Смотрела я на Глеба Ивановича Панфилова – моего непосредственного начальника, как всегда, с «нежностью»: то закатывала глаза, сидя на кожаном диванчике в его кабинете, то закидывала ногу на ногу, чего женщине здесь делать не просто нежелательно, а даже нельзя. Но женщина я была не обычная, не среднестатистическая, а потому позволяла себе многое.

— У них там такая свистопляска, Анна Львовна… Закрыть надобно сей притон, но сначала неплохо бы проверить эту самую…

— Блаватскую, — подсказала я фамилию дамы, о которой речь шла вот уже минут пятнадцать.

— Вот-вот, именно! Пооткрывали свои богомерзкие салоны, людей туда, значит, приглашают приличных, деньжищи такие из них выманивают, обещая недостижимые свои услуги…

Глеб Иваныч очень любил странные словосочетания, и на этот раз мой «словарик» пополнился его «недостижимыми услугами».

— Ой, да чего там проверять? – Лука, сидящий рядом со мной на диване в еще более расслабленной позе, ковырял ногтем в зубах. — Заигралась баба и все. Ничего там сверхъестественного не происходит. Приходит к ней скорбящая вдова, просит с мужем «соединить», ну, вроде как по телеграфу. А Блаватская ей: «Извольте, связь обеспечу, но вы двадцать рубликов оплатите, а то кошек стало нечем кормить». А потом, как получает в руки ассигнации, наболтает, мол, и там, в горних кущах, супруг ее, вместо того чтобы в котле кипеть, сидит на облаке, ногами качает, да супругу свою вспоминает добрым словом, ждёт – не дождётся в общем, чтобы дальше вдвоем сибаритствовать.

— Анна Львовна, вы чего замерли? Не слушаете меня совсем! – голос Глеба Иваныча стал строже.

— Никак нет, Глеб Иваныч. Задумалась просто.

Тут надо прояснить ситуацию, и объяснить, что Лука – не сотрудник, не друг и не товарищ, и даже не мой любовник. Лука – мой личный подчиненный. Бесправный, хоть и наглый с виду. И еще – вид его доступен только мне, поскольку обычный человек подобных Луке не видит.

Лука – бес.

Вероятнее всего, вы подумаете, что бес — это такая тощая фигурка на копытцах, покрытая шерстью, с пятаком свиным во всю морду и обязательно хвостом. И здесь вы тоже будете не правы.

Некоторые бесы выглядят как люди, потому что большинство бесов – и есть люди. Ну, не живые, конечно, из костей и мышц, а уже умершие, не прошедшие душевной ревизии на том свете по причине отягощения этой самой души грехами.

Нет, не все люди становятся бесами. А почему, и кто из грешников обретает такую вот необычную форму и возвращается на землю, я планирую рассказать позже.

Сейчас же я сижу в кабинете ротмистра Панфилова, как его подчиненная, и выслушиваю очередное задание. Проверить нужно тот самый спиритический салон Блаватской. На мой взгляд, отправить туда стоило бы совсем другую стражницу – ту, которая слышит или видит духов. Только вот, две тысячи двадцать пятый после Рождества Христова, из которого я прибыла, и одна тысяча восемьсот восемьдесят четвертый, в котором оказалась, похожи начальниками как братья близнецы. Лучше не спорить!

Луку мой руководитель не видит, и мне иногда от этого очень грустно: хотелось бы поделиться с обществом этим представителем бесовского братства. Ну, во-первых, Лука – интересный, хоть и назойливый собеседник. Я ему никогда этого не озвучу, но, если бы не он, умерла бы здесь от тоски смертной на второй неделе. Лука – мастер томно смотреть на меня, шутить грязно, обижаться и пить водку. В последнем мы с ним сошлись грандиозно.

Нет, я не алкоголичка, хотя… чего уж тут? Серый Петербург, беспрестанный дождь, сырость, плесень, вонь – все, что меня окружает. Я и в прошлой своей жизни не отличалась позитивным настроем, а тут – и подавно.

А вот с алкоголем тесно я сдружилась именно здесь, в девятнадцатом веке. Странным образом он не действует на меня так, как действовал в родном две тысячи двадцать пятом году: первая пара рюмок расслабляет и рассредотачивает слишком уж собранные мысли, а последующие помогают поддаться некоему сплину – смеси грусти и смирения. В общем, нет, на столе я пьяная не танцую. Наблюдаю за людьми и веду пространные беседы с Лукой.

Новое дело нужно было принять, откланяться и приступать к выполнению оного. Но на улице лило, как из ведра, а моя прическа, к слову, выполненная искусным парикмахером для поднятия личного настроения, не была прикрыта шляпкой.

Если с корсетом я смирилась, и даже благодаря этому предмету гардероба рассмотрела в своей фигуре чрезмерно женственные черты, то шляпы моя голова отторгала: либо выглядела я в них как гриб с глазами, либо они попросту не держались на моей голове.

— Сутки вам, Анна Львовна. Ровно сутки на осмотр помещения, беседу с этой самой Блаватской и отчет мне, — ротмистр никогда не озвучивал очередность задач, но, вот таким образом, завуалированно, давал указания.

— Задача понятна, Глеб Иваныч. Разрешите…

— Разрешаю выполнять, — отрезал он и встал с рабочего места, поправляя мундир.

— Хочешь, я ему внушу чувство вины… или желание еще обсудить пару вопросов? – Лука скалился, прекрасно чувствуя мое настроение – выходить в дождь страшно не хотелось.

— Всего доброго, — я хотела сделать вид, что у меня к нему дело, но потом поняла, что желание воспользоваться способностями Луки вот-вот победит, и решила выйти из кабинета, щедро облицованного красным деревом и уставленного удивительно удобной мебелью.

Хотелось кофе, вытянуть ноги на диване, смотреть в окно, зацепившись взглядом за шпиль здания напротив, а не ехать по сырому городу в салон, где меня ждала максимум шарлатанка.

— Не смей мне больше мешать, обезьяна адова! А если начнешь применять свои эти штучки, наш с тобой уговор считай разорванным! – Шикнула я, как только мы покинули кабинет, и спускаясь по широкой лестнице, следила за своим «помощником», явно чему-то радующемуся.

— Ну, обезьяна из меня, допустим, никакая, поскольку…

— А я не спрашивала тебя ни о чем, так что, рот закрой, думать мешаешь, — настроение, и без того мерзостное, все больше портилось.

Да, чувство вины за такое отношение к Луке иногда возникало, но давило я его в зародыше, иначе, оглянуться не успеешь, а он уже на шее моей сидит. Хитрые твари – эти бесы!

В 1884 году в Петербурге самым модным развлечением скучающей знати были спиритические сеансы. Клевали на этот вид развлечения и средние слои. Но, если мужчины приходили в подобные места группами, то дамы предпочитали частные встречи. Уж очень хотели уточнить у умерших некоторые детали.

В доходном доме на Мойке и был устроен салон мадам Блаватской. О Лидии шептались, обсуждали ее умение говорить голосом из загробного мира, говорили, что она дальняя родственница «той самой Елены», но дар её куда темнее, осязаемей.

Лидия была женщиной монументальной. Грузная, с рыхлым лицом, покрытым толстым слоем белил, она передвигалась тяжело, опираясь на трость с набалдашником в виде черепа. Её необъятное тело всегда было затянуто в черный шелк, который трещал по швам, а запах тяжелых духов «Пачули» не мог перебить кисловатый дух пота и тлена, витавший в её комнатах.

Все эти вводные я узнала не от своего начальника, а от прислуги из доходного дома, где промышляла «Пифия». Потребовалось только облачиться в простенькую одежду, подкатить к молоденькой девушке, выходящей из нужного дома с черного входа с корзиной для белья.

— А тебе зачем про нее узнавать? Послал кто? — сощурилась, внимательно рассматривая меня светловолосая, симпатичная, но прыщавая особа, когда я в лоб спросила о Лидии.

— Дык, это… Робить к ней вроде как пришла, да боюсь немало. Разговоры ходят такие, что… — старательно имитировала я говор простушки, приехавшей в Петербург недавно.

— И правильно боишься, — девушка расслабилась, и даже глаза выпучила, чтобы выглядеть куда более убедительно. — Нечистое там дело, ох нечистое. Раньше-то Лидия Ивановна была женой стряпчего, а как муж заболел, то и началось: вонь из квартиры стояла такая, что жильцы жаловались купцу. Хозяину, значит, дома этого… оказалось потом, что муж ейный заживо гниёт. Худеет, сам на себя похожим быть перестал. А Лидия наоборот – раздобрела, да только как-то нехорошо, оплыла, как свеча, словно бы раздулась от водянки.

— Ну, болтает она, конечно, складно, да только от болезни могла Блаватская так вот пухнуть, или от… щей – такое тоже случается, коли пучит опосля. Тут ведь знаешь, как бывает, один раз… — Лука промолчать не мог, да и знал, что заткнуть я его при беседе с людьми не могла – не поймут, коли начну говорить в сторону пустого места.

Но я глянула на беса достаточно выразительно, чтобы тот заткнулся.

— Значит… думаешь, бесовское что-то там? Страшно, сил нет, а как без работы? — Голосом, срывающимся на плач, прогундосила я.

Девка выболтала все, что знала, а я, сделав вид, что перепугана до чертей, убежала не оглядываясь.

Дома переоделась, с особой тщательностью нанесла макияж, выбрала шляпку с черной сеточкой, которую часто видела на похоронах. Да, да, похороны, особенно похороны важных особ я старалась не пропускать. Ну, во-первых, нравились мне подобные мероприятия, а во-вторых, мой род деятельности подразумевал анализ странных происшествий в городе. По смертям многое можно узнать о запредельной жизни Петербурга.

«Запредельная жизнь»? А это обратная сторона бытия! Предел – это мир, в котором обитает все потустороннее, выпавшее, или изгнанное из ада. Да, и из ада могут изгнать, как бы это странно не звучало.

Вся эта нечисть из Предела постоянно стремится выбраться в наш мир. И открываются для нее двери в том случае, если человек слабеет: грехи, особенно грехи высшего порядка, разверзают в человеке некую кормушку – притягательная для бесов питательная среда из бывшей некогда бессмертной, души.

Пришла я к мадам Блаватской под видом обычной клиентки — молодой вдовы, ищущей утешения. Бес мой в этот день, надо сказать, был в скверном настроении: слова я ему не давала сказать с момента встречи с ротмистром Панфиловым.

— Здесь воняет дешевым театром, — проворчал Лука, дергая себя за ухо. — И жареной капустой. — Ему не нравилась теснота и обилие в прихожей квартиры икон, занавешенных черными тряпками.

Нас не встретили, но трескучий голос из большой комнаты с распахнутыми двустворчатыми дверьми и явно занавешенными окнами пригласил пройти.

Вонь, та самая вонь, не похожая ни на что другое, встретила меня, как только я перешагнула порог комнаты. Темные обои едва просматривались сквозь плотно развешенные на стене картины и фотографии, большой обеденный стол в центре комнаты был заставлен свечами и подносами с тлеющими на них травами.

И как бы запахи горящих трав не старались скрыть вонь, я ее чувствовала. Ту самую вонь...

Бес здесь был! Ротмистр не ошибся. Я пришла по адресу.

Описанная утром прислугой женщина предстала передо мной во всей своей отвратительности. В тот момент в моем сознании, кроме оплывшего телосложения отложилось одно – ее мутные, будто рыбьи, глаза. Когда я, спустя время вспоминала этот момент, видела только их.

Мадам Лидия, тяжело дыша, смотрела на меня. Я пыталась не смотреть на ее огромный горб на спине.

Она мотнула головой на стул, стоящий на другом конце стола. А когда я присела, вдруг завалилась назад и закатила свои белёсые глаза. Массивный подбородок затрясся, и она начала издавать гортанные звуки.

Домом это место назвать было трудно. Грязь, вонь, и ощущение, что вокруг тебя болотная жижа, и она все больше затягивает, заливается тяжелым запахом внутрь. И как женщины, даже ведомые своим горем, могли приходить сюда?

Борясь с отвращением, я внимательно посмотрела на медиума, булькающую горлом. Вонь шла прямо от нее.

А потом я заметила, что Лука обходит женщину со спины, рассматривая горб. Он стоял со сложенными на груди руками и завороженно смотрел на ее спину, словно там висела картина, детали которой хочется внимательно изучить.

— Ты видишь? — шепнула я, не разжимая губ.

— Вижу, — Лука перестал кривляться и запрыгнул на спинку стула. Этот товарищ мог балансировать хоть на острие шпаги, но если в первые дни нашего знакомства это меня забавляло, то сейчас уже только раздражало. — Жирный какой. Не меньше года он до размеров бобра отъедался! Обычный бес-паразит!

Я встала и обошла Лидию. Она замерла, и горб ее, будто почувствовав меня, вдруг задвигался.

На широкой, словно шкаф, спине Лидии Блаватской, в густой тени, которую отбрасывала её фигура, под шалью шевелилось нечто.

Шаль слетела с ее плеч и мне открылось то, что Блаватская явно пыталась скрыть от человеческих глаз. Существо напоминало гигантскую шишку, затянутую в хитиновый панцирь.

Оно вцепилось в спину Лидии в районе позвоночника чуть ниже лопаток. Платье в месте, где оно держалось было разорвано и сыро. В такт его движению двигались голова и руки женщины.

Эта тварь, словно кукловод, управляла медиумом! Когда Лидия «впадала в транс», тварь меняла ее голос.

Самое страшное было в том, что Лидия, возможно, считала себя настоящим медиумом. Она не знала, что её «дар» — это тяжелое, склизкое существо, которое годами сидит у неё на закорках, питаясь её жизненной силой и эмоциями её клиентов.

— Это «Шепот», — определил Лука со знанием дела. — Редкая, хоть и не особо опасная для нас с вами дрянь. Ему нужно большое тело, чтобы прятаться за ним, как за щитом. Он жрет её здоровье, а взамен дает ей эти дешевые фокусы. Он туп, как твои помощники, Анна…

— Мне напомнить, что разговоры у нас с тобой только по делу? — грубо напомнила я в момент, когда хозяйка начала не своим голосом вещать, что мой покойный муж просит пролить слезы по нему.

— Всплакните, Анна Львовна. Не пожалеете. Ну, хоть для наглядности, а? Увидите тогда, как этот уродец жрёт, — словно не слыша моего приказа, продолжил Лука.

— Я этого твоего Шептуна на похороны твои приглашу. Вот там и взгляну, как он от голода сдохнет, — ответила я, уже понимая, что сегодня мне, и правда, придется поработать.

— Не Шептуна, Анна Львовна, у нас, у бесов, такие имена, знаете ли, не в почете… Шепот!

Я сделала вид, что не услышала его комментария.

— Пойди, Лука, — приказала я, рассматривая отвратительное существо, — прикрой дверь, и сделай так, чтобы ни одна душа сюда не вошла, и уж тем более – не вышла! Придется посадить эту «даму» на диету.

Лука хохотнул, показал бесу неприличный жест, и в тот же момент я услышала, как захлопнулись двери за моей спиной. Что-то хрустнуло, и я свела брови.

— Канделябриком еще ручки укрепил. Теперь точно ни туда, как говорится, и не сюда, — голос Луки, с которым я наконец заговорила, стал в разы веселее. Дело предстояло грязное, но интересное.

Лидия замолчала. Горб на ее спине приподнял верхнюю свою часть, и я увидела его «голову». Нет, это не было головой, скорее, это было «началом» этой отвратительной личинки. Ни глаз, ни носа, только небольшое отверстие, которым он водил сейчас по спине Лидии.

— Что он делает? — не двигаясь, спросила я.

— Он так управляет ею, Анна Львовна. Там… под платьем… видите, он прицепился к ее телу, уже прирос, считай… А сейчас он понял, что ему грозит опасность.

— Мне кажется, это не моя работа. Нужно бы вызвать Туманову. По таким вот пиявкам у нас мастер именно она, — прошептала я, признавая, что, если я хоть что-то в них и понимаю, полной уверенности в положительном исходе дела не имею.

— Анна Львовна, да тут делов-то на пять минут! Считай, только иголочкой ткнете и все, благодарность от ротмистра у вас в кармашке! — Лука был убедителен, а я не хотела дергать сотрудницу по относительно простому делу. Раз уж я здесь…

— Я… я ни в чем не виновата, — вдруг, совершенно человеческий, высокий голос, срывающийся на визг, заполнил комнату.

— Не вы, Лидия. А тот, кто сидит у вас на спине, — спокойно ответила я, доставая из ридикюля длинную шляпную булавку с навершием из черненого серебра.

Бес - паразит, скукожившийся на спине своего носителя, зашипел, как шипит вода, попадая на раскаленную сковороду. Люди звуков этих не слышат, в отличие от меня. Но если на улице под окном сейчас пара прохожих остановилась, чтобы переждать проезжающий экипаж, внезапный приступ тошноты им обеспечен.

— Лука, фас! — скомандовала я. Юркий бес, только этого и ждавший, молнией метнулся через стол. Он прыгнул прямо на спину Лидии, но не коснулся её, а вцепился зубами в студенистую плоть паразита.

Уродец зашипел громче. Мадам Блаватская начала размахивать руками, как ветряная мельница, сбивая подсвечники и опрокидывая стулья.

— Убивают! — завопила она, пытаясь достать кого-то невидимого для нее на спине. Не теряя ни секунды, я шагнула к беснующейся медиуму. Нужно было попасть точно в «узел» — место, где паразит срастался с позвоночником жертвы.

— Держи его, Лука! — крикнула я.

Лука, рыча и плюясь черной слюной, натянул паразита на себя, открывая тонкую, пульсирующую фиолетовым светом шейку «Шепота».

В этот момент я и вонзила серебряную иглу в эту точку. Раздался звук лопнувшей струны. Лидию Блаватскую выгнуло, словно от удара тока.

Дрожащее тело паразита, потеряв связь с жертвой, начало сдуваться и чернеть, превращаясь в хлопья сажи. Лука брезгливо отпрыгнул в сторону, отряхиваясь.

— Тьфу, гадость! — проворчал он, вытирая рот и даже язык ладонью. — На вкус как прогорклое масло и вранье.

— Вранье имеет вкус? — говорить мне сейчас хотелось меньше всего, но знать ответ я была должна.

— О! Еще какой! Всё имеет вкус, дорогая моя Анна Львовна, — Лука уже сидел в кресле, с видом философа, рассуждающего об истинах высшего порядка.

Лидия в этот момент обмякла в своем кресле. Она тяжело дышала, но вдруг её глаза прояснились, взгляд стал осознанным, хоть и испуганным. Поведя плечами, она закрыла глаза и выдохнула.

Посидев так несколько секунд, посмотрела на меня с ужасом и... облегчением.

— Что... что это было? — прошептала она. — Мне вдруг стало так легко... Но так пусто.

Я спрятала булавку обратно в сумочку.

— Я просто убрала вашу «музу», мадам, — холодно улыбнулась я. — Боюсь, духи больше не будут с вами разговаривать. Зато спина перестанет болеть.

— Пошли отсюда, Ань, — зевнул Лука, распахивая двери. — Тут скучно. И жрать совсем нечего.

Лука любит пожрать, поговорить, и давать советы. А еще, он любит свободу. Но в нашем с ним случае, его свобода – понятие крайне размытое. Этот бес, и правда, больше нужен мне, чем я нужна ему. Но я ни за что в этом не признаюсь. Манипуляции – наше с ним любимое занятие, и мне приходится постоянно учитывать, что я этому делу училась у отца, а он, вероятно, в самом Аду.

Поэтому, когда, попав в специальную службу, я, наученная в монастыре кое-каким методам борьбы с этими самыми бесами, впервые вышла на охоту, меня ждали ошибки и разочарование. Ровно до того момента, когда я решила посетить место, о котором мне рассказывала моя бабушка Тамара Леонидовна.

Она в нашей семье, да и среди прочих, слыла несколько «не от мира сего», потому что корчила из себя дворянку. Нет, я поверила бы, что ее мама могла застать то время, и даже оказаться рафинированной особой с долей голубой крови в организме, но бабуля моя – дочь инженера и учительницы французского, родилась в Советском союзе!

В общем, жила бабушка с нами, и, если быть откровенным, скрашивала мою жизнь. Ее рассказы о дворянстве уносили меня в сказочные дворцы, где я вальсировала с широкоплечими военными на балах, носила шелковые платья с кружевом, ездила верхом на лошади, играла на фортепиано так, что все окружающие проникались и плакали.

Рассказывала она о старом поместье под Петербургом, где родилась ее матушка, а потом и она. В детстве я верила этому безоговорочно, но, когда побольше узнала историю и смогла вычесть ее возраст из текущего года, поняла, что она все это допридумала.

Возможно, в детстве, ее мать – дворянка, не понятно, как оставшаяся после революции в России, рассказывала ей эти истории, и маленькая Тамара привыкла считать эти истории своими? Считать эти истории полной выдумкой я не могла, поскольку в семье хранились фото Татьяны Иосифовны и Бориса Ильича – родителей моей бабушки.

Потрескавшиеся фото, которые тщательно прятались, и которые я впервые увидела лет, наверное, в восемнадцать. Это значило, что бабушка, конечно, со странностями, но не совсем «ку-ку».

Поместье я нашла не скоро. Экипаж, нанятый мной, проехал, вероятно, пару часов, прежде чем я оказалась перед трехэтажным, помпезным, с колоннами и огромным зеленым полем, особняком. Я примерно посчитала, и вышло, что, если бабуля не привирала, ее матушка сейчас должна быть в Москве, куда сразу после замужества уехала, продав дом. Родители ее рано умерли, и воспитывалась она под опекунством престарелой тетушки.

— Чем могу быть полезна? — женщина с доброжелательным лицом в одежде прислуги подошла к воротам.

— Я подруга Татьяны… — фамилия какого-то черта вылетела из головы, и я уже хотела плюнуть, извиниться и отправиться восвояси, отдать большую часть оставшейся на жизнь суммы извозчику и забыть эту историю навсегда. К слову, нам ни в коем случае нельзя было обращаться к нашему прошлому, и, давая присягу, я обещала не искать своих предков, не менять прошлого, чтобы не вызвать необратимых изменений.

— О! Подруга нашей Танюши, — глаза девушки моментально приобрели форму домика, и умиление и любовь пролились на меня такими теплыми лучами радости, что в сердце защемило.

— Да, вы ведь жили здесь при ней? Я уезжала, и вернувшись, узнала, что Татьяна вышла замуж, — грусть мне изображать не пришлось. Мысли о том, что я не верила бабушке, моментально заставили глаза увлажниться.

— О, да… А вы…

— Я Анна… Анна Лиходеева, вы меня не помните? — уверенно спросила я, и женщина сощурилась, словно вспоминая.

— Ох, память у меня не особо хорошая… Да чего это я вас держу у ворот, проходите. Хозяйки новой дома нет, но чаем я вас напою, дорогая, и даже пирогом со сливами угощу, проходите! — она суетилась, а я в этот момент не понимала, зачем мне нужно попасть в этот дом. Что-то тянуло, но в то же время пугало.

Если бы позже меня попросили описать дом внутри, я не смогла бы. Потому что, как только мы ступили на порог, ноги сами повели меня к лестнице. Смогла осознать, что стою в центре хозяйской спальни только тогда, когда та самая, приведшая меня в дом прислуга, со слезами на глазах не начала дергать меня за руку.

— Барыня, Анна… Как вас по батюшке-то? Ну чего это вы сюда-то сразу? Не надобно в хозяйскую-то спальню, мне же от Василисы Дмитриевны за это ой как достанется, — причитала женщина, а я смотрела на нее, чувствуя, что за спиной моей кто-то есть еще.

Резко обернувшись, я чуть не упала, когда увидела в кресле мужчину лет двадцати пяти – тридцати. Первое, что бросилось в глаза – его гримаса. Так мужчины смотрят, когда добиваются своего, и если бы можно было описать это выражение лица словами, то значило бы оно одно: «Я же говорил, что будет так»!

— Лучше молчи, душечка, а закричишь, эта дура тебя и вовсе выгонит. Чувствую, что кровь Лиходеевская, но точно не нынешняя. Ты кто? — бархатным баритоном с красивыми остановками проговорил мужчина.

Его глаза цвета янтаря, подсвеченного солнцем, не отрывались от моего лица. Он словно искал на нем какие-то знаки, или пытался узнать человека, которого где-то видел, но вспомнить не мог.

Чуть взъерошенные волосы цвета мокрого льна, острые скулы, брови, поднимающиеся в удивлении – настолько гармоничное лицо легко могло попасть на обложку журнала. А в сочетании с голосом, и в телевизор. Но здесь еще и речи не было о телевидении.

— Ты кто? – спросила я, морщась от вони, которая исходила от красавчика.

Одет он был странновато, но в этом была своя прелесть: мундир, явно с чужого плеча, распахнут на груди, белая сорочка под ним расстегнута на груди явно затем, чтобы золотистые завитки волос на груди были оценены вместе с рельефными мышцами и острыми ключицами.

— Вы с кем это говорите? — испуганно спросила женщина, стоящая теперь за моей спиной.

— Ответь ей, дорогая. Скажи, что говоришь сама с собой. Она меня не видит, как, в прочем, и остальные. Позволь мне пойти с тобой, иначе, придется вековать здесь, в комнате, хоть и с доброй, но такой неприятной с виду старухой, — его красиво очерченные губы скривились.

В голове моей скакали мысли, время словно замедлилось, и слова прислуги сейчас я слышала так, словно проигрывалась зажеванная в магнитофоне пленка.

— Воды… принеси мне воды. Плохо стало, — я нащупала ладонью край кровати и присела. Спина и правда, моментально стала сырой и в момент замерзла, по рукам поползли противные мурашки.

Когда служанка выбежала, я уже понимала, что имею честь разговаривать не с красивым мужчиной, коим на первый взгляд мог показаться этот экземпляр, а с бесом.

Да, мои первые дела касались именно этих отродий, но выглядели они иначе. Я видела похожих на животных, похожих на желе, и даже тех, которые выглядели как колебания воздуха над разогретым асфальтом, но таких вот, совершенно неотличимых от человека… да еще и настолько красивого… никогда.

— На кой черт мне тебя выпускать отсюда? — кое-какой профессионализм в этих потусторонних делах во мне только-только зачинался, а вот понимание, что правильно поставить себя нужно с первых минут, привито было с детства папочкой.

— Да потому что я родовой бес. Лиходеевский. И тебе пригожусь еще… возможно, — бес мальчишеским жестом растрепал свои волосы еще сильнее, а потом резко встал прямо передо мной.

На пол головы выше, манерные движения, походка человека, уверенного в себе человека. Человека! Но он не человек!

— Так себе причина, котик, — я встала с кровати и направилась к выходу. В голове была только одна мысль: «как вот такое идеальное создание можно отправить за Предел?».

— Ладно, ладно, стой, ну, стой, — тон его изменился моментально, видимо, у меня получилось показать свою полную незаинтересованность.

— У меня нет времени беседовать с тобой, бес. Больше того, я должна съездить за одним прибором… вернусь и отправлю тебя туда, где тебе и место…

— Стой… Значит… ты примкнула к этим? К стражницам? — глаза его стали ярче, в них будто начало переливаться желтое свечение. — Я знаю то, чего ты не знаешь, как тебя там…

— Анна Львовна, — без особого интереса к его предложению ответила я и сделала еще один шаг к выходу.

— Я знаю где спрятан самый важный для вашего рода артефакт, Анна. Без него ты сможешь управляться только с мелочью, с теми, которых может обычный жандарм скрутить. Единственный твой плюс – ты их видишь, — тараторил напуганный бес.

— Ладно, можешь идти со мной, но не дальше двухсот метров от этого дома. Прогулка тебе не помешает, но я должна знать где ты, - эти мелочи я уже знала, и знала, что потеряй его, спусти со цепи, и потом у меня прибавится работы. А он не прост, он не один из тех, кого я встречала уже. Мой куратор, и даже монахи в монастыре, обучающие меня, не знают ничего о бесах, имеющих силу, которую имеет этот экземпляр. В общем, он нужен мне был не меньше, чем я ему.

— Хорошо, но ты же вернешься за мной? — голос его начал снова обретать уверенность, и я вышла в коридор. По лестнице уже топали ноги, и поднималась, судя по топоту, не только служанка.

— Не факт, идем, поговорим на воздухе, а то в комнате твою вонь терпеть просто невыносимо.

— Я Лука, — добавил бес и сделал осторожный шаг через порог. Замер на пару секунд и тенью скользнул мимо меня.

О бесах я знала уже предостаточно, но в этом Луке было что-то… неизведанное, и одновременно что-то своё. Так бывает, когда ты встречаешь человека, и вы с первых слов понимаете друг друга, тянетесь друг к другу.

Даже когда вы интроверт до мозга костей, согласитесь, бывает, встречаются люди, моментально притягивающие как магнит. В моем случае, такими были моя бабушка и один единственный друг – Костя. Работал Костя барменом. Познакомились мы, естественно, в баре, куда я приходила пару раз в неделю после работы.

Заговорили мы с ним, наверное, только через полгода после первого моего шота текилы в его баре, да и говорили потом очень мало, но молчали мы настолько тепло, настолько дружески, что понимали потом каждый вздох.

Лука явно интровертом не был, да и хамства в бесе было не занимать, но, когда прислуга, так щедро распахнувшая изначально ворота особняка, наконец, закрыла их за мной, я ощутила чувство потери. Бес мог просто больше не показаться мне.

— Потеряла меня, сладкая? — сначала пахнуло смрадом, и только потом я услышала самодовольный голос.

— Ага, и как раз переживала: как буду дальше жить без самовлюбленного хама! — стараясь не выказывать своего облегчения, ответила я.

— Я здесь, — колебания воздуха за кованой решеткой ограды приобрели сначала очертания, а после в них материализовался бес. Сейчас мы находились с ним по разные стороны ограды. Или же мое разрешение действительно имело для него ограничения, или он умело играл сейчас со мной, чтобы получить побольше информации. Хотя, судя по тому, что он заявил о моей службе в специальном отделе, даже сидя в спальне пожилой леди он интересовался происходящим, владел не просто информацией, а какой надо информацией!

Почему-то я думала, что он предстанет в другой одежде, причесанный, но Лука выглядел точно так же, как я увидела его в комнате. Даже расстроилась, честно говоря. Этот малый напоминал фокусника, и его типаж, если я не ошиблась, как раз склонен к фееричным выходам.

— О чем хотел поговорить? Времени у меня, не сказать, чтобы много… — я даже зевнуть смогла, чтобы показать, что он мне совершенно не интересен.

— Вот только давай без этого дешевого театра, Анна Львовна… Вы тем самым только даете мне в руки больше козырей! Не заставляйте в вас разочаровываться, дорогая. Я же увидел ваши глаза в первую секунду, когда вы меня заметили. Не встречали вы бесов, подобных мне, и знаете о таких очень мало. Или вовсе ничего не знаете. Хитрее надо быть, хитре-ее, — протянул он.

Извозчик, к радости моей, все еще ожидающий меня, начал посматривать в нашу сторону. Я отошла от изгороди и со скучающим видом начала рассматривать фасад дома. Мало ли мне зачем это нужно… И говорить следовало тише.

— Значит, прозорливый?

— Умный, хитрый, внимательный и изобретательный! — добавил Лука.

— А от меня что нужно такому самодостаточному господину? Поговорить? Так мне за это не платят. Тебя же, понимаю, кроме меня никто не слышит, а для такого самовлюбленного балабола это смерти подобно, правильно? Давай короче, а то у меня все деньги на извозчика уйдут.

— Я тебе нужен, Анна Львовна…

— Да, да, как собаке пятая нога. Я вот думаю, надо помощницу привлечь, чтобы вернуть тебя за Предел. И всего делов. Там наговоришься от души, там ваших много, — я даже сделала вид, что приняла решение идти к экипажу.

— Я родовой бес, Анна Львовна, я Лиходеевский. Меня кроме вас ни один охотник на демонов не увидит, ни одна ведьма не услышит. Я ж бес выше среднего уровня, если простыми словами. Хоть не разобрался еще кто ты такая, но кровь чую. Думал, мне ждать придется, когда у Татьяны кто-то родится, вырастет. Она сама-то лишена дара. Он ведь то через род, то через пару родов выскакивает, дар-то.

— И?

— В общем, от вас мне нужна свобода. Опротивело тут сидеть. Хозяйка новая такую гадость ест, что не приведи… в общем, не приведи. А я бы сейчас бражки выпил, цыпленка на углях приготовленного откушал. Да и скука тут смертная, понимаешь? — глаза беса, до этого смотревшие на меня даже с некоторым уничижительным прищуром, наконец, округлились и выражали полное отчаяние.

— Значит, я должна беса выпустить на свободу, так? И жить себе дальше? Нет уж, дорогой, так дело не пойдет…

— Не выпустить, — Лука взялся за кованую ограду и прижался лицом к железным прутьям. Теперь он походил на арестанта, на самого настоящего арестанта, сидящего за решеткой. — Ты меня с собой забери. Ты же можешь мне дать как права, так и обязанности, Аннушка… Ну… — теперь я прекрасно видела, что бес пытается не проговориться, не дать мне весь объем знаний, чтобы не стать моим рабом. И отвернувшись от него, пошла к экипажу.

— Вспомнишь, напишешь в письме, — тихо сказала я, не оборачиваясь и махнула рукой.

— Стой, ну стой, хватит измываться. В общем, ты можешь приказать мне возвращаться по твоей просьбе, можешь приказать быть от тебя в ста метрах, да хоть в ста верстах, можешь призвать в любой момент…. Стой, а.

— Та-ак, — я остановилась, и развернувшись сделала шаг назад к ограде. — Я сейчас кое-что скажу, а ты либо соглашаешься, либо будешь тут сидеть остаток жизни, как мастиф. Чтобы скучно не было, лаять научишься.

— Говори, — выдохнул бес и в его глазах опять зажегся огонек надежды.

— Сейчас прикажу быть возле меня, а дома другие приказы испробуем. Но ты будешь говорить только в том случае, если я попрошу. Договорились?

— Да, клянусь! – моментально ответил бес и сглотнул слюну.

— И больше никаких вот этих: «сладенькая», «Аннушка». Понял? Я Анна Львовна!

— Да, Анна Львовна. Принял к сведению, и от меня вы больше ничего подобного не услышите. Никогда!

— Беру тебя с собой, и от меня ни на шаг, но молчком. Усвоил?

— Есть, ни на шаг, Анна Львовна, — довольная рожа беса словно растворилось в воздухе и материализовалась уже рядом с экипажем. Естественно, с телом.

Лошадь фыркнула, но, поведя ушами, как будто успокоилась.

— Набережная Крюкова канала, дом одиннадцать, — озвучила я адрес своей квартиры, выделенной Победоносцевым, и уселась в экипаж. Бес сел напротив и принялся кусать губу. Потом размял запястья, словно до этого на них были цепи, и заозирался, будто и леса, в который мы въехали, не видел больше сотни лет.

Квартира моя числилась за мной с первого дня после присяги. Платила за нее не я, но обставить минимально необходимым пришлось, поскольку представления у меня и у ротмистра о «самом насущном» явно отличались.

В квартире изначально имелась грубо сколоченная кровать с матрасом, набитым чем-то жестким, платяной шкаф с оторванной, и висящей на одной петле дверцей, стол и табурет. Кухня была оборудована лишь очагом. Один из ее углов был завален углем. Отхожее место было общим с пятью квартирами соседей, а ванны не было вовсе.

Одежду мне, как и остальным женщинам, выдали в большом сундуке, и надо отдать должное, не пожалели денег ни на нижнее белье, ни на обувь. Все было новое, модное, хоть и однообразное. Нет, особой модницей я никогда не была, да и придавала настолько малое значения одежде, что часто принимали за молодого человека. Особенно, если на голову накинуть капюшон худи.

— Ко-ошки – матрёшки, это что за дыра-то, Анна Львовна? — протянул Лука, как только вошел в мое жилище.

— Квартира моя. Все самое необходимое в ней есть… — начала-было уже оправдываться я, но резко себя остановила. — Может тебя обратно в особняк вернуть? Там, в спаленке-то, с пожилой дамой явно было поприятнее, правда? Она поди и переодевалась при тебе? Поедем?

— Ну, чего сразу в крайности-то? Я ж как лучше хочу…

— А обещание исполнить не хочешь? Договорились ведь – ни слова без дела. Спрошу – ответишь. Мнение твое меня сейчас менее всего интересует. Усёк? — как ни странно, но меня он не так уж и донимал. Только, вот следовало держать эту скотинку в рамках, иначе, себе дороже.

Спала я первые пару ночей просто приказав бесу быть в сотне метров от меня, чтобы по городу не блуждал. За доходным домом, в котором и находилась моя квартирка, были конюшни, а перед домом канал. Ни одного злачного заведения, ни одной девицы легкого поведения, поскольку денег в нашем районе не имелось ни у кого.

В первую ночь мой подопечный с берега канала хайлал песни. Когда утром я запретила это делать, сказал, что уговора не нарушил, ибо пел исключительно сам для себя. Во вторую ночь читал стихи собственного сочинения о муках его гнетущейся души. Надоел страшно, да и жаль стало его как кота шелудивого, выставленного за порог за провинности. В общем, разговора было не избежать.

— А ты на работу отчего не ходишь, Анна Льввовна? – спросил Лука, как только я дала ему слово. Завтракала я кашей, приготовленной на очаге в единственной кастрюльке, что имелась из посуды, не считая кружки, ложки и пары мисок.

Смотрел он на миску с кашей тай, будто в ней лежал не вареный овес, а тараканы.

— А ты что, в тунеядстве меня обвиняешь? — я ела кашу, которая без сливочного масла оказалась не совсем уж и съедобной.

— Так… просто… интересуюсь, на что жить собираетесь?

— А тебя это касаться не должно, — последнюю ложку я съела уже давясь, и исключительно для того, чтобы подольше не захотеть есть. Денег, выделенных службой, оставалось критически мало, потому что я купила матрас, набитый шерстью и набор простыней, из которых сшила набор постельного белья с пододеяльником.

— Если вы разрешите, я могу предложить вам, Анна Львовна способ… заработать… ну, достаточно, чтобы питаться в ресторане, и беса своего голодом не держать. Страсть как жрать охота!

На тот момент я вовсе не планировала ничего в своей новой жизни, но понимание, что привязываюсь к этой ироничной твари несколько пугало.

Пара мы с ним, конечно, странная: один — практичный и, возможно, слишком аскетичный борец со злом, другой — гедонист в теле беса, который искренне не понимает, почему спасение мира должно пахнуть сыростью и дешевым мылом.

Петербург встретил август так, будто хотел утопить его в Мойке. Небо цвета нестиранных подштанников нависло над крышами, а из щелей в окнах тянуло такой сыростью, что, казалось, в углах вот-вот заведутся если не русалки, то как минимум плесень с зачатками разума.

После завтрака, кривясь от ужасной погоды, я встретилась со своим начальником, который всегда присылал мальчишку, если я была нужна для очередного дела. Если бы не Лука, мне светило весь день наводить справки о некоем Николае Петровиче – перспективном чиновнике из Министерства путей сообщения.

В течение полугода у него проблема с ногой: врачи ставят нервную болезнь, но, с другой стороны, болезный стал уж больно удачлив.

Я стояла перед треснувшим зеркалом, пытаясь застегнуть воротник своего приличного рабочего платья — шерстяного, цвета «петербургской тоски». Ткань кололась, а пуговицы, казалось, сопротивлялись самому факту своего существования. Навестить чиновника вечером у него дома не казалось мне хорошей идеей, но Глеб Иваныч уже договорился с супругой Николая Ивановича о приеме. Я должна была представиться учительницей рисования, поскольку пятилетняя дочь их имела особую тягу к калякам – малякам, а молодые родители верили в ее гений.

— Если ты, Анна Львовна, сейчас скажешь, что это подчеркивает твою индивидуальность, я подам в отставку, — раздался дребезжащий голос.

— Ты же обещал не подглядывать, когда я переодеваюсь, — рука было дернулась чтобы замахнуться и швырнуть в беса домашним платьем, но потом подумала, что слишком много чести и продолжила сборы. — Служба выделила это жилье как конспиративное, Лука. Мы не можем привлекать внимание излишней роскошью, — спокойно ответила я, борясь с последней пуговицей.

— Излишней? — Бес прошел в комнату и развалился на табурете, насколько это можно было сделать. — Анюта, радость моя, здесь даже тараканы выглядят так, будто собираются совершить коллективное самоубийство из сострадания к нам. Эти обои... они не просто желтые. Они цвета предсмертной икоты больного чахоткой. А матрас? Я вчера пытался на нем пристроиться, так мне показалось, что я сплю на мешке с битым кирпичом и грехами мелких чиновников.

— Ты совсем берега потерял? На моем матрасе? Лежал? А еще, ты должен понимать, что моя жизнь – служба, а не развлечения!

— Мы здесь, потому что твоё начальство – кучка скупердяев, которые путают «секретность» с «нищетой», — Лука подошел ко мне сзади и критически осмотрел наряд. — Это платье. Анна, умоляю. В нем ты похожа на гувернантку, которую выгнали из дома за излишнее целомудрие. Даже бесы не захотят в тебя вселяться — побоятся умереть со скуки прямо в астральном теле.

Я вздохнула и повернулась к нему. Ругаться и расставлять все те же рамки и границы, которые уже обсуждались не хотелось – мне нравилось его настроение, а еще больше нравилась его манера добиваться своего. Наверное, мне недоставало в себе именно этой черты.

— Что ты предлагаешь? Написать рапорт с просьбой выдать нам субсидии на шелка и омаров?

— Рапорт? О, нет. Бюрократия — это изобретение моих коллег из круга пониже, там всё завалено бумажками, — Лука ухмыльнулся, обнажив белоснежные зубы. — Я предлагаю восстановить справедливость. Понимаешь, в чем проблема этой квартиры? В ней нет жизни. И вина. И хрустящих ассигнаций.

Он подскочил с табурета и в пару секунд оказался на подоконнике. Уставившись на тоскливое марево, что в Петербург называлось небом, продолжил:

— Есть одно заведение на Большой Морской. Называется скромно: «Клуб любителей тишины». На деле — самое развеселое гнездо порока, где карты летают быстрее, чем сплетни в Летнем саду. Там сегодня будет Николай Петрович, тот самый чиновник с дергающейся ногой, к которому твой ротмистр советовал присмотреться… Но прежде, чем мы займемся его «пассажиром», нам нужно немного... реквизита.

— О! Так ты не с пустой болтовней? А по поводу твоего предложения… У нас нет денег на игру, Лука.

— У тебя нет. А у мироздания — завались, — бес, поняв, что я слушала его, и даже обдумывала предложение, подмигнул мне. — Слушай внимательно. Ты наденешь свою дурацкую мантилью — ту, что с кружевом, она хоть немного скрывает это суконное недоразумение. Мы пойдем туда. Я буду сидеть у тебя на плече и шептать, у кого из этих надутых индюков на руках флеш-рояль, а кто блефует так жалко, что даже мне стыдно.

— Это мошенничество, — заметила я, — на плече? А больше ты ничего не хотел?

— Хотел мяса. Уже неделю, хотел до судорог, душа моя, но вы, Анна Львовна, наученная кем-то, считаете, что сытый бес – к беде. А про мошенничество…это не оно, это перераспределение излишков в пользу малоимущих борцов с нечистью! — патетично воскликнул Лука. — Как ты собираешься ловить Вертуна, если у тебя урчит в животе? Твой желудок скоро начнет подавать сигналы в преисподнюю, и они придут на звук, решив, что это их вызывают. Нам нужен ужин. Настоящий. Стерлядь, шампанское и... может быть, те маленькие пирожные, которые ты так любишь, но делаешь вид, что нет.

— Вертуна? — я даже плюнула на то, что бес в курсе о моей любви к пирожным. Дело, которое мне утром передал ротмистр было сложным, и с Лукой я его еще не обсуждала. Чиновник, которого следовало проверить, и правда, был игроком, но при всем этом, не должен никому, денег огромными суммами не проигрывал – все в рамках. А мой бес уже навел все нужные справки. Безусловно, он был полезен мне, но я старалась не забывать и о том, что Лука все выворачивал так, чтобы ситуация была на руку в первую очередь для него лично.

Служба действительно платила гроши, считая, что «особый дар» — само по себе вознаграждение.

— Хорошо. Но только на ужин и на новое платье. Играть будем исключительно ради расследования! Никаких излишеств.

— О, конечно! — Лука картинно приложил руку с идеально подточенными ногтями к груди. — Никаких излишеств. Только самое необходимое для выживания в высшем свете. Например, пара туфель на каблуке, от которых у мужчин перехватывает дыхание, а у бесов — желание немедленно сдаться в плен. И, ради всего… Давай возьмем тебе шляпку!

— Имей в виду, если нас поймают, а Победоносцев явится меня вызволять, я сообщу, что ты меня заставил. И тогда госпожа Бесова лично займется твоим внутренним миром. А если быть точнее – перенесет его вместе с твоим холеным телом за Предел. И еще – никаких шляпок. От них у меня возникает желание кому-нибудь треснуть по шее, а, поскольку рядом со мной всегда ты… ну, ты понял!

— Моя дорогая, все будет лучше, чем ты можешь себе представить! — Идем. Пора показать этому городу, что Анна Лиходеева может быть опасна не только для демонов, но и для кошельков петербургских богатеев.

Мы вышли в серый, похожий на сумерки, туман. Петербург, казалось, дышал этим туманом, иначе он просто не мог. Лука всю дорогу до Большой Морской рассуждал о том, что если бы он правил этим миром, то первым делом запретил бы дождь и разрешил бы есть десерты вместо завтрака, обеда и ужина.

— И назови меня как-нибудь прилично, когда будем в клубе, — прошептал он мне в самое ухо, когда мы подошли к тяжелым дубовым дверям. — Например, граф Люциан. Мне идет.

— Ты будешь сидеть молча и не высовывать хвост из-под шали, «граф», — отрезала я и толкнула дверь.

За порогом нас ждал запах дорогого табака, шелест карт и та самая энергия азарта, на которую, как мухи на мед, слетались существа куда более опасные, чем Лука. Но сегодня охотником была я.

Вечер на Большой Морской обещал быть либо триумфальным, либо позорным. Клуб, как я и подозревала, встретил нас тяжелым духом дорогого табака, пота и азарта. Хрустальные люстры дрожали от гула голосов. Дорогие ковры на полу чуть гасили бормотание игроков и смешки сопровождающих их женщин. Я была уверена, что это не жены.

Проходящие мимо нас официанты бросали на меня настолько уничижающий взор, что мне, человеку далекому от чувства неловкости, стало неудобно за свой «наряд».

Я, затянутая в свое «платье вдовствующей добродетели», сжимала в руках ридикюль. И чувствовала себя не в своей тарелке. Впервые!

— Ты выглядишь так, будто идешь на опознание собственного трупа, — проворчал Лука, шагающий рядом с таким видом, словно он Император, заглянувший на огонёк в это пристанище разврата. — Расслабь лицо, Анюта. Мы идем в элитный вертеп, а не в приют для кающихся грешниц. И ради всего святого, если я скажу «ставь на зеро», не спрашивай «почему», просто ставь. Твоя интуиция сейчас спит, а моё чутье на чужую жадность — в самом расцвете.

— Я не собираюсь проигрывать казенные деньги на твои капризы, Лука, — шепнула я, осматриваясь.

Да, за суммы, полученные для дела, приходилось отчитываться. Мое же содержание считалось по местным меркам немалым, но удобства, о которых я скучала, как и хороший кофе с коньяком стоили недешево. Я могла отказать себе в хорошей еде, но не в хорошем матрасе, удобном шкафе и… да, алкоголе.

— Это не капризы, это инвестиции в моё душевное равновесие! Если я еще раз пообедаю той серой массой, которую ты называешь едой, я сам превращусь в кашу, а я нам ещё нужен! — Лука вдруг замер, его щека дернулась, будто он пытался отогнать невидимую муху. — Вон туда, — его голос стал резким, лишенным привычной иронии. — К третьему столу. Там сидит наш клиент. Только… Анна, будь осторожна. Там пахнет не просто грешком.

Я посмотрела в указанном направлении. За столом сидел нужный нам Николай Петрович. Чиновнику было около сорока, и природа явно отдохнула на его чертах: низкий лоб, глаза-бусинки, крупный нос в белых точках прыщей и постоянно влажные губы. Он был неестественно подвижен: руки постоянно теребили пуговицы жилета, шея дергалась, словно воротничок был ему нестерпимо мал.

Но как только я подошла ближе, увидела больше. Точнее, почувствовала. От него исходила густая, липкая вонь разложения, которую не могли скрыть лучшие парижские духи.

— Я его не вижу, — шепнула я Луке, пробираясь к столу. — Беса нет снаружи.

— Вот и я о том же, — Лука заерзал. — Он слишком глубоко. Анюта, может, ну его? Давай просто обчистим вон того графа в углу и купим тебе платье, которое не вызывает желания немедленно начать панихиду? Потом заглянем в ресторацию, откушаем рябчика. Жизнь, знаешь ли, не должна состоять из одних только смирений. Кстати… ты так и не рассказала откуда ты взялась, а самое главное – откуда в тебе Лиходеевская кровь? — Лука, в момент, по моему взгляду понявший, что тема закрыта, продолжил по делу: — Этот чинуша… он как мешок с тухлятиной, в котором затаилась гадюка.

Бес так искренне морщился от вони других бесов, словно сам им не являлся, и, если бы не некоторая моя неуверенность в хорошем исходе сегодняшнего дела, я бы искренне посмеялась над его брезгливостью к сородичам.

Рассматривая нашего «клиента», вспомнила наставление, данное мне в монастыре: «Если человек долго и с упоением лелеет свою тьму, бес перестает быть гостем. Он становится хозяином, прорастая в каждую кость, в каждый нерв».

Да, да, мне еще предстоит рассказать об отрезке моей жизни, где был монастырь, и я обещаю, что мы к этому обязательно придем.

— Мы работаем, Лука, — отрезала я, как всегда, себе под нос, и присела за стол. Игра началась.

Благодаря подсказкам Луки, который бесцеремонно заглядывал в карты соседей, за час я выиграла больше ста рублей. Стопка ассигнаций передо мной росла, привлекая внимание.

Николай Петрович, до этого поглощенный своей игрой, наконец повернулся ко мне. Я еще не обогнала его в выигрыше, но дело шло к этому. Мы с ним становились самыми жирными рыбками за этим игровым столом. Я ждала его внимания, поскольку пришла сюда, в отличие от моего спутника, не за деньгами.

Взгляд чиновника, масляный и тяжелый, прошелся по моей фигуре. К слову, я никогда не считала ее притягательной, но у этого времени было кое-что, с чем я не просто смирилась, а полюбила всем сердцем. Это были корсеты! Хороший корсет, как оказалось, мог сделать из обычной женщины с симпатичной мордашкой настоящую чаровницу. Этим своим открытием я не делилась ни с кем, но по чуть-чуть начинала пользоваться, и мне нравилось мое отражение в зеркале все больше и больше.

— О, прелестная вдова решила испытать судьбу? — проскрежетал он. — Надеюсь, ваша удача в картах не означает, что в любви вам суждено лишь оплакивать усопших? Знаете, такие строгие наряды только разжигают воображение… интересно, что под этим слоем шерсти? Кожа, белая как мрамор, или сердце, холодное как лед?

— Он сказал, что твоя кожа как мрамор? — хмыкнул Лука мне на ухо. — Скажи ему, что под платьем у тебя спрятан диплом по экзорцизму и очень плохой характер. Или просто наступи ему на ногу, я добавлю веса.

Объект моей сегодняшней охоты пододвинулся ближе, и запах гнили стал почти невыносимым.

— А не боитесь, сударыня, что фортуна — дама капризная и может потребовать... иных закладов?

— Он только что предложил тебе то, о чем я думаю? — взвился Лука. — Анюта, скажи ему, что его физиономия напоминает мне задницу старой мантикоры после несварения! Ну же, оскорби его, это будет весело!

Я невольно фыркнула от сравнения Луки. Услышав мой смешок, Николай Петрович подался вперед, думая, что я заигрываю. И в этот миг маска соскользнула. Его черты исказились, кожа на лице словно натянулась на чужой, слишком острый череп, глаза блеснули багровым. Это был уже не чиновник. Это была оболочка.

— Пора, — прошептала я, выставив на стол все свои выигрыши, а сверху положила небольшую шкатулку, обитую потертым бархатом. — Ва-банк, милостивый государь, — мой голос был тверд. — Против вашего... внимания.

Внутри шкатулки, под слоем бархата, пропитанного составом из полыни и четверговой соли, были скрыты иконы. А на виду лежало массивное золотое колье — приманка.

Бес внутри Николая Петровича задрожал от жадности. Золото высокой пробы всегда было лучшим крючком для таких тварей. Я намеренно сдала себе слабую карту. Мне нужно было проиграть.

— Моё! — взвизгнул Николай Петрович, его рука, больше похожая на когтистую лапу, метнулась к шкатулке. Как только его пальцы коснулись колье, я увидела, как между золотом и его кожей проскочил разряд, похожий на электричество. Это сработала ловушка.

Беса буквально потянуло из тела в шкатулку, как дым в трубу. Чиновник выгнулся, из его горла вырвался нечеловеческий хрип.

— Захлопывай! — заорал Лука, прыгая сверху на крышку.

Хлоп!

Николай Петрович обмяк и повалился на стул, тяжело дыша. Его лицо начало медленно возвращаться в нормальное — хоть и по-прежнему несимпатичное — состояние. Он очумело огляделся по сторонам, не понимая, как оказался в клубе и почему у него так болят суставы.

— Ну вот, — Лука с облегчением уселся на захлопнутую шкатулку, которая теперь слегка вибрировала. — Обед отменяется, зато у нас есть этот прыщавый жилец. Знаешь, Анюта, я тут подслушал шепот его сознания, пока он вылетал...

— Рассказывай, — ответила я, понимая, что иначе мой верный помощник не успокоится, а еще, я усвоила, что между своими саркастичными шуточками бес говорит дело. Главное – научиться слушать!

— Это ведь его женушка постаралась. Добрая женщина. Матушка ей этого беса в приданое отдала, как старый самовар. Она его в муже «высиживала», подкармливала его злобу, чтобы бес вырос и начал деньги в дом приносить. Семейная идиллия, не иначе.

Я не стала убирать шкатулку в ридикюль. Руки мелко дрожали. Люди за столом, непонимающие что произошло и всеми силами помогающие сейчас Николаю Петровичу прийти в себя, казалось, и не замечали, что я уходила из клуба с его выигрышем.

— Ты был прав, Лука. В этом городе опасно быть просто сытым. Нужно быть либо святым, либо чертовски хитрым.

Мы вышли в ночной город, который, за время нашего пребывания в клубе стал, кажется, еще более неприветливым. Думала я в этот момент только о том, что дела мои первые – относительно простые, и я на самом деле слишком мало видела еще, да и в монастыре нам показали только тех тварей, которых смогли поймать стражники с силой и возможностями куда меньше наших.

— Вот! — Лука назидательно поднял палец. — Наконец-то ты начинаешь меня слушать. — А теперь, раз уж мы спасли этого недоноска от окончательного развоплощения, можем мы зайти в ту ресторацию за углом? Там подают перепелов. Я чувствую, что после такой охоты мне просто необходим перепел. И бокал красного. Для дезинфекции души, разумеется.

Я посмотрела на шкатулку в руках. Внутри билось пойманное зло, а рядом шел мой собственный бес, который был сейчас ближе любого человека.

— Идем, — вздохнула я. — Но перепел только один! Нам еще отчет писать. Надеюсь, мне положена какая-то премия за столь раскормленного беса.

— Обожаю, когда ты включаешь начальницу, — хихикнул Лука. — Это так… возбуждает аппетит!

Утро в Петербурге выдалось на редкость колючим. Один из тех дней, когда город словно пытается выжить тебя со своих улиц: туман липнет к лицу, а ветер с Невы норовит забраться под самое добротное сукно.

Я шла по набережной, чувствуя в ридикюле приятную, но тревожную тяжесть серебряной шкатулки. Внутри неё, запертый между иконами и заговорённым бархатом, бесновался мелкий паразит, которого мы вчера так удачно извлекли из несчастного чиновника. Отчет я заполнила утром наскоро, и совсем не по форме рапорта, как нас учили. Вечер, проведенный в ресторане с Лукой, закончился почти утром, и перепела с шампанским не стали единственным его украшением.

Сейчас я думала о том, о чем стоило подумать вчера еще до второй бутылки игристого: официант, пребывающий в шоке от количества снеди, принесенной им к моему столу, скорее всего, сегодня с самого утра рассказывал друзьям о вдове, съевшей не менее трех перепелов, одного фазана и пять профитролей, размером с кулак. О количестве выпитого я даже вспомнить боюсь – Лука пил, как пожарная лошадь.

Сейчас же, мой бес, в совершенно прекрасном расположении духа, невидимый для прохожих, кружил вокруг меня, как перекормленный ворон.

— Анюта, ну признай, я был великолепен! — зудел он мне прямо в ухо. — Как я его подсек? Как он дернулся, когда понял, что колье — это не подарок судьбы, а высоковольтный капкан? Правильно ведь я повторил? «Вы-со-ко-вольт-ный»! Прекрасное новое слово, Анна. Спасибо тебе за него. А запах? Ты чувствовала, как пахнет жареный бес? Напоминает старые сапоги, брошенные в камин. Клянусь, я заслужил хотя бы фунт трюфелей. Или хотя бы не жить в этой конуре, где из щелей дует так, что ноги по утрам сводит судорогой. Дворник либо топит свою дворницкую так, что, вспотев, аки крестьянин на пахоте, воняет похуже любого из наших, либо выстудит ее до температуры смертницкой. Никакой тебе золотой середины!

— Лука, угомонись, ноги у тебя не мерзнут. А спать в моей квартире ты не будешь никогда! — тихо ответила я, едва шевеля губами. — Ты подождешь меня в парке. У меня к ротмистру есть разговор, который тебе слышать совершенно не обязательно.

— Опять секреты? — Он картинно обиделся и кувыркнулся в воздухе. — Я, можно сказать, жизнь за тебя кладу, в морды мерзким чинушам вцепляюсь, а она меня — за дверь! Это дискриминация по видовому признаку, вот что это такое.

Мы подошли к тяжелым дверям Управления жандармерии. К нему вела красивая аллея, где сейчас гуляла молодежь. Мой руководитель занимал должность вполне банальную, но за ней скрывалось его основное, главное дело. Я остановилась и строго посмотрела в пустоту, где, как я знала, болтался мой бес.

— Жди меня в сквере на скамье. И не вздумай пугать голубей или подглядывать в окна. Это приказ, Лука. Он что-то пробурчал про «неблагодарных смертных», но послушно спикировал в сторону ближайших деревьев.

Я проследила, как Лука, приняв облик серой дымки, примостился на спинке скамьи прямо над плечом молодого офицера. Юноша, лет двадцати двух, в расстегнутой шинели, с лихорадочным блеском в глазах, в десятый раз перечитывал измятый листок бумаги.

— «Мой милый Алеша, обстоятельства сильнее нас...» — вслух прочитал Лука, принюхиваясь к запаху дешевых духов, исходящему от письма. — Фу, какая пошлость. Алеша, дружок, она же тебе врет. У неё почерк человека, который спит и видит, как бы выскочить замуж за лабазника с тугим кошельком. А ты тут сидишь, сопли на кулак наматываешь. Жизнь, юноша — это не гербарий из засохших чувств, это скотобойня. Либо ты ешь, либо тебя.

Я грустно улыбнулась. Офицер, конечно, его не слышал. Он лишь тяжело вздохнул и уставился на серые воды фонтана. Лука раздраженно дернул щекой.

— Посмотрел бы ты на меня, — продолжал бес. — Я вот существую без диеты и выходных, служу одной заносчивой девице с замашками инквизитора, и ничего, не жалуюсь. А у тебя — и мундир приличный, и зубы все на месте. Эх, мне бы твои возможности, я бы этот Петербург на уши поставил за одну ночь...

Этот бес знал, что я его слышу, да и говорил он это явно для меня. Выдохнув, я прошла медленно мимо них и дернула тяжелую дверь.

В здании пахло воском, казенным табаком и какой-то особенной, архивной тишиной. Глеб Иваныч ждал меня в своем кабинете. Это был человек старой закалки: сухой, как вобла, высокий, с глазами цвета невского льда, седой, хотя имел достаточно роскошную шевелюру.

Когда я вошла, он даже не поднял головы от бумаг, лишь указал пером на стул напротив. Я молча достала шкатулку и поставила её на полированную поверхность стола. Серебро тускло блеснуло в свете газовой лампы.

— Дело закрыто, господин ротмистр, — сказала я. — Объект захвачен. Николай Петрович пришел в себя, хотя, боюсь, головная боль будет мучить его еще неделю. Панфилов наконец взглянул на шкатулку. Его пальцы, унизанные старыми шрамами, осторожно коснулись крышки. Он не открывал её — знал, что ловушка одноразовая и вскрывать её здесь опасно.

— Хорошая работа, Лиходеева, — его голос звучал глухо. — Чисто сработали.

— Что с ним будет? — я кивнула на шкатулку. — С тем, кто внутри. Ротмистр устало потер переносицу. Выглядел он сегодня совсем не так, как всегда: круги под глазами, рассредоточенный взгляд.

— Через пару дней он уйдет за Предел. Шкатулка устроена так, что внутри создается своего рода вакуум для подобных сущностей. Он просто… растворится, вернется в ту пустоту, из которой пришел. Не беспокойся, мучений не будет. Просто небытие.

Я кивнула, хотя на душе все равно было неспокойно. Несмотря на всю мерзость этих существ, в моменты поимки я чувствовала их животный, почти человеческий страх. Но правила есть правила. Я открыла ридикюль и достала пачку ассигнаций.

— Вот остаток средств. На посещение клуба и «вдовий» наряд ушло меньше, чем предполагалось. Здесь сто четырнадцать рублей. — Спокойно расшифровала я свои расходы.

