковскому и у него увидел, что он еще до сего времени не разобрался в том материале, оставленном Кингиссепом по делу о В[оенно] М[орской] к[онтр]р[азведке]. И вот теперь, когда прошло уже около двух месяцев заключенные продолжают томиться в скверных условиях Бутырской тюрьмы без предъявления обвинения и даже без допроса. На днях было совершено дерзкое ограбление «Цен-тротекстиля» на 1 млн 300 000 руб. и вот Унковский, забросив дело о к[онтр]р[азведке] и ведет расследование ограбления, намереваясь передать дело о к[онтр]р[азведке] другому следователю. Ну и порядки! Это оказывается почище Николаевского режима. Я высказал свои мысли т. Унковскому и ничего утешительного от него не получил. Если так будет продолжаться и в будущем, то неудивительно, что придется объявлять третью революцию, свержения бюрократического механизма и идиотских приемов, крепко укоренившихся в таких чисто революционных учреждениях, какими являются ВЧК»[239].

Не вполне ясны, по крайней мере сейчас, мотивы освобождения из заключения некоторых арестованных по «Делу Генмора». Так, на некоторое время освобождались Б. М. Дерфельден, Г. О. Сидоров, М. И. Дунин-Барковский, а затем их снова поместили в тюрьму[240].

Хаос в делопроизводстве в то время принимал широкие масштабы и не был чем-то особенным. В качестве примера можно привести потерю радиотелеграммы командующего Черноморским флотом М. П. Саблина наркомвоену Л. Д. Троцкому, приказавшего в связи с этим упорядочить работу канцелярии «ввиду обнаружившейся преступной неряшливости»[241]. В том же МГШ до начала разбирательства неразберихи тоже хватало. Так, в шифровальную комнату вход не был ограничен и только после начала дела С. П. Лукашевича издает приказ с перечислением фамилий лиц, имевших такое право[242].

Вместе с тем дело МГШ начинало приобретать угрожающий оборот для его командного состава. 22 февраля в Известиях ВЦИК появилась заметка «Дело сотрудников Морского генерального штаба». В ней, в частности, говорилось, что «к ответственности привлекаются: начальник Морского генерального штаба Беренс, комиссар Лукашевич, заведующий иностранным отделом Дунин-Барковский и ряд других лиц»[243]. В этот же день Е. А. Беренс, В. М. Альтфатер, С. П. Лукашевич, Л. М. Рейснер ездили в следственный комитет для ознакомления с обвинениями. До поездки Рейснер побывала у Л. Д. Троцкого, чтобы выяснить, оставаться ли Беренсу в должности до суда и следствия или его освободить от служебных обязанностей. Нарком высказался за то, чтобы Беренса в должности оставить и просил, чтобы его проинформировали о дне суда[244].

24 февраля С. П. Лукашевич снова ходил в следственный комитет Революционного трибунала, где «прочитал от доски до доски» все дело о Генморе. «Несомненно, что ряд следователей, ведших это дело, сильно его исказили и впали в ошибочные выводы», — писал он[245]. Понимая, что лучший способ защиты — это нападение, Л. М. Рейснер и Лукашевич решили написать опровержение. 27 февраля «Известия» опубликовали заметку «К делу Генмора». В ней, в частности, сообщалось, что «привлеченному к суду б[ывшему] начальнику Морского генерального штаба Беренсу удалось совершенно реабилитировать себя и доказать свою полную непричастность к т[ак] называемому] делу о «шпионской организации». Оказалось, что к деловым телеграммам Беренса в Петрограде дописывались преступниками необходимые им шпионские сведения и в таком виде отправлялись за границу. Есть основание думать, что раскрытие всех подлогов осветит с совершенно новой стороны также роль Лукашевича и Дунина-Барковского, как не имеющих ничего общего со шпионской организацией и виновных исключительно в недостаточно строгом наблюдении за своими подчиненными и сотрудниками»[246].

Следует отметить, что переход в наступление был предпринят вовремя. Обращает на себя внимание и то, что судебное обвинение всех троих повторяло текст опровержения и сводилось к недостаточно строгому наблюдению за своими подчиненными и сотрудниками, а в телеграммы Беренса после их подписания преступниками вставлялись сведения шпионского характера.

В дневнике за 3 апреля С. П. Лукашевич записал: «Был в Штабе; видел Л. М. Рейснер, которая порадовала меня тем, что следственной комиссией почти полностью реабилитирован и я. <...> Беренс, кажется, тоже повеселел»[247].

Шпионские сведения в телеграммы, отправляемые за границу, по данным следствия, вставлял Алексей Иванович Богданов, служивший в МГШ и занимавшийся шифровкой. Когда началось дело МГШ, он был арестован чекистами в Петрограде и доставлен в Москву[248]. Однако затем каким-то загадочным образом фактически главный обвиняемый скрылся. Заочно его приговорили к расстрелу. 14 мая в «Известиях» появилась заметка «Всем органам Российской советской республики». В ней сообщалось, что Богданов объявлен в розыск, при поимке его следовало расстрелять и в последующем уведомить об этом трибунал[249]. Таким образом, всем интересующимся давалось понять, что это очень опасный преступник, преследуемый советской властью. Правда, в 1920 г. он обнаруживается в Лондоне, а затем фигурировал, по сведениям все той же английской разведки, среди лиц, собиравшихся на Балканы[250].

Нельзя исключить, что это была спецоперация ВЧК по внедрению своего агента во враждебные Советской России организации.

Судебный процесс над шпионской организацией в МГШ проходил 8-12 апреля 1919 г. в Москве в Военно-революционном трибунале при ВЦИК. В качестве судей выступали Галкин (председатель) и судьи И. П. Жуков и И. К. Ксенофонтов — оба чекисты. Государственным обвинителем был член коллегии обвинителей при Верховном трибунале при ВЦИК Н. В. Крыленко. Подсудимых защищали 8 адвокатов. Юрист по образованию, Крыленко имел весьма своеобразные взгляды на революционное судопроизводство, которые происходили из самой логики революции и сводились к формуле: либо ты уничтожишь противника, либо он ликвидирует тебя. Так, по его мнению: «Трибунал должен исходить не из интересов личности, а из интересов целого, то есть республики. Поэтому ни один из обвиняемых свободным из зала суда выйти не может»[251].

О том, как проходил процесс, можно узнать из дневника С. П. Лукашевича: «Чтобы попасть в Кремль, где находится Верховный Революционный трибунал, нужно иметь два пропуска. Иначе караул без них не пропустит. Там, где раньше, в дни самодержавия, находился департамент Судебных установлений, теперь, в революцию, при Ц. И. К. в этом же помещении и находится знаменитый Верх[овный] Революционный] триб[унал], где обвинителем выступает бывший Верховный Главнокомандующий Н. В. Крыленко. Миновав длинный коридор, в обширном здании ВЦИК, на одной из комнат, на красном полотне белыми буквами обозначено «Верх[овный] Рев[олюционный] трибун[ал]». Самая же зала Трибунала утопает во всем красном: стены, пол, мебель, столы, портьеры, занавеси, решительно все обито и увешано красным сукном и красной материей. Для непривычного взгляда подобная обстановка вносит особый страх и нервозность, но это только первое время, после, когда зрение усвоит эту красноту, вы чувствуете себя таким же, как бы чувствовали в каком-нибудь цирке или ярко освещенном театре. На стенах красуются всевозможные надписи: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Да здравствует международный коммунизм!» и т. д.

На возвышенном месте, где находится состав судей (их было трое), висит громадный плакат: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а ниже на различных языках «Да здравствует III Интернационал!» <...>

Арестованных вводили все время под сильным конвоем, и они помещались между судьями и публикой. Тут же поодаль, за столом, размещались защитники (8 человек). Стол Крыленко, как обвинителя — ближе к судьям, но отдельно. Вместе с судьями сидит секретарь и еще неизвестный мне человек, все время молчавший и, по-видимому, выполнявший какие-то обязанности.

Публики на процессе было мало. Я полагаю, что за трудностью пропуска в Кремль. Не всякий туда мог попасть.

Громадный недостаток во всем процессе ощущался в том, что по роду дела здесь должен был бы присутствовать военно-морской специалист с юридическим образованием, который мог бы внести разъяснения судьям — людям глубоко штатским, не знакомым с военно-морским делопроизводством и т. д. Обвинительная речь Крыленко мне понравилась, так как он ее построил на таких данных, где обвиняемые никак не могли вывернуться (через своих защитников). Суд изобиловал некоторыми промахами, например, такой: когда председатель Галкин прочитал приговор, то про Иванова ничего не сказал. Публика и защитники в недоумении. <...> Судьи пошли в свою комнату совещаться вторично <...>. Вдруг через 15 минут выходят судьи и выносят Иванову смертный приговор <...>. У всех создалось тяжелое ощущение чего-то сурового и как будто несправедливого решения, тем более что Крыленко в своей обвинительной речи, как для Чеховича, так и для Иванова требовал по 2 года изоляции»[252].

Е. А. Беренс, как начальник МГШ, и С. П. Лукашевич как бывший комиссар МГШ вызывались в трибунал в качестве свидетелей. В первый день заседания их не допросили из-за недостатка времени. Тем не менее, они провели день в здании суда с 10 до 22 часов в специальной комнате для свидетелей[253]. Среди присутствовавших находились В. М. Альтфатер, специально, приехавший из Астрахани, и Л. М. Рейснер[254].

На следующий день С. П. Лукашевич и Е. А. Беренс прибыли в трибунал к 14 часам. Сначала допрашивался Беренс. По свидетельству Лукашевича: «Беренс больше отделывался непомнящим и т. п. На это обратили внимание и защитники, что начальник МГШ так «быстро все забыл» и «не знает»[255]. Тактика поведения в трибунале начальника МГШ соответствовала ситуации. Он, как мне представляется, руководствовался одним — не навредить подсудимым и не свидетельствовать против себя, поскольку обвинительный приговор суда являлся очевидным. Вместе с тем Беренс признал некоторые упущения по службе, выражавшиеся в том, что он доверял подписывать некоторые телеграммы своим сотрудникам вместо себя[256]. Вину начальника МГШ судьям трибунала доказать не удалось.

Вслед за Е. А. Беренсом в течение двух часов допрашивался С. П. Лукашевич. Каких-либо серьезных нарушений в его деятельности судьи также не нашли и объявили ему выговор за «халатное небрежное отношение к своим обязанностям[257].

Судей интересовал вопрос, на каком основании С. П. Лукашевич выдал Р. А. Окерлунду служебное удостоверение и билет на проезд из Петрограда в Москву и обратно. Лукашевич ответил, что Окерлунд ехал в МГШ, чтобы отчитаться о деятельности заграничной агентуры[258]. Выходит, что комиссар МГШ знал о том, что пребывание Окерлунда в Советской России абсолютно легально, связано с его служебной деятельностью и согласовано с начальником МГШ, перед которым ему и предстояло отчитаться. В «Известиях» ВЦИК в информации о выступлениях защитников по делу МГШ сказано: «Он [Окерлунд. — А. С.] работал по контрразведке за границей, по вызову начальника штаба, приехал в Россию летом 1918 года для доклада по ликвидации контрразведки»[259]. В данном случае защитник перепутал контрразведку с разведкой, а это разные по своим задачам организации. Однако суть дела не в этом, а в том, что Окерлунд совершенно официально ехал в Петроград, по вызову Е. А. Беренса, и это не являлось секретом. Тем более что еще в телеграмме от 27 декабря 1917 г. он сообщал, что собирается встретиться с начальником МГШ лично[260].

Вместе с тем каких-либо документов, подтверждающих приглашение начальника МГШ, у нас нет, а это прежде всего, по условиям того времени, могли быть телеграммы. Поэтому в той легкости, с которой С. П. Лукашевич выдал Р. А. Окерлунду разрешение на поездку в Москву, нет ничего удивительного. Комиссар был уверен в легальности приезда. Здесь сработал тот же вариант, что и с поездкой Д. Н. Федотова-Уайта в Петроград из Англии в 1917 г.

По данным Ю. Х. Тотрова, Р. А. Окерлунд имел задание от английской разведки[261]. Однако полагать, что такой профессиональный разведчик, как Окерлунд, кому-то говорил, что он работает на английскую разведку, нет оснований. Состоялась ли его встреча с Беренсом или М. И. Дуниным-Барковским, пока говорить преждевременно, из-за отсутствия документов.

10 апреля С. П. Лукашевич с 12.30 до 24 часов снова находился в Трибунале, но уже в качестве зрителя. В один из перерывов он гулял по Кремлю и видел В. И. Ленина. «Когда я рассматривал надписи на «царь-колоколе» (который никогда не звонил), то проходившие два красноармейца спросили у третьего, стоявшего у стенки колокольни Ивана Великого: «Говорят, товарищ, здесь раньше цари живали?» — «Да, жили!» — «Ну теперь посцым, раз здесь цари живали», — и при этом расстегнул штаны и стал поливать... Всю эту сцену слышал и видел Ленин, который не торопясь приближался к нам и после того, как я ему поклонился, он с улыбкой прошел дальше. Красноармейцы его не узнали. Когда я им сказал, что сейчас прошел глава рабоче-крестьянского правительства, они сконфузились и быстро скрылись в свою казарму»[262].

10 апреля поздно вечером после трех часов заседания суд вынес следующий приговор: Р. А. Окерлунда, А. И. Богданова (от суда скрылся), А. К. Абрамовича, А. Д. Иванова (обвинитель требовал 2 года) приговорили к расстрелу, Г. О. Сидорова и Б. М. Дерфельдена (обвинитель требовал расстрела) — к 5 годам заключения. По поводу Дерфельдена Лукашевич заявлял, что он служил в ЧК, снабдив свою характеристику одним словом «Прохвост»[263]. А. И. Левицкого и А. М. Сыробоярского приговорили к заключению до окончания Гражданской войны, Ю. И. Чеховича признали невиновным и освободили в зале суда. Дело М. И. Дунина-Барковского отправили на доследование до получения подлинников телеграмм за его подписью[264]. Свои впечатления от деятельности трибунала С. П. Лукашевич выразил такими словами: «Да, действительно, плохо тому достается, кто попадает в Верховный Революционный трибунал. Живым мало кто выходил»[265].

20 апреля 1919 г. от инфаркта умер командующий морскими силами Республики контрадмирал В. М. Альтфатер. Можно предположить, что кроме напряженной работы на его здоровье сказалось и «Дело Генмора». Смерть товарища и друга глубоко задела Е. А. Беренса. Свои впечатления о встрече с ним на панихиде 22 апреля С. П. Лукашевич передал так: «Видел Беренса, разговаривал с ним об Альтфатере. Он удручен и чувствует себя одиноким. Я его чувство вполне понимаю»[266]. «Таких людей [как Альтфатер. — А. С.] у нас сейчас нет. Беренс и так занят своей работою, а для должности команд[ующего] морскими силами республики он не подходит» — записал Лукашевич[267].

Временно исполняющим обязанности ко-морси 30 апреля становится Е. А. Беренс, через месяц утвержденный в этой должности[268]. Назначение на эту должность именно в этот день мне кажется неслучайным. Поскольку 30 апреля слушалось дело М. И. Дунина-Барковского, и от этого многое зависело.

Следователи с большим рвением искали подлинники телеграмм, направляемых за границу за подписью М. И. Дунина-Барковского и Е. А. Беренса. Специально выезжали в Петроград, поднимали архив МГШ, но нужных им подлинников не нашли. О важности поиска доказательств вины подозреваемых говорит одна из телеграмм, подписанная Н. В. Крыленко, с перечислением номеров телеграмм, которые следует искать. При этом подчеркивалось, что нужны подлинники[269]. Крыленко предполагал, что их уничтожили по распоряжению Дунина-Барковского. Ему также ставили в вину то, что он не показал комиссару письмо, в котором А. И. Богданов сообщал о своем бегстве[270]. Это обвинение не очень понятно, поскольку оба фигуранта находились под арестом.

На этот процесс, вновь в качестве свидетелей, вызывались Е. А. Беренс и С. П. Лукашевич. По свидетельству С. П. Лукашевича, новый следователь по «Делу Генмора» Бакулин сказал ему, что «на разборе дела быть может присутствовать Нарком Троцкий», но этого не произошло[271]. Однако сам его интерес к процессу, несомненно, оказал влияние на его ход. Чтобы обезопасить себя и М. И. Дунина-Барковского, начальник МГШ заручился еще и поддержкой заместителя председателя РВСР Э. М. Склянского. В дневнике за 30 апреля С. П. Лукашевич записал: «Беренс сказал, что ему Склянский обещал свое покровительство на случай дальнейшего гонения на Генмор»[272]. Несмотря на это, на случай смертного приговора М. И. Дунину-Барковскому «была заготовлена аппеляция перед ЦИК о его помиловании»[273]. Положительные характеристики Дунину-Барковскому дали Ф. Ф. Раскольников и Л. М. Рейснер[274]. Такая предусмотрительность оказалась не лишней, поскольку, выступая на процессе, Крыленко заявил: «Неполнота следствия должна быть дополнена революционной смелостью трибунала, который должен признать доказанным обвинение Дунина-Барковского в содействии шпионажу»[275]. Несмотря на столь грозное обвинение, подсудимого, тем не менее, приговорили к изоляции в концентрационном лагере до окончания Гражданской войны и 1 мая 1920 г. освободили по амнистии.

