– Тебе понравилось.

– Да.

– Это был не вопрос, – она встала и принялась искать глазами одежду. – Странное у тебя имя.

– Странное?

– Необычное. Ни разу такого не слышала.

– Бывает.

– Ты же иммигрант?

Он промолчал.

– Ну да, конечно – мы все тут такие, но я имела в виду, что тебя, может быть, назвали уже здесь?

– Нет, меня назвали… еще… там, – он кивнул головой в сторону пола.

Она заметила это движение.

– Да и ведешь ты себя странно.

– Энсемьпятьтриноля, ты как будто пришла в первый раз.

– Раньше не обращала внимания, но ты зовешь меня уже… – она задумалась, словно производя в уме какие-то сложные вычисления, – даже не могу сказать точно.

– Раз двадцать, кажется.

– Да, раз двадцать, не меньше, – согласилась она. – Я тебе нравлюсь.

– Да.

– Это был не вопрос, – она повернулась к нему, разматывая какую-то часть своего наряда и произнесла с едва заметным раздражением, – Икар.

– Что?

Не ответила. Он подошел к окну. Его жилище состояло всего из одной комнаты и было похоже на огромный пузырь. Икару казалось, что он живет внутри икринки какого-то гигантского существа, огромной воздушной рыбины, из тех, что рисуют на картинах, а затем оживляют в играх или в кино. И внутри этой здоровенной икринки, разумеется, не было ни одной более-менее ровной поверхности. Ни одной по-настоящему горизонтальной или вертикальной плоскости. Кровать, с которой он встал, имела семь ножек различной длины и формы. Их размер был подогнан под неровности пола, так что переставить кровать на другое место было почти невозможно. Вообще, кровать и не предусматривалась в этом жилище. Те, кто его проектировали, строили и прежде в нём жили, не имели ни малейшего представления о том, что такое кровать, зачем ей вообще быть, стоять ровно и не шататься. Это жилище строили не для таких, как Икар, а для других, для очень-очень других. Всё серое и неровное, слишком мрачное, навязчивое и подавляющее. Тоску навевает. Но Икару удалось кое-как украсить стены. Одно из таких украшений привлекло внимание Энсемьпятьтриноля еще во время её первого визита.

– Что это? – спросила она тогда, с интересом рассматривая висящее на стене изображение в тонкой призрачной рамке.

Это была листовка, которая чудом сохранилась у Икара во время его стремительного бегства с Энджи, плавившейся от собственного огня и так дорого доставшейся «Победы». На листовке были изображены люди в экипировке штурмовых сил флота, их светлые ясные лица выражали уверенность и смертоносную решимость. Космическое пространство за их спинами резали снопы ударных дронов, где-то рядом виднелись монументальные конструкции гигантских шлюзов. На груди у пилотов отчетливо просматривалась эмблема космических сил Энджи – тёмно-пепельный иероглиф, смысл которого Икар уже не мог вспомнить: не то «создатели новой вселенной», не то «творцы нового мира». Хотя этот символ сопровождал его с самого детства и был для него вроде всеобщей эмблемы – самым родным и знакомым – графический синоним Родины. Такие листовки раздавали всем, кто покидал Энджи в самый сложный для нее час, всем кто убегал. Те, кто раздавал их не могли никому помешать спасать свои жизни, но могли обратиться к их чувствам. И обращались, немного пафосно и просто, но из самых лучших побуждений.

«Не уходи!» – гласил плакат. И ниже помельче: «Победа наша, но реактор стоит. Заводы стоят. Помоги!».

Каким-то чудом эта листовка затесалась в его вещи, Икар точно помнил, что хотел ее выбросить, и помнил все эти едкие усмешки в очередях на посадку при упоминании «Победы», и то, как ему хотелось избавиться от всего, что хоть как-то напоминало ему о доме. А потом, намного позже, случайно обнаружив эту листовку в старых вещах, он замер, сердце отозвалось, забилось. И столько всего поднялось в памяти… чего, казалось, там уже и быть не могло, но вот перед ним эта жалкая, потрепанная частичка Родины, умирающий кусочек его личной истории, и грудь сдавило от горьких воспоминаний, и захотелось вернуться домой, рассмотреть его, впитать, сохранить что-то большее для себя, не забыть. Тогда Икар бережно сложил листовку и спрятал. А потом решил, что это по сути еще одно предательство – стесняться дома, и, снова достав листовку, закрепил её на стене своего странного неудобного жилища.

– Икар?

– Да.

– Что это? – повторила вопрос Энсемьпятьтриноля.

– Да так, сувенир, – ответил Икар.

– Откуда?

– Ну… как… Тут рядом есть одно необычное место… это… там раздавали.

Тогда, слегка удивившись слову «рядом», Энсемьпятьтриноля разделась и больше о листовке не спрашивала.

Теперь же ее взгляд снова упал на лица пилотов штурмовых космических сил Энджи и на слова под ними.

– А что здесь написано? – спросила она без особого интереса.

– Не знаю, – соврал Икар.

– А зачем тогда повесил?

– Картинка прикольная.

Энсемьпятьтриноля присмотрелась и фыркнула.

– Ерунда, уроды какие мерзкие, фу.

Икар не ответил. Может быть и ерунда, его совершенно не интересовало изобразительное искусство и живопись, но нравилось разглядывать изображения. И не важно, были они на листовках или на полноценных картинах. Хотя картины ему нравились больше. Некоторые он даже запоминал по имени, то есть по названию, которое считал неотъемлемой частью художественного замысла. И если картина никак не называлась, он её никак и не запоминал. Разве можно запомнить что-то, у чего нет названия? Правда, настоящие картины встречались ему крайне редко, картинок было полно: одни нравились, другие не очень – мелькали мимо, бесследно забываясь. Почти все.

Картины, в отличие от картинок, можно было долго разглядывать, смотреть как фильм. Особенно ему нравилось, что картины рассказывали ему о нём самом. Икар смотрел на картину, а разглядывал в ней себя, погружаясь с её помощью в свои чувства, в свои ощущения, в свои воспоминания.

Энсемьпятьтриноля одевалась. Скоро она уйдет, и он снова останется один. Снова на него накатит тоска и грусть одиночества, и молчание, и тишина.

– Все время забываю, какой у тебя эшелон? – спросила девушка.

– Два три четыре.

– Спасибо.

Ей нужно было уточнить это для такси. Икар вдруг подумал, что это странно, что она не внесла номер его эшелона в карточку клиента, как она наверняка делала со всеми остальными, кто её звал. Наверное, это особенность характера, лёгкая расхлябанность или беспорядок, который необходим некоторым, чтобы ощущать движение жизни. Как высунутая в окно дрона кисть руки, играющая с ветром. В салоне такси тихо, и картинка за окном похожа на кино, в котором ты никак не участвуешь и которое ты никак не чувствуешь. А вот рука и воздух – это движение, вполне ощутимая связь с реальностью. Подтверждение твоего контакта с окружающим тебя миром. Так же и с номером его эшелона, который определяет высоту навигационного слоя относительно поверхности. Это же часть его адреса, почему бы его не записать и больше не спрашивать…

Странно. Икар бросил на Энсемьпятьтриноля короткий взгляд: она всегда очень долго собиралась, и обычно ему нравилось наблюдать за ней, но сейчас хотелось, чтобы она перестала одеваться и осталась. Чтобы встала рядом с ним у окна, и чтобы они вдвоём смотрели на закат и молчали, сплетаясь хвостами. И смотрели, как неторопливо погружается за горизонт меркнущая полоска Аури. И он бы сказал:

«Смотри, днем сложно разглядеть, что это именно полоска, а вечером видно вполне отчетливо. Саму полоску видно и даже некоторые элементы полярных колпаков. Если как следует присмотреться».

А она бы вздохнула и обняла его. Тёплая, нежная, как будто родная.

Единственное окно его жилища выходило как раз на запад. Аури всегда заходила в одном и том же месте – в просвете между огромными колоннами домов, основания которых терялись в дымном мраке нижних эшелонов, а вершины находились так высоко, что растворялись в облаках.

Икар считал, что ему повезло с видом из окна. Большинство домов смотрели друг на друга: из них ничего, кроме бесконечно повторяющейся текстуры точно таких же, совершенно одинаковых домов, видно не было. В просветах носились на безумных скоростях огромные грузовые дроны, и медленно, неторопливо проплывали не менее здоровенные, но, усыпанные светящимися иллюминаторами, пассажирские. Если бы не Энсемьпятьтриноля, Икар бы и не помнил, какой там у него эшелон. Цифра была прошита в его разрешении проживания на Хити, а точнее только в одном из районов под названием «Гронш». Что-то вроде изолятора для таких как он. Бывший жилой комплекс для низших слоёв, а теперь дом для мигрантов, чтобы те не смущали коренных жителей своими, так сказать, бытовыми особенностями.

– Там очередь, придётся подождать, ты не против, – сказала Энсемьпятьтриноля, не отрывая взгляд от визора.

– Не против.

– Надо же, не замечала за тобой такого раньше.

– Какого?

– Ты как будто мне всё время отвечаешь, когда я не спрашиваю.

Икар присмотрелся к девушке.

– Ты же спросила, не против ли я.

– Я так сказала, да, но это был не вопрос.

Икар отвернулся чтобы скрыть растерянность, а вдруг он действительно делает что-то неправильно, и она сейчас обо всём догадается? А что, если она уже догадалась? Он посмотрел на нее еще раз: копается в сумочке. Нет, если бы догадалась, не вела бы себя так спокойно.

– Надолго?

– Не знаю, там очередь. Говорю же. Если тебе не терпится от меня избавиться, можешь заплатить за приоритет, улечу за секунду.

– Подождем, – отозвался Икар. Это совпадало с его настроением, чтобы она осталась на какое-то время, но не слишком надолго, иначе с ним начнутся возвратные изменения, и тут уже не надо быть слишком уж проницательным, чтобы догадаться, кто он на самом деле. Даже слепой и глухой сможет это пронюхать.

– Как скажешь. Сегодня я не тороплюсь.

– Я тоже.

Энсемьпятьтриноля разобралась с сумочкой, притихла, вздохнула, пространство приняло ее вздох, проглотило и вернулось к привычной тишине. Вынужденное ожидание затягивалось, тихая пауза между отрезками жизни, Икар решил разбавить его разговором, которого ему всегда не хватало. Ни на работе, ни дома, ни в барах, куда он изредка наведывался, чтобы занять перерывы между короткими рабочими днями, поговорить было особо не с кем.

– Одна живешь? – начал Икар.

– Да. Ты, как я понимаю, тоже.

Икар хотел ответить, что «да», но решил, что это, видимо, снова не вопрос.

– А ты давно здесь? – спросил он, – Ну, на Хити.

– Лет сто, не меньше, сбилась со счета. Тут все так быстро. Такие короткие года.

– Да уж, – согласился Икар.

– Здесь стало тесно, они всё принимают и принимают. Ну…, – Энсемьпятьтриноля поднялась с кровати и подошла к пузырю окна, встав рядом с Икаром, – последние пару лет никого нового. Последнее, что слышала на эту тему, была новость про этих… не помню, как они там официально… у нас зовут их пожирателями.

– Да? Пожиратели? И что они пожирают?

– Не знаю, – широко улыбнулась Энсемьпятьтриноля, – надеюсь не наших.

Икар тоже улыбнулся, только намного осторожней.

– Пожиратели, жутко прям. И как они принимают кого-то с таким именем? – спросил Икар.

– Ты же знаешь, они всех принимают. Они никого не боятся.

– И после этих… что? Никого?

– Никого.

– Надо же, – поежился Икар, – как-то даже грустно. Неужели всё? Неужели это всё, что осталось?

– А тебе мало? – удивилась Энсемьпятьтриноля, поднимая глаза на Икара.

Какая же она красивая, подумал Икар, невероятная, сногсшибательная. Хочется оставить у себя и разглядывать, разглядывать…

– Нет, – промямлил он, – но все равно… немного грустно.

– Грустно.

Икар снова не понял, вопрос это или нет, и решил промолчать.

– Ты тоже здесь один?

– Нет, у меня есть близнец, Иван, он тоже на Хити, только не в этом районе, он всегда в разных, потому что работает экспедитором. С ним почти никогда нет связи, мотается то там, то сям, так что считай, что вроде и есть брат, но как будто его и нет. Даже не помню, когда виделся с ним последний раз…

Все это время, пока Икар говорил, он смотрел в окно на носившиеся среди мерцающих колонн искрящиеся дроны, и не обратил внимание, что глаза Энсемьпятьтриноля раскрылись еще шире, так широко, как еще ни разу не раскрывались. И когда он снова к ней повернулся – она уже не показалась ему такой красивой.

– Что такое? – спросил Икар, чувствуя, как пересохло у него во рту.

– Близнец? – кривясь спросила Энсемьпятьтриноля, и на этот раз это был явный вопрос. – Ты сказал близнец?

Икар растерялся, в голову ударила кровь, мысли забегали и засуетились так, словно он попался на чем-то нехорошем, и этот её безумный взгляд: с удивлением, с сомнением, с чувством нависшего над ней предательства, со страхом. К счастью, за окном мелькнул пятнистый бок такси. Значит, у нее всего пара минут, чтобы собраться и уйти, иначе ей упадёт штраф и понижение приоритета, на это она не пойдёт. Но этот ее пронизывающий взгляд, которым она начала стрелять по Икару, забираясь в самые непрозрачные уголки, и поднимая со дна памяти все, какие у нее были воспоминания о нем, поднимая для повторного осмотра и разбора… сейчас она начнет анализировать всё, что про него успела узнать, все их встречи, все его слова, его жесты, взгляды, движения, – всё, вообще всё… Икар жутко боялся, что рано или поздно это произойдет, и тогда он попадётся ей на своём вранье. Она его раскусит. Разгадает обязательно – и тогда… что будет тогда, он не знал. Женщина бросается на загадку, словно изголодавшийся хищник на беспомощную добычу, но всякий раз поступает с ней по-разному. А как бы ему хотелось снова ее увидеть, снова потрогать, погладить… полюбить её.

– Близнец, – повторила она страшным голосом, пятясь от него к лежавшей на кровати сумочке. – Иван?!

Теперь она рассматривала его целиком, с ног до головы, и Икару показалось, что он стоит перед ней не просто голый, но даже без шерсти и без кожи. Энсемьпятьтриноля схватила сумочку и медленно, словно плывя во сне, направилась к причальной платформе.

Ну же… не тормози, молил ее Икар, садись в такси и забудь, потом будет проще, напишу, что оговорился… придумаю что-нибудь… что-нибудь точно придумаю…

Энсемьпятьтриноля прошла к платформе… дверь перед ней открылась, она шагнула в салон, и обернувшись, с отвращением спросила, словно обо всем уже догадалась:

– Кто ты?

Её лицо покрывала тень. Икар похолодел. Дверь закрылась. Такси медленно отползло от причала, и, набирая скорость, полетело прочь. Он проводил его взглядом, опустил внешнюю заслонку и разбито поплёлся в ванную. На миг ему показалось, что в её взгляде было прощение, понимание того, зачем он это делает, и истинной причины его наивной безобидности, но как знать… Никогда нельзя быть уверенным в том, что говорят женщины, и о чем они думают. Они и сами, пожалуй, этого не знают.

Он встал перед зеркалом, вздохнул, провел рукой по вибриссам, приподнял небольшие мохнатые ушки, почти такие же шерстяные и бархатные, как и у Энсемьпятьтриноля, и произнёс с какой-то горькой, протестующей гордостью:

– Я – человек.

{#276}

Ну что, соскучились? Да, давно я не писал. Не о чем было на самом-то деле. Время летит быстрее, чем наш дорогой шарик. Так вот, раз уж теперь все знают и на ушах стоят от радости, я тоже напишу. Мне, если честно, будет не хватать этой жизни. Да, родители говорят, что там будет настоящее небо и настоящее солнце, но я ни разу не видел ни того ни другого, так что наши местные – меня вполне устраивают. Там еще говорят будет погода – эй, кто знает, что это? Если это не самая приятная вещь на свете, как говорит отец, зачем она нужна? Что в ней хорошего? Пофиг, мне нравится шарик, мне даже нравится его название. Короче, я – против настоящего солнца.

{#277}

Вчера после школы сгоняли с братом в один магазин пятой секции, ну вы знаете, там где такие смешные круглолицые человечки. Затарились прикольным шмотом, зацените прикид (фото). Да, у них там как-то всё веселее, чем у нас, всё мигает, двигается, надписи кругом разноцветные, вообще не так скучно, как у нас, жаль только, что я только их закорючки не понимаю. Ну и говорят они забавно. А, ну и конечно, у них тоже прямо истерика на тему приближения к настоящей звезде. Че такого, народ, че вы все с ума посходили?

{#278}

Почитал тут ваши комменты… эээ… а кто сказал, что нам достанется целая планета? Вы если к кому-то в квартиру напроситесь, вам разве сразу так и подарят целую комнату? Что за бред? Я думаю так не проканает, комнату придётся либо выкупить, либо отжать. Не знаю, как там насчет первого, а вот со вторым за нами, похоже, не заржавеет. Отец говорит, если придётся – мы кого хочешь в два счета и все дела… Сил, говорит, у нас достаточно. Но я, если что, за мир и дружбу, и против погоды.

{#279}

Вчера как накаркал – сегодня нас водили всем классом на военный завод. Круто, мощно… но я ни черта не понял, спасибо Ола-оле с её этими самыми… девчачьими глупостями… ну вы знаете. А также двум дебилам из параллельного, не знаю, как вас там зовут, парни, но вы ржали, как те мерзкие твари из зоопарка на седьмом. Кстати, этот самый зоопарк – самое вонючее место на шарике, по-моему. Не ходите туда, братцы. Хотя… как туда не пойдёшь, если завучу эта идея прожжёт мозг посильнее самого жесткого гамма-излучения. Короче, завод какой-то военной хрени у нас на шарике типа норм. Ставлю пять.

{#280}

Вдруг осознал, что совсем скоро выпускной. Прощай родная школа, привет физмат. Да, парни, я уже выбрал. Физика! Только физика! Физика – это всё!

Кто знает, что с переводчиком с крякозябрского? У нас тут чего-то не грузится, а без него никак не могу раскодить инструкцию к одному прикольному датчику. Прикупил тут заодно у круглолицых из пятой секции. Кнопочек много разных, а как включить не понятно. Уже все перенажимал в разных комбинациях, а толку никакого. Странный народ. Хотя, конечно, до черномазых с обратки им еще далеко.

{#281}

Благодаря вам, друзья, вчера я узнал, что кракозябры оказывается бывают разные. Те, что у меня – японские. А бывают еще китайские, корейские, арабские и всякие какие-то прочие… Спасибо вам за разъяснения, конечно, но легче не стало. Локальный словарь всё равно не раскрывается, так что подожду, когда отлипнет общий. Кстати, ваши предки тоже дёргаются с последних новостей, как будто через них ток пропускают, или это только у меня они такие?

{#282}

Снова долго не писал, по понятным причинам. Чертова барокамера! Поганый гравитационный зал! Я и представить не мог, что в нашей занюханной школе всё это имеется – собственная пыточная. О, сколько нам открытий чудных… готовит завуча недуг. Меня, если честно, этот бред взрослых с их типа «настоящей планетой» окончательно достал. И не надо к ней готовиться. У меня от этой подготовки… с утра до вечера кости ломит, и башка трещит, как дозиметр в районе центрального реактора. Надеюсь, через сто двадцать циклов, или сколько там еще, что-нибудь изменится, и мы всё же останемся на своём шарике. Нет, парни, я тоже смотрю в иллюминаторы. Хотя раньше они казались мне просто нарисованными, черными непрозрачными пятнами на полу, а теперь смотрю – красиво, блин! Ну вот прям очень красиво. Но только пусть оно там снаружи и остаётся красивым. Ха, родители даже коврики поубирали, под некоторыми оказывается тоже были иллюминаторы, а я и не знал. Мне всегда казалось, что они на стенах, а на стенах оказывается экраны, а настоящие иллюминаторы у нас под ногами, в полу. Короче так – хочу, чтобы наши просто заняли какую-нибудь орбитку и успокоились. Мне нравится шарик, мне хорошо здесь, я не хочу какого-то типа настоящего Солнца, какой-то загадочной «земной тверди», каких-то там деревьев, и зверья, от которого воняет хоть вешайся, ну и погоды, конечно, не хочу отдельно – ветер, дождь… эй, люди, что за дичь, вы серьёзно? ЗАЧЕМ?! Чем вам не угодило Солнце?? на внешнем слое, чем оно не настоящее? Фотоны те же, излучение то же, да оно вообще почти идеальное, хотя поляризацию я бы убрал и ультрафиолет подрезал, но в остальном же порядок. Короче… не пойму я этот наш Совет Капитанов.

Короче, тут вроде переводчик отлип, пошел читать китайскую инструкцию. Или японскую… да пофиг.

{#283}

Узнал, что через сотню циклов мы только начнём торможение на очень вытянутой эллиптической орбите. У меня прямо отлегло. А до полного торможения и выхода на орбиту контакта – ух ты – еще пять тысяч циклов. Вот тут прям повторно отлегло… А там, кто знает, может и передумают.

А еще тут на днях я немного подправил свой китайский датчик и, кажется, сломал. Он теперь несёт какой-то чокнутый бред. И вот ведь облом – уже не сдашь назад и не поменяешь. Узкоглазые вмиг раскусят перепрошивочку. Попробую загнать жлобам с обратки, правда, туда добираться ох, ё… да и одному – не охота.

{#284 … #322}

{#323}

Спасибо всем за поздравления. Стареем, стареем. Представьте, отец подарил мне пистолет. Да! Тот самый, который ему подарил его отец, когда моему отцу стукнуло 22 года, что примерно равняется моим вчерашним 80.00 ОВДС. Так что, мужики, у меня теперь есть собственное огнестрельное оружие. И знаете – это круто. Неожиданные чувства возникают. Энергия в нём, как будто. На нём выбит год, не поверите – тот самый год. Охренеть! Последний год Земли.

Теперь я, кажется, стал немного понимать своего старика, и почему он сделал то, что сделал. И почему стал тем, кем стал.

{#324}

На прошлой неделе мне, наконец, удалось систематизировать данные с «ПНЭ-1». Я составил карту небольшого участка космического пространства с разрешением в одну угловую секунду. Ну да, не слишком точно, но результат всё равно хороший. Отнес своему научному руководителю. Теперь для защиты надо сертифицировать мой прибор. И в этом проблема, потому что в основе его лежит какой-то старый китайский МК-датчик, а инструкцию к нему я посеял. Но даже если бы она и была, там еще сотня прошивок сверху… как всё это описывать на защите… разве что «уф-уф» и при этом скакать как алхимик с обратки. Но я же будущий физик – стратегия защиты должна быть другой. Короче, есть среди вас спецы на тему квантового копирования и алгоритмической декомпиляции управляющих РМ-блоков типа КС-235-МР-3 с УДЧ-16 или УДЧ-18? Напишите, пожалуйста, в личку. Очень, очень нужна ваша помощь.

{#325 … #355}

{#356}

Вчера заметил в иллюминаторе, насколько Система стала ярче. Ярче и ближе. Наверное, даже невооруженным глазом можно разглядеть в её центре оранжевую звезду. Непривычно. Все наши солнца традиционно желтые. А эта – другая.

У меня сегодня защита. Пожелайте чего-нибудь похуже. И к черту вас всех, к черту!

{#357}

Братцы, поздравьте меня! Всех люблю, обнимаю. Ха! А кафедру физики – с новым гениальным ученым! Даешь ПНЭ-2! Да здравствуют звёзды! Черные дыры? Н-э-э-э-э… Это, братцы, другое. Д-ру-го-э. Но мы выясним! Наш долг – природу победить, и в небо разум устремить… забыл как там дальше… ну и… пофиг. Сейчас – Ура!

{#358}

Сегодня в 7 на стадионе «Доминион» концерт «Ундоса». Мы с Ола-олой идём.

А теперь быстро – кто с нами!

Ну?!

Дэфы только не забудьте, «Ундосы» шарашат в четкую, на лермиончиках. Мало не покажется.

{#359}

Так, со мной всё в порядке. Небольшая трещина большой берцовой кости на левой ноге. Мне прилепили там какой-то датчик, делов-то. Живу, хожу. А вот мой карт буквально рассыпался. Скафандр выручил, и, если бы не детектор частиц ДЧ-20992-ФИС, торчащий из обшивки нашего любимого шарика каждые сто метров, то и с ногой у меня всё было бы в порядке. Кстати, эти ДЧ давно пора демонтировать ко всем чертям, потому что устарели еще когда «я под стол пешком ходил». А так, из-за этой хреновины у меня трещина. Но! Картинг – это тема, давно мечтал в космосе погонять, да всё никак. Вот, теперь погонял. Такая там внизу красота! Сам, конечно, виноват, засмотрелся. Система – это очень мощно, самое крутое, что я когда-либо видел. Она кстати будет так хорошо видна совсем недолго, шарик делает виток, и мы снова уходим в афелий, а следующее такое сближение примерно через сто циклов. Так что спешите, друзья мои, только будьте осторожней. Не как я.

{#360}

Мы тормозим, тормозим, мы очень медленно тормозим. И это хорошо. Последнее время меня бесят те, кто требует тормозить быстрее. Бесят в первую очередь потому, что они не понимают элементарной физики. Вот вам статья – читайте, там всё просто и понятно. Ах, ах, какие-то Сипаклы – они явились позже нас, а уже сидят на круговой орбите, хотя летели быстрее с другого конца Вселенной. Во-первых, у Вселенной нет конца – она бесконечна, так что они просто прилетели. Во-вторых, они летели не на шарообразном объекте, как мы, а на блинообразном. И сам этот их объект на несколько порядков меньшего размера, и на нём можно поддерживать искусственную гравитацию с помощью обычного ускорения. Поэтому при торможении, они просто перевернули свой блин и дали по тормозам. Мы не можем так сделать хотя бы потому, что у нас больше масса, и она распределена сферически, то есть, если мы сделаем как Сипаклы, Энджи разрушится, превратившись в пончик. Ведь мы же помним про центральный реактор, вокруг которого поддерживается электродинамический вакуум. Если так тормозить – он сначала схлопнется, а потом взорвётся. Так что выкиньте из головы всякий бред. У нас тупо другая физика. А то, что Сипаклы похожи на рептилий – это вообще ни при чем. Кстати, вы же видели этот ужас? Я про тварей, что населяют Систему. Черт, да кто, вообще, в здравом уме захочет делить с таким вонючим зоопарком одну планету? Эй, там, в Совете Капитанов, да загляните уже в этот чертов «Справочник видов»! Оно нам надо?! Мне – точно нет. Нам надо либо свою собственную отдельную планету, причем достаточно большую, либо вообще не вылезать из шарика. Если что – я за второе. Потому что первое, как говорит мой отец, скорее всего, закончится плохо.

{#361}

А я не пойду на выборы потому что все Капитаны говорят одно и то же. Какой смысл голосовать? Я против всех.

{#362}

Недавно были в гостях у родителей Ола-олы, с другими их друзьями, которые, как узнали, что я «занимаюсь физикой» (я вообще-то не просто занимаюсь физикой, я – физик!), взялись бомбить меня нелепыми вопросами. Сперва я думал, они шутят, потому что мне казалось, есть очевидные вещи, какие-то базовые знания, которые люди получают еще в школе. Но, видимо, не все получают, или они прогуливали, или болели, или школа у них какая-то другая была, но как бы там ни было, мне с удивительным интересом задавали самые примитивные вопросы.

Почему мы летим именно к Аури, когда вокруг полно других звёзд?

Потому что все другие звёзды, которые мы видим – мертвы.

Почему же они светят?

Потому что свет перемещается в пространстве со скоростью, обусловленной частотой мерцания этого пространства. Эта величина конечна. И тот свет, который мы сейчас видим, звезда излучала еще до своей гибели.

Откуда тогда мы знаем, что она погибла?

Мы знаем об этом благодаря информатору Рюминэ. Он содержится в каждом дисперсе пространства и хранит информацию о всех других информаторах Вселенной. Собственно, этот дисперс и есть информатор Рюминэ. Знаю, да… это самый сложный момент объяснения, и на нём собеседник обычно округляет глаза или посмеивается. Все же знают, что Вселенная бесконечна. Так и есть, она бесконечна, и ровно также бесконечна ёмкость информатора Рюминэ.

Как такое может быть?

Согласен, представить сложно, особенно человеку, впадающему в ступор еще при первых звуках объяснения общей теории относительности. Вы могли бы обратиться к Инфополю, поискать там, найти и углубиться в тему. Прочитать сотню другую научных статей и не разобраться в этом даже наполовину. Даже на десятую. И в этом нет ничего необычного. Рюминэ, открывшее всё это, не человек, а искусственное кибернетическое существо с мощнейшим разумом. Когда оно совместило наблюдения и знания по всем наукам, в том числе по биологии, химии, физики и космогонии, то обнаружило, что в каждой частице пространства – в том самом «дисперсе», содержится некий объект вроде биохимической молекулы ДНК. Затем оно вычислило, что каждая такая частица пространства – это и есть всё пространство. То есть, Вселенная – это часть самой себя. Она состоит из бесконечного количества собственных копий, чем и объясняется её физическая бесконечность. Однако каждая копия незначительно отличается от всех остальных, у неё есть нечто вроде порядкового номера, характеризующего время её возникновения, и этот номер уникален, что, следовательно, делает уникальным и саму частицу, а нам даёт возможность очень точной навигации в космосе, потому что является единственной и абсолютной координатой точки в космическом пространстве. А сам космос – это огромный массив таких уникальных точек, именно это и есть то самое трехмерное пространство, в котором мы можем перемещаться, где время – это показатель того, в каком из информаторов Рюминэ мы в данный момент находимся, то есть, какой из них сейчас является для нас актуальной Вселенной.

Так вот, взяв всего один такой информатор, совершенно любой, из любой точки реального пространства, и расшифровав его, мы с абсолютной точностью получим сведения обо всех населяющих Вселенную объектах, которых, что удивительно, всё же конечное количество (потому что Вселенная бесконечна не в пространственном понимании, а в физическом). Ну и конечно, приложив определённые усилия, по информатору Рюминэ мы способны вычислить, где (и когда) мы находимся среди всех этих звёзд, галактик, метагалактик и скоплений галактических кластеров. Что само по себе весьма полезно для космических перелётов, потому что представляет единую для всего реального пространства систему координат. Универсальную и совершенно естественную.

Так откуда мы знаем, что звёзды мертвы?

Мы знаем это из информаторов Рюминэ. Где увидеть любой объект можно не через миллиарды парсек расстояния, и не по отстающему от времени свету, а ровно такими, какими они существуют в момент наблюдения, т.е. одновременно с нами. Так мы узнали, что по каким-то непонятным причинам, вселенная вымерла, причем достаточно быстро, по астрономическим меркам вообще мгновенно. Однако, нам повезло, мы в последний момент успели спастись, и прямо сейчас приближаемся к последней уцелевшей звезде – Аури. Почему она единственная еще жива – мы пока не знаем.

Идём дальше.

Зачем мы летим к Аури, и почему нам не живётся спокойно в космосе, ведь у нас всё есть: топлива кругом полно, любых ресурсов, кислорода, водорода, тяжелых элементов и даже воды?

Затем, что космическое излучение вовсе не помогает нам жить, оно нас убивает, несмотря на все наши силовые поля, фильтры, декогерирующие источники, пассивную и активную защиты. Мы увы бессильны против того, что излучает космос, в то время как даже самая небольшая звезда с лёгкостью разгоняет всё это сильнейшим потоком собственного излучения, называемым «солнечный ветер». Мы, люди, родились и выросли у звезды, что же удивительного в том, что звездный ветер не так смертелен для нас, как космическое излучение.

На этом пока всё. Устал я чего-то…

{#363}

К нам сегодня заходили сектанты, утверждали, что над сто седьмым этажом обитает властитель и повелитель всего сущего или кто-то подобный… но тем, кто в него не верит, не дано подняться к нему и познать его. Забавно, они верят, что под нами пекло, ад или что-то еще в таком роде, а не совершенно пустой и мёртвый космос. Не считая Системы, разумеется. Пришлось объяснить им, как устроен наш любимый шарик. И откуда, вообще, берутся такие неучи, вы бы видели эти сизые рожи, с презрением и надменностью на меня взиравшие. Я сказал им, что над нами не сто тридцать семь, а пятьсот двадцать три этажа и что последние сорок три называются этажами условно, потому что это не этажи, а энергосъемные сферы Браудера-Маклавски толщиной в сотню метров каждая. Без них мы бы просто сгорели от излучения, а пепел наш унесло бы в космос, в самую его глубину. Еще объяснил, что наш шарик вращается, и центробежная сила, возникающая при этом вращении, очень похожа на гравитацию. Но поскольку она действует по направлению от реактора, космос оказывается у нас под ногами. И это забавно. Пустота и бездна внизу. В космос не надо подниматься, как было раньше, когда мы жили на планете, но туда запросто можно упасть. И упасть навсегда. Как бы утонуть. Но сектантам мои объяснения не понравились. Ушли расстроенные, но веселые. Какой же беспорядок у некоторых в голове. Или пустота. Даже не знаю, что из этого хуже. Теперь вот жалею, что потратил на них свое время. Лучше бы под кроватью прибрал или с применением Д-чисел разобрался.

{#364}

Мне всегда нравился Хотака, кто бы там что про него не молол. Даже внешне – эти усы и борода, которые у круглолицых обычно не растут, и все его идеи я, конечно, никогда не поддерживал, это даже в принципе сложно, не только с политиками, но и вообще. Абсолютно во всём можно быть согласным только с самим собой, да и то не всегда. Так что я поддерживал скорее его идейный вектор. В том смысле, что нам достаточно прибыть в Систему и закрепиться в ней на собственном шарике. Он хоть и искусственный, но для жизни приспособлен идеально, лучше любой настоящей планеты. Поднять электромагнитное поле, обустроить орбиту, наладить связи с теми, кто здесь уже есть и, используя все преимущества настоящей звезды, её энергию и защиту от космического излучения, заняться фундаментальными физическими исследованиями. Перед нами стоит очень много важных вопросов… мы бы могли даже построить вторую Энджи, собрав её с шариком в двойную систему, или даже тройную, как пойдёт. Или даже зажечь собственную звезду. Но пару циклов назад я вдохновился идеями другого Капитана. Перевернутым миром настоящей планеты и тем, например, что и я сам и мои дети смогут оказаться в реальности, странной, немыслимой на шарике, но так знакомой нашим великим предкам, чьи картины, книги и фильмы мы смотрели и читали в детстве. Кроме этого, как верно подметил Ив Де Бовард, и тут я, как физик, с ним полностью согласен – излучение центрального реактора не блокируется полностью. А километры этажей, перегородок, укреплений и фильтров у нас над головами совсем не похожи на небо. Радиация от реактора убивает нас тоже, просто медленней.

{#365}

Удивительное дело, отец никогда не рассказывал нам о Земле, о том, как они жили до Старта. Ну да, я всё узнал и так, примерно, но я никогда не думал, что всё это может рассказать мой собственный отец. Про моря, например, про эти огромные бескрайние пространства, покрытые водой, над которыми простираются тысячи кубических километров заполненного воздухом объема. Я читал об этом и видел в фильмах, но никогда не представлял себе это так близко и так явно, как тогда, когда мне рассказывал об этом отец. Ведь он жил там, и он помнит всё сам, как мог часами перемещаться на собственном транспорте в одну сторону из одного города (город – обособленный жилой кластер) до другого по специально подготовленной для этого поверхности или по воздуху. И все это время вокруг него располагались поля (условно необитаемые пространства) до самого горизонта, который, к слову, простирался на десяток километров, соответственно размерам планеты. И вот я представил себе все это и не поверил самому себе. В том, что это невероятное огромное пространство может вместить и меня тоже. Что я могу сам оказаться в этой древней фантастической реальности. Своим телом, своим разумом, стоя на своих ногах. И у меня над головой может светить огромная яркая звезда. Свет её будет согревать меня днем. А ночью – надо мной будут мерцать звёзды. И что я буду воображать, будто они падают на меня… а не бояться, что сам упаду на них, если забуду пристегнуть страховочный фал или зарядить маневровые двигатели скафандра КСМК-117В.

{#366}

Мужики, всё! Теперь мы с Ола-олой официально муж и жена.

Как-то так.

Прощайте дивные стройные кисы! Не валяться мне с вами на диванчиках! Не пастись с вами в романтический желейных! Не получать от вас утренние чмоки, чмяки, флёпы и шляфы!

Хотя, кого я обманываю?

С тех пор, как мы с Ола-олой вместе, всё это было лишь однажды – в те семьдесят шесть циклов нашего Большого Противостояния, когда она чуть не вышла замуж за главаря каких-то сине-зелёных упырей с обратки, а я не провёл неделю в медотсеке с подозрением на не-скажу-что.

Но вот мы формализовались, и скоро у нас будет свой собственный отдельный, независимый, не совмещенный с родительским, жилой отсек категории ЖО-5. Правда, есть подозрение, что не в Ретире. Да и не важно, главное свой. Мало что ли на шарике красивых районов?

{#367}

Самое неприятное в жизни – это смена обстановки. С одной стороны, хорошо – независимость и полные права на холодильник, с другой – всякую мелочь приходится искать и не находить, потому что её просто нет. Потому что ты её еще не купил. Ни одну, ни разу. Вот взять, например, полотенца – никогда бы не подумал, что их просто может не быть. У родителей они были всегда и всюду, маленькие и большие, когда нужно и когда не нужно, сухие, влажные, дезинфицирующие, самоочищающиеся и одноразовые, красные, синие, в пятнышках, с котиками, прозрачные – просто везде. А приходишь в свой новый прекрасный, чистый и главное – собственный дом, а в нём нет ни одного даже самого серенького полотенца. И таких мелочей – вся квартира. А кроме этого, мы теперь ближе к экватору и тут сильнее притяжение. И радиация. У нас теперь тридцать пятый этаж. Не самое поганое место на шарике, и далеко не обратка с её уродами, но я уже скучаю по иллюминаторам. Без них как-то непривычно. Но вот такое жильё выдают у нас молодым семьям, да. С другой стороны – мы с Ола-олой только теперь по-настоящему вместе, и по-настоящему вдвоём. Хотя за стенами всё время что-то бухает и гудит, и это немного бесит. Ну, надеюсь мы вернёмся в родную Ретиру. Надеюсь, что скоро. Для этого надо много и хорошо работать. Чем, кстати, я теперь и занимаюсь.

{#368}

Поздравьте, мои исследования сертифицировали для внесения в базу новейших знаний Викэ. Если вы не в курсе, это вспомогательный искусственный разум по части хранения и проверки научных исследований и всего такого. Через пару циклов, если оно не найдёт противоречий со знаниями из других областей физики, а также по смежным областям математики, химии (и, о боже, – истории!), моя работа переместится в активный стек новейших знаний, куда имеет доступ само Рюминэ. Со всеми вытекающими из этого положительными для меня выводами. О-хо-хо! Я так надеюсь, что положительными, но там, кто знает… Полученные результаты весьма странны.

Дело в том, что все мёртвые звёзды выдают в реальное пространство массу остаточного излучения. Там может быть всё, почти весь спектр, но вот в пространстве дисперса, то есть в самих информаторах Рюминэ, ранее мы ничего значительного не наблюдаем. Там есть что-то, но в сравнении с живыми звёздами – исчезающе малые величины какого-то остаточного мерцания. И вот недавно нам удалось выявить (с помощью моего «ПНЭ-2», кстати) еще один вид излучения. Его раньше не замечали, относя к фоновому, но мы доказали, что оно имеет дискретные источники, просто их так много, что для всех прочих датчиков, кроме нашей ПНЭхи, они смешиваются в одно среднее значение, потому что им не хватает разрешающей способности (ох, как же я надеюсь, что вы знаете что такое разрешающая способность), по ней наша ПНЭха бьёт их как тапка таракана, так что становится очевидно, что туманности излучают меньше, а звёзды – больше, а от черных дыр, квазаров, активных ядер, пульсаров и всего прочего, к чему раньше невозможно было даже приблизится – излучения прямо вот очень много. Но разрешение фонового излучения Фоксибри-Лео – это всё, конечно, мелочи. Открытие заключается в другом: это излучение идёт от всех без исключения объектов, включая даже те, что в видимой реальности уже физически не существуют. Другими словами, – в реальности дисперса, на уровне информаторов Рюминэ, на месте разлетевшейся в пух и прах звезды находится достаточно яркий и плотный источник излучения, как будто звезда на этом месте всё еще существует.

Мы назвали это «призрачным спектром».

И вот этот «призрачный спектр» – настоящее открытие и загадка! Новый вызов науке! Представьте на секунду, особенно если вы еще помните времена до Старта – если бы человеческий глаз мог различать этот свет – вы бы увидели Солнце, наш прежний мир – Землю, Луну, Марс… всё что исчезло, но как будто всё еще существует. Где-то. И не в прошлом, а прямо сейчас.

{#369}

Черт, как же тяжело бывает просто жить. Столько мелочей, о которых надо помнить. Столько мелких дел, которые надо сделать. Каждый цикл, каждый, и почти всегда одно и тоже. И до чего же всё медленно происходит. И всё кругом такое непривычно тяжелое. Ретира, моя Ретира… кажется, мне до тебя сейчас, как гравитону до бесконечности… Но ничего, у моих родителей получилось – и у меня получится. Даже круче!

Викэ отшило мои исследования. «Несовместимость с математическим аппаратом теории гиперструн». Согласен, с математикой у нас было не очень, но и теория гиперструн, как я помню, принята лишь частично. Да и откуда они вообще выкопали это старьё! При чем тут это? Черт! Теперь вот ищем яркого математика в команду. Викэ выдало нам сотню циклов на «приведение в соответствие». Сто циклов. Как мало для математики, но как же долго для жизни в этом мерзком Сэтоцхе-35. Фу, даже название у моего района какое-то гадкое.

{#370}

Да, я жив, со мной всё в порядке. Ола-олу почти выписали, и с ней тоже всё отлично. Близнецы в норме. В своей бледно-розово-синей новорожденной норме. Я хотел назвать их численным методом, но Ола-ола не дала. Назвали Икаром и Иваном, и теперь у нас трое. А всего нас пятеро. До следующего простого числа надо завести еще двух.

{#371}

Всегда думал, что это левые бредни, но оказалось, что шарик действительно переполнен. И нам уже не хватает воды, она всё дороже, и воздуха… а на самых дальних окрестностях Системы, где мы сейчас проходим, особенно жесткие лучи, так что теперь даже с сетью началась какая-то чертовщинка. Конечно, я, как и все, надеюсь, что всё это временно, и всё устаканится, как говорит мой отец, и на близкой орбите будет достаточно энергии, даже несмотря на сферу Дайсона, про которую вы тут все недавно узнали. (Ха-ха, а я знал про неё с самого начала). В конце концов она не полная, мподы оставили в ней достаточно широкую щель, так что жить можно. К тому же, может быть вы тоже читаете Новостэ, оно там сообщило, что мподы подошли вплотную к некому научному прорыву… Было бы здорово. Нам вот так и не удалось зажечь ни одной звезды. Так чтобы не остывала со временем и не взрывалась, стабильно излучала в нужном диапазоне… тут, как я понимаю, должна быть какая-то хитрость со временем. Посмотрим.

{#372}

Сегодня я понял, зачем нам планета. Моей маме было 21016.

Отец отказался от реакторного захоронения, сказал, что центральный реактор «вовсе не над нами, и мама не «будет светить нам вечно», как врёт «чертов поп», а «просто сгорит». Сказал, что над головой у нас – космос, и мы отправим её «на небеса». Что «так было всегда» и он уверен, что «так оно и будет». И что вся эта «дурацкая вверхтормашечная жизнь» скоро закончится.

Мы попрощались с мамой.

{#373}

Были у отца. Он долго возился с близнецами. Но так и не научился их различать. Ола-ола хороша, конечно – одела их одинаково, мелкий тролль. Отец попросил в следующий раз сделать им нашивки, вроде тех, что у них на флоте. Подписать кто – кто, ну и группу крови до кучи. Отличная идея, я и сам часто путаю, но вот с кровью, мне кажется, уже перебор.

{#374}

Вы, конечно, знаете, что наши тут чего-то затевают. Все эти учения, стрельбы… таскались на какой-то астероид, затем объявили, что тот астероид недостаточно крупный, и полезли на другой. Короче, мой отец подал рапорт и снова служит. При штабе, разумеется, но боевым инструктором. Как это? – я тоже не понимаю. Так что не спрашивайте. В любом случае, для него это хорошо, а то ходил после смерти мамы, как тень от лаборанта в эксперименте по М-теории, даже состарился как будто на пару другую тысяч. А подал рапорт, вздрючил, видимо, каких-то прыщавых курсантов, и сразу оживился, порозовел, бороду свою пиратскую выбрил, тщательно, до красноты – другой человек. Без мамы нам всем было тяжело. Но время идёт, и мы должны идти вместе с ним. Да мы и не можем иначе. Так что мой старик снова «на крыле» и это радует. Не радует, однако, что уж очень много других наших вояк пристроилось заодно с ним. «Учения» у них, значит. На астероиде. Ну да… Вот гадом буду – эти черти там высадку отрабатывали. И если так, то я просто не понимаю, что там в головах у Совета Капитанов? Выбирали же нормальных…

{#375}

Да черт меня дери, мы познали самые глубокие тайны мира, мы погрузились в мнимые пространства, мы прилетели в другую галактику, но до сих пор не можем справиться с каким-то грёбаным раком! Здесь есть медики? Есть? Слушайте – вас надо выкинуть с шарика к черту, ваша наука – бессмысленна. И вы вместе с ней! Всё, чему вы научились за миллионы лет эволюции – это брать вонючие анализы и кое-как вырезать аппендикс! Грипп уже тысячу лет смеется над вашей беспомощностью! Решили замучить его смехом? Сколько еще фильтров, экранов и щитов мы должны поднять?! Сколько энергии должны забрать у системы генерации воздуха и воды, у систем утилизации… у заводов, грузовых систем, транспортеров, сетей… сколько? Чтобы вам не пришлось снова и снова «бороться с раком», и просирать ему в очередной раз?! Грёбаные бездари!!!

Если у Ола-олы найдут рак – клянусь – обратка вам покажется раем!

Иван готовился к убийству Бодеакурра Тсуфдрака гораздо дольше, чем планировал. Дело в том, что вид, к которому относился Бодеакурр имел одну весьма неприятную особенность. Ивану пришлось перепахать километры бесконечного, уходящего вниз текста, чтобы в конце концов добыть для себя одну простую, и без чужих соплей понятную истину – халявы не будет. Собственно, поэтому и цена за него была настолько привлекательной.

Бодеакурр, как и многие на Хити, был далеко не местным, и, если бы сами мподы, коим принадлежал город и планета, были хоть немного похожи на гуманоидов или, на худой конец, на млекопитающих, они бы наверняка предотвратили появление в этом месте такого отвратительного создания, как Бодеакурр Тсуфдрак. Потому что вид его, с точки зрения человека, выглядел настолько неприлично зверски, что у Ивана мурашки бегали по спине едва ли не всякий раз, когда он смотрел про него фильмы или встречал на изображениях. Однако теперь Ивану предстояло этого Бодеакурра не только выследить и умертвить, но и сделать это наименее технологичным из способов. Бодеакурр Тсуфдрак был похож на огромного инфернального хищника, наподобие того, что много раз пытались изобразить в разных выдуманных ужасах, чтобы задействовать скрытые в человеке, припрятанные в его генной памяти страхи. И почти всё, что таилось в этих страхах, как на заказ, являлось Ивану наяву в персоне Бодеакурра Тсуфдрака, выходца с планеты Миктлан, принадлежавшего к виду членокостных оксуломорфов. Огромная зубастая челюсть с массивными, подвижными и скользкими от густой зелёной слюны клыками, и морда, вся в костяных наростах, между которыми в погребальном мраке глубоких складок прятались многочисленные черные глаза, в большинстве своём ложные. Причем какие именно были настоящими, а какие нет, не знал даже сам их владелец. Иван выведал, что нынешние представители этого вида обращаются за этой информацией к специалистам. Но не все, конечно, только те, кому от денег припекает. Вроде как по расположению настоящих и ложных глаз можно каким-то образом выяснить родословную индивида. Зачем-то им это было нужно. Ивана глаза интересовали лишь отчасти. В рамках изучения характера и возможного поведения цели.

Первым и самым простым способом уничтожения Бодеакурра Тсуфдрака был старый проверенный выстрел. Но этот привлекательный способ сразу же пришлось отмести, по причине того, что любой выстрел, независимо от того в открытом или закрытом пространстве он происходил, приводил к выделению некоторой энергии, что мгновенно обнаруживалось городскими полицейскими дронами, шнырявшими всюду по непредсказуемым траекториям. Отравление тоже пришлось отмести – процесс потребления пищи входил в число самых интимных событий жизни оксуломорфов и был настолько плохо изучен, что даже справочники расходились в описании того, как именно он происходит.

При этом, несмотря на свою зверскую внешность, оксуломорфы были невероятно культурными существами. Ну или народами, которых, как выяснил Иван, у оксуломорфов тоже было немало.

Ловушка тоже не подходила – внешний покров, у Ивана не поднимался язык называть это кожей, у членокостных состоял из частично подвижных костяных пластин, приходящих в движение в случае опасности. Из чего состояли сами кости, Иван не особенно разобрался, но пробить капсулу, в которую они превратили бы напуганного западнёй Бодеакурра было невозможно. А из темноты своего непрошибаемого домика, вполне себе живой Бодеакурр Тсуфдрак мог запросто вызвать подмогу или трубить по всем бытовым каналам о злонамеренном нападении. А это – снова излучение. Смотри пункт первый. Так, после пересмотра всех вариантов умерщвления Бодеакурра Тсуфдрака, урождённого членокостного оксуломорфа, у Ивана остался самый сложный способ из всех. Ему предстояло стремительно обрушиться на жертву в ближнем бою, причем настолько молниеносно, чтобы она не успела заметить нападения, не успела поднять и стиснуть свои пластины, чтобы даже её рефлексы не успели проснуться.

Ивану предстояло превратиться в убийцу без формы, цвета и запаха, в абсолютно невидимое тело, вооруженное острейшим из всех известных в системе режущих орудий. И это было сложно не потому, что у Ивана отсутствовал костюм, позволяющий именно такое преображение, а потому, что такой костюм тоже испускал определенного рода энергию, на излучение которой, как на запах, могли слететься полицейские дроны. В итоге Иван придумал весьма дерзкий план. Но для начала Бодеакурра Тсуфдрака необходимо было выследить.

Для этого он расставил маячки во всех местах, где в этот вечер мог появиться Бодеакурр: пять баров, клиника, что-то спортивное и несколько мест интимной слабости конкретно этого оксуломорфа. Маячки представляли собой крохотные дроны с возможностью передачи всей собираемой информации на центральную консоль. При необходимости они могли не только сопровождать объект, но и немного, по-мушиному его атаковать.

Терминал консоли находился в одном из карманов на одежде Ивана и в свою очередь передавал собранную дронами информацию на обычный пользовательский визор на голове Ивана. Это был самый незаметный из способов, и не привлекал ничьего внимания. У всех людей имелись такие визоры, тем более в том месте, где Иван сидел в засаде – в игровом баре. Все, кто здесь торчал, имели на головах совершенно такие же визоры. Играли во что-то, пили пиво, а Иван выслеживал, получая данные с маячков.

Наконец, один из маячков идентифицировал Бодеакурра, и перед глазами Ивана возникло огромное тело оксуломорфа, которое тут же было разобрано программой на фрагменты, соответствующие и несоответствующие биометрике искомого индивида. Соответствий оказалось достаточно много. Иван направил маячок ближе, и, пока оксуломорф осторожно просачивался вглубь заведения через узкий барный коридор, Ивану удалось заглянуть с помощью дрона в его чудовищное лицо. На этот раз программа разобрала все его складки, желтоватые костяные наросты и блестевшие между ними угольные глаза, настоящие и мнимые. Комбинация последних тоже совпала. Иван почувствовал, как сердце забилось чаще. Он собрал все остальные маячки и направил их в район того бара, где появился Бодеакурр, а сам вызвал такси. Бар оказался не слишком далеко, оксуломорф задержится в нём надолго, времени хватит.

«Слишком просто, слишком гладко. С одной стороны, конечно, хорошо, значит хорошо подготовился, так и должно было случиться, так обычно и происходит. Но все равно… все равно…»

Иван осмотрелся. Темное глухое место, как специально устроенное на самом дне города, чтобы совершать в нем тяжкие преступления. Перед глазами его снова ожила недавняя сцена. Бодеакурр пробирается в это городское чрево, Иван лежит у него на дороге замаскированный под грязный уличный хлам. «До чего же точно программа подсказала ему наиболее вероятный маршрут движения оксуломорфа! Славная, славная программа». И вот они с Бодеакурром уже совсем рядом, Иван готов, словно сжатая до предела пружина, копье поднято, проход узкий, мишень сама ползёт в точку удара, ему надо только сделать выпад, один единственный молниеносный выпад. Огромное сердце Бодеакурра пронзит холодный металл, что гарантирует ему мгновенную, почти безболезненную смерть. И вот Иван выбрасывает свое копье, прокалывает чудовище насквозь, словно таракана булавкой. А сам Бодеакурра, хоть и страшный, но совсем небольшой, в половину Ивана. Хотя, возможно, поэтому и страшный. Слишком быстрый для человека, слишком юркий. Похож на огромную безобразную куклу в своих нелепых одеждах и с этим ящичком за спиной, который он куда-то так настойчиво тащит. Зачем-то. При входе в бар ящичка не было. Но, возможно, именно он объясняет появление Бодеакурра в этом грязном месте. Возможно, он какой-нибудь шпион или шантажист, неудобная личность, совершающая неудобные поступки. Вот как раз с этим ящичком. Может быть из-за него он сейчас и мертв. Иван осмотрелся, быстро проверил камеры по периметру, выудил из пояса мягкий нож, обернул его петлёй вокруг головы убитого. Шея угадывалась с трудом, Иван не стал долго искать, определил её по области, где заканчивались надбровные наросты с глазами. Через мгновение голова была отделена от тела, он спрятал нож и навел основную камеру на голову. Та мигом измерила все ее характеристики, конфигурацию выступающих скул, наростов, глазниц, хитиновых островков, все внешние размеры и даже внутренние, и идентифицировала личность владельца с точностью 97,8 процентов. «Замечательный результат, – подумал Иван, – хотя немного странно, что не 98,7 как обычно. Но и 97,8 тоже неплохо. Возможно, старые данные, у оксуломорфов череп меняется всю жизнь, если верить «Справочнику видов».