Панфилов замер. Он явно не ожидал, что я верну деньги. Обычно агенты списывали всё до копейки на «непредвиденные расходы». Он молча взял деньги, пересчитал их с профессиональной скоростью и пододвинул мне ведомость. Я расписалась, чувствуя на себе его странный, изучающий взгляд. Деньги исчезли в недрах массивного сейфа, и тяжелый щелчок замка поставил точку в этой финансовой части.

— Свободна, Анна, — сказал он, снова утыкаясь в бумаги. — Дел на сегодня больше нет. Ступай, отдохни. Ты выглядишь бледнее обычного. Может плохо ешь?

Я встала, но не спешила уходить. Что-то в его позе, в том, как нервно подергивалось его веко, выдавало крайнюю степень беспокойства. Обычно невозмутимый, сейчас он казался натянутой струной. Я заметила, как он старательно, словно невзначай, прикрыл локтем синюю папку с документами, лежавшую с краю стола.

— Вы чем-то обеспокоены, Глеб Иваныч? — мягко спросила я. — У вас такой вид, будто вы ждете известий о конце света.

Он резко вскинул голову, и на мгновение я увидела в его глазах кроме беспокойства… неприкрытый страх. Но маска поменялась мгновенно – человек умел владеть своим лицом.

— Тебе показалось, Анна. Просто мигрень. Иди.

Я поклонилась и вышла, но предчувствие чего-то, с чем я возможно не справлюсь когда-нибудь уже шевелилось где-то под ложечкой. Панфилов никогда не прятал документы от своих. Никогда. Но кроме наших, с грифом «Секретно» он вел обычные полицейские дела, в которых не фигурировала нечисть, не требовалось применять дара, а нужны были только опытные следователи.

Когда я вышла в сквер, сразу увидела Луку. Он сидел на скамье в своем человеческом обличье и продолжал «диалог». Молодой мужчина даже не поменял позы: сгорбившись, и в сотый раз перечитывая смятое письмо, он кидал невидящий ничего взгляд на канал. Глаза его были пусты.

— Слушай меня, парень, — вещал Лука, закинув ногу на ногу. — Жизнь — это вообще крайне несовершенная штука. Сегодня она пишет тебе, что любит, а завтра выходит замуж за торговца колбасой, потому что у него лавка в Гостином дворе и нет прыщей. Это закон природы! Брось ты это письмо в Мойку, пойдем лучше... а, точно, ты же меня не слышишь. А жаль, я бы научил тебя, как обыграть этого колбасника в штосс.

Я подошла вплотную и коснулась плеча Луки. Он вздрогнул и мгновенно принял невидимую форму, растворившись в воздухе. Офицер лишь поежился, словно от внезапного сквозняка.

— Нафилософствовался? — спросила я, глядя в пустоту.

— Да скучно тут у вас, — проворчал он уже у моего уха. — Все страдают, все плачут. Никакого полета фантазии. Ну что, идем кушать фазана?

— Фазан подождет, — я посмотрела на молодого офицера, который, кажется, и вовсе не заметил меня, потом резко повернулась к зданию жандармерии. — Лука, у меня для тебя есть работа. Настоящая.

— Опять? — он страдальчески вздохнул. — Я же только что спас человечество от вони! А сейчас пытаюсь отговорить этого парнишку от дурных мыслей…

— Слушай внимательно. Поднимись обратно. Кабинет ротмистра, второй этаж. Ну, ты знаешь где и что. Он сейчас там один. На столе, прямо под его правым локтем, лежит синяя папка. Мне нужно знать, что в ней. Каждое слово, Лука. Особенно те, что он пытается спрятать.

Бес молчал. Я почувствовала, как изменилось его настроение — из шутливого оно стало холодным и сосредоточенным.

— Ты уверена, Анюта? — серьезно спросил он. — Лезть в бумаги твоего начальства — это пахнет не просто выговором. Это пахнет Сибирью.

— Уверена. Он напуган, Лука. А если напуган такой человек, как Панфилов, значит, нам всем грозит нечто похуже Сибири. Иди. Я жду тебя за углом, в кондитерской «Вольф и Беранже». А тебя в Сибирь скорее отправлю я, потому что не допущу, чтобы кто-то другой расквитался с моим личным помощником, выпившим у меня уже столько крови, что хватило бы еще на пару человек.

Бес не заставил себя ждать. Он сорвался с места черной тенью, а я замерла, глядя на все того же мужчину, пустыми глазами смотрящего в одну точку. В голове крутилась только одна мысль: что же такого может быть в этой папке, если ее содержание пугает Панфилова, как бойцовская собака с окровавленной пастью может напугать девчонку? А лицо у ротмистра было именно таким!

Я присела на соседнюю свободную скамью, стараясь не привлекать внимания, и открыла ридикюль, делая вид, что ищу платок. Но на самом деле я смотрела на молодого человека глазами профессионала, который слишком много времени провел в анатомическом театре.

Мужчине было едва ли двадцать пять. Красивое, тонкое лицо с той особой бледностью, которую в свете называют «благородной», а врачи — признаком глубокого истощения. Глаза, то ли голубые, то ли зеленые, в этом сером питерском свете совершенно не читались точно.

Его пальцы, сжимавшие измятый лист письма, мелко дрожали. Он не просто читал — он впивался глазами в строчки, будто искал в них приговор или прощение. Внезапно воздух вокруг нас словно замер. По затылку пробежал знакомый ледяной сквозняк, от которого волосы на шее встали дыбом. Пространство на мгновение подернулось маревом, и я почувствовала этот запах — тяжелый, металлический, отдающий серой и старым подвалом.

Я замерла, инстинктивно сжав пальцы на ручке ридикюля. Неужели я ошиблась? Неужели за этим юношей уже пришел кто-то из Бездны, почуяв его слабость и отчаяние? Тень за его спиной показалась мне слишком длинной, слишком живой...

Но через секунду я выдохнула. Ощущение было острым, но поверхностным. Это не был живой бес. Это был «шлейф». Лука сидел здесь совсем недавно, изводя бедного парня своими нравоучениями о несовершенстве жизни, и его энергия пропитала даже старые доски скамьи. Это был всего лишь едкий озоновый след моего собственного демона, который он оставляет повсюду, как отпечатки пальцев.

Я посмотрела на Алексея. Он выглядел так, будто еще один порыв ветра — и он просто рассыплется в прах. Игнорировать такое состояние я не могла — профессиональная привычка спасать то, что еще можно спасти, всегда была сильнее осторожности.

— В Петербурге письма редко приносят добрые вести в такую погоду, — негромко произнесла я, обращаясь скорее к небу, чем к нему.

Офицер вздрогнул и повернул голову. Его взгляд, блуждающий и туманный, медленно сфокусировался на мне. Он посмотрел на меня так, будто я была привидением, вышедшим из тумана.

— Простите? — голос мужчины звучал сухо и надтреснуто, как старый пергамент. Ох уж эти низкие, бархатные мужские голоса, от которых мурашки бегут по спине. Редко в набор к такой внешности дают еще и голос, но этому экземпляру повезло. Но, что-то подсказывает, что он не в курсе.

— Я говорю, почта в нашем городе обладает удивительным талантом выбирать самые мрачные дни для своих откровений, — я слегка повернула голову и мягко улыбнулась ему из-под вуали. — Вы так крепко сжимаете это письмо, поручик, что боюсь, чернила скоро останутся у вас на ладонях.

Он посмотрел на свои руки, будто только что их заметил, и поспешно, неловко спрятал письмо в карман шинели. Его щеки тронул едва заметный, болезненный румянец.

— Виноват, сударыня. Я... я не заметил, как увлекся.

— Увлечение — это когда читают стихи, — заметила я, внимательно изучая его зрачки. Они были расширены, несмотря на дневной свет. — А у вас на лице написано решение, которое вы приняли, и боюсь, оно вам самому не нравится.

Он замер, пораженный моей прямотой. В ином случае он мог бы счесть это дерзостью, но в моем голосе, вероятно, было достаточно того спокойного авторитета, который всегда действовал на людей отрезвляюще.

— Вы очень проницательны, — пробормотал он, опуская голову. — Но иногда решений просто не остается. Есть только... обстоятельства.

— Обстоятельства — это декорации, Алексей, — я намеренно использовала его имя, которое услышала от Луки, надеясь, что он не заметит этой странности в общем замешательстве. — А актер здесь вы. И сцена пока не закончилась.

Он резко вскинул голову, в его глазах промелькнуло изумление, смешанное с испугом.

— Откуда вы... откуда вы знаете, как меня зовут? Мы знакомы?

Я позволила себе легкий, почти беззвучный смешок.

— Город тесен, а моя память на лица — это мое проклятие и дар одновременно. Кажется, я видела вас в обществе... общих знакомых. — Я поднялась со скамьи, поправляя перчатки. Нужно было оставить его в том состоянии, когда любопытство перевесит желание страдать. — Меня зовут Анна. И если вам когда-нибудь покажется, что «обстоятельства» слишком сильно сжимают горло — заходите на чай. Я знаю отличный рецепт от петербургской хандры, и в нем совсем нет лауданума.

Я сделала небольшой шаг в сторону, чувствуя, как он провожает меня взглядом — теперь уже живым, зацепившимся за реальность. И еще раз порадовалась, что не поленилась утром, и оделась с особой тщательностью. Молодой человек, которого утром выбрал то ли от скуки, то ли по какой-то совсем другой причине мой бес, был очень красив.

В этот момент я почувствовала, как рядом материализовался Лука, буквально вибрируя от возбужденности.

— Нет, ты видела? — Лука зашагал рядом, его полупрозрачный силуэт едва заметно мерцал в тени домов. — Столько драмы из-за одного клочка бумаги. Эти смертные так любят купаться в собственных слезах, что я иногда удивляюсь, как вы еще не эволюционировали в жаб.

— Хватит, Лука, — отрезала я, прибавляя шагу. — Что в папке у Панфилова? Бес картинно выждал паузу, поправил лацкан пиджака и произнес с каким-то почти религиозным восторгом, смакуя каждый звук:

— Ма-ни-и-ак.

Я остановилась так резко, что какой-то разносчик газет едва не врезался в мою спину, пробормотав извинения. Я обернулась к Луке и посмотрела на него так, как обычно смотрят на очень запущенную гангрену — с профессиональным интересом и легкой брезгливостью.

— Что ты сказал?

— Ну, «мани-ак»! — повторил он, явно довольный произведенным эффектом. — Новое слово, Анна! Модное! Пахнет порохом, безумием и очень длинными протоколами. Глеб Иваныч прямо так и подумал, когда читал рапорт.

Я проигнорировала его энтузиазм.

— Как они умерли?

Лука замер. Его брови взлетели вверх, исчезая где-то в районе призрачной шевелюры.

— Умерли? Кто умер, душа моя?

— Жертвы твоего «мани-ака», — я раздраженно дернула плечом. — Обычно маньяки оставляют после себя трупы. Это их основная характеристика, если ты не заметил.

— О, — Лука разочарованно сдулся, став похожим на проткнутый пузырь. — Какое занудство. Вечно тебе нужны остывшие тела. Нет, дорогая, в этот раз всё гораздо... эстетичнее. Они живы. Но, судя по всему, ненадолго.

Я снова зашагала, на этот раз медленнее, пытаясь переварить услышанное. — Если они живы, при чем тут вообще маньяк? С каких пор жандармерия расследует случаи ОРВИ или несварения желудка у золотой молодежи?

Мы дошли до дома в молчании. Луку явно разрывало от информации, но он так профессионально делал вид перебитого, и по этой причине обиженного, что я залюбовалась.

Поднявшись к себе, скинула шляпку и первым делом занялась тем, что возвращало мне связь с реальностью. Кофе. В этом времени он был чертовски дорог, пах как запретное удовольствие и стоил, вероятно, как небольшая карета, но это была единственная роскошь, которую я позволяла себе без зазрения совести.

Лука материализовался на кухонном столе, прямо рядом с туркой. Он сидел на столешнице и качал ногами. А еще, был уверен, что я закричу на него, прогоняя со стола.

— Ты пьешь эту жженую грязь с таким лицом, будто это эликсир вечной молодости, — он сморщился. — Хотя, признаю, благодаря моим скромным талантам и твоей... хм... предприимчивости, ты можешь заливаться этой гадостью хоть до Второго Пришествия. Могла бы и «спасибо» сказать.

— Рассказывай детали, — бросила я, вдыхая горький аромат. — Подробно.

— Ну, слушай, — Лука уселся поудобнее, закинув ногу на ногу. — Пока я изображал из себя сквозняк в кабинете, Глеб Иваныч принимал одного господина. Врач, почтенный такой старец, из тех, что лечат только тех, у кого фамилия длиннее списка их грехов. Он буквально орал, Анна. Уверял, что подобных болезней в природе не существует. Твердил, что это отравление, причем планомерное.

— Имена? Возраст? Симптомы? — я сделала глоток, чувствуя, как кофе приятно обжигает горло.

— Пятеро. Юноши и девушки, от шестнадцати до восемнадцати лет. Все из приличных семей. Врачи в один голос ставят «бледную немочь» или запущенную меланхолию. Пациенты просто... гаснут. Перестают есть, почти не двигаются, кожа белая, как твой этот фарфор, — Лука хмыкнул. — Но вот что интересно. Когда добрый доктор вышел, Панфилов закрыл папку и спросил у потолка: «Какого черта этим делом интересуется сам Победоносцев, если здесь нет ни капли серы?»

Я замерла с чашкой в руке. Победоносцев. Обер-прокурор Синода. Человек, который видит заговор в каждом неверно поставленном ударении в молитве. Если он сует нос в дело о «бледной немочи», значит, вопрос не в медицине.

— Ты сказал «ни капли серы»? — уточнила я. — Глеб Иваныч уверен, что нечисть тут ни при чем?

— Настолько уверен, насколько может быть уверен человек, у которого в штате есть я, — саркастично заметил Лука. — Следов магии нет. Следов ритуалов нет. Есть только пять увядающих отроков и один очень напуганный врач.

— Пятеро... — я задумчиво постучала пальцами по столу. — Ты сказал, их пятеро. — Знаешь, что странно, Лука? — я подняла взгляд на беса. — Бледная немочь — это диагноз для ленивых врачей. Им называют всё, что не могут объяснить.

— Ты хочешь в это влезть, да? — Лука подозрительно прищурился. — Опять начнешь вскрывать то, что еще шевелится?

— Мне мало ответов, — я встала и направилась к шкафу за верхней одеждой. — Если Победоносцев ищет здесь мистику и не находит её, значит, он ищет не там. А если Панфилов ищет преступника и не находит улик, значит, он не понимает, на что смотреть.

— И куда мы идем? — вздохнул бес, неохотно растворяясь в воздухе. — Слухи – страшная сила, Лука. Мы пойдем гулять. Забежим в пару мест, где люди много говорят, а потом купим газеты. Не любила я раньше эту шуршащую новостную ленту, но сейчас нам сгодится вообще все.

Утренний Петербург встретил меня колючим, пропитанным сыростью ветром, который так и норовил раскидать мою кое-как собранную прическу. Шляпки я ненавидела, и знаю, что думали обо мне прохожие, но в крайнем случае я могла надеть платок, но не шляпку, и это смотрелось еще более странно.

Вчерашний вечер, проведенный в новой ресторации, куда мы якобы зашли погреться с моим бесом закончился там же. Шампанское, каре ягненка и мясной рулет благополучно улеглись в наших желудках, чуточку отвлекая от неудачи в поисках нужной нам информации о новом деле ротмистра.

Записка от Панфилова, пришедшая с самого утра, была очень некстати. Собиралась я долго, ругая на чем свет стоит все, что творится вокруг, проклиная это время, в котором наличие душа – признак богатства.

— О, посмотрите-ка на неё, — раздался в моей голове вкрадчивый, пропитанный ядом голос Луки, как только я вышла за пределы квартиры. Он стоял на лестничной клетке, прислонившись к перилам и курил. Да да, курил! — Снова бежим на зов нашего доблестного жандарма. Платье подобрано кое-как, на щеке залом от подушки… Анна, Анна, не знаешь ты себе цену и совершенно не умеешь пользоваться своими данными.

Я проигнорировала его, стараясь не шевелить губами. К присутствию Луки, когда он невидим, привыкнуть не получится, и мне всегда будет казаться, что в голове моей живет кто-то еще. Но я научилась сосуществовать с этим саркастичным бесом, который видел мир как шведский стол, где главным блюдом были человеческие пороки.

Здание управления жандармерии встретило меня привычной суетой. Стук пишущих машинок, беготня курьеров, запах табака и чернил. Я поднималась по широкой лестнице, погруженная в свои мысли, когда на площадке второго этажа в меня буквально врезался высокий мужчина в офицерском мундире.

От неожиданности я едва не потеряла равновесие. Его руки, затянутые в безупречно чистые перчатки, вовремя подхватили меня за локти.

— Простите, ради Бога! Я был так невнимателен... — начал он, и замолчал на полуслове. Я подняла взгляд и узнала его. Алексей. Тот самый офицер, которого я вчера пыталась утешить и отвлечь от дурных мыслей.

— Гляди-ка, — тут же оживился Лука. — Это же наш вчерашний страдалец! Анна, смотри, как он на тебя пялится. У него на лбу написано: «Я готов писать тебе плохие стихи при свечах». Совсем одурел от своей любовной истории, даже дороги перед собой не видит. Может, подтолкнуть его? Лестница высокая, лететь будет красиво.

— Перестань, — мысленно шикнула я на беса.

Алексей тем временем не спешил отпускать мои локти. В его глазах вспыхнул живой, неподдельный интерес.

— Вы... — он запнулся, припоминая имя, которого я не называла. — Какая удивительная встреча. Я весь вечер корил себя за то, что вчера, после вашего приглашения, я совершенно растерялся и не спросил вашего адреса. Я ведь не против прийти к вам на обещанный чай, честное слово. Я даже искал вас...

Его тон был мягким, почти умоляющим, но мне сейчас было совершенно не до романтических прогулок и чаепитий, хотя внешность этого мужчины притягивала, чего уж там!

Панфилов ждал, и, скорее всего, уже рвал и метал, потому что прошло уже не меньше трех часов, как его посыльный доставил мне «приглашение».

— Алексей, я рада, что вы в порядке, — я мягко высвободила руки, стараясь улыбнуться как можно вежливее, но при этом сохраняя дистанцию. — Но сейчас я очень спешу. Дела, знаете ли...

Я уже приготовилась проскользнуть мимо него, когда из двери на лестницу раздался громовой голос Глеба Ивановича:

— Алексей Петрович! Я вас заждался в кабинете, а вы тут, оказывается, с девушками беседы ведете!

Я обернулась и Панфилов замер, увидев меня. Его брови поползли вверх, а лицо на секунду приняло выражение крайней озабоченности. Я видела, как он напрягся. Мое присутствие здесь было секретом полишинеля, но для обычных сотрудников я должна была оставаться либо случайной просительницей, либо назойливой дамой, хлопочущей по какому-то мелкому делу.

— Ну же, Анна, не упускай шанс, — прошептал Лука, буквально захлебываясь от восторга. — Посмотри на лицо этого старого сухаря. Он боится, что ты сейчас испортишь ему всю дисциплину. Давай, подожги этот фитиль!

Внутри меня проснулся бес — и на этот раз не только в лице Луки. Мне захотелось немного встряхнуть Панфилова, который вечно пытался загнать меня в рамки приличий и секретности.

— Дядюшка! — воскликнула я, придав голосу капризные, звенящие нотки. — Наконец-то я вас нашла! Простите, что отвлекаю от ваших государственных забот, но та сотня, которую вы мне давали на прошлой неделе, совершенно закончилась. А мне ведь не только за жилье платить, мне котов кормить нечем! Вы же знаете, как Маркиз страдает без свежих сливок!

Панфилов на мгновение лишился дара речи. Его лицо начало медленно наливаться густым багровым цветом. Алексей Петрович, стоявший рядом со мной, переводил ошарашенный взгляд с «дядюшки» на «племянницу». Ситуация балансировала на грани абсурда.

Глеб Иванович, к его чести, сориентировался быстро, хотя я видела, как у него дергается глаз. Он понял, что я ерничаю, но подыграть было единственным способом не выглядеть идиотом перед подчиненным.

— Алексей Петрович, — процедил Панфилов, стараясь не смотреть на меня. — Проследуйте ко мне в кабинет. И не берите в голову. Это... дочь моей дальней кузины. Ужасная особа, совершенно невоспитанная и, признаться, не очень приличная. К сожалению, семейные узы заставляют меня терпеть её выходки. Вам с ней лучше дружбы не водить — она испортит вам репутацию быстрее, чем вы закончите эту беседу. Ступайте, я сейчас буду.

Алексей, бросив на меня еще один взгляд — на этот раз полный недоумения и какого-то странного сочувствия, — начал подниматься. Как только он скрылся за поворотом, Панфилов спустился ко мне.

— Ты что творишь? — прошипел он. — «Дядюшка»? «Котов кормить»? Анна, ты в своем уме?

Лука в моей голове просто заходился в приступе хохота. — «Не очень приличная особа»! Слышала, Анна? Тебя только что официально признали падшей женщиной в глазах этого юнца. А Панфилов-то каков! Какая драма, какой накал! Пожалуй, он сегодня тебя переиграл, и я «снимаю шляпу»!

— Глеб Иванович, ну не сердитесь, — выдавила я сквозь улыбку. — Вы же сами сказали, что я должна быть здесь «кем-то». Вот я и выбрала роль бедной родственницы. Разве я не была убедительна?

— Ты была чересчур убедительна, — буркнул он, оглядываясь по сторонам. — Смейся-смейся. Только помни, что мы здесь не в бирюльки играем. И не вздумай больше заговаривать с Алексеем Петровичем.

— Ой, как мы заговорили, — Лука перестал смеяться и перешел на свой обычный ворчливый тон. — Да этот парень развалит им всю систему сыска. Кем он здесь? Водоносом? С его умением лить слезы, думаю, на большее он не способен!

— Зачем вы меня звали, Глеб Иванович? Записка была очень лаконичной.

Панфилов вздохнул и осмотрелся. Даже наклонился через перила, чтобы проверить – нет ли кого-то на лестнице этажом ниже и выше.

— Есть одно деликатное поручение. Нужно навестить одну старушку — вдову генерала Татищева. На нее посыпались жалобы от соседей. Говорят, из квартиры доносятся странные звуки, прислуга разбежалась, а сама она не выходит уже неделю. Но главное не это. Один из моих осведомителей клянется, что видел, как в её окна залетает... ну, ты понимаешь. Что-то этакое. Бесовщина, Анна. Но, судя по описанию, бес там несерьезный, мелкий. Только-только начал её к рукам прибирать. Нужно проверить, пока он не набрал силу. И еще… знаю, что тебе не нравится работать с помощниками, но ребята сидят без дела, а могли бы подстраховать….

«Ребята» эти были мне совершенно ни к чему, хоть и льстило, что имею подчиненных. Пятеро бравых мужчин с почти незаметными задатками в области моего, куда более продвинутого дара. Расскажу о них позже, потому что в этот момент меня интересовала совсем другая история.

— Старушка? — Лука разочарованно протянул. — Серьезно? Анна, скажи ему, что бесам старушки нафиг не нужны. Там душа уже сухая, как вобла, никакого вкуса, одни молитвы да стенания по упущенным возможностям. Вот если бы молодую, сочную девицу с разбитым сердцем — это я понимаю. А тут... тьфу, пустая трата времени.

Панфилов, разумеется, его не слышал. Он продолжал: — Сходи туда, посмотри своим... вторым зрением. Если там мелочь — изгони. Если что-то серьезнее — дай знать.

В этот момент к нам подбежал молодой писарь, запыхавшийся и с пачкой бумаг в руках.

— Глеб Иванович! Простите, я ищу Алексея Петровича. Срочное донесение по его делу. Тому самому, о заболевших. Снова двое — молодая барышня из дворян и юноша из кадетского корпуса. Симптомы те же: апатия, бессонница, совсем перестали принимать пищу! Он просил сразу сообщать, как только придут результаты осмотра...

Панфилов резко прервал его:

— Он у меня в кабинете. Иди.

Писарь умчался по коридору, а я замерла. Странная болезнь? Неужто та самая, о которой она вчера пыталась найти хоть какую-то информацию?

— А что это у вас здесь такое происходит? — Шепотом спросила я.

— Это не твоя забота. Это официальное следствие. Алексей Петрович им занимается, и он справится. А сейчас иди за мной, я напишу адрес старушки, — лицо ротмистра сделалось каменным.

Мы прошли в кабинет, где в кресле, рассматривая в окне облака, сидел Алексей. Я посмотрела на молодого мужчину уже совсем другими глазами. Теперь он стал мне куда более интересен!

Панфилов молча достал из стола листок, быстро набросал на нем адрес вдовы генерала ибыстро прошагав обратно к двери, где я и осталась стоять, протянул мне.

— Вот, адрес еще одной твоей тетки. И передай ей, что я больше ни копейки не дам, пока она не приведет свои дела в порядок!

Я приняла листок, едва сдерживая улыбку.

Когда Панфилов отвернулся, чтобы пвернуться к столу, я быстро глянула на Алексея, поймала его взгляд. В нем было столько вопросов, что мне на секунду стало его жаль. Но информация о «заболевших» занозой засела в моем мозгу. Я медленно подняла руку и сделала едва заметный жест, указывая в сторону городского парка, а затем поднесла пальцы к губам.

«Жду тебя там». — одними губами прошептала я.

Алексей едва заметно кивнул. Его лицо просветлело.

— Ой, дура... — заныл Лука. — Какая же ты дура, Анна. Зачем нам этот нытик? Ты посмотри на него — он же от одного моего чиха в обморок упадет. Ты себе цену не знаешь! Я тебе предлагал ключи от сейфов, предлагал шепнуть на ухо нужные цифры в игорном доме, завладеть сердцами таких мужчин, что любая продала бы за это душу… а ты... Ты выбираешь этого бледного офицерика, который своим нытьем замучит и тебя, и меня. Нам придется жилье менять, потому что он будет сидеть под дверью и вздыхать!

— Лука, замолчи, — мы спустились по лестнице и я решительно направилась к выходу. — Видишь, у меня свидание в парке. А ты говорил, мол я совсем никудышная соблазнительница!

— Свидание... — передразнил бес. — Ну-ну. Да он кроме матушкиных ладошек, может, и не целовал ничего! Нам нужен кто-то посерьезнее, повзрослее! Он же скучный! Анна, он катастрофически скучный! Скучню-ущий!

Я вышла на улицу. Ветер стал еще резче, но мне было уже не холодно. А еще, я поняла, что мне совершенно не хочется ставить на место Луку. Потому что, когда он несдержан, когда я не заставляю его замолкнуть, его речь превращается в звуковой фон, при котором вполне себе можно думать!

Я выбрала скамью в самом дальнем углу сада, там, где совершенно желтые уже ветви лип сплетались в причудливую сень, скрывая нас от любопытных глаз из окон жандармерии.

Мне нужно было время, чтобы переварить услышанное в управлении, и, что еще важнее, мне нужно было дождаться Алексея Петровича так, чтобы «дядюшка» Глеб Иванович, поймав нас снова вместе, не испортил мою игру. Лука, усевшийся рядом, и раскинувший руки по спинке скамьи просто заходился в экстазе.

— О, посмотри, как он семенит! — завывал бес, и тут же, вполне профессионально поменял голос, которым он пытался передразнить офицера: — О, Анна, свет моих очей, я лечу к вам на крыльях своей неопытности, едва не теряя по дороге шпагу и остатки здравого смысла! Позвольте мне упасть в эту лужу у ваших ног, лишь бы вы соизволили взглянуть на мои начищенные сапоги!.

Я едва сдерживала смех, прикрывая рот кончиком шелкового платка. Алексей действительно шел быстро, почти бежал, его шинель развевалась на ветру, а лицо выражало ту степень благородного смятения, которая так свойственна молодым людям, возомнившим себя героями романтических повестей.

— Анна! — он запыхался, когда наконец дошел до моей скамьи, и замер, не решаясь сесть без приглашения. — Простите мне мою навязчивость... и еще раз прошу прощения за Глеба Ивановича.

Я милостиво кивнула на место рядом с собой.

— Присаживайтесь, Алексей Петрович. И не стоит извиняться за дядюшку. Он человек суровый, военная косточка. Видимо, сегодня он действительно встал не с той ноги... или его расстроил какой-нибудь особенно дерзкий отчет.

Алексей с облегчением опустился на скамью, стараясь не задеть меня полой шинели. Было еще не так уж и холодно, чтобы прибегать к верхней одежде. Во всяком случае, мне лично достаточно было шерстяного платья.

— Вы удивительно великодушны, — горячо произнес он. — Глеб Иванович... он предан делу, но иногда забывает о приличиях даже с близкими. Его слова о вашей... э-э... «неприличности»... Это было совершенно излишне. Я уверен, он просто хотел уберечь меня от вашего очарования, понимая, что против него у простого офицера нет шансов.

— О, как тонко зашел! — хмыкнул Лука. В этот момент он картинно приложил ладонь к груди и закатил глаза. — Ваше очарование, сударыня, подобно удару обухом по голове — так же внезапно и оставляет приятный звон в ушах. Анна, он же просто ходячий сборник комплиментов из дешевых журналов. Но посмотри, как он краснеет!

Я взглянула на Алексея и улыбнулась. На самом деле, мне было смешно именно из-за комментариев беса, но офицер принял мою улыбку на свой счет.

— Вы часто улыбаетесь, когда молчите, — заметил он с каким-то благоговейным придыханием. — Кажется, в вашей голове роятся только самые добрые и светлые мысли. Это так редко встречается в Петербурге, где все только и думают, как бы выслужиться или не проиграться в карты.

— Светлые мысли? — Лука расхохотался так, что у меня в висках застучало. — Анна, скажи ему, что ты сейчас думаешь о том, как бы незаметно вытащить у него из кармана то письмо, не повредив его нежную психику. Или о том, что у него левый ус дрожит, как крыло мотылька, а правый вроде как вообще приклеен, — как хорошо, что только я видела, как Лука почти вплотную приблизил свое лицо к его, и рассматривал усики над губой офицера. — Ах, нет, это его собственный... Какая жалость, — Лука сел, сделав вид, что и правда, расстроился, но тут же вскочил и присев передо мной продолжил: — Слушай, а давай я предстану перед ним в образе ангелочка? Ну, знаешь, крылышки, арфа, пухлые щечки? Он же тогда окончательно решит, что ты — святая, и отдаст тебе не только сердце и тайны следствия, но и ключи от казенного сейфа.

Лука и вправду попытался состроить «ангельскую» мину — выпятил губы, сделал глаза огромными и невинными, что в его бесовском исполнении выглядело как пародия на херувима с тяжелым похмельем. Я кашлянула, возвращая себе серьезность.

— Алексей Петрович, вы мне льстите. Я всего лишь женщина, которая пытается найти свое место в этом огромном городе. Но скажите... вчера, когда мы столкнулись... вы были так расстроены. Это письмо, что вы держали в руках... Оно как-то связано с вашим дурным настроением?

Лицо Алексея мгновенно потускнело. Он опустил взгляд на свои перчатки, и я увидела, как его пальцы непроизвольно сжались. — Вы удивительно проницательны, Анна. Да, это письмо... Его передал мне мой старый друг. Мы вместе росли в одном имении. Его младшая сестра, Наденька... — он замолчал, подбирая слова. — Она написала это письмо за три дня до того, как... как слегла. Странная болезнь, врачи разводили руками, а потом полное истощение сил. И самое страшное, что теперь, когда я начал разбираться в делах управления, оказалось, что она не единственная. Барышни из хороших семей, молодые люди, полные жизни... они словно гаснут, как свечи на сквозняке.

Он вдруг осекся и испуганно посмотрел на меня.

— Простите... я не должен был... Это ведь тайна следствия. Я просто... я так виноват перед ней. Я не придал значения ее первым жалобам, думал — девические фантазии, меланхолия...

— Не казни себя, мой маленький принц, — промурлыкал Лука. — Ты просто был занят, по всей видимости, какой-то лирикой? Анна, лови его на слове! Он сейчас в том состоянии, когда мужчине нужно выговориться на груди у понимающей женщины, — бес бросил взгляд на мою грудь, и тяжело выдохнув, закончил: — но в этом платье у тебя нет ни малейшего намека на ее существование…

Я чуть подалась вперед, глядя на Алексея из-под ресниц, придавая своему взгляду смесь искреннего сочувствия и легкого, едва уловимого флирта.

— О боже, как это ужасно... — прошептала я. — Алексей Петрович, мне так жаль вашу знакомую. Вы знаете, я ведь тоже недавно переехала из...

— Из Москвы? — перебил он меня, подавшись навстречу. В его глазах вспыхнул азарт. — Вы ведь из Москвы, правда? Я чувствую в вас что-то, что так отличает от присущей Петербургу чопорности. Я и сам перебрался сюда всего пару недель назад. Специально ради этого дела. Отец был категорически против, он прочил мне место в Гвардии, спокойную службу, балы... Но я поставил условие. Я сказал: «Батюшка, если я не разберусь, что происходит с этими несчастными детьми, я не смогу спокойно носить этот мундир».

— О, нарцисс detected! — радостно объявил Лука. — Обрати внимание, Анна: он перебил тебя на полуслове, чтобы рассказать о своем героическом противостоянии с папенькой. Какая драма! Какой пафос! «Батюшка, я пойду в жандармы, там форма красивее и тайны мрачнее». Он же влюблен в свой образ борца за справедливость больше, чем в саму справедливость. Ты для него сейчас — идеальный слушатель, прекрасная декорация для его сольного спектакля.

Алексей продолжал:

— Меня ждала куда более высокая должность в Москве, но я выбрал этот сырой город и бесконечные отчеты. И знаете что? Я не жалею. Особенно теперь, когда встретил вас.

— Ну всё, тушите свет, сливайте масло, — простонал бес. — Теперь он начнет рассказывать, как его никто не понимает. Анна, прерви этот поток самолюбования, пока мы не утонули в его тщеславии. Предложи ему поесть. Мужчины всегда становятся менее утомительными, когда у них рот занят котлетой. Я улыбнулась своей самой загадочной улыбкой.

— Знаете, Алексей Петрович, подобные истории меня всегда... интриговали. Не поймите превратно, я вовсе не болтлива, у меня здесь и подруг-то нет, я живу довольно уединенно. Но мне кажется, что в этом деле есть нечто большее, чем просто болезнь. Я бы с радостью выслушала подробности... возможно, свежий взгляд со стороны поможет вам? Мы могли бы зайти в какое-нибудь приличное заведение неподалеку... выпить кофе или пообедать. Алексей просиял так, будто я предложила ему орден Святого… ну, какого-нибудь святого.

— Это было бы... это было бы просто чудесно! — он вскочил, предлагая мне руку. — Здесь за углом есть отличный ресторан, там подают лучший кофе в округе. Позвольте мне угостить вас! Когда мы шли по направлению к ресторану, Лука, который, видимо, уже успел «просканировать» карманы нашего спутника, ехидно заметил:

— Ты только не разгоняйся с заказом, Анюта. У нашего героя в кошельке ровно десять рублей. И, судя по тому, как он прижимает локоть к боку, это его последние деньги до следующего жалованья. Если ты закажешь осетрину и бутылку шампанского, ему придется остаток месяца грызть собственные шпоры.

Мы вошли в теплое, пахнущее жареным кофе и свежей выпечкой помещение. Официант в белоснежном фартуке склонился перед нами в поклоне. Алексей с видом знатока окинул зал взглядом, хотя я видела, как он тайком нащупывает кошелек в кармане.

— Заказывайте всё, что пожелаете, Анна, — произнес он с рыцарской щедростью, хотя голос его чуть дрогнул.

— Благодарю вас, Алексей Петрович, — я присела за небольшой столик у окна. — Но я буду только кофе. И знаете... я настаиваю на том, что за себя заплачу сама. Сейчас так принято среди... э-э... прогрессивных дам. Я не хочу обременять вас.

Алексей замер с открытым ртом. Он смотрел на меня так, будто я только что призналась, что умею летать на метле.

— Вы... вы сами? Но это... это совершенно немыслимо! Я слышал о таких женщинах, читал в либеральных газетах о «новых людях», но, чтобы встретить такую даму вживую... Это... это вызывает истинное уважение, Анна Петровна. Вы не перестаете меня удивлять.

— О, он в восторге! — Лука развалился на стуле, как в шезлонге, и делал вид, что смотрит великолепную постановку, попивая воображаемый коктейль. — Смотри, как у него челюсть отвисла. Он теперь думает, что ты — эмансипированная героиня романа. Если бы он знал, дорогая моя, кто ты на самом деле... Если бы он знал, что за твоим плечом сидит древняя сущность, которая видела, как строились пирамиды и как рушились империи... Брось его очаровывать! Он слишком очарован собой! Твоему платью цвета меланхолии нет места в его сердце! Пей свой кофе и выуживай из этого влюбленного павлина всё, что он знает о «заболевших».

Я сделала глоток обжигающего кофе и посмотрела на Алексея, который, кажется, окончательно потерял голову от моей «необыкновенности».

— Итак, Алексей Петрович... расскажите мне про Наденьку. С чего всё началось?

— Анна, я... я бы с радостью провел с вами ещё немного времени, но меня действительно ждут. Глеб Иванович, полагаю, уже недоволен моей задержкой. — Мой новый знакомый поднялся из-за стола, оправил мундир. — Я прошу вас, не принимайте близко к сердцу всё, что он мог сказать раньше. Он человек прямой, но... не злой. И он очень гордится вами, поверьте. Просто не любит показывать этого.

— Ну, что вы, Алексей Петрович, — я махнула рукой. — Я себя знаю куда лучше, чем кто-либо со стороны. Не переживайте.

— Я... я пошел. До свидания, Анна. Надеюсь, до скорой встречи? Вот здесь мой адрес. Полагаю, вы пока не хотите открывать вашего, но я буду ждать весточки, — он протянул мне бумажку, которую, вероятно, заполнил красивым, ровным, каллиграфическим почерком еще в кабинете Панфилова.

Он выглядел таким милым и неловким в своем смущении, что мне даже стало немного жаль.

— До свидания, Алексей Петрович, — я кивнула.

Он поспешно развернулся и зашагал прочь, но, сделав пару шагов, обернулся и еще раз мне поклонился, прежде чем выйти из ресторана.

— Ну вот, — ехидно промурлыкал Лука, — и весь роман. Даже на чай не оставил, не говоря уж о каких-то более существенных поступках. Хорошо, хоть еду не заказал! А ты-то, я смотрю, уже размечталась о молодом офицере, поцелуях под луной и прочей любовной дряни, от которой у меня зубы сводит. Согласен, экземпляр великолепный, но только обертка. Если у тебя есть желание любить красивую пустоту, дерзай, но ты представлялась мне натурой полной, и даже богатой внутренне…

— Да ничего я не размечталась! — я фыркнула. — И вообще, тебе бы только о еде думать.

— А что тут думать, — ответил Лука, и я заметила, как по моей тарелке с только что принесенным официантом бифштексом скользнула вилка. Кусочек мяса исчез.

Я перехватила вилку и поковыряла ею в тарелке, стараясь придать более-менее приличный вид процессу исчезновения мяса.

— Теперь еду тебе будем брать на вынос.

— Фу! — Лука скривился. — Есть на ходу, как какой-то лавочник. Что за пошлость? Ресторация — это особое место. Здесь и аппетит иной, и вкус острее.

— Твой аппетит всегда прекрасный, — напомнила я, — ты и на помойке лакомиться готов, если допрежь этого недельку поголодаешь.

— Недельку голода, Анна, ты забываешь, что для меня это вечность, — обиженно протянул бес, проглатывая остатки огромного куска. — Но не будем отвлекаться, твоя старушка ждёт.

Я взяла экипаж и назвала адрес, указанный Панфиловым. Поездка заняла чуть больше часа, но в карете мы хотя бы могли говорить без опасения быть подслушанными. Лука, не уставая, пересказывал эпизоды своей вечной жизни, то и дело сбиваясь на рассказы о каких-то диковинных яствах, которые ему доводилось пробовать. — А ещё, Анна, вы только представьте, однажды в Вавилоне... — начал он, но я его перебила.

— Лука, сосредоточься. Мне нужна твоя помощь. Как ты чувствуешь след беса?

— След беса, Анна, это не след лошади, — насмешливо протянул он. — Его не видно на росе и не почувствовать ноздрями. Но я чувствую все же. Это стоить, конечно же усилий, и, разумеется, потребует компенсации…

Я мысленно пожалела о вопросе, но боялась озвучить тайну о своем страхе, что когда-то, как в случае с ним в первый раз, просто не почувствую опасность заранее, и пообещала ему ещё один бифштекс.

Наконец, экипаж остановился у добротного дома, окруженного кованой оградой. Адрес соответствовал. Дом выглядел респектабельно, даже роскошно. Я вышла из кареты, осматриваясь. Во дворе цвели поздние осенние астры, а на окнах виднелись кружевные занавески, сквозь которые пробивался свет уютного внутреннего убранства. Нас встретила пожилая служанка в накрахмаленном чепце. Я представилась:

— Анна Добро… Доброходова, из Общества защиты брошенных детей.

— Проходите, барышня, — служанка провела нас в гостиную. Гостиная поразила меня. Это был не дом сумасшедшей старухи, одержимой демонами.

Это была обитель образцовой русской интеллигенции прошлого века. Тяжелые портьеры, натертый до блеска паркет, фортепиано в углу, на стенах — в золоченых рамах фотокарточки: румяные карапузы с бантиками, юные барышни с мечтательно приподнятыми бровями, бравые офицеры с Георгиевскими крестами.

Целая галерея счастливой семьи, казалось бы. И посреди всего этого великолепия, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидела она. Вдова генерала. Аккуратная седая причёска, тонкие пальцы с обручальным кольцом, лежащие на книге в кожаном переплете. Она была одета в строгое, но изящное платье из темного бархата, а на ее груди лежала камея.

— Не откажетесь ли вы от чаю, милая барышня? — она улыбнулась. Её улыбка была ледяной, но совершенной. — Дорога, должно быть, утомила вас.

Я согласилась, чувствуя, как вдруг накатывает странная усталость. Служанка принесла чай в тончайшей фарфоровой чашке. От чая исходил тонкий, непривычный аромат. Я сделала глоток, затем ещё один. Тепло растеклось по телу, и я почувствовала, как мышцы расслабляются.

— Я слушаю вас, сударыня, — видимо, дав мне время, чтобы согреться напитком, начала она, а её голос был не по-старчески тверд, без малейшей дрожи. — Какое дело могло привести Общество защиты детей в мой скромный дом?

Я начала свою заготовленную речь про беспризорных сирот, про то, как важно им обрести семью, про то, какие благородные люди посвящают себя этому делу. Вдова генерала слушала меня внимательно, не перебивая, только едва заметно кивая головой. Но я не видела в её глазах ни капли сочувствия, ни тени эмпатии.

Она была словно статуя – красивая, безупречная, но равнодушная. Её взгляд скользил по мне, оценивая, словно я была предметом антиквариата, а не человеком.

— Ваша речь весьма трогательна, сударыня, — наконец произнесла она. — Но, боюсь, я ничем не могу помочь вашему Обществу. Да и слышу о нем впервые. Мои собственные дети и внуки вполне благополучны, и я не вижу причин тревожиться о чужих.

Я почувствовала, как между словами Луки в моей голове промелькнуло: «Анна, она лжёт. В этом доме что-то не так». Но я не успела отреагировать.

Голова начинала кружиться, как после долгой поездке на карусели. Образы в гостиной расплылись. Фотографии на стенах, казалось, зашевелились, ухмыляющиеся лица детей выглядели вдруг зловеще.

«Чай...» — последняя мысль успела промелькнуть в голове, прежде чем реальность посыпалась на кусочки. Я почувствовала, как тяжёлая, как чужая, рука тянется к моей руке, а потом — темнота. И в этой темноте я слышала только настойчивый, отчаянный голос Луки, который кричал, пробиваясь сквозь пелену надвигающейся беспамятства:

— Анна! Не смей! Не смей сдаваться! Ты не слаба! Слушай меня и не теряйся в темноте. Последнее, что я помнила, это слова Луки и ощущение падения, долгого, бездонного падения в бездну, где не было ни света, ни звуков.

Я пришла в себя от глухого, ноющего ощущения в запястьях и лодыжках. Открыв глаза, я увидела абсолютную темноту. Пахло деревом, пылью и чем-то затхлым. Сырость, холод. Я попыталась пошевелиться, но грубые веревки больно впились в кожу.

И только полностью придя в сознание, услышала над собой мелодичное, но жуткое насвистывание, словно кто-то играл на флейте мелодию, от которой по коже бежал мороз.

— Лука? — мой голос прозвучал едва слышно, осипшим шепотом. — Заткнись! — рявкнула я. Свист оборвался. Тишина была еще более зловещей. — Где мы? Что произошло? — я попыталась напрячь память, но воспоминания возвращались обрывками: вдова генерала, чай, Лука, его слова...

— Бабка. Одурманила тебя своим чаем. — Голос Луки был непривычно серьёзен, в нем не было ни капли привычного ехидства. — Ты отключилась. Затем она... связала тебя и запихнула сюда.

— Сюда? Куда это?

— Шкаф. Большой, деревянный шкаф. — В его голосе зазвучала нотка омерзения. — И, судя по запахам, мы здесь не первые. Очень много энергии страха. Она словно въелась в эти доски.

Я попыталась вдохнуть поглубже, но поймала только нотки той самой вони. И почему я ее не услышала по приходу сюда?

— Я... я хочу в туалет, — пробормотала я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— О, а вот это уже вопрос деликатный, — в голосе Луки снова зазвенело его обычное ехидство. — Могу выйти. Если тебе, конечно, не стыдно.

— Не смей теряться ни на секунду! — я резко дернулась, но веревки не поддались. — Под себя я ходить не собираюсь!

— Ну, тогда терпи, моя принцесса. Потому что отсюда мы скоро не выберемся. По крайней мере, сегодня. — Он вздохнул, и это был самый человеческий вздох, который я когда-либо слышала от него. — Эта бабка... не так проста. И бес у неё... сильный. Вернее, не у нее, а она! Она сама – бес. Мы бы всё равно не справились… Без узды…

Последнее он произнес так тихо, почти шепотом, что я едва его расслышала. Но оно зацепило меня.

— Какой ещё узды? — переспросила я. Лука молчал. Долго. Казалось, прошла целая вечность. Я чувствовала, как внутри него что-то происходит, словно он взвешивал слова, обдумывал, стоит ли говорить.

А я просто ждала. В темноте, связанная, я ждала его ответа, потому что понимала: от него зависит очень многое. Возможно, всё.

Темнота внутри шкафа была настолько плотной, что казалось, её можно резать ножом. Прошло, наверное, минут пятнадцать. Я считала удары собственного сердца, пытаясь подавить нарастающую панику. Мочевой пузырь мой - хорошо тренированная мышца, потому что работу свою я любила, и терять время на его прихоти не могла.

— Лука, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты собираешься что-то делать или мы будем ждать, пока я окончательно превращусь в предмет мебели?

Бес молчал. Это было на него не похоже. Обычно он затыкался только в двух случаях: когда набивал утробу или когда замышлял очередную пакость. Но сейчас тишина была иной — тяжелой, раздумчивой. Я чувствовала его присутствие где-то на периферии сознания, он словно свернулся клубком, переваривая ситуацию.

Когда моё терпение уже готово было лопнуть, и я открыла рот, чтобы выдать всё, что думаю о его полезности, он подал голос. И этот голос заставил меня похолодеть. В нём не было привычного ёрничанья и сарказма. Он звучал сухо, низко и пугающе серьезно.

— Анна, — произнес он, и я поняла, что сейчас случится разговор, который бывает раз в жизни. — Давай заключим сделку. Я, хоть и считаюсь личным бесом твоей семьи, знаю о Лиходеевых гораздо больше, чем все вы, вместе взятые, за последние три поколения.

Я замерла. Внутри всё напряглось.

— Что за сделка? — спросила я, стараясь подражать его ледяному тону.

— Я готов рассказать тебе об одной семейной реликвии. Старая штука, её давно спрятали, потому что некому было пользоваться. Дар у семьи уж больно истончился. Она называется «Узда Асмодея». С ней ты сможешь ловить бесов покрупнее этой вдовушки. Эта старушенция… она не просто одержима, Анна. То, что она из себя представляет, на порядок выше меня по иерархии. Если бы у тебя была Узда, ты бы учуяла её еще на пороге, и не пила бы этот чертов чай.

Волна гнева захлестнула меня. «Ах ты дрянь такая!» — едва не закричала я, но вовремя прикусила язык, вспомнив, где нахожусь.

— То есть ты знал? Ты знал, что это за вещь, знал, как она работает, и молчал? Мы сидим в этом вонючем шкафу только потому, что ты решил поиграть в тайны? Да я бы тебя… если бы я могла до тебя дотянуться, я бы тебя по молекулам разобрала! —Я дернулась, веревки больно впились в запястья. Но потом холодный рассудок взял верх. Это я оказалась в таком положении. Это я доверилась внешнему благополучию генеральской вдовы. — Не забывай, — прошипела я, — что, если мы не выберемся, ты просидишь остатки веков в этом шкафу. Твоя энергия иссякнет без подпитки. А когда на этом месте возведут каменные стены — а их возведут, вот тебе крест, Петербург перестраивается каждое десятилетие — ты окажешься вмурован в них заживо. Будешь вечным пленником фундамента. Тебе это нравится? И еще… в самом начале нашего с тобой знакомства ты обещал мне артефакт! — вспомнила вдруг я наш уговор у стен дома, где жили мои предки.

Лука помолчал, я прямо чувствовала, как он взвешивает мои слова на своих невидимых весах.

— Я подумаю над твоим предложением про фундамент, — наконец ответил он, и в его голос вернулась крохотная толика привычного сарказма. — Но не забывай, дорогая, что наш доблестный Панфилов ждет тебя. Если ты не вернешься к вечеру, он поднимет на ноги всё управление. И он придет сюда. Только вот беда — он не сам пойдет по квартирам. Он отправит кого-то вроде этой… как её… Бесовой. Если она обнаружит меня в этом шкафу, — продолжал Лука, — она не станет разбираться, чьих я буду, чей род охраняю и какие у нас с тобой высокие отношения. Она отправит меня на тот свет по прописке в ту же секунду. И сделает это очень болезненно. Так что я спокоен только потому, что знаю точно – сюда придут. Но сделка… сделка — это другое.

Я поняла, что он прав. Он не боится шкафа, он боится моих «коллег» из надзора. Но его сделка – отдельная тема, на которую он готов говорить только сейчас. Я, конечно, могла поставить условие: тайна про артефакт, или его жизнь, но сейчас сама была заинтересована в целости и сохранности этого беса. И уверена, он это тоже понимал.

— Хорошо, — выдохнула я. — Как только я услышу голоса помощи, как только пойму, что мы спасены, я позволю тебе удалиться на десять километров. Гуляй, дыши, ешь что хочешь, я не буду тебя призывать. Но сначала — Узда.

— Нет, Анна, — отрезал он. — Сделка совершается сейчас. И свою часть ты выполнишь сразу, здесь, в этой темноте.

— И что ты хочешь взамен за информацию об артефакте? Золото? Душу? — я горько усмехнулась.

— Мне не нужны твои побрякушки и твоя душа, которая и так наполовину принадлежит не тебе, — Лука сделал паузу. — Я хочу знать твою историю. Всю. Кто ты на самом деле? И какое отношение ты имеешь к роду Лиходеевых? Я чувствую, что ты… другая. Ты пахнешь не так, как те, кто был до тебя. В тебе есть стержень, который не выковать в этой реальности. Да и нет у этой семьи незаконнорожденных! Расскажи мне, откуда ты пришла, Анюта.

Сердце пропустило удар. Он знал. Или догадывался. Рассказать правду о будущем, о моей службе, о том, как я оказалась здесь? Это было запрещено всеми мыслимыми законами. Но «Узда Асмодея»… инструмент, позволяющий работать в одиночку, не оглядываясь на Панфилова и не боясь таких вот «вдовушек»… Это было слишком заманчиво.

— Узда позволит мне… подчинять их? — спросила я, надеясь выиграть время.

— Она позволит тебе их видеть, ловить и удерживать. Это как поводок для таких, как я, только гораздо жестче. С ней ты станешь истинной хозяйкой положения. Но цена — твоя искренность. Здесь нет никого, кроме нас. Шкаф надежно хранит секреты. Рассказывай. Кто ты?

Я закрыла глаза, вдыхая пыльный воздух. Интересно, сколько сейчас времени? Глеб Иванович наверняка уже посматривает на часы.

— Ладно, — прошептала я. — Слушай. Но если ты хоть слово… Приказываю ни слова не говорить другим о том, что услышишь сейчас, — вспомнив, что власть у меня какая-никакая перед ним имеется, с пафосов сказала я.

— Клянусь пеплом своих предков, Анна. Рассказывай. Да и кому? Кроме тебя, меня, считай, никто не видит и не слышит!

И я начала…

Рассказ о двадцать первом веке Лука слушал, боясь вдохнуть.

— Выросла я, Лукаша, можно сказать, у Христа за пазухой. Мать моя – певичка, не добившаяся практически ничего, удачно вышла замуж за Льва Бравицкого – моего, значит, папеньку. А папенька мой – знаменитый патологоанатом всея Москвы.

— Значит, ты людишек потрошила?

— Исключительно благодаря его настойчивости и умению убеждать. Чаще всего, с помощью угрозы. Так и стала в свои двадцать один его помощницей, а потом, как закончила университет, заняла его место. Но моя бабушка – мама отца, тоже была слегка помешанной и чудила, как могла.

— Роспись стен фекалиями? — хохотнул время от времени позволяющий себе шуточки ниже пояса, бес.

— Поговори мне тут, беженец из ада, поговори. Глазом моргнуть не успеешь, окажешься в отделении обслуживания котлов с горящим маслом. — Ответила я спокойно. Как бы сейчас хотелось вынуть из сумки фляжку с коньяком и сделать большой глоток. — Бабка считала себя наследницей знатного рода, и скупала всю мало-мало принадлежащую девятнадцатому веку фарфоровую посуду, скатерти, столовое серебро. Говорила она со мной исключительно о высоком…

— Так вот откуда твое умение изъясняться витиевато? В первое время думал, что ты графинька, не меньше.

— Да, и мне жизнь с ней представлялась игрой, в которой можно было не разговаривать, как с отцом, о внутренностях очередного жмурика, а погрузиться во времена балов, полупрозрачной посуды и бесед высоким штилем.

— А силы эти свои… ну, умение бесов чуять?

— Думала, что после прохождения через время, а сейчас понимаю, что и раньше чувствовала бесовское вмешательство: то привезут бабульку, а при ней внучек, такой, знаешь, ангелоподобный, хоть картины пиши, а рядом с ним стоять тошно – мертвечиной несёт, как от тебя вот сейчас…

— Ну, не преувеличивай, дорогая… я, знаешь ли, моюсь по три раза на дню, а то, что пованивает, это моя аура…

— Ты послушать историю хотел, или таким вот образом перейти, как обычно, на обсуждение твоей «скромной» персоны?

— И обаятельной…

— Чего-о?

— Ну, моей скромной и обаятельной персоны, — бес не шутил, когда говорил себе комплименты, поскольку, именно таким он себя и считал. Но мое настроение портить не хотел – знал, чем ему это грозит, — Продолжай, госпожа, продолжай…

— Ух, змеюка ты, Лука!. И как только в тебе уживается нарциссизм и подхалимаж? Страдаешь, наверное, адски… Ну, значит, несёт от этих, одержимых, хуже, чем из уличного сортира на автостанции. Бесов-то я тогда не видела. Вот умение видеть, при переходе, наверное, уже приобрела.

— А переход? Как ты его нашла? Ну, не знал бы тебя, не поверил бы ни за что: машины в небе, телеграф без столбов, мясо из бобов…

— Надоело всё, Лука, горше редьки надоело. И работа нелюбимая, и отец, к этому времени ставший совершенным деспотом. Старым, поскольку женился на матери, и меня родили уже за пятьдесят годков, злым, привередливым и словоохочим на унижения в мою сторону.

— Унижения? – Лука сощурил левый глаз.

— Ага, любимая его фраза: «Никогда ты не добьешься моих высот, лентяйка, никогда!». Матушка моя оказалась не больно сердобольной, и как только я поступила в университет, уехала в Италию, ибо жить с ним стало невозможно – ненавидел всех: от воробьев, засравших подоконник до квартиросъемщиков в соседнем подъезде.

— Значит, ты решила просто поехать куда глаза глядят? – бес переспрашивал это уже третий раз, поскольку до этого момента я уже доходила, но детали, интересующие его, не позволяли продолжить рассказ.

— Нашла в почтовом ящике рекламный буклет, и поняла, что должна ехать. Никогда не знала раньше такого чувства тоски и какой-то… — я замолчала, вспоминая ту пустоту внутри, обретшую в тот самый момент границы внутри моей души. — Какое-то ощущение необходимости, понимаешь? — я глянула на Луку.

В темноте вдруг я увидела очертания его лица. Не знаю, или глаза привыкли, или он умел вот так вот показаться хозяйке даже в полном мраке.

Тот пристально рассматривал мое лицо, и его кошачьи глаза, желтизной своей, будто пытались проникнуть в мой разум. Я моргнула, и собеседник отвел взгляд.

На какое-то время я зажмурилась, чтобы снова посмотреть на Луку, и понять – увижу ли его опять вот так – как в прибор ночного видения. Открыла глаза. Бес сидел передо мной в прежней позе – сложив ноги под собой. Руки его упирались в колени. Он молча наблюдал за мной.

— И? Петроглифы, говоришь? Что-то я о них знаю, Анна Львовна, но не помню, что именно, — бес даже глаза прикрыл, будто пытаясь считать информацию откуда-то с изнанки черепа.

— Да, поехала в Карелию, на Онежское озеро. С первым попавшимся туроператором. А когда на месте оказалась, почувствовала внутри тишину. Впервые, Лука! Впервые сама с собой в мыслях не спорила, ничего не обсуждала. Пустота и тишина… и сосны шумят как-то…как-то особенно мирно, что ли… А когда к камню прикоснулась, лечь на него захотелось.

— Легла? – бес аж шепотом заговорил.

— Присела на землю, а к нему спиной прижалась. И заснула, кажется. А проснулась – вокруг ночь и тишина. Филин только один ухает…

— А может это сова ухала?

— Может, но это не важно.

— Еще как важно, Анюта! Филин это…

— Рот закрой, а то я рассказывать брошу, орнитолог мамкин!

— Почему это мамкин? — бес похоже, даже обиделся такому сравнению.

— В общем, детали, пожалуй, опущу, иначе, неделю еще придется рассказывать. Говорю с тобой только потому, что узда твоя нужна как воздух. А долги я отдаю! Монахи меня там ждали. А я голая…

— Прям целиком? Вся? – Лука аж присвистнул и встал на ноги.

— Сядь, дурак. Мне тебя там не видно. Шею выверну. И так не ворочается уже. Конечно вся! Мне потом объяснили, что одежда не может во времени переместиться – только живой организм. И с этими монахами я пришла ночью в монастырь.

— Голая? С монахами? – бес не только не сел, но и принялся суетно мельтешить, местами пропадая, но я видела колебания воздуха, похожие на пары от бензина, и всегда знала, где он находится.

— Сядь, а то ты когда активизируешься, воняешь еще сильнее. Ся-адь! — приказала я и он вернулся в прежнюю позу. — Как долго я была в монастыре, и чему меня там учили рассказать не могу, но видела я вашего брата достаточно, и одержимых вами тоже видела. Ну, ты и сам прекрасно знаешь, что от меня бесу не скрыться.

— Знаю, Анна Львовна, а как же, я ведь вам потому и доверился…

— Потому что или стать моим помощником, или вернуться на малую Родину тебе светило, поближе к адскому пламени, а ты не больно работать любишь, так ведь?

— Ну, вы не особо меня унижайте, знаете, — бес надулся и отвернулся, — я ведь тоже честь имею и…

— Хвост ты имеешь, да. А вот честь – это не про нас с тобой, слушай дальше. А будешь дуться, закрою разговор. Да, и осталось-то того рассказа, на пару минут. В общем, сначала мне попытались дать учителей этикета, письменности, но, когда эти две премудрые женщины увидели, что я и без них обхожусь, частично отстали. Единственное, танцам обучили на кой-то черт…

— Не поминай отца моего…

— Рот закрой, и не перебивай, а то я тебе с ним встречу обеспечу. Экстренную. И последнюю… перед твоей смертью, — прервала я очередное словоблудие беса. — На чем я там остановилась? А! после обучения меня привезли на... не важно, в общем… Так я стали подданной Российской империи, — этими словами хотела я закончить уже разговор, но Лука, все еще, кажется, обдумывающий слова «голая с монахами», цокнул языком.

— А про Победоносцева не хотите рассказать? Обер-прокурор Святейшего синода Константин Петрович Победоносцев… — Лука встал, заложил руки за спину, и принялся с видом университетского преподавателя расхаживать по шкафу. — Вы ведь все его протеже? Он начальник службы, в которой вы работаете? Он? Ви-ижу, как глаза у вас позеленели, значит я в точку попал. Слышал, он, с самим государем эту вашу службу планировал…

— Закрой рот и сядь. И вот эти имена, которые сейчас озвучил, не произноси больше, а лучше и вовсе забудь. Ирина Петровна, коли узнает, что ты в курсе тайной информации, даже разговаривать со мной не станет, — прошипела я, чувствуя, как внутри разгорается огонь: откуда этот недоумок узнал о тайне, и чем это грозит лично мне?

Константин Петрович Победоносцев – единственный, кто владеет полной информацией о нас – Невских стражницах, призванных из будущего, и странным образом оказавшихся женщинами. Все до одной!