Бесспорно, что «Дело Генмора» сказалось на здоровье Е. А. Беренса. С. П. Лукашевич по этому поводу заметил, что он «чувствует себя переутомленным»[276]. Без сомнения, можно сказать, что заступничество председателя РВСР Л. Д. Троцкого и его заместителя Э. М. Склянского, содействие со стороны Л. М. Рейснер и Ф. Ф. Раскольникова, вернувшегося из английского плена как раз к слушанию дела М. И. Дунина-Барковского, спасло их от карающего меча революции.

Назначение Е. А. Беренса на должность командующего морскими силами Республики свидетельствовало о доверии к нему советского руководства. В новом месте он проявил завидную энергию и организаторские способности. При нем был создан штаб командующего морскими силами Республики для улучшения оперативной работы. Теперь основные функции МГШ перешли к штабу коморси. Начальником штаба Беренс назначил Б. С. Радзиевского, начальником Оперативного отделения стал капитан 2-го ранга С. А. Изенбек. Весь оперативный отдел и флагманские специалисты набирались из числа старых офицеров. Комиссаром штаба стал К. А. Гайлис, «человек очень культурный и доброжелательный», который сумел наладить хорошие отношения с бывшими офицерами[277].

О подборе офицеров в штаб коморси оставил интересные воспоминания В. А. Белли: «Скажу откровенно, мне не хотелось активно участвовать в Гражданской войне, а служба в штабе коморси фактически это предусматривала. Поэтому на приеме у Е. А. Беренса я сказал, что вряд ли подхожу для службы здесь, в штабе. На это коморси очень сдержанно мне ответил, что он нисколько не затрудняется в посылке вооружений против Александра Васильевича (имелся в виду Колчак), ибо, чем скорее закончится его авантюра, не имеющая никаких шансов на успех, тем лучше. Мы обязаны помочь Советской власти. Если же у нее ничего не выйдет, то это дело самой этой власти. Мы же препятствовать деятельности новой власти не должны. Слова Е. А. Беренса произвели на меня очень большое впечатление и как бы успокоили мои сомнения. Это было еще и потому, что я давно знал Евгения Андреевича и всегда относился к нему с большим уважением»[278].

Чтобы пойти на такой шаг, как укомплектование штаба одними офицерами, в это время надо было обладать твердым характером, поскольку далеко не все большевики одобрительно относились к использованию военных специалистов, видя в них классово чуждый элемент[279]. К тому же на первую половину 1919 г. приходится разоблачение заговора в Полевом штабе РВСР[280].

В связи с проведенной реорганизацией командование речными и озерными флотилиями перешло от командования фронтами к коморси, который являлся также помощником наркома по морской части. Е. А. Беренс укрепил имевшиеся флотилии и создал новые, что облегчало действия сухопутных частей[281]. Наверное, не все шаги, предпринимаемые командующим, вели к успеху. Так, приезд Беренса со штабом для оказания помощи командованию Волжской флотилии во время боев за Царицын в 1919 г. не привел к победе, и город оказался в руках белых.

Литературный портрет Е. А. Беренса запечатлела Л. М. Рейснер, видевшая его в это напряженное время на Волге. В очерке «Фронт» она писала: «Виделись с Беренсом, командующим всеми морскими силами Республики. Он приехал на фронт, милый и умный, как всегда, уязвленный невежливостями революции, с которыми он считается, как старый и преданный вельможа с тяжелыми прихотями молодого короля.

Его европейский ум нашел неопровержимую логику в буре и, убежденный ею почти против воли, добровольно сделал все выводы из огромной варварской истины, озарившей все извилистые галереи, парадные залы, сады и капеллы его полупридворной, полуфилософской души. И хотя над головой Беренса весело трещали и рушились столетние устои и гербы его рода, а под ногами ходуном заходил лощеный пол Адмиралтейства, его светлая голова рационалиста восторжествовала и не позволила умолчать или исказить, хотя сердце кричало и просило пощады.

Наконец к его опустошенному дому пришла новая власть. Заставила себя принять и потребовала присяги в верности. Он принял ее взволнованный, со всей вежливостью и куртуазностью XVIII века, стареющего дворянина и вольтерьянца, сильно пожившего, утомленного жизнью, а на склоне дней еще раз побежденного страстью: последней, нежнейшей любовью к жизни, молодости и творчеству, к жестокому и прекрасному ангелу, обрызганному кровью и слезами целого народа и пришедшему наконец судить мир. Революция заставила Беренса — теоретика и сибарита — засучить кружевные манжеты и собственными руками рыть могилу своему мертвому прошлому и своему побежденному классу. Беренс вооружает корабли против реставрации и верит, вопреки всем догмам, что его маленькие флотилии, нагруженные до краев мужеством и жаждой жертвы, могут и должны победить.

После падения нашего Царицына Беренс сидит у себя в каюте, и глаза его становятся такими же, как у всех стариков, в одну ночь потерявших сына»[282]. Правда, старику в это время было только 42 года.

Помимо организации речных и озерных флотилий, немало хлопот и волнений в 1919 г. Е. А. Беренсу доставили и события под Петроградом. Лето и осень этого года ознаменовались наступлением сначала белогвардейского Северного корпуса генерала А. П. Родзянко, а затем и Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича. Балтийский флот и Онежская флотилия помогали частям Красной армии в борьбе с белогвардейцами и участвовали в боевых действиях против английских интервентов в Финском заливе и отражению финской авантюры в Карелии[283].

20 февраля 1920 г. закончилась деятельность Е. А. Беренса в должности ко-морси и его назначили «состоящим для особо важных поручений при РВСР»[284]. По предположению К. Б. Назаренко, это стало выражением к нему политического недоверия со стороны советского руководства[285]. Правда, с чем это было связано, автор не уточняет. Перед этим 1 января 1920 г. Беренс получил звание старшего флагмана, соответствовавшее вице-адмиралу[286].

В Москве, будучи коморси, Е. А. Беренс жил один, весьма скромно, в семье лейтенанта В. Г. Гончарова, на полном пансионе, поскольку его жена Вера Николаевна Беренс (в девичестве Иванова — дочь действительного статского советника) все время жила за границей[287] и вернулась только в 1927 г., перед смертью мужа.

В своих воспоминаниях В. А. Белли сообщает, что, по ходившим тогда слухам, А. В. Немитц, сменивший Е. А. Беренса на этом посту, смог добиться этого благодаря знакомству с Л. Д. Троцким и своим действиям под Одессой в 1918 г., когда он вывел из окружения дивизию, за что был удостоен ордена Красного Знамени. Говорили также и об интриге со стороны Немитца[288]. Так это или нет, сказать сейчас трудно, но во время переговоров в Тарту с Финляндией отношения между коморси и военно-морским экспертом Е. А. Беренсом носили напряженный и неприязненный характер. Вследствие чего он даже хотел подать в отставку с должности эксперта делегации, но под воздействием главы советской делегации на переговорах А. Я. Берзина остался.

Весной 1920 г. Советская Россия готовилась вступить в переговоры о перемирии с Финляндией. Для этого требовались знающие военные специалисты. В связи с этим знания и опыт Е. А. Беренса, его служба военным агентом, а затем и на высших должностях в Красном флоте могли пригодиться во время переговоров. Поэтому его включили в состав делегации в качестве ее полноправного члена, как и командующего 6-й армией А. А. Самойло. Теперь Беренсу предстояло защищать морские интересы Советской России на дипломатическом поприще.

Переговоры о заключении перемирия в Райяоках, начавшиеся 12 апреля и продолжавшиеся до 24 апреля 1920 г., результатов не дали из-за завышенных территориальных требований финляндской делегации[289].

Главные разногласия, связанные с морской тематикой, сосредоточились вокруг вопроса о том, каким фарватером пользоваться — Большим Северным или Южным. Беренс, согласно полученным инструкциям, настаивал на первом, финны — на втором. Предложение Беренса согласиться на Южный фарватер, чтобы ускорить навигацию, для доставки товаров из Эстонии в Советскую Россию, сделанное штабу коморси, не нашло понимания со стороны командующего морскими силами Республики А. В. Немитца.

Вместе с тем обе стороны стремились к миру. Советской России мир был необходим в силу того, что началась война с Польшей, и советское руководство опасалось сговора Польши и Финляндии, направленного против Советской России. К тому же в Крыму находились войска генерала П. Н. Врангеля. Все это заставляло искать мирных решений с Финляндией, чтобы оторвать ее от врагов Советской России. В то же время Финляндии в такой мере, как ее соседу, мир не требовался, и она надеялась путем переговоров увеличить свою территорию.

На протяжении мая советская сторона готовилась к переговорам. Теперь военные выступали в делегации не как полноправные члены, а как эксперты, которые давали рекомендации, но не влияли на принимаемые решения. Экспертом по морским вопросам стал Е. А. Беренс. При этом он назначался РВСР и находился в прямом подчинении заместителя председателя РВСР Э. М. Склянского и адресовал все сообщения именно ему. В то же время коморси и его штаб считали, что указания по морским вопросам русской делегации должны были давать они и одновременно отстаивать морские интересы России перед РВСР. Кроме этого, между экспертом и штабом коморси имелись расхождения и по поводу территориальных уступок. Если Беренс являлся противником всяких уступок Финляндии на Мурмане, то в штабе коморси полагали, что они возможны, если Финляндия пойдет на соответствующие уступки в Финском заливе[290]. Таким образом, еще до начала переговоров в советском морском командовании наметились разногласия. К тому же сухопутное командование больше интересовали Карелия и Карельский перешеек, чем морские проблемы.

Подготовка к переговорам с Финляндией осложнилась в результате нападения Польши на Советскую Россию. В этих условиях Е. А. Беренс и управляющий Народным комиссариатом по морским делам Н. И. Игнатьев обратились с воззванием к русским военным морякам с призывом встать на защиту родины: «Уже больше двух лет, как русский народ вынужден отстаивать свое право на существование и отбиваться от наседающих на него со всех сторон противников. Страна, жаждущая мира и мирного строительства, должна была отдавать кровь своих лучших сынов и все истощенные силы на борьбу за то, чтобы ее оставили в покое.

К несчастью, в этой борьбе, вместо того чтобы общими силами помочь стране и народу в их строительстве, и мы, моряки, раскололись на два враждующих лагеря.

Еще недавно казалось, что предложенный ход событий приводит нас к объединению, уже вырисовывалась возможность покончить с войнами, перейти на столь ожидаемый всеми мирный труд.

Но нет! Боязнь, вероятно, объединенного русского народа побудила Польшу, без всякого со стороны Советского правительства повода и, не приняв его мирных предложений, выступить против России с нескрываемыми намерениями захватить области с чисто русским населением. Польша, очевидно, надеялась при этом на сознательную или бессознательную помощь тех русских сухопутных и морских сил, которые пока еще не отказались от мысли борьбы со своим народом. Мы должны объединиться для защиты своей страны и народа!

Обращаемся ко всем морякам, всякого звания, чинов и положения, где бы они ни находились, за пределами Советской России, и в особенности к морякам Черноморского флота, с искренним и горячим призывом забыть рознь, происшедшую за последние годы, и соединиться с нами для спасения русского народа и его земли!

Теперь не время рассчитывать на интервенции и искать выхода во всяких других средствах. Пора признать, что русский народ всем ходом последних лет ясно показал, как он хочет жить и за что он борется.

Все те из вас, в которых живет дух честного, бескорыстного служения русскому народу, которые способны забыть личные интересы и обиды, найдут себе у нас место и применение, как в защите России от Польши, так и в деле ее мирного внутреннего возрождения и строительства.

Мы, ваши старые товарищи, зовем вас исполнить свой долг, применив свои силы и знания здесь, среди русского народа, в наиболее тяжелое для него время!

Со стороны Советского рабоче-крестьянского правительства будут приняты все меры, чтобы эту возможность дать тем из вас, которые искренно и честно этого захотят»[291].

Возможно, что воззвание писалось по просьбе советских властей, но то, что оно было абсолютно искренним, сомнений не вызывает. Поскольку аналогичное воззвание за подписью генерала А. А. Брусилова и его соратников появилось 30 мая 1920 г. в газетах «Правда» и «Известия ВЦИК». В то время как обращение Е. А. Беренса и Н. И. Игнатьева только в «Известиях» 5 июня. Скорее всего, это произошло из-за того, что в этой войне флот не играл столь важной роли, как сухопутные войска.

Переговоры между Советской Россией и Финляндией начались в эстонском городе Тарту (Юрьев) 12 июня 1920 г. В советскую делегацию вошли секретарь Коминтерна, бывший полпред в Швейцарии, член РКП(б) А. Я. Берзин (председатель), руководитель РОСТА, журналист, член РКП(б) П. М. Керженцев. С 23 июля она пополнилась новым представителем, им стал член РВС армии Советской Латвии, а затем 15-й армии, врач по образованию, член РКП(б) Н. С. Тихменев. Все они являлись членами партии, а следовательно, должны были подчиняться партийной дисциплине и проводить в жизнь решение ее высших органов[292]. Следует отметить, что среди полномочных членов делегации отсутствовали специалисты в области внешней политики, экономики, финансов, что, конечно, влияло на учет советских интересов в будущем договоре.

Особенность начавшихся переговоров о мире заключалась в том, что одновременно там же проходили и переговоры о перемирии, закончившиеся неудачей в апреле. Е. А. Беренс в качестве эксперта выступал и на тех и на других. Особенно острые дебаты на переговорах о перемирии, как и в Раяйоках, вызвали вопросы, связанные с установлением демаркационной линии в Финском заливе. По мнению Беренса, которое он твердо отстаивал, финские предложения на время перемирия лишали Россию возможности осуществлять оборону Кронштадта, так как позволяли Финляндии снять большую часть русских минных заграждений и установить блокаду в отношении торгового судоходства[293].

В частности, Е. А. Беренс говорил: «Финскому побережью и финской торговле никто не угрожает в русском проекте перемирия, но Россия, конечно, не может жертвовать своими насущными интересами и мирными интересами для успокоения излишней нервности и подозрительности финнов, к тому же ни на чем не основанных»[294]. В ходе дискуссии Беренс намекнул финской делегации на то, что если сейчас флот находится в Кронштадте, то это не значит, что он не сможет выйти из него. Ход переговоров по перемирию показывал Беренсу, что финны использовали эти переговоры только для того, чтобы решить территориальный вопрос в свою пользу, надавив на советскую делегацию. Рассматривая ход переговоров по перемирию, он пришел к выводу о том, что доводами и убеждением воздействовать на финнов, по-видимому, нельзя. Он считал, что изменить ситуацию можно только в случае улучшения внешнеполитической обстановки в пользу Советской России, уступками в территориальных вопросах или демонстрацией силы со стороны РСФСР.

Силовой вариант мыслился Е. А. Беренсом следующим образом: прекратить разговоры о перемирии. Уведомить финнов о том, что, ввиду необходимости для России открыть навигацию, она начинает траление и обследование Южного прибрежного фарватера от Кронштадта к Усть-Нарве, который проходит между островами Сескар и Лавенсари и южным материковым берегом. При этом сделать заявление о том, что указанные действия не направлены против Финляндии. Для траления он предполагал использовать только тральщики и гидрографические суда. Однако на всякий случай Беренс рекомендовал привести в боевую готовность в Кронштадте миноносцы и подводные лодки для поддержки судов, производящих траление. Он считал, что использовать этот план следовало в том случае, если России есть что ввозить и вывозить. При этом риск конфликта эксперт считал минимальным и полагал, что финны на него не пойдут[295]. Однако силовой вариант в Москве принят не был.

Не менее острой стала дискуссия по поводу присвоения Финляндией русского военного имущества, оставленного в стране при эвакуации русских войск и флота. И в этом вопросе Е. А. Беренс проявил завидное упорство в дебатах со своими финскими оппонентами, отстаивая интересы России. В конце концов, сошлись на статус-кво, а это означало отказ сторон от взаимных претензий[296]. Однако имелись и исключения. Они касались русских судов, оставленных в Финляндии при эвакуации, и финских, уведенных в Россию, которые стороны обязались вернуть.