Иван спрятал отрезанную голову в рюкзак, а в разрез, где она прежде крепилась положил крохотный белый мешочек с мутантами роухетских червячков. Через пару минут, когда сам Иван будет отсюда уже далеко, мешочек откроется и червячки приступят к ликвидации тела заодно со всем, что окажется рядом на расстоянии вытянутой руки, дальше они не пройдут, потому что сработает таймер. Он убьёт всех сытых и толстых, как время убивает старых. Крохотные тела испарятся, превратившись в местный воздух, так что даже полицейские дроны ничего не унюхают.

Стараясь не вертеть головой по сторонам, Иван направился прочь. За спиной его оставалась бесформенная похожая на свежий мусор кучка – то, что раньше было живым членокостным оксуломорфом с именем Бодеакурр Тсуфдрак. Иван принялся возвращать маячки на базу. Всего их было у него около сотни, но в этой операции он задействовал чуть больше дюжины. Теперь он разослал команду возвращения, и маячки принялись ее выполнять. Все, кроме одного, тот окрасился в синий и отчаянно мигал, прилепившись к карте. Ожидал какое-то дополнительное подтверждение от хозяина. Иван открыл его сообщение и почувствовал неприятную слабость в ногах. Маячок уточнял, действительно ли ему необходимо прекратить сопровождение целевого объекта с именем Бодеакурр Тсуфдрак? Да или нет?

Иван переключился на камеру дрона и не поверил своим глазам. Биометрия, размеры мелькают синими строчками, тонкие нити стрелок, словно паутина, тянутся к ним от черного тела, разобранного на внешние и внутренние формы. Динамика костей, скелет, форма черепа, комбинация глаз и совпадение. Совпадение… Иван почувствовал, как его пробирает злая дрожь. 98 и 7 чертовых процентов. Те самые… те самые 98 процентов соответствия. Как он смог согласиться на меньшее, этот уродливый оксуломорф со своими мерзкими глазками. И что теперь? По условиям договора, если он не выполнит задание… это катастрофа, об этом лучше не думать. Бодеакурр Тсуфдрак должен быть убит. Всё! Вопрос только когда, где и как? Иван пнул контейнер.

Это можно сделать сейчас, на нынешнем разогреве – ножи есть, копьё, мешки, маскировка, запасной пакет с червячками, дроны – если придётся, Иван поднимет весь свой флот.

Он принялся раздавать маячкам решительные команды, пару из них повесил на слежку за объектом, тройку поднял повыше для наблюдения за периметром, а сам поспешил к транспортной платформе, на которой у него был припаркован личный и достаточно шустрый дрон.

На всякий случай он не стал выбрасывать свой трофей – голову ложного, как оказалось, Бодеакурра Тсуфдрака. При этом, как назло, вспомнилось, что он читал про оксуломорфов, что даже близнецы у них рождались заметно непохожие друг на друга, с разницей по биометрии, доходящей до двадцати процентов, не говоря уже о комбинации ложных глаз. А вот отрыв по этому показателю того Бодеакурра, которого он убил с тем, за которым сейчас летел, составляла менее процента. С точки зрения физиологии этого вида – практически невозможное совпадение. Значит, ужаснулся Иван, этот инопланетный кощей использовал двойника. Это объясняло его столь вялое поведение и лёгкость прогнозирования его маршрута передвижения. Простоту, с которой Иван получил его жизнь.

За прозрачной частью оболочки дрона словно прибитые к воздуху, неподвижно висели попутные летательные аппараты, за ними мелькал встречный поток, медленно расступались, как гигантские двери, обрамлявшие транспортный коридор жилищные конструкции. Это называли здесь домами, хотя больше всего они походили на столбы, будто бы поднимавшиеся из самой глубины туманной бездны городского дна и уходившие так высоко в небо, что сливались с ним. Если задрать голову, втянув шею в плечи, можно было бы вообразить, что дома не поднимаются от земли к небу, а наоборот, падают на неё, или спускаются подобно волосам, словно огромные, густые, слегка изогнутые струи, лоснящиеся разноцветными окнами, искрящиеся и переливающиеся, и будто прядь этих космических волос падает вниз и тонет в мутной пелене бесконечного и бездонного океана, в который мподы превратили практически всю поверхность планеты, пригодную для строительства.

Где-то были сады, просторные парки, широкие прогулочные ёмкости без построек и мельтешащих между ними очумевших дронов. Иван точно знал, что они были, то есть существовали в принципе, но где именно, понятия не имел. Мподы скрывали от мигрантов свою настоящую жизнь. Другие виды, другие потребности, другая система ценностей, философия бытия и содержания удовольствий. Не нравится – тебя никто не держит. Нет денег или достоинства – существуй как-нибудь, или не существуй. Никто не расстроится, скорее наоборот.

Дрон Ивана свернул в сторону, стабилизовал положение и начал снижаться. Самый неприятный момент, легкая невесомость и напоминание о прежних днях, до перелета сюда. Как будто со дна приподнимались какие-то камни, тяжело ворочались в голове и снова укладывались на место. Напоминали о себе, мерцая серыми боками, ворчали о чем-то старом и страшном. О прошлом, конечно, что оно еще живо и как будто ждёт его. Ждет. Никуда не делось, ждет.

Иван досадливо вздохнул и вывел на визоре изображение с камеры одного из дронов, что следили за целью. Запросил вычисление вероятностных траекторий перемещения, экран отозвался целой россыпью, Иван отметил самую жирную ветку и мысленно пожелал себе удачи. А двуликому Бодеакурру, мать его, Тсуфдраку – смерти. Еще одной. «Тогда и разберемся, какая из его голов подлинная».

Наиболее вероятная траектория его перемещения тянулась от выхода из бара (вторая версия Бодеакурра также проводила время за напитками), а затем виляла по закоулкам донных улиц среди каких-то чумных лавок с искрометными вывесками и отвратительным запахом. Иван направил по ней маячок, переключив его на максимальный угол обзора. Пространство словно сжалось у него перед глазами, измельчало, зато ничего не упустишь. Понадобится небольшой кривой переулок или тупик. Бодеакурр, тем временем, выбрался из бара и потащился именно так, как предсказывалось самой жирной веткой распределения вероятностей. По мере его продвижения ветка слегка уточнялась, ёрзала и пульсировала, будто устраиваясь поудобнее, но в главном оставалась неизменной. Сердце Ивана снова заколотилось. На камере походящее место. Иван оставил по маячку на входе и на выходе из переулка, чтобы отогнать случайного прохожего. Оксуломорф неуклюже подбирался к ловушке. Иван переключился на управление собственным дроном. На мгновение визор стал прозрачным. Даже не весь, а лишь верхняя его часть. Этого оказалось достаточно, чтобы увидеть собравшихся вокруг него полицейских. Иван вздрогнул, в голове зашумело.

Рыжие рубленные контуры, тревожные позы… по образу мпода, его характеру и выражению. Ивана взяли. На двойнике попался. Впрочем, это не самое страшное, подумалось ему, – в конце концов этого несчастного Бодеакурра, сколько бы у него ни было двойников, все равно достанут. Ему не помогут ни обманчиво точные клоны, ни полицейское наблюдение, ни технологические уловки. Его заказали весьма серьёзные гады, из тех, что доводят дело до конца. Просто, цена теперь станет чуть выше. В очередной раз, и уже не в первый, как было до Ивана, и продолжится после, цена будет повышаться всякий раз после чьей-либо неудачи, и наемники не иссякнут, их станет только больше. Выше цена – выше мотивы. Этот оксуломорф обречен, только еще не знает об этом. И тут, глядя на рыжие огоньки полицейских дронов, похожие на блики Аури с высоких эшелонов, Ивану неожиданно подумалось, что и сам он, и его собственная жизнь существенно не отличаются от жизни несчастного Бодеакурра. Он так же ползёт по самой жирной линии своего вероятностного поведения, и эта линия точно так же, уточняясь, подрагивает на экранах у следящих за ним полицейских, и так же они устраивают ему засады, и ловят. И, наверное, следят уже давно, так что его тюрьма началась задолго до того, как жирные линии его поведения привели к ней его самого. Иван следовал по ним, предполагая, что успеет вовремя соскочить, но и такая вероятность, наверняка, была учтена чьей-то славной, славной программой.

Иван не боялся тюрьмы. Там тоже можно было жить, причем по некоторым параметрам даже лучше, чем он жил сейчас. Мподы были максимально гуманны, никого не убивали и не мучали. Тюрьма у них – это слишком правильная, слишком скучная жизнь. Существо, нарушающее правила общества, просто перемещали в такую среду, где невозможно было нарушать. Подразумевая видимо то, что не все мигранты способны соблюдать многочисленные местные условия, и в этом не особенно виноваты. Другая цивилизация, другой мир, другая реальность – можно понять. Общество не подходит. Так вот вам другое… тюремное, здесь всё значительно проще. Но это спасение нравилось не всем. Почти никому. Свобода и самоубийство – это личный выбор. Умирать не запрещено.

Иван думал об этом, пока его дрон, следуя командам полицейского перехватчика, тащился сквозь заросли домов, словно вошь по густой шевелюре. Удивительная оптимизация, теперь он выберется наружу сразу в тюрьме. Вина его так же очевидна, как и результат выполнения какой-нибудь простой функции.

Тяжело вздохнув, Иван запросил камеры со своих маячков, но ни один не отозвался. Определены как оружие и изъяты, мысленно процитировал Иван адаптированное для людей заключение полиции. Он бросил маячки и перешел в телефон. Задумался немного, сосредоточенно рассматривая имена в записной книге, пролистал вверх-вниз пару раз и остановился на имени «Икар».

– Привет, не на работе?

– Нет, – усталый голос.

Иван сделал небольшую часть своего транспорта прозрачной и пространство за ним наполнилось движением, строгим хаосом среди вертикальных громадин домов.

– Как поживаешь? – спросил он.

– Обычно. Давно тебя не слышал, – тяжелый вздох. – И не видел.

– Давай включу камеру… – предложил Иван, полиции рядом уже не было.

– Включи, но я не в форме.

– Не в форме, – ехидно повторил Иван, – не боишься, что в этой «не в форме» так и останешься. Помнишь отец говорил, если долго корчить рожу, она такая может и прилипнуть.

– Вань, ты серьёзно? – вздох. – Ну да, да… смеешься.

– Да, я смеюсь. У меня сейчас такая смешная ситуация, и я в ней смеюсь.

– Отлично, рад за тебя. Опять Злой Котэ?

– Не-е, но туда мы еще сходим.

– Давай, – еще один тяжелый вздох, – еще не вся шпана запугана. Надо, конечно, исправить. Нас туда вообще пустят, а?

– Пустят. Ты съешь одну из своих таблеточек, и тебя никто не узнает.

– Тогда и тебе придётся. Съесть одну из моих таблеточек.

– Ха-ха, ну уж нет. Попробую без этой дряни…

– Да не такая уж и дрянь…

– Короче, мне нужна твоя помощь.

Икар в очередной раз устало вздохнул.

– Надо переправить небольшую коробочку.

– А сам?

– Сам не успеваю. Надо срочно.

Икар включил свою камеру и в визоре Ивана, на фоне мелькающих огоньков города возникла нахмуренная кошачья рожа.

– Срочно не получится, – произнесла рожа.

– Красавчик, – рассмеялся Иван, – не настолько срочно, тебя еще отпустит, если ты конечно не… – Иван скривился в усмешке, подбирая подходящее слово.

– Не полный идиот, – продолжил за него Икар. – Нет, я не полный идиот, это скоро пройдет, хвост уже втягивается, если тебе интересно.

Иван брезгливо фыркнул.

– Ладно, что за коробочка? – спросил Икар, – Когда, куда, кому?

– Сейчас сброшу.

– Ладно, – кошачья рожа растворилась.

– Там всё просто, и совершенно безопасно, – сказал Иван, – надо просто доставить.

– Вообще, – задумчиво отозвался Икар, – странно. Чего бы тебе не отправить её грузовым с персональным приоритетом? В чем прикол?

– Да там какой-то махровый экзотерх с заморочкой на тему почты, доставки, передачи, всего такого, я не вдавался… просили передать лично, деньги заплатили, остальное меня не интересует.

– Экзотерх… – спросил Икар, – че это вообще такое… лень искать… сильно воняет?

– Нет, вроде нет, не страшный, не большой, не вонючий, не ядовитый и вообще на человека похож.

– Гуманоид?

– Нет, не гуманоид, экзотерх, если он похож на человека это вовсе не значит, что он гуманоид. Снаружи похож, а внутри там что-то другое.

– Точно не воняет? Меня бесят…

– Да-да я знаю, что тебя бесят, посмотри потом сам, не воняет. Ну, может быть самую малость, не сильно…

– Черт…

– Да ладно тебе, че такого… если чуть и попахивает.

– То есть от него прёт как от…

– Кто сказал прёт, может быть немного попахивает… может даже чем-то вкусным…

– Че-е-ерт, – снова с досадой протянул Икар, – может ты сам, меня от их вони просто выворачивает. Убивает прямо.

– Так ты можешь сам в него… эм-м, нарядиться, – предложил Иван.

– Не… если это не гуманоид, значит несовместим, даже гуманоиды не все совместимы.

– А твоя усатая морда тоже скажешь гуманоид?

– О, – энергично отозвался Икар, – еще какой гуманоид, да еще как совместим, ты даже не представляешь, насколько глубоко и кайфово совместим…

– Фу, – скривился Иван, – и не хочу знать даже. Короче, мне действительно очень важно, чтобы та коробочка была доставлена в нужное время. Ты меня не подведёшь?

– Нет, – вздохнул Икар, – конечно я тебя не подведу, скидывай данные, – он словно стряхивал с себя заново возникшие образы последнего разговора с Энсемьпятьтриноля, свою ошибку с близнецами, её огромные удивлённые глаза в ответ, её презрение, отвращение, ненависть. Как можно было так проколоться – у этого вида не бывает близнецов, никогда, такое в принципе невозможно при их способе размножения. – Данные пришлёшь?

– Уже, – сообщил Иван.

– Отлично.

– Спасибо.

– Да не за что еще, – кряхтя ответил Икар, – всё, мне тут надо… короче… А что, просто привезти коробочку и всё?

– Ну да, – брови Ивана нервно дернулись, – просто привезти и отдать. Очень просто и совершенно безопасно. Иначе я бы тебя и не просил.

– Хорошо. Отвезу, отдам. Просто.

Голос Икара утонул в пространстве. Перед глазами Ивана снова возник список контактов, он принялся двигать его вверх-вниз, перебирая глазами имена и подписи под ними. Наконец, выудил одно – «Пор Гауж Дзингр, палеохорн, решала».

Перед тем как сделать вызов Иван достал откуда-то из щели между креслом и дверью небольшой флакончик с распылителем, несколько раз брызнул себе в рот и тренировочно прохрипел. Вызвал П.Г.Д. Экран явил лицо с желтыми, растянутым от уха до уха губами, похожими на приплюснутый клюв. Сбоку забегали строчки идентификационной обработки лица. К лицу Пора потянулись паутинки параметрических меток. На мгновение мелькнуло схематическое изображение черепа, затем имя над его лицом окрасилось черным, а в углу возникло число «98.7».

Иван задержал взгляд на этих цифрах, будто упрекая их за то, что не возникли ранее, как будто предали его, или обманули, и затем, растянув рот в нечеловеческой улыбке поприветствовал палеохорна самым хриплым кряканьем на какое был способен.

Глаза Пора сделали оборот – кивнул, значит. Иван сделал похожий финт и, растянув рот еще шире, прокрякакал достаточно длинную фразу, суть которой сводилась к просьбе о помощи. Решала Пор Гауж Дзингр внимательно выслушал и начал крякать в ответ. В голове Ивана словно струна в тишине, дрогнуло плохое предчувствие:

«На что ты готов? На что? Всё за свободу? Или…»

{#376}

Последнее время мы всей семьёй залипаем в планетарии. Только не в том, что у «Зеленых ворот», а в том, который на «Садовой». У него смотровой зал находится глубже, примерно минус пятнадцатый уровень, так что, находясь в нём, ты не просто смотришь в космос, а словно оказываешься в нём, погрузившись на весьма достойную глубину. Гораздо глубже, чем в любом другом парке космических аттракционов. Ну и конечно, даже оттуда шарик не выглядит как «шарик», хоть и закрывает примерно треть панорамы. Однако, сам он вращается, так что за какой-то час в планетарии можно увидеть почти весь окружающий нас космос. И если раньше, пару тысяч циклов назад, это было совершенно неинтересно: чернота и едва заметные звёзды, то сейчас, когда мы в Системе… это… ну – прямо ух! Я сам залип, наблюдая за всеми этими искрами, мерцающими вокруг здешней рыжей звезды. Если присмотреться, мне кажется, ее сферу Дайсона можно увидеть и без всякого телескопа. Хотя в планетарии он, разумеется, есть, и это уже совершенный отвал башки!!! Я так залип, что даже забыл, что мы пришли всей семьёй, а потом смотрю – моих пацанов тоже не оторвать. Глаза как тарелки, рот открыт, только слюни не текут, во рту, наверное, пересохло у них. Старший тут же объявил, что обязательно побывает на всех без исключения планетах Системы, облетит ее всю, а когда вернётся, станет Великим Капитаном. Иван с Икаром стали спорить кто больше планет захватит. Икар выглядел старше и настойчивей, и в споре победил. Они едва не подрались. Теперь вот думаю, в каком месте воспитательного процесса у меня случилась промашка. Ола-ола сказала, что все мальчишки такие и будь они другие, мы бы сейчас не смотрели на эту красоту. И никто бы из людей не смотрел.

{#377}

Очень жаль, что нас не пускают ближе, здесь у Аури слишком много астероидов, но дело даже не в них. Почти все эти космические тела уже за кем-то записаны, проданы, сданы в аренду и так далее. Нам здесь ловить почти нечего, потому что у нас нет никаких договоров, соглашений, импорта и экспорта, и нет валюты, чтобы во всём этом участвовать. Это во-первых, а во-вторых, на многих астероидах ведётся достаточно варварская разработка – их взрывают, и они либо фрагментируются, превращаясь в мусор с непредсказуемыми свойствами, либо так серьёзно меняют траекторию, так что нам приходится постоянно отслеживать все эти камни, а некоторые даже принудительно отклонять. На это уходит слишком много энергии, не говоря уже о том, что, если наш космический флот пропустит что-то, и оно заденет Энджи, мало никому не покажется. Мы последние люди во Вселенной и единственное, что позволяет нам жить – это шарик, еще более хрупкий, чем планета, которая у нас была раньше, и если с нами случится беда – нам никто не поможет. В Системе тысячи цивилизаций, но большинство из них занято своими делами и проблемами, и лишь некоторые могут помочь. Но я уверен – они не помогут. Возможность не означает желание. В природе, как и прежде, выживает сильнейший. Так что, друзья, держитесь вместе, берегите себя и помогайте ближнему.

{#378}

Я никогда не поддерживал и не поддерживаю бунтарей. Беспорядок не улучшает, а ухудшает жизнь. Всегда. Но люди такие существа – чтобы построить что-то новое, им непременно хочется разрушить что-то старое. Надеюсь, что эти синие уроды не расфигачат нам двигатель, рядом с которым сами же и живут. Надо усилить охрану, а самых диких уродов беспощадно отстреливать… Если у человека нет разума – это обычное животное, ничем не отличающееся от тех макак, что сидят по вонючим зоопаркам. Только разум даёт человеку его человеческие права. Наличие разума – это обязательное условие для существа с человеческой анатомией, чтобы называться человеком и быть им.

{#379}

Да сделайте вы уже что-нибудь с этими мутантами!!! Еще немного и я начну бояться отправлять детей в школу. Что за бардак? Ау, полиция! У вас там что, оружие не подвезли? Даже у меня оно есть. Что происходит?

{#380}

Сегодня впервые взял с собой отцовский пистолет. К счастью, не пригодился. Но отвратителен сам факт того, что мне пришлось это сделать.

{#381}

Нашу лабораторию закрыли. Оставлю это здесь для истории.

{#382}

Проголосовал за Рубинэ. Да, я знаю, что оно предлагало уничтожить всех героев так называемой революции. Люди, похоже, не справляются с наведением порядка на Энджи. Значит, пусть управляет Рубинэ.

{#383}

Вы, конечно, знаете уже о «Послании Системы», которое якобы просочилось в публичный раздел. Само оно «просочиться», конечно не могло, я уверен. Хотя просочилось и ладно, но сам факт, что от нас что-то требуют, безусловно возмутителен, но меня больше беспокоит причина, по которой эти требования возникли. А на этой, почему-то ни Дотэ, ни Новостэ, ни кто-либо еще их класса не заостряет внимание. Значит тот факт, что мы разослали дроны по всей системе, чтобы подслушивать, подсматривать и даже проводить загадочные мобильные исследования, для них не является новостью. О чем это может сказать человеку, знакомому с алгоритмами работы экземпляров объекта новостного класса большого вычислительного ядра? Только о том, что для них эта информация не является новой, они знали об этом. А мы – нет. Что-то я не припомню такого во времена Совета Капитанов.

Так вот, с моего невысокого кронштейна картина выглядит следующим образом: Лидиртэ решилось на экспансию, которую обещало и за которую рубило большинство людей на Шарике, и отправилось на поиски подходящей планеты или, на худой конец, достаточно шарообразного планетоида, который при необходимости можно было бы переместить поближе к звезде, терраформировать и прочее. Хотя на это нужно время, но это на крайний случай. Короче, для этого по всей Системе были разосланы разведчики, что не понравилось её нынешним обитателям. Если я правильно понял, мы потеряли из них едва ли не треть. В этом есть смысл: завались ко мне в квартиру какой-нибудь дрон, облепленный с ног до головы датчиками, анализаторами, зондами, транспондерами и с измерительным лазером ПИЛ-ик-27н в железных клешнях, я бы тоже не обрадовался. Не самому дрону, конечно, а перспективе того, что моя серая квартирка ему вдруг настолько понравится, что он решит в ней поселиться, обустроиться, а затем позвать толпу неизвестных мне существ, по всем приметам не особо деликатных. Что они сделают со мной – другой вопрос, не менее интересный. И раз уж у местных жителей есть центральное управление и ответственный за порядок политический орган – то самое Собрание Спасшихся Миров – то ему, видимо, про нас и доложили. «Что за дела, что они себе позволяют». И тогда ССМ, провернув свои шестерёнки, выдал нам то самое послание, которое разобрали по байтам все новостные экземпляры на шарике. Суть здесь не в том, что они нам угрожают, на чем несправедливо акцентируется Новостэ, а в том, что мы – угрожаем им.

{#384}

Вчера нашел статью нашего будущего представителя в ССМ о том, как проходит его подготовка. (ссылка). А мне показалось странным вот что – несмотря на довольно экзотическую организацию власти, мподы, которые всем заправляют, совершенно так же, как и мы делят миры по уровню их развития, и не отказывают себе в удовольствии игнорировать те из них, которые считают бесполезными или беспомощными. Взять, например, техноплеазиды (раздел «Парадоксальные» в «Справочнике Видов»), им принадлежит (принадлежал) один скромный полюс на какой-то пересушенной планете. Жили себе тихо, никого не трогали, но вот у мподов возникает необходимость разместить на этом полюсе что-то огромное и несомненно полезное с точки зрения всеобщего (мподского) процветания. Например, Н/Д или П/Д генератор, и этих несчастных техноплеазидов просят уйти, и удаляют, когда те не соглашаются. Это не плюрализм, а гегемония. Или я не прав?

{#385}

Все спорят: правда или нет, мне кажется – нет, хотя я себе с трудом представляю, как можно выжить так близко к реактору, да еще и между двумя такими мощными контризлучателями. Если вы не в теме – я сейчас про ту семью уродов, которую отловили на верхних этажах. А вам не кажется, что каким бы ни был естественный урод, он на такое все равно не способен. Я, конечно, не биолог и не антрополог, но мою любимую физику никто не отменял. Чтобы организм человека выжил в таком сильном радиационном поле, со всеми его альфа, бета и гамма составляющими, у химических элементов из которых состоят его клетки должно быть совершенно другое устройство. Я к тому, что белковые молекулы, из которых все мы состоим, в таком поле распадаются на атомы. Все мутации уродов с обратки происходят на более высоком уровне, на уровне клеточно-кристаллических структур. Сами молекулы при этом остаются прежними. То, что нашли у той семьи – это… как если бы у вас, например, вся костная ткань неожиданно преобразовалась в трансплазматический сплав, из которого собирают космические аппараты на горячих орбитах.

Короче, моя версия такая – где-то, кто-то, в нарушение закона Энджи (Д5ТЭ), и под прикрытием власти, проводит биофизические модуляции человека. Или другими словами – создает человекоподобные существа на новых физических принципах. К чему это приводило в прошлом, вы можете узнать в Инфополе. Искать лучше по следующим ключевым словам: «первая псевдоинопланетная война», «вторая псевдоинопланетная», а также «империя зомби», «зафрика» и «эпидемия джи». Заодно найдите Д5ТЭ – «Договор Пяти Т.Э.» – это к вопросу, почему у нас на шарике запрещены искусственные изменения человека.

{#386}

Пару дней назад написал про тех уродов из верхнего контура защиты реактора, и вот только сейчас до меня дошло, как это может быть связано с отправкой транспорта первичной колонизации на Туман.

{#387}

Первые изображения с места посадки на Тумане. Да, это вдохновляет! Неужели нашей тесноте придёт конец? Фото, фото, фото.

{#388}

Мне удалось переправить некоторое оборудование в свою квартиру. Прости меня, Ола-ола, это нужно для науки. И получить разрешение на удалённый доступ к вычислительной системе и библиотекам Рюминэ – это наша главная научно-исследовательская ветка от экземпляра объекта класса научных исследований. С учетом всех веток, программ и библиотечных компонентов, чувствую себя пылинкой на краю листочка, огромного, размером со всю Энджи дерева. А тут еще, кстати, и школы закрыли из-за беспорядков, так что у нас дома сейчас все. Близнецы выпросили кота, как у старшего. Рыжего и не менее наглого. Не пойму, неужели нельзя одного кота поделить? Чем, вообще свой кот отличается от не своего. Котам вообще, по-моему, всё всегда до лампочки, и уж тем более им безразлично, чьи они. В общем, у нас вот такое в отсеке – (фото) – в не самом большом отсеке, надо заметить. И тут я со своим НЖК-УЧПГ-568 на магнитной подушке… а-а-а!

Да! Так вот, я все равно чувствую себя отлично и, наконец, занят любимым делом. И мне хорошо! Да, друзья, предвижу ваши вопросы. Отвечаю – оба кота органические, натуральные, живые. Не машины, не котэ. Поглощают обычную человеческую пищу со всеми характерными для этого последствиями.

{#389}

Никогда не пропускайте свою очередь на посещение центрального парка. Это, конечно, далеко, и ехать долго, но оно того стоит. Особенно мне нравится, когда они включают симуляции разных планет. Нам в прошлый раз попалась Соло-Венера, вроде как на основе Венеры, что была рядом с Землей. Сверху даже распыляли воду, изображая венерианские кислотные осадки.

{#390}

Нет, я все могу понять, но мне бы не хотелось расставаться с нашим шариком. Все эти колонисты и транспорты в новостях, огромные как черт знает что, весь этот флот поселения, состоящий по большей части из мутантов с обратки. Их не жалко?.. Или почему они? Но что теперь будет с шариком, когда мы все съедем на Туман? Впрочем, это нескоро. Поверьте мне, пройдёт еще не одна сотня, а может и тысяча циклов, прежде чем на Тумане появятся удобства уровня Энджи. Так что я не переживаю на этот счет, занимаюсь своей картой и каталогом, воспитываю детей, надеюсь, что цены на жилье, наконец, снизятся, и мы переедем на среднюю широту, где не такая сильная «гравитация». Хотя, за столько времени, мне кажется, мы все уже привыкли… но вот сады, и парки, и школы там, однозначно, лучше.

{#391}

Вы тоже заметили, что какие-то уж очень радужные вести приходят с Тумана? Вы тоже сомневаетесь в том, что в Системе нашлась необитаемая планета пригодная для жизни человеку?! Необитаемая! Вы тоже верите в такие удивительные совпадения? «Невероятная удача! Настоящая находка для человечества!» И так далее…, что льётся в новостях. Их, я подозреваю, немного исправляют, прикрывая часть правды. Вы, может быть, и верите в случайные совпадения, а я физик, я не верю.

{#392}

Когда-то давно мне казалось, что еще немного, еще чуточку, и родители потащат меня на какую-то непонятную «земную твердь». Начнутся сборы и перебор всякого домашнего барахла, что брать, а что оставить. Отец заходил в мою комнатку, хмуро всматриваясь в раскиданные на столе вещи. А я мысленно отстаивал каждую железку, чтобы и ее непременно взяли, чтобы ни в коем случае не оставили. Правда, мне было непонятно, куда именно, и зачем нужно было вообще куда-то переселяться, но родители сидели вдвоём у экрана, мама была еще жива, а на экране перед ними плыли по синему земному небу пушистые облака, казавшиеся мне тогда белыми ватными лоскутами, а родители покачивали головами и как будто вспоминали что-то, и разговаривали одними только улыбками и глазами, совершенно молча. А утром они снова бегали и суетились, вслушиваясь в новости.

А потом оказалось, что нам еще несколько тысяч циклов только до стабилизации круговой орбиты… Мне очень грустно об этом вспоминать. И всё тяжелее.

{#393}

Мой самый главный учитель говорил: «Не верьте ничему. Проверяйте всё. Даже самые очевидные вещи, даже то, что кажется случайностью, не относящейся к предмету исследований. Многие очень важные научные открытия, если брать те времена, когда этим занимались люди, были совершены практически случайно – рентгеновское излучение, радиоактивность, экспульсия слабых мюонов…» Конечно, с такой подозрительностью жить не становится проще. И понятней – тоже не становится.

Тем не менее, я, следуя наставлению своего учителя, ничему не верю и всё стараюсь проверить. Вам должно быть известно, что закон запрещает сокрытие информации. Это относится ко всем. К информационным веткам тэ особенно, потому что именно они собирают, систематизируют, обрабатываю и хранят всю нашу информацию. А также они должны ее распространять, потому что многие источники информации недоступны людям. Даже не многие, а большинство.

Однако, в последнее время, (с тех пор, как Совет Капитанов сменился управлением Лидиртэ) все новостные тэ стали распространять одну информацию не так, как другую. Например, новость о том, что на Тумане развернуто первое поселение, прошла по всем новостным тэ, а про то, что большую часть колонистов составляли ущемленные в правах жители высоких и околодвигательных широт – нам не сообщили. Кроме этого, атмосфера на Тумане оказалась недостаточно плотной и её пришлось модифицировать, отчего пострадала тамошняя экосистема. Затем на колонистов обрушился какой-то неопознанный вирус, и большинство из них погибли. Но и это не самое интересное. А самое интересное то, что оставшийся процент выжил благодаря неким ребиотическим модификациям. И вот теперь на Энджи комплектуется еще более обширный десант поселенцев, которые проходят загадочную «процедуру подготовки», и это занимает у них около семи циклов. Об этом тоже не было в новостях, но информация открыта, доступна в любом облаке, если поискать с пристрастием. Однако, наверное, согласно какой-то активированной настройке, или директиве, она приобретает наименьший приоритет, тонет, и новостные ветки её не подхватывают. Вот так, а в следующий раз я похожу по внешнеполитической и военной секциям новостей. Там тоже много интересного.

{#394}

А во всём этом есть определённый положительный результат. Кстати, поздравьте, мы переезжаем в Бузинно-7, это, конечно, не Ретира, но очень близко и похоже, и примерно в тех же широтах. Плюс – есть надежда, что нашу лабораторию тоже скоро откроют. Беспорядки вроде стихли. А пока, первым делом в новый отсек отправится НЖК-УЧПГ-568 и система охлаждения ОХ-12ПТ. О, да!.. у меня там будет свой собственный отдельный кабинет. Да-да, и бар, конечно. Хотя нет, первым поедет, разумеется, Валенок. Потому что он – старший кот. И только затем, мы все. Ола-олу еще держат на процедурах, она присоединится к нам позже. Мы все скучаем, особенно старший, но ей, наверное, будет приятно вернуться сразу в новый дом.

{#395}

Как и обещал, забрался в раздел внешней политики и всего этого, и, если честно, даже не сразу поверил. Хотя догадывался, сомневался и писал об этом. Оказывается, Туман был вовсе не необитаем, как нам сообщали в новостях. Они не могут врать, так что просто опустили слово «условно». Планета Туман условно необитаема. Это значит, что «по внешним признакам обитаемость планеты не очевидна, а разумные существа, ее населяющие не имеют явного образа, доступного для восприятия человеком и описания его возможностями общей биологической теории». Другими словами, это была (да и остаётся) планета неких «аморфов». При этом, оказывается, они каким-то образом умудрились притащиться в Систему именно на ней. Туман – не местная планета. Т.е. там, оказывается, настолько сильная и продвинутая цивилизация, что с этими аморфами, оказывается, был даже заключен договор. Мподы представляли Систему на правах первородного и владеющего вида. В договоре предусматривалось, что аморфам разрешается разместить свою планету в Системе при условии её полного и безоговорочного разоружения. При этом безопасность им гарантируют сами мподы. И вот теперь у них, у мподов, появляется основание продемонстрировать, чего стоят их обещания… потому что, оказывается, нам был предложен аналогичный договор, но Лидиртэ не отвечает… уже очень долго. И такие договора есть у мподов со всеми… если они не смогут защитить Туман с её невидимыми аморфами, то вопросы к ним возникнут почти у всех цивилизаций Системы. А их здесь – три тысячи двести семьдесят четыре, или около того…

{#396}

Забавно конечно, что информацию не скрывают, ее просто не демонстрируют.

{#397}

«Ничего нет приятней того, как шумят деревья в ясный летний день, как начинается дождь, как падают на лес его первые капли, и как он идет затем по земле, наступая издалека и приближаясь, словно одеяло, и накрывает землю облаками, и поливает водой, и несёт с собой прохладу, а когда проходит, то оставляет свежесть, и ты словно просыпаешься от душного сна, и глаза видят ярче, и небо кажется огромней и яснее, и дышится так, будто пьёшь небо, как воду. Большими, вкусными глотками».

Игнацио Хорти, «Звуки души, биение сердец».

Как думаете, будет у нас в жизни когда-нибудь что-то подобное?

{#398}

Мне всегда нравилось наводить порядок. И сейчас нравится, я просто обожаю это дело. Упорядочивание. Уменьшение хаоса системы, что согласно физической теории принципиально невозможно. И чем запущенней передо мной бардак, тем больше мне нравится его уничтожать. Особенно, если при виде его масштаба кто-нибудь машет мне рукой, задирая меня чем-то вроде «ты с этим неделю провозишься». Пускай неделю, так даже лучше, порядок становится ярче в сравнении с тем, из чего он возник. Когда я жил с родителями, у меня была небольшая комнатка, сплошь забитая невероятно нужными вещами. Наведение в ней порядка было делом почти невозможным. Теперь, когда мы переехали в Бузинно, у меня целый кабинет с огромным шкафом, куда вмещается вообще всёи даже больше. Так что, я, наконец, разобрался со своим хламом и навёл настоящий полноценный порядок. О, какое это было незабываемое удовольствие! Теперь вожу сыновей на экскурсии, показываю какой я молодец, и как должно быть у них. Заодно разобрал еще и вещи Ола-олы, пока её нет, нашел там несколько своих открыток. Очень старых, с моими поздравлениями. Она, оказывается, хранит. Тепло стало на сердце, я тоже храню парочку из тех, что она мне когда-то подарила. Там её почерк, её слова, такое невозможно выбросить, и забыть.

Ну вот, а затем я заглянул в неразобранные ящики своей шпаны – и нашел там две удивительные вещи. Первая – инструкция на японском к тому самому датчику, что я приобрел на обратке, кажется, пару тысяч циклов назад, еще в школе, как будто в какой-то другой, прошлой жизни. Каким образом она там оказалась – ломаю голову, версий много и все глупые. И вторая… тут, если бы не инструкция, воспоминания о которой меня растрогали и размягчили, вторая находка привела бы к непременному наказанию старшенького – потому что этот щегол, оказывается, посещает «школу юного пилота» при Лётном училище Академии генерального штаба военно-космических сил, и вот уже полторы сотни циклов, втихаря, учится пилотировать какой-то дрон! Нашивка красивая. Удивился. Вызвал его на допрос – оказалось у них почти все пацаны в классе посещают. Причем это даже поощряется на уровне руководства школы, им даже уроков меньше задают, на физру не гоняют, центрифугой не мучают… Такие дела. Странные, если задуматься.

{#399}

Недавно узнал, что вот уже три сотни циклов центральный реактор работает на сто пять процентов мощности. Если вы думаете, что это мало – всего пять процентов – то представьте, что у нас над головами, за сотнями метров перегородок фильтров, экранов и энергосъемных сфер Браудера-Маклавски горит небольшая, но почти настоящая звезда. Ее энергии достаточно, чтобы всего за пару секунд превратить Энджи в ионизированное газопылевое облако с радиоактивным спектром. Одного процента её энергии достаточно, чтобы на Энджи работало энергополе, от которого питаются все наши электроприборы. Еще примерно процент берёт агрокомплекс. Весь агрокомплекс! Вся наша еда, у всех людей на всём Шарике, производство миллионов тонн продуктов в час – это всего один процент энергии центрального реактора. Представили эту мощь? Теперь скажите, зачем понадобилось еще пять, целых пять процентов сверху, а на самом деле больше. Потому что по пути в Систему мы использовали всего девяносто три и очень редко девяносто пять процентов, когда путь проходил мимо неостывших водородных скоплений, где мы запасались топливом и хим. элементами… Так вот, оказывается, Лидиртэ во всю штампует нам новый военный флот. Заводы загружены на сто процентов, все доки и шлюзы забиты гигантскими грузовиками с астероидным материалом. Машины работают безостановочно, на полной мощности. И так уже двести сорок пять циклов…

Разумеется, при такой активности центрального реактора надо было бы повысить мощность внутреннего экрана, чтобы радиация не проникала на жилые уровни. Однако нет, куда там. А я всё думаю, откуда у меня такие дельты по наблюдаемой радиации? Вот откуда – ко всему прочему, они еще и с экранов берут энергию. Мало им реактора. Я замерил радиационный фон в доме и в медсекции, где сейчас находится Ола-ола, и, если честно – голова пошла кругом от ужаса.

Новостные ветки об этом не сообщают. Почему-то, почему-то… Потому что… вот так. Но они вовсе не скрывают от нас информацию, они её просто не поднимают наверх. Не выставляют напоказ. Не второй, не третий и даже не пятый слой. Но меня, по большому счету, эта радиация не беспокоит, если бы не Ола-ола. За неё волнуюсь.

С мамой было так же.

«Безопасно».

«Совершенно безопасно».

Икар знал своего брата очень хорошо, слишком хорошо, почти как себя. Дважды повторенное очевидное, не подвергавшееся прежде сомнению и не вызывавшее вопросов, звучит как обман, трижды – как заклинание, когда хочется обмануть заодно и себя, и реальность. Иван повторил слово «безопасно» два раза. Икар поёрзал в кресле, нащупывая какую-нибудь регулировку сиденья, делавшее его положение более горизонтальным. Снаружи, на фоне серых домов привычно мелькали разноцветные такси, жужжа словно испорченный вентилятор. Регулировка нашлась, и Икар откинулся на спину, перед глазами возникло рыжее небо Хити, гаснущее перед заходом Аури. Ему всегда казалось, что это небо похоже на огромную голову, из которой растут волосы. Местами заросшую домами, а местами почти лысую – там были прекрасные, и недоступные ему «свободные пространства».

Эти дома-волосы, как нити, тянувшиеся не то вверх, не то вниз, каким-то странным образом напомнили ему одну из картин – «Бомбы в раю» – из разбитого, но еще живого металлического неба люди сыпались вниз, словно капли воды падали в пустой черный космос, и разлетались по нему, превращаясь в яркие, разноцветные звёздочки. Знатоки утверждали, что если эту картину повернуть определённым образом, правда неизвестно каким, то можно увидеть «лицо Бога». Икар много раз смотрел на картину, мысленно вращая её и так, и эдак, и надеясь уловить это лицо складывая звёзды в рисунки созвездий, или выслеживая его очертания в трещинах неба, и представляя при этом какого-то неуловимого «Бога» определённо похожим на упитанного доброго старичка с большой белой бородой. Хотя почему старик?.. почему с бородой?.. Странное у картины было название, и где же он ее видел? В «Злом Котэ», ну да, да. Где всё время играла «фаату» и приятно пахло цветами – уютное сочетание – мягкая тоскливая музыка, песни об утраченном мире, о невозможности его нового обретения, и запах цветов, которых никто никогда не видел. Последний раз они были в этом баре вдвоём с Иваном. Сидели за столиком и долго молчали, ведь с кем еще так помолчишь, как не с родным братом. Это была их последняя встреча. Недавно, кажется, и, кажется, давно. В тишине перед его взрывом. В зале без картин Луйдака, которых Икар побаивался. Им принесли стакан с водой в качестве аперитива, Икар брезгливо отодвинул стекляшку в сторону:

– Как на работе? – спросил он, вздыхая.

Это была странная традиция у выходцев с Энджи – угощать гостя стаканом воды, простой питьевой водой в стеклянном стакане.

– Не жалуюсь, – ответил Иван.

– Все так же курьером?

– Да, – ответил брат. – Ты?

Икар улыбнулся, потирая сухой нос:

– Иногда мне кажется, что я работаю трофеем.

– Как это?

– Стою, молчу, рядом другие стоят, тоже молчат. Все разные. Иногда ходим по кругу. Стоять вроде надо для перевода, но перевод случается… ну, последний раз… очень давно было.

– А что они там делают вообще?

– Ну, сидят на своих горках, трещат о чём-то. В прошлый раз обсуждали что заказать на ужин, сынгуари одного из друзей… хотя слово «друг» тут не самый точный перевод…

– Сынгуари?

– Да, это элемент лицевой одежды, прикрывает мандибулы.

– Гадость.

– Да.

– Гадость!

– Привыкаешь.

– И все?

– Еще про то, кто как приподнял усики при обсуждении, в какую сторону повернулся, сколько раз мигнул, что всё это значит, и как с этим быть.

– И что всё это значит? – поинтересовался Иван, рассматривая пену в стакане, который ему принесли.

– Да всё что угодно, я понятия не имею, они и сами, кажется, не знают.

– Фигня какая-то, – выразил мнение Иван. – И че там, совсем ничего интересного?

– Ну… – Икар задумался, щурясь на желтую лампу на стене, – задвинулись недавно на тему пожирателей. Ну это знаешь, наверное, те, которые последними прибыли.

– И что, реально последними или это всё вранье?

– Реально последними, после них пока никого.

– И что с ними?

– С ними все хорошо, но Сантьяго загнался по поводу какого-то объекта, я не смог понять, что именно за объект. Они называли его «точкой», хотя это неточный перевод, у них такого знака нет в пунктуации, по смыслу самое близкое… м-м-м… слово означает… м-м-м… завершение… короче этот Сантьяго возбудился страшно, ни разу не видел его в таком состоянии.

– Обычно вялый твой таракан, да?

– Таракан… – усмехнулся Икар, – вообще они нормальные ребята, очень вежливые и даже… деликатные.

– Да, очень. Деликатные, – брат передразнил Икара. – С нами они тоже очень деликатно обошлись.

– С кем с нами? – осторожно спросил Икар, поднимая глаза на брата.

– С тобой, со мной, с отцом, с Энджи, с людьми.

– Мы же победили, – нерешительно произнес Икар.

Иван посмотрел на него так, словно брат произнёс какую-то глупость, Икар опустил глаза, слегка розовея.

– Победили, да. Когда ты последний раз с отцом общался?

Икар покраснел, не ответил.

– Он бы рассказал. Как мы победили.

– А ты когда? – вызывающе бросил Икар, рассчитывая, как ему казалось, на то, что Иван начнёт оправдываться и вилять, и тогда его собственная растерянность станет менее заметной. Но брат вилять не стал.

– Не помню.

Икар удивился, растерялся.

– А что? Плохо это, но если честно, я его немного побаиваюсь… ну не его самого, а то, кем он стал, каким…

– Чем.

– А?

– Чем он стал.

– А, да, и это тоже.

Икар снова заглянул в лицо брата, на этот раз с укором. Тот заметил и, словно извиняясь, улыбнулся, качая головой.

– Плохо это. Как он там? Я не знаю, ты не знаешь, зато про какие-то срангуари своего таракана ты отлично в курсе.

– Сынгуари, – поправил Икар.

– Я так и сказал, – буркнул Иван, забираясь носом в стакан. – Давить их надо было. Сильнее, сильнее давить.

– А раздавили вас! – неожиданно донеслось из-за ширмы, отделявшей их столик от соседнего, – Надутых червяков с манией величия и убогим оружием! Гху!

Другие голоса его поддержали, за ширмой одобрительно загудели, гху, гху, причем нарочито громко, чтобы их услышали наверняка. Гху, гху, гху – характерный хык местных мулатов, чудовищной и унизительной смеси человека с аборигенами.

Иван встал и отправился за ширму. Рука его потянулась к бедру, и за ней непроизвольно последовал взгляд Икара и наткнулся там на что-то черное, сверкнувшее мрачным металлическом изгибом под случайно приподнявшимся краем рубашки. Ткань словно ухмыльнулась, обнажив стальные крепкие зубы.

Икар сразу понял, это оружие. Как и всякий, наверное, кто родился и вырос на Энджи. Потому что это было то самое оружие, оттуда, с Энджи. Их оружие.

За ширмой раздался сухой металлический щелчок, оборвал гхукание, и спокойный голос брата произнёс:

– Повтори, мразь.

Затем тишина, совершенная, абсолютная тишина, хотя, возможно она лишь показалась Икару, потому что рядом бубнил и дёргался экран, а вокруг мерцали другие ширмы, закрывавшие другие соседние столики, за которыми шла какая-то другая, далеко не бесшумная жизнь. Но ему в тот момент показалось, что всё замерло. Стихло, затаилось в испуге и ожидании оглушительного хлопка. Икар как будто почувствовал даже и запах. Масло, порох. Такой часто шел от дедушки, от его рук и одежды. Запах войны, опасности, разрушения, и бессильного отчаяния, и нехорошего, ненужного будущего.

Тишина за ширмой. Брат вернулся, сел за столик, поправляя одежду, поднёс к губам стакан, сделал глоток и произнес:

– Ни разу не встречал ни одного живого мпода. Всякой мрази сколько угодно. А мподов ни разу, – отхлебнул еще и поставил на стол. – Они вообще существуют или это выдумки какого-нибудь дурацкого местного Новостэ, чтобы держать нас всех за идиотов?

Икар разлепил рот, и будто не своим голосом ответил:

– Я видел, кгхэ-э-эм… они настоящие.

– Значит, не все потеряно.

Стол перед ними неожиданно окрасился синим, и от него потянуло холодом.

– Настучали гады, – ухмыльнулся Иван. – Ну пойдем, раз так.

К изменившемуся в цвете столу мгновенно прилипли их недопитые стаканы и все остальное, что лежало на нем за исключением личных вещей.

– Вот и посидели, – произнёс Икар.

Оба встали и направились к причалу. Иван бросил взгляд на число, горевшее на выходе из бара, номер эшелона.

– Ого, а я и забыл. Чувствую, тяжело так дышится. Пятьсот девятнадцать, ты видал?

Икар пробубнил что-то в ответ, мол, сколько раз здесь были, и ничего. У самого причала Иван неожиданно погрустнел, плечи его словно сложились, он будто вспомнил что-то, увидев развернувшийся перед ними город. И тогда он сказал, но как-то неуверенно, словно не декларировал очередную мудрость, добытую чьим-то чужим опытом, а уговаривал сам себя, утешал или оправдывался:

– Жизнь – это не те дни, которые мы прожили, а те, которые запомнились.1

Без всякого сомнения, этот день запомнился Икару: этот ненужный рассказ о работе; укоряющий образ отца в памяти; мерзкое гхукание за ширмой; тишина – эта маленькая, но приятная победка; странные сожаления брата, его молчаливое порицание, и, конечно, загадочное оружие, блеснувшее у него под рубашкой, так легко успокоившее мулатов.

Вспоминая это, Икар задумался над тем, не была ли просьба брата чем-то большим, чем просьба? Не было ли в ней какого-нибудь двойного дна, о котором тот не сообщил из опасений спугнуть помощника?

Икар снова поёрзал в кресле. Успокаивало то, что это было не в первый раз, когда брат просил ему помочь, передать что-нибудь кому-нибудь где-нибудь. При этом обычно Икар понятия не имел, что и кому надо было передать. Это было неинтересно, город везде одинаковый. Везде, где ему разрешено было находиться. Даже та область, куда он ездил работать, отличалась несущественно.

Тем не менее, у Ивана имелось оружие, и это было странно. Зачем?

Серый город рябило от дронов. Серое небо с оранжевыми перьями, подсвеченными невидимым закатом. Икар закрыл глаза. Если брат сказал «безопасно», значит так и есть.

Дрон добрался до нужного дома, вошел в вертикальный канал и устремился вниз. Перед глазами Икара задергались цифры, лохматые мподские кривые черточки, похожие на слетевшихся мух. От лёгкой невесомости зачесалось в груди.

Квартира Ивана размещалась на сто пятьдесят третьем эшелоне и располагалась в доме несравнимо более шикарном, чем у Икара. Все в ней было просторней, и даже стены казались не такими круглыми. Брат держал их пустыми. Но самое крутое, чему Икар завидовал особенно – это вызывающе, бескомпромиссно ровный пол. Высокие потолки позволяли сделать в комнатах настил, который не только избавлял полы от неровностей, но и позволял использовать образовавшиеся под ним пустоты в качестве дополнительных хранилищ. Кроме этого, у Ивана была огромная устойчивая кровать, фантастически мягкий красный диван и широкие, крепкие столы. Один на кухне тёмный, второй светлый в кабинете.

Как раз под одним их этих столов, блестящим от расположенного рядом окна, и размещался предмет, который по просьбе Ивана необходимо было переправить получателю. Причем сделав это непременно лично. Икар остановился рядом – полиморфная коробка. Как все прочие такие коробки, она приобретала характер того места, в котором находилась. Под строгим кабинетным столом брата она выглядела небольшим и бесхитростным кубиком черного цвета.

Когда Икар присел и потянулся за ним, кубик сформировал на своих поверхностях небольшие углубления для человеческих пальцев. Икар выдвинул его из-под стола и проверил на вес. Небольшой и лёгкий, размером с коробку для обуви. Ему бы следовало отнести эту коробку теперь к доку, вызвать приоритетное такси и как можно быстрее улететь к адресату. Но Икар заметил на верхней поверхности еще одно углубление, на этот раз по форме человеческой ладони. Углубление загорелось загадочным белым светом. Видимо, прикинув вероятности, измерив и сопоставив возможности его дальнейших действий или желаний, коробка явила ему эту манящую ямочку, аккуратно совпадавшую с размером его собственной кисти, приложив руку к которой, он мог бы открыть полиморфную ёмкость и узнать, что же там внутри.

Икар посмотрел на углубление и недоверчиво хмыкнул. Коробка угадала его желание быстрее, чем он сам успел его почувствовать и в нём убедиться. Он поставил коробку на стол и вложил ладонь в углубление, мягкое и теплое, приятное на ощупь. Крышка посветлела и расползлась в стороны.

Внутри находилась капсула с глянцевыми округлыми боками, серебрившимися от множества мелькавших надписей. Икар прикоснулся к ней костяшкой согнутого пальца, и надписи перебрались в его визор. Перед глазами замелькало и задёргалось. Он прочитал какие-то из них, и его губы растянулись в улыбке – капсула хранила в своём искрящемся брюшке экземпляр «многоразового биопериметра специального назначения», изготовителем которого значилась та же компания, что производила его таблетки для «трансформации внешнего и внутреннего представления». Икар еще раз облизал губы. Компания принадлежала к цивилизации Лиосияо – удивительные грибосумчатые, которым запрещалось присутствие на Хити по причине запредельной токсичности и почти стопроцентной несовместимости культурного кода – эти знали толк в трансформациях, виртуозные творцы фантастических живых материй и экстремальные маэстро бионики. Могли не только принимать различные формы, но и проникать в другие виды под видом еды, запаха и даже света. Мподы регулярно подозревали Лиосияо в том, что они все же пробираются на Хити, нарушая запрет, под видом различных других существ, и по этой причине постоянно ужесточали методы пограничного тестирования.

Сердце Икара забилось чаще, когда он добрался в документации до раздела видовой совместимости. Высокий уровень – его человеческое тело подходило. Затем он ознакомился с классом интеграции биопериметра с организмом носителя, и этот, учитывая, что биопериметр все-таки был внешним, оказался подозрительно высоким. Впрочем, не настолько, чтобы напугать. Простенькие таблетки, которые он, ради встреч с Энсемьпятьтриноля, использовал для временного преображения в другой вид, были намного более агрессивны по отношению к его внутренностям. Но ничего, со временем всё проходило бесследно.

