К боли привыкаешь.

Человек — еще та тварь, привыкает ко многому. А я — не исключение. Боль выматывала. А с другой стороны она и держала, заставляя жить.

Вопреки прогнозам.

И наперекор здравому смыслу.

Вдох. И пищит машина слева, заставляя очнуться от дрёмы дежурную медсестру. Впрочем, не настолько, чтобы та пошевелилась. Бросила один взгляд на показания, с трудом подавив зевок. Второй — на часы.

Ну да, до следующего укола ещё прилично. Это я знаю лучше её, как и то, что время будет тянуться вечность. Нет, в самом деле, почему бы мне просто не сдохнуть?

Закрыть глаза.

Улечься поудобней на этой вот высокотехнологичной койке, за аренду которой я плачу, как и за аренду палаты, медсестры и прочего, прочего… и сдохнуть.

А я всё цепляюсь.

Дышу.

Разговариваю вон порою. Ну, если день хороший. Правда, собственный голос стал сиплым вороньим. И даже Ленка, точнее давно уже Елена Павловна, верный и вечный мой секретарь, понимает меня с трудом. Но понимает же.

Надо было на ней жениться.

Тогда, лет тридцать тому, когда мы оба были моложе и думали, что впереди целая жизнь. Она бы не отказала. Она даже ждала, что я решусь, сделаю предложение. Что мы заживём вместе, детишки появятся и всё такое… и это я видел в её глазах.

А на хрена мне «всё такое», спрашивается? Ну, тогда.

Вот то-то и оно…

У меня бизнес был.

Дела.

Вершины, которых надобно достичь или сдохнуть. И за каждой взятой появляется новая, этаким вызовом — мол, возьмёшь ли? И тут же страх, что если остановлюсь, то всё потеряю. Вернусь туда, где нет Савелия Ивановича Громова, а есть лишь Савка-Сявка с кровавыми соплями и полными штанами перспектив счастливого будущего.

Какое, на хрен, счастливое будущее, если ты детдомовский?

Если…

Дерьмо.

Одно дерьмо. И время тянется медленно. Медсестра вон растеклась по креслицу и похрапывать начала. А охрана моя делает вид, что не замечает, хотя храп её и за дверью слышен. Разбаловались. Поняли, что отсюда я уже не выйду, во всяком случае своими ногами.

Будет им… сюрприз.

И Ленке.

Должен я ей. Если кому, то только ей… вряд ли деньги могут компенсировать отсутствие семьи и детей, и что там ещё бабе надо для счастья. Но и лишними не станут. Я Ленусю знаю. Она не подведёт.

Не развалит.

И спуску никому не даст. Она со мной едва ли не с самого начала была. И о делах моих знает больше, чем кто бы то ни было…

Придёт?

Не придёт?

Кто бы знал, до чего тоскливо валяться в палате и ждать смерти. Особенно, когда та не торопится. А сил даже на то, чтобы глаза открыть, уходит немеряно.

Но открываю.

Может, если силы закончатся, я, наконец, сдохну…

Проваливаюсь в какой-то момент и даже с облегчением выдыхаю. Вот оно… кома. В коме боли нет. А значит, и злости, которая держит.

Значит…

Боль возвращается. Правда, другая. Хорошо знакомая боль треснувших рёбер. А рот наполняется смесью крови и слюны.

— Знай своё место, барчук… — доносится откуда-то. Голос срывающийся и злой. — Хотя какой ты барчук… ублюдок!

Руки дрожат.

Не те, которые болезнью источены и превратились в иссохшие палки, но вполне себе обычные руки, слабые только. Растопыренные пальцы впиваются в землю, пытаясь поднять тело. Колени подползают. Спина выгибается, сдерживая дерганье в животе. Правда, ровно лишь до того момента, как в живот впечатывается нос чьего-то ботинка. Сила удара опрокидывает на бок и там, внутри живота, что-то обрывается. А потом и течёт, по ногам.

— Гля, барчук обоссался!

Гогот говорит, что я не ошибся.

— Ах вы, ироды! — громкий женский голос отвлекает не только меня. — Уж я вам! Уж я Евдокии Путятичне всё-то расскажу… ишь ты… совсем страх потеряли…

А вот такого я не помню.

В упор.

То, как били меня за старым сараем, помню распрекрасно. И запах навоза, в который как-то запихали смеху ради. Что поделать, развлечений в приюте было не так и много.

И боль в сломанной руке.

Пальцы до конца жизни не восстановили подвижность. Ничего. Научился писать левой. Худо-бедно, а большего сироте не нужно. И Ленка вон писаное понимала.

Дурак я…

— Ишь ты, — меня подняли. — Вставай, болезный… вставай… крепко тебя. Идти-то можешь?

От женщины пахло тем же навозом, но больше — молоком и свежим хлебом.

— Ничего, перемелется, мука будет… Евдокия Путятична вон деду вашему отписалася. Глядишь, и смилостивится над сиротою-то… чай своя-то кровь — не водица.

Деду?

Какому деду?

Всё-таки на этот раз мне что-то на диво ядрёное вкололи. Или болезнь принялась за остатки мозга? Хорошо, что завещание составил ещё тогда, когда впервые диагноз поставили. И справочку взял о вменяемости, чтоб потом Ленке проще было. А то знаю, стоит подохнуть, так налетят дорогие родственнички, потребуют законную долю… проходили. Правда, когда папаня в последний раз заявился, слезу роняя, я уже крепко семейными узами наученный был, потому и сумел послать, куда надобно, а заодно братика с сестричкой, племянников и прочую, неожиданно многообразную родню.

Может… зря?

Что было, то было… времена такие… и я не ангел. Никогда не притворялся. Они же… просто люди. А людям свойственно подкидывать дерьма ближнему своему. Племянники тем паче ни в чем не повинны. С ними я-то толком и не знаком. Ладно, их как раз не обидел. Может, не так, как они рассчитывали, но… хорошим людям помощь будет, а плохим — сколько ни дай, всё мало.

Ноги дрожали.

Так вот крепко дрожали, мелко, норовя подломиться при каждом шаге. И главное, я чувствовал обиду. И горечь. И страх. И снова обиду, что всё вышло так…

Стыд дичайший.

Будто изнутри глядел в мальчонку.

Савелий.

Его тоже Савелием звали.

Правда, фамилии у него не было. Это как? Отец отказался признавать сына… мать из подлого сословия, к тому же родила вне брака, потому…

Чушь какая.

Как подобное вообще возможно-то? Но возможно. Он ведь думал. О матери. О том, что отец, пусть и не признал, но заботился. Дом вот купил. Определил содержание, которого хватило на жизнь вполне себе безбедную. И даже обещал в род забрать.

После.

Когда главою сделается.

Нет, точно чушь.

Но отец сгинул, а духовной… завещания? Точно, завещания, не оставил.

Идиот, что скажешь.

Безответственный причём.

Мальчишка обиделся.

То есть, он тоже меня… воспринимает? Получается, что да. Такая… забористая дрянь, однако. Наверняка, японская. Узкоглазые вечно придумывают что-то этакое. Пускай себе. Я не в претензии, наоборот даже. Всяко лучше, чем корчиться от боли, пытаясь ухватить зубами подушку, чтоб не застонать. Так что продолжаем познавать познаваемое.

Хотя познавать особо нечего. Дальше просто. Дом они потеряли. Кажется, матушка хотела купить другой, дешевле, а на разницу жить, но её обманули. Затем и обокрали, лишив той малости, которая у них была. Матушка от этого впала в тоску и умерла.

Охренеть, история.

В тоску она впала.

То есть, причины для депрессии у неё, безусловно, имелись, но вот чтоб взять и помереть, бросив ребёнка…

Ленка однажды залетела.

Не скажу, что мы так уж предохранялись или вообще о чём-то таком думали, а потому залёт — штука в целом даже ожидаемая. И было нам уже не по двадцать, когда такого пугаются. И даже не по тридцать. Я и обрадовался грешным делом.

Колечко выбрал.

Чтоб всё честь по чести. Только длилась радость недолго. Больничка. Выкидыш. И Ленкино бледное лицо. Я ещё успокаивать пытался, что, мол, тридцать семь — это не возраст, что и в пятьдесят рожают…

Хрена с два угадал.

Почему?

Это ему интересно? История не для детей. Но этот Савелий выдуманный. Стало быть, можно. Просто вот… у меня — детдом. Отбитые почки, которым служба в армии на пользу не пошла, особенно в той, что пыталась меняться вместе с остальною страной и с нею же стремительно разваливалась. Потом после армии побомжевать пришлось, помёрзнуть, пока дядьке Матвею не попался. А он меня и пристроил.

Не только меня.

Хорошую стаю собрал. Зубастую. И голодную. До всего голодную. Вот и выгрызали мы место под солнцем да своё счастливое настоящее. И платили за него кровью, да не всегда чужой. А избыток железа в организме и старые дырки, как выяснилось, не слишком хорошо на репродуктивном здоровье сказываются.

Это мне потом уже доктор поведал.

У Ленки тоже хватило. И детство у неё было веселым, в котором пришлось и поголодать, и помёрзнуть. Побег. Шатания по необъятной. Потом уже был рынок, сумки и забеги с ними через границу. Водка, чтоб крышей не поехать от этакого счастья, и сигареты. Отчаяние, когда её снова кинули. И смена сферы деятельности, как это принято говорить, на иную, ту, что женская традиционная.

Высоко, в теории, доходная.

Потом-то я уже запретил ей… в общем, другая история. Главное, что потрепало её не меньше, чем меня. Да и в моих войнах, пусть тогда и догоравших, её задело…

Короче, херовые из нас родители.

Да…

Сочувствует? Даже жалеет? Смешно. Так-то потом уже у нас всё было… ну, кроме брака. С другими? Ну да… бывали. Я не святой и близко. Одно время, как бабки шальные пошли, так и вовсе одурел от чувства собственного величия. Хорошо, выдуреть успел, пока живой. И у Ленки случались романы. Даже замуж как-то собралась, только женишок на проверку гнилым оказался. А так бы я отпустил, да.

И помог бы.

Всем.

У меня немного близких, если подумать. Точнее только вот Ленка одна, которая каждый день в больничку тягается. Может, как помру, даже всплакнёт.

— Евдокия Путятична… — этот голос снова сбил с печальных мыслей. — Евдокия Путятична! Вы только поглядите, чего эти ироды натворили-то! Вона, живого места на мальце нет. Как бы утробу не отбили-то? Помрёт, а с нас потом спросят.

Лица коснулись теплые пальцы.

И… какого хрена я не вижу? Даёшь бред с картинками! Так веселей.

— Кто? — вопрос сухой и в голосе слышу раздражение.

— Так этот… Метелька со товарищами! Барагозят и барагозят. Никакой на них управы. Уж я и так, и этак… — женщина лопотала и чувствовалось, что она неведомой Евдокии Путятичны — смешное отчество — если не боится, то всяко опасается.

— По десятку розог, а потом в карцер дня на три. На хлеб и воду. И донеси, что ещё раз позволят себе подобную вольность, и я их Трубецким отправлю, на фабрики.

Женщина тихо охнула. Видать, угроза была не пустяшной.

— Где болит? — это уже нам с Савкой.

— Т-тут… — он коснулся бока. — И тут… и…

Голос у него сделался ноющим и плаксивым.

Стоять.

Я одернул пацана. Нытики раздражают. А он того и гляди готов был разреветься, в голос, трубно и размазывая сопли по физиономии.

Не надо.

Не из тех она, кого слезой разжалобить можно. Вот что мне в жизни реально помогло — это чуйка. Ленка говорила, что это талант, людей так вот, с полуслова срисовывать, понимать, кто и чем дышит. Так что вдох… да, больно, но боль перетерпеть придётся. И выдох. И спокойным голосом… спокойным сказать:

— Рёбра, кажется, сломаны, — голосок у мальчишки тонкий и дрожит, но уже в слезу не падает. — Справа два. Слева — одно. Возможно, трещины.

Евдокия Путятична слушает.

А Савка, пусть из последних сил, но держится.

— Ушибы… мягких тканей. Не опасно. А вот о внутренних повреждениях сказать не могу.

— Надо же, — рука переместилась на живот и от неё внутрь что-то потекло. Тёплое. Даже горячее.

Охренеть обжигающее.

— Стой, — велели Савке, когда он дёрнулся. — Что чувствуешь?

— Жар, — он ответил уже сам, хотя внутри дрожал, что лист осиновый. Боялся. Женщину?

— Сильный?

— Да. От… ваших рук. И внутрь. А потом растекается…

— Интересно, — руки женщина убрала. — Весьма… интересно. Что ж, молодой человек… Зорянка! Зорянка, отведи его в душ, пусть умоется. Одежду выдай.

— Так ить… не напасёшься же… чистой-то не напасёшься. Если каждому давать… до сроку… это ж порядка не будет! Вон, нехай в воде прополощет, ныне тепло, не застудится как… а там и просохнет. И добре.

— Зорянка, я ведь и проверить могу, — Евдокия Путятична позволила себе лёгкое недовольство. — А то и инвентаризацию провести… и аккуратней. Помой сама. И смотри, чтоб не упал. Сотрясение всё-таки имеется. Потом отведешь в лазарет. Пусть день или два отлежится…

Она замерла, явно задумавшись.

— Каледин когда отбыл?

— Так ить намедни…

— Тогда сама отыщи медицинскую карту и принеси мне.

— Антон Петрович расстроится. Он не любит, когда в его кабинету кто лазаит.

— Если бы Антон Петрович был чаще трезв, чем пьян и с большей ответственностью относился к работе, ему не пришлось бы расстраиваться.

В голосе Евдокии Петровны мелькнуло раздражение.

— Проверка на чувствительность к стихиям относится к его непосредственным обязанностям, а я узнаю, что у нас появился потенциальный дарник вот так вот…

Дарник?

Это как?

Ответить Савелий не успел.

Меня потянуло… выкинуло? Стоять! Я, может, не хочу возвращаться… мне тут, в компании, помирать веселее. Но кто бы слушал, да…

Время на часах прежнее.

Почти.

Сколько минут прошло? Две? Пять? Ничтожно мало. Жаль… может, если закрыть глаза и попытаться представить себе того мальчишку, я вернусь?

Я был бы не против.

И честно попытался. Только ни хрена не вышло. Зато боль накатывала волна за волной, и ярче, злее… когда-то привела бы в ярость, как в тот раз, когда нас с Димоном зажали на объездной. Думали, скоты, что если Гром пулю поймал, то всё уже.

Девяностые… много крови пролилось. Большею частью не моей. А теперь о них вспоминают с ностальгией. Смех один.

Сколько в тех девяностых навсегда осталось?

Витёк. Сторчался. Бешеные бабки, водяра и девочки. Ощущение, что мир у его ног и желание по нему потоптаться, вымещая детские обиды. Кто и когда ему первую дозу подсунул? Главное, я долго не замечал.

Да и он сам, понимая, что за дурь дядька Матвей по головке не погладит, таился до последнего.

Никитка.

Этот застрелился после того, как жену с дочками грохнули. Ведь тоже суки. Выкуп получили, могли б и вернуть. А они…

Мы их нашли. Всех. И убивали долго. А потом Никитка вернулся домой, опрокинул стакан и сунул дуло в рот. Записочку черканул, что всё обрыдло и он уходит к своим.

Сапурину тут больше повезло. Вряд ли он вообще чего понять успел. Машину рванули и никто-то не выжил, ни сам он, ни телохранитель, ни жена беременная. Тёща очень на похоронах убивалась за единственной дочкой.

Может, тогда я и отказался от мысли семью заиметь?

Слабое место…

Помню ещё, обещал отомстить. А она так глянула и сказала что-то… вроде как смысла нет. Месть никого не вернёт. Тогда я не понял. Решил, блажит, баба да и вообще дура деревенская ни хрена в настоящей жизни не разбирается. Теперь вижу, что не понимал как раз я сам.

Тимку грохнули. Потом и Димона, не на объездной тогда, а в бане. Кинули гранату прямо в парилку. Стасика положили годом позже… я тогда похоронную фирму и прикупил, решив, что дешевле будет. А по факту ввязался в новое дерьмо.

Лёшка… Лёшка тварью оказался. Сдал нас Семёновским. За что своё и получил в ближайшем лесочке. В лесах окрестных хватает призраков.

Надо же, вспоминаются.

Это всё время. Тянется и тянется. Скорей бы укол. Забытьё. И сдохнуть, наконец. А я держусь. Маюсь…

И когда время приходит, снова падаю.

Куда?

Туда где покой. Тишина. Только часы ходят. Такой характерный звук.

Чок-чок.

Часы слева. Запах… соломы. Трав каких-то. И лежать неудобно.

— Савка? — произношу это имя внутри. — Ты где?

Или в этом контексте правильно говорить «мы»?

Контекст… мне уже под сороковник было, когда понял, что учиться надо. И не только экономикам с финансами, но и разговору. Что все эти понты, гнутые пальцы да крутость уже не в теме. И партнёров потенциальных мои манеры скорее пугают.

Да…

Ленка нашла учителей. По этикету там. Риторике. Прочей херне. И я честно старался. Раз уж уплочено. Не привык я деньги зазря тратить. А потом и понравилось. Втянулся, да…

Языки учить начал.

Книги почитывать… смех да и только. Но смеяться не хотелось. И теперь вот тоже.

Где мы, к слову?

Больничка?

Точно. И мальчишка радостный. Ага… а теперь я воспринимаю его куда чётче. И чувствую тоже. Вот неровность матраса, тонюсенького, комковатого. И то, как прогибается под Савкиным весом панцирная сетка.

И что лежать ему больно.

Печётся в левом боку.

Но зато у него дар! Потенциальный.

Что за он?

Поток чужого сознания воспринимать сложно, особенно, когда этот поток сразу обо всём. И об ужине, который сюда принесли и никто-то не пытался его отнять. Даже в компот не плюнули…

Это хорошо.

И понятно.

О Евдокии Путятичне, что новое письмо составила, потому что теперь Савка не просто так, а перспективный. Что у него, может, дар откроется, потому что чувствительность к чужой силе очень высокая, но вектор пока определить затруднительно.

Здесь я уже мало что понял.

Как и про то, что дарники любому роду нужны. И если Громовы откажутся…

Кто?

Громовы.

Он Громов по отцу. То есть был бы, если бы отец его признал.

Савелий Громов… двойной тёзка. Может, поэтому нас… что? Притянуло? Связало? Или просто разрушающийся мозг создаёт новую реальность из подручных средств и имён?

А и пофиг.

…но если Громовы откажутся, то кто-нибудь другой заберёт. И Евдокия Путятична сказала, что у неё есть на примете достойные кандидаты. А значит, скоро Савка отсюда уедет.

Радость мальчишки была такова, что я промолчал.

Приёмная семья?

Оно-то, конечно, хорошо… в теории. Добрые люди приютят сиротку. Да… чтоб всё так просто было. Мне вот в приёмных пожить не довелось. Всё-таки мой поганый волчий характер — если верить директрисе нашего приюта — сразу был виден. Смелых не находилось.

А вот Инку забрали.

Я встретил её, потом… поздно встретил. Едва узнал, настолько страшною стала. Дурь и водяра в принципе никого до добра не доводят. Но посидели по старой памяти. Она мне многое порассказывала… хотя, может, это ей не повезло?

А я просто людям не верю.

Психоаналитик, которого я когда-то нанял, так и сказал, что, мол, проблема у вас, господин Громов, с доверием. А я ему ответил, что проблемы у меня нет.

Как и доверия к людям.

Что это как раз больше их проблема, чем моя.

Но мальчишке ответил:

— Ты только соглашаться сразу не спеши. Скажи, что шаг ответственный, что надобно познакомиться с разными вариантами.

Потому что не он им будет нужен, а дар, что бы это ни было. И стало быть, можно за условия поторговаться. Если духу хватит.

Изнутри мальчишка выглядел… не особо сильным.

Хотя чего ждать от ребенка, жизнь которого до определённого времени была спокойна и даже беспечна? Вот то-то и оно…

И мне жаль его.

А ещё немного завидно, потому как у меня такой жизни никогда не было. Я ведь хотел. Я ведь для детей своих будущих старался. Ну, тогда, сначала, пока еще держались в голове идеалы про семью и дом.

Куда что ушло…

— Вы хороший… — бормочет Савка.

Я⁈

Смешно.

Хороший… знал бы ты, сколько на моих руках крови, парень. Нас ведь не просто так воевали. Мы в свое время изрядно поколобродили. И всякого случалось, за которое теперь спросится. И душе моей на небесах не будут рады. Это я знаю…

Может, потому и терплю боль, что пытаюсь ею хоть как-то искупить… что?

Того парня, перегонами промышлявшего, который навек в лесу остался, потому что три наглых голодных придурка позарились на тачку? Или старуху, сгоревшую вместе с кафешкой упрямого… как его звали? Не помню. Помню, платить отказывался…

Бизнесменчика, решившего, будто он самый крутой… долго ломался, не желал документы подписывать, дурак… финал-то один.

Нет, мальчик. Я и близко не хороший.

Пусть потом уже, нацепивши маску приличного бизнесмена, я и жертвовал щедро, что на храмы, что на приюты… но от мертвецов не откупишься.

Придут они.

Ничего. Встретимся… кстати, почему я всё слышу, чувствую, но видеть не могу.

— Это просто я слепой, — вежливо ответил Савка.

Охренеть.

Снова посетитель.

Братец мой. Единокровный. По пареньке. Самого папеньки давно уж нет, а братец ничего. Стоит. Пыхтит. Дышит праведным гневом. Сам тощий носатый и в очках кругленьких. Волосы седые на пробор.

Смешной.

Только смеяться нельзя. Когда начинаю, приборы отзываются всполошенным писком, волнуют больничный народ.

А оно нам надо?

— Привет, — говорю, — Викентий. Проведать решил?

Братец руки на груди скрестил и смотрит. Свысока. Ну, ему так кажется, что свысока. Тут дело не в том, что он стоит, а я лежу. Дело в характере. А характера у него никогда-то и не было.

— Ты, — отвечает, — Савелий, видать, совсем ума лишился, если жениться надумал. На этой своей…

И замолчал.

Был у нас в прошлом разговор, в котором он Ленку нехорошим словом обозвал, за что и получил в зубы. Запомнил, стало быть.

— Почему надумал, — спрашиваю. Заодно и удивляюсь, что говорить получается почти без боли. Да и голос скрипучий, но вполне человеческий. — Я и женился. Можешь поздравить.

Ага. Сейчас. Вон, аж перекосило.

Ну да, у него планы.

И дети. И дети детей… И все-то с нетерпением ждут моей кончины. А тут в наследники первой очереди новоявленная жена впёрлась и все перспективы порушила.

— Ты, — Викентий руку воздел и пальцем мне погрозил. — Думаешь, этот брак кто-то признает…

Вот чем хороши деньги, так это возможностями. Да, всех проблем не решат, и нынешнее моё состояние наглядный тому пример, но многие вещи облегчают.

Консилиум из трех психиатров вчера прямо в палате собрали.

И заключение о полной моей вменяемости прям на месте выписали. А потом на этом же месте и бракосочетание устроили. Пусть и без платья белого, без лимузина с шарами, но… какое уж есть.

Кольцо вот осталось в особняке.

То самое, купленное когда-то. Я Ленке, конечно, шепнул, где искать. А она опять дураком обозвала. Мол, надо было раньше.

Надо.

Но как-то оно… не случалось. Тогда-то Ленка сама сбежала, нервы успокаивать и счастья личного искать с другим. Да и я не лучше, баб вокруг хватало, чего уж тут.

Бизнес опять же внимания требовал.

Конкуренты.

Тогда, пусть вроде девяностые и отгремели, грохнули Антипку, прямо на пороге его банка. Ну и пошла эхом запоздавшая волна. Я Ленке велел куда-нибудь сгинуть, чтоб не попала под замес.

Когда же всё облеглось, то и… зачем?

Но этому, носатому и возмущённому, такое рассказывать не стану.

— Не кипиши. Всё чин чинарём, Викуся…

Вот не знаю даже, что его сильнее коробит, то, как я выражаюсь, или имечко? С имечком претензии не ко мне…

— Ты… ты думаешь… ей ведь только деньги твои и нужны были! Всегда!

— А тебе, — я нажал кнопку, и изголовье кровати послушно приподнялось, чтоб лучше видно было дорогого родственника. — Тебе от меня надо что? Большой братской любви?

И в глаза смотрю.

А Викентий от этого взгляда дёргается, отворачивается.

— Хрен вам, — говорю и кукиш скручиваю, хоть и не с первого раза. Руки слушаются всё-таки плохо. — А не денег… и близко не рассчитывайте!

— Упырь ты! — взвизгнул Викентий. — Упырем был, упырём и остался! Им и сдохнешь, в одиночестве… ни семьи, ни близких…

Зато охрана, которая прислушивается к происходящему.

И палата.

Дежурные медсёстры. Врачи. Захочу — девок вызову, прям с шестом приедут и никто-то слова не скажет поперёк. Захочу — цыган с медведем в соседней палате поселю. Или вовсе цирк, вместе с клоунами и слонами организую. Вон, один клоун уже явился.

— Тебе и объяснять что-то бесполезно. Ты не понимаешь, что такое долг перед семьёй! — Викуся никак не успокаивался.

— Долг? — от злости и боль прошла. — Долг, говоришь, Викуся… какой это долг? Перед кем? Перед вашей большой и дружной семейкой, в котором осиротевшему ребёнку корки хлеба не нашлось? Думаешь, не помню, как меня привели, когда мамки не стало. И ведь к законному папеньке привели. А твоя маменька разоралась, чтоб забирали, уводили, что ублюдки в доме ей не нужны…

Это меня ещё и от Савки накрыло.

От благородных дам, которым ублюдков показывать никак нельзя. Та дама была огромной, как мне тогда казалось, белолицей и беловолосой. И волосы на голове скрепляла алой лаковой заколкой, из импортных. Ну, про импортные я тогда узнал.

— И папенька ж слова поперёк не сказал. Написал отказ и забыл, что я есть.

Викентий молчит.

Ну да, что тут скажешь… папаня наш — тот ещё дебилоид. Ладно, роман на стороне закрутил, но детей делать зачем? И уж тем более бросать после смерти матери.

— И сплавили меня в детский дом. И сто-то не припомню, чтобы меня хоть раз кто навестил…

— Это… это…

— Другое, да… и за родителей с тебя спрашивать негоже. Только… помнишь, когда я из армии вернулся? Жить негде и не за что…

Прописка у меня в старом мамкином доме, от которого три стены и крыша провалившаяся остались. Но числился он жилым, так что хрен вам, а не помощь… хотя тогда всем с помощью от государства было туго. Рассыпалось государство. А новое не спешило заботиться о социально незащищённых группах граждан, как теперь модно говорить.

— К вам сунулся от безнадёги. Что получил?

— Места… не было…

— Ну да… где взяться… у тебя трёшка, у сестрицы моей — ещё одна. Кооперативные. Построенные стараниями вашей матушки в последние-то годы. У родителей твоих дом… а места-то нету… нету места всяким голодранцам с оборванцами.

Злость душила.

Распирала.

Вот же…

— Не захотели связываться… понимаю… я ещё тем придурком был. Но… раз уж про семью и долг, Викуся… я ведь, когда дела пошли вверх, от вас не отворачивался. И помощью моей ты не брезговал. Когда на магазинчик твой наехали, к кому ты побежал? А сестрица наша? Она тоже подарки принимала. Братиком называть стала. Встречались вот. Сидели за одним столом. Хлебушек кушали. Икорку красную, икорку чёрную… и думалось мне, что всё-таки наладятся отношения. Что будет у меня семья, преодолеем мы внутренние разногласия и психологические травмы заживим. И станем жить-поживать, добра наживать и жизни радоваться. Так и думал, пока в замятню не попал. Помнишь? Пришёл. К тебе пришёл. Дополз, считай, на последнем. Укрыться просил… отлежаться… а ты мне что? Что ты в бандитские разборки не полезешь. Что у тебя дети. Семья… ты не имеешь права и всё такое… вытолкал из прихожей и дверь запер. Обе… у тебя ж тогда модная, двойная стояла… я её и подарил… а ты закрыл. И если б не Ленка, я б в том подъезде и сдох. Истёк бы кровью. А ты, Викуся, «Скорую» и то не вызвал.

Хрен бы она приехала. Но факт же.

— Я просто не хотел, чтобы меня следом за тобой отправили!

Вот зачем так орать-то? Вон, и охранник в палату заглянул, но я ему знак подал, что всё-то нормально.

— Ты… ты…

— Ленка тоже не хотела… только пожалела.

Пулю ту она выковыряла спокойно так, и швы наложила. И антибиотики колола, которые за свои же, кровные, купила, хотя тогда-то я ей был никто.

И она мне.

— Да твоя Ленка… знаешь… знаешь, кем она была? Проституткой!

Выпалил и не покраснел.

Тоже мне, удивил.

— А ты — трусливой сволочью, — отвечаю спокойно. — И был, и остался… и готов поспорить, сам к ней и захаживал. Захаживал, верно?

Лицо братца наливается краской.

— В этом и разница между вами, — мне смешно. Он ведь считает себя хорошим человеком. Порядочным… интеллигентным. У него вон и высшее есть, и даже степень учёная. Только сволочизм степенью не прикроешь. — Ленка знала. Всё знала. Про себя. Про меня…

Сомневаюсь, что она на благодарность рассчитывала.

Времена были не те, чтобы всерьез и на благодарность рассчитывать. Да и нынешние не лучше.

— И ей похрен было…

Губу выпятил. И явно возразить желает. Рассказать про высокие моральные принципы, которые не позволяют ему связываться со всяким быдлом.

— Тебе не по хрен. Имя там… репутация… и твое право, если так-то. Я принципы уважаю, — странно, давно уже я не говорил столько. И главное, заткнуться не тянет, наоборот, азарт какой-то в крови, прям тянет, пусть не душу наизнанку вывернуть — было бы перед кем — но всяко побеседовать на отвлеченные темы. — Только нет их у тебя, Викуся… нет и не было. Ни у тебя. Ни у сестрицы нашей… презирать проституток, но к ним захаживать тайком от жены. Осуждать бандитов, но гулять на бандитские деньжата… у вас мышление падальщиков… хищникам на глаза не попадаться, но если случай выпадет, то кусочек урвать. Так что… иди-ка ты домой…

— Я-то пойду, — братец подбородок задирает, только выглядит это не гордо, а глупо. — Ты же… ты же так и сдохнешь… в одиночестве… вот скажи, сильно тебе твои деньги помогли?

— Сильно. Видишь… палата личная. Медсёстры с сиделками круглосуточно при мне… охрана, комфорт… а сдохнуть, так все мы, Викуся, рано или поздно там будем.

— Медсёстры, охрана… это да, это круто, — он цепляется за единственное, в чём он меня превзошёл. — Но ни детей, ни внуков… а из близких — постаревшая потаскуха.

Всё-таки слабо я ему тогда врезал.

— Не зря тебе Господь детей не дал, Громов… это знак! — и пальчиком в потолок тыкнул. — Не зря… желает он, чтоб род твой гнилой прервался…

— Заткнись, а?

— Это потому что не понимаешь ты, что такое нормальная семья…

— Семья? — ярость накрывает. С головой вот. И приборы отзываются всполошенным писком. А я сажусь. Откуда только силы взялись? — Семья, Викуша… действительно, я не понимаю, что такое нормальная семья… откуда мне… меня ж в детдом запихнули, когда мне пять исполнилось. При том, что от прав своих папенька не отказался…

Не знаю, были ли желающие меня усыновить. Сомневаюсь. Хотя…

И может, иначе бы пошла моя жизнь.

И не только моя.

Может, тот парень, из перегонщиков, довёз бы машинку до дома и жил бы. Или та старуха. Или пацанёнок… его ведь не специально задело, мы ж не отморозки, чтоб по детям прицельно шмалять, но… единственный, за кого мне совестно отвечать будет. Хотя, может, и не я его… там не понять, кто.

Другие опять же…

Может, тогда не было бы Грома, а был бы вот ещё один бесхребетный интеллигент, который пытается пыжится, дуется, того и гляди лопнет.

— И потом… хоть раз, когда мне была нужна помощь, эта вот семья помогла? Нет… вы делали вид, что меня не существует. И вспоминали только когда сами оказывались в жопе… и не стеснялись… и петь начинали…

Хлопнула дверь, впуская докторов…

Да живой я.

Пока ещё живой.

Но меня укладывают, спешно колют что-то такое…

— Семья, — я не уверен, что Викуся меня слышит, но не сказать, чтоб сильно беспокоился. Говорю больше для себя. — Семья — это когда в обе стороны работает…

И речь становится бессвязной.

Вижу, как охрана вежливо выводит Викентия из палаты. Последняя мысль: надо пробить, кто из местных ему стучит. А что стучат, сомнений нет, иначе откуда бы так скоренько про свадьбу эту идиотскую пронюхал.

Как бы не натворил беды…

Чем умней башка, тем больше в ней дури собирается.

Время.

Одно дело понимать, что оно такое вот, неоднородное. И другое — ощущать эту неоднородность на собственной шкуре. Мой мир раскололся надвое или, вернее сказать, их стало два, этих мира.

В одном я, Савелий Громов, застрявший на пороге смерти, считал минуты от укола до укола. В другом — жил. Пусть и не я, но парень Савка, без права на имя и фамилию, но и я с ним.

— Давай теперь бегом вокруг сарая. Давай, давай, не жалей себя, другие точно не пожалеют, — я подгонял и поторапливал, не позволяя мальчишке перейти на шаг. Он задыхался и хрипел, и там, в груди, что-то клекотало, время от времени вырываясь приступами кашля. И тогда Савка замирал, обеими руками держась за грудь и готовясь помереть.

Хрена с два.

Я пропустил момент, когда его выпустили из лазарета.

Вообще я понял, что время в этих двух мирах течёт по-своему. Причём как-то так, что понять сложно. Иногда я выпадал на дни и даже недели, иногда — я почти всё время был рядом, мешая Савке даже во сне.

Нет, ну не я ж виновато, что он к своим годам даже таблицу умножения не усвоил.

А спросят же.

И подсказывать не стану. Из принципа. И из понимания, что сдохну я, скорее всего, в обоих мирах сразу. А он останется. И чего будет без моих подсказок?

То-то и оно…

Так что вперёд. Бегом. И таблицу злосчастную про себя рассказывать. И за дыханием следить. Вдох и выдох. Вдох и… дышать меня когда-то Митрич и научил. И драться.

И многому другому.

За всё благодарить не стану, он не из большой любви с нами возился, а из понимания, что бойцы должны быть не только злыми, но и здоровыми.

Так что раз и два…

Что ещё сказать.

Приют.

Приют располагался, сколь я понял, на городских окраинах. Да и те окраины виднелись чередою заборов и разномастных домишек, приближаться к которым было строго-настрого запрещено. Савка уверял, что в домах тех обретаются большею частью мастеровые, из числа чистых, чьи заработки позволяют дом поставить. А ещё всякого рода чиновники невеликой руки.

Мелкие купцы.

Ну и прочие, кто не особо богат, но и не так, чтобы беден.

Сам приют занял старинную усадьбу, некогда принадлежавшую роду Куракиных, но после переданную на благое дело. То ли содержать её, ветшающую, накладно стало, то ли Куракины социальный долг обществу вернуть решили, то ли ещё что.

Нет, я-то не в претензии.

И Евдокию Путятичную, местными делами ведавшую, зауважал крепко. Это Савка может вздыхать да жаловаться, до чего всё плохо. Я-то иное вижу. Точнее чувствую.

Чистоту.

Порядок.

Несколько огромных комнат превратили в общие спальни, поставив кровати тесно. Но так и сирот на попечении находилось много. Причём лишь мальчиков. Савка пояснил, что приют мальчишеский, что девчонок, если случаются вдруг сироты, передают на воспитание в иные, девичьи.

Заведено так. Может, оно и правильно.

В общем, кровати были и железные, пусть краска на них потрескалась и местами облупилась, и неровности эти чётко под пальцами ощущались, но стояли кровати на своих ногах да и разваливаться не спешил. Тощие матрасы не воняли мочой. Постельное, пусть штопанное, было чистым и в стирку сдавалось раз в две недели. Одежда на сиротах из грубой ткани, не самого удобного крою, но тоже далеко не ветхая.

Была вода, в том числе и горячая.

Был душ, куда всех загоняли раз в три дня, выдавая при том небольшой, со спичечный коробок, кусок едкого хозяйственного мыла. Я ещё обрадовался ему, как родному. Едва ли не на слезу пробила. Савка же скривился.

Мама другое покупала.

Душистое.

И шампунь.

И еще полотенца были мягкими, а не эти, которые кожу раздирали. Мыться Савка любил подолгу. И чтоб без присмотра. Так-то в душ с воспитанниками ходил то один наставник, то другой, а то и вовсе Фёдор, бывший при приюте кем-то вроде разнорабочего. Он-то не чурался высказаться и матерно, да и палку с собой таскал длиннющую.

На всякий случай.

Верно от того и готовности Фёдора эту палку в дело пустить, всяких случаев в душевой не происходило.

Кормили же не буду врать, что сытно. Мясо случалось редко. Но вот каши да картошку, да супы горячие на столе бывали. Хлеб опять же выдавался нормальными кусками.

А случались и бутерброды с маслом.

В моё время роскошь.

— Беги, беги… — я мысленно подтолкнул Савку. — Давай, шевели ногами… ещё отжиматься.

Он вздохнул и потрусил.

И вот странность. С одной стороны порядки в приюте царили довольно строгие, однако нашим с Савкой занятиям никто-то не мешал. Только в самый первый раз Евдокия Путятична самолично вышла — и чего ей не спалось-то в шестом часу утра? — посмотрела и сказала:

— Физические упражнения полезны. Но если будешь спать на занятиях, выпорю.

И не шутила.

В этом я имел счастье убедиться. Сперва не на себе, но потом и на собственной шкуре, точнее заднице… до сих пор вот ныла, а воспоминания о пережитом отзывались в Савкиной душе смесью чувств — обиды, страха и гнева.

А во всём был виноват закон Божий.

Ну и наши с Савкой занятия, которые и вечерние, и утренние. Потом и дневные добавлю, если в приютское расписание впишусь. Не скажу, что нагрузка была так уж велика, но Савка выматывался.

В первое время он даже вокруг усадьбы пробежать не мог.

А добежав вечерний кружок, падал в кровать и засыпал.

Просыпаться приходилось засветло, чтоб успеть пробежаться и вернуться до заутреней. Ну и завтрака, который сразу после неё устраивали. После завтрака, собственно, учёба и начиналась. А после неё — обязательные работы, которых в приюте находилось изрядно. И за тем, чтоб от работ воспитанники не отлынивали в приюте следили куда строже, чем за усвоением знаний.

В общем, такая себе учёба.

Я школу помню смутно. Тогда не сильно понимал, на кой мне вся эта наука впёрлась. Да и учителя наши не скажу, чтоб из шкуры лезли, то ли отношение чуяли, то ли просто. Здешние были и того горше.

Чтение.

Письмо.

Арифметика на простейшем уровне, потому как до таблицы умножения не дошли.

Закон Божий.

Ну и церковное пение, на которое времени приходилось едва ли не больше, чем на все прочие науки вместе взятые. Пели все, вне зависимости от наличия слуха. Ну да ладно… пение, если так, то дыхалку развивает неплохо. Интересно не это, а то, что Савка ввиду своей слепоты от занятий избавлен не был. Ему предписывалось сидеть тихонько и внимать педагогической мудрости.

Знания на слух впитывать. Правда, слушая, как давятся, пытаясь прочесть книгу по слогам, другие, Савка кривился и утверждал, что он-то лучше умел. Даже раньше. И теперь бы прочёл нормально. В общем, так мы и сидели.

Внимали.

Два урока внимали, а на третьем и заснули. Уж больно у батюшки Афанасия, к приюту приписанного души спасать, голос оказался мягким, убаюкивающим. Он нам вещал что-то про долг с предназначением и благодарность, и прочие вещи, несомненно, важные, но…

У Савки закрылся один глаз.

Потом другой.

А я… не стал мешать. Пусть поспит малец, силёнок наберется. Кто ж знал…

— Язычник! — голос у батюшки изменился, а стальные пальцы вцепились в ухо и выкрутили так, что мало не оторвали. Савка спросонья взвыл и вскочил, только ухо потянули выше, заставляя встать на цыпочки. — Мерзкий язычник!

Это он про кого?

Я вот от этакого перехода ошалел слегка.

— И сказано было, что те, чьи души костенеют в язычестве, прокляты! И обречены на вечные муки адские…

Голос батюшки Афанасия гремел, заполняя всю-то комнатушку, не сказать, чтобы сильно большую. Прочие попритихли, застыли, боясь шелохнуться.

— Ибо нет больше мерзости, чем…

Он ухо отпустил и пальцем в лоб Савкин ткнул.

— Господь в милосердии своем дал тебе знак…

Какой?

— К-какой? — выдавил Савка спросонья, слова мои повторяя. За что заработал увесистый подзатыльник, согнувший его едва ли не пополам.

— Он дал тебе жизнь презренную, дабы в муках и покаянии провёл ты её, испрошая о прощении тех…

В общем, дальше мы поняли мало, кроме того, пожалуй, что сами во всём виноваты. Говорил батюшка долго, пространно и не для нас, ибо теперь слушали все и с радостью. Ну да… банда от нас отстала, верно, угроза отдать на фабрику возымела действие, но это не значит, что Савку приняли.

Не считали его своим.

Вот не считали и всё тут.

В общем, закончилось все торжественной процессией, возглавляемой батюшкой Афанасием и включившей весь Савкин класс, а потом не менее торжественной поркой во дворе.

И порол Афанасий лично.

И так… душеспасительно. От первого удара розги Савка хотел взвыть и рот открыл даже.

— Молчать, — велел я. А потом как-то… подвинул мальца? Перехватил тело? Главное, что сил хватило в лавку вцепиться и зубы стиснуть.

Не хватало…

Громов орать не станет. И о пощаде умолять.

Свистнуло над головой. Розги тонкие, но бьют так, что через одежду обжигает. Ничего, это ерунда… это мелочь.

Насмерть не запорет.

Не должен.

Это как-то чересчур…

— Молись! — рявкнул Афанасий. А я понял, что не могу. Вот не могу и всё тут. Ни слова выдавить. А ведь кое-какие молитвы знал. Выучил, когда церковь в моду вошла.

Но будто рука невидимая горло перехватила.

А потому свистнуло снова.

И снова.

— Хватит, — этот холодный голос уже воспринимался почти родным.

— Не лезь, баба…

— Хватит, — а вот теперь в голосе уже не холод — откровенный лёд. И ещё что-то изменилось. В мире. Рядом. Будто… сквозняком потянуло?

Или жаром?

Главное, розга опустилась.

— Прошу прощения, Евдокия Путятична, не признал сразу. Этот мерзкий язычник заслужил наказание, — и батюшка заговорил иначе, заискивающе. — Возможно… в слабости своей… желая зажечь в душе его огонь истинной веры…

— Розгой? — поинтересовалась Евдокия Путятична. И следом я ощутил её руку на загривке. Жар от неё прокатился по телу, словно выталкивая свежие раны наружу.

— И увещеваниями.

Ну да, куда ж без увещеваний. Розга без увещеваний не работает.

— Все свободны… Зорька, отведи его умыться и дай новую одежду.

— Не напасёшься на них… одно разорение… — ворчание Зорьки было знакомым, как и тёплая рука. А стоило отойти, как заговорила она: — Что ж ты, барчук, упрямишься… чай, батюшка-то добрый, батюшка-то хороший… порой гневливый, так ты не лезь под горячую-то… покайся, голову склони, помолися Богородице-матушке. Небось, она-то за сироток всегда заступается…

— А почему он назвал меня язычником? — спросил я тихо.

— Так… — Зорька удивилась. — Потому как креста на тебе нету. Вона, на шее не крест. У меня крест. У Евдокии Путятичны крест. У всех-то людей русских крест… а у тебя?

Я поднял руку и, потрогав висюльку на шее, убедился, что и вправду не крест.

— Отец, — прошелестело в голове. — Посвятил меня Море… все Громовы ей служат.

Охренеть.

Сколько здесь открытий чудных.

Тогда я спросить ничего не успел. Снова… выкинуло? Переместило. Хрен поймёшь, но раздражала эта неспособность контролировать процесс зверски.

Вот я там.

И вот тут.

Лежу.

Чувствую и иголки, что вошли в тело, главное так вот, хорошо чувствую, каждую буквально. И лекарство, которое в кровь поступает, тоже чувствую. И тело свое, рассыпающееся. Если так-то снаружи оно ещё целое, но там, внутри, много мелких очагов, будто термитами поеденное.

Недолго осталось.

И жаль.

Нет, смерти я не боюсь. Я давно под ней хожу. Тогда, в девяностые, чудом выжил, хотя и не думал ни о чём таком. Из наших только я и уцелел. Даже Митрич… Митрича я своей рукой уже.

Очень он удивился. И разозлился.

А потом сдох.

А я вот живой.

Пока.

Так что нет, не боюсь. Жаль немного. Савку бросать жаль. Он не справится один. Хороший мальчишка, но уж больно домашний, слабый. И заниматься бросит. И эти, приютские, почуют, что я ушёл.

Нет, так-то там обо мне никто не догадывается.

Ну, я думаю, иначе как пить дать батюшке заложили бы. Нет, просто чуют. У приютских чутьё на людей скоренько вырабатывается, такое вот, которого говорит, кого можно прессануть, а кого лучше бы стороночкою да по широкой дуге обойти. В этом есть что-то донельзя звериное.

Так что…

— Гром, — Ленка улыбается сквозь слёзы. — А я знала, что ты очнёшься… ты поборешься ещё. Поживёшь.

В горле саднит.

И ответить не выходит. Не сразу. Потому как в палате снова становится людно и бело от халатов. Меня щупают, трогают, спрашивают о чём-то, при том ответа не дожидаются.

Ещё одна странная врачебная привычка.

В конечном итоге всё-таки оставляют в покое, правда, умыв, переодев и вколов ещё какой-то пакости, которую я тоже вижу. Изнутри.

Главное, в сон не тянет.

Не хочу спать. Жалко времени.

— Ленусь, — способность говорить возвращается. — Ты знаешь, кто такая Мора?

— Что?

Она моргает и слёзы уходят.

Так-то лучше. Ленка, она в целом не слишком сентиментальная, и теперь вопроса хватает, чтобы отвлечь от мыслей о моей тягостной судьбинушке. Или о чём она там рыдать собралась.

— Мора, — повторяю.

И жалею, что не удалось разглядеть кругляш. Он был теплым и неоднородным под пальцами.

Мелькает мысль рассказать, но… Ленка доложит врачам, те снова сбегутся. Пусть и понимают, что ничего-то сделать не способны, но активность изображать станут. А потом ещё отзовут справочку о вменяемости, изрядно Ленке жизнь осложнив.

Нет уж.

И вообще, глюки или нет, но вреда от них никому не будет. А значит…

— Мара есть… Мара, Морена, Морана, — Ленка мазнула пальчиком по экрану. — Богиня зимы и смерти у славян…

Ничего так. Подходяще к ситуации. К моей — так точно…

— … правит миром Нави вместе с Чернобогом…

Под мягкий Ленкин голос меня вырубило.

Больше на уроках Закона Божия Савка не спал.

Сидел тихонько. Слушал. И отвечал даже, когда спрашивали. А спрашивал батюшка Афанасий частенько, явно выделяя нас среди прочих учеников. Главное, спросит, вопрётся взглядом и буравит, буравит, ввергая Савку в ужас. Но ужас мы с Савкой худо-бедно одолевать научились и отвечали бодро, не давая повода снова но розгу попасть.

Вот и чего привязался?

Из-за веры? Ну да, из-за неё. Здесь, как я понял, к вере относились куда серьёзнее, чем я привык. И эта серьезность изрядно выбивала из равновесия. Какая, казалось бы, разница, висит на шее крестик или вот кругляш с непонятною руной, про которую Савка ничего не знал, а я и подавно?

Кругляш мы сняли.

Ощупали вдоль и поперек, но так ничего и не поняли.

Спросить… в общем, вопросы я предпочёл отложить до лучших времен. И здесь Савка был со мною всецело согласен.

Так что в храм ходили.

Гимны церковные на пении петь старались, потому как и тут батюшка Афанасий вниманием не обходил. Иконам, которых над каждым окном было, а над дверью целый иконостас светился, кланялись. И всяко старались не выделяться.

Получалось не ахти, но как уж есть.

Так пару недель и протянули.

Тем вечером Савка, отлежавшись после ужина, привычно потрусил на пробежку. Ну и я с ним, что уж тут. Будто выбор есть. Главное, за прошедшее время тело Савкино, если и не закалилось, то всяко окрепло. Странное зрение его тоже улучшилось. Теперь серые контуры предметов сделались чётче и не норовили расплыться, стоило отвести взгляд. Более того, даже в раскрытой книге на некогда белых листах проступили черные нити строк. Пока разобрать написанное не выходило, но Савка очень воодушевился.

Кстати, тоже странно.

Он ведь слепой. И приютские об этом знают. И сама Евдокия Путятична. Но как-то вот мало кого сие волнует, как и факт, что держится Савка для слепого очень даже бодро.

С другой стороны, оно и лучше.

Для нас.

Меньше внимания — больше простора.

На сей раз я погнал Савку не вокруг дома, как обычно, но дальше, за сараи. Усадьбу-приют окружали хозяйственные постройки, в которых держали и скотину, и птицу. Имелись тут и поля с огородами, на которых, собственно, сироты и трудились, ибо сказано…

В голове зазвучал голос батюшки Афанасия, повествующий про душеспасительную пользу работы, и Савка сам головой мотнул.

А потом голос зазвучал уже вполне наяву.

— Я понимаю вашу женскую жалостливость, — этот голос раздавался из-за птичника, места нам с Савкой хорошо знакомого. Прополку нам не доверяли, как и дойку, а вот чистить хлева от навоза слепота не мешала. — Но ныне она во вред…

Савка замедлил шаг.

И я одобрил.

А заодно велел уйти с дороги. Нечего внимание привлекать. Вот к стеночке прижаться — это правильно. На дворе по расчётам нашим сумерки, глядишь, и не заметят. Куры и те уже на насестах, дремлют, но Савку они знают хорошо, так что не выдадут всполошенным квохтанием.

— А мне вот совершенно не понятна ваша нынешняя упёртость, — голос Евдокии Путятичны был спокоен. — В конце концов, он тут один такой…

— И одна паршивая овца способна попортить всё стадо.

— Вот давайте не будем. Вы же вполне разумный человек, Афанасий Петрович. Да, мальчика не крестили. Таково было желание его отца.

— Который при этом не сподобился дать ему своего имени.

Так это про нас говорят? Тем паче надо послушать. В своё время я и выжил-то отчасти потому, что вовремя понял — не бабло рулит миром, а информация. И не бывает её, лишней. Всякая сгодится в своё время.

Главное, распорядиться ею правильно.

— Да, это кое-что осложняет, но…

— Мы обязаны спасти его душу!

— Как? Крестив насильно? Вы ведь должны понимать, что такой обряд не будет иметь силы.

Не понимаю.

Но слушаем.

И прижимаемся к темной стене.

— Он ребёнок. Его сердце ещё не очерствело. И его душа открыта для нового. Он не коснулся скверны, а потому у нас есть шанс…

— Лишить его силы? И единственной надежды хоть как-то устроить своё будущее? Вы ведь понимаете, что Громовы неспроста служат… ей. И людям тоже. Вера верой, но миру нужны Охотники. Они защищают его от теней.

А это кто такие?

— Или они влекут их в наш мир? — пылко возразил батюшка Афанасий. — Будучи сами скверной, скверну и притягивают…

— Это всё богословские споры, — Евдокия Путятична произнесла это очень устало. — Да и… опоздали вы, Афанасий Петрович. Его дар уже очнулся.

Какой?

— Уверены? — переспросил Афанасий Петрович.

— Более чем… он если не в активной фазе, то на пороге её точно. Да и вы сами понаблюдайте за ним. Мальчик незрячий. Давняя травма привела к отслоению сетчатки. Так что он ослеп давно и, боюсь, бесповоротно, но при том он как-то видит… достаточно, чтобы не натыкаться на предметы, обходить людей. Найти дорожку вот… даже в полной темноте.

Чтоб вас… а батюшки, оказывается, умеют ругаться.

Вычурно так.

— Как давно? — голос его аж подсел. А я порадовался, что если тут про темноту, то нас точно не увидят.

— Полагаю, после того… столкновения. Его снова ударили по голове. Возможно, это как-то повлияло… он очень переменился с той поры. Неужели сами не заметили?

— Я думал он так… плохо видит. Или притворяется. Вам ли не знать, сколь часто они притворяются.

— Уж поверьте мне… может, я и не лечу, но такие травмы не подделаешь.

— Значит, он вот-вот…

Савка зажал рот руками. И я с трудом подавил даже не страх — первобытный ужас.

— Вы кому-нибудь говорили? — а вот изменившийся тон Афанасия Петровича мне не понравился. Категорически.

— Пока взяла на себя смелость написать ещё одно письмо Громовым.

— Молчат?

— Да.

— Звонить?

— Не выходит. Не отвечают.

— А если не откликнутся? Вы же понимаете, насколько это опасно… даже не для него. Для всех… если мальчик видит тени, то рано или поздно они увидят его.

— В пятницу я встречаюсь с Завадским. Да и не стоит беспокоиться. Поверьте, я имела дело с охотниками. Они годами учатся видеть.

Это слово она произнесла особым тоном.

— Так что время у нас есть…

— И всё-таки, надеюсь, вы осознаёте, сколь опасно держать его здесь, среди обычных детей.

— Осознаю.

— Как и то, что я обязан доложить…

— И это осознаю. Более того, я надеюсь, что вы, как верный служитель Церкви сообщите Синоду…

Они всё-таки ушли, куда бы там ни собирались.

— Кто такие Охотники? — спросил я у Савки, раз уж мы всё одно стоим. Выходить сейчас было небезопасно, мало ли, вдруг да Евдокия Путятична вернётся или вон батюшка.

— Это… это те, кто убивают тени.

— А кто такие тени?

— Это… это тени… они идут с изнанки. С мира нави. Они пьют силу и жизни. Они… они теперь нас увидят! Увидят нас! Увидят и…

Его затрясло.

— Тихо, — рявкнул я. — Пока не увидели.

— Но…

— Успокойся. Как я понял, эти тени опасны?

— Д-да.

— Но убить их можно?

Савка кивнул, но как-то нерешительно.

— Вот. Значит, всё в порядке. Ты вырастешь. Выучишься… и вообще смотри на это как на шанс.

— К-какой?

— Жирный, Савка. Жирный…

Я задумался, как объяснить мальчишке. Тени… кем бы они ни были, опасны для простых людей. Стало быть, Охотник, эти тени истребляющий, будет человеком обществу нужным. А раз так, то и впишется в это общество куда легче, чем незаконнорожденный слепой мальчишка.

— Ты не понимаешь… — Савка затряс головой. — Они убьют… как только поймут, что я… что я их вижу, они придут за мной… придут…

— Не придут, — произнёс я со всей возможной убеждённостью. — Ты же сам слышал, что увидеть их не так просто. И Евдокия вон сказала, что время ещё есть.

Но я ошибся.

Времени у нас не было.

Я открываю глаза. Резко так. И закрываю, не способный вынести ни яркий свет, ни белизну потолка. Проклятье… снова здесь.

А Савка там.

Как бы не вышло чего. С их-то суевериями. Хотя… какой хрен, там не суеверия, там реально не понять, что творится.

Лежу.

Слушаю, как мерно пикают приборы. Никто ко мне не спешит, стало быть, просто спал, а не в кому провалился. Хорошо. Наверное.

Позвать кого…

Зачем?

Толку-то от них. Раздражение ворочается в груди. Тяжёлое. И злость иррациональная на них, которые живы и здоровы. Которые будут жить, когда я сдохну.

Жить и радоваться.

Делить наследство.

— Дядь, а дядь… — детский голос пробивается сквозь эмоции. И они отступают. — А ты живой, да?

Мальчишка сидит у стеночки, на стульчике.

Мелкий.

Сколько ему? Пять? Шесть? Меньше? Или наоборот? Я в детях не разбираюсь вот совершенно.

— Живой, — отвечаю, поворачивая голову. — А ты кто?

— Тимоха…

Тимоха.

Тимофей… знакомое имя. Да. Это от Викусиного… среднего? Память подводит. Память у меня хорошая, но вот подводит. Среднего вроде. Или младшего? Он там ещё развёлся… надо будет спросить у Ленки, она точно знает.

Она собирала папочки на всех их.

Тимоха.

— Что ты тут делаешь, Тимоха? — интересуюсь.

В том, что охрана его пропустила, ничего удивительного нет. Я разрешил, точнее приказал, что если вдруг найдутся желающие, то пускай себе. И охране приказал. И докторам. Не мне сейчас бояться покушений или чего там. И сама охрана больше по привычке, чем и вправду нужна. Так что… пусть ходят.

Один хрен, кроме Ленки некому.

Я так думал.

— Сижу, — сказал мальчишка и ногой дёрнул.

Светленький. Волосы отросли, завиваются колечками. Нос конопатый. Глаза яркие, голубые. Славный мальчонка… коленки вот содраны.

— Это где ты так? — интересуюсь.

А ещё понимаю, что такие мелкие дети не могут находиться где-то сами по себе.

— А… это упал, с велика, — Тимоха потёр коленку. — Мне Колька дал прокатиться. Но у него большой. Тяжело.