Наиболее трудноразрешимым вопросом на переговорах стал вопрос о Печенге. Несмотря на достаточно жесткие официальные заявления советской делегации, у ее членов уже наметились некоторые подвижки в сторону уступок Финляндии. Учитывая финские претензии на район Печенги и уловив настроения главы советской делегации в пользу территориальных уступок, 20 июня морской представитель делегации Е. А. Беренс составил «Записку морского консультанта по поводу первого финского проекта о Печенгском районе в территориальной комиссии». Правда, в ней не указывался адресат, но, скорее всего, она предназначалась для полномочных членов советской делегации. В записке давалось описание экономического и стратегического значения оспариваемой финнами территории[297]. Таким образом, говорить о том, что делегация не представляла себе экономического и военно-стратегического значения этого района, не приходится.

Поскольку прогресса на переговорах после месячных дискуссий не наблюдалось, 14 июля был объявлен перерыв до 28 июля, на время которого делегации разъезжались для консультаций со своими правительствами. У членов советской делегации А. Я. Берзина и П. М. Керженцева сложилось мнение, что без территориальных уступок мир с Финляндией не заключить. Эту идею они проводили и на заседании Политбюро 23 июля. В результате появилось достаточно расплывчатое решение: «согласиться в принципе на предложенные нашей делегации условия». Однако о самих предложениях ничего не говорилось, и сама область Печенги не упоминалась[298].

28 июля начался следующий этап переговоров. Решающее влияние на их ход оказала война с Польшей. Успешные военные действия советских войск привели к тому, что ЦК РКП(б) 16 июля 1920 г. принял трагическое по своим последствиям решение: ускорить наступление, чтобы помочь трудящимся Польши освободиться от помещиков и капиталистов. В связи с этим решением ЦК Главком С. С. Каменев 22 июля отдал директиву о взятии Варшавы не позднее 12 августа.

Однако контрнаступление польских войск перечеркнуло планы советского военно-политического руководства. Разгром частей Красной армии и 100 тысяч пленных стали холодным душем для советского руководства. В результате оно пошло на мирные переговоры при значительных территориальных уступках Польше, чтобы избежать зимней кампании в условиях катастрофического экономического состояния страны.

На фоне событий на Западном фронте проходил второй этап переговоров с Финляндией. На начальной стадии переговоров, когда Красной Армии сопутствовал успех, 13 августа удалось заключить перемирие. Во многом это можно связать с деятельностью Е. А. Беренса. Морские эксперты делегации (в начале августа к Беренсу присоединился контр-адмирал А. П. Зеленой) признали финский вариант территориальных вод приемлемым, хотя он был и большим, чем предусматривали русские предложения. Однако спорить из-за каждой мили эксперты считали занятием бессмысленным. После этого на переговорах о перемирии наступил перелом, приведший к его подписанию[299].

Следует сказать, что работу Е. А. Беренса в качестве эксперта по морским вопросам нельзя назвать простой. Помимо того, что он не влиял на решение членов делегации по тому или иному вопросу, так еще инструкции, которые получал Беренс и члены делегации, подчас значительно расходились. Естественно, что делегация следовала инструкциям, которые получала по своим каналам. При этом эксперт не посвящался в их содержание. Не осведомлялся он и о тех переговорах, которые велись в территориальной комиссии и подкомиссии. Не приглашали эксперта и на предварительные совещания делегации, где обсуждались территориальные уступки[300].

Так, в письме заместителю председателя РВСР Э. М. Склянскому от 9 сентября Е. А. Беренс сообщал: «Я лишь совсем недавно узнал как о решенном факте, что мы предлагаем финнам участок нашего Мурманского побережья от норвежской границы до середины губы большая Волоковая. <...> В тех инструкциях, которые я получал от РВСР и коморси, мне было указано, как граница наших уступок — правый берег губы Амбарная, но затем председатель делегации получил полномочие идти на уступки почти вплоть до проектировавшейся в [1]918 г. с красной Финляндией границы, так что этим мои инструкции аннулируются»[301]. В притязаниях финнов он справедливо видел не заботу о своих рыбаках, которые якобы хотели иметь базу поблизости от мест ловли, а желание получить более выгодное стратегическое положение на полуострове Рыбачий[302]. По мнению Беренса, тактика на затягивание переговоров финской делегацией в августе-сентябре 1920 г. диктовалась тем, что Советской России в это время мир требовался как можно скорее. Используя сложившуюся ситуацию, финны рассчитывали добиться больших уступок[303].

Как видно из сказанного, в советской делегации существовал повышенный режим секретности и даже, можно сказать, недоверия к бывшим военным специалистам, защитникам национально-государственных интересов, в отличие от полномочных членов делегации, мысливших категориями мировой революции.

Е. А. Беренс, как твердый государственник, крайне болезненно реагировал на те территориальные уступки, на которые шла советская делегация. Он считал неприемлемыми такие аргументы, как большие территориальные уступки Польше, или агитация в финской печати, или ссылки на уступки красным финнам в 1918 г.[304]

В письме начальнику оперативного управления штакоморси М. А. Петрову от 6 октября 1920 г. он писал: «Я утверждаю, что мы пошли на уступки со вполне открытыми глазами, зная, что мы уступаем <...> нам настолько, вероятно, нужен был мир, что мы согласились заплатить за него такую цену, раз, по наступившему для нас невыгодному международному положению, его дешевле оказалось невозможным купить, <...> и если, тем не менее, правительство решило уступать, то сделало это во всеоружии и знания той жертвы, которую делает»[305]. Однако возвращение потерянного, по мнению того же Е. А. Беренса, являлось процессом неимоверно трудным: «...что же касается уступки территории, то, как показывает практика, она поправима лишь при помощи крайне сильных средств и потрясений»[306].

Трудность ситуации, в которой оказался Е. А. Беренс на переговорах в Тарту, состояла в том, что ему приходилось в острых дискуссиях ограждать национальные интересы России от поползновения финских партнеров. И в то же время отстаивать исконно русские земли от легкомысленного отношения к ним ряда политических деятелей, ставивших пролетарский интернационализм выше национальных интересов. В результате заключенного Тартуского мира Советская Россия уступила Финляндии район Печенги, который впоследствии пришлось возвращать ценой немалой крови.

После окончания переговоров и подписания 14 октября 1920 г. мирного договора Е. А. Беренс отбыл в Москву, откуда ему предстояло отправиться в Лондон на конференцию по разминированию. Однако командировка по каким-то причинам задержалась. 24 марта 1921 г. его назначили председателем межведомственной комиссии при РВСР по морским вопросам[307]. По-видимому, основанием для задержки с поездкой в Англию могло послужить кронштадтское восстание в марте 1921 г., после которого усилилась подозрительность к бывшим офицерам, а также рапорт комиссара при командующем морскими силами Республики И. Д. Сладкова заместителю председателя РВСР Э. М. Склянскому от 4 июня 1921 г. «Доношу, что для участия в комиссии, отправляющейся в Лондон, нами выдвигаются кандидатуры Струйского и Беренса. Первый из них известен как человек вполне лояльный советской власти; второй — хороший дипломат, но человек определенных кадетских убеждений»[308]. Правда, на донесении была сделана надпись в скобках карандашом «не послано»[309].

Возможно, на характеристике Е. А. Беренса сказалось негативное отношение И. Д. Сладкова к бывшим офицерам, представителям старой власти, поскольку некоторое время ему пришлось провести в тюрьме за революционную пропаганду. Вот какую характеристику давал ему В. А. Белли: «Сладков был в старом флоте артиллерийским унтер-офицером. Незадолго до революции, примерно за год или полтора, он был арестован за революционную пропаганду и находился в заключении до Февральской революции. Естественно, он ненавидел прежний режим, и в том числе его представителей — бывших офицеров, хотя и находившихся на советской службе»[310]. Это наблюдение Белли еще раз показывает, какая пропасть лежала между прошедшими тюрьмы и Гражданскую войну большевиками и представителями старой власти, сказывавшаяся и в дальнейшем.

Здесь уместно вспомнить статью А. Блока «Интеллигенция и революция», в которой поэт поставил диагноз этой ненависти: «Почему дырявят древний собор? Потому, что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой. Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? Потому, что насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа. Почему валят столетние парки? Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему — мошной, а дураку — образованностью.

Все так.

Я знаю, что говорю. Конем этого не объедешь. Замалчивать этого нет возможности; а все, однако, замалчивают»[311].

Другой литератор, А. И. Куприн очень точно заметил:. «Да, впрочем, может быть, одна из наших тягчайших вин та, что мы никогда не удосужились поглядеть в лицо извозчика, разносчика, конюха, землекопа, каменщика, банщика и так далее, хоть и ехали на их спинах»[312].

Эти явления русской жизни, на которые обратили внимание наши писатели, говорили о той пропасти, которая лежала между образованными слоями общества и народом. Человеческое достоинство, проснувшееся в результате революции в широких слоях населения, для многих интеллигентов, рассуждавших о благе народа, оказалось довольно непривычным. Приходилось отвыкать от привычного тыкания и переходить на «вы».

В Лондон Е. А. Беренс прибыл только 1 января 1922 г. и начал работу в международной комиссии по тралению, о чем и уведомил председателя РВСР Л. Д. Троцкого[313]. Одновременно 18 января он становится морским экспертом при торговой делегации РСФСР в Лондоне[314].

Фактически Е. А. Беренс исполнял должность военно-морского атташе, но поскольку официальных отношений между странами не существовало, то придумали ее неофициальный аналог. Исходя из сложившейся ситуации, военные атташе временно прикомандировывались в качестве представителей при торговых делегациях. Поскольку морской штаб должен был получать интересующие его сведения об иностранных военных флотах и морских ведомствах, о настроениях политических и общественных кругов, о финансовых и экономических проблемах. Причем такие сводки следовало давать не реже двух раз в месяц[315]. При этом Е. А. Беренсу приходилось выполнять поручения РВСР, морского командования и Разведпура, так как в Германии, Франции, Италии, Скандинавских странах, Америке и Японии отсутствовали представители морского комиссариата[316]. При этом в его обязанности входила закупка военной и морской иностранной литературы. В связи с расширением его функций, ему повысили и оклад содержания до 100 фунтов в месяц вместо ранее выплачиваемых 84, 21 фунтов[317].

Комиссия по тралению, в которой участвовал Е. А. Беренс, создавалась для освобождения от мин морей, где происходили боевые действия во время Первой мировой войны. В нее вошли три представителя от Англии и 33 из других государств. Прежде всего перед участниками конференции встал вопрос о предоставлении карт минных полей. Вначале ее деятельность сдерживалась из-за неполучения карт из России. Наконец в конце января их отправили в Лондон. Очистка Балтийского моря от мин возлагалась на Германию[318].

Медленные темпы очистки Черного моря от мин советское военно-морское командование объясняло отсутствием тральщиков. В связи с этим помощник Главкома по морским делам Э. С. Панцержанский просил Е. А. Беренса добиться помощи со стороны тральной комиссии по присылке тральщиков из Англии с условием обеспечения их топливом и другими материалами. При этом при работе им предлагалось следовать указаниям советских специалистов. Вторым препятствием, вызвавшим замедление тральных работ в Черном море, стали слухи об активизации деятельности генерала П. Н. Врангеля и о его агрессивных намерениях. Поэтому тральные работы ставились в зависимость от военно-политической обстановки[319]. В свою очередь, Англия отказывалась от помощи в проведении тральных работ в Черном море, связывая это с экономией средств, в то же время она настаивала на его скорейшем очищении от мин[320].

Одновременно с делами по тральной комиссии Е. А. Беренс уделял много времени для подготовке материалов к Генуэзской конференции по морским вопросам, поскольку его утвердили официальным экспертом советской делегации.

Поскольку дела в тральной комиссии двигались вяло, то Германия предложила созвать свою тральную комиссию. Сначала к этой идее в Советской России отнеслись прохладно, но затем мнение изменилось. Уже 1 июля, находясь в Лондоне, Е. А. Беренс получил распоряжение отправиться в Берлин для участия в тральной комиссии и уведомление, что нужные материалы уже высланы. Пребывание в Германии предлагалось использовать для установления связей с Адмиралтейством и выяснения взаимных нужд. В следующем письме от 4 июля, адресованном Беренсу, речь шла уже о том, чтобы сделать все возможное для сближения с Германией. В качестве одного из шагов в этом направлении ему разрешалось пойти на сделку по продаже Германии старых судов на металлолом в обмен на покупку аккумуляторов для подводных лодок[321].

Совещание по тралению состоялось в германском Адмиралтействе 1 августа 1922 г. На нем присутствовали представители Эстонии, Советской России и Германии. Латвия в нем не участвовала, поскольку тральные работы уже закончила, а финский представитель сослался на загруженность работой. В результате обмена мнениями выяснилось, что присутствующие стороны взятые обязательства на 1922 год выполнили. В отношении плавающих мин они согласились с тем, что их надо расстреливать[322].

Как видно, движение к взаимному сотрудничеству наблюдалось как со стороны Германии, так и Советской России. Так, служащий адмиралтейства капитан Ломан до этого участвовавший в комиссии по тралению, обратился к Е. А. Беренсу с письмом, в котором содержалась просьба прибыть в Берлин, чтобы договориться о заказах. При этом он просил привезти прейскуранты английских фирм, объясняя это тем, что в Германии заказы обойдутся дешевле. Он также предупреждал об английском шпионаже в отношении флота России[323].

Помимо участия в различных официальных мероприятиях и подготовки материалов для Генуэзской конференции, Е. А. Беренс вел колоссальную работу по сбору военно-морской литературы для «Морского сборника»[324]. Посылал статьи из английской и американской прессы по военно-морским вопросам. При этом просил сообщать, куда направляется материал и как используется. В ответе говорилось, что материалы посылаются в военные журналы и «Морской сборник»[325].

В июле 1922 г. Е. А. Беренс послал очередную порцию статей и заметок по состоянию дел во флотах США, Англии, Франции, Китая. Интересно, что в своих материалах большое значение в это время он придавал флоту США и особенно развитию гидроавиации.

О том значении, которое придавало советское военно-морское командование этим материалам, говорит резолюция комиссара по морским делам при помощнике главкома по морским делам В. И. Зофа об их передаче в Оперативное управление для использования[326]. Весьма содержательными были и доклады Беренса председателю РВСР Л. Д. Троцкому от 14 и 24 июля 1922 г. о состоянии американского, французского, английского и японского флотов[327]. Помимо военно-морской литературы Беренс посылал и вырезки из английской печати о России[328].

Начиная с 1921 г. в высших военных кругах Советской России получила хождение идея о возвращении в страну кораблей, захваченных генералом П. Н. Врангелем при эвакуации Крыма и уведенных в Константинополь. Помимо военных ушли и торговые суда. Впоследствии русские военные корабли перевели в тунисский порт Бизерту. Эта мысль имела под собой определенные основания, так как после ухода Черноморского флота в Константинополь Советская Россия практически лишалась военного для защиты своих южных рубежей и торгового флота, чтобы осуществлять экономическую деятельность. В связи с этим об эскадре, которая находилась в Бизерте, собиралась соответствующая информация из разных источников[329].

Идею возвращения кораблей активно поддерживал и Е. А. Беренс. В связи с этим 27 февраля 1922 г. он направляет из Лондона председателю РВСР Л. Д. Троцкому список кораблей русского флота, находившихся в Бизерте, с указанием их состояния на январь 1922 г. В письме также указывалось, что в последние два месяца делаются усиленные попытки по распродаже в частные руки оставшихся торговых судов[330]. В марте он направляет список судов, уведенных Врангелем (копию со списка штаба русской эскадры), и справку об их состоянии, по сведениям, полученным из Франции[331].

Вполне возможно, что советское руководство полагало, что корабли бизертинской эскадры П. Н. Врангель может использовать для очередной авантюры, и основания к этому были. Штаб Врангеля запросил командование эскадры о состоянии судов и возможности десантной операции в районе Одессы и Новороссийска. Для ответа на эти вопросы на эскадре создавалась специальная комиссия во главе с генерал-лейтенантом М. П. Ермаковым, контр-адмиралом Г. И. Бутаковым, капитанами 1-го ранга Н. И. Протасовым, В. И. Лебедевым и секретарем лейтенантом Рождественским. Результатом ее работы стал доклад Главкому Русской армии. Прежде всего, в нем говорилось, что с эскадры по разным причинам ушло 90 % личного состава. Перебросить корабли в порты Болгарии и Сербии представлялось возможным только при мобилизации офицеров и матросов. На подготовку кораблей отводилось 2–3 месяца. Лучшим местом называлась болгарская Варна.