На всякий случай Икар проверил консоль управления биопериметром. Идентификатор изделия оказался поврежден – либо украдено, либо списано, либо содержало брак. Сердце Икара забилось еще сильней, ладони вспотели. Брак или краденное… но «сбитый» номер означал, что никто никогда не сможет получить по этому экземпляру историю его использования, а вернуть сам скафандр к фабричным настройкам можно в любой момент. Во рту пересохло от предвкушения.

Икар отложил капсулу в сторону и вытер ладони о брюки. В свободном доступе таких вещей просто нет, это явная контрабанда, возможно контрафакт. В любом случае, что-то очень редкое, что нигде не купишь или купишь, но безумно дорого. Такое выпадает, возможно раз в жизни.

Икар проверил часы, осмотрелся и коснулся капсулы еще раз. Она разделилась на две части, и те покорно разъехались в стороны, обнажая перед ним своё удивительное содержимое. Икар отложил в сторону визор, вытер со лба испарину, разделся догола, и, глубоко выдохнув, положил руку на лежавший перед ним «внешний биопериметр».

Ладонь прикоснулась к чему-то прохладному, мягкому и живому, что, словно отзываясь, начало шевелиться, ворочаться и просыпаться, обволакивая его кисть, ползти по руке, растекаться по всему телу, словно огромная ленивая капля. Икар почувствовал легкое покалывание в области паха, и зажмурился, надеясь, что проникающий в тело бионик обойдет стороной его самые чувствительные места, что он будет взаимодействовать или дополнять его зрение каким-нибудь безболезненным, бесконтактным способом. Однако тот довольно грубо проникал в него все глубже и болезненней, во все его естественные отверстия: анус, мочеиспускательный канал, уши, ноздри, он прополз под его сжатые губы, в зажмуренные веки, рот обожгло огнём, а глаза наполнились чем-то едким и колючим, похожим на бурый вскипающий космос. Икар собрался закричать, разгибая скрюченные руки, падая на колени, но не успел. Бионик добрался до мозга и выключил боль. И сделалось так хорошо и спокойно, что он всё равно закричал, только не от беспомощности и боли, а от неожиданно переполнившего его счастья.

Трансформация прошла быстро. Пара ярких моментов, и человек по имени Икар превратился в совершенно непохожее на человека существо. С восторженным удивлением, наслаждаясь нахлынувшей на него эйфорией, Икар поднимал то одну руку, то другую, вертел головой, расправлял хвост и с удовольствием открывал в своём обновленном восприятии реальности новые удивительные оттенки, понимая и чувствуя, что это далеко не весь комплект его новых возможностей. В голове мелькнула подленькая мысль сбежать теперь на какую-нибудь из далёких полудиких планет и уж там оторваться как следует.

Особенно Икара порадовал хвост, который как ему показалось, тянулся не от копчика, выступая его функциональным продолжением, а был частью некого обособленного квазиорганизма, крепившегося на спине, примерно в области лопаток.

Зрение изменилось тоже, теперь оно позволяло не просто видеть окружавшие его объекты, но и как будто ощущать весь объём занимаемого ими пространства, включая материал, из которого они состоят, их массу, а также прогнозировать их возможные изменения в будущем. Последнее доставляло особенную радость, потому что все псевдо-разумные предметы мгновенно стали заметны – так, полиморфная коробка, в которой хранилась капсула с биоскафандром, хоть и не была совершенно глупой, но все же имела достаточно примитивное мышление – приняла его за Ивана. Капсула, кровать, столы, холодильник, почти все в квартире Ивана так же обладало каким-то минимальным разумом и сейчас наблюдало за ним, строя прогнозы его поведения, и разветвляя вероятностные ветки в надежде нащупать самую толстую, чтобы затем, угадав его намерения, оказать какую-нибудь полезную услугу. Икара позабавила их растерянность. Он и сам не знал, что теперь собирается делать и что хочет. Он прошелся по комнате, осмотрелся, попрыгал, отталкиваясь от стен, заглянул в окно на город, повалялся на кровати, перепрыгнул диван. Волшебное чувство абсолютной силы и бесконечных возможностей. Захотелось отрастить крылья – почему-то казалось, что и это он может, только пока не знает как. И улететь. Икар задумчиво подёргал хвостом. Несмотря на все преимущества этого скафандра и ту лихую безрассудность, которую он в нём породил, выбираться за пределы жилища в таком виде было нельзя – опасно. Не говоря уже о том, чтобы являться на работу, где его человеческая внешность имела куда большее значение, чем его человеческое содержание и сущность.

Оставалось только насладиться этим замечательным состоянием, запомнить его, а затем снять биоскафандр, и, вернув его к фабричным настройкам, снова запереть в коробочку, чтобы доставить заказчику. Во всех прочих случаях – он подведет Ивана.

Икар вздохнул и с грустью осмотрелся – прощальный взгляд на мир чужими глазами. И вдруг его внимание привлекла небольшая красная метка, странным образом показавшаяся очень знакомой. Косой крест с одной отсутствующей ножкой. Этот знак так глубоко въелся в память, что казался уже чем-то родным, или собственным, как отражение в зеркале. И ни один человек из тех, кто родился и вырос на Энджи не смог бы его не узнать и не вспомнить, хотя бы так же мучительно, как это сейчас делал Икар. Во время самых тяжелых боев, подбиравшихся к Энджи с упрямством неминуемой катастрофы, управляющий разум Энджи – Лидиртэ – спрогнозировал ненулевую вероятность начала боев за жилые уровни и принял решение разместить на них потайные закладки с оружием и боеприпасами. Эти небольшие технические отсеки маркировались именно таким знаком. Крестом из трёх ножек, похожим на ружье. Красный косой ущербный крест. И таких крестов в коридорах было значительно больше, чем других – ровных, целых и тоже красных, обозначавших медикаменты. Согласно расчетам Лидиртэ, вероятность того, что защитникам «крепости Энджи» потребуется аптечка, была намного ниже.

Икар приблизился к знаку, тот был нанесен на крышку размещавшегося под кроватью отсека, внутренний объем которого почему-то не просматривался. Икар полез под кровать, согнул палец в уголок чтобы приложить к замку… но осекся. Его новое восприятие вспыхнуло предчувствием серьёзной опасности, надвигавшейся с весьма приличной вероятностью. В качестве одного из возможных событий прогнозировались даже повреждения организма носителя несовместимые с продолжением самостоятельной жизни. Икар вздрогнул. За внешним контуром квартиры висел дрон, и его уровень интеллекта был значительно выше, чем у любого из предметов, населявших квартиру, включая холодильник. Этот дрон следил за ним. Одновременно с этим, к причалу с огромной скоростью приближался еще один дрон, во много раз крупнее и массивнее этого. Его еще не было видно, но обострившиеся чувства Икара уже рассчитали его траекторию среди других дронов, носившихся между домами.

Новые чувства подсказали что делать. Икар согнул палец и коснулся костяшкой замка отсека с оружием. Отрицательно. Согнул и коснулся еще раз, отрицательно. Крепившийся между лопатками хвост начал медленно втягиваться под оболочку биоскафандра. Икар занервничал. Дрон пришвартовался к причалу. Все замки квартиры брата открывались Икару без каких-либо проблем, что не так с этим? Дополнительно усилен, защищен? Но зачем Ивану делать это внутри собственной квартиры? Икар мог запросто открыть любой замок брата, и наоборот, потому что они были близнецами. Обычные замки с их невысоким уровнем интеллекта не замечали между ними разницу, проводя проверку «ключа» по тем признакам, что у них с братом были идентичны. С точки зрения замков они выглядели совершенно одинаково, и, если бы не одежда, не манера держаться и не различный жизненный опыт, наносивший небольшой, но заметный отпечаток на характер, найти между ними разницу не смог бы даже настоящий живой человек. Даже более умные дроны не сразу определяли разницу. Икар вспомнил, как Иван однажды сказал, что эта разница не превышает погрешности. При отсутствии прямого доступа анализатора к мозгу, разумеется, и все псевдоразумные предметы, включая очень умные дроны, «обычно на это забивают». Что и позволяло Ивану время от времени просить Икара помочь с доставкой. Все и всюду их путали, и ни один сканер не показывал отрицательный результат. Возможно, и эти дроны принимали его за Ивана – тот, что висел за стеной и тот, что вскрывал сейчас наружную дверь квартиры, с глухим шипением и гулом, отдававшимся в ногах Икара. Черт, почему тогда не работает этот тупой замок? Иван уставился на него, на свою руку и тут же все понял. Обтянутая бронированной синей кожей клешня. Вот в чем дело. Должна же быть в скафандре функция временного или частичного освобождения ключевого пальца.

Линии вероятностей суетились в голове как безумные, тонкие ответвления быстро слипались в два наиболее вероятных исхода, в две черные ветки, жирневшие с каждой секундой. Икар судорожно рылся в ощущениях, ища подсказки, какой-нибудь воображаемый рычажок, потянув за который у него временно очистится от внешней кожи его оригинальный, человеческий палец. Тем временем, дрон уже пробрался в квартиру и, подняв огромный зловещий резак, с характерной для автономных дронов задумчивостью, уставился на копошившуюся под кроватью мишень.

«Скорее всего, – подумал Икар, – не может убедиться в соответствии. Ему, наверное, так же, как и замку, мешает скафандр. Машины все одинаковые, что дверной замок, что холодильник, что автономный боевой дрон, в котором интеллекта на порядок больше – проблемы у всех одинаковые, если за ними не стоит человек, они наполовину беспомощны, и, значит, власть их всегда будет неполной, и спасение от них будет всегда».

Наконец, дрон ожил, присел, и запустил под кровать своё оружие.

Икар почувствовал, как холодный метал скользнул по его синей коже. Вероятность смерти выросла. Нервы зашипели, перед глазами рассыпались повреждения внешней оболочки, стремительно редуцируемые скафандром, формальная сводка о состоянии оболочки, прогноз – на пару таких ударов его, наверное, хватит. Затем, если он не ответит, не устранит угрозу жизни…

Мысли скакали и путались, судорожно перебирая все доступные возможности, наконец он ухватился за какой-то особенный режим работы скафандра, при котором тот менял свое внешнее представление на имитацию биометрических параметров носителя. Это, несомненно, вселило бы в атакующий его интеллект почти стопроцентную уверенность в правильности выбранной цели, ведь пришел он явно не за синим чудовищем, а за Иваном. Пистолет на поясе, ворованный биоскафандр, закладка оружия под кроватью. Его брат был явно не тем, за кого себя выдавал. Но сейчас об этом было переживать неуместно. Одним из результатов такой двойной жизни Ивана был посланный за ним дрон-убийца, который теперь, по ошибке, собирался расправиться с ним, и противостоять ему безоружными, хоть и синими руками было рискованно, и единственное спасение виделось Икару в том ящике с красной маркировкой, где с огромной вероятностью хранилось оружие. И если там был хотя бы один экземпляр с Энджи – Икар спасен.

Второй проход лезвия дрона под кроватью нанес еще более серьёзные повреждения, царапнул живое мясо, вызвал боль. Икар перевел скафандр в режим симуляции носителя, и буквально впечатал костяшку в замок. Дверца отъехала в сторону. Ожидания не подвели – внутри оказалось то, что нужно. Взгляд мгновенно выхватил ружье РПХ12, знакомое еще со школы, а память с оттенками благодарности подняла перед глазами образы школы, тёплый запах столовки, смех друзей, юбки девчонок, суровое лицо военрука, уроки обращения с оружием, картинку именно этого ружья, руки как будто даже вспомнили его вес, прохладную сталь приклада, размеренную вибрацию батарей. Эрпэха двенадцать… пыха… пацанами они называли ее «пыхой», стебались и не очень уважали. Это было самое простое оружие из группы малого энергетического, проверенное и безотказное. Именно эти ружья и распихивались по специальным отсекам в переходах Энджи, и именно его изучение входило в программу ускоренной подготовки сопротивления, которую они с Иваном едва успели пройти до конца. Тогда это казалось глупостью, ведь война шла далеко за пределами внешней оболочки и велась гораздо более мощным оружием и взрослыми, но сейчас Икар вспомнил о тех днях с каким-то странным теплом и грустью, как о доме, где он был нужен и любим, и который в тяжелое время рассчитывал на него, рассчитывал…

Сорвав ружье с крепежа, Икар провернулся под кроватью с необычной для человека ловкостью, и, направив на врага поражающую плоскость, сдавил рукоять. От прикосновения к ней на него обрушилась очередная порция воспоминаний о прошлой, как будто забытой жизни, радость и грусть, напоминавшие о случавшемся тогда счастье или горечи потерь, о забытых вещах, о дорогих, родных стенах, в которых вырос, об отце, который его воспитывал… и которого они с братом оставили.

Дрон замер перед ним, точно заснув, а затем начал медленно, как будто не веря в происходящее, распадаться на составляющие. Икар с удовольствием следил из-под кровати за тем, как на пол, словно в слабой невесомости, падают, отзываясь гулким грохотом и рассыпаясь при ударе на части, его манипуляторы, энергетические коллекторы, двигательный сустав, головная часть и еще что-то, что содержалось у него под бронёй, и назначение чего Икар не знал. Как большая и опасная машина, прилетевшая, чтобы его убить, умирает сама. Превращается в глупую кучу хлама.

Когда она, мигнув на прощанье, затихла, чувства Икара озарились новой угрозой. Ружье произвело выброс энергии нехарактерный для жилого дома, он был замечен несколькими ближайшими к нему мониторами. И сразу несколько полицейских машин устремились к источнику, в небе над кварталом ожил и заворочался могучий полицейский «Неспящий» – гигантское полуживое существо, хранившее в себе несколько сотен специальных, супермобильных дронов, из тех, что применялись обычно для успокоения массовых волнений, то и дело расходившихся по Гроншу.

Дерево вероятностей подсказало Икару время, в течение которого у него имеется ненулевая возможность выбора собственной дальнейшей судьбы.

{#400, Закрытая запись}

Моя жизнь, моя радость, мой лучик света в глубине черноты. Где бы ты ни была, я знаю, ты есть, ты жива там и я говорю с тобой, я помню о тебе и вспоминаю каждый волосок на твоей голове, каждую твою ресничку, каждую улыбку, мне так горько, так больно без тебя, как будто вынули из меня что-то, вырвали, оторвали от меня, и я хожу теперь, кругами, в пустоте, и никак не могу найти. И от мысли, что никогда уже не найду, хочу кричать… и плакать. Этим утром мне показалось, что мы снова в нашем старом доме, и снова вместе, и ты со мной, и я могу прижаться к тебе, вдохнуть запах твоих волос, ощутить тепло твоего тела, обнять тебя… как же мне было хорошо с тобой, нам вдвоём, и у нас было всё… у нас были мы. И ничего больше не нужно. Но я открыл глаза и погрузился в какой-то другой, ненастоящий пустой сон, неинтересный и фальшивый, бессмысленный, как будто снова заснул, и в этом сне нет тебя, и поэтому меня в нём тоже как будто нет.

{#401}

Ола-ола умерла. Нас теперь четверо.

{#402, Запись удалена}

{#403, Запись удалена}

{#404, Блог удален}

«Энджи сегодня», 456.7.56, категория «Космос»

Колония поселения на Тумане готовится отразить атаку. Вокруг города Антон развёрнута цепь оборонительных сооружений, орбитальная группировка усилена новыми космическими аппаратами двойного назначения. Мы обязаны думать не только о победе в предстоящем сражении, но и дальнейшем развитии нашей колонии. Именно поэтому часть спутниковой группировки имеет исключительно мирный, бытовой прицел. Так, спутники типа СДРЛГ-345/55.16КВ предназначены для обеспечения безопасной навигации и уже названы поселенцами в честь первых людей, ступивших на Туман, а спутники типа СДКРК-111/03.12СВ рассчитаны на ретрансляцию магистральных информационных потоков между Антоном и станцией дальней космической связи на Энджи. Кроме этого, холодные орбиты заняли спутники-чистильщики, их цель – подготовить пространство в точке Л4 системы Аури-Туман для размещения Энджи, которая займёт там промежуточное положение перед тем, как снова переместиться, заменив собой Шепот, один из естественных спутников Тумана. Колонистам предстоит еще много дел, но эта важная и перспективная работа говорит о том, что перед человечеством, перед людьми Энджи, перед всеми нами открыт новый путь, который приведёт нас к процветанию. Мы закрепляемся в Системе ради будущего грядущих поколений.

«Энджи сегодня», 456.7.99, категория «Космос»

Стали известны подробности инцидента у точки Л4 системы Аури-Туман. Космический аппарат неизвестного назначения, долгое время находившийся в этой области в пассивном состоянии, был тайно активирован и направлен по траектории выхода на геостационарную орбиту вокруг Тумана. Там он был перехвачен линейным корветом орбитальной охраны под управлением старшего оператора космического флота Льва Лучи. Произведя серию предупредительных выстрелов, оператор зарегистрировал деградацию одного из двигательных модулей неизвестного космического аппарата. Однако вместо того, чтобы выйти на связь и прекратить маневрирование, неизвестный аппарат снова изменил траекторию и с увеличенным ускорением начал движение в сторону Аури. За проявленную доблесть старший оператор Лучи был представлен к награде.

Напомним, что в настоящее время точка Л4 системы Аури-Туман используется человечеством в исследовательских, промышленных и гуманитарных целях. Министерство межпланетных дел Энджи не раз сообщало о своих исключительных правах на планету Туман и её окрестности в пределах четвёртой, пятой и шестой точек Лагранжа и не раз предупреждало о недопустимости вмешательства во внутренние дела человечества.

«Энджи сегодня», 456.8.22, категория «Политика»

В связи с возросшим количеством обращений к власти по вопросам, не затронутым в официальных сообщениях, Лидиртэ разъяснило так называемое состояние «полувойны», в котором, согласно недавнему отчету командования, мы находимся в настоящее время по отношению к Хити. В частности, оно сообщило, что культура мподов не имеет базового понятия войны, и у них не существует так же понятия боли и потери. Всё это базируется на особенностях строения их тела, воспроизводства и других органических отличиях от человека. Именно поэтому, наши односторонние решительные действия по защите новых рубежей Человечества были восприняты ими спокойно, и не вызвали активизации внешнеполитической, патриотической и какой-либо иной деятельности, которую можно было бы квалифицировать как проявление войны. Так, с точки зрения мподов, в Системе лишь возникла еще одна сложность, с которой придётся считаться. Эта сложность – наша военная сила, мощь нашего космического флота и мастерство наших операторов. Да здравствует наш могучий и непобедимый военно-космический флот!

«Энджи сегодня», 456.8.45, категория «Космос»

Еще несколько инопланетных космических аппаратов были остановлены на подступах к зоне особых экономических интересов человечества. Один из них принадлежал флоту N, и его назначение могло представлять угрозу, второй принадлежал M. Оба космических аппарата были уничтожены огнём лёгкого крейсера «Летучий» под командованием оператора-капитана Давида Соды.

Напомним, центральное командование Энджи не раз предупреждало Систему в лице её полномочных представителей о том, что ближайшее к Туману космическое пространство является охраняемой зоной жизненно важных интересов Человечества и будет полностью закрыто вплоть до окончания работ по сооружению всех необходимых для его безопасности оборонительных структур.

«Энджи сегодня», 456.8.31, категория «Космос»

Космос снова стал непроницаем, связь потеряна не только с колонией на Тумане, но и со всеми прочими космическими аппаратами, находящимися за пределами Энджи. Причина этого явления по-прежнему остаётся загадкой. Лидиртэ сформировало отдельную ветку управляющего разума для выяснения обстоятельств и поиска решений по выходу из сложившегося кризиса. В нее вошли следующие технические экземпляры базового класса: Физиктэ, Астротэ, Квантэ и Энерготэ. Согласно существующему протоколу наименований, новая ветка получила название Кризистэ.101 и была определена в стек управляющих программ с наивысшим приоритетом исполнения и неограниченным доступом к ресурсам Энджи.

«Энджи сегодня», 456.9.33, категория «Космос»

Связь с городом Антон на Тумане, а также с орбитальной группировкой охраны по-прежнему не восстановлена. К посадочной платформе Энджи выстроилась очередь из дронов в режиме аварийной посадки. Такой режим инициируется дронами автоматически в случае потери связи с управляющим оператором. Оперативные платформы, с которых такая связь осуществлялась прежде, так же прибывают к Энджи, занимая средние орбиты складского состояния. Кризистэ объявило о возобновлении полномасштабной научно-исследовательской деятельности, направленной на скорейшее восстановление связи с колонией на Тумане и прочими аппаратами за пределами Энджи.

Несколькими циклами ранее в сторону Тумана была направлена миссия обитаемых космических аппаратов под управлением опытных пилотов, прошедших самый тщательный отбор и всестороннюю подготовку.

Напомним, связь была утеряна несколько недель назад. Одной из причин могла стать неисправность сферы Дайсона, частично охватывающей Аури.

«Энджи сегодня», 456.9.47, категория «Космос»

Очередная, вторая по счету, миссия отправлена для расследования ситуации в колонии на Тумане, осложнившейся после всеобщей потери связи. Контакт с колонией и орбитальной группировкой по-прежнему отсутствует. Дроны всех типов размещены в ремонтных мастерских Энджи и проходят процедуру обновления, где на них устанавливается оборудование, позволяющее проводить операции в условиях отсутствия базовых средств связи и дистанционного управления. Пилоты проходят курс переподготовки, включающий в себя обучение навыкам личного, не дистанционного управления машинами.

«Энджи сегодня», 457.0.11, категория «Космос»

Визуально-оптическое патрулирование установлено! На орбите Энджи развернута сеть лазерных ретрансляторов. Технология, долгое время считавшаяся устаревшей, снова в строю. Тысячи дронов серии ДОНРС-001/01.00ВО приступили к боевому патрулированию на трёх базовых орбитальных уровнях. В ближайшее время запланировано масштабирование сети оптического контроля и ретрансляции, в результате которого человечество получит еще один удобный способ связи, на который не влияют сбои хвалёной технологии мподов.

«Энджи сегодня», 457.0.72, категория «Космос»

Массированная атака космических сил мподов успешно отражена! Обломки нескольких огромных аппаратов в настоящее время проходят учет и оценку с целью последующей их сортировки и частичной утилизации. Однако, среди обломков, обнаруживается большое количество органического материала. С целью его сбора и классификации к месту гибели космического корабля агрессоров направлена платформа специального назначения серии ПСНСО-645/02.11АА. По версии военных, этот органический материал может являться останками членов экипажа судна. Удельная масса органики оказалась настолько большой, что уже сейчас можно смело утверждать о принадлежности кораблей противника к тяжелому десантному классу. Скорее всего, задачей вторжения могла быть высадка десанта на Энджи с целью её последующего захвата и уничтожения.

Тем не менее, все собранные части тел будут возвращены мподам в качестве жеста доброй воли, а также с целью соблюдения мподами ритуалов, характерных для их вида в подобных случаях.

«Энджи сегодня», 457.1.00, категория «Космос»

Связь с колонией на Тумане, в частности с городом Антон, по-прежнему не восстановлена. В ближайшее время ожидается возвращение третьей миссии связи.

«Энджи сегодня», 457.1.33, категория «Космос»

Печальные известия поступают от третьей аварийной миссии на Туман. Согласно данным, полученным их бортовыми датчиками, камерами и визуально-оптическими мониторами, колония на Тумане полностью уничтожена. Город Антон разрушен. О судьбе колонистов и военных не сообщается.

«Энджи сегодня», 457.1.49, категория «Промышленность»

Три тысячи семьсот сорок пять новых оборонительных дронов поступили во флот всего за тридцать последних циклов. Заводы Энджи работают в три смены, чтобы обеспечить паритет с внушительной боевой силой мподов, наиболее мощной, и, по всей видимости, единственной боеспособной силой в Системе.

Примечание: согласно данным разведки, в Системе присутствует еще около ста сорока вооруженных цивилизаций, однако их боевые возможности носят локальный характер и сильно уступают Энджи во всех категориях сравнения.

Лидиртэ поздравило всех с пополнением флота и сообщило, что несмотря на возражения Комитета по обороне при Совете Капитанов, дроны продолжат комплектовать системой ручного управления и комплексом обеспечения жизнедеятельности пилота.

Напомним, что незадолго до этого комитет предложил изменить программу выпуска дронов. Так, в целях экономии ресурсов и времени на изготовление, предлагалось упразднить системы ручного контроля и жизнеобеспечения пилота. Предполагалось, что этот архаизм не имеет практического смысла ввиду совершенства технологий дистанционного управления дронами и невозможностью обеспечения приемлемого уровня ментального симбиотического контакта оператора с дроном средствами устанавливаемого в нём модуля ручного управления. Это предложение было отклонено Кризистэ. Взамен было принято решение о частичной модернизации модуля пилотирования. Таким образом, в ближайшее время во флот поступит его обновленная версия.

«Энджи сегодня», 457.2.15, категория «Общество»

Стали известны подробности недавней атаки десантных аппаратов на Энджи, которую новостные каналы уже успели окрестить «Сражением у пятого шлюза». Стало известно, что в результате боя погибло от ста пятидесяти до двухсот тысяч колонистов с Тумана. Их тела были найдены в большом количестве на месте уничтожения кораблей агрессора. Считается, что военное командование мподов задумало использовать их при атаке на Энджи в качестве живого щита. В таком случае – это военное преступление, которое ложится черным несмываемым пятном на совесть руководства и правительства Хити. Немыслимое злодеяние – использовать захваченных на Тумане невинных колонистов, включая детей, женщин и гражданских, в качестве живого щита во время боевой десантной операции вторжения. Всем цивилизованным народам Системы разосланы неоспоримые доказательства совершенного мподами злодеяния. Так называемому «Ярчайшему Многоголосию» на Хити отправлена нота протеста, а также требование о немедленном прекращении агрессии в отношении Человечества.

Кроме этого, нам стало известно, что военное командование космических сил Энджи планирует операцию возмездия. Её параметры по понятным причинам не разглашаются, однако один из анонимных источников в штабе флота сообщил, что удару подвергнутся сотни орбитальных структур неприятеля, многие из которых являются обитаемыми.

«Энджи сегодня», 457.2.28, категория «Политика»

Удивительное лицемерие демонстрирует Аулинав Рэыштэуэк – официальный представитель так называемого «Ярчайшего Многоголосия» на Хити. В частности, это существо заявило следующее (выбор перевода):

«Наравне с остальными жителями огромной Эстиэмы (Система – зд. и далее примечание переводчика) мы шокированы жестокостью людей. Жизнь всегда была и остаётся для нас величайшей ценностью, и мы одинаково трепетно относимся к её сохранению независимо от формы, структуры и проявления. Даже несмотря на то, что люди, отправленные к Энджи на платформах перемещения жизни, заслуживали наказания по причине их участия в насилии над законными обитателями Иакуатлотата (планета Туман), они не должны были подвергнуться такой ужасной и унизительной участи – быть уничтоженными своим же видом.

Аморфы – существа несравненно более развитые и понимающие, чем люди. Им удалось прибыть в Эстиэму на собственной планете, сохранив при этом не только её первозданный природный облик, характер экосистем, чистоту атмосферы и массу, но также и большую часть её естественных спутников. Что само по себе служит поводом для выражения самого яркого из восхищений, и сильнейшего из уважений. Тем не менее, люди оказались не только не способны по достоинству оценить уникальный музей чужой жизни, его поразительную самобытность и колорит, но даже наоборот, они повели себя по отношению к нему как дикие, бесчувственные варвары.

Все народы Эстиэмы с ужасом наблюдали за поведением людей. Однако, ни те из них, кто живёт на Энджи и ни те, кто выполнял приказ об уничтожении платформ перемещения жизни «Уютная» и «Тихая», несших в себе людей, собранных для возвращения домой на Иакуатлотате – никто из этих людей не виноват в случившемся. Виноват тот, кто отдал им этот чудовищный приказ, а именно – существо, именуемое «Лидиртэ» – оно несет смертельную ответственность за причинённое всем нам горе.

Среди огромного числа народов Эстиэмы, кричащих в ужасе от случившегося, мы выражаем людям глубочайшие соболезнования в связи с постигшей их трагедией, и проявляем уверенность, что разум управляющего Энджи существа, носящего имя «Лидиртэ», должен подвергнуться неотложному коренному рефакторингу. Мы считаем его настройки, поведение и логику принятия решений опасными для всех жителей Эстиэмы, включая людей.

«Энджи сегодня», 457.2.57, категория «Космос»

По результатам нагрузочных проверок оптическая связь была признана военными недостаточно эффективной в боевых условиях. Заявлено, что даже несмотря на высокую скорость передачи данных, в случае перехвата сообщений или копирования каналов передачи противником, существует серьёзная опасность подмены или искажения принимаемых данных. Усиление глубины шифрования, способное защитить сигнал от подобного вмешательства, значительно замедляет скорость передачи и, в конечном счете, делает такой способ передачи данных неприемлемым. Таким образом, принятое накануне Командантэ решение об использовании в качестве информационного транспорта так называемых «управляемых псевдочастиц» является в сложившейся обстановке единственно верным. Несмотря на существенные ограничения, такой способ передачи обладает массой преимуществ по сравнению с классическим.

Напомним, некоторое время назад все системы космической связи вышли из строя по причине неисправности сферы Дайсона, контролируемой Хити. В связи с тем, что переговоры о немедленной разблокировке мподами субматериальных каналов передачи данных, задействующих мнимые пространства, зашли в тупик, Лидиртэ приняло решение об использовании визуально-оптических устройств передачи данных, сеть которых в настоящее время развёртывается в окрестностях Энджи.

«Энджи сегодня», 457.2.81, категория «Война»

Командантэ сообщает о значительном уроне, нанесённом космической инфраструктуре мподов в результате проведенной недавно массированной операции возмездия. Всего в операции участвовало 157 620 штурмовых дронов серии ДРКСШ-098/34.85ПО, 600 торпедоносцев серии ТСМРД-160/77.31ПО, 45 крейсеров линейного сопровождения серии ЛКСБД-345/50.55ПО и 95 орбитальных кораблей сверхтяжелого класса серии ОКСТК-909/87.91ПО. В результате проведенной операции, из строя неприятеля выведено 16 орбитальных комплексов инфраструктурной поддержки тяжелого и сверхтяжелого классов, 105 платформ орбитального снабжения, 689 средних спутников, а также 1267 космических аппаратов иного назначения. Указанные Командантэ потери противника свидетельствуют о нашем несомненном технологическом лидерстве. Командантэ сообщило о завоевании человечеством военно-технического превосходства в Системе и об установке полного контроля над всем космическим пространством, прежде управляемом Хити. Ущерб, который понесли военно-космических силы Хити, не позволит им в дальнейшем ведение осмысленных боевых действий.

«Энджи сегодня», 457.3.22, категория «Общество»

Разведка сообщает, что так называемое «Ярчайшее Многоголосие» на Хити, уже третий цикл обсуждает вопрос об использовании в боевых действиях необитаемых дронов и так называемого «неразумного» оружия. Ёмкий термин, под которым понимается широкий спектр самых разных типов и видов оружия, начиная с необитаемых дронов и заканчивая так называемыми «самоуправляемыми энергетическими потоками». Впрочем, о последних нашей разведке практически ничего неизвестно, и уверенность Командантэ относительно реального существования подобного оружия составляет 16.5%. Физические принципы его работы не очевидны, а возможность практического создания и боевого применения находится за пределами теоретического массива знаний Викэ.

Тем временем, пока разбитый неприятель совещается и зализывает раны, наш доблестный флот усиливает натиск и закрепляется на новых позициях. Так, за последние два цикла был установлен полный контроль над орбитальными пространствами следующих планетных систем: (перечисление и ссылки на описание).

Военным командованием во главе с Лидиртэ сформирована и полностью подготовлена очередная миссия колонистов на Туман. Им поставлена задача восстановить город Антон, расширить порт и укрепить оборону. Кроме этого, участники миссии установят монумент в память о первых колонистах Тумана, отдавших свои жизни в неравной схватке с превосходящим по силе агрессором. Пятый шлюз Центрального дока Энджи так же будет назван в их честь.

{#405, Блог восстановлен}

{#406}

Я родился и вырос на Энджи. Это мой дом, это наш дом. Я готов и буду защищать его до самого последнего вздоха, до самого последнего кванта выпущенной центральным реактором энергии. Несмотря ни на что. И я не хотел бы оказаться на месте тех, кто решит атаковать Энджи, кто обрушится на нас войной, кто прилетит сюда в облаке боевых космических дронов, крейсеров, ударных платформ и штурмовиков первой линии. Не хотел бы, потому что независимо от того, на что будут готовы они, я всегда буду готов на большее. Не хотел бы я оказаться на месте захватчиков. Не могу себя представить в этом качестве, не могу, и всё же мне никак не удаётся отделаться от мысли, что именно таковым я и являюсь – захватчиком.

Вы, конечно, следите за новостями. Все эти сообщения о потерях противника… это внушает оптимизм, но что же получается?.. Мы прилетели в Систему, в чужой мир, чтобы захватить в нём власть. Здесь более трёх тысяч самых разных цивилизаций… нам это льстит, нашему самолюбию – мы, люди, Человечество, мы оказались сильнее их всех, сильнее всех во Вселенной?!

Да?! Возможно… если бы не одна мелочь, которую Новостэ и все его ветки старательно игнорируют. За все время нашей агрессии (а в том, что это именно агрессия я не сомневаюсь ни секунды) нашим доблестным боевым флотом, насчитывающим в общей сложности более миллиона аппаратов различного типа и назначения, не было уничтожено ни одного, – это буквально! – ни одного чужого космического аппарата, который можно было бы достоверно идентифицировать в качестве боевого. Наш флот с размахом уничтожает (или как говорят в новостях – безжалостно громит) исключительно гражданскую инфраструктуру. Однако вы не подумайте, что Командантэ сошло с ума и вместо инопланетной армии обрушило всю огневую мощь нашего грозного флота на беззащитные бытовые цели вроде ферм по разведению бурой лапши или мастерских сингулярного размагничивания вакуумных туалетов, будто оно, по причине какой-то недокументированной особенности своего алгоритма, засевшего в исходниках его нечеловеческого разума, уничтожает гражданские объекты просто так, из любви к искусству. Вовсе нет – просто мы до сих пор еще не встретили в Системе ни одного военного корабля. Наша разведка их просто не находит. Но это же не значит, что их не существует принципиально. Попробуйте поспорить!

Вот что меня беспокоит. Сильнее даже, чем то, что мы, что я оказался захватчиком, именно таким и тем самым, кого всю мою сознательную жизнь меня учили ненавидеть.

{#407}

Забыл сказать, мне пришла повестка с требованием срочно явиться на призывной пункт военно-космических сил. Скорее всего, для меня уже подготовлено кресло в одном из охрениарда боевых дронов, отштампованных в последнее время на заводах Энджи. И если вам кажется, что дроны по-прежнему управляются удаленно, с комфортного и безопасного шарика, огорчу вас, и себя заодно. Больше нет. На этой войне мы посылаем в бой людей. Живых людей. Потому что «удалённая связь недостаточно эффективна в боевых условиях». Но я готов, готов на всё, и больше, чем на всё.

Икару хотелось есть так сильно, что казалось, будто за двоих. За того себя, который внутри и за другого, который вроде бы тоже он, только снаружи и синий. Впрочем, если бы не сложности, связанные со скафандром непосредственно – Икар оставил его упаковочную капсулу в квартире брата, за несколько сотен домов отсюда, да еще и коробку оставил – хорошую, полиморфную, ситуация была бы вполне исправима и во многом выглядела бы даже захватывающей.

Сначала на него набросился убийца дрон, затем на выстрел из «пыхи», словно металлическая стружка к магниту, потянулась к нему вся окрестная полиция. Убийца перепутал его с братом, сомнений тут никаких, они близнецы, их все путают, но знал ли брат, что к нему домой явится убийца? Может быть, он специально попросил Икара помочь, чтобы избежать его визита? Решил подставить? Нет, такого быть не могло. Тогда, может быть, Ивана самого следует предупредить? Впрочем, наверняка он уже знает о случившемся – дом его, наверное, уже обо всём сообщил.

Осмотрев синие руки, Икар выругался.

Впрочем, если бы не это, ему не удалось бы так лихо уйти от полицейских дронов – только благодаря скафандру он смог оторваться от погони, забравшись в один из юрких сверхскоростных транспортов. Необитаемые и крепкие грузовые дроны испытывают перегрузки несовместимые с живым организмом пятого уровня. Икар, как и все люди, был как раз пятого. Другое дело, если организм находится под защитой «внешнего биопериметра специального назначения».

До выхода на работу оставался час. Надо было как-то выбраться из скафандра, снять его как-то, или деактивировать, чтобы тот снялся сам, но Икар не имел ни малейшего представления о том, как это делается. Подсказки самого скафандра также отсутствовали. В таком виде, конечно же, работать было немыслимо – ведь работа его на две третьих заключалась в том, чтобы выглядеть человеком, и лишь на треть, чтобы им являться. Что же будет, если он предстанет перед Сантьяго в столь неподобающем образе?

Вдобавок к этому, страшно хотелось есть. Именно страшно, потому что необходимые скафандру питательные вещества содержались в довольно экзотических продуктах (их то и дело рисовало перед ним его внутреннее, чужое воображение), и эти продукты нельзя было добыть прямо сейчас. А надо было куда-то тащиться за ними, куда-то далеко, очень далеко, и к ужасу Икара, неотвратимость этого похода одолевала его сознание всё сильней. Скафандр надо было срочно снимать! Вот только как?

Икар обратился за советом к населявшим его новым ощущениям, среди которых уже как-то нашелся тот полезный навык переключения скафандра в режим биологической симуляции носителя, что спас ему жизнь. И там, внутри, могло быть еще что-нибудь, например, что-нибудь такое, что запускало бы процедуру отделения скафандра от тела носителя. Икар решительно погрузился в себя.

Со стороны могло показаться, что в его кривой нелепой квартирке поместили чучело какого-то синего монстра, с огромными мощными конечностями, сильной челюстью, металлизированным биодинамическим панцирем и небольшим, но весьма самостоятельным хвостом. Этот, впрочем, был втянут в панцирь и активности не проявлял. Чувства подсказывали Икару, что хвост спит.

Проверив несколько случайных вариантов, Икар решил, наконец, обратиться к документации. Он уже раздувался, покрываясь шипами; отращивал плавники и крылья – маломерные, для сред с плотной атмосферой и малой гравитацией; присоски, черпалы, закрывалы и даже огромные усы, чем-то напоминавшие мимические жгутики мподов. Ничто из этого не снимало сам скафандр. И вот, когда он созрел для чтения скучной инструкции, неожиданно выяснилось, что она была доступна лишь в информационном поле капсулы, в которой скафандр содержался, а здесь, со стороны публичного информационного пространства, её просто не видно. Капсула слишком далеко.

Свирепея от злости, Икар полез в общее инфополе, и достаточно быстро нашел в нём чью-то самодельную пользовательскую инструкцию «как снимать лиосияоанский биоскафандр третьей категории интеграции». Инструкция относилась к обычному бытовому скафандру общего применения. Скафандр был, конечно, другой, намного проще, и уровень интеграции на пару пунктов ниже, но Икару отчаянно хотелось верить, что принципы, заложенные в управление родственных изделий одного и того же производителя, окажутся схожими. Времени искать другие не оставалось.

Он лег на кривой пол, устроился так, чтобы нигде ничего не давило, и по совету инструкции, начал отчаянно тужиться. Утверждалось, что «сперва возникнут видения шикарного ночного неба, сплошь усеянного мерцающими звездами самых разных цветов и размеров, затем часть из этих звёзд начнёт двигаться, раздуваться и лопаться, напоминая салют на день Великого Фликутлания. Затем кожу начнёт покалывать и пощипывать, и общие болевые ощущения усилятся.

Примечание, однако, предостерегало: учтите, в надетом состоянии скафандр блокирует нервные окончания, позволяя мозгу носителя сконцентрироваться на управлении. Без этой блокировки в первые три секунды после неправильной процедуры снятия носитель умирает от болевого шока с вероятностью 79,45%.

«И вот теперь, – дрожащим в сознании Икара голосом сообщала инструкция, – если тело начало яростно щипать, значит вы тужитесь правильно, и скафандр стягивается. Будет больно и очень больно, но это нормально, надо перетерпеть. Боль кратковременная, и после снятия скафандра быстро проходит».

Икару было больно и очень больно, всё по инструкции, тело жгло, перед глазами рассыпались черные искры, но он терпел, чувствуя, как скафандр начинает отцепляться от его тела и разума. Мерцало такое ощущение, как будто процедура снятия идёт не совсем штатно. Икар успел подумать, что запустил, наверное, какую-то устаревшую процедуру, какой-то старый метод или метод базового класса, лежавший в основе более свежей функции, написанной уже с учетом всех настоящих особенностей именно этой модели скафандра, эти мысли добавляли страданий.

И все же, криво-косо, но его тело очищалось от синей бронированной кожи производства Лиосияо. Наконец, скафандр был снят, и лежал теперь в одном из углублений пола, свернувшись в дрожащий серо-синий комочек. Когда боль отступила, и тут инструкция тоже не подвела, Икар поднялся на ноги и начал искать одежду. До отправки на работу оставалось совсем немного, из всего подходящего он надел то, что оказалось ближе. Кожа переливалась красными пятнами, словно сигнальный заряд, и ему казалось, будто одежда прилипла, сдавила его плечи, рёбра, мышцы, и печет, горит, жжет и обжигает. Везде, кроме области между лопатками, где как будто не было никакой чувствительности вообще, словно этот участок его поверхности принадлежал не ему. Он подёргал рубашку, к спине словно что-то прилипло. Где-то между лопатками, куда человеку сложнее всего дотянуться руками. Икар, однако изогнулся и нащупал ту самую часть скафандра, что жила отдельной жизнью, хвост. В голове мелькнуло зловещее подозрение, что инструкцию по снятию скафандра мог составить далеко не гуманоид. Икар взвыл…

Не от боли, а от накопившегося груза неожиданно свалившихся на него проблем. И этот нарост на спине явился последней каплей – тем самым байтом, по причине которого в памяти не сохраняется весь файл.

Время шло дальше, Икар метался по квартире в поисках не то ножа, не то ложки, чтобы отковырнуть прилипший к спине кусок «биопериметра специального назначения». Затем, устав от собственной растерянности и в очередной раз взглянув на часы, он решил плюнуть на всё и просто пойти на работу. И это решение, принятое на краю головокружительной паники, неожиданно его успокоило. Словно ничего страшного и не произошло, словно всё кругом обычно, как и раньше, сейчас он полетит на работу, как делал это много-много раз прежде, а все проблемы – они далеко и как будто ему не принадлежат. Брату, может быть, или получателю посылки, да хоть тому же скафандру, лишившемуся какой-то своей части, кому угодно, но точно не ему, не Икару. Икар сейчас отправится на работу, а когда вернётся, снова наступит его привычная нормальная жизнь. Да что там, она наступит прямо сейчас, когда он вызовет себе такси! Ускоренным образом, потому что следует поторопиться, очень важно попасть на работу вовремя. С чем угодно, а с этим шутить нельзя.

Глубоко вдохнув, он прикрыл глаза, и, выдохнув, осмотрелся.

– Всё, – произнесла в голос его душа.

И сразу все пошло как по маслу: такси, одежда, сборы, причал, вылет и магистраль, полет по скоростному эшелону в приоритетном потоке, выход из Гронша, пересечение фабричной области, всегда восхищавшей Икара масштабностью своей машинной возни, в которой, как сказал однажды Иван, куётся мподское самолюбие, затем область периферийных домов, настолько огромная, что такси пролетало ее на максимальной скорости и это все равно занимало большую часть пути, и, наконец, торможение у ворот первого пункта контроля. Рой мельтешащих вокруг дронов становился здесь таким плотным, что у Икара начинали болеть глаза, и он затемнял визор.

Мподы очень любили порядок. Вся окружавшая их реальность была плотно покрыта всевозможными, очень точными правилами, которые они постоянно уточняли, разбивая на подправила и под-подправила, и под-под-подправила, дробя и усложняя формулировки и инкапсулируя одно в другое так, что разобраться во всем этом не могло уже ни одно живое существо, включая самих мподов. Поэтому всем у них заправлял специальный распределённый разум, созданный для решения самой сложной бытовой задачи – предусмотреть всё. Хотя решение её, как представлялось Икару, лежало скорее в философской области, и выходило далеко за пределы возможностей даже самого фантастического искусственного интеллекта. Мподы, однако, ничуть не стеснялись ставить себе подобные «невозможные задачи», вероятно, именно поэтому они так прочно доминировали в Системе, считая её всю своим собственным огромным хозяйством. Они владели и управляли всеми ресурсами Системы, и только они могли справиться с той задачей, из-за которой Система стала тем, чем стала – последним пристанищем выживших. Это была, по мнению Икара, задача именно того запредельного уровня невозможности, какой мподы так любили осваивать, сваливая всю самую сложную работу на придуманный ими невероятный, блистательный, распределённый разум.

Тот самый, что производит все эти правила, концентрация которых на границе административной области достигает максимального значения. Такси Икара подплыло к первому проверочному шлюзу – авторизация. На Икара опять обрушилась тревога: «а что, если перед тем, как он начал убегать от полиции внутри транспортного дрона, он не отключил в скафандре режим симуляции биометрики носителя? Достаточно ли он об этом подумал, чтобы симуляция отключилась сама?» Он постарался вспомнить свои ощущения во время того полёта, но ничего не всплывало из памяти кроме болезненных, удушающих перегрузок, которые бы его убили, не будь на нём тот злополучный «биопериметр специального назначения».

На визоре зажглась отметка об успешной авторизации, такси продолжало ползти в один из тысяч тестовых шлюзов, черневших неровными отверстиями на грязно-сером склоне большого проверочного барьера. У Икара и прежде замирало сердце при виде этой огромной дырявой стены, при переборе в уме списка тестов, которые ему предстояло пройти. А что, если какой-то из них обновился, или содержит ошибку, и он не пройдет этот тест, и его не пропустят в закрытую область, он не явится к нужному времени на работу, его уволят… и дальше – ему виделась мрачная картина деградации карьеры до какого-нибудь младшего помощника заместителя смотрителя вспомогательных батарей при питомнике редкоземельных и исчезающих видов, с последующей неминуемой депортацией на разбитую и остывающую Энджи, да не просто так, а со всеми остановками по пути: лишение дохода, квартир, доступа сначала на верхние, а затем и на средние эшелоны, и так до самого дна.

И сейчас этот страх провала тестов усилился многократно, его подстёгивал голод, и Икар вдруг осознал, что во всей этой суете, второпях он забыл самое главное – поесть. В желудке заёрзала неприятная резь, голова закружилась, он откинулся в кресле и закрыл глаза. И в черноте сомкнутых век, празднично переливаясь желтыми, пожиравшими друг друга разводами, заползали, завертелись, и закружились рыжие, красные, белые пятна.

– Так, надо расслабиться, это снизит расход энергии… отстоять как-то это рабочее время, и тогда уже поесть. Ничего, я толстенький, переживу…, – проговорил Икар.

Тесты пошли. Список пройденных пополнился несколькими положительными отметками и пополнялся до тех пор, пока не дошел до раздела биологического соответствия. Неприятный, незнакомый звук заставил Икара разлепить глаза – не пройдена третья часть биологического теста. В голове все запрыгало, третья часть… что… первая вторая, третья – что это?.. глаза его забегали по визору… соответствие внутренней среды организма… отсутствие опасных паразитов…

– Черт, – вырвалось у него.

Как он мог забыть?

Тест перешел в режим диагностирования проблемы, и это уже говорило о том, что сейчас его точно не пропустят. Теперь, напоследок, прежде чем развернуть и отправить его прочь и подальше от административной области, проводившая тест машина предпримет попытку диагностирования причины сбоя. На визоре Икара возникло его собственное обнаженное тело в формате трёхмерной проекции. Туманного белого цвета, принятого у мподов для обозначения безопасности. Тело повернулось спиной и на нём выступили очертания того, о чем Икар и так знал, но представлял себе немного иначе. «Паразит» был отмечен цветом опасности – синим. Тело на экране повернулось и сделалось прозрачным – демонстрируя Икару нити, тянувшиеся от синего сгустка внутрь тела. Они шли сквозь спину и заканчивались в затылочной части черепа. Затем тело слегка отдалилось, и Икар прочитал диагноз, по сути – приговор: инородное тело пятой опасности.

Затем шла краткая расшифровка, достаточно длинная запись из которой Икар смог выхватить своим непослушным опьяневшим взглядом лишь несколько убийственных слов: «боевое назначение» … «биомодуль» … «использование запрещено» … «наказание предусматривает», «автоматическое обращение в полицию» … «немедленная депортация».

{#408}

Теперь я окончательно понял, почему мой старшенький был так отчаянно увлечен космофлотом. Пару циклов в нас вливали теорию и заставляли глотать какие-то намагниченные пилюли. О том, что они намагничены я узнал, когда одна из них случайно прилипла к металлической застежке на моих брюках. А потом начался курс пилотирования и первый симбиотический контакт с искусственным разумом дрона. Вообще, если вы не еще не в теме, каждый боевой дрон нашего флота обладает собственным искусственным разумом, являющимся объектом класса Пилотэ, который в свою очередь является одной из веток боевой магистрали центрального искусственного разума Энджи. Роль человека во всей этой конструкции заключается в том, чтобы, вступив в интеллектуально-симбиотическую связь с искусственным разумом дрона, усилить его, добившись так называемого синергетического эффекта. И вот вчера, слившись ненадолго с дроном и совершив свой (наш) первый совместный вылет я понял, почему все пилоты настолько без ума от космоса и полётов. И почему, в частности мой старший рвётся на занятия как сумасшедший, особенно если обещано пилотирование. Так вот. Это какой-то невероятный, необычный, ни с чем не сравнимый кайф, удовольствие, в котором тонешь, в котором плывешь, пьёшь и не можешь им напиться, просто немыслимый, невозможный кайф. Когда я вернулся в наш отсек, долго сидел в кресле, приходил в себя, а мимо шмыгал старшенький и стрелял в меня таким взглядом, мол, ну что батя, теперь ты меня понимаешь, теперь ты с нами, теперь ты один из нас, тоже посвящен в великую тайну космоса. Да, все именно так, теперь я и есть тот самый космос. Представьте, поставил песенку «Да, да, звезда это я» Овала Каши и скакал как идиот, как дурной тин с прыщами на заднице, вот под это, знаете, «я. неон. я-супер. супер-супер-супер-дрон». Вот так. Война, говорите? Агрессия? Защита? Да мне теперь вообще пофиг. Дайте врага, да хоть весь космос, я всё разнесу. Всех. На атомы. Супер-супер-супер-дрон!

{#409}

Раньше, когда управление дронами происходило удалённо, человеческую часть боевого организма называли оператором, а теперь, когда человек находится внутри аппарата – его стали называть пилотом. Мне повезло, и я сразу стал пилотом, что по мнению нашего инструктора намного круче и, как он говорит «боесратее» (что бы это не значило). Вообще, интересный мужик, участвовал в операции возмездия, лично завалил четыре спутника связи. Утверждает, что если мы «писаем в трусики» от самого простого пилотирования, то от уничтожения врага нас просто «размажет». И чтобы этого не случилось, флот же не заинтересован в том, чтобы терять пилотов по причине того, что их «плющит от собственной крутизны», на следующем занятии у нас запланированы стрельбы и учебный космический бой с холостой, но активной мишенью. Наш инструктор называет её «писенью». Крутой мужик.

{#410}

Ага, в комментариях мне насыпали про игры, конечно я знаю, что всё это давно есть и можно в любой момент устроить у себя дома, имея солидную энергетическую квоту, разумеется. Да, впрочем, и в планетарий ходить не обязательно, и в центральный сад и даже в зоопарк. А если дома нет более-менее приличного синтезатора реальности, можно на худой конец воспользоваться и общественным, отстояв приличную очередь, особенно приличную в нынешнее военное время, ввиду дефицита энергии. И там будет всё и даже больше, в том числе и симбиотическое управление дроном. Но знаете, кто первый скажет вам, что всё это не то? Вовсе не я, а мой старшенький, который из этой фигни раньше не вылезал, а сейчас, похоже, и забыл, как этот синтезатор включается. Хотя нет, не забыл, близнецы иногда балуются, на малых квотах. Потому что симуляция, какой бы она ни была хорошей, это лишь часть правды. Однажды, когда мне исполнилось 8000, отец подарил мне настоящий пистолет. Настоящий, в том смысле, что боевой, не пневматический, не газовый, не импульсный и не парабарический, а такой, из которого на огромной скорости вылетают свинцовые пули, а после выстрела пахнет порохом и жженым маслом. В синтезаторе всё это симулируется невероятно хорошо: тяжесть в руке, отдача от выстрела, запах, звук выпавшей гильзы и даже то, насколько пистолет становится легче, когда выпустишь из него всю обойму. И любой, кто стрелял из такого пистолета в симуляции, может подумать, что он действительно стрелял из пистолета, но это не так. Он лишь узнал, как это – стрелять из пистолета, т.е. получил опыт стрельбы максимально похожий на настоящий. Но в действительности, он не стрелял, и его рука никогда не соприкасалась с настоящей холодной сталью.

Обманывать тебя можно лишь до тех пор, пока тебе не с чем сравнить. А когда ты можешь сравнить, ты понимаешь, и где-то позади всего, где-то за кулисами твоего разума сидит понимание, горит такой красный маркер, что всё это не по-настоящему. Словно в очень похожем на правду сне ты всё равно знаешь и чувствуешь, что несмотря на запредельную ясность восприятия окружающей тебя действительности, ты всё равно спишь. И когда надо – проснёшься. В реальности настоящей, а не игровой, просыпаться некуда и ты ощущаешь это даже не головой, а чем-то другим. Ты не знаешь, что это и как называется, но именно оно и составляет разницу между сном и бодрствованием, между симулятором и реальностью, между настоящей войной и той, что так славно описана в учебниках.