Он вздохнул. И тут же добавил.

— Но классно! Мама сказала, что если папа алименты заплатит, то она и мне велик купит. По размеру.

— А он не платит?

Тимоха пожал плечами и ответил:

— Теперь обещался, если я тут посижу.

— Зачем?

— Ну… папка сказал, что ты — ещё тот старый упырь…

Вот за что люблю детей, так это за их искренность.

— Но я прикольный и могу понравится. А ты вправду упырь?

— А что, похож?

— Ну… так-то… я кино смотрел одно. Там такой же в гробу лежал. Страшный.

Смеяться, когда сил нет, тяжело. Но папаня его прав, Тимоха действительно прикольный. И нравится мне.

— А у тебя клыки есть? — поинтересовался он серьёзно.

— Как у всех…

Я бы оскалился. Зубы у меня красивые. Отличного качества импланты. В Швейцарии ставил. Да… испугать пацана не хотелось.

— Тогда не упырь… мама сказала, что ты просто болеешь. И скоро умрёшь. И что папа зря на что-то надеется.

Умная мама.

— Что папе раньше надо было суетиться…

Тимоха ковырнул тёмную корку спёкшейся крови.

— Не раздирай.

Тимоха вздохнул.

— А папа твой где?

— Ушёл.

— Куда?

— Не знаю.

— А мама?

— На работе.

— То есть, ты тут один?

Такое даже в моей голове не укладывалось.

— Ага… папа сказал, чтоб я посидел. Ну и поговорил. Стакан воды принёс. Я принёс, — Тимоха указал на одноразовый стаканчик с водой, который он примостил на тумбочке. — Только я пил чутка. Очень хотелось.

— И давно сидишь?

— Не знаю… но я тихо!

— Верю. Выгляни… там дядька стоять должен. В костюме.

— Охрана?

— Да. Скажи, чтоб зашёл. Есть хочешь?

— Ага, — не стал отказываться Тимоха. — Папка обещал, что потом в парк пойдём. И он мне мороженое купит. И ещё «Лего».

Тимоха сполз со стула и, чуть прихрамывая, отправился выполнять поручение. Судя по тому, что отсутствовал он прилично, дядя в костюме за дверью не стоял.

Совсем страх потеряли.

И охранник что-то такое понял по взгляду.

— Прошу прощения, Савелий Иванович. Отлучился. Больше не повторится.

Ну да, а я взял и поверил. Уволил бы… но теперь почему-то лень. Потому говорю:

— Организуй тут обед… Тимоха, что ты ешь?

— Всё, — уверенно заявил Тимоха. И подумав, добавил: — Кроме кабачков. Кабачки не люблю. И перцы тоже. Особенно тушеные.

— Кто их любит… — согласился я. — Тушеные перцы — редкостная мерзость… и десерт чтоб обязательно. В общем, сам подумай, чем детей кормят.

Больничка дорогая.

Тут и кафе имеется, и из ресторана доставку организовать можно.

— Круто, — сказал Тимоха, когда охранник ушёл. — Папа сказал, что у вас денег — куры не клюют. И что это нечестно, что вы помрёте, а деньги из семьи уйдут. А ещё, что у вас с дедом моим война, но я-то ребёнок, меня жалеть надо… и всё такое.

Ребёнок.

Я и забыл, что порой дети слышат и понимают куда больше, чем взрослые.

И взгляд у Тимохи грустный.

Ничего.

Разберёмся.

Если времени хватит.

Ленка сидела у кровати, на том креслице, которое обычно занимала медсестра. И покачивалась. Взад-вперед, взад-вперед…

А она старая.

Я и сам немолод. Сейчас и вовсе лучше в зеркало не смотреться. Но я-то ладно. Когда я пропустил момент, что Ленка постарела? Вон, морщины… она не колет всю это новомодную хренотень, за которой млеют, кажется, все. Мне одна подруга, из числа последних, твёрдо вознамерившаяся статус сменить, помнится, втирала, до чего это всё важно.

Ботокс.

Нити какие-то.

Массажи, хренажи… нет, расстались не по этому. Просто скучно стало.

— Ленка, а Ленка, — отвлекаю её от раздумий. — А у тебя морщины. Знаешь?

— Падла ты, Громов, — говорит она и улыбается.

И морщин становится больше.

Нет, Ленка, она… ухоженная. Вроде это так правильно говорить. Причёска вон. Костюмчик не из дешевых. Всяко лучше того, у китайцев отжатого, из скользкой типа шёлковой ткани, который я когда-то подарил. Последнюю мою очень злило, что я столько на Ленку трачу.

Вообще требовала уволить.

Дура.

— Какой есть… давно я?

— Спишь? Да уже часа два. Знаешь, врач сказал, что тебе вроде бы лучше… что…

И голос дрогнул. Значит, эти улучшение — не для порадоваться.

— Говори уже.

Вздох.

И взгляд на руки.

— Ноготь вот сломала, — и руку протягивает, показывая. Ногти у неё тоже короткие, потому как знает, до чего меня нынешняя мода с ведьмачьими когтями выбешивает. И лак нежненький, то ли розовый, то ли бежевый, то ли ещё какой. У баб этих цветов уйма. И каждый по-разному называется.

— Ты, — говорю, — не увиливай. И попить дай. Может, бульончику принесла?

Ленка покраснела.

— Извини… я посолить в прошлый раз забыла.

— Зато знаю, что варила сама….

— Ну да, — руку она убирает за спину и выдаёт. — Врач этот… вроде как улучшения часто происходят… перед…

— Смертью?

Ленка оборачивается, точно та, о ком я говорю, рядом.

И кивает.

— Хорошо тогда.

— Хорошо⁈

— Не ори, а то сбегутся.

Я не хотел видеть ни докторов, ни медсестёр. Сделать ничего не сделают, а суеты наведут. Мне же и так неплохо. Я подумал и с немалым удивлением понял, что действительно неплохо.

Хорошо даже.

Боль отступила.

Тело вдруг легкое-легкое, будто пухом изнутри набитое. И кажется, если возникнет у меня желание встать и пойти, я встану и пойду.

Вот же…

— Извини, — Ленка тотчас усовестилась. — Тут… твоя… сестра приходила скандалить.

Дура.

Если Викуся хоть как-то соображал, то Янка вовсе безмозглою уродилась. Точнее в маменьку пошла, которая всю жизнь в торговле обреталась, сделавши карьеру от продавщицы до заведующей мясным местного универмага. И главное, раньше-то должность была хорошей.

Уважаемой.

Денежной.

Вот и привыкла папенькина супружница на людей сверху вниз поглядывать да и обращаться так же. Новые времена её не пощадили.

На хрен.

— Надеюсь, ты её послала, куда подальше?

Янка эту вот манеру от маменьки взяла, только уже без должности и возможностей. Хотя… как-то ж в прокуратуре обжилась. На это её хватило.

— А то… потом ещё этот… такой… твой племянничек…

— Скандалил?

— Цветочки принёс. Конфеты. Кстати, на приличную кондитерскую раскошелился. Песню пел, как страдает…

Даже знаю, кто именно.

— И что очень хотел бы сблизиться. И что его сын тебя полюбил. Смешной мальчонка.

— Ага, — говорю. — Тимоха звать…

— Громов…

У Ленки усталые глаза. И возраст в них читается яснее, чем в морщинах. Все те года, когда пришлось голодать или жрать дерьмо, или же его творить. Это ведь не прошло даром.

Этот взгляд, его золотыми нитями не ушьёшь и чудо-зельем не закапаешь.

— Чего?

— Ты только не ругайся…

Времени у меня не осталось ругаться. Но Викушин сыночек удивил. Раньше других понял, что с Ленкою дружить стоит.

— Продай, — сказала она и выдохнула. — Фирму… заводы… всё… от Антоненко до сих пор ждут согласия. И цену дают нормальную.

— Лен…

— Я понимаю, что тебе жаль. Но… ты тоже пойми. Я не справлюсь.

— Справишься.

— Нет, Громов… это не тебя штопать. И не… в овражке покойников закапывать, — она отвернулась, но слёзы не скрыть. — Это другое…

— Всё равно справишься. Ты же вела последние сделки. Ты… управляющие толковые. Тебя знают. Поставщики… связи…

— Держатся на тебе, Громов. А тебя не станет, кто я?

— Моя жена…

— Это да, но… — она мотнула головой. — Я не хочу… просто не хочу. Я тоже устала, Громов. Ты бы знал, как я устала… даже тогда, когда… ну…

Вслух она некоторые вещи говорить боится.

— Тогда я так не уставала. А теперь… звонят-звонят. Встречаются. Уже интриги плетут… твои хорошие управляющие готовы в горло друг другу вцепиться, чтоб кусок пожирнее урвать. Со мной считаются, но как бы невсерьёз. Приятели твои из муниципалитета… ты же сам понимаешь, отвалятся, как только выпадет случай. Про тех, кто повыше, вовсе молчу. Те нас уже списали. И другие тоже… и Антоненко пойдёт в наступление. И да, может, поднатужившись, я и удержу. Застрою тех и других, и третьих… — она снова посмотрела на ногти. — Но я больше не хочу поднатуживаться. Я… я хочу уехать. К морю. Куплю себе дом с садом. Буду сидеть и пялится на волны. Лошадь заведу…

— Я тебе конезавод купил.

— В этом ты весь, Громов… на кой ляд мне этот конезавод нужен был? Я хотела лошадку выгуливать. Яблоками угощать. Морковкой. Может, сесть бы верхом решилась… а конезавод — одна морока. То корма, то падёж, то ещё что…

Да уж.

Об этом я как-то не подумал.

И Ленка понимает.

Улыбается, как когда-то давно. Улыбка у моей Ленки крышесносная. И я снова чувствую себя молодым, безбашенным и готовым мир на части порвать. Не ради неё, но… и ради неё тоже.

Тогда я не слишком задумывался, почему.

— Готовь, — выдавливаю из себя. — Документы. И поскорее…

— Готовы уже…

— Ты могла бы и сама. Объявить меня, скажем, недееспособным…

Качает головой.

Не могла.

Нет, технически — вполне. В чьих руках бабки, тот и рулит. Это я давно уже понял. Но Ленка не из таких.

— Деньги хоть нормальные дает?

— Хватило бы и праправнукам… если б они у нас были, — улыбка тускнеет. — Но так-то да… норм. Подумай… может, фонд какой… имени Громова…

Я ржу и от смеха там, в груди, что-то смещается, подталкивая к горлу. И булькает. И я захожусь кашлем, на который машины отзываются писком.

Фонд имени Громова…

Придумала же.

— Сама… решишь… звони этой сволочи… пусть приходит, пока я в сознании. И мозгоправов захватит, чтоб потом оспорить не мог. Да ты лучше меня знаешь…

Знает.

И выдыхает с облегчением. Неужели и вправду думала, что откажусь? Хотя… год или два тому отказался бы. Она же предлагала. Раньше. Когда только стало ясно, что мне не жить, что срок отмерен невеликий, аккурат с делами разобраться. Я тогда обматерил её, потому что показалось Ленкино предложение предательством.

Как так…

Я всю жизнь положил на фирму, которая давно уже концерн и чего-то там ещё, и по сути даже маленькая империя. Моя. Личная. И обладание ею грело душу. Самолюбие опять же тешило, потому как выходило, что я, Савка Громов, не шушера детдомовская, не бомж и даже не бандос, а уважаемый человек и бизнесмен.

Олигарх. Ну или почти.

Хрена.

— Ты… — просить я не привык, но тут иначе не выйдет. — Того паренька… если захочет, то привези. Ладно? Только нормально… без этих вон.

А то явятся мордовороты. Напугают.

— Можешь с мамкой, чтоб глянула, что тут никто обижать не станет.

— А ты меняешься, Громов, — Ленка смотрит внимательно. — Возможно…

Запнулась.

Не сказала, что к лучшему это. Или к худшему. Или потому, что мозги плавятся. А они плавятся. И когда Ленка берет телефон — с Антоненко договаривается, не иначе — я закрываю глаза. И уже почти без усилий оказываюсь там.

О прибытии дознавателя возвестила суета. Сперва, стоило чуть придремать, нагрянула Зорянка с ведром и веником. И громко охая, причитая и молясь — причём получалось у неё как-то одновременно — принялась наводить порядки.

— Господи, что ж это деется, что деется… — повторяла она, натирая дежурные иконы. Время от времени Зорянка поплёвывала на тряпку, а потом тёрла с особым остервенением.

Затем поменяла бельё.

И даже без ворчания почти выдала новую одежду.

Заглянула и Евдокия Путятична.

Антон Павлович, от которого тянуло свежим перегаром, пощупал лоб и рекомендовал лечение отдыхом. А батюшка Афанасий, вошедши в лазарет, щедро облил святою водой. Подозреваю, больше досталось мне, нежели стенам, но на том всё и затихло в ожидании.

Завтрак и тот отложили.

Я даже начал было подумывать, не попросить ли ещё еды, потому как шоколадным печеньем с сушками долго сыт не будешь, но услышал рокот мотора. Затем раздались голоса. Хлопнула дверь.

И другая.

Пол заскрипел под тяжестью тела. И, наконец, явился дознаватель Священного Синода.

От него пахло мятой и ещё клубничным вареньем. Сдобой. Ванилью. И главное, запахи эти не перемешивались, существуя каждый по себе. Они окутывали массивную фигуру дознавателя облаком, словно бы желая сгладить и очертания ее, и в целом страх, который люди испытывали пред Священным Синодом. В глазах же Савки, который только-только выполз из убежища души или разума, дознаватель вовсе был огромен. Он заслонил собой не только дверь и отца Афанасия, увязавшегося следом, но и весь мир.

— Доброго дня, — произнес дознаватель неожиданно мягким голосом. — Как себя чувствуете, молодой человек?

И улыбнулся. Вот хоть мы не могли видеть, но я остатки души поставить готов был, что он улыбнулся.

— Д-доброго дня, — слегка заикаясь, выдавил Савка. И попытался сползти с кровати.

— Лежи, лежи, — дознаватель замахал руками. — Тебе вставать ещё рановато.

— Лежи, — буркнул и я.

Вот не понравился мне этот тип. Категорически.

— Ну, давай, что ли знакомиться, герой, — произнес он вроде бы с насмешкой, но не обидной. — Меня вот кличут брат Михаил. Но можешь звать Михаил Иванович. А ты у нас Савелий. Верно?

— Д-да.

— От и славно. Хорошее имя. Сильное. И ты у нас не слабый. Брат Афанасий, а сообрази-ка нам чайку. Под чаёк всяко беседовать сподручней. И чтобы не пустого, с плюшками там, с баранками. С пирожками вот ещё можно. Любишь пирожки?

Спрашивает ласково. И Савка от голоса этого, от разговора, столь разительно расходящегося с ожиданиями, успокаивается.

— Люблю, — отвечает.

— А с чем? Я вот с яблоками…

И знак делает рукой, чтоб батюшка Афанасий вышел да не мешал беседе. Тот и выходит.

— Сладкие. Мама с вишней пекла. И с черникой, — сказал Савка и посмурнел.

— С черникой не обещаю… А матушку твою жаль. Помолюсь за неё.

И крестом себя осенил. И в том ни толики притворства. Ну или я не почуял. Хотя… Крепкий мужик. И дело свое знает хорошо. Савка вон почти уже доверием проникся, а если и дальше так пойдет, то и вовсе наизнанку вывернуться рад будет, лишь бы новому приятелю угодить.

— Тяжела доля сиротская… — выдал дознаватель. — Я вот своих родителей и не ведаю… Подкидыш.

Савка на него и глянул иначе.

Не врёт?

Не врёт. Хрен его знает, откуда это понимание, но точно знаю, что не врёт. И вновь же на доверие работает. А Савка ещё мелкий и на манипуляции ведётся. На такое вот, тщательно отмеренное доверие, которое ему представляется полным.

— К монастырю святого Георгия, — продолжил Михаил Иванович. — Господь так пожелал. И стезю мне с малых лет определил. Как и тебе её определили.

— Я, — Савкина рука потянулась к медальону. — Не хочу…

— Страшно было?

Савка кивнул.

— Очень, — выдавил он тихо. — Я… Я не хочу снова… не хочу такое видеть!

Но дознаватель головой покачал и промолвил:

— У каждого из нас свое испытание… Позволь?

И тяжёлая рука легла на макушку, показалось, что того и гляди придавит, а то и вовсе раздавит.

А потом от неё потянуло… Силой? Светом? Теплом? Всем и сразу. И свет этот с теплом пробились сквозь кожу. И дальше. И в самую глубь Савки ухнули, разом выдернув всё то, что люди прячут от посторонних глаз.

Страх.

Обиды пёстрым ворохом, от самых ранних детских, где разбитые коленки мешались с сахарным пряником, который родители не купили, до поздних, густых, тягучий, что дёготь. В них и боль. И стыд. И ненависть, пока слабая, зарождающаяся, но уже явная вполне. И так хорошо мне знакомая. К смешкам за спиной.

К прозвищу.

Барчук.

К тычкам исподволь и подножкам. К мокрой кровати, за которую Савка получил нагоняй, потому как решили, будто он ночью обмочился. И весь день заставили стоять в углу, в одном исподнем. Никто и слушать не захотел, что воды просто налили.

Всем было весело.

А его душило то непонятное, не имеющее словесного выражения чувство, когда горло перехватывает невидимая рука, в груди же то ли огонь кипит, то ли, наоборот, холод вымораживает всё. Того и гляди сердце осыплется горсткою пепла.

Оно не осыпается.

Оно запоминает. И ситуации. И имена.

Я… я своим обидчикам отомстил. Не сразу, конечно. И не всем. Некоторые не дождались. Вован, который меня в нужник головой макал, сдох от передоза. Да и… не хочу об этом думать. Не сейчас.

— Вот так, малыш, дыши… глубже дыши. И не держи в себе. Отдай.

Что?

Обиду? Ненависть? Слёзы. Чувство одиночества. Или понимание, что всё-то, что жизнь окончена? Завывания плакальщиц. Стылый ветер. И жалобы могильщиков, что весна ранняя и копать тяжко, а потому надо бы накинуть.

Дрожки.

Тряску. Голод и чувство беспомощности, потому как все-то вдруг позабыли про него, Савку. И соседка, которая и занялась похоронами, тоже.

Не забыла.

Просто… думаю, что не всего-то лишилась Савкина матушка. Или соседка так решила. Вот и схоронила несчастную, прибрав и сироту, и имущество его. А потом, после похорон, сирота, в отличие от имущества, сделался не нужен.

— Отдавай… все люди твари божьи, но некоторые — просто твари…

Как-то он не по-церковному говорит, этот дознаватель. Но становится легче. Там, внутри. Узел тугой развязывается. И снова можно дышать, хоть бы и светом.

— А от теперь чайку. Ты как?

— Что… это было?

— Так… благословение Господне.

Ага. А поподробней? Потому как там, дома, меня благословляли не единожды, но так никогда не штырило. То ли не так благословляли, то ли не те. Второе, чуется, вернее.

— У каждого из нас, Савелий… на от, держи кружечку. Крепко держи. Сладкий чаёк — самое оно, чтобы силы восстановить.

Надо же, уже и самовар принесли, и всё-то прочее, что к нему полагается. Когда успели только? Пальцы Савки цепляются за кружку. Самого его потряхивает.

— Так вот, у каждого из нас свой дар. И своя стезя. Ты вот Тень увидеть сподобился. И одолеть, что не каждому дано, а уж в твои-то годы — подавно…

— Я… язычник… проклятый… — выдавливает Савка, но чай берёт. И край кружки мелко стучит о зубы.

— Милостью Императора у нас свобода веры…

— Но…

— Господь велик. И мудр. Столь мудр, что не дано обыкновенному смертному постичь его замыслы. И если в мудрости своей он дозволяет существовать магометянам или иудеям… или детям Неназываемой, то не нам, слабым, тому препятствовать.

Неожиданно.

Реально.

— А… отец Афанасий говорит, что скверна… что от того, что я такой. Не только я, — Савка слегка путался. А вот я сидел тихо.

Очень тихо.

Что-то подсказывало, что если кто и способен почуять мое в теле Савки присутствие, так вот этот понимающий и добрый с виду мужик.

— Есть и такое мнение. Знаю. Я поговорю с отцом Афанасием.

Вот только не хватало. Сам-то Михаил Иванович в наших краях задержится ненадолго, а нам вот с отцом Афанасием жить и жить. И сомневаюсь крепко, что хватит у него христианского смирения, чтоб принять, простить и не отыгрываться на Савке.

— Н-не надо, — Савка и сам сложил два и два. — Он… так-то хороший. И молится крепко. Все вон иконы… светятся…

— Видишь?

— Вижу.

И я вижу, что теперь мужик сбросил маску расслабленности.

— И хорошо… тогда он и вправду молодец. Ты, Савелий, пойми, что и священники — они тоже люди. А у людей случаются и слабости, и заблуждения. И с мнением, что Охотники — суть порождение скверны, ты ещё столкнёшься не раз и не два.

— А если… и вправду? Тень ведь меня не видела, пока я не… не уставился на неё.

Савку передёрнуло от воспоминаний. И сердце его заколотилось быстро-быстро, но тяжёлая рука легла на плечо, успокаивая.

— Это свойство дара. И не только твоего. Отец рассказывал тебе, что есть тени?

— Нет. Он… он говорил, что я мал ещё. И не готов. Я знаю, что они есть… ну, все говорили, что они есть.

— Есть, — согласился Михаил Иванович.

А то.

После увиденного даже у меня сомнений не осталось, что тени есть.

— Наш мир лежит меж миром Вышним, где обретаются ангелы Господни и души праведников, а также миром, более известным, как Навь, куда попадают души грешников, — Михаил Иванович рассказывал спокойно. — Из мира Вышнего люди получают благодать, которая у иных становится Даром.

— Дарники?

— Именно. Они волею Божьей обретают силу повелевать огнём ли, водою ли. Исцелять, как ваша Евдокия Путятична… хорошая женщина?

— Хорошая, — согласился Савка.

— Вот и мне так подумалось, — кивнул Михаил Иванович. — Ты от кушай, кушай… кушай и слушай. От мира Нави тоже поднимается сила. Одни говорят, что происходит это из природного равновесия, дабы Вышний мир не поглотил наш всецело, а потому прорывы сии есть в какой-то мере благо. Другие, что происходит сие вследствие древней катастрофы, нарушившей целостность миров, что так-то они подобны яйцам куриным, каждый в своей скорлупе.

Савка хихикнул.

И окончательно расслабился. Ну да, человек, который говорит так забавно, не может быть плохим. А ещё вот чаёк имеется, сладкий, и плюшки, и варенья, и многое иное к беседе располагающее.

Не уверен, существует ли в этом мире наука психология, но Михаил Иванович точно знал, что делать.

— И когда скорлупа эта треснула, то и содержимое миров начало перемешиваться. И ладно бы только Вышнего. От него-то зла людям нет.

Одна сплошная польза. Ага. А я взял и поверил. Точнее не поверил, потому как нечто неуловимое изменилось в голосе дознавателя. Такое вот… будто сам он в сказанном сомневается.

И боится этим сомнениям верить.

— А вот от мира Нави исходит сила, которая, просачиваясь в наш, обретает форму.

— Тени.

— Верно. Тени. Существа оные сперва слабы и бесплотны. И оказываясь в местах безлюдных, они сами собой гибнут.

— А если людных?

— Правильно мыслишь. Ты сообразителен для своих лет.

От похвалы Савка расцвёл. И вторую плюшку цапнул, уже нисколько не смущаясь высочайшего присутствия.

— Тени не могут видеть людей сами. На сей счёт многие изыскания проводились. Иные были весьма… нехороши, — дознаватель явно собирался употребить иное слово. — Однако и узнать получилось многое. Не суть… важно, что тени питаются жизненной силой, а после — самой душой.

Савка замер.

— Они чувствуют… неладное. Смятения душевные, неустройство. Дурные пожелания или мысли. Эмоции. Ненависть вот, зависть, всё то, что случается в жизни любого человека. Всё это подобно крови, что разливается и манит дикого зверя.

Образно он. Савка вот съёжился и ясно, о чём думает. О том, что это его, Савки, дурные мысли тварь призвали.

— Я не о тебе сейчас, — Михаил Иванович тоже заметил, а стало быть, за Савкой он наблюдает очень пристально. — Я в целом о людях. И теперь понимаешь, что чем больше людей собирается, чем хуже устроена их жизнь, тем больший интерес представляют они для теней.

Савка кивнул.

— А… такие… как я? Мой дар ведь… не вышний?

— Не вышний. Твой дар от того же мира, к которому принадлежат и тени. Как и у всех охотников. И нет, не вы притягиваете скверну. Напротив, только вы и способны её одолеть. Поглотить. Очистить силой своей души.

Звучало слишком хорошо, чтобы не ждать подвоха.

— А…

— Моё благословение изгнало бы тень, если бы она спряталась в тебя. Тени… тоже бывают разные. Малые и слабые сгорают, а те, кто посильнее, те могут пробираться внутрь человека и даже, случается, подчиняют его себе. Причём так, что порою человек и сам о том не подозревает. Слышал про сумеречников?

Охренеть у них тут весело.

— Н-нет.

— Ещё услышишь. И да, благословение изгнало бы, но я не могу благословить каждого даже в этом приюте, не говоря уже о городе или Империи. Да и ни одно благословение не держится вечно… — теперь в голосе мне слышалась искренняя печаль. — А вот Охотник способен поглотить тень и изничтожить её. И зачистить от теней дом или даже улицу. А главное, что Охотник может видеть не только тени, но и Полыньи.

А это что за…

— Знаешь, что это такое?

Савка помотал головой.

— Когда два мира соприкасаются, возникает место… размытия границ. Полынья. Именно её используют тени, чтобы проникнуть в наш мир. Охотник способен отыскать такую вот Полынью.

— И закрыть её?

— Если сил хватит. Но чаще он сообщает об открытии Синоду. И тогда к месту отправляются мои братья. Недостаточно просто закрыть Полынью. Надобно наложить на место благословение… особое благословение, которое не позволит Полынье открыться вновь. Тут же или рядом… это уже сложно. После научишься.

Савка в очередной раз кивнул, соглашаясь, что хватит с него откровений.

— Охотники нужны… очень нужны. А что до мнения иного… в позапрошлом году случилось мне отправиться в Сибирь. На скит, в котором обретали староверы из тех, которые мнят себя истинно верующими.

Савка слушал и плюшку жевал.

Я тоже слушал, пусть и без плюшки.

— Запрос пришёл из Кедрового… такое небольшое поселение. В основном заготовками занимаются. Староверы там и сдавали своё… разное. Так вот, сообщили, что перестали на связь выходить. А когда местный урядник к скиту направился, так собака завыла. Собаки и в целом зверьё куда острее человека неладное чуют. Хотя как раз им-то тени и не опасны. У них-то души нет.

Михаил Иванович взял плюшку со стола и разломил пополам.

— Никого-то в том скиту не осталось живого. Скотина от голоду померла, да и волки там погуляли. Места всё ж дикие. Нет, частокол там стоял, чин чином, согласно Уложению. Но что толку, когда ворота настежь. Полынья там открылась. В овине. Хотя ни одного Охотника на сотни вёрст окрест.

— А вы…

— А я, когда увидел, сколько теней там роится, сбежал, — спокойно отозвался Михаил Иванович. — Моего благословения только и хватило, что не позволить им приблизиться. Это вовсе счастье, что скит тот наособицу стоял и они чужаков не привечали, сами предпочитая в Кедровое являться. А будь там Охотник толковый, может, и сообразил бы… почуял… вы, говорят, способны чуять, когда ткань мироздания истончается крепко.

— Не знаю. Я пока только вижу… и то слабо, — честно ответил Савка.

А я задумался.

То, что твари — не плод чужого воображения, понятно. И что опасность они представляют реальную, тоже. При том, что, чую, обычное оружие их не возьмёт, иначе решили бы проблему просто, снарядивши пару рот особым оружием, с теми же серебряными пулями.

Значит…

Не знаю пока, что это значит.

— Это пока. Любой дар нуждается в освоении. И тренировке. Чем старше ты будешь становиться, чем старательней заниматься, тем более сильным ты станешь.

И говорит же, гад такой, со всею серьёзностью, без тени снисходительности или вот этой плохо скрытой насмешечки, которую взрослые часто за маской серьёзности скрывают. И Савка преисполняется уверенности, что он будет стараться.

Очень.

И станет великим Охотником.

Я привычно молчу.

— Так что, отрок, всё в твоих руках, — произнёс Михаил Иванович.

— Я… я… — Савку распирало от желания сделать что-нибудь такое, героическое, чтобы поразить нового друга. А ведь он в самом деле полагал этого дознавателя другом.

Или почти.

Кажется, жизнь у парня была не только тихой, но и очень одинокой, если он от пары ласковых слов растаять готов.

— Ты поправишься, — Михаил Иванович говорил это с убеждённостью. — И вернёшься в класс. Будешь учиться…

— Я останусь тут?

— Тут плохо?

Савка замолчал, не зная, что сказать. Врать не хотелось. А говорить правду ему казалось на диво неудобным. Но дознаватель и сам всё понял.

— Понимаю… тут и близко не дом. И по матушке скучаешь?

Савка мотнул головой.

— Это нормально. И правильно. И даже хорошо. Раз болит душа, значит, живая она. И в натуре человеческой желать… всякого. Ты вот семьи желаешь.

— Я им не нужен.

— Им — нет, но кому другому и сгодишься. Охотников немного. Куда меньше, чем надобно.

— Я слепой.

— Вот… лукавство — тоже грех, — он погрозил пальцем. — Ты-то видишь. Пусть иначе, чем обычные люди, но и вовсе слепым тебя назвать не выйдет.

Савка опять подавил вздох и, преодолевши робость, поинтересовался:

— А могу я с вами?

— В монастырь?

— А хоть бы и в монастырь! Я… я тоже буду служить Священному Синоду!

Бестолочь.

Хотя… ребёнок же.

— Не выйдет, — Михаил Иванович отозвался, считай, сразу. — И не потому, что у Синода желания нет… нам бы свои Охотники крепко облегчили бы жизнь. Но… во-первых, душа твоя, как бы выразиться понятнее… пребывает опричь. И принадлежит не Господу.

Он перекрестился, а после указал на кругляшь.

— Отринешь её — утратишь дар… да и жизнь, скорее всего, тоже.

Вот-вот. Перебежчиков никто не любит.

— Во-вторых, указ государев прямо сие запрещает. И это правильно, ибо Церковь велика и люди в ней всякие бывают. Иные могут решить, что раз уж в их руках такая власть, то им и управлять не только путем в мир вышний, но и земным бытием, устраивая его по своему разумению. А ведь даже если по благому, но силой, добра от этого не будет. В Европах вон как заведено?

— Как? — спрашивает Савка.

И мне вот тоже до страсти хочется узнать, как там, в здешних Европах заведено. В наших-то не особо интересно. Бывать доводилось. Иные и вовсе жить переехали, решивши, что так оно безопасней. Хотя как по мне, если надо тебя достать, то и там достанут.

А так-то…

Нет, я подумывал одно время. Примерялся, представлял, как прикуплю себе замок да заживу там, средь истории и позолоты, важным человеком стану. А потом понял — хрена с два.

Не стану.

Один замок, десяток, да даже сотня, пусть бы самых древних и помпезных, набитых историческим барахлом по самую маковку, не сделают из Савки Грома аристократа.

Хотя и родословную мне приобресть предлагали. Под стать замку.

Да…

— А вот так, что и во Французском королевстве, и в Британском, и в Испанском, да и в Австрийском правят не короли, но Святая Инквизиция, которая за спиной стоит да указывает, как оно жить. И подмяла под себя, что дарников, что Охотников. Про Сумеречный орден слыхал?

— Нет.

— Подрастёшь, — Михаил Иванович, кажется, притомился от душевной это беседы. — Тогда и узнаешь… хотя… они вот тоже горазды людишек собирать. Ищут молодых одарённых, сманивают, обещая силу и блага многие… впрочем, мал ты ещё.

Он осёкся, сообразив, что говорит не о том. И встал.

— Отдыхай.

— А… вы?

— А меня в храме вон ждут. На службу. Обещался помочь вашему отцу Афанасию… заодно и с благословлением, — он покачал головой и добавил: — На всех не хватит, чтоб вот как тебя, но понемногу каждому достанется. У каждого свой крест.

— Вам… больно?

— Больно? Нет, скорее уж… неприятно. Вот как… касторовое масло пробовал?

— Гадость! — Савку аж скривило.

— Вот! А теперь представь, что оно у тебя и на завтрак, и на обед, и на ужин… это если по ощущениям. Так-то я не Исповедник, а потому ни видеть грехи, ни забрать их сил не имею.

То есть, кто-то тут ещё способен грехи видеть?

Ладно, момент с забрать меня пока не волнует, но видеть… вот так, как есть?

Почему-то опять вспомнил того парнишку, который стоял на краю ямы, глотая сопли и приговаривая, что он никогда и никому, что…

Дерьмо.

И вот это кто-то здесь сможет увидеть? А остальное?

— Но вот саму тьму — это да… тяжёлая она. И не всякая душа желает с ней расставаться. Порой человек привыкает к тому, что внутри него. Срастается со своей тьмой, не понимая, что с нею душа открывает путь теням… это сложно, пожалуй, для тебя. Да и для меня. Бывай, Савелий… думаю, мы ещё встретимся.

А я вот в этом не сомневаюсь почти.

Тимоха сидит на кровати и мотает ногой. Левой. На кроссовке развязались шнурки и теперь при движении они взлетают и падают.

Смешно.

А главное, в палате опять пусто.

Вот интересно, за что я медсёстрам-то плачу? Ладно, хрен на них.

— Привет, — говорю.

— Привет, — Тимоха оборачивается и губы его растягиваются в улыбке. — Ты проснулся? Сказали, что ты спишь. И будить нельзя. Сидеть надо тихо. Я сидел. Честно. Просто…

— Скучно?

— Ага.

На часах четверть третьего. За окном светло. Окно и приоткрыто. Тянет дымом и улицей, и слышен шелест пролетающих мимо клиники машин. Их не так много, да и место само отдалённое, почти санаторий.

— А папа где?

— Не знаю. Наверное, к Динке ушёл… он постоянно у неё сидит. И раньше тоже. Меня брал, но она меня не любит. А я её, — Тимоха скорчил рожу.

— А мамка твоя где?

— Так… дежурит.

Ленка узнавала.

Ленка не спрашивала, на кой оно мне, но узнала. А я вот сейчас пытался сообразить, что с этим вот знанием делать. Расчувствоваться, пожалевши несчастную незнакомую мне женщину, которая вламывала на полторы ставки, чтобы хоть как-то оплачивать съемную квартиру и содержание Тимохи, или же забить?

В конце концов, это меня не касается.

Вот вообще.

А потому спрашиваю:

— Лего купил?

— Ага… только не настоящее. Но тоже хорошо.

— Набор хоть большой?

— Ну… — Тимоха смутился. — У него денег немного…

Ну-ну, только и хватает, что на Динку или как там её… про эту девицу Ленка тоже сказала и фыркнула, что та из молодых да хищных. И вообще, что девки теперь всякий стыд потеряли, вот раньше никто себе такого не позволял и Ленка тем более.

Мы потом вдвоём посмеялись.

Вчера?

Или позавчера? Спросить что ли, какой день? А с другой стороны, разница-то? Я вот жив. И боль… боль есть, но тихая, присмиревшая.

— Охранника кликни, — велел я Тимохе.

— Обедать будем? — тот оживился.

— А хочешь?

— Ага… папка сказал, что тут покормят. Что тут всё равно уплочено, а вы не едите. Только…

Не покормили.

Скорее всего не со зла, может, внимания не обратили, может, решили, что ребенок с папенькой ушёл, что взрослый адекватный с виду человек не бросит малолетку в палате умирающего.

А может, ещё по какой причине.

— Мудак твой папка, — сказал я искренне, хотя детям, кажется, такое говорить нельзя. Психологическая травма случится. Но Тимоха кивнул:

— Мама его так и называет. Ну, когда думает, что я не слышу. Звать?

— Зови.

Охранник появлению Тимохи не удивился, а вот моё пробуждение его обрадовало.

— Савелий Иванович, Елена Петровна просила сообщить, если вы вдруг придёте в себя, — сказал он.

— Сообщай. И поесть мальцу сообрази. Да и я бы не отказался… и это… «Лего» ему купить. Только оригинал. И чтоб нормальный. Спроси, может, чего конкретно хочет?

Тимоха явно обрадовался.

Ну а что, любой труд должен быть вознаграждён, а Тимоха тут со мной сидеть не обязанный.

— … думаешь, окрутила старого маразматика и теперь в шоколаде будешь? — это змеиное шипение пробивалось сквозь писк приборов.

— Пусти.

А тут голос спокойный, уверенный. Главное, что незнакомый. Ну, мне так в первое мгновенье показалось. Но потом я вспомнил, что с Тимохиной матушкой договорился.

— У него уже есть женушка… такая же шлюха, как ты, только престарелая.

— Я сейчас охрану позову.

— И что мне эта охрана…

Я пошевелил пальцами, отмечая, что онемение никуда не делось. И вообще гнутся они так себе, с трудом гнутся. Но вот колечко на мизинце сдавить получилось.

И охранник тотчас заглянул в палату.

— Савелий Иванович? — голос его был встревожен.

— У… убери, — просипел я, указав на… кем он там мне приходится? Племянником по линии отца? Есть для этого родства особое название?

Без понятия.

Охранник уточнять не стал, подошёл и взял типчика под локоток.

— Вам пора.

— Вы… я жаловаться буду!

— Объясни… — я закашлялся, и женщина тотчас оказалась у кровати. Изголовье приподняла, как-то подхватила меня, повернула, нажала. И утку подставила, в которую и плюхнулся темный комок.

Дерьмо.

И по взгляду женщины… чтоб её, имя вылетело из головы, понимаю, что ничего хорошего.

— Врача…

— Попить дай.

Спорить она не спорит. И стакан держит. И меня. Сделать получается пару глотков.

— Ваша жена просила сказать, если вы вдруг очнётесь.

— Давно я в отключке?

Вода смывает вкус дерьма, да и губы разлипаются. И в целом говорить выходит.

— Третьи сутки.

И снова отворачивается.

— В покойники записали?

А она умеет улыбаться. Вроде разумная женщина. Как она в такое дерьмо, как бывший муж, вляпалась? Хотя… Ленка тоже вон разумная женщина, а в меня вляпалась, иначе и не скажешь.

И хотелось бы думать, что я лучше, чем тот придурок.

В чём-то точно лучше, но…

Тоже придурок.

Просто по-своему.

— Ваша супруга сказала, что вы так просто не сдадитесь. Я всё-таки должна сообщить…

— Выживают? — уточняю. И по взгляду вижу, что да. Она чужая. Клиника-то не из простых. И зарплаты здесь, соответственно, тоже повыше будут. А плюс ещё чаевые или как там принято. В общем, места здесь давно и прочно заняты. И мой каприз воспринят, как покушение на устои.

Мне-то никто и слова поперек не скажет. Как и вдоль.

А вот ей придётся несладко.

— Сообщай, — разрешаю. — И Ленке позвони… и этого кликни, кто там сегодня?

— Геннадий.

С охраной, стало быть, познакомилась.

Геннадий…

В упор не помню. Когда-то знал всех поимённо. Сам искал, подбирал, выбирал. И мнилось, что так будет всегда. А вот поди ж ты… чем больше предприятие, тем больше на нём народу. Пришлось учиться делегировать полномочия.

Геннадий отсутствует недолго. И возвращается, когда женщина — надо имя спросить, а то неудобно как-то — выходит.

— Как этот?

— Вывел. Пробовал оказывать сопротивление. Угрожал.

— Не бил?

Геннадий чуть головой дёрнул.

— Надо было?

— Нет.

Я поморщился. В груди нарастал другой ком. И значит, лёгкие отказывают. Или сосуды в них лопаются. А значит, скоро задохнусь, своей кровью захлебнувшись.

— Этот сразу жаловаться пойдёт. Вот что… будет к тебе особое дело. Пригляди. За этой…

— Полиной? — уточнил Геннадий.

— Именно.

Потому что чую, что муженёк её бывший то еще дерьмище. И если в моей палате он буянить не рискнет, то как знать, что там, за пределами. И под больничкою подкараулить станется. И у дома.

— Скажешь… что я тебя по особому… графику…

Я всё-таки закашливаюсь и ровно в тот момент, когда в палату возвращается Полина с врачом вместе. Они и помогают избавиться от очередного комка.

— В лёгких скапливается жидкость, — врач хмур. — Надо ставить…

— Ставьте, — разрешаю ему, не позволив договорить. — Если нужно. Только погоди… немного. Иди. Подожди.

Это врача злит. Ну да, он же врач, а я с ним как с лакеем. Потом извинюсь. Времени немного.

— Ты, — смотрю на Полину. — Одна чтоб ходить не смела. Вот. Гена за тобой приглядит. Провожать. Встречать. Куда ехать надо — скажешь. Отвезёт. И назад. Ясно?

— В этом нет необходимости.

— Не тебе решать.

Будет она тут со мной спорить. Вон, и Геннадий со мной согласен, потому как кивает.

— И за мальцом… передашь там, чтоб тоже приглядели.

— Но… — она растеряна.

— Дно, — отвечаю. — Что будешь делать, если твой парня увезёт? А? Не думала?

Бледнеет. И стало быть, что-то этакое в голове витало, да в мысли не оформилось. А ведь знает, что способен. Женщина почти всегда знает, на что способен её мужчина. Видят они нас насквозь. Вот только не каждая рискнёт себе признать, что то, увиденное, и есть правда.

— Ничего, — махнул бы рукой, если бы силы были. — Один хрен охране заняться нечем. Вот пусть работают… а ты давай, зови этого… костоправа.

Перед врачом я всё же извинился.

Раньше бы и не подумал. А тут вот как-то… нет, не совесть. Может, понимание, что он хамства не заслуживает. И врач толковый. А процедура… неприятная. Хотя мне любое прикосновение теперь неприятно. Ну да фигня.

Потерплю.

Недолго уже осталось. Пару дел завершить, а там можно и помирать со спокойным сердцем.

На сей раз в палате темно. Знакомо попискивают приборы на своём, на медицинском. Дремлет медсестра. И почему-то злит, что эта — из здешних. Она-то ничего плохого мне не сделала. Тут в целом нормальный персонал. Дрессированный.

Но вот злит.

Или не она, а то, что вернулся? С Савкой мне интересней.

Перебраться бы туда полностью. Душою там, или разумом, а тут бы тело пусть и помирало. Глядишь бы, скорее и померло бы.

И желание становится острым.

Но… давлю.

Для меня, конечно, вариант хороший. А вот Савке каково жить будет с голосом в голове? Это ж натуральное раздвоение личности. И вдруг да две души в одном теле не уживутся?

Тогда что?

Я вытесню Савку?

Даже если уживутся, я ж себя знаю. Раз сдвинул, другой. А там и вовсе уберу. Нет, неправильно это. И дядька Матвей из головы не идёт.

Тренер.

Когда-то даже весьма именитый. И ученики у него имелись с медалями, вроде и олимпийскими даже, и почёт с уважением, пока там, наверху, в кабинетах он кому-то дорогу не перешёл. Я в тех игрищах тогда не разбирался, но знаю, что при желании любого выдавить можно.

Вот и его.

То на сборы не позвали, то позвали, но с большим опозданием. То дёргать начали с проверками. То учеников перспективных увели, вроде как для их же пользы. В общем, в девяностые дядька Матвей вовсе оказался за бортом со своим спортивным залом да квартиркой над ним.

Жена ушла.

Детей не нажил.

И вот злость ли его взяла, обида ли за такую жизненную несправедливость, а может, понял, что терять особо нечего, а шанс вот он. И собрал свою «группу спортивной молодёжи».

Кто-то был из числа учеников.

Кого-то он во дворах подобрал, руководствуясь одними лишь ему понятными критериями. Меня вон вовсе со свалки приволок. Заставил помыться, постриг налысо, подарил костюм, спортивный, блестящий. Мне в жизни никто никогда и ничего не дарил. Я там и сел в уголочке на маты и всё щупал этот костюм, мял такую чудесную переливчатую ткань, удивляясь, что эта вот красота — она моя.

И дёргался, думая, что попросят взамен.

А дядька Матвей принёс миску с вареной картошкой и пакет с кефиром.

— Ешь, — сказал он тогда. — Давай, а то кожа да кости.

И я ел.

А он сидел и глядел с прищуром так. У него со зрением проблемы имелись, а очки носить стеснялся. Потом мы говорили. Точнее он. Расспрашивать пытался, только я от разговоров отвыкший был. Да и никогда-то ни с кем по душам не приходилось.

Он же рассказывал.

Про себя.

Про зал этот.

Про жизненную несправедливость и новые времена, которые шанс дают молодым и сильным, если те готовы рискнуть.

Потом и ребята пришли. И как-то стало шумно, тесно. И странно. Потому что никто не пытался отнять куска и не видел во мне конкурента. Наоборот… нет, своим сразу я не стал.

Больно.

Не в теле. К этой я привык. В душе больно.

Он же ж учил нас. Тренировал. И вправду был отличным тренером, если сумел не с малых лет, а меня, здорового уже, в бойцы вывести, чтоб не хуже других.

И лучше.

— У тебя, Гром, — сказал дядька Матвей как-то под настроение. — Способности. Их бы с детства развивать. Был бы ты тогда олимпийским чемпионом. Да и характер соответствующий. А характер в этом деле ещё важнее способностей.

— Почему?

— Потому что если характера бойцовского нет, то никакие способности не спасут. А ты давай, не отвлекайся… и думай, как бьёшь. Живой противник — это тебе не груша. Запомни, к противнику надо относиться с уважением, даже к слабому, потому что и слабый способен удивить…

Я будто услышал снова этот тихий спокойный голос, который наставлял.

Объяснял.

Указывал.

И снова объяснял. Раз за разом…

Мы ж верили ему. Он был… мозгом? Поначалу у нас самих мозгов хватало лишь на то, чтоб отнять и отнятое поделить без драки.

Совестью?

Сомнительно. Теперь, как понимаю, с совестью у всех проблемы имелись и немалые. Но дядька Матвей придумал кодекс.

Долбаная игра, изрядно ему облегчившая жизнь.

А нам…

Нам всем нужна была семья.

И дядька Матвей создал этакий её аналог. А заодно уж дал нам Цель и чувство сопричастности к чему-то древнему и великому. Самураи, мать его, нового времени.

Честь.

Слава.

Путь воина.

Грёбаные красивые слова, в которые мы верили всей душой. Как же… мы не просто банда. Мы другие. Выше их всех. И наша задача — навести порядок в городе, подмяв все шайки под себя, потому как только мы знаем, как это — правильно…

Точнее не мы, а дядька Матвей.

Как старший.

Как… глава?

Семьи?

Чего?

Хрен его знает. До сих пор ответа нет. И прощения, потому что, когда тебя предают свои — это больно, а когда вас всех сливает тот, кого ты почти боготворишь, кого полагаешь безупречным, это… это как душу вынули.

Я долго поверить не мог, что это дядька Матвей нас.

Что из-за него тогда…

И Тимка, и Димон.

Братья Никитские, уже из новых, молодых, но всё равно ведь свои. Что и меня он приговорил. Я ведь даже не убивать ехал. Поговорить. До последнего надеялся, что дядька Матвей скажет, что это все херня, что его оболгали, подставили. И я поверю.

Я готов был верить.

Мы бы обнялись и вместе стали искать ту тварь, которая…

А он ничего не стал отрицать и сказал:

— Молодец, Гром. У хорошего бойца помимо характера мозги быть должны. У тебя есть.

Я же спросил:

— Почему…

Он вздохнул и ответил:

— Времена меняются. А жизнь, она такая… или изменишься, или сдохнешь.

И усмехнулся криво так:

— Ты, Гром… меняйся, давай. Чтоб не зря всё.

К совету я прислушался. А дядьку Матвея похоронил честь по чести. И памятник хороший ему справил. Самый лучший, из чёрного мрамора.

Дерьмо.

И душа опять болит. Как тогда. Даже сильнее. Тогда-то я быстро в себя пришёл. И дело продолжил… ну как, дядька Матвей был прав. Времена менялись.

Я сумел.

Выжил.

Встроился. Не лёг в могилу. Не спился. Не сторчался. Не разорился. Не полез в политику, вовремя сообразив, что с теми хищниками мне не тягаться. Но ничего. Научился находить союзников и топить врагов чужими руками. Выставлять своих марионеток на большой арене.

Сдавать.

Менять.

Дерьмо. И почему тошно-то так? Главное, не физически, хотя физически тоже, но в душе ещё муторней. Совесть соизволила очнуться? Самое время…

Самое.

Закрываю глаза, пытаясь перенестись туда. Там я мудрый наставник, защитник и всё такое. И нужен… кому-то же нужен. И живу. Хоть чужой жизнью в чужом теле, но ведь живу.

А ведь могу и полностью.

Мальчишка слабый. Что мешает просто подвинуть и занять это тело самому? Я сумею распорядиться даром. С моим-то опытом, с моею хваткой. Я их там всех…

Гоню мысль. Причём такое чувство, что мысль эта вроде бы моя, но не до конца, будто кто-то на ухо нашёптывает. Хрена. У меня к сладким посулам давно иммунитет. Но за мыслишку пытаюсь уцепиться, потому что одно дело — там, и другое — здесь.

Тень?

Если долго смотреть в себя, то чего только не увидишь. Хоть бы и каплю тьмы, которая скрылась где-то там, в глубинах разума ли, души или просто воображения, опухолью подстёгнутого.

Вот, значит, ты какая.

Не успокоилась?

Я потянулся к ней, пытаясь ухватить скользкую каплю да и задавить её, потому что я-то ладно, но и Савке, чую, тоже шепчет. И тоже сладкое. Обещает, небось, славу и плюшки на завтрак. Мальчишка же и вправду слабый пока.

Станется…

Я её ухватил. А она дёрнулась, взвизгнула и скользнула куда-то, утягивая меня следом.

Переход?

Теперь иной. Такой, будто… будто в дыру в заборе протянули, причём узкую, в которую чудом протиснулся. Но тень я не выпустил.

Савка.

И дыра в заборе наличествует. Забор натуральный, приютский, и дыра в нём видна слабым контуром.

— Чего стал, — шёпот подгоняет. — Давай, там люди ждут. А нам ещё возвращаться. Или ссышь, барчук?

Этот голос я узнаю.

И понимаю, что чего-то пропустил. Чего-то такого, весьма важного. А Савка пыхтит, наклоняется и лезет в эту самую дыру.

— Во, — отвечают ему. — Молодец. А то я ж за тебя поручился!

Метелька в дыру скользит вьюном и, встав на корточки, озирается. А потом указывает куда-то.

— Нам туда. Недалече… не отставай, барчук.

— Савка, что происходит?

— Я… объясню… п-потом… т-тебя долго не было, — Савка, пытаясь не отстать, переходит на бег. Благо, бежать теперь ему легко. А Метелькина размытая фигура скользит впереди. И очевидно, что дорогу мальчишка знает неплохо.

Стало быть, не раз и не два ею пользовался. Да и дыра не сама собой появилась.

— Долго — это сколько. Не гони так, никуда он не денется.

— А…

— Если так возится, то ты ему нужен. Поэтому давай, спокойно. Дорога незнакомая, не хватало, чтоб оступился и ногу сломал. Ты ж мало что видишь.

Кроме Метелькиных следов, что на этой дороге отпечатываются серыми пятнышками. Стало быть, наш дар и на такое способен? Главное, что Савка с полуслова понимает и ступает по этим пятнышкам. Так бежать не очень удобно и мы переходим на шаг.

Меня подмывает вовсе развернуть мальчишку, но…

— Четыре дня. Тебя не было четыре дня! — голос Савки делается плаксивым. — Я думал, что ты совсем не вернёшься…

— Вернулся же.

Сейчас.

Но может статься, что однажды не вернусь вовсе. И Савке придётся сказать. Потом… в другой раз. Мальчишка и без того весь на нервах, нечего добавлять.

А тропинка, Метелькой протоптанная, приводит к дороге. На ней полуразмытой громадиной виднеется грузовик. Мотор заглушили, но не так давно. Мы видим клубок яркой силы, скрытый под тонким покровом капота. При приюте тоже грузовик имелся, старый, но на ходу. Этот вроде как помощнее. Во всяком случае светится там, под капотом, он куда ярче.

— Долго возишься, — а водитель курит. И снова, вижу и его, и серый дым, который проникает в тело. Наглядно так тело пропитывает. Хоть сейчас на плакат, о вреде курения повествующий, лепи.

— Извините, — Метелька пригибается. — Долго… уговаривал. Вот.

Он оказывается за спиной Савки и подталкивает его к человеку.

Вот во что ты, парень, вляпаться успел?

— Какой-то он… дохлый, — мужик сплёвывает. И явно кривится, демонстрируя, что ожидал большего. И это его представление — а представление, потому что взгляд цепкий шкурой чуем — заставляет Метельку трястись.

— Он это, он, — заверяет тот. — Он умеет! Он мне сам показывал, какие иконки светятся…

— Достал?

— Не-а… они высоко. Без табурету не залезть. И увидят. И в церкви тоже. Лавки прикручены, а алтарь запирают.

Это что, Метелька приют ограбить планировал? Да ладно, приют. Церковь⁈

— Не кипиши, — осадил его мужик. И к Савке наклонился, обдав смесью перегара, пота и дешёвого курева. — А ты не кривись. Ишь ты… вправду барчук. Какой гладенький.

И за щёку ущипнул.

— Он тень сожрал! Я сам видел!

— Помолчи, — короткий приказ заставляет Метельку заткнуться. — А ты… давай, смотри.

Куда?

Впрочем, этот момент вскоре проясняется. Мужик ныряет в грузовик, чтобы вытащить из него коробку. Ну а содержимое её без всякого почтения высыпает на капот. Что-то даже скатывается, и Метелька поспешно ловит вещи, возвращая их в кучу.

— Чего тут с зарядом?

— Я не понимаю, — голос Савки звучит на редкость жалобно. И я понимаю, что он того и гляди расплачется. А это злит мужика. И Метелька, чувствуя злость, тычет в спину, шипит:

— Ты ж говорил, что иконы светятся! Стало быть видишь? Ищи вон, чего там у тебя светится.

Всё-таки задание формулировать надо понятнее. Хотя чего уж тут. Яснее некуда.

Мелочь.

Квадратики.

Какой-то кругляш на верёвке. Что-то похожее на пучок червей, перетянутых колечком. Кость… точно, кость. Вещи тусклые.

— Вот, — Савка вытаскивает квадратик, который кажется ярче прочих. — Этот… только слабо.

— А ещё?

— Ничего.

— А это вот? На, поглянь, — нам в руки суют кругляш, потом — червей, на ощупь оказавшихся кусками верёвки. — Это как?

— Никак, — Савка старается быть честным. И я его поддерживаю.

— Это ж верёвка висельника! Убийцы! — шипит Метелька и зарабатывает щелбан, но такой, для порядку, чтоб место своё знал.

— Всё равно, — Савка упрямо поджимает губы. — Пустая…

— Клади, — мужик кивает и снова лезет в машину. На сей раз вытаскивает штуковину, похожую на небольшую кастрюльку. И с ручками. От штуки исходит слабое свечение, причём из нижней её части. А сверху тоже что-то есть. И мужик водит этой кастрюлькой над разложенными вещами, глубокомысленно цокая языком. Вот на иконке, на которую указал Савка, устройство слабо пикнуло.

— Точно… пустое… — Метелька искренне удивлён. А вот мужик скорее доволен. Проверка удалась? — Это же ж верное средство… это же ж…

Небось, его клок.

Или купленный, или добытый немалыми усилиями и отданный для эксперимента. Потому и обидно, что оказался амулет барахлом. И что теперь Савка об этом знает.

— Хорошо… — мужик смахивает все вещи обратно в коробку, которую суёт Метельке с коротким приказом: — Верни на место. А теперь ещё кой-чего глянь. Не боись. Мы своих не обижаем…

Савка, может, и поверил бы.

Да и… не свой он.

И близко.

Теперь из кабины появляется сверток, который даже сквозь ткань излучает силу. И свёрток этот снова расстилают на капоте. Внутри нет той прежней россыпи.

Какой-то… кубик? Нет, скорее на шкатулку похоже, квадратную и высотой с палец. Грани гладкие, будто стеклянные. Нет, наощупь не определить.

Просто гладкие.

И рамочка… да, с сантиметр. Она тёмная. А то, что под этой рамочкой вот, светится. И ярко.

— Светится, — говорит Савка, убирая руку. — То, что внутри.

Мужик хмыкнул и коробку в сторону отодвинул. Следующий прямоугольник очень уж вида характерного. Да и под пальцами чувствую металл, расписанный чеканкой. Камни опять же.

Икона?

Скорее всего.

Металл тусклый, а вот там, под ним, под драгоценным облачением будто искорка бьется. Слабая-слабая. Ей тяжко под металлом.

— Освободить надо, — Савка озвучивает мои мысли. — Сам оклад, он пустой, но вот икона… или оклад освятить надо. Намолить? Не знаю. Может, тогда получится. Сил в иконе было много, но раньше, давно. А теперь почти повышли.

— Коллекционеры хреновы, — произносит мужик в сторону. — Оклад, стало быть…

А я понимаю, о чём он. Здесь иконы — не просто доски с ликами святых и позолотой. Здесь они и вправду имеют силу, ту, что принимают от людей. Батюшка Афанасий не зря каждые две недели меняет. Одни снимает, в храм убирая, а другие из храма достаёт.