Высадку десанта в Одессе и Новороссийске комиссия считала возможной только теоретически, поскольку эти пункты являлись хорошо укрепленными, а все десантные суда были переданы Франции. Поэтому авторы доклада, чтобы смягчить прямой отказ, предложили пересмотреть пункты высадки.

Отрицательно комиссия высказалась и о возможности совместных действий с Францией. Она считала, что поддерживать десант французский флот не будет, так как это бы означало начало войны с Советской Россией, да и первой она боевых действий не начнет. К докладу прилагался список судов с описанием их готовности, а он не внушал оптимизма. Из этого документа становилось ясно, что никаких реальных боевых действий эскадра вести не может.

Этот доклад был составлен 24 марта 1922 г., и копия с него стала доступна Е. А. Беренсу, а затем и советскому руководству[332]. Можно предположить, что источником информации мог стать либо его брат, командир эскадры М. А. Беренс, либо военно-морской агент во Франции В. И. Дмитриев.

15 марта 1922 г. Е. А. Беренс составил доклад помощнику главнокомандующего всеми Вооруженными силами Республики по морским делам о состоянии русских кораблей в Бизерте на основании информации, предоставленной бывшим военно-морским агентом во Франции В. И. Дмитриевым, в руках которого оказались копии с подлинных документов штаба Черноморского флота Врангеля. При этом он отмечал, что данные не вполне точны, но другими он не располагал[333]. Таким образом, связи Беренса среди офицеров флота, находившихся в эмиграции, помогали советскому военному руководству узнавать о состоянии русского флота во Франции и о возможностях его использования в борьбе с Советской Россией[334].

Е. А. Беренс также дал краткую справку о судьбе судов, попавших во Францию из Константинополя. По его информации, полученной от В. И. Дмитриева, французы уговорили П. Н. Врангеля подписать акт, в котором он передавал Франции все казенные суда в качестве залога, причитающегося французам за содержание армии Врангеля и ее эвакуацию (250 млн франков)[335]. При составлении акта оценку судов не проводили, поэтому указанная сумма являлась весьма приблизительной. Документ подписали П. Н. Врангель, товарищ министра иностранных дел Татищев с согласия посла во Франции В. А. Маклакова. Впоследствии эти лица ссылались на то, что они получили заверения французов о том, что суда продаваться не будут.

После поступления кораблей в распоряжение французских властей те предприняли попытки по их продаже. Так, была продана плавучая мастерская «Кронштадт» за 3 млн франков, и на эту сумму списан долг врангелевского правительства. Другие суда продавались по 300 тыс. франков. Французское правительство никаких прав за Врангелем с момента передачи судов в залог не признавало и распоряжалось всем имуществом самостоятельно. Частные суда почти все распродали их владельцы. Положение с кораблями добровольного флота обстояло еще хуже, поскольку его правление вообще не знало, что за ним числится. Копии списков судов Беренс послал также Советской делегации в Генуе. В 1922 г. он готовил материалы по флоту для Генуэзской конференции и присутствовал на ней в качестве эксперта.

7 июня 1923 г. Е. А. Беренс подготовил новое сообщение в оперативное управление Морского штаба Республики о состоянии эскадры в Бизерте на основании переписки с Парижем и Бизертой. По его сведениям, слухи о якобы готовящейся интервенции являются вымыслами «ретивых» русских эмигрантов. «Третьего дня [4 июня. — А. С.] получил оттуда письмо, от своего брата [М. А. Беренса. — А. С.], который этими судами командует, из которого видно, что там все тихо, абсолютно нет никаких приготовлений для каких бы то ни было передач судов или их деятельности вообще, а мне кажется, что без таких приготовлений с ними ничего сделать нельзя. <...> русская эмиграция (вернее, деятельная ее часть) увлекается теперь фантазиями, и в связи с кампанией против нас в Англии, и в расчете на болезнь В. И. Ленина строит фантастические планы, принимая свои пожелания за действительность и распуская всевозможные слухи, чем объясняется, вероятно, происхождение слухов, которые Вы меня просили проверить»[336]. Из этого письма явствует, что Е. А. Беренс имел переписку со своим братом и никакого секрета из этого не делал.

Поскольку Е. А. Беренс являлся активным сторонником возвращения кораблей бизер-тинской эскадры в Россию, то, когда решение вопроса вступило в завершающую фазу, его назначили в комиссию по оценке годности судов, находившихся в Бизерте, к переходу в Советскую Россию. В это время он находился в Лондоне и, получив приказ, выехал в Париж.

Комиссия по оценке сохранности кораблей работала в Бизерте с 28 декабря 1924 по 6 января 1925 г. Кроме Беренса, в ее состав входили: генерал-лейтенант, академик А. Н. Крылов (председатель), помощник начальника отдела подводного плавания Технического управления РККФ А. А. Иконников, инженеры-механики П. Ю. Орас и Ведерников.

На время работы комиссии брат Е. А. Беренса Михаил Андреевич, командующий эскадрой, покинул Бизерту, и личная встреча братьев не состоялась. Исследователь истории пребывания русской эскадры за рубежом Н. А. Кузнецов отъезд М. А. Беренса связывает с тем, что он не хотел «компрометировать родного брата, которому предстояло возвращаться в страну, где свирепствовал чекистский террор»[337]. Дело заключалось в том, что Е. А. Беренс и не скрывал своих связей с эмиграцией, и в том числе переписку с братом. Свирепствование чекистского террора в 1924 г. следует отнести к неосведомленности автора.

Еще до начала работы комиссии с 4 по 12 ноября 1924 г. русский личный состав на кораблях заменили французскими сторожами, в обязанность которых входило следить за их сохранностью. При передаче были составлены акты, каюты опечатаны. Личный состав перевели в казармы, часть уехала во Францию, где найти работу оказалось трудно[338].

Несмотря на сжатые сроки работы, комиссия отнеслась крайне ответственно к порученному ей делу. «А. Н. Крылов, лазая всюду, сам в рабочем платье и выстукивая сам все молотком, совершенно загонял молодого французского корабельного инженера. <...> Французы все охают от нашей неутомимости, никаких инцидентов не было», — писал Беренс[339].

В результате осмотра кораблей эскадры для возвращения в Советскую Россию наметили линкор, крейсер, 6 эсминцев типа «Новик», 4 подводные лодки. Остальные суда рекомендовалось пустить на слом.

Состояние кораблей, увиденное членами делегации, не внушало оптимизма. Вот что по этому поводу писал Е. А. Беренс в докладе начальнику и комиссару Морских сил В. И. Зофу 4 января 1925 г.: «Суда, в отношении их внешности, все в ужасном виде, все, что можно заржаветь и быть легко попорчено — поржавлено и поломано, во внутренних помещениях, в общем, то же самое, что же касается корпусов и механизмов, то тут судить трудно, после такого беглого осмотра. Затем заметна разница в состоянии в особенности мелких судов; три «Новика» в приличном виде и даже с исправной артиллерией и [торпедными] аппаратами, другие же два и строившийся «Цериго» — плохи, и их придется капитально ремонтировать. Линкор, за исключением верхних надстроек и шлюпок, видимо, хорош, артиллерия в башнях закрыта после смазки, и французы говорят, что из пушек можно стрелять хоть сейчас; в каком виде трубопроводы и вообще проводки на судах, сказать трудно, они требуют более тщательного осмотра, на который у нас нет ни людей, ни средств»[340].

Подтверждение этому докладу имеется в «Письме неустановленного лица к неустановленному адресату, посвященном пребыванию в Бизерте советской технической комиссии», которое было написано в Париже 11 января 1925 г.[341] Скорее всего, оно вышло из-под пера Е. А. Беренса, после того как он возвратился из Бизерты в Париж. Об этом свидетельствуют смысловые, а иногда и почти текстуальные совпадения с докладом В. И. Зофу от 4 января 1925 г. Кому было адресовано письмо, пока неясно, поскольку оно начиналось с безличного обращения «Дорогой товарищ». Такое обращение встречается в ряде документов того времени. Скорее всего, имелся в виду кто-то из высших руководителей РСФСР. В докладе дана достаточно реалистичная оценка состояния судов. Так, в нем говорилось, что суда могут быть доставлены в Россию только на буксире. При этом на приведение их в состояние, годное для буксировки, требовалось 50 тыс. золотых рублей, а для приведения в боевую готовность еще 10–15 млн золотых рублей.

К тому же в докладе от 11 января поднимался вопрос о снарядах, хранившихся на линкоре «Генерал Алексеев» и крейсере «Генерал Корнилов», а также на берегу. Этот вопрос в письме к Зофу не ставился. При этом автор ссылается на директиву Генриха Григорьевича Ягоды (с 1923 г. — второй заместитель председателя ОГПУ) о необходимости выбросить все снаряды в море, чтобы не подвергать опасности корабли. Этому не вполне реалистичному плану автор доклада предложил два альтернативных варианта. Согласно первому, следовало произвести ревизию всех артиллерийских погребов, обследовать сами снаряды и определить степень безопасности при переходе кораблей с таким грузом. Второй вариант предполагал перегрузить боезапас с кораблей на специально для этого предназначенное судно. В этом документе вызывает сомнение вопрос о количестве снарядов. Пишется, что их было около 100 тысяч. Такого количества боеприпасов на линкоре и крейсере быть не могло. Скорее всего, это опечатка. При этом стоимость перевозки могла превзойти стоимость самих снарядов. Однако этот вопрос автор передавал на решение морского ведомства. Самым лучшим решением проблемы он считал скорейшую передачу кораблей СССР и укомплектование их русским экипажем.

По впечатлениям Е. А. Беренса, которые он получил после возвращения в Париж, передача судов французами СССР откладывалась на неопределенный срок. В связи с этим он обращался к своему корреспонденту с просьбой о распоряжении относительно своей судьбы. Поскольку он как военно-морской атташе назначался РВСР, то дальнейшие свои действия он согласовывал с этим органом.

В советском руководстве также не все соглашались с необходимостью добиваться получения этих кораблей Безертинской эскадры. Так, полпред во Франции Л. Б. Красин выступал против возвращения судов, считая это крайне затратным мероприятием[342]. Ведь их следовало сначала привести в вид, пригодный для буксировки, поскольку самостоятельно они двигаться не могли, а французы даже не брались оценить стоимость этих работ[343]. К тому же сама буксировка из Туниса до одного из Черноморских портов являлась крайне сложным мероприятием из-за дальности перехода. Затем, после возвращения судов в СССР, предстоял дорогостоящий капитальный ремонт.

В то же время морское командование считало, что строить новые корабли обойдется гораздо дороже и в докладе председателю РВСР М. В. Фрунзе от 4 февраля 1925 г. настаивало на возвращении судов Безертинской эскадры[344]. Вместе с тем в докладах М. В. Фрунзе, поданных в марте и сентябре 1925 г., Е. А. Беренс писал: «...не вижу пока никаких реальных данных к скорому получению судов»[345].

Однако передача намеченных судов так и не состоялась[346]. Причина крылась в неурегулированности проблем с долгами между СССР и Францией, а также с тем, что суда русской эскадры были переданы Врангелем Франции в качестве обеспечения содержания армии и флота, а также в отрицательном отношении причерноморских и прибалтийских стран к усилению флота СССР[347].

В 1923 г. Англия, США и Канада заявили о своих правах на о. Врангеля[348]. В улаживании этой проблемы есть и несомненный вклад Е. А. Беренса. Проживавший в это время на юге Франции и занимавшийся фермерством известный исследователь Севера капитан 1-го ранга Б. А. Вилькицкий обратился к Е. А. Беренсу с предложением обосновать русские права на этот остров. По его информации, Вилькицкий также имел намерение подать прошение на предоставление гражданства СССР. По предложению Лондонской организации Центросоюза (кооперативная организация, осуществлявшая торговые связи Англии с Советской Россией), Вилькицкий согласился участвовать в проводке Северным морским путем нескольких речных судов на Енисей[349]. В связи с инициативами Вилькицкого 20 июня и 2 августа Е. А. Беренс обращался к председателю РВСР Л. Д. Троцкому, предлагая вызвать его в Москву, если в этом имелась необходимость. На письме от 2 августа есть резолюция: «Я бы не возражал»[350].

Письма Е. А. Беренса имели результат, поскольку советская пограничная флотилия в Архангельске получила приказ об оказании помощи отряду Б. А. Вилькицкого[351]. 28 августа 1923 г. помощник Главкома по морским делам Э. С. Панцержанский составил доклад о вызове последнего в Москву[352]. По просьбе советских властей Вилькицкий в 1923, 1924 гг. участвовал еще в проводке двух караванов торговых судов по Карскому морю от Архангельска до устья рек Сибири. После этого он возвратился в Лондон.

В Англии Б. А. Вилькицкий составил отзыв на проект организации Северного морского пути, разработанный акционерным обществом «Синдикат коммерсантов и промышленников». В докладе, датированном 31 октября 1923 г., он подробно разобрал представленные предложения и пришел к выводу, что они не выгодны для России[353]. Однако на родину Вилькицкий так и не вернулся и умер в эмиграции в 1961 г. Бельгии. И только в 1996 г. его прах перевезли в Россию и перезахоронили на Смоленском кладбище Санкт-Петербурга.

Как мы видим, Е. А. Беренс старался привлечь некоторых эмигрантов для работы на благо России. Так, он получал интересующую его информацию о русской эскадре в Бизерте от бывшего русского военно-морского агента во Франции В. И. Дмитриева и лейтенанта флота А. А. Абаза, который боролся с советской властью во время Гражданской войны[354].

Занимался Е. А. Беренс и заказами по морскому ведомству в Германии. Так, в письме от 11 сентября 1923 г. он пишет, что германское адмиралтейство предпочитало иметь дело с русскими военными, чем с Внешторгом, который был чрезмерно болтлив, а это вредило Германии из-за санкций Версальского договора и Рурского кризиса. По его мнению: «В Германии, как я уже писал, можно сделать гораздо больше, чем делается до сих пор, но только не надо все сводить к фунтам и шиллингам, как у нас замечается за последнее время»[355]. Весьма ценное замечание дипломата, умевшего устанавливать личные отношения и благодаря этому получать нужную информацию и добиваться поставленных целей.

Следует заметить, что за разнообразными служебными делами Е. А. Беренс не забывал и о товарищах по службе. Так, 9 июля 1923 г. в письме к помощнику Главкома по морским делам он просил узнать о судьбе вдовы Н. Н. Веселаго, служившего в его штабе и умершего от тифа на Волге, а также подробности смерти военмора Г. А. Хоменко где-то на Амуре. Мать Веселаго благодарила Беренса за сведения о сыне и просила узнать фамилии врача и медсестры, присутствовавших при его кончине[356]. В ответе о судьбе Хоменко говорилось, что он умер в Хабаровске и похоронен на морском кладбище[357].

Е. А. Беренс также участвовал в Лозаннской конференции, проходившей с перерывом с 20 июня 1922 по 24 июля 1923 г., рассматривавшей вопрос о режиме Черноморских проливов. На ней эксперты Беренс и Б. М. Шапошников отстаивали интересы Советской России, которая требовала гарантий от нападения с суши и с моря в районе проливов. Несмотря на то, что далеко не все устраивало советское правительство в представленном договоре, оно пошло на подписание Конвенции о проливах 14 августа 1923 г.[358]

Не меньшие баталии развернулись на Римской конференции, которая проходила 14–28 февраля 1924 г. по ограничению морских вооружений. 2 февраля Политбюро приняло решение о посылке Е. А. Беренса на конференцию в качестве эксперта. Но, как обычно, началась неразбериха с командировочными. Как уже отмечалось, конференция началась 14 февраля, а межведомственная переписка о выделении денег эксперту продолжалась с 14 февраля по 5 мая 1924 г. Судя по переписке, в Риме денег Беренс так и не получил. Причитающиеся ему средства он просил выдать по возвращении в Москву[359].

На Римской конференции в задачу Е. А. Беренса входило отстаивать предложение СССР о необходимости иметь флот водоизмещением максимум 490 тыс. т, а минимум в 280 тыс. т. Ему также поручалось добиваться возвращения русских кораблей из Бизерты и Англии. Борьба, которую вел Беренс, отстаивая интересы СССР, не дала результатов. Цифры тоннажа для советского флота конференция отклонила. Вместе с тем Советская Россия, участвуя в международной конференции, заявила, чего она хочет добиваться. Римская конференция являлась конференцией экспертов 15 стран с разными по мощности флотами, а потому договориться о чем-то реальном не представлялось возможным. По мнению Беренса, состоявшийся обмен мнениями не мог привести к реальным результатам, но дал возможность участникам познакомиться с потребностями друг друга[360].