{#411}

Со мной все в порядке, с «Шумом ветра» проблема. Это имя моего дрона – «Шум ветра». И не смейтесь, я сам придумал. Пилоты присваивают имена своим дронам, укрепляя таким образом боевой дух и дружеские отношения с объектом искусственного разума. Хотя дружескими эту связь может назвать лишь совершенно отъявленный психопат. Потому что со временем дрон становится частью тебя. Хотел написать «неотъемлемой», но вот в том то и фокус, что очень даже «отъемлемой». Тебя становится как бы двое – ты, который сам по себе и ты, который смешан с другим разумом. И почти сразу ты понимаешь, зачем нужна такая связь – ты плох без него, а он – неуклюж без тебя. И насколько вы оба блистательны вместе, точнее не вы, и не ты, а «тэ». Потому что, когда вы вдвоём, к твоему имени добавляют суффикс «тэ».

{#412}

Да, забыл написать, меня продержали в госпитале пару часов, всё проверили и отпустили. Я отделался лёгким испугом. Хотя то, с чем моё тэ столкнулось, с трудом поддаётся описанию.

{#413}

Извините, всё это оказывается «инкапсулярная» информация, т.е. не подлежащая к использованию за пределами боевых и разведывательных объектов тэ. А я как раз теперь отношусь именно к такому, когда становлюсь Пилотэ, разумеется, а значит, не могу выносить её за пределы той личности. Так что, извините, как-нибудь потом, в мемуарах, может быть.

Давайте, лучше прокомментирую наши ущербные новости. Этим утром Новостэ сообщило о завершении развертывания еще нескольких секций орбитальной оборонительной структуры под названием «О. С. Э.». Сообщалось, что, когда она будет развёрнута полностью, колония на Тумане окажется в совершенной безопасности. Оставив даже то, что ОСЭ разворачивают почему-то не вокруг Энджи, а вокруг какой-то недозахваченной планеты, откуда нашу первую колонию вышвырнули с такой поразительной лёгкостью, меня беспокоит странная тишина и отсутствие серьёзной военной активности со стороны нашего насекомообразного неприятеля. Они там долго о чём-то совещались, долго выясняли что-то, закончили выяснять и разошлись. И о том, что же они там решили, к чему пришли – информации нет. Сдались? Не захотели связываться с людьми?

И вот, повинуясь своему новому беспокойству, я полез в другие разделы и на другие информационные уровни. Начал традиционно со своей любимой физики. Да, я давно ничего не писал про свой датчик, а там есть интересные новости…, впрочем, об этом потом. Так вот, и в физических новостях происходит невиданное бурление вокруг загадочного гравитационного всплеска, зарегистрированного четыре цикла назад, в прошлую пятницу. Причем всплеск был настолько мощным, что даже пришлось вносить срочные корректировки динамики Энджи, к счастью, всё сработало автоматически, а то со времени перехода к Аури эта автоматика ни разу не оживала. А тут вдруг ожила и отлично сработала, без неё нас бы очень сильно тряхануло – настолько мощный и динамичный был всплеск. А вот теперь Рюминэ собирает и анализирует данные, но ничего внятного пока еще выдумать не смогло. Лишь гипотезу, что в Системе существует один или несколько массивных объектов, о которых мы по каким-то причинам совершенно ничего не знаем. Интересно, правда? Но самое интересное в другом. Если перевести время регистрации этого события в наших логах на универсальное время Системы УВС, то окажется, что оно произошло практически одновременно с завершением работы так называемого «ярчайшего многоголосия» – что-то вроде нашего Совета Капитанов у мподов, собранного специально по случаю нашей военной активности. И вот думайте теперь, можно ли описать словами чувство, когда окружающий тебя космос, превращается на секунду в черное вязкое желе…

{#414}

И все-таки меня еще не допускают к полётам, хотя обстановка напряженная, и корпус Энджи буквально пронизывает напряжение. Старики говорят, что это затишье перед бурей. Короче, пока это напряжение всех напрягает, расскажу вам про добытую моим лаборантом интересную информацию. Незадолго до второго закрытия лаборатории, кажется это было в какой-то прежней жизни (так давно и сказочно), нам удалось модернизировать ПНЭ, существенно повысив его разрешающую способность. Он стал ПНЭ-3 и по сути это совсем другой датчик. ПНЭ-2 имеет широкий охват, но малую детализацию, а ПНЭ-3 наоборот, малый охват и потрясающую детализацию. И вот мы прошлись ПНЭ-3 по знакомым участкам неба, среди которых оказалась область ОК-5654987-12000009, где, как вы конечно же знаете, находилось раньше наше Солнце. Вообще говоря, его и сейчас можно увидеть, раз уж мы находимся от него так далеко и так далеко по времени. Увидеть можно как раз его стадию красного гиганта, когда оно раздулось до орбиты Марса, поглотив все ближайшие к себе планеты заодно с поясом астероидов. И в этой стадии, как мы помним, Земли уже не существовало, точнее она вращалась по спирали где-то внутри раздувшийся атмосферы красного гиганта, приближаясь к его ядру. Чистилище и ад, прямо как в религиозных сказках. Ну вот, это то, что мы наблюдаем с Энджи., с учетом времени, которое необходимо свету, чтобы преодолеть расстояние от Солнца до Энджи. Другими словами, мы наблюдаем прошлое. В настоящем или, как мы его называем – в синхронном времени, никакого Солнца уже нет: красный гигант взорвался, его ядро сжалось до размера Юпитера и сейчас стремительно остывает. С невероятной скоростью, никак не объяснимой с точки зрения наших современных представлений. Собственно, и все прочие эволюции Солнечной системы произошли слишком быстро, мы-то думали, что у нас как минимум пара миллиардов лет…

Впрочем, я отвлёкся. Мы навели ПНЭ-3 на область остывающего Солнца внутри одного из дисперсов, и тут прошло оповещение о тревоге, случился тот самый «инцидент у пятого шлюза», наша система контроля встала на уши, управление вошло в ступор, лаборант потыкался в интерфейсе, но прискакала полиция, он все бросил… а когда вернулись, не поверите, аж через 56 часов, такой у нас там поднялся кипеж, оказалось, что всё это время ПНЭ-3 буравил один и тот же участок дисперса, тот, на котором его оставили. То есть информация накапливалась всё это время, ПНЭ буквально прожигал несчастный дисперс насквозь, простите за дурацкое сравнение, дисперс не имеет объема в привычном понимании, а ПНЭ не лазер. Так вот, когда мы затем проанализировали все данные, то нашли весьма странную вещь. Возникло подозрение, что дисперс имеет несколько слоёв, как минимум еще два, потому что за той картиной взорвавшегося и остывшего Солнца мы увидели другую систему, причем не одну. И в обеих Земля жива. Если представить все в качестве фотографии, представьте черное пятно, как будто совершенно черное, равномерно черное фото, но вы смотрите на него долго-долго, очень долго, и начинаете замечать, что чернота не абсолютна, из-под нее как будто просвечивается еще что-то, что-то очень знакомое. Этот другой слой скрыт под ней. Мы и раньше видели это, и назвали «призрачным спектром». Однако мы были уверены, что это нечто вроде остаточного свечения, вроде реликтового излучения, несущего исключительно историческую информацию. Но оказалось, что всё намного сложнее, и самое удивительное даже не в этом… мы отловили сигнал, шедший оттуда. Какой обычно используется в наших системах, дисперсная связь, но разобрать что и о чем сигнал не смогли, потому что ни один такой сигнал не можем сейчас разобрать… его глушат мподы. И всё же сам факт наличия сигнала говорит о том, что мы наблюдаем живую систему, и если это не прошлое, тогда что? Другое настоящее?

{#415}

Похоже у нас инкапсулируют все больше добытых разведкой данных, с некоторых пор, видимо, почти все. А я смотрю вокруг и наблюдаю загадочные вещи. И все это объясняется борьбой за выживание нашей второй колонии на Тумане, где очередной комплект нелегально произведённых мутантов сражается с «агрессивной средой», и строит сразу пять новых городов и всё связанное с ними хозяйство. В основном, разумеется, двойного назначения. У них это значит, что при определённых условиях, сложно представить при каких, орбитальную оборонительную структуру ОСЭ можно будет использовать… ну, может быть, для обороны от бродячих астероидов. Хотя такие, если я правильно помню, были отловлены в Системе задолго до нашего прилёта и задолго до чьего-либо прилета. А как использовать в мирных целях все эти щиты и пушки? Не представляю. Но именно это сейчас со страшной скоростью и в невероятных количествах производится на Тумане, а у нас обесточили сады, галереи, зоопарк перевели в анабиотический режим, что еще… всех от мала до велика записали на курсы пилотирования дронов, которые штампуют все без исключения заводы Энджи с удвоенной скоростью. Все порты завалены астероидами, а некоторые, кстати, весьма радиоактивны, но даже это не останавливает поток, большую часть перерабатывают так быстро, что радиация не успевает никому досадить. Что еще… центральный реактор работает на 110 проц. Такого я вообще не припомню… при этом в «Энджи сегодня» говорят о грядущем соглашении с мподами и что те, якобы не претендуют ни на что, и вот-вот от нас отстанут… но тогда зачем нам столько оружия? Зачем мы все становимся армией?

{#416}

Мне не даёт покоя этот странный гравитационный всплеск, случившийся пару недель назад и обозначенный в логах как «периферийная гравитационная аномалия». Координаты заданы условно, конечно, потому что вычислить источник гравитационных возмущений достаточно сложно, но Рюминэ увлеченно ищет причину, сканирует систему во всех мыслимых диапазонах частот, излучений и масс, но пока безуспешно. Сам я нашел интересное сообщение одной из научных веток, связанных с анализом дисперсного почерка наблюдаемых объектов. Так вот, им удалость обнаружить следы сразу пяти достаточно массивных объектов, не наблюдаемых в Системе ни в одном из диапазонов. Следы, если что, это не совсем то, что вы могли подумать, это не похоже на следы от карандаша на экране или на отпечаток грязного ботинка на чистом коврике. На уровне дисперса – это нечто намного менее уловимое, что-то вроде локальной неравномерности пространства. Как если бы вы опустили, например, в стакан с водой ложку, а потом вынули, и вода от этого пришла в некоторое движение. Можно ли по флуктуациям воды в стакане узнать, что там была именно ложка? Едва ли, но можно уверенно сказать, что: а) в стакане определённо что-то было и б) это было что-то вытянутое и с массой, как у ложки. Потому что трубочка, например, вызвала бы немного другие флуктуации. Так вот, ветка Рюминэ предположила, что в Системе как будто постоянно бывает около пяти массивных объектов. Они находятся на очень удалённых орбитах в точках, похожих на точки Лагранжа, равноудалённых от Аури. По каким-то причинам мы не наблюдаем их никаким другим способом.

И вот я тут подумал, а не совпадает ли источник аномалии с положением одного из этих пяти загадочных или так тщательно спрятанных объектов? Закинул эту мысль в Рюминэ, но у него сейчас такая маленькая энергетическая квота, что ждать придётся долго. Может, если бы ему распределяли как прежде, не пришлось бы и закидывать… оно бы само допёрло и уже всё рассчитало, и сообщило в подробном отчете. Как раньше, как в те времена, когда мы еще дружили с мподами.

{#417}

Ну да, так и есть. Это и не секрет уже.

Началось.

Друзья, я знаю и уверен, что вы уже все во флоте. Берегите себя и свои дроны. Берегите свои роторы и покверты, не скризайте почем зря, «космос не вода, и мы в нём не рыбо», как говорит наш командир. … и вот еще… знаете, я никогда не хотел этой войны, и я не хотел никакой колонии, и Ола-ола не хотела, и мы могли бы прожить свою жизнь на нашем родном шарике в тепле и радости, но всё сложилось иначе. Да, я считаю, что мы захватчики, интервенты, и это совершенно неправильная война, и мы в ней не правы, мы в ней на плохой стороне, и против нас все 3249 цивилизаций системы, но это всё равно наша война, и что бы там ни говорили, ни блеяли и ни стрекотали все эти уродцы из «Справочника видов», мы будем сражаться, я буду сражаться, за Энджи, за людей, за новый мир, за будущее, за себя, за детей, за всех нас. За победу!

{

#418,

Блог помещен в архив согласно директиве №457542 от 458.1.99,

Общий статус: «Экономия энергии»

}

«Энджи сегодня», 458.2.11, категория «Война»

Все силы флота брошены на уничтожение вражеского боевого планетоида. В операции под управлением 147-ми объектов класса Командантэ участвуют 3 тяжелые базовые платформы стратегического штаба, 17 станций обеспечения сил гражданской поддержки, 1 753 ракетных крейсера линейной обороны космических сил орбитального командования, 5 678 платформ огневой поддержки, 12 980 вспомогательных модуля оперативного сопровождения суборбитальной и внеорбитальной обороны и 1 091 765 штурмовых дронов под управлением добровольцев из числа жителей Энджи. Планетоид был обнаружен на удалённой орбите Аури за пределами третьего периферийного пояса. Нахождение его было тщательно скрыто во всех спектрах излучения, включая гравитационный. Тем не менее, Рюминэ смог вычислить его нахождение и траекторию по вспомогательным признакам и возбуждённому излучению в теневом дисперсном слое.

«Энджи сегодня», 458.2.23, категория «Война»

Благодаря решительному стратегическому маневру, наш могучий космический флот смог уничтожить существенную часть превосходящих сил противника на орбите Тумана. Особенно отличилась 45 эскадрилья 42 крыла 675 дивизиона огневой поддержки. Пилоты эскадрильи, проявляя героизм и самоотверженность, умело стреляя и маневрируя, смогли отвлечь на себя ударную группу вражеских сил, что позволило успешно завершить эвакуацию оставшейся части поселенцев. Все пилоты эскадрильи представлены к наградам. Многие – посмертно. Операция спасения уцелевших героев будет проведена в ближайшее время.

Вечная память павшим!

«Энджи сегодня», 458.2.40, категория «Война»

На оборону Энджи брошены все силы нашего героического военно-космического флота. Слава оружия Человечества рождается на тысячах заводов и на полумиллионе вспомогательных предприятий. На их работу брошено 95% вырабатываемой центральным генератором энергии.

Первичная материя на исходе.

В лабораториях разработаны способы боевого применения центрального реактора Энджи. Часть секций Браудера-Маклавски демонтируется с целью обеспечения беспрепятственного выхода энергетических поражающих лучей. Следующие сектора должны срочно эвакуироваться: (список).

Лучи будут использованы для уничтожения превосходящих сил противника на последнем рубеже обороны Энджи.

«Энджи сегодня», 458.2.54, категория «Здоровье», «Энергетика»

В связи с увеличением мощности центрального реактора Лидиртэ указал на необходимость всем населяющим Энджи людям, а также биологически похожим существам восприимчивым к радиационному воздействию, обратиться на ближайший пункт тылового снабжения за антирадиационным комплектом.

Будьте ответственны. Это крайне важно для вашего здоровья. В течение ближайших трёх циклов выработка центрального реактора будет доведена до 176,4% от нормальной.

«Энджи сегодня», 458.2.62, категория «Война»

Все жители Энджи должны встать на защиту Родины!

Люди, вы сражаетесь за Человечество!

Враг будет повержен!

Используйте боевые комплекты, расположенные в отсеках самообороны. Используйте бинты и медикаменты, расположенные в отсеках самовосстановления. Согласно директиве Командантэ от 458.2.60, ими снабжены все переходы и общественные помещения на этажах с первого по пятый. В настоящее время происходит комплектация боевых и медицинских отсеков для этажей с шестого по четырнадцатый.

«Энджи сегодня», 458.2.91, категория «Политика»

Внимание. Всем жителям седьмого сектора Энджи. Лидиртэ пал. Управление сектором перешло в руки Дружины реактивного спасения Единство. Провозглашена первая свободная секторалия. Да здравствует свобода! Да здравствует Единство!

«Энджи сегодня», 458.3.76, категория «Революция»

Всем! Всем! Всем!

Нужна ваша помощь. Ваши руки, ваши головы, ваша кровь! Диктатура «Единства» не вечна. Мы можем и должны с ним бороться, и мы победим. Обращайтесь на ближайшие к вам ревпункты. Наш цвет синий. Каждый, кто будет замечен в местах вооруженного протеста диктатуре с другим цветом на шлеме, будет немедленно исправлен согласно протоколу исправления от 458.3.17 и директиве коллегии исключительных абстракций базового класса ПровайдерМира номер 5-76-5-44.

Икар смотрел на пульсирующий в визоре шар и не мог пошевелиться. Шар словно загипнотизировал его. Ввел в ступор, из которого нет хорошего выхода. Есть сколь угодно плохих – и ни одного хорошего выхода, который бы не привел к еще более плохим последствиям. В голове вертелась шелуха: «а что», «а я скажу тогда», «спрошу его», «попрошу прощения». Слова, слова, а что сказать?.. нечего. Правду – стыдно.

«Мне вдруг захотелось попробовать тот скафандр, люблю всякое такое, биодинамическое, вот такой я слабак, не должен был, конечно, но затем прилетел какой-то злобный дрон, и все как-то завертелось, закрутилось, так что меня сейчас… вот прямо сейчас уже тащат в ближайший терминал, чтобы пристегнуть к одному из магистральных курьеров, а затем протащить через половину Системы, словно поганую грязь, прилипшую к подошве, и затем сбросить в товарный шлюз Энджи, даже не заходя на орбиту, отшвырнуть, как в помойку. И мне предстоит провести ближайшие… ох, как же долго, целую вечность, внутри этого случайного такси, и я уже никак не смогу передать тот скафандр кому обещал, кому ты меня просил, я даже домой не смогу попасть, да и дом этот – не мой больше, его заберут. Стол, кровать, шкаф, картины, листовка с Энджи – всё. Кстати, Иван, ты еще успеешь туда метнуться, забрать скафандр, только вот ведь проблема – часть его всё еще висит у меня на спине».

Шар продолжал пульсировать. Чтобы ответить, Икару достаточно было просто подумать об этом, мысленно подтолкнуть этот фиолетовый шар в сторону, но Икар смотрел на него и считал жизни, прошедшие с момента его появления.

Наконец, шар устал и исчез, и на его месте образовалась пустота. Стало тихо, тихо, тихо, и пусто. Дрон тащил его к терминалу.

Там, скорее всего, выдадут какую-нибудь еду.

Осталось немного подождать, Икар закрыл глаза.

Впрочем, «немного» было явным преуменьшением, ему предстояло провести в капсуле пассажира такси около сотни хитинианских дней, хоть и коротких, но все равно существенных.

Икар снял визор, расстегнул куртку. Голод уже ощущался так, будто сам по себе являлся живым существом, агрессивно сжимающим его желудок. Он встал, но развернуться было негде, пространства почти нет, очень тесная капсула, не предназначена для длительного перелёта. Но что-то щелкнуло в голове, он где-то слышал, что в каждой такой капсуле, вроде бы, должен существовать некий аварийный комплект, аптечка, огнетушитель, батарея… и еда.

Голова снова закружилась, Икар внимательно осмотрел все участки интерьера и нашел специальную маркировку. Причем еда, судя по всему, находилась там в виде «универсального белкового ингредиента», и к ней прилагался специальный преобразователь. Воображение Икара тут же выдало огромный жирный пирог, усыпанный красными сочными ягодами. Хотя странно – последний раз он ел такое… и не вспомнить, когда. Ящичек, между тем, был надежно заперт. Икар проверил пальцами, поискал подсказки на лаконичном пульте дрона, проверил местное инфополе. Раздел управления аварийным комплектом был закрыт по причине отсутствия аварии. С точки зрения дрона ничего аварийного не происходило. Жесточайший голод неудачливого пассажира – это не авария, а личная неприятность самого пассажира.

Икар присмотрелся к дверце ящичка. Даже ноготь под неё не пролезет. Чертыхнулся, сел в кресло и в его мысли проникло нечто чужое. Инородное и собственное одновременно. Мысли с другим цветом и характером, и это чужое, как будто, основывало свои идеи на каких-то новых, незнакомых ему возможностях.

Икар не стал сопротивляться, голод слишком сильный. Голод и злость. Так неудачно сложившиеся обстоятельства. И злость как будто стала обрастать собственными, вполне физическими возможностями… способностями… желаниями…

Икар мысленно похвалил себя за то, что не пожадничал на такси с наивысшим приоритетом, заодно с которым получаешь и максимальный комфорт – анатомическое кресло, аварийный комплект с едой. Он повернулся к ящичку, хищно прикоснулся к дверце. Его мысли обрели волю и цель, и не пальцы на руках отозвались на эту команду, а нечто другое. Что-то медленно потянулось из-за спины, как третья рука, или хвост, деликатно обошло грудную клетку, выбралось на свет из одежды, потянулось к дверце. Икар ощутил этот новый орган как часть своего собственного тела. Как будто он всегда был с ним, с самого детства, рос вместе с ним, спрятанный до поры до времени за спиной, на спине, между лопатками. Загадочный для всех, кроме Икара. И его прикосновения были теплыми и мягкими, и точными, и как будто своими, удивительно понятными.

Хвост прикоснулся к крышке ящика, Икар почувствовал, что между крышкой и обшивкой есть небольшой зазор, за который дверцу можно поддеть. Так он и сделал. Это оказалось настолько легко, что он даже рассмеялся. Дверца, слетев с разодранных креплений, с глухим удивлённым звяком грохнулась к его ногам. Перед глазами засверкало спасительное изобилие и белые бока преобразователя. И очень скоро салон наполнился запахом готовой человеческой еды. Плотным, густым и вкусным. В визоре звенели уведомления, экран мерцал предупреждением о неисправности аварийного комплекта и еще чем-то, но Икара это больше не интересовало, он увлеченно и с удовольствием утолял свой огромный человеческий голод. Хвост вернулся за спину и заснул.

Энджи возникла в иллюминаторах совершенно неожиданно и сразу вся. Огромный разодранный шар с тонким, искрящимся кольцом. Корабль с капсулой Икара, этот огромный межпланетный транспорт, перевозивший неизвестно что, откуда и куда, даже не утруждал себя заходом в порт. Проходя рядом с Энджи, он отстёгивал предназначенные ей грузы, а сам шел дальше. Одним из таких грузов был пассажирский дрон с Хити.

Икар следил за ползущей в иллюминаторе огромной искусственной планетой и почесывал бороду, отросшую за время перелета. В глазах его клубился туман воспоминаний. Последний раз он был здесь невесть сколько циклов назад. Еще неуклюжим подростком. Он, и такой же угловатый его брат, Иван. Вспомнился и отец. В памяти его образ был похож на всю Энджи сразу. Серый, разодранный, с туманным металлом в руках и в теле, с искорками в глазах, местами живой, местами холодный и до боли твёрдый. Икару запомнилось еще, что от отца пахло не человеком, а машиной. Пылью, пропитанной коричневым маслом, и металлическими стружками. Впрочем, самое неприятное в нём было не это.

Икар вздохнул, и мотнул головой, стараясь разбросать облепившие его воспоминания. За время перелета у него созрело несколько вариантов плана, каким образом следует поступить дальше, чтобы выпутаться из истории, в которую он влип. И ни один из вариантов не предусматривал длительного пребывания на Энджи. Система состояла из огромного количества намного более комфортных планет, естественных и искусственных. Более трех тысяч небесных тел только в пригодной для обитания человека зоне. В которую, между прочим, Энджи не входила. По всем астрофизическим параметрам, человек не мог выжить на таком удалении от Аури. Но Энджи была особенным для людей местом, и за пределами совместимого с ними расстояния, единственным, где люди встречались. Причем не просто единственным, но и самым населенным. Людей здесь было больше, чем во всех других местах Системы вместе взятых.

Дрон Икара встал на орбиту и приступил к торможению. Совершив несколько витков, он замедлился напротив огромного отверстия, в глубине которого что-то мрачно краснело. Края отверстия имели растрепанный неаккуратный вид… искорёженный металл обнажал пористую структуру внутренностей, словно сорванная, местами засохшая кожа, отступала от тела, обнажая раны.

Во всех вариантах плана Икара имелось два общих момента: прохождение биологического контроля и встреча с отцом. Сейчас Икар являлся в своей капсуле грузом с предупреждавшей о биологической угрозе биркой. Всего пятой категории, хоть с этим повезло – всё что выше подлежало у мподов немедленному уничтожению. Как с этим обстояли дела на Энджи, Икар не знал. Во время своего долгого перелета он пытался научиться маскировать хвост под естественную особенность собственного тела, например, под доброкачественную опухоль, или под горб. Впрочем, до горба хвост не дотягивал, его с трудом можно было найти на спине даже на ощупь. Но сканеры щупают иначе, совсем не как живые человеческие руки.

При входе в инфополе Энджи, шлем отозвался целым букетом самых разных сообщений, рекламой замысловатых баров, необычных гостиниц, обширных скафандрариев, гигантских развлекательных центров, уникальных концертов и еще черт знает чего, о чем Икар не имел ни малейшего представления. Найти во всем этом крике тихое сообщение службы безопасности центрального дока оказалось непросто. Аккуратное, скромное сообщение об успешном сканировании. Зелёное…

Этот «зелёный» вызвал в Икаре всплеск каких-то странных, неожиданных эмоций. Он прилип глазами к сообщению, уставился на короткий текст, и, перечитав несколько раз, почувствовал, как к горлу подступает комок.

«Вы успешно прошли все проверки.

Добро пожаловать на Энджи.

Как хорошо, что вы вернулись».

Хорошо, добро, вернулись… Икар сжал губы и закрыл рот кулаком, поднял визор. Вернулись… короткие слова, но такие родные, понятные, правильные… не какой-то кривой перевод сухой инопланетной трескотни, эти слова родились точно такими, какими он их сейчас видит. И в них была правда, и честность обычных человеческих слов, от которой он почти отвык. И не было множества слоёв перевода и адаптации, выполненной машинами по сложным алгоритмам преобразования мподской семантической последовательности в универсальную, а затем в человеческую, через три, четыре, пять уровней еще каких-то трансформаций, после которых получался хоть и понятный, но совершенно бледный, холодный, мёртвый текст.

Как хорошо, подумал Икар, что я вернулся… и ему вдруг стало стыдно за свои планы, за все сразу, за стремление свалить отсюда как можно быстрее, словно он запланировал какую-то гадость, собрался всех обмануть, как раз тогда, когда ему вдруг что-то доверили. Доверили быть дома. Ему показалось, что кто-то, какой-то невидимый и молчаливый дух Энджи, который знает всё обо всём, увидел его, вспомнил о нем и теперь, мудро качая головой, понимая, что когда-то давно Икару пришлось убежать, вынужденно, обстоятельства были такие, пришлось бросить всех, и даже родного отца, что этот дух Энджи всё понимает, и уже простил его, потому что Икар вернулся. По прошествии стольких циклов всё-таки вернулся. Вспомнил о доме, о родине и об отце. И вернулся.

Икар сглотнул, стиснул зубы, ему стало стыдно, возвращение это было вызвано вовсе не искренним его желанием, а новыми, очередными обстоятельствами, похожими на те, из-за которых он убежал… но мудрый дух Энджи знает и это, и снова понимает, снова прощает. Несправедливо, наперёд, за всё.

И еще Икару стало обидно, что он ничего не решает сам, что плывет по обстоятельствам, как обычно, как всегда… стыд и обида сменились злостью, и снова на себя.

Огромный шар планетоида приблизился и заполнил все обозримое из иллюминатора пространство. Его поверхность перестала казаться выпуклой. Теперь это была обширная равнина, покрытая редкой искусственной растительностью: серые, отбрасывавшие ровные сумрачные тени антенны, передатчики, мачты, мостики. Балки и фермы теперь проплывали у Икара над головой. По мере того, как его дрон приближался к поверхности и замедлялся, они становились всё больше, а встречались всё реже, пока совсем не исчезли. Наконец, когда ничего кроме серого металлического покрытия в иллюминаторе уже не мелькало, за ним открылась огромная воронка, глубокая, чернеющая, словно открытая пасть космического катаклизма, настолько широкая и глубокая, что Икар даже вздрогнул, инстинктивно вцепившись в кресло, чтобы не сорваться. Центральный порт, словно инверсия города – строения не возвышались над равниной, образуя ком разнообразных светящихся построек, уходящий пирамидой вверх, а опоясывали невероятных размеров пустоту, внутри которой происходила интенсивная, системно-упорядоченная возня. Гигантские космические лайнеры похожие на граненые астероиды тяжело плыли вдоль покрытых разноцветными огнями стен, корабли поменьше, самых неожиданных форм, шли в соседних потоках, в нескольких направлениях, мелкие дроны стремительно, но послушно следовали по разрешенным для них невидимым нитям.

Икар смотрел на все это и не мог поверить. От масштаба захватывало дух. Он представлял себе Энджи заброшенной разворованной станцией где-то на холодной окраине Системы, до которой никому нет дела. Что живут там одни неудачники, что процветает произвол и преступность, индустриальный и технологический упадок, темнота и уныние. Но это… это производило совершенно обратное впечатление. Если все это шевелилось, двигалось, сверкало и было удивительно упорядочено, какой же это упадок?

В его визор ударила очередная волна рекламы, но на этот раз Икар не стал тут же её сбрасывать, а пролистал с приятным чувством неожиданного интереса.

Рекламировали что-то странное и не очень знакомое. Сауна, скачки, зоопарк, лекции, концерты, флигоки, арктоплагеты, мультипликаторы сознания, грабли и прочее… взгляд его зацепился за мерцавшее звёздами сообщение, с огромным, собранными словно из световой паутины словом «Большой Планетарий».

«Снова открыт! Впервые после войны! Восстановлен в оригинальном виде! Дополнен тремя мощнейшими телескопами и настоящим боевым дроном военно-космического флота. Вид на Энджи с глубины трёх километров, полеты на спортивных дрониках, виртуальные экскурсии по тысячам планет Системы. Звездные скопления, галактические туманности, активные двойные звёзды. Погрузитесь в удивительный мир космоса. Приходите с детьми…»

Икар застрял на последней фразе, как будто вспомнил что-то. Какой-то фрагмент детских воспоминаний мелькнул в памяти, и даже не картинкой, а чувствами, отголоском забытых эмоций. Он будто не глазами, а всем своим существом увидел какой-то квант прошлого, почувствовал его. Там было так тепло, светло, и так приятно, что хотелось остаться. Забраться в этот миг прошлого и спрятаться в нем, и чтобы ничего вокруг больше не происходило, чтобы время остановилось вот на этом самом месте и уже не двигалось вперед. Никогда.

Выйдя из шлюза, где он покинул ставший ему за время долгого перелета противным салон, он вдохнул и закашлялся. Воздух на Энджи оказался не таким, к какому он привык на Хити, и отличным от того, каким он дышал в капсуле дрона. Голова закружилась, в глазах мелькнула темнота. Необходимо было привыкнуть и не дышать глубоко, чтобы не упасть в обморок.

Но даже делая короткие осторожные вдохи, Икар начал ощущать неприятную слабость по всему телу. К счастью, это компенсировалось пониженной гравитацией. Тело Икара, все без исключения его мышцы привыкли к гораздо более серьёзному сопротивлению, и здесь вели себя довольно резко. Тело казалось лёгким, прыгучим и восхитительно сильным.

Из всего, что было в этой жизни материального, у него теперь имелся только визор и одежда. С помощью первого, однако, возможно было подключиться к инфополю и, если повезёт, расплатиться за что-нибудь. На стенах, ровных гладких стенах, казавшихся Икару ослепительно красивыми и восхитительно плоскими, мелькала реклама скафандров, старательно предупреждавшая о том, что без скафандра, хотя бы даже без самого простого и тонкого, полноценное перемещение по Энджи невозможно. Конкуренты тем временем предлагали другой, мутагенный способ решения этой проблемы – побеждавший ее намного решительней и радикальней, да еще и на всю оставшуюся жизнь. Подумав, Икар решил не торопиться, осмотреться. Тем более, что смотреть было на что.

Кругом буквально все шевелилось, такого количества настоящих, собравшихся в одном месте живых людей, он не видел уже очень давно. Не говоря уже о самом этом месте – огромный просторный зал с ровным как идеальная математическая плоскость полом, высокий сферический купол с висящей под ним огромной полупрозрачной схемой Энджи, раскрашенной в осторожные цвета политической карты. Её то и дело прошивали разнокалиберные дроны, весело перемигиваясь и как будто жужжа. Хотя жужжание это могло идти откуда угодно, воздух пустого пространства под куполом пронизывали самые разные звуки. Все, что находилось вокруг издавало какой-нибудь звук, свет, и производило движение. Всё здесь шевелилось, двигалось, мигало, мерцало, блестело, звенело, гудело, шуршало, трещало, говорило и жило.

У Икара захватило дух, дыхание снова едва не застряло в горле. Кроме людей и всевозможных дронов мимо проплывали емкости с инопланетными туристами, иногда настолько нечеловекообразными, что Икар непроизвольно вздрагивал. Менее страшные гуманоиды расхаживали пешком, некоторые даже без скафандров, в сопровождении своих туристических чемоданов, бочек, шаров, кубов и прочего. Впрочем, людей было значительно больше.

Один из них подошел к Икару, вертя на пальце блестящую цепочку, и с ходу обрушился на него уверенной скороговоркой:

– Гид со стажем большой опыт проведу расскажу старый завод мемориал пятого шлюза сфера хила музеи залы концерты гроты про- и до-лепуанты рототроны парки ферма терма что хотите любой вкус удовлетворим обеспечим вот только скафандрик приобрести извольте…

– А? – выпучил глаза Икар.

Человек с цепочкой в руке вздохнул, сверкнув недобрым взглядом, и начал повторять заученную фразу с начала. Икар заметил две белые полоски, шедшие по скафандру вдоль его ног, они ныряли под моргавший яркой рекламой пояс и расходились по рукавам.

Следом за этим зазывалой, к Икару потянулись и другие, в похожих скафандрах. Форма или не форма, мелькнул в голове Икара вопрос. Первый ускорил речь, Икару стало окончательно неуютно.

– Не надо ничего, спасибо.

Но отвертеться от назойливых гидов оказалось не так просто. Пришлось зайти в подвернувшийся рядом «скафандрарий». Стайка с белыми полосками осталась снаружи.

Лишив Икара работы, жилья и возможности посещения Хити, мподские управляющие алгоритмы достаточно деликатно поступили с его накоплениями. Всё до последнего кванта было на месте. Таким образом, Икар остался при существенном капитале, потому что на Хити он эти кванты почти не расходовал, так что их скопилось достаточно много. Денежные кванты были эквивалентом энергии, самым важным и ценным ресурсом в Системе, расплачиваться ими можно было на всех без исключения планетах. Икар вспомнил, что в его прошлой жизни на Энджи этих квантов кажется не было, а было что-то другое, притащенное людьми с прежнего места, название чего он регулярно забывал.

В магазине Икар забрался в инфополе, быстро нашел место жительства отца, но застрял на том, как к нему попасть. Он почему-то никак не мог вспомнить, как происходило перемещение на Энджи. Визор предлагал сразу три способа с неизвестными названиями. Все три напоминали, что для того, чтобы ими воспользоваться, нужен скафандр минимум третьей категории.

– Защищает только от радиации, – пояснил продавец. – Рекомендую вам взять сразу четвёртой, потому что и от вирусов, там биологический щит, и от слабого вакуума, тут, если не знаете, местами остались воронки… ну, пробоины, так что вы даже на открытом транспорте их сможете пересекать, вам будет доступен скрястил и кваш.

– Сильно, – кивнул Икар, решив на досуге узнать, что это.

– Да, а может быть изволите скафандр шестой категории, это максимально возможный уровень, круче только пехотные, пилотные и специального назначения…

Икар задумчиво посмотрел на неживое лицо продавца.

– Весь, как говорится, фарш, – произнесло лицо.

Икар задумался. Его словно укололо это незнакомое слово – фарш. В нем чувствовалась какая-то неподконтрольная простота и запутанность одновременно.

– Фарш? – переспросил он.

– Да, – лицо продавца расползлось в поддельной улыбке и принялось перечислять еще более непонятные вещи, сдобренные численными обозначениями категорий, уровней, классов и прочего. – Защита от метеоритов седьмого энергетического класса с самозаживлением пробоины в установленное стандартом шесть три пять время, интеграция с телом носителя сто шестой категории…

– Так это же биоскаф?! – прервал его Икар.

– Нет, это псевдобиоскаф, – уточнил продавец, – Чистые биоскафы на Энджи не продаются.

– Почему?

– Слишком много возни, не берут. Если ваша модель поведения допускает модификации собственного организма, так вам проще принять мутацию, чем возиться с каким-то полуживым скафандром. Они же, как известно, имеют склонность взрослеть, умнеть, перестают слушаться, вредничают, бунтуют, а потом начинают стареть и подванивать, а люди и без того не самые душистые существа в Системе…

– Что?

– Хм…, – продавец скорчил такую гримасу как будто перед ним открылось очередное удивительное свойство собеседника, и он поражен им так сильно, что даже самому себе в этом не верит, – откуда вы прибыли?

– Мы? – насторожился Икар. – Да ниоткуда… с Хити. Неважно. Что значит принять мутацию?

– Принять обратимые, или квазиобратимые, или мнимообратимые, или полуобратимые, или полностью необратимые мутагенные изменения собственного организма.

– А, – разочарованно крякнул Икар.

– Таким образом можно избавить себя от угрозы радиации и без покупки скафандра… или…

– Да-да, я уже понял.

– Могу предложить вам ряд компаний, которые этим занимаются…

Икар заметил на лице торговца признаки догадки, что ему такие вещи предлагать вполне уместно. Наверное, алгоритмы продавца уже успели достаточно глубоко проанализировать характер и модель поведения потенциального покупателя, и построили все доступные им вероятностные деревья. Что он, кто он, какие вещи ему можно предложить, а какие нельзя.

– Я, пожалуй, хочу вот этот, с биозащитой, – сказал он.

– Мне нужно попасть в Бузинно семь, – объявил Икар единственному дождавшемуся его гиду.

– Это жилая зона, под управлением десятой версии республиканской ветки, рядом с третьим проломом, мы туда не водим экскурсии, там нечего смотреть и делать, кроме того, уровень безопасности несовместим с допустимым по моему лицензионному соглашению.

– Э-э.. – растерялся Икар.

– Изволите отфутболить ваш запрос в область услуг транспорта?

– Да, – неуверенно отозвался Икар. – Изволю… пожалуй…

И сразу на его визор поступила инструкции о том, как пользоваться различными видами транспорта на Энджи. С ней вернулась уже знакомая карта с вариантами перемещения. На этот раз без предупреждения об отсутствии у него минимально допустимого скафандра. Тем не менее некоторые участки были отмечены уведомлением, что его скафандр «не удовлетворяет некоторым условиям в части требований, касающихся термобарической совместимости».

Дронов такси среди вариантов перемещения не оказалось. Движущиеся дорожки, если Икар правильно понял местный язык пиктограмм, лифты, магистральные транспортеры, локальные транспортеры, кое-где придётся идти пешком через какую-то серую зону, несколько индикабинок с индивидуальной оплатой и еще что-то похожее на электромагнитный мост через огромный, ведущий к центральному реактору пролом.

Со вздохом поправив на рукаве складку своего нового скафандра, Икар запустил навигатор и отправился к обозначенному в маршруте выходу из терминала. В воздухе перед ним висела воображаемая синяя стрелка, видимая только ему одному, и он послушно следовал за ней, повинуясь инструкциям.

Шагалось ему легко, дышалось уже намного свободней, он шел без тяжелого багажа и сомнений, но на душе всё равно было скверно. От того, что казалось необратимой потерей. От беспомощности перед тем, что сам же и натворил. От собственной глупости и слабости. От невозможности всё вернуть на место, к состоянию «до», в котором так уютно жилось и дышалось прежде.

«Как хорошо, что вы вернулись, – мысленно произнёс Икар, и от этих слов ему как будто стало легче. – Как хорошо».

Над головой мерцали огни, светился рекламой экран, он шел вперёд, и с каждым шагом, приближавшим его к выходу «77», его всё быстрее догонял увязавшийся за ним «хвост».

{#419}

{Блог восстановлен}

{#420}

Даже не знаю, кому и зачем я это пишу. В первую очередь затем, наверное, чтобы навести порядок в самом себе. Мне всегда было проще писать, чем говорить, или обнимать, или любить. И когда вокруг все рушится, теряя последние частицы порядка, и превращается в свалку ненужного хлама, я хочу вытащить из этого мусора что-то важное, чтобы сохранить, хотя бы для себя одного, чтобы осталось у меня светлое чистое место, где все разложено по полочкам, выстроено по порядку и не содержит ничего лишнего, а лишь то, что нужно сохранить. Так я решил записать всё, что произошло за последнее время, чтобы потом когда-нибудь вернуться и найти это здесь, а не рыться в руинах собственной памяти, сомневаясь, в том, что было на самом деле, а что я сам нечаянно выдумал. Или сочинили другие. Так что сейчас заряжу свою небиологическую часть и начну. Мне для этого даже двигаться не обязательно, я теперь почти тэ, если так можно выразиться…

{#421}

Начну с того, на чём, кажется, остановился в прошлый раз. Со смерти моей любимой и единственной Ола-олы. Когда я перестал жить вместе с ней. В одном с ней мире, в одной реальности, в когерентном временном потоке. С тех пор я будто умирал каждый день, не зная того сам. Но у меня оставались дети, её… наши, мои. И это не позволяло мне умереть окончательно. Я что-то там исследовал, ставил какие-то опыты, проводил наблюдения, и мне казалось тогда это важным. Воспитать трёх хороших людей, дать им будущее… – теперь я понимаю, что всё это не имело никакого значения и ничего не значило. Мои исследования, моя лаборатория и весь мой труд сгорели во время какого-то очередного пожара, которых было так много, что им перестали даже выписывать номера. И никто не спасал эти знания, ни мои, ни чужие, никакие. А пока я находился в госпитале, пока был занят адаптацией к своему обновлённому телу, мой дом и мой мир сгорели в огне. У меня было очень много времени подумать, очень много… и сейчас я понял, что лучше бы не выжил тогда, при обороне Тумана, лучше бы меня не спасли, лучше бы не доставили снова на Энджи, не превращали в эту имитацию человека, чтобы я смог увидеть то, во что превратится наша Энджи, мой старый добрый шарик, где я родился и вырос, и который я так люблю.

Впрочем, уже который раз я призываю сам себя к порядку. Если я хочу навести порядок в этом шкафу памяти, пора бы уже начать это делать. Итак, мы вели научную работу, чтобы она потом сгорела. Я воспитывал сыновей, чтобы их забрала армия. Забрала трёх, но близнецов переварить не успела, война оказалась короткой, и своё место пилота в дроне они получить не успели. А вот старший успел. И нас осталось трое. Впрочем, это еще не всё.

Когда началась война – мы все стали дронами. Симбиозом человека и машины в условиях отсутствия связи. Машинами, существами, для которых космос единственная возможная и понятная среда обитания. Я стал машиной вместе с доброй половиной всего населения Энджи. Заводы штамповали эти скорлупки, словно пирожки с начинкой, сразу со всеми необходимыми боеприпасами, которые во время полёта придают такое приятное чувство уверенности. А заодно с ощущением силы, энергии в аккумуляторных мышцах и реакторного злого пульса, это непередаваемое чувство, одно сплошное удовольствие, которое, как мы узнали потом, предусматривалось и программировалось специально, чтобы подсадить пилотов на управление дроном, как на наркотик. Но мы тогда этого не знали, ловили от полётов кайф, рвались в бой и буквально растворялись в удовольствии во время атаки. Особенно если она была успешной.

И в этой войне была одна неприятная, совсем уж отвратительная сторона… – мы, люди, внедренные и слитые разумом с командным интерфейсом дрона, но все равно живые, внутри и снаружи, воевали исключительно с машинами. Против нас не спустился в космос ни один представитель ни одной другой расы. Говорят, хотя не знаю, кому сейчас можно верить, что мподы именно поэтому совещались так долго… им, да и никому в системе, по каким-то древним правилам, не разрешалось воевать дронами с живыми силами. Идея закона, видимо, была в том, чтобы таким образом остановить войны, отбить желание воевать… потому что согласно их странной инопланетной логике воевать с живой силой нужно исключительно такой же живой силой, а война дронов с дронами бессмысленна. Победу в такой войне можно с достаточной точностью рассчитать, используя данные о мощности экономик и производств враждующих сторон, силе и составу дронов, и прочему. Но вот если уж противник настолько серьёзен, что пошел на тебя, так сказать, лично – вот тогда будь любезен, встречай его так же. Жизнь, вроде как, имеет право отнимать и давать только другая жизнь. И никак иначе. Странный закон, и людям, наверное, так никогда и не будет понятен. Короче говоря, они додумались до того, что мы, люди, – исключительная ситуация и нас можно убивать дронами. На них, безусловно, повлиял инцидент у пятого шлюза, когда наш артиллерийский кластер при поддержке нескольких фрегатов линейной обороны разнесли в пух и прах «десантные корабли». Потом выяснилось, что это были так называемые «платформы перемещения жизни», и на них находились люди, подобранные мподами в ходе операции по зачистке Тумана от нашей колонии. Получилось так, будто мы поубивали своих, хотя если бы у нас была связь, а мподы нам сообщили о содержании платформ, этого кошмара бы не случилось. Но они, напротив, вырубили нам связь, и пока наша армия и флот не успели прийти в себя, взяли колонию бесшумно, тепленькую. Погрузили на платформы и отправили домой. Удивительно гуманное отношение, до чего же добрые мподы и какие кровожадные дикари эти люди. Но выглядит, всё равно, как намеренная провокация, чтобы подыграть эффективному решению «человеческой проблемы».

И вот уже проходит неделя, и против нас выдвигается огромная армия свежесобранных машин. Ни о каком равенстве сил уже нет и речи, они воюют с нами бездушными механизмами, живыми лишь условно. Обманули нас, нарушив собственные законы. Хотя о какой честности может идти речь на войне? Война – искусство обмана. Причем врать надо в обе стороны: и чужим, и своим. Отсюда все эти бравые сводки. Отбили то, разбомбили это, ура, ура… вот только «ура» это почему-то слышится всё ближе и ближе к дому, и вот уже гремит за порогом твоей собственной квартиры, с эхом в раздолбанных лифтовых шахтах.

Меня определили в 1356 эскадрилью 443 батареи орбитальной обороны Тумана. Мы не участвовали ни в одной из тех «великих» битв, когда наш флот разносил боевой планетоид мподов, точнее пытался разнести его всем имевшимся у него оружием, и «решительно громил» в течение нескольких циклов, но в итоге лишь как следует поцарапал, на время вывел из строя. Лидиртэ считало эту чудовищную конструкцию основной боевой единицей врага. Основной и единственной, а их оказалось, как минимум, еще четыре на других орбитах, но мы узнали об этом слишком поздно.

Мы же радовались успехам флота с орбиты Тумана. И думали, что еще немного, последний рывок, и мы победим. Но вместо победы к нам прилетело облако каких-то боевых частиц, не знаю даже как еще это назвать, и половина нашей орбитальной группировки погрузилась в кому. Если бы этих частиц было больше, мы лишились бы всей обороны включая недостроенную структуру О.С.Э. Но видимо и мподские возможности не безграничны, или наши атаки на планетоиды все же были не пустым убийством собственных пилотов, но так или иначе, моя 1356-ая эскадрилья осталась в космосе, сохранила мобильность и вступила в бой.

На поверхности Тумана развернули защитный купол и начали эвакуировать поселенцев. Лидиртэ располагало всей информацией о ходе войны, и понимало к чему все идет. Этот купол было видно с орбиты, он мерцал и переливался, и местами вспыхивал как от молний. На поверхности тоже происходило сражение. Мы отбивались как могли и делали это, надо заметить, не без удовольствия, о чем я упоминал уже выше. Есть у дрона такая особенность, в него влюбляешься, его любишь, его желаешь, хочешь снова и снова вступить с ним в связь, спуститься в космос, разнести врага и вернуться на базу для пополнения запасов энергии и оружия. И по нему скучаешь… дико, отчаянно скучаешь. Пожалуй, если бы я снова стал дроном, я бы забрался на самую глубину и там бы остался…; быть дроном – это, пожалуй, единственное, что мне понравилось во всей этой войне. Ощущать космос, эту самую бесконечную из всех бесконечностей – своим домом. Я бы опустился на самое дно этой беспощадной бездны, с которой не только наш несчастный шарик выглядит исчезающе малой искоркой, но и вся Система сливается в один крохотный шар, сначала в шар, а затем в точку. Единственную заметную во всей нашей чертовой угасшей Вселенной. Но у меня нет, к сожалению, дрона, и я никогда больше не смогу им стать, потому что дронов не осталось, мподы уничтожили их заодно со всем другим нашим оружием. Разве что найдётся один в каком-нибудь их музее… – если у нас вообще останутся музеи.

Итак, мы вступили в бой, устремились в атаку, и вначале удача нам сопутствовала. Мы вырубали их железки одну за другой, достаточно быстро разгадав алгоритм их взаимодействия. И мы бы справились со всеми, но тут прилетела новая партия и начала вести себя иначе. С учетом приобретенного разгромленной партией опыта. Мы не смогли так быстро перестроить свою работу, и нас начали бить. Методично и беспощадно.

Потом из сводки я узнал, что мы смогли оттянуть на себя часть ударной группировки, шедшей на поддержку сил материковой пехоты, что прорывалась сквозь щит к колонии, и таким образом задержали их продвижение на несколько минут, что дало нашим наземным силам завершить эвакуацию. Если это правда, то значит я не зря прошел через то, что случилось со мной после. Когда нас стали выбивать, одного за другим, слабеющих с каждой потерей. Я вышло тогда сразу на трёх неприятелей и открыло огонь по двум, на третьего у меня банально не хватало ракет. К тому моменту я ощущало уже изрядную слабость, как обычно бывает, когда боеприпасы подходят к концу, но было еще бодро, а значит с достаточным количеством энергии, которую можно было обрушить на третьего в виде одного из трёх доступных мне поражающих излучений. И вот ракеты выпущены, я с лёгкостью обхожу все летящие в меня снаряды, дрон – это настоящий космический зверь, голыми руками его не возьмешь, но тут меня накрыло. Оглушило. Свет померк, и воля остыла. Я потеряло возможность двигаться и отправилось по инерции, слегка вращаясь куда-то прочь от планеты. И не только со мной произошла такая фигня, с большинством дронов нашей группы штурмового перехвата.

Почти все мы отправились в свободный дрейф. И это происходило так долго, так невероятно долго, что в какой-то момент я уже решило, что на этом моя жизнь и закончится. Вдобавок ко всему мы вошли в тень и начали остывать, вселенский холод уже хрустел на остывающем теле, реактор не работал, мы повисли под Туманом словно насаженные на иголку тараканы. На долгие, долгие часы, циклы… в какой-то момент я уже сбилось со счета… так долго, что мы едва не доползли до края тени, и не вышли на свет, который бы совершенно точно нас прикончил.

Да, у меня и было время подумать. И всё понять.

К счастью нас спасли тогда. Все те же дроны, только автономные. Мподы за такими даже не следили, а у нас их было много в санитарном дивизионе.

{#422}

Долгое время я провел затем в госпитале, оказалось, что большая часть моего физического тела не подлежит восстановлению, и при обычных условиях мне, конечно же, вырастили бы замену, но шла война и органика была в дефиците, мы несли огромные потери, всю её распределяли среди тех, кто мог еще вступить в бой в качестве пехоты. Мы думали или скорее надеялись тогда, что до такого не дойдет, но мы снова ошиблись. Мне поставили небелковое тело. В пехоту я уже не годился, но мог быть полезен в качестве интеллекта контроля и корректировки огня. Хотя с учетом того, что от меня осталось, правильнее сказать, что меня просто установили в качестве одной из систем в очередную механическую структуру, в пехоте её называли «Тритон».

Чтобы было понятней что это, если кто забыл или забудет, расскажу – те груды искорёженного, сваренного, истерзанного гирокарбона, не поддающегося ни восстановлению, ни утилизации, ни даже перевозке, что можно сейчас найти в некоторых переходах и шахтах – это остатки тех самых «Тритонов». Я был одной из таких штуковин, я снова был машиной, уже не дроном, а немного другой. К счастью, недолго, и не в седьмом секторе, через который был пущен Луч.

На всякий случай сообщу, запишу здесь, что это не мподы пробили все эти отверстия до реактора, которых штук сорок, если верить статистике.

Отверстия эти, огромные и помельче, пробили мы, под управлением последней официальной версии Лидиртэ. Тогда оно был еще одно и не имело так много веток и реализаций, как сейчас. Тогда наш единый и единственный на всю Энджи управляющий экземпляр класса Лидиртэ просчитал и привел в действие самоубийственный способ ведения боевых действий, решив поразить окружившие Энджи вражеские корабли последним оставшимся в его распоряжении оружием. Я сейчас про операцию «Звезда», прозванную мутантами с обратки «Харакири».

Для неё на некоторых участках корпусной защиты реактора были остановлены процессы снятия энергии, а также проведен ряд других мероприятий, в результате которых из реактора произошли точечные, узконаправленные выбросы энергии. Они произошли одновременно в десятке разных мест, где под их воздействием были разрушены все уровни поверхности Энджи. Лучи вырвались наружу, поражая осадившего Энджи неприятеля.

Так что, если вам кто-то скажет сейчас, что эти дыры в шарике проделали мподы – вы знаете правду, это сделали мы. Разрушение Энджи наших рук дело. И мне иногда кажется, что человечеству всегда хотелось сделать нечто подобное, как отдельному человеку грезится иногда подвиг спасения, когда он, жертвуя собой, бросается на амбразуру. И это заложено в нашей странной природе – жертвовать собой во благо чего-то в будущем. Парадоксально, ведь тот, кто жертвует, никогда не увидит помог ли его подвиг, достиг ли он цели, способствовал ли он победе, и не будет ли он забыт выжившими… В его собственном мире, который он бросает на алтарь общего дела, не будет уже никакого общего дела, не будет никакой победы, его мир прекратит существование в момент его смерти. Всё, на этом всё, точка. И ничего нет после этой точки. Ничего существенного и важного для него. Ничего.