Верно, там, в церкви, они и пропитываются верой ли, силой ли.

В общем, получают то, что способно защитить от теней. А вот в коллекции… если старая икона, редкая, но заперли там, где ни молитв, ни людей. Могла ли погаснуть?

Легко.

— На ещё…

Это что-то совсем маленькое, но до того яркое, что Савка убирает руки за спину и сам, без моей подсказки, головой трясёт.

— Это… не надо трогать.

Потому что свет яркий и какой-то злой. И главное, сам мужик держит хреновину за верёвочку, осторожненько так, кончиками пальцев. Стало быть, что-то да знает. Потому и ответу Савки не удивляется, но вытаскивает из кармана коробок, куда штуку и отправляет.

Ну а старый револьвер, тронутый ржавчиной, и какая-то статуэтка пусты.

— Молодец, — мужик доволен. Он раскладывает вещи по кучкам и те, на которые Савка указал, бережно оборачивает несколькими слоями ткани. И ткань особая, потому как свечение гаснет. Штука на верёвке — медальон или ладанка? — укладывается отдельно. А вот пустое — в коробку, которую Савке изначально выдали.

И на сей раз его уже не перепроверяют.

Интересно.

— На от, — мужик убирает всё и вытаскивает очередной пакет. — Ешь.

Куличи.

Не теплые, но мягкие, щедро посыпанные сахаром. И Савкин рот наполняется слюнями. Но у него хватает силы воли не набрасываться сразу.

— И вот еще, — мужик опускается на корточки. — Дар твой, парнишка, хороший… и в нашем деле полезный.

Это в том, в котором материальные ценности одних граждан перераспределяются в пользу других? И не с добровольного согласия.

— А потому подумай. Что тебя тут ждёт? Будешь сидеть, потом сплавят на фабрику…

Ложь.

— И загнёшься ты, как честный работяга. А вот у нас будешь уважаемым человеком…

Пока не повяжут.

Нет, я подробностей не знаю, но чуется, что не всё тут столь однозначно.

— А это, — он вытягивает что-то из нагрудного кармана и суёт Савке. — Это чтоб тебе думалось легче. Ты же…

Метельке достаётся щелбан.

— Чтоб приглядывал. Ясно? И узнаю, что хоть крошку отнять посмел, лично шею сверну… ну да, будет что, я свистну… лады?

— Лады, — Савка даже руку пожимает, гладкую такую, совершенно непролетарскую наощупь. И преисполняется чувства собственной значимости.

Вот дурень.

Обратно Метелька идёт неспешно, то и дело оглядываясь на Савку. И видно, что ему крепко случившееся не по вкусу, но…

— Поделись, — приказываю Савке.

И тот вцепляется в пакет, явно не слишком согласный. Калачей в нем пару штук. И Савка уже успел усвоить, что вкусная еда в приюте бывает не так и часто.

И заканчивается она быстро.

— Поделись, — повторяю. — Послушай… если сунешься с этим в приют, то обязательно кто-то заприметит. И донесёт. Хочешь объясняться?

Про то, что нам рано или поздно объясняться придётся, потому как вляпался Савка по самое не могу, я промолчал.

— А с Метелькой лучше дружить.

Дружбы не выйдет.

Но вот кой-чего узнать получится.

— Хочешь? — Савка косится на Метельку. — Угощайся.

— С чего такой добренький? — Метелька скалится и сплёвывает сквозь зубы, видом своим показывая, что не больно ему оно и надо.

— Просто… вкусные. Хочешь?

Иногда Савкина наивность нам на руку. И Метелька, убедившись, что Савка никак не претендует на главенство, руку тянет. И калач вытаскивает.

— Давай посидим, — Савка сам опускается в траву. — Хорошо… я никогда ночью не гулял.

В его глазах небо серое мутное, и луна в нём видится этакою круглою промоиной.

— Чего так? — Метелька вытаскивает что-то круглое и вцепляется зубами. — Мы в ночное ходили…

— Мамка не пускала. Боялась за меня.

Метелька плюхается рядом.

И на мгновенье они становятся теми, кем и являются — просто мальчишками. Сидят. Жуют. Запить нечем, вот и давятся.

— Как ты тут… — я подталкиваю Савке вопросы. Нет, подружиться вряд ли выйдет. Метелька другой. Он уже повидал всякого-разного и знает, что людям веры нет. — Оказался…

— А сам?

— Ну… сперва отец пропал. Потом мамка дом потеряла. И тоже померла.

— Что он, денег вам не оставил?

— Не знаю, — честно ответил Савка, пытаясь прожевать мягкую сдобу. — Мамка плакала всё… молилась… сперва не верила, что он вовсе… ну, на похороны-то нас не позвали.

— А из рода? Приезжал кто?

Савка задумался и вздохнул.

— Не знаю.

— Чтой-то ты ничего не знаешь.

— Так ведь… — Савка смутился. — Мамка за меня переживала вся… а так-то я… ну… в доме жил. С няньками. И с нею. Мы чаи пили. С пирогами вот. С плюшками. Потом сказки рассказывали всякие. И книги читать ещё приносили. Но мама не особо… которые по науке ещё, то ладно, или сказки, или жития святых, а другие прятала. Говорила, что от чтения голова болеть будет сильно. И вовсе лопнуть может. Или мозги из ушей потекут.

Мда.

Подозреваю, с образованием у этой чудесной женщины отношения были сложными. Зато понятно, отчего Савка такой… ребенок. Его таким сделали, заперев в одной комнате с мамкой, няньками и сказками.

— А нас батя порол, когда учиться отказывались… да и так… говорил, что без розги науки не бывает. И что вырастем — спасибо скажем. Мамку так просто лупил… ну и одного раза чего-то приложил, видать, крепко, она и слегла. Там и вовсе… отошла.

Метелька, уже не дожидаясь приглашения, сунул руку в пакет. И запоздало поинтересовался:

— Возьму?

— Бери, — Савка забрал последний пряник. — А сам где? Ну, отец твой…

— Да сдох… прорыв случился. Ну, не у нас, а рядом. И вроде зачистили скоро, но потом сказали, что это зараза выхлестнулась. Что там на местечковой мануфактурке чего-то не того сделали. То ли шкуры гнилые покупали, то ли артефакту ставили только для виду, которая заразу чистит. Дерьма и скопилось, а от него пошла гулять теневая чума. Многих выкосила… сперва малые померли, потом средний мой братец. А там батя слёг. Бредил… я один и остался.

Он руку стиснул в кулак.

— Синодники, как явились, то всё вроде и вычистили… вот… батина сестрица скоренько прилетела, хозяйствовать стала. Своих вон притянула. А что, дом ладный, скотинка тоже была. Скотину зараза не берёт. Сперва я за нею и ходил, да ей же ж мало. Решила всё прибрать к рукам, а меня сюда. И врёт всем, что в обучение отправила. На мастера.

Тоже вполне обыкновенная история.

— Ничего, — Метелька скалится в темноту и голос его дрожит от ненависти. — Вот выучусь и вернусь… пущу ей петуха да красного, чтоб знала, как сирот обижать.

И Савка замирает от ужаса. Рот приоткрыл, кусок булки из него вывалился и… и не понимает, как можно так. Для него эта ненависть дика.

Она пугает.

И Метелька тоже.

— Не трясись. Шучу, — тот спохватывается, что выболтал больше, чем надо бы. Только мы с Савкой понимаем, что он как раз не шутит.

И Метелька понимает, что мы понимаем.

Смотрит.

Момент тянется.

— Ты… — он всё-таки решается поверить. — Это… не болтай особо.

— Не буду, — пообещал Савка с превеликим облегчением. — Наверное, назад надо…

— Надо. А то и вправду… засиделись. Деньгами не свети. Вопросы появятся. И если узнаю, что княгине про наши дела стучать вздумал…

Он тычет кулаком под нос Савке.

— А она и вправду княгиня?

— А то, — Метелька встаёт первым. — Всамделишняя. И с даром…

— А как она тут?

— Как, как… обыкновенно. Связалась с этими… революцьёнерами, — он произносит слово важно. — Она-то целителем была, в госпитале работала. Там-то и столкнулась… пошла лечить. В народ, значится.

Уважаю.

— Мозырь сказывает, что даже лечебницу открыть собиралась, для простого люду… ты смотри, Княгиню крепко уважают, но… она не из наших.

Как и Савка.

Слушаем.

И подмечаем. Метелька к приюту идёт хоженою тропой. Стало быть, не раз и не два случалось ему сбегать. Днём ли, ночью — сложно сказать. Но вон, под ноги и не смотрит.

— Так вот… а любовник её оказался не просто так, а из бомбистов… вот и учинил… этот…

— Теракт?

— Ага. Он самый. Княгиня на приём его провела, к губернатору. А он там взял и бомбу рванул… в общем, двоих насмерть. И бомба теневою оказалась. Случился прорыв… много шуму было. Его-то взяли… судили. И Княгиню тоже. Потом ещё дознание началось. Синодники подключились. А от их Исповедников так вовсе ничего не скроешь. Мозги закрутят… короче, взяли многих. Целую эту…

— Ячейку? — повторил Савка мои слова.

— Во… её… и типог… граф…

— Типографию?

— Точно. И ещё эту, где бомбы делали… и аптекарей даже. Там всё Вильно перетрясли… ну и потом ещё суд. Этого, Княгининого полюбовника вздёрнули.

Вот почему меня не удивляет, что в этом мире до концепции гуманизма и отмены высшей меры не доросли?

— И ещё дюжину за ним. Другим каторга вышла, да такая, что вряд ли долго протянут… Княгиню же сюда сослали. Синод высочайше вступился.

И сделку предложил.

Пожалели молодую дурочку, которая за любовью и высокими идеалами жизнь просрала? Или воспользовались моментом. Крови-то на Евдокии Путятичне нет. А так — целитель, думаю, тоже птица редкая. И с образованием. И с умением.

— Вот и вышло поражение в правах. И сидит она туточки под рукой Синода. Уж пятнадцатый год как сидит.

Как по мне, вариант не из худших.

И о Синодниках многое говорит, заставляя задуматься.

— Но в наши дела она не полезет. У ней с Мозырем договорённость, это… как его…

— Перемирие?

— Ага. Мозырь в приютские дела не лезет. А она — в городские. Так что тебе от неё толку не будет.

Как посмотреть, как посмотреть.

— И вообще, Савка, — Метелька перебрался через забор и даже руку подал, Савке помогая. — Я думал, что ты чухонь дурная, а ты вроде как и ничего так… потому совет дам. Иди к Мозырю.

Зачем?

Хотя… чего это я.

— Он своих людей бережёт. Отсюда вытащит. Поселит в доме. Вон, поставит кого, чтоб помогал. И денег платить будет. Беречь станет…

— Я… — Савка сглотнул. — Я… п-подумаю.

— Думай, — разрешил Метелька. — Пока думай. Я понимаю, так оно-то боязно. Но вот честно, если б мне Мозырь предложил под руку пойти, я б ни на минуточку не засомневался…

Правда.

Вот только…

— Может, — дёрнулся было Савка, готовый согласиться с новым другом и порадовать того. Но я осадил:

— Не спеши. Сейчас пройдём и побеседуем…

Метелька постучал в дверь и так как-то хитро, явно выбивая заученный ритм. Фёдор открыл и, показалось, выдохнул с облегчением:

— Быстро ты сегодня.

— Да… так, познакомились, — Метелька вытащил что-то из кармана. — Просили передать с превеликою благодарностию.

Фёдор взял.

Подержал в руках… мелкое. Деньги? Скорее всего. Потом провёл рукой по груди и, наклонившись, сказал:

— От меня вот тоже передай. Аккуратней. Синод… никогда не уходит без добычи. А этот им интересный…

Про меня?

Метелька кивает с важным видом. И мы идём. Ночь. Тишина. Как в прошлый раз. Дверь приоткрыта. Видны в мути черные кровати. И слышно, как кто-то бормочет во сне. Окна, правда, заперты. Но мы всё одно идём, проверяем. И Метелька рядом.

Сопит в спину.

Но нет.

Заперты.

И спокойно. Почти… чувство такое, будто кто-то вот… был? В кровати? Рядом? Не знаю. Мы руками ощупываем и одеяло, и простынь. Но нет. Сухие. Только…

— Надо Тень выпустить, — говорю Савке и поворачиваюсь к Метельке спиной. Впрочем, тот уже на своем месте, крутится, пытаясь улечься. — Что-то тут не то.

А главное, понять, что именно — не получается.

Тень легко отзывается, стекая черной нитью на кровать. И я чувствую эхо удовольствия. Что бы ни было на постели, Тень это видит. И поглощает. Радостно. Жадно даже. По пятну её аж судорога проходит. А потом она сползает по ножке, вьётся дымкой, подбирая крупицы того… чего?

Хрен его знает.

Чего-то.

И добирается до порога, чтобы вернуться слегка разочарованною. След обрывается? Интересно, в эту кровати ложиться можно? Или…

Я опускаюсь.

Прислушиваюсь… и нет, не рискну.

— Вставай, — говорю Савке. — Надо Метельку поднять.

Тот ещё не спит.

— Чего? — он недоволен.

— Глянь, что с моей кроватью. Пожалуйста, — Савка вежливый.

— Да… барчук, ты…

— Если я сдохну, — отвечаю, продавливая страх Савки. — Тебя по головке не погладят.

И это правда, потому Метелька встаёт, нехотя идёт к кровати и щупает.

— Свежее бельё застелили, — говорит он. — Новое почти… ишь ты… ничего тут нет!

Сейчас, может, и нет. Но ведь было. И что-то не нашего мира, если Тень это увидела и сожрала. Кстати… если так, то её кормить надо, а то ведь издохнет странный наш питомец.

А он, как выяснилось, очень даже полезен.

— Ну… — Метелька сел на кровать. — Хочешь, поменяемся? На сегодня?

— Хочу, — отвечаю за Савку. А тот кривится. Ну да, свежее бельё пахло приятно, а у Метельки мятое, сбитое и, небось, не слишком чистое. Мытьё Метелька не слишком жаловал.

— Ну… тогда иди.

Метелька забирается в кровать и натягивает наше одеяло.

А нам достаётся место у стены. Хорошее место. Не рядом с окнами, скорее уж к печи ближе. Пусть пока не топили, но когда начнут, тепло будет.

— Ну, — говорю, когда Савка закрывает глаза. — Давай. Рассказывай.

— Я… — он пытается притвориться очень усталым, но я-то вижу, что усталость вполне обычная, да и тренировками кто-то, как посмотрю, себя не беспокоил. Ну да, устроил себе незапланированный выходной. — Просто… так получилось. Он сам подошёл.

В столовой.

Просто сел рядом, на вечно свободное место, и сказал:

— Здорово, барчук. Дело есть.

А Савка испугался и ответил:

— Какое?

Раньше Метелька с ним не заговаривал, только если поиздеваться ну или перед тем, как бить начать.

— Важное. Интерес к тебе есть. У людей серьёзных. Если не зассышь…

Савка поспешил заверить, что не зассыт.

И что он сам — серьёзнее некуда. И вообще, он теперь почти уже Охотник. Короче, балабол и бестолочь. Ну, это мой вывод. А Метелька зацепился.

Сумел.

И предложил свести Савку с человеком, который, если Савка ему понравится, заберет его из приюта и обеспечит расчудесную новую жизнь. Только сперва Савке надо будет показать, на что он способный.

Дальше просто.

Ночью Метелька вывел из приюта, ну… там я и сам видел.

Видел…

— Дурак ты, — говорю Савке. — Надо ж было так вляпаться…

А он обижается. Сопит. Ребенок… чтоб вас всех. Ребенок и есть. Причём по мозгам ему точно не тринадцать и даже не одиннадцать. И объяснять… объяснять придётся, потому что из этого дерьма так просто не выбраться.

— От тебя теперь так просто не отстанут, — говорю ему. — Сегодня — это так, проверка, на что годен.

И вот думай, что, может, стоило бы эту проверку не пройти?

С другой стороны, сомневаюсь, чтоб Савка сумел соврать. А теснить его всякий раз, когда проблема случается — это не выход. В общем, тот случай, когда всюду клин.

— Выяснили они, что видеть ты можешь. А стало быть, и полезен будешь.

— Это ж хорошо, — Савка ко мне прислушивается, хотя обида его тут же. — А может, вправду пойти… Метелька говорил, что они там свободно живут.

Да-да, развесёлая разбойничья вольница. Хорошая сказка, со времен ещё Робин-Гуда. Как сказал бы мой креативный директор — продавабельная, поскольку соответствует чаяниям населения. Что этому самому населению надо впаривать не товар, а идею. О благородных разбойниках, к примеру, которые с радостью приютят у себя сиротинушку, будут его беречь и заботиться. Самое смешное, что беречь и заботиться будут, это верно. Пока Савка им нужен. А как долго он будет нужен, другой вопрос?

— Мне вон и денег дали.

Отдельная головная боль. Куда их девать? Ладно, Метелька сам не отнимет, ему не велено. А вот другие? Даже не мелкое шакальё, а наставники там? Батюшка Афанасий? Зорянка? Эта, может, не возьмёт, но донесёт всенепременно.

Ладно, деньги спрячем, в той же конюшне можно.

Но…

— И дали, и дадут ещё. И не только денег.

Вот как объяснить ребёнку, который с диким упорством держится за свою наивность, что мир — дерьмо и люди в нём не лучше? И что всю эту разбойничью вольницу я видал, да что там, на собственной шкуре её ощутил.

— Пока ты к ним не придёшь. А там… там посадят тебя, Савка, в клетку. Поначалу, может, и золотую. Будут поить-кормить, а ты — работать… только дальше позолота-то облезет.

Потому что любые ресурсы рационализируются.

И зачем платить, когда можно заставить… к примеру, отрабатывать. Сперва вывернуть так, что Савка окажется виноватым. Подставу-то грамотную организовать не так и сложно. Потом долг повесят, заодно уж проценты, чтоб капали и с долгом этим рассчитаться не получилось.

И под эту вот марочку, расчёта с долгами, пахать заставят.

В лучшем случае.

В худшем… в худшем и на зелье какое подсадить могут. Главное, что сколько б оно ни длилось, а финал один — выжмут до капли, а потом свернут шею, чтоб не болтал.

Я отвлёкся от мыслей, чтобы с удивлением обнаружить, что Савка спит.

Нет…

Ну и для кого я тут мрачные перспективы обрисовываю?

Пороть тебя некому, Савелий Громов…

Вернуться не получается.

Я пытаюсь, а оно никак. И после нескольких попыток смиряюсь. Лежу. Слушаю темноту. Сопение. Бормотание. Мне вот спать совсем не хочется.

А лежать тоскливо.

Поднимать тело?

Мальчишке отдых нужен. Причём сейчас я очень ясно ощущаю это. Более того, тело становится почти моим со всеми вытекающими.

Мышцы ноют. Глухо. Тяжело. Как будто сорвал он. Хотя не скажу, что наши тренировки такие уж тяжёлые. Но выходит, что для него — да.

Почему?

Скудная еда? Или просто резкий переход от тихой жизни ко всему этому? Или та самая болезнь сказывается? А ведь может. Что я про мозговую горячку знаю помимо названия?

Ничего.

В голову только менингит приходит. Та ещё зараза, последствия которой могут долго аукаться. И не одной слепотой. Может Савкина детская наивность, его приступы же детских обид происходить от… задержки в развитии?

Дерьмо, если так.

Тело я выправить попытаюсь, хотя интенсивность тренировок надо будет убавить, не хватало ещё пацана загнать. Но мозги… мозги… даже не сами мозги. С памятью-то у него всё нормально, вон, гимны церковные на лету схватывает и писание цитировать способен мало хуже отца Афанасия.

Тогда что?

Не знаю.

Я не спец.

Ладно. Будем разбираться потихоньку. С телом проще всего. А вот голова…

Ещё и Метелька.

Заскрипела кровать где-то рядом, а там, внутри меня, что-то заскреблось. И щекотно так… может, и вправду тело занять? А что? Там, дома, я помираю. Тут… ну да, не наследный принц, но и не крестьянин. С даром опять же. Со способностями.

Я-то, в отличие от Савки, не пропаду.

Я и с Метелькой справлюсь, и с Мозырем или кто там. Главное, что сумею ситуацию к собственной выгоде развернуть. Путь-то один раз пройден, второй всяко легче будет. А без меня мальчишка всё одно не жилец. Его ведь можно даже не вытеснять полностью. Отвести в душе или там мозгах закуточек.

Пусть и живёт.

Что за…

Зуд стал почти невыносим, а я вдруг явственно понял, что мысли эти — не мои.

— Блажишь, сука? — тихо поинтересовался я и тень придавил. Так вот, мысленно, что ли. Главное, помогло. Морок отступил, даже удивительно стало, как не понял я, что это вот — чужое, наведённое.

А тварь заскулила.

И донеслось.

Голод.

Страх.

И готовность служить.

— Чем тебя кормить-то? — я разжимаю хватку и подталкиваю тень, позволяя ей выбраться. Чернильное пятно стекает с руки на пол и по нему, извиваясь, ползёт. К одной кровати… к другой.

А если она сожрёт кого?

Нет.

Капли.

Крупицы. Чужие эмоции… ага, под кроватью Прибытовского замирает надолго. А тот всё ворочается и стонет во сне, ворочается и стонет. Кошмары его мучают. И тень подбирает их, вытягивает, наливаясь силой. Главное, что и я эхо этой силы ощущаю.

Вот она наполняет меня.

И уходят, что боль, что ломота, да и в целом становится… легче? Интересно, так должно быть? Мало… как же мало информации. И главное, хрен поймёшь, где взять.

В библиотеке?

Библиотека при приюте имеется. Причём, как я понял, место весьма популярное, особенно среди тех, которые постарше. Сидят там подолгу. Учатся. Евдокия Путятична с кем-то там договорилась, что лучшие ученики получают направления в реальные училища.

А это шанс.

И те, кто поумнее, из кожи вон лезут, чтобы воспользоваться.

Только вот не с Савкиными глазами книжки читать.

Тень идёт дальше. Она мечется по комнате, собирая… осколки эмоций? Эманаций? Силы? Хрен его знает, чего, но возле нашей с Савкой кровати, на которой дрыхнет Метелька, она кружит особенно долго.

— След, — приказываю я. — Возьмёшь? Того, кто эту дрянь насыпал?

Тень, конечно, не собака. Разумнее. И повинуясь приказу, ползёт к двери. У неё и останавливается, долго что-то собирая с порога. Икона, висящая над дверью, ей не мешает.

Тоже странность.

За порогом коридор.

И в нём уже тень теряется. Я же чувствую, как натянулась струна, дрожит, и обратный отток сил начался. Вот… встать? Подойти?

Назад?

Скрипнула дверь.

И тень метнулась к стене, чтобы расползтись по ней. Ночью её и так хрен разглядишь. Шаги. Неспешные такие… Фёдор? Или кто-то из наставников? Кто там сегодня дежурить должен?

Выпавшие дни не позволяли посчитать.

Впрочем, эту шаркающую походку я узнал. Сергей Алексеевич. С ним мне пока встречаться не доводилось, поскольку занимался Сергей Алексеевич в основном со старшаками. С прочими же был отстранён и даже равнодушен.

Что я…

Возраст? Без понятия. Лиц Савка пока не видит. По ощущениям немолод. Неспешен. Голос у него сухой бесцветный. А вот ногу подволакивает. И ещё часто трость использует. Но сейчас он шёл без неё.

— Сергей Алексеевич? — Фёдор подтвердил догадку. — Не спится?

— Есть такое, Фёдор, — теперь голос звучал иначе. Слегка человечней, что ли. — Не спится. Чувство такое… нехорошее вот.

— Так ведь… луна полная.

— Твоя правда… твоя… всё спокойно?

— А то… фонари он горят, можете сами проверить.

— Проверю, — согласился Сергей Алексеевич. — И фонари, и окна… там дверь вроде скрипела?

— Не могла. Запирал я.

— Может, выходил кто?

— Кто ж мимо меня пройдёт-то? — Фёдор сумел разыграть удивление. — Не, все спокойные… лежат.

— И Охотник наш?

— Та тю… какой из него Охотник.

— А Евдокия сказывала, что сила у мальца есть. Будешь?

— Не откажусь, ваше благородие… спасибо. Хороший табак ныне дорог… сила-то есть, это да… но вы ж знаете, что одною силой жив не будешь. Характера в нём нету. Слабый какой-то. Малохольный.

— Но крухаря одолел.

— Чудом, не иначе… так-то да… я вот грешным делом тоже…

В темноте разносились не только звуки, но и запахи. Дымом потянуло в приоткрытую дверь. И да, о вреде табака тут или не знали, или плевать на то хотели.

— А потом пригляделся к пареньку… и понял, что не жилец он.

Даже так?

— Даже так? — повторил мои мысли Сергей Алексеевич. Вслух повторил.

— Я-то, может, и без даров, только… сами понимаете. Иным дар не на пользу… и этот из таких от… он вот как дерево чуется, поточённое. Снаружи вроде крепкое, а пальцем ткни посильней и хрустнет.

— Да ты поэт, Фёдор.

А ещё понять бы, правду говоришь или на ходу придумываешь. И если второе, то… зачем? Не затем ли, что с мальчишкой болезнь случиться должна? А там, глядишь, и помрёт он.

Или…

Если с Мозырем Фёдор связан — а что связан, в том сомнений нет — то болезнь эта будет хорошим предлогом мальца списать. А что, болел, слабым был и помер… и тело схоронили. Где тут хоронят-то? Тем временем и переправить можно.

В город.

Под руку Мозыря. Заодно и Савке счёт выкатят за спасение от системы. Главное, что сам Савка на это точно купится.

— Евдокии сказать надобно, — Сергей Алексеевич закашлялся. — От же ж… курить бросить бы.

— А оно никак?

— Твоя правда, что никак… но сказать надо бы… пусть бы пригляделась.

— Так… глядела недавно. Оно же ж иные болезни не от тела идут, а от души…

И вот что-то подсказывает, что теперь, даже если Савка согласия на авантюру это не даст, то и без согласия обойдутся. Другой вопрос, почему просто не устроить побег? Вон, как сегодня?

Или тогда сбежавших искать будут?

Синод вот.

Громовы, если вдруг вспомнят? Да и мало ли… а с больных да мёртвых какой спрос?

Или это у меня уже паранойя? Больно сложная затея. И кого ради? Мальчишки? И вот выходит, что или я чего-то не знаю, или не до конца понимаю Савкину ценность.

Или всё-таки паранойя.

— Ты… Фёдор, гляди. Не заигрывайся, — Сергей Анатольевич говорил сипло. — Я-то, конечно, в дела твои лезть не собираюсь. Оно понятно, что рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше.

Он снова кашлянул, трубно и тяжко.

Аккурат как я, там.

— Каждый свой интерес блюдёт… только вот Синод, ежели вдруг, не поглядит ни на заслуги твои боевые, ни на то, что годы тут верой и правдой…

— Да при чём тут…

— При том, Фёдор. При том… с кем другим и заговаривать бы не стал, только я тебя помню. И как воевал. И как молодых учил. И что не обижал никого зазря. Потому и не лез в твои дела, хотя они мне крепко не по нраву.

— Сергей Алексеевич… я же ж…

— Завязался со швалью городской. Не ты первый, не ты последний. Но одно дело, Фёдор, отвернуться, когда просят, и совсем другое — деятельно участвовать. В Уложении и статья такая есть. Отдельная. За деятельное участие.

Почитать бы его. Чувствую, очень полезная штука, это Уложение.

— Что они просили? Мальца притравить?

— Да вы что! — вот теперь Фёдор возмутился искренне. — Я ж… не дурак. Она же ж враз почует.

— Вот хоть это понимаешь.

— Так-то… приглядеть… ну и не мешаться…

Прессовать станут.

Логично.

С одной стороны злые сверстники, которые стаей начнут Савку травить всячески, а с другой — добрый Метелька и за ним — Мозырь, способные помочь и защитить.

Типичная схема.

Классическая, если можно так выразиться.

— Ну и так-то… шепнуть Зорьке, что пацан квёлый… плачет, ссыться… и так-то.

— Понятно.

— И… чего делать?

— Думать, — ответил Сергей Алексеевич. — Думать, Фёдор… к примеру о том, что Синодники думать тоже умеют. И что не бывало такого, чтоб дознаватель приезжал чайку попить да помолиться…

И вот тут наши с Сергеем Алексеевичем мысли снова сошлись.

— Так… это…

— Спать иди, — посоветовал наставник и, вздохнув, добавил: — А всё одно как-то оно неспокойно, что ли.

Неприятностей я ждал прямо с утра.

Но ничего.

Привычная тишина столовой. Зорька, которая сама таскает огроменные корзины, и уже настолько доверяет Савке, что делится с ним горбушкой хлеба. И Савка не отказывается.

Тарелки расставляем быстро.

И так же быстро разносим стаканы с чаем, который Зорька наливает из ведра. Каша сегодня пригорела больше обычного, но желающих пожаловаться не нашлось. Зато к хлебу масла выдали.

Зорька…

Да обычная баба.

Мы с Савкой смотрели старательно. Щурились и так, и этак, но ничего особенного, отличающего Зорьку от обычных людей, не выглядели.

С остальными не лучше.

Евдокия Путятична в сумеречном зрении светилась и ярко, что звезда. Антон Павлович, который вдруг словно позабыл и о своем намерении нас придушить, и вовсе о существовании, тоже светился, но пятнами, как звезда, но тусклая и лишаём побитая. Слегка поблескивали наставники, каждый на свой манер. И я сделал вывод, что искры дара в них были, но слабые.

А вот Фёдор, Зорька и, как ни странно, батюшка Афанасий, были уныло-серы. Странно, потому как иконы, которые батюшка приносил, сияли ярко.

Как так получается?

В общем… информации не хватало. И в размышлениях о том, где получить её, потому как чуялось, что без этой самой информации мы только больше в местные реалии вляпаемся, и прошло утро, а там и половина дня.

Ныне работать нас отправили на конюшню.

Тоже мир странный. С одной стороны автомобили в нём есть, такие громкие и воняющие бензином — до мысли о необходимости беречь экологию здесь ещё не дошли — с другой, лошадей тоже хватало. На подводах в приют привозили мясо и хлеб, мешки с мукой ли, крупами. На других — выделанные шкуры, которые тут же, в приютских мастерских, кроились и сшивались, правда, старшаками. И подозреваю вовсе не от жалости и желания детский труд облегчить, но из опасений, что младшие шкуры скорее попортят.

Что шили — не знаю.

Знаю, что тех, кого считали подходящими для работы, прикрепляли к мастерским. Причем тут были не только кожевенные. Что-то плели, вывязывали, в общем, зарабатывали трудом на хлеб насущный, как оно и положено. А вот тех, кто для мастерских по каким-то причинам был негоден, оставляли чистить хлева, конюшни или птичники, кормить, ворошить сено, полоть огороды… работы хватало.

На конюшнях нам нравилось.

И пусть лошадей в дневное время забирали, но пахло там по-особому. Да и работа, пусть муторная, но не сказать, чтоб сильно тяжёлая. Дерьмо убрать. Старое сено смести. Свежее положить, да так, чтоб копытам мягко было, чтоб не сбивались они или гниль какая не пошла.

Это уже Савка пояснил.

Коней он любил. И даже пару раз приносил Вихратке, самому старому из приютских, хлебные корки. А я тогда понимать начал, почему Ленка коня захотела.

Кони… они лучше людей.

Особенно вот этих, что крадучись, оглядываясь — сразу видно становилось, что не с добром идут — вошли в распахнутые ворота.

Старшаки.

Двое.

Один перегородил выход из стойла. Второй держится в стороне чуть. Высматривает, нет ли наставника или не прогуливается ли батюшка Афанасий. Имелась у него такая привычка, приглядывать, чтоб вверенные заботам его сироты не грешили безделием.

— Эй ты…

Голос незнакомый.

Хотя чего уж тут. Народу в приюте хватает, да и старшие обычно наособицу держатся.

— Подойди.

Савка застыл.

И сердце заколотилось быстро-быстро.

Бежать… некуда. Да и не побегаешь долго. Драться? Ладно, я бы дрался. Тот я, прежний, которому плевать было и на разницу в силе, и в росте, и вообще на всё-то. С ним поэтому и боялись связываться.

А вот Савка…

Савка не готов драться. И не в слабости дело. Во внутреннем страхе. В дрожи этой.

— Пустишь? — спрашиваю. И Савка с какой-то радостью отодвигается в сторону.

Да уж… тело такое себе. Неповоротливое. И мышцы всё ещё болят. И главное, ощущение, что двигаешься в воде. Но подхожу. Сжимаю в руках метлу, потому как другого оружия тут нет.

— Ты чё, мелкий, совсем страх потерял? — вопрос старшак подкрепил затрещиной. — Кланяйся, давай.

— В жопу иди, — отвечаю.

А смысл?

Они пришли сюда, чтобы побить и унизить. Значит, как ни изворачивайся, побьют и унизят. Ну или попытаются. Савка внутри вовсе затих. А вот шёпот тени слышен явно.

Она готова помочь.

Сожрать этого наглеца. И второго тоже…

Э нет, одно дело приютская драка. Не думаю, что такое уж из ряда вон выходящее событие, и совсем другое два трупа без видимых следов смерти и Савка рядом.

А потому я вздохнул, вцепился в метлу да и, наклонив её, впечатал изо всех сил в живот старшака. А когда тот, охнув — не ожидал, скотина — согнулся, то и по затылку добавил. Руку прострелила болью, но рухнувшее под ноги тело того стоило.

Удар с ноги в голову опрокинул его на бок. И следующий пинок добил.

Надеюсь, не до смерти.

Хотя… не пугает.

— Ты что творишь! — взвизгнул второй, ломанувшись навстречу. И метла… фехтовать я не обучен, но тут она будто сама извернулась, словно тело вспомнило, выхватило какое-то единожды заученное движение, в прошлом позабытое за ненадобностью. И древко метлы вошло ровно в солнечное сплетение.

А добить я уже добил.

И не отказал себе в удовольствии добавить пару пинков под рёбра.

— Т-ты… т-ты п-шалеешь, — парень корчился на полу, захлёбываясь слюной. — Т-ты не п-нимаешь…

— Это ты не понимаешь, — я наступил ему на шею, чуть придавив горло. — Вы ж мясо…

Это не для него.

Для Савки.

— Обыкновенное тупое мясо… исполняете приказы. На большее мозгов не хватает. Но думаете, что бога за яйца ухватили. Знаешь, я ведь тебя и прибить могу. Вот… скажем… возьму камушек.

Я наклонился и, пошарив в соломе, вытащил обломок кирпича, которым дверь денника подпирали.

— И тюкну тебя в висок… сюда вот, — я аккуратно обозначил место удара, одним лишь прикосновением.

Парень затих. Кажется, он и дышать стал через раз.

— А потом камушек положу и скажу, что ты сам ударился. И все эту байку сожрут и не поморщатся.

Боится.

У страха особый запах. И тень внутри оживает, царапается. Ей хочется попробовать этот страх. Она готова поглотить и его, и самого парня, всю его пованивающую уже душонку. Тени и вправду чуют… нехорошее. А на нём, оказывается, прилично всякого.

— А знаешь, почему? Потому что я нужен. Не только Мозырю нужен. Но и ему, если вас, придурков, послал.

— Откуда ты… с чего-ты.

— Я не тупой, — говорю, глядя в глаза. Ну, надеюсь, что в глаза, потому как Савкиным зрением взгляд уловить не выходит. — Я понимаю, что и к чему… почему вам вот прежде до меня дела не было, а тут вдруг появилась. Велели, стало быть, побить, а потом и защитить.

Это снова для Савки.

Пусть наглядно увидит, как подобные дела делаются.

— Так вот, передай следующее. Если Мозырь хочет со мной дела вести, то пусть делает это чисто. А нет… к Синодникам пойду. Или вон к княгине. Баила, что мной многие уже интересовались. Охотники не одному Мозырю нужны.

Камушек я положил на грудь лежащему.

И поднялся.

— И ещё… если в вашу дурную голову придёт мысль отомстить.

А она придёт.

Это пока им страшно и непонятно, а потому страшно вдвойне, но потом они успокоятся и решат, что мне просто повезло. Что это неправильно, когда тощий малолетка бьёт тех, кто его старше и умнее.

— Так вот… побить меня вы побьете. Но не убьете. Побоитесь, потому что я Мозырю и вправду нужен. И я как-нибудь да перетерплю… но потом найду вас и удавлю. По одиночке.

Не то.

Не поверят? Или, если поверят, решат, что как-нибудь да справятся. Надо иначе… чем?

В голове мелькнула иная мысль.

— А может… может… даже не сам удавлю. Может, просто окошко у вашей кровати приоткрою. И слово шепну. Волшебное.

А вот теперь страх стал таким, что Тень просто потянулась к нему, жадно впитывая. Надо же… угадал.

— Охотники ведь не только убивать теней способны.

Пальцем в небо.

Но снова угадал, судя по тому, как старшак заелозил, задышал быстро и сипло.

— Ты… ты не посмеешь… ты…

— А не проверяй, — сказал я и руку протянул. — Вставай, давай, пока не пришёл кто…да не бойся, не трону.

Это я поспешил. Стоило прикоснуться, и его страх, приправленный ещё чем-то, потёк сквозь кожу, в пальцы, в тень, будто это прикосновение изрядно облегчило ей работу.

— Х-холодно, — чуть заикаясь, произнёс парень. А я мысленно выметерился и велел тени отступить.

— Это просто нервное. И от удара. Сосуды перемкнуло, вот руку и сводит.

Так себе объяснение, но он кивает.

И встаёт.

И смотрит… вот прям чувствую, как в башке его мысли ворочаются. Он крупнее Савки. И сильнее. И хватит одного удара, чтоб вырубить. Но… стою.

Смотрю.

Улыбаюсь. Без тени страха. С ожиданием.

— Лёнь, ты чего… — второй выползает из денника, держась за бочину. — Лёнь…

— Не, я на это не подписывался, — Лёнька трясёт башкой. — Я…

— Что тут происходит? — голос батюшки Афанасия заставляет тень прятаться, а нас троих вжимать головы в плечи.

— Ничего! — я отмираю первым. — Мне тут пришли помочь… говорят, что беспокоятся. Что я слабый, вот из христианского милосердия и…

Батюшка Афанасий слишком долго при приюте, чтобы этою лапшой обмануться. И идёт неспешно. И думаю, следы нашей драки от него не укрылись. Меня он разглядывает пристально. Потом этих двоих.

— Помочь, — произносит протяжно. — И с чего вдруг?

— Так это… — голос Лёньки звучит виновато. — Он же ж вон мелкий. И хворал ещё. И слыхал, как дядько Фёдор жалился, что болезный очень. Вот и подумали с Дышкой, что это правильно будет, сподмогчи.

— По-божески, — спешно добавил Дышка. — Вы ж сами намедни сказывали, что помощью ближнему душу спасти можно.

И крестится.

Широко, старательно. А Лёнька за ним повторяет.

— Что ж… ваша правда, — батюшка Афанасий ни на мгновенье не поверил, но поскольку все трое мы с виду живы и даже целы, то и причин вмешиваться у него нет. — Тогда не буду мешать, чада. Работайте… благословляю.

И благословил.

От же ж…

Раньше оно как-то… безболезненно проходило. А тут будто плетью горячей поперек спины переехали. Я чуть не застонал от неожиданности. Но вместо этого сцепил зубы и пробормотал:

— Спасибо вам, батюшка… большое человеческое.

— Обращайся, чадо.

Вот сдаётся мне, понял он распрекрасно всё.

Издевается.

Сволочь.

И… и почему он всё одно серый? Как эти двое? Сил нет. Дара нет. А вот поди ж ты…

— Спасибо, — Лёнька первым руку сунул. — Ты это… аккуратней… мы-то скажем слово, но сам понимаешь…

— Не вы одни выслужиться хотите?

— Да как сказать… слушок пошёл, что тебя придавить надо. Чтоб сговорчивей был… нет, так-то калечить никто не станет, но постараются…

— Мозырь?

— Не знаю… кто ж скажет. Только нам вот сегодня в мастерских послабление вышло. Сам мастер отдыхать отправил. Типа, бледно выглядим… ага… когда той неделей животами маялись так, что едва стоять могли, только наорал, что мы это… мухлюем. А тут вот.

Дерьмо.

И что тут ещё скажешь.

— Валите, — я прислонился спиной к столбу.

— Не-а… — Лёнька мотнул головой. — Тут уж это… Афанасий наш… точно будет там, снаружи. Так что давай и вправду поможем. Тут и работы-то осталось начать да кончить.

— Лёнь… — потянул Дышка. — А…

— Бэ… бери вон метёлку. А ты, малой, куда-нить отойди. И это… — Лёнька поскреб подбородок. — Аккуратней там.

Не знаю, сон ли это был или ещё что, но я тоже увидел маму.

Столько лет не вспоминал.

Да ладно, её не стало, когда я совсем сопляком был, а потому и память моя о ней была отрывочной. Помнил запахи. Кухоньку какую-то, в которой не развернуться. Голос её, напевающий что-то. Запах молока и каши.

Помнил руки, которые слегка красноватые и шершавые, но всё равно самые волшебные руки.

Помнил…

Фотка у меня была, где я, Савка, в шортиках и рубашке стою рядом с женщиной… красивой? Хрен его знает. Главное, что фотку эту я хранил.

Только не сохранил.

А теперь вот резко так. Возвращение. Отмечаю его по запахам, открывать глаза лениво. Писк приборов. Ощущение пустоты и той же, вытащенной от Савки, безнадёги.

И потом вдруг резко — санки.

Деревянные. Каждая дощечка в свой цвет покрашена. Красный и зеленый. А самая крайняя — синяя. Потому что отломалась, но дядя Сеня, который в гости заглядывал, новую приладил. И теперь на санках снова можно ездить. Только сперва мама кладёт одеяло. И спинку проверяет несколько раз.

А потом уже вывозит санки во двор и помогает сесть.

На мне какая-то тяжеленная шуба, в которой не повернуться, и перехвачена ко всему платком серым, крест-накрест на груди. И я пыхчу, ворчу, а мама смеётся.

— Медвежонок, — говорит она. И усаживает. А сама берется за веревку и тянет, сперва осторожно, потому как санки проваливаются в снег, но потом мы выходим на утоптанную тропинку и она прибавляет шаг. Быстро.

И ещё быстрее.

И мы летим. Вдвоём. К горке. А потом уже я сжимаю обындевевшую верёвку и лечу с горки один. Санки переворачиваются, но так даже лучше. Писк. Визг. Крики какие-то… там мы не одни. Мама ловит, помогая выбраться из пушистого сугроба:

— Не замёрз?

Лицо у нее красивое. И сама она — лучшая.

Я мотаю головой.

— Ещё!

И мы вдвоём тянем санки в гору. А потом в голову мою приходит замечательная мысль:

— Садись, — говорю я ей. — Покатаю…

И она, уже наверху, садится. А я пробую сдвинуть санки с места, и снова пыхчу, на сей раз от понимания, что сил не хватит.

Злюсь.

А мама встаёт.

— Вырастешь, — говорит она. — Обязательно покатаешь!

И я вцепляюсь в эту мысль: вырасту и покатаю…

Твою ж…

Почему так? Тоской заразился? Она, дрянь, такая вот, заразная, куда там чуме. И хочется выть или орать, не от боли, а от того, что душа цепенеет. Теперь я чувствую её, отдельную от тела. Но вместо крика просто лежу, вперившись взглядом в потолок.

Думаю.

Надо… надо думать о деле.

Каком?

Здесь у меня всё или почти всё. А там… там Савке без психолога не выбраться. Такие мысли сами по себе не появляются. И сами по себе не уходят. Значит… значит, нужно как-то… что-то…

К Евдокии?

Она самая адекватная.

И рассказывать. Про Метельку. Мозыря… дерьмо, надежда, что Савка и вправду ценен… если я сдохну, он недолго проживёт. Он просто не хочет бороться.

Есть такие люди.

Или мамину смерть не пережил?

Я ведь… я ведь похорон и не помню. Помню больничке, в которой оказался. И что остригли налысо. И я всё ждал, когда же мама придёт. Пока кто-то из санитарок не рассказал правду. А я… я не поверил. Орал, что придумала она, что… даже с кулаками бросился, не зная, что ещё делать со страхом и гневом, которые смешались, спаялись воедино.

И потом не верил. Всё ждал.

И когда в приют угодил. И когда к папане моему меня повели. Работница была молодой, еще не задубела, вот и решила в нём совесть с ответственностью пробудить, меня перед ним поставивши. Или, может, жалость… я всё равно ждал маму. И ожидание переродилось в злость.

Но ведь и в тоску могло бы?

В понимание бессмысленности всего и вся?

Нет, в чужих мозгах так просто не разберешься. Но надо… надо будет что-то делать.

С этой мыслью я и отключился.

Странно, сон был спокойным, хотя в нём я отдавал отчёт, что это именно сон. Мелькали картинки, сменяя друг друга. Я даже не успевал понять, о чём они. Да и не больно пытался. Главное, проснулся я уже от голосов.

— … так разбудите его! — братец мой сорвался на визг. — Это совершеннейший беспредел…

— Где? — мне стало так интересно, что я и сам проснулся.

— Вот! А вы говорите, спит! — Викуша простёр руку, указывая на меня.

— Спал, — бормочу. — Пока ты не явился. Чего орёшь?

— Ты, Громов, окончательно сбрендил…

— Неправда, — я давлю зевок, обнаруживая, что клокотание в груди никуда не исчезло, а трубок и всякой хрени стало даже побольше, но мне это не мешает. И боли нет. — Меня недавно психиатры осматривали. И справка есть.

Викуша красный.

И злой.

Надо же, он умеет злиться.

— А тебе бы сердечко проверить, — советую совершенно искренне. — Как бы чего не приключилось. Вон, рожа пунцовая.

— Ты меня доконаешь… — он хватается рукой за грудь и медсестричка привстаёт. Снова незнакомая. Ну да и ладно.

— Садись, — говорю. — Водички вон попей. Очень помогает успокоится. И рассказывай, что у вас там приключилась.

Странно, но сейчас Викуша почти не вызывал во мне эмоций, кроме, пожалуй, удивления, что он и вправду мне родня.

Наполовину.

Что отец у нас общий. А он… он в мать пошёл. Наверное. Как и я. Просто матери разные. И мы тоже разные.

Отказываться Викуша не отказывается. Падает в кресло и со стоном вытягивает ноги.

— Твои люди избили моего сына!

— Да?

Это я что-то пропустил по ходу.

— Погоди… — я щёлкаю пальцами. — Этого, который Тимохи папаша?

— Отец! — возмущённо поправляет Викуша, но возмущение слегка наигранным кажется. — Да… он в больнице! С сотрясением мозга! И поверь, я это дело так не оставлю.

Точно пропустил.

— Впервые слышу. А за что?

Люди у меня, конечно, своеобразные, но вполне адекватные. Просто так бить не станут.

— Я… — Викуша вытаскивает из кармана склянку с таблетками, одну из которых суёт под язык. А ведь он тоже немолод и давно немолод. — Я это так не оставлю…

— Викентий, — для разнообразия называю его полным именем. — Ты вот яснее излагай. А то ни хрена не понятно.

— Он хотел… забрать мальчика… он имеет право… как отец… а то Тимофей постоянно предоставлен себе… она его бросает… с этими работами. С кем, спрашивается? С такой же… проституткой…

— Чего⁈

— А ты не знал? Эта милая девочка массажем подрабатывает!

— Так ты загнул, массаж, он разный бывает.

— Ага… ты мне рассказывай, какой он бывает… где массаж, там и проституция! И мой внук… вынужден расти в ужасающей обстановке разврата…

— Викуш, — перебиваю его, чувствуя острое желание дать в глаз. — Ты как-то раньше не особо переживал, где он там растёт. Аль ошибаюсь?

Молчание.

Сопение. И губа нижняя вперёд выдвигается. А я думаю, что это всё-таки важно, видеть людей, выражение их лиц. Самих их. И потому пристально, как никогда прежде, вглядываюсь в лицо братца.

Всё таки должно быть между нами сходство.

Хоть капля.

А лицо неприятное. Какое-то помятое, что ли, будто лепили его наспех, отсюда и кривоватая, пусть даже никогда её не ломали, переносица. И брови эти выдающиеся, слегка нависающие. Капризный чуть скошенный подбородок.

— Я не знал.

— А врать нехорошо, — отвечаю. — Нехорошо врать умирающим…

— Ты ещё нас всех переживёшь, — бурчит Викентий и вытаскивает платочек. — Я просто не лез в их дела… сами разберутся.

— Вот и разбирались бы сами и дальше.

— Мой сын в больнице!

— Жить будет?

— Будет. Но сотрясение — это серьёзно! Это… это недопустимо… и в конце концов, он имеет на ребенка такие же права.

— Что-то, — говорю, — поздно твой засранец о правах вспомнил. А уж об обязанностях, думаю, и вовсе не помышлял. Какой у него там долг по алиментам?

— Это… это не имеет значения!

— Ещё как имеет… чтоб предъявы кидать, сперва за собой дерьмо убрать нужно.

— Господи, ты же можешь разговаривать нормально! А не на этом своём блатном…

— Блатным я никогда не был.

Чистая правда.

Дядька Матвей воров крепко недолюбливал. И ведь главное, как-то у него получилось эту свою нелюбовь нам передать, а заодно чудесным образом втемяшить в головы, что мы — это не они. Хотя теперь понимаю, что разницы между нами вот никакой совершенно.

Но воров не люблю.

Чисто по старой памяти.

— Не важно… — Викуша как всегда отмахивается от того, чего не понимает и не желает понимать. — Главное, знай, мы будем подавать в суд! На определение место жительства ребенка с отцом!

— С тем отцом, который запёр мальца сюда и бросил его? Хрен знает с кем? А если б я окочурился в тот момент, каково бы мальчишке было? — вот теперь во мне просыпается злость. А ещё понимаю, что ею одною и был жив. Что она меня заставляла идти вперёд и выталкивала, вытаскивала из дерьма. Чтобы вогнать в другое. — Но вам же ж не важно. И не он вам нужен… решили, что я ему денег оставлю?

Тонкие губы Викуши поджимаются, а подбородок…

— Нам не нужны твои деньги!

Ну да. А я почти поверил.

— Он постоянно один… эта женщина работает, работает…

— И работает.

Моя мать тоже на работе пропадала.

— Она не занимается ребенком!

— Может, потому что некогда? Не думал, Викуша? Может, ей приходится впахивать, потому что твой гнойный сынок жмёт алименты, не говоря уже просто о том, чтоб ребенка содержать.

— Она разрушила семью!

— Ага… взяла и… погуливал? Вот прям как наш папаша, да? Только в отличие от твоей мамочки и моей, эта терпеть не стала. И ушла.

— Сама виновата…

— Дурак ты, Викуша. И сын у тебя дерьмо. Внук вот хороший мальчонка, но вам отдай, вы ж его испоганите, — мне надоедает этот разговор.

— Суд будет на нашей стороне. У неё нет жилья. Её доходы не сопоставимы…

— С доходами придурка, у которого нет денег на алименты? Что он там получает? На твоей фирмочке на четверть ставки работает, бедолажечка? А ты ему рисуешь зарплату… что? У меня свои источники.

И то, что я прикован к постели, ещё не значит, что я ничего знать не буду.

— С квартирой мы вопрос решим. А вздумаете нервы им тратить, я, Викуша, вспомню славные былые годы… — и в глаза ему смотрю. Глаза у Викуши блёклые, как у старой рыбины. И в них видится что-то такое, донельзя отвратительное.

И я скалюсь.

— Сейчас, конечно, не девяностые, но связи же… связи не тухнут… и исчезнет твой сынок со своими претензиями вместе. Знаешь, сколько народу до сих пор исчезает? Вот бесследно? Конечно, не как тогда, но тоже прилично. Так что подумайте, надо ли оно вам?

— Ты… ты… — он опять тянется к груди. — Да как ты…

— Вали, Викуша… и донеси до своего ублюдка, что больничка — это так, намёки… и что лучше бы им внять. Так оно… проще будет. Для всех.

Викуша и уходит.

А я пытаюсь вернуться. Туда. К Савке. И не отпускает беспокойство, страх, что эту его тоску словами не отгонишь, и что она Савку сожрёт, что ничего-то я не сделаю…

На конюшне было спокойно. Старый мерин, оставленный в стойле, тихо вздыхал да гонял мух.

— Тут это, — Метелька взялся за метлу и даже пару раз махнул ею по земле. — Дело такое. Надо будет в город сходить, глянуть на одно… Место.

— Какое? — Савке достались кривоватые грабли. Вообще в конюшне было довольно чисто, а потому отправку нас сюда можно было считать своеобразным отпуском.

— Да так… Ничего сложного. Ну, я так мыслю. Тут до города близехонько, за пару часов обернёмся. Да и Мозырь на тебя поглядеть хотел…

В этом дело, а не в каком-то доме. Или и в доме тоже?

— Зачем? — в Савке пробудился слабый интерес.

— Так… Думаю, предложит чего. Ну и покажет, как оно жить…

Показать-то покажет, но… Не вышло бы, что этот поход в один конец.

— Ты ж сам с ним поговорить хотел. Нет? — голос Метельки сделался вкрадчивым. — Вот и интересно стало ему, кто ж такой борзый-то…

Савка застыл и… сам спрятался, оставляя меня с Метелькой. Твою же ж в душу мать. Нет, поговорить мне не сложно, но он же ж сам должен учиться.

Но и дёргать, выдавливая, страшно.

А вдруг да перетяну.

Вдруг вернется та самая, глухая, тоска?

— Гарантии, — спрашиваю, — твой Мозырь даст? Что отпустит, ежели не договоримся? А то же ж дело такое. Пойти просто. Вернуться как?

И Метелька отшатнулся вдруг.

— Ну ты и странный, — хихикнул он нервно. — То барчук барчуком, то глянешь так, что прям внутрях холодеет.

— Гарантии. Иначе с места не сдвинусь.

— А не боишься, что сдвинут? Ежели Мозырю нужда случится, он вон Федьке на лапу даст, и тот тебя самолично вынесет. Вместе с кроватью.

Что и требовалось доказать. Нет, подозревать, я подозревал, но вот теперь и убедился. Но не отворачиваясь. Смотрю. Улыбаюсь. И надеюсь, что вид в достаточной мере спокойный, чтобы Метельку проняло.

— Гарантии. Что разговор и только. И я решу, что и как дальше.

— Слово, — выдавливает Метелька. — Слово даст. Устроит?

Киваю.

Я, конечно, не настолько наивен, чтобы верить, что это слово чего-то да стоит. Не тот Савка человек, не из своих, перед которыми слово держать станут. Но…

Варианты?

Уйти в отказ?

С них и вправду станется Ставку из приюта вытащить в принудительном порядке. А надежда на то, что Евдокия Путятична или Синод защитят, слабая. Но и подчиниться без торга будет неправильно. Подчиняются слабые. А со слабыми никто не разговаривает. Слабых прогибают и ставят в стойло, как этого вот мерина.

— Как пойдём?

— Так… — Метелька выдохнул с немалым облегчением. — Смотри… тут сперва эти приедут. Будет концерт там. Представление.

— Какое?

— А хрен его знает. Но слыхал, как Антон Павлович Княгиню обхаживал, что, мол, надобно театру показать и у ней вкус и знания имеются. Что типа благородная. Так что, гадать нечего, устроят театру. Будут сцену показывать какую. Благолепную. Петь вон ещё… потом нам речь прочтут. Ну и подарки раздадут. Ты свой припрячь, не вздумай есть сразу, а то живот скрутит.

Метелька явно знал про праздники больше нашего.

— Вона, в прошлым годе давали, так все забоялись, что отберут и конфеты выжрали. А потом срали так, что весь сральник загадили.

— Туалет, — поправляю его.

Метелька ржёт и хлопает Савку по плечу:

— Это у вас, у барчуков, туалета, а у нас тут по-простому, сральник. Подарок припрячь… на чердак не неси, там старшаки всё обыщут. И на конюшню тоже.

Так, значит, деньги надо перепрятать, потому как подарок подарком, а денег будет жаль. Пусть даже я толком и не знаю, сколько там.

— Вот… можно у ограды, там кусты хорошие. Я покажу.

— С чего такая доброта?

— Хрена с два доброта. Мне Мозырь сказал, что если тебя приважу, то и меня он возьмет, — от этого обещания Метельку прямо переполняло энергией.

— А ты и рад?

— А ты не рад?

— Послушай… — я запнулся. Что мне до этого мальчишки? Злого, суетливого, уже понявшего, что правда за тем, за кем сила. И потому готового из шкуры выпрыгнуть по-за этой вот силы. Он и Савку прибьёт, не поморщившись, если решит, что так надо.

На меня, прежнего, похож.

— Не иди к Мозырю. Лучше вон учись. Ты ж сообразительный. Толковый. Выучишься… в это вот училище попадёшь. Диплом получишь.

Метелька заржал так громко, что мерин очнулся ото сна и головой затряс.

— Ну… барчук… и дурь у тебя в башке-то!

Столовая преобразилась.

Светлее стала, что ли. И иконы повесили не только над окнами, но и на дальней стене, слева и справа от огромного полотна, которое Савке виделось этаким чёрным прямоугольником. Подозреваю, что изображен был император, но уверять не стану.

Под портретом поставили столы для прибывших, ну а наши сдвинули плотнее.