В деятельности Е. А. Беренса за границей некоторые историки усматривают сомнительную роль. Так, С. Т. Минаков в своих книгах о советской военной элите, на основании мемуаров И. В. Гессена, пишет о том, что, по рассказу А. И. Гучкова, к нему (Гучкову) приезжал один из его сотрудников по Временному правительству, «осведомленный немец», для переговоров по поручению Л. Д. Троцкого о возвращении на родину (правда, его фамилию Гессену он не назвал). Приведем эту цитату: «Так, под 30 ноября 1923 г. записано следующее: «Гучков сам рассказывал мне, что к нему приезжал один из его наиболее видных и ответственных сотрудников по военному министерству (Временного правительства) для переговоров о возвращении на родину. Вслед за этим пришлось видеть письмо Троцкого к упомянутому сановнику, письмо, в котором Троцкий предлагал ему вернуться в Россию, оборвав переговоры с эмиграцией»[361]. В экземпляре неопубликованной рукописи мемуаров Гессена фраза, якобы принадлежавшая Троцкому, имеет продолжение: «...тем более что они никаких конкретных предложений Вам не сделали»[362]. И там же имеется запись о том, что «миссия высокого сановника сохранялась в глубокой тайне»[363]. В то же время ничего об «осведомленном немце» в приведенном отрывке не говорится. О нем Гучков упомянул на заседании Русского национального комитета 29 февраля 1924 г. в своем сообщении об информации из России[364].

В свою очередь С. Т. Минаков считает, что этим немцем мог быть Е. А. Беренс, германофил по убеждениям. Это заключение делается на основании допроса А. В. Колчака в Иркутске, в котором адмирал дал характеристику Беренса как сторонника союза с Германией и убежденного германофила[365].

Следует также отметить, что в то время, когда А. И. Гучков возглавлял Военное и морское министерство, Е. А. Беренс состоял военно-морским агентом в Италии и возвратился в Россию в июне 1917 г. В это время военный и морской министр находился в отставке в результате апрельского политического кризиса 1917 г. Следовательно, говорить о том, что Беренс являлся близким сотрудником Гучкова, не приходится.

Весьма сомнительным выглядит и пассаж с письмом Л. Д. Троцкого к А. И. Гучкову о возвращении последнего в Россию, даже если это был предлог для переговоров. И далее С. Т. Минаков сообщает малоправдоподобную историю: «Е. А. Беренс предложил свои услуги еще в начале июня 1923 г., в разгар англо-русского конфликта, направив письмо в Политбюро ЦК. Письмо дважды обсуждалось на заседании ЦК: 9 июня и 13 августа 1923 г., но воспользоваться услугами Беренса решено было, по предложению Л. Троцкого, только на заседании Политбюро ЦК 21 сентября 1923 г. Следовательно, сама поездка Е. А. Беренса состоялась после 21 сентября, а возвратился он обратно до 30 ноября 1923 г.»[366]. При этом автор ссылается на статью Н. Пятницкого «Эволюция красной военной доктрины (1917–1937)» (Военная мысль в изгнании. Творчество русской военной эмиграции. М., 1999, С. 292). Ничего подобного на этой и других страницах этой статьи мне обнаружить не удалось.

В одном из писем Е. А. Беренса от 22 сентября 1923 г. есть глухое упоминание о том, что 9–10 сентября он находился в Берлине по поручению РВСР[367]. В письме от 11 сентября речь идет о немецких заказах по морскому ведомству и упоминается о его пребывании в Берлине 18 августа 1923 г.[368] Однако делать какие-либо выводы из этих глухих сообщений не представляется возможным.

По утверждению С. Т. Минакова, речь шла не столько о возвращении А. И. Гучкова в Россию, сколько о переговорах с якобы обладавшей большими связями в военно-политических кругах западных стран группой Гучкова для прохода частей Красной армии через Польшу в преддверии «немецкого Октября» 1923 г. Эта информация взята Минаковым из книги В. И. Пятницкого, который также не делает ссылку на источник информации[369]. Пока нет достоверных данных о влиянии «кружка Гучкова» на политиков западных стран. Да и само понятие «кружок Гучкова» нуждается в детализации.

Поскольку «немецкий Октябрь» не состоялся, то Л. Д. Троцкий якобы отправил своему посланцу шифровку, в которой просил представить переговоры как частную инициативу самого Е. А. Беренса. В свою очередь тот будто бы показал ее, по рассказу Гессена, Гучкову[370]. Вместе с тем в цитируемом отрывке у И. В. Гессена ничего подобного нет. В действительности у Гессена речь шла о письме, в котором А. И. Гучков приглашался приехать в Россию[371].

Информация о переговорах с кружком А. И. Гучкова и с шифровкой Л. Д. Троцкого взята из книги В. И. Пятницкого, а эпизод о переговорах Е. А. Беренса с «кружком Гучкова» о возможности прохода частей Красной армии через Польшу дается по мемуарам И. В. Гессена, хотя ссылки на них и не приводятся. Таким образом, достоверных источников, которые говорили бы о встречах Беренса с Гучковым, пока в нашем распоряжении не имеется, а мемуары Гессена таковым признать нельзя.

22 марта 1924 г. Е. А. Беренс назначается военно-морским атташе в Англии[372]. В связи с этим возник вопрос о его звании. В РККФ он числился старшим флагманом, что соответствовало вице-адмиралу. Однако в английском адмиралтействе считали, что такое высокое звание не подходит для атташе, и предлагали именовать его контрадмиралом. В конце концов советское командование согласилось и установило для Беренса с 13 августа 1924 г. чин младшего флагмана, что соответствовало контрадмиралу. Чтобы не затягивать время, форму для участия в официальных приемах ему разрешили заказать на месте[373].

Следует отметить, что форма одежды на официальных приемах играла немаловажную роль. Так, близкий к английскому королю человек передавал Е. А. Беренсу впечатление, которое осталось у монарха от встречи с советской делегацией: «король нашел Раковского [полномочный представитель СССР в Англии. — А. С.] очень интересным по наружности и высказал мнение, что он должно быть очень умный; затем он нашел, что все были скверно одеты, сделав исключение лишь для меня [Беренса. — А. С.]. Перед этим приемом король очень волновался и «боялся» нас»[374].

Установление дипломатических отношений между СССР и Англией поставило вопрос о размещении советского посольства. Прежнее здание Российского посольства, которое занимал бывший временный поверенный Е. С. Саблин, на законных основаниях перешло к СССР, поскольку контракт на здание был подписан бывшим русским послом графом А. К. Бенкедорфом от имени русского правительства[375].

1924 г. для советской дипломатии стал решающим. Все началось с того, что 3 февраля лейбористское правительство Великобритании признало СССР. Однако приход к власти лейбористов не являлся для Е. А. Беренса предметом идеализации. Так, в подходе к морским вооружениям он не видел различия между ними и консерваторами. В то же время лейбористы увеличили расходы на морскую авиацию. Не ждал он от лейбористов больших перемен в экономике страны[376].

Шум, поднятый в буржуазной прессе по поводу признания СССР, Е. А. Беренс связывал с повышением престижа лейбористов и нарушением принципа святости долгов. К тому же консерваторы подозревали лейбористов в том, что, улучшив отношения с СССР, они затем займутся внутренними реформами, которых они боялись. Главная цель консерваторов, по его мнению, состояла в борьбе с социализмом в Великобритании, для чего вытаскивался такой агитационный хлам, как, например, социализация женщин[377]. Чтобы свалить лейбористов, они идут на объединение с либералами. Обратил Беренс внимание и на поворот тред-юнионов в сторону консерваторов. Он также считал маловероятным возвращение Дж. Н. Керзона на должность министра иностранных дел[378].

После признания Англией СССР последовали трудные переговоры о заключении общего и торгового соглашения. Беренс на них выступал в качестве эксперта советской делегации по морским вопросам. Для него РВС СССР разработал специальную инструкцию, которой ему следовало руководствоваться при защите интересов СССР. В частности, ему предписывалось отстаивать принадлежность о. Врангеля СССР, а также советские интересы в вопросе о территориальных водах. Беренсу предлагалось поставить вопрос о закрытии Балтийского и Черного морей для военных судов держав, не имеющих побережья в этих морях, и недопустимости устройства баз на побережье соседних с СССР государств. В дополнительной инструкции ему рекомендовалось поднять вопрос о компенсации за эсминцы «Спартак» и «Автротил», захваченные англичанами в 1918 г. и затем переданные Эстонии[379].

Камнем преткновения стали довоенные долги России. В этих условиях, хотя это и не являлось его прямой обязанностью, Е. А. Беренс приложил максимум усилий для разъяснения советской позиции английским финансовым и торгово-промышленным кругам. Так, на одном из обедов, где он встречался с представителями Ассоциации кредиторов России, которая выступала против предоставления Советской России займов и кредитов до тех пор, пока не выплачены долги. В связи с этим ему пришлось долго и терпеливо «в тысячу первый раз вдалбливать в их головы нашу точку зрения»[380]. В результате сошлись на том, что стороны будут заниматься проверкой взаимных претензий.

Анализируя сложное экономическое положение Англии, Е. А. Беренс приходил к выводу, что на данном этапе правительство не будет ввязываться в крупные военные авантюры, поскольку они ведут к значительным финансовым расходам, хотя мелких трат он и не исключал. Не укрылась от его взгляда и близость английских тред-юнионов к консерваторам. Он также отметил, что трудность переговоров с любым английским правительством зависит от связи советского правительства с III Интернационалом. В связи с этим Беренс сообщал о беседе с майором Томлинсом из английской разведки, занимавшимся влиянием III Интернационала на внутреннюю обстановку в стране. Так вот он предсказал будущую победу консерваторов, исходя из того, что недовольство лейбористами росло в различных слоях общества[381].

В работу военно-морского атташе входило и получение закрытых сведений. Следует отметить, что Е. А. Беренс никогда не раскрывал имена своих собеседников в ходе конфиденциальных встреч, даже в переписке с Председателем РВСР. Во время одной из бесед со своим английским информатором он узнал о переговорах Турции с Румынией. В результате, Турция обещала ей предоставить в случае нападения СССР помощь флотом и 250 тыс. армией при условии нейтралитета со стороны Греции. В то же время английские финансовые круги, которые вели переговоры о займах с СССР, во время визита румынского короля в Англию рекомендовали Румынии вести себя спокойнее и не провоцировать Советскую Россию на выступление.

От своего собеседника Е. А. Беренс получил и сведения о ближайших планах Турции по перевооружению. В них входили: ремонт в Англии крейсера «Гёбен», постройка 6 подводных лодок, переделка трех пароходов под минные заградители, строительство трех минных крейсеров и заказ в Англии 5000 мин заграждения, а также 200 аэропланов во Франции. Собеседник обещал достать документацию по заказам, а Беренс в течение 24 часов ее перефотографировать[382]. В этом письме военно-морской атташе четко уловил разворот внешней политики Турции в сторону Англии, который обозначился еще во время Лозаннской конференции, и отход от дружественных отношений с Советской Россией, который наблюдался в начале 20-х гг.

Интересующую информацию Е. А. Беренс также получал на ежемесячных обедах военно-морских атташе в Англии. Так, например, шведского коллегу интересовал вопрос, связанный с переходом кораблей Безертин-ской эскадры в Балтийское море. На что Беренс заверил его, что она предназначалась для Черного моря. Американский атташе интересовался возможностью строительства в России больших кораблей. В свою очередь Беренс получил информацию о противовоздушной обороне корабля. Французский атташе, узнав, что коллега отправляется в Бизерту, дал рекомендации, с кем следует встретиться в Париже, и в свою очередь дал отрицательную характеристику состояния русских кораблей, что соответствовало действительности[383].

7 января 1925 г. приказом РВСР Е. А. Беренс назначался военно-морским агентом (атташе) по совместительству во Франции[384]. Однако реально он смог приступить к исполнению своих обязанностей позже, поскольку французское правительство отрицательно относилось к обмену военно-морскими агентами[385].

Крайне интересными являются и донесения Е. А. Беренса из Англии и Франции за 1923–1926 гг. для изучения международных отношений этого периода[386]. В этих документах он выступает в качестве настоящего профессионала своего дела. Беренс регулярно посылает в Москву подробные отчеты о состоянии дел в военно-морском флоте США, Англии, Франции, о вооружении и методах подготовки личного состава, о социально-экономическом и политическом положении в этих странах. Посылал он и развернутые отчеты о дебатах в конгрессе США, парламентских дебатах по финансированию военно-морских программ и формированию военно-морского бюджета и общего экономического состояния США, Англии и Франции[387].

Здесь следует отметить, что Е. А. Беренс очень быстро понял, что ведущие позиции в области морских вооружений переходят к США. Поэтому в своих донесениях он уделял много места усовершенствованию военно-морского дела в этой стране. Так, он составляет справку по бомбометанию по морским целям и донесение о попытках посадки сухопутного аэроплана на воду[388]. Много внимания уделялось им и развитию морской авиации[389]. Большое впечатление на него произвела серия линкоров «Колорадо», и он приводил их характеристики[390]. Обращал внимание Беренс и на успехи в разработке противовоздушной артиллерии. Высоко оценивал советский атташе и успехи, достигнутые США в разработке боевых отравляющих веществ, а также изобретение новых типов защитных масок. Особенно его впечатлила постановка химической завесы с аэропланов[391].

Вместе с тем Е. А. Беренс отмечал и наличие споров между США и Англией по поводу модернизации кораблей[392]. Такое усиление США привело советского военно-морского атташе к мысли о необходимости налаживания отношений с морским атташе США в Англии. В связи с этим он наносит визит американскому коллеге и дарит ему книгу по метеорологии Карского и Сибирского морей[393].

Помимо отслеживания развития флота в США Е. А. Беренс не оставлял своим вниманием и Англию. Так, он сообщал об объезде английской военной миссией побережья Финляндии, с целью изучения способов его обороны и обучения этому финнов[394].

Привлекло внимание Е. А. Беренса и пребывание в течение 10 дней в Лондоне польской делегации во главе с адмиралами Порембским и Клочковским для осмотра выставки кораблей. В действительности она занималась разработкой программ по строительству польского флота и проектом базы флота в Данцинге[395]. Отмечал он и рост расходов на морскую авиацию в Англии[396]. В одном из донесений он сообщал о собрании в королевском артиллерийском обществе, где прозвучал доклад «Проблемы танков»[397].

Отслеживал Е. А. Беренс и статьи в английской печати — не только по военно-морским вопросам, но и по проблемам, касающимся России. Так, английская печать следила за возрождением советского флота и принятием судостроительных программ. Высказывала свою реакцию на поход советского судна «Воровский» из Архангельска во Владивосток[398]. Ряд статей в английской печати рассказывал о развитии РККА. Высоко оценивалась постановка танкового и газового дела.

Не обходил Беренс вниманием и статьи бывших царских генералов о Красной армии, оценивавших советскую военную литературу. Всю ту информацию, которая давала английская пресса о флоте советской России, он доводил до военного руководства страны[399].

Пресекал Е. А. Беренс и различные аферы со стороны английских бизнесменов. Так, в 1926 г. два проходимца предложили советскому правительству продать несколько военных судов, якобы совершенно исправных; в действительности они были списаны Адмиралтейством как предназначенные на слом. Информация, предоставленная военно-морским атташе, позволила советскому военно-морскому командованию предотвратить эту сделку[400].

О ценности отчетов Е. А. Беренса можно судить и по тому, что некоторые из них публиковались в Морском сборнике, как, например, «Программа судостроения в Англии»[401]. В нем он описал дебаты в парламенте, связанные с судостроительной программой консерваторов, пришедших в 1924 г. на смену лейбористам. Перед тем как рассказать о том, как проходили дебаты, он дал краткий обзор экономического состояния страны и увязал его с британской морской политикой.

После Первой мировой войны в европейских водах у Британии соперников, располагавших серьезными морскими силами, по мнению Беренса, не имелось. Однако усиление США и Японии, борьба за Китай заставили Адмиралтейство Великобритании перенести акцент на Тихоокеанский театр, начав строительство военно-морской базы в Сингапуре. Для наблюдения за событиями в Мировом океане требовалось достаточное количество крейсеров[402]. Поэтому при обсуждении судостроительной программы вопрос о замене старых судов новыми встал особенно остро в связи с трудным экономическим состоянием страны[403]. Несмотря на острые дебаты в парламенте, судостроительную программу парламент принял.

В заключении статьи Е. А. Беренс дал свое отношение к парламентской демократии: «Во всем парламенте не найдется, может быть, и двух дюжин лиц, которые могли бы компетентно и действительно государственно решить вопрос, нужно ли сейчас строить суда и какие. Тем не менее все говорят и тратят уйму времени на рекламу самих себя, в зависимости от настроения своих избирателей. Такие вопросы, как данный, когда решение зависит от совокупности политики, стратегии, экономии, и в значительной степени — техники, может решать только тот или же те, кто имеет перед глазами всю картину. Парламент же ее не имеет и слишком на все смотрит с точки зрения борьбы политических партий»[404]. Возможно, что на такой оценке парламентской демократии сказалось наблюдение за прохождением морского бюджета в рейхстаге Германии, перед Первой мировой войной, а затем в парламенте Италии.