В случае с лучами расчет был видимо на то, что враг отступит, увидев такой уровень самопожертвования. Хотя, возможно, Лидиртэ решило, что между захваченной Энджи и уничтоженной Энджи нет никакой разницы. Но, чтобы ни было на уме у Лидиртэ, его расчет оправдался, враг отступил. Правда, не потому, что потерял много железок, и не потому, что был шокирован или потрясен нашей неистовой волей и способностью сражаться до полного самоуничтожения, а потому, что в дело снова вмешался сухой расчет, физика и математика. После этого удара люди перестали представлять опасность. Им больше нечем и некем было воевать. Это математика. А физика в том, что после выброса лучей, который по понятным причинам оказался не сбалансирован, Энджи изменила траекторию и начала сходить с занимаемой ею орбиты. Рассчитать это было несложно, путь её лежал на удаление от Аури, через пояс астероидов, а возможностей управлять движением не осталось. Так что мподы просто улетели, оставив нас с самими собой. И это безразличие оказалось страшнее и хуже, чем война. И я думаю сейчас, что уж лучше бы всё закончилось именно тогда, каким-нибудь массированным ударом в наш беззащитный остывающий центральный реактор. Поражение… и всё, что случилось за ним… этот кошмар… ничего бы не было.

{#423}

И моя история продолжается…

Люди, оставшиеся без центрального информирования, подумали что-то сами по себе, и решили, что пора валить…

И этот поток как будто придал Энджи дополнительный реактивный импульс, она стала тонуть еще быстрее и глубже, уходя год за годом все дальше и дальше от единственного во всей Вселенной солнца. Тогда от меня сбежали близнецы. Конечно, я мог бы написать, что мы с ними расстались или нам пришлось это сделать, но факт в том, что они меня бросили. Они сбежали на одной из грузовых платформ. Я не смог их удержать, мои объятия холодны и тверды, как комок искореженного металла. Да металл я и есть. Сам бы от себя сбежал, только вот далеко не убежишь. Заряда хватает всего на пару часов, а другие источники питания для меня закрыты и зашифрованы.

С другой стороны, это и хорошо, что они сбежали. Вовремя, потому что следом за поражением в войне с мподами на Энджи началась война за выживание, личная для каждого и всеобщая для всех. Кто не успел или не смог, или не захотел убраться, начали уничтожать друг друга. Реактор перестал активно вырабатывать энергию, но сохранил остаточное тепло, которого по моим расчетам должно хватить на десятки тысяч циклов. Хотя какие циклы?.. вращение Энджи ускорилось, в экваториальных зонах стало невыносимо тяжело, а в полярных слишком жарко, там замыкались дуги Васса, такая вот была у шарика особенность, предполагалось, что полярные области никогда не станут обитаемыми, но теперь эти промышленные секции начали заселять. За них стали воевать. Вот и сейчас кажется, там происходит какое-то очередное сражение, потому что я чувствую, как в ноги отдают взрывы и тяжелые шаги уцелевших Тритонов. Единого центра больше нет. Теперь на каждом клочке корпуса свой начальник. Причем на одном уровне это может быть один, а на соседнем другой. Большинство из них, конечно, различные ветки и реализации все того же Лидиртэ. Разные версии одного и того же искусственного существа, которое раньше объединяло все накопленные знания человечества в области управления и имело доступ к самой большой из когда-либо созданных людьми баз данных – к его истории. Нынешние всё растеряли. База данных частично уничтожена, местами утеряна, содержит массу зашифрованных фрагментов с неизвестными ключами, а некоторые части так сильно искажены, что в них сложно поверить. Переписаны. Из лучших, разумеется побуждений, как иначе, в попытках восстановить утраченное, люди потеряли еще больше – старое не вернули, зато как следует его исковеркали, а прошлое, как известно, всегда проецируется в будущее. Так что при взгляде на нынешнюю Энджи лично мне сразу видны эти искажения. Ну, может, не все, но многие. Например, эта байка про то, что мы специально разводили мутантов, чтобы отправлять их погибать на другие планеты. И что делаем это до сих пор, и якобы виноваты в опустошительных эпидемиях на соседних планетах, в гражданских войнах за холодные спутники, массовых отравлениях, в экспорте радиации, поляризации высоких яу-полей и еще чёрт знает в чём…

В одних местах анархия, в других, напротив – совершенный порядок, и чисто. Вновь появились страны, нации, национальности… – так что по шарику нынче лучше лишний раз не перемещаться. Хотя это необходимо. Даже мне нужно масло. А уж про тех, кто состоит из биоматериала более чем на 50 процентов, и говорить не приходится. Они снуют повсюду. Так что, да, лучше лишний раз никуда не высовываться.

Ну вот, я вроде все и рассказал. Перечитал что получилось, кое-что уточнил, поправил, так что на этом пока всё. И вот чувствую, как стало легче.

Теперь можно и отключиться если что. Но я вот недавно думал об этом, не смогу, наверное. У меня сохранилась фотография нашей семьи, когда мы ходили в планетарий. Нас было шестеро, даже не верится, и все были живы, и я выглядел как человек, и отец еще молодой, и дети, старший, близнецы, и Ола-ола такая молодая и красивая. Я хорошо помню этот день. Так хорошо помню, словно сон из другой жизни. Такие светлые лица, и все вокруг светлое, даже стены. Я помню даже тот запах, запах того дня… это было ванильное мороженное, в планетарии, над звёздами оно казалось особенно вкусным. Это ванильное мороженное. Вот если бы мы успели освоить время, научились им управлять. Хотя бы в одну сторону. Я бы вернулся в тот самый день и не покидал бы его никогда. До самого краха всей этой чертовой Вселенной.

Потому что сейчас я осознаю то, что я когда-то понял сидя в консервной банке в космосе, во Вселенной нет вообще ничего, ничего важного и ценного, кроме твоей короткой жизни и жизни тех, кого ты любишь.

{#424}

Вселенная умирает не когда умирает последняя в ней звезда, а когда умираешь в ней ты.

Отец проник в инфополе Икара задолго до того, как тот добрался до конечной точки своего маршрута. И сразу же напомнил о том самом неприятном последствии своего ранения. Хотя, как говорил Иван, «если ранение – это часть смерти, которую ты носишь с собой, то ранение отца – это почти вся смерть целиком». Отцу не установили речевой аппарат. В то время, когда все ресурсы были отданы войне, ни ему, ни Энджи не было дела до всяких человеческих мелочей. Думали, когда война закончится, тогда и установим. Война закончилась. Все войны закончились.

«Неужели это ты?» – явилось текстовое сообщение на визоре Икара. Икар уже знал от кого, и почему нет хотя бы симуляции говорящего лица, живой речи. Отцу нравилось общаться буквами, Иван говорил, что он и дневники какие-то ведет. Чертежи, математические выкладки, текстовые записи – старая школа. И потребление информации соответствующее. Отцу хотелось не просто сказать или подумать сообщение, ему непременно хотелось это сообщение написать. Собрать буковки в отряды, выдать им флаг заглавной буквы и, снабдив завершающей построение точкой, отправить на парад к собеседнику.

Икару, разумеется, не хотелось набирать слова ни пальцами, ни руками, ни даже глазами. Он включил режим текстового общения, фразы, которые он мысленно произносил, сами ложились на экран похожими шеренгами. Хотя, по сравнению с отцовскими, вид у них был намного хуже и неопрятней, будто с расстегнутыми пуговицами.

«Да это я», – написал Икар в ответ.

«Неожиданно».

Икар подумал сначала: «да вот так получилось долгая история», затем: «решил вот навестить, а то давно не виделись», за этим третье: «тут брат написал, что тебе скучно» – уже совершенно ложная глупость, всё это удалил, и, решив, что в таком варианте общения есть свои плюсы, вызвал клавиатуру. Поводил перед собой пальцами, словно фокусник, и вывел одно единственное слово:

«Проездом».

«Куда?»

«Еще не решил».

На этот раз небольшую паузу взял отец. Вагон, в котором сидел Икар, бесшумно и мягко летел по черному туннелю. В круглых окнах иногда что-то мелькало, но так быстро, что Икар не успевал даже перевести взгляд, скорость, наверное, была фантастической. Магистральный пассажирский транспорт, рядом сидели другие люди в разных скафандрах, за черными непрозрачными пузырями на головах – каждый внутри своего мира, словно в собственном космосе.

«Останешься?» – наконец явилось сообщение отца.

Странная лаконичность, подумал Икар, обычно отец выдавал текст целыми абзацами, от которых у них с Иваном начинали болеть головы, и как будто шатались глаза. От долгого чтения и непонятного содержания отцовских логических построений.

«Не знаю», – ответил Икар, и сразу пожалев, что слова улетели к отцу так быстро, вот уж буквально – вырвались, добавил осторожно. – «Как пойдёт. Если ты не против».

«Я конечно не против, наоборот, очень рад, только у меня совершенно нет еды. Для тебя».

«Не страшно».

«Ты можешь без еды?»

«Нет», – ответил Икар, ему показалось, что отец сомневается относительно его нынешней сущности, мало ли что произошло с сыном за всё это время. Нет между Энджи и Хити прямого канала связи, да и был бы, в классическом типе передаче ответ пришлось бы ждать 9 часов, а все другие типы были закрыты для Энджи еще в начале войны. Да и цена сообщения совершенно несправедливая. Иван мог себе позволить такие траты, но крайне редко.

«Если не можешь без еды – добудь её», – ответил отец.

Где-то я это уже слышал, подумал Икар, озвучив мысленно фразу, словно затвор пистолета прошел взад-вперёд, и последовал выстрел.

«Хорошо», – снисходительно улыбнулся Икар, – «добуду себе её».

Мысль его оттолкнулась от местоимения «её», и ему вспомнилась «она» – Энсемьпятьтриноля, и представилась чем-то чужим и странным, нечеловеческим, непричастным к тому, что теперь его окружает. Таким далёким и ненастоящим, словно это возбуждающее его удивительное сочетание женщины и кошки существовало не то во сне, не то в другой, чужой, стремительно удалявшейся жизни. Бесполезной и ненужной сейчас, а потому меркнущей и растворяющейся за ненадобностью. В той жизни остался Иван и его просьба доставить посылку, и дрон-убийца, и вся эта глупая работа на мподов. Всё это казалось теперь странным и ненастоящим, и совершенно ничего не значащим, как просмотренный фильм, стремительно забываемый с каждой секундой вернувшейся действительности. Не кошмар и не мечтание, но что-то нереальное. Если бы не кусочек квазисамостоятельного организма, что сидел сейчас у него между лопатками, и с которым Икар успел неплохо сойтись за время вынужденного одиночества в капсуле дрона такси.

Темнота в иллюминаторе моргнула яркой вспышкой и стала как будто глубже, приобрела объем. Икар присмотрелся, привстал немного, и его взору открылась необычная картина. Их пассажирский вагон, что раньше летел как пуля по трубе магистрального туннеля, оказался среди огромной пустоты, словно вытекавшей откуда-то сверху, из мрачной, проделанной в теле Энджи чудовищной раны, и уходившей вниз, в бездонную яму черного космоса. Вагончик точно и был пулей, вылетевшей из ствола туннеля, и летел через эту пустоту, не имея никакой видимой опоры или направляющих, и Икару показалось, что он как будто замедлился, оказавшись внутри этого огромного, похожего на воронку отверстия. В темноте над вагончиком что-то мрачно мерцало, отливая странным, кроваво-фиолетовым светом, а края воронки походили на оплавленные склоны вулкана, какие Икар видел в фильмах, в школе. Только склоны эти были не из расплавленного камня, а из разбитых участков энергосъёмных сфер Браудера-Маклавски, и закруглялись они не вокруг вспучившегося над поверхностью конуса, а вокруг уходящей вниз пустоты, делая воронку окончательно похожей на жерло этого вулкана, каким его можно было бы увидеть, находясь внутри.

На визоре замигало красное сообщение скафандра о превышении допустимого уровня внешнего радиационного воздействия, побежали проценты пропускаемого через экран излучения. Икара посетило одно из тех неприятных чувств, что обычно следуют за только что совершенной ошибкой. Захотелось оттянуть время назад, уменьшить себе жадность, добавить немного денег и приобрести скафандр получше. Он обвел сидящих рядом слегка завистливым взглядом. Все они, как и Икар, были скрыты за непрозрачными пузырями своих шлемов, и казалось, не обращали на него никакого внимания, возможно, даже не видели его. У всех, судя по всему, скафандры были крепче. А всего в вагончике было шесть человек. Большинство скафандров выглядели поношенно, такой чистый и новенький был только у Икара, дополнительный повод для смущения. Он заметил, что скафандры попутчиков становились тем грязнее и обтрёпанней, чем дальше Икар удалялся от центрального дока.

Капсула снова вошла в туннель, при этом ее слегка тряхнуло, и перед глазами Икара мелькнуло одно, как будто уже знакомое, пятно. Он присмотрелся, действительно – на скафандре сидевшего перед ним человека, на спине чуть выше лопатки едва заметное светло-серое пятнышко, которое Икар запомнил, потому что видел его в Центральном доке, во время ожидания каскадного лифта. И тогда это пятнышко напомнило ему одну картину.

Дождь. Грустная погода и холодные краски, сизый дождь над серым полем, черные полосы капель, небо тяжелое и слепое, и пятна размазанных туч жмутся к горизонту, сливаясь в размытую яркую полосу.

Картина называлась «Слёзы неба» и висела в «Злом Котэ» недалеко от туалета, точнее по пути к нему, мимо нее постоянно ходили, топали, стучали ботинками. И однажды в картину кто-то плюнул. Плевок немного подтёк и высох, никто его не убрал, так что тот превратился в едва заметное сухое пятнышко на горизонте черно-желтого дождя. И теперь похожее пятнышко встретилось Икару снова. А в том, что это было именно пятнышко, сомнений не было никаких, потому что сам скафандр выглядел совершенно обычно, какой-то массовой конструкции, наверно. Такие встречались часто.

Икар удивился, что обитатель этого скафандра с подсохшим плевком на спине проделывает такой же непростой и долгий путь из Центрального дока, как и он сам.

В отсеке отца была всего одна дверь и совсем не было окон. Стены, пол и потолок ровные, гладкие, серые, так что Икару показалось, будто он забрёл в огромный пустой шкаф. Нигде ничего не валялось, не лежало, не висело и вообще, не находилось, потому что кроме серых, чистых плоскостей, в отсеке не существовало совершенно ничего. Если, конечно, не принимать за что-то конструктивные швы и зазоры между панелями, за которые едва ли мог зацепиться его взгляд. Отец стоял посреди всей этой пустоты и единственное, что было в нём от человека – это губы. И если бы не они, Икар не узнал бы его среди других человекоподобных машин той же конструкции. Всё, кроме губ и нижней части лица, у отца состояло из самых разных материалов, ни один из которых не имел ни единой живой клетки. На нее Икар и уставился. Губы дрогнули, изогнулись в улыбке. Отец раскрыл объятия, и Икар нырнул в них, повинуясь какому-то неосознанному порыву, инстинкту, обнял отца. Холодную машину.

«Рад тебя видеть», – появилось сообщение.

– Я тоже рад тебя видеть, – сказал Икар. И его слова послышались ему сухим горохом, высыпавшимся в пустой металлический ящик.

«Ты голоден?» – спросил отец.

– Нет, перехватил что-то… в поезде…

«Я в твои годы постоянно хотел есть», – прочитал Икар. – «Все время ходил голодный, а сейчас вот, как видишь, мне питаться незачем, у меня батарея, ее надо только вовремя заряжать. Вон рядом с тем зарядным терминалом», – отец качнулся едва заметно в сторону одной из стен, которая совершенно ничем не отличалась от прочих.

Икар кивнул с поддельным пониманием.

«Тебе надо раздобыть для себя еду, ты можешь заказать не выходя отсюда, но лучше сходить самому, тут недалеко есть магазин, можно посмотреть и пощупать, что покупаешь, хотя я давно в нём не был, может быть, он уже закрылся, но мы это можем проверить, если…»

Текст посыпался в визор Икара, словно комки крови из засохшей раны, он пробежал по нему глазами, отодвинул в сторону и пристально взглянул на отца.

Не так он представлял себе их встречу, иначе, но как именно, никак не мог вспомнить. Почему-то в воображении его отец выглядел совсем не так, он был большим, теплым, мягким на ощупь, высоким и сильным, знавшим всё обо всём и как будто даже больше, и наперед. Как большой вселенский разум, для которого нет ничего невозможного, и нет силы, сильнее чем он, и знаний, больших, чем у него. Но сейчас… перед Икаром стояла машина, как стоит, наверное, стол или стул, или как громоздится в музее статуя. Перед ним стоял объект класса человекоподобных машин, огромная беспроводная гарнитура, из которой молча вещает разум, бывший когда-то человеком.

От этих мыслей Икару сделалось не по себе. Не надо всё усложнять, объявил он сам себе, жизнь такая какая она есть, и еще неизвестно, во что превратится моё человеческое преподобие. Это отец, и точка. Хорошо, что живой. Хотя бы. Уже немало.

Он снял скафандр, тот был сделан из очень тонкого, но крепкого материала, способного по команде с визора твердеть, или размягчаться, прижиматься к телу, сжимая его, словно вторая кожа, или раздуваться в шарик, заключая носителя в большой упругий пузырь. В снятом виде, его запросто можно было спрятать в один из карманов. А их на одежде Икара было с избытком. Припрятав именно таким образом свой скафандр, Икар снова взглянул на отца.

«Ты стал такой взрослый, так сильно изменился, – написал тот, – я так давно тебя не видел. Убери визор, дай посмотреть».

– Без визора я не смогу читать что ты пишешь.

«Ничего страшного, я помолчу».

Икар убрал визор, отец качнулся в его сторону, поднял руку чтобы прикоснуться к нему, но рука остановилась в сантиметре от плеча Икара, он словно отшатнулся.

Икар опустил визор и прочитал:

«Раньше мы слушали музыку и грустили. Но это была другая грусть, счастливая. Сейчас я тоже слушаю музыку, постоянно. Всё это датчики и репортеры, докладывающие о своем состоянии, о моем состоянии. И это тоже очень грустная музыка, но грусть другая, потому что они стареют. Даже датчики стареют. Металл, из которого состоит мое тело, тоже умеет стареть. Это очень, очень печальная музыка».

Икар промолчал.

«Особенно грустная, когда они сообщают мне что-то неприятное о моём сыне».

Икар насторожился.

«У тебя все в порядке, Икар? Может быть, тебе нужна моя помощь? Ты только скажи, все что в моих силах, я сделаю».

– Спасибо, но у меня всё в порядке, – стараясь говорить спокойно, произнёс Икар.

«А с Иваном? С ним тоже всё хорошо?»

– Насколько мне известно, – отводя взгляд в сторону, ответил Икар, – с ним тоже все в порядке.

Отец замолчал, Икар снова посмотрел на него и заметил, как мерцают блики в его искусственных глазах, то темнеют они, то светлеют, переливаясь отражениями. Других изменений в отце не происходило.

«Почему ты здесь?» – спросил отец.

У Икара тут же пересохло во рту. Скорее всего, подумалось ему, этот дрон с мозгами и губами отца уже вдоль и поперек его просканировал, заодно с одеждой и грязью на подошвах, так что «хвост» за спиной не мог остаться незамеченным. Возможно, из-за скафандра, который прятал его тело от разного рода излучений, отец не смог просканировать его сразу. И учитывая нелюбовь отца к мутациям, корни которой, как казалось Икару, крылись в странной и устаревшей довоенной морали, он вряд ли этому обрадовался.

«Может быть, он даже решил, что я не сам управляю своим телом, – подумал Икар, – не сам принимаю решения, или даже не знаю о том, что у меня за спиной. Ерунда, конечно, отсталый образ мышления, тем более, что и на Энджи сейчас запросто можно «принять мутацию», чтобы не возиться со всеми этими скафандрами, заморачиваясь особенностями их категоризации, ограничений, параметрами, статусом, уровнями персонализации и прочим».

Но вопрос отца «почему ты здесь» тянул за собой такую сложную и увесистую историю, начать которую следовало бы со злополучной полиморфной упаковки, разгадавшей зачем-то его настроение, или даже раньше, с просьбы Ивана… а там потянется и пистолет, и унизительная работа, и всё это глупое баловство с грибами… из-за нелепого пристрастия к женщине с кошачьими ушами и хвостиком… история, которая произрастала из такого далёко, а заканчивалась целой россыпью бесконечно неприятных проблем, решения которых у Икара не находилось. Самая противная из которых заключалась в том, что, подставив брата, ему не хватило смелости даже поговорить с ним. Фиолетовый шар как будто снова возник у него перед глазами. Вызов Ивана.

– Долгая история, – вздохнул Икар, и замолчал.

Отец молчал тоже. Пауза. Пауза затягивалась словно омут. И в этой почти совершенной тишине можно было услышать, как гуляет по стенам и перекрытиям Энджи низкий глубокий гул, знакомая с детства сумма всех её звуков.

– У тебя как дела? – спросил Икар.

И снова тишина. На этот раз как будто еще более глубокая и вязкая.

«Я скучаю, – написал отец. – Бесконечно».

Икар опустил глаза.

«Если бы я знал, как управлять временем, вернулся бы в прошлое, там бы и остался. А если бы не смог вернуться достаточно далеко, то хотя бы до того места, когда у меня был дрон».

– Дрон? – растерянно удивился Икар. – Почему?

«Улететь подальше, и не возвращаться. Навсегда улететь».

Икар хотел возразить, что, мол, какая бы судьба в таком случае была у него и Ивана, но вдруг представил себе все это глазами отца – хороши дети. Тогда, в прошлом, не зная будущего, он вернулся, чтобы им помочь, а сейчас, зная… вернулся бы? Но разве они с Иваном виноваты в том, что здесь произошло. Из-за чего они убежали, оставив отца. Нет, конечно, нет. – Икар чуть успокоился, но уюта не нашлось в этом спокойствии. Самообман…

– Извини, – с трудом, едва слышно произнес Икар.

«Да брось, ты не виноват».

– А кто?

«Кто? Мы все виноваты».

– Мы? – вскинул брови Икар, – Кто мы? В чем виноваты? В том, что хотели жить лучше?

Ответ отца удивил его еще сильней, он как будто занимал другую орбиту, говорил вовсе не о том, о чем думал и волновался Икар:

«Люди. Все мы виноваты. В войне, в том, что совершили агрессию, что развязали войну, что посадили живых людей в дроны, уничтожили платформы перемещения, не смогли победить… Да, решения принимал Лидиртэ, искусственный разум, но ведь это был наш искусственный разум, мы его создали, снабдили знаниями, мы обучили его тому, что было в нас, всему, что знали сами, и ничего другого в нём не было, и быть не могло, только наши знания, только наш опыт, только наши ошибки и все производные от них. Это были мы, мы, и только мы. Намного более умные, бесконечно опытные и мудрые, но всё равно – мы. Что с того, что разум искусственный, он всё равно был наш».

Икар не нашелся, что ответить. Он не уверен был даже в том, стоит ли вообще отвечать, выдавая тем самым свою более приземлённую орбиту, обнажая перед отцом своё личное беспокойство.

Тем временем, неживые глаза блеснули, а обрамлённые металлом губы сложились в широкую, и как будто грустную улыбку:

«Но я знаю, как всё вернуть».

– Это настоящая глупость, – жгутики вверх и чуть в стороны, простые глаза немного втянуть, – это немыслимо, чтобы мы, зная о том, что это за существа, позволяли им так запросто проникать в самое сердце Эстиэмы. Меня переполняет недоумение, а также возмущение выжигает меня изнутри, вот посмотрите, я даже не в силах контролировать собственные мандибулы, возможно, ярчайшему многоголосию не заметно, но они едва не трепещут под моим сынгуари, скрывающему их согласно протоколу приличия. Настолько сильно моё возмущение. Ведь ярчайшему многоголосию известно имя этих существ – Пожиратели Миров. Наверняка известно и то, что за ними не прибыло ни одного нового беженца, какую бы форму тот ни занимал, и из каких веществ ни состоял. А также, наверняка, известно и то, что среди беженцев существует уверенность, будто именно Пожиратели несут ответственность за исчезновение множества звёздных систем, звездных скоплений и даже целых галактик. Не говорит ли ярчайшему многоголосию это о том, что и нам уготована участь, постигшая всех, с кем эти существа имели связи прежде, – жгутики как можно сильнее в стороны, зачернить глаза, отступить чуть назад, опуская брюшко. – Вот мой голос, и он задаёт вопрос, который не требует ответа, но кричит об опасности. Мой голос требует немедленного и решительного действия: прекратить все взаимоотношения с пожирателями, а еще лучше изгнать их всех до одного.

Мы не можем быть такими мягкими в такой напряженной обстановке, и мы не должны так слепо полагаться на Точку, ибо это не оружие вообще, и имеет настолько сложные свойства, что мы не способны постичь их полностью, и осознать. Точка – это совсем не то, что, возможно, представляют себе уважаемые выразители ярчайшего многоголосия. Мы узрели только одно из многочисленных свойств того, что возникло по стечению множества случайностей, – мандибулы в стороны, чтобы сынгуари немного разъехался, жгутики строго вверх, но не слишком высоко и на полусогнутых опорках.

– Всё, речь закончена.

– М-да, – потряс головой Вылнаагуо, – и этим вы хотели произвести впечатление на уважаемых выразителей ярчайшего многоголосия?

– Да, – мигнул большими глазами Сантиаго, и, сразу поняв, насколько наивно и неумело это вышло, растерянно опустился на горку, с которой выступал.

– Не удивлен, что ваше выражение утонуло в общем многоголосии и не было должным образом услышано и воспринято. Вам следовало начать брать у меня уроки раньше, уважаемый Сантиаго Эус Деуагоаасто, чтобы лучше подготовиться к тому, что вам предстоит.

Сантиаго опустил жгутики еще ниже.

– Но в вас есть эмоциональное чутьё, – подойдя ближе, объявил Вылнаагуо, – вас вполне можно обучить как следует ярко и живо выражать эмоции, тем более, что как я вижу, они у вас вполне искренние. Однако, для начала следует усвоить несколько очень простых правил. Вам, как эумпиоту с такими глубокими познаниями устройства зримой механики, это не составит большого труда.

Вылнаагуо исполнил вращение, переступив для этого всего трижды, от чего Сантиаго с удивлением расставил свой лобный валик.

– Посмотрите вокруг себя. Это зал… Странно, мне сейчас показалось, что вы не до конца осознаете важность эмоциональной составляющей вашего выражения перед уважаемым ярчайшим многоголосием.

– Именно так, дорогой Вылнаагуо, и это еще слабо сказано, мне вообще не понятно, почему эумпиоты многоголосия уделяют так много внимания и придают такую огромную важность не содержанию выражения, а тому, как оно было сделано…

– Сразу вижу ошибку… не сделано, а сыграно… – поправил его Вылнаагуо.

– Сыграно, – поправился Сантиаго и продолжил, – вместо того, чтобы внимательно присмотреться к фактам, которые не носят никакого эмоционального рисунка, но имеют свою собственную несокрушимую силу истины, на которую ни один эумпиот не может повлиять никаким движением жгутиков или расположением сокрытых сынгуари мандибул, вместо этого, они всматриваются всеми своими глазами в то, какое представление разворачивает перед ними выразитель. Хотя в этом спектакле не бывает порой и крупицы фактов или даже здравого смысла, но зато очень много впечатляющих эмоций, которыми выразитель искусно манипулирует, заплетая их вокруг тщательно отобранных фрагментов его собственного восприятия. При этом вниматели, словно металлические опилки в магнитном поле, устремляются к нему, как будто заражаясь от него этими эмоциями, его, а не своими переживаниями, и со временем начинают даже эмоционально его цитировать.

Вылнаагуо втянул хоботок, слегка обнажив верхние мандибулы.

– Улыбаетесь? – прикрыл простые глаза Сантиаго, – а вы лучше объясните.

– Да, пожалуй, начать придется именно с этого, – он снова сделал оборот и, медленно присев на горку, повернул голову в сторону стоявшего поблизости свидетеля истории.

– Вы тоже видите этих существ?

– Конечно.

– Вы знаете, как называется это место?

– Зал внимания и раздумий.

– А почему здесь собраны все эти странные существа?

– Вы не знаете, дорогой Вылнаагуо, или хотите меня проверить? – приподнял хоботок Сантиаго, – это свидетели истории, живые представители исторической правоты эумпиотов.

– Верно, их еще называют «победами прошлого», а вы знаете, почему эти победы случались? Посмотрите, сколько их. Не сосчитать, – жгутики Вылнаагуо изогнулись особым образом, выражая преклонение и уважение, замешанное на осознании чего-то очень важного и подавляюще огромного.

– Семнадцать, – буркнул Сантиаго. – Не так уж и много.

– Они говорят нам о том, что мы оказались умнее, сильнее и прозорливее, чем они. А это значит, что мы в нужное время выбрали правильную стратегию поведения, – он задержал взгляд на одетом в синие парадные лохмотья гуманоиде, отличавшемся от человека глубокими черными глазами и огромной головой, возвышавшейся над хрупким телом словно перевернутая пирамида. Гуманоид моргнул. Затем повернулся налево. Одновременно с ним так сделали остальные шестнадцать представителей исторической правоты эумпиотов. Повернувшись, они двинулись каждый по направлению к тому месту, где прежде стоял сосед, и, дойдя до него, остановились, заняв таким образом его положение. Так они изобразили точно провернувшееся кольцо.

– Каждый раз, когда они так делают, это вызывает у меня патриотический трепет, – сообщил Вылнаагуо. – Видите, Сантиаго, это символизирует то, что весь мир вращается вокруг нас, вокруг эумпиотов, оказавшихся самыми....

– Эти семнадцать далеко не весь мир, – пробурчал Сантиаго, но Вылнаагуо его как будто не услышал. Или сделал вид, что не услышал.

– … самыми проницательными, умелыми в государственной организации и управлении огромными ресурсами…

– … или нам просто повезло…

– Что вы там все бурчите, уважаемый Сантиаго, если хотите вступить со мной в диалог, вам следует выражать свои эмоции ярче и произносить громче.

Сантиаго промолчал.

– Тогда я продолжу, – выпрямил ноги Вылнаагуо. – И раз уж мы оказались прозорливей и мудрее всех этих цивилизаций, без сомнения весьма развитых и сильных, значит, мы принимали верные ключевые решения, всегда это делали, и сам метод их принятия тоже был верным, что многократно доказала история. Верным и точным настолько, что стал с тех пор нерушимой традицией и еще ни разу нас не подводил.

– Что же это за метод? – смущенно поинтересовался Сантиаго.

– О, я удивлен что вы не знаете, – переступая с ноги на ногу, крутнулся Вылнаагуо. – Вот уж не думал, что кроме обучения вас самовыражению, мне выпадет удовольствие поведать вам еще и об этом, – было здесь что-то язвительное, жгутики Сантиаго вздрогнули. – Дело в том, что, как вам известно, Эстиэма управляется всеобъемлющей системой достаточно сложных правил, настолько сложных, что мы даже позволили этим правилам самим дополнять и модифицировать эту систему по их усмотрению, уточнять и еще сильнее усложнять её, разумеется, если правила сочтут это необходимым. Тем не менее, мы сохраняем над всей системой свой нерушимый и повелевающий контроль, и имеем возможность, а самое главное – желание, направлять их изменения в правильное русло. Другими словами, мы избавили себя от необходимости думать о малозначимых мелочах, и можем сконцентрироваться на вещах более абстрактных и важных. Например… да, вот вам пример прямо отсюда – вы не знаете и никогда не узнаете, по каким правилам отбираются представители в свидетели истории, в этот круг времени, внутри которого мы с вами сейчас находимся. Но вы точно знаете, что эти свидетели должны быть в зале внимания и раздумий, верно?

Сантиаго согласился.

– Управление сложнейшим механизмом, действия которого объективны, потому что основаны лишь на фактах, мы дополняем своим субъективным управлением, основанным по большей части на наших эмоциях. И, таким образом, у нас формируется гармоничная и законченная полнота управления. Мы, понимаете, даём системе то, чего у нее нет. Мы с ней дополняем друг друга, компенсируя известные в ней объективные недостатки.

Сантиаго задумался над тем, что в управлении существуют некие известные объективные недостатки, но решил не уводить своё занятие в сторону посторонними, и скорее всего нелепыми вопросами. Он троекратно скрипнул мандибулами – значит, он уже все понял и готов к следующей мысли наставника.

– Замечательно, – продолжил Вылнаагуо. – Тогда приступим к более практическим вещам нашего обучения. Предлагаю вам вспомнить, что случилось в общем многоголосии следом за тем вашим выражением, что вы передо мной только что сыграли.

– Если честно, – затопал Сантиаго, – плохо помню, что именно говорил тогда Фралнаталуо, у него не имелось, кажется, существенных аргументов против, кроме, пожалуй, уверенности, что пожирателям доступны некие знания, способные помочь нам в нашем деле, однако он не уточнял, какие именно, упирая больше на то, что Эстиэма всегда была открытой для сотрудничества самых разных видов, и что это одна из традиций, приведших нас к процветанию, и что от этого мы всегда только выигрывали… что бы ни происходило, кажется, и он акцентировал внимание уважаемого многоголосия на том, что пожиратели… к-хм… хорошие.

– Хорошие? – поднял простые глаза Вылнаагуо, поняв, что Сантиаго закончил.

– Да, он использовал именно это слово, хотя звучит слишком просто, по-детски, но именно «хорошими» он их и называл.

– Вот видите, дорогой Сантиаго, – немного подумав, энергично произнёс Вылнаагуо, – какое мастерство!

– Мастерство?!

– Да, он обратился к детским воспоминаниям слушателя и сделал это стремительно, лаконично, так, чтобы все обратили на это внимание, задавшись именно таким вопросом – хорошие, неужели, так просто? Просто, они хорошие. И это словно сделало всех остальных как будто плохими, только потому, что они уже взрослые, со своими сложными взрослыми слабостями, пережитками, и временем, за которое невозможно было не испачкаться. А эти – хорошие, почувствуйте, хорошие, словно дети, они будто невинные отпрыски, едва выбравшиеся из личинок. Вот в чем мастерство, уважаемый Сантиаго, вы же понимаете? Не назвать поименно все свои эмоции, которые стараешься передать слушателю, а найти такое подходящее слово, которое вызовет эти эмоции у него самостоятельно. Гениально, это будут уже его эмоции, так сказать, родные, собственные, и отношение к ним у всякого эумпиота станет принципиально другим. Понимаете?

– Да, – задумчиво произнес Сантиаго.

– Видите, все ваши сложные и долгие аргументы он разбил одним единственным словом. Этому следует долго учиться, поэтому предлагаю приступить немедленно, и начать с того, как вы выражали то, что произносили. Давайте в качестве примера возьмем вашу фразу: «именно пожиратели несут ответственность за исчезновение множества звёздных систем, звездных скоплений и даже целых галактик». При этом вы зачернили большие глаза, жгутики развели в стороны и, чуть отступив, присели. Характерная оборонительная стойка одного первобытного эумпиота в поединке с другим первобытным эумпиотом. Это говорит, что вы возмущены и озлоблены, и приготовились к отчаянной защите.

– Именно так, – подтвердил Сантиаго.

– Замечательно, – произнёс Вылнаагуо, – но категорически неверно. Ваш выбор при поиске соответствующих выражений опасности, о которой вы говорите, необходимо было остановить не на самом страхе, а пойти дальше – взять эмоцию, вызванную страхом. Вы там еще говорили, помнится, про другие опасности, так почему бы вам было не снабдить их описание выражением эмоции, вызванной произведенными этими опасностями страхом, да и подкрепить её для полноты произведения чем-то личным, трогательным? Ваше выражение звучало бы убедительней, представьте, если бы вместо возмущения действиями этих ваших пожирателей вы бы показали всем ваш страх перед ними. Причем страх как можно более сильный, эмоциональный, и одновременно понятный. Так, в самой речи вам стоило бы вспомнить, например, миокталанских паразитов или страх болезни дня «Д», во время которой разум проживает целую вечность, или хотя бы образ древнего хищника мучи вспомнить, которым пугают детишек… такой, знаете, знакомый каждому страх, близкий и простой, такой стал бы особенно заразным и, наверняка бы, прилип почти ко всем слушателям, если не к каждому. Уважаемый Сантиаго, вы можете показать мне страх, эмоцию страха? Покажите.

Сантиаго на время задумался, а затем сжался в комок, присев на задних ногах, а две передние выставляя перед собой с растопыренными словно шипы ногтями. Немного наивно, но Сантиаго искренне старался.

– Ох, – развеселился Вылнаагуо, – это похоже скорее на рези в нижне-длинном желудочке. Неужели вы никогда не испытывали настоящий страх?

Глаза Сантиаго сделались фиолетовыми от смущения, неловко переставляя ногами и вздрагивая, он принял свою обычную позу.

– Давайте исправлять, – предложил Вылнаагуо, озираясь, – что у нас есть? Выбор неплохой, но я не уверен… впрочем, давайте попробуем.

Спустившись со своей горки, он подошел к одному из свидетелей истории. Коренастое серое существо, вдвое превосходившее его ростом. Огромные белые глаза с тремя нервными точками синих зрачков, узкий рот от одного полупрозрачного уха до другого, небольшой толстый хобот в гофре складок и грубая кожа с пятнами грязных теней. Или не кожа. Под синей бархатной накидкой до пола остального не видно.

– Соони, – старательно прогудел Вылнаагуо, – если не ошибаюсь.

Синие зрачки вздрогнули.

– Удивительные и беспощадные, – продолжил Вылнаагуо, – даже не верится, что один из них здесь стоит, перед нами, так тихо и спокойно. Такой кроткий. Вам верится, уважаемый Сантиаго?

– Извините, я здесь не так давно, не со всеми успел познакомиться.

– Что же, – приподнимаясь к лицу соони, зловеще прощелкал Вылнаагуо, – вот сейчас и познакомитесь. Подойдите ближе, уважаемый Сантиаго, ближе, еще ближе, я бы сказал вам «не бойтесь», но вышло бы странно, сейчас вам будет, скорее всего, очень страшно. Подойдите.

Сантиаго подошел. В зале раздумий и внимания он чувствовал себя в абсолютной безопасности. Эти стены. Сердце родного мира. Едва ли его могла напугать здесь внешность даже самого мерзкого инопланетянина.

– Извините, не знаю вашего имени, – Вылнаагуо обратился к соони, вежливо, но требовательно, – не могли бы вы, пожалуйста, продемонстрировать нам ваши внутренности. Это не самая приятная для соони процедура, – обращаясь к Сантиаго, прокомментировал Вылнаагуо, – но мы вправе требовать от любого свидетеля истории всего, что захотим.

– Ему это не понравится? Будет неприятно? – удивленно спросил Сантиаго.

– Пожалуй, скорее унизительно, – отходя в сторону и размещаясь там на горке, ответил Вылнаагуо, – не думайте об этом, его чувства пустое, сейчас они не имеют для нас никакого значения. Это же он стоит в нашем круге времени, а не мы в его. Подойдите ближе, уважаемый Сантиаго. Что же вы медлите, соони, как вас там зовут, же-лу-док. Мы хотим видеть ваш желудок, понимаете? Или вы не понимаете? Они же должны понимать?

– Да, они всё понимают, только медленно, – отозвался Сантиаго.

– Же-лу-док, соони. Покажите ваш желудок, – медленно произнёс Вылнаагуо, стараясь сделать каждый щелчок как можно отчетливей и чище. Затем снова обратился к Сантиаго, – это очень опасная часть тела соони, используется в ближнем бою против таких как мы, ну вы понимаете, я, конечно, имею ввиду наш с вами вид. Кстати, Сантиаго, а что будет с этим соони, если он вас случайно прямо здесь… не могу подобрать правильного слова. Странно. Своим желудком… вы же понимаете, ведь это настоящее оружие. Его обязательно накажут, но вам то… вас это уже не спасёт. Понимаете?

Эти слова пробудили в Сантиаго неуверенность, сначала лёгкую, сомнительную, едва ощутимую, но растущую, стремительно разбухавшую, пугающую. Интересный вопрос, а что будет с этим соони, если он действительно и по-настоящему на него нападёт? Сантиаго неожиданно представил, что жизнь какого-то там соони, как и любого другого существа в этом зале, не стоит совершенно ничего по сравнению с его собственной. Своя жизнь для эумпиота всегда дороже любой другой. А вдруг они, эти чудовища из круга времени, не такие. А они, наверняка, не такие. Другие, чужие, непонятные, и ничего этого не понимают! Кому-то из них придёт в голову желание отомстить, расквитаться за прошлое… и тогда… почти все они сильнее, ловчее, страшнее даже самого бравого и боевого из эумпиотов… что тогда?

Замерли синие глаза – цвет опасности, цвет смерти и зла, синяя накидка распахнулась, и Сантиаго увидел то, что никак нельзя было вообразить, глядя на спокойное, серое лицо соони. Тело его состояло из множества постоянно перетекавших друг в друга мутных желейных сгустков. Без накидки они словно смутившись, замерли на мгновение, и стали расползаться, открывая что-то, что обычно скрывалось под их защитой. Что-то тёмное копошилось под ними, и тут же черные цепные нити скользнули к лицу Сантиаго, сверкнули шипами, мелькнуло ушастое лицо соони, сморщенное, сдавленное, чужое. Неразборчивое. А что, если сам он больше не в состоянии контролировать эти острые, цепкие нити, они же растерзают Сантиаго, прошьют насквозь, сделают больно, смертельно больно, убьют. И никто не успеет помочь, не успеет их остановить. Извините, извините, я выполнял приказ, вы сами просили. Смерть – необратимое состояние. Многие повреждения тела – тоже. Глупость. Ваша. Зачем же вот так…

Сантиаго сам не понял, и не мог потом вспомнить, как обнаружил себя не на вершине одной из горок, а внутри ямки между ними, прижавшимся спиной к вогнутому полу, брюхом наверх, с ногами, сложенными над ним наподобие защитного панциря. Одежда местами разорвана, сынгуари сполз на глаза, жгутики ноют от неведомо как полученных ушибов, глаза щиплет.

– Поднимайтесь, Сантиаго, и прикройте мандибулы, – голос Вылнаагуо возник откуда-то сверху и показался резче обычного.

Сантиаго стало стыдно.

– Отличный урок, каково? Вы должны согласиться, просто обязаны. Ведь не произошло ничего ужасного, и, тем не менее, вы испытали настоящий страх, я бы даже назвал это ужасом. Поправьте сынгуари, и вот здесь у вас задралось. Не волнуйтесь вы так, всё в порядке. Вы отлично себя проявили. Отличный страх. Запомните это чувство, со временем вы сможете сформулировать для себя и эмоции, которые оно вызывает, и сможете передать их другим. Личный опыт, уважаемый Сантиаго, имеет огромное, архиважное значение.

Сантиаго не отвечал, хоботок не слушался, он был потрясен. Приходил в себя.

– Однако, – продолжил Вылнаагуо, – вам следует тренировать свои эмоции. К тому же, о них не надо говорить, их надо выражать, подбирая яркие слова и сопровождая языком тела, движения и эволюции которого, должны подкреплять вашу речь, и чтобы это было вам проще, эмоции должны иметь под собой настоящие переживания. Такие… вроде того, что случилось с вами сейчас. Тогда они будут звучать у вас ярче, выражение станет сильнее и убедительней. И если вы и дальше будете его совершенствовать, то как следует освоите этот навык, и можете тогда переходить к тому, чтобы как Фралнаталуо, или даже лучше, чем он, вызывать подобные эмоции у других эумпиотов, делая это с помощью безобидных на первый взгляд слов. Потому что тогда вы будете в совершенстве понимать эмоциональный смысл этих слов и силу их применения. Это великое искусство, и вам еще многому предстоит научиться, надеюсь, вам помогут наши уроки, это долгий путь, уважаемый Сантиаго, очень долгий. Но интересный. И местами сложный, волнительный, беспокойный путь, но только таким он может быть – только пропустив всё через себя, и поняв, как и отчего работают эмоции, вы сможете узнать, каким образом можно запустить похожее движение чувств у других.

Настороженно поглядывая в сторону принявшего свой обычный вид соони, Сантиаго поправил одежду, проверил целость своих внешних органов, скрытых под ней. Его еще немного трясло, жгутики и хоботок еще не слушались его полностью, то поднимались, то вздрагивали, и цвет глаз менялся произвольно. Но он уже чувствовал, что волнение проходит, уступая место привычной трезвости мысли и осознанию важности и фундаментальной ценности только что приобретенного опыта.

– Хочу выразить вам благодарность за прекрасный урок, – старательно произнёс Сантиаго.

– Что же вам мешает, выражайте.

Сантиаго присел на передних ногах, и, выпучив сложные глаза, несколько раз качнулся в стороны.

– Неплохо, уважаемый Сантиаго, – Вылнаагуо ответил разведением в стороны жгутиков. – Впрочем, если я правильно понял язык вашего тела, хоть вы и прячете его под столь элегантной одеждой, вас всё же беспокоят какие-то сомнения. С чем они связаны?

– Беспокоят, – согласился Сантиаго, бросая последний косой взгляд на соони, – причем вполне обоснованные, как мне кажется. Хотел вас спросить об этом сразу, но…

– Слушаю.

Сантиаго занял место на горке, привстал, присел, устроился, и, убедившись в том, что всё осталось на своих местах, мир не рухнул, сам он цел, и как будто даже стал сильнее, сказал:

– К сожалению, я не так хорошо знаком с традициями управления и политической жизнью, однако всем известно, что некоторая часть выразителей уважаемого общего многоголосья имеют лоббистов. Не может ли оказаться так, что Фралнатало обладает такой сокрушительной убедительностью именно благодаря присутствию в нём лоббиста?

– Вовсе нет, дорогой Сантиаго, – развеселился Вылнаагуо, – лоббисты, как мне известно, хоть и имеют некоторый контроль над разумом своего носителя, управляют им лишь отчасти, обычно лишь содержанием мысли, а вовсе не навыками её выражения. В этом и заключается смысл лоббизма: найти подходящего выразителя, так сказать художника слова, чтобы тот донёс идеи своего заказчика как можно более эффективно, красочно, достоверно и убедительно. Мастерство выражения не заслуга лоббистов, – Вылнаагуо неожиданно замолчал, и, немного подумав, добавил. – А вот без них… знаете… Большинство картин не содержит никакой мысли, они просто красиво нарисованы.

Сантиаго нахмурился:

– Это, разумеется, понятно, но все равно выглядит достаточно странно… странно, как это работает…

– Почему же, совсем ничего странного, – потоптавшись, Вылнаагуо сменил положение. – Хотя, возможно, вы и правы, уважаемый Сантиаго, многие традиции выглядят странно. Однако мы видим, что уже много лет они весьма эффективны, даже несмотря на всю хитрость и силу наших оппонентов, – он обернулся, высматривая кого-то среди семнадцати свидетелей истории, и, найдя его, сделал жест Сантиаго, – видите?

– Да…

Они оба уставились на Икара.

– Так было со всеми до пожирателей, столь сильно вас напугавших, и после них будет так же. Мы преодолеваем трудности и становимся сильнее. Именно эта способность эумпиотов и делает нас исключительным народом во Вселенной.

Сантиаго снова нахмурился, но, стараясь на этот раз скрыть эмоции, совладал с непослушным хоботком и промолчал.

Икар посмотрел на отца, пытаясь понять, что он вообще имеет в виду, что именно он хочет вернуть?

«Хочешь пить? У меня есть вода».

Движения отца выглядели так, будто машина всеми силами старается быть похожей на живого человека, и у нее это почти получается. Ровно настолько, чтобы у наблюдателя то разгоралось, то гасло сомнение, машина перед ним или всё-таки человек, странный человек с непонятными нарушениями опорно-двигательного аппарата или всё же машина? Отец подошел к одной из серых ровных стен, и та перед ним исчезла, обнажив за собой огромный, забитый вещами шкаф. Икар непроизвольно шагнул вперед, чтобы разглядеть, что там внутри, и заметил множество открытых полочек и ящиков, прятавших своё содержимое за собственными дверцами. Шкаф был высотой от пола до потолка, и отец погрузился в него как в комнату.

«Знаешь, говорят, что раньше люди жили заодно с природой, и были пропитаны ею. А она ими. А теперь мы живем так с машинами, и срослись с ними, и сами уже почти машины, и даже мыслим, как они, хотя задумывалось… и должно было быть как раз наоборот».

Икар шагнул следом, но замер на пороге, сомневаясь, стоит ли ему следовать за отцом и не помешает ли он, когда тот будет выходить. Кроме ящиков и полок, внутри он заметил черный парадный мундир пилота боевого космического флота Энджи. Старый, видимо, оставшийся у отца со времен службы, со времен войны – на груди рядом с обозначением рода войск, звания, рабочей ветки подразделения и контрольной суммы спарки, блестела старая эмблема Энджи. Та самая, с которой Икар познакомился в школе. Показавшаяся тогда кривой лохматой буквой и оказавшаяся одним из древних иероглифов, прихваченным людьми с покинутой Земли. При виде её у Икара замерло сердце, а по спине поползли мурашки. Он словно окунулся вновь в те далекие времена, когда чувствовал себя частью огромнейшей силы, способной, если надо, перевернуть всю Вселенную, и не только способной, но и желавшей это сделать. Как в юности, когда желания еще как будто определяют возможности. И тогда, на каком-то школьном уроке им рассказали смысл этого знака – «Творцы Нового Мира». Звучало красиво, но другой перевод, который он узнал позже от отца, ему нравился больше – «Создатели Грядущей Вселенной».

«Существование – это дар или наказание? Этот вопрос меня беспокоит. Но теперь я, кажется, знаю ответ – всё зависит от того на какой орбите ты находишься».

«Нет, не зависит», – мысленно отозвался Икар, но промолчал.

В шкафу зашуршало, он почувствовал тянувшийся оттуда запах, запах старой жизни, запах прошлого, спокойного упорядоченного довоенного мира. Запах семьи, чистого белья, белых школьных клавиатур и мышек, всего этого милого и доброго учебного старья, которого нынче и след простыл.

«Держи» – вдруг появилось сообщение, так неожиданно, что Икар вздрогнул, отец выплыл из своего огромного шкафа с небольшой бутылкой в руке.

– Что это?

«Вода».

Икар взял в руки бутылочку. Пожелтевшая от времени, чуть не коричневая от старости, и мутная на свет, как будто пыль не покрыла ее сверху, а пропитала насквозь.

Икар скривился, взглянул на отца, на его губы, и те сложились в неприятную, будто издевательскую ухмылку.

«Это не простая бутылка, возможно он хранил ее специально для этого дня, ему-то самому вода не нужна», – подумал Икар. Ему вспомнился стакан с чистейшей водой, от которого он отказался в баре, ожидая чего поинтересней – пива, и захотелось вернуться в прошлое, чтобы тот стакан выпить. И к черту пиво, не нужно. Желания, оказывается, тоже зависят от времени.

– Схожу лучше за свежей, – произнёс он.

«Сходи. Только учти, у нас очень мало времени».

Икар достал и начал расправлять свой скафандр.

«Я расскажу тебе все пока ты будешь ходить, а когда вернешься, обсудим план».

– Хорошо, – кивнул Икар растерянно.

Вышел, размышляя о своем, ему снова вспомнился тот стакан с водой, что принесли в качестве аперитива в «Злом Котэ» на Хити. Огромный стакан ослепительно прохладной воды, а ведь ему сейчас, действительно, хотелось пить, и он не отказался бы сейчас от глотка чистой воды. От чистой, и это очень важно, а не от того мутного пойла, что отец выудил из недр своего бездонного чулана.

Навигатор показал извилистый путь по коридорам жилой секции, мимо дверей отсеков и серых ровных матовых стен. Широкий безлюдный туннель с несвежим, слегка грязным полом. В детстве они носились по нему, играя во что-то, и он казался по-настоящему огромным. Тогда и сейчас на стенах попадались какие-то надписи и рисунки, некоторые они с Иваном оставили сами, но Икар не мог уже вспомнить ни что они рисовали, ни где. Почти стершаяся иконка оружейного люка, он постучал по крышке, она отозвалась пустотой. Икар усмехнулся.

Тем временем от отца одно за другим сыпались сообщения. Икар остановился, нашел программу озвучивания текста и скормил ей все новые, непрочитанные сообщения. В голову проник неторопливый мужской голос, теплый спокойный баритон.

«Перед войной, когда у меня была своя лаборатория, и доступ к астрофизической ветке, мы занимались исследованием дисперса и информатора Рюминэ, в котором, при помощи усовершенствованной версии датчика ПНЭ, нам удалось обнаружить призрачный спектр – слабое состояние пространства, содержащее исторические данные о прошлом вселенной. Однако, при более внимательном изучении, после того как мы увеличили разрешение датчика ПНЭ, оказалось, что это не исторические объекты. Нам удалось разрешить Солнце с планетной системой, и что они находятся в динамически независимом состоянии. Говоря проще – все наши планеты, включая Землю, продолжают существовать так, как если бы с Солнцем и со всеми другими звёздами не произошло всем известной катастрофы».

Икар шел по коридору, следуя стрелкам навигатора, отвлекаясь на свои мелкие мысли, и не особенно прислушиваясь к деталям сообщений.