Перед обедом все хором прочли молитву, причем голос Елены Ивановны звучал по-над прочими, выделяясь неестественною звонкостью. Он словно вёл прочие голоса за собой и привычная молитва звучала совершенно иначе.

Обед же…

Был хорош.

Густой наваристый борщ, к которому и сметаны выдали, и свежего мягчайшего хлеба. Я не помню, чтоб тут такой ели. И наверное, не только я, если ели жадно и не отвлекаясь на споры. Чувствую, что этот момент заприметят.

Но…

Дежурные споро убрали чистые миски, заменив их — ещё одно диво — на тарелки. А тарелки наполнились кашею, что характерно, мясною даже.

За директорским столом тоже ели, вот только что да как, не разглядеть. А я бы и послушать разговор не отказался. Но вот как… тень? Сдаётся, не самая удачная идея. Дарников вокруг хватает, и как знать, не заприметят ли нашего питомца.

И не сочтут ли, что мы с Савкою покушаемся на высокую особу.

Чревато ведь.

Поэтому и сидим. Жуём кашу, благо, с желанием жить к Савке и аппетит вернулся, причём такой, неплохой аппетит. Чувствую, как раздувается живот, но сейчас ничего против не имею.

Нормальная еда нужна для нормального развития.

Это первое, что вколотил в башку дядька Матвей… и пусть вспоминать тошно — совесть бы научиться затыкать — но вспоминаю.

И то, как обожрался чипсов, закусывая шоколадными батончиками и запивая колой, в которую Мишаня бухнул водяры. И как блевали мы теми самыми чипсами и батончиками, и кажется, креветками, и ещё икрой. И как нас дядька Матвей гонял.

Пинками.

И орал, что мы уроды и идиоты, которые все просрать готовы по-за минутного удовольствия. А потом долбил и долбил.

Про еду.

Про выпивку… нет, он не запрещал. Понимал, что крышу у нас рвёт и надо давать выпустить пар. Скорее он учил держаться на той грани, за которой начинается бездна.

Удержались не все.

Наркота… когда она вот тут, на расстоянии вытянутой руки, то как устоять? Нет, я устоял. Да и не только я. Многие видели, к чему эта дрянь приводит, но вот…

Не все.

Что-то я отвлёкся. Тарелку убрали, сменив на новую — охренеть устроили показную ресторацию — и под носом появилась ещё одна. С горкой чего-то остро пахнущего шоколадом и сладостями.

— Десерт, — сказал Савка тихо.

И Метелька, до того жравший, будто не случалось ему есть в предыдущие дни, промычал что-то, отвечая. Он словно позабыл про свою собственную науку, и теперь спешно запихивал в рот эту вот, приторно-сладкую, щедро сдобренную шоколадом, фигню.

Булка?

Пирог?

Торт местный? Не поймёшь. Но мы тоже ели. Тренировки сегодня всё одно не будет. А ужин, чувствую, пойдёт по обычному расписанию, если вообще выдадут. Так что пускай мальчишка порадуется.

— Благодарствую, — Её императорское Высочество поднялась первой, правда, далеко не сразу. Мы давно уже успели съесть десерт и толкнуть локтем Метельку, который наклонился, чтобы вылизать тарелку.

— Чего? — Метелька зашипел и очнулся. — Спасибо… и вправду. Чего это я…

И вилку отложил.

— Спину выровняй, — подсказал Савка. — И руки давай, на колени положи.

Так мы и сидели. Сложно сказать, долго ли. У Савки спина заболела. Метелька, к подобным сидениям вовсе непривычный, скоро начал ёрзать и коситься то влево, то вправо. Я раздумывал, сколько это представление будет тянуться, но тут Её императорское Высочество поднялись и сказали это своё:

— Благодарствую. Мне много где случалось бывать, однако…

В общем, теперь она хвалила наш приют за гостеприимство и прочее.

Потом говорила про Евдокию Путятичну, силами которой приют расцвёл и запах. Нет, выразилась она многословней и приличнее, но в голове моей крутилось это вот. Потом настал черед наград, и Евдокию Путятичну пожаловали какою-то Ольгою[8] второго классу, чему все прибывшие много радовались и активно хлопали.

Выдали заодно уж чек на развитие дела столь богоугодного.

Затем награждали наставников, кого часами именными или вот запонками, ну и тоже чеками. Нам же полагалось стоять и выражать восторг, хлопая в ладоши. Ладоши быстро заболели, а после сытного обеда потянуло на сон.

Ага…

Сейчас.

— А воспитанникам вашим мы привезли подарки, — возвестила Её императорское Величество. — И собирались вручить их здесь, но мне сказали, что вы, дорогие мои, подготовили для меня выступление…

Вот всегда было интересно, для кого нужна эта вот показуха.

Евдокия?

Не знаю про Ольгу её…

— … это орден, — пояснил Савка, вмешиваясь в мои мысли. — С лентой. Вроде как. Но не точно. Маменька говорила, что если есть орден, то к нему и пенсию жалуют, пожизненно.

Что ж, пожизненная пенсия — это, наверное, очень даже неплохо. Хотя сдаётся, будет она не той величины, чтобы сильно повлиять на благополучие дамы. Евдокия Путятична не на зарплату живёт. Может, званий с чинами её и лишили, но, как я понял, на семейном благополучии это не сильно сказалось.

И главное, сама семья её не бросила.

Бывает и такое.

— … и потому мы дождёмся выступления… — завершила речь великая княгиня.

А я мысленно застонал.

И опять задался вопросом: на хрена вот это всё надобно? Ну… княгиня, чай, не дура полная и не думает, что у нас нынешняя благодать на постоянной основе. Евдокия Путятична… вынуждена торговать мордою или точнее мордами, нашими, потому что правила у игры такие.

И та сторона их принимает.

И все-то принимают, затевая самодеятельность на коленке, чтобы вызвать притворные слёзы умиления. Матом орать охота.

Но молчим.

Идём в колонне, ибо чую затылком напряжённые взгляды наставников. Ну а дальше — представление. Во дворе старшаки сколотили некое подобие помоста, на котором и разыгрываются сценки, большею частью библейские.

Хотя…

Наше место — перед сценой, на жестких лавках. Благо, руководство вполне отдавало себе отчёт, что младших за пару дней в артистов не превратишь, а потому и не пыталось. Да и зрители для массовости нужны были. В общем, сидели.

В первом ряду — фрейлины.

Потом, на мягких креслах, Елена Ивановна и Евдокия Путятична, ну и ещё пару свитских дам, из числа наиболее приближённых. В третьем ряду — остальные.

Далее шёл ряд пустой, отделявший особу важную от нас, ну и собственно лавки.

И мы.

Метелька устроился рядом.

— Красивая, — вздохнул он, и гадать не след, о ком.

— Расскажи, — Савка шмыгнул носом. — А то я… только светится.

— Ярко?

— Ага…

— Мозырь сказал, что этими днями все на дно залегли. Как узнали, что в наших краях она, так прям и всё. Он сказал, лично руки повыдёргивает тому, кто шалить вздумает. А то же ж… не приведи Боже, — Метелька перекрестился. — В Таганроге, слыхал, кому-то из Романовых кошелек подрезали, когда тот на ярмарку попёрся… этим… когнитом.

— Инкогнито?

— Во-во… ему и подрезали. На лбу-то не написано, что государевой крови. Так такой шухер учинили, что прям жуть. А потом вывернули так, что это не вор честный, а этот… бомбист. Тогда весь город вычистили, три состава на каторгу пошло прямым рейсом.

Интересно.

Куда интересней сцены изгнания из Рая, в которой обряженного в хламиду старшака пытаются выставить Евой. И наши, глядя на это, изо всех сил стараются не ржать.

— Ну и Мозырь, конечно, ругался страсть… у него планы были.

Я думаю.

Народные гулянья. Веселье. Алкоголь, без которого веселья не бывает. Самое оно, чтоб карманы чистить.

— Но тут шкура своя дороже.

— Это тебе Мозырь сказал?

— Смеёшься? — Метелька даже повернулся ко мне. — Так… нашептали знакомые. Девок непотребных и тех по домам позапирали, чтоб не приведи боже не попались на глаза…

И снова перекрестился.

Там и добавил:

— Добрая она просто… страсть до чего добрая… всех жалеет. И прям чуется, что с них, с ангелов, Романовы и пошли…

— Чего? — этого я уже не понял.

— Того! Ну ты, Савка… хоть и барчук, но тупой. Разве ж не знаешь, что Романовы ж ангельской крови?

Вот это новость.

Я поглядел на Елену Ивановну.

Светится.

Ярко так светится. Солнышком. Ангельской крови…

— И в день, когда случилось непоправимое, — голос отца Афанасия загудел подобно колоколу. — И нарушились границы мира. И разверзлись врата чудовищные…

— А, это про Беду, — Метелька пихнул рукой в спину. — Мне Тоська, из старших, жаловался, что всю ночь адские бездны малевали. А Зоська орала, что они зазря хорошие простыни переводят. И батюшка наш тоже орал, что это для благого дела, а ей простыней каких-то на адские бездны жалко.

— Что за беда?

— Барчук… ты…

— У меня мозговая горячка была, — отвечаю за Савку, который сытый впал в какую-то престранную полудрёму. Надеюсь, что выпадет, потому что ну не дело это. — Так что мозги жарило.

— А… — потянул Метелька. — Тогда понятно… у нас в селе у одного тоже была. Батюшку соборовать звали. Ну и мой попёрся, а я с ним. Когда соборуют, то потом кормят хорошо.

Цинично.

Но вполне себе понятно.

— Так тот потом не помер, а поправился. Только дурачком стал. И лицо перекривило, и руку скрючило. У тебя там…

— Руку у меня не скрючило. Просто… иногда чего-то не помню.

— Бывает, — Метелька разом утратил интерес к проблеме. — А Беда… ну беда. Раньше, бают, дарников не было. И теней не было. И жили люди вот как люди. А оно потом как шваркнуло с небес чегой-то… это…

— Тело небесное, — прошелестел Савка, выпадая из анабиоза. — Мне наставник сказал, что это было тело небесное из космических глубин прилетевшее. А мама говорила, что неправда, что это не тело, а гнев божий за грехи человеческие.

— Вот… и лупануло так, что прям всех проняло. И небеса стали чёрными, и наступила ночь, а в ней пришли тени…

— И небеса, — точно услышав Метельку, пробасил отец Афанасий, — сделались черны и непроглядны. Тучи густой пыли укрыли светила. Сердца людские преисполнились страхом.

Я сказал, что не интересно?

Беру слова назад. Очень интересно. До охренения просто.

— Тогда-то во тьме и появились тени. Вернулись, дабы нести людям смерть и разрушения…

Что-то загремело, загрохотало.

И видать, представление удалось, если за нашей спиной кто-то охнул.

— И не было от них ни защиты, ни спасения. Не помогали ни стены каменные, ни сталь. И взмолились они тогда, обратившись к небесам…

Что-то заскрипело, а над сценой появился…

Ангел?

— Левского подвесили, — со знанием дела произнёс Метелька. — Вчерась ещё возились.

— И ответили небеса на молитвы человеческие. Смилостивился Господь, послав ангелов своих, дабы светом божественным наполнили они мир вновь.

В руках ангел-Левский держал длинную палку, подозреваю, должную изображать меч, и что-то светящееся. Фонарь?

— Светом вышним воссиял он! И отступили тени! И узрели люди, что есть она, благодать…

Скрипела лебедка, ангел спускался, слегка подрагивая и покачиваясь, но таки не свалился, хотя именно этого и ожидали многие зрители. Вставши на ноги, воздел он к небесам палку-меч и срывающимся от волнения голосом сказал:

— И дарована будет сила праведным! Истинно скажу я вам. Уверуйте! И спасены будете!

Коленопреклонённые люди на сцене, изображавшие, как я понял, именно людей, хором заявили, что уже уверовали и можно приступать к спасению.

Дальше что-то завыло.

Заохало.

— Ишь ты… — Метелька даже привстал. — Видишь?

— Нет, — честно ответил Савка и тоже привстал. Сзади зашикали, видать, местные спецэффекты всё же возымели своё действие.

— Там это… посадили Кендыша в кастрюли тарабанить, а ещё двое с фонарями бегают, и другие трясут палками, потому и кажется, что тени шевелятся. Адские бездны прям натуральные такие…

Даже жаль, что не видим.

Хотя… натуральные адские бездны — это не те, которые на простынях намалёваны. Но благоразумно помалкиваю.

Ангел же крутился, тыча мечом то влево, то вправо. Тени наступали. Света становилось меньше. И дребезжание старенького пианино, за которое уселась Евдокия Путятична лично, удивительным образом добавляло происходящему саспенса.

В общем, смотрели уже все.

А я подумал, что там, в моём мире, из батюшки Афанасия знатный бы продюсер вышел. Этакий ужастик замутить на коленке буквально.

— И не равны были силы, ибо тьма поселилась не только вовне, но и в душах. Заполонила она собой всё, и слабые духом пали ниц пред ней, дрожа от ужаса…

Часть стоящих на коленях послушно растянулась на сцене.

— Но вышел тогда юноша пресветлый…

— Шепульскому отдали, — шепнул Метелька, отвлекшись от происходящего на сцене. — У него лицо самое благостное…

— … и сказал так. Бери же, о ангел господень, душу мою, и сердце моё, и жизнь самою! Всё бери, но защити людей. И вырвал из груди своей пылающее сердце.

Ага, ещё один фонарь? Но мелкий?

И засунули куда-то.

— Жуть! — Метелька сказал это с придыханием. А я согласился, что жуть и есть. Кто такое детям показывает?

Меж тем ангел принял сердце и воздел над головой:

— Коль мир не изжил ещё праведников… — голос ангела зазвучал в тишине. — То и быть им опорой мира, и защитой его, гарантом божественной милости. Встань же, о благородный юноша…

Юноша, изображавший мёртвого, послушно поднялся и забрал сердце.

Ангел же наделил его божественною силой, а после провозгласил правителем над всеми людьми православными, и велел прочим слушаться, подчиняться и молиться почаще.

В общем, дальше было не интересно.

Представление завершилось хоровым пением церковных гимнов, к счастью, недолгим.

— Возьми, дитя… — голос, обратившийся ко мне, был звонок и… такой вот, что до костей пробирало. Я и растерялся.

Не Савка, а именно я, Савелий Иванович Громов, растерялся.

Как сопливый мальчишка.

Как…

И удивился своей растерянности.

А потом выматерился, мысленно само собою, ибо ляпни я что-то такое, с меня точно живьём шкуру спустят.

— С-спасибо, — только и сумел выдавить я.

Подарки раздавали тут же, на сцене, на которую вышла Елена Ивановна, чтобы поблагодарить воспитанников и батюшку Афанасия за удовольствие, ею полученное. И за то, что оживили они древнее предание о восшествии на стол Ивана Романова, Ивана Благословенного, от которого и пошли все прочие.

А потом…

Потом она одарила.

И ангела.

И того, кто этого самого Романова играл. И прочих артистов. А там уже и до нас очередь дошла. Поднимались на сцену по очереди. И я понять не мог, зачем?

Есть же фрейлины.

Или как их там всё-таки. И можно все эти раздачи упростить. Ускорить… а она вот… сама. Лично. Свита подносила свёртки, которые Елена Ивановна вручала в руки, для каждого находя своё слово. А я знал, до чего это непросто, что после гостя четвёртого-пятого все последующие становятся на одно лицо, да и говорить приятное незнакомым людям — такое себе сомнительное развлечение.

— Пожалуйста, — нежное прикосновение к щеке обожгло, но… не зло, не так, как благословение батюшки Афанасия. Скорее это был жар огня, который окутывает промёрзшее насквозь тело. И к жару этому птицей потянулась Савкина душа. И ожила…

— Погоди. Что у тебя с глазами?

Надо же. Заметила.

— Что у него с глазами? — обратилась Елена Ивановна уже не ко мне, но вот мне отступить не позволила. Тонкие пальцы её коснулись подбородка и чуть надавили, заставив запрокинуть голову.

— К сожалению, мальчик ослеп после мозговой горячки… — голос Антона Павловича слегка дрожал, а сам он запинался.

— Отслоение сетчатки, — а вот Евдокия Путятична говорила спокойно и уверенно. — Давнее. И боюсь, не в моих силах уже что-то исправить.

— Афанасий Николаевич? Глянете?

— Несомненно, — а вот этот голос незнаком. — Пойдёмте, юноша… давайте руку… к слову, мальчик неплохо держится, что любопытно.

— Он видит иначе, — это произнесла Евдокия Путятична. — У него дар Охотника.

— Даже так? — лёгкое удивление.

И интерес.

А вот сила её вспыхивает и вновь пронизывает нас с Савкой. Савка тот блаженно купается в этой силе, но тени плохо. Она скулит и просит защитить. И я защищаю.

Думаю, что защищаю, окутывая её своей душой.

Вот так.

Жар жаром, но тень нам полезна.

— Что ж, это будет вдвойне любопытно. Тогда прошу, молодой человек… будет место, где я могу заняться больным?

— Лечебница…

— Танечка, солнышко, поможешь старику?

— Какой же вы старик… — угодливо вставляет Антон Павлович, но ему не отвечают.

Какие-то люди.

Голоса.

— Возьми мальчика за руку, — велит Афанасий Николаевич, и мою ладонь обвивают хрупкие пальчики. А сила у Танечки иная, чем у Романовой, такая вот, мятно-зеленая, свежая и искристая.

— Его обследовали… — Антон Павлович устремляется то ли за нами, то ли вместе с нами. — Однако, сами понимаете, подобные… болезни… мне не подвластны. Даром не вышел…

— А ещё и запустили.

— Что, простите?

— Не спеши, — шепчет Танечка. — Сейчас дед его ругать станет и отчитывать…

Дед, стало быть?

— … всё вы прекрасно понимаете, юноша. Запустили. Как есть, запустили… когда вы в последний раз занимались медитацией? А лечением? Дар — это в том числе и ток силы, постоянный, а не накопление и в себе удержание. Даже естественные жидкости не рекомендуется удерживать в теле слишком долго, что уж про силу говорить? Нет, вы кого-то там лечите, но время от времени, случай к случаю, тогда как питием и курением злоупотребляете. Думаете, что если вас Господь наделил целительскою силой, так теперь вы бессмертны? Ваша сила, позвольте сказать…

— Строгий он у вас, — сказал я осторожно, ибо мало ли, вдруг да нельзя обращаться мне к особе столь высокой. А низкою Танечка не была, раз уж в свите государевой сестры находилась.

— Это да, — хихикнула она. — Дедушка такой… терпеть не может, когда кто-то себя гробит. Или вот дар. Убеждён, что дары даны именно затем, чтобы людям служить. Оттого и развиваются, если служишь. А если нет, то в упадок приходят. В чём-то он, конечно, прав… извини, тебе, должно быть, не очень интересно.

Очень.

Даже безумно интересно, потому как в приюте о дарах и дарниках ничего не рассказывают. А тут хоть какая-то информация.

— Логично, — отвечаю я. — Это как с телом. Если его тренировать, то оно крепнет, а если лежать на диване и есть калачи, то…

Танечка рассмеялась уже во весь голос.

— Слушай… если бы не Охотник, я бы решила, что ты один из наших…

— В каком смысле?

— Мало ли… может, дядин бастард или ещё чей. Говоришь слово в слово, как дедушка.

— Я бастард, — уточняю на всякий случай.

— Бывает, — Танечку это нисколько не смутило. И выходит, что всё не так однозначно плохо, как Савка думал? — У моего дяди уже три нашлось. Он порой невоздержан. И дедушка на него ругает, хотя… потом говорит, что где-то и к лучшему. Целителей мало. И мы своих забрали. У двоих дар, а третья пока маленькая и не понятно. Но всё равно дарники, даже потенциальные, на дороге не валяются.

Она ведь не сильно старше Савки, если так легко болтает о делах рода с незнакомым по сути парнем.

Сколько?

Пятнадцать? Шестнадцать? Чувствую, что молода, но и только-то.

— А твой род какой?

— Громовы.

— Громовы? — я представил, как Танечка хмурится, пытаясь вспомнить. — Громовы, Громовы… я охотников не слишком хорошо знаю. Они столицы избегают…

— Почему?

— А что им там делать? Там Романовых много… благословения хватает почти на весь город. А ты ещё не почувствовал, да?

— Чего?

— Обычно охотникам рядом с Романовыми неуютно. В свите Елены Ивановны есть один, потому как положено протоколом, но он вечно прячется. Говорит, что сила у неё…

— Яркая.

— Точно! — воскликнула Танечка. — Так ты видишь, да?

— Вижу… ну как… все серое точно. Лиц не вижу. Выражения и взгляда вот тоже. А силу — да… Елена Ивановна как солнце.

— Она к тебе прикасалась… хотя… она себя сдерживает. Да и перчатки новые…

Перчатки? Перчаток мы не заметили.

— Может, если через перчатки, то оно не так…

— Может, — соглашаюсь. Уж лучше скинуть всё на перчатки, чем на собственную уникальность.

— И дар у тебя только раскрывается… первая стадия формирования.

— А сколько их всего?

— Семь. Первая — это начальные проявления дара. Тебе не рассказывали?

— Кто?

— Действительно, — Татьяна смутилась. — Извини… начальные проявления от дара зависят. Я вот начала видеть, когда у людей болит что-то. Вот оно будто горит. И ещё потрогать тянет. Но силы как таковой ещё нет. Вот когда появляется, когда не просто трогаешь, а будто забираешь этот жар тебе, это уже вторая стадия…

— Похвально, дорогая моя, — раздался голос Афанасия Николаевича. — Что в твоей хорошенькой головке хоть что-то да задерживается. Молодой человек, прошу вас…

Госпиталь.

Знакомое место, родное почти. А вот куда Антон Павлович подевался? Хотя… без него и лучше.

— Проходите. Ложитесь…

Стягиваю ботинки и устраиваюсь на ближайшей кровати. А целитель хмыкает.

— Насколько чётко видите?

И руки его, окутанные тою же зеленоватой силой, которая ощущается мятно, освежающе, сжимают мою голову.

— Крупные предметы… очертания… иконы вот, что светятся. А портрет не светится, так, чёрное пятно.

— Свежий, стало быть…

— А есть разница?

— Танечка, объясни.

— Есть. Важно не столько изображение, сколько способность его накапливать направленную духовную энергию. И в данном случае Государь часто воспринимается подданными как особая точка приложения надежд.

И чаяний.

Как ни странно, но понимаю.

А сила чужая течёт, пробирается глубже и глубже.

— Интересно… весьма интересно. Люди?

— Тоже очертания. Но тех, кто с даром, вижу ярко… у вас вот зеленоватый. Мятный. И чистый очень. Как и у… Татьяны… отчества, простите, не знаю.

— Танечка!

— Васильевна, — чуть смутившись, представляется Татьяна. — Татьяна Васильевна Одоецкая. Прошу прощения, что не представилась.

Запомним. Сомневаюсь, что столкнёмся в будущем, но почему бы и нет? На правильных знакомствах мир стоит.

— Приятно познакомиться, Татьяна Васильевна.

Она почему-то хихикает…

— Сканируй, — строгий голос деда прерывает смех. — Пациента…

И руки убирает, но место их занимают другие, узкие ладошки Татьяны Васильевны. Её сила пробирается внутрь и щекочет.

— Больно? — интересуется Афанасий Николаевич.

— Щекотно.

— Это случается… у охотников источник силы свой, а потому часто их дар как бы это выразиться… вступает в конфронтацию? Не совсем верно. Скорее уж он весьма чувствителен к проявлениям иных даров. Да и сил на лечение вашего брата требуется много больше. Что скажешь, Танечка.

— Странно, — голос её становится непривычно серьёзен. — Отслоение сетчатки, конечно, имеет место быть, но не только оно… есть также поражение зрительных нервов.

А это приговор.

Был бы, если бы Савка полагался на одни лишь природой данные глаза.

— И ещё…

— Погоди, дорогая, — Афанасий Николаевич оттеснил внучку, а потом коснулся Савкиной головы.

И Савка ухнул в сон.

Вот же.

— Ни к чему пугать мальчика… жаль, очень жаль… перспективная находка, но вот…

— Деда?

— Что, дорогая? Увы, мы не всемогущи.

А я вот не уснул. Но тело окаменело, оцепенело даже. На сонный паралич похоже, и ужас в душе вызывает такой же. Но я заставляю себя успокоиться, потому что этот паралич явно искусственного происхождения. Афанасий Николаевич Савку усыпил, чтобы тот лишнего не услышал.

— Но ведь это же… это же… неправильно! — выпалила Танечка. — И что, мы ничего не можем сделать?

— Кое-что можем… хотя и не стал бы силы зря тратить, но уж больно случай удобный. Редко когда встретишь пациента со столь серьезным поражением мозговых структур. А тебе надо практиковаться.

— Это ведь не горячка…

— Дорогая, давай изъяснятся нормально. Мозговые горячки оставь сельчанам.

— Это не менингит.

— Скорее уж не только менингит. Взгляни. Вот здесь что видишь?

Лежим.

Дышим.

И слушаем. Просто слушаем. А о том, что услышали, будем думать после.

— Ну…

— Татьяна!

— Извини. Множественные очаги поражения нервной ткани в лобных долях мозга… как он вообще ходит? Разговаривает?

— Именно, дорогая. Именно… как? С другой стороны, история знает множество примеров удивительной выносливости человеческого тела. Но ты смотри глубже… и не столько на физическую составляющую. В конечном итоге эти очаги стабильны и не распространяются.

Хоть что-то хорошее.

— Какая… странная… может, это дар?

— Интересно, что при поступлении мальчика проверяли. Всех и всегда проверяют на наличие дара, но ни малейших признаков он не выказывал. Тогда как сейчас не ошибусь, сказав, что он достиг стадии третьей.

— Я думала, что первая…

— Третья, как минимум. Он бессознательно оперирует энергией, компенсируя силой физические дефекты. Явление нередкое и в медицине уже описывалось… и если верить тому, что я услышал от любезнейшего местного целителя.

По тону Афанасия Николаевича было ясно, что именно он думает о любезнейшем местном целителе.

— … то развитие это спонтанное и бурное, от первых признаков до нынешнего состояния прошла пара недель.

— А такое возможно?

— При сильном даре… который должны были бы заметить.

— Но не заметили… почему?

— Думаю, здесь совпало несколько факторов. Мать мальчика неодарённая, поэтому некоторые симптомы могла и не заметить. Затем случилась болезнь…

— Дарники ведь редко…

— Редко. И заметь, вот, большое тёмное пятно в левой затылочной части. Это явный след от удара. И субдуральной гематомы, причём такой, что она сама по себе приговор. Думаю, тогда-то дар и сработал, защищая носителя. Случилась лихорадка…

— Та самая горячка… но менингит? Эти ведь поражения, они не от гематомы.

— Верно. Это уже после… теоретическим мог быть и менингит. Организм ослаблен, а условия, в которых живут обычные люди часто… далеки от нормальных. Хотя нарушений развития я не вижу. Скелет сформирован нормально… был сформирован. Видишь, здесь и здесь?

— Ослабление зон роста?

— Именно. Вследствие дурного питания.

— Но кормили сегодня…

— Танечка, — с мягким укором произнёс Афанасий Николаевич. — Именно, что сегодня. Или думаешь, что тут каждый день так?

— Евдокия Путятична показалась мне женщиной достойной, — Танечка явно огорчилась.

— Она и есть достойная женщина. Просто ей… не повезло. Не нашлось никого, кто сумел остановить бы её вовремя, но что уж теперь… и нет, я не думаю, что она ворует у сирот. Она — нет. Прочие — скорее всего. В приюте изрядно людей и за каждым не уследишь. Кроме того платят тут мало, соответственно и работников найти непросто. И исходное финансирование тоже весьма… скромно. Она и так делает многое. Здесь чисто. Опрятно. Есть одежда и обувь, да и детей нельзя назвать истощёнными, несмотря ни на что…

Пожалуй, похвала от такого человека многого стоило. А ещё Савке повезло. Приюты ведь разными бывают. И в иных он бы просто не дожил до нашей встречи.

— Но возвращаясь к нашему делу… точнее менингиту. Взгляни на эти очаги ещё раз. Ничего тебя не смущает?

— Кроме того, что он жив?

— Кроме.

— Не знаю…

Меня вот смущает этот разговор донельзя.

— Не на каждый отдельно, скорее на картину в целом.

— Они… они симметричны! Точнее как будто рисунок.

— Именно дорогая. Именно. И рисунок, пожалуйста, запомни. Вечером нарисуешь и покажешь.

— Да, дедушка. Что это?

— Это остаточный след от проклятия. Весьма нехорошего проклятия, наличие которого как правило обнаруживают уже при вскрытии… если вскрытие проводят и тот, кто это делает, достаточно компетентен, чтобы отличить проклятье от менингита. Симптомы весьма схожи.

Дерьмо.

Мог бы — выругался б. Но я не мог.

— Получается… получается…

— Что кто-то весьма настойчиво желал избавиться от этого мальчика, — сила вновь потекла в Савку. — Сначала его ударили по голове, а потом и прокляли. Хотя, возможно, удар нужен был для отвлечения внимания. Или чтобы объяснить болезнь. Ту самую, как ты изволила выразиться, мозговую горячку.

— Но он всё равно не умер!

— Вот это и странно…

Сила распирала изнутри. Теперь я ощущал её явно и ясно, мятно-холодную, текущую по жилам и даже раздирающую их, давящую, будто вынуждена она протискиваться в узкие щели кровеносных сосудов.

— Очень странно… полагаю, дело в том, что сила проклятья была рассчитана на обычного человека, а дар уже очнулся… может, даже развивался некоторое время. Вышел на вторую стадию. И когда это вот случилось, то сила его направилась не в вовне, как должно быть при нормальном развитии, а внутрь.

— И этого хватило…

— Чтобы выжить и компенсировать некоторый ущерб? Как видишь… это лишь теория, деточка. Да и… смотри сейчас.

— Что ты сделал?

— Наполнил его своей силой. Теперь ты видишь?

— Это… это ужасно!

Что ещё более ужасного? И почему кажется, что Танечка того и гляди расплачется.

— Физические повреждения — это, безусловно, печально, но куда хуже то, что произошло с его тонким телом…

Эй, я хочу посмотреть!

Но кто ж покажет.

— Его как будто… смотри, здесь и здесь… и вот там… какие-то лишние нити.

— Не трогай.

— Почему? Может, если убрать…

— Он умрёт, — спокойно ответил Афанасий Николаевич. — Эти, как ты выразилась, нити, есть остаточный след от некого ритуала. Не думал… впрочем, не важно. Главное, если присмотришься внимательней, ты поймёшь, что он не позволяет тонкому телу вовсе рассыпаться… я бы сказал, что он связывает воедино душу и тело.

И тихо стало.

Целительская энергия постепенно развеивалась, давящее чувство исчезало, зато появлялось странное ощущение покоя, которое бывает на границе сна и яви. Кажется, и меня накрывать стало.

— Может, тогда их укрепить…

— Не стоит. Это не наша сила. Скорее уж ближе к той, запретной. И нельзя быть уверенным, что вмешательство пойдёт во благо. Помнишь первую заповедь?

— Не навреди.

— Именно… так что трогать мы не будем. Лучше займёмся тем, что касается нас… итак, попробуем поработать со сверхслабыми энергетическими потоками узкой направленности. Многого мы не сделаем, но вот начнём с самого большого очага. Простимулируем регенерацию и заложим резерв восстановления нервной ткани, благо, возраст ещё позволяет…

Голос становился тише и тише.

— … крайне обидно… такой потенциал, такие возможности, но теперь, увы… однако учись… редко выходит… повреждения мозга крайне сложно восстановить, так что постарайся…

Он превратился в шёпот.

И растворился в пустоте.

Надо же, ещё живой.

Лежу.

Дышу. Чувствую всею спиной поверхность кровати. И поверхность эта раздражающе-гладкая, хоть бы какая складочка там или комок. Но нет…

Бесит.

Глаза открываю.

Потолок.

Окно.

За окном — темень, разбиваемая зыбким светом далёкого фонаря. У окна — кресло. В нём женщина дремлет. Впрочем, сон её чуткий, и стоит мне повернуть голову, она открывает глаза.

Красивая.

Хотя не в моём вкусе. В моём прошлом. Я всегда любил фигуристых и налитых, чтоб слегка в теле. Потом психотерапевт утверждал, что эти вкусы есть ни что иное, как отголосок голодного моего детства. В общем, тогда я и осознал, что психотерапевты — те ещё извращенцы.

Эта тощая.

Исхудавшая.

И лицо у неё нервное, а выражение застыло не столько злое, сколько решительное. Всем видом своим женщина показывает, что будет защищаться.

От кого?

Не важно.

— Д-доброй… — во рту сухо, верный признак, что валялся я долго. И она встаёт, рука тянется к кнопке.

— Н-не надо, — говорю ей, облизывая губы. — Толку от них.

— Я обязана.

— Потом…

Кивок.

И она подходит, ощупывает, осматривает. Смешные они. Суетятся-суетятся… знают, что я не жилец, а туда же… и главное, если вздумаю окочурится, то откачивать станут. Тоже старательно.

Дело даже не в деньгах.

Хотя им выгодно, пока я тут, но… знаю, что дело не в деньгах. Не только в них.

— Давно я… валяюсь?

Она помогает откашляться.

И напиться.

В лёгких булькает, но вполне терпимо. Да и в целом терпимо. Когда поставили диагноз, я сразу и не поверил. Как же… я же Савелий Громов. Какой рак? Жизнь удалась. Фирма работает, деньги капают. Я — уважаемый человек, если не на вершину мира забрался, то где-то рядом с нею обретаюсь. У меня и планы на будущее грандиозные. А тут вот рак.

Ошиблись.

Наверняка.

А они не ошиблись.

— Две недели, — она не лжёт. — Поэтому…

— Тебе придётся доложить?

— Да.

— Хорошо.

Две недели… долго? Или нет. Всё не пойму, как время в двух мирах соотносится. Или понимать нечего? Тот, другой, он ведь ненастоящий. Он — опухолью рождённый, моим желанием жить и лекарствами. Ядрёная, если разобраться, смесь.

Ну да я не в обиде.

Всё веселей, чем просто тихо помирать.

— Иди… — разрешаю. — Раз положено

Мне-то плевать, но девчонке достанется. А ей и так досталось уже… женщины. Женщин рядом со мной было много, и до Ленки, и после неё. Честно, я Ленке был благодарный, конечно, тут сказать нечего, но не настолько, чтоб уж любовь и прочая хренотень.

Как-то просто получилось, что держал её рядом.

Потом… потом привык.

Ну и…

Так вот, женщин всегда было много. И рыночные девахи, искавшие ухажёров, чтоб при бабле и не жадных. Ленкины сотоварки по старой профессии. Хотя ими-то скоро брезговать стал, сам не знаю, почему. И потом, позже, женщины иного уровня.

Статуса.

Модельки.

Актриски… студентки вчерашние и нынешние. Даже девицы из новосостоявшихся семейств попадались, желавшие семейного уюта с человеком, как мне говорили, своего круга. Только… не то.

Всё не то.

Почему я об этом думаю? Может, потому что надо думать о чём-то, а голова вот деревянная. И квадратная по ощущениям. Удар по голове. Проклятье. Зачем так морочиться? Если уличная драка, то двинуть покрепче и нет Савки. А тут проклятье и какое-то очень хитровымудренное.

Я в них не понимаю, но сдаётся мне, что штука эта непростая. А значит, достать её тоже не каждому под силу, иначе и доставали бы, и использовали бы все, кому не лень. Против мужей надоевших, жен, богатых родственников, соседей… люди — ещё те твари, у каждого найдётся пара-тройка врагов, которых в расход не жалко.

Да…

А оно редкое.

И что из того? Кто-то настолько невзлюбил мальца, что расстарался, потратился и достал. А потом… воспользовался? Допустим… допустим, была драка. И по головушке Савку двинули. Как там? Некроз… это я уже знаю, это значит, что мозга часть отмерла. Но знаю, что отмирает не сразу. Вон, мой, опухолью разодранный, жив ещё и худо-бедно соображает. А у Савки дар. И если тамошний доктор прав?

Если дар начал просыпаться.

И Савку защищал? Если тот от удара по голове взял да и не помер? Должен был, но не помер. А наоборот, поправляться начал? Вот тот, кто бил, тот и обеспокоился. И решил доканать… а что, момент же удачный. Савка болеет. А с болезными всякое произойти может. Сегодня он дышит, а завтра мозговая горячка началась.

Сходится?

Если на том, что знаю, то сходится. Хреново, что знаю я малую малость… но идём дальше. Проклятье взяли, чтоб уж наверняка. И оно должно было Савку убить, а он выжил.

Снова дар помог?

И затих.

И потому никто его не заметил? Это уже не палец в небо, целая пятерня туда же. А ритуал? Нити эти, которые душу к телу… вот опять не понятно, как понимать. То ли образно Афанасий Николаевич говорил, то ли буквально, потому как в том мире, глядишь, наличие души и определить можно, и пощупать…

— Савелий Иванович, — заспанный доктор сбил с мысли. — Как же вы нас напугали…

Ага. Прям до икоты.

— Как вы себя ощущаете?

— Живым.

На лице доктора мелькает странное выражение, то ли удивления, то ли… разочарования. Я его так достал?

— Это хорошо, очень хорошо… удивительно просто.

— Давно должен был окочуриться?

— Давно, — доктор не лезет меня щупать, довольствуясь показаниями приборов. — Скорее удивляет, что вы ещё живы, да… кстати, ваша супруга дала разрешение на кое-какие исследования…

Ленка?

Всё ещё надеется на чудо. Вот… бестолковая. Ей бы уже домик себе подыскивать. У моря. У меня, конечно, есть виллы и в Италии, и в Испании. И где-то там, на островах, тоже чего-то да есть. Даже остров одно время был, потом продал за ненадобностью.

Ну его…

Но те виллы, они огромные, статусу соответствующие, в правильных местах возведённые и с прислугой. Ленке, как теперь понимаю, другого хочется. А она всё меня тянет. Верит… и зачем, спрашивается?

— … опухоль уменьшилась.

— Что?

— Опухоль ваша. Основная. Стала меньше на треть… — повторяет доктор терпеливо. — И не только она. Некоторые вторичные опухоли вовсе исчезли, у других наметился регресс…

— То есть, я поправляюсь?

Охренеть новость.

Это я поторопился, выходит, фирму продавать?

— Я бы так не спешил, — доктор опустился на кресло и на мою медсестру поглядел.

— Пусть остаётся, — разрешил я.

— Улучшение имеет место быть… и медицина знает подобные случаи. Редкие… иногда сомнительного свойства… — он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Так называемый синдром Перегрина или спонтанная регрессия рака. Опухоль без видимых причин сама регрессирует, отступает… иногда до первичной, иногда больной излечивается вовсе.

Надо же.

Не знал. И удивление моё было явным.

— Пока я бы не стал говорить, что мы имеем дело именно с этим явлением.

— И как вы…

Объясняете?

Это я не выговорил, но рукой двинул, отметив, что теперь движется она куда как легче. Нет, слабость никуда не делась, но вот исчезло чувство, что мне суставы изнутри зажало.

— Повторюсь, пока рано о чём-то говорить… — доктор как-то совсем не оптимистичен. Точно достал его. — Я бы и не стал, но ваша супруга… она приняла эти новости весьма… эмоционально.

Ленка такая.

Когда дело касается меня вон или её, то одни эмоции.

— А объяснить сложно… есть мнение, что дело в инфекциях. Бактерии становятся причиной… или скорее вирусы. В истории описан случай выздоровления пациента с лейкозом после того, как он перенёс гриппоподобную инфекцию. А вирус кори достоверно может способствовать спонтанной регрессии лимфомы…

Любопытно.

Только… почему-то кажется, что дело не в вирусе. А в чём? В том, что я хожу… туда? И тогда получается, что и тот мир, и Савка — не выдумка?

— Сейчас проводятся исследования со многими вирусами… к примеру, герпеса[9]. Да и с другими тоже. Возможно, когда-нибудь создадут и препараты на их основе. А пока вот… остаётся наблюдать.

Он добавил куда тише:

— И надеяться…

— Спасибо, — это я говорю совершенно серьёзно. И доктор чуть кивает.

— Это наша работа.

Ну да, и оплачиваю я её по высшему разряду. Но… чем-то он похож на того, другого, Афанасия Николаевича с его нелюбовью к бездельникам, которые зря растрачивают свой дар. И даже не могу сказать, чем именно, потому как целителя я не видел.

А доктор…

Вот он. Рядышком.

— Всё равно, спасибо. И извините, если чего не так было. А Ленку я успокою. Объясню…

Что чудеса, если и случаются, то не с такими, как мы. Что такие как мы… они не для чудес.

Когда доктор уходит, притворивши дверь палаты, медсестра возвращается на своё место.

— Ленке звонила?

— Она купила мне квартиру. Зачем?

— Затем, что могла.

А ещё, наверное, ей тоже Тимоха глянулся. Или эта вот девчонка, в которой Ленка вполне могла увидеть себя — психотерапевт втирал, что мы в каждом человеке видим свои черты, только разные. Бред, в общем… но Ленка, да, могла. И увидела.

Пожалела.

Так-то она, когда речь не о бизнесе, вообще жалостливая до невозможности.

— Это всё равно как-то… чересчур.

— Оформила?

— Да… и сказала, чтоб я не дурила. Я и не подумала, — кривая усмешка. — Это раньше я была гордой и отказалась бы. А теперь… пользуюсь вот. Поумнела.

— Повзрослела, — поправляю.

Сна ни в одном глазу. Это я за пару неделек отлежался. А она вот давит зевок.

— Спи, — говорю, — если хочешь.

— Да уже как-то… сейчас проверять начнут.

— До сих пор не уживаешься?

— Нет… как-то уже привыкли, что ли, — она пожала плечами. — Жалеют… и Тимка здесь почти свой.

— Приходил?

— Просился. Я… решила, что он не помешает. И ваша супруга разрешила.

— Не помешал, — согласился я. — Что твой бывший? Чудил?

— Геннадий… — она слегка запнулась, выговаривая это имя. — Его… немного… побил. Но… дело решили… ваша супруга прислала юристов… в общем, всё сложно.

Ага, самый обычный жизненный ответ.

Всё сложно.

— Не отстал?

— Звонит. Ругается. А про квартиру узнал, так и… хотел Тёмку из сада забрать, но там воспитатель меня знает. Набрала… я его больше в сад не вожу. Только…

Всю жизнь под охраной не просидишь. Это я понимаю лучше, чем кто бы то ни было.

— Разберёмся, — обещаю ей. А она криво улыбается.

— Спасибо вам за квартиру… я бы в жизни… у меня была. От бабушки. Однушка.

— И куда делась?

— Продала… бизнес хотели открыть. С мужем. Точнее он…

— Можешь не продолжать.

— Я дура?

— Не без того, — странный у нас полуночный разговор получается. А я думаю, не могла ли часть силы Афанасия Николаевича и сюда попасть? С моею неспокойною душой? И если могла, то… как бы она на опухоли подействовала? Или всё-таки тень их жрёт?

Поискать её, что ли?

И заставить жрать дальше? Тень, может, и не вирус… ладно, попробую, но позже.

— Знаю, что дура… тогда казалось, что мы с ним навсегда. И любимому нужно верить… а оно не сложилось. И вот…

— Больше квартиру не продавай.

— Не буду, — усмешка её стала ещё более кривой. — Даже дуры способны учиться.

Ну… как сказать.

Никак. Потому молчу.

— Как лего? Собрали?

— Почти… очень большой… он в восторге, — а вот теперь она улыбается. — Честно говоря, думала, что с ума сойду, пока пойму, что там да как… но теперь он и сам справляется.

— С кем он?

— С подругой моей. Мы вместе переехали… она за Темкой приглядывает. Из соцслужбы приходили… сказали мы, что она — няня.

— Правильно.

— Елена контракт с ней оформила. Договор трудовой, чтоб уж точно никто… и адвоката номер дала. А тот приехал… вот. Всё это как-то… чересчур.

Это пока.

Пока я не помер.

Или не ожил. Нет, всё-таки рановато я на продажу фирмы согласился… вдруг да и вправду выживу? С другой стороны, почему эта новость, которая должна бы радовать, злит? Не с того ли, что уйдёт опухоль, с нею и лекарства, а там, глядишь, и мозги работать станут нормально. И исчезнет то ли выдуманный мир с Савкою вместе, то ли настоящий, в который мне позволено было заглянуть в замочную скважину.

А меня это не устраивает.

Категорически.

— Вы… устали, — женщина — никак не запомню её имя, даже неудобно — поправляет одеяло. — Спите.

И я подчиняюсь.

— Савка, Савка, — этот голос доносится вовне. И заставляет выбраться из сна, причем не сразу понимаю, в каком из миров я нахожусь. — Савка, проснись…

— Я…

Госпиталь.

Здешний. То есть, тот, который Савкин. С травами и иконами. Кровать в стороне от окна, но его вижу, пожалуй, яснее, чем когда бы то ни было. И склонившегося надо мною Метельку тоже вижу.

— Живой, — выдыхает он с преогромным облегчением.

— Живой, — повторяю и на всякий случай пробую пальцами шевелить. Пальцы, что характерно, шевелятся, и это уже само по себе хорошая новость.

А то хрен его знает, чего от этого сеанса лечения ждать, тем паче использовали Савку исключительно для практики. Чтоб Танечке было на ком поучиться. Вот она и поучилась.

Наша же судьба мало кого интересовала.

— Пить хочешь?

— Хочу, — отвечаю, понимая, что сушит и вправду жёстко.

— Ага… я сейчас. Вот. Помогу.

Метелька поднимает отяжелелое моё тело и другою рукой прижимает к зубам стакан. И так, что едва эти зубы не выдавливает. Я не в обиде. Пью. Глотаю жадно, и потому не сразу доходит, что в стакане не вода.

Горькое.

— Пей, пей, — приговаривает Метелька, не позволяя отвернуться. — Оно полезное. Сказали, что каждый день надо. Давай уже…

Пью.

Горечь вполне терпимая. Да и в целом не отравят.

— Живой… — Метелька выдыхает и позволяет опуститься. — Блевать не станешь?

Я прислушался к себе.

— Не-а.

— Если вдруг, то говори. Тут он ведро есть… — он махнул куда-то в сторону, а я вновь отметил, что зрение изменилось.

Стало… лучше?

Определённей.

Чётче.

Теперь я вижу не только очертания предметов, теперь я вижу Метелькино лицо, правда, всё одно чёрно-белое и ещё размытое, будто смотрю на плохой старый снимок, который долго лежал и наполовину выцвел. Но это больше, чем было раньше.

Лицо у него узкое, длинноносое и ассиметричное, что ли. Одна щека будто к уху подтянута, а другая — обвисла. И потому кажется, будто Метелька улыбается криво.

— Я это… сейчас кликну…

— Кого?

— Антошку… — Метелька воровато оглянулся и сказал: — По пять разов на дню ходит. И ругается, что эти, государевы, тебя замордовали.

Не замордовали.

Руки шевелятся. Ноги тоже. Стало быть, не парализован. Да и тело ощущается иначе. Пока сложно сказать, насколько, но вот это прошлое чувство, когда оно двигается словно через силу, словно в воде находясь, ушло.

Хорошо.

Очень даже… так что, пособием там Савка послужил или нет, но мы не в претензии.

— Зови, — говорю. — Только это… не уходи далече. Нет у меня ему веры.

— Ага… ещё та погань, — легко согласился Метелька. И, приблизившись, на ухо сказал: — Проигрался он крепко. И на зелье дурном сидит…

Почему я не удивлён.

— И задолжавши потому. Но Мозырь его тем и держит.

Как будет держать и Савку. Думаю, не сам Антошка играть стал, да и зелье дурное вряд ли по собственной инициативе принял. Где-то подвели. Предложили.

Помогли.

А он и не устоял. Слабый человек.

— Так-то он полезный. Какой-никакой, а целитель… так что не боись, тебя не тронет.

— Я… давно… лежу?

— Седмицу уже.

Охренеть.

То-то слабость такая, дикая.

— Тебя-то как эти вон увели, так и всё… я ж думал, что в город пойдём. А они возвернулись, тебя же ж нету. Сказали чего-то, и государева сестрица молвила, что ты вроде как крепко очень болен и потому надобен уход. Ну и эти двое с тобою останутся.

— Они… тут?

— Не, третьего дня отбыли. А так-то кажный божий день ковырялися. Афанасий наш на это крепко ругался, что, мол, этак и вовсе изживут и без соборования.

Верю, что именно эта деталь и волновала батюшку более прочих.

— Какое мне… соборование…

— Перед смертью если, то Господь и язычника простит, — уверенно заявил Метелька. — Но этие сказали, что ты не помрёшь, но поздоровеешь, хотя и не надолго. Там-то всё одно помрёшь. Я-то… ну…

— Подслушал.

— Ага, — он не стал отказываться. — Мозырь же ж…

— Разозлился, что я не пришёл?

Неудобно вышло, хотя моей вины в том и нет.

— Ну… сперва-то да, а я рассказал, что ты в шпитале нашеем и что государынин лекарь тебя самолично пользует.

Звучало это на диво пошло.

— Он и велел приглядвать. Ну, на всякий… после ещё Антошку к себе вызывал, знаю.

Не поверил, стало быть, Метельке. Что логично. Кто такой Метелька с точки зрения уважаемого местечкового авторитета? Так, мелкий клоп. И верить такому — себя не уважать.

— Вот… ну и все-то и ждали. А этот…

— Что говорил? Целитель?

— Так-то я не всё слышал… ну типа, что ты всё одно долго не протянешь. Хорошо, если зиму увидишь… что-то там с энергиями и прочим. Что тело они поправили, а вот душа в нём держаться не больно-то хочет.

Удержим.

Я не позволю Савке просто взять и уйти.

Из шкуры вывернусь, но вытащу его из этой сонной полудрёмы, в которую его целители загнали. За тело им, конечно, спасибо большое человеческое, но вот с приговором поторопились.

— И Мозырю говорил?

— Ну…

Говорил, значит. Если не Метелька, то Антон Павлович.

— А он?

— Сказал, что сперва ты очухаешься, а там и поглядит, чего да как…

Понятно.

С одной стороны, может, так-то и неплохо. Какой интерес Мозырю завязываться с потенциальным покойником? С другой… он точно попробует проверить, правду ли сказали. А может, и решит, что с паршивой овцы хоть шерсти клок, а пока пацан жив, можно и попользовать к вящей пользе своей.

Впрочем…

Разберемся.

— Так я пошёл? Звать?

— Иди, — я лёг, прикрыв глаза, и попытался заглянуть внутрь себя. Савка был тут, всё ещё сонный и недовольный тем, что я его сон нарушил. Он ворчал и не желал занимать тело, потому как жить в его представлении было тяжко, а тут вот, внутри, спокойно и хорошо.

Он бы вовсе не отказался уступить это тело.

Зачем оно?

Тем более помирать скоро. Причём, как я уловил, мысль эта Савку совершенно не пугала. Скорее даже наоборот, он радовался, предвкушая скорую свою смерть, видя в ней… надежду?

Избавление?

Не понимаю.

Дети все хотят жить. Да и взрослые большею частью тоже. А он вот… он… как с этим бороться?

— Очнулись, стало быть… — Антон Павлович был слегка сонный и какой-то более мутный, нежели обычно. А я не отказал себе в удовольствии разглядывать лицо его. Острые черты. Нос прямой крючковатый. Над губами — усики двумя чёрными чёрточками. — Чудесно, чудесно… как себя чувствуешь?

— Слабость… — проныл я Савкиным голосом. — Руку поднять тяжко, дяденька Антон Павлович.

И поднял, демонстрируя, что таки да, тяжко. Руку перехватили, сдавили запястье, а в другой руке целителя часы появились, на тонкой цепочке.

— Пульс… нормальный. Зрение… к слову, видишь меня?

— Мутно, — я решил, что врать пока не стоит. Тем паче правда бывает всякою. — Но так да… получше стало.

— Получше… столичные… учить меня будут. Понаедут. Смотрят свысока… ну да, только у них сил — ведром черпай, не осушишь, а когда дара искра, капли…

Да и те дурным зельем потравленные, то тяжко. Понимаю. Но молчу. Киваю…

— Вы… добрый, — шепчу старательно глаза тараща. — А они… привели… велели лечь. И всё…

— Да, и не объяснили ничего ребенку! А ведь ни слова не скажешь, да… ни слова… как же… самолично Вяземский…

Вяземский?

У Танечки, помнится, иная фамилия была. Хотя… может, она по отцу, который на дочери Вяземского женился… ладно, это вообще дела не касается. Так, мозг по старой привычке пытается упорядочить всю поступающую информацию.

И это хорошо.

Если пытается, то работает.

— Ничего… правда, новости, Савелий, не очень хорошие, — Антон Павлович обернулся и, заприметив в углу Метельку, велел: — Иди вон. За дверь. Не маячь.

Метелька и выскользнул.

Далеко не ушёл, надеюсь. А мы остались вдвоём. Антон Павлович глядит на меня презадумчиво да усик свой покручивает, пощипывает. Я прям вижу, как в просторной его черепушке мыслишки всяко-разные копошатся.

Небось, не надеялся на моё выздоровление?

Хорошо бы получилось. Столичные взяли да натворили дел, улечили мальчонку. Но какой с них спрос? Никакого… а мальчишка, поганец этакий, снова взял да и выжил.

И теперь думай, что да как.

Мозырь трогать меня запретил. Но ведь был кто-то кроме Мозыря, кто-то сунувший подушку в руки доброму Антону Павловичу… и этот кто-то не убрался. Теперь вот Антошке надо как-то извернуться, и он точно не понимает, как.

— Дела, Савелий… плохи твои дела.

— Я… ослепну? — интересуюсь робко.

— Хуже… они уверены, что ты умрёшь. Знаешь, что такое хроническая энергетическая дистрофия?

— Не-а.

Вот чистую правду сказал. И звучит-то как… солидно звучит.

— Твой дар… очнувшись… начал развиваться, однако не вовне, как сие положено, а внутрь тела. Он и помог тебе справиться с болезнью, однако перенапрягся.

Врёт ведь.

Правда, не понять, в чём, но врёт. Или скорее, как человек взрослый и опытный, умело мешает ложь с правдой.

Но мы слушаем. Даже делать вид не надо, что интересно, потому как и вправду интересно.

— И достигнув пика развития раньше времени, он начал угасать. А с ним — и твоё тело. Тебе оставили лекарства, и Евдокия Путятична проследит, чтобы ты их принимал. Возможно, даже пообещает выздоровление.

Ан нет, убивать он меня не станет.

Другое задумал.

— Но я не привык обманывать пациентов…

Это Антон Павлович произнёс с немалым пафосом.

— Спасибо…

— Не за что. Я полагаю, что любой человек вправе знать, что его ждёт. Это лекарство, конечно, поможет продержаться, но не излечит…

— А что излечит?

Я уже догадался, к чему он клонит. И судя по довольному виду, вопрос задал правильный.

— Есть… одно средство… только оно…

Не для всех.

Для избранных.

Очень-очень избранных, но по счастливой случайности Антон Павлович знает, где достать его задёшево. Как задёшево… относительно.

— Навья трава, — выдохнув, произнёс он. — Слыхал?

— Нет, — мы с Савкой мотаем головой.

— Отец не рассказывал? Про ту сторону?

А есть «та сторона»? Хотя… чего это я. Если говорят, значит, есть. Интересно… то есть, оттуда к нам пробираются тени, но и люди могут выйти в их мир? С одной стороны, логично. С другой…

— Не рассказывал. Он… не часто появлялся.

— Понимаю, — Антон Павлович опускается на край кровати. И лицо его прорисованное кривится, пытаясь натянуть маску доброты и благожелательности. — Знаешь, за счёт чего охотники живут? Богатеют?

Качаю головой.

— Бедных Охотников не бывает…

А это новость хорошая, если, конечно, правда, потому как верить Антону Павловичу — так себе затея.

— Убивают чудовищ? — предполагаю я.

— И это тоже, безусловно… за тварей поверженных платят.

— Кто?

Если уж выпало информацией разжиться, то надобно действовать.

— Это смотря где убить. Ежели на землях государевых, то из казны платят, по установленному прейскуранту. Но так-то и частным порядком нанимают. Скажем, артели вон или деревни, ежели большие. Купечества. Фабриканты… и родовитые. Но это так, малость… твари оставляют на земле свой след. Особенно в местах, где их много. Меняют они мир, иногда сильнее, иногда слабее, — а вот теперь он перестал лицо держать. И на прорисованной белизне поползли тончайшие трещины-морщины, будто паутина по лицу. — Тут ещё от размера полыньи зависит, давности… многого. Главное, что подле старой полыньи растут травы, впитавшие в себя силу нави.

— Навья трава?

— Подобие её. Слабое, но многие целители и за такую хорошие деньги заплятят. Но настоящее богатство там, с другой стороны. Тот, кто рискнёт шагнуть в полынью, может вынести оттуда и травы, и камни… и то, что от тварей остаётся.

— Они ж бесплотны?

— Здесь. А там — вполне себе материальны. Там их мир. И убить их тяжко, но вот «сумеречный дёготь»… — он замолчал вдруг. — Неважно…

— Важно, — возразил я. — Что это?

— Это кровь твари. Взрослые охотники, не все, те, кто силён, могут пройти и убить тварь, собрать её кровь, снять шкуру, выбрать кости… уже мёртвое, полынья пропустит неизменным. Ну и траву, да… настоящая навья трава на той стороне. И брать надо не седую, но чёрную, ту, что проросла на месте силы. И силу впитала, сохранила.

— И она… поможет?