Пристально наблюдал Е. А. Беренс и за действиями Франции в Европе и Японии на Дальнем Востоке, умело связывая политические вопросы с военно-морскими. Докладывая о строительстве военно-морского флота Франции, он отметил тенденцию к строительству малых подводных лодок. Из 44 запланированных, на 1924–1928 гг. водоизмещение тридцати составляло по 1400, т. семи — по 1000 т, и только двух — по 3000 т.[405].

Помимо военной и дипломатической деятельности, Е. А. Беренс занимался и литературным трудом. Он писал статьи по военно-морской тематике, занимался переводами. Так, ему принадлежит перевод части воспоминаний А. Тирпица, опубликованных в 1920 г. в «Морском сборнике»[406], труда адмирала О. Гросса «Война на море 1914–1918» (Т. 1), увидевшего свет в 1921 г.[407], и У. Черчилля «Мировой кризис»[408].

В 1926 г., после недолгой военно-дипломатической работы, Е. А. Беренс возвращается в Москву и занимает должность для особых поручений при РВСР. В чем заключалась причина отзыва такого высококвалифицированного специалиста с военно-дипломатической службы — из-за отсутствия достоверных данных пока ответить трудно.

20 ноября 1927 г. был окончательно утвержден состав советской делегации на 4-ю сессию подготовительной комиссии Лиги Наций по сокращению и ограничению вооружений в Женеве во главе с М. М. Литвиновым. В ней Е. А. Беренс занял должность эксперта по морским вопросам. Сессия проходила с 30 ноября по 3 декабря 1927 г.[409]

После возвращения из Женевы Е. А. Беренс заболевает. В январе 1928 г. его помещают в военный госпиталь в Москве, где после двухмесячной тяжелой болезни (рак желудка) 7 апреля он умирает. Посетивший его еще 1 апреля В. Е. Егорьев (он заменил Беренса на переговорах в Женеве в качестве морского эксперта) писал, что тот интересовался работой на конференции и давал советы по ее ведению[410], что говорит о силе воли и твердости характера этого человека перед неизбежностью.

10 апреля 1928 г. Е. А. Беренса похоронили на Новодевичьем кладбище в Москве. В последующие годы его могила была утрачена. Ее восстановили в 1989 г., а в 2002 г. поставили памятник, воздав должную память морскому офицеру, в труднейших условиях исполнившему долг перед Родиной.

Подводя итог жизненного пути Е. А. Беренса, можно с уверенностью сказать, что смысл его жизни состоял в служении России. Наиболее ярко его талант проявился на военно-дипломатической службе. Получив назначение на должность военно-морского агента в Германии перед Первой мировой войной, он сделал максимально возможное для обеспечения русского военно-морского командования качественной и своевременной информацией о военно-экономическом и политическом состоянии Германии накануне войны.

Став во время Первой мировой войны военно-морским агентом в союзной Италии, Е. А. Беренс смог достаточно быстро разобраться во внутренней ситуации в стране и ее готовности к ведению полноценных боевых действий. Его донесения о состоянии итальянского флота, экономики и общества давали русскому военно-политическому руководству правдивую информацию о возможностях нового союзника.

Возвращение в июне 1917 г. в революционную Россию и назначение на ответственные должности в МГШ открывали перед ним новые горизонты. Однако полностью реализовать накопленный опыт ему так и не удалось, поскольку Временному правительству было не до решения военно-морских проблем.

Великая русская революция произвела тектонические сдвиги в обществе. На общественно-политическую арену вышли многомиллионные массы, никогда не принимавшие участия в политической борьбе и неискушенные в ней. Они надеялись на быстрое изменение своего положения, но не всегда понимали, как этого достигнуть в реальности. Одним из требований, выдвинутых, например, солдатами, и выраженных в приказе № 1 Петроградского совета, было уравнение в гражданских правах и запрещение грубого обращения с ними. Революция поставила перед представителями образованного общества вопрос, готово ли оно расстаться с бывшими у него привилегиями и помогать русскому народу своими знаниями не на словах, а на деле строить новую, доселе неведомую жизнь.

Герой нашего очерка капитан 1-го ранга Е. А. Беренс раньше многих своих сослуживцев понял, что вытащить Россию из трясины, в которую ее затащили прежние правящие классы, смогут не записные думские либеральные «балалайкины», показавшие свою полную непригодность в деле управления страной, а взявшие власть большевики. Опираясь на поддержку советов, они стали железной рукой наводить порядок, постепенно вводя жесткую дисциплину во всех сферах жизни. Те, кто понял это, стали помогать им в строительстве новой армии и флота. Надо сразу сказать, что эти люди не были большевиками, да и не вникали в их учение. Прежде всего, они являлись государственниками, выступая против распада России и порабощения ее внешними силами.

Немногие из высших офицеров флота пошли на службу советской власти. Люди, которые раньше считались товарищами и сослуживцами, отвернулись от Е. А. Беренса — что, конечно, стало для него моральной травмой. Не менее болезненно он переживал и заключение Брестского мира со вчерашним врагом, и разрыв с союзниками. Однако, в отличие от других сослуживцев, он смог трезво оценить сложившуюся ситуацию и пришел к выводу о невозможности продолжать войну ввиду полного паралича армии и флота. Не всегда гладко складывались у него отношения и с комиссарами. Для офицеров, особенно высокопоставленных, считалось унизительным подчиняться матросам, которые по своим знаниям и опыту не могли сравняться с теми, кого они контролировали.

Встав во главе МГШ, Е. А. Беренс приложил максимум энергии для сохранения военно-морской разведки, которая, по мнению Высшей морской коллегии, руководившей в то время флотом, отжила свой век, но, к сожалению, отстоять свою точку зрения о нужности этой структуры ему не удалось.

Перевод Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт и Петроград в условиях зимнего времени стал большим испытанием для МГШ и командования Балтийского флота. Несмотря на всю трагичность обстановки, в связи с подписанием Брестского мира, начальник МГШ продолжал неуклонно поддерживать Советское правительство.

На долю начальника МГШ выпала и трудная для моряка задача по подготовке директивы по потоплению части кораблей Черноморского флота летом 1918 г., чтобы они не попали в руки к немцам. На Балтике в это же время ему пришлось противостоять требованиям германского командования о выдаче карт минных полей. В данном случае твердая позиция Е. А. Беренса подкреплялась и решимостью советского военно-политического руководства, понимавшего, что карты минных полей в руках германского флота могут открыть ему дорогу в Кронштадт и Петроград. В результате сложной политико-дипломатической борьбы карты минных полей остались в руках советского командования.

Одним из шагов Е. А. Беренса, направленных на улучшение положения высшего комсостава флота, стало создание Морской исторической комиссии по изучению опыта Первой мировой войны на море, что спасло многих из высокопоставленных офицеров флота, служивших в этой комиссии, от голода.

Серьезные морально-нравственные испытания выпали на долю Беренса в связи с «Делом Генмора». Однако и это столкновение с революционным правосудием он выдержал. В немалой степени это произошло благодаря поддержке председателя РВСР Л. Д. Троцкого и его заместителя Э. М. Склянского и при содействии комиссара МГШ Л. М. Рейснер и вернувшегося к тому времени из английского плена Ф. Ф. Раскольникова.

30 апреля 1920 г. после смерти командующего всеми морскими силами Республики адмирала В. М. Альтфатера на его место назначается Е. А. Беренс. Главной задачей для него в это время становится укрепление озерных и речных флотилий, с чем он довольно успешно справился.

Летом 1920 г. совместно со своим сослуживцем Н. И. Игнатьевым во время советско-польской войны Е. А. Беренс выступил с обращением к морским офицерам встать на защиту Родины от польских захватчиков, несмотря на расхождения и обиды, которые имелись между ними и советской властью.

Следующим этапом в служебной деятельности Е. А. Беренса стал переход в 1920 г. на военно-дипломатическую работу. Чем он, собственно, и занимался, будучи военно-морским агентом (аташе) с 1910 по 1917 гг.

В 1920 г. Е. А. Беренс становится сначала членом делегации по переговорам о перемирии с Финляндией, а затем экспертом советской делегации на переговорах о мире. Во время переговоров он приложил максимум энергии, выдержки и такта для отстаивания интересов России как от неумеренных финляндских притязаний, так и от надежд революционных романтиков на отсутствие национализма у рабочего класса Финляндии. Несмотря на все усилия со стороны Беренса и наркома иностранных дел Г. В. Чичерина, передача района Печенги Финляндии все-таки состоялась, но это было политическое решение советского руководства в результате неблагоприятной международной и внутриполитической обстановки.

В последующие годы Е. А. Беренс, находясь на военно-дипломатической работе, принимал участие в Генуэзской, Лозаннской, Римской конференциях в качестве эксперта, умело защищая интересы Советской России. В дальнейшем он являлся военно-морским атташе в Англии и по совместительству во Франции, поставляя ценную информацию о флотах, общественно-политической, экономической обстановке в странах пребывания. Следует также отметить, что по возможности он привлекал к работе на Россию ряд эмигрантов, как, например, это было с известным исследователем Арктики Б. А. Вилькицким или с бывшим русским военно-морским агентом во Франции В. И. Дмитриевым и лейтенантом морского флота А. А. Абаза.

Рассмотрев жизненный путь Е. А. Беренса, можно достаточно определенно сказать, что на службе у Советского государства находился высокообразованный военный моряк, умелый организатор, опытный дипломат, с блеском защищавший интересы своей страны, человек с прямым и твердым характером и в то же время чрезвычайно тактичный. Он был хорошим товарищем в личных отношениях.

На сегодняшний день, по состоянию имеющихся в нашем распоряжении источников можно сказать, что Е. А. Беренс вполне осознанно, добросовестно и честно служил новой власти, видя в ней защитницу национальных интересов России, не входя в идеологическую составляющую нового государства. Главным для него было служение России, ее народу. В этом состоял смысл его жизни.

Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России: 1917–1921. М., 2011. С. 298–300; он же. Русская морская разведка и контрразведка в 1906–1918 годы (по материалам Российского государственного архива военно-морского флота) // Вестник Поморского университета. Сер. гуманитарные и социальные науки. 2009. № 10. С. 63–69; Зданович А. А. Британская военно-морская разведка в Петрограде в 1918 г. // Вопросы истории. 2017. № 11. С. 107–109; Пятницкий В. И. Заговор против Сталина. М., 1998. С. 327; Минаков С. Т. Военная элита 20-х годов (Состав, эволюция, социокультурные особенности и политическая роль). Орел, 2000. С. 286–287; он же. Военная элита 20-30-х годов XX века. М., 2004. С. 220–221.

Ненароков А. На службе революции // Советский флот. 12 августа 1960; Петраш В. В. Е. А. Беренс (К 90-летию со дня рождения) // Военно-исторический журнал. 1966. № 11. С. 102–105; Белли В. А. Офицер с «Варяга» // Флагманы. М., 1991. С. 24–38; он же. Е. А. Беренс. РГА ВМФ. Ф. р-2224. On. 1. Д. 178. Л. 31–59; Мозговой А. Нашел себя // Неделя. 1988. № 6(1454); Он же. Флот уничтожить немедленно // Российская газета. 15 мая 1993; Лурье В. М. Морские агенты на службе России. Беренс Е. А. // Цитадель. Исторический альманах. 2004. № 1. С. 53–54.

Записки мичмана Евгения Андреевича Беренса, веденные в кругосветном плавании на шлюпе «Кроткий» в 1828–1830 гг. // Морской сборник. 1903. № 1. С. 33–48; № 2. С. 45–59; № 3. С. 11–24; № 4. С. 41–57; № 5. С. 47–74.

Там же. № 5. С. 73–74.

Белли В. А. Е. А. Беренс. РГА ВМФ. Ф. р-2224. On. 1. Д. 178. Л. 31; он же. Офицер с «Варяга» // Флагманы. М., 1991. С. 25–26.

Фотуньянц В. Н. «Отплатить ему могу только молитвою». Страницы жизни Н. Н. Александрова // Альманах «Линтула». Кн. 9. СПб., 2017. С. 158–159; Белли В. А. В Российском императорском флоте. Воспоминания. СПб., 2005. С. 119–121.

Белли В. А. В Российском императорском флоте. С. 178–181.

Белли В. А. Офицер с «Варяга». С. 27.

РГА ВМФ. Ф. 873. Оп. 2.Д. 195. Л. 8.

РГА ВМФ. Ф. 873. Оп 2. Д. 195. Л. 2–10.

Петраш В. В. Е. А. Беренс. С. 102; Белли В. А. Офицер с «Варяга». С. 24–28; РГА ВМФ. Ф. 873. Оп. 2. Д. 195. Л. 9.

Кузнецов Н. А., Емелин А. Ю. Деятельность русского военно-морского агента во Франции В. И. Дмитриева в период Первой мировой и Гражданской войн // Франция-Россия, 1914–1918 г., от альянса к сотрудничеству: материалы франко-российского коллоквиума, 15–16 сентября 2014 г. Ярославль / Пер. под руководством К. В. Игнатьевой. М., 2015. С. 144–146.

РГА ВМФ. Ф. р-2192. Оп. 2. Д. 2050. Л. 2. Справка; Ф. 418. Оп. 1.Д. 3584. Л. 32.

Там же. Д. 3596. Л. 1, 2.

Петров В. А. Морская агентурная разведка на Балтийском театре накануне и в годы Первой мировой войны // Гангут. 1999. Вып. 19. С. 97.

Там же; Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России. «Дело Генмора»// Кортик. 2015. № 15. С. 30.

РГА ВМФ. Ф. 418. On. 1. Д. 3596. Л. 21.

Там же. Л. 73.

Там же. Л. 19об, 20.

Там же. Л. 5.

Там же. Л. 5, 18.

Там же. Д. 3590. Л. 7–7об.

Там же. Л. 29об.

Там же. Д. 3590. Л. 5–6, 7–7об.

Там же. Л. 17–20.

Там же. Д. 3586. Л. 22, 29–29об.

Там же. Д. 3596. Л. 32–33.

Белли В. А. Офицер с «Варяга». С. 28; РГА ВМФ. Ф. 418. On. 1. Д. 3596. Л. 35, 36, 37, 38.

РГА ВМФ. Ф. 418. On. 1. Д. 3596. Л. 76, 77.

Белли В. А. «Офицер с «Варяга». С. 29.

РГА ВМФ. Ф. 418. On. 1. Д. 3596. Л. 31, 32, 34, 39, 41, 94–98.

Там же. Д. 3591. Л. 7–7об, 8, 11–12, 13, 22–24.

Там же. Л. 21; Д. 3597. Л. 100–104.

Тамже. Д. 3591. Л. 28–31.

Там же. Л. 32, 34об.

Там же. Д. 3611. Л. 2, 2а.

Там же. Д. 3612. Л. 14, 15.

Там же. Д. 3591. Л. 40, 42, 47–58, 62–77, 82–85.

Там же. Л. 42.

Там же. Л. 37–37об, 38–38об, 39–39об.

Там же. Д. 3611. Л. 3–5, 42, 43; Д. 3613. Л. 1–2, 3–4.

Там же. Д. 3611. Л. 31, 33–34, 36–43; Д. 3629. Л. 8–12, 26–31.

Там же. Оп. 2. Д. 20. Л. 12–23.

Там же. Л. 25, 26.

Там же. On. 1. Д. 3628. Л. 4.

Там же.

В оригинале подчеркнутый текст — Примечание оцифровщика.

Там же. Л. 7–8.

Там же. Д. 3597. Л. 10–25, 52, 53, 89–94; Д. 3628. Л. 29–81.

Там же. Л. 92, 93.

Там же. Л. 69–71.

Там же. Л. 45–48, 50.

Там же. Л. 63.

Там же. Д. 3628. Л. 16–18; Д. 3612. Л. 5, 6, 10, 12, 13, 37.

Там же. Д. 3610. Л. 28, 44.

Там же. Д. 3597. Л. 31–32, 54–57, 68–74.

Там же. Д. 2953. Л. 5.

Там же. Д. 3597. Л. 89–94; Д. 3641. Л. 3об.

Там же. Д. 3597. Л. 80–87; Д. 3641. Л. 12.

Там же. Д. 3597. Л. 95–99, 100, 103.

Там же. Л. 76–79; Д. 3630. Л. 40–41об.

Там же. Ф. 418. Оп. 2. Д. 37. Л. 1–3.

Там же. Д. 26. Л. 104, 118, 129, 147.

Там же. On. 1. Д. 3612. Л. 50–51об.