Кроме меня в этой организации еще четверо, и увидела впервые каждую из них я только на присяге, после обучения в монастыре. Охарактеризовать их в тот момент я не пыталась даже, поскольку, несмотря на то что все были разными, я думала только об одном – возможности вернуться назад.

Наверное, я была единственной, кто так тяжело переживал эти перемены. Жить там, где нет хороших собеседников, коим в моей прошлой жизни являлся друг – бармен, жить там, где ты видишь на улице не только людей, но и бесов, плетущихся следом, а то и сидящих на шее, и все туже, туже заматывающих на этих шеях удавку из навязываемых грехов, я не желала.

— Удивительно, — наконец выдохнул он. — Значит, ты — гостья из будущего. Это объясняет твою странную манеру общения и то, почему ты так легко манипулируешь многими.

— Твоя очередь, — напомнила я. — Где Узда?

— Она в одном укромном месте, — тихо ответил Лука. — В одном из тайников. Правда, тебе придется покопать немного… пару метров в глубину… Но, чтобы её достать, тебе придется очень сильно постараться. Я расскажу подробности, когда мы выйдем. Думаю, сейчас самое время приказать мне удалиться подальше от этого дома, да и вообще, от Петербурга, — абрис беса колыхнулся и пропал в темноте.

В этот момент где-то в глубине квартиры раздался грохот выбиваемой двери и резкий, командный голос:

— Именем императора! Обыскать здесь всё! Каждую щель!

Я узнала этот голос. Панфилов.

— Приказываю покинуть пределы Петербурга, Лука! И вернуться, как только я окажусь в своей квартире одна! — быстро приказала я.

— Благодарствую, — выдохнул бес, и я почувствовала, как его энергия начала отдаляться, готовясь к рывку.

Дверцы шкафа распахнулись, и свет ударил мне в глаза. На пороге стоял Глеб Иванович, его лицо было бледным от ярости и беспокойства.

— Анна Львовна! — он бросился ко мне, выхватывая нож, чтобы перерезать веревки. — Жива… Слава Богу. Я же говорил брать с собой помощников!

Я хотела ответить, но язык едва ворочался от жажды. Я только посмотрела в угол комнаты, где на стене всё так же висели фотографии милых карапузов, и увидела, как вдова мелькнула в коридоре, уводимая Бесовой.

— От этих помощников пользы – ноль в квадрате! Только и могут, мышей дрессировать. Просто… отвезите меня домой. Но сначала, в туалет, умоляю!

Лука уже был далеко, я чувствовала лишь слабый его след. А еще, я хотела скорее встретиться с ним без связанных рук. Обязательно прикажу материализоваться и отхлещу полотенцем его слишком уж довольную, хитрую и любопытную до безобразия морду.

По дороге домой, сидя в карете с ротмистром, я вспоминала девушек, ставших стражницами, как и я. Бесова была одной из них.

Колеса кареты мерно постукивали по булыжной мостовой, и этот ритмичный звук, обычно усыпляющий, сейчас отдавался тревогой в моей груди. Хотелось срочно оказаться дома, помыться после пребывания в чреве этого чертового шкафа и улечься на свою дорогущую перину, купленную чуть ли не за половину месячного содержания.

Панфилов сидел напротив. Я видела, как он несколько раз глубоко вздыхал, собираясь что-то сказать, как шевелились его усы, предваряя очередной вопрос или нравоучение. Но стоило ему приоткрыть рот, как я, не глядя на него, резко подняла руку. Ладонь замерла в воздухе коротким, рубящим жестом.

— Не надо, — выдохнула я, глядя в окно на проплывающие мимо серые фасады домов, тонущие в вечерних сумерках. — Помолчите, ротмистр. Просто... дайте мне доехать в тишине.

Он замер, обиженно засопел, но уступил. В карете воцарилась тяжелая, липкая тишина, нарушаемая лишь скрипом рессор. Я прислонилась лбом к холодному стеклу. Ритм движения кареты начал играть со мной злую шутку, проваливая память в прошлое.

Закрывая глаза, я видела не темные улицы Петербурга, а тот самый день, когда такая же карета — только более казенная, строгая — везла меня к высокому, величественному зданию Синода. Помню, как меня поразил контраст: снаружи — строгое административное здание, символ государственной мощи, а внутри — храм. Меня вели длинными коридорами, где эхо наших шагов казалось слишком громким, почти кощунственным.

Когда тяжелые дубовые двери распахнулись, я замерла. Это был не просто зал для собраний. Высокие своды, лики святых, глядящие со стен с суровым осуждением, и тяжелые паникадила, чьи свечи едва разгоняли густой, почти осязаемый полумрак. Нас рассадили странно. Не кучно, как обычно сидят, а на большом расстоянии друг от друга. Мы переглядывались в этой полутьме — украдкой, короткими, пугливыми взглядами. Мы ждали присяги.

Это слово тогда казалось мне слишком тяжелым, военным. Но это была именно она — клятва, которая должна была навсегда связать наши судьбы со службой, о которой мы имели лишь смутное представление.

Девушки были похоже одеты, да и шляпки, прикрывая лица, заставляли думать, что все они на одно лицо. В отличие от меня, которая еще в карете сорвала и отбросила на сиденье дурацкий головной убор — ту самую «фиговину», которая мешала дышать и колола лоб.

Я сидела тогда на своей скамье, чувствуя себя самозванкой. Мои ладони потели, а в голове набатом стучало: «Зачем я здесь? Что я здесь делаю?». Мы все были там как на заклании, выбранные по каким-то тайным критериям, о которых нам не потрудились сообщить. В том полумраке Синодального храма я впервые почувствовала, что за нашими спинами стоят тени.

Карета подпрыгнула на выбоине, и я больно ударилась плечом о стенку. Видение рассыпалось. Я снова была здесь, рядом с сопящим Панфиловым.

— Анна Львовна, вы побледнели, — не выдержал мой начальник, который, я была уверена, всю дорогу станет меня отчитывать и в хвост, и в гриву. Его голос был полон искренней тревоги. — Может, велим остановиться у аптеки? Я заставлю открыть, провизор живет этажом выше… Нашатыря? Или воды?

Я медленно повернула к нему голову. Его лицо, доброе и немного нелепое в этом тусклом свете, вернуло меня в реальность.

— Нет, — я постаралась, чтобы голос звучал твердо. — Просто воспоминания. Знаете, Глеб Иваныч, мне кажется, я не справлюсь с чем-то серьезным. Думаю, мое призвание сюда было ошибкой.

Панфилов нахмурился, не совсем понимая, о чем я, но сочувственно кивнул.

— Это только кажется, Анна… Анечка. Ведь остальные стражницы тоже были не совсем удачливы сразу… А ваше прошлое, оно как незаживающая рана, тянет назад, — философски заметил он. — Но сейчас вы дома. Возврата нет… Ой, и правда дома. Почти приехали. Позвольте мне проводить вас до дверей, — он, как всегда, стараясь преподнести беседу максимально глубоко и философски, путался в понятиях, а потом, и вовсе, терял нить беседы. А сейчас, похоже, был рад, что меня можно высадить.

Пока я входила в парадную, поднималась на свой этаж, открывала двери квартиры, и завалившись в нее, сидела в кухне, перед глазами проносилась история того дня. Той самой присяги.

Возле алтаря стоял сам Победоносцев и священник в золотом облачении. Обер-прокурор кивком указал на девушек, они поднимались и подходили ко входу в алтарь. Дальше нас, естественно, не впускали.

— Вот и пришло, барышни, ваше время начать служение Империи. Вы, избранные, ныне стоите на пороге новой жизни. Вам дан дар видеть то, что сокрыто от обычных глаз. Но помните: великая сила — это и великое бремя. Бремя, которое отныне вы будете нести во имя высшей цели - защиты Державы от её невидимых врагов. Вы станете щитом, отражающим тьму. И помните, барышни, ваша плоть и дух отныне принадлежат Русской Земле и Православной церкви. Можете представиться друг другу.

— Полина Андреевна Туманова, - представилась немного дрожащим голосом красивая, худощавая, с русой косой, голубоглазка. Она какое-то время щурилась, а затем смешно пучила глаза, а потом хихикнула и добавила: — Я раньше видела плохо. Сейчас зрение наладилось, а вот привычка щуриться осталась.

— Татьяна Фёдоровна Ведовская, — эта заявила о себе громко и четко. Она мне понравилась сразу, наверное, потому, что мы были чем-то похожи: и ростом и цветом волос, и этой ехидной улыбкой.

Я не сдержалась и выступила из темноты, чтобы высказаться:

— Ну что, поздравляю, барышни. Теперь мы официально государственное имущество. Надеюсь, статус «священного инвентаря» хотя бы подразумевает приличный обед после мероприятия?

Полина с Татьяной посмотрели на меня, потом друг на друга. но хоть улыбнулись, и то вперёд!

— Анна Львовна Лиходеева, — представилась я. — Вас тоже бесит шляпа? — спросила у Ведовской, окинув ее более внимательным взглядом.

— Невероятно, — ответила Ведовская, и тоже скользнула по мне взглядом. — Антенна для приёма галлюцинаций. В моём случае в виде давно почивших граждан.

— О, медиум? — уточнила я. – Моё почтение.

— Мне показалось или я слышала слово «обед»? — За моей спиной словно пронесся ураган, разметавший мою тщательно уложенную прическу. Я обернулась, и столкнулась бы глаза в глаза с еще одной нашей «подругой», если бы она не была ростом под два метра.

Рыжие волосы и веснушки, щедро украшавшие несколько детскую мордаху, тем не менее, забывались, когда я встретилась с ее очень уж серьезным гетерохромичным взглядом. Было ощущение, что природа испытывала на ней все самое неожиданное. — Я не успела позавтракать, поэтому j’ai faim comme une louve[i]… — девушка, легко раздвинула нас и встала в начавший образовываться кружок.

— Бесова Ирина Петровна, — поспешила представиться «малышка». Я в тот момент подумала, что очень жаль, что у нас нет позывных. Ей бы пошло.

— А мне грустно. Так страшно начинать новую жизнь… — этот нежный голосок нас даже напугал, но, когда к нам вышла милая девушка с каштановыми волосами и глазами цвета коньяка, я загляделась на нее. Казалось, вот даже Туманова со своей косой выглядит тут органично, а эта «милота» не то, что нечисть травить, она тараканов, наверное, в коробочку собирает и в парк относит.

— Как писал великий Шопенгауэр: «Мир есть воля и представление.». Но, если честно, моё личное представление о реальности до сих пор конфликтует с чужой волей. Разве не иронично, что наша субъектность была нивелирована до уровня государственных активов? — продолжила философствовать девушка с медовым голоском.

— Как вас величать, жертва германского идеализма? – Спросила я и хмыкнула.

— Чуева Екатерина Дмитриевна. Ну почему же сразу жертва? Напротив, я нахожу в этом положении определённый метафизический уют, ma chère[ii]…

— Приступим к присяге, — раздался голос Победоносцева, и мы вернулись на свои места.

Священник открыл Евангелие в серебряном окладе.

— Подходите по одной. Кладите руку на Писание и повторяйте за мной…

Так мы стали поддаными этого времени и этой страны.

Да, после официальной части нас ждал банкет, и девочки даже шептались, что будет «сам».

Но закончилось все банально: мы ели и пили после скудного стола монастыря, как гренадеры после похода, а потом упражнялись в возможности поделиться историями из нашей, той, прежней жизни…

Тогда-то мы и узнали, что наш речевой аппарат в полной солидарности с челюстью никак не может выдавить хоть что-то членораздельное, если мы планируем обсудить будущее. То, которое для нас стало прошлым. Кто и как надолго заблокировал «функцию упоминания откуда мы» и возможность поговорить об этом, мы так и не узнали.

Пришлось подпитывать тоску по «родине» песнями. Они-то, как раз, удавались пяти пьяным и уставшим от многодневной новизны и хтони премного замечательно.

— Ну и долго ты будешь изображать соляной столп, Аннушка? — голос раздался так внезапно, что я даже не вздрогнула. Слишком устала для испуга.

Лука сидел напротив. Табурет был в кухне один, но он умело делал вид, что под ним тоже есть мебель, и сидел сейчас, закинув ногу на ногу. Его полупрозрачный силуэт в полумраке кухни казался чуть более плотным, чем обычно, но всё равно в нем чувствовалась какая-то изможденность. Он не кривлялся, не прыгал по шкафам. Сидел тихо, разглядывая свои длинные пальцы.

— Я тебя не звала, — буркнула я, хотя знала, что это ложь. Мысленно я тянулась к нему всю дорогу, хотела быстрее обсудить тот самый артефакт, хоть мысли и блуждали вокруг моего недавнего прошлого.

— Звала, дорогая, еще как звала. Твой ментальный фокус так искрил, что я едва не оглох, — он поднял на меня взгляд, и в его глазах, обычно полных насмешки, промелькнуло что-то похожее на осторожность. — Я сидел тихо, потому что не хотел тебя задевать. Вижу же, что ты сейчас как оголенный нерв — тронь, и либо убьешь, либо сама рассыплешься. Жаль, мысли твои читать не умею, устав не позволяет, да и силы не те, но по твоей физиономии понятно: состояние у тебя, мягко говоря, не сахарное.

Я перевела взгляд на печку. Холодная, черная пасть. Чтобы сварить кофе, нужно было вставать, тащить щепки, возиться со спичками... Мысль об этом отозвалась в челюсти тупой ноющей болью, словно у меня разом воспалились все зубы. Я издала какой-то неопределенный звук — не то стон, не то рычание.

— Ох, эти страдания по бытовому комфорту. А могли бы жить в хорошем доме со слугами, есть из хрусталя с позолотой… — Лука картинно вздохнул, но с места не сдвинулся. — А ведь раньше, Аннушка, в мои лучшие годы, когда я не был заперт в этой чертовой спальне на десятилетия, я бы щелкнул пальцами — и твоя печка запела бы, а твой этот... как ты его называешь? Отвратный черный напиток… Он бы уже дымился в чашке. Но увы. За годы вынужденного простоя я, знаешь ли, подрастерял былую прыть. Ослаб, усох, превратился в тень самого себя.

Он наклонился чуть ближе, и в его голосе зазвучали медовые нотки, за которыми всегда скрывался подвох.

— Это я к чему... Неплохо бы госпоже стражнице подумать о том, как помочь своему верному спутнику набраться сил. Ты ведь понимаешь, что сытый бес — это не только, как ты выражаешься: «ценный мех», но и куча решенных проблем?

— Сил ему набраться, — я наконец заставила себя встать и поплелась к ящику с дровами. — Еду я тебе точно не доверю. Зная твою натуру, после твоего «приготовления» меня ждало бы как минимум жесточайшее расстройство желудка, а как максимум — я бы начала плеваться серой. Так что сиди и не отсвечивай.

Я начала растапливать печь. Щепки были сухими, и вскоре веселое пламя заплясало на поленьях, отбрасывая на стены длинные, дергающиеся тени. Лука наблюдал за моими манипуляциями с каким-то странным выражением лица — смесью голодного интереса и легкого презрения к моему ручному труду. Когда джезва наконец оказалась на огне, а я снова рухнула на табурет напротив беса, я припечатала ладонью по столу.

— Всё, хватит прелюдий, Лука. Не исчезай, сиди здесь. Пришло время тебе выполнять свою часть нашего уговора. Я тебе всё выложила: и про прошлое, и про свою работу, и про то, как сюда попала. Теперь твоя очередь.

Бес заерзал на табурете. Он вдруг стал очень внимательно изучать трещину на кухонном столе, начал поправлять воображаемые манжеты, потом и вовсе попытался изобразить глубокую задумчивость.

— Ну, Аннушка, ты ведь так устала... Столько времени в путах, в этом шкафу... Это тебе не ерунда какая-то, это, знаешь ли, серьезная психологическая травма для существа твоего порядка. Может, сначала кофе? А потом, когда силы вернутся... Глядишь, я бы даже переодеться смог во что-то более приличное, а то этот облик уже приелся...

— Лука! — я повысила голос. — Об артефакте. Живо. Ты обещал.

Он втянул голову в плечи и как-то по-детски шмыгнул носом, хотя это выглядело в его исполнении крайне фальшиво.

— Какая ты всё-таки деспотичная женщина. Вся в прабабку свою, Аграфену. Та тоже, помнится, если чего втемяшит в голову — хоть святых выноси. Ладно, ладно, не сверли во мне дыру взглядом.

Я налила себе кофе, обжигающе горячего и горького, и впилась в Луку глазами. Тот наконец перестал кривляться, хотя вид у него был такой, будто его заставляют признаться в краже ложечек из монастырской трапезной.

— Артефакт этот... Узда Асмодея, чтоб его черти в аду побрали — хотя они и так его там берут, — начал Лука, и его голос стал непривычно серьезным. — Твои пра и прапрабабушки с этой штуковиной управлялись так ловко, что мне до сих пор икается при воспоминании. Для них ловля нашего брата была сущим пустяком, утренней разминкой перед завтраком. Они выходили на охоту, как на прогулку.

Он замолчал, поглядывая на меня. Я видела, что ему неудобно. Даже больше — ему было как будто стыдно. Бес, которому стыдно? Это было что-то новое.

— И что в ней такого особенного? — спросила я, прихлебывая кофе. — Почему ты так мнешься, будто я тебя спрашиваю о размере твоего... ну, ты понял… хвоста!

— Остроумно, Лиходеева, очень остроумно, — Лука поморщился. — Скрывать мне особо нечего, просто... обидно это. Понимаешь, это приспособление... оно… ну… узда с цепочками. Тонкими такими, из особого сплава, который в вашем мире и не встретишь. И секрет там в составе. Благодаря какому-то алхимическому вареву, которым эти цепи пропитаны, мы, бесы, не воспринимаем их как угрозу. Представь: ты видишь перед собой просто кусок железа. Никакой опасности, никакого магического фона. Мы не чувствуем ловушки, пока она не коснется кожи.

Он замолчал и как-то зябко передернул плечами. Я терпеливо ждала, хотя душило желание огреть его чем-то тяжелым прямо поперек довольной рожи. Чуяло мое сердце, что подвох есть в каждом его слове. Ведь должен же быть кроме этого артефакта какой-то талмуд – хоть какая-то-то, написанная этими самым моими прабабками инструкция по применению Луки. Внутренний голос говорил, что бес знает о записях, но ни за что не расскажет – будет по чуть выдавать тайны, но только если ему это будет выгодно. Вот, допустим, сейчас, проговорился про то, что силы может иметь побольше, даже такие, чтобы легко огонь разжечь и переодеться. А украсить себя – для него, считай, одно из самых важных деяний. Но этим я собиралась воспользоваться позже.

— И вот если этими самыми цепочками задеть беса — всё. Наступает ступор. Ты замираешь, как муха в янтаре. А если прижать покрепче да подержать какое-то время... — Лука заговорил тише, и в его голосе прорезалась искренняя жуть, — тогда мы уходим. Таем, как снег весной. Перемещаемся за Предел, в пустоту, откуда возврата нет. Это не просто смерть, это... растворение.

Пока он говорил, мое воображение, подстегнутое усталостью и кофеином, начало рисовать странные картины. Я видела своих прабабок в длинных платьях, но с какими-то невероятными, лихими манерами. Они представлялись мне эдакими ковбоями из вестернов, которые вместо лассо орудуют светящимися цепочками. Затянутые в тугие корсеты, с развевающимися волосами, они стояли посреди туманного Петербурга, а вокруг них, как дикие мустанги, скакали тени — рогатые, хвостатые, визжащие. И мои предки, точным движением руки, набрасывали эту «узду», приручая или уничтожая хаос.

Это было красиво, жутко и абсолютно нереально. Я хотела спросить что-то еще, но тепло от печки, горький кофе и мягкий, убаюкивающий голос Луки, продолжавшего что-то бубнить про «сплавы и составы», сделали свое дело. Голова стала невыносимо тяжелой. Я просто приложила лоб к прохладному дереву стола, решив закрыть глаза буквально на секунду...

Проснулась я от того, что в спину словно воткнули десяток раскаленных спиц. Шея затекла, рука, на которой я спала, превратилась в чужой, покалывающий иголками предмет. Я с трудом разогнулась, издавая стон, больше похожий на хруст старого шкафа. За окном уже брезжил серый, невнятный рассвет. Кухня выстыла. А прямо передо мной, на том же месте, сидел Лука. Он выглядел... вызывающе бодрым. Его силуэт был четким, а на губах играла самодовольная улыбка.

— Ну что, госпожа Лиходеева, — пропел он, и от его голоса у меня зазвенело в ушах. — Доброе утро! Мы наконец можем ехать за уздой? А потом, как и договаривались, обсудим вопрос возвращения моей былой мощи?

Я недовольно айкнула, пытаясь размять затекшие плечи, и фыркнула на него, как рассерженная кошка.

— Какого черта ты дал мне заснуть вот так?! — возмутилась я, оглядывая кухню. — У меня там в комнате перина стоит, на которую я последние деньги ухнула! Она вторую ночь пустует, пока я тут лицом стол полирую! Мог бы и разбудить, ирод.

— Разбудить? Тебя? — Лука рассмеялся, и в этом смехе было слишком много торжества. — Ты так сладко сопела, Аннушка, что я побоялся нарушить твой покой. К тому же, у меня был важный процесс... медитации. Пора завтракать, дева! Жор у меня с утра дикий, просто зверский.

Он потянулся, демонстрируя подозрительную бодрость для беса, который якобы «ослаб». Я посмотрела на него, потом в сторону своей спальни. Лука был слишком уж довольным, из чего я сделала выводы, что перина все же не пустовала.

— Жор у него, — проворчала я, вставая и пытаясь вернуть ногам чувствительность. — Надеюсь, ты хотя бы не храпел на моей перине, пока я тут спину гробила.

Бес лишь хитро подмигнул мне, и я поняла — этот день обещает быть еще длиннее, и ничуть не легче предыдущего.

Мы вышли из ресторана, и я почувствовала, как вечерний петербургский воздух, пропитанный сыростью и запахом табака, мгновенно выдувает остатки тепла. Вид у меня был, мягко говоря, специфический. Для похода в приличное заведение я выбрала наряд, который в приличном обществе назвали бы «катастрофой». Плохенькое платье из дешевой саржи, купленное на Сенном рынке специально для маскировки, сидело на мне так, будто его шили на испуганное привидение.

Но возвращаться домой переодеваться времени не было — копать землю в саду старой усадьбы в шелках было бы верхом идиотизма, а эта тряпка всё равно была предназначена на заклание грязи и дерну. Рядом, едва не светясь от удовольствия, семенил Лука. Его полупрозрачная физиономия выражала такое блаженство, какое бывает только у бесов, соприкоснувшихся с грехом чревоугодия.

— Нет, Аннушка, ты как хочешь, а расстегаи с куропаткой — это единственное оправдание существования этого города, — он довольно кряхтел, поглаживая себя там, где у нормальных людей находится желудок. — А борщ? Ты видела этот навар? Это же не еда, это поэма, написанная жиром и свеклой. Понимаешь, в чем твоя беда? Ты относишься к пище как к топливу, а ведь хорошая, со вкусом поданная трапеза — это фундамент для здорового духа. Даже если этот дух, как я, временно лишен плоти.

— Фундамент моего банкротства — вот что это такое, — огрызнулась я, кутаясь в поношенную шаль. — Ты сожрал мой недельный запас на дрова и свечи за один присест. Надеюсь, куропатка не встанет у тебя поперек твоей нематериальной глотки.

Я молчала, обдумывая планы на вечер. Выбора не было. Нам придется вернуться в тот самый игорный дом, где я уже имела сомнительное удовольствие играть в карты. Лука, при всей его невыносимости, был прав в одном: жить хочется на широкую ногу, а не на ту хромую конечность, которую мне предлагала моя нынешняя финансовая ситуация. Держать себя в черном теле только ради того, чтобы когда-нибудь купить приличный комод — идея так себе. Если уж я ввязалась в эту историю со стражницами, то хотя бы должна выглядеть как женщина, у которой есть деньги на прислугу, а не как та, что сама выносит помои.

Возница, завидев мой решительный взмах рукой, притормозил у тротуара. Экипаж был под стать моему платью — разболтанный, пахнущий старым овсом и мокрой кожей, но выбирать не приходилось. Только такие согласятся уехать за город, подождать сколько нужно и привезти обратно.

Последние копейки исчезли в кармане возницы с тихим, почти издевательским звоном, напоминающим звук маленькой гильотины для моего бюджета.

— На окраину, — бросила я, называя адрес усадьбы, из которой когда-то вытащила этого рогатого прощелыгу.

Мы ехали в тишине, если не считать бесконечного дребезжания колес и трескотни Луки. Он знал, мерзавец, что при вознице я не стану на него шипеть и требовать заткнуться, поэтому пользовался моментом на полную катушку.

— Игорный дом — это твой шанс, Аннушка, — вещал он, устроившись на сиденье напротив так вальяжно, будто это был его личный выезд. — Там кошельки у господ такие толстые, что у них одышка начинается, когда они их достают. Но! В этом твоем... наряде... тебя пустят разве что на кухню, кости обгладывать. Тебе нужны платья. И не просто платья, а такие, чтобы декольте заканчивалось где-то в районе здравого смысла, а кружева было столько, чтобы у мужчин рябило в глазах. Ты должна выглядеть как доступная вдовушка, понимаешь? Скорбящая, но готовая к утешению. Это состояние полностью лишает мужчин остатков ума. Они смотрят на вырез, а не в карты. И вот тогда мы их тепленькими и возьмем. Суммы нам нужны крупные, душа моя. Очень крупные. Я, знаешь ли, привык к определенному уровню сервиса.

— Если ты не замолчишь, я прикуплю не платья, а экзорциста на полставки, — прошептала я одними губами, глядя в окно.

Возницу я попросила остановиться не у самих ворот усадьбы, а чуть поодаль, за поворотом, где густые заросли ивняка скрывали дорогу. Вылезая из кареты, я почувствовала, как в ботинки тут же просочилась холодная влага.

— Ну и где мы возьмем инструмент, о великий ценитель куропаток? — спросила я, когда экипаж скрылся в тумане. — Я не собираюсь рыть землю ногтями.

Лука спрыгнул на землю, не оставив на грязи ни следа, и махнул рукой в сторону забора.

— Спокойствие, только спокойствие. Там копать-то — всего ничего. А кирка там и осталась. Сантиметров десять под березовой палочкой взрыхлишь — и найдешь. Моя... то есть твоя прабабка Аграфена ее там оставила. Мудрая была женщина, не чета тебе. Велела мне, когда придет время, рассказать всё наследнице дара. Вот я и рассказываю. Чти семейные традиции, Аннушка.

— Прабабка, значит, — я прищурилась. — А ничего больше она не велела передать? Ну, кроме того, что я должна заниматься земляными работами в чужом саду?

Бес внезапно замолчал. Его прозрачные ушки дернулись, а взгляд стал подозрительно изучающим. Он начал разглядывать облака, которых не было видно из-за тумана.

— Лука, — я сделала шаг к нему. — Ты ведь обязан выполнять мои приказы. Наш уговор еще в силе.

— Ну, формально... — он замялся, потирая нос.

— Рассказывай. Всё, что велела передать бабка Аграфена. Это приказ.

Лука театрально откашлялся, поправил несуществующий галстук и указал мне на узкую тропку вдоль забора, которая вела к покосившейся жерди.

— Она сказала: «Передай этой девке, что если она будет такой же упрямой, как ее мать, то пускай хотя бы научится слушать беса, потому что у него мозгов больше». Но это так, лирика. Пошли уже, копательница.

Он указал на место, где нужно было отодвинуть жердь, чтобы пролезть внутрь. Мы оказались за длинным приземистым строением, которое когда-то явно было конюшней. Сейчас оно выглядело как скелет огромного животного, забытого посреди пустоши.

— Не бойся, — шепнул Лука, хотя я и не думала бояться. — Экипаж хозяйки отбыл в город на неделю, конюха нет, он в деревне празднует что-то очень спиртосодержащее. Мы тут одни.

— Про наставления бабки ты так и не договорил, — напомнила я, пробираясь через сухую крапиву.

— Да ничего особенного! — он явно обрадовался, когда мы подошли к старой, узловатой березе, стоявшей поодаль от построек. — Вот здесь. Видишь палочку?

Я опустилась на колени, чувствуя, как грязь мгновенно пропитывает ткань юбки. И правда, под слоем прелой листвы лежала сухая веточка. Я начала копать. Сначала руками, потом нашла какой-то плоский камень. Минуты через три тщательных раскопок, когда под ногтями уже прочно обосновался чернозем, я наткнулась на что-то металлическое. Это была кирка. Громоздкая, с изъеденной ржавчиной поверхностью, лишенная черенка.

— Это кирка, Лука. Не лопата. Ты предлагаешь мне долбить землю этим обрубком?

— С киркой, хоть и без черенка, будет куда удобнее, поверь моему опыту, — бес крутился рядом, указывая на место прямо за корнями березы. — Вот тут бей. Только точно. Я не хочу торчать здесь до рассвета, у меня от этого климата мигрень начинается.

— Ты уверен, что это здесь? — я с подозрением посмотрела на него. — Если я вырою яму в человеческий рост и ничего не найду, я закопаю туда тебя. И плевать, что ты бес.

— Клянусь всеми адскими сковородками! — он прижал ладонь к груди. — Ровно здесь. Аграфена сама укладывала.

Следующие три часа превратились в кошмар. Я долбила землю этим ржавым куском железа, выбирала комья руками, откидывала их в сторону, снова долбила. Пот заливал глаза, шаль давно валялась в стороне, а мое «маскировочное» платье теперь можно было использовать только в качестве ветоши для чистки пушек. Лука сидел на ветке березы и давал «ценные» указания.

— Правее, Аннушка. Бери глубже. Ты как будто не землю роешь, а котенка гладишь. Сильнее замах! Где твоя страсть? Где огонь стражницы?

— Заткнись... — выдохнула я, в очередной раз опуская кирку. — Еще одно слово, и я... Звук удара изменился. Вместо глухого стука о землю раздался отчетливый, сухой треск дерева.

— О! — Лука кубарем скатился с ветки. — Кажется, приехали!

Я начала неистово разгребать землю руками. Спустя еще десять минут мы вытащили на поверхность деревянный, почти полностью сгнивший ящик. Он рассыпался прямо под моими пальцами, обнажая внутреннее содержимое. Внутри оказался железный, кованый сундучок, обмотанный почерневшей от времени кожей. Он был тяжелым и холодным, словно кусок льда, вытащенный из проруби.

— Ну надо же, — я вытерла лоб грязным рукавом. — Прямо сказка про Кощея. Утка в зайце, яйцо в утке... Внутри сундука, небось, игла с его смертью? Лука как-то странно хмыкнул и отвел взгляд.

— У этой сказки, знаешь ли, есть весьма правдивая часть. Народная мудрость просто так не рождается.

— Да ладно? И что, мне теперь искать дуб и сундук на цепях? — я попыталась поддеть крышку железного ящика, но она сидела намертво.

— Отложи эти истории на будущее, — голос беса внезапно стал серьезным, без привычного сарказма. — И не открывай его здесь. Слышишь? Даже не думай.

Я замерла, глядя на него. Бес мялся, переминался с ноги на ногу и выглядел так, будто ему было... стыдно? Или просто крайне неудобно. Это было настолько несвойственно его натуре, что я сразу почуяла подвох.

— Лука, ты что-то скрываешь. Опять. Что в этом сундуке? Почему ты так нервничаешь?

— Я не нервничаю, я мерзну! — огрызнулся он, хотя все мы знали, что холода он не чувствует. — Просто... вези его домой. Там откроем. Тут слишком много лишних ушей, глаз и... вибраций. Это вещь капризная.

Я посмотрела на сундук, потом на Луку. Он явно не договаривал самое важное. И, забегая вперед, скажу, что моё чутье меня не подвело тогда…

— Ты сказал, это «узда». Ты описывал ее как приспособление с цепочками. Сказал, что благодаря специальному составу бесы не воспринимают ее как оружие. Не чувствуют опасности. И что если этими цепочками задеть беса, он замирает. А если прижать... они уходят. Тают, как снег.

— Всё верно, — подтвердил он, не глядя мне в глаза. — Очень полезная штука. Твои прапрабабки ловко с ней управлялись. Ловля бесов для них была сущим пустяком, вроде того как бабочек сачком ловить.

— Я представляла себе этих прабабок как ковбоев, — усмехнулась я, пытаясь поднять сундук. — Умело орудуют лассо, а вы, бесы, как дикие мустанги, скачете по прериям, пока вас не заарканят. Но ты почему-то мнешься так, будто в этом сундуке лежит не артефакт, а твои старые позорные фотографии.

— Хватит болтать! — Лука запрыгнул на край ямы. — Закапывай это безобразие, хватай сундук и пошли к дороге. Я чувствую, как конюх начинает протрезвляться, а у него характер — хуже, чем у твоего Панфилова после бессонной ночи.

Я вздохнула, понимая, что правды сейчас не добьюсь. Кое-как закидав яму землей и прикрыв ее ветками, я обхватила холодный железный ящик. Он тянул руки вниз, словно был налит свинцом.

— Домой, — скомандовала я. — И если там окажется что-то, что мне не понравится, Лука... я найду способ применить эту узду на тебе в первую очередь.

— Ой, испугала ежа голым... — он осекся, поймав мой взгляд, и поспешно добавил: — Иду-иду! Неси аккуратнее, это же семейная реликвия, а не мешок с картошкой!

— Ты понимаешь, что мы сейчас выглядим как два грабителя могил? — спросила я, когда мы наконец добрались до места, где нас должен был ждать возница. — Почему «как»? — искренне удивился Лука. — Мы и есть грабители. Только мы грабим твое собственное прошлое. Это, Аннушка, называется «реституция». Красивое слово, правда? Сразу чувствуешь себя не воровкой, а благородной дамой, восстанавливающей справедливость.

Экипаж всё еще стоял на повороте. Возница, кажется, спал, натянув шапку на глаза.

— Эй! — я постучала по колесу. — Едем обратно. Старик вздрогнул, посмотрел на мой грязный наряд, на тяжелый сундук в моих руках, но, видимо, за долгие годы работы в Петербурге он видел и не такое. Он просто кивнул и указал на дверь. В карете Лука снова разошелся.

— Знаешь, — начал он, глядя на сундук у моих ног, — бабка твоя, Аграфена, она ведь не просто так его закопала. Время тогда было смутное. А этот артефакт — он ведь имеет одну особенность. Он не просто ловит. Он... запоминает.

— Запоминает что? — я насторожилась.

— Энергию. Каждого, кто был пойман. Это как картотека, только кусачая. Ты вот думала, куда деваются те, кто «тает, как снег»?

— Ты сказал — перемещаются за предел.

— Ну... в общем и целом — да. Но перед этим они оставляют здесь свой «отпечаток». Так что, когда ты откроешь его дома, не удивляйся, если в комнате станет немного тесновато от воспоминаний. И ради всего святого, Аннушка, купи уже нормальное платье.

Я закрыла глаза, слушая его болтовню. Сундук под моими ногами казался живым. Он дышал холодом, и мне чудилось, что из-под крышки доносится едва уловимый шепот сотен голосов, пойманных когда-то моими предками.

— Мы купим платье, Лука, — тихо сказала я. — Как только выиграем эти деньги. Но сначала я узнаю, что ты от меня скрываешь. И поверь, тебе это не понравится.

— Посмотрим, стражница, — бес усмехнулся, и в темноте кареты его глаза на мгновение вспыхнули красным. — Посмотрим, кто из нас первым захочет закрыть этот сундук обратно.

Мы вернулись в мою обитель, которую после прогулки по заброшенным садам и копания в сырой петербургской земле язык не поворачивался назвать «домом». Это было просто помещение, где пахло пылью, старым деревом и моим собственным раздражением.

Я стояла посреди кухни, глядя на свои руки. Грязь забилась под ногти, пятна на подоле платья шептали о том, что его пора либо сжечь, либо долго и мучительно отстирывать. Но главная проблема была даже не в платье. Чтобы просто почувствовать себя человеком, мне нужно было помыться.

А в этой реальности «помыться» означало совершить небольшой трудовой подвиг.

— Какая ирония, — раздался за спиной вкрадчивый голос Луки. Он уже успел материализоваться на краю плиты и теперь с искренним сочувствием — ну, или его очень качественной имитацией — разглядывал мои грязные ботинки. — Благородная наследница великого дара, стражница, чье имя должно вызывать трепет у инфернальных сущностей, стоит в холодной кухне и думает, как бы ей не околеть в тазу.

— Лука, если ты сейчас не замолчишь, я найду способ встроить твой дух в эту самую плиту в качестве вечной заслонки, — пообещала я, не оборачиваясь.

— О, я просто констатирую факты! — он всплеснул прозрачными руками. — Будь у меня сейчас те силы, что были при твоей прабабке, я бы натаскал тебе воды из колодца минуты за-ааа… одну! И пока ты, содрогаясь от брезгливости, снимала бы эти грязные тряпки, я бы уже нагрел ее до идеальной температуры. А еще лучше — мы бы сейчас находились не в этом захолустье, а в благоустроенном доме в центре. Знаешь, Анна, там, где есть ванны из мрамора, подача горячей воды прямо в краны и — о боги! — горничная, которая чистит твои туфли, пока ты пьешь утренний шоколад. Девушке твоего ранга, между прочим, не помешало бы иметь прислугу.

— Горничную? — я горько усмехнулась, ставя тяжелое ведро на печь. — Лука, я сейчас едва свожу концы с концами. Моя «горничная» — это ты, и толку от тебя в плане уборки, прямо скажем, ноль.

— Вот потому-то нам и нужны деньги, — наставительно произнес бес. — И широкая нога. Жить нужно так, чтобы соседи завидовали, а враги боялись заляпать ковер твоей кровью.

Я проигнорировала его рассуждения о высоком стиле жизни. Печь неохотно занялась, дрова затрещали, обещая тепло через добрые полчаса. Я планировала просто ополоснуться в тазу, поливая себя из ковша — вершина доступного мне сейчас комфорта. Но взгляд мой постоянно возвращался к сундуку, который я с таким трудом приволокла из усадьбы. Он стоял на полу, тяжелый, угрюмый, покрытый слоем вековой ржавчины и земли. Замки на нем выглядели так, будто их ковали в кузницах самого ада специально для того, чтобы бесить меня.

Я взяла со стола старый кухонный нож. Попытка вставить его в щель между крышкой и корпусом закончилась предсказуемо: сталь жалобно звякнула, и кончик ножа остался где-то в недрах ржавого механизма.

— Какая тонкая работа, — прокомментировал Лука, качая ногой. — Сразу видно — мастер. Может, попробуешь его уговорить вежливо? Или потыкаешь вилкой?

Я молча отложила обломок и взяла второй нож, побольше. Через две минуты у меня в руках было два бесполезных куска металла. Ярость, копившаяся весь день, начала искать выход.

— Топор, — вспомнила я.

Я вышла во двор. Вечерняя прохлада немного остудила пыл, но решимости не убавила. Возле дворницкой, под навесом, действительно лежал тяжелый, порядком зазубренный топор. Дворник Митрич, видимо, забыл его, уйдя в очередной запой. Вернувшись на кухню, я увидела, что Лука прикрыл глаза ладонью.

— Только не по мебели, Анна. Прошу тебя, у нас ее и так слишком мало, а я и вовсе сижу на выдуманном мною же табурете, ежели ты иногда позволяешь сие.

Я не ответила. Размахнулась и с оттяжкой ударила по заржавевшему крепежу. Искры брызнули в разные стороны, металл взвизгнул. Еще один удар, более точный и злой — и петля отлетела, ударившись о стену. Крышка сундука, лишившись опоры, тяжело осела.

Внутри, среди какого-то истлевшего тряпья и ветоши, лежала она. Черная лакированная шкатулка. На фоне общего запустения и грязи она смотрелась вызывающе аккуратной. Я замерла, прислушалась к себе. Ожидала ли я, что по венам потечет огонь? Что в голове зазвучат голоса предков или хотя бы зачешется ладонь? Ничего. Тишина. Только вода в ведре на печке начала тихонько подпевать огню.

— И что дальше? — спросила я Луку, не сводя глаз со шкатулки. — Что меня ждет, когда я это открою? Молнии? Гром? Хор нечисти под окнами?

Лука изменился. Вся его напускная веселость испарилась. Он сидел неподвижно, вытянувшись, как натянутая струна. Его взгляд был прикован к шкатулке с какой-то смесью обожания и первобытного ужаса. Он явно знал, что там внутри, но говорить об этом не собирался — правила игры, видимо, запрещали ему подсказывать на финишной прямой.

— Сначала, Анна Львовна, тебе потребуется смирение, — тихо, почти торжественно произнес он. — И понимание.

— Смирение — это не мой профиль, ты же знаешь, — отрезала я. Я перенесла шкатулку на стол. Пальцы коснулись прохладного лака. Защелка была выполнена в виде маленькой, изящной фигурки — то ли змеи, то ли сплетающихся тел. Очень художественно, очень дорого. Я осторожно отодвинула ее и откинула крышку.

Внутри, на подложке из ярко-красного, как свежая артериальная кровь, бархата, лежало нечто. Я моргнула. Посмотрела еще раз. Это было черное кружево — тончайшее, почти невесомое, напоминающее паутину очень аккуратного и очень злого паука. Оно переплеталось с элементами из черненого серебра, которое блестело так, будто его только что покрыли свежим лаком. Изделие было изысканным, вызывающе дорогим и... совершенно недвусмысленным.

Подвязки. Чертов пояс для чулок с кружевными подвязками. Вещь, которая смотрелась бы уместно в гардеробе какой-нибудь элитной куртизанки или в наборе блудницы из самого дорогого салона Петербурга, но никак не в качестве мистического артефакта, за которым я охотилась полдня по колено в грязи.

— ЛУКА! — закричала я так, что ведро на печке подпрыгнуло.

Я резко оглянулась. Воздух напротив окна вдруг начал сгущаться, идя мелкой рябью, как поверхность пруда, в который бросили камень. Очертания человеческого тела проступали медленно, нехотя. — Лука, мать твою, выходи немедленно!

— Да, госпожа... — бес проявился полностью. Выглядел он паршиво. Его обычно самоуверенное лицо сейчас выражало крайнюю степень нервозности. Он постоянно дергал себя за мочку правого уха — верный признак того, что он либо врет, либо боится, либо и то и другое сразу. Его фигура то становилась плотной, то шла серыми пятнами, будто у него не хватало сил удерживать образ.

— Объясни мне, — я ткнула пальцем в шкатулку, — что это за предмет первой необходимости, который я выкапывала три часа, ломая ногти и рискуя получить воспаление легких? Это, по-твоему, «Узда Асмодея»?

Кричать сил уже не было. В голове пульсировала одна-единственная мысль: как бы поэффектнее придушить существо, которое уже мертво. Или развоплотить его к чертям собачьим.

Лука, видя, что немедленной расправы не последовало, немного набрался смелости. Он осторожно присел на самый уголок стола, стараясь быть как можно дальше от моих рук, и начал качать ногами в воздухе. В его глазах снова зажглась искра привычного умничанья.

— Видите ли, Анна Львовна... — начал он, приняв тон профессора теологии. — «Узда Асмодея» — это название метафорическое. Она принимает форму, наиболее удобную для носителя. Точнее, форму, которая исторически закрепилась в вашем роду. Вы ведь не думали, что это будет кожаное лассо, как у этих самых… как их… ковбоев, о которых вы мне рассказывали?

— Я думала, это будет... я не знаю... цепь! Браслет! Пояс, в конце концов, но не ЭТО! — я снова указала на кружева.

— В общем-то, это и есть пояс, — заметил Лука, почесывая нос. — Просто... очень специфический. А теперь подумайте своей светлой головой, Анна. Как бы вы стали носить лассо в приличном обществе? На плече, поверх платья? Или, может быть, как цыгане — кнут на поясе, чтобы все сразу понимали: «Осторожно, идет женщина с магической уздой, сейчас будет усмирять демонов»? Вы же дама. И прабабка ваша была дамой. И все женщины вашего рода предпочитали скрытое ношение оружия. Это практично, это незаметно, и это... — он двусмысленно ухмыльнулся, — дает определенное психологическое преимущество.

— Преимущество в чем? В соблазнении чертей?

— В контроле, — отрезал он, мгновенно став серьезным. — Узда — это инструмент подчинения воли. Асмодей знает толк в страстях, и его узда бьет именно туда. Вы надеваете её — и любой бес, на которого вы наложите свою печать, становится вашей тенью. Но чтобы она работала, она должна быть частью вас. Буквально касаться кожи.

Я посмотрела на черное кружево. Оно казалось живым.

— Я обещала, что я тебя прикончу? — спросила я очень тихо.

— Обещали, — Лука снова начал полупрозрачно мерцать и дергать ухо. — Но это невозможно, милая Анна. Я вам нужен. Без меня вы даже не поймете, как застегнуть эти... э-э... магические крепления. А без них ваше следующее столкновение с кем-то покрупнее меня закончится в первом же кювете.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. На кухне пахло дымом, кипящей водой и древней, насмешливой магией.

— Уходи, Лука, — выдохнула я. — Просто исчезни на сегодня. Пока я не решила проверить, насколько хорошо топор рубит привидений.

— Слушаюсь, госпожа. Но помните: вода уже нагрелась. Самое время для... водных процедур и примерки. И не забывайте, что мы сегодня выиграем кучу денег. Подумайте за водными процедурами как вы хотите их потратить!

Он растаял в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах озона и тихий, ехидный смешок. Я осталась одна с топором, тазом горячей воды и черными кружевами, которые стоили целого состояния и, по совместительству, являлись моей главной надеждой на выживание в этом безумном городе. Ну что ж, Анна Львовна. Кажется, твоя карьера патологоанатома официально закончилась и началась какая-то совершенно другая, гораздо более... двусмысленная история.

— Подвязки... — прошептала я, запуская руку в шкатулку. — Серьезно, бабули? Хотела бы я на вас в этом посмотреть...

Серебро под моими пальцами оказалось неожиданно теплым.

Вечер в игорном доме прошел под аккомпанемент шуршания карт, сухого стука костей и сдержанного мата проигравшихся господ. Благодаря Луке, который невидимой тенью зависал над плечами моих противников и едва заметно потирал перепонки пальцев, когда стоило прикупить или, наоборот, пасовать, мой ридикюль изрядно отяжелел. Двести рублей. Для кого-то — пыль, для меня нынешней — целое состояние, пахнущее свободой и возможностью не считать каждую копейку на извозчика.

— Двести рублей, Аннушка! — Лука прямо-таки лучился самодовольством, когда мы вышли на ночную улицу. Его полупрозрачная фигура в лунном свете казалась почти плотной, а в глазах плясали искры истинно бесовского азарта. — Это же три великолепных платья из лучшего шелка, с кружевами, от которых у кавалергардов начнется тахикардия. И еще раза три заглянуть в приличную ресторацию, чтобы не пахнуть этой твоей вечной жареной картошкой и унынием.

Я прижала сумку к боку, чувствуя приятную тяжесть нашего «навара».

— Это два моих месячных содержания, Лука. Так что умерь свои инфернальные аппетиты. Одно платье — черт с тобой, уговорил. Я и сама понимаю, что в моем нынешнем гардеробе только в гробу лежать прилично, и то — если гроб закрытый. И один поход в ресторан. Сейчас. Потому что я голодна как сто чертей, а дома мышь повесилась от тоски по сыру.

Мы выбрали уютное заведение с тяжелыми портьерами и запахом дорогого табака. Я заказала рыбу, запеченную в тесте с брусникой — блюдо, которое источало такой аромат, что даже у меня на мгновение закружилась голова.

Лука, материализовавшийся на соседнем стуле в образе бледного, но вполне светского молодого человека (никто, кроме меня, его, разумеется, не видел), балагурил без умолку. Он с видом знатока обсуждал достоинства соусов, критиковал густоту сливок и, казалось, окончательно расслабился, вонзая воображаемую вилку в мою реальную тарелку.

— Знаешь, — вещал он, поднося к носу бокал, — в соус из белых грибов стоило бы добавить каплю мадеры. Это придало бы ему ту самую нотку порочности, которой так не хватает местному шеф-повару. Но в целом... вполне съедобно для этого захолустья под названием Петербург.

Он продолжал рассуждать о кулинарных изысках, пока я методично расправлялась с рыбой. Но вдруг, в тот самый момент, когда его вилка должна была «проткнуть» сочный кусок теста с ягодой брусники, Лука замер. Его глаза, только что смеявшиеся, начали быстро бегать по сторонам. Он перестал дышать — если бесы вообще дышат для чего-то, кроме имитации жизни.

— Что случилось? — я непроизвольно принюхалась, ожидая почувствовать серу или ледяное дыхание другого беса, решившего заглянуть на ужин. Но пахло только брусникой, жареным маслом и душным, а потому, по всей видимости, дорогим парфюмом какой-то дамы за соседним столиком. — Чуешь кого-то из своих? Кто-то вошел?

Лука медленно опустил руку. Его лицо стало странно серьезным, почти застывшим.

— Нет... — медленно произнес он. — Я чую грехи. Человеческие. Совсем свежие, прямо-таки дымящиеся, как этот твой кусок рыбы.

Я замерла, глядя на него поверх бокала.

— Ты раньше об этом не говорил. С каких это пор ты стал детектором морального облика посетителей? Раньше тебя интересовала только толщина стейка, кошельков и качество моего кофе.

Лука моргнул, и его лицо тут же приняло привычное насмешливое выражение, но я заметила, как он судорожно сглотнул, словно подавился чем-то невидимым.

— Ну... я чуточку набрался сил, знаешь ли. Работа с тобой, Аннушка, — это постоянный стресс, а стресс требует компенсации. Ресторанная еда — это произведение высшего порядка, она питает не только плоть, но и тонкие материи. Видимо, настойка на бруснике открыла во мне новые таланты. Пустяки, дорогая, просто изжога от чужого прелюбодеяния за соседним столиком. У того господина с бакенбардами такие мысли в голове, что даже у меня хвост бы задымился, если бы он был.

Он явно врал. Проговорился о чем-то важном, о какой-то новой способности, и теперь неуклюже пытался увести тему в сторону. Но допрашивать его здесь, под прицелом взглядов официантов, было бы верхом безумия.

— Пропади до момента, пока я тебя не позову, — велела я ему, когда мы, наконец, добрались до дома. — Видеть твою хитрую физиономию больше не могу.

Дома я засыпала с ощущением странной тревоги, которая, впрочем, быстро сменилась усталостью. Завтра. Завтра я пойду к модистке. Я заслужила это чертово платье.

Меня разбудил стук. Не просто стук, а методичное, настойчивое вколачивание кулака в мою дверь, которое, казалось, ставило целью пробить брешь в мироздании. Я со стоном вынырнула из теплых объятий перины. В комнате было еще темно — тот самый серый, промозглый питерский предрассветный час, когда даже крысы предпочитают оставаться в норах.

— Да чтоб вас всех черти задрали по кругу! — прохрипела я, нащупывая тапочки. — Где мой бес, когда он так нужен? Где та мифическая служанка, о которой ты ныл вчера, Лука? Она бы сейчас послала этого дятла куда подальше, а я бы спала.

Я доплелась до двери, на ходу запахивая халат. На пороге стоял мальчишка лет двенадцати, заспанный, с красным носом и в кепке, натянутой на самые уши.

— От поручика! От Алексея Петровича! — выпалил он, протягивая мне конверт. — Велено в руки отдать, срочно!

Я моментально проснулась. Холодный воздух из коридора окончательно выветрил остатки сна. Выхватив конверт — пухлый, тяжелый, залитый густым слоем сургуча с каким-то невнятным оттиском — я кивнула пацану.

— Ой, Алеша, Алеша... Чего ты там так тщательно залил сургучом? Секреты государственной важности или просто избыток канцелярии? — бубнила я под нос, шагая в кухню.

Я не стала открывать письмо сразу. В этом была какая-то своя пытка и свой ритуал. Сначала — огонь. Печка неохотно затрещала, принимая сухие щепки. Потом — кофе. Черный, крепкий, пахнущий прошлой жизнью. Пока вода закипала, я успела быстро одеться в свое повседневное, понимая, что такие письма обычно не сулят спокойного завтрака в постели. Они призывают к моментальному выходу в мир, где всё ломается и болеет.

Сделав первый, обжигающий глоток, я сломала сургуч. Внутри лежал всего один лист, исписанный торопливым, но четким почерком Алексея.

«Анна Львовна, простите, что позволил себе так рано отправить к вам посыльного, но мне показалось, что вас интересует данное дело. Хочу встретиться с вами до службы в том же сквере. Если вы не против, то до восьми утра... А еще, узнал, что Наденьку доктор привез в Петербург из Москвы. Теперь она здесь с остальными... кто заболел той же хворью. Жду вас».

У меня было чуть больше получаса. Допить кофе, привести в порядок волосы, которые после ночи напоминали взорвавшийся стог сена и найти извозчика. Но тут я вспомнила, что в моем ридикюле лежат выигранные деньги. Я теперь богатая женщина — ну, относительно — и могу не торговаться с каждым старым клячником до хрипоты.

Быстро допив кофе, я накинула пальто и выбежала на улицу. Воздух был колючим, но это даже бодрило. Проходя мимо дворницкой, где, как мне казалось, плотность теней была чуть выше обычной, я шепнула:

— Лука, за мной.

— Ну вот, — его голос возник прямо у моего уха, пропитанный совершенно искренней, густой обидой. — Лука теперь навроде верного пса? Свистнула — и я должен бежать, задрав призрачный хвост? А где «Доброе утро, мой драгоценный помощник»? Где «Как спалось твоей инфернальной сущности»?

— Не начинай, бес. У меня нет времени на твои душевные травмы. Мы едем к управлению жандармерией. Алексей Петрович позвал встретиться в сквере, ново…

— А ты сразу и бежать... — перебил меня Лука, материализуясь уже на подножке извозчика, которого я поймала буквально через минуту. — Знаете, Анна Львовна, я хоть и бес, но в психологии полов понимаю побольше вашего. Мужчина — он по своей натуре охотник. А когда дева сама бежит в его путы по первому свисту, спотыкаясь о собственные юбки, он к ней очень скоро охладевает. Вы бы хоть для вида часок подождали. Пусть бы помучился в сквере, померз.

— Заткнись, психолог половой, — огрызнулась я, усаживаясь поудобнее. — Таких учителей я знала-перезнала, и советы твои мне нужны так же, как этой лошади — пятое копыто. Я хочу увидеть Наденьку. Хочу осмотреть девушку лично. Только так можно понять, имеем ли мы дело с какой-то экзотической заразой, которую наши эскулапы не в состоянии диагностировать, или здесь замешано что-то, что лечится не порошками, а экзорцизмом.

— Ой, всё, — Лука картинно отвернулся, глядя на проплывающие мимо фасады. — Лечите, диагностируйте. А я буду сидеть и скорбеть о вашем утраченном женском достоинстве.

В сквере было пусто и зябко. Алексей стоял у той же скамьи, заложив руки за спину. Увидев меня, он шагнул навстречу, и на его лице отразилось такое облегчение, будто я была его единственным шансом на спасение.

— Анна Львовна! Благодарю, что пришли. Он окинул меня взглядом и тут же нахмурился. — Вы совсем замерзли, у вас нос покраснел. Позвольте, накиньте мой бушлат, я постою в мундире, мне не привыкать.

Я невольно улыбнулась. Его рыцарство было таким искренним, что даже Лука на секунду перестал ворчать.

— Благодарю, Алексей Петрович, но не стоит. Мое пальто прекрасно греет, а я, признаться, жару не жалую. Рассказывайте лучше, что удалось узнать?

Он посерьезнел.

— Ситуация скверная. Заболевших уже семеро. И симптомы у всех идентичные — апатия, переходящая в полный ступор, падение температуры тела до пугающих отметок и... странный шепот во сне. Сегодня ротмистр сам лично навестит седьмого, это сын какого-то крупного чиновника. А Наденьку привезли в Градскую больницу. Под них закрыли целое крыло, никого не пускают. Говорят, врачи со всего Петербурга сегодня соберут там консилиум.

— Каким образом я туда попаду? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Если там оцепление и консилиум, меня даже на порог не пустят.

Алексей заговорщицки понизил голос:

— Это как раз несложно. Если прийти туда к обеду и сказать, что вы хотите стать сестрой милосердия. Там сейчас рук не хватает, паника легкая среди персонала. Вас запишут, выдадут форму. А там, как только ротмистр и важные доктора разойдутся после осмотра, я вас проведу в то самое крыло. У меня там есть знакомый фельдшер, он закроет глаза на ваш визит. На том и договоримся?

— Прекрасно! — подал голос Лука, который всё это время кружил вокруг нас, пытаясь рассмотреть пуговицы на мундире Алексея. — У нас в запасе пара часов. Как раз хватит, чтобы сходить к модистке. Она тут недалеко живет, на соседней улице.

— Договорились. Встретимся у больницы через два часа. Мне нужно... кое-какие дела уладить.

— Буду ждать, — он поклонился.

Как только он отошел на достаточное расстояние, я повернулась к пустому месту, где стоял Лука и мысленно закатила глаза.

— Ты-то откуда знаешь, где живут модистки?

— Подслушал вчера в ресторане, — самодовольно отозвался бес. — Две дамы так азартно обсуждали фасон рукавов «жиго», что я невольно проникся. К тому же, Анна, если вы собираетесь входить в роль сестры милосердия, то модистка и размеры ваши сразу запишет... Там ведь одежда специфическая…

— Веди к своей модистке, проклятый эстет. Но если она шьет плохо — я вычту стоимость платья из твоего воображаемого жалованья.

— Обижаете, хозяйка, — хохотнул Лука. — У этой женщины такие иглы, что ими можно проткнуть саму ткань реальности. Идемте, Петербургу пора увидеть вас во всем блеске, а не в образе печального суслика. А вечером за игру…

У модистки Аллы пахло дорогим парфюмом, пылью от рулонов ткани и несбывшимися надеждами обманутых мужей. Лука, который еще утром изображал из себя обиженного пса, теперь пребывал в экстазе. Он кружил по ателье, едва не задевая полупрозрачным локтем изящные шляпные болванки.

— Аннушка, детка, умоляю, убери руки от этого серого сукна! — вопил он мне в самое ухо, пока я задумчиво трогала край добротной, но скучной ткани. — Ты в нем будешь похожа на моль, которая впала в уныние и решила покончить с собой в шкафу статского советника. Взгляни на этот черный сатин. Видишь, как он ловит свет? Это не просто ткань, это обещание скандала. А вот этот шелк...

Алла, миловидная женщина с игольницей на запястье и взглядом, способным мгновенно оценить толщину чужого кошелька, терпеливо ждала.

— Мне кажется, черный сатин в сочетании с этим кружевом будет весьма... уместен, — произнесла я, послушно повторяя указующий жест Луки.

— О, у вас прекрасный вкус, Анна Львовна! — пропела модистка. — Это кружево привезли из самого Брюсселя.

— Из Брюсселя она его привезла, как же, — фыркнул Лука, зависнув над прилавком. — С Сенного рынка она его привезла, но работа тонкая, не спорю. Бери, не раздумывай. И зеленое! Зеленый шелк — к твоим глазам, когда ты злишься, они становятся точь-в-точь как болотная тина в лунную ночь. Потрясающее зрелище, мужчины будут тонуть пачками.

Мы заказали два платья. Семьдесят рублей покинули мой ридикюль, и я почти физически почувствовала, как они машут мне ручкой на прощание.

— Постой! — Лука вдруг замер у манекена в углу. — Посмотри на это. Там стояло готовое платье глубокого винного цвета. Красивое, но какое-то... очень уж закрытое.

— Это платье заказывала одна барышня, но, увы, обстоятельства изменились, — вздохнула Алла, заметив мой взгляд. — Я готова сделать значительную скидку, если оно вам подойдет.

— Меряй! — скомандовал бес. — Только скажи ей, чтобы лиф переделала. Пусть откроет ключицы. И декольте. Сделаем из тебя не вдовушку, а мечту поэта-декадента. Если открыть здесь и чуть ушить там... Анна, это будет фурор. Истинный фурор!

Я примерила платье, озвучила «свои» пожелания. Алла прищурилась, прикидывая объем работ, и кивнула:

— К вечеру доставлю. Будет исполнено в лучшем виде. Остьвьте адрес.

Когда мы вышли и сели в экипаж, направляясь к Градской больнице, я чувствовала себя немного опустошенной.

— Знаешь, Лука, в моей прошлой жизни, — я горько усмехнулась, глядя на проплывающие мимо серые фасады, — где платья были куда богаче, я никогда не тратилась на такие тряпки. У меня были другие ценности. Скальпели, дружба, хорошие собеседники, книги и истина...

— Истина не наденет на тебя корсет и не пригласит на танец, — парировал Лука, развалившись на сиденье напротив. — В моих прошлых «жизнях», если их можно так назвать, роскошь была единственным способом не сойти с ума от вечности. Я помню одну маркизу в Версале... Боги, её шлейф занимал две комнаты, а на прическе гнездились живые канарейки. А ты из-за каких-то семидесяти рублей страдаешь, будто я заставил тебя продать душу. Хотя, признаю, сделка была бы выгодной...

— Заткнись, — беззлобно оборвала я его. — Мы приехали.

У входа в Градскую больницу царил хаос. Кареты с гербами перемежались с простыми извозчичьими пролетками, люди сновали туда-сюда, а воздух был пропитан тревожным ожиданием.

— Смотри-ка, ажиотаж, — Лука указал на боковую дверь. — Персонал бегает так, будто у них там не больница, а филиал преисподней в день открытых дверей. Иди через черный ход, меньше вопросов будет. Внутри путь мне преградила женщина в серо-голубом платье и туго повязанной косынке. Лицо её выражало крайнюю степень изможденности.

— Больница закрыта для посещений. Карантин. Уходите, — отрезала она.

Я включила всё свое обаяние, которое обычно приберегала для общения с начальством.