— Конечно, — соврал Антон Павлович. — Эта трава способна излечить самые страшные болезни, такие, с которыми целители не сладят… только вот достать её тяжело.

Я думаю.

— И я не знаю никого, кто станет рисковать ради сироты… разве что… — и выжидательный взгляд такой.

— Я… могу? — робко поинтересовался уже Савка, оживая. — Я ведь тоже охотник, а значит, смогу, да?

— Думаю, что сможешь, — снова соврал Антон Павлович. — Если постараешься.

Вот же… погань.

Утром нас навестила Евдокия Путятична.

А она не старая ещё.

Красивая.

Пожалуй.

Узкое вытянутое лицо с правильными чертами. И снова, будто на карандашный набросок смотрю, причём сделанный наскоро, без деталей.

— Доброго утра, — сказала она, чуть улыбнувшись. — Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо. Хорошо, — мне даже сесть удалось. В теле ощущалась слабость, но скорее такая вот, которая бывает после долгого лежания. Слегка кружилась голова и тянуло вернуться в кровать, но я это желание подавил.

— Позволишь? — она протянула руку, и я спокойно вложил Савкину. Если тут кому и можно верить, ну хоть как-то верить, то ей. И сила потекла в тело спокойно, ровно…

— Я умру? — уточнил я.

— Кто тебе сказал?

— Слышал. Как они разговаривали. Афанасий Николаевич что-то сделал и я вроде заснул, а потом и спал, и слышал… немного.

Взгляд она не отводит.

Давит вздох.

— Я бы не стала утверждать столь однозначно, — Евдокия Путятична перехватывает запястье и слушает мой пульс. Пульс нормальный. И сердце вон стучит в обычном ритме. — Конечно, у Афанасия Николаевича опыт имеется, но некоторые его выкладки… теории… спорны. К примеру, с точки зрения физической тело твоё, конечно, несёт следы пережитых болезней, но критических повреждений я не вижу.

Её голос ровен и спокоен. И это спокойствие передаётся Савке.

— Что до души… это уже область нематериального. Я же привыкла оперировать понятиями ясными. Конкретными.

А душа в них не вписывается.

Как и ритуалы сомнительного свойства.

— Сегодня ещё посиди… вижу, вы с Метелькой приятельствовать стали? — Евдокия Путятична меняет неудобную тему. — Он очень за тебя переживал.

Скорее уж за себя и своё место у Мозыря. Но киваю. Ни к чему доброй женщине лишние подробности, с учётом того, что они ей и без того известны.

Я так думаю.

Она ведь довольно умна и не может не знать, что происходит под носом. А стало быть, смирилась или же не считает происходящее таким уж опасным для себя или дела.

— Тогда я скажу, чтоб с тобою побыл. А завтра уже и в класс вернёшься…

И всё пойдёт прежним порядком.

— Спасибо. У вас сила… тёплая.

— Целительская часто так ощущается, — Евдокия Путятична позволяет себе улыбку и лицо вдруг светлеет, меняется, скидывая нажитые годы.

— Вы… больше не лечите?

Зачем я это говорю? Люди не любят, когда кто-то напоминает…

— Елена Ивановна привезла не только орден… точнее он сам по себе — помилование. Заодно и высочайшее дозволение, — Евдокия Путятична произносит это словно сквозь силу. И вздыхает. — Так что теперь у меня есть… возможность.

А потом добавляет тише:

— И выбор.

Только вот как к этому выбору отнесётся Синод? Впрочем, спрашивать об этом точно не стоит.

— Вы уедете?

— Почему?

— Ну… вы ж целитель. И сильный. Сильнее Антона Павловича. Да и сила у вас ровная, чистая.

— А у него?

— Пятнами какими-то… ну, как побитая, что ли. Или поетая… не пойму. Но он так себе. А вы… вам, думаю, везде будут рады.

Она фыркает и отвечает зачем-то:

— Не в столице.

Наверное, Евдокии Путятичне здесь тоже весьма одиноко. Аристократка, пусть и лишённая титула, урезанная в правах, но всё же отличная, как и от воспитанников детского дома, так и от наставников, большая часть которых явно спала и видела, как бы избавиться от начальницы.

Старые друзья?

Вряд ли хоть кто-то остался.

Новые?

Им откуда взяться.

— Есть жизнь и не в столице, — отвечаю, понимая, что эта минута слабости пройдёт.

— Есть… пожалуй, ты прав. Есть… впрочем, не важно, — она взъерошила волосы. — Отдыхай. И подарок твой я сохранила. После передам.

— Спасибо, — говорю искренне, потому что при словах о подарке Савка оживает и оживляется. Ему страсть до чего охота посмотреть, что же такого в подарке-то было.

Он его только и успел, что в руках подержать и порадоваться тяжести холщового мешочка.

— Громов, ты везучий засранец! — громкий голос Ленки заполнял палату и наверняка выплескивался в коридор на радость случайным слушателям. На них Ленке было плевать.

Мне тоже.

— Ленусь, не спеши, — не то, чтобы я не разделял ее радости. Скорее уж меня переполняли смешанные чувства. — Может, это ещё ничего не значит. Временное там.

Ленка фыркнула. А доктор, до того благоразумно помалкивавший, произнес.

— Налицо стойкое улучшение вашего состояния. Анализы…

В медицинскую дребедень, густо пересыпанную терминами, я не вслушивался. Один фиг не пойму. А что до улучшения, так я его и сам чувствовал. И дело даже не в том, что боль отступила. Хрена с два. Осталась она, родная и привычная, верная, как жена декабриста, со мною. Дело скорее в том, что в груди булькало много тише, и муть, горечь во рту почти исчезли.

Да и думалось куда легче.

А ведь не замечал я, насколько тягучими тяжёлыми стали мои мысли. И вообще…

— Он выздоровеет, — перебила Ленка врача. — Он ведь выздоровеет?

Вздох.

Доктор всё ещё сомневается. И подбирает слова, с одной стороны он не хочет обидеть столь важного пациента, с другой — не желает опускаться до откровенной лжи.

— Возможно, — ответ получился весьма размытый. — Поймите… Ещё недавно я был бы более категоричен. И однозначен в своем мнении. Однако теперь… Налицо явный регресс опухоли. И да, объяснить это сложно, но как по мне шанс появился. Но вы должны понимать, что все это — робкие догадки или надежды даже. И что в любой момент все может откатиться к… Скажем так, исходному состоянию.

Понимать Ленка не желала. Она уже нарисовала себе красивую картинку моего чудесного выздоровления и нашей с ней красивой жизни на берегу моря.

Ленка, Ленка… Знаю я тебя. И твои мечты тоже. И есть в них что-то до боли родное, близкое. А потому страшно разочаровать.

Но придётся.

Не то, чтобы я жить не хотел. Хотел. Очень даже. И какая-то часть души моей требовала вцепиться в этот шанс и выжать из него все, до капли. Раньше я бы так и сделал.

Теперь…

— Громов, — после ухода доктора Ленка уселась на край кровати и одеяло мне поправила. — Вот… я этот взгляд знаю. Не вздумай помирать! Ты же ж… ты ж вовсе бессмертный, Громов!

— Неправда.

Мне не хочется её огорчать, но, наверное, придётся.

— Лен…

— Помолчи! Вот… вот хоть раз в жизни послушай меня… я не знаю, чего ты в свою упрямую дурную голову набрал, опять какой-то ерунды, не иначе, но… пожалуйста, на этот раз послушай меня.

— Слушаю.

Деваться мне всё равно некуда.

— Есть… другие клиники. В Израиле вон. В Германии… и ты сейчас вполне транспортабелен. Я узнавала. Мы можем перевезти тебя…

— На хрена, Ленусь?

— Не знаю, — честно отвечает она. — Там, говорят, лечат хорошо. Или вот Швейцария ещё…

— В жопу Швейцарию. Мне и тут неплохо. Лечат… да везде более-менее одинаково лечат. И тут… тут тоже неплохо. Доктор вон грамотный. И если на то пошло, то его лечение эффект возымело.

Она смотрит с прищуром.

— Врёшь ведь.

Вру.

Доктор не при чём. Но уезжать я не стану, ни в Швейцарию, ни в Израиль. Нет, было время, когда подумывал и надеялся, а потом понял, что мне надо выбрать не место, где я буду лечиться, а то, где помру в тишине и комфорте. А помирать в Израиле страсть до чего не хотелось.

— Громов, в чём дело?

В том, что если я уеду, то… вдруг да дело не в моей душе, а в этой вот палате? Конкретно в этой. Вдруг тут незримый пробой, связавший два разных мира и меня с Савкой. Я уеду и связь оборвётся. И тень подохнет. А опухоль… ну ладно, она меня меньше всего волнует.

Савка же точно пропадёт, если я исчезну.

И теперь эта мысль наполняла меня липким страхом и почти паническим желанием нырнуть туда, проверить, всё ли в порядке.

— Дело… Лен… знаешь… а я, наверное, всё-таки свихнулся.

Ленка всматривается в моё лицо, пытаясь понять, не очередная ли это моя тупая шутка. А потом трясёт головой:

— Ну ты… выдумал… ты уже давно того… все мы уже давно того.

Рассказывать?

Она выслушает. И наверное, даже психиатра не вызовет. Хотя вот проконсультироваться бы… ну, насчёт Савкиной тоски, которая, жопой чую, вернётся. Чего говорить там.

Как вести.

Чего говорить и чего не говорить.

Только… сдаётся, доктор будет уже не так лоялен, как Ленка. Я и сам бы, честно говоря, решил, что бредит человек, расскажи кто про тот, другой, мир, тени и Савку. А что бред такой закрученный и подробный, так ведь и он внутренней логики не лишён. И вообще, разум горазд выдумывать.

Да…

— Всё будет хорошо, — я понимаю, что Ленке не скажу, потому как зачем волновать-то её? — Лучше поведай, что там за ерунда приключилась, с Викушиным сыночком. Сильно достал?

— Да… засранец редкостный.

Тему она меняет не слишком охотно, но поддаётся, знает, что если не хочу, то и говорить не стану. А потому откидывает прядку выбеленных волос и вздыхает.

— Тимоха — славный мальчонка. Да и она… меня напоминает.

Молчу, чтоб не ляпнуть какую-то глупость.

— Только у неё мозгов больше, чем у меня когда-то было, — признаётся Ленка. — Или везения? Моя большая любовь до свадьбы не дотянула. Закончилась, когда он меня продал. У него такая работа была, искал девчонок посимпатичней и вот, склонял… к делу. А она замуж вышла, хотя этот твой племянничек дерьмо редкостное… попытался Тимоху украсть.

Я слушал Ленкино щебетанье, полное искреннего возмущения, будто бы она вполне себе полагала Тимоху, да и матушку его, своими родными.

Может, так оно и было?

Главное, что мысли мои уплывали туда, к Савке…

Здесь… разберется. На Викушиного сына Ленкиных сил хватит. Так что уймут и построят, и всё-то у них будет, если не хорошо, то нормально. Лучше прежнего.

А Савка…

Савка — это другое…

И понять бы, не связано ли мое чудесное выздоровление с его тоскою и апатией. А если связано, то… как мне поступить?

Я выхожу, но прежде, чем притворить за собой дверь, выпускаю тень, которая скользит внутрь, подбирая капли чего-то… сил? Эмоций? Главное, что их много. И зрение вновь меняется, словно черно-белый мир вдруг решает расслоиться, обрести глубину.

Смотрю.

Неровность каменных ступеней и россыпь пятнышек на них. Кровь! Я не сразу понимаю… много крови. Одни капли тянутся вверх, другие — вниз.

И дорожки разные.

Наслаиваются, перекрещиваются. А вон и целая лужица дотянулась до стены да и проросла вверх, уже не кровью, а то ли мхом, то ли плесенью, трогать которую противно, но я пытаюсь прикоснуться. И не удивляюсь, когда получается. Под пальцами она мягкая, что шёлк. А ещё в прикосновении моём рассыпается пылью, и пыль просачивается сквозь кожу, оборачиваясь силой.

Эта не похожа на горячую целительскую.

Эта… иная.

Совсем.

Но в то же время родная. А потому я потихоньку спускаюсь, памятуя, что поводок тени не так и длинен. Заодно уж подбираю эту плесень. От моего прикосновения на ней остаются пятна-следы и те в свою очередь разрастаются, расползаются в стороны будто круги на воде.

Силы же становится больше.

И она укрепляет нашу с тенью связь. Та тоже подбирает разлитое в кабинете. И судя по всему, там много больше… а ещё я вижу.

Мозырь сидит в кресле, сцепивши руки.

Долго сидит.

Потом вытаскивает круглую бляху и сжимает в руке.

— Мальчишка спускается. Посади там в машину. И не напугай. Пока нужны… да, пожалуй… накорми чем. Приютские всегда жрать хотят.

Потом встаёт.

И я отзываю тень, чтобы ускорить шаг. Хотя и не настолько, чтобы совсем. Просто иду, обеими руками опираясь на стену и потому, когда передо мной возникает человек, то видит он вполне обычную картину: слепого мальчишку, который пытается спуститься по крутой лестнице.

Оттого и идёт медленно.

Я даже сделал вид, что споткнулся.

— Ох ты ж, — Савкино тощее тельце подхватили и подняли. Руки сдавили рёбра, а я… я задохнулся от вони, исходившей от этого человека. — Аккуратнее, малец. Храбриться надо по делу. И помощи, когда надо, не зазорно просить.

Вонь эта была не того, материального свойства, вроде табака или дешевых духов, как там наверху. Нет, эта вонь происходила от теней, что окутывали человека плотным пологом. И главное, когда он с нами там, на улице, здоровался, я ничего этакого и не заметил.

— От так, — он вынес меня и только во дворе поставил на землю. — Охотник, стало быть? Молодой…

Тени… или не совсем тени? Наша-то живая, активная. И ныне спешила, тянулось за мною, чернильною кляксой прячась у стены. А ещё она тоже чуяла запах. И он манил, завораживал, почти лишал разума, если таковой у тени имелся.

Главное, что я чувствовал теперь, как ей хочется подобраться поближе к этому человеку.

А лучше сразу внутрь, в него, туда, где скрывается источник… болезни?

— Охотник… — я смотрю на него неотрывно, не способный отвести взгляд.

— Не нравлюсь? — человек усмехается. Белое его лицо кажется полустёртым, а там, за ним, проглядывает… не в лице, под шинелью, наброшенной поверх одёжи, будто клубок волос.

— Нет… просто… у вас тут… — я протягиваю руку, касаясь чего-то холодного. Пуговица. А ткань жёсткая и слегка влажная. От пота? А его ведь знобит.

Отмечаю это фактом.

И ещё другой — что волосья внутри приходят в движение. Нет, не волосья, клубок червей, очень тонких, но цепких, теперь я вижу их ясно, во всех уродливых подробностях, будто глаза мои взяли да и увеличили так, чтоб разглядеть можно было каждого в отдельности.

Тончайшие тела, ко всему перехваченные точно поясочками, разделённые на сегменты.

И ещё более тонкие отростки, уже даже не волосы, пушинки, каждая из которых крючком заканчивается. И крючки эти впиваются в тело, раздирая его. Крупные бусины-головы, снова щедро усыпанные колючками. И загнутые хвосты…

— У вас тут… — повторяю зачарованно, а тень не выдерживает. Она срывается с привязи, бросается на человека, внутрь человека, превращаясь сама в подобие червя, чем-то даже похожего на этих, мелких. Только покрупнее.

И гладкого.

Твою же ж…

— Савка… Савка, ты чего… чего ты с ним сделал? — рядом оказывается Метелька, который хватает меня за плечи и трясёт, повторяя в ужасе: — Савка, ты чего… чего ты, Савка…

— Ничего, — я смотрю на человека, который упал на колени, обнявши себя за живот, и теперь стоял так, покачиваясь, развевая рот и хватая им воздух, ничего-то больше сделать не способный. — Что ты видишь?

— Я? Ничего… ему поплохело. Вам поплохело, дядька Еремей? Ему поплохело! Надо бы целителя… надо…

Метелька озирался растерянно так.

И сглатывал.

И не мог решить, то ли ему остаться подле нас с Еремеем, то ли бежать в поисках помощи. И подозреваю, что он понятия не имел, куда именно следует бежать.

Я же видел тень.

Свою.

И тех, других, которых она поглощала, просто прикасаясь, выплавляя в жижу. А уже её всасывала в себя, рокоча от удовольствия. Главное, надо понять, что дальше.

— Он… болел? — уточняю у Метельки.

— Так да… грудница… такая, которая теневая, с той стороны. Дядька Еремей прежде знатным добытчиком был. Хаживал, — Метелька постепенно успокаивался, уверяя себя, что причиною происходящего — та самая грудница. — Ну а после да… тень никого не щадит.

Сказано это было уже иным, взрослым почти тоном, на который мы с Савкой кивнули.

— Кашлять стал. Хворать… помрёт, да? — впрочем, этот вопрос Метелька задал шёпотом и на ухо.

— Х-хрен… в-вам… — Еремей встал на четвереньки и его скрутил приступ кашля. А я потянул тень обратно. Нажралась? Вот и хватит. Нет, человека есть нельзя… даже если он пахнет так, что сожрать охота. И главное, я тоже ощущал дурманящий аромат из боли, ненависти, надежды, всяких иных сложно различимых эмоций. И понимал, что разодранное другими тенями тело — слабо.

Что и душа, вот она, сладкая и подгнившая, как… читал где-то, что медведи очень падаль жалуют, что порой свежие туши оставляют специально, чтоб гнить начали. Что так-то им вкуснее. Выходит, что тень наша — сродни медведю?

Ладно…

Еремей сплюнул на землю кровяной ком. И медленно так разогнулся. Он двигался осторожно, прижав левую руку к рёбрам. И взгляд его был устремлён на меня.

В меня.

Нехороший такой взгляд.

Может, не надо было тень отзывать? Сожрала бы этого вон, а свалили бы на болячку. Грудницу. На резкое её обострение. Бывает же?

— Ох… — Еремей вытер губы ладонью, поглядел… я увидел чёрное на белом. Кровь? Вероятнее всего. И Метелька схватил меня за руку. Я чувствовал, что одно резкое движение, и он сорвётся на бег.

Надо бы и нам, но…

Далеко не уйдём.

— Охотник, — произнёс Еремей. — Мелкий, а… дышать легче стало. Вытянул?

— Вроде… извините… там у вас… тёмное… как червяки, — я говорил, запрокинув голову. Еремей возвышался этакою глыбиной. — И так захотелось их забрать… так… это дар… развивается. Третья стадия.

Ни хрена не уверен, но Еремей кивает.

— С-спасибо, — выдавливает он и пытается сделать вдох. Только снова заходится в кашле. И выплюнул новый ком. Тёмная капля потекла по подбородку. — Ишь ты… и вправду дышать легче…

— Там… внутри… разодрали всё. Кажется. Целитель надо. Червяков я убрал… а что разодрали.

— С остальным справлюсь, — Еремей наклонился, а потом присел, заглянул в глаза и глядел долго-долго.

А Метелька за спиною выдыхает с облегчением. Дошло, что прямо здесь и сейчас убивать нас не станут.

— Ну… идём тогда, Охотник, — Еремей берет Савку за руку, и Савкина ладонь тонет в огромной этой лапище. А тень сыто ворчит, потому как запах стал слабее, но не исчез. И дотягивается-таки до Еремея, и впитывает эту мерзость в себя…

Собаки тоже, если так-то, падали не чураются.

Еремей ступал медленно и осторожно. И дверь автомобиля открыл. И Савку усадил, верно, опасаясь, что сам тот не справится. Меж тем на Метельку он внимания вовсе не обращал.

— Ты… это… другим разом, — зашептал Метелька, когда Еремей удалился. — Предупреждай. А то и вовсе… повезло.

Он выдохнул и пот со лба смахнул таким, театральным жестом.

— Кто он?

— Дядька Еремей? Он при Мозыре за… с теми, кто должён говорит. Или с несогласными. Или так вот… жестокий — страсть! Говорят, что один купец платить не хотел. Кричал, что государство его защитить должно… так Еремей ему все-все косточки ломал, по одной вот…

Правда?

Нет?

То, что человек в шинели был далёк от святости и вообще не сильно-то парился соблюдением закона, я и так понял. Душа его за то говорила. И тень согласилась, что хорошая душа, многое на себя приняла, потому-то и пахла вкусно.

Для тени.

Интересно, если разрешу, то она сумеет сожрать? И как скоро сделает? Так… это теория и ещё раз теория. Никого жрать мы не станем. Пока во всяком случае.

Тень вздохнула.

Но спорить не стала. А воротившийся Еремей сунул в руки огромный пакет.

— Ешьте вон. А то ехать и вы голодные. С голодного работника толку мало.

В животе тотчас заурчало, и не только у меня. Но Метелька руку в пакет совать поостерёгся, точно предоставляя мне право первым выбирать. Я и выбрал.

Пара калачей.

Хлеб, причём мягкий… ага, а тут и мясо. Курица? Точно, жареные куриные ножки, жирные до того, что этот жир, сдобренный специями, по пальцам потёк. И запах офигенный. Савка без моего понукания в ножку впился.

— Голодные, — с непонятной нежностью в голосе произнёс Еремей. — В приюте-то, чай, не кормят.

— Кормят, — проговорил Метелька с набитым ртом. — Но не мясом.

— И то дело. Мяса, небось, на всех не напасёшься. Вы ешьте, ешьте…

И снова кашель.

Плевок…

— Ешьте… пить вот только вода если.

Еремей протянул флягу.

— Благодарю, — ответил я вежливо, потому как он вовсе не обязан, но заботится. По-своему… а что не ангел, так и я ничем не лучше. Нет, костей самолично не ломал… точнее и это случалось как-то, и не только это, но давно.

Интересно, та, моя душа, она бы приманила тень?

Или как?

Додумать не успел, потому как дверь распахнулась, выпуская сразу двоих.

— Ну чего ты… — этот нервный псевдоженский голосок заставил Еремея отвернуться и сплюнуть. — Ну классный же вариант! Знаешь, сколько за такую дадут?

— Веревку тебе. Другую — мне. И это в лучшем случае… — огрызнулся Мозырь и, остановившись, развернулся, да так резко, что бежавший за ним Сургат врезался в вора. За что и получил по лбу. — Вот я не пойму, у тебя от успехов глаза застило или от дури? Помнится, клялся, что больше не употребляешь.

— Я? Я не употребляю! Что ты! Ни-ни… — Сургат отступил и перекрестился.

Был он сейчас не в халате, но в какой-то мешковатой, не по размеру, одежде.

— Тогда совсем не понятно, почему ты сам не соображаешь…

— Да никто не узнает! Сегодня заказ исполним, а завтра уже девки в городе не будет…

— Идиот, — Мозырь произнёс это с тоскливой обречённостью. — Какой же ты идиот… ладно, вернусь — объясню. И смотри, узнаю, что за моей спиной игру затеял…

Движения я не уловил.

Просто у Сургата вдруг подкосились колени, и он упал бы, если бы не ладонь Мозыря, нежно сдавившая горло.

— Я ж могу решить, что ты, дружочек, стал опасен… — произнёс он мягко, нежно даже. — Что заигрался… перешёл границу… создал проблемы и не только мне. А помнишь, о чём мы говорили? Хочешь жить долго и хорошо — не создавай проблемы важным людям…

Он разжал руку и Сургат упал на колени.

А Мозырь, повернувшись к машине, велел:

— Заводи.

Город.

Снова тени и тени. Молчание. Мозырь сел спереди, мы с Метелькой устроились на заднем сиденье. Еремей вёл машину неспешно, уверенно.

Куда мы ехали — понятия не имею.

Ехали. Порой поворачивали. Одно время машину и потряхивать стало, будто та по камням скакала. И Мозырь даже выругался, но тихо, едва ли не шёпотом. Впрочем, вскоре тряска утихла, машина же прибавила ходу. Поворот. И ещё один. И остановились.

Еремей вышел первым. А Мозырь повернулся к нам:

— Это старые мануфактуры. Место не самое приятное, так что держитесь Еремея, он приглядит… хотя ты, мелкий, можешь и остаться.

— Я пойду, — насупился Метелька и, вспомнивши, с кем разговаривает, добавил: — Если позволите.

— Позволю… отчего ж не позволить. Я тоже пойду.

И Мозырь вышел.

А там и нам дверь открыли.

Воздух… первое, что обращало внимание на себя, это воздух. Какой-то едкий, душный, будто пропитанный химией. От этого воздуха глаза заслезились, и в носу защипало. И я чихнул.

Потом ещё раз чихнул.

И откровенно закашлялся. Не только я.

— Тут… воняет, — выдавил Метелька — Как на кожевенных…

— Они и стоят. Он там, — пояснил Еремей, махнувши рукой куда-то в сторону. — Еще пара скотобоен имеется, у речушки. Ну и так, по-мелочи.

Реку я видел, широкий чёрный рукав, вплотную к которому подбирались низкие узкие здания. Из крыш их то тут, то там торчали трубы, а из труб сочился грязный самого отвратного вида дым. Да, до мысли строить очистные сооружения тут явно не дошли.

Подозреваю, что и отходы сливают прямо в реку. И потому пить из местных рек не стоит.

Это на будущее.

Савка снова очнулся и теперь озирался с немалым любопытством. В таких местах он не бывал.

— Меня мамка только во двор пускала, — признался он. — И ещё потом на улицу, но там меня побили…

Это не в тот ли раз, когда он субдуральную гематому получил, а с нею и проклятье? Но смотрим вместе. С рекою понятно. Со строениями — то ли коровники, то ли те самые скотобойни, то ли ещё что — более-менее тоже. По другую сторону от поля, на краю которого приткнулась машина, возвышались тёмные громадины домов, причём высоких таких, этажей на пять.

— А там что?

— Старое общежитие, теперь доходный дом сделали. Дешёвый, — пояснил Еремей. — Рабочие обретаются. И так… всякий-разный люд.

Полагаю, не самого благочинного поведения.

Вот уже и думать начинаю местными критериями. Ассимилируюсь.

— И что мне искать?

— А вот если б я знал, чего искать, — Мозырь заговорил насмешливым тоном. — Я бы и нашёл… третьего дня тут девку нашли, мёртвую. И без следов… повреждений. Высосали её, стало быть.

Или инсульт приключился с инфарктом.

Или ещё что, чего они не выяснили.

— После всплеск отметили… тут есть наше… дело, — Мозырь чуть поморщился, явно не та тема, которую стоит развивать. — А на ближней скотобойне рабочий сменщика забил. И сожрать пытался… его-то другие скоро пришибли, но думаю, если б Синодника вызвали, тот одержимость подтвердил бы.

— Но не вызывали?

— А зачем? Мёртвому душу уже не очистишь.

А Синодник, глядишь, и вопросы начал бы задавать. Те, которые неправильные. Потому киваю, мол, понятно всё…

И Метелька кивает. Слушал он с самым внимательным видом. Я же уточняю:

— А карта есть? Места? Окрестностей там.

— Карта? А увидишь? — Мозырь не злится, скорее весело ему. Ну да, вряд ли он верит, что полынья имеется, иначе бы притащил не меня. Должны быть и иные способы, раз охотников мало, пусть не такие точные, но всё же.

— Эта девушка и скотобойня далеко друг от друга?

— А пожалуй, что и рядом… — голос Еремея был задумчив. — Тут если напрямки. Но она не на скотобойне работала.

— Тогда пошли.

— Куда?

— Для начала туда, где девицу нашли.

Сам-то я сомневаюсь, что увижу хоть что-то, но попробую выпустить тень. Та, как понял, способна учуять следы нематериального свойства.

— Идём, — Еремей протянул руку, потом глянул на меня, на Метельку и, вздохнув, подхватил меня на руки, чтобы на шею посадить. — Там бурелом. Ещё расшибёшься. Держись крепче…

Он зашагал к берегу.

Здоровый всё-таки. Пусть Савка и не сказать, чтобы рослый, скорее средний, но… не малец совсем. И не ребенок. А этот вот будто и не заметил весу. Я оглянулся. Метелька бежит сзади, подпрыгивает. А за ними уже и Мозырь, причём с фонарём, свет которого скользит по земле.

Выходит, что Еремею фонарь без надобности?

Видит?

От реки пахнуло затхлою порченой водой, и ещё гнилью, смрадом тухлого мяса. Теперь река, заслонённая разросшимся ивняком, была не видна. Но чувствовалась. Странное дело, вода нам не нравилась. Нам?

Да.

Тени — точно.

К помывке в приютском душе она относилась с полнейшим равнодушием, а вот эта текучая вода ей не нравилась категорически.

Меж тем Еремей, остановившись, снял меня с шеи и осторожно, бережно даже, поставил, сказав:

— От тут лежала она…

— Там, — я повернулся к другому месту. — Она лежала там.

Это похоже на сизоватое марево, которое поднялось от земли, да и застыло над нею. Ветерок пробирается, колышет траву и ветви, а марево неподвижно.

Мы подбираемся к нему.

И тень тянется, прямо чувствую, как она скребется, желая выйти на свободу.

— Не подходите, — прошу и поворачиваюсь спиной. Знаю, что смотрят, но не знаю, что увидят. Ладно… рискнём. Без тени я тут всё одно не справлюсь.

Она стекает в марево, расползаясь так, чтобы накрыть его и вобрать всё, до капли. И главное, кажется, что сама тень успела вырасти. Или не кажется? Он сделалась будто бы плотнее. Да и больше. И обличье… нет, обличье ещё не вернула, то, прежнее. Главное, что поглотивши марево — ощущаю кисловатый привкус во рту, тень потянула меня за собой. На узенькую дорожку, которую я теперь видел. Точнее не её, а будто пятна этого вот марева… что оно такое?

Как же не хватает знаний.

Образования.

Охотники ведь должны где-то учиться. Не знаю, в школе специальной или ещё как. И мне туда надо. Нам, с Савкой. Дерьмо. Всё чаще начинаю думать про это вот тело, как про своё.

Плохо.

Очень плохо.

И тень не обвинишь. Тень вытягивается и принимает-таки очертания. На кота похожа. Такого вот помойного, отощавшего до крайности, изъеденного лишаём и жизнью кота.

Потом всё.

Кот-тень скользит меж травы, подбирая капли-следы. Я иду за ним. За мной почти беззвучно движется Еремей. Я спиной ощущаю его присутствие. А вот Метельку слышу — громко сопит и под ногами у него то ли ветки хрустят, то ли камушки шелестят.

На берегу тень останавливается. И до меня долетает отголосок раздражения. Черная текучая вода ей неприятна. И пятен почти нет. Тень отступает, пятится и сворачивает на другую тропинку. Теперь та движется вверх по пологому склону. А вот след становится шире.

— Дерьмо… — шепчет Еремей. — Эй… Охотник, давай за мной.

— Нет.

Я не знаю, увидит ли он тень, может, нормальные люди вообще лишены этакой великой радости, но рисковать не хочется.

— Мне… надо. Тут пока не опасно.

— Еремей? — голос Мозыря доносится откуда-то сверху. Значит, за нами не пошёл.

— Полынья есть. Точно… воняет… той стороной.

Воняет?

Мы с Тенью принюхались. Запах и вправду имелся, просто слабый. Я вовсе решил, что это так от реки тянет, характерненько. Влагой и гнилью, и ещё мочой, и дерьмом, и тухлым мясом. И среди общей вони тонкий будто цветочный аромат терялся. Но стоило его ощутить, и я удивился, как мог не понять сразу, что это — иной запах.

Настоящий.

Той стороны.

И знакомый он, по прежней моей жизни. Мне тогда на многих похоронах бывать случалось. А потому и запомнил эту, особую смесь, аромата сырой земли да цветов.

Тень уже не рвалась вперёд, а прижавшись к земле, ползла, подкрадываясь к чему-то…

— Погоди, — я вытянул руку, и Еремей послушно остановился.

Тень же заворчала.

И смолкла.

Наша связь тоже упрочилась. От хорошего питания? Главное, и поводок увеличился… и надо будет кормить зверушку. Или нет? А если, набравшись сил, она попытается нас схомячить?

Нет, учиться, учиться… где бы ещё учителя найти.

Потом, после того, как передумаем помирать.

Тень рванулась вперёд, и я увидел, как сумрачные когти её вошли в плоть другого призрачного существа, весьма напоминавшего крупную галку. То заорало, и протяжный вопль понёсся над рекой.

— Точно полынья… это икушники орут, — сказал Еремей, сплёвывая.

— А икушники — это кто?

Тень поглощала тварь, причём морда её вытянулась, образуя крючковатый клюв. Этот клюв и отрывал куски призрачной плоти, которые Тень жадно заглатывала.

— Совсем не учили? — осведомился Еремей.

Он стоял, озираясь, и думаю, взгляд его скользил по-над водой и зарослями ивняка, особенно плотными в этом месте.

— Совсем. Тут один был… рядышком.

— Был? — Еремей поглядел на меня.

— Был, — подтвердил я, а Тень икнула, но дожрала-таки остатки икушника. — Он это… умер.

— Случается, — к новости Еремей отнёсся спокойно. Тень же совершенно по-кошачьи облизала когтистую лапу. При этом и клюв не исчез, и из образа она не выпала. В конце концов, почему бы и не быть клювастым котам. Она поднялась и неспешно, уже не скрываясь, двинулась дальше. — Икушники — мелкие твари, только-только обличье принявшие. Их, если слабые, обычный человек и не увидит. Так-то не особо опасны. Простейшего образка хватит, что защититься. Или креста там…

Я двинулся за Тенью, Еремей за мной, ну и Метелька с нами, стараясь держаться поближе к Еремею.

— А у них, значит, не было? Ну… у той девицы?

— Может, дурным делом промышляла. Тут есть рядом пара домов весёлых. Многие бабы подзаработать ходят. И некоторые, особенно, что недавно в деле, стыдятся, образки снимают, хотя не раз говорено, что этот грех и отмолить можно… или потеряла где. Хотя навряд ли.

Я тоже думаю.

А вот что сняла, так это возможно… но идём. Впереди показывается стена, только какая-то покосившаяся. Дом, некогда добротный, ополз, наполовину съехавши в воду. Крыша его подломилась и просела. Черные провалы окон глядели сквозь ивняк, поднявшийся стеною. В нём уродливыми кругляшами виднелись брёвна, на которых некогда держалась ограда.

— А может, приняла чего… икушники — слабые. Обычный человек их и не ощутит, разве что настрой испортится. Но вот если пьяный или опию накурился, или в голове мысли недобрые, то икушник тогда на голову падёт да и зацепиться. Клюв у него длинный, прям в темечко воткнётся.

Голос Еремея звучал спокойно и даже отстранённо.

— Выжрет он и душу всю… а тело так-то без следов останется.

— Как у той женщины?

— Да…

Ясно.

Твари бывают разными, но моей Тени этот икушник на один зуб. Она вон и сейчас оглядывается, явно желая увидеть еще одного.

— Но обычно икушники стаями водятся… — добавил Еремей тише. — Этот был один?

— Да.

— Плохо, — он уже не дожидаясь разрешения задвинул меня за спину. А в руках появились револьверы. Причём такие вот, светящиеся слегка.

Стало быть, не ошибся я, предполагая, что и против теней имелось оружие, такое, которое может использовать обычный человек.

— Почему плохо? — поинтересовался я, дёргая тень. Не хватало ещё, чтоб Еремей её пристрелил.

— Потому что стая сама от еды не ушла бы. Стало быть, полынья открылась не вчера. И по следу икушников пришёл кто-то другой… кто-то куда более серьёзный, — Еремей озирался и я чувствовал, что ему здесь очень не нравится. — Так, мальчик, держись рядом и под руку не лезь.

Не собираюсь.

И держусь.

Идём. Дом ближе и ближе. Я странным образом вижу неровность стен его, некогда крашеных, но теперь краска облезла. И окно перекосило, ставни треснули, одна повисла на печальной петле.

Нехорошее место.

Что-то здесь произошло… что-то такое, что заставило людей уйти и бросить. Ладно бы дом, хотя и его могли перенести в другое место. Вон, брёвна огромные, крепкие, внутри наверняка вполне себе хорошие.

А бросили.

И крылечко… наличники.

Ставни эти, цветочками убраные.

— Что здесь было? — спрашиваю Еремея шёпотом, и чувствую, как Метелька, забывши про собственную крутость, хватает меня за руку. Пальцы его ледяные, и лицо в темноте кажется белым. — Кто жил в этом доме… и… как он умер?

— Страшно, мальчик… правильно ты сказал. Кто умер и как умер… ростовщик один. Не из самых поганых, даже совестливый, насколько может быть совестливым ростовщик. А с ним — семья его. Матушка престарелая, сестрица полоумная, жена и пятеро детей… всех положили.

— Кто?

— Залётные, — лица Еремея не видно, но голос сипл и напряжён. — Мы их достали… и тут же…

Двойное убийство на одном месте? Могло ли оно отворить полынью? Да хрен его знает. Просто вот… чувствую, что здесь это, рядом, чем бы оно ни было.

И запах, цветочный, кладбищенско-лилейный, лишь усилился.

— И что за тварь может прогнать икушников?

— А ещё не уйти к людям… — добавляет Еремей. — Твари за едою идут, мало кто из них на месте селится, да и то по первости.

Озираюсь.

Тень прильнула к стене, она не крадётся уже, скорее сама прячется, и значит, что бы ни скрывалось в доме, оно сильнее.

Опаснее?

— И чтоб на месте дурном… выхлест, — подумав, отвечает Еремей. — Скорее всего выхлест… говорил же, спалить надо было…

Протяжно, как-то совсем уж по-киношному, заскрипела дверь. И тут же, скрывая в этом нервном звуке свой голос, заворчала тень. А потом, точно набравшись решимости, сунулась в щель.

И выкатилась обратно.

— Твою же ж… — выстрел заглушил голос Еремея.

А я… я понял, что твари бывают разными.

Что сказать. Нынешняя тварь походила на человека.

Мёртвого человека.

Очень и очень давно мёртвого. Фильмы про зомби? Не то, чтобы я любителем был, но видать случалось. Вот прям классика почти передо мною. Огромный звероватого вида мужик и в живом виде, должно быть, ужас внушал. А теперь и подавно.

Метелька за моею спиной всхлипнул сдавленно и рот руками закрыл, чтоб не заорать.

Я же смотрел.

Да, здоровый…

И такой, будто вздувшийся изнутри. Такое с утопленниками бывает, когда в воде полежат. Брюхо треснуло и кусками гнилого каната изнутри кишки вываливаются. Но мертвецу плевать.

Идёт, бычок, качается.

Покачивается.

Неспешно.

Лицо тоже раскурочено. Вместо левого глаза — дыра, да и части скулы не хватает. С другой стороны лица кожа вздулась, пошла трещинами.

Смотреть тошно.

Но смотрю. Запоминаю. Если это из Теней, то Савке надобно знать, потому что, чую, с тварями подобными работа его и связана будет. Правда, Савка от этого не в восторге.

Совершенно.

Да и я как-то… на что опыт большой, и мертвяков видать случалось всяких, а тут мутит. Главное, тварь держит в руке что-то тёмное, трепыхающееся и жрёт.

— Назад, — Еремей револьвер убрал. — Сейчас попробуем отойти… если получится, идите… к Мозырю… возвращайтесь. Скажете, старый выхлест в гнилом доме завёлся.

Метелька делает шаг назад. Он готов сорваться на бег.

— Тихо, — шипит Еремей. — И под ноги глядите, чтоб не грохнуться.

А у Еремея в руке тесак появляется. Впрочем, нападать на тварь он не спешит. Пятится медленно, и мы с ним. Вернее за ним. Или перед, если пятимся? Главное, стал так, чтоб заслонить нас от твари.

— Выхлест — тварь засадная. Далеко ходить не может, пуповина не пущает… нам бы только из круга выбраться…

Какая?

Хотя. Вижу теперь. Кишки тянутся и, пусть их в человеке много, но не настолько, чтоб в самый дом. Точно пуповина.

— Но мы далече зашли… — бормочет Еремей. — Благо, тут ещё не освоился… только пришёл, видать. Ещё и сети не раскинул…

— Сети?

— Пуповина… после… расходится в стороны, что сеть паука. Кто наступит, тварь сразу и…

Нас выхлест словно и не видит. Он стоит, жуёт то чёрное трепыхающееся, и головою поводит в сторону. Влево. Вправо.

Вправо.

Влево.

И ноздри его раздуваются, будто запах уловил. А глаза… так, смотреть в глаза не станем. И на тварь тоже. Не напрямую… попробую боковым, глядишь, тогда и не заметит.

Мы пятимся.

И дальше пятимся. Всё ещё пятимся. Ухает сердце, то ли моё, то ли Метелькино. Колотится часто-часто. А чем ближе столбы старой ограды, тем сильнее тянет бежать.

И не только меня.

— Он… он нас не видит, — говорю Еремею шёпотом, когда до поваленного забору добираемся.

— Не видит, — Еремей отвечает уже в голос и спокойно. — Твари тут слепые, как мы там. Особенно по первости. Дальше уже приноровятся, кто как… Метелька, беги… предупредишь там, а мы пока побудьма.

— Я…

— Что сказано? — затрещина, отвешенная Еремеем, обрывает вялые возражения. И Метелька срывается на бег. Главное, что движение это заставляет выхлеста дернуться. Он даже подаётся, будто ощутив, что где-то рядом люди. И я толкаю тень в другую сторону.

Её он должен увидеть скорее.

Тень не слишком тому рада, но она подчиняется, вытягиваясь из укрытия. Когтистая лапа осторожно подползает к длинному канату-кишке…

Почему, к слову, выхлест-то? Ладно, после поинтересуюсь. Главное, что движение тени не остаётся незамеченным. Выхлест оборачивается и резко, чтобы после, пригнувшись, опёршись одною рукой на землю, заворчать. Его голос низкий и утробный, пробирает до самых печёнок.

— Как его убить? — спрашиваю у Еремея шёпотом.

— Это ты охотник.

— А там вы… встречали таких?

— Встречали… не там. Выхлесты из тех, что только тут встречаются. Там вон мертвяков сразу жрут. Это уж туточки тени изгаляются. Что до выхлеста, то он и там тварь непростая, а тут и вовсе. В голову бить бесполезно, как и в сердце или ещё куда… а вот те кишки — это не совсем кишки. С ними выхлест с тенью связан. Он сам по сути — мертвое тело, которое тварь заняла. Если из тела выбить, выманить, тогда его серебро возьмёт или пуля намоленная. А пока сидит, то… мертвяку ни сталь, ни серебро не страшные. Синодников звать, пока паутину в землю не зарастил. Да эти спалят тут всё, а после благословением…

Он морщится, потому что вариант явно не кажется Еремею удачным.

Ага, то есть надо как-то тварь из тела выманить.

— А ты увидишь? Когда он… тварь когда из тела вылезет.

— Нет.

— А как тогда… ну, люди на ту сторону ходят.

— А козлика с собой берут. Пока тень козлика жрёт, остальные и… надеются, что попали.

Дерьмо.

Козлика у нас нет. Да и что-то подсказывает, что тут козлик — не вариант.

— Как далеко он от дома отойти может? Физически?

— Чего?

— Сам… мертвяк. Тело. Кишки эти длинные?

— Да не так, чтоб далече. До ограды, мыслю, может и дотянет. Старый. Икушника недалече ж взяли. Он б держался на границе, чтоб силу тени тянуть и этому вон не попасться. А чего?

— И дальше он не шагнёт?

— Парень, не дури…

— Это не дурь, просто…

Не могу я отступить. Просто взять и уйти, оставив это здесь. Не знаю, отчего, раньше героизма особого я в себе не ощущал. Да и Савка, забившись в уголок, трясся от ужаса, но… сама мысль о том, чтобы оставить тварь и уйти была противна.

Более того, противоестественна.

Это как… как мысль о том, что надо на время прекратить дышать. Или вот сердце себе остановить.

— Охотник, — Еремей кивнул, будто бы понимая.

Я бы тоже понять не отказался.

Или это обратная сторона дара? Ладно…

— В общем так… он нас по-прежнему не видит, — я разглядывал тварь, которая сосредоточенно обнюхивала стену. Она явно почуяла близость моей Тени, и теперь волновалась. — Но резкое движение, думаю, заметить способен. Поэтому… действуем осторожно. Значит, пуля её возьмёт? Твоя?

— Если из тела выберется. Так-то бесполезно.

— Хорошо… дай, — я протянул руку.

— Малец…

— Ты ведь всё равно её не увидишь. А я увижу. И шансов попасть у меня всяко больше. Если, конечно, ты меня не хочешь пристрелить.

Тень попятилась, и выхлест снова дёрнулся, даже позабыв про кусок тьмы в руке. Он заворчал, закрутился на месте, пытаясь взять след.

— Добре… взводится сам, потому тебе только направить и нажать на спусковой крючок. Щелкнет и ещё раз. В барабане пять пуль осталось. Ему хватит и тройки, но не жалей… пули отолью ещё.

Револьвер оказался на диво тяжёлым, а ещё я теперь чувствовал заключённую в него силу, иного, отличного от моей, свойства. Трогать не стал.

— Отходим, — мы попятились за ограду, к тропинке, по которой и пришли. Выхлест снова обернулся. Он явно чувствовал присутствие чужаков на своей территории, но не видел.

Шаг.

И ещё один.

И я поднял камушек, который кинул.

Попал.

Выхлест, снова было повернувшийся спиной, — запах тени тревожил его куда сильнее смутных шорохов, — резко распрямился. Губы его вывернулись, обнаживши зубы и чёрный обрезок языка.

По ходу, умирал мужик долго.

Тяжко.

Ладно, это не моё дело. Моё — тварь, вид которой вызывал одновременно и отвращение, и странное возбуждение, желание немедля до неё дотянуться, уничтожить.

Убрать из мира.

— Эй, — я остановился на границе. А то мало ли, вдруг да сообразит, что это ловушка. — Как тебя зовут, тварь?

— Он не говорит, — заметил Еремей, впрочем, не отступая, впрочем, далеко. Он явно намеревался вытаскивать меня, если всё пойдёт не по плану.

— Я тебя вижу, — сказал я, мысленно велев Тени замереть. Сам же уставился на тварь. Вот изо всех сил своих уставился и…

Увидел.

То есть ту, что внутри.

Как видел клубок тёмных червей в Еремее. И тень. И теперь вот… тварь, просто тварь. Чёрный сгусток, обжившийся в распоротом животе и выпустивший тончайшие нити, которые пронизывали всё тело. И было очевидно, что тело это мертво. Но… тварь использовала его.

Она дёрнулась раз.

И другой.

И потом подалась вперёд, но осторожненько, точно сомневаясь, стоит ли. И послушный воле её мертвец сделал шаг. Затем ещё один. Зашелестели змеи кишок-пуповины, разматываясь по ступеням.

А по моей спине поползли холодные струйки пота.

Охотник?

На хрен… пусть бы в хлебопёки Савка шёл, чем это вот… такое вот.

— Я тебя вижу, — повторил я.

И она поняла.

Услышала?

Осознала?

Что-то вот произошло, словно слепой Савкин взгляд позволил двум мирам сомкнуться в одной точке. И тварь увидела меня. Чётко. Ясно. И я ощутил эхо радости, предвкушения. А в следующее мгновенье выхлест бросился на нас.

Еще недавно неспешный и неуклюжий даже он вдруг превратился в смазанную тень.

В лицо дохнуло гнилью.

И вонью.

И сладким лилейным ароматом той стороны.

И я, как дурак последний, застыл, вцепившись в отяжелевший револьвер, когда со спины кто-то дернул меня, заставляя отступить.

— Чтоб тебя… — Еремей и матом обложил, и злой его голос вернул меня к жизни.

Чтоб меня.

И по-всякому.

Заслужил.

Вообразил себя крутым… молодость вспомнил. Ту, давнишнюю, а ведь…

Выхлест заверещал. И теперь в тонком нервном голосе его слышалось искреннее возмущение и столь же искренняя обида, будто бы я успел пообещать ему что-то и не дал.

Веревки-кишки натянулись. И…

— Спасибо, — выдавил я, глядя на развороченный живот, в котором закипала чернота. Она выглядывала и снова пряталась, будто тварь понимала, что это вот всё — не случайно.

— Никогда прежде не видел? — Еремей стоял за границей осклизлых столбов.

— Нет…

— Но хоть не визжишь… лютует. Обидно ему… охотника почуял. Правда, видать, старый. Сторожится… вон, и хочется, и страшно.

Выхлест успокаивался.

Он остановился в двух шагах от меня. Я теперь чувствовал и вонь разлагающейся плоти, и дерьма, воды, всего-то, и главное — тот же цветочный запах, дурманивший голову. Выхлест стоял на двух ногах, чуть наклонившись вперёд. Длинные руки его почти касались земли. Пасть приоткрылась и на губах то и дело вспухали пузырики тьмы. А ещё меня поразили глаза.

Чёрные-чёрные.

Что уголь.

Выхлест смотрел на меня. Видел. И… и ему очень хотелось добраться. Но он справился с желанием.

— Уйдёт, — с огорчением произнёс Еремей. — Теперь точно уйдёт… на ту сторону… там хрен достанем, а он всех положит… такой точно всех положит. На той стороне не сладим.

А стало быть, надежды Мозыря на полынью пойдут прахом.

— Тут надо, — Еремей поджал губы. — Надо пробовать… выманить.

Клинок его полоснул по запястью, и выхлест дёрнулся в сторону, ноздри его раздулись и из них вырвались тончайшие стебельки, зашарившие в воздухе. Тварь принюхивалась.

И…

Он даже заскулил от обиды.

— Дерьмо… моя кровь слабая. Был бы дарником или…

Он замолчал и тряхнул головой.

— Нет… уж Мозыря подтянем. Хату спалим… Синодников звать придётся, если выхлест… чтоб не вернулся… потом, после.

А это совсем не то, чего от меня ждут.

— Нет, — я тряхнул головой. — Моя кровь его…

— От вашей всякая тварь разум теряет, только… парень… героить надо с умом. Ежели ты тут сдохнешь, то от этого никому пользы не будет.

И я понимаю.

Лучше, чем кто бы то ни было понимаю. А потому сдыхать и не хочу. Мне полынья нужна.

Навья трава.

Или что там.

А ещё я вижу тень, что прижалась к двери, не спуская с выхлеста взгляда. Сейчас, на здорового и сильного, она не рискнёт напасть. Но вот если выхлеста ранить, тень своего не упустит. Так что шансы есть.

Точно есть.

И я протянул руку Еремею.

— Режь, — сказал спокойно. И он, хмыкнувши, коснулся клинком. Надо же, острый… такой здоровый, а острый, что бритва. Я даже не ощутил пореза. Просто красная ниточка проступила на коже, заставив выхлеста застыть. Он даже вытянулся, пытаясь стать выше.

Увидеть.

Пучки чёрных нитей вновь выглянули из носа.

А я поднял руку выше.

Второй же перехватил револьвер.

— Погодь, — рука Еремея подсунулась под локоть, а ладонь накрыла мои пальцы. — Давай, ты направляй, а стрельнуть ровно я помогу. Тяжелый же ж.

Тяжёлый.

Для Савки.

Выхлест же потянул шею. И губы его разлепились, снова показывая жёлтый частокол зубов, меж которых скользнула змея-язык. Он попытался сделать ещё шаг.

И струны, связывавшие выхлеста с домом, натянулись до предела.

— Вкусно будет, да? — я не знаю, зачем, но нащупав в себе след тьмы, оставленную тенью — не всё-то она переварить успела — я направил её в кровь. В эти вот капли. И выхлест, разом вдруг выдохнув, рванул. Тело будто вскипело, разваливаясь на куски, а нам навстречу устремился чёрный ком.

— Стреляй! — крикнул я, пытаясь нажать на спусковой крючок. И упрашивать Еремея не пришлось.

Выстрел ударил по ушам и нервам.

И первая пуля остановила тварь, потом и вторая, третья. Они рассыпались, стоило коснуться тьмы, разъедая её призрачным огнём. А там Еремей одним движением отбросил меня куда-то в кусты. И перехватив револьвер выпустил остаток в мерцающую погань.

Я кувыркнулся, больно ударившись плечом и боком, кажется, рёбра тоже хрустнули, а когда развернулся, то увидел, как Еремей сноровисто кромсает тварь клинком. И что тот оставляет уже знакомые мерцающие следы. И что тень, вцепившись когтями и клювом в кишки, раздирает их, при том яростно так. Кишки же шевелятся.

И черный клубок.

И…

Твою ж мать… нет, твою же ж мать… надо будет икону прикупить. Или лучше дюжину. И над кроватью… или охотникам не помогут?

Я сел.

Встал на корточки.

И не удивился, когда стошнило. Оно-то… нормально даже. И дрожь в руках. И липкий страх. И желание вернуться в приют, сунуть голову под подушку и там держать, для надёжности одеялом укрывшись.

Я на такое не подписывался.

Я…

Тень, радостно взвизгнув, подскочила, чтобы обрушиться на чёрный клубок, который откатился в сторону, а потом скоренько так потянулся к дверям старого дома, надеясь сбежать.

Выхлест?

Или что от него осталось?

Еремей не заметил. Рубит вон куски чего-то… сложно сказать. И хорошо. Тень впилась в тварь когтями и клювом, чтобы, разодрав, тут же поглотить. До меня донесся отголосок тепла и сытой радости.

Благодарности даже.

— Не за что, — буркнул я, сомневаясь, что тень поймёт. — Дядька Еремей… он уже того. Всё.

— Всё? — Еремей остановился. — Точно?

— Ага… только… это вот…

От покойника остались куски плоти и кости. И смотреть на них было отвратно.

— Уберём, — Еремей клинок отёр о жесткую траву. А потом на меня поглядел. Испытующе так… я же на него.

— Дядька Еремей…

Мысль, пришедшая мне в голову, показалось донельзя толковой.

— А вы меня драться не поучите? Ну… хоть немного… пока меня не зашибли.

Он хмыкнул.

И расхохотался.

— А ты этот…

— Оптимист?

— Чего?

— Человек, который верит в светлое будущее.

Смех заставил его закашляться, но Еремей сплюнул комок слизи и губы отёр. А потом, посерьёзнев, сказал:

— Я бы поучил. Но я… не тот человек, у которого надо учиться, мальчик.

— Так больше не у кого… а Мозырь всё одно от меня не отстанет. Верно?

— Толковый.

— И… если он дозволит… лучше уметь, чем сдохнуть, потому как револьвер удержать не способен. Или вот… ножом порезаться могу.

Драться я умел там.

Дома.

И давно… так давно, что и не упомнишь. Нет, про тренировки не забывал. И тренера у меня были титулованные, именитые, да… там, на татами, это одно. А вот так, чтоб мокрая грязная трава, ночь и твари — совсем другое. Савка так и вовсе у нас от тренировок далёкий.

— Я Мозырю не служу, — сказал Еремей зло.

— Извините. Я думал…

— Многие думают. Я сам по себе. Пока… с Мозырем ладим, но если вдруг, то и сам могу… уйти.

Или ему кажется, что может. Даже умные люди заблуждаются.

— Посмотрим, — он не дал точного ответа. Но мы оба друг друга поняли. — В дом пойдём?

— А как же! Мы ж полынью так и не нашли, — я сунул руки в карманы. — А мне за неё обещано было…

— Обещанного три года ждут, — не удержался Еремей.

Может, и так…

— Интересно же ж… я никогда не видел. На что она похожа?

— А вот найдёшь и поглядишь.

Он не стал убирать клинок. И револьвер зарядил, явно не спеша подходить к дому.

Найдёшь и поглядишь…

А и вправду, на что?

На что похожа полынья? На зеркало. На огромное зеркало, растянувшееся от пола до потолка. Причём зеркало это было неправильной формы. Широкое основание его занимала всю стену, забираясь углом даже по печь. Тогда как к вершине оно сужалось, загибалось кривой дугой, чтобы резко оборваться на стыке потолка и стены, точно кто-то взял да и обрезал.

Нечеткие границы на грязно-серой стене создавали ощущение, что будто бы эту стену и вправду потдапливало, размывало. Чёрная глянцевая поверхность пестрела пятнами. Они то появлялись, расплываясь белесыми проплешинами, то исчезали. И казалось, будто кто-то там с той стороны, прислонился и дышит, и трогает тонкую плёнку в поисках выхода. Мы с Еремеем в зеркале не отражались. А потом я понял, что Еремей и вовсе его не видит. он стоял в середине комнатушки, отчаянно принюхиваясь, и только головой поводил, то влево, то вправо.

— Тут, — сказал Еремей. — Тут она… Чую. Рядом

— Вот, — я указал на стену. — А она должна быть такой… Большой.

— Сильно большой? — он отступил на шаг.

— Ну… Не знаю. По низу от того угла и до печи. А по стене так кривая, ну вот так где-то.

Я попробовал очертить в воздухе границы.

— Погодь, — Еремей вытащил из кармана шинели тряпицу, в которой нашелся огрызок желтоватого мела. — На от. Малюй.

Перспектива приблизиться к полынье не радовала.

— Не пучит ее? — уточнил Еремей, видя мою нерешительность. — Ежели гладкая, то спокойно все. А как пузыряки пойдут, то сперва мелкие, а там и поболе. Значит, тварь какая-то лезет.

— И… Какая может?

Я сделал шаг и прислушался к себе. Опасности не ощущалось.

А Тень подобралась ближе. Она держалась в стороне, стараясь не попадаться Еремею на глаза. И то ли получалось, то ли он вовсе не был способен видеть её… потом выясню. Мелок на ощупь был осклизлым, а ещё от него слабо, но отчётливо тянуло силой.

Значит, не просто так кусок мела.