Там же. Д. 3619. Л. 45.

Там же. Д. 3627. Л. 57–57об.

Там же. Д. 2953. Л. 2об.

Там же. Д. 3630. Л. 49.

Там же. Д. 3640. Л. 7, 12, 18.

Там же. Л. 7–8об.

Ремарк Э. М. На Западном фронте без перемен. М., 2011. С. 14–15.

РГА ВМФ. Ф. р-29. Оп. 2. Д. 213, 264; Ф. 418. On. 1. Д. 3850. Л. 27, 28, 30, 49, 50.

Там же. Д. 3941. Л. 213.

Там же. Д. 3842. Л. 30–32, 38–43, 223–226, 229, 232; Д. 3839. Л. 3; Д. 3840. Л. 4; Д. 3846. Л. 4-5об.

Там же. Д. 3842. Л. 45–111, 121–130; Д. 3850. Л. 105.

Там же. Д. 3841. Л. 21.

Там же. Л. 39.

Тамже. Л. 131; Д. 3843. Л. 21, 22.

Там же. Д. 3839. Л. 78, 163, 166, 175, 176, 181–184, 187.

Там же. Д. 3841. Л. 31, 32, 42–45.

Там же. Л. 40.

Там же. Л. 138–150, 163, 166, 175, 176.

Там же. Д. 3841. Л. 127.

Там же. Л. 73.

Подробнее см. Писарев Ю. А. Сербия и Черногория в Первой мировой войне. М., 1968; он же. Сербия на Голгофе и политика великих держав. 1916 г. М., 1993.

РГА ВМФ. Ф. 418. On. 1. Д. 3846. Л. 130.

Там же. Д. 3840. Л. 12, 13; Д. 3841. Л. 128.

Там же. Д. 3843. Л. 12–16; Д. 3844. Л. 191, 192–192об, 193, 195, 196.

Там же. Д. 3841. Л. 161.

Там же. Д. 3844. Л. 111.

Там же. Л. 176.

Там же. Д. 3841. Л. 153.

Там же. Л. 154.

Там же. Д. 3840. Л. 95, 96.

Там же. Д. 3841. Л. 158.

Там же. Л. 160.

Тамже. Д. 3844. Л. 115–129.

Там же. Л. 144, 145, 166.

Там же. Л. 145об.

Там же. Л. 190об.

Там же. Д. 3843. Л. 2–9.

Там же. Д. 3844. Л. 193об.

Там же. Л. 19–20, 35.

Там же. Л. 215, 268, 269, 270.

Там же. Д. 3846. Л. 6, 8.

Там же. Оп. 2. Д. 20. Л. 23, 38–39.

Там же. Л. 121.

Там же. On. 1. Д. 3843. Л. 90, 91, 93, 96, 97, 99.

Там же. Д. 3183. Л. 4, 6.

В РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 650 имеется документ, озаглавленный: «Доклад начальника Иностранного отдела Морского Генерального Штаба капитана 1-го ранга Евг. Беренс» подпись-автограф на обоих экземплярах без даты. Он представляет собой машинописный текст в двух экземплярах (1-й экз. Л. 4–6; 2-й экз. Л. 7–9). Он повторяет инструкцию. Без достаточных на то оснований О. Владимиров в статье «Следить за настроениями правящих кругов. Советская военно-морская разведка в 1918 г.» (Родина. 2011. № 10. С. 15) относит этот документ к первым месяцам Советской власти и выдает его содержание за новые направления деятельности советской власти. Причем в этом докладе Беренс, обращаясь к военно-морским агентам, требует, чтобы они в своей работе руководствовались «Инструкцией агентам» и «Инструкцией Иностранному отделу Штаба», а эти документы принимались еще при царской власти.

Ненароков А. На службе революции // Советский флот. 12 августа 1960. Источник сведений в статье не указан.

Там же; Белли В. А. Офицер с «Варяга». С. 31.

РГА ВМФ. Ф. р-2192. Оп. 2. Д. 2050. Справка. Л. 2.

Федотов-Уайт Д. Н. Пережитое. Война и революция в России. М., 2018. С. 221.

Подробнее о членах ВМК см.: Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России: 1917–1921. С. 207–215.

Федотов-Уайт Д. Н. Пережитое. С. 221.

Окрасочные — специальные суммы, отпускавшиеся на суда русского дореволюционного военного флота, величина которых определялась размерами судов, их назначением и родом плавания. Находились в распоряжении командиров судов и подлежали особому учету, отличному от других судовых денег. Окрасочные суммы часто шли на всякие надобности судовой жизни, не предусмотренные соответствующими положениями (Морской словарь. Т. 2. М.; Л., 1941. Стб. 30–31).

Экономические — средства, выделяемые для удовлетворения неотложных хозяйственных нужд. Их величина зависела от класса судна и выполняемых задач. Они находились под контролем командира корабля и ревизора.

Белли В. А. В Советском военно-морском флоте. Воспоминания. СПб., 2013. С. 33.

Там же. С. 34–35.

Там же. С. 48–49.

Верховский А. И. На Трудном перевале. М., 1959. С. 420–421; Ганин А. В. Офицерский корпус в годы Гражданской войны в России 1917–1922. М., 2018. С. 49–57.

Верховский А. И. Россия на Голгофе (из походного дневника 1914–1918. гг.). М., 2014. С. 183–184.

Федотов-Уайт Д. Н. Пережитое. С. 218, 210.

Там же. С. 238, 239.

Там же. С. 220.

Там же. С. 220–221.

Тимирев С. Н. Воспоминания морского офицера / Введ., подг. текста, коммент. А. Е. Иоффе. СПб., 1998. С. 112–113.

Федотов-Уайт Д. Н. Пережитое. С. 222–223.

Иоффе А. А. В. М. Альтфатер (Некролог) // Известия ВЦИК. 1919. 24 апреля.

Допрос Колчака. Протоколы заседаний Чрезвычайной следственной комиссии 21 января — 6 февраля 1920 г. // Арестант пятой камеры. М., 1990. С. 341, 342.

Чему свидетели мы были... Переписка бывших царских дипломатов 1934–1940. Сб. док. В 2 кн. Книга вторая: 1938–1940 / Сост., подг. текста, примеч. Ю. И. Стрижов и др. М., 1998. С. 389390.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 3. Д. 2. Л. 11–11об. «Проект реорганизации военно-морского контроля» (бывшая контрразведка); Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России. С. 249. О деятельности морской контрразведки см.: С. 251–253.

Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России «Дело Генмора»// Кортик. 2015. № 15. С. 24–25.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 112. Л. 2, 3; Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России «Дело Генмора» // Кортик. 2015. № 15. С. 25. В этой статье на с. 21 Тотров дает полное имя Окерлунда Рагнар Рафаэль, а на с. 22 пишет, что его отца звали Ансельм. В статье А. А. Здановича «Организация и становление спецслужб Российского флота» инициалы у фамилии Окерлунда стоят А. Р. (С. 16). Эти же инициалы приводятся в книге: Алексеева М. А., Колпакиди А. И., Кончик В. А. Советская военная разведка накануне войны 1935–1938 гг. М., 2019. С. 115.

Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России. С. 25; РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 112. Л. 4.

Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России. С. 26.

Дело морского штаба. Верховный трибунал // Известия ВЦИК. 1919.10 апреля.

Дело морского штаба. Заседание Верховного трибунала//Известия ВЦИК. 1919.11 апреля.

Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России. С. 26; РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 112. Л. 6.

Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России. С. 204.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 20. Л. 119.

Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России. С. 26; РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 112. Л. 8.

Там же. Л. 9.

Там же. Ф. р-342. On. 1. Д. 650. Л. 2.

Там же. Л. 2–2об.

Там же.

Там же. Л. 3. На полях дополнения карандашом надпись: «Пока не доложено, прошу хранить». Скорее всего, она принадлежит Ф. Ф. Раскольникову.

Владимиров О. Следить за настроениями правящих кругов. Советская военно-морская разведка в 1918 г. // Родина. 2011. № 10. С. 15.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 112. Л. 10.

Там же. Л. 11.

Владимиров О. Следить за настроениями правящих кругов. С. 15.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 112. Л. 12, 13; Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России. С. 26–27.

РГА ВМФ. Ф. 418. On. 1. Д. 3951. Л. 4.

Алексеев М. А., Колпакиди А. И., Кончик В. Я. Советская военная разведка накануне войны. 1935–1938 гг. М., 2019. С. 111.

Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России. С. 27.

Зданович А. А. Организация и становление спецслужб Российского флота//Исторические чтения на Лубянке. 1997 год. Российские спецслужбы: история и современность. М.; Великий Новгород, 1999. С. 15; Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России. С. 250, 298.

РГАВМФ. Ф. 418. Оп. 2.Д. 112.Л. 16.

Там же.

Там же Л. 15; Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России. С. 27–28.

РГАВМФ. Ф. 418. Оп. 2.Д. 53.Л. 5.

Там же. Л. 4.

Там же. Д. 112. Л. 19.

Там же. Л. 20.

Там же. Ф. р-342. On. 1. Д. 658. Л. 23.

Там же. Д. 655. Л. 1–4; Владимиров О. Следить за настроениями правящих кругов. С. 16, 17.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 655. Л. 1–2.

Дело морского генерального штаба. Верховный трибунал // Известия ВЦИК. 1919.10, 11 апреля.

Под этим псевдонимом работал военно-морской агент Б. С. Безкровный (Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России. «Дело Генмора»//Кортик. 2015. № 15. С. 31).

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 655. Л. 2–4.

Алексеев М. А., Колпакиди А. И., Кончик В. Я. Советская военная разведка накануне войны. С. 114; Владимиров О. В., Могильников В. А. «Я — русский, Я — военный, Я — патриот». Деятельность отечественной военной разведки на примере службы российского морского агента в Швеции, Норвегии и Дании капитана 1-го ранга В. А. Сташевского // Военно-исторический журнал. 2004. № 4. С. 35–36.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 101. Л. 40.

Тотров Ю. X. Из истории английской разведки в России. С. 27.

РГА ВМФ. Ф. р-342. On. 1. Д. 651. Л. 3–4.

Там же. Д. 653.

Там же. Л. 5–6, 7–8.

Там же. Д. 652. Л. 1–2, 3–4.

Там же. Ф. р-418. Оп. 2–1. Л. 5.

Там же. Ф. р-342. On. 1. Д. 652. Л. 5.

Тамже. Д. 653.Л. 15, 16, 19.

Там же. Л. 27.

Смолин А. В. «Новый Брест». Тартуский мир советской России с Финляндией. СПб., 2020. С. 22–53.

Балтийские моряки в борьбе за власть Советов (ноябрь 1917 — декабрь 1918). Сб. док. / Сост. Т. С. Федорова, Н. Н. Хомчук, А. А. Муравьев. Л., 1968. С. 123–124.

Там же. С. 131.

Гребенщикова Г. А Британские подводные лодки типа «Е» на Балтике // Гангут. 2001. Вып. 29. С. 27–44; Козлов Д. Ю. Британские подводные лодки в Балтийском море. 1914–1918 годы. СПб., 2006.

О встречах Ф. Кроми с Е. А. Беренсом в МГШ упоминает А. В. Тимирева в письме А. В. Колчаку от 21 марта 1918 г. // «Милая, обожаемая моя Анна Васильевна...» / Сост. Т. Ф. Павлова, Ф. Ф. Перченой, И. К. Сафонов; вступ. ст. Ф. Ф. Перченка. М., 1996. С. 298.

Смолин А. В. «Новый Брест». С. 26–27.

Зданович А. А. Британская военно-морская разведка в Петрограде в 1918 г. // Вопросы истории. № 11. 2017. С. 106, 107.

Там же. С. 108. Основная мысль А. А. Здановича сводится к тому, что военные агенты союзников встречались с руководителями советского государства, к ним он относит также наркома по иностранным делам Г. В. Чичерина и председателя Петроградской ЧК М. С. Урицкого, чтобы путем влияния на них добиваться выгодных для своих правительств решений (с. 109–110). Однако примеров того, насколько они преуспели в своей деятельности, в данной статье мы не находим, если не считать утверждения, что Петроградская ЧК активных действий против англичан не проводила.

Назаренко К. Б. Дело А. М. Щастного и «документы Сиссона» // Военная история России XIX–XX веков. Материалы IX Международной военно-исторической конференции 25–26 ноября 2016 г. Санкт-Петербург / Под ред. Д. Ю. Алексеева, А. В. Арановича. СПб., 2016. С. 250.

Зданович А. А. Британская военно-морская разведка в Петрограде в 1918 г. С. 109.

Рупасов А. И., Чистиков А. Н. «Шлюссштайн» // Вопросы истории. 1993. № 11–12. С. 150–153.

Балтийские моряки в борьбе за власть советов. С. 211–212.

Там же. С. 211; Белли В. А. Флагманы. С. 33.

Балтийские моряки в борьбе за власть советов. С. 213–215, 220.

Там же. С. 228–230.

Моряки в борьбе за власть Советов на Украине (ноябрь 1917–1920 гг.) Сб. док. / Сост. В. И. Александрова и Т. С. Федорова. Киев, 1963. С. 137140.

Зданович А. А. Британская военно-морская разведка в Петрограде в 1918 г. С. 109.

Рупасов А. И., Чистиков А. Н. Советско-финляндская граница. 1918–1938 гг. Очерки истории. СПб., 2016. С. 15–18.

Декреты Советской власти Т. 1. 25 октября 1917 г. — 16 марта 1918. М., 1957. С. 509.

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 629. Л. 6–10.

В документе И. И. Вахрамеев назван наркомом, в действительности он был заместителем наркома. См.: Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России: 1917–1921. М., 2011.

Смолин А. В. «Новый Брест». С. 25; Вассара-Возгрина В. Т. Шведские добровольцы в Гражданской войне в Финляндии // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2020. Т. 65. Вып. 1. С. 245–260.

РГА ВМФ. Ф. р-2224. Оп. 1. Д. 178. Л. 22.

Князев Г. А. Из записной книжки русского интеллигента за время войны и революции 19141922 гг. / Подг. текста и коммент. А. В. Смолина // Русское прошлое. 1993. № 4. С. 50.

РГА ВМФ. Ф. р-402. Оп. 2. Д. 70. Л. 58об–63 (Лукашевич С. П. Дневник 1 сентября 1918 — 14 мая 1919).

Там же. Л. 60.

Там же. Л. 60об.

Там же. Л. 61.

Там же Л. 61об–62об.

«Наша задача должна состоять в том, чтобы в удобную минуту предать большевиков». Письмо генерал-майора Б. В. Геруа о заговоре в штабе Петроградского района и Северного участка завесы в марте — мае 1918 г. / Подг. текста и коммент. К. А. Тарасова // Исторический архив. 2020. № 6. С. 116–117.

Назаренко К. Б. Под Андреевским и красным флагом. Русский флот в Первой мировой войне, Февральской и Октябрьской революциях, 1914–1918 гг. СПб.: 2019. С. 252, 253.

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 5. Октябрь 1917 — июль 1918. М., 1974. С. 352.

Смолин А. В., Николаев Н. И. Переговоры между Советской Россией и Германией 1–25 января 1918 г. в Риге об установлении демаркационной линии в Балтийском море // Труды кафедры истории Нового и Новейшего времени. № 18(2) / Сост. Т. Н. Гончарова. СПб., 2018. С. 147–159.

Подробнее о советско-германской борьбе за установление демаркационной линии в Финском заливе см.: Смолин А. В. «Новый Брест». С. 54–70.

Балтийские моряки в борьбе за власть Советов. С. 285–287.

Балтийские моряки в борьбе за власть Советов. С. 288.

Там же. С. 307–308.

Там же. С. 308–310.

Калакуцкий Сергей Семенович — старший лейтенант, сотрудник Особого делопроизводства МГШ. Состоял в контрразведывательном отделе под начальством кап. 2-го ранга В. А. Виноградова. В Гельсингфорсе в 1915–1916 гг. занимался выявлением германского шпионажа в Финляндии. В ноябре 1916 г. вызван Виноградовым в Петроград для срочной командировки (РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2–1. Д. 83. Л. 133, 134, 205). В переписке Калакуцкого с Виноградовым Ланко упоминается как человек, выполняющий некоторые поручения (Л. 104, 109, 112. 18 августа 1917 г.). Калакуцкий был направлен для прохождения службы в качестве начальника отделения штаба морской крепости им. Петра Великого. В удостоверении, датированном 13 марта 1918 г., он значится в этой должности (Ф. 418. Оп. 2–1. Д. 189. Л. 18, 396); Тотров Ю. Х. Из истории английской разведки в России // Кортик. 2019. № 16. С. 94.

Тотров Ю. Х. Из истории английской разведки в России. «Дело Генмора» // Кортик. 2015. № 15. С. 20–35; 2019. № 16. С. 72–94.