— Простите, меня зовут Анна. Я... я племянница ротмистра, — я сделала паузу, изображая легкое смущение. — Моя жизнь полна скучных прогулок и пустых разговоров, а сердце разрывается от желания быть полезной. Я хочу стать сестрой милосердия. В этом грубом, а порой и жестоком мире так мало добра...

Лука рядом со мной скорчил такую жалостливую мину, что его прозрачные щеки едва не лопнули.

— Боже, — прошептал он, — даже я проникся. Сейчас пущу слезу из эктоплазмы. Ты просто прирожденная актриса, Анна. Тебе бы в Малый театр, а не шастать среди тварей из Предела и людских гнид.

Мария — так звали женщину — смерила меня долгим взглядом. — У нас не хватает рук. Но учтите, здесь не салон. Придется ухаживать за лежачими. Грязь, вонь, пролежни. Не побрезгуете, барышня?

— Я ухаживала за отцом и больной бабушкой, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Брезгливость у меня отсутствует напрочь.

Меня провели в раздевалку. Вместо моих обновок мне выдали форму: застиранное, грубое платье, чиненное-перечиненное десятки раз. Когда я вышла в общий зал, у меня на мгновение перехватило дыхание. Огромное помещение, три ряда кроватей. Тяжелый, липкий запах болезни, застарелого пота и мочи ударил в нос.

— М-да, — Лука сморщился, прикрывая нос рукавом своего сюртука. — Я, конечно, за приключения, но хотел бы для тебя чего-то более изысканного. Например, шпионажа в спальнях, а не выноса суден.

Я проигнорировала его. Следующий час превратился в бесконечный конвейер: умыть, подать воды, перестелить, обработать язвы. Я работала механически, стараясь не думать о том, что под ногти снова забивается грязь — на этот раз совсем иного рода.

— Анна? — кто-то коснулся моего локтя. Я подняла голову, вытирая пот со лба. Передо мной стоял Алексей Петрович. Он выглядел непривычно серьезным в этой обстановке. — Даже это платье вас красит, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли лести. — Пойдемте. Я договорился. Нам нужно в закрытое крыло.

— Наконец-то, — буркнул Лука, следуя за нами. — Начинается самое интересное. Надеюсь, там хотя бы пахнет по-другому.

В крыло для «особых» больных нас пропустили без лишних слов — авторитет Алексея Петровича в этих стенах был непререкаем. Мы вошли в палату. Там, возле кровати у окна, сидел немолодой человек, который постоянно кряхтел, словно пытался выкашлять что-то мешающее из горла.

— Это Наденька, — Алексей указал на кровать рядом с доктором. На белоснежных простынях лежала девушка. Златокудрая, невероятно бледная, она казалась фарфоровой куклой. Её грудь едва заметно вздымалась. Она была жива, но словно отсутствовала здесь. — А это доктор — Иван Ильич Венчицкий, — продолжал Алексей. — Он настоял на её перевозке в Петербург. Наденька одна из первых заболевших. И самое странное, что теперь в Москве она – единственная!

— Эпидемия? — пробормотала я, подходя ближе и вглядываясь в лицо спящей девушки.

— О, да вы подкованы, сударыня? Откуда столь обширные знания? — Доктор Венчицкий медленно повернулся. У него был усталый, глубоко посаженный взгляд, в котором горечь смешивалась с каким-то острым, почти фанатичным любопытством.

— Читаю газеты, а еще у меня был доступ к медицинским журналам, — сухо ответила я, чувствуя, как Лука за моей спиной вдруг напрягся. — И иногда смотрю чуть глубже, чем позволяют приличия.

Венчицкий долго смотрел на меня, будто хотел вывести на чистую воду. В какой-то момент мне показалось, что он встанет и скажет: «Да вы врач!».

— Так что же это за хворь, Иван Ильич? — я сделала шаг к доктору, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально наивно. — Неужели правда — зараза, которую переносят люди?

Венчицкий усмехнулся, и я услышала в ней боль отчаявшегося, не верящего больше ни в медицину, ни в Бога человека.

— Люди переносят много чего, дитя моё. Но иногда болезнь — это не враг, а способ показать нам, что мы не всесильны.

Я посмотрела на Наденьку, потом на Алексея, который с надеждой смотрел на врача, и, наконец, на Луку. Тот кивнул, его глаза светились во мраке палаты.

В этот момент дверь распахнулась, и в палату вошёл молодой человек в халате.

— Доктор, вас ждут для важного разговора, — произнёс он, слегка поклонившись, и бросил быстрый, многозначительный взгляд в мою сторону. — А после нас всех ждёт обед.

Доктор закивал, и, кажется, с облегчением вышел из душной палаты.

Я же порадовалась возможности остаться без соглядатаев и наконец внимательно обследовать молодых людей. Не то чтобы я рассчитывала найти волшебное исцеление в эти пять минут, но хотя бы постараться понять, что стало причиной их странного состояния.

Один взгляд на пациентов, лежащих в трёх рядах коек, подтвердил мои догадки: болезнь была одна. Все они находились в очень похожем состоянии. Первое, что бросилось в глаза — пониженная температура тела. Кожа была неестественно бледной и прохладной на ощупь. Дыхание редкое, поверхностное, но без хрипов или каких-либо других признаков проблем с лёгкими. Они не были в коме, нет. Они скорее напоминали людей, спасённых в последний момент от замерзания. Я видела нечто подобное, когда, ещё будучи интерном, помогала спасать заблудившегося лыжника на базе отдыха.

Организм будто замедлял все процессы, пытаясь сохранить последние крохи жизненной энергии. Пульс у всех был редкий, но стабильный, нитевидный, но прощупывался без труда. Меня это настораживало, ведь обычно при таких симптомах сердце уже должно было сдаться. Но самое странное — это глаза. Закрытые веки подрагивали, словно люди видели очень яркие, насыщенные сны.

Алексей, проводивший Ивана Ильича, вернувшись ко мне, начал рассказывать о каждом из заболевших:

— Это Наденька, — он указал на девушку с белыми кудряшками. — Именно из-за нее я приехал в Петербург. Ей всего шестнадцать. Дочь барона, недавно потерявшего все состояние.

За ней лежала Анастасия, пятнадцати лет, черноволосая, с тонкими чертами лица.

— Графиня, но из обедневшего рода. Дальше Елизавета, — Алексей перешел к следующей, чуть полноватой девушке. Каштановые волосы, из-за формы челюсти даже спящая, она производит впечатление гордячки. — Тоже из старинного рода, но ветвь давно уже забыта при дворе.

Четверо молодых людей, кажется, были даже немного похожи: тоже примерно одного возраста, темно-русые, светло-русые, цвет глаз я не запоминала.

Во втором ряду за занавеской лежали Александр, Илья и Григорий. Все от шестнадцати до восемнадцати. Все молодые, крепкие, но сейчас одинаково безжизненные.

— Все они из аристократических семей, — подытожил Алексей с горечью. — Единственное, что их объединяет, кроме этой страшной болезни, — это то, что все эти семьи не богаты уже, или просто забыты, удалены от двора.

И только один пациент отличался от остальных. Он лежал у самого окна, спиной к нам.

— Андрей, — тихо произнёс Алексей. — Он заболел позже всех.

Я подошла ближе к кровати Андрея, и в этот момент он чуть заметно моргнул. Один раз. Это было невероятно. Значит, он меня слышит!

— Андрей? — осторожно спросила я, а в голове уже прокручивала план. — Можешь мне помочь? Один раз моргнешь — да, два раза — нет. Понял?

Он снова моргнул один раз.

— Отлично. Скажи мне, ты почувствовал себя уставшим перед тем, как вот так... ослабнуть? — он моргнул один раз. — Это было примерно месяц назад?

Он моргнул два раза.

— Две недели? — я надеялась понять, когда начинается болезнь, и сколько у нас времени до того, как они становятся почти безжизненными.

Моргнул два раза.

— Неделя? — я с ужасом понимала, что если наш контакт с этим молодым человеком открывает истину, то она не обещает ничего хорошего.

Он моргнул один раз и уставился на меня своими синими, как море перед грозой глазами.

— А потом просто не смог встать? — Моргнул один раз. — Словно не хватало сил? — Снова один.

Я продолжала задавать вопросы, а он отвечал мне своим единственным способом. Узнала, что он может только моргать и дышать, но, по ощущениям, кислорода ему вполне хватает. Его пульс, в отличие от остальных, был чуть быстрее, словно организм ещё боролся, не до конца сдавшись.

Лука словно и не замечал меня. Он безмолвной тенью скользил между кроватями, наклоняясь к каждому пациенту. Принюхивался, прислушивался. Его глаза, обычно полные ехидного блеска, сейчас были серьёзны и сосредоточены. Он был похож на хищника, выслеживающего невидимую добычу. Чувствую, что он находится на пороге какого-то открытия, но по своей бесовской натуре не торопится им делиться.

Я вынула из кармана блокнот, который бесцеремонно отобрала у Алексея, и начала методично записывать все, что удалось узнать. Каждая мелкая деталь могла оказаться ключом к разгадке.

Через пару часов Алексей, видимо, осознав, что обход докторов закончился, деликатно намекнул мне:

— Анна Львовна, боюсь, нам пора.

Я не спорила, поскольку информации для обдумывания у меня было предостаточно. Прежде, чем уйти, повернулась к Алексею.

— Алексей, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Приведите меня сюда, если кто-то ещё… добавится к этим детям.

Он кивнул. Я поняла, что, увидев мои продвижения в расспросах Андрея, он понял, что я не просто пришла убить время. Он видел, что у меня иной подход, научный, системный. И что, возможно, со мной у него куда больше шансов.

Перед тем как выйти, Алексей подошёл к кровати Наденьки. Медленно склонился, взял её бледную руку в свою и поднёс к губам, собираясь поцеловать.

— Я спасу тебя, Наденька, — прошептал он, и в его голосе прозвучала искренняя боль. Но я была быстрее. Моя рука перехватила его ладонь прямо перед тем, как он приложился губами.

— Я бы не советовала вам никого здесь целовать, Алексей, — произнесла я ледяным тоном, оттягивая его руку. — Если это и правда болезнь, мы не хотим, чтобы вы примкнули к этим несчастным. Будет ли прок, если мы потеряем ещё одного?

Он опешил, но тут же оправился.

— Я найду возможность держать вас в курсе, Анна Львовна. Не знаю откуда, но вы явно понимаете в этом что-то. Мы должны спасти Наденьку! И… всех их…

Я лишь кивнула. Спешно прошла мимо него, направляясь в раздевалку. Мои мысли были заняты другим. Эта странная болезнь... она не походила ни на что из того, что я видела.

Переодевшись в свою одежду, я вышла из больницы и направилась домой пешком. Голова гудела, ноги несли меня механически по уже знакомым улицам. И только на середине пути я вдруг осознала, что рядом нет Луки. Он молчал всё это время, да и вообще, его присутствие исчезло, как будто он не просто спрятался, а растворился в воздухе.

— Лука! — позвала я, едва не споткнувшись. Он появился внезапно, словно из ниоткуда, прямиком из-под моих ног. Выглядел растрёпанным, глаза его были расширены, и он совершенно не смотрел на меня, не шутил, а словно был потерян. Абсолютно нетипичное поведение для моего беса.

— Что случилось? — я остановилась, положив руку ему на плечо.

Он вздрогнул, и только сейчас, кажется, осознал, где находится и кто рядом с ним.

— Это что-то... Анна, это не болезнь. Это что-то... другое. Моё сердце ёкнуло.

— Ты не можешь сказать яснее? — я злилась, потому что его невнятные формулировки были бессмысленны.

— Я не могу, потому что не понимаю, — он покачал головой, и это было настолько не похоже на его обычную самоуверенность, что меня это напугало.

— Но это не болезнь, точно? Это чертовщина? — уточнила я, пытаясь хоть как-то систематизировать информацию.

— Да, совершенно точно. Только я не могу сейчас сказать, что это именно.

Остаток пути мы проделали в полном молчании. Лука был погружён в свои мысли, я — в свои. Странная болезнь, влияющая только на аристократов из обедневших родов. По симптомам похожая на обморожение, но без причины на то. И Лука, который не может понять, что это. Хуже всего на свете — это неизвестность.

Вечером, когда мне принесли платье, я даже забыла о нём. Лука же сидел в кухне, абсолютно неподвижный, словно статуя. Ни на что не реагировал.

Наконец, я решилась примерить обновку. Винное платье прекрасно облегало фигуру. И даже я могла сказать, что сидело оно идеально, словно было сшито изначально именно для меня.

Я повертелась перед зеркалом, ощущая себя непривычно изящной, даже, может быть, обольстительной.

— Ну, как? — я вошла в кухню, сделала пируэт перед Лукой. — Я же говорила, что могу быть...

Он поднял на меня невидящий взгляд, который тут же уткнулся в пол.

— Прекрасно, Анна. Ты прекрасна. —Его голос был глухим, лишённым всякого сарказма или игривости.

— Пойдем в казино? Или в ресторан? Расслабимся, — предложила я, пытаясь встряхнуть его.

Лука тяжело вздохнул. — Анна, я... мне нужно побыть одному. Отпусти меня в дворницкую.

Он никогда не просил у меня такого. Никогда не отстранялся. Его «дворницкая» — это самое нелюбимое его место, наверное, не только в этом городе, но и во всем мире! Если ему нужно было туда, значит, что-то произошло по-настоящему серьёзное. Причем настолько, что он не хотел обсуждать это со мной.

Ночь прошла в каком-то липком, сером полузабытьи. Мне снились бесконечные ряды больничных коек, на которых лежали восковые фигуры молодых людей, и их веки дрожали в такт неслышимому ритму. Я просыпалась, поправляла сбившееся одеяло, снова проваливалась в сон и видела то же самое, только теперь к ним добавлялся Алексей, который тянул ко мне руки, медленно покрываясь инеем.

Когда серый петербургский рассвет наконец соизволил просочиться сквозь щели плотных штор, я поняла, что окончательно разбита. Голова гудела так, словно по ней всю ночь били маленькими молоточками, а во рту поселился привкус старой меди.

Я лежала, глядя в потолок, и ловила себя на совершенно дикой мысли: я жду стука в дверь. Пусть это будет заспанный мальчишка с запиской, пусть это будет посыльный от ротмистра с очередным потерпевшим, в котором застряла какая-нибудь инфернальная дрянь. Уж лучше понятное зло, классическое расследование и привычная пикировка с Лукой, чем эта липкая неизвестность и вчерашний испуганный бес, который впервые в жизни не нашел, что сострить.

Молчание Луки пугало меня больше, чем все восстания мертвецов вместе взятые.

— Ну же, — прошептала я в пустоту комнаты. — Кто-нибудь, постучите. Дайте мне повод не думать о том, что происходит в той палате.

Но за дверью было тихо. Только где-то на лестничной клетке скрипнула ступенька, да за окном прогрохотал ранний экипаж. Я тяжело вздохнула и заставила себя сесть. Тело отозвалось протестующим стоном. И тут мой взгляд упал на комод, где в черной лакированной шкатулке покоился мой долгожданный «улов». Артефакт, с внешним видом которого я смирилась исключительно из соображений выживания. Узда Асмодея. Пояс для чулок, мать его.

— Ладно, — сказала я себе, откидывая одеяло. — Раз уж мир катится в бездну, я встречу его в подобающем нижнем белье.

Накинув халат, вышла на кухню. Первым делом — кофе. В моей прежней жизни, до того, как я стала борцом с магическими тварями, кофе был единственным, что отделяло меня от желания совершить массовое убийство в утреннем метро.

Здесь, в девятнадцатом веке, процесс был дольше, но медитативнее. Запах зерен, аромат свежего помола, шипение воды в турке...

— Лука! — позвала я, не оборачиваясь. — Хватит косплеить обиженную невинность. Явись народу.

За спиной почувствовала легкий ветерок, и на краешке стола материализовался мой личный черт. Выглядел он, надо признать, гораздо лучше, чем вчера. На нем, как всегда, был его щегольской сюртук, волосы уложены волосок к волоску, а в глазах снова плясали привычные наглые искры.

— Аннушка, свет моих очей! — пропел он, картинно прикладывая руку к сердцу. — Ты звала своего верного раба, или это просто аромат кофе выманил меня из небытия? Кстати, ты сегодня выглядишь... как бы это помягче сказать... аутентично. Как вдовушка, которая только что похоронила пятого мужа и уже присматривает шестого. К завтраку надо выходить во всеоружии!

— Очень смешно, — я налила кофе в чашку. — Я смотрю, вчерашний сплин прошел? Решил вернуться к амплуа придворного шута?

Лука на мгновение отвел глаза, и на его лице промелькнула тень той самой потерянности, но он тут же взял себя в руки.

— Вчера был просто неудачный день, дорогая. Ресторанная рыба оказалась слишком философской, а больничные коридоры — слишком скучными. К тому же, я видел твой новый наряд, который ты вчера так тщательно примеряла... Хвалю, хвалю! Наконец-то ты решила стать женщиной, а не тенью, чем-то отдаленно её напоминающей. Этот черный цвет... он делает тебя опасной.

Я решила не давить. Если он хочет притворяться, что вчера ничего не произошло — пусть. У меня нет сил вытягивать из него признания клещами. Сейчас у меня была другая задача.

— Допустим. Давай к делу... Узда Асмодея. Ты обещал рассказать, как эта... конструкция работает.

Лука оживился, его глаза вспыхнули желтоватым огнем.

— О, это мой любимый момент! Принеси её, Аннушка. Положи на алтарь... ну, то есть, на обеденный стол.

Я принесла шкатулку. Достала черное кружево, которое при свете дня выглядело еще более вызывающе. Тончайшее плетение, серебряные вставки, черненые цепочки. Как только мои пальцы коснулись металла, я почувствовала, как он мгновенно отозвался. Цепочки стали теплыми, почти горячими, и по рукам пробежал легкий ток.

Лука замер. Он не мог коснуться артефакта — это я уже знала, — но он жадно рассматривал его, словно ювелир редкий бриллиант.

— Потрясающе, — выдохнул он. — Даже спустя столько лет она помнит кровь твоего рода. Видишь, как она греется? Она признала тебя, хозяйка.

Он соскочил со стола и начал кружить вокруг меня. В какой-то момент он сделал движение бедрами, словно сам надевал этот предмет гардероба, и манерно прошелся по кухне.

— Смотри и учись, Аннушка. Ты носишь его на себе. Чем дольше он соприкасается с твоим телом, тем больше заряжается твоей силой. Ты для него —источник жизни. Да ты и сама почувствуешь. Бабка твоя, Царствие ей Небесное, хотя какое там царствие..., прекрасно понимала его. А он её. Святая была женщина... умню-уущая! И горячая, ох, какая горячая.

— Ближе к практике, Лука, — перебила я его, разглядывая хитроумные застежки. — Как им пользоваться в бою? Если на меня нападет стая бесов, я что, должна буду устроить им стриптиз? Пока я все это сниму, они меня не то что сожрут — они меня переварят и забудут, как звали.

Лука остановился и посмотрел на меня с искренним состраданием.

— Какая ты... неромантичная. И непрактичная. Никакого стриптиза не нужно, если, конечно, ты сама не захочешь развлечь публику. Все гораздо проще.

Он подошел ближе и указал прозрачным пальцем на маленький крючок, спрятанный в складках кружева. — Этот замок — ключ ко всему. Тебе нужно научиться открывать его одним движением. Прямо через ткань юбки. Пояс падает к твоим ногам, и ты просто делаешь шаг из него. Он остается на земле как ловушка или как оружие в твоих руках.

Я нахмурилась, пытаясь представить себе этот процесс.

— Это что же получается... Это как спавшие трусы, что ли?

Лука замер. Его брови медленно поползли вверх.

— Что? Спавшие... что? Аннушка, я иногда совершенно не понимаю твоего лексикона. Что это за слово — «трусы»? Звучит как название какого-то грызуна.

Я прикрыла глаза рукой.

— Ничего, Лука. Забудь. Проехали. Продолжай инструктаж.

— Так вот, — он снова принял важный вид. — Застегиваешь на талии. Он должен сидеть плотно. Ты должна чувствовать его каждой клеточкой кожи. А потом тренируешься чувствовать этот крючок через слои одежды. Нащупала, нажала, шаг назад — и вуаля! У тебя в руках, или у твоих ног, мощнейшее средство сдерживания.

Я посмотрела на пояс, потом на свой халат, потом снова на пояс.

— Ладно. Пойду примерю. Если запутаюсь и задохнусь в кружевах — считай себя свободным от контракта.

Я ушла в комнату, заперла дверь и начала облачаться. Это было... странно. Ощущение металла на коже было непривычным, но не неприятным. Наоборот, по телу разливалось какое-то странное спокойствие, а мысли становились четче.

— Черт бы тебя побрал, — прошептала я, пытаясь застегнуть крючок на боку. — И бабулю твою, и Асмодея лично.

Я надела сверху юбку, заправила блузку. Попробовала походить. Пояс чувствовался, но не мешал движениям. Наоборот, он словно дисциплинировал осанку. Теперь самое сложное. Я сосредоточилась. Нащупать крючок через плотную ткань юбки оказалось задачей не из легких. Я возилась минуты три, тихо матерясь и поминая всех демонов преисподней в алфавитном порядке. Наконец, пальцы нашли нужный выступ. Легкий щелчок — и я почувствовала, как тяжесть металла скользнула вниз по бедрам. Пояс мягко опал к моим ногам, скрытый подолом.

— Вот те раз! — выдохнула я.

Я сделала осторожный шаг назад, освобождаясь из плена кружев, и поддела артефакт носком туфли. Он взлетел в воздух, и я поймала его за одну из цепочек. Лука, который, конечно же, не удержался и просочился сквозь дверь, зааплодировал, стоя в дверном проеме.

— Браво! Брависсимо! С первого раза — и такая грация!

— Издеваешься? — я тяжело дышала. — Я чуть палец не вывихнула, пока искала эту чертову застежку.

— Ничуть не издеваюсь, — Лука подошел ближе, его глаза светились гордостью. — Вот ты сама и поняла принцип. Бабка твоя, знаешь ли, была мастерицей этого дела. Она иногда прямо ногой его запускала в бесов. Подденет носком, подбросит — и в физиономию какому-нибудь мелкому пакостнику. А те, идиоты, думали, что это она с ними так заигрывает! Кокетничает, мол. Очень горячая женщина была, я тебе говорю! — Он хихикнул, вспоминая дела давно минувших дней. — А они, жадные до человеческой плоти и женских прелестей, только схватят своими лапищами это кружево... И тут — бах! Их сразу будто молнией шарахает. Потрясется такой несчастный секунд пять, изрыгая искры и проклиная тот день, когда решил вылезти из котла, и отлетает прямиком к месту своей приписки. Разряжается узда мгновенно, но эффект... эффект незабываемый!

Я посмотрела на пояс в своей руке. Теперь он не казался мне просто нелепым бельем. В нем чувствовалась сила — древняя, злая и очень эффективная.

— Значит, "заигрывала", — хмыкнула я. — Метод, конечно, специфический. Но в условиях Петербурга, где каждый второй — либо бес, либо сумасшедший, вполне оправданный.

— Вот именно! — Лука подмигнул мне. — Так что не снимай его. Носи гордо. И помни: ты не просто женщина в красивом белье. Ты — женщина с заряженным пистолетом… ну, почти оружием….в самом неожиданном месте.

Я аккуратно подняла пояс и снова начала его надевать прямо под юбкой.

— Надеюсь, мне не придется "заигрывать" сегодня в больнице, Лука. Потому что если то, что я видела вчера, — дело рук кого-то из твоих собратьев, то одним поясом мы не отделаемся.

Бес внезапно посерьезнел.

— В больнице, Аннушка, тебе лучше держать руки в карманах, а разум — за семью замками. То, что там сидит... оно не заигрывает. Оно ест.

Я замерла, застегивая последнюю цепочку.

— Ты все-таки что-то понял вчера, да?

Лука посмотрел на меня долгим, непривычно серьезным взглядом.

— Я понял, что нам очень нужны новые платья, Анна Львовна. Потому что в старых умирать — дурной тон. А теперь допивай свой кофе. Нас ждут великие дела и, возможно, очень плохие новости.

Я вышла на кухню, чувствуя, как Узда Асмодея плотно облегает мои бедра, даря обманчивое чувство защищенности. Впереди был долгий день, и почему-то мне казалось, что подвязки — это единственное, что сегодня будет работать по правилам.

— Пойдем, попытаемся поискать ответы в Градской больнице. И я очень прошу тебя остепениться с моими нарядами. Пока мы не решим вопрос с этими несчастными подростками, мне не до разгула, знаешь ли!

— О, зачем ты опять вгоняешь меня в уныние! — снова затарахтел Лука, следуя за мной. — Зеленый шелк, Аннушка! Это будет триумф!

Я спускалась по лестнице, и звук моих шагов казался мне более уверенным, чем обычно. Может, это был кофе. Может — артефакт. А может, я просто привыкала к тому, что в этой жизни сарказм и кружева — лучшее оружие против тьмы.

Больничные коридоры встретили меня привычным запахом карболки, прелой ветоши и того специфического, едва уловимого аромата тлена, который не спутаешь ни с чем, если хоть раз вскрывал грудную клетку в прозекторской. На этот раз путь в заветную палату оказался не таким быстрым.

Чтобы не привлекать лишнего внимания и не выглядеть праздной дамой, сующей нос в чужие истории болезни, мне пришлось три часа изображать смиренную сестру милосердия. Мои руки, привыкшие к скальпелю и тонким манипуляциям, теперь разносили утки, перестилали серое, жесткое белье и обтирали лбы лихорадящих больных в общем отделении. Лука, невидимый для окружающих, ошивался рядом, отпуская едкие замечания по поводу чистоты здешних халатов и моей «новой блестящей карьеры поломойки».

— Аннушка, душа моя, ты только посмотри на этот накрахмаленный чепец, — зудел он над ухом, пока я перебинтовывала ногу какому-то отставному солдату. — Тебе не хватает только смиренного взора и привычки креститься на каждый угол. Хотя, признаю, в этом амплуа ты смотришься куда убедительнее, чем в роли светской львицы. Там у тебя на лице слишком явно написано желание вскрыть собеседнику брюшную полость и посмотреть, что у него внутри вместо совести.

Я молчала, стиснув зубы. Наконец, в дверях показался Алексей. По его усталому и одновременно встревоженному виду было понятно: ночь выдалась тяжелой. Он коротким кивком поманил меня за собой, и мы, миновав анфиладу полутемных залов, оказались в той самой тихой палате, где замерли «фарфоровые дети».

Первым делом я подошла к Андрею. Вчера он был моей последней надеждой, единственным мостиком к сознанию этих детей.

— Андрей, ты слышишь меня? — я склонилась над ним, заглядывая в расширенные зрачки. — Помнишь, мы договаривались? Один раз моргни, если «да». Два раза — если «нет». Ты чувствуешь боль?

Тишина. Мальчик смотрел сквозь меня. Его взгляд был наполнен таким первобытным, застывшим ужасом, что у меня перехватило дыхание. Он видел что-то, чего не видела я. Его веки даже не дрогнули. Он словно превратился в глубоководную рыбу, затертую льдами: живой, но абсолютно недосягаемый.

— Он перестал реагировать сегодня утром, — глухо произнес Алексей за моей спиной. — Просто... ушел в себя окончательно.

Я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость исследователя, столкнувшегося с неразрешимой задачей.

— Алексей, скажите мне честно, что их объединяет? Вы ведь искали зацепки. Родственные связи, общие обеды, походы в театр?

Алексей устало потер переносицу.

— Ничего, Анна Львовна. Вообще ничего, кроме сословия. Все они — дворяне. Причем, знаете, из тех фамилий, что звучат громко, а в кошельке — медь. Ротмистр уже доложил об этом Победоносцеву. Я услышал это случайно, когда заносил бумаги.

При упоминании Победоносцева у меня по спине пробежал холодок. Если дело дошло до обер-прокурора Синода, значит, запах серы в этой истории почувствовала не только я, но и государственная машина. Или запах переворота?

Это было плохо. Очень плохо. В такие моменты мне нестерпимо хотелось открыться Алексею, рассказать, что я не просто «любопытная дама», а человек, который видит изнанку этого мира. Но я лишь крепче сжала край своей косынки.

— Лука, — позвала я мысленно. — Ты что-нибудь чувствуешь? Узда... она не греется сильнее, не тяжелеет, да и вообще, я к ней привыкла и не чувствую чего-либо.

Бес, который до этого с интересом рассматривал лепнину на потолке, материализовался у изголовья кровати Наденьки.

— Нет, дорогая. Узда здесь вообще не поможет. Она заряжается твоей силой, но не отнимает ее у тебя. Сейчас, когда она больше не греется, она полностью заряжена., но на этих... лежащих без движения детей она не реагирует. Здесь нет активного беса, Анна. Здесь что-то другое. Что-то... застойное. Как болотный газ.

Я снова повернулась к Алексею.

— Сколько у них братьев и сестер? Есть ли учителя, которые приходят в дома? Может, один фехтовальщик на всех или танцмейстер?

— Нет, — Алексей покачал головой. — Мы проверяли. У них разные наставники, разные приходы. Семьи едва сводят концы с концами, какие уж там общие учителя... У Наденьки брат и две сестры, у Александра — младший брат, у Ильи...

— Стойте! — я перебила его, озаренная внезапной догадкой. — Так значит, все они — старшие? Первенцы своих семей?

Алексей замер, перебирая в уме имена. — Да... Вы правы. Все шестеро — первенцы. Но какое это имеет отношение к болезни? Малярия или тиф не выбирают по старшинству.

— Дайте мне дела на каждого из них, — потребовала я, игнорируя его вопрос.

— Какие дела, Анна Львовна? — удивился он. — Это же не уголовное преступление, не отравление. Это медицинский случай! Полиция здесь лишь потому, что пострадали дети известных фамилий. Нет никаких следственных дел.

— Я сама вижу, что не отравление, — сорвалось у меня с языка прежде, чем я успела себя проконтролировать. — Если бы я могла судить... это похоже на некий коллективный транс. Они не спят, они не в коме. Они слушают. Но не нас.

В этот момент небо за окном окончательно прохудилось. Тяжелый, серый петербургский дождь обрушился на город, и крупные капли начали ритмично, с частотой метронома, барабанить по жестяному карнизу. Кап. Кап. Кап.

Алексей отошел к кровати Наденьки. Он сел на край, взял её тонкую, белую как мрамор руку в свои ладони и начал что-то тихо рассказывать — о прогулках в Летнем саду, о каком-то смешном случае в полку... Он надеялся, что голос близкого человека вытянет её из этой бездны. Я же замерла, прислушиваясь.

— Лука, — прошептала я одними губами. — Ты слышишь?

Бес подошел к окну, заложив руки за спину. Его лицо стало непривычно серьезным.

— Заметил, Аннушка. Заметил. Посмотри на их грудные клетки.

Я перевела взгляд с Андрея на Анастасию, затем на Илью. Мурашки, крупные и холодные, побежали вниз по позвоночнику. Семеро подростков, лежащих на разных расстояниях друг от друга, дышали в один ритм. Вдох — одновременно. Выдох — одновременно. Под стук дождя по крыше.

— Они вдыхают и выдыхают под один ритм, — голос Луки прозвучал глухо. — Словно здесь лежит не семь человек, а одно многоголовое существо. Одно дыхание на всех. И я уже его слышала. Меня прошиб липкий пот. Это было не просто странно — это было противоестественно. Организм человека индивидуален, его ритм сердца и дыхания уникальны, как отпечаток пальца. А здесь... здесь была симфония, которой дирижировал кто-то невидимый.

— Алексей! — я почти выкрикнула его имя, заставив поручика вздрогнуть. — Мне нужно досье на каждого. Мне всё равно, как вы это сделаете. Чем занимались, с кем дружили последние три месяца, какие книги читали, какие подарки получали! Меня не пустят в их дома, я для них — никто. Но вы... вы можете разузнать.

Алексей поднялся, в его глазах читалось непонимание, граничащее с раздражением.

— Зачем, Анна? Родители этих детей — несчастные люди, у которых нет денег даже на приличных лекарей. У них нечего красть, им не за что мстить. Большинство едва сводит концы с концами в своих обветшалых усадьбах.

Я подошла к нему вплотную и взяла за лацканы мундира.

— Вы хотите помочь Наденьке? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Хотите, чтобы она снова начала дышать сама, а не в такт этому проклятому дождю?

Он побледнел, его губы дрогнули.

— Больше всего на свете.

— Тогда забудьте о логике врачей. Соберите для меня всё, что сможете найти. Каждую мелочь. Мы ищем не того, кто их заразил. Мы ищем того, кто их купил.

Алексей долго смотрел на меня, пытаясь разгадать, откуда во мне эта уверенность. А потом коротко кивнул:

— Будет сделано. Завтра утром я привезу всё, что удастся вытянуть из родни. Но… что значит… «купил»?

— Я пока не знаю. Это оговорка… вырвалось само, знаете… просто вместо «заразил» я сказала чёрте что.

Я вышла из больницы под проливной дождь.

— Первенцы, — пробормотал Лука, шагая рядом со мной по лужам, не оставляя на воде ни крупинки ряби.

— Древний договор? Попахивает Ветхим Заветом?

Я слушала ритм дождя и молилась, чтобы завтра он прекратился. Потому что пока он шел, эти дети не принадлежали себе. Они принадлежали ритму. Или они и вчера дышали в унисон, а я только это заметила?

— Нет, никаким Заветом здесь и не пахнет, и единственное, что понимает твой дорогой друг, то бишь я… что у меня слишком мало сил, чтобы хоть что-то понять. Знаешь, на что это похоже? – Лука сам заговорил о деле, и я замерла, боясь спугнуть его.

— На что же?

— Бывает у людей такое: чувствуешь запах, знаешь, что ты его где-то слышал, но никак не вспомнишь…

— Конечно, и мы сваливаем потом это на дежавю.

— Нет никакого дежавю, это память из прошлых жизней, дорогая моя. Вот в этой палате что-то есть такое, о чем помнит моя глубина, моё нутро, а я – уже нет, — бес был настолько серьезен. Что я удивилась. Не поверила, что он может быть и таким.

— А… как-то можно это… вспомнить? – спросила я, уже и не надеясь, что он ответит.

— Можно, но для этого я должен попасть за Предел, дума моя…

— Значит…

— Не-ет, не-ет, Аннушка. Вот чего бы мне хотелось менее всего, так это вернуться в колыбель, в это пристанище пустоты и мрака, - выдохнул, даже не задумываясь Лука. И моментально изменился – вернулся прежний балагур, будто и не было серьезной беседы.

По дороге до дома он только и делал, что ныл, мол, мочу его под ливнем, и сама мокну, как нищенка на паперти, вспоминал моих прабабок, которые были куда умнее и хитрее меня.

А мне нужно было замерзнуть. Нужно было окоченеть и надышаться, чтобы остудить голову. Что-то я упускала. Явно упускала…

— Ну что, довольна? — Лука развалился в воображаемом кресле в моей кухонке, закинув ноги на столик, где стояла пустая чашка из-под кофе. — Ты втянула своего поручика в опасные игры. Если Победоносцев узнает, что какой-то офицерик собирает досье для подозрительной дамочки, его не в больницу положат, а в крепость. В казематы. Там, знаешь ли, ритм дыхания у всех тоже очень быстро становится одинаковым — от сырости и кашля.

Я сидела у окна, глядя на темные улицы Петербурга.

— У него нет выбора, Лука. И у меня нет. Если эти дети — часть какого-то ритуала, то время работает против нас. Ты видел их глаза. Там уже почти никого не осталось.

— Осталось, — бес вдруг посерьезнел. — Там сидит кто-то маленький и очень напуганный. И он смотрит на тебя, Анна, как на последнюю дверь в горящем доме. Только вот ключа у тебя нет. Пока нет.

Я коснулась пальцами цепочек узды через ткань платья. Она была теплой. Почти горячей.

— Мы найдем ключ, Лука. Даже если мне придется вытрясти его из самого черта лысого.

— О, — Лука хищно улыбнулся, и в его глазах блеснул багровый огонь. — Вот такая ты мне нравишься. Злая, решительная и совершенно сумасшедшая. Ну что, пойдем спать? Завтра будет длинный день. И, боюсь, он начнется не с кофе, а с очень неприятных открытий.

Я не стала выяснять, что он имел в виду, приказала уйти до утра и легла в мягкую, будто обнимающую меня перину. Закрыла глаза, пытаясь уснуть, но в ушах всё еще стоял этот мерный, жуткий стук: Кап. Вдох. Кап. Выдох. Один на всех. Насмерть связанных.

Сон был тонким и прозрачным, как марля, наложенная на свежую рану. Я еще не открыла глаза, но уже знала: тишина в комнате — это лишь декорация, которая вот-вот рухнет. В затылке запульсировало то самое чувство, которое в моей прошлой жизни называли «чуйкой», а в нынешней — предчувствием.

Я села в постели, отбрасывая тяжелое одеяло. Холодный утренний воздух мгновенно куснул за плечи. Раз, два, три...

Тук-тук-тук.

Негромко, настойчиво, чуть испуганно. Так стучат те, кто боится разбудить, но еще больше боится уйти, не выполнив поручения.

Я накинула халат, даже не глядя в зеркало — знала, что выгляжу как фурия, которой недодали законных часов забвения. За дверью стоял парнишка. Лет двенадцати, в картузе, натянутом на самые уши, и в куртке с чужого плеча. Он дрожал — то ли от предрассветной сырости, то ли от того, что в столь ранний час часто бывал встречен совсем неласково.

— От ротмистра я, барышня... — прошептал он, протягивая мне замусоленный конверт. — Велено в руки отдать. И ждать не велено.

Я выхватила письмо, едва сдерживаясь, чтобы не выругаться. Ротмистр в своем репертуаре. Конспирация уровня «бог»: присылать молодого человека к моему порогу в пять утра, чтобы все соседки завтра за чаем обсудили, каких это сомнительных юношей, почти детей принимает у себя Анна Львовна на рассвете. Но нет, ему нужно «срочно».

— Свободен, — бросила я мальчишке и захлопнула дверь.

— Опять казенный интерес? — раздался за спиной медовый, сочащийся ядом голос. Лука сидел на кухонном столе, закинув ногу на ногу. В утренних сумерках он казался чуть прозрачнее обычного, но его самодовольство было вполне осязаемым.

— Доброе утро, паразит, — отозвалась я, вскрывая конверт. — Ты почему не спишь? Бесы вообще нуждаются в отдыхе, или ваше топливо — исключительно чужая желчь?

— Мы нуждаемся в комфорте, Аннушка. Которого в этой конуре, пахнущей вчерашними щами и твоим унынием, прискорбно мало, — он обвел рукой кухню. — Я, между прочим, вчера летал по делам... ну, скажем так, рекогносцировочным. Нашел квартиру. В «Золотом треугольнике» у Невы, три комнаты, полная меблировка, карельская береза, бархатные портьеры — пыль собирать одно удовольствие. И, что самое важное, отдельная комната для меня. Я бы там расставил свои... артефакты. Жил бы как человек, пил бы смородиновый чай, смотрел бы на прохожих сверху вниз.

— Ты и так на всех смотришь сверху вниз, учитывая твою гордыню и привычку висеть под потолком, — я пробежала глазами строки ротмистра. — Забудь про квартиру. У нас дело. Старая типография на Обводном. Ночной сторож сошел с ума и заперся внутри, утверждая, что станки печатают «черную правду». Хорошо хоть ротмистр догадался написать кратко, и нам не придется тащиться сначала в его контору.

— «Черную правду»? — Лука встрепенулся, его глаза блеснули желтым. — О, это пахнет чем-то нажористым. Люблю типографии. Там всегда пахнет свинцом, краской и несбывшимися амбициями графоманов. Идеальный бульон для мелких пакостников.

— Собирайся. Нам нужен экипаж.

— Я-то всегда собран, — Лука спрыгнул со стола, грациозно, как кот. — Это тебе нужно привести фасад в соответствие с твоим внутренним демоном. И, Аннушка... надень-ка ты сегодня то самое приобретение от модистки. Узда Асмодея под черным сатином — это такой контраст, что даже у меня хвост бы зачесался, если бы он был предусмотрен конструкцией.

Я проигнорировала его сальный намек, но пальцы невольно коснулись шкатулки на столе. Узда. Пояс для чулок, который сегодня, я надеялась, смогу использовать.

Экипаж трясся по булыжной мостовой, вписываясь в туман, который на Обводном канале был особенно густым и маслянистым. Лука сидел напротив, изображая скучающего аристократа, хотя его постоянно «заносило» на поворотах — он то и дело проваливался сквозь сиденье, чертыхался и принимал прежнюю позу.

— И вот скажи мне, — продолжал он прерванную лекцию о недвижимости, — почему ты так держишься за свое нищенское существование? Мы могли бы составить отличную партию. Ты — мозг и скальпель, я — харизма и инфернальный нюх. Мы бы вытрясли из этого города все золото, спрятанное по подвалам.

— Потому что золото, вытрясенное из подвалов, обычно пахнет кровью и проклятиями, — отрезала я, глядя в окно. — А мне хватает твоих проклятий за завтраком. Мы на месте.

Типография выглядела мрачно. Кирпичное здание с закопченными окнами казалось вымершим. У входа нас ждал приземистый унтер-офицер, который при виде меня явно растерялся. Это был один из моих помощничков, и я даже не могла вспомнить как его зовут.

— Анна Львовна… Ротмистр велел от вас ни на шаг, дамочка — он почесал затылок под фуражкой.

— Дамочка видела больше трупов, чем вы — горячих калачей, — любезно улыбнулась я. — Что внутри?

— Сторож, Кузьма. Забаррикадировался. Кричит, что слова ожили. Мы пытались выломать дверь, так оттуда... свинец полетел. Будто из ружья палят, а оружия у него нет. Только литеры. Я почувствовала, как по бедрам разлилось тепло. Узда Асмодея среагировала мгновенно. Цепочки под платьем натянулись, будто живые, посылая легкие разряды тока в кожу.

— Лука, — шепнула я, отходя в сторону. — Твой выход. Кто там?

Бес принюхался, его ноздри затрепетали. — О-о-о... Это не просто бес. Это Смыслоед. Редкая дрянь. Питается логикой, испражняется абсурдом. Видимо, начитался ваших либеральных газет и решил, что пора брать власть в свои лапы. Аккуратнее, Аннушка, он может переписать твое прошлое прямо в твоей голове.

— Попробует — сломает перо, — я решительно направилась к двери. — Унтер, стойте здесь и не пускайте никого. Даже если я начну петь оперные арии.

— Слушаюсь... — пробормотал тот, крестясь мне в спину.

Внутри пахло озоном и жженой бумагой. В главном цеху царил хаос. Огромные печатные станки медленно двигались сами по себе, хотя паровые машины были выключены. Шестерни проворачивались со скрежетом, похожим на стон. В центре зала, на куче газетных листов, сидел старик в рваном тулупе. Его глаза были закатаны, а изо рта вылетала черная пыль.

— В начале было Слово! — закричал он, завидев меня. — Но Слово было ложью! Я исправлю! Я всех перепишу!

Вокруг него в воздухе роились металлические литеры. Они висели в пространстве, выстраиваясь в хаотичные предложения. Вдруг рой сорвался с места и пулями полетел в мою сторону.

— Ложись, дура! — рявкнул Лука, сбивая меня с ног своим бесплотным телом. Эффект был как от сильного порыва ветра. Тяжелые свинцовые буквы впились в деревянную колонну в дюйме от моей головы. «С-М-Е-Р-Т-Ь» — прочитала я на лету.

— Хватит! — я поднялась, чувствуя, как Узда на моих бедрах раскалилась почти до предела. — Лука, отвлекай его!

— Чем? Своим искрометным юмором? — Лука взмыл вверх, становясь огромным и темным. — Эй, ты, типографская недотыкомка! Твой шрифт — говно, а верстка — вообще за гранью добра и зла! Посмотри на меня!

Смыслоед, как его представил мне Лука — бесформенная масса, похожая на сгусток чернил с десятком глаз — отделился от сторожа и метнулся к Луке. Пока они сплетались в яростном, невидимом для простого глаза клубке, я схватилась за края Узды через ткань платья.

Я не знала, как это работает. Я просто... захотела, чтобы он остановился.

— Привяжи его! — приказала я внутри себя и щелкнула замочек. Из-под подола моего новенького платья вырвались тонкие, ослепительно белые нити света — продолжение цепочек артефакта. Они не были материальными, но воздух вокруг них задрожал. В момент, когда пояс упал на носок моей туфли, я шагнула из него и пнула этот слишком уж интимный предмет бабьего гардероба в темную массу.

Нити будто сами понимали, куда путь держать, и в пару секунд настигли брошенное Лукой темное облако, оплетая его чернильное тело, как паутина — муху. Тварь взвизгнула. Звук был такой, будто гвоздем проводят по стеклу.

— Ого! — Лука завис в воздухе, наблюдая, как световые цепи стягивают монстра. — Аннушка, да ты у нас теперь не просто стражница, ты — госпожа-укротительница. Смотри, как он извивается. Аж завидно.

— Заткнись и помоги. Что там дальше? — я стиснула зубы.

Узда вытягивала из меня силы. И я это чувствовала. В глазах потемнело, ноги стали ватными. Каждый рывок беса отзывался резью в животе.

— Держись, держись. Сейчас его ухайдакаем и сразу жрать отправимся. Поймешь, наконец, что такое мясо! — Лука приземлился рядом со мной на пол. — Схлопывай его, Аня! Представь, что ты закрываешь очень тяжелую книгу!

Я зажмурилась и сделала резкое движение руками, будто захлопываю невидимый фолиант. Свет вспыхнул так ярко, что на мгновение проявил все пылинки в цеху. Хлопок — и тишина. Только литеры градом посыпались на пол, звеня по бетону. Смыслоед исчез. Осталось только небольшое жирное пятно на полу, которое быстро впитывалось в дерево. Я опустилась на ближайший ящик, тяжело дыша.

Пот градом катился по лицу. Узда медленно остывала, возвращаясь в состояние обычного, хоть и тяжелого предмета гардероба в моих руках.

— Он и в руки сам возвращается? Беру свои слова обратно. Это не лассо это бумеранг, мать его… — прошептала я.

— Ну, — Лука материализовался полностью, поправляя манжеты. — Для первого раза — четверка с минусом. Слишком много пафоса, слишком мало изящества. Но как ты его... вжик! И нет писаки.

— Еще одно слово, Лука, и я попробую, работает ли эта узда на сожителях-паразитах, — прохрипела я.

— Молчу, молчу. Ты только посмотри на этого бедолагу.

Сторож Кузьма лежал на полу и мирно храпел. Его лицо разгладилось, черная пыль исчезла. Я поднялась, отряхивая платье. Черная ткань к счастью, не пострадала, если не считать пары капель чернил.

— Пошли отсюда. Ротмистр получит отчет о «временном помешательстве на почве паров свинца». А мы... мы поедем есть твое мясо смотреть твою квартиру.

Лука замер, его глаза расширились.

— Серьезно? Ты сдалась под моим натиском?

— Нет, — я направилась к выходу, стараясь, чтобы походка была твердой. — Просто там, где есть три комнаты, есть и три двери, которые я смогу запереть, чтобы не слышать твоего нытья хотя бы пару часов в день. И там явно будет ванна. После этого «дела» мне нужно отмыться не только от чернил, но и от твоих советов.

— Грубая ты женщина, Аннушка, — Лука уже сиял, обгоняя меня и просачиваясь сквозь закрытую дверь. — Но вкус у тебя исправляется. Начнем с покупки новых занавесок! Красных, как грехи! Ой, как же я рад, душа моя! Как же счастлив!

Я вышла на улицу. Туман начал рассеиваться, пропуская первые лучи холодного солнца. Узда, перед выходом вернувшаяся на свое место на моих бедрах была тяжелой и надежной. Я еще не знала, какую цену она потребует за свою помощь, но сегодня... сегодня я чувствовала, что впервые за долгое время правила игры пишу не я, а мой собственный, прирученный хаос.

— И никакого красного, Лука! — крикнула я в пустоту, садясь в экипаж. — Только темно-синий. Под цвет твоих будущих синяков, если не перестанешь распоряжаться моими деньгами!

Экипаж тронулся, увозя нас от мрачного Обводного навстречу новому, еще более странному дню. Но тишина в Петербурге, как я уже знала, была лишь затишьем перед настоящим штормом. Да, мне нужна была сейчас квартира, хорошая еда и платье. Нет, даже пять, а то и шесть новых нарядов. Потому что что-то должно было меня отвлекать, радовать и делать жизнь приятнее. Впереди еще была больница, «фарфоровые первенцы» и загадка, которую нельзя было решить просто, как с этим дурацким «смыслоедом».

— А что за дурацкое название у беса? — спросила я у Луки, светящегося, будто начищенный самовар.

— Хорошее название. Я его лично придумал…

— Ты? Сам? Что там он делает с логикой? Переваривает и…

Бес не ответил. Он уже не был так доволен, как минуту назад. Губы превратились в тонкую ниточку, взгляд блуждал по редким прохожим.

— Не лопни смотри, ловец смыслоедов. Буду тебя звать теперь Лука – креститель! — я, наверное, впервые за последние дни улыбнулась.

— Чего это… креститель?

— Ну, раз ты им сам имена раздаешь, значит крестный!

— Первенцы, — прошипела я под нос, кутаясь в пальто. — Они все — старшие в своих семьях. Это что-то, да значит… — бормотала я, надеясь, что в моей голове хоть что-то промелькнет.

— Какая проницательность, Аннушка! — Лука возник из сумерек, шагая рядом со мной по тротуару. — Ты прямо как заправская гадалка на ярмарке, только вместо кофейной гущи у тебя — медицинские карты и бледные физиономии аристократов. Тебе не кажется, что семерка — число сакральное? Семь смертных грехов, семь кругов ада... семь несчастных недорослей, которые решили коллективно впасть в спячку.

— Медицинские карты – фигня на постном масле. А спячка… Это не спячка, Лука. Это кража. У них забирают жизнь по капле, замедляя пульс до предела. И если их семеро, значит, ритуал в самом разгаре. А может уже движется к завершению, ведь, коли люди небогаты, то и жить могут совершенно скромно, а то и вовсе, бедно. Может, заболевших уже больше десяти…

— Ой, только не начинай про ритуалы, — бес картинно поморщился, поправляя лацкан своего призрачного сюртука. — Давай лучше о насущном. Мы сегодня славно потрудились в типографии, ты придушила и отправила домой мелкого беса, хоть и не так изящно, но все же, я чуть не прослезился от гордости. А вот меня ты унизила профессионально! Как ощущения от узды? Не жмет в талии?

— Она греется, — коротко бросила я, стараясь не думать о том, что на мне сейчас надет артефакт, больше похожий на предмет из будуара куртизанки. — И она как будто пьет мою усталость.

— Вот видишь! А ты ворчала. Артефакты от Асмодея — это тебе не земское здравоохранение. Ладно, хватит о мрачном. Я чувствую, что твой желудок скоро начнет переваривать сам себя, а в кармане у нас ветер свистит. Нам нужны деньги. Много денег. И я знаю одно место, где фортуна сегодня явно благоволит дамам с тяжелым взглядом и демоническими спутниками.

Игорный дом на Конюшенной встретил нас духотой, запахом дорогого табака и тем особым надрывным гулом, который издает толпа, поставившая на кон последнее. Я чувствовала себя здесь удивительно уместно. Возможно, это Вера внутри меня требовала азарта, а может, просто накопившаяся ярость искала выхода. Да еще и мой наряд явно добавлял мне уверенности.

Я поставила на кон свои последние рубли. Лука крутился возле крупье, нашептывая ему на ухо такие гадости, что тот, не понимая что с ним происходит, постоянно терялся, то и дело вытирал пот со лба и путал карты.

— Аннушка, смотри на того толстяка справа, — хихикал Лука, зависнув над столом. — Он так боится проиграть, что у него под жилетом вспотела даже совесть. Ставь на красное. Нет, на зеро. Доверься моему чутью, я чую выигрыш, как голодный пес — косточку.

Через час передо мной лежала внушительная стопка ассигнаций. Больше трехсот рублей. Для большинства петербуржцев — состояние, для меня — билет в нормальную жизнь.

— Хватит, — я резко встала, забирая деньги. — Уходим.

— Куда? Мы только начали! — возмутился Лука. — Мы могли бы разорить это гнездо порока под чистую!

— Мы идем есть, — отрезала я. — Если я сейчас не получу кусок мяса, я начну кусать прохожих.

Мы зашли в ресторан «Медведь». Я заказала так, словно собиралась кормить целую роту: жаркое из косули, огромные расстегаи с рыбой, в которых начинка истекала соком, моченые яблоки и графин ледяной водки.

Когда принесли мясо, я забыла о приличиях. Я резала его почти с хирургической точностью, но ела с жадностью, которой сама от себя не ожидала. Лука сидел напротив, подперев подбородок ладонями, и с нескрываемым изумлением наблюдал за процессом.

— Ого... — выдал он наконец, когда второй расстегай исчез в моем теле. — Аннушка, я, конечно, знал, что ты женщина волевая, но, чтобы в тебя помещалось столько косули... Ты уверена, что у тебя внутри нет черной дыры? Или это Узда требует жертвоприношений в виде домашней птицы и диких зверей? Кушай, кушай, красавица! Чревоугодие – один из великолепнейших грехов!

— Заткнись, Лука, — прошамкала я, запивая мясо водкой. — Я потеряла, кажется, все свои силы, работая батарейкой для узды. Я имею право на восполнение калорий.

— Да я же не спорю! — он расплылся в довольной ухмылке. — Я просто горжусь. Наконец-то! Моя подопечная перестала корчить из себя святую мученицу на диете из святой воды и солнечного света. Посмотри на себя: глаза горят, щеки розовые, в руках нож... Прямо настоящая стражница, а не моль из шкафа гувернантки. Ты наконец-то встала на путь истинный. Путь плотских удовольствий — единственный, который не ведет в тупик депрессии.

— Это просто еда, — я вытерла губы салфеткой. — Доедать станешь? — я указала на ополовиненные тарелки, которые, наверное, освободила бы под чистую, если бы не корсет – он уже впивался мне в ребра, угрожая проткнуть кожу. — Пойдем. У нас есть деньги, а значит, я больше не намерена ночевать в э каморке, где из приличной мебели только твое воображаемое кресло и моя перина. Кстати, ее я заберу – купила на свои кровные, честно заработанные!

Квартиру мы пошли смотреть сразу же. Лука вел меня по берегу Невы, буквально подпрыгивая от нетерпения. «Золотой треугольник» представлял собой угол между Мойкой и Фонтанкой. И был довольно плотно застроен доходными домами, принадлежавшими в основном дворянам и купцам. Эклектика, барокко, украшенные фасады, чистые окна. В общем, как мы говорили раньше: «дорого – богато».

— Вот этот дом! Смотри, какой фасад. Тут живут приличные люди: чиновники среднего звена, вдовы с чистейшим прошлым и безупречной репутацией... Идеально для нас.

Хозяйка, Аграфена Саввишна, оказалась женщиной такой худобы, что казалось, ее удерживает в вертикальном положении только тугой корсет и бесконечная подозрительность к окружающему миру. Ей было глубоко за шестьдесят, и ее глаза за стеклами очков напоминали две пуговицы, пришитые к пожелтевшей ткани.

— Одна? — проскрипела она, оглядывая мой наряд. — Дама вашего возраста и… положения... без мужа?

— Мой муж — офицер, служит на границе, — соврала я, даже не моргнув глазом. — А я здесь по делам милосердия.

— Хм. Знаем мы эти ваши милосердные дела, — она поджала губы. — Я сразу предупреждаю, сударыня: я не позволю открыть в моем приличном доме вертеп. Никаких ночных визитеров, никаких громких споров, никаких... подозрительных личностей.

— О, поверьте, я и сама этого не позволю, — я улыбнулась ей своей самой холодной, «патологоанатомической» улыбкой. — Тем более, что за моим поведением приглядывает мой дядюшка — ротмистр охранного отделения. Он вхож к самому императору, знаете ли, и очень трепетно относится к моей репутации. Если к дому приставят пост городовых для моего спокойствия, вы ведь не будете против?

Старуха поперхнулась воздухом. Упоминание ротмистра и императора сработало как ушат холодной воды. Ее подозрительность сменилась суетливым почтением.

— Что вы, что вы... Пройдемте, я покажу вам ванную комнату. У нас новейшая система, подача воды прямо в квартиру! Когда я увидела ванную — настоящую, чугунную, с медными кранами, из которых действительно текла горячая вода — я поняла, что останусь здесь, даже если в подвале будет жить сам Сатана.

— Беру, — сказала я, доставая деньги. — Оплачиваю сразу за три месяца.

— Три месяца? — Аграфена Саввишна чуть не лишилась чувств. — Но... вы даже не поторговались!

— Мое время стоит дороже ваших скидок, — отрезала я. Переезд занял от силы час. У меня было не так много вещей, чтобы нанимать артельщиков. Пара чемоданов, книги... и Лука, который носился по новым комнатам, как угорелый.

— Моя комната! — провозгласил он, врываясь в небольшую спальню рядом с кухней. — Здесь идеальный свет для размышлений о тленности бытия. И смотри, какие тут обои — в крестик с цветами, прямо как на надгробиях! Ну что за прелесть!! Я буду представлять, что это души грешников, запертые в бумаге.

— Это не крестик, это василёк, Лука. Голубой цветок. А это маки! — в общем-то мне было плевать, что у беса будет на обоях в его личной комнате, но инфернальные обои я решила все же разглядеть внимательнее. Не хватало мне еще жить в квартире не только с бесом, но и миниатюрой кладбища на стенах!

Больше я Луку не слушала. Я была занята самым важным делом за последние месяцы. Я наполняла ванну. Пар поднимался к потолку, обволакивая зеркала и кафель теплым туманом. Я сбросила одежду, чувствуя, как Узда Асмодея, согретая моим телом, мягко соскользнула с бедер. Она лежала на мраморном полу, поблескивая цепочками, словно живое существо, отдыхающее после охоты. Я погрузилась в воду и закрыла глаза. Это было блаженство. Каждая мышца, каждый нерв, издерганный за этот бесконечный день, начали расслабляться. Семь заболевших подростков, ротмистр, типография, мертвые взгляды, странные ритуалы... Всё это начало отступать, растворяясь в горячей воде.

Но тишина длилась недолго.

— Аннушка! Ты там не утопла? — голос Луки раздался прямо за дверью ванной. — Ты знаешь, я тут подумал... Если эти дети — первенцы, то нам нужно проверить список всех дворянских семей, у которых недавно были финансовые трудности. Или тех, кто внезапно разбогател. Это же классика! Продай душу первородного — получи мешок золота. Ну, или хотя бы избавление от долгов.

Я молчала, наслаждаясь теплом.

— Анна! Ты меня слышишь? Кстати, о соседях. В квартире над нами живет какой-то коллежский асессор. У него такой букет мелких грешков, что я просто загляденье! Он подворовывает казенные дрова и тайно пишет стихи о любви к жене своего начальника. Какая пошлость, правда? Мы могли бы использовать его, если нам понадобится свидетель или... ну, просто для развлечения. Можно я его буду чуть-чуть кошмарить? Приходить во снах, внушать ему ужас, говорить с ним в его голове?

— Лука, — подала я голос из облака пара. — Дай мне пять минут тишины. Всего пять минут.

— Тишина — это скучно, — не унимался бес. — Тишина — это когда тебе нечего сказать миру, или когда мир уже всё сказал тебе. А нам еще столько нужно сделать! Ты же понимаешь, что седьмой — не последний? Если это Пантеон, то им нужно двенадцать. Или тринадцать, если они любят классический драматизм.

Я открыла глаза и посмотрела на дверь. Тень Луки, причудливо вытянутая, колебалась в щели под дверью.

— Почему ты так уверен, что их будет больше? — спросила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к воде.

— Потому что я чувствую ритм, дорогая моя. Это как музыка. Ты сейчас на середине симфонии. Скрипки уже плачут, виолончели нагнетают ужас, но литавры еще не ударили. И поверь мне, когда они ударят, нам лучше быть в партере, а не за кулисами. А мне нужно набираться сил. Не хотел тебе говорить, душа моя, но вгоняя тебя во грехи… хотя… какие это грехи-то, в сущности, так… плюнуть и растереть… в общем, мне нужны силы, хозяйка. Доводить до греха ты мне не дашь, это я знаю, а вот кошмарить греховодников – самое то. Что скажешь?

Я выдохнула, чувствуя, как по спине поползли мурашки. Лука, наконец, снова приоткрывает завесу своей сущности. Перебивать его не хотелось, но важнее сейчас было наше дело.

— Дети, — прошептала я. — Почему именно они?

— Потому что их души — как нераспечатанные письма, — голос Луки стал непривычно серьезным на секунду. — В них еще нет подписей, печатей и грязи долгой жизни. Для тех, кто строит Пантеон, это самый чистый материал. Но не переживай. У тебя теперь есть отличная квартира, полный желудок и я. Мы их всех спасем. Ну, или хотя бы красиво вскроем правду, — он снова хохотнул и начал напевать какой-то фривольный мотивчик, ритмично постукивая по двери.

Я откинула голову на край ванны. Семеро. Завтра их может стать восемь. И мне нужно понять, кто дирижирует этим оркестром смерти, прежде чем музыка закончится.

— Лука, — позвала я.

— Да, моя прекрасная стражница?

— Расскажи еще раз про тот случай в твоей прошлой жизни... когда ты советовал инквизитору, как правильно выбирать вино. Мне нужно что-то, что отвлечет меня от мыслей о делах. Мозгу надо отдохнуть, чтобы увидеть все с новой точки.

— О, это была дивная история! — обрадовался бес. — Представь себе: Толедо, жара такая, что святая вода закипает в чашах, а этот олух в рясе пытается отличить ересь от плохого урожая винограда...

Его голос журчал за дверью, смешиваясь с шумом воды, и я, наконец, позволила себе забыться в этом странном, безумном, но теперь хотя бы теплом мире.