Я сделал ещё шаг и провёл первую линию по полу. Получилась довольно жирной. А теперь вверх, куда достану…

— Тут высоко…

— Погодь, — Еремей подхватил меня на руки и с немалою лёгкостью, а потом поднял. — От так, не спеши… если пузырить начнёт, то говори… не должна бы, конечно.

— Почему? — я веду линию по стене.

— Так… тварь-то здоровая. Матёрая, видать. Такая иных отпугнёт. Обычно-то вокруг полыньи всякая-разная мелочь крутится. Они слабые и для людей не больно-то опасные, но полыньи чуют. А уж на стаи и те, что покрупнее идут. Этот, видать, опытный… выхлесты и на той стороне не часто случаются.

— А что бы было, если б мы его не… того?

— Ничего. С выхлестом Мозырю не тягаться. Даже если б тут тело спалили, а палить бы пришлось, иначе никак, тварь ушла бы к себе. Пересидела б денек-другой, может, подольше, и если б полынью не закрыли, то и снова сунулась бы искать… ей не всяк покойник сгодится.

Рассказывал Еремей о том спокойно, как о деле обыкновенном и привычном даже.

— Ну или погодил бы, пока кто на ту сторону пойдёт. Там бы и принял. Против выхлеста разве что Охотник и сдюжит выстоять. И то не всякий… не такой, как ты.

— Теперь от туда, — я указываю, и Еремей спокойно переносит меня в другому углу. — По потолку малевать? Она прямо под ним.

— Не, не трать.

— Особый?

— Особый. Отпугивает мелких тварей, — Еремей поставил меня на землю, и я вернул остаток мелка. — Сейчас от ещё травок каких-никаких повесим. И так-то… и домой…

— А…

Я поглядел на полынью.

— Туда не пойдём?

— Кто ж туда без подготовки-то лезет? — Еремей верно мой взгляд понял и взъерошил Савкины волосы. А потом разом сделался серьёзней. — Ты… не ходи туда.

— Почему?

— Малой ещё. Слабый.

Это верно.

И если про возраст поспорить можно, то собственную слабость я чувствовал ясно. И Савкин страх. И нежелание его и близко подходить к полынье, а ещё чувствовал, что нам надо.

Туда.

Трава там или нет, но… надо.

Просто надо.

— Не могу, — сказал я Еремею. — Тянет…

— Сильно?

— Не знаю… я ж первый раз вижу. Только… надо туда. Я ж помираю.

— Все мы тут помираем, — мое признание Еремея нисколько не впечатлило. — Вот как на свет Божий народимся, так прямо и начинаем помирать. Но разве ж повод с этим делом спешить-то?

И усмехается криво.

— Не повод, но я быстрее прочих. Говорят, что до зимы не доживу.

Еремей наклонился и приблизился, и взгляд его впился в моё лицо, выискивая в нём что-то, одному ему ясное. Показалось вдруг, что сейчас он это увидит.

Поймёт.

Скажет.

— Эй, — донеслось со двора, разбивая момент. — Ерёма!

— Тут я! — отозвался Еремей. — Не голоси.

А потом добавил очень тихо:

— Вот что… малец… как тебя?

— Савелий.

— Савелий, стало быть… ты никому не говори боле, что тебя та сторона зовёт.

— Почему?

— Потому…

— Ты живой⁈

— Живой, чтоб тебя… не дождётесь, — Еремей сплюнул под ноги и продолжил: — Потому что люди боятся таких от…

Каких, мать вашу⁈

— … ею отмеченных…

Это он про Мору?

Спросить я не успел, потому как протяжно заскрипела входная дверь, застонал пол, прогибаясь под тяжестью тела, и внутрь заглянул мордатый парень, прежде мною не виденный.

— Еремей… — выдохнул он с немалым облегчением, но револьвер не убрал.

— А ты кого ждал увидать? Царя-батюшку? Пукалку убери, пока я тебе её в жопу не засунул.

Как ни странно, парень подчинился.

— А… нашли, да? — он увидал моё рисование и тоже залип, вперившись в стену взглядом. — Точно тут?

— Сходи, погляди… можешь даже потрогать, — Еремей оскалился. — Мозырь где?

— Так… там… во дворе… тебя видать желает. И малец живой?

— Живой, — Еремей положил руку мне на плечо, придавливая. — Хороший малец… вёрткий. Слабый только. Но ничего, я поучу, глядишь, и сил прибавится.

И сказано это было совсем не для меня. Скорее уж намёком, который поняли распрекрасно.

— Так это… — парень попятился. — Там того…

— И этого. Давай, наводи тут порядок. Подметите, приберите, а то дышать нечем, смрад развели… хату это сразу спалить надо было… — Еремей подтолкнул меня в плечи, направляя к двери. — Да не мне тебя учить…

На улице блаженно пахло сыростью и вонь речная казалась удивительным животворным ароматом, который я готов был вдыхать раз за разом. Мне и не мешали. Еремей, оставив меня в сторонке, направился к Мозырю, который пришёл не один.

Вообще людновато стало.

Даже интересно, где все эти важные люди, что суетились ныне вокруг, были получасом ранее.

— Ты… это… как? — Метелька крутил головой и ёжился. — А вы его взаправду?

— Еремей, — сказал я. — Сперва из револьвера, а потом как саблею раз… другой. И всё. Тварь околела. Ну и тело развалилось.

— Это да, — Метелька поверил сразу. — Еремей может… он…

Метелька оглянулся, убеждаясь, что теперь-то до нас никому дела нет, и шепотом, на самое ухо сказал:

— Говорят, что он в гвардии государя-императора служил…

Даже так?

Сложно понять, верить или нет, но вот что Еремей — человек непростой, это ясно. И что дружить нам с ним стоит. Не потому, что он осознает, как мы с Савкой ему помогли. На благодарность человеческую в принципе рассчитывать не след, скорее уж о мире, нас окружающем, он знает куда больше Савки и Метельки вместе взятых.

А ещё о тенях.

Тварях.

Полыньях… в общем, очень полезное знакомство.

— Пошли, — я потянул Метельку за руку, отступая от ограды. — Устал я что-то…

— Это да, это конечно… сейчас. Погодь.

Метелька кинулся куда-то и вернулся с грязным одеялом, которое кинул на землю.

— От тут ложись. Тут не топко. Еремей сказал, что сейчас до приюта довезёт. Самолично! — и судя по Метелькиному возбуждению, это что-то да значило.

Хорошо.

Я и вправду усталость ощущал, но какую-то такую, которая бывает после хорошей тренировки, когда вроде как и мышцы тянет, и тепло по ним разливается, и в душе тихая беспричинная радость…

Попить бы чего.

И поесть тоже. Но я сидел, глядя, как суетятся люди, тащат какие-то ящики, доски…

— Метелька, — окликнул я. — Слушай, а ты ту тварь разглядел?

— От… почти как тебя, — Метелька перекрестился. — Честное слово… сдохну, а на ту сторону не сунусь, если там такие вот водятся.

Думаю, что водятся и не такое, но к чему человека до поры пугать.

— Я про другое… он ведь не своей смертью умер. Да?

— Этот… ну да… слыхал, — Метелька снова заозирался, но вокруг до нас никому-то дела не было. — Слыхал, что эти его долго ломали, пытали. И ноги угольями жгли, и ногти рвали. Детей и жену снасильничали. И сестру тоже… и даже старую бабку, которая давно уже себя не помнила. Всех умучили, хотели прознать, где горшок с золотом прячется.

— Какой горшок?

— Ну так… тот… ну… который у ростовщика. У каждого ростовщика есть свой горшок с золотом.

Твою же ж… он серьёзно?

Гляжу на Метельку и понимаю, что более чем серьезно. Верит он. И не только он.

— В нём вся сила… ростовщики же ж разные есть. Те, которые людские, и те, которые с той стороной знаются… ну силу берут. Удачливость. Ну и ещё вот что с иных людей не деньгами долги… что выпивают их. Души там. Силу… жизнь саму. Теням скармливают, а те им золото таскают, стало быть.

Говорил он это шёпотом, но с немалою уверенностью. И Савка, очнувшись от жути, снова пугался, но уже не так, уже по-детски, как пугаются страшных сказок.

Только вот…

Мир этот странен. Очень. И не возьмусь я утверждать, что Метелька всё это сочинил. Или тот, кто ему рассказывал…

— Сказки, — спокойный голос, раздавшийся откуда-то сверху, заставил Метельку пискнуть, да и Савка внутри сжался. — Тени, мальчики, людей жрут, а не торговлю с ними устраивают. Для этих дел они туповаты.

— А… а как же… сумеречники! — выдохнул Метелька и тут же испугался.

— Сумеречники, — протянул Еремей. — Сумеречники… это уже не тени. Но и не люди…

— А кто?

— Твари, — Еремей произнёс это с немалой убеждённостью. — Редкостные твари… идём.

И развернулся, направляясь по тропинке вверх.

— Идём, — повторил Метелька, хватая меня за руку. — А то ещё заплутаем…

Это вряд ли.

Шёл Еремей неспешно, явно подтстраиваясь под наш шаг, но так, чтоб мы не поняли. И догнали мы его. И поднимались молча, но надолго Метельки не хватило.

— Еремей Анисимович, — обратился он превежливо. — А окажите любезность, поведайте про сумеречников… ну… ежели можно.

— Можно, — Еремей заложил руки за спину, и длинные полы его шинели вывернулись причудливыми крыльями. — Отчего же ж нельзя… всё можно, если осторожно.

А я рядом послушаю.

Очень мне про сумеречников интересно.

— Тени есть разного уровня. На низшем — всякого рода мелочь, которая к людям цепляется и силы тянет. Сразу никого не умучит, но вот здоровье там подорвёт, мысли нехорошие в голову вложит, да и так-то душу попортит. Если душа чиста, если человек в Бога верует и в церковь не постоять ходит, то такие его не возьмут. Сгинут… но праведных немного, а теней — с избытком.

Еремей остановился у машины и открыл заднюю дверь.

— Там он снедь в корзинке. Ешьте. А то кожа да кости… ты тоже учиться хочешь?

— Х-хочу! Очень! — Метелька вытягивается. — Поверьте, дядька Еремей… я из шкуры вывернусь…

— Вывернешься, куда тебе деваться… и из шкуры, и в шкуру… — прозвучало ленивое обещание, но Метелька выдохнул с восторгом. — Полезайте, а то этак досветла не управимся. Мне ещё возвращаться.

В машине пахло булками, и корзинка обнаружилась, с булками же, еще с ломтями холодного мяса, сыром и бутылками, которые открыл Еремей.

— Воды минеральные, сельтерские, — он сунул бутылку мне и вторую Метельке. — Говорят, очень-де пользительно для организмы. Так что пейте, оглашенные.

Пили.

Воды едко воняли серой, но возражать и жаловаться я не решился. Метелька и подавно. Да и булки запивать чем-то надо было. Еремей же уселся на переднее сиденье и вздохнул.

— Есть тени старшие… это уже те, которые воплощение имеют. В нашем-то мире они способны протянуть худо-бедно, но если не найдут питания, то всё одно ослабнут и распадутся. Ранга до третьего — точно. Выше… тут сложнее. Если тень сумела выбиться до такого, то так просто она не дастся. Значится, где-то прижилась, прикормилась. Или прикормили.

Последние слова Еремея были сказаны так тихо, что я с трудом разобрал их сквозь рокот мотора.

— Порой тени пробираются в тело человеческое. Во времена былые, сказывают, Охотники порой так и делали. Примучивали тень, чтоб посильнее, и в человека прятали…

— А человек тогда… как? — Метелька и застыл с куском мяса в одной руке и калачом в другой.

— Никак. Видел сегодня? Это вот она сама в мертвяка залезла… вот так же, только в живого. Оно-то даже указ государев вышел, чтоб крепостных для дел беззаконных не продавали, а Охотникам и подавно. Им прямо запретили люд держать. Но издать указ — это одно, а поди-ка проследи, чтоб выполняли. Тем паче обойти его не так и тяжко. В живом теле такая тень и уйти может дальше, чем просто на привязи, и вовсе-то от человека не отличима. А что человек этот силён и уязвить его почти никак… ладно, это пустое. Прошлые дела.

Не скажи.

Вот за сегодняшнюю поездочку я о мире узнал куда побольше, чем за все прошлые дни.

— Главное, что из тела сперва душу изгоняли, то есть уходила она то ли к Господу, — Еремей перекрестился, — то ли к твоей Госпоже.

И на меня поглядел в зеркало заднего вида.

Сижу.

Слушаю. Нет, жевать жую, потому как есть охота со страшной силой. Но и слушаю.

— Сумеречники же тем и противны миру, что душа в теле остаётся. Что душа эта сама тень подбирает… прибирает. Говорят, что и зовёт.

— Зачем? — Метелька аж привстал. Правда, машина подпрыгнула на кочке, и он плюхнулся на сиденье. А мне вот тоже интересно до жути, зачем?

— Так… — Еремей замедлил ход. И из города мы выбрались, стало быть, почти приехали. — Дело такое… жизнь, ребятки, она сложная. И несправедливая зачастую. А от несправедливости этой душу ломить начинает. Бывает, что есть у тебя враг, ненависть к которому разум застит… казалось, что дай только добраться и зубами за горло возьмёшь… вцепишься намертво.

Говорил он тихо и как-то равнодушно, только ни я, ни Метелька этому равнодушию не поверили.

— Да беда в том, что сидит этот враг высоко аль далеко, и не пустят к нему человека обыкновенного… что остаётся? Смириться. Или тень позвать, душу ей свою предложивши. И будет тень в тебе сидеть, жить-поживать… сил набираться… а как наберется, так и превратит человека в тварь лютую, от которой ни охрана, ни засовы дворцовые не защитят…

По спине холодком потянуло.

— С сумеречниками и Охотники не больно-то рады встретиться. Особенно тяжко, когда дар в человеке есть изначально. Тогда и выходит, что не просто тварь, но с даром… ладно, напугал я вас.

Еремей повернулся и улыбнулся.

— Бестолковые… сказки это.

Сказки?

Если так, то синодники в эти сказки очень даже верят.

Еремей довёл нас до ворот. И сонный Фёдор, заворчавший было, что так-то не договаривались, увидавши Еремея прямо переменился. Он вытянулся, расправил плечи и поклон отвесил, причём не со страху, если я хоть что-то в людях понимаю.

— Пригляди за мальцами, — Еремей пожал протянутую руку. А другою вытащил портмоне.

— Не надобно, командир, — покачал головой Фёдор.

— И это… пусть отдохнут завтра. Сегодня поработали хорошо. Добре?

— Так… заберу… скажу, что мне помогать будут, а там-то в сторожке и поспят, — Фёдор всё же взял протянутую купюру. — И поесть соображу…

— Сам соображу.

— Только это… ежели часто… княжна… прознает же ж.

— Договорюсь я с княжною. Помнится, она тут воспитателя искала…

— Думаете?

— А чего тут думать. Сейчас дела решу и вернусь. Глядишь и не откажет по старой-то памяти.

Впрочем это Еремей произнёс с некоторым сомнением.

— Чего стали? — Фёдор оглянулся и нахмурился. — Давайте скоренько, еще час-другой дремануть успеете…

Уговаривать нас не пришлось.

— Везучий ты, барчук… — пробормотал Метелька, заползая в кровать. Протяжно заскрипела сетка, растягиваясь под тяжестью его тела. — Сам Еремей взялся учить… и меня… и я выходит, что везучий…

— Да заткнись уже! — донеслось из угла. И Метелька, который ещё недавно ответил бы, теперь только подушку обнял, к животу прижавши, и пробормотал:

— Точно везучий… не зря матушка меня к мощам Матрёны водила. Не зря елеем патриаршим мазала… три рубля когда-то отдала… жалко, что не осталось его для молодших… а я вот живой…

Бормотание его стихло, и Метелька провалился в сон.

Я же…

Савка уснул ещё там, в машине, и дёргать его я не стал. Сам тоже прикрыл глаза, на случай, если кому проверить вздумается.

Свезло?

Пожалуй, что и так. Жив вот. Цел. Узнать узнал много нового. Теперь разобраться бы с узнанным.

Тени ходят оттуда.

Люди могут туда… а в вышний мир? Из него пробирается что-то помимо благодати? Или вот люди? По логике вещей должно бы. Ну или для сохранения равновесия? Может, как раз то, что позволяет тени сдерживать? Ладно, это скорее общего развития ради информация. Куда важнее сумеречник.

Во-первых, есть ли он…

Михаил Иванович полагал, что есть. Какими приметами руководствовался? Вряд ли дело в одном лишь на меня покушении. Тут проще подкуп заподозрить, чем появление опасной хитрой твари. Не думаю, что они так уж часто тут встречаются. И кого порасспрашивать? Синодника? А где его искать? Он и не расскажет. А начни я приставать с вопросами, то мигом сообразит, что подслушать я тот разговор не мог. И свои вопросы задавать начнёт. Евдокию Путятичну тоже спрашивать бесполезно.

Еремея…

Вот его как раз надо будет расспросить. Осторожно так, подозрений не вызывая, потому как обличье доброго дядюшки — это позолота, сковырни и обнаружится под нею холодная сталь. Не надо обманываться внезапною его заботливостью. При нужде он нам шею свернёт и не усовестится.

Так что…

Хорошо. Расспросить расспросим. И про сумеречника, и про полынью, чаю, не в последний раз к ней ездили. И выходит, не так уж их стремятся закрывать, как говорил синодник. Скорее уж наоборот, Мозырь точно намерен полынью использовать для собственных нужд.

И ценностью полагает.

Денег за неё мне вручил изрядную пачку, жаль, что новое зрение номиналы всё-таки не различает.

Тень…

Тень-тень, та самая, что свернулась внутри меня. Еремей упомянул, что охотники тени примучивают. Это так, как я? Или же я, сам того не ведая, пустил тень внутрь тела и стал сумеречником? Сложно сказать… не понимаю.

Мало информации.

До отвращения мало информации.

И главное, поручить сбор некому. Тут ни Ленки, ни отдела аналитического, ни пары-тройки специалистов узкого профиля, которые, может, не всегда законными методами, но эффективно работают. Да… тяжко… тяжко-тяжко.

Ничего, Савка, справимся.

И тебе я уйти не позволю. Растормошу. Найду… способ найду, не будь я Громов.

— Вставай, — равнодушный голос Еремея заставил собрать руки. И ноги подтянуть к животу. И на бок перевалиться. Потом как-то даже встать получилось.

Криво.

Косо.

Но получилось.

— Живой? — Еремей склонил голову. Взгляд его ненадолго переместился на Метельку, что сидел на корточках и давился то ли соплями, то ли слюнями. Главное, я чувствовал, что ещё немного и он разревётся. И Метелька это чувствовал. И Еремей.

Он подавил вздох и отступил.

— Совсем дохлые, — сказал кому-то.

— Это… это уже чересчур.

Евдокия Путятична?

— Когда ты сказал, что хочешь работать здесь, я, признаться, обрадовалась даже. Несмотря ни на что, обрадвалась, — холодная рука легла на затылок, щедро делясь целительскою силой. И дышать стало легче. Губы вон слипшиеся расклеились, лёгкие распрямились, втягивая пыльный воздух. — Но теперь… кто тебя послал? Мозырь?

— Княгиня…

— Брось. Я, конечно, могу делать вид, что многого не вижу и не понимаю, но это… это чересчур. Ты так их угробишь!

— Не рассчитал, — повинился Еремей. — Паренёк покрепче казался.

— Именно, что казался…

Рука убралась, а Евдокия Путятична отошла к Метельке, который при прикосновении застыл, как был, с текущей изо рта слюною.

Он и дышать-то, кажется, опасался.

— Это ведь дети…

— Вашему брату было семь, когда я его учить начал.

— Ну да… только до того его тоже учили. С малых лет. И тело укрепляли, и дух… ты же прекрасно понимаешь, Еремей. Лучше, пожалуй, чем я. Они… другие.

И руку убрала.

— Идём, — сказала она строго, не спуская с Еремея взгляда. — Не здесь же в самом деле…

И решительным шагом пошла за конюшню.

— Это… отдохните пока, — бросил Еремей, за княгиней направляясь. Метелька после его ухода разогнулся и принялся себя ощупывать, что-то бормоча под нос.

— Тихо, — шикнул я и выпустил тень.

С нашего похода она и вправду сделалась больше, а ещё поводок удлинился. Тень ловко нырнула в стог с сеном, а я… приблизился.

Немного.

Оставалось надеяться, что далеко не отойдут.

Ага… так и есть.

Встали.

Она руки скрестила — теперь я и видеть мог, пусть глазами тени, но тоже интересно. Так вот, Евдокия Путятична была много ниже Еремея, но как-то хитро умудрялась глядеть на него сверху вниз. При том что Еремей, человек далеко не чувствительный, явно ощущал себя неловко. Вон, стоит, голову опустил, что школяр провинившийся.

— Ты… чего? — Метелька тронул меня за плечо.

— Погодь, — ответил, стараясь не отвлекаться. — Не мешай.

Если Метелька и обиделся, то виду не подал, на стену конюшни опёрся да и застыл, глаза закрывши.

— Что тебе на самом деле надо от мальчишки? — тихо спросила Евдокия Путятична. — Мозырю сдать?

— Нет. Мозырю я сказал, что буду приглядывать. А там — как сам захочет. Но да, Мозырь теперь от него не отстанет. Он давече полынью отыскал. Новую. И не только отыскал… паренек хороший. Крепкий.

— Больной.

— Сегодня — да, а вчера вон вполне здоровый и шустрый. Чего с ним?

— Если кратко, то его пытались убить и, как понимаю, не единожды. Дар тело лечил, но сам толком не развивался.

— И чего делать?

— Императорский целитель уверен, что делать что-то смысла особого нет. Он убеждён, что душа того и гляди покинет тело. Отстаньте от него.

— Позвольте умереть в тиши и покое?

— Действительно, — в её словах появилась внезапная горечь. — Кого я об этом прошу! Человека, который…

Евдокия Путятична осеклась.

— Извини.

— Договаривай же, княгиня… который убил своего подопечного, так?

Какие, однако, страсти.

И молчание.

Тягостное.

Душное даже. Это и через тень ощущается. Как и пульсация силы, которую Евдокия Путятична, кажется, сдерживает с трудом.

— Так вот… — Еремей всё же заговорил первым. — Там — иное. Да и вы то знаете. Если б думали, как они, то не говорили бы тут со мною. Даже на порог не пустили бы. А мальчишка одарён. И да, его не готовили с малых лет. Более того, уж не знаю, чем он там занимался, небось, мамкины пряники только и жевал…

Недалеко от истины.

— … но стержень в нём есть. А что до остального, то ещё поглядим… целители — хорошие люди, но, не в обиду сказано, уж больно мрачные на прогнозы.

И тут я с Еремеем согласен всецело.

— Да и вы, княгиня…

— Не называй меня так!

— … коль дадите себе труд подумать и жалость в стороночку подвинуть, то поймёте, что вреда я не хочу. Пара синяков — невеликая плата. А ему надо учиться. И много. И хуже, что быстро. Не отстанут от него. Живой там, мёртвый… пока не мёртвый, пользу приносить будет. И в тень его завлекут, со мною ли, самого ли… и вы не помешаете. Просто не сумеете.

— Я… сообщу…

— Синодники тоже вмешиваться не станут. Видал давече Михаила Ивановича. Важным, говорят, человеком стал…

Молчание.

Напряжённое.

А потом тихий обреченный такой вздох:

— Ты…

— Парень или станет крепче, или его сожрут.

Вот тут я с Еремеем снова всецело согласен. Хороший человек. И думаем мы одинаково.

— Если не Мозырь, так другие найдутся. Сами знаете, сколько с малой полыньи поиметь можно…

— Громовы… — неуверенно произнесла Евдокия Путятична.

— Громовы, стало быть? Ну да, может, и они. Только у Громовых, я слыхал, ныне не самые лучшие времена.

Совсем уж интересно. А Метелька крутится, отвлекает. Любопытно ему, что я делаю, но спрашивать остерегается. Как-то он вот взял да и признал моё старшинство.

— Даже если вдруг спохватятся, приберут мальчонку, то вам ли не знать, сколь там всё непросто… и поверьте, дрессировать его станут куда как с меньшею жалостью.

Я вот поверил.

И ноющий бок потёр, и на Савкину обиду, которую тот выплеснул, — разве учитель не должен быть мягким да понимающим? — шикнул.

Не должен.

Может, коль ученик того стоит, но вовсе даже не должен. Дядька Матвей нас и покрепче воспитывал, порой так, что долго вылёживались, кровавую юшку глотая. Но с нами, с теми, нельзя было иначе. Мы ж только и понимали, что силу. Это уже потом, раны позволяя зализать, он говорил там про честь и дружбу, и прочие сказки рассказывал.

— А если он умрёт?

— Не он первый, не он последний, — возразил Еремей. А после сам уже поглядел на неё сверху так, как показалось, с насмешечкою. — Ты ж не за этим пришла, княгинюшка… ты ж лучше прочих знаешь всё это… про то, как наука даётся. К тебе ж твой братец бегал на меня жалиться. Знал, что отец не послушает.

— Я… не поверила, что ты его убил.

— Зря.

— Нет, то есть… не так, — её тонкие белые руки взметнулись к вискам. — Я знаю, что произошло. И я понимаю… почему… не было надежды. Я читала документы. Отчёты целителей. И понимаю… Пашка всегда боялся… боялся превратиться в… обузу. И ты помог. Просто помог. Я бы… я бы, может, и уговорила его. Объяснила бы… или вот… а я… выходит, что бросила… и это из-за меня всё. В том числе и из-за меня. Скажи, Еремей?

— Чего сказать?

— Ты тоже меня винишь?

— Я? Упаси Господь, — Еремей перекрестился. — Вы… бабы… вечно вот в голову наберете, сами попридумываете и маетесь… маетесь… служба военная, она ж сама по себе непростая. И всякое на ней случается. И гибнут… все гибнут. Даже добрые маги, даже опытные. Не говоря уже о мальчишках, которым подвиг в жопе спокойно жить мешает. А что до прочего, то вышло, как вышло.

— И ты никогда не думал, как бы оно сложилось, если бы…

— А толку-то от этого думанья? Голова заболит разве что. И тут… ты мне, княгиня скажи лучше, чегой это Михаил-свет-Иванович в обитель свою отбыть не спешит? Чего у него за дела-то такие в городе? И как они с тобою связаны? Аль с мальчишкой?

И повернулся.

И мне даже показалось, что того и гляди увидит он, тень ли, меня ли. Сердце прямо ухнуло, а не шарахнулся я разве что чудом.

— Не совсем, хотя… возможно… есть предположение, что в приюте завёлся сумеречник.

По тому, как с душою, с фантазиею даже выругался Еремей, я как-то сразу и осознал, что сумеречник — действительно проблема.

— Рассказывай, — Еремей огляделся и, пинком сдвинув бочку, поднял Евдокию Путятичну и усадил на неё. — От так-то лучше. Чай, в ногах правды нет.

— Что ты себе… а, ладно… знаешь, брат тебя порой ненавидел.

— Бывает. Не отвлекайся…

— Мне отдали это место в рамках моей договорённости с Синодом… альтернативой… служение на благо обществу, чтобы искупить вину.

— Это да, это они любят.

— Приют был в ужасном состоянии. Здание рассыпалось, учителя или пили беспробудно, или воровали. Детей продавали в открытую, да и то, что творилось… Синод обратил внимание на это место, когда случился прорыв. Не полынья, а малый…

То есть, полынья — это большой? А малый как выглядит?

— В итоге — две дюжины погибших, да и после многие уже в госпитале скончались от энергетического истощения. Проведённое расследование выявило, что прорыв во многом случился именно из-за скопления негативной энергии. Приют даже собирались закрыть, но сирот много и с каждым годом прибывает. Вот мне и предложили.

— Это они правильно…

— Не знаю. Мне до сих пор кажется, что я чужое место заняла. Что… я должна быть там, с… с ними…

— На каторге или на виселице? — уточнил Еремей. — Хотя ты же ж благородная, тебе расстрел положенный. Но хрен редьки не слаще. Вот… сколько лет прошло, а дурь в голове у тебя, княгинюшка, всё та же. Прям завидки берут от такого постоянства.

— Это не дурь! Это идея!

— Идейная дурь дурью быть не перестаёт. А припрягли тебя, чтоб с родом не ссориться, ибо хоть паршивая ты овца, да кровь не водица. Тем паче братец твой… подвиг вон совершил… и как-то неудобно, одного орденом жаловать, а другую — на каторгу отправлять иль ещё куда. С другой стороны и замаралась ты, конечно, но не сама убивала, и твой дружочек, помнится, благородственно вину на себя взял, мол, знать ты не знала, чего они затевают, и ведать не ведала…

— Не знала, — Евдокия Путятична обняла себя. — Я бы никогда… убийство — никогда! Насилие порождает лишь насилие. Бесконечный круг насилия. Я думала, что будет акция… взорвут запалы с краской. Испачкают гостей, словно кровью… кровью народа, о котором все там не думают.

— Говорю ж, дурь… но твоё счастье. И менталист подтвердил. Вот и получилось, что вроде и виновная, да не так, чтоб прямо сильно. К тому же, думаешь, много у них там людей, которые с образованием, с умением и с желанием приютами заведовать? Так что синодники из этой сделки немалую выгоду поимели.

И снова я с Еремеем согласился. Грамотного управленца найти сложно. А уж такого, который за идею и малый оклад работать станет, так и вовсе невозможно.

Круто они тут кадровые вопросы решают.

— В первый год было… сложно… потом мы помирились с отцом. И бабушка оставила наследство. Я починила дом, навела более-менее порядок. Сумела найти общий язык с… местными. Появились пожертвования. Мастерские вот открыла. Учителей нашла более-менее вменяемых. Да и так-то… но тогда смертей всё одно было много. Дети пострадали при прорыве. И сам знаешь, это порой не сразу проявляется. Да и общее истощение… они просто умирали. Несмотря на мои старания, на… не важно. Главное, что тогда это выглядело вполне естественно. Но когда всё наладилось… я, признаюсь, не сразу обратила внимание. Всё же здесь много детей. И всякие попадают. И смерть… она везде случается. Однако не так давно я составляла отчёт. Для канцелярии государя, десятилетний. И в том числе надобно было приложить список умерших. Так вот, составляя его я обратила внимание, что даты больно… схожи. Не одинаковы, но день-два… и дважды в год. В середине лета и в середине зимы. И всегда трое.

Еремей присвистнул. Да и я прямо замер. Вот так и знал, что не в одном мне дело.

— Раньше не обращала внимания?

— Нет. Если бы даты одинаковы, но… зимой многие болеют. Тут всё же как ни топи, а холодно. Да и одежда не самая лучшая. Так что зимой на неделе и семеро может слечь, и дюжина, и половина приюта сразу. Но я подняла медицинские карты, за последние годы.

— Савка… ты чего? — Метелька всё-таки не удержался.

— Слушаю я… — отозвался я. — Не мешай.

— А…

— Тихо!

— … так вот, большей частью попадали в госпиталь со всякою мелочью. Один там руку сломал, другой — вывихнул. Порез глубокий. Или вот ещё трое с зубами маялись. Не было причин умирать. Ладно, когда инфлюэнцы эпидемия случилась, или вот пневмонии. От них каждый год кто-то да уходит, а порою и не один. Но… ещё был случай, что собака покусала. Не крепко, нет, но надобно колоть от бешенства. Да и укусы чуть загноились.

— А он всё равно помер?

— Именно. Антон написал, что сердце остановилось. Но с чего бы? Потом это окно. Иконы… дети икону сдвинуть не могли. Они специально повешены так, что и взрослому без лестницы достать неудобно. Всё же… были прежде прецеденты, когда выносили. Потом окно. Задвижку открыли изнутри. И тварь приманили. Фёдор камень мне показал. И Михаил Иванович подтвердил, что камень этот с той стороны. Значит, кто-то сумел тварь принести, положить и выпустить… если бы не те смерти, я бы решила, что мальчишку просто хотят убить… но… зачем? Кому он нужен?

— Скорее уж кому не нужен. Но тут гадать можно до второго пришествия.

— Михаил Иванович прошёлся. Замерял что-то… сказал, что фон не стабилен, но понять, есть ли тварь не выйдет… но вот цикличность. И выбор жертв… я нашла снимки. Не всех, но последние годы… парни светловолосые, похожие друг на друга. Ты же знаешь, что они зациклены на… и сумеречник вполне способен бывать на той стороне. Точнее тварь его… могла притащить и камень, и остальное устроить. Просто испугалась, что дар у парня проснулся, что… заметит его. Скажет. Даже сам не понимая, что видит. Или просто… не знаю. Я вот даже не уверена, что этот сумеречник есть. Всё ведь может оказаться совпадением…

Тень заворчала.

А я ощутил, как живот сводит судорогой голода. Ох ты ж… заслушался на свою голову. Я дёрнул тень, возвращая, и сглотнул слюну.

Надо… поесть надо бы.

— Идём, — я схватил Метельку за руку и потащил к конюшне, в которой мы припрятали остатки вчерашнего пиршества. Будем надеяться, что мыши там ещё не всё сожрали.

Потому как…

Кушать хочется.

Очень.

Еремей не возвращался, что меня вот нисколько не печалило. Мы с Метелькой, забравшись на стожок сена, сосредоточенно жевали. Метелька и воды набрал отстоявшейся, из бочки, из которой коням наливали. Без воды сухие булки жевались не слишком-то хорошо, да и моё чувство брезгливости давно уж адаптировалось к местным реалиям.

— Метелька, — я отломил кусок сыра. Чутка заветрился, корка успела затвердеть, но зато сытно. — Слушай, а ты что про сумеречников знаешь?

— Ну… — Метелька потёр бок и вздохнул. — Я думал, он нас зашибёт!

— Кто?

— Еремей. Всё нутро отбил.

— Не свисти. Он аккуратно.

— Ага, так аккуратно о землю хрястнул, что из меня весь дух вышел. Меня и батя-то так не бил! А он ведь не жалеючи. Одного разу и поленом запутил. С пьяных глаз-то. Но я увернулся. Тут же ж… хрен увернёшься.

— Можешь отказаться, — предложил я, разламывая последний калач пополам. — Не думаю, что силком держать станешь.

— А вот хрена! — Метелька скрутил кукиш. — Ты это… не говори ему… я ж знаю… батя сказывал, что благородных с маленства гоняют. От как ходить научатся, так сразу и наставников зовут, ну, чтоб сильными выросли, умелыми…

Очень даже может быть. В рамках нынешнего мира физическая сила должна иметь немалое значение.

— Я, может, и не дарник, но тоже хочу так, как Еремей. Видал, какой он?

Видал.

И на шкуре своей ощутил.

С ним бы я и там, дома, в лучшие свои времена не факт, что справился бы. Там-то мы, как ни крути, больше огнестрелу доверяли. Нет, дядька Матвей меня учил, но… разница есть.

Большая разница.

— А что ною, ною… ну, это для души.

— Бывает. Так о сумеречниках что? Что у вас о них говорили?

— Ну… так-то о таком не принято. Ну, чтоб не накликать, — Метелька оглянулся и, убедившись, на конюшне мы вдвоём, наклонился ближе. — Говорят… говорят, что так-то сумеречника от обыкновенного человека не отличить. Что ежели сам он тень в душу пустил, то её разве что брат-исповедник обнаружить и способный. Но так-то они редко… ну, чтоб силком человека… это вон если преступник какой. Или этот… терр-рист.

— Террорист?

— Ага. Бомбистов всех-то, сказывали, к исповедникам отправляют, ну, чтоб поглядеть, сильно ли душа порчена и вообще, чего у них в мозгах. А так-то они редко из монастырей куда… вот дознаватели, те ездят. Ну, вроде того, который у нас был.

— А они что чуют?

— Так… всякое от. Скверну ежели. Или так-то тень. У них же ж сила вышняя, она иная, теней не любит.

Но тень во мне Михаил Иванович не ощутил.

Точнее в Савке.

И меня тоже.

Или… ощутил, но предпочёл сделать вид, что не чувствует? А смысл?

— А Еремей вон говорил…

— Бездельничаете? — поинтересовался Еремей, ловко ухватив Метельку за ухо, да так, что тот от страху подскочил. — А это, между прочим, грех великий.

Метелька, по лицу вижу, уже и раскаялся, прям искренне и до глубины души.

— Мы… отдыхаем, — я поднялся, сглатывая слюну. Вот чую, выйдет этот отдых нам боком.

И не ошибся.

Валял нас Еремей знатно. Нет, не просто, но с чувством, толком и расстановкой, при том аккуратно так, чтоб и не поломать, не отшибить чего нужного, но вместе с тем так, чтоб ощутили мы собственную бестолковость.

— Падай… через плечо падай! — повторял он всякий раз, когда Метелька или вот я кувыркался не так и не туда, куда было сказано. — Вот так ты и рёбра поломаешь, и руку, и ногу. И шею свернёшь врагам на радость. Вставай…

В общем, весь день мы тому и учились — падать.

Еще правильно стоять.

Чтоб не в раскорячку.

Чтоб не как…

И подниматься тоже надо было правильно, а не так, чтоб, поднимаясь, напороться на не столько болезненную, сколько обидную затрещину.

Интересно было и то, что время от времени рядом с конюшнями появлялся то Фёдор, то Антон Павлович, то иные учителя. Даже батюшка Афанасий приходил. Постоял, поглядел да и убрался восвояси, будто так оно всё и надо было.

Занятия?

Даже обедня, куда ходили все, кроме меня, на сей раз обошлись без нашего с Метелькою участия. Хотя в столовую нас Еремей отпустил. И сопроводил лично. И усевшись во главе стола, где обычно восседал сонный Поликарп Иванович, прежний воспитатель, обвёл притихшую залу взглядом.

Приютские, даром что дети, правильно всё поняли.

Чуют силу.

Пожалуй, в основном её и чуют-то.

После обеда наше с Метелькою истязание продолжилось, хотя и длилось не так уж долго. Если Метелька худо-бедно вставал на ноги, то мы с Савкою выдохлись в момент. Причём произошло это как-то очень резко. Вот вроде силы и есть, а вот уже лежу носом в пыли и пыль эту вдыхаю, не способный и головы поднять. Будто тяжесть какая-то навалилась.

А с нею и безразличие.

И стало так от тошно… понятие пришло, что смысла нет дёргаться. И Савке лучше бы помереть. Милосерднее даже. А что? Что его ждёт-то?

Пустота.

Суета.

Тлен… или как правильно.

— Спёкся? — почти заботливо поинтересовался Еремей, а потом поднял нас, за шкирку, как кутёнка. Да и удержал на весу, разглядывая с немалым интересом. — Хреново, да?

Сил отвечать не было.

— Вставай. Метелька, воды принеси.

— А… чего это с ним?

— Силёнок не рассчитал. Нормальное. И так долго-то держался.

Меня усадили в стожок соломы, прибив его ногой. И полили леденющею водою, не из бочки даже, бочковая Еремея не устроила. Из колодца ведро тащить заставил. Затем сунул мне в руки мятую кружку с водой. Правда, Еремей ещё чего-то плеснул, из поясной фляги.

— Пей, — велел он.

Я понюхал воду. Безразличие безразличием, тоска тоскою, но хлебать сомнительное пойло — так себе идея.

— Подозрительный, это хорошо… это правильно, — Еремей присел подле и, глянув на Метельку, сказал: — А ты чего столбом застыл? Садись вот. Ноют ноги?

— И ноги тоже.

— А завтра вовсе взвоешь, — утешил Еремей. — Но это завтра. Травы там кой-какие. С той стороны.

— Это же… — Метелька прикусил язык.

— Для обычного человека — или дурман, или отрава. Смотря как приготовить. Но вот Охотникам это надобно.

От кружки тянуло таким вот… непонятным травянистым ароматом, который манил, тянул попробовать. И я решился.

Отравить?

Еремею оно ни к чему. Он за пустырь выведет и просто свернёт шею. Я мяукнуть не успею, не то, чтоб больше чего-то.

Вода была горькою.

И в первый момент показалась студёной. Да что там — ледяною. Лёд этот встал поперек горла, и я едва не закашлялся. А он, провалившись ниже, спешил выморозить нутро. Руки свело судорогой, а Еремей силой прижал кружку к губам, велев:

— Пей, давай… пей.

И я пил.

Глотал. Давился. Вымораживался и… отпускало. Когда отступил первый холод, я позволил себе облизать губы. И выдохнуть. А потом вдохнул, чувствуя, как воздух разрывает изнутри лёгкие, как пронизывает он, пробивает мелкими иглами.

В голове зашумело.

И отпустило.

То безразличие, смирение даже пред судьбой. Вот… что это была за хренотень?

— Ну что, полегчало? — поинтересовался Еремей, кружку забирая.

Я кивнул.

— От и ладно.

И стальные пальцы стиснули шею, заставив согнуться, а Еремей так, наклонившись к самому уху, поинтересовался:

— Много слышал?

Вот что-то подсказывало, что не надо делать вид, будто не понимаю, о чём это он.

— К-кое что.

Пальцы у него такие, что чуть сожмёт и Савкина шея хрустнет. Причём уверен, что никто-то по этому поводу сильно печалиться не станет, не говоря уже о том, чтоб расследование начинать.

— Не врёшь — и хорошо, — хватку Еремей ослабил. А после велел Метельке: — А сходи-ка ты… погуляй.

— Куда? — моргнул Метелька.

— А от куда-нибудь… на кухню, может. Спроси добрую женщину, вдруг ей помощь надобна

Метелька скривился, да спорить с Еремеем не посмел.

— Бестолочь… и ты бестолочь. Тень-то большая?

— Моя?

— Ну не моя же ж, — Еремей шею отпустил и присел напротив меня, в глаза заглянувши, потом, правда, отвернулся, что-то неразборчивое под нос буркнув. — Когда поймал?

— Когда… прибить пытались. Я думал, что я её совсем выпил, а она теперь внутри. Показать?

— Толку-то. Всё одно не увижу.

А вот это полезная информация.

— Тогда как?

— Видеть и нужды нет. Если на той стороне бываешь частенько, то хребтом этих тварей чуять учишься. Да и так-то есть и у меня кой-какие… таланты родовые, — ответил Еремей спокойно. И судя по тому, что добивать меня не спешит, наличие тени — это не так уж страшно.

— Я ж не… сумеречник? — уточняю на всякий случай.

— Нет.

— А… в чём разница? Ну, если тень во мне? И у сумеречника тоже?

— Разница? От как сказать… смотри. Один возьмёт волчонка из лесу, приголубит, накормит и службе выучит. И будет волк служить ему и помогать. А другой рискнёт, а этот волчонок его за руку цапнет и заразит водобоязнью…

— Бешенством?

— Им самым. И будут они вдвоём, бешеные… ну это так. Примерно. Не дано обыкновенным людям с тенями дело иметь, чтоб себе не во вред. Охотники — иное. Вас она даром наделила и защитою своей. Убить тебя тень способна… да и подчинить своей воле тоже. Но это только если сам попустишь. Напомни, годков тебе сколько?

— Тринадцать.

— Тринадцать… с виду больше десяти не дашь. А уже тень… — он потёр пальцами подбородок. Сухой, неприятный звук. — Рановато…

— А… это плохо? Или хорошо?

— Смотря для кого, — Еремей прищурился, что твой кот на сметану. — Так-то в прежние времена дед сказывал, что многие охотники, пока своею тенью не обзаведутся, на ту сторону и не выходят. Малым промыслом пробавляются. А вот как сумеют примучить да на службу поставить, тогда уж, стало быть, и за большой берутся. И что получалось это далеко не у всех. Говорил он, мол, это тоже навроде таланта. Одни вон на скрипочке играть умелые, другие — теней ловить.

— А… что ещё он говорил?

— Что тень — это даже не волк, это тигра натуральная, которая и ластится будет, а коль случай подвернётся, то и сожрёт тебя, не поморщившись.

Ну что питомец у нас с Савкою непростой, это я уже понял. И догадки мои Еремей лишь подтвердил.

— А еще говорил, что уже тогда охотнички мельчать стали… что с одной стороны сделалось их больше, наплодили вон… выродков навроде тебя.

Главное, сказано это было не с целью меня обидеть. Скорее уж потому как в его глазах Савка и вправду был выродком.

— Иные в люди вышли. Связи наладили. Богатство добыли. Талант — это же только талант.

Тут не поспоришь.

Был у нас один… Димка Святкин. Талантище… стрелял из всего, что стреляло, да и не стреляло — тоже. И попадал, что характерно. Даже когда казалось, что невозможно. Прям душой ко всяким железкам прикипевший был. Его дядька Матвей крепко выделял, обхаживал. И дела ему давал особые, под талант его.

Чем всё кончилось?

Ну… так-то наши разборки его не задели. Мне показалось, он и не заметил, что изменилось что-то там. Точнее заметил, когда по оружию гайки закручивать стали. Тогда и уехал. Купил домик где-то в Сибири, пошёл то ли в егеря, то ли в золотодобытчики. Главное, что положить ему было и на возможности, и на перспективы.

— Вот и поднялись кверху не те, кто посильней, а те, кто половчей и с властью ладить умеет. Да и власти той спокойней. Тени же ж… — Еремей вдруг выкинул руку и, накрыв ладонью Савкин затылок, дёрнул на себя. — Никому, ясно? Чтоб никому ни слова… узнают — я за шкуру твою и медного грошика не дам.

Киваю.

— Я… не дурак…

От Еремея пахло чесноком и ещё травами. А вот гнилью — уже куда как слабее.

— Вы как… себя чувствуете?

— А смелый ты, — он отпустил руку. — Иные взрослые вон обмочились бы с такой беседы.

— Не смелый. Просто они, наверное, про вас лучше знают…

Еремей хохотнул.

— Твоя правда… так какая она у тебя?

Мой вопрос про здоровье он проигнорировал.

— Небольшая… я слышал, что Фёдор называл её… курхарь…

— Крухарь, — поправил Еремей.

— Да, точно… но она меньше стала. И сидит.

— Она меня…

Он потёр рукой грудь.

— Вы тогда поняли?

— Подозревать стал. И приглядывать. А вот сегодня и уверился.

— Она… там червяки сидели. Такие тонкие и длинные. И ещё воняло от вас. Ну… так… по-особому. Извините. Она как почуяла, так прямо и сорвалась. Внутрь прыгнула и сожрала.

— Хорошо, что только их.

— Хотела, — ответил я. — Не только их. Но я не позволил.

— Добрый?

— Неправильно это.

— И там, вчера, в доме, она с тобою?

Киваю.

— Сожрала?

— Не всего. Так-то та, вчерашняя тварь, посильнее была. Вот она и побоялась, а как вы в неё пальнули, ранили, тогда моя тень и стала куски глотать. Наелась.

— Это хорошо. Я про них не так и много знаю, — Еремей замолчал ненадолго. — Так-то… деду моему случалось служить… при доме одном. Сумраковы. Слыхал?

— Нет.

— Вот то-то и оно, что никто уже их и не вспомнит. Он и сам лишь раз упомянул, добавивши, что иные имена вслух произносить не след. Хотя прежние времена наш род подле них был. Это только считается, что Охотники сами по себе. А добрая помощь всем в руку… но это не важно. Знаю я немного. Вот, что тени кормить надобно. И сперва — теми, которые поменьше, послабже.

Тень довольно заворочалась.

— Будет расти с того и силу набирать, но… ты аккуратней. Помни про тигру…

Он взъерошил мне волосы.

— И больше не подслушивай.

— Постараюсь, — грешно обещания невыполнимые давать. — Я не так особо… она ещё недалеко ходит.

— Синоднику говорил?

Я мотнул головой.

— А этому своему… приятелю?

— Ну… так-то нет. Сказал, что вас слушаю, но без подробностей.

— Хорошо. Не вздумай, Савка… молчи. Пока вы клятвой и кровью не связаны, молчи. Княгинюшка сказывала, что и теперь тебя убить пытались, но это иное… совсем иное. Поверь, прознает кто, что ты тень примучил, другая охота пойдёт.

— А вы…

Я вовремя прикусил язык. Не надо задавать опасных вопросов. Только Еремей и без того всё понял.

— Хочешь спросить, вправду ли я своего воспитанника убил? Вправду.

— Но… почему?

Не походил он на человека, который убивает просто так, без веского повода. Да и Евдокия Павловна вроде виноватым его не считала. И суд опять же. Чуется, если б была хоть капля вины, суд бы его не выпустил.

Еремей чуть отстранился.

И заговорил.

— Он был славным мальчонкой. Меня тогда с государевой службы попросили по-за ранению. Медальку вот дали. Пенсию назначили, не без того. Про подвиг мой даже в газетах печатали. Давно это было, да… так вот, медалька медалькой, а здоровье не то, негодное для службы. Тут же и боярин подоспел, воевода Виленский, мол, сынок у него подрастает, надо бы средь прочих и науку воинскую преподать. Я и согласился. Многие, кто в отставку выходит, этим делом промышляют. И почётно, и выгодно. Думал, может, свезёт, то и останусь, обживусь. Небось, где один сын, там и два. После и они-то повырастут, титул от батюшки примут да и о престарелом наставнике позаботятся. Опять же и семью завести можно. В большом-то доме завсегда девок хватает, из числа дальнее родни, которые без приданого и перспектив.

Так-то неплохой план, как по мне.

Вполне реальный даже.

И выходит, что не соврал Метелька, и вправду Еремей при царе-батюшке служил.

— Мальчонка славный был. Учил я его. Всему, чего только знал… а он и учился. В охотку учился, себя не жалеючи.

Щека Еремея дёрнулась, будто оскалился он.

— И выучился… на мою голову. Я его отпустил, как пришёл срок. А он на службу подался, чтоб по обычаю. На Кавказ определили… а там неспокойно. Да… с того Кавказу его и привезли. С местными басурманами схлестнулись. А там тоже дарник… после обвал был. Его и завалило. Перебило хребет.

Слушаю.

Очень внимательно и дышать-то страшно, чтобы не перебить этот рассказ.

— Да не в одном месте перебило, а так, что… чудом уцелел, как сказали. И сам-то, и людей сберег. Держал гору… выгорел почти. Ладно бы, дар… дар, чай, вернулся б. Но вот хребет и дар вместе… не вышло. Семья-то у них ладная, крепкая… была. А будто проклял кто, — Еремей покачал головой. — К нему лучших целителей привозили. Даже вона императорского… только все-то разводили руками. Жить-то будет, но…

— Лучше смерть, чем такая жизнь.

Я вспомнил, до чего мучительно быть привязанным к постели, не способным самому ни поесть, ни поссать. Но у меня это было преддверием финала и близкого, да и пожить я успел. А тот парень?

Лежать и знать, что годы впереди? Лежания и тоски?

— Вы… ему помогли умереть?

Кивок.

— Увёз. Туда, где… полынья одна, старая. И твари постоянно прорываются. И завёл на ту сторону. Дал с собою гранаток в руку. Рука одна ещё работала. Вот… славная вышла смерть. Достойная.

И смотрит так, с прищуром.

— Не спросишь, почему я с ним не остался?

— Нет. Вы… не собирались умирать.

И это я тоже понял.

— Именно. Но будешь болтать — шею сверну, — сказал Еремей, разгибаясь.

В город мы выбрались тем же вечером.

Отчаянно зевающий Метелька, который, кажется, на ходу готов был уснуть, Еремей и я. Причём Фёдор лишь поклонился, да и прочие все сделали вид, что так и надо. Еремей сам сел за руль. И машина его, низкая, чёрная, пусть не выглядела роскошной, но явно была получше наших, приютских.

— А почему они молчат? — спросил я, услышав, как изменилось Метелькино дыхание. Он, забравшись на заднее сиденье, просто лёг, свернулся калачиком, сунув руки под щёку. — Фёдор… и остальные тоже? Мы же и занятия пропустили. И работы. И сейчас тоже вон уехали.

— Сказал, что вами велено заниматься. Что приглядывается к вам один человек, — отозвался Еремей, пребывавший, как мне показалось, в весьма неплохом расположении духа. — И что просил меня оценить… как его там…

— Потенциал?

— Его.

— И поверили?

— Отчего бы и нет. Люди охотно верят в то, что не создаёт им лишних проблем.

А он, однако, ещё и философ.

— Подремай, — велел Еремей, обрывая дальнейшие расспросы.

И я не стал спорить. Скинул растоптанные ботинки и скрутился кое-как. Места было не сказать, чтобы много, но вдвоём с Метелькой уместились. Я даже сделал попытку подумать над ситуацией, но так вот… соскользнул в сон. А когда проснулся, понял, что машина стоит.

Что за окнами темень.

И водительская дверь открыта, а у неё виднеется знакомая серая фигура.

Я подавил зевок, пытаясь сообразить, где нахожусь, но получалось слабо. И тело разнылось вдруг, все мышцы разом, то ли от неудобного лежания, то ли от падений многих.

— Эй, — я дернул Метельку за ногу. Та впивалась в рёбра, но Метелька вставать не захотел, повернулся на другой бок и проворчал что-то невразумительное. — Давай, просыпайся, приехали.

И попытался нашарить ручку. Но дверцу открыл уже Еремей.

— Проснулся? — спросил он. — На от, перекуси.

Из бумажного пакета сытно пахло мясом, и запах этот тотчас разбудил Метельку.

— Спасибо, — я вытащил лепёшку с мясною начинкой. Щедро сдобренная специями, она была одновременно остра до невозможности и столь же невозможно вкусна. Метелька впился зубами во вторую. А Еремей только смотрел и курил себе.

Дым несло в сторону.

И мешался он с довольно характерным запахом. Ил? Вода? Трава? Мы на берегу реки, но не там, где вчера. Низкие домики, сцепившись заборами, заслоняли воду. Но она проблескивала чуть дальше, выше, отражая лунный свет. Ещё дальше, точнее выше по улице, проступали смутные очертания каких-то строений, огромных, уродливых. И трубы поднимались по-над ними, подпитывая небо чернотой.

— А где мы? — спросил я. И Савка, в кои-то веки очнувшийся от своей, ставшей уже привычною дрёмы, тоже вопрос повторил.

— Заводская окраина, — Еремей потянулся. — Машину тут оставим и прогуляемся. Там от суконная фабрика стоит, Вышнятских. За нею — литейный заводец и ещё один — химический, но его, поговаривают, скоро закроют. Перемоловы в разорение вошли.

Эти фамилии ни о чём не говорили.

Но слушаю.

И мы идём. Еремей как-то сразу подстраивается под наш шаг, так, чтобы не приходилось бежать, пытаясь поспеть за ним.

— По той стороне — доходные дома, для работничков.

Темные глыбины, в которых то тут, то там проблёскивают искорки огней. Они отделены от реки улицей и широкой полосой света. Исходит тот от фонарей. И главное, что все-то работают, ни одного битого.

Но запах…

Воняет тут прилично.

— А мы куда идём? — уточняю на всякий случай. Лица Еремея не видать, да и поднимает он воротник своей шинели, то ли от нас заслоняясь, то ли от ветерка. Хотя ветерок тёплый, а что смердящий химией, так это, я понял, нормально.

Обыкновенно даже.

— Батька частенько грозился, что на завод нас продаст, там и подохнем, — Метелька пристроился рядом со мной и руки в карманы сунул. Сам же ссутулился, выгнул спину причудливым горбом и шею вытянул. — Хрен ему теперь. Сам сдох.

И сплюнул под ноги.

Еремеево движение я не заметил, только Метелька вдруг полетел кувырком.

— Веди себя прилично, — сказал Еремей наставительно. — И выпрямился!

Главное, спорить у Метельки желания не возникло. Вскочил. Отряхнулся под насмешливым взглядом и вытянулся в струнку. Было бы смешно, когда б я сам не вытянулся.

— Вот так лучше. А то ишь, взяли моду… корчат из себя. Идём же мы к Лужской больничке.

— Это примонастырской? — уточнил Метелька и скривился. — На кой?

— Помогать станем.

— Да… — он явно хотел добавить что-то ещё, но потёр затылок и благоразумно промолчал, чем заслужил одобрительный Еремеев кивок:

— Правильно, — произнёс тот. — Отроку в обществе людей взрослых надлежит помалкивать и видом своим выражать почтительность. А то никакого воспитания. Ничего, я из вас людей сделаю.

Прозвучало это вдохновляюще.

— Что за больничка? — уточняю.

— Так… для бедных, — Метелька выпячивает губу. — Для всякого там сброда… у кого на нормального лекаря деньгов нет.

— А то у тебя вот есть, — Еремей приподнимает Метельку за шиворот, так, легонько, скорее силу демонстрируя, чем и вправду угрожать пытаясь. — Запомни, бестолочь, что с человеком в жизни всякое приключиться может.

И отпускает.

— И ещё… ежели кто думает, что слишком хорош, чтоб руками мараться, то вона, может туточки подождать. Заставлять не стану. Учить тоже.

Киваем с Метелькою вместе. Если у него и была мысль отказаться, то после этого заявления исчезла.

— Тут, на окраинах, — Еремей как-то сразу и успокаивается. — Богатым взяться неоткуда. Рабочий люд. И многие едут из деревень за лучшею жизнь. Сперва сами, потом и семьи тащат. Оно-то как, пока силы есть, есть и работа. И платят за неё рублём. Многие на заводах вон и пайку дают, чтоб силы были, а нет — так при лавке заводской всегда и на лист взять можно.

Под расписку?

— А цены? — спрашиваю, подозревая подвох.