«Нам следовало еще улучшить мой датчик ПНЭ, но мы не успели – началась война. Так что, я только недавно смог получить данные и собрать новую версию датчика. Впрочем, это неважно, главное заключается в том, что у мподов так и не получится зажечь звезду, и этому есть достаточно простое объяснение… основанное на знаниях об информаторе Рюминэ. Думаю, что этим тебя не стоит загружать тоже. Мподы и сами, кажется, уже это поняли. Судя по информации из общего инфополя Системы, как я выяснил, пожиратели, прибывшие в систему последними, обладают некими, принципиально отличными знаниями не только о пространстве, но и о времени. Последнее особенно ценно и не имеется ни у одной из цивилизаций Системы. Так, например, если верить косвенным свидетельствам, что я проанализировал, у них есть физическая возможность неким образом преобразовывать одно в другое, и эта возможность также связана с информатором Рюминэ. Впрочем, и это, я думаю, будет для тебя слишком сложно понять без специальной физмат подготовки».

Внимание Икара привлекла картина, висевшая на стене. Она была ему знакома под названием «Точка». Совершенно черное, равномерно черное матовое полотно невероятных размеров, в оригинале оно достигало 15 метров по диагонали. И на нём не было ничего кроме черноты и единственной яркой точки, которая сразу же обращала на себя внимание. Этой точкой была Земля. Она была настолько крошечной, что, если бы не свет, её невозможно было бы даже заметить. И этот свет выглядел каким-то знакомым, даже родным. Художник использовал технику нанографики, чтобы добиться такого эффекта, и если присмотреться к точке, вооружившись специальным увеличителем, то можно было разглядеть, что это не просто точка, а большая, отлично прорисованная планета, с океанами, материками, циклонами и полярными шапками. И даже с городами – их можно было разглядеть тоже, имея соответствующее оборудование. А для невооруженного взгляда – лишь точка, крохотная точка в бесконечно огромной пустоте. И при взгляде на неё Икару почти всегда становилось её почему-то жаль. Когда понимаешь её крохотность и беззащитность по сравнению с остальным миром, её собственную беззащитность и всего, что она содержит. И всё, что тебя окружает, всё, что сейчас кажется огромным и важным, на самом деле – эта крохотная пылинка. И даже не вся она. Исчезающее мгновение жизни в бесконечной Вселенной пустоты. Ненужное никому и ничему, кроме неё самой.

Несмотря на внешнюю простоту картины, Икар мог очень долго смотреть на неё, представляя на этом месте вместо Земли то Энджи, то еще что-нибудь, но сейчас он почему-то впервые представил на этой картине себя.

«Тебе, наверное, покажется мой рассказ немного сумбурным, но дай мне время, я постараюсь всё объяснить, в том числе и то, почему у нас мало времени. Мподы, поняв, что зажечь звезду не удастся, получили от пожирателей нечто под названием «Точка». И этот объект, по моим данным, служит чем-то вроде транспорта между различными слоями Вселенной, в частности между теми, что мы видим в информаторе Рюминэ, который, как было доказано, отражает истинное состояние настоящей Вселенной в данный момент времени. Однако, пожиратели совсем не то, за что их принимают, уже сейчас, вот прямо сейчас…»

Икар замер перед картиной в недоумении. Какое совпадение – картина, которую он помнит еще с детства и какое-то «нечто», некий транспорт между Вселенными, называются одинаково. Что за странное совпадение?

Между тем, в коридоре перед ним появился еще один человек. Икар заметил его краем глаза, и обернулся, когда тот проходил мимо, и, бросив на него короткий взгляд, заметил на скафандре уже знакомое пятнышко. Коридор начал темнеть, словно гаснуть. Икару показалось, что какая-то волна подхватила его, приподняв в невесомость, качнула, и бережно, медленно, уверенно потянула на дно. Так бывало, когда он засматривался на картины, обладавшими особенными свойствами – их называли картинами Луйдака – они начинали смотреть на тебя, если ты долго смотрел на них. Будто входили в контакт с твоим сознанием, и вы погружались друг в друга. Ты в картину, а она в тебя. Ты начинал видеть и переживать изображенное на них так, будто сам в нем находился. Деревья оживали, вокруг тебя появлялись их звуки и запахи, а на щеках чувствовалось тепло от горящих на небе звёзд. Картина играла с тобой, пока ты разглядывал её. Но Икар такое не любил и в «Злом Котэ» избегал комнаты с картинами Луйдака. В комбинации с изменявшими сознание напитками, симфония мыслей могла привести к непредсказуемым последствиям. Но «Точка» не была картиной Луйдака, если, конечно, именно эту её версию не сделали такой специально… Но даже в этом случае, картина не должна была действовать так настойчиво. Его словно приподняло над полом и понесло в невесомость, в бесконечное падение без света, звуков и запахов, в усыпляющую, умиротворяющую пустоту… и несло до тех пор, пока всё не погасло, всё, или почти всё, кроме одной этой яркой Земли, мерцающей крохотной точкой, словно прощаясь, удерживая из последних сил, как сильные руки отца, не желая его отпускать, отдавать кому-то чужому. И ему показалось на мгновенье, будто все точки в мире связаны, и эти две тоже – отцовская и эта, и одна «Точка» может вернуть другую, вернуть ему Землю, и всем людям вернуть, вернуть всем, кто её потерял.

Но Земля подмигнула.

И погасла.

– Ты мне скажи!!! – грубый крик разорвал пустоту.

– Джей. Тише, – прошелестел другой голос.

– Что?! – не унимался Джей. – Откуда мне было знать? Ты понимаешь, что это?! Это, мать твою, последняя технология, мне нафиг не нужно иметь дело с какой-нибудь спецслужбой, с говнюками из ССБ или со стражами…

Икар разомкнул глаза и не увидел ничего.

– Успокойся.

– Да потому что у него на спине эта хрень, – продолжил орать Джей, – простой человек с такой фиговиной не расхаживает, ты представляешь вообще, что это? Нет! А я тебе расскажу! Нет, ты послушай! Нет… Сейчас он там за стеной…

Икар приподнялся над полом, и голос тут же пропал. Как будто он слышал его только когда лежал, когда его спина касалась пола. Он снова лёг.

– Метр стали, но я, твою мать, сильно сомневаюсь, что это его удержит.

Икар привстал, тело всё как будто чесалось, он начал разминать затекшие мышцы, хрустеть суставами. Минута тишины. Потом снова лёг на спину.

– Вот сам приедь и разберись, раз такой умный. Давай. Самый, сука, умный нашелся, давай! И можешь сразу… Тебе чего не понятно? Нет, я не простого гриба испугался!!! Твою мать!!! Ты меня слышишь вообще??? Это, мать твою, супероружие, его простые люди не носят!! Грохни его, давай, но мне нафиг не нужен потом его мозг, потому что, вот гадом буду, за ним прилетит такая гадь, что весь твой сраный бизнес накроется к…! Мух… стой… Мух, да послушай ты!!! Оно того не стоит. Мухи-и-и… Му-у-ух!!!… да откуда мне было знать, её скафандр экранировал!!! Нет… нет… да… нет… вот сам туда и иди!!! – срываясь на рёв, прокричал голос в стене.

Наступила тишина.

– Какой план? – спросил второй голос.

– Да, блин, мать его, чтоб вас всех, это же надо было так обосраться?

– Джей…

– Да что Джей? Что Джей? Я тебе говорил – это плохая идея, ты смотрел, вообще, откуда он? Ну, вот, мать твою, нельзя было другого найти?

– Да мне откуда было знать?

– Э-э-э, откуда мне было знать? – передразнил Джей. Помолчал немного, затем продолжил тише и спокойней. – Короче, ждём, мать его, Мухи, он сказал ждать, ничего не делать, он пробьет по облаку, что за хрен там у нас… может они там на Хити совсем отъехали, и любой долбогрёб может себе поставить это… как тут, сука, написано… «полиморфный биомодуль специального и боевого назначения…». Блин, ты это видел вообще, вот это видел? – Джей снова начал нервничать. – «Новейшая разработка… принята на вооружение… вот это видел? «Выступает основной действующей частью внешнего биопериметра специального назначения типа «Шива» по классификатору…»

Икар встал и перестал слышать голос. Вокруг было черно и глухо. Без шлема, без скафандра, без связи – как голый. Он пошарил вокруг себя руками, сделал несколько осторожных шагов, ткнулся в стену.

За время, что он провел в капсуле дрона такси, пока тот перемещал его с Хити на Энджи, Икар достаточно хорошо освоился с тем органом, что остался у него на спине от скафандра и который он теперь называл хвостом. Хвост этот был в каком-то смысле тоже дрон, но биологический. Икар воспринимал его как часть собственного тела, вроде руки или ноги, только с другим набором движений и возможностей. Причем, возможности хвоста казались на удивление безграничными. Так, например, хвост мог принимать не только любую форму, но любое содержание. Икару удавалось превращать его то в гибкое и мягкое, покрытое пушистой шерстью щупальце, то в костяной хвост с острым шипованным наконечником, выбивавшим искры из металлических элементов обшивки, а композитные пробивавшим насквозь. Кроме этого, хвост мог отделяться от тела, делиться на любое количество частей, принимая совершенно произвольные формы исходя из собственной массы и сохраняя при этом все свои характеристики по чувствительности, трансформации и взаимосвязи с центральной нервной системой Икара. Это ощущалось совсем уже дико, и у Икара поначалу взрывалась от этого голова, мозгу было непросто привыкнуть, что какая-то часть подвластного ему организма находится от него на расстоянии, никаким физическим образом с ним не соединена, но, все равно, присылает сигналы о том, что слышит, видит и осязает. Потому что преобразовать хвост оказалось возможным во всё что угодно, не ограничиваясь при этом одними только человеческими органами. Правда, во время заточения в капсуле такси у Икара не всегда был доступ хоть к какому-нибудь инфополю, так что подыскать себе разной полезной экзотики он не успел. Приходилось фантазировать.

Хвост шлепнулся на пол и, разделившись на сотню крохотных паучков, разбежался по сторонам. В голове Икара начал вырисовываться интерьер помещения.

По стенам висели шкафы с каким-то непонятным инструментом, по кушетке, стоявшей примерно в центре, можно было предположить, что отсек имеет некое медицинское назначение. В потолке нашлось довольно узкое вентиляционное отверстие. Неожиданно из него потекла струя какого-то газа. Это явно не предвещало ничего хорошего, возможно, к тем двум за стеной прибыл их босс, и теперь они собираются снова его усыпить.

Следовало поторопиться, Икар разделил паучков на еще более мелких, так что каждый стал размером с рисовое зернышко и постарался нащупать дверь. Но дверь не находилась, стены были гладкими и ровными без каких-либо признаков щелей. Газ продолжал наполнять помещение. Икар собрал часть паучков в пробку, чтобы заткнуть отверстие, но давление оказалось слишком сильным. Тогда он пролез паучками вглубь отверстия, и прошел пару метров, наткнулся на энергетический барьер. Возиться с ним показалось бессмысленным, Икар вернул паучков и продолжил искать дверь. Дверь должна быть в любом помещении, как-то же его сюда поместили. Однако ничего не находилось, концентрация газа повышалась.

Он начал нервничать, обшарил всё вокруг, прошел несколько раз. Ни одной щели, за которую можно было бы уцепиться. Он попытался отщипнуть от стены кусочек, чтобы, может быть, придумать кислоту и растворить её, но на химические опыты нужно время, а его не было. Да и отщипнуть не удалось. Нужна была щель, точка опоры для рычага, свернуть дверь. Что-нибудь, за что можно было бы зацепиться, чтобы разнести и разрушить. Но ничего не находилось.

Неожиданно ему подумалось, а что, если дверь – это вся стена?! Он распределил паучков по углам, чтобы сдвинуть, столкнуть, сломать хоть что-нибудь. Но ничего не получалось. Голова начала кружиться и болеть. Икар поднялся на кушетку, вверху концентрация газа была меньше. Не помогло – мутило.

Должен быть выход, вертелось в голове, не может не быть выхода. Неужели они смогут вот так просто его одолеть? При том, что в его распоряжении находится такое мощное оружие, обо всех возможностях которого он даже не знает? Как жаль, что не знает. Оно бы не вызвало у них такой страх, у этих подонков, что затащили его сюда и теперь, скорее всего, прикончат. Или разберут на запчасти, неизвестно зачем. Зачем же? Они там что-то говорили про мозг, наверное, им нужен мозг, самое ценное, что есть в человеке. Мощнейшая система принятия творческих решений, на которые не способен даже самый совершенный дрон. Отец говорил, что именно поэтому на войне нужны были люди, нужны были их мозги. Люди боролись с машинами. В спарке с искусственным интеллектом. Потому что вдвоём сложнее упасть.

Икар почувствовал, что начинает терять управление паучками, разум его обреченно летел в бездну. Ему снова представился отец, точнее его образ, его рассказы про войну в виде громыхающего, заваленного обломками дронов и костями чулана.

Береги голову, разум – это последнее,

что ты должен потерять,

потому что разум

всегда придет на помощь тебе,

всему остальному тебе и тому,

что от тебя останется.

Смерть – это когда умирает

разум.

И тут, словно следуя какой-то невнятной догадке, Икар сделал то, в возможность чего никогда бы не поверил. И не решился бы при любых других обстоятельствах.

Он собрал всех паучков в обычный для хвоста вид, затем часть из них превратил в небольшой и простенький мозг, подвёл к нему глаз и ухо, которые расположил на поверхности. Сделать это оказалось несложно, хвост как будто сам знал, что от него требуется, все «чертежи» необходимых органов с самого рождения располагались внутри тела самого Икара. Даже сама концепция «буксировочного разума» была для него как будто не новостью.

Команда… теперь ему нужна команда… «разбудить, когда откроется дверь… обеспечить безопасность… сохранность исходного тела… выжить…» не слишком ли много… не слишком ли сложно…

Однако, когда глаз Хвоста открылся, в голову Икара словно ударила молния, его основной мозг, ослабленный действием газа, оказался не готов. Икар закрыл собственные глаза и почувствовал, как его исходное тело стекает с кушетки на пол.

Это было странное чувство, в котором хотелось разобраться подробнее, но не сейчас. «Сейчас нет времени. Еще рано. Сейчас я должен спрятаться», подумал Икар, и заполз в вентиляционное отверстие.

Время тянулось незаметно, от стены исходил гул и странный структурированный звук искусственного происхождения, который Икар не мог понять. Он не мог понять язык, не мог понять даже, что это была человеческая речь. Он сидел в темноте, рассматривая своим единственным глазом лежащее внизу тело. Тело выглядело голым и как будто туманным, с расплывающимися руками, ногами, почти невидимыми ушами, но с яркой четкой головой и грудной частью. Внутри билось сердце.

И больше ничего не было.

Только Икар и это тело.

И неожиданно проснувшийся голод.

Икар выполз из своего убежища, спустился к полу, цепляясь по стенам, подобрался к лежащему там телу, и присосался к нему со стороны спины. Кровь была горячей и вкусной. Густой, насыщенной, сытной. Наевшись, Икар вернулся в своё вентиляционное отверстие, и снова уставился на лежащее перед ним тело. В голове вертелись обрывки задания. Они становились всё короче и растрёпанней. Ему показалось, что разум его как будто остывает, упрощается. Выданная задача странным образом теряет смысл и ровные очертания. Сами понятия, участвующие в определении задачи теряют рамки определений, значения их размываются. Что же он там должен сделать?

«Следить за безопасностью тела. Обеспечить сохранность. Что-то про дверь. Но что такое дверь? Что значит выжить? Какого тела? Разве с тем, что внизу что-то не так?»

Икар закрыл глаз и захотел погрузиться в приятное сытое забвение. Однако, странные задачи кололи разум своей неопределенностью. Невнятностью сути. От них хотелось избавиться, но это никак не удавалось. Словно были они прописаны в голове при рождении. Глубоко внутри, в исходной материи, породившей его существование. Словно они не принадлежали ему, и принадлежали ему одновременно. Придавали его бытию какой-то странный смысл.

Икар открыл глаз.

Захотел есть.

Спустился к телу.

Поел.

Вернулся.

И так много раз.

Долго.

Иногда ему грезился какой-то странный, непонятный мир: невиданные существа, невероятные пространства, невозможные, необъяснимые события – всё из другой, потусторонней реальности, как будто из чужой, забытой жизни. Одновременно он и не он, знакомое и в то же время незнакомое. Суть этих событий он не мог понять, ничего из этого не существовало в его мире из черной, ограниченной Вселенной с телом, расположенным в её центре. И всё же существовало где-то еще, как будто мир был шире, чем тот, каким он его знал, намного разнообразней и интересней, и вселенней. И странные слова-образы вертелись перед ним: Хити, Гронш, Сантьяго, Энсемьпятьтриноля, Иван, Энджи, Отец, Небо.

Открыл глаз.

Поел.

Вернулся.

И так много раз, пока наконец, после очередного кормления, забравшись на свое привычное место в вентиляционном отверстии, он не понял, что тело внизу – это Кормилец.

И это тело – единственное, что не утратило смысла, как всё прочее содержание реальности, транслируемое ему единственным глазом, и которое теперь превратилось в набор неопределённых абстрактных форм и неведомых сущностей. Лишь тело в центре темного замкнутого мира, не вызывало никаких сомнений – его Кормилец. Он светился немеркнущим светом, иногда чуть слабее, иногда чуть ярче. И больше не было в этом мире ничего. Лишь оболочка его испускала глухие, порой весьма замысловатые вибрации. Они то стихали, то разгорались, взрываясь гулом, глухим и глубоким, словно наполнявшим собой всё пространство. Икар решил, что это оболочка мира отзывалась таким образом, таким каким-то странным образом, на существование самого Икара. Но это никак его не волновало.

И не волновало бы дальше, но сотрясения эти становились всё сильней, вибрации проникали всё грубее и неприятней, и в один случайный миг, сделались настолько сильными, что обычный свет Кормильца померк, уступив место яркой вспышке, ненадолго ослепившей Икара.

Все стало черным, страшным, неприятным, опасным и непривычным. Икар испугался. Он ничего не видел, пока глаз его не адаптировался к новому свету. А когда снова прозрел, его охватил настоящий ужас – количество тел в его мире увеличилось. Теперь это был не один лишь Кормилец, вокруг него были другие, похожие на него. И как будто этого оказалось недостаточно, чтобы напугать его, тела эти не только существовали, они еще и двигались. Двигались и шумели, стояли на ногах, шевелили руками, перемещались, и использовали предметы, казавшиеся прежде неотъемлемой частью мира, застывшего в своей первозданности. Они прикасались к телу Кормильца, которое теперь лежало не на полу, а на приподнятой над полом поверхности, на кушетке.

Пришельцы. Они склонились над телом. Икар присмотрелся, они обнажили спину Кормильца и сделали в ней надрез. Собираются причинить ему вред или наоборот, пришли, чтобы воскресить? Отвернув кожу вдоль позвоночника, они прикрепили что-то к обнажившимся за ней костям. Икар почувствовал, каким-то образом, какой-то связью, осознать которую он был не в состоянии, что касается это не только Кормильца, но и конкретно его самого, Икара, его настоящего существования. Пришельцев несколько, они большие, и залезли Кормильцу в самое тело, прямо в том месте, где сам Икар получал энергию и утолял свой голод. Неужели они собираются отобрать еду, его еду, забрать её у Икара. Он моргнул, глаз намок, по телу пошла дрожь. Если пришельцы заберут еду, Икар умрёт.

Он сформировал три внешних отростка, и направил к пришельцам. По одному на каждого. Довольно быстро отростки их всех обезвредили, оставив тело Кормильца лежать среди них, торжественно возвышаясь на кушетке с прицепленным к позвоночнику сверкающим предметом. Икар выполз из норы, поднялся на тело Кормильца, очистил его от всего чужого, бережно закрыл рану на спине, аккуратно уложив кожу на прежнее место, прижал её, пригрел своим небольшим заботливым телом, и вернулся в родное вентиляционное отверстие. Смотреть и ждать, ждать и жить, пока вновь не проснётся голод, так крепко и явно связывающий его с Кормильцем. Кормилец был всем, он давал еду. Созерцать Кормильца, питаясь от него – вот в чем состоит жизнь. Понятная, простая и чистая. Праведная жизнь Икара.

И как было бы хорошо, если бы такая жизнь продолжалась вечно, но мир вокруг уже изменился, мир теперь был залит совершенно другим светом, не тихим и теплым внутренним, исходившим из невидимых глубин Кормильца, но холодным и ярким, его разливали стены, в одной из которых темнело сейчас непонятное мрачное отверстие. Пришельцы появились оттуда. Это тревожило Икара, мир перестал быть закрытым и замкнутым, ограниченным пространством, а стал как будто шире и больше, ведь за отверстием мог быть совсем другой мир, не похожий на этот, или наоборот, похожий, или даже совершенно такой же. Что из этого хуже? Однако, все остальное было по-прежнему, так что эти абстрактные фантазии тревожили его несильно. Так, небольшое, лёгкое беспокойство, Икар сидел и смотрел. Икар снова жил. И успокаивался, потому что больше ничего не менялось.

И всё же эти пришельцы и это мрачное пятно, откуда они, по всей видимости, появились, растормошили в нём странное душевное волнение, словно он, даже будучи праведным, всё равно делает что-то неправильно, или наоборот – не делает то, что должен, или что обещал, будто что-то от него ждут, а он будто забыл, забыл что-то важное, и никак не может вспомнить, что именно. Странный привкус появился у жизни. Пустота, темная и непонятная, как это мрачное пятно на стене, разрыв оболочки мира. Утраченный или даже непознанный смысл всего происходящего с Икаром, хотя даже сами эти понятия «пустота», «смысл» или «вспомнить» никак не находили в его голове четкого понимания. Всё же было как будто в порядке, всё почти по-прежнему, и всё же, всё равно что-то было не так. Тревожное беспокойство вновь пробудилось в нём, и усилилось безумно, когда тело Кормильца неожиданно заворочалось.

Сознание возвращалось медленно. Прежний мир прекращал существовать, он словно расширялся, становился огромней и разнообразней, в нём одна за другой начали возникать новые, как будто забытые сущности. Отверстие приобрело название – это была дверь, открытая дверь. Тело теперь лежало на кушетке посреди комнаты, залитой ярким белым светом. На стенах висели ящики, на полу лежали чьи-то тела.

Икар открыл глаза и чуть не вскрикнул от боли. Скрючился на кушетке, хватаясь за голову, стоны полезли из него, словно потекла из открытой раны кровь. Живот свело, его скрючило так, что он скатился с кушетки на пол, оказавшись в ногах одного из людей. Память постепенно возвращалась к нему, а странное наваждение, воспоминания о чем-то темном, странном, словно сон, растворялись, как дым в шлюзовой камере, когда сизые снопы и лоскуты сначала медленно, а затем с ускорением затягиваются в форсунки.

Первым делом Икар лишил хвост глаза и мозга. От раздвоения восприятия голова просто разлеталась на части. Затем он постарался встать и осмотреться. Голова болела, но уже меньше и боль, казалось, стихала. Еще дико ныла спина, будто ее пропахали раскаленным железом.

«Все виды боли, – подумал Икар, – выбирай любимую».

Он встал, опираясь на кушетку. При виде двери, он вспомнил проблему с которой столкнулся перед тем как его накрыл сон. За этим в память вернулось и остальное. Он направился в проход и когда уже был у самого порога, в него буквально влетел какой-то щупленький рыжий мужичок с огромным красным пятном на щеке и маленькими, но отчаянно выпученными глазками.

Икар не успел ничего понять, столкнулся с человеком в проходе, тот отлетел в сторону, упал, Икара едва качнуло. Пару секунд они молча и испуганно смотрели друг на друга, затем Икар сообразил, что у человечка может быть оружие, и направил к нему Хвост, сложив его в виде небольшого, но весьма грозного паука, и снабдив для убедительности достаточно устрашающей рожей и кинжалообразным хоботом. Рыжий побледнел и вскрикнул. Икар подвёл кинжал паучка к его переносице и спросил, заодно прочищая горло, так что скорее прохрипел.

– Кхтоо.... гхыы-кхххыы… кто вы все такие тут?

Вопрос звучал немного странно, но Икар решил, что исправляться не стоит, рыжий этого не достоин.

Мужичок зажмурился, втягивая голову в плечи. Икар удостоверился, что у того нет в руках ничего кроме собственного пота, отвел хвост в сторонку и задал другой вопрос.

– Какого хрена вы меня сюда притащили? На фига?

– Слушай, товарищ, я все расскажу, все объясню… только не убивай, не убивай только… – неожиданно прорвало рыжего.

– Где моя… – щурясь от головной боли, спросил Икар, – скафандр где мой?

– А? что?… скафандр, какой… я не знаю, это все они, – глазки рыжего метнулись в сторону двери в комнату с кушеткой и тремя трупами.

– Кто… кто они?

– Депп, Гонти и Софокл.

– Блин, какой, нафиг, Софокл? Где мой скафандр? И визор, твою мать, куда вы дели?

– Я не знаю, я только пришел, это они, их спроси…

– Кого их?

– Деппа, Гонти или Софокл.

– Черт. Пожрать здесь есть, – живот Икара еще крючило, по телу гуляла болезненная слабость, тошнило.

– Я не знаю, – еще сильней побледнел рыжий, глаза его стали похожи на две белые личинки с черными беспокойными головками.

Икар нервно осмотрелся. Это помещение заметно отличалось от того, в котором стояла кушетка. Если то было похоже на медицинский кабинет или операционную, какими он их запомнил по фильмам, то это больше походило на кухню. Вдоль одной из стен тянулась желтая столешница, в углу стоял огромный высокий шкаф, похожий на холодильник. Дернув за дверцу, Икар с удовольствием понял, что вопрос с едой решен. Схватив кусок колбасы, он принялся шерстить остальные ящички. Стена напротив столешницы была от пола до потолка покрыта дверцами, часть из них оказалась заперта, но ему не составило труда заглянуть за каждую, и не зря – в одном из них нашлись его визор со скафандром.

– Ладно, рассказывай, что у вас тут за шайка извращенцев, что вы собирались со мной сделать?

– Да, да, я все расскажу, но это не я, это все они, – взгляд рыжего снова скользнул по двери в операционную, – Депп, Гонтти…

– И Софокл, ага… это понятно. Чем вы тут занимаетесь я спросил. Кстати, что с ними?

– С кем?

– Ну с этими тремя твоими… этими… Софоклом и прочими… почему они лежат?

– Лежат, – сглотнул рыжий, – они там лежат? Как долго?

– Не знаю, – Икар оторвал зубами сочный кусок колбасы и присел на край стола. – Ты мне расскажи. Тебя, кстати, как звать?

– Меня… я… меня Мухи.

Икар нахмурился, это имя было ему как будто знакомо, он покопался в памяти и ему вспомнилось еще одно имя.

– А джжж… джооо… как-то…

– Джей!

– Да, точно, где Джей?

– Джея нет, он улетел.

– Куда?

– Не знаю.

– Черт. Ты хоть что-нибудь знаешь? – повысил голос Икар.

– Да, да я все знаю, не злись, я всё расскажу, у меня есть план, без этих всех… короче, нам так даже будет проще…

– Кому это вам?

– Нам с тобой, короче, я знаю, как нам улететь, ты ведь тоже не прост, а? Далеко не прост… эээ… я понял, да, тебя ведь на обычный лайнер не пустят, эээ… а у меня есть дрон, только нет пилота… но нам достаточно его нервной системы или хотя бы мозга, только обученного, чтобы мы могли спуститься.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем нам, – Икара неожиданно позабавило, что бандит уже пристроил его в какие-то свои планы, но не стал отвлекаться на сарказм, лишь усмехнулся, – зачем нам дрон и спускаться в космос?

– Чтобы улететь отсюда… эээ… побыстрей, – удивленно ответил Мухи.

– Хорошо, – Икар поерзал на столе, – а зачем на улетать отсюда побыстрей?

– Как зачем? – изумился Мухи и с идиотским выражением воззрился на Икара.

Тот сидел на краю стола и грыз колбасу, запивая холодным кефиром. Мухи заёрзал на полу, завертел глазами, на лбу его выступила испарина.

– Как зачем? – снова произнес он, переходя, кажется в запредельную фазу изумления, настолько, видимо, вопрос Икара показался ему странным. Необходимость свалить была для него до того очевидной, что он даже не задумывался, почему этого, может быть, не стоит делать. Опешил, словно его спросили, зачем дышать, зачем спать и просыпаться или зачем жить.

– Короче, упырь, – объявил Икар, – либо ты сейчас все рассказываешь, всё по порядку, и я тебя тогда спокойно сдам полиции, либо… – Икар загадочно покрутил у себя перед лицом куском колбасы, – ты знаешь, что будет… так что давай, не сопи, вываливай.

Мухи облизал пересохшие губы и начал. И зарядил надолго, и рассказ его показался Икару безумным, но интересным. Там было про одну из веток Лидиртэ, оформившуюся в отдельное государство после краха централизованного управления на Энджи, последовавшего после «так называемой победы» в войне. Эта ветка, по утверждению Мухи, единственная сохранила истинные принципы, на которых строилось прежнее управление Энджи, то самое, которое едва не завоевало всю Систему, о чем теперь не принято говорить, и никто разумеется не помнит, потому что Великие Архивы были частично утрачены во время «Харакири». И теперь эта ветка собирает все силы, чтобы нанести второй, решающий удар по врагу, для чего тратит огромные ресурсы на строительство нового флота. Только это официальная версия, и всё совсем не так, и Мухи уверен, что никакого флота на самом деле нет, потому что идея, на его взгляд, дурацкая, и все это понимают, всё это лишь прикрытие для воров, расхищающих народное достояние небольшой, но гордой секторалии. Именно поэтому Мухи ведет свою собственную игру. Он получает заказы на строительство дронов, но вместо новых дронов отдаёт восстановленные, те, что остались с войны, которые в некотором количестве имеются на заброшенных и забытых по военной неразберихе складах неких заводов. Однако их там уже почти не осталось, но об этом не стоит беспокоиться, проблема, в любом случае, будет как-то решена, что бы там ни пели всякие уроды из кэбэчэ, а дронам еще нужны пилоты… этим вот как раз и занимался тот самый Депп, который лежит сейчас в операционной, но он не занимался обучением, а находил тех, кто обучался пилотированию еще во времена войны и запихивал их мозг в эти дроны, отчего те становились похожи на новые, потому что, кроме самого пилота или вместо него в них можно было разместить еще одного человека. И вот в таком виде дрон продавался секторалии, но на самом деле даже не ей, а кому-то еще, кто затем использовал эти дроны в каком-то другом качестве, переделывал еще во что-то и продавал на черном рынке, но подробности конкретно этой схемы Мухи уже не знает.

На этом месте Икар понял, что сдавать его полиции бессмысленно, те скорее примут Икара, чем этого жулика, у которого, наверняка, всё куплено и продано по нескольку раз. Далее Мухи объявил, что готов найти Икару дрон, а также помочь с тем, чтобы вернуть его домой или спустить в космос, если Икар этого захочет.

– С чего ты взял, что мне нужен дрон? – спросил Икар.

– Странный вопрос, – Мухи скривил губы в недоброй усмешке, – сейчас всем нужен дрон.

– Это почему же?

– Потому что все хотят отсюда улететь.

– Куда?

– Куда угодно, это неважно, главное улететь, подальше отсюда, подальше от Системы.

– Что за бред? Здесь же нормально, – удивился Икар, – еще бы… вас таких уродов, от вас бы избавиться, так и вообще, по-моему, хорошо можно жить. Или что? И куда все летят?

– В космос.

– Куда в космос? Нет же ничего. Просто в космос?

– Да.

– И что они там делать будут?

– Не знаю, – устало вздохнул Мухи, – ничего… ну то есть, эээ… ну, как обычно, что делать… жить будут.

– Нет, а здесь им чего не живется? Что за ерунда? Ты мне что-то не договариваешь? Что за хмурь тут в этой вашей гнилой секторалии?

– У нас в секторалии? – поднял брови Мухи. – Эээ… так ты же не знаешь… – протянул он с некоторым злорадством.

– Что?

– Системы больше нет. Аури взорвалась.

– Снова неудача, – жгутики как можно ниже, выражая крайнюю степень сожаления, – особенно печальная от того, что нам непонятны ее причины. Мы всё рассчитали самым внимательным образом. Мы привлекли лучшие наши ресурсы, причем такое огромное их количество, что мне даже неловко об этом думать. И все же, снова неудача.

– Возможно, вам следует приобрести создателя объемных произведений, – посоветовал Вылнаагуо.

Приподняв жгутики, Сантиаго сделал паузу и медленно перевел взгляд в сторону Вылнаагуо.

– Извините, что прервал выражение ваших эмоций. Несмотря на все мои советы вам, вы слабовато продвинулись в качестве выражения.

– Может быть потому, что суть слов для меня по-прежнему важнее их эмоциональной окраски… – возразил Сантиаго.

– Возможно, но вам все равно придется научиться этому, раз вы хотите выступать с выражениями в уважаемом ярчайшем многоголосье. Ведь вы же хотите?

– Хочу, – подтвердил Сантиаго.

– Так вот я вам настоятельно рекомендую приобрести…

– Да, да, спасибо, я приобрету.

Вылнаагуо удовлетворенно поёрзал на своей горке, стараясь не касаться её вершины брюшком, одетым в новый покуотик, чтобы не появились зацепы и катышки.

– Продолжайте, – произнес он.

– Спасибо, – Сантиаго сделал паузу, принимая снова выражение удрученности и опуская жгутики как можно ниже, так что они едва не касались его больших, черневших от расстройства сложных глаз. – Я остановился на том, что, несмотря на все наши усилия и расчеты, нам так и не удалось сформировать достаточно большой полтуар, чтобы сигитировать в нем ю-каторий термоядерного синтеза, в результате которого…

– Говорите проще, уважаемый Сантиаго, проще…

– Да, да… извините, конечно. В результате которого должна была зажечься новая молодая звезда. Мы рассчитывали получить полноценную яркую желтую звезду, но получили вместо этого… эм… какого-то уродца, бледного немого уродца, да и нестабильного ко всему прочему. Он прохрипел какое-то время, словно жалуясь на свою дурную жизнь…

– Хорошо!

– И распался, снова разбросав материал, водород, ионы, нуакоптиири – всё что мы так тщательно и с таким трудом для него собирали.

Пауза.

– Отлично. Чем дольше пауза, тем трагичней, но с этим важно не перестараться.

– Это отбросило нас на несколько лет назад. Опять. Особенно печально, что для сбора материала тратится большая часть ресурсов Аури. Этим, разумеется, тут же воспользовались лоббисты пожирателей, им как будто достался новый аргумент, теперь они постараются использовать его для убеждения ярчайшего многоголосия в правильности… в «хорошести» их способа решения задачи. Однако, такое поведение я рассматриваю как злорадство, – мандибулы вперед, жгутики сложить в треугольник, но так, чтобы не соприкасались, чтобы сочувствие не выглядело фальшиво, – они играют на нашей неудаче и одного этого достаточно, чтобы изгнать их из ярчайшего многоголосия…

– Не уверен, что эта эмоция здесь уместна, – перебил его Вылнаагуо.

– Эм-м.. а какая?

– Сочувствие здесь причем? Кому сочувствие? Себе? Нет! Вот беззащитность, возможно, и наивное доверие к обманщику, чтобы у выразителей возникло желание защитить вас, защитить Эстиэму, Аури и все остальное, о чем вы пытаетесь сыграть переживание.

Сантиаго задумался, вид его был недовольным.

– В чем дело?

– Наверное, в том, что я не играю переживание, я действительно, искренне переживаю, в многоголосии… там почему-то оказывается так, что настоящие эмоции и чувства выглядят бледнее и тише искусственных…

– Этому надо учиться…

– Лоббисты пожирателей играют заботу о судьбе Эстиэмы, хотя их настоящая цель – её уничтожение. Но ярчайшее многоголосие как будто этого не замечает, оно словно оглушено этим красочным, и очень выразительным эмоциональным звоном… или это их слепая вера в то, что у нас как будто есть некая чудодейственная возможность всегда все исправить… они почему-то думают, что «Точка» может каким-то образом… повернуть время вспять, вернуть их в точку принятия неверного решения, чтобы изменить его. Но «Точка» не управляет временем… не имеет возможности отменять последние события, этот бред, в котором они сами себя убедили, затуманенные болтовнёй лоббистов, он вообще не имеет ничего общего с реальностью. По крайней мере с той, какой я ее знаю.

– Вам надо поработать над возмущением, сейчас немного стало получаться, но вы, мне кажется, недооцениваете возможности хоботка.

– Что? Чего?

– Хоботка. Про него многие забывают, хотя опытные выразители им пользуются как раз чтобы выразить возмущение! Роль хоботка вообще крайне недооценена. Вы же знаете, я недавно выпустил монографию…

– Монографию?

– Да, «Великие секреты хоботка и влияния».

Сантиаго замолчал. Вылнаагуо самодовольно поприседал и, дружелюбно раздвинув передние коленки, пригласил его продолжить:

– Значит, вы считаете, – сказал он, – что лоббисты пожирателей на самом деле собираются получить доступ к Аури для того, чтобы её уничтожить? На мой взгляд, это звучит весьма странно, ведь в таком случае они погибнут вместе со всеми, разве нет?

Сантиаго немного приподнялся, глаза его посинели.

– А вы сами видели хотя бы одного пожирателя? Лично.

– Не смотрите не меня так, мне становится страшно, просто расскажите, – попросил Вылнаагуо, – хотя, признаюсь, это выражение глаз… это у вас сейчас хорошо получилось.

– Так видели? – повторил вопрос Сантиаго.

– Пожалуй, не припомню такого, хм… странно, а ведь и правда…

– Нет, вы не могли их видеть, я пытался найти хоть одно изображение, но не смог. Представьте, я не смог найти ни одного образа, ни даже рисунка пожирателей.

– Как же так? Удивительно. Но почему же? Что они тогда такое?

– Абстракция.

– Простите? – удивился Вылнаагуо.

– Это же физическое существо, не аморфное, не полиморфное, не гриб, и не эумпиотоид… и.. я много думал над тем, что же тогда? – продолжил Сантиаго. – Мы так привыкли, что кто-то – это всегда кто-то… если вы понимаете, о чем я. Вот эти свидетели, они здесь как раз для того, чтобы мы могли почувствовать настоящие физические существа за теми абстракциями, которыми оперируем в законах, правилах, в ярчайшем многоголосии и так далее… – но с пожирателями такого не происходит, и, как мне кажется, не произойдет никогда. Мы не сможем поставить ни одного из них здесь, восемнадцатым в круге времени… – понимаете?

– Как же так? Почему? – удивление Вылнаагуо было настолько демонстративно показательным, что Сантиаго не мог не отметить про себя, что его наставник, возможно, снова слушает его в пол-ушка, а сам в это время внимательно следит за собственным выражением.

– Почему… Почему… Скажите дорогой Вылнаагуо, вы представляете себе масштабы Вселенной?

– Ну… – смутился эумпиот.

– Вряд ли. Это очень, очень большая сущность. Настолько большая, что даже не мы в ней пыль, и даже не огромные звезды, а целые галактики… даже больше, огромные скопления галактик – во Вселенной лишь пыль. Настолько их много. И вся эта безумная бесконечность, бесконечно замкнута в самой себе… самое сложное для понимания… невозможно представить себе этот безумный, оглушительный масштаб.

Сантиаго сделал паузу, наблюдая как Вылнаагуо меняет цвет простых глаз, затем продолжил:

– И всё это умирает. Это уже погибло. Всё, кроме одной единственной звезды. Всё перестало гореть и жить по меркам этой сущности за какое-то исчезающе малое мгновение… вообще всё. Скажите, дорогой мой друг, такое может сделать хоть одно живущее внутри этой бесконечности существо, как по-вашему?

Вылнаагуо не ответил. Сантиаго продолжил:

– На мой взгляд объяснение тут одно… Пожиратели – это не существо в привычном понимании… это физический закон, как гравитация или закон сохранения энергии, но настолько сложный и старый, настолько развитый, что приобрел форму абстракции способной к социальному самовыражению…

– Невероятно!!! Разве это возможно?

– Конечно, я могу ошибаться… но, если нет… никакие эмоции нам уже не помогут. Эстиэма обречена… и тут ярчайшее многоголосие, пожалуй, право – помочь нам может только «Точка». Хотя помощью это может назвать только разве… – он стал искать глазами в кольце свидетелей кого-то… но найдя, разочарованно отвел взгляд в сторону.

– Так значит «Точка» нас всё-таки выручит, вот видите, ярчайшее многоголосие право, и все не так уж и плохо…

– Нет, уважаемый учитель Вылнаагуо, – все еще хуже, потому что «Точка» – это совершенно не то, о чем вы сейчас, кажется, подумали…

– Да? Ну ладно, однако, постойте, уважаемый Сантиаго, а почему вы не рассматриваете другой вариант, что если эта, как вы говорите абстракция, задумала нечто совершенно иное, что если мы привлекли их своей исключительностью, и они на самом деле собираются сделать нечто… что полностью изменит совершенно всё во Вселенной, и мы окажемся в самом центре этого изменения, сердцем нового мира, огромной бесконечно новой Вселенной?

– Да, дорогой Вылнаагуо, я тоже об этом думал, но… исключительность эумпиотов… это нелепо… сказка для простаков. Для тех, кто в это верит, но, увы… вы рассуждаете примерно так, как большинство. Уже сейчас уважаемое многоголосие, к моему разочарованию, склоняется на сторону лоббистов пожирателей. Хотя то, что они собираются сделать с Аури… на мой взгляд, это будет настоящая катастрофа. К тому же, мы не можем контролировать приотиукат анфиолепти… как могут они. Мы, получится, отдадим им ключи от Эстиэмы, от нашей норы, в надежде, что они наведут в ней порядок, пока мы будем прогуливаться снаружи.

– Что это… приоти… как там?

– Эмм… это… это – совокупность измерений пространства, где возможно его изменение… если очень-очень просто – это время.

– Хотите сказать, что они умеют управлять временем, – присел от изумления Вылнаагуо.

– Да.

– Удивительно, – средние ноги в стороны, жгутики, хоботок и прочее в состояние восхищения, – разве не прекрасно. Мне кажется, вы сгущаете краски, утрируете. Если они и без того настолько могучие, зачем им, по-вашему, контроль над Эстиэмой?

Сантиаго поёрзал на своей горке, поднимая то одну лапку, то другую – признак сложных внутренних течений мысли, и произнёс:

– Прозвучит дико, но на мой взгляд, их цель – уничтожение последней во Вселенной живой звезды…

– Но зачем?! – Вылнаагуо изобразил настолько сильное классическое удивление: мандибулы, валик, обе пары глаз, жгутики… что на миг даже отвлек Сантиаго от его мыслей.

– Мне будет сложно вам это объяснить, вы же знаете, я физик, и смотрю на все с учетом своих знаний об устройстве внутренностей этого мира… пожиратели, если мои наблюдения верны, это некий этап эволюции пространства… но ему зачем-то нужно согласие тех, кто этим пространством пользуется. Что-то мне подсказывает, что ни одна из погасших звёзд не была ими захвачена силой. Жители погибших систем отдавали им права на свои звёзды сами. В этом заключается огромный смысл. Именно поэтому им так важно убедить уважаемое многоголосие. Им нужно, чтобы мы отдали им свою Аури сами. Добровольно. Ради этого пожиратели готовы на всё. Убеждают нас в том, что ничего страшного не произойдёт. А мы и не против. Нам кажется, раз у нас есть «Точка», мы, значит, способны обратить время вспять. Нет, не можем, но «Точка» почему-то вызывает в них ложную уверенность в безопасности. Как будто это некое секретное оружие, понимаете? Мне кажется, что эта уверенность – тоже часть их плана. Это же прямая и явная дезинформация.

– Ох, дорогой Сантиаго, – вы меня запутали окончательно. Вы не научились еще выражаться как следует, это меня сбивает. К счастью, я здесь как раз для того, чтобы научить вас. Так что давайте учиться. Чтобы понять, как правильно описывать свое отношение к вещам и прочему, а также эмоции, которые у вас вызывает неправильное отношение других к этим вещам, нам необходимо… мне в первую очередь, потому что вы понимаете и так, но мне необходимо обязательно понимать суть предметов, о которых идет речь. Давайте начнем с того, что вы мне как можно проще и понятней расскажете о том, что такое эта ваша «Точка», для начала. Затем о том, что такое на ваш взгляд эти пожиратели. И мы, я надеюсь, сможем придумать, как правильно вам следует выразиться, чтобы спасти Эстиэму от… чего бы там ей на этот раз не угрожало.

– Хорошо, давайте расскажу, – изо всех сил стараясь выразить разочарование, согласился Сантиаго.

– Что такое эта ваша «Точка»? Это ваше новое изобретение?

Сантиаго убрал жгутики за голову, едва не положив их на расписные миали, покрывавшие его спинные сочленения.

– Нет… хотя и нет, и да…, – он спустился с горки и подошел к одному из свидетелей истории. Он только что занял свою обычную стойку, совершив переход на новое место заодно с остальными.

Сантиаго присмотрелся к нему и произнес, краснея простыми глазами в знак удивления:

– Сегодня он как будто другой. Кажется. Впрочем, не важно. Видите этого свидетеля, уважаемый учитель Вылнаагуо? Это человек. Представитель своей цивилизации, получивший право занимать место в Круге Времени именно потому, что действия его вида помогли нам усилиться.

– Извините, дорогой Сантиаго, я не очень хорошо помню, что там было с людьми… что там было, расскажите?

– Если честно, я недостаточно хорош в истории, и едва ли могу рассказать вам про каждого свидетеля, как вы про соони, – он выразил сарказм, – но вот люди для меня случай особый, потому что то, что мы сейчас называем «Точкой», появилось благодаря им. Хотя, подозреваю, они об этом даже не догадываются.

– Вы меня уже достаточно заинтересовали, рассказывайте уже.

Сантиаго отвел жгутики синхронно в стороны и быстро вернул их на место. Вылнаагуо сделал то же в ответ.

– Прибыв в Эстиэму, люди сразу повели себя агрессивно. Нам так и не удалось убедить их, что правила установлены не затем, чтобы кого-то угнетать или дискриминировать…, – Сантиаго подобрался к человеку еще ближе и приподнявшись на задних ногах, заглянул ему в лицо. Эумпиоту показалось, что человек побледнел и покрылся крохотными прозрачными капельками.

– Они едва не уничтожили одну из других цивилизаций, – продолжил Сантиаго, – а когда мы вернули им их же собственный передовой отряд, сокрушили его заодно с многими тысячами представителей своего вида.

– Звучит ужасно, – прокомментировал Вылнаагуо.

– Хотя детали этого конфликта мне известны недостаточно подробно, я знаю, что затем люди набросились на одного из наших Защищающих. Это, знаете ли, такой планетоид на границах Эстиэмы. Всего у нас таких пять, они установлены в точках равновесия в складках излучающего поля Олигадарда на периметре жизненной сферы Тиаламиу…

– Уважаемый Сантиаго, чуть меньше терминов, пожалуйста.

– Извините, – Сантиаго еще сильнее приблизил своё лицо к лицу человека и продолжил, – Люди набросились на одного из Защищающих, приняв его за оружие. Хотя к оружию его можно отнести лишь с очень серьёзным допущением. Защищающий – это абсолютный поглотитель энергии, призванный защитить Эстиэму от смертоносных воздействий межзвездного пространства. Ну, а поскольку поглощает он достаточно много, полученная энергия используется им для генерации различных полезных полей, а также для изготовления необитаемых космических тел. Часть из которых мы использовали, чтобы принудить людей к соблюдению правил Эстиэмы.

– Так вот, наверное, поэтому они и набросились, как вы говорите. Приняли за военный завод. Ничего странного…

– Скорее всего. Да, возможно поэтому они и напали на один из этих планетоидов. Причем с невероятным остервенением, используя при этом даже обитаемое оружие, что само по себе привело в ужас половину обитателей Эстиэмы.

– Немыслимо, – ужаснулся Вылнаагуо.

– Их атака сопровождалась всеми видами физического воздействия, и целью этой атаки было уничтожение Сердца Защищающего – главного уловителя и преобразователя излучений. Им, конечно, это не удалось, однако такое сложное воздействие привело к возникновению весьма необычной аномалии. Которую теперь называют «Точкой». С тех пор мы долгое время изучали её и пришли к почти… почти полному понимаю того, что это и как этим управлять. Мы можем, так сказать, включить это, однако проверить не в состоянии, поскольку возможности аномалии избыточны, а последствия непредсказуемы. Здесь я, к сожалению, без терминов уже не могу никак вам объяснить. Наверное, не стоило и начинать, весь этот рассказ про людей…

– Отнюдь, – вспыхнул Вылнаагуо, – это удивительно! Постарайтесь описать «Точку» эмоциями?

Сантиаго надолго задумался, отошел от человека, занял горку ближе к окну, и, глядя на мерцающие огни крупнейшего мегаполиса Хити, произнёс:

– Лучшее описание точки была бы смерть, но смерть вряд ли относится к эмоциям. Как вы думаете?

– Нет, конечно, – замялся Вылнаагуо, – смерть – это не эмоция, вам придётся найти лучшее эмоциональное описание предмета, в данном случае этой вашей загадочной «Точки». Возможно, – он тоже сменил горку, пристроившись ближе к Сантиаго, – вы не можете это сделать сейчас, потому что сами не до конца понимаете, что это.

Сантиаго задумчиво пошевелил жгутиками.

– Так разберитесь, уважаемый Сантиаго, уж если вы и сами испытываете сложности с описанием «Точки», что уж говорить о представителях ярчайшего многоголосия, которые знакомы с предметом ваших исследований гораздо хуже. Выясните, определитесь с описанием, с эмоциональной окраской вашей точки зрения, и с этим и выходите на очередное выражение… да, не забудьте только показать его прежде мне, конечно, возможно я смогу вам посоветовать что-то хорошее. У меня богатый опыт. И вот тогда, вот увидите, результат будет совсем другой.

– Времени совсем не осталось.

– А вы постарайтесь успеть. Не так уж и мало, вы успеете даже слетать на этот ваш планетоид и вернуться. Помните, я говорил, что контакт с предметом должен быть реальным?

– Да.

– Но вот, постарайтесь объяснить всем, в чем они ошибаются. Я более чем уверен, это ключевой момент вашего заключительного выступления и определяющий для выражения Совместного Решающего Заключения.

– Что значит больше нет? – удивился Икар. – Как это взорвалась?

Мухи злорадно обнажил зубы. И в этот момент за окружавшими их стенами что-то низко и печально загудело, и бахнуло, оба они вздрогнули, в шкафу звякнула посуда. Икар заметил, что один глаз Мухи мелькнул белизной, цепляя взглядом дверь, в то время как второй продолжал смотреть на него, пристально всматриваясь, словно цепляясь.

– Вот так, – процедил Мухи, – а ты как хотел? Доигрались. Шарику скоро тоже конец. Я в эти все фокусы не верю. Двадцать пять лет прошло… ха, лошары, думаешь, цэ-эр еще что-то может?

– Чего?.. – Икар наклонился к нему, присматриваясь к лицу, к глазам. – Не понял… еще раз.

– А-а-а. Цэ-эр. Центральный реактор. Его хотят запустить, – кислая ухмылка снова пересекла его губы, – Может, и запустят, но уж нам тогда… точно крышка.

– Кому вам? – спросил Икар. – Где здесь?

– Нам, – с неожиданной и очень искренней обидой повторил Мухи, – нам всем. Здесь. В зоне обратимого воздействия. Так это у вас называется? Обратимого? Я не ошибся? Нет? О, нет, я не ошибся…

От этих слов Икара словно ударило током, спина похолодела, ноги подкосились. Зона обратимого воздействия.

Давным-давно они с Иваном называли это место «обраткой», и отец его так называл, и все кругом тоже. В детстве им казалось, что оно находится где-то на обратной стороне. Но у Энджи нет ни видимой, ни обратной стороны. Энджи – шар, который вращается вокруг оси, проходящей через реактор в центре и главное выпускное сопло двигателя на одном из полюсов. До войны из него в космос выходила мощная радиоактивная струя. И её излучение было настолько велико, что часть его возвращалась на Энджи. Это «обратное воздействие», как его называли, порождало у людей болезни и незапланированные мутации, которые затем устранялись с помощью обратных, компенсационных мутаций. Таким образом считалось, что «обратное воздействие» приводило к так называемым «обратимым» мутациям, хотя даже в самые спокойные времена эти мутации обращали далеко не всем, и вовсе не так успешно, как хотелось бы пострадавшим. Несмотря на это, местность вокруг сопла реактора, которая занимала довольно существенную часть Шарика, и в которой проживало около трети всего населения, переименовали в «зону обратимого воздействия», что звучало не столь устрашающе и уже не так сильно распугивало обитателей.

Отец говорил, кажется, что здесь набирали добровольцев для первых колониальных поселений. И что под предлогом того, что канонических людей здесь практически не встречается, власти не только не компенсировали уже существовавшие у них отклонения от нормы, но и добавляли новые, искусственные мутации, разработанные с учетом особенностей их будущего пребывания на Тумане. Что в результате получалось из людей, в какую форму жизни их трансформировали мало кто знал, и даже когда мподы собрали их всех, и на двух больших транспортных платформах притащили к Энджи, военный флот не задумываясь их уничтожил, приняв якобы за неприятельский десантный корабль. При том, что, как говорил отец, платформы шли без вооруженного прикрытия, вообще без сопровождения, открыто соблюдая все навигационные формальности Энджи.

Что с зоной происходило после войны, никто не знал.

– Черт, – вырвалось у Икара.

Теперь понятно, почему его шлем не ловил инфополе. Вовсе не потому, что бандитская кухня с операционной так здорово экранировались. Инфополя здесь могло не быть в принципе. Даже во времена единого управления «обратка» считалась чем-то вроде трущоб, в которые нормальному, биологически правильному человеку, лучше не соваться. Не то, чтобы здесь было опасно, нет, тогда здесь было не столько опасно, сколько страшно. С тех пор прошло много времени. Война закончилась, Лидиртэ распался на ветки. Интересно, была ли здесь установлена хотя бы одна из них?

Икар с горечью представил, что ему теперь снова придётся ехать домой, долго и грустно, и уже не по ухоженным районам вокруг Центрального дока, а через то, во что послевоенное время превратило и без того не самый приятный участок Энджи.