Утро в Градской больнице всегда пахло одинаково и даже узнаваемо для меня. Августовское солнце, обычно, еле пробивающееся сквозь туи и дарящее тепла буквально на то, чтобы не окоченеть, сегодня словно совсем выцвело, едва пробиваясь сквозь мутные окна палат.

Алексей ждал меня у входа в крыло для «особых» пациентов. Увидев меня в скромном, но идеально сидящем платье сестры милосердия, он просиял так, будто я была по меньшей мере ангелом, спустившимся в этот притон скорби.

— Анна Львовна, вы сегодня... — он замялся, подбирая слова, и его уши забавно покраснели. — Вы словно несете с собой свет в эти мрачные стены. Позвольте, я помогу вам с сумкой?

Лука, до этого лениво рассматривавший трещины на потолке, мгновенно материализовался рядом со мной. Его полупрозрачная фигура так и сочилась отвращением к моему собеседнику. Он заложил руки за спину и принялся обходить Алексея по кругу, словно породистую лошадь на торгу.

— Ой, посмотрите на него! — проскрежетал бес мне прямо в ухо. — «Свет вы несете», «сумку позвольте». Аннушка, он же сейчас хвостом завиляет, если ты ему улыбнешься. И заметь, дорогая, весь этот рыцарский порыв — исключительно из-за чепчика и фартука. Есть у этих смертных такой пунктик: вид кающейся грешницы в роли сестры милосердия пробуждает в них самые пошлые инстинкты, которые они принимают за благородство. Он тебе не подходит, Аня. Слишком пресный. Как овсянка на воде.

Я проигнорировала Луку, хотя искушение ответить было велико.

— Благодарю, Алексей Петрович, я справлюсь сама. Как наши подопечные? Есть ли изменения?

Алексей помрачнел, и мы пошли в палату.

— К сожалению, нет. Состояние стабильно тяжелое. Наденька... она тает на глазах. Знаете, Анна, ее брат, мой добрый друг Борис, места себе не находит.

— Ваш друг? — я остановилась, зацепившись за это слово. — Но ведь Наденька — старшая в семье, ей едва исполнилось семнадцать. Если Борис ваш друг, он должен быть примерно вашего возраста, а значит — старше ее. Как же так?

Лука тут же вставил свои пять копеек:

— Вот именно! Какого черта этот «разлюбезный друг» до сих пор не явился к постели умирающей сестры? Предпочитает горевать в кабаках? Или у него есть дела поважнее, чем смотреть, как девчонка превращается в ледяную статую?

Алексей вздохнул, не замечая беснующегося рядом беса.

— Видите ли, Анна Львовна... Борис — сын матушки Надюши от первого брака. Об этом мало кто знает, семья живет очень уединенно, не афишируя такие подробности. Он старше ее на семь лет. Но для нынешнего главы семейства, отца Наденьки, она — первый ребенок. Первенец в его роду.

Внутри меня что-то щелкнуло. Я уже было обрадовалась, что ничем мистическим, и маниакальным здесь и не пахнет. Пазл, который я мучительно собирала последние дни, опять начал складываться в уродливую, пугающую картину.

— Значит, для отца она — первая... — прошептала я. — И у остальных семерых так же?

— Да, — Алексей кивнул. — Я как раз подготовил для вас папку. Здесь всё: родословные, выписки из церковных книг, сведения об учителях. Ротмистр, будто знал, что вы попросите, сам приказал собрать максимум информации об этих «отроках».

Мы вошли в палату. Семь коек. Семь бледных лиц. Андрей, самый последний из поступивших, смотрел в потолок. Я подошла к нему.

— Андрей, вы слышите меня? Поморгайте, если да. Тишина. Глаза юноши были открыты, но взгляд стал стеклянным, ушедшим вглубь себя. Он не реагировал. Даже пугающий взгляд изменился – стал пустым.

И тут я почувствовала это. Ритм. Я замерла, задержав дыхание. Значит, дело было не в додже, не в каплях. Они действительно дышат в одну секунду.

— Алексей, — позвала я тихо, — идите сюда. Посмотрите на них. И слушайте.

Алексей подошел, нахмурившись. Он присмотрелся к грудным клеткам лежащих в палате. Вверх — вниз. Вверх — вниз.

— Боже... — выдохнул он, и его глаза расширились от ужаса. — Они дышат... одновременно?

— В унисон, — подтвердила я. — Семь человек. Разного возраста, разного пола, но их легкие работают как один механизм. Словно они подключены к одному невидимому насосу. Скажите, кто-то из врачей это заметил?

— Нет, — Алексей покачал головой, пятясь к двери. — Утром был обход, профессора спорили о диагнозах, проверяли зрачки, пульс... Но никто не смотрел на них на всех сразу. Этого... этого просто не может быть, Анна! Это противоречит всем законам медицины!

— Дураки ваши врачи, — Лука уселся прямо на край койки Наденьки, болтая ногами в воздухе. — И ты, Алёшенька, дурак. Медицина тут бессильна, когда в дело вступает высшая арифметика греха. Они не просто дышат вместе, Аня. Они становятся частью чего-то одного. Семь первенцев — семь замков. Кто-то очень старательно подбирает ключи.

Я чувствовала, как Узда Асмодея под платьем начала едва заметно вибрировать, отзываясь на этот мертвенный ритм. Она не грелась, нет — она словно леденела, вытягивая тепло из моего тела.

— Мне нужно к ротмистру, — резко сказала я, забирая папку из рук ошеломленного Алексея. — Немедленно.

В Управлении на меня смотрели все. Я шла по коридорам в своем новом наряде — строгом, дорогом, подчеркивающем каждое движение. Это не было платье сестры милосердия, это была броня женщины, которая знает себе цену, но пока ни за что не признается в этом. Лука так и сиял, летая впереди меня и указывая на ошарашенных чиновников.

— Видишь, Аннушка? Смотри, как тот коллежский регистратор подавился чаем! А этот, старый хрыч у окна, даже очки протер. Вот это я понимаю — эффект! Ты теперь не просто женщина, ты — загадка. А загадки в Петербурге стоят дорого.

Ротмистр принял меня в своем кабинете, заваленном бумагами. Увидев меня, он медленно снял очки и свел брови к переносице.

— Анна Львовна... или мне стоит называть вас «племянница»? До меня дошли слухи, что вы переехали. И что квартира на набережной Крюкова канала, которую ведомство любезно вам предоставило, теперь пустует.

— Совершенно верно, господин ротмистр, — я присела в кресло, не дожидаясь приглашения. — Мне потребовалось более... подходящее жилье. Можете более не искать меня по старому адресу. Я сняла квартиру на три месяца вперед.

Я встала, протянула ему листок с адресом и села обратно. Он тяжело вздохнул и сложил руки в замок.

— Анна, я напоминаю вам о вашем вранье, которое уже частично расползлось по управлению. Раз вы представились моей родственницей, извольте вести себя подобающе. Никаких сомнительных компаний. И, упаси вас небо, не вздумайте пойти в содержанки. Это будет позор для мундира, к которому вы теперь косвенно причастны.

— В содержанки? — Лука взвился к потолку, его голос сорвался на визг. — Да он в своем уме?! Вы ее в черном теле держали! Пока остальные начальники своим фавориткам жалованье мешками отсыпали, ты, Аннушка, на воде и крупе сидела! Как монахиня в келье! С таким-то телом, с таким-то потенциалом! Да если бы не я...

— Замолчи! — шикнула я, забывшись на секунду. Ротмистр вздрогнул и подозрительно посмотрел на меня.

— Вы это мне, Анна?

— Простите, — я быстро взяла себя в руки. — Это... я чертыхнулась, что замочила туфли… мысли вслух. Насчет содержанок — вы зря беспокоитесь. Мои доходы позволяют мне независимость. Я выиграла в казино сумму, достаточную для приличной жизни.

Ротмистр отвел глаза, барабаня пальцами по столу. — Выиграли... В казино… Сами… Ну-ну. Послушайте, Анна. Управление сейчас живет, затянув пояса. Бюджет на секретные расходы сокращен. Но... после того случая в квартире вдовы, я настаиваю: вы обязаны брать с собой помощников. Нельзя подвергать себя такому риску в одиночку.

— Помощников? — я усмехнулась. — Чтобы они путались под ногами и падали в обморок при виде первого же мелкого беса? Нет, благодарю. У меня есть всё необходимое. Кстати, о расходах... не планируете ли вы добавить мне содержания? Работа становится всё опаснее, расходы на квартиру сняты…

Ротмистр посмотрел на мой наряд — на тонкое кружево, на качество ткани.

— Судя по вашему виду, вы и без казенных денег неплохо справляетесь. Но я еще раз прошу вас: берегите репутацию. Позор падет на меня.

Мы вышли на улицу. Августовское небо внезапно потяжелело. Тучи, нависшие над Невой, стали свинцовыми, похожими на снеговые, хотя на календаре еще только-только заканчивалось лето. Резкий порыв ветра бросил мне в лицо пыль, и я поежилась.

— Стало слишком холодно, — заметила я, кутаясь в пальто. — Ты видишь эти тучи, Лука? Будто зима решила вернуться раньше срока.

— Плевать на зиму! — Лука не обращал внимания на погоду, он был поглощен великими планами. — Аннушка, нам нужна горничная. И кухарка. Ты не должна сама варить этот свой кофе и жарить мясо. Это унизительно для твоего статуса! А еще, я подумал... горничная должна быть молоденькой и глуповатой, чтобы не задавала лишних вопросов, когда я буду... хм... присутствовать.

— Может, тебе еще дворецкого и садовника выписать? — язвительно спросила я. Лука воспринял это совершенно серьезно. Он остановился и задумчиво приложил палец к губам.

— Садовник — это мысль. Когда мы купим особняк на Каменном острове, нам обязательно понадобится садовник. Чтобы стриг кусты в форме горгулий. Это будет очень стильно.

Мы дошли до нашей новой квартиры. Здесь пахло свежей мастикой и дорогим мылом. Ванная комната с медными кранами и моментальной подачей горячей воды была пределом моих мечтаний. Вечером, когда я наконец погрузилась в горячую воду, чувствуя, как уходит напряжение из мышц, Лука устроился за дверью. Его тень металась по матовому стеклу, и он не умолкал ни на минуту.

— Аня, ты слышишь? Я чувствую, что тебе надо побыть одной. Но я хотел поговорить о другом. О моей вчерашней просьбе.

Я прикрыла глаза, вдыхая пар.

— О том, что ты хочешь кого-то «кошмарить»? Зачем тебе это. — Я спросила его как бы нехотя, будто эта тема мне вовсе не интересна. Только так можно было заставить его говорить.

— Понимаешь, — голос Луки стал серьезнее, лишившись привычного кривляния. — Я становлюсь сильнее, когда навязываю людям грехи. Это моя натура, Аня. Я бес. Я не могу питаться цветами и солнечным светом. Каждое искушение, которому поддается человек с моей подачи — это глоток чистого нектара для меня. Я становлюсь плотнее, мои чувства обостряются.

— Значит, всё это... платья, казино, рестораны... — я горько усмехнулась. — Это была тренировка на мне? Ты искушал меня, чтобы стать сильнее?

Наступила недолгая тишина.

— Виноват, — тихо произнес Лука. — Но посмотри на результат! Ты теперь не серая мышь в казенном халате. Ты зацвела! Но мне этого мало. Мне нужны новые утехи. Я хочу как минимум кошмарить. Как максимум, я бы хотел, конечно, доводить до сумасшествия, до исступления, до грани! Но, зная твоё человеколюбие… Давай хоть просто пока кошмарить… тех, кто этого заслуживает.

— И ты считаешь, что имеешь право судить, кто заслуживает, а кто нет? — я вышла из ванны и начала вытираться полотенцем. — Ты хочешь мучить «честных людей»?

— Никакие они не честные! — взорвался Лука. — В большинстве своем они полные ничтожества, прикрывающиеся моралью, как дырявым зонтиком. Я лишь помогаю им проявить их истинную суть.

Я накинула халат и вышла в комнату. Лука стоял у окна, глядя на темнеющий Петербург. Я понимала, что даже если я не имею права судить греховодников, то позволить Луке сорваться с поводка — значит самой стать частью того хаоса, с которым я борюсь. Но семь застывших первенцев в больнице убеждали меня в одном: правила игры изменились. И если для спасения этих детей мне понадобится бес, который станет еще сильнее — я готова была заплатить эту цену.

— Ладно, — сказала я, подходя к столу, где лежала папка Алексея. — Но выбирать «жертв» буду я. А теперь — за работу. Нам нужно понять, кто этот кукловод, который заставил семь сердец биться в такт с его собственной черной душой.

— Ты не шутишь? — бес обернулся, и глаза его оттенка коньяка, будто заискрились, заплясали в них золотые огоньки.

Я видела, как он борется с радостью, и поэтому держала вид совершенно незаинтересованный. Мне нужно было обдумать наш новый с Лукой договор, и я знала, что я попрошу за эту его «милую» кормёжку!

Рассвет в Петербурге — это не триумф света, а медленное, неохотное отступление тени. Небо над крышами из грязно-серого становилось жемчужным, потом — цвета остывающей золы. Я сидела за массивным письменным столом в своей новой гостиной, и перед моими глазами плавали цветные пятна. Сон? Нет, в моем словаре это слово временно перешло в разряд архаизмов.

На стене, прямо поверх шелковых обоев с прихотливым узором, я соорудила то, что мой старый знакомый, следователь из «прошлого» мира, называл «паутиной связей». Это был хаос из листов, выписок и схем, соединенных тонкими карандашными линиями. Я рисовала связи между жертвами, как если бы они были деталями одного механизма.

Семь имен. Семь подростков, лежащих в Градской больнице с дыханием, которое теперь, я знала это точно, выбивало один и тот же ритмичный такт. Но даже при таком объеме информации, которую мне «подогнал» влюбленный Алексей, зацепиться было не за что. Эти семь человек были стерильно, вызывающе незнакомы между собой.

Да, их пути могли пересекаться на больших балах или в Летнем саду, но это были случайные встречи. У них были разные учителя, разные круги общения, разные интересы. Единственное, что их объединяло — это статус первенцев и эта странная, сосущая жизнь пустота внутри. Я чувствовала, как линии на стене начинают насмехаться надо мной. Они не сходились в одной точке. Не было того самого «паука», который сидел бы в центре.

Лука молчал. Это было подозрительно и почти пугающе. Обычно он вился рядом, отпуская едкие замечания по поводу моего почерка или отсутствия логики, но сейчас он затаился в углу, приняв вид бесформенной тени. Я понимала: он боится меня трогать. Мое обещание дать ему возможность «кошмарить» греховодников подействовало на него как запах свежей крови на акулу.

Он ждал. Он был воплощением предвкушения. «Кошмарить» — слово из другого времени, но оно идеально подходило. Я не хотела, чтобы он просто пугал. Я хотела, чтобы он выжигал из них саму возможность убивать, растлевать, мучить, оставляя на месте души лишь пепел и ужас. Я встала, чувствуя, как хрустят позвонки, и пошла варить кофе. Кухня в этой квартире была верхом прогресса, но даже она казалась мне сейчас неуютной.

Сна не было, была лишь звенящая ясность ума, подстегнутая кофеином и злостью. Я решила, что жертв для Луки буду искать через Алексея. В управлении полно дел о таких тварях, которых закон не всегда может достать, или достает слишком мягко. Убийцы, насильники, те, кто калечит жизни ради забавы... Вот их я отдам Луке. Пусть он доведет их до поседения.

Но как выведать у Алексея эти дела? Привязать их к делу «фарфоровых наследников»? Нет, нельзя. Это уведет следствие в сторону, а время сейчас — самый дорогой ресурс. Мне придется действовать тоньше.

Когда я вышла в коридор, чтобы выплеснуть остатки кофейной гущи, я увидела девчонку — прислугу из этого дома, которая старательно натирала паркет. Она выглядела заспанной и испуганной моим внезапным появлением.

— Послушай, — я окликнула ее, и она вздрогнула. — Сходи в трактир на углу. Принеси мне завтрак. Что угодно сытное. И не забудь забрать себе сдачу, — я протянула деньги, и та с радостью принялась вытирать руки о передник. Потом быстро кивнула и испарилась, а я вернулась в комнату и негромко позвала:

— Лука. Хватит косплеить тень, выходи.

Он появился мгновенно. Кажется, еще никогда он не материализовался так резво. Его полупрозрачная фигура в нелепом сюртуке возникла прямо передо мной, и в глазах-угольках плясало нетерпение.

— Зовешь, хозяйка? Неужели нашла кого-то, кто заслуживает моего... особого внимания? — он потер ладони, и этот звук напомнил мне шелест сухой кожи змеи.

— Сначала быт, — отрезала я. — Мне нужна кухарка. Но не на полный день. Пусть приходит на пару часов утром, готовит, прибирает и уходит. У нее должен быть ключ. Но мне нужна такая, которая не будет совать свой длинный нос в мои бумаги и чьи уши не будут улавливать звуки наших диалогов.

Лука буквально просиял. Если бы бесы могли мурлыкать, он бы это сделал. — О, Аннушка! Твое желание — мой приказ, особенно если оно ведет к комфорту, в котором я так нуждаюсь! Я уже все разведал. Есть тут одна особа, живет в трех домах отсюда. Марфа Степановна. Она вдова, молчалива как могила, потому что сама слегка... с приветом на почве чревоугодия. Она готовит так, что ангелы на небесах начинают пускать слюни. И, что самое важное, она видит в людях только их аппетит. Твои чертежи на стенах она примет за выкройки для новых платьев, а меня... ну, меня она вообще не заметит, если я не буду красть у нее пирожки прямо из-под носа.

Он начал описывать Марфу Степановну с таким жаром, будто она была его первой любовью. Рассказал, как она впадает в транс при виде хорошего куска говядины и как смешно подергивает носом. Я прервала его словоизлияния.

— Довольно. Пиши адрес. Хотя нет, диктуй, я запишу. Я записывала имя и координаты, и поймала себя на мысли, что с таким помощником мне не нужен никакой интернет. Все базы данных, сплетни города, адреса и характеристики — всё это было в голове у этого саркастичного существа. Я представила, сколько времени у меня ушло бы на поиски кухарки в этом времени: объявления, рекомендации, бесконечные смотрины... А тут — один запрос, и готово. Я едва сдержалась, чтобы не сказать ему «спасибо».

Баловать беса благодарностью — плохая стратегия.

Вскоре вернулась девчонка с тяжелой корзиной. Запахло чем-то божественным. Мясо в горшочке, еще шкворчащее в густом соусе, два огромных куска грибного пирога, исходящие ароматным паром, и ледяной морс. Я села за стол и начала есть. Тишина в комнате прерывалась только стуком моей вилки и... странным чавканьем со стороны подоконника.

Лука, принявший вполне осязаемый вид, с энтузиазмом поглощал свой кусок пирога. Его щеки раздувались, а на губах блестело масло. Я отложила вилку и внимательно посмотрела на него.

— Слушай, Лука... Я все хотела спросить. Как это работает? Ты можешь жевать этот пирог, чувствуешь его вкус, поглощаешь калории... Но при этом ты не можешь открыть проклятую дверь без моей помощи? Или передвинуть стул, когда я прошу? Лука проглотил огромный кусок и вытер рот рукавом, ничуть не смутившись.

— О, дорогая, это вопрос частоты и вибраций! Понимаешь, еда — это тоже энергия. Особенно такая... греховно вкусная еда. Когда ты даешь мне разрешение, когда ты сама погружаешься в удовольствие от жизни — а покупка этой квартиры и этот завтрак и есть чистейшее удовольствие — ты как бы «заземляешь» меня. Твое грехопадение в сторону комфорта дает мне плотность. При помощи твоих желаний я начинаю слышать не только твои мысли, но и память людей вокруг. Вот так я и узнал про соседа сверху. Я чувствую их похоть, их голод, их мелкие страстишки. Они для меня как маяки в тумане.

Он снова потянулся к морсу. Я взглядом намекнула, что тоже на него рассчитываю

— Но двери... Двери — это материя, лишенная жизни. У них нет желаний. Чтобы повернуть ключ, мне нужна твоя воля, направленная на действие. А вот чтобы напугать человека до икоты — мне нужна только его собственная гниль. И раз уж мы заговорили об этом... Когда пойдем на охоту? Я чувствую, как в городе зреет столько прекрасных, сочных грехов!

— Я сама сообщу тебе, когда тема станет актуальной, — я осадила его холодным тоном. — Не вздумай проявлять инициативу.

Лука картинно застонал, сползая с подоконника.

— Ну почему ты такая жадная, Анна? Твоя бабка, царствие ей подземное, была куда щедрее! Она скармливала мне людские грехи сотнями. Она знала: сытый бес — полезный бес. А ты меня на диете держишь!

Я вздохнула. Видимо, этот разговор не прекратится, пока я не получу четкое представление о его методах.

— Ладно. Допустим, я соглашусь. Рассказывай, как именно ты это делаешь? Как ты «кошмаришь»?

Лука замер. Его глаза вспыхнули недобрым, фосфоресцирующим светом. Он отставил стакан с морсом и подался вперед, его голос стал низким, вибрирующим, проникающим прямо под кожу.

— Это искусство, Аннушка. Тонкая работа. Я не прихожу с топором и не вою под окнами, это для дилетантов. Я проникаю в голову, когда человек находится в сумерках между сном и явью. Я нахожу там самую маленькую, самую постыдную трещинку — то, чего он сам в себе боится. И начинаю расширять ее. Я нашептываю ему его собственные мысли, но так, будто это истина в последней инстанции.

Он начал жестикулировать длинными пальцами, описывая в воздухе невидимые узоры.

— Сначала они просто перестают спать. Им кажется, что в углах комнат кто-то стоит. Потом они начинают видеть последствия своих дел. Если он вор — ему кажется, что его плоть превращается в монеты и разрывает кожу. Если он обидел слабого — он чувствует, как его собственное тело становится хрупким, как стекло, и любая тень может его разбить. Я внушаю им такой страх, что они не то что греховодить — они на улицу выйти боятся. Они сидят в своих комнатах, захлебываясь собственным ужасом, пока их разум не превращается в кисель.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Это было не просто описание запугивания, это была инструкция по уничтожению личности.

— Расскажи пример, — потребовала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Кого ты так отделал в последний раз?

Лука на мгновение задумался, и на его лице появилось выражение мечтательной жестокости.

— О, была одна графиня... Давно, еще при твоей бабке. На вид — сущий ангел, в кружевах и жемчугах. Но внутри — черная дыра. Она любила играть в кукол. Только куклы у нее были живые — дети ее крепостных. Она забирала их в господский дом, наряжала, а когда они ей надоедали или — упаси боже — начинали плакать... она ломала их. В буквальном смысле.

Пару душ она загубила совсем, остальных сделала калеками. И всё ей сходило с рук, потому что связи, деньги, положение...

Я замерла с куском пирога в руке. Аппетит пропал мгновенно. Перед глазами встала картина: холодная зала и маленькие тела, ставшие игрушками для скучающей твари.

— И что ты с ней сделал? — тихо спросила я.

— Бабка твоя тогда сказала мне: «Делай, что хочешь, Лука. Скорми ей ее собственную скуку». И я пришел к ней. Я сделал так, что каждый раз, когда она смотрела в зеркало, она видела не свое лицо, а лица тех детей. И они не молчали. Они кричали в ее голове день и ночь. Она пыталась закрыть уши, но крик шел изнутри, из костей. А потом я сделал так, что ей стало казаться, будто ее собственные руки — это чужие, мертвые руки, которые хотят ее задушить. Она сошла с ума через неделю. Выколола себе глаза, чтобы не видеть их, но это не помогло. Вот после той графини-то я как раз и смог впервые сходить за Предел...

Лука вдруг осекся. Его фигура на мгновение дрогнула и стала почти прозрачной, сквозь его грудь я увидела спинку стула. Он понял, что сболтнул лишнее. Упоминание «Предела» было явно не предназначено для моих ушей.

Я медленно улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается холодное торжество. Значит, есть уровни силы, о которых он не договаривает. Значит, «кошмарить» грешников для него — это не просто развлечение, это способ прокачки, возможность выйти на новый уровень влияния в этом мире. Я взяла еще один кусок пирога и спокойно откусила от него.

— Очень поучительная история, Лука. Значит, «за Предел», говоришь? Мы обязательно обсудим это позже. А пока — готовься. Скоро у тебя будет много работы.

Бес выглядел так, будто его поймали на краже серебряных ложек. Он съежился, восстановил плотность, но в глаза мне больше не смотрел. А я сидела в тишине рассветной квартиры и понимала: у меня в руках не просто цепной пес. У меня в руках монстр, который может стать моим главным оружием против зла. Главное — не дать ему сорваться с поводка раньше времени. Семь спящих детей. Один бес, боящийся Предела. И я — бывший патологоанатом, ставшая стражницей и сестрой милосердия в городе, где бесы милосерднее людей. Игра началась по-крупному.

Солнце над Петербургом в тот день решило совершить акт неслыханной щедрости. Небо, обычно напоминающее старую, застиранную серую простыню, вдруг с треском лопнуло по швам, и на город хлынул чистый, почти бесстыдный свет. Он не был прикрыт ни привычной дымкой, ни копотью фабричных труб, ни вечной невской влагой.

Это был свет, который обнажал всё: и золоченые шпили, и облупившуюся краску, и глубокие тени под моими глазами.

Я сидела в гостиной своей новой квартиры, чувствуя, как каждая клеточка тела умоляет о сне. Кофе, выпитый на рассвете, уже давно перестал бодрить, оставив после себя лишь мелкую дрожь в пальцах и противный кислый привкус на языке. Но спать было нельзя — ко мне пришла Степанида. Кухарка, которую мне порекомендовал Лука, как «женщину исключительной честности и высокого уровня чревоугодия», выглядела так, будто ее вытесали из цельного куска мореного дуба.

Она была высокой, костистой, с плечами шире, чем у иного извозчика. Ее лицо напоминало географическую карту: глубокие морщины-овраги, нос — суровый утес, и глаза, маленькие, как у воробья, но колючие и проницательные. От нее пахло кислым тестом, сушеной петрушкой и чем-то неуловимо металлическим, как от старой чугунной сковороды. На ней был накрахмаленный до хруста передник, который на ее мощной груди казался рыцарским доспехом.

— Значит так, барыня, — голос у Степаниды был под стать внешности: низкий, с хрипотцой, будто она полжизни кричала в печную трубу. — Постную еду я признаю только по календарю. Мужчина в доме есть? Нету? Жаль. Без мужчины на кухне скучно, кормить некого. Но раз уж вы одна, будем вас в чувство приводить, а то кожа да кости, смотреть тошно.

— Готовьте так, будто я мужчина! Внешность моя обманчива – ем как гренадёр, и не поправляюсь, — ответила я, помня о моменте, когда съела после зарядки своего артефакта чуть ли не кило мяса, да и сегодня, все принесенное девчонкой мы с Лукой приголубили в один присест.

— Не верю, но попробуем, — кратко ответила Степанида и еще раз осмотрела меня зачем-то.

Я устало кивнула, не имея сил спорить. Мы быстро обсудили оплату — она запросила немало, но и обещала «порядок такой, что мышь не пискнет».

Я перечислила обязанности: закупки на рынке, содержание кухни в идеальной чистоте и готовка. Когда я протянула ей тяжелый медный ключ от черного хода, Степанида приняла его с таким достоинством, словно это были ключи от Петропавловской крепости.

— Приходите завтра затемно, — велела я, едва сдерживая зевок. — И помните: в кабинет мой — ни ногой. Что бы там ни лежало, какие бы бумаги на стенах ни висели. Поняли?

Она смерила меня долгим взглядом, в котором читалось: «Видала я и не таких чудачек», — коротко кивнула и удалилась, чеканя шаг. Как только за ней закрылась дверь, я почувствовала, что если сейчас прилягу, то проснусь только к следующему Рождеству. Но расследование не ждало.

Крючок на поясе, спрятанный под складками юбки, привычно холодил бедро. Я быстро оделась, выбрав платье из плотного темно-синего шелка. Его пришлось забрать самостоятельно, поскольку швея не знала моего нового адреса.

— Ну вот, не кухарка, а мечта поэта, — прошипел Лука. — Глаз у нее цепкий, но язык, чувствую, проглочен. Такие, знаешь ли, всё видят, но всё в себе держат, пока не лопнут от праведного гнева. Агрессивные, но исключительно по отношению к тараканам. И уж точно не станет хвостом вертеть, потому что не знает, что это такое.

Я вышла из дома молча, вдохнула пахнущий нагретой землей, увядающими листьями и цветами воздух и защурилась от слишком уж яркого солнца.

— Ну что, идем? — прошептала я в пустоту. Лука материализовался мгновенно. Сегодня он был в ударе. Солнце, казалось, его только подзадоривало. Он вышагивал рядом со мной по залитому светом тротуару, изображая из себя столичного франта. В его руках вертелась несуществующая трость с набалдашником в виде черепа, он то и дело снимал воображаемый цилиндр, раскланиваясь с проходящими дамами, которые, конечно, видели лишь пустое место.

— Посмотри, Анна, сколько вокруг сочных, спелых грехов! — он обвел рукой толпу в Летнем саду, через который мы срезали путь к Управлению. — Вон тот господин в котелке только что обсчитал вдову. А та девица с зонтиком... ох, какие мысли в ее хорошенькой головке! Прямо-таки просятся, чтобы их превратили в маленькие, аккуратные кошмары.

Лука внезапно подскочил к скамье, где сидел дряхлый старик, и присел рядом, доверительно заглядывая тому в лицо. Старик вздрогнул, поежился и запахнул пальто, хотя солнце припекало почти по-летнему.

— Ты обещала мне, что я смогу их «кошмарить», — напомнил Лука, возвращаясь ко мне и грациозно кружась вокруг. — Я уже и меню составил. Для лжецов — вечная жажда, для воров — ощущение, что по рукам ползают муравьи... Ты же найдешь мне настоящих мерзавцев? Тех, кого не жалко?

— Найду, Лука. Обещала же, — отрезала я, стараясь не привлекать внимания прохожих своими разговорами с пустотой.

Мы подошли к тяжелым дверям Управления жандармерии. Теперь, когда я жила рядом, мне не нужно было нанимать извозчика, и эта прогулка немного прочистила мне голову, хотя тяжесть в затылке никуда не делась. Прямо на пороге я столкнулась с Алексеем. Он выходил из здания быстрым, порывистым шагом, застегивая на ходу пуговицу мундира. Увидев меня, он замер.

Его взгляд — открытый, почти мальчишеский — скользнул по моему лицу, задержался на дорогой ткани платья и нитке жемчуга на шее. Я увидела, как его брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло явное осуждение. Для него я была «ангелом Градской больницы», скромной труженицей в сером халате, а тут... сибаритка в шелках.

— Анна Львовна? — он кашлянул, явно пытаясь скрыть замешательство. — Я не ожидал вас встретить... здесь. И в таком виде.

Я почувствовала, как внутри вскипает привычное раздражение, смешанное с желанием поиграть. Лука тут же притерся к моему плечу, довольно хихикая.

— Ой, посмотри, Алёшенька недоволен! — прошептал бес мне на ухо. — Ему больше нравится, когда ты пахнешь карболкой и смирением. А тут такая роскошная женщина. Ну же, Анна, добей его.

Я мягко улыбнулась Алексею, глядя на него чуть снизу вверх.

— Неужели мой наряд так неуместен для визита в Управление, Алексей Петрович? Мне казалось, город празднует солнце, и я решила последовать его примеру. Но вы, я вижу, чем-то очень обеспокоены?

Алексей мгновенно посерьезнел. Осуждение в его глазах сменилось привычной тревогой, которая в последнее время стала его постоянной спутницей. Он оглянулся на двери Управления, потом осторожно взял меня за локоть и отвел в сторону, к тенистой части улицы.

— В больницу привезли еще одного юношу, — шепнул он, и голос его дрогнул. — Из семьи Обольских. Восьмой. Все те же симптомы, Анна Львовна. И что самое страшное... он пока еще в сознании. Пытается что-то сказать, но изо рта только этот странный свист. Как у Андрея в ваш первый день.

Я замерла, чувствуя, как холодный пот пробегает по спине, несмотря на жару. Восьмой. Ритм дыхания в моей голове участился, словно невидимый метроном прибавил ходу.

— Нужно ехать туда сейчас же, — сказала я решительно.

— Подождите, — Алексей удержал меня. — Там сейчас... небезопасно для вас. Ротмистр, и даже сам… Победоносцев уехали в Градскую прямо из кабинета. Больницу закрыли для всех. Даже сестер милосердия из других отделений не пускают. Выставили караул. — Он понизил голос до едва различимого шепота. — Мне кажется, наверху углядели в этом опасность для короны. Речь ведь идет о наследниках известных, пусть и бедных фамилий. Все аристократы в панике. Говорят, о заговоре, об отравлении... Но вы ведь тоже видели их дыхание? — он посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в них не просто страх, а глубокое, экзистенциальное потрясение. — При чем здесь аристократы и их интриги? Это... это чертовщина какая-то, Анна Львовна. Я смотрю на них и понимаю: медицина тут бессильна. Я бы им попа туда лучше привез! С кадилом и святой водой!

Я смотрела на него с широко раскрытыми глазами. Алексей — человек дела, сугубо рациональный следователь, который еще вчера рассуждал о редких инфекциях и особенностях климата, теперь говорил о чертовщине и попах. И если даже он, не знающий ничего о мире бесов и ритуалов, почувствовал запах серы, значит, дело было совсем дрянь. Шансов на естественное объяснение больше не оставалось. Это была весточка с «родины» Луки.

Лука тем временем перестал кривляться. Он замер, принюхиваясь к воздуху, и его лицо приобрело хищное, сосредоточенное выражение.

— Алексей, — я коснулась его руки, стараясь говорить спокойно. — Скажите мне честно... Есть ли в управлении такие дела, которые... ну, застряли? Не потому, что улик нет, а потому, что от них у опытных жандармов мурашки по спине бегут? Такие, где виновных вроде как нет, или их невозможно привлечь по закону за недостаточностью доказательств?

Алексей вздрогнул от моего вопроса. Он явно не ожидал такого поворота.

— Е-есть... — промямлил он, сбитый с толку. — Но зачем вам это сейчас, Анна Львовна? Нам нужно думать о мальчиках, о Наденьке…

Я сделала глубокий вздох, стараясь придать голосу оттенок светской печали и усталости.

— Именно потому, Алексей Петрович. Мне нужно отвлечься. Понимаете, я постоянно думаю о Наденьке, о ее несчастном брате, о матушке их... Это невыносимо. Если я буду заниматься только этим, я сойду с ума. Мне нужно переключить мозг на что-то другое, на сухую работу с фактами в других делах. Помогите мне, прошу вас.

Алексей посмотрел на меня с сочувствием. Моя ложь была более- менее правдоподобной — молодая женщина, раздавленная горем и тяжелой, разбивающей ее сердце работой, ищет спасения в рутине. Он не мог знать, что я ищу «корм» для своего беса, чтобы тот не вздумал полакомиться моей собственной душой от скуки.

— Есть пара дел, — медленно произнес он. — Они мои, и они не закрыты. В них есть вещи, которые я не решился вносить в официальные протоколы. Одно... одно я могу вам показать. Там речь о человеке, который... впрочем, сами увидите.

— Значит, вы приехали сюда не только по делу Наденьки и этих детей? — вдруг спросила я, догадавшись по его интонации.

Алексей горько усмехнулся и, кажется, хотел сплюнуть на мостовую, но вовремя вспомнил о моем присутствии.

— Я приехал по делу, но вы же понимаете, как устроена служба. На меня тут же свалили всё, что висело мертвым грузом годами. Раз уж я здесь, то вот мне папка в зубы. Вы простите, что так выражаюсь при вас, но зол сегодня премного… Пара жандармов до сих пор следят за теми адресами, но толку... — он махнул рукой.

— Идемте, — я решительно направилась к дверям Управления. — Я только гляну. Мне правда нужно... отвлечься. А вы мне потом, когда удастся, покажете личное дело этого восьмого мальчика? Обольского?

— Попробую, — вздохнул Алексей, открывая предо мной тяжелую дубовую дверь. — Но предупреждаю, Анна Львовна: то, что вы там увидите, сна вам не добавит.

— Поверьте, Алексей Петрович, — ответила я, переступая порог прохладного, пахнущего бумагой и дисциплиной здания, — сна в моей жизни и так не осталось.

Лука скользнул за мной, довольно потирая ладони.

— Слышала? «Не решился вносить в протоколы»... Обожаю таких следователей. Они всегда самое вкусное оставляют на десерт. Ну что, Анна, пойдем посмотрим, кого мы будем сегодня…?

Я ничего не ответила. Мой взгляд был прикован к широкой спине Алексея, который вел меня вглубь архивов, не подозревая, что ведет саму смерть под руку с ее верным слугой.

Внутри Управления царила суета. По коридорам бегали курьеры, слышался стрекот пишущих машинок, но для меня всё это было лишь фоном. Я чувствовала, как внутри меня растет холодное, расчетливое любопытство. Если в городе орудует не маньяк, как мы думаем, и даже частично надеемся, а кто-то еще более могущественный, то мне нужны союзники. И Лука, насытившийся болью настоящих грешников, — самый надежный из них.

Мы вошли в небольшой, заваленный бумагами кабинет Алексея. Он подошел к сейфу, долго возился с ключами, а потом вытащил тонкую, затертую папку без номера.

— Вот, — сказал он, кладя ее на стол перед мной. — Дело о портном. Прочтите, если хватит нервов. А я пока узнаю, что там в больнице.

Он вышел, оставив меня наедине с делом и облизывающимся Лукой. Я открыла первую страницу, и солнце, бившее в окно кабинета, внезапно показалось мне холодным и чужим.

— Ну, посмотрим, что тут у нас, — прошептала я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Это дело, Лука, — я взвесила папку на руке, — о человеке, который украл куда больше, чем бублик. И, судя по весу, ему это удалось неоднократно.

Мы устроились за столом в одном из неиспользуемых кабинетов. Пожелтевшие стены, пыльный воздух, скрипучий стул — все, как я любила.

Я открыла папку. «Дело о портном, Григории Расцветаеве», — гласил заголовок. И дальше: «Не доказано. Неоднократные подозрения. Отсутствие улик». Я начала читать. Лука, как обычно, скользнул за мое плечо, и я чувствовала его нетерпеливое присутствие, словно жар от огня. Он впитывал каждую строчку, каждое слово, каждое невысказанное подозрение, что просачивалось сквозь сухие полицейские формулировки.

Портной Расцветаев. Респектабельный мужчина средних лет, владелец процветающей мастерской на Гороховой улице. Шил для самых знатных семей Петербурга. Безупречная репутация. И при этом — ни одного доказательства его причастности к десяткам исчезновений. Молодые подмастерья. Подручные. Модницы, которые приходили заказать очередной наряд и больше не возвращались.

— М-м-м, — протянул Лука, и в его голосе прозвучало нечто липкое, хищное. — Вот это уже интересно. Порядочный гражданин, примерный семьянин, прихожанин… Всё такое вкусное! А внутри — такое богатое пастбище. Чувствуешь, Анна? Как он смакует их страх, как он обдумывает каждый шаг? Полиция его не видит не потому, что слепа, а потому что он для них — призрак. Он не оставляет следов. О, он очень, очень осторожный.

Я продолжала читать, и чем дальше погружалась в описание нераскрытых дел, тем больше меня охватывал холод. Холод не от страха, а от осознания того, что такие «призраки» ходят среди нас, улыбаются, здороваются, шьют одежду… И при этом внутри они — чудовища, чье существование невозможно доказать никакими логическими путями.

— Он не преступник в обычном понимании, Анна, — продолжил Лука. — Для таких, как он, убийство — это… искусство. Ремесло. Способ выразить себя. И чем тоньше шов, тем больше он наслаждается.

В папке не было ничего конкретного. Лишь подозрения, свидетельские показания, опросы, которые приводили в тупик. «Невиновен, пока не доказано обратное». Эта фраза, верой и правдой служившая мне всю жизнь, вдруг показалась издевательством.

— Так, значит, полиция его не может поймать, потому что у них нет ни малейшего клочка доказательств? — спросила я, захлопывая папку. Медный замок щелкнул резко, как выстрел.

— Именно. Он очень аккуратен. Практически перфекционист, — едко заметил Лука. — Что, уже сомневаешься, моя милая? Вдруг это несчастный человек, на которого наговаривают? Вдруг это клевета, а ты готовишься скормить его мне? Какая негуманность, Анна.

Я крепко сжала виски. Сомнения терзали меня. Всегда, когда я сталкивалась с подобными «недоказанными» случаями. Не делаю ли я ошибку, становясь сама преступником, судьей и палачом? Не опускаюсь ли до его уровня, используя нечистые методы для борьбы с нечистью? Моральный компас, который всегда служил мне верой и правдой, теперь сбоил.

— Нет, Лука, — голос мой звучал жестко, даже для меня самой. — Это не клевета. Даже если нет прямых доказательств, есть ощущение. Есть… нечто. Чувство, что этот человек — хищник. И его нужно остановить. Ты потираешь руки, я знаю. Но для меня это — дело чести.

На лице Луки скользнула тень улыбки.

— Только попробуй его не остановить, и я съем тебя вместе с ним, — промурлыкал он. — Итак, что наш верный страж порядка не смог сделать, предстоит сделать жрице мертвых?

Я уже поднималась со стула. Мое место было не здесь, не за пыльными столами.

— Мы едем к портному. Я хочу убедиться сама.

Лука закатил глаза, но последовал за мной.

— К лицу, Анна, к лицу, — пробурчал он. — Мне это даже нравится. Деловитость. Прямо как в старые добрые времена, когда мы вместе с твоими прабабками бегали за такими вот душами. Любили они меня, потчевали всегда от души!

Мастерская Расцветаева располагалась на Гороховой, в доме с мрачным фасадом и тяжелой дверью. Вывеска с золотыми буквами «Г. Расцветаевъ. Портной» выглядела солидно, почти вычурно. Лука, который шел рядом, время от времени театрально вздыхал, поправляя несуществующую трость, и цокал языком.

— Поторопись, Анна, — нетерпеливо шепнул он. — С каждой минутой его вкус становится всё более… насыщенным. Я чувствую этот аромат страха, знаешь? Он словно дорогое вино, которое только со временем раскрывает свой букет.

— Ты ведешь себя как старая дева, которой не терпится рассказать о своих болячках, — ответила я сквозь зубы.

— А ты ведешь себя как старая дева, которая просто старая дева, — отпарировал он. — А мир у тебя, милая моя, пока что помещается в одной только муке совести и страхе ошибиться. Лес рубят – щепки летят, душа моя!

Под звон колокольчика я распахнула дверь. Внутри — мягкий полумрак, запах дорогой ткани, суконная пыль и что-то еще… Неуловимое. Тяжелое.

За высоким столом, склонившись над отрезком изумрудного бархата, сидел сам Григорий Расцветаев. Мужчина лет сорока пяти, с аккуратно причесанными волосами, тонкими пальцами и лицом, лишенным всякой выразительности. Глаза его были цвета мутной воды в дождливый день — ни одного живого огонька. На губах блуждала едва заметная, подобострастная улыбка.

— Чем могу быть полезен, сударыня? — голос у него был мягкий, вкрадчивый.

— Я хотела бы заказать вечернее платье, — сказала я, стараясь придать своему голосу томности и легкой экзальтации, как у юной барышни. — Слышала, вы лучший в городе.

Лука рядом фыркнул.

— Лучший в городе… по сбору душ для Предела, — прошептал он мне на ухо. — О, он чувствует тебя, Анна. Чувствует, что ты отличаешься. Ему это нравится. Он думает, что ты станешь его следующим шедевром.

Я сделала вид, что не обращаю на Луку внимания. Разговаривала с портным о фасонах, о тканях, о последних веяниях моды из Парижа. Он отвечал односложно, но внимательно рассматривал меня своими водянистыми глазами. В них не было желания, не было похоти, не было даже интереса. Только нечто вроде оценки. Холодной, расчетливой.

— Я сейчас вернусь, посмотрю образцы, — сказал он, удаляясь в подсобку.

— Вот, видишь? — Лука заплясал передо мной. — Он пошел за инструментами! Отрезными ножами, которыми он отделяет душу от плоти! Или за спицами для вязания, которыми он вытягивает нити жизни! Ах, Анна, какое наслаждение! Сейчас он отрежет тебе голову, тогда запоёшь совсе-ем другим голосом!

— Замолчи, — прошипела я. — Я не для того пришла, чтобы слушать твои чумовые фантазии.

Когда портной вернулся, в руках у него был ворох атласа и кружев. Но мой взгляд скользнул по его рабочему инструменту. Ножницы, лежавшие на столе, были безупречно отточены. И я, то ли правда, чувствовала, то ли накрутила уже себя, что они видели много больше, чем просто ткань.

Я выбрала дорогой шелк цвета ночного неба. Расцветаев взял мои мерки, его тонкие пальцы скользили по моей талии, рукам. И каждый раз, когда он прикасался ко мне, я чувствовала холод. Тот же холод, что исходил от его глаз.

— Прекрасно, — проговорила я. — Думаю, этот фасон мне очень подойдет. Я зайду через… через неделю.

Мне хотелось скорее уйти оттуда. От этого запаха ткани, смешанного с чем-то неуловимо металлическим, как запах крови. И от его взгляда, в котором отражалось спокойное, устоявшееся зло.

— А ты, — я вопросительно посмотрела на Луку, как только мы вышли, — останешься?

Он понимающе ухмыльнулся.

— Конечно, Анна. Мне же нужно оценить все тонкости работы мастера. Да и… кое-что… уточнить.

Я оставила его в мастерской, приказав без моего разрешения ничего с портным не делать, а сама поспешила домой. В голове крутились обрывки информации, образы исчезнувших молодых женщин, их доверчивые улыбки, которые навсегда исчезли в этой мастерской.

Дома меня ждали дела «первенцев». Я снова бросилась к схеме на стене, пытаясь найти то, что упорно ускользало от моего внимания. Что-то важное, чертовски важное. Я чувствовала, что все эти истории не случайны.. Иногда мне казалось, что я зарылась в сотнях историй, которые никак не связаны между собой. Но я понимала, что эти «параллельные» дела были необходимы. Они были тем самым инструментом, который позволял отвлечься, переключиться, чтобы потом с новыми силами взглянуть на основную загадку.

Мой мозг работал как механизм: слишком долгое воздействие на одну и ту же точку приводило к притуплению восприятия. А вот такие отвлечения, такие «походы» на чужие территории, иногда давали поразительные результаты. Они позволяли увидеть главное, когда я возвращалась к нему после длительного перерыва.

Ночью Лука вернулся. Его появление было бесшумным, гадёныш решил поиграть в эпичность. Я сидела в кресле у камина, укутанная в плед, и пыталась анализировать свои записи.

— Ну что, мой дорогой кошмаритель, — обратилась я к нему. — Каковы твои впечатления от господина Расцветаева? Соответствует он твоим высоким стандартам?

Лука был возбужден. Он метался по комнате, его движения были резкими, порывистыми, словно он только что вернулся с дикой охоты.

— Соответствует? Малая Анна, он превосходит их! — Голос его дрожал от нетерпения. — Полиция права. Тысячу раз права! На уме у этого… этого крокодила в жилетке, еще не один десяток убийств. Он видит их… как эскизы будущих платьев. Он прорабатывает каждую деталь, каждый шов. И главное… — Лука замер, его глаза полыхнули, — главное, он не раскаивается. Ни на йоту. Он считает себя… художником.

— То есть, ты хочешь сказать, что все эти нераскрытые дела — его рук дело? — спросила я, чувствуя, как внутри меня поднимается волна праведного гнева.

— Все. До единого, — подтвердил Лука. — И даже те, о которых полиция еще не подозревает. Он тщательно планирует, предвкушает. Он получает истинное наслаждение от страха, который он вызывает, от отчаяния жертв. Это его пища. Его… десерт.

Я помолчала, переваривая услышанное. Чувство омерзения боролось с холодной решимостью.

— Тогда… мы просто поможем полиции его поймать, — наконец произнесла я.

Лука резко остановился, его глаза сузились. Он смотрел на меня так, будто я предложила ему выйти в оперу в трусах.

— Помочь? — Голос его был полон недоверия. — Ты хочешь сказать, что ты… просто сдашь его полиции? То есть, я не смогу… не смогу добраться до его тонкой, но черной, как сажа души?

Я почувствовала его разочарование, его гнев. Но я не могла допустить, чтобы он нарушил мои правила.

— Лука, — твердо сказала я. — Ты сам знаешь условия. Призраки без доказательств — твоя еда. Преступники, которых можно призвать к ответу по закону — их удел.

Лука часто задышал, и скривился, словно проглотил лимон.

— Значит, я не смогу попасть за Предел… — пробормотал он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему нотка жалости. К самому себе, разумеется. — Как бы я этого сам ни боялся… но врать тебе не могу. Это твое правило. И да, я не смогу. Его тонкая, но такая нажористая душа… она пройдет мимо меня, оставив лишь легкий след из разочарования и скуки.

Я с удивлением посмотрела на него. Это был первый раз, когда Лука открыто признался, что боится чего-то. Страх перед Пределом, страх перед забвением. В эту минуту он показался мне почти… человечным.

— Расскажи мне подробнее о нем, Лука, — попросила я, отодвигая бумаги. — О его мыслях. О его планах. Обо всем.

Лука медленно опустился на пол напротив меня, скрестив ноги. Он замолчал на несколько секунд, словно собираясь с мыслями, или, скорее, со впечатлениями. Затем поднял на меня свои бездонные глаза, и в них уже не было прежней лихорадочной возбужденности. Только холодный, аналитический блеск.

— Он… очень последователен, Анна. Его разум подобен часовому механизму. Каждый день — подъем в одно и то же время. Чашка кофе из определенной чашки. Прогулка вдоль Невы. У него даже путь на работу всегда одинаков, до миллиметра. И так же он подходит к своим… хобби.

Он сделал паузу, и я почувствовала, как в воздухе сгущается напряжение.

— Каждая жертва выбирается с умом, — продолжил Лука. — Случайных нет. Он ищет не просто молодых женщин, Анна. Он ищет тех, у кого есть нечто особенное. Некую… тонкость. Свет, который он потом будет гасить. Пойми, ему не нужна просто смерть ради смерти. Ему нужно уничтожить красоту. И довести это уничтожение до абсолютного совершенства.

— И как он их выбирает? — мой голос прозвучал как шепот. — Он их видит, — ответил Лука. — Не внешность. Он видит в них нечто, что другие не заметят. Взгляд, легкий штрих в походке, едва уловимая манера держать руки. Нечто, что выделяет их из толпы. Некий невинный, но яркий отблеск. И он знает, что, когда он погасит этот отблеск, он станет ярче. Для себя.

— Какой ужас…

— Ужас? Для тебя, возможно. Для него — наслаждение, — возразил Лука. — Это его извращенная, болезненная эстетика. И он очень, очень горд собой. В своих мыслях он — великий художник. Мастер, который из хаоса жизни создает идеальную смерть.

Я закрыла глаза, пытаясь представить себе разум этого человека. Безупречного портного. И безупречного убийцу.

— Какие у него следующие планы? — спросила я, открывая глаза.

Лука чуть наклонил голову, словно прислушивался к шуму далеких голосов.

— Он… он обдумывает. Он уже выбрал. Молодая девушка. Служанка из богатого дома на Фонтанке. Она каждый день проходит мимо его мастерской. У нее очень чистые, синие глаза. И длинные, золотистые волосы. Он думает о том, как эти волосы будут выглядеть… когда он их отрежет. Он предвкушает, как будет сшивать из них… нечто.

Я вздрогнула.

— Сшивать?

— Ну, конечно, Анна. Это же портной. Ему нужны… трофеи. Воспоминания. Он не просто убивает. Он сохраняет часть своей жертвы. В своих мыслях он уже сшил из ее волос некий оберег, некий талисман, который будет его оберегать. Он считает, что забирает себе их красоту, их свет. И таким образом становится сильнее. Он боится, Анна. Несмотря на всю свою надменность, он глубоко боится. Боится небытия. Боится незаметности.

Внезапно в голове у меня щелкнуло. Страх перед небытием. Страх незаметности. Эта деталь неожиданно прочертила тонкую, едва заметную, но такую важную линию между, казалось бы, абсолютно разными делами. Между «первенцами» и Расцветаевым.

Все перед смертью боятся просто исчезнуть. Каждый по-своему. Даже я какое-то время думала о том, что детей, вероятно, рожают именно поэтому – чтобы оставить что-то после себя, чтобы твоя часть продолжала существовать.

— А что еще он боится? — спросила я, чувствуя, что жалости к этому персонажу я больше не испытываю вовсе.

— Он боится, что его «искусство» останется непризнанным, — ответил Лука. — Он мечтает, чтобы его поняли. Оценили. Но он понимает, что люди не готовы к такому прозрению. Поэтому он вынужден прятаться. Но это его гложет. Он хочет славы, Анна. Хочет, чтобы о его творениях говорили.

Я поднялась. Мои сомнения растворились, как дым. Теперь я знала, что должна делать. И знала, что Лука мне в этом поможет. Даже если это будет означать, что он не получит свой "десерт".

— Лука, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты получишь его душу для Предела. Но не сразу! Сначала начни пугать его тем, что он все делал неправильно. А потом пусть он сам признается, и сам придет с повинной в жандармерию, только проследи, чтобы больше он не смог ничего натворить. Это же будет для тебя не меньшим наслаждением, не правда ли?

Бес грустно улыбнулся. Улыбка была хоть и хищной, но в то же время в ней промелькнуло нечто вроде… разочарования.

— Заставить голодного ребенка сидеть рядом с праздничным столом и смотреть, как его еда достается соседу? — промурлыкал он. — Ты бываешь порой очень жестокой, Анна. Но да. Это будет… занятное зрелище. И я получу своё. Только… когда?

— Тогда, когда тебе нужно будет начать копить силы для Предела, Лука. Иначе, боюсь, эти ты быстро израсходуешь!

Я наблюдала за Лукой. Он метался по комнате, ставшей мне кабинетом, словно пойманный в клетку зверь, его движения были резкими, порывистыми, а сам он менялся на глазах: острее становились черты, злее взгляд. Я видела, как он с трудом сдерживается, чтобы не сорваться на крик, не выпустить свой истинный облик, не дать мне увидеть его голодного, измученного зверя. И чем больше он бесился, тем отчетливее я понимала: голод — его самое слабое место. Это был рычаг, который я теперь держала в руках.

— Ты не понимаешь! — его голос, обычно низкий и вкрадчивый, сейчас срывался на шипение. — Ты хочешь лишить меня… того, чего я ждал так долго! Это же идеальный завтрак! Обед! Ужин! Целое пиршество для моего… для меня! А ты предлагаешь отдать его этим… — он скривился так, будто произнес что-то неимоверно гадкое, — жандармам! Они ведь его упрячут в свою скучную клетушку, и там он будет гнить, скучать, и его страхи… они иссякнут! Ты не представляешь, Анна, КАКИЕ страхи он копил! Какую симфонию ужаса он мог бы сыграть под моим чутким руководством! А ты… ты хочешь оборвать ее на полуслове!

Он размахивал руками, несуществующая трость теперь казалась мне реальной, и я даже почти увидела, как он ею стучит по полу. Его глаза метали молнии, и я видела в них не просто гнев, а отчаяние. Нечто древнее, жаждущее, лишалось привычной «пищи». И это был не просто голод по страданию, это был какой-то глубинный, инстинктивный голод, который коренился в самой его природе.

— Это не еда, Лука, — спокойно сказала я, хотя внутри меня всё сжималось от предвкушения его реакции. — Это преступник. И он должен ответить за свои деяния по закону.

Мои слова подействовали на него как ушат холодной воды. Он остановился, замер, и его лицо, искаженное гримасой злости, медленно расслабилось, приняв привычное, ехидное выражение.

— Закону? — он выплюнул это слово с таким презрением, будто оно было ядовитым. — Ты говоришь о законе в мире, где бесы могут сидеть на подоконниках, а мертвые подростки дышат одним на всех? Где этот портной творит что-то, о чего ни один бес не догадается… да что там догадается, даже черту будет точно от таких деяний! Анна, дорогая, ты смешна.

— Может быть, — я пожала плечами, стараясь не выдать торжества. — Но пока мы играем по моим правилам. Ты вернешься к портному. Ты сделаешь всё так, как я тебе описала. Каждый штрих, каждое слово, каждая эмоция. И ни шагу в сторону. Он тяжело вздохнул, и это был не просто вздох, а целая какофония измученных, голодных духов, рвущихся наружу.

— Хорошо, госпожа, — прорычал он сквозь зубы. — Только потому, что ты мне обещала… деликатесы. Но если этот твой портной закончит свою жизнь в каземате без шанса на… интересные переживания, я буду очень, очень недоволен. И тогда я тебе это припомню.

Я улыбнулась.

— Я всё учту. А теперь иди. И помни: ни одной самодеятельности. Он растворился в воздухе так же бесшумно, как появился, оставив после себя лишь легкий запах серы и смутное ощущение того, что я играю с огнем. Но разве я не делаю этого постоянно?

Утро встретило меня легким холодом, но солнце, казалось, решило задержаться над этим городом, чтобы досмотреть что-то.

Кухарка явно торжествовала, обживая нашу кухню, в которой плита занимала чуть ли не половину помещения. Я с радостью наворачивала блинчики с мясом, молочную кашу со сливочным маслом, и хвалила ее жаркое, готовящееся к обеду и ужину. В душе просыпался ценитель бытия на всю катушку!

В Градской больнице было, как всегда, суетливо и шумно. Запах лекарств смешивался с запахом мокрой шерсти и немытых полов. Я быстро надела свое платье сестры милосердия, чувствуя, как его грубая ткань уже не так привычно ложится на плечи. Утро началось с обхода. Кормить, перевязывать, менять белье — всё это я уже делала почти автоматически.

После всех процедур, когда большинство пациентов уже дремали после сытного завтрака, я направилась к закрытому крылу. Знала, что это будет непросто. На входе, как я и ожидала, стояли двое жандармов. Их суровые лица, казалось, были вытесаны из камня, а взгляды скользили по мне с недоверием.

— Сестра, вам сюда нельзя, — хрипловато произнес один, преграждая мне путь.

— Я знаю, — мой голос прозвучал спокойнее, чем я думала. — Но я хотела бы видеть доктора Венчицкого. Иван Ильич. Он просил меня помочь ему с… особым случаем.

Я с трудом вспомнила его имя. Этот доктор был тем самым, с кем я общалась в первый день моего приезда сюда, еще с Алексеем. Вспомнила его надменный, но в то же время любопытный взгляд. Один из стражников, поколебавшись, заглянул в палату и позвал доктора. Через минуту на пороге появился Иван Ильич. На нем был накрахмаленный до белизны халат, а в руке он держал позолоченную роговицу. Его взгляд пробежался по мне, и сначала в нем читалось недоумение. Но потом, когда я напомнила ему о нашей встрече с Алексеем, лицо доктора мгновенно расплылось в широкой, льстивой улыбке.

— Ах, барышня! — воскликнул он, потирая руки. — Рад вас видеть! Ваш пытливый ум, помнится, меня тогда пленил. Редко встретишь такую любознательность среди… кхм… прекрасного пола. Проходите, проходите.

Он посторонился, пропуская меня в палату. Внутри было тихо, даже слишком тихо. И коек было уже восемь.

— Ну, как здесь? — спросила я, стараясь придать голосу максимально заинтересованное, но при этом наивное выражение.

— Что-то открылось? Что это за болезнь такая? Я всё думаю, думаю… а тут столько тайн! — Я изображала юную аристократку, искренне радеющую за науку и жаждущую разгадать миру очередную загадку. Моя игра, казалось, пришлась Венчицкому по вкусу. Он поцокал языком, неопределенно махнул рукой.

— Нет, моя дорогая барышня, никаких изменений. Всё становится только хуже. Медицина, к сожалению, еще не достигла того уровня, чтобы справиться с подобными… аномалиями. Но такие барышни, как вы, — он снисходительно улыбнулся, — с вашей решимостью и жаждой знаний, обязательно доведете дело до конца!

Он на мгновение замолчал, его взгляд скользнул по крайнему пациенту.

— Особенно меня беспокоит наш последний подопечный, — почти шепотом произнес доктор. — Он… совсем свежий. И динамика у него самая быстрая.

Последний пациент. Это был тот самый юноша, о котором мне говорил Алексей. Я еще не видела его.

— Можно я подойду? — спросила я, делая шаг вперед. — Мне бы так хотелось… Венчицкий без проблем разрешил. — Конечно, конечно! — оживился он. — Ваша компания мальчику явно будет приятна куда больше, нежели моя старческая фигура, да к тому же постоянно кашляющая.

Он театрально закашлялся, прикрыв рот платком. Я подошла к койке. На ней лежал юноша, бледный, почти прозрачный, но в его позе еще не было той окончательной расслабленности, что наблюдалась у остальных. Тело еще не успело полностью подчиниться этой странной, общей воле. И в этом была вся разница.

Я склонилась над ним, стараясь уловить хоть какую-то жизненную искру, хоть малейшее движение, которое бы отличало его от остальных. Его дыхание, пока еще чуть более хаотичное, тоже постепенно выравнивалось, подстраиваясь под общий ритм.

Моргать он уже не мог, но взгляд содержал тот самый ужас, который я уже видела в глазах Андрея до того, когда он стал пустым. Казалось, что он хочет что-то сказать, что-то объяснить.

Я бросила взгляд на доктора Венчицкого. Его глаза были полны скорби. Он тоже, как и я, знал, что шансов у этих детей нет.

Здание Управления жандармерии встретило меня привычным гулом: скрипом перьев по бумаге, приглушенными голосами и тяжелым запахом казенного табака, смешанным с ароматом старых папок.