— Верно мыслишь. Цены там иные, нежели в городе. Но порой выбирать не приходится. А еще есть заводские кабаки, где рабочему человеку после трудового дня нальют рюмашечку за счет хозяина, — Еремей спрятал руки в карманы. — Но только первую. И без закуски. Умные люди такие кабаки стороной обходят. Оно ж сперва рюмашка, потом две и три. И понеслось. Весь оклад и оставят, половину в кабаке, половину в лавке. А ещё ж за жильё платить надобно, детишек кормить да и самому тоже… про лекарей и говорить нечего. Их тут отродясь не было.

Улица обогнула мрачные громадины пятиэтажных зданий, чтобы завернуть к небольшому, отделённому от прочих забором, строению.

Больничка.

— Церквушка тут стояла недалече. И стоит по сей день, но та-то, сказывают, была старою, деревянною. А уж при ней и монастырь имелся. Тоже махонький, еще, сказывали, при государе Иване поставленный, будто бы даже его женою, но тут уж врут люди. Им дай бы чего этакого повыдумать… так вот, раньше-то место сие числилось дальним. За городом стояло, после уж на отшибе.

— Но город рос… — не выдерживаю.

— Именно. И вырос. Больничку нынешнюю построила помещица Сунькова, в благодарность. При монастыре то ли сына излечили, то ли дочь, то ли саму её. Главное, что принимали там всех скорбных и болящих. Уже после, как город добрался, то порывались закрыть, но люди не позволили. Да и Синод вмешался, дескать, фабрику в любом ином месте поставить можно, а церковь — только на намоленном. Ну и больничка — дело благое, в отличие от фабрики. А с Синодом желающих спорить немного.

А ведь Еремей не просто так рассказывает, не для того, чтоб время занять.

Это тоже учёба.

— Они и домишко подновили, и оградку. И монастырю деньжат добавили, на содержание. А ещё сказали так, что с фабриками и порядками их много тьмы в мир прибывает. И коль свет вовсе убрать, то беда случится… и обязали десятину отчислять. На… эти…

— Социальные нужды? — вырывается у меня.

— Именно, — Еремей повторяет. — Социальные нужды. За десятину и содержат, что больничку, что целителей с лекарями, что вон болезных… всех тут принимают.

Ворота были открыты.

Чуть дальше виднелся грузовик, на боках которого был намалёван привычный по старому миру красный крест. Правда, стороны его не были равнозначными, скорее уж походил он на крест церковный, тот, что батюшка Афанасий на груди носит.

Из грузовика выгружали носилки, на которых кто-то протяжно стонал.

— Ночью тут потише… — Еремей остановился и поглядел на меня.

А я…

Я понял.

Тень моя питается болью и страданиями, а где их ещё взять, как не в больнице? Особенно той, которая для бедных. И слегка наклонил голову, показывая, что сделаю. А потом отпустил её. Чёрная капля скользнула в сторону, спеша убраться с освещённой дорожки.

— И что мы будем делать? — Метелька на всякий случай отодвинулся, за меня прячась.

— А вот чего скажут, то и будете…

Я очнулся на улице.

Не помню, как выбрался. Стою, вцепившись в ограду, прижавшись к ней лбом, и дышу. Тяну местный горький воздух, от которого в горле першит. И прям чую, как дымы в лёгких оседают копотью.

Экология, мать вашу…

Какая тут экология?

Руки дрожат.

А вокруг ног вьётся тень. Она точно стала больше. И обличье… стабилизировалось? Пожалуй. Очертания не размываются, да и выглядит так, плотно.

Материально.

Я усилием воли разжимаю пальцы и тихонько опускаюсь на корточки, протягиваю руку, и тень издаёт тихий стрекочущий звук.

— Коты вообще-то мяукают, — говорю ей. А она тянется, касается пальцев. И главное, я чувствую это прикосновение.

Странное такое вот.

Как будто… вата? Мех? Но не живой, а такой… старой игрушки? Пожалуй. Затасканной. Не единожды стиранной. А после и вовсе забытой где-то в сарае, где и сыро, и грязно. Вот мех и пропитался водой, а после покрылся коростой пыли. И главное, что в этом всём — ни капли жизни.

Вот как оно возможно?

Тень живая. Двигается там… делает что-то. А она не живая.

Хотя… тот мужик, он тоже был неживым, пусть даже двигался и делал чего-то. Короче, сложно всё.

— Ты… — говорю ей. — Не обижайся… вид у тебя странный.

Где-то что-то похожее я видел, там, в прошлом своём мире. Длинное тощее кошачье тело на ногах-палках и змеиной гибкости шея. Голова маленькая, а потому крючковатый клюв глядится нелепо-огромным. Ошмётки тени поднимаются вокруг головы этакими пёрышками, а завершает образ длинный гибкий хвост.

— Грифон, — приходит в голову. — Только без крыльев.

Тень снова клекочет и, поднявшись, пытается потереться о ноги.

— Очухался? — раздаётся голос. И только теперь я замечаю Еремея.

— Да… как я тут оказался?

— Сомлел, — Еремей стоит шагах в пяти, опираясь на ограду. Надо же, шинель свою снял. На нём рубаха с закатанными рукавами и передник. — Метелька прилетел с криком, что у тебя падучая.

Это он зря…

И я зря.

— Извини, я… кажется…

— Силы хапнул больше, чем мог, — пояснил Еремей, причём голосом спокойным.

— А от тебя кровью пахнет.

— Ага… резали тут одного. Ноги отдавило и так, что… — Еремей тоже на ограду опёрся. — Но помер.

— А ты хирург? Вы… извините, — вовремя вспоминаю, что тут не принято старшим тыкать. — Вы доктор?

— Можешь и по-простому. Чай, не чужие. А доктор тут свой. Но кость пилить сила нужна, вот я и подсобляю, когда случай приходится. Туточки на фабрике станок сорвало, вот рабочих и того… одного на месте, насмерть. А другого довезли, но всё одно, — он махнул рукой и добавил. — Может, оно и к лучшему.

Еремей вытащил из кармана портсигар и покрутил в руках.

— Не стоит, — сказал я и почесал тень за ухом. Ну то есть там, где уши у неё должны были бы быть. — У вас внутри не зажило. Дым же табачный и для здоровых вредный. А почему к лучшему?

Еремей хмыкнул, но портсигар убрал.

— Умный ты больно.

— Не особо, выходит что… так почему?

— Почему, почему… ну вот куда ему без ног-то? Был кормилец, а станет обуза, детей своих объедать будет. А так схоронят, то и вдове, глядишь, вспомоществление какое.

— А… пенсия?

— Пенсия? — Еремей хмыкнул. — Пенсия — это военным положена и то не всяким. Если офицер там, или вот выслуга долгая имеется. Или вот ордена. К ним пенсия положена. Ещё какие обстоятельства там. Бывает, что и гражданским чинам выделяют, но тоже не так, чтобы…

— А на фабрике этой? Они ведь должны компенсацию выдать.

— Ага… — Еремей поглядел снисходительно. — Кто должон, тому простится. Скажут, что сам виноватый и технику не блюл. Хорошо, если вовсе порчу станка не повесят. Нет, если купец совестливый, то денег даст. Может, и с похоронами подсобит, чтоб по чести, по совести. Если в семье есть из детей кто постарше, то могут на отцово место взять. Это по-человечески…

Волосы на голове зашевелились.

Какие-то иные у меня были представления о том, что значит по-человечески. Страховка… ответственность. Пенсии и компенсации. И… и кажется, я привык к тому, что это нормально, там, в моём мире. А ведь там я далеко не из рабочего люду.

— Какой-то ты нежный… и вправду, барчук.

— Какой есть, — я разогнулся. Голова ещё слегка кружилась, но в целом самочувствие было скорее неплохим. — Я… пока… тут постою, если можно. Там их много, теней… мелких и разных. И стены поросли, как будто мхом. Что это?

— Мох и есть. С той стороны.

— И вы знали, да? Что так будет. Что тут тени и мох есть? И потому привезли? Меня вот… и Метельку. Его зачем?

— Денщик тебе нужен будет, — спокойно ответил Еремей. — А может, чего и иного выйдет.

— Чего⁈

— Того. Парень вроде неплохой, без гнильцы. Обучу, чему умею. Одному, Савелий, тяжко. Даже благородным.

— Я не благородный. Я… бастард.

— Ага, неублюдок…

— Это как?

— А это раньше, — Еремей вытащил из кармана жестянку и, открутивши, протянул мне. — На от, съешь ландринку. Помогает, говорят.

Я взял парочку. Есть не хотелось. Скорее наоборот сытым был по самое горло. Но лимонно-кислый привкус ландринок успокаивал.

— Раньше многие господа псарни держали. И теперь-то есть те, кто охотою балуются. Вот породистых и случали промеж собой, да не абы как, а по науке. Но бывает, что псарь не ублюдёт течную суку, она и сбежит, погуляет, а после и родит нагулянных. Вот таких и называли неублюдками. Но это выговорить тяжко.

— В морду бы тебе… вам.

— Дорасти сперва, — и скалится этак, насмешливо.

— Дорасту… но на кой мне денщик? И Метелька, он скорее друг… наверное.

— Наверное, — соглашается Еремей. — Да и не совсем, чтоб денщик, если так-то. В прежние времена…

Вот многое он про те самые прежние времена.

— Как подрастал в семье наследничек, то ему и выбирали дружка-приятеля из простых, такого, чтоб и бойкий, и с рожи приятный, и собою складный. Вместе и растили. А после уж шёл он служить. Если так-то, глядишь, и ближником становился… но об этом ещё равно. Главное, что хорошо это и пользительно очень, когда есть рядышком человек, который и ботинки почистить способный, и дело исполнить тонкое, такое, какое не всякому поручишь.

Наверное.

Всё одно это как-то тяжко в голове укладывается. Или с того, что голова эта сама по себе трещит.

— А он… не обидится?

— Думаешь, будет лучше, чтоб к Мозырю пошёл? Со шлюх копейки трясти? Или вот иконками ворованными приторговывать? А после или на каторгу, или сразу в могилу?

Так-то оно так. В разрезе иных жизненных перспектив Еремеев вариант очень даже выигрышным смотрится. Но мне всё равно странно.

Тень тем временем уселась и принялась вылизывать когтистую лапу. Нет, точно кот, только страшенный и с клювом.

— Еремей… Анисимович, скажите… я слышал разговор ваш. С Евдокией. Про сумеречника. Значит, он всё-таки есть?

— Возможно, — признался Еремей нехотя.

Вот что мне нравится, так это его к Савке отношение. Он не врёт, хотя мог бы сказать, что это так, болтовня досужая бабская, и на самом деле всё хорошо. А ещё не давит силой. Не приказывает заткнуться и не думать.

— В приюте? И почему так важно, что умирали в один день… ну или около того?

— Метелька! — крикнул Еремей, повернувшись ко входу. — Ходь сюда, бестолочь! Прячется он… потом научу, как прятаться надо.

— Я… просто… водички вот нёс.

— За дверью стоячи? — Еремей фыркнул, но кружку взял и осушил до дна. — Тут брал? Ничего… дружок твой всё про сумеречников пытает. Говорит, завёлся тут один, в приюте вашем.

Метелька только охнул и, прижавши кружку к груди, перекрестился другой рукой. А после губы поджал и сказал решительно так:

— К Синодникам надо тогда…

— Знают, — отозвался я. — Только… то ли не хотят лезть, то ли свою игру затеяли.

Еремей кивнул, стало быть, со мною согласный.

— Эти всегда играют… в общем, слушать слушай, и мозгами шевели, — Еремей забрал кружку и, осушивши одним глотком, вернул Метельке. — Может, чего скажешь толкового… ты ж тут давно?

— Не так, чтоб особо… год скоро.

— Год… но всё одно, парень бойкий, должен был слыхать, что говорят. Так вот, спрашивает твой дружок, отчего это забеспокоилась Евдокия Путятична, прознавши, что каждый год в один день кто-то да помирает?

Метелька нахмурился.

Насупился.

Губы шевельнулись.

— Да не из тех помирает, которые дюже хворые, а из тех, что и не больные вовсе… — продолжил Еремей.

— Это… это… это выходит, что колдун тут… мне бабка сказку ещё сказывала, про колдуна… мы ещё после нашего мельника все боялись, тоже думали, что колдун он! А он, как хвороба пришла, так первым и помер. Значит, не колдун… колдун-то бы живо жизнь сменял. Там это… история… ну про то, как сиротка один на мельницу попал. И мельник взялся его делу учить. Только это не мельник был, а всамделишний колдун! [14] И у него дюжина учеников была. А как зима приходила, так один помирал! И это… не сам собою… колдун его жизнью от смерти откупался, стало быть.

— А спасла всех влюблённая девица, — закончил Еремей, когда Метелька набрал воздуха, чтобы продолжить рассказ. — Сказки — это сказки, да в них тоже случается правды зерно. Сумеречник, когда тень в себя принимает, заключает с ней своего рода договор. Тень его душу не трогает. Менять меняет, не без того, но не жрёт. Однако и ей тяжко. Питаться она может и иначе, поддерживая себя… страданиями там, болью. Иными тенями.

И на нас глядит превыразительно.

— Но этого мало. Истинная сила в душах, а потому раз в год сумеречник и скармливает тени… жертву. Или жертвы. Тут уж какой заклад положен… или, может, если тварь старая, то и корму надобно больше? Кто их знает, — тут Еремей слегка задумался. — Тут всё непросто… сумеречников прежде встречать не доводилось. Так, слыхал кое-что от умных людей… сколько правды — не знаю, но говорили, что не любая жертва подойдёт. Вспоминай, Метелька… середина лета скоро.

А стало быть, тварь заберет троих.

Должна.

И если так… могла ли она испугаться? Про меня заговорили. Слухи… опять же, не факт, что человек, тень принявший, многое знает про Охотников. Слухи же изрядно искажают и способности, и в целом информацию. Мог ли человек испугаться, что я помешаю исполнить договор?

Мог.

Мог попробовать избавиться от меня?

Тоже мог… и тень принести. Кто как не тот, в ком тень живёт? Хотя… не сходится. Савку пытались убить задолго до его появления в приюте. Или… это разные?

На одного мальчишку сразу несколько охотников? С другой стороны, почему бы и нет. С Антоном Павловичем ещё не понятно. Но разберемся.

— Так… а чего вспоминать?

— Зимою. Трое преставились.

— Не, — мотнул головой Метелько. — Больше. Вихрастый в полынью провалился, когда рыбачить ходил, а с ним Никитка. Но тот выбрался, только застудился крепко. Его Евдокия Путятична сама пользовала, он и поправился. Ну как поправился, потом уже весною помер всё одно. После ещё из меньших двое с горячкою, быстренько отошли. Но новенькие, их и знать никто не знал.

Мы с Еремеем слушаем.

— Потом Сёмуха. Он с чахоткою и давно должен был бы. У Калитина грудница случилась, хотя… — Метелька тут призадумался. — У старухи, бабки моей, грудница была, так она и ходила еле-еле. Бывало, как вщемит, так только и может, что на лавке лежать и дыхать тяжко. А Сёмуха, он же ж сильный был, хотя и дурень. Но вот слёг…

— Как он выглядел?

— Так… обыкновенно, — Метелька явно не понял вопроса.

— Волосы какие? Глаза? Может, особенное что-то есть?

— Ну… обыкновенные волосы. Светлые. Как у всех. Рябой вот чутка… а! глаза! Точно! Глаза у него чёрные были! Все и смеялися, что его мамка, небось, с цыганом нагуляла! Или проклял кто…

— А ещё кто с чёрными глазами помирал?

— Ну… — Метелька задумался крепче. — Зимою… ещё был татарчонок… как звать — не знаю. Он всё сбегчи хотел, вот и сбёг. Да, тоже смех. Татрчонок, а светлый, белёный.

— Почему татарчонок тогда? — не понял я.

— Так по роже. Рожа у него чисто татарская, круглая. А волос светлый, глаз же тёмный, татарский. Небось, тоже нагулянный. Его в сарае нашли. Насмерть замёрз. И… и точно… еще вот… был… этот… запамятовал, как звать. Тихий такой. Из старшаков. Учился добре. И Евдокия Путятична ещё хлопотала, чтоб поступил… только у него не чёрные, темные просто, ну…

— Карие?

— Такие… коричневые. Так он тоже горло заболело, после жар… слёг и всё, отмучился в ночь.

— Интересно… — сказал Еремей. И, оглянувшись на больницу, велел:

— Тут стойте. Я скоро.

И ушёл.

Метелька стоял, правда, как-то бочком и на меня поглядывал со смесью страха и жалости.

— Это не падучая, — я первым решился заговорить с ним. — Тут люди мучаются. И тени слетаются. Я их… забрал. Мне с того силы прибывает…

— А… — Метелька заулыбался. — Слыхал… охотников так порой и зовут, но в иные места, которые не для бедных. В этакие разве что по службе им надобно захаживать. Тогда ладно. А то я прям весь. Пошёл тебя искать. А ты стоишь, в стену пялишься, а после затрясся весь, аккурат как при падучей! Я тогда перепужался. Еремея пошёл искать… а он весь в кровищи! И там мертвяки! И вовсе… жуть.

Метельку передёрнуло.

— На низу страшно… там это… ну… вроде как людей режут.

— Хирургия.

— Может, и оно, — Метелька обнял себя. — Но такой жути я не видывал… и стонуть, и кричать. Мамочки родныя…

Он перекрестился.

— Так бывает, — я честно хотел успокоить его, но как-то… меня бы кто успокоил. Надо же, а я ведь искренне верил, что нервы у меня стальные и в жизни я повидал столько всякого, что ничем-то более и не удивишь. — Если хочешь, я попрошу Еремея, чтоб он тебя сюда не брал.

— Чего? — Метелька разом насупился. — Я ж так сказал. Просто. Я… не боюсь!

— А я боюсь, — признался я. — Тут же… обычные люди. Как мы с тобой. И значит, мы с тобой тоже сюда попасть можем.

— Не дай бог, — Метелька снова перекрестился и вполне искренне.

А я мысленно повторил: не дай… бог или ещё кто. Но… лучше и вправду смерть, чем в этом мире калекой безногим жить.

А ещё сумеречник этот…

И если мы втроём так легко, на коленке буквально, выяснили, что его в людях влечёт, то… почему не выяснили остальные? Тот же Михаил Иванович? Или дело не в том, что не выяснили?

И не в том, что не знают, кто сумеречник.

А… в чём тогда?

Следующий день мы с Метелькой проспали и заутреннюю, и завтрак, и первые уроки. Оно-то понятно, что сами мы вернулись едва ли не перед рассветом, но почему наставники разрешили?

И батюшка Афанасий?

И прочие-то нас не рискнули будить. Зато Еремей, решивши, что мы уже довольно выспались, скинул с кровати парой пинков.

— Хватит разлёживаться, — сказал он. — У нас на сегодня большие планы.

Про завтрак и словом не обмолвился.

А мы что?

Поднялись и рысью умываться, поскольку к этому времени и я, и Метелька успели усвоить, что о педагогическом процессе у Еремея имеются собственные, весьма далёкие от соображений гуманности, представления.

Впрочем, не скажу, что был в обиде.

Проснувшийся было Савка снова попытался сделать вид, что его тут нет, но я сумел зацепиться. И там, в опустевшей умывальне, растирая дрожащее от холода тело — воду здесь грели редко и слабо — сказал:

— Прекращай.

Вслух сказал.

Благо, Метелька уже вышел.

— Я понимаю, что тебе тяжело. Но надо как-то взять себя в руки, что ли… собраться там. Я не знаю! Но это ж не дело! Ты не можешь прятаться вечность.

— Почему? — Савкино недоумение вялое, тягучее. — Я… не хочу.

— Чего ты не хочешь?

— Ничего не хочу. Отстань.

И вывернулся скользкою рыбиной, чтоб уйти в глубины то ли подсознания, то ли души. Твою же ж… и главное, я понимаю, что могу его оттуда выдернуть, выдавить.

А толку?

Допустим, заставлю занять тело, но я не способен заставить его жить. Никто не способен заставить человека жить. И вернувшийся Савка просто ляжет на кровать и не встанет, что бы там Еремей ни делал. А Еремею весьма скоро надоест возиться.

Или сочтёт, что всё, что и вправду помирает Савка.

И что тогда?

Хрень одна.

— Ты долго? — в умывальню заглянул Метелька. — Там это… Еремей ждёт. Сказал, чтоб на кухню шли.

Момент перехода не ощутим.

Просто шаг.

В стену.

Сквозь стену. Легкое прикосновение к лицу, такое бывает, когда, идя по лесу, ловишь паутинку. Я даже слышу, как она беззвучно рвётся.

Воздух.

Запах.

Густой-густой, обволакивающий. Хреновы лилии.

— А тут… тут… туман какой… — Метелька просто появляется за спиною, и я оборачиваюсь.

Туман?

Скорее муть лёгкая, но не сказать, чтоб мешает сильно. А если проморгаться, то и она исчезает. Как там… гордо веет буревестник над седой равниной моря. Буревестника не наблюдалось, моря тоже, а вот седая равнина расстилалась во все стороны.

Полынья же повисла всё тою же чёрной промоиной.

— Вот, — Метелька суёт мне веревку. — Еремей сказал, чтоб ты взял. И чтоб вокруг пояса обвязал, двойным узлом.

Веревка тонкая, даже не веревка, скорее нить, свитая из других. И надёжною она не кажется. Но Метельке, который эту нить оборачивает вокруг моей талии, не мешаю. Стою.

Приглядываюсь.

Тень моя тут же. Теперь она будто больше и слегка размыта, но вон, скользит меж купин седой травы, то прячась, то вновь появляясь. А я… я испытываю разочарование.

Я ведь ждал чего-то такого.

Этакого.

А тут равнина.

Трава.

Травы вот много, только как понять, та самая она, навья, или же надо другую какую искать?

— Вот, и теперь я прицеплюся, — Метелька подвязывает свою веревку к той, что уходит в полынью. — Еремей сейчас…

Договорить он не успел, потому что полынья вспучилась пузырём, который лопнул, оставив человека.

— В следующий раз жди, — сказал он строго. — А то сунулся на-сам.

Это про что?

На плече Еремея холщовая сумка, а я отмечаю, что здесь моё зрение работает куда лучше. То ли глаза привыкать стали, то ли просто сам осваиваюсь, но впервые появились цвета.

Шинель у Еремея не просто серая, а такая, будто с голубоватым проблеском. Сумка же — желтая. И рюкзак, широкие лямки которого давят на плечи, тоже жёлтый, яркий до того, что так и тянет потрогать.

А у Метельки волосы рыжие.

И глаза голубые, но тоже какие-то чересчур уж яркие, ненастоящие. Наверное, это мой разум шалит. Или просто здесь воспринимается иначе.

Трава…

Зелень пробивается, так, сквозь седину, и кажется, что это вполне себе обычная трава, морозом прихваченная. Хотя не холодно.

И не жарко.

Небо сизое, что голубиное крыло. А солнца нет. Вот просто нет. Свет есть, а солнца… как такое возможно? Хотя, чего это я.

— Что видишь? — Еремей становится за спиной и Метельку к себе подвигает.

— Равнина вокруг. И трава торчит. Такая… длинненькая. Не знаю. Обыкновенная трава. Там, дальше, дерева или лес… или ещё что-то. Не разгляжу. Но так-то… просто равнина.

— До лесу сколько?

— Не знаю. Это ж как… он вроде и виден, но еле-еле.

— Ясно. Надо будет вешки ставить. Твари?

— Да пусто тут.

— Выхлест всех отпугнул. Но это пока. Ничего, кровь почуют — скоренько подтянутся, — Еремей отпустил моё плечо. — В общем так, сейчас я старшего дёрну. Ему и покажешь, в какой стороне лес. Твоя задача — глядеть во все глаза. И если чего поменяется, если тебе даже примерещится, что оно меняется, то говори.

Киваю.

Что ж тут не понятного?

— Сам не отходи. Ни на шаг. Веревка-то заговоренная, но… мало ли. Тут легко заблудиться, Охотник. И эта сторона… она любит играть. Особенно с теми, кто себя самым умным мнит.

А я чего?

Я не мню.

Я стою вот тихонько и Метелька со мной.

— Дядька Еремей, — в голову приходит запоздалая мысль. — А нам бы оружие какое…

— Какое? — он поворачивается и смотрит.

А у Еремея глаза желтые, кошачьи какие-то… рысиные скорее. И зрачок вертикальный.

— Не знаю. Хоть какой револьвер…

Думает он недолго. А потом вытаскивает из кобуры, взводит курок и протягивает.

— Своих не подстрели только, герой.

А Метелька сдавленно охает.

Еремей же возвращается к полынье и щурится. И готов поклясться, что здесь он вовсе не слеп. Он дважды дёргает за веревку, и вскоре черная поверхность выплёвывает ещё один пузырь. Тот лопается, выпуская какого-то мятого, точно жёваного, мужичонку.

— Игнат, — представляет его Еремей, сжимая плечо. — А это наш охотничек. Особо на него не рассчитывай, сам видишь, дохлый совсем и ничего-то не разумеет…

Это говориться не для Игната, но для человека, которого я на этой стороне не был готов видеть.

Но полынье плевать.

Снова пузырь.

И я улавливаю слабое дрожание мира. В самый последний момент ощущение усиливается, оно неприятно, будто кто-то там пытается пролезть, кто-то донельзя лишний. И отступаю, взявши Метельку за руку. А еще в голове крутится мыслишка, что место это очень даже удобное, чтобы убрать меня. И не только меня. Тела не найдут. А нет тела, нет и дела.

Пузырь лопается с мерзким дребезжащим звуком, и перед полыньёй возникает Сургат.

— Не ждали⁈ — весело говорит он.

— Какого хрена… — Еремей добавляет пару слов покрепче.

— Ну… — Сургат перебивает Еремея и щурится так, нехорошо, а я понимаю, что он опасен. — Мозырь велел сходить с тобою, приглядеть, что да как… что-то ты ему, Ерёмушка, в последнее время не нравишься. Боится, как бы болезнь тебя до сроку не забрала.

И скалится широко-широко.

Зубы у него белые и блестящие. Ярко-белые, прям ослепительно, будто из свежевыпавшего снега вылепленные. А вот глаза кровью налиты и цвет разобрать сложно. Лицо тоже красное опухшее, и под кожей словно шевелится что-то.

Жилы кровяные.

— Ты за моё здоровье не бойся, — кидает Еремей, впрочем, с Сургата не сводит глаз. — Ты о себе побеспокойся. Как бы чего не вышло…

— А я так… в стороночке постою. Вот, с мальчиками. Не боись, не трону.

И шажок к нам делает. И за ним хвостом своя нитка пробирается.

— Познакомимся поближе… а то ж, чую, вы меня не так поняли. Превратно, если по-благородному выражаться.

Одежду сменил.

Ни тебе халата, ни пиджака, но добротная крепкая одежонка из бурого полотна. Куртка вон кожаная даже, пусть потёртая, но ещё вполне себе приличная. На голове же и вовсе шлем, навроде тех, которые в старых фильмах показывали. И очки такие же, круглые, массивные.

Явно не от плохого зрения.

Очки Сургат и надевает.

А я вижу, как вспыхивают они. Артефакт, стало быть.

— Не сейчас, Сургат, — Еремей кривится. — Потом поглядишь… нечего тварей до сроку привлекать.

— Ой, ладно тебе… тут если и фонит, то самую капелюшечку. А вы, ребятки, хотите поглядеть? Так-то оно туман. Помню, я в первый раз когда попал…

И еще ближе к нам.

И я отдаю тени приказ держаться рядом. Она же, рыская в траве, кого-то выловила и теперь старательно давилась добычею. Но приказ исполнила. И главное, подобралась тишком, так, чтоб Сургат не заприметил.

— … то всё понять не мог, как мы в этом тумане будем.

— Как? — не удержался Метелька.

Еремей же что-то обсуждал с мужиком, указывая в сторону леса. Потом они вдвоём вернулись к полынье и мужик перешёл на ту сторону. К слову, никаких неприятных ощущений у меня это не вызвало. Как и возвращение его. Причём теперь уже мужик тащил верёвку совсем иную, толстую, с длинными красными ленточками, завязанными на ней.

— А вот так, мальчик. Сперва идут разведчики. Это вот наш Еремеюшка… оглядываются, что да как. Потом столб ставится сигнальный, с артефактами, которые тварей отпугивают. Заодно и ворота возводят, чтоб видно было, куда нырять-то. А уж далее от столба и тянут дороженьку, ну, это если на месте добычи нет. Чего стали? Вперёд…

— Спокойно, — Еремей остановил мужика. — Спешка в этом деле дороже выйдет.

— Мозырь сказал, чтоб сегодня хоть на сотню шагов дорогу проложили… видишь ли, мальчик, на этой стороне обычный человек, если сделает шаг-другой, то и заплутает в тумане. Даже маяки и те не особо помогут, потому и ходить надобно по привязкам. Вот там у них — жила сигнальная. К ней уже и крепят верёвки проходчиков… или вот грузы.

Веревку закрепили за железную распорку, которую собрали прямо тут, у полыньи. Причём Еремей скручивал её весьма ловко, явно не в первый раз приходилось. А уж когда в землю вогнал и надставил, то и закрепил в самом верху…

Фонарь?

— Вижу! Огонёк! — Метелька подпрыгнул. — Тусклый, правда, но сквозь туман пробивается.

— На десяток шагов, а то и на два… а вон ленточки видишь?

— Д-да…

— Это вешки. От одной до другой и путь проглянется. Их смазывают особым составом, — ноздри Сургата дрогнули.

Интересно, с чего это он вдруг переменился?

— По вешкам можно и дорогу к выходу найти. Сейчас вот мужички врата обозначат…

Пару столбов вкопали, причём, судя по тому, что на столбах светились тонкие полосы, смазывали и их.

— … а там уже и дорогу строить начнут, — Сургут, щурясь, вглядывался вдаль. Видел что-то? — Дальше уж на опорки и фонари повесят особые, которые худо-бедно туман здешний разгонят. Оно-то всё одно не видно будет дальше, чем на пяток шагов, но и это уже много…

— Это, наверное, дорого? — уточняю я, поскольку ещё с той своей жизни знаю, что никто-то не станет возиться, если возня эта не приносит дохода.

А тут…

Люди вон. Материалы и не самые простые. Вон, столбы у ворот вкапывают основательно, да и они толщиною внушают, явно не на день-два рассчитанные. Прочее тоже не бесплатно.

— Пусть мальчишка поведет! — раздался чей-то нервный голос. — Он же ж видит, куда…

— А и вправду, — Сургут словно спохватывается. — Видишь же?

— Стоять, — Еремей, казавшийся увлечённым спором, мигом о споре забыл, встал рядом. — Никто никуда не пойдёт.

— Да ла-а-адно, — прежним ноющим тоном протянул Сургут. — Да хоть на пару шагов пускай… можешь и ты с ним сходить. А то тут одна трава только.

— Тебе и её на первое время хватит.

— Ой, скучный ты человек, Еремейка…

— Зато ты у нас весёлый.

— Кому-то ж надо…

Я дёрнул Еремея за рукав, привлекая внимание, и когда тот наклонился, сказал на ухо:

— Тут пока никого… такого нет… можно и пройти… если с тобой.

Сам я на свой револьвер не больно-то надеялся, здраво собственные силы оценивая. Медленный я. Слабый.

— Видишь, мальчик и сам хочет…

Хочу.

Потому что… сам не знаю, почему. Манит эта вот седая трава, которая без ветру клонится к земле, а потом распрямляется с едва слышным шелестом. И шелест этот кажется почти голосом. В ней, в траве, то тут, то там мелькает горбатая спина моей Тени. И та тоже рада. Как охотничий пёс, который долго маялся в городской квартире, и вот теперь снова оказался в лесу.

На свободе.

Почти.

— Идём, — решается Еремей, мрачно глядя на Сургута. — Давай десяток. Останавливаемся. И дальше решаем, по ситуации…

— Ой, ладно вам… — Сургут демонстративно потягивается. — Вечно ты всё страхи ищешь, там где их нету.

Еремей подталкивает меня в спину.

— Веревку держи. И Метелька, ты за нами.

Он явно не хочет оставлять Метельку подле Сургута, и мы оба — я и Метелька — лишь одобряем такое решение. Сам Еремей закидывает на плечо моток веревки с полудюжиной деревянных кольев-штырей, нанизанных на веревку, как иглы на нити. Идём. Трава ломается под ногой с сухим на диво неприятным звуком. И острые ости норовят пробить ткань. Но та плотная, на этой стороне ещё более плотная, чем на той. И натиск травы выдерживает.

— Руки держите в карманах. Тут, если поцарапаетесь, кровь мигом тварей привлечёт. А не время ещё…

Еремей заговаривает, когда мы отдаляемся на десяток шагов. Я вижу людей, которые вот они, рядом, и мне странно, что Метелька крутит головой и вцепляется в верёвку. Я слышу, как колотится его сердце, и он старается держаться вплотную к Еремею.

А вот Еремей держится иначе.

Он собран. Внимателен. Однако ни страха, ни растерянности не выказывает.

— Сургута не слушай, — заговаривает он, когда мы отошли шагов на десять. — Он горазд в уши напеть. Тот ещё баечник.

В это я охотно верю.

— Дальше идём? — уточняю.

— Погоди. Сейчас метку кинем, — и Еремей вгоняет в землю деревянный штырь и наваливается всем весом, вгоняя поглубже. — Тут после нормальные поставят, как доберутся.

— А… почему дерево? Можно же из железа костыли там… не знаю.

— Можно. Но тут обыкновенное железо долго не живёт. А такое, которое… особое… — он выделяет это слово, — стоит изрядно. Да и не так-то легко его добыть.

— А…

— Особое — это когда при плавке добавляют всякое-разное. Скажем, кровь здешних тварей. Или же траву вон…

— Эту?

— И эту тоже.

— Стало быть, полынья — дело выгодное? — веду дальше, и главное, понимаю, что здесь и вправду всё несколько иначе. Вон, два десятка шагов прошли — Еремей остановился, чтобы очередной колышек вогнать — а лесок уж виден. Кажется, что до него рукой подать. Тогда как полынья и врата далеко.

Я их в принципе вижу, а Метелька говорит, что не видит вовсе ничего.

— А то… — отзывается Еремей.

— Очень выгодное? Это ведь немало стоит… ладно, дерево, но оно тоже непростое, так? И вот веревка эта? И сами люди. Мозырь вложился в ремонт дома. Забор поставил. Охрану. И тут… посты эти вот.

Мне почему-то казалось, что добытчики просто уходят, хватают, что под руку попадётся, и убираются восвояси. А оно куда как сложнее всё.

— Верно, — Еремей остановился и огляделся. — Ишь… поредело. Значит, вода рядом. Воду чуешь?

Я прислушался.

И нет.

Я не чуял. А вот Тень — та добралась, и я увидел уже её глазами узенький, с ладошку шириною, ручеёк, который пробирался сквозь покрывало травы. Тень в него забралась с лапами и, опустивши голову, жадно лакала иссиня-чёрную воду.

— Тут… — я быстро сориентировался. — Чуть в стороне. Ручеёк. Узкий. Вести?

— Веди, — согласился Еремей. — Там и траву твою глянем.

— А назад? — Метелька оглядывался и изо всех сил старался сдержать дрожь. Но я чувствовал, как его колотило. — Назад мы… мы ж вернёмся, да?

— Вернёмся.

Тень держалась спокойно, а стало быть, крупных хищников рядом не было. Что-то подсказывало, что опасных тварей она почует куда раньше меня.

— Хорошо… а то так-то…

— Вот, — Еремей развернул его к веревке. — Видишь? Твоя крепится к основной жиле. А уж по ней, если что, и добредёшь. Тут после нормальные вышки поставят, с защитою, с пугалками и охраною… мыслю, расщедрится Мозырь. Вон, какое богатство…

Это богатство?

Трава, земля… ручей вот? Это богатство?

Над ручьём земля приподнималась уродливым горбиком. Трава на нём собиралась купинами, меж которыми пробивалась другая, коротенькая и жёсткая, что щетина.

— Выкапывай с корнем, — велел Еремей, скинувши мешок. Из него достал пару лопаток, одну протянул Метельке, а вторую себе оставил. — А ты гляди по сторонам… эта трава зовётся ручейница. Так-то по-науке если, то иначе, но в народе ручейница, потому что растёт обычно по берегам ручейков. Корни у ней неглубокие, но в них, если пощупать, будто кругляши такие, вроде орешков. Их алхимики весьма ценят. Да и сама трава полезная в лекарском деле.

— А говорят, что яды только… — не удержался я.

Кустики травы Еремей аккуратно укладывал в сумку.

— Так ведь всё-то может быть и лекарством, и отравой. Не веришь мне — у княгинюшки спроси, — хмыкнул Еремей. Работал он быстро и ловко, как-то так втыкая лопатку, что от легчайшего нажатия вываливался и кусок сизой земли, и корни, в которых будто драгоценные камни запутались.

Зеленые.

Точно изумруды.

Я пригляделся, а потом интереса ради передал и тени приказ. Та, отвлекшись от воды, застыла, будто раздумывая, а после ухнула в ручей с головою, чтобы спустя мгновенье вынырнуть с сеткой, в которой запуталось множество этих вот зеленых камушков.

— Еремей… — я отступил к ручью и, захватив сетку, потянул. — А это то же самое? Или нет?

— Это поручейник, — Еремей подошёл и перехватил ношу. Сетка была тяжёлою, то ли от воды, то ли потому, что сама протягивалась туда, вглубь ручья. — Это… это хорошо. Только ты руки побереги. Надо будет перчатки справить, а то порезаться тут легче лёгкого. Так, ручей метить не будем, а то больно жирно станет.

Он одним движением ножа обрезал бороду то ли корней, то ли водорослей.

— Никогда не бери больше, чем утащить можешь. А лучше вполовину меньше, потому как многих жадность сгубила.

Еремей оглядывался.

А лес был. Вон, за ручьём. Десяток шагов, может, два. К нынешним расстояниям я ещё не приспособился, но чуял, что близко. И азарт требовал добраться. Вот прямо сегодня. Времени много не отнимет, но в лесу, чуялось, найти можно больше, чем на берегу.

Я придавил азарт и уточнил:

— Надо возвращаться?

— Надо, — Еремей глянул на меня. На Метельку. Вздохнул. — Твоя тварь может чего мелкого принести?

— Тварь? — Метелька оглянулся, но только это и успел.

— Ты, — рука Еремея легла на Метелькину шею и сжала его. — Ты решай, с нами или как… если с нами, то кивни. Но назад дороги не будет. Узнаю, что Мозырю или ещё кому наушничаешь…

— Я… я… с вами…

— Вот и славно, — рука разжалась, но не сразу. — А теперь повторяй… я… как там тебя?

— М-метелька…

— Раб божий Метелька душой своей бессмертною клянусь служить сыну Моры…

— Я⁈

— Ты, — спокойно ответил Еремей. И я понял, что если Метелька откажется, то Еремей просто свернёт ему шею. Вот так… возьмёт и свернёт. А потом скажет, что произошёл несчастный случай.

На этой стороне наверняка часто происходят несчастные случаи.

— Я, раб божий Метелька, — кажется, Метелька это тоже понял, губы облизнул и заговорил спешно так, — сын Фёдора, душой своей бессмертною клянусь служить с-сыну М-моры…

— Савелию от крови рода Громовых…

Метелька послушно повторил.

А я…

Я стоял и слушал.

И думал, что это вот… что оно, наверное, надо так. Правильно. Что просто честного слова будет мало, что…

— А ты принимаешь клятву? — обратился ко мне Еремей.

— Принимаю…

— Обязуешься защищать своего слугу?

— Обязуюсь.

— И нести ответственность за слова его и за деяния?

— Понесу…

— Словом и силой?

— Словом и силой…

И стоило сказать, и я ощутил, как сжимается вокруг меня воздух, точно желая раздавить, и потом расступается, обнимает.

Слово сказано.

Слово принято.

И вначале только оно и было, слово. Или это уже из другой мифологии?

— Вот и ладно. Кровью сейчас обменяетесь ещё, только аккуратно и быстро, а то ж учуют, — Еремей спокойно отпустил Метельку и даже по плечу похлопал легонько. — А ты не реви. Жизнь… такая. Сложная.

Охренеть объяснение.

Причём охреневаю в первую очередь я сам.

— Руку, — Еремей протянул ко мне свою лапищу, во второй тонким намёком на то, что будет, лежал нож. — И ты тоже. Не боись, пальцев не отчекрыжу. И не гляди на меня волком. Надо так. Его, может, тронуть и не рискнут пока.

Пока. Хорошая оговорочка.

— А вот ты никто и звать тебя никак, так что это тебе в первую очередь защита. Скажешь, что он слугой тебя взял. По старому обряду.

Это Еремей говорил уже не только Метельке.

— И теперь, если вдруг кто с вопросами начнёт крутить, сразу говори, что, мол, слугой пошёл по обряду, что душу в залог оставил, а потому ничего-то против хозяина ни сделать, ни сказать, ни даже подумать не можешь. Ясно?

Метелька шмыгнул носом, но не разревелся.

— А… это… ну…

— Погоди, скоро сам поймёшь, — Еремей кривовато усмехнулся. — Сейчас я пальцы проколю. И быстренько друг у дружки кровь слижете. Только быстро. Не приведи… вышняя сила хоть капле упасть.

А ведь он Бога не упомянул нарочно, вон, запнулся перед этою обтекаемой «Вышней силой».

— Готовы?

Нет.

Он бы хоть руки эти помыть дал, не говоря уже о дезинфекции. А про болезни, которые с кровью передаются, и вовсе думать неохота. Но остриё клинка пробило указательный палец мой, а затем и Метельки.

— Ну? — рявкнул Еремей.

И Метелькина дрожащая рука потянулась ко мне. А моя — к нему. Я слизал красную каплю, такую яркую здесь, куда там камням драгоценным. А прикосновение Метелькиных губ не ощутил. Зато стало вдруг тепло. И…

— На, — Еремей протянул обрывок какой-то тряпки. — Прижми. И перчатку сверху. Мою. Кулак сожмёшь, глядишь, и не свалится. Извините, ребятки, я думал, будет время вас подготовить, но раз эта погань тут, то времени не осталось.

Мне было жарко.

Жарко-жарко. До того, что хотелось содрать не только одежду, которая вдруг показалась совершенно лишней, но и кожу. И ещё стало весело. Так, что я расхохотался. Правда, в пляс пуститься не успел, хотя очень тянуло, потому что неестественная весёлость сменилась такой же неестественною тоскою. Она накатывала волна за волной, поднимаясь откуда-то из глубин души.

Подломились колени.

Силы ушли.

Я вдруг понял, что воздух давит на грудь. И от тяжести его трещат рёбра.

— Стоять! — Еремей вцепился за шкирку. — Что за… ты… не вздумай подохнуть!

Я не собираюсь.

Просто…

Сил нет.

Совсем.

Их даже меньше, чем там, в моём мире… где небо синее, куда синее нынешнего. И трава зеленее. Даже этой вот, снова цветной. Где палата-люкс и собственный доктор с выводком медсестёр. Где я богат и успешен.

И обречён.

Но даже там, подобравшись к порогу, я был более живым, чем сейчас.

Надо…

Громов, надо собраться, мать твою… надо… встать. Вцепиться вот в жёсткую Еремееву шинель. Потому что… почему?

Потому.

Просто… сколько раз уже было, когда казалось, что всё, конец. А оно не конец. Выбирался. Зубы стиснуть. И тело вялое? Преодолеется… интересно, это место, клятва или просто Метелька какою-то местною заразой болен? Потом подумаю. А теперь пальцы стиснуть… кто бы знал, до чего это тяжело, почти невозможно. Но справляюсь.

— Нет, — Еремей тянет меня наверх, но надо иначе. Откуда я знаю? Знаю и всё. Надо самому. Жить самому. Потому что никто, кроме меня, мою жизнь и не проживёт. И я, цепляясь за ткань, сминая её, ощущая, как трещит она под пальцами, карабкаюсь. Встаю на ноги, а по ощущениям — будто на вершину горы заполз. Но встаю. И тяжесть откатывает так же, волною.

И возвращается способность дышать.

Я прям ощущаю, как расходятся рёбра, гудят натянутые мышцы, того и гляди треснут. И кожа вот трещит. Она сухая, как старый пергамент. И там, внутри, друг за другом лопаются пузырьки альвеол.

— Надо… назад…

В груди клокочет. Но кашлять нельзя. Если там и вправду что лопнуло, то кашлять буду кровью, а это… твари.

Моя личная выбирается из воды, вытащив что-то длинное и похожее на змею. Существо ещё живо, оно слабо подёргивается, и тень прижимает его лапой. А ещё глядит на меня. И в глазах её мне видится беспокойство. А потом она вдруг одним движением клюва разрезает змеевидную тварь надвое, подхватывает кусок и, подскочивши, суёт его…

— Что за… — Метелька шарахается с матом и пытается перекреститься, но Еремей бьёт его по руке.

— Не тут. Это…

— Н-наша… — говорю, протягивая дрожащую руку, в которую тень суёт кусок… на ощупь это похоже на влажную вату. А ещё тень поднимется на задние лапы, упираясь передними мне в грудь, и стрекочет и перебирает этими передними когтистыми лапами быстро-мелко, аккурат, как кот. И даже в глаза заглядывает.

— С-спасибо…

Я поднимаю руку. Тварь не шевелится… только по ладони стекает чёрное, вязкое. Кровь? Наверное. Слизываю. Главное, Еремей не пытается остановить.

— Я сейчас блевану, — бормочет Метелька.

— Только попробуй. Сожрать заставлю. С травою вместе, — голос Еремея спокоен, но я ощущаю напряжение. Будто он ждёт… тоже ждёт.

Чего?

Буду ли я жрать тень? Эту вот, кусок которой мне любезно поднесли. Буду. Может, оно и не слишком… эстетично или как там принято говорить? Главное, что кровь у неё сладкая. Вот один в один сироп сахарный, даже с лёгким привкусом карамели.

И я, решившись, впиваюсь зубами в длинный хвост или что там это… плоть сминается. Точно сахар. Сахарная вата, мать вашу… просто чёрная. Жую. И сглатываю приторно-сладкую слюну. И пытаюсь как-то вот объяснить происходящее, чтоб с точки зрения науки.

Чтоб… логика хоть какая-то.

Хоть какая-то логика быть должна? Допустим… допустим изменённое мое сознание, пребывая в полнейшем охреневании от творящегося, пытается не дать мне окончательно свихнуться, вот и рисует благостную картинку сахарных монстров. Заодно и меня не вывернет.

И…

Тварь я доел.

И вынужден был признать, что сил прибавилось. Прилично так прибавилось. В лёгких ещё что-то да булькало, но дышал я уже спокойно. Сердце тоже выровняло ритм. Слегка кружилась голова. И от сладости сводило зубы.

— Спасибо, — сказал я и почесал тень за ухом, ну, там, где по прикидкам должны были быть уши. — Ты хорошо помогла.

До меня донеслось эхо радости.

И тень, подпрыгнув, подхватила кусок твари.

— Нет… я наелся. Боюсь, что не влезет…

— А… мне надо? — поинтересовался Метелька.

— Нет, — Еремей покачал головой. — Для людей обычных это отрава.

— А для него?

— А для охотника… охотники другие. Помереть не помер, даже ожил будто бы. Стало быть, не отрава. Но пора возвращаться, а то долго мы тут. Ты скажи своей, чтоб дожрала. И пусть идёт вперёд. Там, в стороне вешку кинем. Дойдёшь?

— Теперь да. Как понимаю, рассказывать… не стоит?

— Верно. Люблю сообразительных. Так, Метелька, сейчас ещё травы возьмём… тварюка твоя может вытащить?

Тень, с моего разрешения сожравшая остатки то ли змеи, то ли угря, свистнула. И радостно нырнула в воду, чтобы вытащить очередной ком то ли сети, то ли корней. Камни и тут имелись. Еремей споро и деловито упаковал их в ещё одну сумку, которую повесил на плечи Метельке.

— А ему? — Метелька в ношу вцепился. — Больше же ж будет.

— Он пусть себя до полыньи донесёт, — проворчал Еремей.

Так и пошли.

По веревке вернулись к последней вешке, Еремеем поставленной. И он, оглядевшись, взял чуть в сторону. Отойдя на десяток шагов, вогнал последний костыль, рядом воткнул какую-то палку, на которую намотал остатки верёвки, и мы отправились обратно.

С каждым пройденным шагом мне становилось легче.

Нет, тоска ещё была. И чувство, что меня заперли в чужом мёртвом теле, тоже… и в целом такое, странное ощущение, когда с одной стороны тянет лечь и сдохнуть, а с другой врождённое упрямство не позволяет. Но отпускало.

Я чувствовал тепло внутри.

И даже жар.

И голова гудела, как с похмелья. Но главное, что я куда более ясно и чётко видел мир вокруг себя. Даже не совсем видел. Я… ощущал?

Осознавал?

Вот трава и корни её, уходящие куда-то вглубь. Мелкие твари, что копошатся в этих корнях, привлекая тварей иных, чуть более опасных. А те в свою очередь становятся добычей Тени. И она скачет диким котом меж купин, ловит то одну, то другую. Иногда получается. И тогда Тень замирает, застывает с тварью, глядя на меня — не поделиться бы?

Я качаю головой.

И Тень, раскрывши клюв, заглатывает добычу.

Я чуял небо.

Несколько слоёв. И один над другим, как купол. А в них прячутся иные тени… и мы уже привлекли их внимание.

— Поторопиться надо бы, — говорю Еремею, сам ускоряя шаг.

— Что?

— В небе… тени… небольшие. Кажется.

Я не уверен, потому что то, что мне видится махонькой точкой, вполне может оказаться приличных размеров тварью. Главное, переходим на бег. Тварь пока одна. Но вот она заложила круг. И другой.

Третий.

С каждым опускаясь ниже и ниже.

И я знаю, что это привлечёт внимание иных. Что тени следят друг за другом, как падальщики. Но мы успеем. Вешки мелькают одна за другой.

А ещё я чую лес, густой и непроглядный. Он воспринимается пока единой стеной, но если приблизиться…

Последний слой небес лопается, выпустив крылатую тварь. И моя Тень подпрыгивает, норовя достать. Только тварь слишком высоко.

— Там, — я указываю рукой, и Метелька снова охает и почти выпускает сумку… Еремей разворачивается, и местную тишину разбивает звук выстрела.

Мимо.

Но тварь всполошенно бьёт крыльями, поднимаясь выше. А нас ослепляет свет. Яркий. Белый. Он причиняет такую боль, что я снова слепну и, зацепившись за кочку, падаю. Я лечу носом в сизую траву, понимая, что ничего-то не успею сделать.

И Тень с визгом бросается навстречу.

— Возвращаются…

Доносится крик.

А трава оказывается мягкой, что перина. И я не успеваю этому порадоваться, только впускаю тень в себя и перекатываюсь на бок. Тень подчиняется с радостью. Свет ей неприятен. А меня поднимают за шиворот.

— Не расшибся? — в голосе Еремея слышится забота.

— Н-нормально. Просто… свет.

— Погодь, — он вытаскивает из кармана что-то. — Сейчас…

Грязная тряпка пахнет бензином и маслом, и табаком, и ещё чем-то, но она защищает мои глаза от этого беспощадного света.

— Возьми его за руку…

Метелькины пальцы впиваются в запястье, а с другой стороны меня держит Еремей. Так и добираемся. Людей возле полыньи много. Я слышу их голоса, ощущаю движение. И запахов много. иных, чуждых и раздражающих.

— Чего палил? — интересуется Сургат лениво.

— Врановик, — Еремей ответил спокойно. — Прошли на сотню шагов. До леса всего ничего осталось.

— Так и дотянули бы…

— Если такой умный, то иди сам и тяни.

— А в сумках что?

— Не твоего ума дело.

— Может, и не моего… но Мозырь не обрадуется, узнав, что ты, Еремейка, крысой заделался…

— А в зубы?

Метелька прячется за меня, но руки не отпускает.

— Так… правду же. На правду не обижаются.

— Правду… так по правде, Сургатушка, кто путь торит, тому и первая добыча. Если завидно, то иди вон, дорога чистая, тяни и бери, чего сумеешь… а мы пошли. Или еще чего сказать хочешь?

Сказать, верно, он и хотел.

Но смолчал.

На этой стороне жарко.

Надо же. Там я не ощущал холода. Напротив, вполне себе комфортно было, а шагнул сквозь полынью и… словно в парилку попал, причём с морозу. Жар окутал, обнял и пробрался с паром внутрь. Рядом закашлялся, согнувшись пополам, Метелька. И Еремей, взявши нас обоих за шиворот, просто отставил в стороночку.

Главное, возражать и возмущаться сил не осталось.

Да и… вообще сил не осталось.

— Не надо людям заминать, — сказал Еремей спокойно. — У них вон, работа пошла.

Что-то громыхало. Слышались голоса и рокот то ли мотора, то ли машины какой-то.

— На от, — в скрюченные мои пальцы Еремей вложил флягу. — Сделай маленький глоток. Потом ещё один.

— А мне?

— А ты от такого помрёшь. Тебе вот чайку сейчас. Сладкого?

— Ага… и булку бы.

— И булка будет. С калачом.

Я почувствовал, как на макушку легла тяжёлая ладонь. И не только на мою.

— Молодцы, — похвала Еремея была очень даже приятна. Настолько, что я вновь ощутил себя мальчишкою, тем, ранешним, ещё не очерствевшим, ещё желавшим кому-то доказать, что он достоин похвалы.

И в горле запершило.

И… я подавил это детское глупое чувство. Что за мать вашу-то?

А напиток знакомо пах травами.

— Ты потому откровенничаешь?

Если уж пошёл такой разговор, то стоит спросить напрямую. Еремей не тот человек, который будет в игры играть.

— Потому. Чем больше знаешь, тем больше шансов, что даже если меня не станет, то выберетесь.

Врёт.

И знает, что без него не выберемся. И я вот знаю. И Метелька.

— А если я его вальну? — Метелька сжимает кулаки. — Подойду и…

— Так он тебя и подпустил. Да и не обманывайся. Тебе до него далёко. Он хороший боец. Дурной, но хороший, — Еремей ерошит волосы Метельки. — Так что не думай даже.

— А из револьверу? У тебя ж есть револьвер⁈

Подзатыльник обрывает пламенную речь.

— Дурак и с револьвером дураком останется. Только с револьвером, — высказался Еремей преглубокомысленно. — А на твоем лбу написано, что ты ещё тот дурень.

Метелька обиделся.

— Ешь вон и слушай. А то я уже и так притомился говорить… Сургат, хоть и дерьмо склизкое, но в ближайшие дни ему крепко не до вас будет. Неспроста он прикрывается распоряжением Мозыря, говорит, что отъехал тот. А что Мозырь мне за вами приглядывать поручил, это все знают. Как и что у него на тебя, Савка, планы были.

Поэтому нам и позволено было уйти.

Начни Сургат конфликт, то и Еремей бы не удержался. А он, сколь понимаю, авторитет у местных имеет немалый. И ещё вопрос, чем бы прямая стычка завершилась. Да, убивать Сургата Еремею нельзя, как и ему Еремея, но… это Еремею. А там людей хватит. И многим, полагаю, Сургат давно поперёк горла стоит. А высокий покровитель, где бы он ни был, в бандитских разборках мараться не станет.

Дерьмо.

Нет, ну вот мир другой, а дерьмо всё то же. И главное, что случалось мне бывать в разных ролях. И шестёркою, которая дальше своего носа ни хрена не видит, и рукою Матвея, и тем, кто место чужое занял. И уже на вершине, играя в цивилизованного бизнесмена, достойного члена общества и человека, прикрывал я младших партнёров, которые решали дела не совсем цивилизованными методами. А о достоинствах имели свои собственные представления.

— Пара дней у нас есть, — делаю свой собственный вывод.

Пока Сургат выдвинет своих людишек на ключевые посты. Пока уберет тех, кто предан Мозырю или свою собственную игру затеять готов. Пока с деньгами разберется, долгами и должниками, и в целом хозяйством, которое, пусть и теневое, но внимания требует немалого.

— Именно, — Еремей подтверждает мою мысль.

— Можно уехать сейчас. Просто взять и… — я поглядел на машину. — Деньги какие-никакие имеются… и вон эта дрянь, из полыньи, её ведь тоже продать можно.

— Продал, — Еремей усмехнулся криво. — Деньги-то есть, да без бумаг далеко не уедешь. На поезд билету и ту не продадут. Ладно, вы… моя рожа что городовых, что дворников так и манит. Тут-то ещё знают Еремея, а где в ином месте мигом в каталажку сунут до выяснения.

Так себе перспектива.

— На машине если, то тоже до первого поста. Если ещё доедем. Сургат, говорю же ж, не дурак. Иначе попробуем. Мозырь в городе не один такой. Не скажу, что среди этого сброда любовь царит со взаимопониманием, скорее уж не упустят они случая чужого куска к себе прирезать. Да и Сургата многие тихо ненавидят.

А потому вполне можно сделать так, что проблем Сургату прибавится. Убить, может, и не убьют, но нервы попортить смогут. Заодно уж займут на некоторое время.

— Вы же пока в приюте посидите.

— А не сунется?

Как-то слабой защитой приют выглядел.

— Напрямки-то нет… приют под крылом Синода, а их злить — себе дороже. Была история… старая уже… дом призрения одного дурака заинтересовал очень. Выкупить хотел. А когда не продали, то и подпалил. Много народу погибло при пожаре. А после пожара, когда Синод прислал пару дознавателей и исповедника одного, столько же ушло, кто на виселицу, кто на каторгу. Нет, напролом не полезут, тем паче знаючи, что вы там и сидите себе тихонько. Евдокию я предупрежу. Приглядит. Не вовремя Мозырь ушёл, ох не вовремя… а говорили ж ему.