– В общем так, – обратился он к сидевшему на полу Мухи, – только за то, что ты затащил меня в эту дрянь тебя стоило бы…

– Нет нет нет, не надо, мы же вроде договорились… – завопил Мухи.

– У меня нет карты…

– А, это без вопросов, сейчас.

Глаза Мухи помутнели, в визоре Икара появился запрос на прием данных. Он бросил взгляд на бандита. Шлема, конечно, на Мухи не было.

– Фых, – хмыкнул Икар, и неожиданно для самого себя добавил, – мутант.

Губы Мухи скривились:

– Мутант, – произнёс он утвердительно, – а сам ты кто…

– Кто надо.

– Да неужели?

Икар хотел было припугнуть Мухи за дерзость, но что-то кольнуло, слова задели. Он слез со стола, открыл один из ящичков, в одном из них к дверце было приклеено зеркало. Не сразу нашел, пришлось погреметь. Да, лицо выглядело непривычно. На бороде и под носом как будто начинали прорастать вибрисы – полупрозрачные звериные усики, еще совсем крохотные, но и такие они напомнили о свиданиях с Энсемьпятьтриноля, когда Икар, чтобы заняться с ней сексом, превращал себя ненадолго в огромного рыжего кота. С шерстью, пушистым полосатым хвостом, торчащими вверх ушами и мохнатой вытянутой мордочкой с шикарными, возбуждавшими сумасшедшую страсть вибрисами. Икар в очередной раз чертыхнулся и на всякий случай отложил колбасу.

– За все нужно платить, – хмыкнул Мухи. – Или ты думал, эта хреновина, – он кивнул на стоявшего перед ним паучка, – просто так? Бесплатно?.. нет, дружок… у мутантов такого не бывает…

– Заткнись. Иди к черту.

Мухи сжал губы, злая улыбка.

– Урод, – Икар поднялся со стола и подошел к шкафу, – Достал. Короче… оружие, есть тут что?

– Этого нет, – отозвался Мухи. – Зачем тебе?.. ты сам оружие.

– Заткнись, я сказал. Как дверь открыть?

Мухи осторожно встал, и, волоча затёкшую ногу, направился к двери. Там он ткнул пальцем в мерцавшее на стене пятно, и дверь, подвывая, отползла в сторону. Икар надел скафандр, проверил и подключил к визору шлем, и, молчаливо сопя, вышел прочь.

– Там дальше шлюз, – добавил Мухи, провожая его взглядом, и кривясь при виде устремившегося следом паучка. – Разберешься, он просто работает.

Икар закрыл скафандр:

– Да пошли вы все, – буркнул под нос, опуская шлем.

Дверь за ним закрылась, и туманный водянистый сумрак будто обнял его, шлёпнув по шлему как тряпкой, грязной и липкой.

Судя по слитой бандитом карте, зона обратимого воздействия управлялась сейчас одной из пиратских версий виртуализации «Совета Капитанов». Отмечена синим. В мирные времена «Совет Капитанов» состоял из специально уполномоченных людей, наиболее мудрых и опытных, способных принимать важные решения, и отвечать за их последствия. Но затем, на время войны, он был заменён на Лидиртэ – искусственный разум, базировавшийся на консолидированных знаниях всего человечества за всё время его существования, или если точнее – на всех уцелевших знаниях человечества. Всё это было известно Икару еще со школы. После войны Лидиртэ утратил власть над большинством районов Энджи. Стараясь сделать жизнь лучше, не веря в то, что принятые машиной решения достаточно хороши, люди отказались от унитарной власти искусственного интеллекта, виновного, как им тогда казалось, во всех неудачах и несчастьях, и в военном поражении в первую очередь, и на многих территориях разбитого политикой Шарика власть снова обрели вполне живые, в меру честные, но не самые умные люди. Были провозглашены так называемые «народные» территории. Добрых качеств человеческих лидеров хватило ненадолго, Энджи погрузилась в анархию, так что реставрация власти искусственного интеллекта состоялась почти сразу и почти всюду, как только большинство этих «народных лидеров» были изгнаны их же бывшими сторонниками или убиты. Икару часто вспоминалась отцовская фраза на этот счет, он любил её повторять, объясняя, почему людям нельзя доверять высшую власть, да и вообще любую власть. Люди, говорил отец, смертны, но даже не это самое печальное в них, а то, что они смертны внезапно2. К тому же, добавлял он, управление государством – это техническая процедура, самая скучная рутина на Энджи. Человек сойдёт с ума от неё и начнёт вытворять глупости. Слабый, глупый, стареющий, эмоциональный, добрый или злой человек, в конце концов, всего лишь один единственный человек. В сравнении с машиной по части интеллектуальных возможностей – просто животное, желающее посытнее набить брюхо едой, а разум удовольствиями.

Вспоминая это, Икар мысленно улыбнулся. Отец не сказал ему тогда, что Лидиртэ, при всех его нечеловеческих интеллектуальных достоинствах – всё равно оставалось программой, которую создали и поддерживали люди. Так что, когда сложились карточные домики «народных» государств, к власти снова подключили искусственный разум. Однако, это был уже далеко не тот великий гений, имевший в основании своего могущества все исторические знания, а лишь его жалкие тени, бестолковые копии – ущербные ветки, подвергшиеся достаточно глубоким модификациям и не имевшие доступа ко многим «библиотекам». Их собирали из того, что уцелело, зачастую не слишком квалифицированные разработчики, без точного планирования, на скорую руку и согласно собственным, порой очень странным представлениям о законе, справедливости и морали. Что не могли восстановить или понять – выкидывали, где ломалось – лепили костыли.

Выпущенные такими бригадами версии «Лидиртэ», носившие в отличие от оригинала довольно бойкие, воспламеняющие воображение имена, со временем приходили к достаточно странным умозаключениям, которые затем выливались в еще более странные законы. Так, на одной из «народных» территорий через некоторое время оказались запрещены люди (как вид наиболее опасный для самого себя), на другой – машины (как вид, отвлекающий людей от реализации их наивысшего природного предназначения, а также от поисков того, в чем оно заключается), на третьей – каждому полагалась бесплатная еда (государство просуществовало несколько дней, после чего было поглощено другим, имевшим более разумный код). И так далее. С Энджи регулярно долетали до Икара различные диковатые истории на этот счет. Они с братом посмеивались, упакованные в чужом благополучии, пока Энджи, их родину, трясло и выворачивало, пока она тяжело болела. Вернуть былое спокойствие ей оказалось непросто, прошлое унитарное управление и «прежний порядок» начинали казаться выдуманной стариками сказкой, утопией.

Тем не менее, несмотря на все эти казусы, власть со временем стабилизировалась почти всюду на Энджи. Впрочем, натерпевшись подобных глюков автоматического администрирования, в некоторых областях люди решили совсем отказаться от «Лидиртэ» в качестве базового класса, и вернулись к виртуальному «Совету Капитанов», заменив живых Капитанов конкурирующими друг с другом программами. При этом, количество их могло быть любым, и ни один из «капитанов» не имел решающего голоса. Более того, всякому жителю разрешалось создание собственной версии «капитана», с его индивидуальным набором библиотек для принятия решений, развесовкой факторов и уровнем так называемой «машинности», отражавшей степень эмоциональности «капитана» на манер человеческой. К принятию решений, впрочем, допускались не все экземпляры этого класса, а лишь те, у кого было наибольшее количество последователей среди настоящих живых людей, так называемых подписчиков. Тогда, с целью набрать таких побольше, «капитаны» отчаянно устремились в общее инфополе, рассказывая о себе, о том, какие они крутые и правильные, сочиняя удивительные истории, и всячески маскируясь при этом под обычных людей. Капократия – подобная форма власти установилась тогда во многих областях Энджи, но дольше всего протянула только здесь – на обратке.

«Почему синий, – размышлял Икар, перемещаясь по тёмному, неопрятному коридору, – у мподов это цвет опасности».

Со временем капократия пришла к совершенному беззаконию и парадоксальности. Количество допущенных до управления «капитанов» перевалило за несколько тысяч, и решения, принимаемые ими, начали сводиться к урезанию их же собственных полномочий. Например, чтобы решить (или не решать) проблему преступности, «капитаны» провозгласили её частью жизненных потребностей человека, а значит деятельностью природной, органической и не требующей не только ограничения, но даже минимального общественного порицания. Так, любому жителю обратки разрешалось теперь грабить, насиловать и даже убивать любого другого жителя обратки. По какому-то странному стечению обстоятельств, вскоре после этого у большинства жителей пропал доступ к инфополю. До Икара дошла информация, что оно фрагментировалось, перестав быть единым информационным пространством Энджи. Потеряло связанность, атомизировалось, и теперь у каждой территории своё. Но и здесь обратка отличилась – в её осколке инфополя расплодились и продолжали собирать подписчиков полностью автоматизированные «капитаны». Инфополе обратки превратилось в некое мнимое пространство, запертое изнутри, существующее внутри вычислительных мощностей и зашифрованных сетей, и недоступное ни одному из живущих снаружи. В нём продолжали агитировать ставшие совсем уже бессмысленными «капитаны» – сами себе сообщали о себе, придумывали и делились новостями, рассказывали о своей важности и силе, сами себе набивались в подписчики, сами себя выбирали в «Совет Капитанов», совещались, принимали какие-то решения, законы и прочее, но никому на обратке ничего из этого видно уже не было, да и не нужно было. Лишившись государства и управления, единого с Энджи инфополя и осуждения преступлений, обратка превратилась в черное, непроницаемое пятно, информационную пустоту.

Икар сверился с картой и повернул направо. Со шлюзом, действительно, оказалось просто, а вот за ним – нет. Скафандр, закрытый и запечатанный наглухо, словно запаянная капсула, неутомимо штамповал предупреждения, визор складывал их в сторонке, увеличивая счетчики. «Опасность биологического отравления», «повышенный уровень радиации», «увеличенный расход энергии» или еще более загадочные и зловещие: «сбой адресации участка 01FH88х00ER86», «некорректный запрос внешнего управления, требуется немедленное [ошибка 491]», к этому добавлялось нытье непосредственно самого визора: «устаревшие карты», «отсутствие связи с базовым классом», «попытка взлома по управляющему протоколу», «изменение структурного отпечатка биологической составляющей» и прочие.

В добавок к этому, Икар чувствовал, как по необъяснимой причине черствеет то один участок его скафандра, то другой. Как будто совершенно без повода, неожиданно тяжело становилось поднять, например, левую руку, или правую ногу, или повернуть голову. Впрочем, разглядывать окрестности не очень-то и хотелось. В целом они напоминали то, что обычно было на Энджи везде. Те же серые стены, полы, потолки, свет… только всё это выглядело очень грязным, старым и раздолбанным. По пути к «новому шлюзу», откуда должен был ходить магистральный экспресс, Икару почти никто не повстречался. Жители обратки, если они вообще существовали, как будто действительно все куда-то попрятались. Лишь пару раз он видел странную, похожую на живое существо субстанцию, не то лежавшую, не то растёкшуюся на полу, походившую на огромный кусок скользкой, слоистой органики с человеческой головой на вершине. Голова дрожала, ворочались глаза, шевелились губы, изо рта вылетали едва слышные стоны. Органика вибрировала и вздрагивала, поблёскивая белёсыми пузырями, как если бы внутри неё что-то разлагалось, или бродило, или сопротивлялось другое, запертое внутри неё существо.

«Те самые мутанты», – брезгливо подумал Икар. Ему неожиданно почудилось, будто он видит собственное возможное будущее, так ясно и неприятно близко, что аж передёрнуло.

Подобные серьёзные мутации, впрочем, нельзя было получить даже от самого сильного «обратимого воздействия», но лишь умышленно, преднамеренно. Через несколько поворотов он остановился. Перед ним, растёкшись на ширину прохода, перекатывалась, и сама в себе копошилась сиреневая биомасса.

«За все нужно платить, – прошипели в голове слова Мухи, – у мутантов так не бывает… бесплатно… у мутантов… нет, дружок… не бывает».

«Хотя бы не нападают», – подумал Икар.

Он открыл карту, поиск обхода. Обход нашелся, он проходил по уровням, окрашенным не в синий, а в бледно-розовый цвет. Легенда карты подсказывала, что это территория под управлением «вирусного государства Т-16».

– Вашу мать, – ругнулся Икар.

Как известно, хороший стакан пустым не бывает, и, если власть перестала выполнять свои функции, какой бы она ни была искусственной и интеллектуальной, всегда найдутся люди, желающие ей помочь, а то и вовсе её заменить. С выгодой для себя, разумеется. Впрочем, какие тут могли быть выгоды, Икар сходу представить не мог. Скафандр продолжал жаловаться то на «перебои с внешним контуром», то на «потерю связи с управляющим классом», а то и вовсе выдавал странные сообщения вроде «[Д8к]??* {L}ур0! (га) ч0к Ф? Кс1? 1%#21». О том, чем могла грозить территория «вирусного государства», думать не хотелось. Впрочем, оставалась еще надежда, что карта, может быть, устарела, и никакого вируса в этих местах больше не существует. Его же могли вылечить, например.

– Хотя кого я обманываю…

Пока он стоял, разбираясь с новым маршрутом, биомасса перед ним пришла в движение, как будто заволновалась. Возбудилась. Напружинилась, и, скрипнув боками по стенам, потекла в его сторону.

Икар отшатнулся, представляя себе скорость такой огромной туши не слишком высокой, однако за один его шаг назад, она приближалась к нему на три шага или даже на четыре. Он отступил еще, еще, и пятился до тех пор, пока задняя часть скафандра не стукнулась об стену. Визор вспыхнул красным, посыпались сообщения, в нос ударил неприятный запах жженого пластика. Икар едва не потерял равновесие, опустился на колено, а когда поднял глаза, увидел множество узловатых, вытянутых в его сторону костлявых пальцев. Длинных и кривых, в свете ламп скафандра они, водянистые и как будто полупрозрачные, отбрасывали тени, пауками метавшиеся по стенам, и с каждым мгновением их становилось всё больше, белесые ногти блестели, точно влажные, казались острыми и заразными, ядовитыми крючками.

Вскрикнув от ужаса, Икар увернулся от мутанта и бросился прочь.

«Ты сам оружие, – вновь прозвучал в голове бандитский голос Мухи, – ха-ха. Зачем тебе оружие?»

– На-ах-х-ре-ен, – прохрипел Икар, преодолевая сопротивление взбесившегося скафандра, – идите все на-а хрен…

«Здравствуйте, – возникло на визоре неожиданное приветствие, – Вы находитесь в буферной зоне лаборатории «ЗМЛ51».

Икар остановился, тяжело дыша. Сердце рвалось наружу, в ушах стоял звон, ноги ныли, во рту скопилась липкая слюна. Вывел карту – розовая зона. Значит, под прикрытием вируса здесь располагается какая-то лаборатория. Или наоборот: вирус выдаёт себя за какую-то лабораторию. Или не выдаёт…

«Следуйте указаниям, чтобы сохранить целостность». Мигает курсор.

«Я тут проездом, транзит до магистрального терминала», – ответил Икар.

«Следуйте указаниям, чтобы сохранить целостность». Снова курсор.

Чертыхнувшись, Икар смахнул сообщение в дальний угол и двинулся дальше. Розовый участок, который ему следовало преодолеть, обещал скоро закончиться. Тем не менее, перед глазами его принялись настойчиво моргать огромные красные стрелки, видимо, те самые указания, которым предлагалось следовать. Странным образом они в точности повторяли маршрут, проложенный им самим до терминала. Кроме того, стрелки остались и после того, как он выбрался за пределы отмеченной на карте розовой зоны.

Возможно, подумал Икар, это один из способов захвата новых территорий, придуманных наиболее сильным кодом, например, производной класса довоенного «Лидиртэ», под управлением которого находится не только Центральный док, но и вся магистральная транспортная сеть. Одним из терминалов которой, ему как раз необходимо воспользоваться, и тогда, если он прав, это даже лучше того, что он себе представлял – надежда, что унитарное управление и единая власть вернутся, наконец, на Энджи, и нормальная жизнь восстановится.

Все эти мутанты, капитаны, чушь про вирусы. Сколько можно?

И всё же тащить до терминала свои упакованные в скафандр кости ему пришлось еще достаточно долго, по серым грязным коридорам, узким шахтам, в темноте, где стены будто оживали под лампами его скафандра, по туннелям, где свет блуждал в пустоте как ему вздумается, и лучше бы его совсем не было, а порой глаза хотелось вообще закрыть, чтобы не видеть того, что было, что лежало, что ворочалось, стонало и булькало вокруг. Кроме огромных и мелких куч полуживого мусора, мимо которых Икар старался прошмыгнуть как можно быстрее, чтобы случайно не встретиться взглядом с тем, что могло смотреть, и смотрело на него оттуда, из живых, мучительных недр, ему встречались и горы вполне бытового хлама: старая домашняя утварь, поломанные двери, засаленная разбитая мебель, сломанные нагреватели, дырявые экраны, старые рваные скафандры. Мимо таких свалок старья он проходил медленнее, рассматривая их, словно экспонаты исторического музея. Рисунок и материал обивки могли напомнить ему что-то из детства, подмигнуть его памяти, пошептаться с ней. В одной из наваленных в проходе куч он заметил рамку, пнул машинально, и та с сухим скрипом растянулась на полу, словно человек. В рамке была картина, как будто знакомая Икару, но в перевёрнутом виде не совсем понятная – вроде на ней было изображено лицо – узкое, худое и недоброе, но написано оно было не как лицо, и заметно лишь по сумме множества других, более мелких элементов. Икар пнул картину еще, чтобы развернуть другим боком. С неё слетела часть грязи. И замер от удивления. Это была картина из бара «Злой Котэ», про которую говорили, что на ней можно увидеть лицо «Бога» – «Бомбы в раю». Икар брезгливо усмехнулся – старик с белой бородой, ага… Пнул еще разок – картина ударилась об стену, сбросив остатки очисток и скорлупы – вот и лица никакого нет. Люди падают в космос из пробоины в жестянке неба, и погибают. И это всё, как ни крути. Когда картина в помоях и грязи, на ней чего только не увидишь, а уж «Бога» – первым делом. Хотя на самом деле его там нет. Видение, да и сочиняют…

Пройдя большую часть маршрута, Икар порядком устал. И когда, наконец, добрёл до терминала, более или менее похожего на приличную станцию, сел на желтые замасленные ступеньки, закрыл глаза и провалился в сон. Где-то снаружи звякнул вагон, прошелестели двери, его тело, как будто само, встало, переместилось с одного места на другое и снова пропало. Скафандр перестал пищать, и визор наполнили едва слышные завывания, шипение скорости – такие знакомые звуки, обычные, понятные, и даже приятные, добрые, несущие домой.

Липкая дрёма, наваливавшаяся на Икара не то по случаю его сильной усталости, не то по причине временного сбоя системы вентиляции скафандра, о чем то и дело поскуливал визор, погрузила его в мир, казавшийся одновременно и сном, и реальностью. Настолько незаметна была между этими мирами граница, и так явно переживал Икар все произошедшие с ним события, что, даже проснувшись от едкой трескотни ожившего инфополя, некоторое время не мог понять, где находится: в замкнутом, искаженном пространстве где-то на Хити, в ощущениях несвободы и интеллектуальной тюрьмы, или в вагоне магистрального транспорта, несущим его по рваным туннелям Энджи домой. Там, в огне и боли, или здесь – дома и в безопасности. Ему приснилось странное, будто он снова на Хити, но не в своей уютной норе с неровным полом, а будто в пузыре, из которого невозможно выбраться. Стены кругом, высокие дома, и местами видно между серыми стенами небо, но добраться до неба нельзя, невозможно, но не потому, что он слаб, а потому что запрещено. И вроде всё, как всегда, и вроде к небу и не хотелось вовсе, но когда его запретили, стало почему-то больно. И всё сознание словно пропиталось этой болью, и жалостью к себе, отчаянием утраченной свободы, словно лишили его тело рук и ног, он оглох и ослеп. Зачем тебе видеть небо, зачем знать о нём, если ты не можешь подняться к нему? Дотронуться до него. Неприятное чувство, но сон на этом не заканчивался, он становился страшнее, усиливая боль с каждым новым вдохом, поднимая её до самых страшных значений. Запретное небо вспыхнуло и жаром опустилось на кожу, обрушилось тонкими раскалёнными иглами, проникло в каждую клетку, глаза раздулись, голова раздулась, и телу захотелось лопнуть, взорваться, но перед этим – в последний миг жизни, в последний квант уходящего времени, глаза увидели, или скорее он почувствовал, как рушится всё, он умирает, горит, как жара поглощает его, он сгорает, и заодно с ним, сгорает целая планета.

Вздрогнув, Икар разлепил глаза. Вокруг метались обрывки сна, воображаемого события, которое случилось за секунду, но было растянуто на целый сон, и, казалось, долгим. Обрывки эти разлетались, перемешиваясь с реальностью, медленно в ней растворялись, поднимая из памяти то один образ, то другой, другие какие-то обрывки, что лежали у памяти на дне, или на поверхности. На мгновение перед глазами Икара возникла огромная фиолетова кнопка – звонок Ивана, который он так и не принял, который был как будто связан с его сном. Кнопка пульсировала, исчезая, рассасываясь на клочки, а за ней сложилась фраза, дребезжащая голосом, что озвучивал сообщения отца: «Вселенная умирает… когда умираешь ты».

Икар подтянулся в кресле и, открыв шлем, вдохнул прохладный обеззараженный воздух вагона. Индикатор на визоре сообщал об устойчивой связи с инфополем. Обратка со всеми своими ужасами осталась позади. Икар взглянул на время и едва не вскрикнул – сколько же он проторчал в этой чертовой бандитской конуре, одну или две, нет – три недели?! Ему захотелось вернуться, чтобы раздавить этого мерзкого Мухи, выдавить из него кишки, как из вонючего клопа. Двадцать восемь новых сообщений от отца, он наверняка уже решил, что сын его… снова бросил… его… и всех…

– Черт!

Не читая, что пришло от отца, Икар быстро написал ответ и, не проверяя, отправил:

«Со мной всё в порядке, небольшое недоразумение, уже лечу домой».

Ответа не последовало. Икар озадаченно просмотрел пару последних сообщений отца, «Где же ты?», «Почему не отвечаешь», «Времени совсем нет», «Неужели всё так и закончится?.. Очень жаль».

«У тебя всё в порядке?» – отправил Икар.

Нет ответа.

«Что сучилось, почему не отвечаешь?»

Тишина.

Икар взволнованно проверил все прочие сообщения. Кроме уже известных сообщений скафандра да рапортов управляющих команд – ничего. Всё как обычно.

Транспорт начал тормозить. Визор сообщил о скором приближении к Центральному доку, правилах поведения, пребывания и особых условиях, связанных с какой-то «катастрофой на Аури». Икар не сразу сообразил, не стал вчитываться, в чем там дело, а когда вспомнил, за окнами транспорта уже поднимались, словно сказочные, живущие в огромном пустом пространстве исполины конструкций Центрального дока. И снова Икар, как завороженный, стал их разглядывать, прислушиваясь к ним, словно сопереживая их появлению у себя перед глазами.

Но не всё в Центральном доке было таким, каким Икар увидел это впервые, в тот день, когда прибыл с Хити. Он вышел и осмотрелся, и по спине у него, от головы до самых ступней, пробежали мурашки. Центральный док был совершенно пуст. Движение, которое он принял за оживлённую возню пассажиров, совершала исключительно автоматика. На платформы прибывали, и с них отправлялись транспорты, всё, что должно было вращаться – вращалось, что должно было двигаться – двигалось, работали все огромные экраны, висевшие над ним, словно оторванные от стен потолки. Все они показывали одно и тоже. Икар присмотрелся, задержав на одном из них свой взгляд, и сердце его забилось еще сильней, оно едва не выпрыгнуло наружу. Через секунду, словно ватный звук от экрана просочился ему в уши, достучался до разума, и он узнал то, о чем никогда, ни за что, не хотел бы узнать ни один житель Системы.

Эта вспышка, еще одна, и другая за ней, зеленоватая, красноватая, синяя, белая, снова зеленая. Какая из них была прежде его родной, единственной и самой главной Хиутииу. В этой краснеющей, жестокой и беспощадной катастрофе? В этом ужасе, что сковал все его члены от хоботка до жгутиков? Но это удивительное зрелище, невероятное. Невозможное, словно из кошмарного сна. Оно пробуждает глубокий первобытный ужас, и не только его. Бесконечную бурю эмоций, часть из которых он еще ни разу не испытывал. Как было бы интересно узнать у Вылнаагуо правильные способы их выражения. Но учителя больше нет, он был там, на одной из тех искорок, что продолжали вспыхивать будто в пыли, поднявшейся вокруг Аури. Что же они наделали? И ведь он знал, что так будет. Знал, но не смог ничего сделать.

Все эти глупые условности – выражения, краски представления, эмоции… чего стоят они теперь и кому нужны, когда он, возможно, остался совершенно один. Последний из всех? Это странный ужас – не от того, что всё погибло, а от того, что всё просуществовало настолько бессмысленно, вся жизнь, вся история – даже эта катастрофа, само время оказалось бессмысленно.

Сантиаго словно потерял что-то, жизнь… но не он лишился жизни, а наоборот – жизнь лишилась его, будто он выпал за борт всеобщей гибели, и все погибли без него. А что, если он прав? Хотя сейчас это уже не важно, но всё же. Что если он прав – и эти силы принадлежат самой природе. Значит, ему выпала честь, и удача лично наблюдать за окончанием какой-то важной главы развития Вселенной. Сидя на горке внутри летящего прочь космического корабля, в тепле, в приятной сытости и уютном комфорте. И едва ли много эумпиотов могут сейчас похвалиться тем же. Да, ведь они такие – не любят покидать свои уютные норки. И он не любит и не стал бы. И не покинул бы никогда, если бы однажды не поддался уговорам Вылнаагуо посетить планетоид и «Точку», чтобы лучше понять необходимые для её описания эмоции. Хотя, наверное, и не стоило этого делать, и, возможно, ему удалось бы и так, без этого, убедить ярчайшее многоголосие… Хотя… это самообман, нельзя в одиночку сражаться с межъядерным взаимодействием, энергией притяжения массы или с любым другим законом природы. Но его всё равно отправили к «Точке». Он сам отправился. В наивной надежде успеть.

Но почему же так быстро, так быстро всё рухнуло, так быстро закончилось? Почему всё произошло в одно мгновение, словно решение многоголосия было для лоббистов лишь формальностью. И даже раньше, они словно знали заранее, знали наверняка, ведь свету требуется время, чтобы преодолеть расстояние от Аури до Хиутииу, но все увидели вспышку сразу. Сразу за тем, как было принято Совместное Решающее Заключение.

Неужели все, кто прибывал в Эстиэму проходили через это. Предавали вот так же свой собственный мир? И платили за своё предательство изгнанием? Лишением его. Но ведь они успевали каким-то образом подготовиться к похожей катастрофе? Как же? Значит ли это, что они были умнее, мудрее эумпиотов? Значит ли это, что сами эумпиоты закостенели в самовосхвалении собственной уникальности, величия и избранности? Как нелепо это выглядит сейчас, и как горько. Но нам было некуда бежать, мы были последними. В этом, наверное, и кроется причина. Самонадеянность и слепая вера в последний шанс. Глупая. Ах, до чего же глупая! Но благодаря ей он, Сантиаго Эус до сих пор жив. Был отправлен к Точке ярчайшим многоголосием, чтобы успеть… успеть что-то успеть… может просто успеть выжить? Остаться последним из последних? Зачем?

Что же надо сделать несчастному Сантиаго, наверное, последнему из эумпиотов Эстиэмы, что ему надо сделать теперь? Запустить «Точку»? Но кому теперь это нужно, и нужно ли было это хоть кому-то, останься всё по-прежнему? А сейчас? Теперь, когда не осталось ничего. Когда все закончилось.

Или нет?

Всё еще сопротивляется…

Какой великолепный потрясающий дым поднимается от Эстиэмы. Миллиарды, триллионы крохотных незаметных частиц, каждая из которых – космический аппарат, возможно, даже очень большой и вместительный, или средних размеров, как у него. Да, такое просто так не увидишь. Где же всё это было раньше? Откуда вдруг их стало так много? Наверное, как и его аппарат, большая часть частиц этой пыли стояла в ангарных норах. Как раз на такой случай. Но разве мог кто-то предвидеть такой случай? Кто-то разве мог, кроме этих злосчастных пожирателей, кто мог?

Стоило ли вообще что-то делать, идти против сил природы, задумавших открыть новую главу в жизни мира? Нет. Безумие, отчаянная глупость. Да. Конечно, стоило, ведь если это так, и пожиратели действительно представители физических законов, то чем в сравнении с ними хуже все прочие? Плотина – это такое же воплощение природных сил, как и вода, которую она сдерживает. Вселенная существует и всегда существовала в непрерывной борьбе множества сил, и каждый миг ее существования – это мгновенное равновесие сил, когда всякая сила равна противодействующей ей другой силе. Эумпиоты и все населявшие Эстиэму народы были той самой силой, обеспечивавшей мгновенный баланс всего огромного мира. Так стоило ли сопротивляться? Да, по-другому и быть не могло. И теперь, когда новое равновесие грозит одной из этих сил полным уничтожением, где-то наверняка уже поднимается другая, новая сила, призванная уравновесить случившуюся катастрофу. Это разумно, очень разумно, и понятно, но до чего страшно звучит. Почему всё разумное так страшно?

Скорее всего, он еще не знает, что это. Или знает. Это что-то или, может быть, даже кто-то. Не исключено, что это даже та самая «Точка», к которой он направляется. Чтобы… чтобы что? Сбалансировать одну вселенскую катастрофу другой, не менее разрушительной? Но какой от этого хоть кому-нибудь прок? В обоих случаях мир уже никогда не вернется в прежнее состояние. Хиутииу не возродится из бурлящей плазмы звёздных недр, никто не обретет потерянную жизнь. Вылнаагуо никогда не скажет, как правильно использовать хоботок для выражения гнева, и круг времени уже никогда не провернется перемещением молчаливых свидетелей истории.

Огромные города, миллиарды живых существ, сколько любви и страсти они вкладывали в своих близких, в себя, в свои дома? В свои семьи, в свои жизни, сколько всего они построили, сколько красивых, необычных, удивительных городов они воздвигли? А какие красивые, захватывающие воображение места сотворили сами силы природы? Зелёные леса, красные каньоны, фиолетовые моря, желтеющие в небе аукотали, волшебство разнообразных планет, рукотворные чудеса невероятных существ, странные, непознанные животные, поведению и жизни которых можно было изумляться бесконечно… ничего этого уже нет, и не будет уже никогда. Всё это уходит. Уже ушло. А вместо этого остаётся черный остывающий космос, мерцающие призраки звёзд и бесконечная пустота, смысл которой теперь еще более непонятен, чем прежде.

Мухи наврал. Аури, конечно, не взорвалась.

Иначе он был бы уже мёртв. Аури начала расти.

На огромном экране раз за разом крутился один и тот же ролик, Икар посмотрел его раз десять, сначала с недоверием, затем с интересом, а под конец с ужасом. Но самое страшное до него дошло не сразу, оно мелькало под изображением и походило на бегущую строку, состоящую из каких-то названий. Ролик начинался с изображения диска Аури и покрывавшей его сферы Дайсона. На самом деле это была не единая сфера, а две полусферы, расположенные над полюсами звезды таким образом, чтобы снимать с неё лишь то излучение, что уходит за пределы плоскости эклиптики, в которой вокруг Аури обращалась подавляющая часть Системы. Вид, как показалось Икару, был взят с телескопа и немного ускорен. На фоне Аури проносились ближайшие планеты, один раз сферу лизнул довольно мощный протуберанец, что-то вспыхивало и гасло, и как всегда – вокруг Аури кипела жизнь. Чтобы заметить это кипение, не нужно было и телескопа, много раз Икар видел это еще в детстве, когда жил на Энджи, и потом, во время долгих скитаний с братом до Хити. Однако затем со сферой на экране начало происходить невиданное: из черной она сделалась серой, затем красной и желтой. Затем, побелев, буквально растворилась в яркой Аури, утонула. Исчезла, словно её никогда не было. Сама звезда между тем начала бледнеть. Возможно, сработали фильтры на телескопе, снижавшие его чувствительность или какие-то другие параметры, но её прежний ярко-оранжевый цвет стал как будто темнее. Поверхность звезды словно загустевала, покрываясь странными белыми трещинами, вдоль которых молниями гуляли ослепительные вспышки. Трещины становились толще и темней, и тоже растворялись – их место занимали другие, пока вся поверхность расширялась во все стороны, расползаясь по экрану и поглощая мельтешившие вокруг нее звёздочки. Одну за другой. Некоторые из них вспыхивали за мгновение до смерти, некоторые, наоборот, чернели. В этом месте изображение в ролике менялось – теперь в центре его была планета. Какая именно Икар не знал – мало ли планет в Системе. Тысячи. На этой были видны очертания материков, зеркала океанов, белые спирали облачности, и густые полярные шапки. И вот всё это, в миг побелев, было сдуто с неё, и, превратившись в плотное серое облако вытягивалось в сторону от планеты наподобие кометного хвоста. Сама же планета, словно искрящийся шар, чернея и покрываясь кровавыми трещинами вращалась дальше. Под ней, на фоне черного космоса белело название – Счастливый Эльт. И слова эти спустились вниз, заняв место в бегущей под планетой строке. И тут до Икара дошло, что значит эта бегущая текстовая строка, что значат слова, которые она тащит в себе, что значат заглавные буквы после запятых.

Следом за Счастливым Эльтом похожая катастрофа была показана на примере двух других похожих планет: Туман и Сонтескоко. Их атмосферы и океаны испарялись, превращаясь в хвосты, а сами планеты становились черными безжизненными угольками. После этого на экране появлялось схематическое изображение системы, где показывалось изменение размера Аури относительно орбит ближайших планет, время, за которое это произошло, скорость с какой происходило, и строился прогноз, за какое, примерно, время поверхность Аури достигнет Энджи, если будет расширяться с той же скоростью, но с учетом всех физических особенностей подобного расширения. Предполагалось, что скорость его будет замедляться, а может быть, оно и вовсе прекратится. Впрочем, судя по опустевшему Главному доку, в это никто не поверил.

Икар принялся ловить глазами мелькавшие в бегущей строке названия, и когда увидел там то, с которым очень долго была связана его жизнь, где остался Иван, и вся прежняя жизнь, и большая часть воспоминаний о жизни, почти вся его память и огромная часть сердца, пусть не совсем его, не слишком человеческого, но всё равно – там остался бар «Злой Котэ», и серый Гронш со своими эшелонами, и Энсемьпятьтриноля, и мулаты с их глупыми выходками, и мподы, и Сантьяго, в залах которого он столько времени простоял в качестве чучела. Хити. Одна среди многих. Ноги его подкосились, в горле пересохло, и он опустился на холодный пол Главного дока, и лёг на спину, подняв глаза.

«Как странно, – подумалось ему, – Как странно всё в этом месте, на Хити космос был сверху, над головой, а здесь наоборот, космос внизу. Я лежу на спине, и подо мной вся Вселенная, я словно на вершине мироздания. Мой взгляд устремлён вверх, но тянет меня всё равно вниз».

Икар встал и подошел к ограждавшим выход в открытый космос перилам.

«Мир катится к черту», – подумал он, глядя на облако мерцавших разноцветными искрами космических кораблей, тянувшееся от Энджи словно рука.

«В космос… просто в космос», – послышались в голове слова небольшого рыжего человечка с обратки, и вдруг он вспомнил об отце.

Ответа от него так и не пришло, Икар взволнованно проверил визор, отправил еще одно. Слабая надежда, слабая. С ним, наверное, что-то случилось. Или… он опустил взгляд в космос, отец улетел со всеми. В любом случае, есть только один способ узнать, что случилось.

Мысль о том, что и ему следовало бы покинуть Энджи, казалась вполне здравой и правильной, но о том, как это сделать, он решил подумать потом, когда станет известно где отец или что с ним.

– Куда-то же они все смылись, – пробурчал себе под нос Икар, обводя взглядом пространство, – не дураки же, наверное, столько людей. Да считай все!

Единственное, что ему еще хотелось сделать в Главном доке – заменить скафандр. Возможно, взять второй для отца, хотя у него, наверняка, был свой. Или тот ему вообще не нужен. В лавке со скафандрами, оказавшейся открытой, как и большинство других, его встретил тот же мужичок, что и в первый раз.

«Так и есть, машина», – решил Икар.

– А вы что же не улетели? – бодренько спросил продавец.

Икар не нашелся что ответить, пожевал губы, посопел, вздохнул и задал встречный вопрос:

– А вы?

– А мне и так хорошо, – объявил продавец.

– Без людей? Без покупателей?

– Ну и что, сейчас улетели, потом прилетят. Перебесятся, вернутся.

– Вы что ли новости не смотрите?

– Смотрю, конечно, но не верю, – серьёзно ответил мужичок.

Икару показалось такое поведение машины странным, какой бы похожей на человека она не притворялась, правила её взаимодействия определялись законом достаточно строго. Так, например, ни один автоматический продавец не мог во время празднования Дня Последней Войны предлагать купить что-нибудь с символикой мподского военного флота. В другие дни – пожалуйста, в этот – нет. Сейчас же действия управляющего Главным доком разума должны были, по мнению Икара, способствовать тому, чтобы все люди как можно быстрее покинули Энджи, а значит эта машина-продавец вступала в явное противоречие с актуальной политикой поведения.

Прищурившись и слегка наклонив голову, Икар начал всматриваться в лицо продавца. Тот неожиданно и довольно язвительно хмыкнул.

– Ладно, ладно, чего уж там, да, я – человек.

Про то, что машины «косят» под человека Икар слышал. Бывали у них такие сбои, особенно у тех, что предназначались для изображения детей, их клинило, начинали воображать себя настоящими детьми, но вот про обратную ситуацию – чтобы человек выдавал себя за машину, такого он еще не встречал.

– Удивлён? – улыбнулся продавец.

Икар кивнул.

– А так проще. Быть машиной среди людей, – произнёс продавец, вздохнув, – намного проще, чем оставаться человеком.

– Проще всего вообще не жить, – парировал Икар.

Лицо продавца вдруг стало грустным, морщинистым и словно в миг постарело.

– Да, да, молодость – великая сила. Великая и глупая.

Икар хмуро посмотрел на табличку с кодом, светившуюся у продавца на груди, визор ухватился за код и мгновенно выдал довольно объемное описание: «Фёдор Мышкин, консультант-тэ полуавтоматического класса, сборка выполнена 458.2.23, базовый класс К-12-530, ветка С-45, ОКПО: 74628400007363535».

– Вы хотели скафандр?

– Хотел, – мрачно отозвался Икар, отправляя прочь этот бессмысленный текст.

– Какой?

– Самый крутой.

– Ага, – усмехнулся Мышкин. – Тоже решили туда…, – он кивнул головой куда-то в сторону, – вжи-ить?

– Возможно, – буркнул Икар, – сколько стоит?

– Стоит прилично, – ответил Мышкин, – но это настоящий шедевр.

– Угу, – просопел Икар, – еще один…

– Что, простите?

– Ничего.

«Бывает же такое, – размышлял Икар, усаживаясь в пустой вагон, – взяли и все смылись».

В прошлый раз он ехал с людьми, а сейчас… Как будто случайный микроб, каким-то чудом проникший во внутренности огромного стерильного механизма. Дорога предстояла длинная, Икар открыл сообщения отца, может быть, в одном из них он сообщает о своем решении покинуть Энджи. Зачем тогда он к нему едет?

Икар вскочил, чтобы выбежать из вагона, но двери уже закрылись и его едва не сбило с ног стремительное ускорение. Он снова сел, решив, что раз так, то дома необходимо побывать в любом случае. Даже если там никого нет. Сел и углубился в визор.

Всего от отца было двадцать восемь непрочитанных сообщений. Последние три он уже видел – пустые, ненужные вопросы. Пролистал чуть назад – огромные куски текста с большим количеством непонятных слов. Икар вздохнул, откинулся в кресле, вытянул ноги, и, отмотав к первому из непрочитанных, закрыл глаза. Уже знакомый ему спокойный баритон произнёс:

«Тебе, наверное, покажется мой рассказ немного сумбурным, но подожди, я постараюсь всё объяснить, в том числе и то, почему у нас мало времени. Мподы, поняв, что зажечь звезду не удастся, получили от пожирателей нечто под названием «Точка». И этот объект, по моим данным, служит чем-то вроде транспорта между различными слоями Вселенной, в частности между теми, что мы видим в информаторе Рюминэ, который, как было доказано, отражает истинное состояние настоящей Вселенной в данный момент времени. Однако пожиратели совсем не то, за что их принимают, уже сейчас, вот прямо сейчас они занимаются тем, что получают доступ к управлению Аури, к энергосъёмной конструкции, которую мы называем сферой Дайсона. Хотя это, конечно не сфера, а скорее две полусферы. Они делают это под предлогом помощи, прикрываясь желанием продлить её существование. Убедив мподов в том, что зажечь новую звезду невозможно, они предлагают им модифицировать Аури таким образом, чтобы она существовала еще несколько миллиардов лет. Мподам, по каким-то причинам, такой вариант не очень понравился, и они достаточно долго сопротивлялись, однако пожиратели предложили им «Точку», и сопротивление закончилось. Это прошло по всем компетентным стекам новостей – мподы выдали пожирателям доступ к Аури. Но это обман. Пожиратели не продлят жизнь Аури, им не нужна Система, не нужны мподы, им не нужно ничего в нашем мире, кроме самой этой последней оставшейся в нём звезды. Они собираются перетащить её время в один из слоев пространства внутри информатора Рюминэ. В результате чего в этом мире она погибнет, как погибло когда-то наше Солнце, превратившись перед этим в красный гигант и поглотив Землю и прочие планеты собственной системы. Та же участь ждёт и Аури с её Системой. Эти звёзды одного класса и похожей массы».

Икар выпил воды из прихваченной в магазине Главного дока бутылочки, и попытался осмыслить услышанное. Если раньше, до того, как с ним произошло то, что произошло, и до того, как он увидел то, что увидел, ему показалось бы сказанное отцом фантазией сдвинутого на новостях старика, то сейчас… Сейчас всё это подозрительно походило на правду. Тем более, что запись с предсказанием расширения Аури отец сделал за много циклов до того, как Икар увидел это расширение на экране опустевшего дока.

«Именно поэтому у нас мало времени. Но план мой достаточно сложен, и я бы вряд ли смог реализовать его один. То, что ты приехал, на мой взгляд не случайно, и поможет нам вернуть человечество в его старое доброе прошлое. И не просто вернуть, но и обеспечить будущим, отличным от того, в котором мы сейчас оказались. Всё дело, как ты, наверное, уже догадался в этой самой «Точке», за которую мподы продали своё единственное по-настоящему ценное сокровище. Я долго не мог найти ничего, что описывало бы это… это устройство, и сужу о том, что это, руководствуясь исключительно косвенными свидетельствами. Впрочем, других у меня нет, а эти представляются весьма надёжными».

Икар заметил в соседнем вагоне какое-то движение, привстал и разглядел человека, копошащегося в собственном скафандре, похожем на огромную тяжелую шубу, сделанную из черной шкуры какого-то невероятно мохнатого зверя.

«Точка – буду называть её устройством – это устройство, способное, говоря проще, управлять указателем активного пространства. Чтобы тебе было понятней, представь себе курсор, за которым появляется текст, когда ты наговариваешь или придумываешь его для отправки в виде сообщения. Представь теперь, что этот курсор непрерывно бежит вперёд, оставляя за собой точки. Точки словно рождаются из ничего и остаются позади него навсегда. Представь теперь, что все эти точки – это одна и та же точка, но в состоянии на момент своего возникновения. Тоже самое и наш мир: время – это курсор, который оставляет за собой Вселенные, застывшие на момент их возникновения. А мы – существа, которые живут вместе с этим курсором. И для нас существует только одна точка – последняя, та, в которой мы живём, это и есть активное пространство, то есть реальность, которая в настоящее время активна и актуальна. А курсор – указатель на него, то есть мы, которые живём в этой самой активной реальности. Так вот фокус в том, что этот указатель можно сместить. Но не назад, как ты мог бы подумать, что вышло бы всеобщим путешествием в прошлое, невозможность которого научно доказана, а в другой слой, где за похожим курсором формируются похожие точки, и где есть своё активное пространство. Мои исследования показали, что такие активные пространства существуют – открытый мной «призрачный спектр» исходит именно от них. И вот представь теперь, в одном из них нам удалось разглядеть Солнце, наше Солнце, и даже Землю. Которые, как ты знаешь, в этом мире уже давно погибли. Как погибли и все прочие небесные тела во Вселенной».

«Точка способна сместить указатель активного мира в другой слой. Представить это сложно, но у нас нет времени на исследования. Нет времени на уточнения, рассуждения и споры. Осталось последнее – надежда. Слепая вера в лучшее. Когда пожиратели получат Аури, когда мподы уничтожат собственную Систему, последнее пристанище уцелевших цивилизаций, печальная участь постигнет и Энджи. Хотя, возможно, сами люди успеют доконать её даже раньше, не дожидаясь всеобщего конца света».

Человек в шерстяном скафандре заметил Икара и, кряхтя, направился в его сторону. Перебрался в его вагон, растрепанный и неопрятный, как взбитая куча мусора. От него как будто даже исходило гнилое зеленоватое свечение или пар. Икар невольно скривился. Лицо человека покрывала черная клочковатая борода, не менее грязная и взъерошенная, чем он сам.

– Довод, – представился он, протягивая руку, – Последний.

– Вас так зовут, – кривясь, удивился Икар. Визор сообщил о повышении радиационного фона и опасности биологического заражения.

– Да, это имя я выбрал себе сам, друг.

– Отлично.

– Ты, как я вижу, тоже с головой, да?

– Что?

– Не сбежал со всеми, с этими кретинами, что повелись… уже который раз… снова и снова, верят в разный бред… мы все умрём, умрём… дебилы, блин. Войну затеяли старики, хотевшие чего-то такого, о чем мы даже не знали. Никогда не знали и теперь уже никогда не узнаем. А мы ничего не ждали и не боялись. И хотели совсем другого, мы просто жили и радовались тому, что у нас было. Ты и я, сечёшь?

Икар подумал, что, если с этим человеком не разговаривать, то он быстрее отлипнет. Но человек в мохнатом скафандре не отставал.

– Веришь, друг, сколько живу, столько и слышу. Энджи, сука, Аури, Система… вот всё это говно. С самого детства пугают. Добились своего, ну и ладно. Энджи скоро конец, веришь? Ага, вот сейчас, вот немного, совсем немного и Энджи развалится, Аури взорвётся, цэ-эр колрапси… копралкси… колпаксирует, и вот это всё. Да? Дебилы, эх хе хех.

Довод, как он себя сам назвал, ткнул Икара в плечо, и в визоре распустился целый букет всевозможных предупреждений.

Икар показательно нахмурил брови и грозно засопел.

– Но я рад, что не один, да-а-а, скоро все вернутся, насидятся там в своих вонючих гермокапсулах и приползут. Как миленькие… Мы здесь хоть и надолго, а всё равно временно, сечёшь? Сука, сколько помню, говорили, блин, что Энджи конец, а что… а? Где мы с тобой сейчас, друг? А? Пра-а-авильно, мы здесь, на Энджи, и ничего с нами, мать их, не случилось, все как всегда хорошо и стройно. Ага. Так думаю, это их, – он указал пальцем куда-то вверх, – подлый заговор… продались поганым таракашкам, этим чмодам! Ага, слышал, как я сказал, а? Не мподы, а чмоды, сечешь?.. а-ха-ха. Сам придумал. А-ха-ха.

Икар пересел подальше от человека, назвавшегося Последним Доводом. Тот замолчал. Взгляд его мгновенно стал злым, в глазах мелькнули искры. Прищурившись, он процедил сквозь сжатые зубы:

– Ах, мы какие нежные, ты только гляньте, напялили дорогущий скафандрик и думаем, что нам теперь все можно? Нет, суки чистенькие, кончилось ваше время! Нет больше вас, вашей власти. Что уставился, гнида. Вылупился, вот и вали отсюда, беги к своим вонючим тараканам! Всё, ха-ха, кончилась ваша Аури, нет ее, сечешь. И вас нет теперь тоже… А-ха-ха.

– Еще одно слово, – прошипел Икар, – и я выбью к черту все твои гнилые зубы, урод.

– Да? – заорал в ответ Последний Довод, – правда глазки жжет? Мало мы вас били, мало…

Икар встал. Довод продолжил орать что-то про войну, про мутантов, про конец света, про то, что и сам рад остаться один, чтобы его не трогали. При этом он осторожно и медленно, намного медленнее, чем того хотелось Икару, но тем не менее вполне целенаправленно перемещался в соседний вагон.

– А еще другом прикидывался, – бросил он напоследок, кривя рот.

Наконец, когда Последний Довод уселся и, злобно поглядывая на Икара через стекло как будто вновь помутневшими глазками, снова принялся, как ни в чем не бывало, копошиться в своих грязных сумках, Икар вернулся к сообщениям отца.

«В любом случае, мы не сдадимся без боя. Мне удалось выяснить, где находится Точка. Разумеется, это было не просто, однако добраться до неё будет еще сложнее, не говоря уже о том, чтобы ею завладеть. Одному мне точно не справиться, нам нужна команда, но в первую очередь, мне нужен дрон».

Икар зажмурился и тщательно потер лоб, словно втирая в голову то, что услышал. Странно, но вместо того, чтобы полностью поверить отцу, ему почему-то представился человек в грязном меховом скафандре, представилось, будто это он, Последний Довод, рассказывает ему, брызгая мерзкой слюной, про все эти информаторы Рюминэ, слои мироздания, курсоры-указатели и неведомое устройство, способное повернуть историю вспять. Хотя об этой «Точке», он, кажется, что-то слышал и сам, давным-давно, в какой-то прежней благополучной жизни. На Хити, которая поглощена раздувшейся звездой и сейчас, наверное, уже переваривается ею, как крохотное зернышко в огромном желудке. Сантьяго что-то говорил про «Точку», Икар уже не мог вспомнить что именно, но усики этого высокопоставленного мпода выражали крайнюю степень недовольства. Если бы не это, Икар бы, скорее всего, и не поверил отцу.

«Во время войны нашим космическим силам удалось разбить один из мподских боевых планетоидов. Да, тогда мы надеялись, что, разгромив его, одержим окончательную победу. К сожалению, подобных планетоидов у них оказалось несколько. А всех наших сил хватило только на один. Но мы нанесли ему такие серьёзные повреждения, что мподы решили не восстанавливать его в качестве боевой единицы, и перепрофилировали в огромную исследовательскую лабораторию. Что именно они там делали и какие эксперименты проводили мне не известно. Мподские планетоиды – это самые секретные и самые закрытые объекты в Системе. Даже фабрики цивилизации Лиосияо, производящие всевозможную дурь для молодёжи, и те законспирированы не настолько тщательно».

«Точка размещена там, и чтобы до нее добраться нам нужен дрон и команда головорезов. Сейчас я расскажу тебе, где всё это добыть. Дрон находится в Музее освоения космоса при большом планетарии. Мы ходили туда, помнишь? Еще до войны… когда Ола-ола… когда мама была жива. И дедушка твой тоже… Помнишь деда?»

«Почему не отвечаешь?»

«Икар?»

Икар облизал пересохшие губы. Мама, дед. Иван. Комок подступил к горлу. Закрыл глаза и провалился в воспоминания. В яркие детские деньки, отзывавшиеся теперь тоской и грустью, разъедавшей душу. Или что там находится в груди рядом с сердцем.

«Икар?»

«Да, да, конечно помню!» – отправил он сообщение, но, вспомнив, что отец не отвечает, и, может быть, не ответит уже никогда, чуть не заплакал.

Встал, прошелся по пустому вагону, увидел как Довод, кривя беззубое рыло, показывает ему неприличную фигуру из пальцев.

– Урод, – беззвучно произнес Икар.

– Сам урод, – словно эхом донеслось из соседнего вагона.

Несколько сообщений. Отец еще пытался до него достучаться, затем надолго замолчал.

«Я могу управлять этим дроном, он еще жив, я слышу его всякий раз, когда прохожу мимо».

«Икар?»

«Ладно, наверное, ты случайно оказался на обратке, другого объяснения твоего молчания у меня нет. Если так… Это очень плохо, тебе не стоило туда лезть, там нет инфополя да вдобавок… уже началось. Мподы проиграли. Или были обмануты. Не суть. Аури уже поглотила сферу Дайсона, наши дни сочтены. Лидиртэ приняло незаурядное решение. Хотя, вполне возможно, самое разумное из всех. Как минимум в практичности ему не откажешь. Как же я надеюсь, что оно не ошиблось. Хотя в противном случае, где же ты тогда, если не на обратке?»

«Ивана больше нет. Он был на Хити».

«Все кругом снова сошли с ума. Лидиртэ не то, что было раньше… не просчитало их реакцию, или не успело с пропагандой… К счастью, у меня есть оружие. Икар, ты последний, кто у меня остался. Пожалуйста, не пропадай. Больше никого».

«Я решил не убегать, да и как я могу, с такими древними аккумуляторами, они не держат заряд и пары часов, я прикован к источнику питания, не могу без него. А кто потащит в космос старика с таким обременительным довеском. Буду ждать тебя и своей участи. Если ты не вернешься, значит… всё бессмысленно».

«Икар, еще не все потеряно, мы можем успеть. Мподов больше нет, их планетоиды еще целы, они расположены на очень далёких орбитах, и тепловой фронт Аури дойдет до них в последнюю очередь. Так что головорезы, которые сбежали заодно со всеми, нам теперь не нужны. Планетоиды, скорее всего, обесточены и безоружны. Нам остаётся лишь проникнуть на тот, про который я тебе говорил, и найти на нем «Точку». Думаю, это не составит большого труда. Параметры орбиты у меня есть. Добудем дрон и мы там. Икар?»