Я намеренно не звала Луку с собой. Его язвительные комментарии и постоянное мельтешение перед глазами сейчас только мешали бы — мне нужно было сосредоточиться, стать безупречно холодной и расчетливой. Я шла по коридору, и шорох моего нового платья казался в этой тишине оглушительным. Глубокий изумрудный бархат мягко переливался под светом тусклых ламп, кружево на манжетах едва касалось кистей рук, а легкий, почти невесомый пыльник, который я уже перекинула через предплечье, пах утренней свежестью и дорогим мылом.

Ротмистр перехватил меня у самой лестницы. Он замер на мгновение, его взгляд скользнул по моему наряду — от подола до высокой прически — и в глазах промелькнуло нечто среднее между изумлением и легким раздражением.

— Анна, помилуйте, — он развел руками, указывая на мой вид. — Я всё никак не могу привыкнуть к этому… превращению. Из скромной горожанки, кем вам и предполагалось считаться — в светскую даму, готовую к выходу в свет. Здесь всё-таки управление, а не Мариинский театр.

Я чуть склонила голову, позволяя губам растянуться в едва заметной, почтительной, но колкой улыбке.

— Вы находите изумрудный цвет слишком вызывающим для допросов, господин ротмистр? — мой голос прозвучал мягко, но с отчетливой иронией. — Я пришла к вам, потому что вот уже пару дней от вас ни весточки. Мне начинает казаться, что мой скромный вклад стражницы перестал вас интересовать. Или, быть может, вы мне больше не доверяете?

Ротмистр фыркнул, но в этом звуке не было злости. Скорее, это было признание моей правоты.

— Напротив, — он жестом пригласил меня в свой кабинет. — Я горжусь тем, как вы разделались с делом в типографии. Быстро, чисто, без лишнего шума. Хотя, признаться, я полагал, что ваш помощник будет вам полезен.

Я зашла в кабинет, где воздух был плотным от запаха сургуча.

— Помощник? — я саркастично выгнула бровь. — Ах, вы об том господине, который всё время простоял за дверью, стараясь не дышать, чтобы не спугнуть мою «интуицию»? Да, его молчаливое присутствие было неоценимым.

Ротмистр вдруг звонко ударил себя ладонью по лбу, отчего я невольно вздрогнула.

— Совсем забыл! В прошлый раз я в этой суматохе совершенно упустил из виду… — он выдвинул ящик массивного стола и достал пухлый конверт.

— Ваше содержание.

Он протянул мне конверт. Бумага была плотной, и я ощутила приятный вес монет и хруст купюр. Деньги — это свобода, а свобода мне была нужна как никогда. Я убрала конверт в редикюль и, коротко кивнув на прощание, вышла.

Уже в коридоре, у самого выхода, я едва не влетела в Алексея. Он выглядел взмыленным, а в глазах горел тот самый огонек лихорадочного поиска, который я так часто видела у следователей перед прорывом. Он не сказал ни слова, лишь коротким, едва заметным жестом указал на сквер через дорогу.

Я вышла на улицу. Петербург сегодня был непривычно ласков. Солнце, еще по-летнему яркое, но уже с той особенной прозрачностью, которая бывает только перед осенью, заливало площадь. Воздух пах сухой листвой и остывающим камнем. Я присела на скамью в тени старого клена, и через пару минут рядом приземлился Алексей.

— Вы были вчера в больнице? — спросил он без предисловий.

— Была, — я вздохнула, глядя, как золотой луч играет на носке моего сапожка. — И мне очень тревожно, Алексей.

— Может быть, ваша тревога — результат чтения дела с портным? — он замялся. — Я знаю, оно тяжелое. Эти подробности…

Я покачала головой, чувствуя, как внутри просыпается профессиональный цинизм.

— Нет. Дело о портном — это просто грязь. Но если он действительно виновен, то долго он не продержится. Понимаете, человеческая психика — штука хрупкая. Он либо сорвется под гнетом собственной тайны и сдастся, либо, что вероятнее, объявит о себе. Такие люди жаждут известности. Им мало убивать, им нужно, чтобы об их «искусстве» узнали. Он ждет аплодисментов, Алексей. И если мы их ему не дадим, он устроит бенефис.

Алексей хмыкнул. В этом звуке было сомнение, смешанное с интересом. Он смотрел на меня так, будто я была диковинным зверем из заморских стран.

— У вас очень… необычная точка зрения, Анна Львовна. Иногда мне кажется, что вы видите людей насквозь. Но всё же, вы слишком верите в логику там, где правит безумие.

Я непроизвольно повела плечом, сдувая воображаемую пылинку. В этот момент я поймала себя на жесте, который когда-то видела у отца — он так тоже сдувал несуществующие пылинки, готовя плечо под погон, когда играл в карты. Старая привычка, въевшаяся в подкорку.

— Безумие тоже логично, если знать его правила, — отрезала я. — Но мы отвлеклись. Что с новым мальчиком? С Обольским?

Лицо Алексея омрачилось.

— Его отец, господин Обольский… Это катастрофа. Он, пожалуй, единственный из всех родителей, кто до сих пор имеет вес при дворе и в министерствах. Семья не была на виду, они жили уединенно, и кто-то, ну, преступник… если он есть, конечно, видимо, решил, что они — легкая мишень. Обольский не выходит из Управления и больницы. Он требует результатов, он кричит на жандармов, он мешает врачам. Он раздавлен горем, но его гнев… он парализует работу.

Я внимательно слушала, понимая, куда он клонит.

— И что вы предлагаете? Почему вы рассказываете это мне?

Алексей подался вперед, понизив голос.

— Помогите нам, Анна. Поговорите с ним. В одежде сестры милосердия, с вашим спокойствием и этим вашим умением… проникать в душу. Он не слушает чиновников, он видит в нас только врагов, которые не смогли защитить его сына. Но вы… вы для него будете ангелом утешения.

Я ощутила, как внутри шевельнулся азарт. Поговорить с родственником жертвы — это лучший способ узнать детали, которые не попадают в протоколы. Но Обольский — скандалист и влиятельный человек — не самый приятный объект для беседы. С такими нужно играть тонко.

— Когда и где я могу его найти? — спросила я, уже прикидывая в голове план разговора.

— Завтра утром, — Алексей заметно воспрял духом, его плечи расслабились. — Сразу после врачебного обхода он приходит в палату к сыну. Доктор Венчицкий его жалеет, пускает, но и он уже не может постоянно отвечать на одни и те же вопросы. Если вы… если вы его перехватите, это будет спасением для всех.

Я кивнула, глядя вдаль, где на горизонте уже собирались первые за последние дни тучки.

— Хорошо, Алексей. Договоритесь с доктором, чтобы меня пропустили без лишних расспросов. Я займусь господином Обольским. Но учтите — я буду задавать свои вопросы. И ответы на них могут вам не понравиться.

Алексей улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Я верю, что вы поможете, Анна. Почему-то я в этом абсолютно уверен.

Он ушел, а я осталась сидеть на скамье, чувствуя, как осеннее солнце греет мне спину. В душе начинала теплиться надежда на новые вводные для моей схемы.

Я автоматически коснулась крючка на поясе через ткань платья и поймала себя на том, что приобрела новую привычку, успокаивающую с одной стороны, а с другой, постоянно напоминающую, в каком мире мне приходится жить.

Пора было возвращаться домой. Нужно было подготовиться к завтрашнему утру, ведь роль «ангела утешения» требовала куда больше сил, чем роль «охотника на бесов».

Вечер в моей новой квартире наступил незаметно. Степанида ушла, оставив на плите котелок с ароматным супом и идеальный порядок. Я зажгла лампу и снова подошла к своей «паутине» на стене. Вдруг за спиной раздался шорох. Я не оборачиваясь знала — это Лука. Он вернулся от портного.

— Ну что, моя дорогая «благодетельница»? — его голос был пропитан ядом и усталостью. — Твой портняжка — сущий клад. Если бы ты видела, как он дрожит, когда берет в руки иглу! Он думает, что за ним следят стены. Он прав, конечно… только он не знает, КТО именно за ним следит.

— Ты сделал то, что я просила? — спросила я, глядя на нити связей между детьми.

— Сделал, сделал, — Бес материализовался в кресле, закинув ногу на ногу. — Но это скучно, Анна. Ты превращаешь меня в какого-то… надзирателя. Дай мне волю, и я вытрясу из него всё за одну ночь!

Я медленно обернулась к нему.

— Нет, Лука. Мы будем действовать иначе. Завтра я иду к Обольскому. Отцу последней жертвы. И мне нужно, чтобы ты был моими ушами там, где я не смогу услышать.

Лука прищурился, и в его желтоватых глазах блеснул интерес.

— Обольский? Старый хрыч с манией величия? О, это будет забавно. Он так сильно боится потерять контроль, что его страх пахнет старым железом. Ладно, Анна. Я посмотрю на твое выступление. Но помни — портной долго не протянет. Его мысли… они уже начинают гнить.

Я ничего не ответила. Я думала о завтрашнем утре, и об отце, который теряет сына. В этой игре ставки росли с каждым часом, и я не могла позволить себе проиграть. Завтрашний день должен был дать мне ответ или погрузить в еще большее отчаяние.

— Посмотрим, — прошептала я в пустоту комнаты.

— Посмотрим, — Лука лишь хмыкнул и растворился в тенях, оставив меня наедине с моими схемами.

Солнце, которое еще утром казалось благословением, исчезло за какие-то секунды и налетел такой ветер, что подол платья из вечно стоящего колом сатина начал облегать ноги.

Я шла по направлению к Градской больнице, и в голове, словно заезженная пластинка, прокручивались слова Алексея об Обольском. Последний мальчик. Последний ли он в этой жуткой картине, которую кто-то усердно рисовал на холсте Петербурга?

Лука материализовался рядом со мной прямо у ворот больницы. Он выглядел... помятым. Его обычный лоск куда-то исчез, глаза горели лихорадочным, голодным блеском.

— Ты отправила меня к этому ничтожному человечишке, Анна, — прошипел он, едва поспевая за моим быстрым шагом. — Ты хоть представляешь, как это унизительно? Стоять за спиной у человека, который мечтает не о величии, а о том, чтобы его стежки были ровнее, чем у соседа? Его страхи пахнут дешевым мылом и старым потом. Тьфу!

— Зато это честный страх, Лука, — отрезала я, не глядя на него. — И ты исполнишь то, что я велела. Если он виновен — он должен начать видеть свои грехи в каждом зеркале. А сейчас замолчи. Мне нужно очаровать одного очень рассерженного отца.

Внутри больницы, кажется, время замирало. И я теперь уверена уже была, что место это куда хуже прозекторской, потому что болезнь источает фон, как радиация, и ты постоянно находишься под воздействием страшащихся смерти людей.

Я быстро переоделась в платье сестры, спрятав изумрудный бархат под суровым серым полотном. Мой «крючок» на поясе привычно холодил кожу сквозь ткань. Палата, как и все закрытое крыло была окутана тишиной, которую нарушало лишь тяжелое, свистящее, но все больше и больше подстраивающееся под остальные вдохи, дыхание мальчика на кровати и мерный стук трости о пол.

У окна стоял человек. Его фигура, затянутая в дорогой сюртук, казалась чужеродной в этих обшарпанных стенах. Он не просто стоял — он занимал собой всё пространство, излучая ярость и власть, которая здесь была абсолютно бесполезна. Я подошла тихими шагами, неся поднос с каплями, которые доктор Венчицкий прописывал всем «спящим».

— Господин Обольский? — мой голос был тихим, полным того самого профессионального сочувствия, которому я научилась еще в той, первой жизни. — Я сестра Анна. Доктор просил меня присмотреть за вашим сыном, пока он занят консилиумом.

Он резко обернулся. Лицо его было серым, глаза — красными от бессонницы.

— Присмотреть? — он почти выплюнул это слово. — Вы все только и делаете, что присматриваете! А мальчик гаснет! Те идиоты из управления спрашивают меня о врагах, о деньгах... Как будто это может вернуть ему жизнь!

Я поставила поднос на тумбочку и коснулась лба мальчика. Кожа была сухой и горячей, но под ней... под ней я почувствовала ту самую вибрацию, которую уже знала.

— Они ищут зацепки, — мягко сказала я, глядя Обольскому прямо в глаза. — Иногда они скрываются в самых мелких деталях. В чем-то, что казалось обычным, но вдруг изменилось. Думаю, вам тяжело с ними говорить, ведь и вы сами занимаете похожую должность. И для вас лично мелочи тоже ничего не значат.

— Что… что вы несете, барышня? — мужчина сначала запнулся, а потом повысил голос, но я видела, что он понял, о чем я.

— Я почти монахиня в этих стенах, — присев на табурет, где до меня, видимо сидел гость, я повернулась к его сыну и принялась рассматривать его лицо. — И мне, как личному дневнику, вы можете поведать что-то… что-то вас удивившее, а может, что-то показавшееся неправильным, или даже невозможным. Мне – можно. Тогда, вероятно, вам станет легче, и совсем с мизерной долей вероятности, но легче станет ему, — я указала на мальчика. Он был не похож на отца, и явно не вымахал бы в почти двухметрового бравого господина. Полный, рыхлый, ростом, может, чуть боле метра шестидесяти. Но отец его любил и дорожил им. Единственный сын?

— Я вас не понимаю. То есть… что вы хотите услышать от меня? — на его лице и в голосе появились неуверенности и надежда. Я знала, как действует размеренный, чуть психоделический темп разговора чуть пониженным голосом. Люди прислушиваются к нему, замирают, вникая в суть.

— Мне посчастливилось познакомиться с одним из следователей. Алексеем Петровичем…

— Добролюбовым? — уточнил Обольский, к слову, так и не представившийся, как и я.

— Д-да, — протянула я, понимая, что не слышала еще ни разу фамилию офицера, с которым столько времени уже общаюсь. И за долю секунды в голове пронеслось, что фамилии у нас с ним настолько противоположны: лихо и добро. — Он не спит ночами, можно сказать, роет землю, чтобы хоть чуточку продвинуться в… понимании этого случая.

— Но… при чем здесь жандармерия? — «клиент» начал выходить из-под моего обаяния, замешанного на психоделике, и я поспешила вернуть его обратно.

— Думаю, что болезнь – это лишь… результат, а не причина. Понимаете? — для пущего эффекта я осмотрелась, словно кто-то должен был появиться. — Вам же не сложно подумать и отметить что-то… такое, чего раньше не замечали…

Я даже было подумала, что Лука, заскучавший без своего портного, выступающего теперь для него мороженым, которое хотелось бы съесть, а разрешают только лизнуть раз в день, удалился. Но тот молча сидел на подоконнике и смотрел на меня с уважением. Впервые, наверное, его лицо выражало внимание и обостренное понимание.

Обольский замер. Его ярость за мгновение сменилась растерянностью.

— Книга... — пробормотал он, опускаясь на стул. — Старая такая, огромная. Кожаный переплет, пахнет... как будто ее достали из тряпок. Я мельком видел ее у сына в комнате за пару дней до того, как он слег.

Я почувствовала, как Лука за моей спиной подобрался. Его присутствие стало ледяным.

— Что, кроме ее вида в ней было странного? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.

— Буквы, — Обольский потер лицо ладонями. — Я не последний человек в этой империи, я знаю языки. Но это... это были не буквы. Какие-то ломаные знаки, значки, которые…

— Двигались, как жуки, — прошептал Лука за моей спиной.

— … двигались, что ли… Ну, знаете, у меня много работы, да еще единственный сын слег, жена давно упокоилась, и за ним присматривала моя сеста…. — быстро затараторил Обольский, словно боясь, что, если промолчит, потом не скажет, а «это» и окажется самым важным для выздоровления единственного ребенка. —Я хотел забрать ее, отругать его за то, что таскает в дом всякую дрянь от букинистов... Но отвлекся. Работа, дела... А когда он вовсе слег, и я, сидя в его комнате осмотрелся, чтобы найти ее — ее не было.

— Может, слуги прибрали? — осторожно спросила я.

— Я перерыл весь дом! — он вдруг сорвался на крик, и я увидела, как в углу палаты дрогнула тень — Лука едва сдерживался от нетерпения, но не перебивал.

— Ее нет! Сын с того момента не выходил из дома, он не мог ее вынести. Она просто... испарилась. А на следующий день он перестал говорить.

— Спроси его, спроси, было ли похоже, что мальчик ее читает и все понимает? — теперь за моей спиной тараторил Лука.

Я передала вопрос и Обольский поднял на меня испуганный взгляд.

— Я-аа, знаете… откуда вы это знаете? Кто вы? Почему вы это знаете? — мужчина задавал мне совершенно правильные вопросы, и в этот момент я сделала вывод, что он, вероятнее всего, станет самым лучшим, а может и единственным моим помощником в этом деле.

— Теперь вы перестанете относиться ко мне как к странной женщине? Я тоже хочу, чтобы эти дети жили, чтобы были счастливы и родили вам наследников. Меня зовут Анна Львовна. Я написала вам свой адрес, а вы напишите мне ваш, — я протянула лист, вырванный из блокнота и блокнот с карандашом. Он принял их, и к моей радости, что-то быстро начал писать мелким, забористым почерком. — Я попрошу вас никому не рассказывать о книге. Вы этого и не делали, потому что понимаете, что вас посчитают…

— Да, понимаю, но, когда вспоминаю ее, у меня по спине, будто пробегают эти самые буквы, - Обольский выдохнул и протянул было руку, но одернул себя и представился без рукопожатий, — Николай Феофанович Обольский!

Я вышла из палаты, чувствуя, как внутри всё сжимается. Книга. Книга с «живыми» буквами.

— О, нас ждет нечто совершенно удивительное. Вернее, не только нас, Анна, — Бес кружился вокруг меня, его глаза теперь сияли не голодом, а азартом. — Ломаные буквы, которые шевелятся... Это не просто букинистическая редкость. Это «Сосуд». Древняя мерзость.

Петербург за утро окутало началом осени. Воздух стал хрустально-прозрачным, с легким привкусом опавших листьев и дыма сгоревшего где-то вдали костра. Невский проспект, еще недавно расцвеченный яркими зонтами и шляпками, теперь мерцал сдержанными красками, словно готовясь к долгому зимнему сну. Этот воздух, пропитанный меланхолией и предвкушением холодов, я вдыхала полной грудью, возвращаясь домой из Градской больницы.

Разговор с Обольским не выходил из головы. В квартире меня уже ждал Лука. Я понимала, что он ищет любую возможность вернуться к портному, но, когда зашел разговор о книге, кажется, чуточку отвлекся от своего «питательного» господина. Домой я шла одна, а он в это время, вероятно, вселял в голову своего протеже очередной кошмар.

Лука сидел на подоконнике, задумчиво разглядывая панораму города. Мое появление прошло как будто незамеченным.

— Книга, — произнесла я, снимая пальто и бросая его на стул.

Лука медленно повернул голову. В его глазах отражались сумерки.

— Книга… — он повторил, словно пробуя слово на вкус.

Я подошла к нему, скрестив руки на груди.

— Что это за книга, Лука? И как она здесь оказалась? Ты говорил, она утеряна… Он спрыгнул с подоконника, его движения были неожиданно медленными, почти задумчивыми.

— Утеряна, да. Лет триста назад. Или больше. Мои архивы помнят о ней лишь смутные легенды, почти сказки на ночь для мелких бесенят. «Книга Судеб Младших», так ее называли. Или, как известно нам, «Сосуд имён».

— И кто ее написал? Черти? — я позволила себе легкую долю сарказма, чтобы хотя бы немного сбить тоску, накатившую на нас обоих.

Лука усмехнулся, но усмешка вышла бледной, без обычной едкости.

— Черти, Анна, не писатели. Черти — читатели. И в основном, читают они души грешников. Прямо как книгу, всю историю до самого конца. — Он замолчал, его взгляд ушел куда-то за горизонт, становясь мутным, задумчивым. — А эта… эта была написана не для нас. Ее писали те, кто зовет себя «архитекторами». Те, кто строит. И ломает.

Его голос стал тише, почти неслышным. Что-то в нем изменилось. Обычная надменность испарилась, оставив лишь призрачную тень древней, затаенной печали.

— Что случилось, Лука? — неожиданно для себя спросила я. Мой голос звучал мягче, чем я ожидала. Внутри что-то щелкнуло. Неужели я… переживаю за него? Это было странно, непривычно, даже немного пугающе. Я всегда считала себя человеком рациональным, способным к состраданию, но исключительно к тем, кто в этом нуждается, а не к… не к бесу.

Лука поднял на меня свои бездонные глаза, в которых сейчас плескалось искреннее удивление.

— Неужели… тебе есть дело до моего настроения? — В его голосе прозвучала нотка изумления, а потом, привычная ехидность вернулась, но уже с некой новой, острой гранью. — О, Анна! Ты начинаешь меня обожать? Я так и знал! Скоро ты влюбишься по уши, и Алешенька твой… — он сделал паузу, многозначительно покачав головой, — Алешенька станет для тебя пустым местом. Что он, офицер, против меня, беса с тысячелетним очарованием и харизмой?

Я почувствовала, как по мне пробежала волна раздражения. Нет, я не допущу этого. Не допущу этой эмоциональной привязанности.

— Не отвлекайся, Лука, — мой голос стал резким, деловым. — Мне больше нравится собранный, рабочий бес. А не расстроенная барышня в помощниках. Мы здесь не для того, чтобы разводить сантименты. Сидишь тут на подоконнике, как пубертатная девица в депрессии. Тебе бы какао еще и книгу стихов в руки... Так что за книга? Что в ней такого?

Он пожал плечами, вновь приняв свой привычный, вальяжный вид. Но я заметила, что легкая тень осталась в глубине его глаз.

— Эта книга… она не убивает напрямую. Она — инструмент. Она открывает врата. Позволяет призвать… того, кого не должно быть в этом мире. Тех самых, кого для твоего понимания можно назвать высшими бесами. Тех, кто сильнее простых чертей, тех, кто может подчинить себе волю, разум. И тех, кто для своего воплощения требует… особую жертву. Чистую, незапятнанную душу. В идеале — подростка, чья сила еще не сформировалась, чья воля не окрепла.

Я обдумывала его слова.

— Значит, кто-то использует эту книгу. И он помещает в тела жертв… кого-то. Зачем? И почему 12 жертв? Почему именно это число?

Лука усмехнулся, в его глазах вновь заплясали искорки.

— Ах, число! Священное число, Анна! Двенадцать Апостолов, двенадцать подвигов Геракла, двенадцать месяцев в году, двенадцать знаков Зодиака… В мистике и оккультизме это число часто связывают с завершением цикла, с полнотой, с определенной фазой творения или разрушения. Тот, кто использует эту книгу, видимо, стремится к завершению какого-то своего проекта. Создать своего рода пантеон… Двенадцать — это предел, за которым наступает… новая реальность.

Его слова эхом отдавались в тишине моей квартиры. Двенадцать. Девять. Три…

— Отлично. — Я решительно встала. — Значит, нам нужно найти эту книгу. И человека, который ею владеет. А пока… — я достала листок бумаги и перо. — Нужно снова задействовать Алексея. Он должен вернуться к родителям детей. Возможно, кто-то из них, как и Обольский, вспомнит что-то важное. О какой-нибудь странной книге, о символах, о чем угодно, что может вывести нас на след.

Я быстро набросала записку, призывая Алексея встретиться со мной вечером в сквере у жандармерии. Отдала ее прислуге из коридора, наказав доставить незамедлительно. И тут же принялась копаться в своих записях, связанных с больными детьми.

Не прошло и часа, как в дверь постучали. Гончий. Неужели Алексей так быстро? Я схватила записку, развернула.

«Я в Градской больнице. У нас девятая жертва».

Мир вокруг меня померк. Девятая. Еще один ребенок. Мои руки задрожали, записка выпала на пол. Внутри что-то оборвалось. Словно обжигающее пламя вспыхнуло в груди, отгоняя всю усталость, все сомнения. Яркое, жгучее чувство, которое было сильнее любого страха, сильнее любой эмпатии. Ярость. Холодная, стальная, звенящая ярость.

— Лука! — мой голос прозвучал жестко, почти сорвавшись. — Мы едем в больницу. Срочно. Я схватила пальто, небрежно накинула его на плечи. Мне было плевать на элегантность, на этикет. Мне было плевать на мир вокруг. Казалось, время ускорилось, какое-то чудовищное колесо вдруг закрутилось быстрее, и вот-вот оно сорвется с оси, и покатится, не выбирая направления, сминая все на своем пути.

Я выскочила из пролетки, даже не дождавшись, пока извозчик полностью остановит лошадь. Градская больница встретила меня непривычной суетой и двойным кордоном охраны у кованых ворот. Осенний ветер пробирал до костей, швыряя под ноги пожухлые листья, но я почти не замечала холода.

— Куда прете, барышня? Велено никого не пущать! — рослый жандарм преградил мне путь, хмуро сдвинув брови. — Мне нужен Алексей Петрович, — я вздернула подбородок, стараясь говорить максимально властно. — Немедленно позовите его.

Охранник смерил меня тяжелым взглядом. — Там сейчас всё начальство нашего управления, да главные лекари собрались. Не до вас ему. Вряд ли он выйдет, ступайте домой.

— Если ты сейчас же не пойдешь и не передашь ему, что пришла Анна, я обещаю, что завтра ты будешь пересчитывать крыс на портовых складах, — я шагнула к нему вплотную, не отводя взгляда. Моя уверенность заставила жандарма замяться.

Он недовольно буркнул что-то напарнику и скрылся за тяжелыми дубовыми дверями. Ждать пришлось мучительно долго. Когда двери наконец распахнулись, я едва узнала Алексея.

Внутри всё оборвалось — передо мной стоял смертельно уставший, изломанный человек. От его привычной офицерской выправки не осталось и следа. Плечи опущены, форма помята, а под глазами залегли такие темные тени, будто он не спал неделями. Лицо осунулось и посерело.

— Анна? Зачем ты приехала, здесь сейчас небезопасно, — его голос звучал сухо и безжизненно. — Я получила твою записку. Мне сейчас доставляют всё, что приносят в жандармерию прямо сюда.

—Рассказывайте про девятую жертву. Кто это?

Алексей тяжело потер переносицу, собираясь с мыслями.

— Девочка. Всего шестнадцать лет, Анна. Самая молодая из всех. Ее привезли час назад. Мать сейчас там, в коридоре… врачи вокруг нее суетятся, она то и дело падает в обморок. Ольга — ее единственная дочь. Всё то же самое, Анна. Те же стеклянные глаза. Мы ничего не можем сделать.

Я сделала глубокий вдох, собирая волю в кулак.

— Алексей, послушай меня очень внимательно. Обольский, отец восьмого мальчика, вспомнил кое-что странное. Книга. Огромная, старая книга с непонятными символами. Он видел ее у сына незадолго до болезни, а потом она бесследно исчезла. Я почему-то уверена, что она передается от жертвы к жертве.

Алексей поднял на меня воспаленные глаза.

— Я понимаю, что ты вымотан, — я мягко, но настойчиво коснулась его рукава. — У тебя совсем нет сил, и вы все сбились с ног. Но нам нужно узнать, видел ли эту книгу кто-то еще. Спроси мать этой девочки, как только она придет в себя. Узнай у других родителей. Это может быть та самая ниточка, которая приведет нас к убийце. Сделаешь это?

Тяжелые дубовые двери Управления жандармерии поддались с привычным скрипом. Едва я успела сделать шаг в сумрак просторного холла, пропитанного запахом сургуча и табака, как сверху, с пролета лестницы, грянуло:

— Анна-а-а-а!

Вокруг замолчало всё. Я медленно подняла голову. На верхней площадке, вцепившись в перила, возвышался Глеб Иванович. Лицо ротмистра налилось дурной багровой краской. Рядом со мной раздалось отчетливое:

— Пу-пу-пу-у-у…

Лука, до этого лениво рассматривавший лепнину на потолке, резко развернулся на каблуках, явно намереваясь выйти обратно на улицу. Но спустя секунду замер, шумно выдохнул и шагнул ко мне.

— Какого черта ты позволяешь ему на себя орать? — прошипел бес мне прямо в ухо. — Нет, я решительно отказываюсь понимать человеческих женщин! Вы требуете равноправия, носите эти жуткие неудобные корсеты, чтобы казаться статными, строите из себя загадочных сфинксов, знающих себе цену… А потом стоите и слушаете, как какой-то потный жандарм в мундире не по размеру голосит на вас, будто вы украли у него серебряную ложку! Где гордость, Анна? Где твой внутренний огонь? Испепели его взглядом, или это сделаю я!

Я сделала вид, что кричали совершенно не мне, а невидимого оратора справа от меня и вовсе не существует. С вежливой, почти безмятежной улыбкой я начала подниматься по ступеням. Поравнявшись с пыхтящим ротмистром, я не сбавила шаг, лишь чуть склонилась к нему и процедила сквозь зубы:

— Если будете орать на меня, как на свою нерадивую горничную, сами станете ловить эту бесовскую шваль, любезный Глеб Иванович.

Оставив его глотать ртом воздух, я спокойно прошествовала в его кабинет. Когда ротмистр, наконец, ворвался следом, я уже удобно устроилась на кожаном диванчике, с интересом листая какую-то забытую на столике папку. Глеб Иванович подлетел ко мне и бесцеремонно выхватил картонку из рук.

— Ты не можешь брать всё, что тебе хочется! Ты не можешь отвлекать моих людей от дела! — он начал нервно мерить кабинет шагами, заложив руки за спину. — Какого черта ты вообще забыла в Градской больнице? Какого черта ты работаешь там сестрой милосердия?!

Лука тем временем по-хозяйски уселся в кресло ротмистра, закинув ноги в начищенных штиблетах прямо на полированный стол.

— Не много ли чертей вспоминает ваш драгоценный начальник, Анна? — философски протянул бес, разглядывая свои ногти. — А потом эти смертные жалуются на скарлатину, чахотку и прочие прелести. Сами зовут нас, сами жрут в три горла коньяк с самогоном, кормят нас своими пороками, а потом пытаются изгнать с помощью креста и молитвы. Словно кошек заводят: пока котенок милый — играют, а как подрастет и начнет гадить в тапки — выбрасывают на мороз. Лицемеры.

Я смотрела на распинающегося ротмистра абсолютно спокойно, не испытывая ни малейшего чувства вины, и он это прекрасно читал по моим глазам.

— Это мое личное дело, Глеб Иванович. Я занимаюсь больницей исключительно в свободное от работы время. Богоугодное…

— Какого черта ты вертишься возле этих детей?! — не унимался он, не дав мне договорить.

— А вы сами не видите, что это не обычная болезнь? — я выгнула бровь.

— Там не пахнет ни духами, ни бесами, ничем таким! — отрезал ротмистр.

— Плохо нюхаете, — парировала я. — Видимо, там пояс по магии куда чернее того, что мы вообще в силах сейчас осознать.

— Пояс? — растерянно переспросил он, сбитый с толку странной терминологией. Я лишь небрежно отмахнулась.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет стремительно, как порыв осеннего ветра, вошел Алексей. Не заметив меня на диване, он с порога выпалил:

— Книга, Глеб Иванович! Книга была у троих, и это пока всё, что мне удалось узнать… — Молчать! — рявкнул ротмистр, резко указывая на меня пальцем.

Я грациозно поднялась с дивана, расправила складки платья и с легким поклоном произнесла: — Именно это я и хотела услышать. Премного благодарна.

Я направилась к выходу. Алексей, растерянно моргнув, тут же развернулся и поспешил за мной. Когда мы вышли на лестницу и начали спускаться, сверху снова навис багровый Глеб Иванович.

— Что здесь вообще происходит?! Какого черта меня никто не слышит?! Куда вы направились?! — его бас раскатился по всему управлению. Писари и жандармы внизу мгновенно замолчали и испуганно втянули головы в плечи. Все, кроме нас с Алексеем, продолжавших ровно спускаться к выходу.

— Восемнадцать, Анна, — самодовольно хмыкнул идущий рядом Лука. — Восемнадцать раз эта «иерихонская труба» помянула чертей. Думаю, небольшой бесенок уже прочно прицепился к его сапогам. Он еще не пахнет серой, но дай ему помянуть нашего брата еще раз десять, и нам можно будет смело отправляться на дело — бесята растут быстро, скоро ротмистр взвоет от проблем.

Мы с Алексеем вышли на улицу. Осенний Петербург встретил нас стылым ветром, гонящим по мостовой сухие листья. Мы зашагали прочь от управления, обсуждая новую жертву.

— Мать Ольги вспомнила о книге почти сразу, — тихо рассказывал Алексей, кутаясь в шинель. — Говорит, странный фолиант заметила даже не она, а их лечащий доктор, он и обратил ее внимание. Сама она не придала этому значения: сейчас в свете модно увлекаться всяким оккультизмом, спиритизмом… Тем более девочка уже хворала, ей было не до того.

— Вы меня вообще не слышите, Анна Львовна? — возмущенно встрял Лука, заглядывая мне в лицо. — Или этот тщедушный хлыщ своим изможденным видом полностью завоевал ваше сердце? Так я тоже могу стать не таким блестящим, раз уж вы питаете слабость к чахоточным романтикам!

Я бросила на беса такой тяжелый взгляд, что он мгновенно захлопнул рот и растворился в воздухе, предпочтя наблюдать издалека. Алексей проводил меня до самого дома. Всю дорогу мы пытались выстроить цепочку: теперь нужно было срочно искать хозяина проклятой книги.

— Вы узнали о всех, кто бывал в доме Ольги в последние дни? — спросила я, останавливаясь у парадной.

— Мать предполагает, что Ольга принесла ее сама откуда-то, — вздохнул Алексей. — Дочь уже взрослая, перемещается по городу без компаньонки, мало ли куда могла зайти.

— Она не могла принести ее сама, Алёша, — я покачала головой, чувствуя, как мозаика начинает складываться. — До этого, буквально три дня назад, эта самая книга была у Обольских. Девочка никак не могла забрать ее у них из дома. Нам нужно искать того, кто вхож в обе семьи.

Домой я сегодня спешила особенно быстро: есть хотелось – хоть святых выноси. Кухарка должна была уже уйти, и мне хотелось поскорее попасть в теплые объятия моей большой, уютной, и главное – хлебосольной кухни!

В воздухе еще витал аромат разогретого рагу — густой, мясной, с нотками пряных трав, которые Степанида всегда добавляла с избытком. На столе матово поблескивала вазочка с вишневым вареньем, и я уже представляла, как его терпкая сладость дополнит пышные оладьи. Но стук в дверь разрушил этот хрупкий момент домашнего уюта.

Лука, до этого страдальчески сжимавший виски, сидя на ведре с углем, даже не шелохнулся.

— Лука, — простонала я, вытирая руки полотенцем, — пора уже попробовать отпирать двери, хватит изображать мебель. Или у тебя «лапки»?

Бес медленно поднял голову. В полумраке кухни его глаза казались двумя провалами в бездну.

— Что, фантомные головные боли? — спросила я, и отправилась открывать.

— Почему же фантомные, — прохрипел он, игнорируя мою иронию, — совершенно натуральные головные боли, душа моя. Ты меня вообще слушать перестала. Какого...

Я не дослушала. Раздраженно дернула за ручку, ожидая увидеть посыльного из управления или, на худой конец, назойливую соседку, вечно разыскивающую своего супруга, хотя, судя по ее возрасту, уже преставившегося.

Но на пороге стояла она — девчонка лет тринадцати, тонкая, как прибрежный тростник, в застиранном платьице, которое явно было ей мало. Та самая, что разносила мои письма. Ее курносый нос забавно подергивался, а брови были сведены к переносице в гримасе какой-то взрослой, горькой решимости.

— Ты чего? — спросила я, невольно смягчая тон.

— Тут, это... знаете... я хотела узнать, не нужна ли вам горничная, — она принялась ожесточенно кусать щеку изнутри.

Я оперлась плечом о косяк, разглядывая ее. Нервная, издерганная, но в глазах — ни капли той детской наивности, что должна быть в ее возрасте.

— Пока не знаю, а тебе зачем? У тебя же мать в этом доме за порядком смотрит.

— Я ей помогала, а она приболела. И сейчас меня тоже хотят выгнать, мол, мала еще, — девчонка шмыгнула носом, и я почувствовала, как она буквально впитывает запахи моей квартиры. Стало стыдно: ребенок голоден, а я тут вопросы задаю, сытая баба!

— У ее мамки клиенты — господа со всего дома, — раздался из кухни едкий голос Луки. — Не приболела она, а выгнали, потому что поймали с одним таким вот греховодником, которых кошмарить надо и днями и ночами за чревоугодие чрезмерное.

Взгляд девочки мгновенно метнулся за мое плечо. Резко, точно, прямо туда, где в дверном проеме кухни должен был маячить бес. Я похолодела.

— Ну-ка, зайди, — приказала я, отступая вглубь коридора.

— Я могу и потом зайти, раз вы не одна, — промямлила она, замирая на пороге.

— С чего это ты решила, что я не одна? — мой голос прозвучал суше, чем я планировала. Я почувствовала за спиной легкий сквозняк — верный признак того, что Лука переместился.

Обернувшись, я увидела его: он стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене, застыв в неестественной позе, словно дикий зверь, почуявший охотника. А потом я снова посмотрела на девочку. Ее зрачки расширились, отражая невысокую, темную фигуру беса. Она смотрела не «сквозь», не «мимо», а прямо на него. Прямо в его испуганные, рыжие глаза.

В коридоре повисла тишина, такая плотная, что, казалось, ее можно было резать медицинским скальпелем. Осеннее солнце, пробивавшееся сквозь мутное стекло над дверью, высвечивало пылинки, танцующие в воздухе, но для нас троих время просто остановилось.

— Ты его видишь? — я произнесла это шепотом, боясь разрушить морок. Девчонка медленно кивнула, не отрывая взгляда от Луки.

— Вижу. Дяденька... странный. Черный весь. И пахнет от него... как от костра, который водой залили.

Лука издал звук, похожий на сдавленный всхлип или рычание. Он медленно сполз по стене, всё еще не сводя с нее глаз.

— Анна... — прошелестел он. — Она не просто видит. Она меня слышит.

Я закрыла дверь и заперла ее изнутри на засов. Ситуация принимала оборот, к которому меня не готовили.

— Как тебя зовут, дитя? — я подошла к ней и положила руку на ее худое плечо. Оно дрожало.

— Катерина, — выдохнула она, продолжая пялиться на Луку. — А он... он ведь не человек, да?

— Лука, — я обернулась к бесу, который выглядел сейчас непривычно маленьким и растерянным. — Кажется, ну нас гости. И, похоже, у меня появилась «коллега», которой не нужно объяснять, что ты не мебель.

Я посмотрела на Катю. В ее взгляде не было ужаса — лишь усталость и что-то похожее на узнавание.

Я усадила Катерину за стол. От запаха разогретого рагу и оладий с вареньем, на этот раз уже без непрошеных "советчиков" из глубины квартиры, воздух наполнился уютом. Девчонка, тощая, как велосипед, с копной рыжих волос, больше напоминающих дикий огонь, чем прическу, принялась уплетать еду. Не жадно, нет. А с какой-то удивительной сосредоточенностью, словно для нее это был не просто обед, а целый ритуал.

В её движениях чувствовалась какая-то внутренняя стальная струна. Девочка не заискивала, не хитрила, отвечала прямо и без обиняков, что в её возрасте — редкость. Характер, решила я, уже сформирован. Лукапримостившийся на спинке стула напротив, вытянул м

изучающе рассматривал Катерину. На его лице больше не было и тени прежнего изумления, лишь привычная смесь любопытства и легкой брезгливости. Словно он наблюдал за редким, но совершенно неинтересным ему видом насекомого.

Я же в своей голове вела с ним безмолвный диалог, пытаясь понять, что, собственно, сейчас происходит.

Лука, родовые бесы видны только их хозяевам? Тогда какого…

— Только хозяевам и другим бесам, — тут же отозвался он, читая мои мысли, адресованные ему. В его интонациях сквозило легкое самодовольство. — А также тем, кто по рождению имеет эту… кхе-кхе… особенность. Однако замечу, сей экземпляр – не бес! Но и не совсем обычный человек. Вот такая, прости господи, загогулина, душечка моя. И не надо мне тут твоей бесовской кухни, в которой ты, как всегда, ничего не смыслишь. Небось, опять думаешь, что для понимания всего этого нужно пятьдесят лет жизни и тонна философских трактатов, а потом, понимаешь ли, жизнь заканчивается, так и не успеешь насладиться? Тьфу на тебя! Наслаждайся сейчас, пока есть, чем!

Я вздохнула. Лука был прав, я действительно так думала. Но сейчас меня больше занимала Катерина.

— Катерина, пожалуй, я возьму тебя в горничные, — решила я, — только надо нам с твоей матушкой поговорить…

Девчонка оторвалась от оладьи, вымазанной вишневым вареньем, и посмотрела на меня взглядом, полным прагматизма.

— Дак это, барышня, её не впустят в этот дом больше, — сказала она совершенно спокойно, словно речь шла не о собственной матери, а о какой-то далёкой родственнице. — Он ведь правду сказал — негодная она баба.

Сказано это было без осуждения, без злобы, просто как факт, что меня поразило до глубины души.

— Он? — уточнила я, кивнув на Луку.

— Ну да, — Катерина пожала плечами, — дяденька-то ваш.

Лука тут же выпрямился, словно его дернули за невидимую ниточку.

— Дяденька! — прорычал он. — Я, Анна, дяденька! Какой к чертям собачьим дяденька? Это недоразумение, это просто… Это, мать вашу, издевательство! Дяденька! Я, который видел, как рушатся империи и возносятся храмы, как сменяются эпохи и континенты, теперь для нее — дяденька?! Да я тебя…

Он многозначительно смахнул невидимую пылинку с плеча, бросив на Катерину уничтожающий взгляд. Я лишь усмехнулась.

— Не обращай внимания, Катя. Он всегда такой. А почему матушку не впустят? Что значит «негодная баба»?

Катерина доела последний оладушек, тщательно вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Ну… Она… с одним господином… встречалась… — она запнулась, подыскивая слова. — И жена его… такая скандалистка! Весь дом перевернула, так что нас теперь выгнали. А меня, как только узнали, что я её дочка, тоже попросили. Мы на окраине живём, на Заречной. У тетки одной угол снимаем.

Окраина, Заречная. Это было не слишком далеко и не слишком приятно. Но выбора не оставалось. Мне нужно было поговорить с ней.

— Тогда собирайся, — я встала. — Поедем к твоей матушке.

Окраины Петербурга в начале сентября всегда навевали на меня необъяснимую тоску. Здесь лоск Невского проспекта и величие Дворцовой набережной сменялись облупившейся штукатуркой доходных домов «для бедных», запахом мокрой копоти и вездесущей сыростью, которая, казалось, поднималась прямо из-под земли, а не падала с неба.

Ветер здесь был злее, он не играл с дамскими шляпками, а бесцеремонно лез под пальто, напоминая, что зима уже точит свои ледяные ножи. Мы ехали в пролетке: я, сосредоточенная Катерина и невидимый для извозчика, но крайне раздраженный Лука.

Бес то и дело порывался прокомментировать архитектурные «изыски» трущоб, но я пресекала его попытки одним взглядом..

— Тьфу ты, Господи невидимый! Это что за рассадник человеческого страдания? Ну вот как вы тут живёте, Катерина? Среди этой… грязи? Да тут же сам воздух кричит от безнадёги и чахотки. Моя Преисподняя, ей-богу, выглядит куда благороднее! Там хоть все прилично горят, а не вот это вот — медленно тлеют.

—Замолчи, эстет доморощенный, — прошипела я, пока Катерина, сжимая мою руку, тащила меня вглубь одного из узких дворов.

Квартира, где жила семья Кати, оказалась на четвертом этаже старого дома, пахнущего квашеной капустой и безнадегой. Однако, переступив порог, я замерла.

Внутри было чисто. Бедно, до звона в ушах, но пронзительно чисто. На окнах — крахмальные занавески, на столе — заплатанная, но белоснежная скатерть. А потом вышла она. Настя. Я ожидала увидеть измученную жизнью женщину, доведенную до отчаяния нищетой и «греховодниками», о которых так смачно рассуждал Лука.

Но передо мной стояла красавица. Ей можно было дать и двадцать пять, и сорок — возраст не читался на её лице, застыв в какой-то божественной симметрии. Глаза её светились тихой, глубокой мудростью, а в каждом движении угадывалась грация, которой не обучат ни в одном институте благородных девиц. Огненно-рыжие волосы, лисьи глаза в обрамлении густых ресниц, красивые хрупкие плечи, фигура, которой можно гордиться, она будто сошла из журнала.

— Мам, это я, — тихо сказала Катерина. Женщина посмотрела на дочь, потом перевела взгляд на меня. И, наконец, ее глаза задержались на Луке. И вот тут я увидела, как в её красивых, но несколько потухших глазах мелькнула искра узнавания. И не только узнавания, но и… понимания.

— Вы… — начала она, глядя прямо на Луку. — Вы ведь…

Лука, до этого прикидывающийся невидимым, шагнул вперед. Удивительно, но его обычно насмешливое лицо приобрело выражение некоего… благородства?

— Это, дорогая Анна, та самая бесовка, — он театрально развел руками. — Приготовься к изумительным открытиям. Сюзерен местного разлива, так сказать, но очень… своеобразный. Познакомься… Женщина посмотрела мне прямо в глаза.

— Настя, — представилась она, протягивая мне руку. И, несмотря на всю свою усталость и внешнюю скорбность, в её голосе прозвучало нечто, что заставило меня вздрогнуть.

— А это, — она кивнула на Луку, — ваш… шут?

— О, какой тонкий юмор! — Лука картинно хлопнул себя по бедру. — Шут! Славная формулировка. Я даже почти не оскорблён.

Мы вошли в крохотную комнату, пропахшую сыростью, младенцами и чем-то горелым. На единственной кровати, прижавшись друг к другу, спали трое маленьких детей: двое совсем крошечных и один постарше, лет четырех на вид. Рыжие, как Катерина и Настя.

Мы присели на табуретки возле стола. Хозяйке с дочкой сесть уже было негде.

— Катя сказала, что вы приболели… — начала я. Настя с горькой усмешкой покачала головой.

— Приболела. Или, как сказали бы на дне, куда меня опустили стараниями светлейшей княгини, «заболела жизнью». Не обращайте внимания на эти россказни, барышня, вы не из тех, кто поверит в мою обычную людскую хворь. Ведь так?

Я кивнула. Настя посмотрела на Луку. На этот раз её взгляд был абсолютно спокойным, без тени страха. И она говорила, обращаясь именно к нему, но так, чтобы слышала и я.

— А вы, старый пройдоха, что здесь забыли? Неужто заскучали по компании своих?

Лука прищурился.

— Я, моя дорогая, никогда не скучаю. Дел у меня по горло, как у черта душ. А вот ты… Смотрю, так и не научилась жить спокойно. Всех под одно человеческое одеяло гребёшь. И как это у тебя получается, а?

Настя горько рассмеялась.

— Чему мне учиться? Я же не выбирала такую участь. Моя хозяйка… — она многозначительно посмотрела на меня, — очень хороший человек. Она всегда старалась поступать по совести. И, говорят, за это в конце концов заслужила, чтобы я могла быть такой.

— Такой? — мой голос был сдавленным. Я начинала с трудом понимать, что происходит.

— Такой, — Настя кивнула на себя. — Человекоподобной. Чтобы иметь детей. Чтобы жить среди вас. Этого хотела моя хозяйка. Только вот… — она обвела взглядом убогую комнатку, — этот дар слишком тяжел.

— Погоди, — я перебила. — Лука, ты говорил, что…

— Анна, дорогая, — Лука перебил меня в свою очередь. — Я говорил, что она не бес. Но я и не говорил, что она — человек. Ну вот, извольте. Родовой бес. Только, видишь ли, с человеческой оберткой. Как карамелька, только без фантика. Почти.

Я ошарашенно смотрела на Настю.

— Настя, я пришла сказать, что возьму Катерину к себе, — начала я, стараясь вернуть себе профессиональный тон. — Она будет при мне горничной. Обижать её не дам, жалованье положу достойное. И... — я покосилась на угол, где, заложив руки за спину с видом инспектора тайной полиции стоял Лука, — этого господина она может не опасаться. Я присмотрю.

Настя вдруг коротко, по-доброму хохотнула. Она взглянула прямо на Луку, — Да что мне ваш Лука? — улыбнулась она, отряхивая с фартука невидимые крошки. — Он же игрушечный демон, не больше. Так, карманное проклятие для приличной дамы.

В комнате мгновенно похолодало. Я почувствовала, как волоски на моих руках встали дыбом. Лука, до этого момента сохранявший скучающую мину, вдруг начал меняться. Он не просто выпрямился — он словно стал заполнять собой всё пространство кухни. Его фигура обрела пугающую четкость, плечи раздались, а в глазах, обычно искрящихся сарказмом, вспыхнуло тяжелое, багровое пламя. Воздух вокруг него задрожал от избытка древней, первобытной силы.

— Игрушечный? — голос Луки прозвучал не из горла, а будто из-под половиц, вибрируя в костях. — Ты, погрязшая в человеческом быту, смеешь судить о моей мощи, тварь служебная? Да я...

— Ой, полноте вам, — Настя даже не вздрогнула. Она лишь тяжело вздохнула и принялась за оставленный по случаю нашего прихода картофель. Она спокойно «мундир» с вареных клубней. — Извините меня, господин хороший. И вы, барышня Анна, простите. Я не со зла. Просто... — она на мгновение отвела взгляд, и в нем промелькнула такая бесконечная усталость, что гнев Луки начал опадать, как сдувающийся шар. — Просто я всех мужиков одинаково ненавижу. Хоть людей, хоть бесов. От них одни хлопоты и шум, а толку в хозяйстве — как от козла молока.

Лука медленно возвращался к своим обычным размерам, ворча под нос что-то на «высоком штиле», состоящем пополам из латыни и отборного мата.

— Сударыня, ваше сравнение столь же неуместно, сколь... — он запнулся, подбирая слово, — сколь неуместна попытка засунуть мироздание в наперсток! Анна, ты слышала? Игрушечный! Да я её прабабку еще в аду за пятки кусал, когда она там в очереди на воплощение стояла!

Катерина, сидевшая на лавке, слушала всё это с олимпийским спокойствием. Для неё этот сюрреалистичный диалог был привычным фоном жизни. Я подошла ближе к Насте, понизив голос:

— Настя, вы ведь... живете очень долго. Лука сказал, вы тоже из их числа. Но у вас дети. Настоящие дети. Как это возможно? И знают ли они? Настя посмотрела на младших, потом на Катю.

— Давно живу, Анна. Очень давно. Триста лет назад я была другой, и хозяйка у меня была святая женщина, царствие ей небесное, хоть мы и по разные стороны баррикад. За её доброту мне и даровано было право... человеческий вид иметь. Но за всё есть цена. Дети мои — люди. Они рождаются, растут, любят меня... а потом стареют и умирают. А я остаюсь. И снова переезжаю, снова меняю имена, чтобы соседи не начали креститься, глядя, как мать остается молодой, пока её дочь превращается в старуху.

Она погладила Катю по рыжим волосам. Та посмотрела на нее и улыбнулась.

— Старшие дети всегда узнают правду. Рано или поздно. Катерина вот раньше всех поняла. Иначе нельзя — им же потом за младшими смотреть, когда я в очередной раз «исчезну» для мира, чтобы вернуться под другим именем. С ней-то связь буду держать до конца… Вот и скажите, барышня, где тут хорошее? Это не подарок мне, это мне кара! Каково это — видеть, как твои собственные дети превращаются в стариков, пока ты сама остаешься… живой? Не знаете… И слава…

Я чувствовала, как к горлу подступает ком. Эта женщина не была монстром. Она была заложницей собственного бессмертия, обреченной на вечное материнство и вечную потерю.

— Я позабочусь о Кате, — тихо пообещала я.

— Знаю, что позаботитесь, — Настя кивнула. — Вы хорошая. Странная, колючая, но сердце у вас живое.

Мы уходили из этой тесной квартирки под ворчание Луки, который никак не мог успокоиться.

— Игрушечный... Нет, ты слышала, Анна? Эта... эта баба смеет называть меня игрушечным? Да я — квинтэссенция ужаса! Я — тень, скользящая по векам спящих королей! Я историческое наследие этого гнилого города!

— Если ты не заткнешься, Мефистофель недоделанный, я прикажу ночевать неделю в этом доме, и присматривать за детьми, пока Настя ищет работу, и я не шучу, — сквозь зубы прошипела я.

Обратно мы ехали молча. Город за окном пролетки медленно погружался в вечерние сумерки. Осенние листья, сорванные ветром, бились о кожаный верх экипажа. Катерина сидела напротив меня, глядя в окно на проплывающие мимо доходные дома, и в её глазах не было страха. Только спокойная решимость человека, который видел изнанку мира и решил, что сможет в нем выжить.

Я же думала о Насте. О книге, которую мы ищем. О том, что мне как-то придется здесь жить, и принимать то, что происходит вокруг. Мир становился всё сложнее, и границы между светом и тенью, между человеком и бесом, стирались окончательно.

— Лука, — позвала я, когда мы уже подъезжали к дому.

— «Игрушечный демон» слушает, — буркнул он из угла.

— Перестань. Ты — это ты. И без тебя я бы давно сошла с ума в этом Петербурге.

Бес промолчал, но я видела, как он чуть заметно выпрямил спину. На сегодня сарказма было достаточно. Нам предстояла совершенно новая жизнь.

Девочку я устроила спать в гостиной, которая, помимо своего прочего функционала, служила мне и кабинетом. Расстелила на диване чистое белье, отправила Катю мыться, а она, уже на втором шагу, обернулась и напомнила, что пришла сюда работать, а не прохлаждаться. Я лишь отмахнулась, пообещав, что обсудим это завтра – день был слишком тяжелым для высокопарных разговоров.

Катя уснула почти мгновенно, едва голова коснулась подушки, и я, укрыв ее одеялом, присела рядом. В полумраке комнаты, у старинного бюро, обнаружился Лука. Он сидел, подперев подбородок рукой, и задумчиво разглядывал спящего ребенка.

— Лука, — начала я, — наверное, будет лучше, если ты теперь поселишься здесь, в гостиной. Твоя комната… ну, ты понимаешь. Тебе ведь без разницы, где сидеть: в моём кресле, или ведре с углём. Да и, надеюсь, ты сумеешь не зубоскалить, когда я работаю.

Лука, изображая оскорбленную невинность, демонстративно запахивался в свой невидимый халат, а потом, сложив руки на груди, начал причитать:

— О, конечно! Луку давайте держать в чёрном теле! Кормить сухарями, а спать класть на пороге, чтобы совсем уж низвергнуть до уровня приблудного пса! Я, между прочим, бес родовой, а не дворовая шавка, которую можно походя отдать первому встречному ребенку. Вот так всегда: сначала клянутся в вечной верности, а потом выгоняют из опочивальни по первому чиху! И это после всех моих заслуг! Кто, если не я, терпит твой вздор, выслушивает девичьи ахи и охи, и вообще, не потерял еще рассудок в этой обители благородного безумия?!

Его нытьё лилось бесконечным потоком, пока я не сказала:

— Замолчи, Лука. Девочка спит.

Я смотрела на Катю. Ссутулившаяся фигурка, дыхание ровное и безмятежное. Грусть кольнула сердце.

— Ладно, Лука, — вздохнула я, — пока пусть всё будет так, как есть. А потом, когда мы заимеем большой дом, у всех нас будут свои комнаты. И тебе, возможно, даже отдельный амбар.

Глаза беса тут же загорелись. Он распрямился, словно только что нашел клад.

— Большой дом?! Анна, это уже серьезный разговор! Тогда я тебе нарисую проект, не побоюсь этого слова – имения! С баней по-черному, чтобы можно было как следует пропариться от всех этих человеческих предрассудков. С прудом, где будут жить зеркальные карпы, и чтобы в лунном свете их чешуя серебрилась, а ты, моя дорогая, сидела на веранде и любовалась… И, конечно, винный погреб! Обязательно винный погреб! Чтобы там хранились такие вина, от которых даже у меня душа радовалась!

На этой жизнеутверждающей ноте я и удалилась в свою спальню. Все его фантазии о поместье я дослушивать не стала, хотя и в голове не укладывалось – на какие средства мы этот особняк купим.

Утро встретило меня не пением птиц, а криками с кухни. Едва я успела открыть глаза, как привычный мирный уклад разрушился кагалом и визгом.

— Змея подколодная! — надрывалась Степанида, чей голос мог посоревноваться в громкости с пароходным гудком. — Язык проглотила, бесстыжая! Руки-то твои, поди, сами к блинам тянутся, как чужие?! А ну-ка, признавайся, откуда ты здесь взяла и что своровала? Сколько утащила, проходимица этакая?!

Я вскочила с постели, на ходу натягивая халат. Из приоткрытой двери кухни неслось кряхтение, возня и жалобное попискивание Кати.

— Степанида! Что здесь происходит?! — я ворвалась на кухню, где застала апокалиптическую картину. Степанида, с лицом, багровым от негодования, держала Катю за шиворот, словно котенка. Девочка, покрасневшая и растрепанная, отчаянно пыталась вырваться, но в одной руке крепко сжимала блин, который явно не успела донести до рта.

— Барышня! Да вы посмотрите на это отродье! Едва свет замаячил, а она уже чужое тянет! Эка невидаль! Дочь падшей женщины, что с неё взять! Позор! Вы ее придержите, а я за жандармом схожу. Гнать её взашей надо, пока не обнесла весь дом!

Катя всхлипнула, но не отпустила блин. Её глаза, полные обиды и слез, уперлись в меня.

— Степанида! — мой голос прозвучал резко, обрывая поток возмущений. — Прекрати немедленно! Никто никого гнать не будет! А ты, Катя, положи блин обратно, если он не твой. А если твой – ешь спокойно.

Степанида выпустила девчонку так резко, что та чуть не упала.

— Да как же так, барышня?! Это же пошлость! Это же… зараза!

— Это МОЙ дом, Степанида, — я перевела взгляд на неё. — И я решаю, кому здесь быть, а кому нет. А Катя, — я взглянула на девочку, — теперь часть ЭТОГО дома. Обижать её не позволю никому, ясно?

В этот момент на кухне появился Лука. Заспанный, с растрепанными волосами и видом хозяина дома, которому посмели помешать высыпаться. Он потянулся и страдальчески застонал.

— О, горе мне! Какое нечеловеческое утро! Я же не выспался! Теперь у меня под глазами будут такие мешки, — он драматично провёл пальцами под веками, — что в них можно будет сложить всех вас и утопить в ближайшей канаве! Просто не могу перенести такую несправедливость! Моя красота увядает… Вы, люди, хоть понимаете, на что обрекаете беса, лишая его драгоценного сна?!

Я закатила глаза. Да, точно. От одной напасти избавилась, другая тут же материализовалась. Впрочем, к его нытью я уже привыкла. Я решила ненадолго отстраниться от этого цирка, чтобы не наломать лишних дров. Я ушла в комнату, оставив их разбираться.

За чашкой крепкого кофе, глядя в окно на догорающие листья, я раздумывала над всем происходящим. Что я делаю? Зачем мне вся эта… семья? Горничная, бес, Степанида со своей патологической чистоплотностью и громогласностью. Ведь я всегда была сама по себе, привыкла к уединению, к размеренной жизни, где каждый шаг просчитан. Сначала я чувствовала себя неловко, будто что-то делаю не так, совершаю ошибку за ошибкой. Но потом вдруг на меня нахлынуло совершенно иное чувство.

Вся эта кутерьма, эти ссоры, эти люди, бесы, полубесы, столь непохожие друг на друга… Они стали для меня чем-то вроде семьи. Моя родная бабка, с её аристократическими замашками и поучениями, явно была заменена Лукой. Он тоже с аристократической важностью поучал, хоть и совершенно о другом.

Мой отец, всегда рассудительный и деловой, нашел своё воплощение в Степаниде, с её твердыми принципами и невероятной практичностью. А Катя?

Катя играла мою собственную роль — роль девочки, которая ради семьи, ради того, чтобы выжить, готова на лишения и на жизнь по чужому плану.

Я засмеялась. Неловко, горько, чуть надрывно, но искренне. Вот тебе и уединение. Вот тебе и размеренность. Мой дом, моя крепость, стал похож на балаган, но этот балаган был полон какой-то удивительной, живой энергии. Полон того, чего мне недоставало все это время.

Я тряхнула головой, словно отгоняя эту картинку, и решительно вышла обратно на кухню.

— Всё! — объявила я, широко распахнув дверь. — Теперь мы не будем ругаться больше. Всё будет так, как есть, и все мы будем друг друга слушать и уважать!

Лука цыкнул, недобро покосившись на Катю.

— Вот видишь, девица, — обратился он к ней с надменным видом, — это очень мудрая женщина, хоть иногда и тащит домой всех подряд.

Катя надулась. Гордость, которую я в ней сразу заметила, требовала дать отпор.

— Это тебя, чертов приспешник, притащили с улицы, — парировала она, — а не меня! И не смей меня больше сравнивать с уличным котом!

Степанида, наблюдавшая за всем этим с широко раскрытыми глазами, заметила, что девочка кричит в пустоту. Для нее бес был невидим. Она опешила, а потом запричитала:

— Барышня! Может выгнать её, а? Ну гляди, явно же с головой не всё в порядке! Со стенкой разговаривает!

Я замерла с блином во рту. Лука заходился сумасшедшим, беззвучным хохотом. Катерина, не видя ничего смешного, потребовала:

— Анна! Заставь его замолчать! Степанида прижалась к стене, прижимая к груди большую чугунную сковороду, и начала креститься, неразборчиво бормоча молитвы: — Богородица Дева, радуйся, благодатная Марие, Господь с Тобою…

А Лука, сквозь приступы смеха, начал вторить ей, издевательски повторяя слова:

— Богородица Дева, радуйся, благодатная Марие! Господь с Тобою! Да уж, Господь с нами, Степанида! Ему в нашем кордебалете самое место!