Еремей осёкся и головой покачал.

— Я тоже дурак. Надо было кончать Сургата. Раньше ещё. Пусть не самому, да… способ найти можно, было бы желание.

А желания не было.

Он ведь знал, что умирает. И как-то не особо противился. Наверняка мог бы отыскать, если не целителя, то хоть кого-то… должны быть способы. Лекарства. Что-то иное, ведь люди с миром нави давно взаимодействуют, и если научились полыньи разрабатывать, то и способы лечения придумали бы. А он вот… смирился? Или даже обрадовался?

Еремей из таких, которым цель нужна. Или хотя бы понимание, что живут они правильно. А у него ни цели, ни понимания, но одно лишь чувство вины, которое оправдательным приговором не заткнёшь.

И в Савке он не Савку видит, а шанс… искупить эту вину?

Переиграть всё снова?

Я хреновый психолог, но тут глубоких познаний и не надо, чтобы понять.

— В общем… будем так разбираться. Теперь по остальному… — взгляд его тяжёлый уставился на Метельку, который так и застыл с эклером в одной руке и надкушенной корзиночкой в другой. В чём-то его понимаю. Здешние пирожные — это нечто. То ли не ел их Савка давно, то ли они тут безо всяких улучшителей чистым натурпродуктом, но вкусно.

Просто умопомрачительно вкусно.

— Во времена давние всё было чутка иначе. Охотники на ту сторону хаживали, конечно, но не так, как ныне. Простой люд вовсе не совался. Обычному человеку там пары часов хватало, чтоб высосала его изнанка вусмерть. Потому и не лезли. Теперь-то поменялось. Теперь и день человек провести может, и два. Болеть станет, чахнуть, но продержится. Те же проходчики посменно служат, шесть часов там, а затем дня два-три передышки.

Люди стали приспосабливаться?

Интересно.

— Но тогда-то Охотники мир нави изучали. А заодно уж приносили всякое-разное. Только одному много не притащить. Дед сказывал, что обряд этот Охотникам сама… она подсказала. Что, мол, ежели взять человека под опеку, ежели с ним каплею силы поделиться и крови, то и навь такого человека отторгать не станет.

Слушаем уже вдвоём и превнимательно.

— Так-то и вышла клятва. Дед её родовою звал. И сказывал, что тот, с кем делили кровь, становился своим, родовичем. Само собою из числа молодших, меньшаком, но всё же. Со временем связь только крепчала. Чем больше силы было у Охотника, тем сильнее и его меньшой становился.

— Я… тоже буду охотником? — восторга в Метелькиных глазах не было.

От совсем.

Ну да, пожалуй, навь и твари способствуют установлению реального взгляда на мир и подвиги.

— Не совсем. После уж и повелось, что прижились подле родов Охотничьих иные, малые.

— Вроде твоего?

— Вроде моего. А далее уж из поколения в поколение повелось, чтоб сын по отцовым следам и заветам шёл. В конце вовсе едва ль не с младенческих лет растили вместе, Охотника и того, кто его меньшаком станет.

Взгляд Еремеев остекленел, а кулак его сжался так, будто он желал раздавить кого.

— Ну и кровь крепла из поколения в поколение… и так, что мне вон тоже кой-чего досталось.

Вроде умения видеть в тумане и чуять тени в реальном мире.

Думаю, что не только это.

— Говоря по правде, не уверен, что вышло хоть что-то, — признался Еремей.

— Вышло, — заверяю его. — Что-то да вышло… значит, теперь он может хаживать на ту сторону?

— Может. И будет спину твою прикрывать. И тут, и там… чую, теперь тут едва ли не опасней, чем там. И предать не предаст. И обмануть не обманет. Даже если очень захочет. И ты-то тоже не сможешь.

Я и не собирался.

Гляжу на Метельку, а тот на меня. Ну да… странное ощущение, такое вот… непривычное. Я ж только теперь понял, что чувствую его присутствие. Даже если глаза закрыть, точно знаю, что вот он, рядом.

Родной?

Твою ж…

— Теперь не слышал, чтоб кто так делал, — продолжает Еремей.

— Почему?

— А потому что у нынешних охотников силы и на себя порой не хватает, не то, чтоб делиться. Но и не в том беда. Ты теперь за него перед нею отвечаешь. И за им сотворённое в том числе с тебя спросится.

Ответственность, мать вашу…

То есть, если Метелька спалит тёткин дом, как планировал, то виноватым я буду? Нет… вот… подарочек. С подвохом.

— Ладно, после разберётесь. Но теперь, даже если кто его пытать примется, то ничего не выпытает. Клятва замком на губах станет.

Метельку эта новость тоже обрадовала. Прям по лицу вижу. Радость и готовность немалую Еремея благодарить за подарочек.

— Вдвоём у вас шансов больше, — Еремей тоже видит и усмехается, правда, криво.

— А… почему не ты? — Метелька даже эклер не кусает. — Ты ж знаешь, что да как… и вообще… и там был… и сильный. А я? Я… я боюсь!

— Дурак, кто не боится, — Еремей подвинул коробку, в которой ещё оставались пирожные. — Ешь. Я старый уже. А такую клятву один раз принести, да и один раз принять можно.

Логично.

Иначе набирали бы охотники себе дружины волшебные и шли бы завоёвывать мертвые пространства иного мира.

— А сколько тебе лет? — Метелька не унимается.

— Пятьдесят семь.

Вот… честно, сам офигеваю, потому как не вяжется. Вот не вяжется и всё тут. Я думал, лет сорок… а он уже пенсионер почти.

— Сколько⁈ — Метелькино удивление таково, что он роняет эклер. И тут же, матерясь, спешно подхватывает, сдувает незримые пылинки и, пока не случилось какой иной беды, отправляет в рот.

Я же прикидываю… так и выходит. Вряд ли ему было восемнадцать, когда он на государеву службу пошёл. Это ж тоже место особое, туда без опыта и заслуг не берут. И служил он там хоть сколько-то.

Потом брата Евдокии Путятичны растил, а это дело не одного года.

— И стареем мы, клятвою связанные, медленней. Мир нави он силы не только брать, но и давать способный, тем, кто к нему привычный. Мой дед вон в девяносто жену молодую взял. И еще двоих детей с ней прижил… а так-то сыновей у него десятеро было, — Еремей откровенно смеется. — Почти все и выжили.

А по нынешним временам это серьёзная заявка.

— Но отец уж послабже вышел. Про меня и говорить нечего. Связь разорвалась. Хорошо, если лет десять ещё протяну, да так, чтоб не обузою. Аккурат вас, балбесов, выучить, если так-то…

Киваем оба.

И учиться будем. А ещё спасибо надо бы сказать, небесам ли или той, кого тут опасаются по имени называть, но теперь у меня появился учитель. И видят боги всех миров сразу, этого шанса я не упущу.

— Если я не вернусь, уходите. Погодите денёчка два-три, а там уходите.

— Куда? — задаю вопрос, который, пожалуй, сильнее прочих волнует. — И как?

— Тут… сложно. Куда — понятно. Тебе надобно к Громовым пробиваться. Не те у них времена, чтоб талантами раскидываться. А вот как… тут уже сложнее. Можно через Евдокию Путятичну. Попросить, чтоб сопроводила там… не должна отказать.

— Но может?

— Тут своё… человек-то она хороший, честный, но вот… до сих пор наивный. Да и знакомства её весьма сомнительны.

— Ты про листовки? — спрашиваю.

— Какие листовки? — Метелька задаёт вопрос и переводит взгляд с меня на Еремея и обратно, чтобы шёпотом уточнить: — Те самые? Народные?

— Не читал, но… слыхал, как она Фёдором обсуждала, — признаюсь. — Когда болел… думали, что я не слышу. Хранит она.

— Те самые, — Еремей вносит ясность. — Листовки — это полбеды… потому синодники и не мешаются. Может, даже свой интерес имеют.

Какой интерес у церкви в делах революционных быть может?

Хотя… чего это я.

Революция — это тоже и бизнес, и политика, а значит и те, и другие интересы в нём будут, а ещё третьи да четвертые, мне пока не ясные.

— Думаешь, что она нас сдаст?

— Синоду — нет. Бандитам и подавно. А вот если решит, что талант такой можно на службу народу поставить по-за ради общественной справедливости, то может и не удержаться. Убивать не станет. Вывезет. Спрячет где-нибудь среди друзей, — это слово Еремей выделил так, что стало ясно, что речь идёт вовсе не о приятелях душевных. — Ну а дальше совсем иные люди с тобою договариваться станут. А договариваться они умеют, как и головы дурить. Нет, вариант не самый худший, и ежели прижмёт, то не думай даже, соглашайся. Сперва выжить надобно, а после уж и решать, то ли за своё благо страдать, то ли за общественное.

И вот тут я с Еремеем был всецело согласен.

— А Синод? — уточняю. — Если вот Михаила Ивановича найти. Мне он показался человеком порядочным… в какой-то мере.

— Вот, Метелька, гляди, как настоящие аристократы разговаривают. Никогда сволочь сволочью прямо не назовут, но скажут, что, мол, порядочный в какой-то мере, — Еремей хохотнул. — Нет, так-то можно… Синодники тоже помогут. Приют дадут… учиться тоже научат.

— Так, может… — встрепенулся Метелька. — Чего плохого?

— Плохого…

— За помощь втрое спросят? — предположения у меня имелись, их и озвучил.

— Если бы только… втрое и впятеро — оно цена подъёмная, поверь. Вот только Синодники давно уже на Запад глядят, что бы там Михаил Иванович ни говорил. Да и ему не всё известно. Синод — это не про святость. Люди там разные бывают… Михаил Иванович далеко не из числа худших. Напротив. Он из тех, кто за дело радеет…

Но таких везде меньшинство.

— А там, где повыше, там иные ветра… в Европе ихняя церковь куда большую силу имеет. Давно уж подмяла под себя Охотников, да и мажеских орденов держит с дюжину, если не более…

И это местным иерархам не даёт покоя.

— А наши от царя-батюшки зависят. И не от него одного…

— Но мы тут при чём?

— При том, что давно уж слухи ходят, что Синод не просто так любовью большою к сиротам проникся, и не токмо волею царя-батюшки приютам покровительствует, но из собственной выгоды немалой. Что ищет он средь сирот тех, в ком искра дара имеется. И забирает, чтоб воспитать не просто магов, но верных Синоду телом и душою… а на то у него свои способы имеются. Те же Исповедники, если так-то, не только душу наизнанку вывернуть могут, но и подправить в ней чего-нибудь. Аль в голове, чтоб в этой голове мысли правильные водились, а неправильные стороночкою обходили. пПэтому их боятся, а не по-за тайн, которые они вытянут.

Еремей ненадолго замолчал, потом выдохнул и продолжил.

— Встречал я одного… человека… из числа серых.

— А это кто?

— А это те, кто вроде как в послушничестве пребывают, в каком-нибудь дальнем да малоизвестном монастыре, навроде обители Савелия Блаженного на Сахалине. Слыхал?

Метелька замотал головой. И я с ним.

— И правильно. О ней мало кто слыхал. Так вот случалось мне встретить послушника аккурат из той обители. Славный юноша. Светлый и добрый. Понимающий. И улыбка у него ясная-ясная… нечеловеческая. И мысли лишь о служении людям. Ну и Синоду. Точнее Синоду, а после уж людям, ибо люди неразумны и зачастую не ведают, чего творят. А в Синоде через одного мудрецы сидят. И главное, ни малейших в том сомнений… нет, с ним заговаривали, но он будто не слышал, чего говорят.

Вот теперь мне и вправду стало страшно.

Революционеры? Ладно, хрен с ним… жить захочешь, и в революцию ударишься. Там, конечно, будут использовать, во народное ли благо, в их собственное, но вполне понятным образом. В мозги не полезут, не потому, что совестливые, а потому, что специалистов таких, которые способны в этих мозгах покопаться, не так и много, думаю.

Не те у революционеров ресурсы человеческие.

А вот Синод — это совсем иной масштаб организации. И опыт исторический. И наработки, потому как верю я Еремею, что вовсе не о душах в синодных верхах пекуться.

— И появился этот юноша не сам собою, — продолжил Еремей. — А вроде как наглядною этой… когда показывают…

— Демонстрацией?

— Во-во… этою самой… слухи тогда ходили, что вроде как найден способ верный людей заблудших на путь истинный возвращать. Там, террористов всяких-разных, разбойников и прочиих. Но что-то да не заладилось. То ли долго, то ли дорого, то ли не на всех эта метода действует. То ли государь не проникся… но думаю, что дорого или долго. Вешать, оно всяко проще.

Сложно спорить.

Но если так, то… методы перевоспитания имеются. Сработают ли они на нас с Савкою? Или Мора защитит? Или…

— Так что, други мои славныя, — руки Еремея легли на макушки. — К синодникам вам соваться не след, разве уж совсем край придёт и дальше только могила.

Вот честно, с такой перспективой будущего, даже могила кажется вполне приемлемым вариантом.

— К революционерам нельзя, к синодникам нельзя, — Метелька загибал пальцы. — И чего останется?

— Чего? Руки в ноги останется и на сам. Или не сбегал никогда?

— Ну… так-то…

— Из города выбраться вам двоим будет просто, главное, одёжу сменить. Там, рядом с приютом, старые дома, в них схованку и сделаю. На вокзал не суньтесь, без документов даже на четвертый класс билета не продадут. Тут. А вот на нижней какой станции, которая вёрст через пару, можно будет и пробраться, сунувши кондуктору монетку. Соврёте, что к тятьке едете, что ушёл на заработки в приграничье и вы к нему. Или ещё чего. Ты, лопоухий, сообразишь. Ехать вам надо будет в Северо-Западный край, там, за Городней, аккурат и начинаются земли Громовых. Старую одежонку где на берегу кинете. Авось и поверят… но всё одно стерегитесь.

Говорил он это спокойно, будто о деле обычном, решённом даже.

Только…

— Шансов мало? — спрашиваю, хотя и сам знаю ответ.

— Мало, — Еремей снова не стал лгать. — Но вдвоём да с тварью, глядишь, и выйдет чего. Да и я помирать не собираюсь так-то…

Ну да.

Только ни хрена спокойнее не стало.

Зорька хлопотала на кухне.

Причём ощущение у меня сложилось, что хлопоты эти, нынешние, затеяны исключительно из желания поглядеть, исполнит ли Еремей своё слово.

— А… — она обернулась, руки в боки упёршись. — Явилися!

— Вот, привёл…

Зорькины тоненькие брови сошлись над переносицей, а губа некрасиво оттопырилась.

— Уж прости, красавица, — произнёс Еремей вкрадчивым тоном, от которого у меня по спине мурашки побежали. — Не случалось мне прежде так вот… простоволоситься. Прими в извинение…

И протянул ей коробочку из кондитерской.

Коробочка нарядная, в тончайшую бумагу завёрнута, а сверху бант пышный увязан. Когда только успел? Хотя, когда мы в отключке были, тогда и успел.

Зорька прям замерла:

— Это… это мне? — пухлые руки её к груди прижались.

— Кому ж ещё…

— Я так-то… ну… как-то оно… не привыкши мы…

Но коробочку взяла.

— Садитеся вон, — махнула она на нас грязным кухонным полотенцем. — Куда-нибудь. Голодные?

— Очень, — соврал я. И Метелька, живо сообразивши, откуда ветер дует, закивал:

— Прям страсть до чего! Ажно кишки к хребту прилипли!

Мы чинно уселись за стол, на котором появились две миски с холодною, слипшеюся от жира гречневою кашей.

— Картошка-то где? — поинтересовался Еремей. — А то ж пока эти управятся. Давай сам подсоблю, раз вина моя.

— Да не надо, нашлося кому подсобить… где ж вы были-то? И вы садитеся, Еремей Анисимович, небось, проголодались.

— Я-то не особо. Я привычный…

— Ох, это ж не правильно-то…

Зорька закружила, захлопотала. И Метелька, толкнув меня под бок локтем, скорчил рожу. Я легонько качнул головой. Вовсе не в симпатиях дело.

В ином.

Думай…

Но думалось вяло. Холодную осклизлую кашу я заглатывал, не жуя, и комки её проваливались в желудок, который вроде недавно был полон, а теперь снова опустел и так, что от голода аж слюну погнало. Это отходняк с той стороны?

Или иное что?

И усталость. Глаза прямо слипаются… главное, вроде стараюсь, держусь, а они всё одно…

— Ох ты ж, боже ж мой! — раздалось над головою и я встрепенулся. — Совсем вы, Еремей Анисимович, их заморили…

— Так… учёба воинская — дело такое… сейчас вон спать отправлю. До классов доберемся…

Зорька замахала руками.

— Не надо, — сказала. — Там уже все поснувшие, да и беспокойные. Сегодня вон пятерых новеньких привезли, так что тоже пока обживутся, обустроятся, привыкнут к нашим порядкам. Пусть от тут при кухне и ложатся. Я скажу, чтоб утречком их не беспокоили…

Надо же, какая вдруг забота.

— Тут вона, рядом, закуточек есть. И топчанчик поставили. Я сама, случается, как припозднюсь до города вертаться, то и туточки… а порой и вовсе.

Я поднялся.

Странное оцепенение не проходило, и главное, вроде всё осознаю, всё понимаю, но в сон тянет со страшною силой. И лилиями опять завоняло. Причём запах этот вплетался в общую какофонию ароматов приютской кухни.

Пригорелого.

Прокисшего.

Старого чана с помоями, которые завтра понесут в свинарник. И даже дерьма. Откуда тут лилиям взяться? А они есть.

— Пусть отдохнут, бедолажные, — на голову легла мягкая Зорькина рука и… тень внутри меня встрепенулась. А рука тотчас убралась, правда, оставив этот мерзотный запах. — Я уж позабочуся… вовсе вон скажу Евдокии Путятичне, что мне помогать будут. Чай, не откажет…

— Несомненно, не откажет, — и Еремей кланяется. — Век вам благодарен буду… а то ж мне аккурат отъехать надобно на денёк-другой, а то и поболе. Вот, думал, кому бы поручить, чтоб приглядели. Сами понимаете, ребятишки тут непростые, то одно случается, то другое…

— Я и пригляжу, — с какой-то неестественною готовностью, даже с радостью произнесла Зорька. И рука её вновь коснулась уже не волос, но шеи.

Да ладно…

— Тогда я буду спокоен.

И главное, готов душу свою в залог поставить, что всё-то — и эта радость, и эти прикосновения, и суетливость неожиданное, — не остались не замеченными.

Еремей попрощался.

И вышел.

— Вот тут… тут, мальчики, будет хорошо, — Зорька подталкивала меня в спину, и Метельку тоже, который зевал и вряд ли соображал хоть что-то. — Там и тёпленько, от печки-то тепло идёт… жар костей не ломит… так бабка моя говаривала. А она знала, да… знала распрекрасно… поляжете… топчанчик хороший, вдвоём места хватит.

— А вы как же? — словно спохватился я. — Вы же ж из-за нас не поспите.

— Ой, много ли мне, старой, надо. И так бессоница замаяла, а так вон завтраком займуся. И капусту почистить ещё. Да, да, капусту почистить.

Комантка, куда нас провела Зорька, была невелика. Даже не комнатка, а кладовка старая, из который и не всё-то вынесли, зато впихнули старый топчан, на который накидали кучу тряпья.

— Вона, ложитесь. Спите спокойно, — велела Зорька строгим голосом. И Метелька послушно забрался на эту груду.

Я последовал примеру.

Зорька заботливо укрыла нас драным одеялом, постояла немного, любуясь, а после уж вышла, аккуратно притворив дверь.

Я выпустил тень.

Осторожненько так. И та, очутившись на свободе, крутанулась, вбирая запахи, в числе прочих и тот, раздражающе-лилейный. Тень затрясла башкою, зафыркала и оскалилась.

Стало быть, не ошиблись.

— Метелька, — шикнул я и пихнул в бок своего то ли приятеля, то ли уже кого-то более важного, чем приятель. — Просыпайся. А то пропустишь всё.

— Чего? — он попытался открыть глаза. И я видел, что ему очень хочется проснуться, но не выходит.

— Сейчас нас убивать придут.

— Чего⁈

— Тише ты! — благо, я вовремя успел рот зажать. — Не ори. Зорька — сумеречник.

— Зорька? Ты… больной? Какой из неё сумеречник⁈

— Не я. Еремей. Слушай, а про неё что говорят?

— Что? Блин… голова… как… не помню.

— Давай, старайся. Думаю, это она. Или зелья подлила какого, или наколдовала.

Или ещё чего, что только сумеречники и могут. А ведь что-то они да могут, такого, особого.

Тень нырнула под кровать и оттуда раздалось громкое чавканье. Вот… знать не хочу, чего она там жрёт, потому что буквально шкурой всею ощущаю, что мне этого знать не надо.

Чисто для сохранения душевного спокойствия не надо.

— Давай же… пролупляй глаза.

— Савка… ты… — Метелька всё же сел и головой затряс. А я прямо ощутил, как моя сила тянется к нему. Как… как из полного сосуда в пустой переливается.

И похоже, мы теперь с ним и вправду как два сосуда. Только он — совсем мелкий.

Пока.

Зато сила выбила из него остатки сонливости.

— Зорька… не, ну… она ж добрая. Хотя и ворует, конечно. А кто не ворует? — Метелька потёр глаза. — Все… но она хоть бы совесть в конец не потерявши.

Так себе аргумент, честно говоря.

Тень подобралась к двери, которую явно заперли. Точно. Я слышал, как задвигают с той стороны засов.

— Что о ней говорили?

— Да чего о ней говорить-то? Она ж так тут, при кухне, при хозяйстве… хотя вот… — он задумался. — Как-то один старшак… ну, той весною… тебя ещё тут не было. Вот… он начал Зорьку доводить. Обзывался там… и ещё как-то пихнул в спину. А ему другие сказали, что не надо её трогать, что у ней глаз дурной… а он не послухал.

— И?

— И шею свернул. Вот с забора сверзся и свернул. Точно… тогда шептать стали, что Зорька так-то добрая, но ежели кто обижать начнёт, то и всё.

Тень просочилась то ли сквозь дверь, то ли в щёлку под нею. И крадучись, осторожненько, направилась на кухню.

Зорька и вправду не спала.

Она танцевала.

Мать вашу… она танцевала! Я прям застыл.

— Ты… чего? — Метелька дёрнул за руку.

— Она танцует.

— Зорька? А как ты… та тварь, да? Твоя? Ты, стало быть, примучил? Ну, тень…

— Тихо. Я смотрю… она так странно танцует. Как…

Как ведьма.

Классическая такая, какими бывают ведьмы из сказок. Руки в бока упёрла, будто себя же поддерживая, и кружится, кружится. Юбки подлетают так, что видны толстые ноги, чулками обтянутые. При том Зорька ещё и напевает что-то себе под нос.

Весёленькое.

— А она давно тут?

— Ну… так-то… да… вроде как, — Метелька скребет голову. — Чтоб тебя… точно. Мне ещё один сказывал, что как Евдокия Путятична дела приняла, так всех-то поганою метлой и погнала. Что из старых тут только Антошка остался…

Антон Павлович?

— … и Зорька. Она-то ещё когда кухнею ведала. Евдокия Путятична её чутка поприжала, ну, чтоб воровала не сильно…

А логика Еремея проста и понятна.

Если три жертвы, то тварь старая. Отожравшаяся.

Если старая, то в приюте давно. И скорее всего ещё с тех времён, когда в этом приюте порядка не было… или когда случился прорыв, с которого тварь и выбралась. Возможно? Вполне.

Тогда осталось лишь отделить старых сотрудников.

Проверить.

Антошка?

Антошка наркоман или… или притворяется? Нет, на ту сторону он меня выпихивал вполне без притворства. И наркоту из травы бодяжить бы стал точно. А имейся у него свой ход на ту сторону, стал бы он рисковать?

Но…

Зорька?

Как?

И почему?

— Скоро, скоро, скоро… — мурлыкал мягкий и совсем не Зорькин голосок. — Ты вернёшься совсем скоро… на этот раз получится… получится-получится. Сладкий-мягкий.

Чтоб тебя.

Не понятно, почему Михаил Иванович до того же не додумался. Или… додумался? У него ведь и опыта побольше, и возможностей. А он… он сделал вид, что загадка тут презагадочнейшая с тайною тайной вкупе, разгадать которую ему не по силам. Зачем?

Или…

А если… если не только Еремей мог почуять тень? Синодники ведь с ними давненько дело имеют. И если… если Михаил Иванович заподозрил? Вот когда меня благословлял или что он там делал? Уверенности не было, а вот сомнения, те появились.

Как заставить меня проявиться?

Зорька остановилась.

Если… подозревает… спрашивать напрямик? Зачем, если солгу? Лучше уж так… случай хороший… тварь уже пыталась убить меня. Значит, попытается снова. Стало быть, рано или поздно я вынужден буду сопротивляться. Человеческими силами с сумеречником не справиться. И тогда…

По спине поползли струйки пота.

В монастырь не хотелось. Категорически. Нет, может, Еремей и ошибается, и не всё так плохо, но…

Зорька чуть качнулась и губы её растянулись:

— Плохой мальчик! — погрозила она тени пальцем. — Очень плохой мальчик… но мы это исправим. Будет хороший. Будет лежать тихонько-тихонько и мамочке не мешать…

Если так, то…

Думай, Громов. Голова дана не только, чтобы в неё есть. Бежать? Некуда бежать. В комнатушке ни окон, ни дверей запасных. А за этой, единственною, тварь, которая неспешно, танцующей походкой, приближается.

— Метелька… ты только не трясись, но нас сейчас реально убивать станут, — сказал я, выдёргивая Метельку из полудрёмы, в которую он опять впал. Вот, чую, какой-то погани она плеснула, то ли в питьё, то ли в еду. Мне вон тоже зевать охота, даже близость смерти как-то не сильно помогает.

Встряхнуться.

Осмотреться…

Ага, а револьвер Еремеев при мне. Как-то вот он и не забрал, а я и не отдал. Хорошо. Пули в нём непростые, поэтому хоть какой-то шанс.

Тень я дёрнул.

Если моя догадка верна — а ничем другим эту вот загадочную тупость опытного дознавателя я объяснить не могу — то её присутствие попытаются зафиксировать. Как? Хрен его знает. Артефакты в этом мире имеются и во множестве. И при наличии теней должны быть способы их обнаружения.

— Савка… — Метелька зашарил вокруг себя. — У меня только нож. Чего делать?

— Лечь. Притворись спящим. И я лягу…

Если уж стрелять, то на поражение.

Тень шмыгнула в щель и, как показалось, с большою охотой. А я услышал тяжёлую поступь Зорьки. Та вроде и кралась на цыпочках, но как-то очень уж громко.

— Когда стрельну… по ситуации. Или бей, или, может, если получится, беги. Кричи… на помощь зови.

Сомневаюсь, что помогут, но да вдруг.

Я вытянулся на топчане, накинув на себя тряпьё. И глаза закрыл. Револьвер положил рядом, придерживая его рукой.

Надеюсь, не подведёт.

Дверь приотворилась совершенно беззвучно. И потянуло… о да, этот запах я не мог не узнать. И от него почувствовал, как на спине волосы дыбом становятся.

— Тук-тук, — пропела Зорька хрипловатым чужим голосом. — А кто там прячется? А я вижу… Ку-ку.

Полное ку-ку.

Причём давно. Но лежим. Спокойненько лежим, делая вид, что уснули.

— Нехорошо обманывать мамочку… мамочка играть пришла! Пришла играть мамочка, а ты, негодяй, прячешься, — в голосе появились нервические нотки. — Плохой мальчик! Плохой!

— Мамочка! — я повернул голову в сторону Зорьки. Готов поспорить, она знает, что я не сплю. — Мамочка… ты ли это?

— Я, сынок, я… ты где?

— Тут, мамочка.

— И я тут! Иди ко мне!

— Не могу.

— Чего же?

— Стра-а-ашно, — проныл я столь капризно, как только получилось. — Тут темно… темно и страшно. А ты ушла…

— Мне надо было. Мамочке пришлось, — отозвалась Зорька. — Мамочка работала… посмотри, что мамочка принесла тебе!

В темноте я вижу и не только огромное тело Зорьки, которая собой заслонила проход, но и дымку, которая теперь это тело окутывала.

— Мамочка! Я так соскучился!

Дымка сочилась из ушей и рта, она пробивалась через кожу, сгущаясь и образуя длинные нити. А те сплетались в жгуты.

Выглядело жутко.

— Мамочка, — немного надрыва в голос. — Иди же ко мне! Обними меня…

— Иду, — сказала Зорька и, раскрыв руки, будто и вправду собиралась обнять, шагнула ко мне.

Я уже видел тварей.

Разных.

И казалось даже, что хуже быть не может. Ан нет, это я, оказывается, недостаточно оптимистичен был. Хуже всегда быть может. Нити над Зорькой резко скрутились этакими резиновыми жгутами, вытягивая из пухлого тела её куски тени. А те стремительно слиплись в чёрный бесформенный ком.

Лилиями воняло резко и отвратно.

Запах сделался густым и уже даже не лилейным — пахло мертвечиной.

— Сыночек… ты живой, сыночек… — ныла Зорька, нелепо дёргая руками, а тварь всё ползла и ползла, выкладывая виток за витком змеиное своё тело, но при том не отпуская и человека. Впрочем, Зорька так и не добралась до кровати. Она застыла в полушаге, и я видел, что лицо Зорькино исказилось.

Его словно смяли разом.

А потом из раскрытого рта донёсся вой.

— Сво-о-олочь… — заголосила она вдруг. — Ты его убил… ты убил его…

И пухлые руки вдруг ухватили меня за горло.

Пальцы у Зорьки оказались железными. Да и в самом её дебелом теле скрывалась немалая сила. Она вытащила меня рывком, подтянула к себе так, что я вдохнул гнилостный несвежий запах изо рта.

— Ты… убил… его… — она трясла меня, кажется, уже не понимая, кто я есть, переживая что-то своё, мне не понятное.

А я…

Я обеими руками вцепился в рукоять револьвера, который приставил к Зорькиной груди, надеясь, что справлюсь, что…

Спусковой крючок был тугим.

И сам револьвер.

И надолго меня не хватит. Она если не шею сломает, то всяко удушит. Ну же, мать твою!

Выстрел прозвучал оглушающе. И Зорькины пальцы разжались, и сама она, приняв удар пули, отшатнулась, как-то нелепо взмахнув руками. Будто даже не человек, но кукла.

Люди от пуль падают совсем не так.

Запахло кровью.

И снова — мертвечиной.

— Метелька, беги! — рявкнул я, снова целясь, уже в змеевидную тварь, которая, кажется, Зорькиного ранения и вовсе не заметила…

Только по нитям, из которых сплетено было тело, дрожь прошла.

И унялась. А Зорька, коснувшись земли, взлетела, точно спиной оттолкнулась и снова руки раскинула. Только голова её склонилась на бок… целиться надо лучше, Громов!

Целиться!

Вторая пуля ушла точно в глаз. Левый. И кажется, вынесла половину черепа. Брызнуло кровью во все стороны. И теперь уже тварь заскрипела. Звук был высокий звенящий, на самой грани слышимости.

Метелька скатился с топчана на четвереньки…

Где хоть кто-то?

Еремей… он ведь нас не просто так твари подсунул. Он должен быть где-то рядом… Синод… или и вправду хотят посмотреть, справлюсь ли я с тварью?

С этой — нет.

Удар хвоста отбрасывает Метельку от двери к стене, и следом придавливает так, что тот лишь сипит.

— С-сука… — высвободив руку, Метелька тычет ножиком в этот хвост. — Я тебе…

И я чувствую его ярость.

Обиду.

Желание поквитаться… со всем миром поквитаться за его, мира, сволочность и несправедливость. А я перевожу ствол на тварь.

Поможет?

Нет?

Если помолиться… если хорошо помолиться… той, которая наделила Савку даром. Он, может, и не лучший Охотник, но он славный мальчонка. И если уж его посвятили, то помогай!

Пожалуйста.

Пуля прошла сквозь тварь, которая явно не спешила. Она заполнила почти всю комнатушку. И тонкие нити спеленали Метельку, он дёрнулся было, а потом побледнел.

— П-помогите… — я закричал, но голос был сиплым и слабым. Он вяз в этом, пронизанном тенями, воздуха. И я понимал, что не могу.

Ничего не могу.

Или…

Ещё одна пуля.

Только… если та сила не берёт, то, может, попробовать свою? Найти её, внутри, я ведь пронизан тенями, и скатать шарик мысленно. И прицепить его к пуле.

К револьверу.

Руки мои стремительно поросли мхом, вроде того, который я поглотил в больничке. А револьвер, коротко гавкнув, выплюнул уже не пламя, но будто потянул нити тени от меня к твари. И пуля вошла в неё.

Не сквозь.

А в неё.

Будто эти нити взяли и соединили две части бытия, поставив нас с Тенью на один уровень. Она, кажется, и сама удивилась.

Если у теней есть мозги…

Пуля ударила в голову. И застряла в ней, расколовшись изнутри. Именно тогда и ударил от неё свет, тонкими полосами, словно иглами. Хлынула кровь, а тварь заорала. Её голос теперь уже вибрировал, разматывая мои мозги по черепной коробке. И я дышал, раскрыв рот, широко и тяжко, чувствуя, как от звука этого раздирает тело.

И кровь того гляди закипит.

Ничего… как-нибудь.

Ещё одна пуля… которая? Есть запас… или уже нет. Револьвер сухо щелкнул и я не нашёл ничего лучше, как просто швырнуть его в тварь.

А та…

Та истекала чёрной кровью. Раны от пуль расползались, будто и тех капель света, которые в них влили, было достаточно… а ещё я чувствовал, как по связавшим нас нитям идёт сила.

Ко мне…

И поток был столь велик, что закружилась голова… не справлюсь. Слишком здоровая, слишком… в углу завозился Метелька, и тварь, до того замершая, будто выстрелы и сила моя её парализовали, тоже очнулась. По телу её прокатилась дрожь, точно судорога.

А потом она резко и вдруг изменилась.

Рыхлые нити стали плотнее.

И сама Тварь уменьшилась.

Теперь она походила не на змею, но на… Зорьку? Только здоровую, выше себя да и любого человека, массивную, нелепую, будто форма, по которой Зорьку отливали, взяла да треснула в процессе. И содержимое выплеснулось, потекло да и застыло, как уж есть.

Руки качнулись.

И поднялись.

И поток силы замедлился, а потом словно тварь сообразила, что происходит. Скрюченные пальцы ухватились за эти нити и дёрнули на себя.

Э нет!

— Х-хрен тебе… — я вдруг понял, что вот не справлюсь.

Сам не справлюсь.

Был бы ещё револьвер… а так… и моя тень тоже поняла, выскочила и встала между тварью и мной. Она вздыбила перышки-тьму, и спину выгнула, и зашипела угрожающе. А тварь ответила высоким вибрирующим голосом…

— Метелька, ты… как?

— Х-реново, — Метелька встал на четвереньки.

— К двери ползи, сейчас они…

Договорить я не успел. Моя тень, оттолкнувшись, бросилась к Зорьке и вцепилась когтями и клювам в её горло.

Та махнула рукой, пытаясь сбросить тень, но та распласталась черною кляксой, впиваясь, вгрызаясь в тело. И поток силы опять поплыл ко мне. И от меня — к тени. Вот так… мы сожрём эту тварь…

— Нож! — крикнул я, потому что стоять и просто ждать смысла не было. И Метелька понял. Он кинул нож, а я чудом, не иначе, поймал. Так… теперь снова потянуть из себя силы, пытаясь как-то оплести ею клинок, представляя, будто сила эта — тончайший платок.

И подобраться.

Воткнуть в ногу или что там… тварь заворчала, но кажется, мой тычок ей, что слону дробина… ничего. Я снова попробую. Встану и…

— Беги! — ору Метельке. — За батюшкой… за кем-нибудь.

И тот, снова замерший было, на карачках ползёт к заветной двери. Слышу, как он матюкается, кляня всё на свете и меня в том числе, но ползёт. А я бью. Просто тычу ножом, который неудобный и мелкий, раз за разом, раз за разом. И нож входит в плоть.

Туго.

Тяжко.

Заставляя тварь вздрагивать и отвлекаться. И моя тень этим пользуется… и не знаю, сколько мы тут… сколько мы так… в какой-то момент поток силы стал мощнее, а я понял, что ещё немного и тварь отступит. Если ей есть в кого отступать.

Или…

Додумать не получилось. Тварь вдруг повернулась ко мне. И я увидел, что она смотрит.

Видит.

А ещё, что эта тварь знает. Всё знает, про меня, про Савелия Громова. И губы её растягиваются… моя тень висит на загривке, вцепившись когтистыми лапами в щёки, раздирая их. Клюв её раз за разом обрушивается на макушку, и в той образовалась приличная уже ямина. Человек бы умер.

Но тварь не была человеком.

Хотя тоже умирала.

И как любая умирающая тварь, осознавшая, что отступать ей некуда, сделала единственное, что могла — попыталась вцепиться мне в глотку. И главное, отступать мне было некуда.

Шаг.

И топчан. Стена за ним, к которой прижимаюсь. Тень визжит и, чувствуя опасность, дерет сумеречника, да тот словно и не обращает внимания ни на раны, ни на уходящие силы.

Думай, Громов.

Думай…

Силы.

Собрать… если не на нож? Если сделать из сил этих нож… форму платка получилось придать, а другую… не нож, надо что-то посерьёзнее… меч? Какой, на хрен, меч… я их только в музее и видел. А вот саблю в руках держать доводилось.

Казацкую.

Дядька Матвей хвастал, что дед его казаком был. И прадед. И сабля от них осталась… я её в гроб приказал положить, потому что… просто…

И теперь эта сабля сама собой сплелась в руке. Знакомая. Даже тяжёлая, один в один та…

— Саблей не фехтуют, — раздался в ушах тот родной голос. — Саблей рубят, Гром, так, чтоб с силой, чтоб шансов не оставить…

Я и рубанул.

Как умел.

Сил в этом теле немного, умения и того меньше, но вот жить… жить я хотел. А ещё неистово хотел убрать эту тварюгу туда, откуда она взялась. И теневая сабля, столкнувшись с теневою плотью, вошла в неё, рассекая на две половины.

В тот же миг грянул и выстрел, разбивая и без того раздолбанный шар головы. Лицо обдало горячим, будто и вправду смесью крови да мозгов.

— Видишь… а ты боялся, — раздался спокойный голос Михаила Ивановича. — Забери свою тень, мальчик. Тут убраться надо. И глаза закрой…

Возражать сил не было.

Тень, изрядно потрёпанная, сама шмыгнула внутрь меня, скуля от обиды и ужаса. Вовремя. Свет, затопивший комнатушку, пробивался сквозь сомкнутые веки, и я закрыл глаза руками, но этого было недостаточно.

Свет пронизывал кожу.

Свет… сперва он вызывал зуд, терпимый вполне, какой бывает при запущенной чесотки. Но зуд усиливался, и вскоре сменился болью.

— Погоди… я мальчишку заберу! Что ты за ирод…

Это Еремей и, если я что-то понимаю, злой, как чёрт.

Пусть заберет.

Этот свет пробирался и внутрь меня, выплавляя кожу. Чтоб вас… ощущение, что меня в бочку с кипятком сунули, заживо. Я дышать не могу!

Я…

Последнее, что помню — руки Еремея, который подхватил и накинул сверху шинель свою, а потом потащил куда-то… чтоб вас всех.

Ненавижу.

Сесть у меня получилось. Не в тот день, когда я очнулся, но на третий, когда притерпелся и к телу, и к миру, который теперь почему-то вызывал ощущение ненастоящести. Я то и дело принимался щипать себя, трогал подушку, простыни и одеяло. Включал и выключал смартфон, который Ленка оставила вместе с пятеркой пухлых томов. Я искренне надеялся их прочесть, но оказалось, что буквы перед глазами прыгают, а в слова не собираются.

И вообще от чтения болит голова.

Поэтому я попросил читать Ленку. Слушать было всяко легче. Она и читала. Потом читала медсестра. Одна, другая и третья…

И снова Ленка.

— Слушай, Громов… может, я найду кого? Ну, спеца, чтоб он тебе всю эту мутотень коротко пересказал? — предложила она, запнувшись на слове «контрреволюционное движение».

А я подумал и согласился, осознав, что тоже в этих всяких движениях запутался окончательно. Главное, что с революцией понятнее не стало.

Вопросов же прибавилось.

Была в том мире война? Первая мировая? О второй Еремей не упоминал. Про Кавказ вот говорил, но как-то… обыденно, что ли? Как о чём-то понятном и привычном.

А вот о мировой — так нет.

И скорее всего второй не случилось. Может, тогда и первой не было? А значит, и революции… и всё… замерло?

Возможно ли такое?

Профессор, высокий и тощий, похожий на седую цаплю в костюме, был весьма удивлён моим интересом.

— Простите… — сказал он. — Я, признаться, не очень понял, что от меня надо… точнее понял задачу в целом, но частности…

Он носил круглые очочки и острую, какую-то совершенно стереотипную бородку.

— Если я узнаю, для чего вам эта информация, я пойму, в каком контексте её подавать. Рассказывать ли о личностях той эпохи или же сосредоточиться на социальном процессе. Или, возможно, вам интересны некоторые конкретные события.

Павел Вячеславович чувствовал себя неловко и на меня старался не смотреть. Обычное явление. Люди боятся инвалидов и смертельно больных, даже когда болезнь не заразна, всё одно боятся.

Мне не привыкать.

— Скажем… вот… допустим, я решил написать книгу. Фантастическую.

Врать не люблю, но правда, чую, будет выглядеть ещё большим бредом.

— Про параллельный мир. Там магия и всё такое. Но время хочу, чтоб было как вот… в шестидесятые, только без Советского Союза… чтоб, допустим, мировой войны не случилось. Второй.

На меня смотрят устало и скептически. Ну да, где наука, а где — фантастические книги. Но терпят, потому что профессора истории не столько получают, чтоб от частных консультаций отказаться.

— И вот скажите, случилась бы революция, если бы не было первой мировой?

— Интересный вопрос.

Он щипает пальцами свою бородку.

— Сложный… и не поверите, но споры на сей счёт идут давно, едва ли не с момента самой революции.

Он присаживается.

— Мнения разделились… научные, если отставить в сторону тех, кто полагает, будто бы сама по себе революция — результат работы иностранных разведок. В частности английской и немецкой… вы не возражаете, если я пиджак сниму. Жарковато тут…

— Нисколько.

Мне тоже было жарко. Правда, потом жар сменялся холодом, а тот снова жаром. В общем, организм штормило, но к чему пугать славного человека.

— Так вот, лично моё мнение, что война была тем самым костром, который и разогрел котёл империи… образно выражаясь, так…

— Что рвануло.

— Именно, Савелий Иванович. Именно… та война, ныне почти забытая, не только забрала миллионы жизней. Она уничтожила четыре великие империи[18]. И первой среди них стала Российская, где революция завершилась продолжительной и кровавой гражданской войной. И принесла не столько свободу народам, сколько новые потрясения и беды. Хотя…

Он замолчал.

— А если бы её не было, Павел Вячеславович? Революции?

— Я историк, а не фантаст.

— Но всё-таки? Разве вас никогда не тянуло поразмышлять? Просто поразмышлять. Вслух?

— Что ж, — он позволил себе снисходительную улыбку. Так взрослые улыбаются, отвечая на глупые, как им кажется, детские вопросы. И ладно. Я вполне могу позволить себе побыть ребенком. — Давайте и вправду пофантазируем…

Умирающим отказывать не принято.

Тем паче, когда этот умирающий готов заплатить за совместную фантазию. Твою мать, до чего же пошло…

— На самом деле из всех воюющих сторон Россия находилась в наиболее выгодном положении. И если в начале войны у неё имелись определённые проблемы… скажем так, никто вообще не думал, что может случиться столь глобальная война, которая ко всему растянется на годы. И что сражения будут происходить не только на земле и в воде, но и в воздухе. Нет, близость войны ощущалась. Имелись предпосылки и умные люди отмечали их. И агрессивность канцлера Германии. И настроения Австро-Венгрии, но все полагали, что война, если и случится, то быстрая, которая займет месяц-другой от силы. Ведь начался двадцатый век, эпоха гуманизма… [19].

Это они конкретно поспешили.

С гуманизмом.

— Да, сейчас это кажется смешным, — моё сомнение профессор заметил. — И даже в чём-то наивным. Наука сделала рывок. Надо учесть, что до того мир существовал довольно неспешно… да, где-то там ходили корабли, осваивались территории, но вы представьте, сколько требовалось времени, чтобы добраться из того же Петербурга в Москву? Не на поезде, а санным путём или по дорогам? Так и везде — мир существовал со скоростью конной повозки. А потом появилась железная дорога. Следом — автомобили и дирижабли. А там уж и самолёты. И главное, эта техника всё совершенствовалась. Газеты писали то об одном, то о другом открытии. Заводы наполнялись станками, которые увеличивали производство не на десять-двадцать процентов, а в десять-двадцать раз. Если вы понимаете.

Понимаю.

С производством как раз и понимаю.

— Казалось, что ещё немного и человек шагнёт к звездам. А ещё достигнет глубин океана и всего там прочего… а тут война. Тоже новая. И железные дороги везут уже не путешественников, а сотни и сотни людей, которые сходятся друг с другом. И тоже не в штыковом бою. Пулеметы, первые танки… ядовитые газы.

И прочее дерьмо, которым изобретательное человечество готово поделиться с ближним своим.

А тени?

Может, война была и тени — это её последствия? Хотя нет, тени появились много раньше.

— Но возвращаясь к вашему вопросу… так вот, Российская Империя к началу войны находилась на подъеме. Стабильный рост экономики. Внешней и внутренней торговли. Населения… в общем, мы можем коснуться подробнее…

— Нет. Я понял. Было хорошо, но война…

— В том и дело, что война, конечно, сказалась. Но вместе с тем она и стимулировала развитие ряда отраслей. Когда стало понятно, что фронт захлёбывается из-за дефицита боеприпасов, в авральном режиме…

Как всегда у нас, в авральном и через жопу.

— … были возведены заводы. И налажен выпуск. И более того, уже через пару лет все нужды фронта были закрыты. Вдумайтесь. Производство взрывчатых веществ увеличилось в тридцать три раза! Со ста тонн до трёх тысяч трёхсот в месяц[20]. В двадцать раз увеличилось количество тяжёлой техники в армии. Да и в остальных военных сферах был, можно сказать, относительный порядок. Конечно, фронт тянул и деньги, и силы, и людей, но Российская империя была далека от краха. Да, на экономике не могло не сказаться произошедшее, однако даже если брать просто цифры, то, допустим, в России было мобилизовано около семи процентов населения, тогда как во Франции — свыше двадцати, в Германии — около шестнадцати.

— Тогда… почему?

Если порядок.

Экономика.

И не всё так критично. Почему?

— А вот на этот вопрос до сих пор нет однозначного ответа. Как по мне… исключительно ненаучно и в частном порядке, то дело в людях. В людях, которые пошли на фронт, потому что им так сказали. Которые не очень понимали, за что и зачем воют. Не месяц, не два, но годами. Которые в какой-то момент устали. Добавьте усилившиеся внутренние противоречия. И факт, что затягивать пояса пришлось отнюдь не аристократии. Появление нового класса — рабочих, которые пусть и происходили от крестьян, но не были стеснены рамками общин и обычаев. Они оказались весьма подвержены влиянию революционных идей. Готовы их воспринять… более того, перемен ждали все слои общества. То же купечество не слишком было довольно положением, когда и приличные капиталы не помогали возвыситься в социальной среде.

Вот на хрена я всё это слушаю?

Капиталы.

Производства… если так-то я сам ещё тот капиталист хренов, который считает прежде всего прибыль.

— Изначально революция задумывалась как локальная, способная решить проблему самодержавной власти, в том смысле, что ограничить её, дав возможность управлять страной иным людям, но…

— Всё пошло не по плану, — сказал я, повернувшись к окну. — А если бы её не было? Если бы вот… осталось всё, как прежде. Самодержавие там. Аристократия. Купцы…

Про купцов в том мире знаю ещё меньше, чем про аристократию, но чую — должны они быть. Просто-напросто обязаны.

— Ну и рабочие с крестьянами, — добавляю, потому как куда без них.

— Что ж… если осталось всё это, то остались и внутренние противоречия. Вполне возможно, что в вашей… истории их разрешат путём мирным. Скажем, проведя ряд реформ, многие из которых были в свое время начаты Александром II, но затем фактически уничтожены его сыном. Тот решил вернуть всё, как было, не понимая, что закручивание гаек лишь увеличивает внутреннее давление. Да… это сложно на самом деле. Но вполне возможно. Реформы. Серьёзные преобразования.

Вот с этим, чую, не задалось…

— А если… скажем… и революционеры есть? Допустим, благородная девица, такая, из хорошей семьи, связывается с революционером…

— Обычная история девятнадцатого века. Та же Вера Засулич. Хотя она, конечно, из обедневших дворян, которые таковыми были сугубо номинально. Но образование получила, да… Софья Перовская, дочь губернатора Петербурга...[21]на самом деле женщин, разделявших идеи террора, было довольно много. И дворянки среди них встречались.

— Так вот… её помиловали. Определили жить…

— Под надзором?

— Ну да, под надзором. Только связей с революционерами она не оборвала. Сама она за мирное решение проблем. Но печатает листовки и радеет за народное образование.

— Болезненный вопрос, — соглашается Павел Мавтеевич. — Да, это вполне себе реалистично.

— Но вместе с тем… как бы в мире есть и машины. Автомобили разные. Заводы… рабочие живут в домах около них… этих… доходных, — слово всплывает не сразу. — Рядом больничка, благотворительная. Бесплатная, но не как сейчас…

Сложно говорить о таком. Тем более говорю комкано, криво. Но меня слушают.

— Вот… собственно… если так…

— Вы описываете вполне себе обычную реальность конца девятнадцатого века. Листовки. Революционеры… террор?

— Куда без него.

— Тогда да… почему бы и нет?

— А машины? Электричество?

— Электричество тоже было на момент начала войны. Прогресс шёл по миру семимильными шагами. И даже в императорском дворце появились электрические лампы, не говоря уже о заведениях попроще. Да и автомобили вполне себе прочно вошли в обиход.

— Нет… другие… такие… вроде советских. Последних моделей.

— Тоже не вижу препятствий. В целом социальная эволюция часто следует за технической. Общество меняется, когда возникает в этом нужда. Но эта эволюция вполне может быть неспешной. И да, если вам нужно, то и проблемы внутренние могут быть неизжиты, несмотря на все технические успехи.

Он развёл руками.

— Но? — чую, что упускаю нечто важное.

— Но если под котлом развели котёл, а крышку закрыли плотно, то…

— Рано или поздно — рванёт?

— Именно.

— Спасибо, профессор.

— Пожалуйста. Не знаю, помог ли вам…

Я сам не знаю.

Во-первых, не знаю, на кой оно мне надо. Во-вторых… вернуться до сих пор не получается. И может статься, что мои эти вот поиски так и останутся фантазией состоятельного капиталиста.

Кто бы знал, что делать.

Ну да, и кто виноват — тоже.

«Сегодня состоялся торжественный акт в петербургском женском медицинском институте, давшем первый выпуск женщин-врачей. На акте присутствовал товарищ министра народного просвещения Лукьянов. Директор института Отт произнес блестящую речь, в которой отметил громадные заслуги женщин-врачей, как на медицинском поприще, так и вообще в нашей жизни, указывая на их постоянное гуманитарное влияние на окружающих»[22].

«Известия».

«…заявляет об успешном полёте нового дирижабля, названного в честь своего создателя „Графом Цеппелином“. Длина его составляет 117 саженей. Четыре дизельных мотора по тысяче лошадиных сил каждый способны развивать скорость более ста вёрст в час. Он воистину является настоящим воздушным замком. В гондоле под огромным брюхом дирижабля с шестнадцатью водородными баллонетами внутри находятся двадцать пять двухместных кают, библиотека, кухня, просторный салон и ресторация для пассажиров…»

«Новости авиации»

«Плеве убит, радостно вздохнет каждый обитатель обширной Руси, услыхав благую весть. Наказан вешатель! Убит убийца рабочих! Убит жестокий представитель кровожадного самодержавия! Плеве нет. Отрублена у гидры одна голова, но есть еще девяносто девять… Плеве убит, но система жива.,. Ничего с убийством Плеве не изменилось. И не изменится. Потому что самодержавный порядок не убит и убить его отдельными террористическими актами нельзя. Революция, восстание народа, восстание рабочих масс — только это одно в силах снести самодержавие…» [23]

Запрещённая к распространению листовка

«Лавка купца 1 гильдии Крушинникова предлагает защитные амулеты высочайшего уровня, изготовленные из костей и крови тварей опричных. Собственное производство. Собственная команда добытчиков. Изготовление на заказ и по индивидуальному проекту. Дополнительное придание изящного вида с помощью золота, серебра или эмалевого письма. Государственная лицензия. Особое разрешение Священного Синода»

Известия.

«Страховое общество „Россия“ осуществляет страхование пассажиров на короткий и долгий срок. Приобретайте страховые билеты на кассах вокзалов»

Ведомости

«Таким образом, при неуклонном соблюдении этого правила гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей, детям коих, за исключением разве одаренных гениальными способностями, вовсе не следует стремиться к среднему и высшему образованию»[25].

Из доклада министра просвещения Деянова

«В Шербуге на днях спущен огромный броненосец „Жюль Ферри“, представляющий последнее слово техники. По заявлению главы ордена тамплиеров, корабль предназначен для несения патрульной службы в водах близ побережья Африки и оснащён таким образом, дабы противостоять всем возможным угрозам»

Известия

Пиканье.

Надо же, какой мерзкий звук. На нервы действует, а главное я сразу понимаю, что я снова… там? Тут. Вот хрень… ладно, авось, ненадолго.

Открыть глаза.

Палата. Родная. С потолком, в каждой неровности знакомым. Трещин в нём нет, всё ж место приличное, а неровности имеются. И ещё цвет неравномерный, но это если приглядеться.

Голову налево.

Приборы.

Направо… шея ноет, затекла. Сесть не пытаюсь. Просто лежу, свыкаясь с телом и пытаясь сообразить, что же произошло. Судя по тому, что меня снова опутывали провода — хорошо хоть без маски на рожу обошлось — ничего хорошего.

Так… надо… как-то дать понять, что я жив. И уточнить детали заодно уж.

Ну, раз я всё равно тут.

Вместо этого закрываю глаза и пытаюсь нащупать нить, которая связала меня с Савкой. И с немалым облегчением понимаю, что есть она. Что если потянуть… нет, тянуть пока остерегусь.

У меня ещё дела остались. Неоконченные.

— Эй, — голос хриплый и надсаженный, что нормально, но на него отзывается охранник.

— Савелий Иванович, — взволнованная рожа расплывается улыбкой. — Вы живы…

— Не дождетесь. Кликни кого.

Приказ выполняется немедленно. В палате скоро становится людно. Меня привычно тормошат, осматривают, потом что-то там глядят на мониторах…

— Как же вы так, Савелий Иванович, — говорит с укоризною доктор. — Заставили нас поволноваться.

Хочется ответить, что работа у них такая, волноваться и вообще им за это платят, но сдерживаюсь. Всё-таки поганый у меня характер.

— Что произошло? — спрашиваю.

— А вот это я хотел бы сам узнать. Вы были стабильны. Более того, в любом ином случае я бы рекомендовал выписку, но вот… что вы делали в палате у Ольги Николаевны?

— А это кто?

— Ольга Николаевна Земская, — и гляди так, будто я вот должен догадаться.

Похоже, это та женщина, которая умерла. Кстати, интересный момент. Выходит, что именно приближение смерти я и почуял? Связанное с лилейным ароматом? И сама эта смерть если не открыла, то приоткрыла врата? На ту сторону?

— Не помню, — вру. — Просто вот… ехали… и показалось, что зовёт кто-то. А там никого. Я и заехал.

— И велели охраннику выйти?

— Меня в чём-то обвиняют?

— Не думаю, — доктор смотрит этак, с прищуром. — Ольга Николаевна… скажем так… пребывала в том состоянии, когда каждый час её мог стать последним. И её дочь не будет выдвигать претензий.

Хотя всё одно неприятно вышло.

— Я хотел расслышать. Показалось, что она говорит что-то такое… вот и хотел.

Он кивает, мол, объяснение принято.

— А потом в груди закололо…

— Сердце остановилось, — это уже сказано серьёзно. — Инфаркт…

Вот тебе, Громов, и цена за эксперимент.

— Вам повезло, что появилась дочь Ольги Николаевны…

Дальше я слушал вполуха.

Ну да, меня предупреждали, что чудеса бывают с подвохом. Чаще всего только такие и бывают. Распад опухоли. Изношенность организма. И надо себя беречь.

Поберегу…

И подумать бы стоит. Надо всем… но мне вводят какую-то пакость, отчего сознание проваливается в вязкий сон. Да, домой теперь точно не выпустят.

Хорошо, в парке погулять успел.

Точно.

И Виолеттка… слово надо держать.

«…таким образом запрет, положенный сотни лет тому назад и, несомненно, актуальный в те стародавние времена, в нынешних видится избыточным. Напротив, по нашему мнению надлежит не запрещать, но поощрять исследования, направленные на взаимодействие разнозненных факторов с тем, дабы ясно и с полным пониманием установить, каковые из них и при каких условиях приводят к возникновению прорывов»

Из докладной записки от Академии наук к Государю и Священному синоду.