РГА ВМФ. Ф. р-402. Оп. 2. Д. 70. Л. 1-153 (Лукашевич С. П. Дневник 1 сентября 1918 — 30 мая 1920).

РГА ВМФ. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 655. Л. 16.

Там же Л. 18; Владимиров О. Следить за настроениями правящих кругов. Советская военно-морская разведка в 1918 г. // Родина. 2011. № 10. С. 17.

Известия ВЦИК. 1919. 22 февраля; Ю. Х. Тотров. Из истории английской разведки в России // Кортик. 2019. № 16. С. 80–81.

Холодковский В. М. Финляндия и Советская Россия 1918–1920. М., 1975. С. 58.

РГА ВМФ. Ф. р-402. Оп. 2. Д. 70. Л. 25–25об.

Там же. Л. 28.

Там же. Л. 27–27об.

Тотров Ю. Х. Из истории английской разведки в России // Кортик. 2019. № 16. С. 81–82.

В. А. Виноградов был уволен со службы по болезни 21 декабря 1917 г. Вместе с тем, имеется удостоверение на имя бывшего капитана 2-го ранга В. А. Виноградова, датированное 21 февраля 1918 г., в котором сказано, что в настоящее время он является инструктором одной из спецслужб МГШ (РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2–1. Д. 189. Л. 240, 353).

Тотров Ю. Х. Из истории английской разведки в России // Кортик. 2015. № 15. С. 33; 2019. № 16. С. 82–83; Известия ВЦИК. 1919. 9 апреля.

РГА ВМФ. Ф. р-402. Оп. 2. Д. 70. Л. 28.

Там же. Л. 29об, 31.

Там же. Л. 52, 53об, 57–57об, 66.

Там же. Оп. 1. Д. 70. Л. 55об, 69.

Зданович А. А. Организация и становление спецслужб российского флота // Исторические чтения на Лубянке 1997 год. Российские спецслужбы: история и современность. М.; Великий Новгород, 1999. С. 17.

РГА ВМФ. Ф. р-402. Оп. 1. Д. 70. Л. 56.

Там же. Оп. 2. Д. 70. Л. 69об–70, 92об.

Там же. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 658. Л. 1.

Там же. Ф. р-402. Оп. 2. Л. 31.

Известия ВЦИК. 1919. 2 февраля.

РГА ВМФ. Ф. р-402. Оп. 1. Д. 70. Л. 70об, 71, 75об.

Там же. Л. 75об.

Известия ВЦИК. 1919. 27 февраля.

РГА ВМФ. Ф. р-402. Оп. 2. Д. 70. Л. 98об.

Там же. Л. 31 (Запись в Дневнике Лукашевича под 26 октября 1918 г.).

Известия ВЦИК. 1919. 14 мая.

Тотров Ю. Х. Из истории английской разведки в России. «Дело Генмора» // Кортик. 2019. № 16. С. 92.

Известия ВЦИК. 1919. 12 апреля.

РГА ВМФ. Ф. р-402. Оп. 1. Д. 70. Л. 112–114.

Там же. Л. 109.

Там же. Л. 118об, 119.

Там же. Л. 115–115об.

Дело морского штаба // Известия ВЦИК. 1919. 9, 10, 11, 12, 13 апреля; Зданович А. А. Организация и становление спецслужб Российского флота // Исторические чтения на Лубянке 1997 год. Российские спецслужбы: история и современность. М.; Великий Новгород, 1999. С. 16–17; он же. Отечественная контрразведка (1914–1920): Организационное строительство. М., 2004. С. 107–110.

К сожалению, историки до сих пор не имеют доступа к «Делу МГШ», поэтому судить о доказательной базе обвинения по газетным отчетам сложно.

РГА ВМФ. Ф. р-402. Оп. 2. Д. 70. Л. 110.

Там же. Л. 118.

Известия ВЦИК. 1919. 12 апреля.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 101. Л.6.

Тотров Ю. Х. Из истории английской разведки в России // Кортик. 2015. № 15. С. 28, 29.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 101. Л. 119–119об.

Там же. 110об, 114об.

Известия ВЦИК. 1919. 12 апреля.

РГА ВМФ. Ф. 418. Оп. 2. Д. 101. Л. 116об.

Там же. Ф. р-402. Оп. 2. Д. 70. Л. 125об.

Там же. Оп. 1. Д. 70. Л. 125.

Там же. Ф. р-5. Оп. 1. Д. 372. Л. 48.

Там же. Ф. р-342. Оп. 1. Д. 656. Л. 12, 13, 14, 21, 23.

Известия ВЦИК. 1919. 1 мая.

РГА ВМФ. Ф. р-402. Оп. 2. Д. 70. Л. 132.

Там же. Л. 138об.

Там же.

Известия ВЦИК. 1919. 1 мая.

Там же.

РГА ВМФ. Ф. р-402. Оп. 2. Л. 138.

Белли В. А. В советском военно-морском флоте. С. 48.

Там же. С. 50.

Войтиков С. С. Армия и власть. Корнилов, Вацетис, Тухачевский. 1905–1937. М., 2016. С. 317–321.

Поскольку практически все обвиненные в заговорщицкой деятельности вскоре были отпущены по амнистии, то ряд историков считает обвинения в заговоре надуманными, да к тому же связанными с внутрипартийной борьбой (Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ. М., 2000. С. 86; Войтиков С. С. Армия и власть. С. 517–524).

Петраш В. В. Е. А. Беренс. С. 104.

Рейснер Л. Избранные произведения. М., 1965. С. 59–60.

Мусаев В. И. Британский Флот на Балтике в 1918–1919 гг. // Военно-исторический журнал. 1921. № 2. С. 40–45; Пухов А. С. Балтийский флот на защите Петрограда (1919 г.). М., 1958. С. 102–109.

РГА ВМФ. Ф. р-2192. Оп. 2. Д. 2050. Л. 2.

Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России: 1917–1921. С. 298.

РГА ВМФ. Ф. р-2192. Оп. 2. Д. 2050. Л. 3.

Белли В. А. В Советском военно-морском флоте. С. 59.

Там же. С. 54–55.

Подробнее о переговорах в Райяоках см.: Смолин А. В. «Новый Брест». С. 111–123.

Смолин А. В. «Новый Брест». С. 132–134, 234–235.

Воззвание к морякам // Известия ВЦИК. 1920. 5 июня; в некрологе (Евгений Андреевич Беренс (некролог) // Красный флот. 1928. № 7. С. 39) есть такие слова, отсутствующие в газетном тексте: «Теперь не время рассчитывать на интервенцию и искать выхода во всяких других средствах. Пора признать, что русский народ всем ходом последних лет показал, как он хочет жить и за что он борется». Поскольку в журнале «Красный флот» воззвание публиковалось в сокращенном варианте и без ссылки на источник, то возникает подозрение, что вставка была сделана в 1928 г. Во всех публикациях о Беренсе текст воззвания приводится по сокращенному журнальному, а не газетному варианту.

Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. 8. Ноябрь 1919 — июнь 1920. М., 1977. С. 632; Т. 9. Июнь 1920 — январь 1921. М., 1978. С. 124.

Смолин А. В. «Новый Брест». С. 153, 154.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 1. Д. 776. Л. 21.

Смолин А. В. «Новый Брест». С. 157–158.

Там же. С. 172–176.

Там же. С. 177–179.

Там же. С. 192–193.

Там же. С. 204–205.

Там же. С. 336, 338.

Там же. С. 236, 237.

Там же. С. 350.

Там же. С. 351.

Там же. С. 244, 245, 339, 340, 355.

Там же. С. 361–362.

Там же. С. 339.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 5с. Д. 7. Л. 36–38.

Назаренко К. Б. Флот, революция и власть в России: 1917–1921. М., 2011. С. 298; РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 5. Д. 4. Л. 70.

Там же.

Белли В. А. В Советском военно-морском флоте. С. 61.

Блок А. Избранные произведения Л., 1970. С. 526–527.

Куприн А. Эмигрантские произведения. Купол Святого Исаакия Далматского // Извозчик Петр. М., 1992. С. 84.

РГА ВМФ. Ф. р-5. Оп. 5. Д. 9. Л. 11, 12.

Там же. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1030. Л. 171.

Там же. Д. 832. Л. 13.

Там же. Л. 99.

Там же. Д. 832. Л. 103, 104–104об.

Там же. Л. 2.

Там же. Л. 12об, 13, 15.

Там же. Д. 1093. Л. 174

Там же. Д. 832. Л. 43, 44–44об.

Там же. Л. 80об–81об.

Там же. Д. 1093. Л. 405.

Там же. Д. 832, Л. 20.

Там же. Д. 1093. Л. 147, 154–155.

Там же. Л. 47–47об.

Там же. Л. 49–52об, 53, 54об, 55, 61–67, 7173, 74, 75–78.

Там же. Л. 334–346.

Там же. Д. 1091. Л. 4–5.

Там же. Д. 1093. Л. 113, 119.

Там же. Л. 78, 109–113.

Там же. Ф. р-5. Оп. 5. Д. 9. Л. 201–202.

Там же. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 1093. Л. 111–113, 133, 232.

Там же. Ф. р-5. Оп. 5. Д. 9. Л. 201, 202 (Доклад комиссии для специальных вопросов относительно русской эскадры в Бизерте Главкому Русской армии. 24.03.22. Константинополь).

Там же. Л. 109.

Там же. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 2108. Л. 146.

Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине. М., 2009. С. 208.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 2109.

Русская эскадра в Бизерте. Документы РГВА о переговорах СССР и Франции по возвращению кораблей Черноморского флота 1924–1925 гг. // Исторический архив. 1966. № 1. С. 112–113.

Русская эскадра в Бизерте. С. 111.

Христофоров В. С., Черепков А. П. Секреты Российского флота. Из архивов ФСБ. М., 2016. С. 86–92.

Там же. С. 117.

Там же. С. 115.

Там же. С. 118–120.

Там же. С. 122.

Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине М., 2009. С. 207–209; Русская эскадра в Бизерте. С. 115, 119.

Русская эскадра в Бизерте. С. 120, 122; Христофоров В. С., Черепков А. П. Секреты Российского флота. С. 93–97; РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 2559. Л. 85.

Советское правительство неоднократно обращалось к правительству Великобритании, обосновывая свои законные права на о. Врангеля с нотами от 24 мая 1922 г., 21 августа 1923 г. Только 6 августа 1924 г. последовало заявление английского правительства о том, что оно «не предъявляет никаких прав на остров Врангеля» // Документы внешней политики СССР. Т. VI. 20 ноября 1922 г. -31 декабря 1923 г. М., 1962. С. 620.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 2108. Л. 150.

Там же. Л. 177–178.

Там же. Л. 214.

Там же. Л. 222.

Там же. Л. 326–355.

Там же. Д. 2559. Л. 84 (Письмо Л. Д. Троцкому 14 июня 1924).

Там же. Д. 2108. Л. 231–234.

Там же. Д. 2119. Л. 1–1об.

Там же. Д. 2108. Л. 187.

Хормач И. А. Советское государство на международных форумах 1920–1930 гг. М., 2020. С. 195–228.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 2539. Л. 1–12, 23.

Хормач И. А. Советское государство на международных форумах 1920–1930 гг. С. 283–295.

Гессен И. В. Годы изгнания. Жизненный отчет. Париж, 1979. С. 160.

Гессен И. В. Годы изгнания. Жизненный отчет. Рукопись. Архив Гуверовского института войны, революции и мира. Стэнфордский университет США. С. 235.

Там же. С. 236.

Дьяков Ю. Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР: Красная Армия и Рейхсвер. Тайное сотрудничество. 1922–1933. Неизвестные документы. М., 1992. С. 57.

Допрос Колчака. Протоколы заседаний Чрезвычайной следственной комиссии 21 января — 6 февраля 1920 г. // Арестант пятой камеры. М., 1990. С. 256–257, 342–343.

Минаков С. Т Военная элита 20-х годов (Состав, эволюция, социокультурные особенности и политическая роль). Орел, 2000. С. 286. В книге «Военная элита 20–30-х годов» ссылка на А. В. Колчака уже отсутствует (с. 220). Только повторяется, что он был германофилом по убеждениям.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 2119. Л. 1.

Там же. Д. 2108. Л. 231, 232.

Пятницкий В. И. Заговор против Сталина. М., 1998. С. 327.

Минаков С. Т Военная элита 20-х годов (Состав, эволюция, социокультурные особенности и политическая роль). С. 286–287; он же. Военная элита 20–30-х годов XX века. М., 2004. С. 219–221.

Гессен И. В. Годы изгнания. Жизненный отчет. С. 160.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 2110. Л. 77.

Там же. Д. 2119. Л. 142, 153–155, 170, 174, 177.

Там же. Д. 2559. Л. 85.

Там же; Сергеев Е. Ю. Большевики и англичане. Советско-британские отношения, 19181924 гг. от интервенции к признанию. СПб., 2019. С. 484.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 2110. Л. 86, 132.

В марте 1918 г. в Саратове от имени саратовских анархистов появилось «Постановление саратовского Исполкома» о социализации женщин. Анархисты отмежевались от этого постановления. Оно было написано неким М. М. Уваровым. Вскоре он был убит анархистами за дискредитацию их партии.

В Москве в мае 1918 г. проходил суд над неким Хвостовым, издавшим «Декрет об обобществлении девиц и женщин». Несмотря на то, что суд его оправдал и он был освобожден в зале суда, на следующий день Хвостов был убит анархистами. Однако эти фальшивки получили широкое хождение как в стране, так и за рубежом, в США и Англии — как обвинительные документы против большевиков, покушавшихся на основы нравственности и семьи. В действительности центральные органы Советской власти и партии большевиков ничего подобного не издавали и никакого отношения к этим фальшивкам не имели.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 2110. Л. 132–133об.

Там же. Д. 2559. Л. 53–55, 58.

Там же. Л. 82, 84.

Там же. Л. 86, 88, 132, 133–133об.

Там же. Л. 80, 81; Письмо Е. А. Беренса — Л. Д. Троцкому 14 июня 1924 г. (Там же. Л. 77–85).

Там же. Л. 155–156.

Там же. Д. 2875. Л. 4.

Там же. Л. 9, 25.

Там же. Д. 832, 1091, 1093, 1414, 1549, 1966, 2061, 2081, 2108, 2109, 2110, 2119, 2522, 5925, 2874, 2875, 3032.

Там же. Д. 2559. Л. 34–52, 64–66, 68–76, 101–108, 124–126; Д. 1414. Л. 7-13, 14, 29–80.

Там же. Д. 2081. Л. 64–68.

Там же. Д. 2559. Л. 15–30.

Там же. Л. 98.

Там же. Л. 90.

Там же. Л. 86–92, 99.

Там же. Л. 94.

Там же. Л. 165.

Там же. Л. 123.

Там же. Л. 88.

Там же. Л. 154.

Там же. Л. 92, 127–128об.

Там же. Л. 154.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 3932, Л. 7, 13.

Морской сборник 1925. № 11. С. 110–129. При публикации статьи редакция сделала весьма любопытное примечание: «Редакция, не вполне соглашаясь с оценкой международного политического положения, сделанной автором, помещает эту статью в виду ее богатого содержания в профессионально морском отношении» (с. 110).

Там же. С. 112–114.

Там же. С. 114–119.

Там же. С. 129.

РГА ВМФ. Ф. р-1. Оп. 3. Д. 2558. Л. 98.

Морской сборник. 1920. № 6–7. С. 47–98; № 8–9. С. 36–70.

Гросс О. Война на море 1914–1918. Т. 1. Пг., 1921.

Подробнее о трудах Е. А. Беренса см.: Егорьев В. Е. Евгений Андреевич Беренс (некролог) // Морской сборник. 1928. № 4. С. 7.

Хормач И. А. Советское государство на международных форумах 1920–1930 гг. С. 305, 322, 323.

Егорьев В. Е. Евгений Андреевич Беренс (некролог) // Морской сборник. 1928. № 4. С. 5; Евгений Андреевич Беренс (некролог) // Красный флот. 1928. № 7. С. 38.

Здесь и далее в оригинале подчеркнутый текст. — Примечание оцифровщика.

Обозначения: ш — шифрованная тел., о — открытая тел. Буквы «ш» и «о» вписаны соответственно красным и синим карандашами.

Возможно, здесь имеются в виду дистанционные трубки для артиллерийских снарядов, которые позволяют управлять снарядом, чтобы он разорвался в воздухе.

Примечание. В № 17 подчеркнутое передано, как выяснилось на суде 10 апреля 1919 г., Богдановым не в такой редакции (не такими словами), как на другом экземпляре той же телеграммы. Вписано от руки карандашом.