Я была дома. И, кажется, впервые за долгое время, испытывала что-то похожее на счастье.

Закончилась эта свистопляска только после того, как я выстроила своих «домочадцев» в шеренгу прямо посреди кухни. Степанида поджимала губы, Катя, рыжая и тощая, стояла, засунув руки в карманы передника, а Лука… Лука в этот момент пытался невидимым перстом подтолкнуть муху в чашку с молоком Степаниды.

— Значит так, — отчеканила я, надевая перчатки. — Я уезжаю в Градскую больницу. И если к моему возвращению здесь не будет идеального порядка, я выгоню всех. Поименно. Я выразительно посмотрела на Луку. Благо, как раз за ним стояли часы, и у моей кухарки не случилось очередного приступа.

Лука картинно вздрогнул и изобразил на лице высшую степень скорби.

— Катерина, — я повернулась к девочке. — На тебе вся квартира. Полы вымыть так, чтобы в них можно было смотреться, как в зеркала в Зимнем дворце. Постели перестелить. Потом заберешь у Степаниды узлы с бельем и отнесешь к прачке. И не дай бог тебе по дороге засмотреться на витрины или ввязаться во что-то.

— Будет сделано, барышня, — как-то даже слишком уж радостно отозвалась Катя, но в глазах её мелькнул огонек азарта. Видимо, работа её пугала меньше, чем праздность.

Мы вышли с Лукой на улицу. Воздух Петербурга был пропитан сыростью и скоропостижной осенью. Бес, почуявший свободу, уже нацелился раствориться в утреннем тумане — я знала, что его тянет к мастерской того проклятого портного, где он какой день подряд уже «лакомился» энергией маньяка.

— Лука, стой, — приказала я.

— О, повелительница бесов и укротительница кухарок, я весь внимание! — он отвесил шутовской поклон, едва не зацепив рогами проходящего мимо лавочника.

— Послушай меня внимательно. Это приказ. Не смей донимать девочку. Не смей её пугать, унижать или комментировать её происхождение. Она под моей защитой.

— Приказ? — Лука скривился так, будто проглотил лимон вместе с кожурой. — Опять приказы! Ты превращаешься в ротмистра, Анна, только усов не хватает. Эта малявка видит меня! Ты понимаешь, какое это искушение? Она же вздрагивает, когда я просто прохожу мимо. Это как иметь собственного ручного кролика и не иметь права его даже ущипнуть за ухо. Моя демоническая природа протестует! Это нарушение всех конвенций Предела!

— Потерпишь, — отрезала я. — Если узнаю, что ты довел её до слез — запру в солонке на неделю.

— В солонке? Какое варварство! Какая изысканная жестокость! — запричитал он, но, увидев мой взгляд, покорно кивнул. — Ладно, ладно. Буду тише мыши, бледнее немочи. Но если она начнет петь псалмы — я за себя не отвечаю.

Градская больница встретила меня привычным хаосом. Толпы людей в коридорах, запах хлорной извести, смешанный с ароматом дешевого табака и гноя. В нужное крыло, где лежали «загадочные» больные, пробиться не удалось — жандармский пост на входе стоял насмерть. Пришлось на время стать просто сестрой милосердия.

Я перевязывала, подавала воду, слушала бесконечные жалобы. Сплетни ползли по палатам, как вши.

— Слыхали, барышня? — шептал мне одноглазый старик с гангреной. — В закрытом-то крыле чума черная! Мрут все, а нас тут живьем оставят гнить, чтоб заразу не разносить.

— Какая чума, любезный? — я с силой затянула бинт, заставив его ойкнуть. — Если бы это была чума, ты бы уже не шептал, а в яме лежал. Обычная лихорадка у господ от излишеств. А будете панику наводить — велю перевести вас в морг заранее, там тишина и покой.

Угроза подействовала. Паникеры притихли, а я продолжала искать способ попасть к «своим».

Алексея я увидела в окно только к обеду. Он стоял во внутреннем дворе, прислонившись к кирпичной стене, и курил, глядя в пустоту. Я едва узнала его. Лицо осунулось, под глазами залегли такие тени, будто их нарисовали углем.

Я выскочила на улицу, перехватывая его, пока он не ушел обратно в пасть жандармерии.

— Алексей! Он вздрогнул, медленно повернул голову.

— Анна? Что вы здесь делаете? Ротмистр же приказал – больше ни шагу в больницу!

— Спасаю вас от голодной смерти и обморока, — я решительно взяла его под руку. В кармане приятно тяжелел портсигар, в котором я теперь носила деньги — так было надежнее. — Идемте. Здесь рядом есть чайная, и я не приму никаких возражений.

Чайная была средней руки, шумная, но чистая. Я усадила его в дальний угол, заказала крепкий чай с пятью кусками сахара и три огромных, пышущих жаром расстегая.

— Ешьте, — приказала я. — Пока всё не исчезнет в вашем организме, я не произнесу ни слова о деле.

Алексей попытался что-то возразить, но его желудок предательски заурчал на всё заведение. Он покорно взял первый расстегай. Видно было, как к нему медленно возвращаются силы вместе с глюкозой и жирным бульоном.

— Ротмистр лютует, — заговорил он наконец, вытирая губы платком. — Приказал проверить списки всех дворян, особенно тех, кто обеднел. Считает, что мотив — месть или зависть. Начинаем с низов, верхушку проверяют другие ведомства. В городе паника, Анна. Слухи о проклятии множатся быстрее, чем мы успеваем их опровергать.

— А книга? — спросила я, понизив голос. — Удалось узнать что-то новое?

— Нет, — он покачал головой. — Я здесь сейчас не только по службе. Наденька… её состояние не меняется. А сегодня должен приехать её брат, Борис. Он хочет навестить её, я обещал встретить.

— Сколько вы не спали, Алексей? Только честно. Он замялся, отвел взгляд.

— Вторые сутки пошли. Ничего, я привык.

— Никто к такому не привыкает. У вас реакция замедлена, вы как тень. Послушайте, здесь, в общем отделении, есть свободная койка в комнате, где сестры стирают бинты. Там тихо. Ложитесь и поспите хотя бы пару часов. Я договорюсь. Предупредите жандармов на посту, что, когда приедет Борис, пусть позовут меня. Я встречу его сама.

— Анна, я не могу… — начал он, но я перебила: — Вы должны дать мне возможность помочь вам. Если вы упадете здесь, Наденьке лучше не станет. Идите.

Он сдался. Видимо, усталость была сильнее гордости. Алексей подошел к жандармам, что-то шепнул им, указав на меня, и покорно ушел в сторону сестринской. Никто не сказал ни слова — его уважали, его горе было на виду.

Борис приехал через два часа. Высокий, статный, с копной светлых волос и пронзительно голубыми глазами, в которых читалась та же порода, что и у Наденьки, но с какой-то мужской, суровой печалью.

— Борис Александрович? — я подошла к нему в холле. — Меня зовут Анна, я… помогаю Алексею Петровичу. Он сейчас отдыхает, он на пределе сил. Позвольте, я провожу вас к сестре.

Мы шли по коридору закрытого крыла. Я чувствовала, как Борис напряжен. В палате, где лежала Наденька, стояла та самая пугающая тишина, которую я ненавидела. Это ровное дыхание детей, спящих скорее всего без сновидений, казалось звуком тикающих часов, отсчитывающих время до катастрофы. Я только открыла рот, чтобы расспросить Бориса о том, кто посещал их дом, не видел ли он странных предметов или той самой книги, как дверь распахнулась.

В палату вошел доктор Венчицкий. Он был, как всегда, безупречен: белоснежный халат, мягкая улыбка, глаза, за которыми скрывался холодный аналитический ум.

— О, Анна! Какая приятная встреча в этих печальных стенах, — он радушно кивнул мне, а затем переключил внимание на Бориса. — А вы, должно быть, брат многострадальной Наденьки? Рад, что вы приехали. Родственники — это та нить, которая иногда удерживает душу здесь. Хотя, признаться, ситуация тяжелая. Вот, к примеру, Оленьки… Бедная женщина так убивается, что мы были вынуждены положить её в общее отделение. Сердце не выдерживает, постоянные приступы. Так что, вы пожалуйте держаться, как мужчина!

Я зацепилась за эти слова, как утопающий за соломинку. Мать Оленьки.

— Извините, господа, — я присела в реверансе. — У меня много дел в перевязочной. Борис Александрович, мы еще поговорим. Я почти бегом бросилась искать мать Ольги. Сестры быстро подсказали палату.

— Будьте с ней побережнее, — шепнула мне пожилая санитарка. — Она едва дышит, только на успокоительных отварах и держится. Красавица была, а теперь — тень.

Я вошла в палату. На кровати сидела женщина. Нет, это была старуха. Седые пряди выбивались из-под чепца, кожа обтянула скулы, как пергамент. Но глаза… в них горело то же безумие, что я видела у отца Обольского. Я присела на край кровати, поставив перед ней чашку чая, в которую незаметно капнула из своего пузырька — настойка, укрепляющая сердце и проясняющая разум.

— Выпейте, милая. Это поможет. Меня прислал Алексей Петрович, жандармский офицер. Вы ведь говорили с ним?

Женщина медленно кивнула, делая глоток. Её руки дрожали, расплескивая чай на одеяло. — Он просил меня поговорить с вами еще раз, — мягко продолжала я. — Мужчины часто не замечают деталей, которые видим мы, женщины. Расскажите мне о книге. Той самой, которую видел ваш муж или, может быть, вы сами. О книге с черным переплетом, от которой пахнет старой кожей и… чем-то еще.

Женщина вдруг замерла. Её взгляд сфокусировался на мне.

— Книга… — прошептала она, —… она пела. Вы слышите? Она и сейчас поет где-то в подвалах…

Я пошатнулась и присела на край койки. Нам еще не хватало, чтобы родители начали сходить с ума! Подозвав медсестру, я спросила – все ли хорошо с головой у этой женщины? Мне ответили, что все прекрасно. Она совершенно в себе, просто вымотана горем и страхом.

— Я Анна, а как вас зовут? Извините, я не спросила сразу, — я решила начать еще раз, и если она не выйдет из оцепенения и не перестанет нести эту дичь, придется сообщить докторам, что пора сменить больницу.

— Лидия. Я Лидия Михална Ростова. А книга эта, и правда… не подумайте, я с ума не сошла, вы же сами сказали, что вам можно сказать все, что не могу сказать мужчине. Мужчины жестоки, грубы, и нисколько не смыслят в духовном. А книга и правда, пела. Сначала я подумала было, что на первом этаже прислуга новая напевает, даже хотела идти и попросить спеть для нас с Олюшкой. Та-ак пронзительно и так нежно звучал голос. А когда вошла в комнату дочери, чтобы спросить – нравится ли ей, то поняла, что ошибаюсь. Звук шел от постели Олюшки. Она уже говорила с трудом, и все повторяла, что силы заканчиваются.

— Верю, есть такие книги, можете совершенно быть спокойны, только не делитесь этой информацией здесь. Сами знаете… Вы мне скажите вот что… Как начала болеть Ольга? После чего? Кто приходил в дом до этого? У кого она могла взять книгу?

— Да, никого, говорю же, к нам не ходит никто. Доктора позвали, когда она уже с чиханием этим первый день лежала. Тот питье ей дал, сказал дать выспаться и из кровати не вставать. Мол, само пройдет, всего-то легкая простуда!

— Температура была высокой? – спросила я.

— Нет, только чихала, будто пылью надышалась, и все. Глаза покраснели, нос. Я думала, утром гореть уже начнет, как всегда бывает, а она не начала. Чихала меньше, а сил все убавлялось и убавлялось, - мать Ольги говорила по делу, не уходила в свое горе, и мне очень она нравилась.

Я пообещала сделать все возможное, а ее попросила повспоминать первые дни. Особенно, то, что было до момента, когда она зачихала! И мне пора было вернуться к Борису, а то, не ровен час, найдется желающий разбудить Алексея. У меня было в планах пока разузнать все у брата Наденьки.

Алексей после сна действительно посвежел. Я держала Бориса, сколько могла, рассказывая ему какие-то совершеннейшие небылицы про устройство больничного быта, лишь бы дать поручику лишние полчаса благословенного покоя.

Когда Алексей, наконец, вошел в палату, Борис уже торопливо застегивал сюртук, собираясь уходить. Он снял комнату в доходном доме неподалеку и собирался пробыть в Петербурге еще дня три, не больше. Матушка его хворала, младшие дети сидели друг у друга на головах — кому-то надо было налаживать жизнь в усадьбе, да и служба не ждала.

Мужчины тепло обнялись. Оба они, статные, с тенями пережитого ужаса на лицах, искренние и уставшие, горячо поблагодарили меня. Я лишь кивнула, чувствуя, как свинцовая усталость стягивает плечи и шею.

— Господа, — сказала я, стараясь звучать бодро, — мне нужно ровно пять минут на разговор с Алексеем, а потом вы можете отправляться по домам. Я и сама чертовски вымоталась.

За весь этот бесконечный день в провонявшей карболкой больнице Лука соизволил явиться лишь единожды, и то — когда я сама его дозвалась. Когда Борис деликатно вышел в коридор, я посмотрела поручику прямо в глаза:

— Алексей, прошу вас. Отнеситесь к Книге серьезно. Вам нужно поговорить с остальными родителями. Мы топчемся на месте.

Он тяжело вздохнул, и свежесть, подаренная коротким сном, мигом слетела с его лица.

— Анна... они просто не хотят больше ничего говорить. Понимаете? Они смирились с происходящим. Никто не верит, что можно что-то изменить.

Дорога домой казалась бесконечной. Ноги гудели, мостовая отдавалась тупой болью в каждом шаге. И тут я услышала Луку. Бес не просто шел рядом — он вышагивал с таким видом, будто только что выиграл в рулетку Зимний дворец, и заливисто, с переливами присвистывал.

— Я смотрю, у кого-то сегодня праздник? — поинтересовалась я, кутаясь в пальто от промозглого ветра. — Как там твой подопечный?

Лука материализовался на тумбе афишного столба, вальяжно закинув ногу на ногу.

— О, сударыня моя, — елейным, высоким штилем запел он, картинно прижимая руку к груди. — Сей чертов сын, орудующий иголкой, зело близок к полному и безоговорочному поражению. Жертв более не высматривает, сидит в своей каморке, скулит и всерьез подумывает о том, чтобы сдаться властям. Дух его сломлен, а рассудок трещит по швам!

Я задумалась. А ведь я толком не знала местных законов.

— Слушай, Лука, — я нахмурилась. — А что вообще делают с такими серийными убийцами в нашем тысяча восемьсот восемьдесят четвертом? Повесят?

Бес расхохотался так, что стая ворон с криком сорвалась с карниза.

— Повесят? О, святая простота! Смертная казнь нынче, душа моя, полагается только за бунты да за покушение на священную особу государя-императора. А этого потрошителя ждет лишение всех прав состояния. Ему вкатят публичную порку плетьми, выжгут клеймо на его мерзкой роже и отправят на бессрочную каторгу в сибирскую глушь! Если, конечно, он не околеет по дороге.

Я тихо присвистнула.

— Да уж. При таком раскладе мужику и правда лучше окончательно стать сумасшедшим.

— Так когда?! — Лука вдруг оказался прямо передо мной, его глаза вспыхнули голодным, нетерпеливым огнем. — Когда же ты мне его отдашь, Анна? Я жажду получить всю порцию горячего, сочного безумия сразу!

— Умерь аппетиты, — отрезала я. — Тебе придется навестить родителей всех остальных детей. Надо пошурудить у них по дому. Послушать, прикинуть, кто и что там творит.

— И как, позволь узнать, я это сделаю? — Лука возмущенно всплеснул руками. — Я бес, а не судебный пристав! Я даже в дверь постучать не смогу!

— Возьмешь с собой Катерину, — спокойно ответила я, и тут же вспомнила. — Черт, надо бы купить девочке одежду.

Мы свернули в свой переулок. У парадной, зябко кутаясь в шаль, стояла Анастасия. Та самая бесовка, мать Катерины. Она выглядела на удивление хорошо и была одета отнюдь не бедно. Я подумала, что она пришла просить отпустить дочь обратно, но тут заметила в ее руках пухлый узел. Лука, естественно, не смог удержать свой поганый язык за зубами:

— Ба! Какие люди! — он издевательски поклонился. — Куда это мы собрались в таком роскошном наряде? Уж не искать ли нового клиента на ночь? А заодно и отца для новых выродков, которые получаются у тебя куда лучше, чем твоя собственная жизнь?

— Заткнись! — яростно шикнула я на него. Бес фыркнул, но притих. Настя даже не дрогнула.

— Все мои дети, — её голос звучал ровно, но в нём звенела сталь, — рождены исключительно по любви. А отец последних детей погиб на верфи.

Мне стало невыносимо стыдно.

— Прости его, Настя, — тихо сказала я. — Я поговорю с ним. Очень серьезно. Заходи в дом.

Она покачала головой, грустно улыбнувшись:

— Мне больше нельзя в этот дом. Я принесла вещи Кати, — она протянула мне узел. — Ничего не надо ей покупать.

— Но как ты поняла, что я собираюсь это сделать? — изумилась я. Настя тепло улыбнулась, отчего ее лицо стало совершенно прекрасным:

— Потому что именно так же поступила бы я. Мы с тобой очень похожи.

— Обязательно сообщай, если переедешь, — попросила я. — Ни в коем случае не теряйся.

— Обязательно, — кивнула Настя. — Для меня это теперь куда важнее. А если что — присылай своего подмастерье. Этого напыщенного, пустоголового беса. Так быстрее будет.

Я толкнула тяжелую дверь и вошла в квартиру. Внутри стояла гробовая тишина. Лишь старые напольные часы громко и гулко тикали в углу. Сердце предательски екнуло: неужели Катерина сбежала? Я бросилась проверять комнаты, и только заглянув в спальню Луки, с облегчением выдохнула. Девочка, свернувшись калачиком, крепко спала прямо на его кровати.

— Какого хрена?! — взревел было материализовавшийся Лука. — Эта мелкая рыжая...

— Тш-ш-ш! — я резко развернулась. — Она тебя слышит!

Лука мгновенно сдулся и продолжил разоряться уже яростным, шипящим шепотом:

— Меня совершенно не ценят... Я устал от того, что я здесь никто... бесправная мебель...

Я не слушала его причитания. Осторожно прошла в комнату и села в ногах у Катерины. Девочка спала, чуть приоткрыв рот, и выглядела просто беззащитным ребенком.

— Анна, — Лука вдруг прервал свое нытье и возник у двери. В его шепоте теперь звучало искреннее потрясение. — Я проверил кухню. Там везде такой порядок... всё просто блестит. Клянусь, в отражении кранов можно бриться! Он сделал паузу и добавил почти заботливо: — Идем ужинать. Там на плите стоит горшок с таким наваристым гуляшом, что за этот запах можно отдать душу.

Посыльный от ротмистра явился, как всегда, затемно. Утро в Петербурге в это время года больше напоминает затянувшуюся ночь: стылый, пробирающий до костей туман липнет к окнам, а рассвет даже не думает вступать в свои права. Стук в дверь раздался резкий, требовательный.

— Какого ляда, скажи на милость, эти опричники шляются в такую рань? — раздался из угла гостиной недовольный, хриплый голос Луки. Бес материализовался прямо из теней, кутаясь в иллюзорный шлафрок, который он повадился «носить» по утрам для пущей важности. — Ежели у их благородия свербило в одном месте еще с вечера, отчего бы, сударыня моя, не прислать гонца до полуночи? Нет же, их повадки велят будить честных тружеников ни свет ни заря!

— Ты у нас, оказывается, честный труженик, — хмыкнула я, накидывая шаль и спеша на кухню. — Не ворчи, Лука.

На кухне уже вовсю кипела жизнь. Степанида, не обращая внимания на визитеров, напевала себе под нос какую-то заунывную деревенскую песню, ловко управляясь с тестом. Пахло дрожжами и уютом. Я наскоро сварила кофе — густой, черный. На этот раз посыльный не принес никакой сопроводительной записки, лишь устный приказ срочно прибыть в управление.

Экипаж летел по пустынным, гулким улицам. Колеса выбивали по брусчатке нервную дробь. Мы с Лукой вошли в здание жандармского управления, когда в коридорах еще царила сонная тишина. Лишь дежурный жандарм на входе встрепенулся, окинув меня тяжелым, подозрительным взглядом, в котором читалось явное пренебрежение к одинокой женщине, шляющейся по казенным домам до рассвета.

Лука, не терпевший хамства в мой адрес, скользнул к нему, как облако ядовитого дыма, и от души дыхнул прямо в усатое лицо служивого. Жандарм побагровел, захрипел и разразился такой серией оглушительных чиханий, что, казалось, у него сейчас фуражка слетит вместе с головой.

— Будьте здоровы, — невозмутимо произнесла я, проходя мимо. — А нехрен пялиться на приличных дам с эдаким высокомерием, — удовлетворенно цыкнул Лука, пристраиваясь рядом со мной. — Заслужил легкого чиха, пес смердящий. Пусть скажет спасибо, что я ему чирей на заду не организовал.

Я резко остановилась. Шаги эхом разнеслись по пустому коридору.

— Погоди-ка. Значит, ты можешь навести на человека болезнь? — я уставилась на то место, где вырисовывался силуэт беса. В моей голове бывшего патологоанатома тут же начали выстраиваться схемы. Инфекции, патологии, передающиеся через бесовское вмешательство...

Лука как-то сразу сдулся. Вся его спесь мигом слетела, он нервно дернул плечом и отвел взгляд, явно расстроившись, что сболтнул лишнего.

— Ну... как навести, душа моя... — пробормотал он, переминаясь с ноги на ногу. — Это же так, баловство одно. Слизь там в носоглотке потревожить, желчь взболтать... Ничего серьезного, право слово!

— Мы поговорим об этом дома, — отрезала я, мысленно ставя огромную галочку в списке того, что мне предстоит из него вытрясти.

Кабинет ротмистра встретил меня запахом табака и старой бумаги. Глеб Иваныч сидел за столом, темнее грозовой тучи. На этот раз он даже не попытался отпустить колкость по поводу моего внешнего вида — придраться было не к чему, я оделась максимально строго и скромно. Он молча указал мне на стул, тяжело вздохнул и потер переносицу.

— Беда у нас, Анна. На верфи, — начал он без предисловий, и голос его звучал глухо. — Там чертовщина какая-то творится. Грузчики отказываются выходить в доки. Говорят, бесы завелись.

Я вопросительно приподняла бровь, а Лука за моей спиной тихо и презрительно фыркнул.

— Три дня назад, — продолжил ротмистр, — там сорвалась лебедка. Придавило насмерть артельщика, Игната. Мужик был гнилой, жадный, с рабочих три шкуры драл, обвешивал, да штрафами давил. Никто о нем слезы не пролил. Да только после того, как тело убрали, на складах начался ад. Сначала стали гнить канаты. Буквально за ночь превращаются в труху и слизь. Потом по ночам начал выть ветер, да так, что собаки седеют. А вчера двое грузчиков клялись, что видели в трюме недостроенного барка тварей... Склизких, похожих на раздутых утопленников, которые жрут корабельную смолу и плюются кислотой. Они кидаются на людей в темноте, рвут кожу и хохочут так, что кровь стынет. Работы встали. Начальство верфи рвет и мечет, грозят бунтом, а я жандармов туда отправить не могу — они же оттуда седыми возвращаются!

Я внимательно слушала, чувствуя, как Лука у меня за плечом начинает нервно переступать с ноги на ногу.

— Смоляные бесы, — шепнул мне в самое ухо бес. — Мелкая, пакостная нечисть, душа моя. Зарождаются там, где людская жадность и чужой пот в землю впитываются. А уж если кто сдох на этом месте, не покаявшись... Пиши пропало. Будут жрать всё, до чего дотянутся.

Я перевела взгляд на Глеба Иваныча и ровным голосом произнесла: — Я поеду туда. Подготовьте мне пропуск на верфь. И, Глеб Иваныч, мне понадобятся ключи от всех закрытых складов.

— Никаких пропусков. Не поймут люди – зачем бабе на верфь. Как-то сама все это…. — пробормотал ротмистр и опустил глаза.

Глеб Иваныч, судя по всему, решил, что для усмирения портовых бесов мне непременно нужна свита, достойная по меньшей мере особы императорской крови, ну или хотя бы цыганского барона. В качестве сопровождения, дабы меня вообще пустили на территорию верфи, он выделил пятерых молодцев из тайной полиции.

По штатному, и само собой, тайному расписанию в делах мистического толка они числились моими подчиненными, но вели себя так, словно это я у них на посылках. Я искренне недолюбливала эту пятерку.

Да, у них был некий нюх на потустороннее. Они могли, напрягшись так, что вены на лбах вздувались, взглядом согнуть алюминиевую ложку или заставить мух на столе маршировать свиньей. Но в моей реальной работе, где приходилось иметь дело с разорванными глотками и инфернальными тварями, эти салонные фокусы были абсолютно бесполезны. Зато гонора в них было на целый жандармский полк.

Однако ротмистр уперся: без официального сопровождения мужчин в форме на верфь одинокую женщину не пустят, хоть бы у нее на лбу сияла печать самого императора. Мы с Лукой, хвала всем святым, ехали в отдельном экипаже. Едва дверца захлопнулась, скрыв нас от надменных взглядов тайной полиции, бес разразился очередной тирадой.

— Нет, ты посмотри на этого усатого упыря! — ныл Лука, раскачиваясь на сиденье напротив. — Ротмистр твой вконец озверел. Пятерых остолопов всучил! Да они же только путаться под ногами будут, пыжась от собственной важности.

Я смотрела в окно на проплывающие мимо серые фасады и не перебивала.

— Слушай, Лука, — наконец нарушила я поток его возмущений. — А что это за «смоляные бесы» такие? Ты опять сам им прозвище выдумал, чтобы значимости нагнать? Лука замер, оскорбленно прижав руку к груди, где у приличных людей предполагается сердце.

— Душа моя, как ты могла подумать! Бесы — они и есть бесы, сущности многогранные. Но этих паскудников нужно же как-то классифицировать для твоего пущего понимания нашей братии. Смоляные они и есть. Липкие, смердящие дегтем и пакостные до невозможности. Жили бы в сортире, были бы…

— Ладно, давай без деталей! — Я усмехнулась, заметив одну деталь, которая давно не давала мне покоя. — Знаешь, я тут подумала... Ты ведь раньше изъяснялся исключительно высоким штилем. Поэзия, метафоры, философские размышления о вечном. А теперь кроешь матом, как портовый сапожник. Что с тобой стало?

Бес тяжело вздохнул, и его контуры слегка размылись, словно от усталости.

— Ох, Анна... Каких, к черту, высоких штилей ты от меня ждешь? У меня никаких душевных сил не осталось на куртуазность. Особенно после того, как приходится столько времени торчать подле этого поганого белошвея. Этот портной своими ритуалами из меня все соки тянет. Там такая концентрация мерзости, что никакой пиетет не спасет, только крепкое матерное слово.

Мы подъехали к верфи. Запах йода, гниющего дерева и кипящей смолы ударил в нос, едва я ступила на мостовую. Моя «охрана» уже выстроилась клином, всем своим видом показывая рабочим, кто здесь власть. Найти источник неприятностей оказалось несложно — из самого дальнего дока, где стоял остов недостроенного фрегата, доносился отборный мат грузчиков.

— Анна Львовна, — произнес один из моих подчиненных с тем невыносимым покровительственным тоном, от которого у меня обычно начинает дергаться глаз. — Прошу вас держаться за нашими спинами. Место опасное, рабочие озлоблены, а чертовщина, о которой докладывал ротмистр, может проявить себя в любой момент. Мы обеспечим периметр.

Лука, стоящий рядом со мной и невидимый для всех остальных, издал звук, подозрительно похожий на рвотный позыв.

— Взгляните на этого напудренного индюка, — прошипел он мне в самое ухо. — Периметр он обеспечит! Да если эта смоляная паскуда решит вылезти, он его этим самым периметром и подтереться заставит. Ей-богу, Анна, дозволь мне шепнуть ему на ушко пару ласковых, чтоб у него штаны в гармошку собрались от ужаса?

— Угомонись, — едва слышно шепнула я, поправляя шляпку. — Они — наша проходка. Без этих «индюков» нас бы дальше сторожки не пустили. Мы прошли вглубь верфи, мимо огромных скелетов строящихся судов. Рабочие провожали нас хмурыми, но заинтересованными взглядами.

Воздух здесь был наэлектризован страхом. Глеб Иваныч не преувеличивал: на верфи творилось неладное. За последнюю неделю — три несчастных случая: один сорвался в чан с кипящей смолой, двое других попали под сорвавшиеся балки. Но люди шептались не о технике безопасности, а о «черных тенях», которые прыгают по канатам.

— Где он? — спросила я Луку, когда мы подошли к самому большому эллингу, где воздух казался особенно тяжелым. Лука вдруг перестал паясничать. Он принюхался, вытянув свою длинную шею. Его глаза на мгновение вспыхнули желтым пламенем.

— Чую, сударыня. Смердит так, будто сто чертей разом в дегте утопли. Он там, наверху, — бес указал когтистым пальцем на переплетение лесов под самым потолком. — Затаился, сволочь подколодная. Сидит, выжидает, когда кто-нибудь зазевается, чтоб толкнуть под ребро. А видеть – его никто не видит!

Для жандармов и рабочих там не было ничего, кроме теней и пыли. Но я, настроив зрение «внутрь», увидела это. На толстом канате, свисающем с балки, колыхалось нечто бесформенное, иссиня-черное, похожее на огромный сгусток живого мазута. Оно медленно перетекало с места на место, оставляя на дереве маслянистый, дымящийся след.

— Так, господа, — обратилась я к своим сопровождающим, которые в этот момент пытались выглядеть максимально грозно, пристально разглядывая пустые ящики. — Мне нужно, чтобы вы освободили помещение. Все. И рабочих уведите. Поручик удивленно вскинул брови:

— Помилуйте, Анна Львовна! Как можно? Оставить даму одну в таком вертепе? Глеб Иваныч нам головы снимет, ежели с вами что приключится.

— Глеб Иваныч снимет с вас головы, если я не выполню работу из-за того, что вы путаетесь под ногами, — отрезала я. — Вы ведь мастера своего дела, не так ли? Вот и обеспечьте мне полное отсутствие свидетелей в радиусе пятидесяти саженей. Это приказ. Поворчав для приличия и обменявшись многозначительными взглядами, жандармы начали вытеснять немногих оставшихся рабочих из эллинга.

Когда тяжелые ворота со скрипом закрылись, оставив нас в полумраке, освещаемом лишь узкими полосками света из щелей в крыше, я вздохнула с облегчением.

— Ну что, рыцарь печального образа, — обратилась я к пустоте, зная, что Лука слышит. — Как мы будем выманивать эту липкую гадость? Она явно не собирается спускаться на чашку кофе.

Лука материализовался на верстаке, приняв позу мыслителя.

— Изволь видеть, Анна, сия тварь — суть порождение нечистоты и застоя. Она на страх падкая, на гниль душевную. Но есть у них, у смоляных, одна слабость... страсть к горячему. Они ведь из жара и тьмы сотканы. Ежели мы ей «вкусненького» предложим, она сама в руки прыгнет.

— Вкусненького? — я приподняла бровь. — У меня в сумке только из горячего только нож. Не думаю, что он оценит.

— Тьфу на твой нож, видел я эту твою точилку для карандашей! — Лука спрыгнул на пол. — Нам нужен живой огонь, но не простой, а сдобренный каплей твоей крови. Ты у нас дама непростая, в тебе сила родовая клокочет, для них это как варенье для мух. Только осторожней будь, Анна. Ежели эта пакость на тебя прыгнет — не отмоешься до конца дней, так и будешь пахнуть как старая калоша.

Я достала из саквояжа хоть и небольшой, но достаточно острый нож. Осмотрелась и нашла плошку из-под свечи. Бросила в нее немного опилок с верстака и подпалила. Те весело защелкали, а когда добавила стружки, то и вовсе, дружно загорели. Пламя заплясало, отражаясь в моих глазах. Затем, привычным движением кольнула палец и уронила одну-единственную каплю крови в огонь. Пламя на мгновение вспыхнуло ярко-зеленым, и по эллингу разнесся странный, приторно-сладкий аромат, перебивающий запах дегтя. Я впервые использовала этот странный обряд, и была поражена, что запах такой сильный.

Наверху, на балках, началось шевеление. Смоляной бес заерзал. Его бесформенное тело начало вытягиваться, принимая очертания, чего-то отдаленно напоминающего тощую обезьяну с непомерно длинными лапами. Он издал звук, похожий на шипение кипящего масла.

— Идет, идет, родимый! — азартно прошептал Лука, прячась за моей спиной. — Смотри, как потек, паскудник! Сейчас прицелится и сиганет. Ты Узду-то приготовь, не спи!

Я нащупала под юбкой артефакт. И я теперь прекрасно чувствовала, как Узда вибрирует, предвкушая охоту. Бес сверху медленно перетекал по балке, становясь всё тяжелее и плотнее. Он уже не просто висел, он готовился к прыжку. Его «морда» — если это можно было так назвать — обратилась в мою сторону. Я видела, как в этой черной массе открываются два красных, тлеющих угля.

— Давай, прыгай, образина недоделанная! — подбадривал его Лука. — Тут тебя ждет такая любезность, что вовек не забудешь!

И он прыгнул. Черная клякса сорвалась с десятиметровой высоты, стремительно увеличиваясь в размерах. В полете бес раскинул свои липкие конечности, собираясь накрыть меня целиком, как живое погребальное покрывало. Я не шелохнулась.

Когда до столкновения оставалось не больше секунды, я резко пнула в него своим «орудием».

— Взять! — выдохнула я. Из артефакта вырвались тонкие, светящиеся нити, похожие на раскаленную проволоку. Они со свистом рассекли воздух, переплетаясь в сложную сеть. Смоляной бес, не успев затормозить, на полном ходу влетел в эту магическую ловушку. Раздался яростный визг, от которого заложило уши. Черная масса забилась в путах, брызгая во все стороны вонючей, липкой субстанцией. Каждая нить Узды впивалась в его тело, прижигая смолу.

— Держи его, Анна! Держи крепче! — вопил Лука, прыгая от восторга. — Ах, как шкварчит, душа радуется! Будет знать, как на казенных верфях дебоширить, сукин ты сын! Ежели бесовская натура в тебе, так соблюдай чин, выгляди хоть наподобие человека, а то вечно, превратятся в какую-нибудь гадость, что сам Сатана бы опплевался!

Я сжала кулак, и нити Узды начали стягиваться, превращая огромного беса в плотный, скулящий комок размером с арбуз. Он еще пытался выпустить какие-то ложноножки, хвататься за пол, но Узда была неумолима. Через минуту всё было кончено. На полу, скованный светящейся сетью, лежал дрожащий сгусток тьмы, который теперь выглядел скорее жалко, чем угрожающе. Я вытерла пот со лба и убрала артефакт. Бес вспыхнул и сгорел в пару минут.

— Ну что, «смоляной», допрыгался? — я решила, что больше не буду смеяться над именами, которые им дает Лука.

— Видала, Анна? — Лука обернулся ко мне с сияющей физиономией. — Можем ведь, когда захотим! Сия процедура была исполнена с изяществом необычайным, хотя и не без некоторого... кхм... нарушения эстетики помещения. Посмотри, во что он пол превратил, говнюк этакий.

Я огляделась. Пол вокруг был заляпан черными пятнами, которые постепенно переставали дымиться.

— Ладно, Лука, нам еще с жандармами объясняться. Я подошла к дверям эллинга и распахнула их. Солнечный свет ворвался внутрь, заставив меня зажмуриться. На пороге стоял мой «периметр» во главе с поручиком.

— Ну что? — с надеждой и некоторым опасением спросил он, заглядывая мне за спину. — Мы слышали крики... и запах... Но все три часа даже на шаг не отступили…

Я невозмутимо поправила перчатки.

— Всё в порядке, поручик. Это были технические газы и... особенность методики. Объект нейтрализован. Можете доложить Глебу Иванычу, что верфь чиста. Только велите рабочим здесь всё хорошенько вымыть щелочью. Очень хорошенько.

Поручик посмотрел на черные пятна на полу, потом на меня, потом снова на пятна. В его глазах на мгновение мелькнул проблеск понимания того, что он абсолютно ничего не понимает.

— Слушаюсь, Анна Львовна, — пробормотал он, отдавая честь. — Экипаж ждет.

Мы шли к выходу, и я чувствовала, как Лука, снова невидимый, семенит рядом, довольно насвистывая какой-то непристойный мотивчик. Моя профессиональная деятельность, о сути, только-только начиналась, а у меня уже было стойкое ощущение, что это только верхушка айсберга под названием «петербургская бесовщина».

— А чего это он сказал про три часа? — спросила я Луку.

— Ты до этого не замечала, что время с бесами проходит очень быстро? — хмыкнув, ответил мой личный бес.

— Нет, мы же не замираем!

— Мы – нет, а вот время вокруг нас просто пролетает с бешенной скоростью. Думал, вам это полагается знать, — Лука сел в экипаж и посмотрел на меня как-то слишком внимательно. И я на секунду почувствовала себя несмышленышем и первоклашкой.

Дома снова пахло жареным. И это был не аппетитный аромат Степанидиных пирогов, а едкий дым словесной перепалки, доносившийся из недр кухни. Я медленно сняла шляпку, бросила перчатки на комод и прислушалась.

— ... Да я тебе, шельма, столько раз говорила, руки после улицы мыть! — надрывалась Степанида, и в её голосе слышались нотки едва сдерживаемого бешенства. — А ты что? Прямо с улицы за стол, яйца воровать! Совсем совесть потеряла?!

Ответом ей был звонкий, дерзкий девичий голос Катерины:

— Я не воровать, а пробовать! Надо же знать, что людям предлагать станете! Вдруг там отрава, а вы Анну Львовну ею кормить хотите! Чтоб… ну, не знаю… насолить ей!

Я невольно улыбнулась. Девчонка вовсе не нуждалась в моей защите. Она превосходно парировала Степаниде, заставляя ту задыхаться от возмущения. Я даже почувствовала легкую гордость и немного зависти к такой несокрушимой девичьей самоуверенности. Впрочем, стоило мне показаться на пороге кухни, вся бравада Катерины улетучилась, и Степанида тут же переключилась на меня, с крокодильими слезами жалуясь на «эту несносную поганку».

— Катя, — сказала я, стараясь придать голосу максимально строгие нотки, — убавь пыл. Степанида хоть и сварливая, но готовит прекрасно. И не стоит её настолько доставать.

Мы обедали, кажется, целый час. Я и представить себе не могла, что в меня поместится столько еды – после инцидента на верфи я была голодна, как волк. Пока пояс на моей талии угрожающе холодил, а голова кружилась от тяжести, я жевала и жевала, наслаждаясь каждым кусочком. Кухарка глазам своим не верила в то количество еды, которое исчезает в моем довольно изящном организме. А с другой стороны – она нарадоваться не могла моему аппетиту, правда, уже второй раз вспомнила о травке, которая выводит, как она выразилась: «тощих змей из чрева».

Лука хохотал, как блаженный от ее метафор, чем подзуживал Катерину, да и меня, посмеяться от души.

После обеда Степанида, к моей великой радости, ушла, и я, предвкушая хоть пару часов тишины и покоя, направилась в гостиную, чтобы прилечь. Моё предвкушение мгновенно развеялось, стоило мне услышать оттуда доносящийся спор. На этот раз между Катериной и Лукой. Кажется, они делили спальню – или что-то около того.

Я решила, что всё уляжется само собой, но, когда послышался звук бьющегося стекла, а затем Катерина разразилась громким, надсадным чихом, вся моя дремлющая усталость разом уступила место гневу. Я встала, и походкой взбешенной фурии направилась в гостиную. Катерина чихала, точно тот самый жандарм, на которого Лука утром дохнул, а сам бес, с видом абсолютного победителя, возлежал на диване, закинув ногу на ногу. Его ладонь лениво помахивала, будто в руках он держал дирижёрскую палочку.

— Встать! — рявкнула я, и мой голос, должно быть, зазвенел, как разбитое стекло. — Сейчас же! И немедленно «расколдуй» девчонку!

Катя от страха тут же перестала чихать, но ярость во мне уже набрала обороты. Я орала так, что, наверное, звенели окна во всей округе.

— Какого черта ты творишь?! Развлекаешься?! Я тебе что, зоопарк, чтобы над людьми ставить свои дьявольские эксперименты?! — В пылу праведного гнева я вдруг вспомнила про утренний инцидент с чихающим жандармом. — А ну-ка, объясни мне! — приказала я, приблизившись к Луке так близко, что он, кажется, поёжился. — Как ты это делаешь? И чтобы больше я такого не видела! Никогда!

Бес, как выяснилось, при всей своей внешней браваде, был весьма смущен. Он как-то помялся, переступил с ноги на ногу, словно школьник, которого поймали на проделке.

— Ну... как «делаю», сударыня... — залепетал он, избегая моего взгляда. — Я же так, баловство... Мелочь...

Оказалось, что даже самый мелкий бес может наслать на человека легкое недомогание. Что-то вроде простуды, а то и аллергии. Человек несколько часов, а может, и пару дней, чувствует себя разбитым, слабым, больным. И пока он пребывает в этом состоянии, бес потихоньку подпитывается его хворью, словно некий энергетический вампир.

Я собиралась продолжить свой гневный спич, но Катерина вдруг оборвала меня. По глазам девчонки я поняла, что она жалеет Луку.

Бесу стало стыдно. Он, к моему полнейшему изумлению, встал с дивана, подошёл к Катерине и... обнял её. Обнял! Впервые за всё время нашего знакомства эта чертова собака проявила истинно, по-человечески, искреннюю эмоцию. Мы с Катей замерли, наблюдая за этим невиданным зрелищем.

И как только я снова прилегла и начала дремать, в дверь настойчиво постучали. Лука тут же разразился своими любимыми проклятьями, Катерина, полная энергии, побежала открывать и уже было начала отчитывать пришедшего, но я услышала голос Алексея и поторопилась встать.

Мы прошли с ним в гостиную. Мужчина озирался, даже немного робея, будто боясь что-то задеть. Моё жилище, и правда, было слишком пафосным для скромного поручика. Я попросила Катерину сделать кофе. Лука, незаметный для Алексея, наблюдал за нами, подначивая поручика колкими шуточками. Благо, тот его не слышал.

— Я смог поговорить с другими, не со всеми, конечно, Анна, с тремя родителями наших жертв смог, — начал Алексей, когда Катерина принесла кофе и удалилась. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел огонек надежды. — В общем, вы оказались правы. Перед тем, как слечь, все они приболели. Будто простыли...

— Значит, простыли? — переспросила я, и мой взгляд скользнул к Луке.

— Да, — кивнул Алексей, — чихали, кашляли, хотя обошлось без жара. А вот через день-другой сваливались без сил. Я снова посмотрела на Луку.

Тот стоял, неподвижный, и только часто-часто моргал, словно внезапно ослеплённый ярким светом. Его обычная бесшабашность куда-то испарилась. Он поймал мой взгляд и медленно, почти незаметно, покачал головой. Это было его подтверждение. Мои подозрения сгущались в неприятные мысли.

Когда за Алексеем закрылась тяжелая дубовая дверь, в гостиной воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после ухода человека, принесшего дурные вести. Воздух в комнате казался застоявшимся.

Я медленно вернулась в гостиную. Мой взгляд упал на диван, обитый тяжелым изумрудным бархатом. Там, среди расшитых подушек, медленно проступал силуэт. Лука становился почти прозрачным — верный признак того, что он либо крайне взволнован, либо пытается стать частью интерьера, чтобы избежать неприятного разговора. Его контуры мерцали, как марево над раскаленной мостовой, а сквозь его «камзол» можно было разглядеть рисунок обоев на стене.

Я села на диван напротив, сложила руки на коленях и уставилась на него долгим, тяжелым взглядом. Тем самым, которым патологоанатом смотрит на секционный стол, когда понимает, что причина смерти была вовсе не в том, что указано в сопроводительной записке.

— Это не я, моя госпожа! — вдруг выпалил бес, не дожидаясь вопроса. Он материализовался окончательно, обретая плотность и цвет. — Вот те крест, не я!

Он с такой неистовой силой прижал ладонь к груди, как будто действительно носил там распятие. Движение было настолько естественным, натренированным веками наблюдения за человеческим лицемерием, что на мгновение я почти поверила в его набожность. Но только на мгновение.

— Ясное дело, не ты, — холодно отозвалась я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально уверенно. — Неужели ты думаешь, что я бы этого не узнала? Я твоя хозяйка, Лука. Твои мысли для меня — как открытая книга, даже если страницы в ней изрядно заляпаны сажей.

Я блефовала. Нагло, по-крупному, вытягивая из него информацию его же собственными методами. На самом деле, я лишь начинала нащупывать границы нашей связи, но Лука, при всей своей древности, обладал одной чисто человеческой слабостью — он был чертовски самолюбив и легко велся на лесть или угрозу своей уникальности.

— Да, мог быть бес! — не унимался он, вскакивая с дивана и начиная мерить комнату шагами. — Мог быть какой-нибудь мелкий пакостник, из тех, что по подворотням блох собирают. Мог их всех вот эдак, как и я сегодня того жандарма, подтолкнуть к легкому недомоганию. Ну, чихнули разок, ну, глаза заслезились… Это же милое дело! Человек слабеет, воля его капает по капле, а мы тут как тут, с ложечкой. Но потом-то... оно проходит! Чихнул — и забыл.

Я молчала, и в голове моей медленно, со скрипом, проворачивались шестеренки. Только сейчас я по-настоящему осознала, почему меня так кольнул этот утренний эпизод в управлении. Чих жандарма, его внезапная слабость, которую Лука вызвал одним коротким выдохом... Мать Ольги, одной из тех несчастных девочек, тоже упоминала «странную простуду». Сначала легкий насморк, кашель, а потом — темнота.

— Значит, бес мог всех этих детей «заразить» чиханием, — проговорила я вслух, скорее для себя, чем для него.

— И что дальше? — Лука замер посреди комнаты, картинно изогнув бровь. — Бес не мог наслать на них эту хворь, в которой они сейчас. Чтобы так выпить человека, до самого донышка, чтобы он впал в беспамятство и начал таять, как свечка на ветру — для этого нужно столько сил, госпожа, что вы бы почуяли его за версту! Такой сильный дух в пределах города фонил бы так, что у всех собак в Петербурге шерсть дыбом встала бы. А я? Я бы его за версту унюхал! Паленой серой несло бы на весь Невский. Нет таких бесов в Петербурге, которые могут незаметно превратить ребенка в живую мумию.

Он подошел ближе и заглянул мне в глаза, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на искреннее беспокойство.

— Ты же не думаешь, что этим я занимался? Пока ты спала или книжки свои умные читала?

— Кто тебя знает, Лука, — вздохнула я, чувствуя, как наваливается усталость. — Ты в последнее время сам не свой. То высокопарные речи толкаешь, то ругаешься как последний извозчик на Сенной. Где гарантия, что ты не нашел себе новый «источник питания»?

Лука обиженно надулся, став похожим на нахохлившуюся ворону. Я заметила, что Катерина, всё это время тихо сидевшая в углу на маленьком пуфике, смотрит на нас во все глаза. Её рыжие волосы выбились из-под чепчика, а пальцы нервно терли край передника.

Катенька, — мягко позвала я, — сходи-ка ты в лавку за молоком. Да посмотри, чтобы свежее было, утреннего удоя. И сушек возьми, тех, что с маком, к вечернему чаю.

Девочка заметно расстроилась. Ей явно хотелось остаться и понять, что за драма разыгрывается в кабинете её новой хозяйки. Но дисциплина, вбитая годами суровой жизни, взяла верх. Она медленно поднялась, поправила платье и направилась к выходу. У самого порога она замерла, словно что-то вспомнив. Обернулась, и в её глазах мелькнула тень сомнения.

— Барышня... Степанида велела передать, когда вы вернетесь... что деньги заканчиваются у неё. На провизию, говорит, едва до завтрашнего утра хватит. Рынок нынче дорог, а мука и вовсе в цене подскочила.

Я невольно поморщилась. Бытовые проблемы врывались в моё мистическое расследование с грацией пьяного медведя. Финансы... Мой «пафосный», как я иногда его называла, образ жизни требовал немалых вложений, а жалованье стражницы теперь уходило туда – же – на поддержание моего внешнего вида и внутреннего содержания в виде мясных блюд.

— Пора за ними сходить, — голос Луки изменился мгновенно. Из обиженного призрака он превратился в азартного игрока. Он довольно потянулся, его пальцы сладко хрустнули. Улыбка на его лице стала масляной, липкой, как патока. В глазах заплясали те самые искры, которые я видела у него только в моменты, когда пахло либо крупной наживой, либо изощренной авантюрой.

— Деньги — это кровь этого города, Анна Львовна, — промурлыкал он, подплывая к окну и глядя на серые крыши Петербурга. — И я знаю, где эта кровь пульсирует особенно сильно. Вы ведь не думали, что мы будем жить на одни лишь ваши скудные гонорары? У меня есть пара идей... Весьма, знаете ли, прибыльных. И, что немаловажно, совершенно бескровных. Ну, почти.

Я посмотрела на него, понимая, что вечер обещает быть долгим. Катерина уже скрылась за дверью, а Лука, кажется, уже вовсю планировал наш следующий визит — и что-то мне подсказывало, что это случится уже сегодня.

— Рассказывай, — приказала я, откидываясь на спинку дивана. — Только без твоих обычных витиеватых предисловий про «силы бездны» и «справедливое распределение благ». Четко и по делу. Откуда мы возьмем деньги, чтобы Степанида не начала варить нам суп из топора?

Лука обернулся, его лицо горело предвкушением.

— О, госпожа... вы когда-нибудь слышали о закрытых клубах на Васильевском? Там, где господа с очень большими кошельками и очень маленькой совестью пытаются вызвать духов, чтобы узнать курс акций на Лондонской бирже? Они жаждут чуда. А мы... мы им это чудо организуем. В лучшем виде.

Я закрыла глаза. Моральный облик моей новой жизни стремительно катился в бездну, но, глядя на пустой кошелек, лежащий на бюро, я понимала: выбора у меня не так уж много. Книга из Предела сама себя не найдет, а голодный бес — это гораздо опаснее, чем бес сытый и довольный.

— Мы не будем обманывать людей, Лука, — устало произнесла я.

— Обманывать? Что вы! — бес возмущенно всплеснул руками. — Мы лишь окажем высококвалифицированную консультационную услугу. Спецэффекты включены в стоимость.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Хорошо. Но если ты заставишь кого-нибудь из этих господ чихать до потери сознания — я лично выпишу тебе рецепт на касторку. И поверь, я найду способ заставить тебя её выпить.

Лука хохотнул — сухо, как хрустят осенние листья под ногами, и растворился в воздухе, оставив после себя лишь предчувствие грядущих перемен. День клонился к закату, а Петербург за окном медленно погружался в свои привычные, порочные сумерки.

Глава моей странной жизни только начиналась. Я встала и подошла к зеркалу. Из него на меня смотрела женщина с холодными глазами и душой, постепенно привыкающей к соседству с тьмой. Я поправила воротничок своего строгого платья. Нам нужны были деньги, нам нужны были ответы, и, видит Бог, я была готова достать их хоть из-под земли, хоть из самого Предела.

В коридоре послышались шаги вернувшейся Катерины. Она несла молоко, сушки и… что-то, похожее, на радость, в мою жизнь. Я же знала: прежде чем наступит рассвет, нам придется еще глубже погрузиться во тьму.

Лука снова возник за моим плечом, отражаясь в зеркале лишь едва заметным пятном.

— И не забудьте, Аннушка, — прошептал он. — У Катерины дар. Она видит то, что мы прячем. Может, пришло время научить её не только смотреть, но и понимать? Сегодня я понял, что в лице этой девочки мы можем получить, не такого, как я, само собой, но помощника!

— Сначала ужин, Лука, — сказала я, отворачиваясь от зеркала. — А потом — твои «закрытые клубы». Если мы собираемся грабить богатых бездельников, нам нужно быть в отличной форме. Утром мы едем в больницу. Мне кажется, мы упускаем что-то очень важное!

— Ну что, госпожа моя, — Лука вальяжно развалился на подоконнике, пока я потрошила свою, собранную кое-как косметичку в поисках замены приличному гриму. — Идем грабить вдов и скучающих купчих? Благородное дело. Почти богоугодное, если учесть, что мы избавляем их от лишнего веса в кошельках, который явно тянет их грешные души к земле.

Я не удостоила его ответом, сосредоточенно глядя в зеркало. Да, его план был прост и по-своему гениален. Нам нужны были деньги, а Петербург 1884 года был буквально помешан на спиритизме. Столы летали, блюдца вертелись, а духи усопших дядюшек, кажется, только и ждали повода, чтобы сообщить племянникам, в каком именно чулке спрятаны облигации.

— Подай-ка мне каминные щипцы, — бросила я Луке.

— Я бы рад услужить тебе, душа моя….

— Но у тебя лапки… все верно, прости, мой дорогой питомец! — хохотнула я и сама направилась к печи в изразцах.

— О, неужели будем пытать кого-то? — оживился бес, и к моей радости, не обиделся на «питомца».

— Нет, будем добывать уголь.

Я взяла кусочек прогоревшего дерева, растерла его в ладони с каплей жирного крема и принялась наносить это месиво на веки. В зеркале отразилось нечто среднее между оперной дивой в трауре и пандой, страдающей бессонницей. Но под вуалью это должно было выглядеть пугающе-магнетически. Густая черная тень вокруг глаз создавала эффект провалившихся глазниц, придавая лицу ту самую «печать иного мира», за которую скучающая знать была готова платить.

Мой наряд был шедевром мистического камуфляжа. Платье из черного тяжелого бархата, который, казалось, впитывал в себя свет, высокий воротник, отороченный старым кружевом, и, главное, шляпка. О, эта шляпка! Широкие поля, обтянутые крепом, и густая вуаль, которая превращала мое лицо в неразличимое бледное пятно.

— Ты выглядишь как сама Смерть, как Лилит, решившая зайти на чашку чая, — одобрительно хмыкнул Лука, спрыгивая с подоконника. — Только Смерть обычно не подкрашивает ресницы сажей.

— Это не сажа, это антураж, — отрезала я, затягивая корсет так, чтобы голос звучал более глухо и таинственно. — Идем. Васильевский остров ждет своих героев.

Дом на Васильевском был типичным представителем петербургского «оккультного ренессанса». Массивные двери, швейцар с лицом инквизитора и тяжелый запах ладана, смешанный с дешевыми духами, который бил в нос еще в прихожей. И да, Лука сделал все, чтобы нас с нетерпением ждали в большой гостиной, затянутой бордовым штофом.

Эта бесовская сущность заставила меня выложить последние деньги на хорошую бумагу, где я под диктовку написала, что мадам Лилит – потомственная дева черного мира, обещавшаяся приехать через неделю, смогла явиться раньше, и обитателей города она ждет только этим вечером.

Да, вы все правильно поняли: моя дорогая сущность в виде Луки просто знала, что пребывает некая шарлатанка, и решила, что нам эти деньги куда важнее. Выведал все адреса, на которые пришли оплаченные билеты, и прислал им новые письма на такой же бумаге. Не сам, конечно, а руками Катерины, весь день вместе с ним, развозившей «письма счастья».

Собралось человек шестнадцать: парочка купчих с тройными подбородками, нервный юноша с лихорадочным блеском в глазах, пожилая дама в бриллиантах, чье лицо напоминало сушеный абрикос, и совершенно с виду адекватные мужчины и женщины, о которых я бы ни за что не подумала, будто они верят во всю эту чушь.

— Господа, — прошептала я, входя в круг. Мой голос, сдавленный корсетом и вуалью, прозвучал как шелест сухих листьев на кладбище. — Тишина — это мост. Построим же его.

Лука, невидимый для всех, уже вовсю развлекался. Он скользил между гостями, обдавая их ледяным дыханием.

— Смотри, Анна, — шептал он мне на ухо, — у той толстухи в синем сейчас челюсть отвалится. Давай, закати глаза, я качну люстру. Я села во главе стола и положила руки на скатерть.

— Я чувствую... холод... — начала я, и в этот момент Лука действительно дунул на свечи так, что пламя почти погасло, а затем вытянулось в длинные, дрожащие языки. По комнате пронесся коллективный вздох ужаса и восторга.

— О, он здесь! — взвизгнула купчиха. — Это мой Прохор Саввич! Прошенька, это ты?

— Прошенька передает, что ты слишком много тратишь на кружева, — пробормотал Лука, пролетая над ее головой.

Я же продолжала свою партию. Я не вызывала духов — их там не было и в помине, если не считать моего личного беса, который в гробу видал все эти постукивания по столу. Я просто была хорошим психологом. Я видела их страхи, их жажду утешения и их глупость, а Лука по чуть считывал их мысли, грехи и страхи.

Я говорила общими фразами: «вижу дорогу», «свет в конце тоннеля», «неоконченное дело». Но в полумраке, под аккомпанемент Луки, который то скрипел половицами, то заставлял стаканы вибрировать, это казалось откровением небес. Когда сеанс окончился, ко мне потянулись руки с конвертами и тяжелыми кошельками. Я принимала их с достоинством падшего ангела, не глядя внутрь.

— Ваша помощь бесценна, мадам... — лепетала дама с бриллиантами, всовывая мне в руку пачку ассигнаций. — Вы вернули мне покой!

— Покой стоит дорого, — философски заметил Лука, когда мы, наконец, вышли на свежий ночной воздух. — Слушай, Анна, а может, ну их, этих убийц и бесов? Откроем салон. Ты будешь пучить глаза под вуалью, я буду двигать мебель. Через месяц купим дом на набережной. У тебя талант к шарлатанству!

— Это не шарлатанство, Лука, это психотерапия по-петербургски, — я устало стянула вуаль, вдыхая прохладу. — Люди хотят верить в чудо. Я им его даю. А они дают мне возможность купить нормальную еду Катерине и заплатить Степаниде.

— Ты забываешь о перепелке и Арманьяке для Луки, моя прекрасснейшая и умнейшая из женщин! – просипел подобострастно бес.

— Не перегибай, помни, что я люблю искреннее восхищение. Дома нас ждет мясо и чай.

— Ресторация! Только ресторация дает чувство полного праздника, Аннушка, ну сколько тебя учить? Только красиво… нет, даже грандиозно сервированное и поданное блюдо рождает в душе рай!

— Ты совсем-то с ума не сходи. Рай у него рождает. Домой! У нас утром дел, как смолы в аду!

К дому мы подъехали уже глубокой ночью. Город спал, окутанный серым саваном тумана. Я чувствовала себя выжатой как лимон: корсет нещадно давил на ребра, а уголь вокруг глаз начал щипать кожу. Но тяжесть кошелька в кармане приятно успокаивала.

— Заживем, — хмыкнул Лука, когда мы поднялись по лестнице. — Теперь-то мы точно заживем. Я себе новый подсвечник присмотрел, бронзовый, с голыми нимфами. Как раз под мой статус.

Я открыла дверь своим ключом. В прихожей было тихо, пахло воском и остывшим чаем. Я уже собиралась пройти в свою комнату и смыть с лица эту «мистическую маску», как вдруг в дверь постучали. Стук был нетерпеливый, короткий. Я напряглась.

Лука тут же растворился в воздухе, оставив после себя лишь легкое колебание занавески. Я подошла к двери и приоткрыла ее. На пороге стоял парнишка лет пятнадцати в форменной тужурке, запыхавшийся и разрумянившийся от бега.

Взглянув на меня, он отшатнулся, и чуть не бросился бежать, но, видимо, насмотревшись на чудаков, вспомнил, что здесь и не такое можно ожидать, осторожно спросил:

— Вы госпожа Анна? — и когда я кивнула, потянул мне запечатанный конверт. — Велено передать лично в руки. Срочно.

Я взяла письмо. На тяжелой бумаге темнел сургуч с оттиском, который я узнала бы из тысячи. Печать Алексея Петровича. Мальчишка исчез в ночи прежде, чем я успела достать монетку на чай.

Я вошла в гостиную, зажгла одну единственную свечу и дрожащими от усталости руками сломала печать. Лука материализовался за моим плечом, бесцеремонно заглядывая в письмо.

«Я не знаю, как вы это делаете и как вы это предугадали, но портной явился сам и заявил о своих деяниях. Анна, я беру свои слова назад. Вы удивительная женщина. Вы оказались правы в каждом своем слове, в каждой догадке, которую я смел подвергать сомнению. Жду вас завтра утром в Градской больнице. Нам нужно обсудить и это дело и детей. Их теперь ДЕВЯТЬ! Это выходит за рамки здравого смысла. Ваш преданный слуга, Алексей».

Я опустила письмо на стол. В комнате стало очень тихо.

— Ну что, госпожа ясновидящая, — голос Луки лишился привычного сарказма. — Кажется, наш портной решил, что вешалка лучше, чем мои визиты по ночам.

Я закрыла глаза. Усталость навалилась с новой силой, но внутри разлилось странное, холодное торжество. А еще, гордость за моего Луку – он сделал все ровно так, как я просила!

— Завтра, Лука. Завтра мы узнаем больше. — Иди спать, Лука, — тихо сказала я. — Завтра нам понадобятся все твои бесовские силы. Прямо с утра езжайте с Катериной по домам, где жили все эти дети! Не экономьте денег, берите быстрые экипажи. Я тебе верю, бес, и надеюсь на тебя!

— О, за это не переживай, — отозвался он из темноты. — У нас и денег и сил теперь предостаточно. Особенно после того, как я сегодня вдохнул столько человеческой глупости в том салоне. Она, знаешь ли, питательнее любого бульона.

Я задула свечу, и дом окончательно погрузился во мрак, в котором отчетливо слышались только часы.

Утро началось не с кофе, а с того, что Лука, материализовавшийся в виде долговязого приказчика в излишне накрахмаленном воротничке, уже пятнадцать минут методично капал мне на мозги.