«Икар, где ты?»

Транспорт влетел в огромную воронку, что так впечатлила Икара в первый раз. Но тогда он сидел в вагоне, наполненном людьми: мужчины, женщины, дети – все в разных скафандрах, в белых, синих, красных; одни сидели спокойно, другие, как и сам Икар, рассматривали пейзаж за окном. Он был тогда среди людей, и даже эта безжизненная воронка представлялась ему обитаемой, казалось, что пройдет немного времени и её заделают, починят, окультурят, не важно, что именно, но с ней наверняка произойдет что-то хорошее, потому что вокруг живут люди. Теперь же вокруг него никого не было (кроме одного полоумного в соседнем вагоне), люди исчезли, и вместе с ними у этого места исчезло и будущее. И в этот раз оно выглядело мёртвым, навевало тоску, горечь и одновременно с ними какие-то мягкие, сладковатые воспоминания о прошедших славных деньках… как будто заодно с людьми Энджи покинула и душа, добрая, злая, разрушительная, заботливая, всегда беспокойная, бессмертная человеческая душа.

Глубоко вздохнув, Икар развернул пакет, приобретенный в одном из вендоматов Главного дока. Еда оказалась вкусной. Но вода закончилась, он пожалел, что не взял больше. Пить хотелось все сильней. А еще на него обрушилась усталость. Все события, случившиеся с ним за последнее время, словно вновь поднялись откуда-то из глубины и собрались над ним в огромный тяжелый купол. Отец, бандиты, Мухи, мутанты, Аури, обратка, Энджи, снова отец, Последний Довод, Мышкин, вибрисы под носом, боль в спине, голод, жажда, Рюминэ, мподы со своими планетоидами, дрон в музее, цэ-эр, Лидиртэ… Икар закрыл глаза и ему вдруг почудилось, что купол Главного дока приближается, давит на него, а потом рассыпается на миллиарды осколков, словно вспышка, и тает, оставляя вместо себя черноту и единственную крохотную точку, едва различимую во всеобщей абсолютной темноте, и вот он присматривается, стараясь разглядеть, что там, что это, какой хотя бы у точки цвет. Но у нее нет цвета – это просто точка. Икар на миг теряет ее, а потом находит снова, когда та начинает расти, окрашиваясь в яркий фиолетовый цвет, приобретая форму кнопку и пульсируя. Икар думает секунду, а потом нажимает её, и кнопка расползается лицом брата, размытое фиолетовое пятно, которое, как он точно знает, и есть его брат Иван.

– Как же тут плохо, братишка, – произносит Иван. – Как же пусто.

– Где? – мысленно спрашивает Икар, но его голос как будто слышен только ему самому, очень тихо, бесшумно.

– Как же тут плохо, – продолжает Иван. – Без тебя. Без отца. Без всех.

– Где? – неслышно повторяет Икар.

– Не захотел со мной говорить? Побоялся. Понимаю.

– Ива-а-ан, – кричит Икар, но снова не слышит собственного голоса.

– Хорошо меня выручил. Все испортил. Надел зачем-то тот скафандр. И что теперь? Всех подвёл. Только о себе всегда думаешь. А как же я? Даже поговорить со мной не захотел. А отец? Его тоже бросишь? Снова убежишь? Спрячешься? Куда на этот раз? Куда?

– Ива-а-ан, Ванька, прости меня, прости, пожалуйста…

– А бежать некуда. Ты боишься смерти, боишься погибнуть, умереть… но ты уже умер.

– Нет, Иван, не-ет.

– Да, – резко, громко отвечает брат.

Икар проснулся. Скафандр просигналил о том, что скоро его остановка.

Серые коридоры, такие же безлюдные, как в прошлый раз, казались теперь пустыми, полыми внутри, легкими, искусственными и ненастоящими, словно бумажная декорация. Когда знаешь, что за стенами нет людей, они почему-то кажутся фальшивыми. Икар прошел мимо картины, рядом с которой его подловили бандиты. В коридоре вокруг ничего не изменилось, только некоторые двери были открыты. Икар заглянул в чей-то покинутый отсек. И не заметил там беспорядка, каких-либо признаков разрушительной спешки. Вещи занимали соответствующие их предназначению места. Стол, стулья, детские игрушки аккуратно сложены в ящик. Домик для кота, истерзанная им когтеточка, такая была когда-то и в его доме. Тарелки на столе. Возможно, люди собирались есть, но паника, странная размеренная паника, похожая на умственное заболевание, на болезнь, заставила их все бросить.

Дверь в отсек отца тоже была открыта. Сердце Икара заколотилось. Он отодвинул её в сторону и зашел. То, что осталось от отца лежало в стороне от нее. Часть туловища без ног, с одной рукой, лишившейся декоративной маскировки и похожей теперь на сложный металлический манипулятор. В руке зажат старый огнестрельный пистолет. Палец на спусковом крючке, вдавил его так, что тот, кажется, даже погнулся. Ноги Икара подкосились, он едва не упал.

Прислонился к стене и сполз по ней на пол.

– Как же так, – произнёс он, и слова эти растворились в глухой ватной тишине, и ответить ему, казалось, было некому. Энджи опустела окончательно.

Но экран визора оживился. Источником сообщения значился отец. Возможно, прямая связь, едва успел подумать Икар, вскакивая на ноги, поправляя визор и промаргиваясь.

«Лидиртэ воспроизвел парадокс Рихарда Гнуэсцена. Трансформация энергии в отрицательную массу. Это спасет Энджи. Подарит ей время, причем буквально. Время на Энджи теперь течет замедленно по отношению к Системе. Для нас Аури будет расширяться вечно. Гениально… просто гениально. Но люди все равно убежали. Понимают, но не верят. Не хотят. Боятся. Странные существа. Наверное, ты был на обратке, там всё наоборот, как и всегда – там время замедлилось меньше».

– Да… нет… причем здесь… – опомнился Икар, – все это… что случилось… с тобой?

«А, со мной? Какая-то шпана, им была нужна моя батарея. Представь, зачем-то им понадобилась моя старая дряхлая батарея. Забрали, конечно, хоть я и шлёпнул одного, кажется. Не уверен. Надеюсь, что нет. Из-за такой фигни… нельзя…».

– Они забрали твою батарею?

«Да, как видишь, выдрали с корнем, когда у меня кончились патроны».

Что еще за патроны, мелькнуло в голове Икара.

«Но у меня осталась запасная, не такая мощная, конечно. И зарядить ее уже не получится. Зарядку они утащили тоже. Не могу представить зачем. Может быть, ты знаешь?»

– Нет, – сухо сглотнул Икар.

«У нас мало времени, мне осталось 1:23:15.678».

– Черт.

«Да. Черт. Но мы успеем добраться до планетария».

– Что? Какого еще планетария?

«Ты прочитал мои сообщения?»

– Прочитал.

«В планетарии есть музей, и в нем хранится дрон. Я уже все просчитал. Теперь тебе будет даже проще. Настоящий дрон в прекрасном состоянии, только оружие не заряжено, но нам не потребуется. Тебе достаточно просто доставить меня к нему. Остальное я сделаю сам. Почти сам. Еще нужен приличный скафандр. Тот, что был на тебе в прошлый раз – какое-то дерьмо».

– У меня новый.

«Отлично, я просто не вижу, отключил все что можно, чтобы батарейку сберечь, посмотрю, когда спрягусь с дроном, у него своя батарея. Хорошая, почти вечная. Для войны всё делали хорошо».

– Черт.

«Хватит уже чертыхаться, сейчас я пришлю тебе инструкции, как отсоединить меня от этой… старая рухлядь, до чего же надоела».

Перед глазами Икара возник список процедур, необходимых для отключения отца от его механизированного тела. При этом особенное внимание уделялось необходимости обеспечения бесперебойным питанием компактной системы жизнеобеспечения его биологической составляющей. Мозга. Икар внимательно выполнил все процедуры, хоть руки и дрожали. Но каждый раз, когда он пытался хоть немного успокоиться, расслабиться, отец присылал ему таймер. Сколько у них осталось времени. Минуты таяли с ужасающей быстротой. Наконец, когда все было готово к отправлению, он понял, что у него кружится голова. Не то от усталости, не то от волнения. Он схватил со стола бутылочку с водой, выпил до дна, и стало легче. Это была та самая мутная вода, что отец предлагал ему при встрече. Дымчатая желтоватая жидкость. Но это помогло. Теперь им следовало успеть добраться до планетария, найти там музей освоения космического пространства, в нем найти дрон. Там Икара ждала новая партия инструкций.

Ему следовало найти дрон и подключить к нему то, что осталось от отца.

Серые коридоры Энджи на время как будто стали мягкими и неровными, пол ватным, словно жидким, двери, лифты, туннели, вагонетки… Икар плыл по Энджи, как во сне, вернувшись в прошлое, в детство, когда они с отцом вот так же ходили вместе в этот самый планетарий, и с ними была мама, дедушка, и братья. Как же их было много. И как всё это было… иначе. Каким интересным и загадочным воображался космос: планеты, луны, звёзды, галактики, и, конечно, Система. Она была видна в телескопы и без них, как сказал тогда дедушка, «невооруженным глазом», а Икар подумал, что это странно, как можно глаз вооружить, неужели в прицел видно лучше? Дедушка имел в виду телескоп, о грядущей войне никто не знал, и время было ярким, праздничным и добрым. Вспомнился белый вкус мороженного, ванильный запах. В музее отец посадил его на плечи, чтобы Икар мог увидеть полярные шапки на одном из огромных макетов какой-то планеты, но он больше смотрел на людей. С высоты отцовских плеч все выглядело меньше – мама улыбалась, и была похожа на зверька из мультика с пышным рыжим хвостом, а дедушка… дедушка почему-то плакал. Икар заметил, как моргают его глаза, и текут слёзы, а он их быстро стирает со щек, чтобы никто не заметил… Но Икар заметил. И сейчас, в планетарии, при виде желтоватых полярных шапок ему тоже сдавило горло, и слёзы едва не брызнули из глаз. Здесь всё было по-прежнему. Лишь свет был как будто холодный, пустой, и не было людей. И не было ни мамы, ни братьев, ни дедушки… никого.

«Открой зелёный ящик за креслом пилота, там будет модуль ученика, еще один шлем, мне давали такой, когда я учился, работает как стандартный, только нельзя управлять без разрешения. Надень его и садись в кресло».

– А мы сможем отсюда выбраться? Тут столько всего, всё же заставлено.

«Сможем, не волнуйся, надень шлем, подключи вместо штатного на скафандре. Да. Так это и работает. Отлично. Теперь садись в кресло. Всё уже хорошо. Мы успели. Ты отлично справился».

Икар сел в кресло, вокруг его тела завозились какие-то застежки, к рукам и ногам потянулись провода, трубочки, шнурки, и скафандр словно был готов к этому, открывал, принимал, подключал, словно знал, что от него требуется. Икар грустно улыбнулся. Он понял, почему так. Даже проиграв и потеряв почти всё, люди не изменились. Люди остались людьми – всё было готово к новой войне.

Икар закрыл глаза, устал невероятно, подключая отца к дрону. В его сообщениях, хоть и были они написаны, а не произнесены, уже слышалась радость, неуверенная и еще робкая, но уже набирающая силу, предвкушающая неизбежную победу. Хотя ситуация, как заметил отец, была «не самая штатная». Второй пилот, исполняющий роль наставника, обычно занимает специальное, отдельное место в особенной, учебно-тренировочной модификации дрона, с двумя полноценными креслами и усиленной системой жизнеобеспечения. Однако, на их машине второго места не было. Это смутило и озадачило Икара, но не отца, отец сказал, что все дроны внутри одинаковые, количество посадочных мест, в принципе, не имеет значения, и раз уж сам он занимает такой незначительный объём, всего-то голова в шлеме, его можно без труда разместить в «тревожном отсеке», вместо хранящегося там эвакуационного комплекта, предусмотренного на случай аварийной ситуации, которая, разумеется, им едва ли грозит, потому что он опытный пилот, и сейчас не война, и их никто не будет сбивать. Оружия нет, скупо заметил отец, и Икару показалось, что если бы тот сказал это вслух по-человечески, используя рот и губы, то непременно это было бы сделано с сожалением. Оружия нет, печально. Хотя зачем им оружие?

«Сейчас я подключу тебя к дрону. В самом начале это будет неприятно, тебе покажется, что голова взорвалась, глаза полопались, вены в клочья, сердце вон… со мной тоже так было… со всеми… когда первый раз. Это нормально и скоро пройдет. Сообщи мне, когда будешь готов. Тогда полетим.

– Ты уже совместился? – спросил Икар.

– Да, – ответил отец, – я уже оно.

Это был его прежний человеческий голос, без всяких искажений прозвучавший прямо в голове Икара. Именно такой, каким он запомнился и представлялся, когда Икар читал его сообщения, рамка, в которой вспоминались въевшиеся в память отцовские выражения, мудрости или простые обычные слова. По спине Икара прошел холодок. Словно он попал в прошлое, в детство, но вокруг нет людей, лишь мусор, нагромождение оставленного ими хлама, сиротливого мусора, обманутого в собственной значительности и важности. Странное, необычное чувство… грустное, приятное, недолгое.

– Готов, – вздохнув, произнес Икар.

И в следующую секунду ему показалось, что он взорвался. Провалился в яркую колючую бездну. И со всех сторон в него полетели обжигающие искры, и ослепительный свет, проникающий прямиком в голову и разрубающий мысли поперёк. Икар вскрикнул, больно. И если не знать, что сидишь в кабине дрона, в абсолютной безопасности, кажется, что затягивает в обжигающую черную дыру, и видишь, и чувствуешь всё, что происходит с каким-нибудь протоном, болтающимся на горизонте событий.

Затем свет стал тускнеть, враждебность ощущений спадать, и за растворяющейся белизной туманной боли стали открываться обширные, невиданные пространства новых неизведанных чувств. И лишним было их приглашать, они проникали сами, незаметно, спокойно, неотвратимо, словно уже были в нем, а сейчас только просыпались. И вот Икар почувствовал свой новый организм. Его необычную, непривычную природу, его невероятные возможности и желания. Последнее его удивило, как удивляет обычно новая, нечаянно открытая в себе потребность или неожиданный интерес. Космос, огромный черный пустой космос, вдруг начал привлекать, звать и манить, словно огромное прозрачное озеро зовёт к себе усталого, измученного зноем путника. И этот космос перестал быть чужим и смертельным, наоборот, к тихому удивлению Икара, он вдруг представился единственным местом, где только возможна его настоящая жизнь.

Глаза Икара словно заново открывались, но было их уже не два, а сотня. Это были датчики и сенсоры дрона. И их комплект был бы совершенным, если бы не странная пустота, ощущавшаяся как неутолённая потребность в доблести, как какой-то случайно отсутствующий орган, которым можно было бы нанести сокрушающий противника удар.

«Оружие… – подумалось Икару, – не хватает оружия».

Новые чувства продолжали просыпаться. Последним из них он разглядел воздушные контуры своего отца, словно тот выглядел так, каким был раньше, когда Икара еще не существовало, молодым, красивым, здоровым. В черном мундире военного флота Энджи, стройный, уверенный себе, прекрасный человек. Совсем не машина.

Таким, видимо, запомнил себя сам отец, потому что кроме этого образа, Икар начал «вспоминать» и основы управления дроном, или точнее, спрятанные в глубинах его нового тела инстинкты. И те говорили, что из места, где они сейчас находятся, надо немедленно сваливать. Музей планетария представился клеткой, слишком тесной, слишком холодной клеткой. А уже хотелось ощутить ослепительный жар звезды, согреться в ее радиоактивных лучах. Впитать энергию пространства и махнуть куда-нибудь очень далеко и как можно быстрей. В этом теперь и заключался новый смысл существования – бесконечный полет. Бесконечная жизнь. Бесконечный космос. Как у фотона, выпущенного в сторону самой далекой и чистой Вселенной. И другого смысла у жизни нет и как будто никогда не было.

Отец сказал, что управление будет недоступно, однако благодаря тому, что их сознания теперь частично пересекались, Икару казалось, что он летит сам. Просто летит, не замечая, каким образом ему удается делать это настолько умело.

Сшибая музейные экспонаты, разбрасывая их своими блистательными боками, и растворяя информационные стенды неторопливым дыханием гравитационных двигателей, оно, словно огромное неуклюжее существо, принялось осторожно выползать из норы. Огромные синие глобусы и желтые макеты пятнистых лун, чучела далёких планет, черные экраны и пыльные стеклянные ящички с блестящей астероидной кашей – сыпались на пол и бились, пока оно выползало из норы, пока оно, стараясь сдержать скрытую в нем невероятную силу, медленно направлялось к выходу, к замаскированному под прозрачный смотровой пол шлюзу. Осторожно, словно стряхивая пыль, очищаясь от неё и от прошлого, от всего наросшего на жизни мусора, оно выбиралось в среду своего бесконечного будущего. В космос.

– Сатар достаточно далеко, мы должны разогнаться. Используем для этого Энджи, – слова отца звучали внутри Икара, словно его собственные мысли. Отцовские мысли были строгие, четкие и однозначно понятные, в отличие от его по-настоящему собственных, рассыпавшихся внутри головы на осколки.

Когда оно выбралось наконец из тесного чрева музея в космос, нырнуло в него и немного погрузилось, Икар снова увидел Шарик со стороны. Как и прежде, он приветливо мерцал сотнями разноцветных искорок установленной на его поверхности аппаратуры: колонны анализаторов, ветвистые передатчики, строгие, сверкающие ослепительными белыми боками телескопы, огромные размашистые антенны, и детекторы частиц ДЧ-20992-ФИС, устаревшие и ненужные. Но чем дальше они удалялись от Энджи, вращаясь вокруг нее по спирали, мерцание и мигание этих искорок становилось все интенсивней, а вращение планетоида всё сильней, так что достаточно быстро над поверхностью Энджи как будто возникла очень тонкая, едва заметная полупрозрачная атмосфера. Они удалялись, и удалялись, Энджи уходила всё дальше, и вдруг, совершенно неожиданно, погаснув, превратилась в огромный черный шар, с неярким пятном кроваво красного отражения Аури на боку. От неё как будто оторвались еще одна искорка, невероятно быстро отлетела в сторону и замерла, исчезнув из поля зрения. Энджи уходила, становясь все меньше, и вдруг Икар стал замечать странные, мгновенные изменения – часть сферы словно исчезла, затем другая, еще, и еще, пока, моргнув зеленым свечением, не исчезла и сама Энджи. Мгновенно и сразу вся.

– Превратилась в черную дыру, – сообщил отец, – последствие парадокса, вызванного Лидиртэ. То, что мы сейчас видели, на самой Энджи пришлось бы ждать несколько сотен лет, или даже тысячу. Те, кто там остался, наверняка, прожили обычную долгую жизнь и умерли стариками, так и не увидев окончательной гибели Системы.

Икар поискал глазами-датчиками оторвавшуюся от Энджи искорку, слетевшую с неё в последний момент её жизни, не нашел, и ему почему-то вспомнились те два странных человека, которых он встретил в свой последний день там. Продавца Мышкина, притворявшегося машиной и психа со странным именем, одетого в шерстяной скафандр. Подобных им, наверное, было много. Если не считать мутантов с обратки, которые наверняка тоже не улетели.

«Как они там», – лениво подумалось Икару.

– Но таких, наверное, немного, – сообщил отец и развернулся в сторону Аури.

Зрелище, которое он, видимо, специально приберег для того, чтобы как следует впечатлить сына, раскручивая разгонную спираль вокруг Энджи в плоскости, перпендикулярной её вращению вокруг Аури. Теперь же, когда дрон оторвался от планетоида и вышел на околозвездную орбиту, перед ними открылась вся, сразу вся огромная Система. Но теперь это зрелище было подкреплено множеством более совершенных и тонких органов чувств дрона. Икар увидел непривычно красную Аури невозможного для такой дальней орбиты размера. В нормальном своем состоянии она бы выглядела небольшим ярким пятнышком, полоской света, крохотной оранжевой черточкой. Сейчас же он отчетливо видел диск. Но даже не это поразило его больше всего, а то, во что теперь превратилась окружавшая Аури Система. Не только люди решили бросить дом ради спасения своих жизней, но и все прочие обитатели Системы. Прежде в ней были тысячи планет, триллионы разумных существ различных форм и содержания. Теперь все они, все, кто успел, погрузились в свои космические корабли и бросились наутёк. Вокруг зловеще красной Аури возник гигантский, невероятный, астрономических размеров диск, похожий на пылевой диск какого-нибудь газового гиганта. Вот только в центре его была не планета, а раздувшаяся до смертельного состояния звезда, превосходившая своим нынешним размером миллиарды обычных солнц, и её диск светился, словно облако радиоактивного газа. Ровное сероватое свечение. Огромный, плотный диск газа, только вместо молекул – огромные транспортные корабли с сотнями, тысячами, десятками тысяч живых существ на борту. И этот диск словно лежал у ног красной, раздувшейся, разозлившейся звезды. Жалкая эфемерная жизнь, в ней блестели, сверкали, словно крохотные звезды, искорки еще живых планет, до которых красное чудовище не успело добраться. Еще живых, но уже умирающих, уже обреченных.

– Они разгоняются, как мы, – сухо произнёс отец. – Но едва ли успеют.

– А мы успеем?

– Мы легче и дальше от Аури, и мы – дрон. Одно из самых совершенных устройств во Вселенной. Мы успеем. Кстати, Икар, в некотором смысле ты теперь Икар-тэ. Тактический Экземпляр.

– Тактический…, – недоверчиво задумался Икар.

– Да, во флоте так называли, – сказал отец. – Немного неправильно, знаю, но верно по сути.

Икар не ответил, пока он разглядывал диск, они вышли в хвост другого, не менее удивительного облака – это были корабли с Энджи. Они растянулись тонким галактическим рукавом, закручивавшимся на разгонной орбите вокруг Аури.

Икартэ могло преодолевать расстояние значительно быстрее, чем любой из гражданских аппаратов, и очень скоро оно опередило это печальное шествие. Затем, разогнавшись еще сильней за счет ледяного гиганта на дальней орбите, и снова изменив траекторию, направилось в сторону черневшего на фоне звёзд пятна поглощающей туманности.

Оно летело еще долго, то и дело посматривая в сторону Аури, которая, как казалось, шла за ним по пятам, как будто не уменьшаясь, но даже наоборот, становясь еще больше и краснее, переливаясь гневными пятнами.

И весь полет Икар ловил себя на том, что ему нравится, безумно нравится этот полёт. Свобода, скорость, цель, само нахождение в космосе ощущалось так, словно он совершал некое важное и увлекательное дело, словно он был создан именно для этого и сейчас, находясь в родной стихии, исполнял заложенное в него при рождении предназначение.

Излучения ощущались как запах, гравитационные поля – теплом, скорость – энергией, свет – ветром. Собственное тело – часть великого метафизического замысла. Отец не зря говорил, что служба во флоте – самое крутое, что он испытывал в жизни. Так оно и было, и теперь стало понятно Икару.

Приближение к Сатару не походило на приближение к любому другому небесному телу. Планетоид не выдавал себя ничем, ни световым ветром, ни запахом электромагнитных полей, ни тяжестью, ни скрипом пространственно-временной материи. Тем не менее, он приближался, и это знание уже имелось у Икартэ. Оно досталось заодно с другими от отца, который все уже рассчитал. Сатар был рядом, пора тормозить, еще есть время, но Икар уже жалел, что полет заканчивается. Наконец, в черноте словно слепился из пустоты элемент причальной конструкции секретного планетоида.

– Представляешь, какая сложная это была мишень? – спросил отец.

Икар представил, при виде её в нём поднялась необъяснимая инстинктивная злость, пробудилась агрессия. Желание ударить, пробить дыру в этом объекте, разрушить его, разнести в металлическую стружку. Но желание это, словно пустой стакан, наполнить было нечем. Словно порох, которому не хватает огня. У них нет оружия. Но даже если бы и было, Икартэ его бы не применил.

Сатар выглядел брошенным и пустым. Посадочный док. Охраной и поддержкой планетоида занимались дроны, все они оказались обесточены. Хити погибла, и все зависимые сущности сломались, энергетические связи нарушились.

Покидать дрон, отключаться от него, терять с отцом связь не хотелось, но миссия уже проникла и пропитала его волю, и была очевидна. Отец постарался на славу. Обычные человеческие чувства теперь казались Икару неумелым детским рисунком в сравнении с наполненной интересными деталями картиной мастера.

– Где искать, куда идти? – спросил Икар.

– Не знаю, рассчитываю на тебя, – ответил отец, – верю, ты справишься, это наверняка здесь, это точно здесь. Найди, и сделай, что должен.

Икар не ответил.

Трубочки, провода, потянулись прочь от скафандра, щелкнули, звякнули фиксаторы, он словно оглох и ослеп, и вышел, шатаясь. Прикоснулся к дрону, провёл рукой по черной эмблеме космического флота, «Шум ветра»… это он, тот самый, это имя проявилось в памяти только сейчас, наверное потому, что никакого ветра он никогда не слышал, много раз видел на картинах, но никогда не слышал.

– Да, – произнёс Икар онемевшим языком. – Найду обязательно. Обещаю.

Визор сообщил параметры атмосферы за скафандром. Атмосферы не было.

«Скажи, а ты не прихватил с собой случайно мой пистолет?» – сообщение от отца, странный вопрос.

«Нет, – ответил Икар, – какой?.. мой пистолет… Нет, зачем?»

«Это был подарок отца, твоего деда. Жаль».

Икар ничего не ответил, осмотрелся, и направился к шлюзу. Ноги его коснулись неровного мподского покрытия. Космос здесь, как и на Энджи, был внизу. В отверстии рядом с дроном отца, словно черное непрозрачное пятно. И стены вокруг, снова чужие, но очень знакомые.

Икар зашел в шлюз. Дверь за ним закрылась. Отец спустился в космос и улетел прочь.

Сатар, или Саутааур, как этот космический объект был обозначен в тактическом каталоге скафандра, оказался похож на Энджи, только был значительно меньше. Ядром объекта служил реактор, заключенный в специальную оболочку, однако он не производил энергию, а наоборот – перерабатывал её, собранную снаружи, после чего выдавал в распределённые по станции съёмно-передаточные цепи, разносившие её по различным элементам объекта, как кровеносные сосуды разносят по телу кровь. Док, где отец высадил Икара, находился на наиболее удаленной от ядра оболочке, она служила щитом и выступала границей своеобразной биосферы. Хотя о биологической активности скафандру сообщить было нечего. То ли её не было вовсе, то ли датчики её просто не улавливали. Другим отличием от Энджи выступало то, что всё внутреннее пространство планетоида было организовано на мподский манер: узкие извилистые проходы, бесконечные и запутанные, как кишки, небольшие комнаты – пузыри с максимально неровным полом, двери похожие на диафрагмы, кочковатые ступени, половые ручки, секретные ямки, и всё это при едва заметной гравитации. Почти в невесомости. Невесомость – неприятное чувство, когда стоишь и падаешь одновременно – Икар ненавидел. Кроме этого, все двери, замки, освещение, экраны, и прочие атрибуты станции либо отсутствовали в принципе, либо были отключены.

Выйдя из шлюза, Икар оказался в достаточно большом пузыре, наполненном едва шевелящимися механизмами. Часть из них, предположительно, имела охранную функцию и была похожа на оружие. Впрочем, все выглядели так, будто им не хватало энергии. Икар сперва так и подумал, но затем решил, что энергии-то им наверняка хватает, потому что станция должна быть полностью автономной, а заторможенность машин является следствием потери их связи с Хити, где у мподов находится управляющий центр и хранилище их сложных законов, запутанных правил, противоречивых инструкций и прочей бюрократической ерунды, с которой непременно должны были соотноситься действия всех без исключения необитаемых механизмов станции. Да и всего планетоида вообще. Так что, если эта версия была верной, все машины Сатара теперь стучались в информационное пространство, которого более не существовало. Стучались, ждали, и не получали ответа. Икару на мгновение даже стало жаль все эти дроны похожие не то на пауков, не то на птиц, все эти лишенные своих хозяев машины, сиротливо тупившие на ровном месте, словно брошенные дети.

Удивительно, но пока Икар был сыт, затея отца с «Точкой» не казалась ему странной или невыполнимой. Даже напротив – там, на погибающей Энджи она выглядела весьма разумно. Но вот теперь, по мере того, как сухой паёк, случайно найденный им во время перелёта на дроне, бессовестно растворился в теле, в голове возникало всё больше неприятных, предательских мыслей и безответных вопросов. Например, как добраться до этой самой «Точки», где она находится, как её включить, да и вообще – хотя с этого стоило начать – что это, вообще, такое? Как выглядит?

Может быть, если он даже и найдёт эту самую «Точку», и с большой, вразумительной вероятностью определит, что это именно «Точка», а не «Кольцо» или «Ромб», управление ею окажется либо непонятным, либо слишком сложным, либо непосильным, либо будет защищено каким-нибудь экзотическим протоколом безопасности. Икару вспомнились замысловатые тесты, которым его подвергали на границе закрытой административной зоны на Хити. Впрочем, если отец точен в своих предположениях, это устройство принадлежит не мподам, а пожирателям. А у тех могут быть другие правила, не такие сложные.

«Потому что сложнее мподских просто невозможно придумать», – заключил Икар.

Ему захотелось всё бросить, послать к чертям, и вернуться к отцу в док. Вернуться, что бы он об этом ни подумал и ни сказал. К черту! Да, но что потом? Они рванут в этот рукав беглецов в открытый космос, то есть – не пойми куда? Вернуться, конечно, можно, но вернуться… чтобы что? Куда?

– Мать вашу, блин, – с отчаянием выдохнул Икар. – Ладно… попробуем… это я всегда успею.

Со спины его отлепился хвост, и, выбравшись через микро-шлюз на груди, начал разделяться на множество крохотных паучков. Визор перед глазами Икара принялся уточнять карту внутреннего пространства планетоида. Словно паутина вокруг него расползались извилистые, похожие на ветки, найденные паучками проходы. Икар мысленно наносил их на карту, согласно тому, что они чувствовали и передавали. Постепенно на карте выделилась основная ветка, по всей видимости, она опоясывала планетоид неровным, но вполне однозначным, замкнутым кольцом, связывая все существовавшие на нем пузыри комнат и другие полости оболочки в единую систему. Икар двинулся по этой магистральной норе, следуя за паучками, как за идущим перед ним световым фронтом, рассеивающим туман неопределённости.

Когда построение карты оказалось завершено, и паучки побывали как будто везде, Икару снова захотелось всё бросить и вернуться к отцу. Ничего похожего на загадочное устройство на планетоиде не нашлось, при этом сам Икар так устал и проголодался, что с трудом переставлял ноги. Паучки стали возвращаться и по мере возвращения дополнять и уточнять содержимое построенной ими карты. На ней появились места хранения, склады, холодильники, камеры Калаби-Яу, разнообразные лаборатории и многочисленные бытовые помещения, а также много непонятного – загадочные закрытые ёмкости, причем в таком количестве, что у Икара не хватило бы целой жизни обойти их все, покопаться в каждой, перебрать все эти завалы и проверить не является ли какая-нибудь из хранящихся там неведомых штуковин той самой «Точкой», которую он ищет. Тем более, что он даже не знает, как эта «Точка» выглядит, какой имеет размер, вес, и универсальный физический отпечаток, чтобы сопоставить его с базой объектов скафандра или визора.

По мере возвращения паучков, по мере заполнения карты чудовищным количеством всевозможных деталей, в Икаре росло отчаяние. В какой-то момент он даже задумался над тем, как было бы проще встретить стремительно приближающуюся смерть? Дождаться, когда она настигнет его сама, или пойти ей навстречу.

Но вот один из его паучков нанес на карту нечто, что выходило за рамки всего уже отрисованного на ней безумного многообразия – нечто совершенно неожиданное для этой безжизненной необитаемой глыбы. Одна из нор заканчивалась закрытой дверью, за которой, если верить примитивным чувствам паучка – находился воздух. Это располагалось с обратной стороны дока, и, если бы Икар начал искать в другом направлении, нашел бы эту дверь почти сразу.

От голода его уже начинало покачивать, и голова кружилась с каждым часом все сильней. Он проделал такой огромный сложный путь, а все это время, возможно, искомое было совсем рядом. Шел по ложному следу, и странное чувство, что так уже было, в какой-то другой реальности, как будто не с ним, вдруг посетило его. Он остановился перед сомкнутой диафрагмой, а это чувство словно говорило ему: не иди – там засада. Так уже было. Жирная линия самой сильной вероятности, дерево развития событий, он на главной ветке, от нее расходятся в стороны вероятности слабее, где же это было? Почему он это помнит? Помнит, как мелькали эти ветки, почему они мелькают и дергаются на карте сейчас? Странное, странное дело…

Икара всегда удивляло, как мподам удаётся обходиться без шлюзов. Как им удалось договориться с воздухом, с давлением, с физикой, так, что всё это им становилось послушно. Когда за ним закрылась дверь, на визор упало сообщение о возможности снять шлем и о том, что кислородная батарея перешла в режим зарядки. Это значило, что в помещении воздух. Он опустил шлем и сразу же почувствовал запах, от которого сжалось его сердце, словно заодно с ним в него проникло прошлое, и пробудились самые приятные воспоминания… так пахло на Хити. Воздух всегда чем-то пахнет. Этот содержал прошлое.

Ему вспомнилась пушистая, неотразимая, Энсемьпятьтриноля, и последний с ней вечер, но не тот, когда они поссорились, а тот, когда они вместе ждали такси, стоя у окна и провожая заходящую между домами Гронша Аури. На стенах краснел тёплый, словно душистый закатный свет, неровный пол был похож на сказочную долину, а в воздухе танцевали пылинки и было так легко и спокойно на сердце, так тихо и нежно. Вспомнилось утро, когда он валялся на кровати, ему ничего не было нужно и ничего не хотелось, некуда было торопиться, и было просто хорошо. Просто хорошо. У него было всё там, на Хити, в той красивой беззаботной жизни. Спокойствие, достаток, работа, увлечения, брат…

Икару стало обидно. Скрутило живот. Закружилась голова.

Это помещение, действительно, отличалось от всех прочих, и не только тем, что оказалось наполненным пригодным для дыхания воздухом, но и тем, что было темнее других. Икар слепил паучков в три довольно страшных организма и, распределив вокруг себя защитным порядком, направился к единственному источнику света. Это был небольшой экран, закрепленный на неровной стене. Рядом с ним, словно каменное изваяние блестел одетый в цветастый скафандр мпод. В голове Икара мгновенно завертелись заученные фразы на чужом языке, какие-то глупости наподобие «как вы себя чувствуете сегодня?» или «мой дрон припаркован у дока номер двенадцать, а где припаркован ваш дрон?», но через секунду они уступили место другим. «У этого мпода, если он, вообще жив, наверняка найдется какая-нибудь еда, – подумал Икар. – Не вся она, конечно, подходит человеку, но вдруг у него припасены какие-нибудь орешки, фрукты или флоппики? Этого было бы вполне достаточно».

Следом за этим Икар подумал, что это, вообще, чертовски странно, что ему встретился здесь живой мпод. Эта станция хоть и принадлежала их цивилизации, сами мподы отличались исключительным домоседством. Икар не знал ни одного случая, когда бы мподы встречались хоть кому-то хоть где-нибудь за пределами их родной Хити. Самих мподов это, кажется, ничуть не смущало, все что нужно у них было там, на Хити. Так что же делает этот одинокий мпод так далеко от дома?

Икар осторожно приблизился к существу, похожему на огромного муравья в цветастом скафандре.

– Человек, – прощелкал тот, поднимая жгутики и поворачиваясь к Икару, – ну надо же.

Икар с трудом, с треском и грохотом в уставшем сознании смог понять эту фразу.

– Приветствую вас, уважаемый, – старательно прощелкал Икар самое вежливое из всех знакомых ему мподских приветствий. К счастью, как и у людей, у мподов был всего один язык, национальные диалекты остались в прошлом.

Мпод развёл жгутики, его простые глаза выдвинулись, а сам он слегка присел на горку, которую занимал, находясь перед экраном.

Икар улыбнулся.

– Я голоден, не найдется ли у вас еда мне? – произнёс Икар.

Прозвучало не слишком вежливо, зато наверняка достаточно понятно. Да и после такого приветствия вполне простительно. Мпод дёрнул головой в сторону, Икар обрадовался и, включив дополнительные фонари, устремился по указанному направлению.

– Оружие не нужно, – произнес мпод, направляя своё острое лицо в сторону одного из паучков Икара. – Других людей здесь нет.

Икар собрал паучков в единое существо, спрятал его за одним из высоких холмов и произнёс:

– Есть, в доке меня ждет отец.

– Не ждёт, – произнес мпод. – Улетел. Он уже далеко.

Недоверчиво ухмыльнувшись, Икар направился к еде. Пока он искал, что поесть, пока добывал найденное из запечатанных мподских «походных хранителей», пока жевал, глотал и насыщался, мпод стоял у экрана с видом не то задумчивым, не то удивленным.

«Скорее всего, – размышлял Икар, потягивая воду из небольшой шаровидной ёмкости, – это какой-нибудь комендант или проверяющий. Иначе, что ему делать на совершенно автономном небесном теле, на таком безумном расстоянии от дома. Зачем еще он может здесь быть? Впрочем, если здесь действительно находится устройство под названием «Точка», тогда этот одинокий мпод в таком выпендрежном скафандре может оказаться какой-нибудь важной персоной, например, ученым или начальником секретного управления со сложными, никому не понятными задачами. В любом случае, – решил Икар, – это наверняка связано с «Точкой». И если так, то этот мпод располагает о ней информацией и, значит, может помочь, и значит он как раз то, что искал Икар. А если начнёт упираться – на него можно и надавить».

Он вспомнил испуганное лицо Мухи с обратки, когда перед глазами бандита нависал костяной штык его Хвоста.

«Можно и так, – подумал Икар, – хотя с мподами лучше осторожней, черт его знает, чем он там управляет из своего скафандра и что с таким интересом разглядывает в своём белом овальном экране».

– Благодарю, – произнес Икар, возвращаясь к мподу, тот приподнял и опустил средние ноги.

– Я ищу, – подошел Икар еще ближе, – устройство название Точка. Вы знает искать это где?

Глаза мпода посинели, а сам он словно вдавился в горку, на которой сидел. Икар инстинктивно отступил.

– Мне нужна Точка, – повторил Икар как можно медленнее, быстрая речь считалась у мподов признаком агрессии и хамства, – быстрее.

– Моё удивление бесконечно, – старательно произнес мпод. – Человек прибыл сюда с таким вопросом. Каким образом это получилось?

– Длинный рассказ, я плохо знать язык, извините, – с трудом проговорил Икар, и, вздохнув, добавил, – это не важность.

– Пожалуй, – согласился мпод, – вы, пожалуй, правы. Теперь это не важно. Однако, жаль, что вы не можете рассказать, мне кажется, это достаточно интересная история с массой увлекательных событий, и наполненная яркими эмоциями. Жаль, искренне жаль, упускать такой рассказ.

Икар пожал плечами. Он понял почти всё, и ему вспомнился тот скафандр, биопериметр из полиморфной коробки, и то, как он безрассудно решил его примерить. И все, что за тем завертелось, хотя к самой «Точке» это не имело никакого отношения, и рассказ о ней пришлось бы начать… он задумался… со встречи с отцом? С его рассказов? Или с того, во что превратился их мир – Энджи, с этого? С войны? С бегства от родной звезды, как там она называлась, он никак не мог вспомнить, перед глазами мерцала эмблема космических сил. Или, наоборот, с того, как он впервые услышал про Точку от Сантиаго, у которого работал, стоя молчаливым свидетелем истории в круге времени большого зала внимания и раздумий.

– Следуйте за мной, – произнёс мпод. Экран перед ним погас, а сам он ловко перебрался на соседнюю горку.

Икар неуклюже отправился следом, и то, что он там увидел, оказалось настолько неожиданным и невероятным, что человек едва смог удержать равновесие.

За очередной горкой, колонной возвышавшейся до самого потолка, ему открылось огромное море, но не лежавшее на поверхности, а словно стоявшее поперёк, прямо перед ним, так, словно Икар будто плыл или летел над ним. Голова закружилась, и он непроизвольно схватился за большое плечо стоявшего рядом мпода.

– Невероятно, – произнес он на своём языке, – что это? Это точка?

– Это всё, – произнёс мпод.

– Невероятно, – восхищенно повторил Икар.

Это было не просто стоявшее вертикально море, но сложная, насыщенная аллюзиями, намёками, образами, воздушными абстракциями и строгими конструкциями трёхмерная картина. Сложностью она напомнила Икару другую, что он видел однажды на Хити. Та картина называлась «Неба нет», и на ней был изображен Центральный реактор Энджи, полыхающее ядро, покрытое плотными слоями различных датчиков, энергосъемных элементов, усилителей, фильтров, фиксаторов, экранов и еще черт знает чего – тонны проводов, креплений, ферм, опор, направляющих, металла и смертоносных доз всех возможных излучений. «Неба нет» – потому что где бы ты ни находился на Энджи, над тобой всегда был реактор, всегда и везде. А под ногами – открытый космос, самая глубокая яма из всех.

Икара потрясло, насколько эти две картины отличались по содержанию, но при этом совпадали по сути – реактор был сердцем человечества, от него питалось совершенно всё, его энергией создавалась еда и управлялись государства, его энергия защищала людей, и с её помощью они воевали. Реактор Энджи был для человечества всем, и его расположение в центре их временного мироздания, сверху, над головами народов, заменяло небо. Заменяло им всё. Но вместо простого, пустого, открытого свободного пространства, каким изображали небо земные художники, небо Энджи было самой сложной частью станции.

– Точка, – довольно оттопыривая мандибулы произнёс мпод, – это моё впечатление от неё, буря моих переживаний с ней связанных и эмоции, которые она во мне пробуждает. Здесь и рождение, и гибель, и грусть, тоска по ушедшему миру, по жизни, по друзьям, которые сгорели на Хиутииу, и горечь потери дома, постижение бессмысленности времени и Вселенной, а также… здесь есть и радость, совсем немного радости от того, что я смог всё это изобразить, но это очень горькая радость, потому что я, видимо, последний в своём роде. Сантиаго Эус Кариока Деуагоаасто Лим, последний эумпиот во всей погибающей Вселенной. Как, наверное, и вы – последний человек.

– Он повернулся к Икару, взгляд его коснулся глаз, носа, губ и задел вибриссы, белевшие под носом Икара.

– Вы же человек, я не ошибся?

– Да, – растерянно сказал Икар, – я – человек.

– Значит, вы тоже не придумали, как спастись от… от… всего этого…

– Придумали, мы придумали, нашли спасение, – сказал Икар, вспоминая о том, что Лидиртэ погрузил Энджи во временную яму, и некоторые люди, скорее всего, прожили в ней множество беззаботных лет. Затем, подумав немного, добавил. – Правда, не всем понравилось такое спасение. Почти никому.

– Нашли решение? Надо же… тогда почему вы здесь?

– Люди странные существа, – вздохнул Икар.

– Согласен, – опустил жгутики Сантиаго. – Но всё же, почему?

– Потому… – Икар снова растерялся, – мы здесь потому, что мне нужна Точка, нужно её включить.

– Зачем?

– Чтобы спасти Вселенную.

– Вы думаете, что это сделает Точка? Вы уже знаете, что это, как она работает? – удивился Сантиаго.

Икар облизал губы:

– Да… нет… что это?

Простые глаза Сантиаго снова выдали его удивление.

– Значит, вы всё же не знаете, что такое Точка, не знаете, что она делает, не знаете, как она выглядит, но вы, тем не менее, прибыли сюда, чтобы её, как вы успели выразиться, «включить». Так? Я ничего не упустил?

Икар неожиданно почувствовал себя ребенком, изнемогающим под строгим взглядом учителя. Секунду назад он казался себе творцом ситуации, уверенным вершителем судьбы Вселенной, далеко не тем бессовестным раздолбаем, который зачем-то решил примерить не предназначавшийся ему скафандр. Подвёл брата и сам чуть не погиб. И вот, пройдя столько испытаний, он снова почувствовал себя глупым мальчишкой. Уверенность в себе словно растворилась в мерцавшем и переливающемся сложнейшими образами море, сотворённом каким-то ненормальным, но очень умным существом.

– Нет, – тихо произнес он на родном языке. И, кажется, мпод понял его и без перевода. Его глаза заблестели едва уловимой желтизной.

– Что такое Точка? – спросил Икар, собравшись с духом. – Я знаю, что это быть переносить наш мир в соседнюю Вселенную. Там горят старый звезды. Там еще горит Солнце.

– Солнце, – медленно повторил Сантиаго, словно пробуя это слово на вкус, – так называлась ваша звезда? А планета? Как называлась ваша планета?

Икар не ответил.

– Мне очень жаль, искренне жаль, – Сантиаго развел и выгнул жгутики, добавил немного зелени в глаза. Все, как учил Вылнаагуо. – Но всё это не так, Точка не перенесет нас в прошлое. Это ошибка. Точка… это ужасная лазейка в будущее, это…

Ничего из того, что затем было сказано Сантиаго, Икар не понял. Он не смог даже разобрать отдельных слов, но даже если бы на его месте был другой мпод, например, Вылнаагуо, то и он бы не понял совершенно ничего из объяснений Сантиаго. Попросил бы своего ученика выражаться проще. И Сантиаго, как будто вспомнив про него, замолчал, а затем, сделав небольшую паузу, медленно произнёс:

– Точка – это особенное место в пространстве, которое можно проткнуть. Точка закреплена в нём, крохотная, всего одна, и движется заодно с ним, сейчас уже очень далеко отсюда, но мы точно знаем, где она, и можем ею воспользоваться. И тогда вся Вселенная преобразится, или… как бы лучше сказать, лопнет, как надутый воздухом шарик. Вы понимаете моё выражение?

Икар кивнул.

– Видимо, понимаете, – снова развел жгутики Сантиаго. – Значит, знаете, что даже очень большой, самый большой шарик можно проткнуть одной маленькой иголкой. Это и есть «Точка» – особенное место пространства и иголка, чтобы его проткнуть. Сама Точка сейчас далеко отсюда, а иголка здесь. В этом зале созидания и жизни. С помощью Точки мы можем мгновенно изменить всю Вселенную. Однако, мы не знаем, как именно она изменится, во что преобразится, какой станет. Скорее всего, мы не сможем этого увидеть. Возможно, мы просто исчезнем.

– Исчезнем?

– Да… возможно, и наиболее вероятно, на замену этой Вселенной придет другая, новая и молодая. С новыми звездами, галактиками и прочим… они появятся в ней со временем. Но мы в это верим больше, чем следовало бы… потому что не знаем наверняка.

– А где иголка?

Сантиаго медленно, чтобы не напугать человека, приподнялся на передних ногах и осторожно, прижимая жгутики к самой голове, что означало уважение, осторожно и чуть снизу заглянул в глаза Икара. Икар никогда не видел лицо мпода так близко, оно всегда казалось ему достаточно необычным, слишком необычным, чтобы выглядеть страшно, но сейчас, глядя на него так, как смотрел бы на отца или на брата, на Энсемьпятьтриноля или на любого другого знакомого, оно почему-то не показалось ему чужим. Он словно видел его раньше, словно помнил его – специфику движений, формы глаз, последовательность и характер изменения их цвета, наклон головы и мягкость поведения жгутиков. Было в этом мподе что-то очень знакомое, как будто искорка прошлого, отблеск исчезнувшего мира, и его жизни в этом мире.

– И мы можем включить Точку?

– Да, – тихо произнес Сантиаго, – в любой момент. Я хотел это сделать несколько раз…

Икар вопросительно вскинул брови.

– Но не смог… найти для этого оснований.

Брови Икара поднялись еще выше.

– Мне кажется, часть вашего лица выражает удивление.

– Так и есть. Я удивляться.

– Сперва мне хотелось закончить картину. Моё прощание с миром. А затем я решил, что Точка так же бессмысленна, как и всё остальное. Никто не скажет мне спасибо за то, что я сделаю. Никто не оценит мои дела по достоинству. Потому что я умру задолго до того, как в новой Вселенной возникнет первая жизнь. Какой смысл мне так поступать? Это грустно. Бесконечно грустно. Если бы хоть кто-то… хотя бы один эумпиот.

– И что? – произнес Икар, – значит ли это, что само это действие бессмысленно?

– Да, – поднял голову Сантиаго.

– Нет, – улыбнулся Икар.

Жгутики вздрогнули. Икар сжал губы, чтобы попытаться объяснить почему «нет», но решил, что не сможет. Объяснять – вот что на самом деле бессмысленно. Сам он уверен, этого достаточно, а мпод всё равно ничего не поймёт. Он отвернулся от картины и спросил:

– Как включить?

– Рядом с экраном, небольшая кнопка, я вывел управление на неё, достаточно прикоснуться.

– И вы не смог это сделать?

– Нет, – тихо ответил Сантиаго.

– Потому что не знать, кто оценит и запомнит?

Сантиаго молча потоптался на месте, поднял одну конечность, другую, затем произнёс:

– И вы не сможете.

Хмыкнув, Икар направился к экрану. Ему показалось, что ничего нет проще, чем запустить, включить, инициировать эту «Точку», прикоснуться к этой дурацкой кнопке. Просто лечь на эту амбразуру, как это делали герои из учебников. Нажать – и всё. Но когда он, борясь с кривизной пола и немощной гравитацией, добрался, наконец до экрана, и увидел её, разглядел в тени слева от белого пустого мерцания, его словно ударило током. Кнопка была фиолетового цвета, и каким-то немыслимым, неуловимым образом походила на кнопку принятия вызова от Ивана, ответа на его звонок, последней возможности поговорить с братом, услышать его голос, сказать ему что-то и просто увидеть его. И в голове зашумело от боли. Словно огромный липкий ком тяжелого старого хлама свалился не него и придавил всей массой, и не шевелятся больше ни ноги, ни руки, ни глаза, ни мысли. И от этой болезненной тяжести ему показалось, что он погружается в густое, необычное, но болезненно знакомое состояние полусна, наполовину размытой, разбавленной реальности, где в ответ на сложность окружающего мира его разум твердит одну и ту же простую первобытную мысль. Даже не мысль, а какую-то первичную абстрактную идею, и в ней кроется всё описание его бытия, первозданное утверждение его задачи и смысла существования. И этот смысл настолько прост и очевиден, настолько полон и всеобъемлющ, что от самого факта его существования захватывает дух.

Икар рассмеялся. До чего же всё просто.

– Эта кнопка?

– Там всего одна.

– Всего одна, – тихо повторил Икар.

– Если вы нажмёте, мы умрём, и всё умрёт. Вы никого не спасёте, наоборот – убьёте всех, кто еще надеется на спасение и жизнь.

– Всё…, – произнёс Икар едва слышно, – уже давно умерло.

Хотел еще добавить про то, что погибающему за других совершенно безразлично, будут ли они жить дальше или умрут вместе с ним, потому что вся Вселенная умирает заодно с тобой. А также про гибель ради других, потому что обратное тоже верно – умрут все, умрёшь и ты.

И тут он вспомнил про отца, и слова мпода, что других людей на станции нет. Неужели это правда? Зачем ему врать? Отец его оставил, бросил. Сердце кольнуло. Одно дело, когда ты отворачиваешься от Родины, понимая, что она есть и, если надо, простит, поймет, не оставит одного, и совсем другое, когда Родина отворачивается от тебя, и ты остаешься не просто сам по себе, а совсем, совсем один, даже если и с кем-то, то все равно – один. Беспомощное, беззащитное облако в чужом безразличном пространстве.

Отец его бросил. Улетел. Ну да, он же так и хотел, много раз говорил, мечтал, к этому шло. И всё понятно, но почему так больно? Почему он не остался? Не поверил в него? А он когда-нибудь верил? А разве сам Икар давал ему повод в себя верить?

Может быть, инопланетянин прав? Что если Вселенная со всем своим пространством и измерениями – это всего лишь точка внутри огромного бессмысленного ничто. И в ней бессмысленно всё, даже сама эта Точка. Само время в этой Вселенной является пустым и не приводящим ни к чему, лишь к новой пустоте. К очередной Точке, за которой всё снова начнётся с пустоты, и снова дойдёт до пустоты, до того, что отец не поверит в сына…

Икар отшатнулся.

– Не можете, – отщелкал Сантиаго, – видите, не так просто. Болит всё внутри. И очень жаль. Жаль заканчивать так.

Икар бросил на него растерянный взгляд. Мысли сталкивались и копошились у него в голове, как черви и еще много чего он успел увидеть среди них, но всё это было пустое и ненужное, бесполезное, потому что смысл имела только одна идея, та самая, заложенная в нём где-то глубоко, на уровне фундаментальных жизнеобразующих абстракций.

Он вдруг как будто вспомнил её. Заложенное в самом начале, но забытое, стертое веками, сотнями тысяч поколений. Вспомнил, как прятался в вентиляционной трубе на Энджи, как едва не забыл, зачем существует. А ведь сейчас то же, только немного сложней, может быть, человек и есть тот самый разум, который должен пробудить к жизни своего хозяина, частью которого он сам и является, может быть, человек и создан специально для этого. Просто… забыл. Забыл о своём истинном предназначении. О хозяине, который ждёт спасения?

– Да ведь это самое простое, – неожиданно произнёс Икар.

Поднял руку, рукав скафандра блеснул белым отражением экрана, на губах застыла улыбка, потянул палец в толстой защитной перчатке и нажал на фиолетовую кнопку:

– Жизнь должна давать жизнь.

Кнопка исчезла.

И всё исчезло.

Оригинальная фразы принадлежит Г. Г. Маркесу и звучит так: «Жизнь – не те дни, что прошли, а те – что запомнились».

Перефразированная цитата из романа «Мастер и Маргарита», в оригинале у Булгакова звучит так: «Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!»