— Анна, душа моя, ну будь же ты благоразумна! — он картинно всплеснул руками, едва не задев люстру. — Портной — это не просто человек. Это консервированный деликатес, приправленный грехами и страхом. Если ты хочешь, чтобы твой верный слуга имел силы защищать тебя от столичных сквозняков и заезжих чернокнижников, мне нужно питаться правильно! А ты держишь его в подвале, как залежалую репу.

— Если ты не замолчишь, я начну кормить тебя исключительно святой водой и чтением псалмов на ночь, — отозвалась я, затягивая шнуровку корсета. — Портной — свидетель. И пока он не выговорит всё, что сотворил, он неприкосновенен.

— Диета из моральных принципов — самая изнуряющая вещь на свете, — буркнул бес и внезапно растворился в воздухе.

В дверь решительно постучали. Я отправила Катерину открыть, но не удержалась сама, и, накинув халат, вышла в прихожую. На пороге стояли Алексей Петрович и Борис. Вид у обоих был такой, будто они всю ночь провели, изучая протоколы вскрытий при свете огарка свечи. Я удивленно приподняла бровь, но отступила, пропуская их в прихожую.

— Катенька, деточка, распорядись насчет чая, — крикнула я в глубь дома. — И печенье то, с корицей, не забудь.

Мы прошли в гостиную. Алексей Петрович, обычно безупречно собранный, нервно потирал переносицу. Борис же просто выглядел как туча, готовая разродиться грозой.

— Что привело вас в такой час? — спросила я, усаживаясь в кресло и поправляя полы халата. Мой магический пояс, скрытый под платьем, привычно холодил кожу, даря обманчивое, но приятное чувство всевластия.

— Десятый, Анна, — глухо произнес Алексей. — Еще один подросток. Иван, шестнадцать лет. Но самое скверное не это. Он уже в «терминальной» стадии, как и те первые бедолаги, которых мы нашли в начале месяца. Болезнь съела его за считанные дни.

— Десятый? — я почувствовала, как внутри всё сжалось. — Вы уверены, что…

— Я еду с вами, — отрезала я, вставая. Выяснять, почему Борис ведет себя так, словно изначально вел дело, попросту не было времени. Да и желания.— Теперь я вообще ни в чем не уверен, — перебил его Борис. — Мы думали, что контролируем ситуацию, но этот мальчик... Доктор в больнице буквально выставил его родителей за дверь. Сказал, что «места нет, а истерики мешают науке». Мы решили съехать к ним на окраину. Людям нужно хоть что-то объяснить, пока они не подняли на вилы ближайшего аптекаря.

Алексей кивнул, в его глазах промелькнуло облегчение:

— Мы именно об этом и хотели вас просить, Анна. Ваш взгляд... он трезвее нашего.

Из угла послышалось издевательское шипение Луки, невидимого для мужчин: «Конечно, едем! Едем смотреть на нищету и страдания, это же так освежает аппетит! А портной тем временем зачерствеет, как вчерашний калач...»

— Замолчи и собирайся, — шепнула я, проходя мимо пустого угла.

Катерина, принесшая поднос с чаем, замерла:

— Анна Львовна, возьмите меня с собой! Пожалуйста. Я всё в доме убрала, Степаниде помогла, мне тут... скучно. Стены давят. Может и пригожусь зачем, ну, мало ли, сбегать куда, или подслушать… ну, я у вас-то этим не занимаюсь, а вообще… слух у меня знаете какой!

Я хотела было отказать — не место ребенку там, где пахнет смертью и безнадегой, — но посмотрела в её глаза, полные какой-то взрослой решимости, и сдалась.

— Хорошо. Но будешь слушаться беспрекословно.

— Прекрасно! Просто великолепно! — голос Луки, теперь уже осязаемо-скрежещущий, раздался прямо у моего уха. — Теперь у нас не следственная группа, а передвижной сиротский приют. Давай еще козу наймем и медведя с балалайкой, чтобы окончательно вписаться в сельский пейзаж. Анна, мы «скатились». Из грозных охотников за нечистью в нянек при пансионе.

Мы выехали незамедлительно. Окраина Петербурга встретила нас серыми испарениями и запахом гниющей древесины. Дом Ивана оказался небольшим, но когда-то, видимо, вполне добротным строением, которое держалось на добром слове и нескольких слоях старой краски. Двор чисто подметен, но эта чистота лишь подчеркивала бедность: заштопанные простыни на веревках, видавшая виды одежда.

Внутри нас встретила тишина, пропитанная любовью и тихим горем. Трое детей жались друг к другу на диванчике, а мать, женщина с изможденным, но удивительно добрым лицом, пыталась согреть руки у печи.

— Это Катерина, моя племянница, — представила я девочку. — Катя, побудь с ребятами во дворе или в сенях, нам нужно поговорить с родителями Ивана.

Мужчины начали расспросы. Я ходила по комнате, подмечая детали. Здесь не было роскоши, но каждый угол дышал заботой. Старые игрушки, аккуратно сложенные книги, чистые, хоть и поношенные платья. Мы провели там час. Снова те же симптомы: внезапный жар, чихание, переходящее в замедление дыхания, странная апатия. И снова — ни одной зацепки. Никто не заходил, ничего подозрительного не ели, в дурные компании не вступали.

Мы уезжали, чувствуя себя абсолютно беспомощными. Алексей хмурился, Борис молчал, а я чувствовала, как отчаяние начинает медленно затапливать сознание.

Вернулись мы уже сильно после обеда. В доме было тепло, но уют не радовал. Я заперлась в кабинете, разложив перед собой записи по делу о детях, пытаясь найти хоть какую-то закономерность.

Лука, приняв свой привычный облик — нечто среднее между вальяжным дворянином и тенью — вышагивал по ковру.

— Знаешь, Анна, — начал он свой очередной спич, — чем беднее эти ваши аристократы или просто люди, тем они... честнее в своей доброте. Видела, как та девочка, Машенька, опекала мелких? Прямо святое семейство в миниатюре. Людям в таком состоянии определенно нужно помогать и словом, и делом, а вот тем, кто пожирнее живет, понажористее, нужно прощаться с земными тяготами... ну, или хотя бы с деньгами. Катерина, ты ведь понимаешь, о чем я?

Катя, сидевшая в глубоком кресле с томиком стихов, подняла голову. Её лицо было серьезным.

— Заметила, — тихо сказала она. — Машенька очень добрая. Она только всё время извинялась передо мной.

— За что? — я отвлеклась от бумаг, глядя на нее.

— Она меня несколько раз Варенькой назвала. Сказала, что мы с этой Варей очень похожи — и ростом, и волосами. И всё сокрушалась, что Варя больше не приходит. Мол, зря матушка на нее так окрысилась. Маша говорит, что Варя не виновата, что Иван заразился.

Я медленно отложила перо. В комнате как будто стало на несколько градусов холоднее. Лука замер на полушаге, его глаза-угольки вспыхнули интересом.

— Варенька? — мой голос прозвучал неестественно ровно. — Заразила? Катя, расскажи подробнее, что именно сказала Маша.

— Ну... — Катерина нахмурилась, вспоминая. — Маша сказала, что пару недель назад Иван привел в дом девушку. Они в библиотеке познакомились. Такая милая, скромная, только чихала постоянно. Говорила, что это у нее на дым. Матушка еще тогда заворчала, мол, простуженная, детей заразишь. А на следующий день Иван и сам чихать начал. Варя пришла снова, хотела его проведать, но матушка её даже на порог не пустила, прогнала. Варя тогда очень просила передать Ивану книжку, чтобы ему скучно не было болеть. И просила сказать, чтобы он выздоравливал скорее.

Я почувствовала, как внутри меня что-то с щелчком встало на место. Это не было озарением, это было ледяным душем.

— Книжку? — переспросил Лука, и в его голосе впервые за вечер не было сарказма, только хищное предвкушение. — Она оставила книгу?

— Да, — кивнула Катя, не понимая, почему мы так напряглись. — Маша сказала, Иван её из рук не выпускал, пока в больницу не увезли.

Я окаменела, глядя в пустоту перед собой. Мы, наконец поймали самый кончик веревочки: теперь у нас была некая девочка Варя! И книга, которая путешествовала из дома в дом, как черная метка.

— Лука, — прошептала я, чувствуя, как пояс на талии начинает вибрировать от избытка моей ярости. — Кажется, мы нашли нашу «нулевую пациентку». И она вовсе не больна.

— Кажется, госпожа! И, клянусь Пределом, эта «Варенька» ответит мне за мой несостоявшийся обед портным.Бес осклабился, обнажая ряд острых зубов:

Серый петербургский рассвет едва просачивался сквозь тяжелые портьеры, когда я приняла решение. В медицине есть понятие «безнадежный пациент», а в моей нынешней жизни — «отработанный материал». Портной, запертый в подвале, уже не был человеком. Он был сосудом, из которого мы выкачали все крупицы истины, оставив лишь дрожащую оболочку, наполненную липким страхом и безумием.

Я стояла у окна, застегивая пояс свой пояс — тот самый, что стал моей броней. Лука замер за моей спиной, его присутствие ощущалось как легкий сквозняк, пахнущий озоном и старым кладбищем.

— Ладно, — сказала я тихо, глядя на свое отражение в зеркале. — Забирай его, Лука. Мне он больше не нужен. Всё равно он на грани того, чтобы окончательно потерять рассудок. Пусть уж лучше послужит твоему «ресурсу», чем просто сгниет в тишине.

В комнате словно взорвался невидимый фейерверк. Бес не просто обрадовался — он впал в какой-то экстатический восторг. Если бы он мог материализовать хвост, тот бы сейчас пробил дыру в полу от радостного виляния.

— О, госпожа! О, свет моих очей! — запричитал он, носясь по комнате полупрозрачным вихрем. — Какая мудрость! Какая дивная, своевременная щедрость! Я всегда знал, что за этой ледяной маской железной леди бьется сердце, способное оценить нужды верного слуги. Портной... о, это будет изысканно. Такой тонкий букет страдания, такая выдержка!

Он подлетел к Катерине, которая как раз входила в комнату с подносом, и отвесил ей такой шутовской поклон, что девочка едва не выронила чашки.

— Катенька, душа моя! Живи в моей комнате, владей моими углами! Называй меня Лукерьей, как ты это делаешь за глаза. Сегодня я добр, как святой Николай перед Рождеством! Можешь даже передвинуть в комнате пыль, я не обижусь!

Девочка посмотрела на меня с немым вопросом. Я лишь слабо улыбнулась ей. Катя видела беса лучше, чем кто-либо, и её детская психика на удивление быстро адаптировалась к этому мистическому балагану.

На кухне Степанида, наша кухарка и последний оплот нормальности в этом доме, сердито гремела ухватами. Когда я зашла перехватить чаю, она методично крестилась, поглядывая на нас с Катей.

— Видит Бог, барыня, странные вы сегодня, — ворчала она, выставляя на стол тарелку с пышными оладьями. — Вы и обычно, конечно, не больно-то как все, но сегодня у вас явно что-то случилось! Улыбаетесь так, будто покойника оживили. И Катерина туда же... Если бы вы, Анна Сергеевна, не уплетали мой гуляш с таким здоровым аппетитом, я бы точно решила, что в доме нечисто, и ушла бы, не забирая жалования.

— Ну что ты, Степанида, — я мягко коснулась её плеча, ощущая тепло крепкой, натруженной женщины. — Куда же мы без тебя? Я и твои пироги — это неразделимый союз, скрепленный на небесах. Ты наш якорь в этом безумном мире.

Я быстро допила чай, чувствуя, как внутри разливается решимость. Лука уже исчез — полагаю, он отправился «обедать» в подвал, и я предпочла не думать о деталях этого процесса. Мне нужно было в Управление.

Утро на Литейном встретило меня суетой и запахом конского навоза. Алексея нигде не было. Сослуживцы лишь пожимали плечами, стараясь не смотреть мне в глаза — женщина в жандармерии до сих пор воспринималась как некое досадное недоразумение или экзотическая зверушка.

Я уже собиралась уходить, когда сзади раздался резкий, как удар хлыста, голос:

— Ищете кого-то, Анна Львовна? Или просить чего изволите? Неужто вас бросил ваш тайный воздыхатель, сделавший вас содержанкой?

Ротмистр Глеб Иваныч вырос за моей спиной так внезапно, будто материализовался из табачного дыма. Его колючие глаза буравили мою спину.

— Я пришла не к вам, — ответила я, оборачиваясь и стараясь сохранить холодное достоинство. — Мне нужен Алексей Петрович. Срочно.

Ротмистр хмыкнул, поправляя перчатки.

— Офицер сегодня занят делом чрезвычайной важности. Собирает родителей всех этих... пострадавших детей в одном месте. Решили, так сказать, централизовать скорбь, чтобы под окнами Градской больницы не устраивали митинги.

— И родители нового заболевшего тоже будут? — я подалась вперед, забыв о предосторожности.

Глеб Иваныч нахмурился, его голос упал до свистящего шепота:

— Какого черта ты суешь нос не в свое дело? Откуда ты знаешь про нового? Алексей болтлив сверх меры, я посмотрю.

— Дайте мне адрес, — потребовала я.

Ротмистр свел брови к переносице и, ничего не ответив, круто развернулся на каблуках, направляясь в свой кабинет. Я, недолго думая, припустила за ним.

— Ну пожалуйста, Глеб Иваныч! Мне очень нужен этот молодой человек. Он мне... нравится. А вчера я имела неосторожность его обидеть, хочу загладить вину, пока он не наделал глупостей с горя.

Ротмистр остановился у двери кабинета и посмотрел на меня с нескрываемым презрением.

— Нравится? Бросьте, Анна. Такие бессердечные особы, как вы, любят только хруст ассигнаций и мягкость шелковых простыней. Вы живете в этом своем доходном доме как куртизанка высшего разряда, а строите из себя сестру милосердия.

Это было грубо. Даже для него. Но я знала его слабое место — он терпеть не мог женских сцен.

— Ах так? — я театрально прижала платок к губам. Лицо мое моментально исказилось, в глазах заблестели вполне настоящие слезы (годы практики в морге научили меня вызывать нужные эмоции по щелчку пальцев). — Вы бессердечный мужлан, дядюшка! Жестокий, черствый сухарь! Я к вам со всей душой, а вы...

— Иди за мной! — рявкнул он, пугаясь, что мой голос сорвется на визг, который услышит все управление.

В кабинете он быстро черкнул адрес на клочке бумаги и буквально швырнул его мне.

— Он уехал десять минут назад. Если поспешите, застанете. Но в дело не вмешиваться! Завтра мне принесут распоряжение, и я дам тебе новое задание. Хватит в игрушки играть.

— Снова бес из земли и палок? — съехидничала я, мгновенно вытирая слезы и пряча бумажку в ридикюль.

— Радуйся, что пока из земли, — буркнул он, почти выставляя меня за дверь. — Ступай уже.

Оказавшись на улице, я по привычке хотела пожаловаться Луке на несносный характер начальства, но вовремя вспомнила — бес сейчас занят «трапезой». И, к своему удивлению, я почувствовала укол одиночества. Мне не хватало его ядовитых комментариев и вечного нытья. Без него Петербург казался просто холодным городом, а не театральной декорацией для мистической драмы.

Старый госпиталь на окраине выглядел удручающе. Облупившаяся штукатурка, ржавые решетки и тяжелые дубовые двери, у которых дежурили двое хмурых жандармов. Пару экипажей стояли поодаль, кучера нервно курили, поглядывая на окна.

Я уверенно подошла к охране.

— Я к офицеру Алексею Петровичу. У меня срочное донесение от ротмистра, — я слегка помахала бумажкой, на которой был написан адрес, надеясь, что жандарм не станет вчитываться.

Упоминание ротмистра подействовало безотказно. Меня провели внутрь. Запах здесь был специфический: смесь уксуса, хлорки и старого, непроветриваемого горя. Огромное крыло здания было выделено под это странное собрание.

Алексей увидел меня в конце длинного коридора. Его лицо выразило целую гамму чувств — от испуга до тайной радости. Он быстро подошел и завел меня в огромную палату. Кровати отсюда вынесли, поставив вместо них длинные лавки, на которых сидели люди. Десятки людей.

— Анна? Что вы здесь делаете? — шепотом спросил он, отпуская провожатого.

— Что здесь происходит, Алексей? Зачем этот съезд скорбящих?

— Доктор Венчицкий пожаловался, что родители осаждают Градскую больницу. Они кричат, требуют ответов, мешают работать. Ротмистр велел собрать их здесь, чтобы «провести разъяснительную беседу». Но они же не дураки, Анна. Они понимают, что их детей просто спрятали за стену, из-за которой нет вестей.

Я осторожно вывела его в коридор, подальше от лишних ушей.

— Слушайте меня внимательно. Вчера, когда мы ушли от того мальчика, Ивана, Катерина рассказала мне кое-что важное. Она подружилась с его сестрой.

Лицо Алексея вытянулось. Я продолжала:

— Появилось имя. Варенька. Некая девочка, которая знакомится с детьми в библиотеках или на улице. Она кажется им больной — чихает, выглядит бледной. И она дает им книгу. Интересную книгу, которую «обязательно нужно прочесть».

— Книга... — прошептал Алексей. — Значит…

— Именно. Мне нужно поговорить с ними. Со всеми. Прямо сейчас.

Алексей замялся, оглядываясь на сослуживцев, которые с любопытством поглядывали на нас из конца палаты.

— Анна, я не могу... Как я объясню ваше присутствие? Вы здесь официально никто.

— Скажи, что это приказ ротмистра. Что женщинам люди доверяют больше, что я здесь, чтобы собрать анамнез... придумай что-нибудь! Ты же закон и порядок тут, в конце концов.

Он прикусил губу, вглядываясь в мои глаза, и, видимо, нашел там ту уверенность, которой ему самому не хватало.

— Хорошо. Идите за мной.

Следующие три часа превратились в кошмарный марафон человеческого горя. Я переходила от одной семьи к другой, записывая в блокнот каждое слово. Я спрашивала не о симптомах — их я знала и так. Я спрашивала о случайных встречах, о новых друзьях, о вещах, которые дети приносили в дом. А потом напоминала о девочке. И описывала свою Катерину.

Из тридцати семей о Вареньке вспомнили только трое.

— Да, была такая, — говорила заплаканная мать Оленьки. — Приходила к нам. Тихая такая, всё в платочек чихала. Оленька её жалела, говорила — сиротка, а такая образованная. Принесла ей книжку в кожаном переплете, сказала, что это сказки о старых временах. Оленька её под подушкой держала...

Другой отец вспомнил тоже:

— Мой сорванец тоже про библиотеку заладил. Мол, встретил там барышню, она ему книжицу дала почитать, чтобы в науках преуспел. Я еще удивился — когда это мой лентяй книгами заинтересовался?

Картина складывалась пугающая. Варенька не была случайным прохожим. Она была разносчиком. Своего рода «нулевым пациентом», который сознательно или нет распространял заразу через предмет. Только, вот, сама-то Варенька не лежит ли сейчас при смерти?

Но когда я подошла к родителям Ивана — тем самым, у которых мы были вчера, — меня ждал сюрприз.

— Нет, Анна Львовна, — покачал головой отец Ивана. — Никакой Вареньки мы не видели. Ваня всё дома сидел, помогал мне. В библиотеку? Да когда ему? У нас каждая копейка на счету.

Я настояла поехать к ним, чтобы поговорить с Машей. И к моей радости, мать семейства, молча посмотрела на мужа. Будто сказала: «Ты оставайся, а я съезжу, и сделаю все что могу и не могу». Он кивнул.

Это была женщина той редкой породы, которую не ломают даже самые страшные известия. Высокая, сухая, с прямой спиной и взглядом, в котором горело не отчаяние, а ледяная, деятельная решимость. Она была из тех, кто в одиночку вытаскивает семьи из пожаров и стоит до последнего у операционного стола. Голос её был низок и тверд.

— Мой муж останется здесь, с Ваней. Он... слабее меня. А я поеду с вами. Маша дома, с младшими. Если кто и знает, с кем болтал мой сын по вечерам, так это она.

Сначала Маша не поняла о какой девочке я спрашиваю, но когда я упомянула нашу Катерину, похожую на нее, то и Маша, и Евдокия Сергеевна – мать последнего пациента градской больницы, будто ото сна отряхнулись.

— Погодите, — вдруг встряла Машенька, младшая сестра Ивана, та самая, что вчера назвала Катерину «Варенькой». — Матушка, а помните, когда вы на рынок уходили, к Ване девушка приходила? Я её в окно потом видела. Она еще в ворота долго стучала, а потом записку в щель просунула. Ваня её взял и сразу в сарай ушел.

Евдокия ударила себя ладонью по лбу.

— Будто глаза отвели! Да как я могла забыть! Она ведь и потом, когда Иван зачихал, приходила, а я ее выгнала!

У меня картинка складывалась очень четкая: Варенька приходила, когда взрослых не было дома. Она знала расписание семьи. Она знала, когда бить. А еще… болеть они начинали до того, как книга попадала в их руки!

Я завезла Евдокию в госпиталь, рассказала все, что узнала за сегодня Алексею и попросила искать эту девочку. Бросить все силы на ее поиски, и не бояться ротмистра, потому что, если не Варенька, нам ни за что не найти концов!

Из госпиталя я вышла, когда солнце уже начало клониться к закату. Это меня удивило. Я поняла, что не ела сегодня, но голода не чувствовала. Голова гудела от обилия информации и чужих слез. Петербург окутывался своим привычным холодным саваном.

На подножке моего экипажа, как ни в чем не бывало, сидел Лука. Он выглядел... лоснящимся. Если бы бесы могли поправляться, он бы точно прибавил в весе. Его глаза светились довольством, а в движениях появилась ленивая грация сытого хищника. А еще, на нем был дорогой костюм. Как он смог поменять одежду, хоть и призрачную, я не представляла.

— Ну как обед? — спросила я, забираясь в экипаж.

— Превосходно, госпожа, просто превосходно! — облизнулся он. — Портной оказался на редкость питательным. Столько мелких, гнусных тайн, столько страха перед будущим... Я чувствую, как мои силы восстанавливаются. Теперь я готов хоть на штурм Зимнего.

— Не торопись со штурмом. Там и без тебя охочие найдутся. У нас есть проблема посерьезнее.

Лука прищурился, и его веселость во время моего рассказа мгновенно сменилась хищным интересом.

— Книга из Предела не любит, когда её читают просто так, Анна. Она требует внимания. И если эта девчонка её разносит... значит, она уже не совсем девчонка. Или кто-то заставляет ее, что куда правдоподобнее.

— Мы едем в библиотеку, — отрезала я кучеру. — В ту самую, центральную. Если эта Варенька там охотится, мы должны найти её след раньше, чем она найдет одиннадцатого ребенка.

— Ты серьезно? А то, что солнце гаснет, и вот-вот нас поглотит темнота, ты не замечаешь? И ребенок дома один, поди голодная, — Лука отошел, чтобы я прошла в экипаж, сел рядом. — Утро вечера мудренее, душа моя!

Экипаж тронулся, унося нас в сумерки. Я сжимала в руке блокнот, чувствуя, как магический пояс на талии начинает вибрировать, откликаясь на близость чего-то по-настоящему древнего и злого. И мне чудилось, что Лука теперь тоже совсем не прост, и я еще пожалею о своей слабости.

Портной был лишь закуской. Настоящее пиршество смерти только начиналось, и я, хозяйка беса, была единственной, кто мог составить меню для этого приема.

Утро выдалось пронзительно-ясным. Солнце бесцеремонно заглядывало в окна, высвечивая каждую пылинку, танцующую в воздухе. Я наблюдала за этим танцем, попивая крепкий кофе, и чувствовала странную смесь удовлетворения и легкой тревоги.

Лука после вчерашнего «пиршества» с портным изменился. Он больше не мерцал, как испорченная неоновая вывеска, и не пытался каждую секунду выкинуть какую-нибудь пакость. В нем появилась весомость, почти человеческая солидность. Он даже соизволил похвалить Катерину за чисто вымытый пол, что само по себе было событием космического масштаба.

— Ну что, госпожа, — промурлыкал он, поправляя воображаемые манжеты. — Сегодня мы идем просвещаться? Библиотека — это прекрасно. Запах старой бумаги, тишина и тысячи нелепых человеческих мыслей, запертых в кожаные переплеты. Почти как тюрьма, только с алфавитным указателем.

Катя, которая уже давно не боялась Луку, а скорее воспринимала его как ворчливого, но интересного дядюшку, быстро накинула пальто.

— Анна Сергеевна, я ведь пригожусь? Я умею быстро искать по полкам, если придется, а еще, могу быстренько посмотреть на людей, которые приходят в библиотеку. Они, в основном, бездельники, знаю я таких, — в её глазах горел тот самый огонек любопытства, который я так ценила.

— Поедем все вместе, — решила я. — В этом деле любая деталь может стать ключом.

Здание Публичной библиотеки встретило нас величественным молчанием гранита и колонн. Когда мы вошли внутрь, я на мгновение замерла, оглушенная этим величием. Огромные своды, бесконечные ряды дубовых стеллажей, уходящие в полумрак, и этот специфический аромат — смесь пыли, клея, кожи и вечности.

Я на секунду закрыла глаза и вдруг кожей почувствовала тот гигантский прыжок во времени, который совершила. В моем «прошлом» (которое для этого мира было далеким будущим) информация была чем-то невесомым, цифровым, мгновенным. Один клик — и перед тобой все ответы мира. А здесь... здесь знание имело вес. Оно было тяжелым, физически осязаемым, его нужно было добывать, перелистывая хрупкие страницы. Эта мощь человеческой мысли, зафиксированная на бумаге, вызывала у меня почти физический трепет. Я была здесь чужой, пришелицей из века скоростей, но этот медленный, чинный мир книг внезапно показался мне более настоящим.

Библиотекарь, которого мы нашли за массивным столом, идеально вписывался в интерьер. Седовласый мужчина лет пятидесяти, с приятной полнотой и добрым, но проницательным взглядом. Он напоминал мне старого кота, который знает все потайные ходы в этом доме.

— Чем могу быть полезен столь достойным дамам? — он вежливо приподнялся, поправляя очки в тонкой оправе.

— Мы ищем девушку по имени Варя, — начала я, стараясь говорить мягко. — Она часто бывает здесь. Возможно, заводит знакомства, легко вступает в беседу с молодыми людьми, очень общительная.

Мужчина нахмурился, его пальцы привычно забарабанили по столу.

— Варя... Варвара... Знаете, милочка, здесь столько Варвар проходит за неделю. И каждая вторая любит поболтать, вместо того чтобы грызть гранит науки. Есть ли у вас какое-то более точное описание? Рост, особые приметы, одежда?

Я замялась. У меня в голове был лишь призрачный образ, сотканный из чужих слов и моих собственных догадок. Я уже была готова признать поражение, как вдруг Катерина, стоявшая чуть позади, подала голос:

— Она похожа на меня.

Библиотекарь удивленно посмотрел на девочку.

— На тебя, дитя? Так вы сестры?

— Да, на меня. Но мы не сестры. Просто, нас с ней часто путают, — Катя сделала шаг вперед, её лицо стало серьезным. — В общих чертах. Только, может быть, постарше. Но ростом точно такая же. У неё такие же волосы, и она умеет... — Катя запнулась, подбирая слово, — умеет казаться своей.

Я посмотрела на Катерину и вдруг осознала, что девочка и правда не только очень рослая для своих четырнадцати лет, но и умеет сложить слова в предложение как взрослая. В ней уже угадывалась та стать, которая была у её матери, Анастасии. Если Варя — её зеркальное отражение или просто типаж, то она должна быть весьма заметной особой.

В глазах библиотекаря на мгновение вспыхнуло узнавание. Он замер, приоткрыв рот, будто хотел что-то сказать. Но потом этот огонек так же быстро угас. Он тяжело вздохнул, плечи его разочарованно опустились.

— Нет... Простите. Мне показалось, что я вспомнил одну особу, но она была... — он неопределенно махнул рукой в воздухе. — Нет, это не она. Слишком много лиц, знаете ли. Память — штука капризная, особенно в моем возрасте.

Я чувствовала, что он что-то упускает, но давить было бессмысленно. Я быстро достала листок бумаги, написала свой адрес и протянула ему.

— Если всё же вспомните — умоляю, дайте знать. Это не просто любопытство, дело срочное и, боюсь, очень важное для многих людей.

Он принял записку с легким поклоном, но взгляд его оставался туманным. Мы вышли из библиотеки в смешанных чувствах.

Обратный путь в экипаже превратился в настоящий симпозиум по криминалистике. Лука и Катерина, которые за последние дни сблизились до странной степени, устроили жаркий спор.

— Я тебе говорю, Катюша, — вещал Лука, закинув ногу на ногу и выглядя совершенно довольным жизнью. — В этой истории нет места случайностям. Если эта Варя — не просто девчонка, а что-то... иное? Подумай сама: зачем ей дети? Дети — это чистая энергия, не замутненная тяжелыми грехами и бытовыми проблемами.

— Ты хочешь сказать, что она — ведьма? — Катя слушала его, затаив дыхание. — Женщина, которая притворяется девочкой, чтобы втираться в доверие?

— Именно! — Лука щелкнул пальцами, из которых вылетела маленькая, едва заметная искра. — Она собирает их, как коллекционер — бабочек. Лишает их жизненных сил, выпивает их «завтра», чтобы обеспечить себе вечное «сегодня». Посмотри на неё нашими глазами: маленькая, невинная... а внутри — древняя, как этот город, старуха с пустыми глазницами.

— И она их не убивает сразу, — подхватила Катя, её глаза азартно блестели. — Она оставляет их угасать, как свечи. А когда они становятся ей не нужны, она ищет новых. Поэтому их десять! Или больше.

Я слушала их болтовню, прислонившись лбом к прохладному стеклу экипажа. С одной стороны, их фантазии казались дикими, с другой — в этом мире, где бесы пьют чай в гостиных, ничто не казалось невозможным. Но больше всего меня поражало другое: Лука.

Сытый бес — это был совершенно иной тип существа. Он перестал быть капризным подростком, который вечно ноет и требует внимания. В его суждениях появилась глубина, в поведении — сдержанность. Он словно повзрослел на пару веков за одну ночь. Если бы он был человеком, я бы сказала, что он наконец-то нашел свою профессиональную нишу. Но он был бесом, и это делало его еще более непредсказуемым.

Дома эти двое настолько увлеклись своими теориями, что даже не заметили, как начали действовать в унисон. Они вместе накрыли на стол — Катя приносила тарелки, а Лука, клянусь, я видела это краем глаза, помогал ей передвигать стулья почти не касаясь их. Они уселись обедать, совершенно забыв позвать меня, поглощенные обсуждением того, как именно «Варя» похищает тени детей.

Я не стала им мешать. Сама сварила себе кофе, прислушиваясь к все новым и новым версиям происходящего — этот ритуал помогал мне собраться с мыслями — и устроилась на диване в гостиной. Из столовой доносились обрывки их разговора.

— ...а если она использует книгу как приманку? — голос Кати.

— Книга — это не приманка, это дверь, — наставительно отвечал Лука. — Ты же знаешь, как это бывает у полубесов... или как вас там называть, рожденных от связи тени и плоти? У вас чутье на такие вещи должно быть острее.

Я замерла с чашкой в руках. «Полубесы». Вот, значит, как это называется. Катерина, дитя двух миров. Теперь понятно, почему она так легко нашла общий язык с Лукой. Они были одной крови, хоть и в разных пропорциях.

Немного отдохнув, я решила, что сидеть дома — преступление против логики. Нужно было проверить, что происходит в больнице. Я оделась, стараясь выглядеть максимально официально и при этом элегантно — в этом городе одежда часто заменяла паспорт.

В Градской больнице меня уже хорошо знали. В закрытый корпус я прошла почти без задержек. Жандармы у входа, суровые люди в мундирах, при моем появлении лишь выпрямились и козырнули. Я знала, что за моей спиной шепчутся. Для них я была «той самой» племянницей ротмистра, избалованной аристократкой с медицинскими причудами, которая крутит роман с Алексеем Петровичем. Что ж, пусть думают так. В этом мире репутация «опасной и капризной женщины» — отличный щит.

Алексея в клинике не оказалось, что меня немного разочаровало, но в палате я застала Ивана Ильича. Доктор выглядел уставшим, под глазами залегли глубокие тени, но увидев меня, он просиял.

— Анна Сергеевна! Какое счастье. Я как раз хотел обсудить с вами нашего нового пациента. Ивана. Очень интересно вы рассуждаете, свежо и даже слишком прогрессивно для дамы. Ваш неза… незамыленный, так скажем, взгляд на вещи заставляет меня тоже думать несколько иначе.

— Как он? — я подошла к кровати, на которой лежал подросток. Лицо его было бледным, почти прозрачным, а дыхание — прерывистым.

— Тяжело, — вздохнул Иван Ильич. — Алексей Петрович обнаружил его почти случайно. Его люди обходили семьи, которые подходили под группу, в которой находятся эти дети… Даже не знаю, как поручик пришел к этому варианту. Родители Ивана — люди простые, они до последнего думали, что это просто простуда. В больницу не обращались, доктора семейного не имеют.

Я очень хотела рассказать Ивану Ильичу о наших поисках в библиотеке, о теории Луки и Кати, но вовремя прикусила язык. В медицине, как и в следствии, разглашение информации раньше времени может всё испортить. Да и как бы я объяснила ему, откуда у меня такие подозрения? Со слов моего домашнего беса? Да еще и книга. Волшебная, так скажем. Скажи такое врачу, и он не просто тебя засмеет, но и вовсе перестанет допускать до пациентов.

— Анна Сергеевна, простите мне моё любопытство... Но где вы получили такое блестящее… если не медицинское образование, то знания? Ваши замечания по поводу симптомов, ваша манера осмотра... Это не похоже на курсы сестер милосердия.Доктор внимательно посмотрел на меня.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Нужно было отвечать быстро.

— Мой отец был доктором, — я опустила глаза, стараясь придать голосу печальную окраску. — Он очень хотел сына, чтобы передать ему практику, но родилась я. И он... он обучал меня всему, что знал сам. Мы проводили часы за анатомическими атласами и обсуждением случаев.

— Вот как? — Иван Ильич оживился. — А как была его фамилия? Возможно, я знал его? В нашем кругу все на виду.

Сердце пропустило удар. Вот он, риск, о котором я не подумала. Медицинский мир Петербурга конца девятнадцатого века — это тесный клуб.

— Простите, Иван Ильич, — я прижала платок к губам, изображая нахлынувшее горе. — Мне всё еще слишком тяжело говорить об этом. Потеря была внезапной, и воспоминания причиняют мне боль. Давайте лучше вернемся к Ивану.

Я видела, что доктор хочет расспросить меня дальше, но его деликатность взяла верх. Он виновато кашлянул и начал перечислять препараты, которые уже применялись к «заболевшим». Я слушала его, кивала, а сама думала о том, что ложь становится всё сложнее.

Выходя из больницы, я чувствовала на себе взгляды. В этом здании я сегодня была единственным ярким пятном. Но внутри меня росло холодное понимание: мы приближаемся к развязке. И эта развязка может оказаться куда страшнее, чем все сказки, которые Лука рассказывает Катерине.

Если современный Петербург из моей прошлой жизни в это время задыхался в пробках и гудел клаксонами, то утро образца 1884 года обрушивалось на меня звоном медных тазов, ворчанием экономки и едкими комментариями существа, которое официально в списках жильцов не значилось.

Я открыла глаза и уставилась в лепной потолок. Рядом, в инкрустированном кресле-бержер, сидел Лука. Выглядел он, как и всегда, ослепительно: накрахмаленная сорочка, шелковый жилет цвета переспелой вишни, идеально уложенные темные волосы. Он лениво рассматривал свои безупречные ногти, выгнув ту самую бровь, которая обычно предвещала порцию яда.

— Изволили очнуться, Анна Львовна? — пропел он своим бархатным баритоном, не оборачиваясь. — Я уж грешным делом подумал, что вы решили отоспаться, аки бледнолицая дева, коих обитает в этом здании достаточно, чтобы обеспечить никчемными женами целый полк…

— Заткнись, Лука. И какого черта ты делаешь возле моей кровати в моей комнате? — пробормотала я, садясь в постели. Голова слегка гудела, поскольку ночью мы с Лукой совершали очередную вылазку в очередное злачное место, чтобы сделать кошелёк с нашим бюджетом поплотнее.

Бес испарился, и я принялась расчесываться, а после искать халат.

За дверью спальни послышался грохот, а затем высокий подростковый голос:

— Положи нож на место, ты, рожа рогатая! Я сама морковь почищу!

— Катерина! — донесся громовой бас Степаниды. — Опять ты с пустотой бранишься? Вот те крест, выпорю, несмотря на то, что барышня тебя приветила! И нечего нож хватать, пальцы отчекрыжишь!

Я вздохнула и накинула шелковый халат, валявшийся почему-то за спинкой кровати. К роскоши привыкаешь быстро, особенно когда у тебя в сообщниках бес, способный «наколдовать» выигрыш в любом игорном доме Петербурга. Из забитой и неуверенной в себе девушки я стремительно превращалась в светскую львицу с опасными секретами.

В столовой разыгрывалась привычная мизансцена. Степанида, монументальная в своем гневе и накрахмаленном переднике, стояла у стола, уперев руки в бока. Напротив неё на стуле ерзала Катя. Девочка-полубес выглядела взъерошенной: её серые глаза сверкали тем самым нечеловеческим огоньком, который видела только я. Лука, просочившийся сквозь стену вслед за мной, изящно оперся на буфет.

— Какое плебейское воспитание, — вздохнул он, закатывая глаза. — Катерина, душа моя, ну зачем так вульгарно? «Рожа рогатая»... Где твой слог? Ты могла бы сказать: «О, благородный дух хаоса, не соизволите ли вы избавить кухню от своего высокопарного присутствия, дабы не смущать девственные очи нашей кухарки?».

Катя зыркнула на него и показала язык пустой области пространства рядом с буфетом.

— Он опять кривляется, — буркнула она мне. — Говорит, что Степанида готовит кашу для свиней, а не для приличных людей.

Степанида только перекрестилась.

— Опять бесуешься, егоза... Анна Львовна, вы уж приструните девку. С раннего утра сама не своя, всё бранится сама с собой и шепчется.

— Лука, оставь ребенка в покое, — прошептала я одними губами и села за стол, принимая от Степаниды чашку крепчайшего кофе. — Тебе мало того, что ты вчера довел до белой горячки того купчика в клубе?

Лука приложил ладонь к груди, изображая крайнюю степень оскорбленного достоинства.

— Помилуйте, Анна! Тот господин имел крайне скверные наклонности в отношении юных модисток. Я лишь слегка ускорил процесс его саморазрушения. И, заметьте, — он щелкнул пальцами, и в воздухе на мгновение материализовалась пачка явно несуществующих в природе ассигнаций, тут же исчезнув в складках его невидимого сюртука, — благодаря этому маленькому акту справедливости мы сегодня ужинаем не потрохами, а перепелами в брусничном соусе.

— Ты греховодник, — Катя схватила сушку и с хрустом её разгрызла. — Тебе за это в аду прогулы ставят.

— В аду, дитя мое, слишком жарко и катастрофически не хватает хорошего портного, — отрезал Лука. — А теперь попрошу тишины. К нам идет вестник. И, судя по запаху казенного сургуча, это от вашего... как его... Панфилова.

В дверь действительно настойчиво позвонили. Через минуту Степанида внесла на серебряном подносе записку. Плотная бумага, четкий, почти военный почерк Глеба Ивановича.

«Анна Львовна, прошу прибыть в Департамент к полудню. Возникли обстоятельства, не терпящие отлагательств. Г.П.»

— Хватит медлить, — я отставила чашку. — Степанида, приготовь синее платье с высокой талией. И вели извозчику ждать.

Степанида, замерла сначала, потом кашлянула, давая понять, что помнит наш уговор, и в списке ее дел эти обязанности не значились.

— Ладно, успокойся, это я репетирую. Надо бы экономку завести, или кто там этим занимается?

— Я и есть экономка и кухарка… — начала было Степанида, но Катерина решила, что ее время пришло, и молчать сейчас как раз не имеет смысла.

— Экономка она, ага, ишь масла сколько в каше? А ты, Анна Львовна к каше даже не притронешься утром. Степанида это прекрасно знает, но ежеутренне наваливает вам цельную тарелку. А потом куда эта каша девается? Естественно, уносится нашей экономкой в направлении своего дома, или дома еёной сестры, где детей штук семь, а то и больше…

— Браво, брависсимо, Катерина, ты наконец смогла вывести эту бабу на чистую воду, да и слова подобрала все правильно. Моя школа! Горжусь тобой, девочка! Только не «еёной». Клянись, что этого я больше не услышу. Говори «её». — Лука смеялся так, что я еле сдержалась, чтобы не поддержать своего помощника. Степанида, похоже, пойманная на правде, как-то присела, уменьшилась, что ли.

— Айдате, барыня, помогу с платьем! — покорно прошептала она и вышла.

— Катерина, научись себя сдерживать, хорошо? – попросила я и вышла из кухни с кружкой. Корсет моя кухарка завязывала куда лучше девочки подростка.

— Правда всем глаза колет, да только прикрываются все ею, как могут… ишь чего… Экономка она! – донеслось до меня из кухни. Катя сегодня, похоже, выпила что-то типа «храброй воды».

В управлении пахло табаком и конторской пылью. Глеб Иванович Панфилов сидел за своим массивным столом, окруженный папками с золотыми гербами. Обер-прокурор Победоносцев, которого я не видела со дня нашей инициации, скорее всего требовал результатов, а результаты пока были только на бумаге в виде медицинских отчетов, над которыми я билась в тайне от Панфилова вот уже вторую неделю.

— Садитесь, Анна, — Панфилов даже не поднял головы. — Сейчас я закончу с Алексеем Петровичем…

Я обернулась. В углу дивана, заваленного картами, сидел Алексей.

— Анна Львовна! — он склонился в поклоне, задержав мою руку в своей чуть дольше, чем позволял этикет. — Вы выглядите... как весеннее утро в этом суровом Петербурге.

Рядом со мной раздался звук, похожий на подавленный рвотный позыв. Лука, невидимый и неслышимый для мужчин, уже устроился на подоконнике, сложив ноги крестом.

— Весеннее утро? Серьезно? — простонал бес. — Этот юноша питается исключительно стихами Фета? Анна, умоляю, спроси его, не тошнит ли его от собственной возвышенности. И посмотри на этот мундир — он же латаный в трех местах! Чистая душа в обносках... какая безвкусица.

Я мягко освободила руку, стараясь не смотреть в сторону кривляющегося Луки. Мне необходимо было расспросить Алексея о новостях, но ротмистр устроил все так, что мы с ним должны были разминуться.

— Благодарю, Алексей Петрович. Вы, кажется, заняты сейчас чем-то важным? Не хотите ли дождаться меня? – я указывала взглядом на окно, давая понять, что он может дождаться меня, как всегда, в парке.

— Алексей Петрович слишком занят, чтобы развлекать вас, моя дорогая пле-мян-ни-ца, — даже не взглянув на меня, по слогам ответил за офицера мой начальник.

Лука спрыгнул с подоконника и по-хозяйски прошелся за спиной Панфилова, запуская пальцы в его табакерку.

— Ротмистр — упрямый осел, — констатировал он. — А этот ваш златокудрый Алексей... Анна, посмотри, как он на тебя смотрит. Он же уверен, что ты — ангел милосердия. Если он узнает кто ты на самом деле, его инфантильное сердечко лопнет, как перезрелый помидор.

Алексей не дал мне знака, что будет ждать, совершенно отстраненно принял от ротмистра документы и попрощавшись вышел.

— Куда меня понесет сегодня, Глеб Иваныч? Очередное скучное мероприятие? Может вы все же расскажете мне о детях? Есть в деле что-то новое? — спросила я, игнорируя Луку.

— В трущобы Сенной, — Панфилов выпрямился, и в его глазах блеснул холодный стальной блеск, который на миг сделал его похожим на настоящего начальника. Ну, то есть он и был им, но сегодня, кажется, произошло что-то такое, после чего он точно терпеть мои выходки не станет – решила я и прикусила язык. — Говорят, там живет старуха, которая держит приют для бездомных детей. И одна из них — удивительной красоты девочка, которая наизусть читает сказки. А потом люди не помнят, что с ними произошло. Вот такое вот задание. Выясните там все, почистите, если нужно. Берите помощников, коли вдруг образумились. Все. У меня для вас всё!

— Сенная, — скривился Лука, поправляя манжеты. — Фу, Анна, там грязь и клопы. Но, полагаю, вы сегодня столкнетесь с чем-то тяжелым. Понимаете, если это то, о чем я думаю, увидев эту маленькую дрянь, вы не сможете выполнить свои обязанности. Идемте же, пока наш благородный «дядюшка» не начал рычать. Что-то мне подсказывает, что ему сегодня не до шуток.

Я кивнула Панфилову, не дожидаясь его разрешения.

— Мы проверим Сенную. И если я найду хоть один след потустороннего, Глеб Иванович, разберусь. Отчет принесу или отправлю завтра.

Когда мы вышли на улицу, Лука остановился еще о того, как я начала давать указания и сам сказал:

— Поезжайте на Сенную, душа моя. Думаю, мне хватит этого времени, чтобы хоть что-то здесь пронюхать и нагнать вас ровно в тот момент, когда вы выйдете из экипажа.

— Спасибо, Лука, — прошептала я и улыбнулась. Его рыжий взгляд скользил по моему лицу медленно, словно разыскивал на нем неразличимые человеческому взгляду мимические морщинки.

Я, наверное, не так торопилась бы на Сенную, если бы не девочка, читающая сказки. В голове моей очень быстро компилировались причинно-следственные связи. Там, где сказки, там и книжки, а где книжки, там и нашей вполне могло быть место.

Сенная площадь встретила своим привычным многоголосым гулом, запахом влажной лошадиной шерсти, гнилой капусты и дешевого табака. Петербург нынешнего века, здесь, в чреве города, совершенно не напоминал те парадные открытки с атлантами и золочеными шпилями, к которым я начала привыкать. Здесь время застыло в каком-то липком, сером безвременье, где каждый камень мостовой казался пропитанным потом и безнадегой.

Экипаж остановился у двухэтажного здания, которое когда-то, в лучшие свои годы, явно принадлежало крепкому купеческому роду. Но теперь дом выглядел как старик, за которым некому присмотреть: лепнина по карнизу облупилась, обнажая желтоватый кирпич, похожий на гнилые зубы, а окна... Окна были затянуты такой плотной коркой городской пыли и копоти, что казались слепыми. Это не была нищета в чистом виде — крыша была цела, ступени не проваливались, — но здесь явно не хватало «хозяйского глаза».

Или, вернее, здесь жило равнодушие, которое страшнее любого разорения. Пыль и запустение, ставшие нормой жизни. Я поправила прическу и запахнула поглубже дорогое суконное пальто. Луки рядом не было — мой саркастичный спутник клялся догнать, пообещав напоследок, что, если я влипну в историю, он почувствует это по моим подвязкам. Узда Асмодея привычно обхватывала бедра, разливая по телу едва уловимую вибрацию — мою единственную страховку в этом сомнительном месте.

На мой стук дверь открылась не сразу. Послышалось тяжелое шарканье, лязг засова, и на пороге возникла женщина лет шестидесяти. Если бы урюк мог ожить и обрести крайне скверный характер, он выглядел бы именно так. Лицо её было сплошной сеткой глубоких, темных морщин, губы сжаты в тонкую, почти невидимую линию. Одета она была в коричневое платье, когда-то дорогое, но теперь засаленное на рукавах и подоле. От неё веяло недоброжелательностью, как от закрытого склепа.

— Чего надобно, барышня? — голос её скрипнул, словно несмазанная дверная петля. — Ошиблись адресом? Здесь не лавка и не присутствие.

— Добрый день, — я постаралась придать своему лицу выражение той самой благостной и слегка наивной восторженности, которую Алексей Добролюбов считал признаком «прекрасной души». — Меня зовут Анна Львовна. Я представляю общество молодых дев, радеющих о судьбах сирот. Мы ищем богоугодные заведения, которым могли бы оказать вспоможение... Словом, я хотела бы узнать о вашем доме побольше.

Старуха смерила меня взглядом, в котором читалось явное желание захлопнуть дверь перед моим носом. Но слово «вспоможение», видимо, сработало как универсальная отмычка.

— Марфа Игнатьевна я, — нехотя буркнула она и отступила вглубь коридора. — Проходите, коли не брезгуете. Только у нас не хоромы.

Как только я переступила порог, в нос ударил тяжелый, густой коктейль запахов. Пахло переваренной капустой — вечной спутницей казенных домов, — но сквозь неё пробивался странный, приторно-сладкий аромат, напоминающий подгнивающие лилии, и едкий дым сгоревших сухих трав. Мой внутренний патологоанатом мгновенно сделал пометку: так маскируют запах тления или чего-то физиологически неприятного.

«Место для пары престарелых ведьм, а не для детей», — подумала я, глядя на темные углы прихожей, где паутина свисала тяжелыми фестонами.

Марфа Игнатьевна провела меня в гостиную. Здесь стояли два продавленных дивана, обитых потертым штофом, и массивный стол, покрытый пятнами от чайника. На стенах висели потемневшие литографии на библейские сюжеты, которые в этом полумраке выглядели скорее угрожающе, чем утешительно.

— Садитесь, коль пришли, — хозяйка указала на край дивана, сама же осталась стоять, скрестив руки на груди. — Что же ваше «общество» хочет знать? Помогать нам желающих немного. Единицы что-то жертвуют — то холста рулон, то крупы мешок. В остальном же Бог дает. Дети сами понемногу зарабатывают, да и крыше над головой рады. Иначе бы в канаве подохли, там им и место, байстрюкам.

— Сами зарабатывают? В таком нежном возрасте? — я изобразила легкое сочувствие, хотя внутри всё сжалось. — А как же... учение? Наверняка к ним приходят учителя, Закон Божий, грамота? Может быть, им нужны учебники?

Марфа Игнатьевна вдруг закинула голову и зашлась в сухом, лающем хохоте. Она смеялась так долго, что её лицо стало багровым, а глаза — колючими щелками.

— Учители! Слыхали бы вы себя, барышня! — она вытерла губы тыльной стороной грязной ладони. — Учители немало стоят, а эти голубчики только-только на хлеб себе и наскребают. Нет у них книг, окромя той, что душу греет. Они сейчас как раз тем и заняты — деньги добывают. Весь день в бегах, весь день в трудах. А вам, если денег дать не терпится, так мне давайте. Я уж распределю, кому корку, а кому обноски.

Она сделала шаг ко мне, и я почувствовала, как Узда Асмодея на моих бедрах вдруг стала по-настоящему горячей. Это был не сигнал. Так она реагировала на мой страх.

— А Варенька? — тихо спросила я, глядя ей прямо в глаза. — Она тоже сейчас на заработках? — решила я идти ва-банк.

Смех Марфы Игнатьевны оборвался так резко, будто ей перекусили горло. В гостиной воцарилась такая тишина, что я услышала, как за стеной скребется мышь. Взгляд старухи стал стеклянным, нечеловеческим.

— А вам зачем наша Варенька? — тихо, почти шепотом переспросила она. — Уж не за ней ли вы пришли?

Затхлый воздух гостиной, казалось, обрел плотность. Марфа Игнатьевна сидела напротив, и её маленькие, заплывшие глазки сканировали мой наряд, прикидывая стоимость каждой пуговицы. Я уже собиралась подняться — интуиция вопила, что в этом доме мертвечины больше, чем в секционном зале, — как вдруг шею обдало знакомым ледяным дыханием.

— Сиди, душа моя. Спину ровнее, взгляд — как у прокурора на расстрельном деле, — раздался над самым ухом бархатный шепот Луки. — Я пока проветрю это очаровательное гнездышко. Если эта старая сушеная вобла вздумает нервничать, я ей в голову такие картинки помещу, что она забудет, как дышать, не то что руками махать!

Присутствие беса подействовало лучше любого успокоительного. Узда Асмодея на бедрах отозвалась коротким, одобряющим импульсом. Я расслабила плечи и в упор посмотрела на хозяйку приюта. Спектакль «наивная барышня» пора было сворачивать.

— Давайте без экивоков, Марфа Игнатьевна, — мой голос зазвучал суше и жестче. — О Вареньке. Я знаю, что она здесь. И я знаю, что она — ваш основной доход.

Старуха вздрогнула, её хамская уверенность дала трещину. Она пожевала губами, становясь еще больше похожей на сморщенный урюк, и вдруг как-то по-бабьи обмякла, присаживаясь на край дивана поближе ко мне.

— Варюшка-то? — хрипло переспросила она. — Единственная кормилица, истинная правда. Ангел небесный, как есть ангел. Она по подворотням да у трактиров сказки сказывает. Голос у неё — ровно колокольчик серебряный. Заслушиваются люди, копейку не жалеют.

— Сказки? — я нахмурилась. — В таком возрасте?

— Так слепая она, барышня. Напрочь слепая, с самого рождения такой по свету ходит. Говорят, бабка её знаткой была, много всякого шептала ей на ухо, пока жива была. А у Вареньки память — дай Бог каждому. Она их наизусть знает, больше сорока штук! И ведь не просто лопочет, а ровно видит всё, что сказывает. И разноголосьем может…

— Сколько ей лет? — перебила я.

— Восемь примерно, а может, и семь. Кто ж их считал? Нашли её, болезную, в канаве почти, выходили кое-как. Думали — не жилец, а она вишь, оклемалась.

— И восьмилетний слепой ребенок сам бродит по Сенной? — я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. — В этом вертепе?

Старуха даже обиделась, всплеснув узловатыми руками:

— Помилуйте, барышня! Что ж я, зверь какой? При ней всегда трое ребят из старших. В обиду не дадут, костьми лягут. Они, конечно, почти бандиты уже, с «Апрашки» с парнями знаются, но Варюшку берегут. Понимать надо, как живем! Без зубов тут не выжить.

Я на мгновение прикрыла глаза. Картина вырисовывалась жуткая: слепая девочка-сказочница под охраной малолетних урок.

— Где мне её найти? — я увидела, как в глазах Марфы Игнатьевны вспыхнул страх вперемешку с решимостью защитить свой «актив». — Послушайте, я не собираюсь её отнимать. Я ищу девочку, Варвару. Ей должно быть лет тринадцать, может, чуть больше... Но этой малышке я тоже помогу. На учителей дам, на еду нормальную. И впредь стану помогать, если увижу, что она сыта и в тепле. Отведите меня к ней.

Упоминание денег подействовало на старуху магически. К ней мгновенно вернулось её привычное хабалистое настроение, она даже позволила себе оценивающе хмыкнуть.

— Ну, сейчас её не сыскать, барышня. Ждать надо. Часа через два, не больше, её на обед приведут. Она у нас такая... как голод в те годы пережила, так теперь без дома и часа не пообедав не может. Пугается, кричать начинает, если вовремя не накормишь. На улице — ни крошки в рот не возьмет, только тут, в покое.

В этот момент за моей спиной материализовался Лука. Он выглядел так, будто только что прошелся по общественной помойке, — брезгливо отряхивал невидимые пылинки с рукава и кривил рот.

— Душа моя, если ты планируешь здесь задержаться, советую надеть перчатки. Видела бы ты эти «покои», — он обвел комнату длинным пальцем. — На втором этаже в комнатах к зиме не готово ровным счетом ничего. Трубы в печах забиты сажей так, что не ровен час — все угорят к чертовой матери. Окна сквозят, одеяла — одно название, вонь стоит такая, что даже у меня, существа бесплотного, мигрень начинается.

Он вальяжно облокотился на спинку моего кресла и добавил тише, будто его кто-то мог услышать:

— Имей в виду, Анна Львовна, если ты собралась играть в мать вспоможительницу, то нашего нынешнего бюджета на этот филиал ада не хватит. Мы и сами, считай, на грани — без экипажей, без приличного штата слуг... Только-только на ванну наскребли. Но, — он хитро прищурился, — завтра вечером в одном закрытом клубе на Литейном будет большая игра. Я присмотрю за картами, а ты заработаешь этим сироткам и на ремонт печей, и на говядину. Считай это моим вкладом в твое хобби.

Я проигнорировала его финансовые ворчания и обратилась к Марфе Игнатьевне:

— Я подожду её на улице. Воздух здесь... тяжеловат.

Хозяйка свела брови, явно недовольная тем, что благодетельница ускользает из-под контроля, но настаивать не посмела. Я поднялась, поправила перчатки и, уже у двери, обернулась:

— И еще одно. Если вы вздумаете предупредить детей или увести девочку другим путем — помощи не будет. Наоборот, я сделаю так, что к вечеру здесь будет полиция и санитарный надзор.

Для закрепления эффекта я приоткрыла ридикюль, позволив старухе увидеть пухлый кошелек — вчерашний «навар» из казино, который Лука помог добыть. Золотой блеск пары тяжелых часов на цепочках отразился в её глазах голодным огнем.

— Что вы, барышня... — пролепетала она, едва ли не кланяясь. — Ждите, всё в лучшем виде будет.

Я вышла на крыльцо и с наслаждением вдохнула грязный воздух Сенной. После этого дома он казался альпийским.

— Ну и зачем нам эта слепая мелочь? — Лука выплыл следом, щурясь на бледное питерское солнце. — Ты ведь понимаешь, что её сказки пахнут не только фольклором, но это не наша Варвара? Тебе беса в ней определить надобно и изжить. Она видит то, чего не видят зрячие. А отвлекает своим голоском, чтобы в это время напарники обчищали карманы. Бес в ней навроде сладкоголосого сирина. А это, Анна, всегда плохо заканчивается. Либо костром, либо... больницей.

— Вот именно поэтому она мне и нужна, — отрезала я, глядя на часы. — Иди, Лука. Присмотри за входом. Если увидишь «ангела» с бандитами — дай знать.

Мы ждали на улице. Сентябрьский Петербург не баловал теплом, и сырость Сенной постепенно пробиралась под сукно моего пальто, напоминая о том, что я здесь — чужеродное тело, антиген в воспаленном организме трущоб.

— Идут, — коротко бросил Лука. Он стоял у обшарпанной стены дома, небрежно скрестив руки на груди. Солнце, словно по заказу, пробилось сквозь серую вату облаков, выхватив из тени приближающуюся компанию. Сначала в дом, толкаясь и гомоня, проскочила стайка подростков — взъерошенные, в обносках, с глазами волчат и повадками тертых жизнью людей. А за ними, чуть отстав, шла она.

Я невольно задержала дыхание. В окружении двоих нагловатых пареньков лет тринадцати, которые двигались с той особой расслабленной грацией, что присуща будущим королям подворотен, шла девочка.

Маленькая, хрупкая, как фарфоровая куколка из дорогой лавки на Невском. Её волосы — золотистые, вьющиеся — вспыхнули под лучами солнца, создавая вокруг головы подобие нимба. Она не шла, она словно плыла над щербатым булыжником. Её лицо было пугающе неподвижным. Ни тени улыбки, ни проблеска детского любопытства. Только огромные, неестественно светлые глаза, устремленные прямо перед собой.

Абсолютно кукольная красота, от которой веяло не жизнью, а музейной тишиной. Она шагала так уверенно, будто видела каждый камешек, каждую выбоину лучше любого зрячего. В тот момент, когда они поравнялись с нами, девочка внезапно замедлила шаг. Она не повернулась ко мне. Её взгляд остановился ровно на той точке пространства, где застыл Лука. По моей спине пробежали мурашки, колючие и холодные, как крошка льда.

«Еще одна Катерина?» — пронеслась мысль. Но Катерина была полубесом, в ней бурлила жизнь и строптивость. В этой же малютке я чувствовала лишь пустоту, заполненную чем-то чужим.

— Вы меня видеть хотели? — раздался тонкий, серебристый и звонкий, как колокольчик, голосок. Она продолжала смотреть на Луку, игнорируя моё присутствие. Бес прищурился. Я видела, как он сделал три быстрых шага влево, затем вправо, проверяя свою догадку. Голова девочки поворачивалась вслед за ним с точностью часового механизма. Глаза в глаза. Бездна в бездну.

— Тебя, милое создание, — ответил Лука, и в его голосе впервые на моей памяти не было издевки. Только холодный профессиональный интерес. — Или того, кто тобой сейчас так ловко управляет.

Сопровождающие Вареньку пареньки заметно заволновались. Они переглядывались, явно не понимая, с кем говорит их подопечная — передо мной она почти не фиксировала взгляд, глядя куда-то в сторону.

— Ну, идите в дом, идите, не пугайтесь, — пробормотала странная девочка, косясь на меня. — Наша Марфа Игнатьевна не сильно разборчива к гостям, так что... Вы же там уже были, в доме-то?

— Были, — наконец обрела я дар речи, и Варенька медленно, словно нехотя, перевела свои льдистые глаза на меня. — Ждем именно тебя.

Мы вошли следом за ними. Внутри капустный дух стал невыносимым, почти осязаемым. Видимо, те, кто прибежал первыми, уже водрузили на огонь огромный котелок, чтобы разогреть то, что здесь гордо именовалось обедом. В гостиной, под низким потолком, вовсю кипела жизнь: двое детей лет восьми-десяти, мальчик и девочка, сосредоточенно расставляли по столу щербатые тарелки и раскладывали крошечные, почти прозрачные кусочки черного хлеба. Марфа Игнатьевна вышла из кухни, неся огромный чугунный котел, из которого валил пар, пахнущий кислой травой и старым жиром. Она одарила меня косой, торжествующей ухмылкой.

— Обедать вы с нами явно не станете, барышня, — проскрипела она, опуская котел на стол с тяжелым стуком. — Вы такое, чай, и не едите в своих палатах.

— Вы правы, не стану, — я старалась не смотреть на варево, которое больше напоминало пойло для скота. Моё сердце болезненно сжалось при виде того, как дети жадно уставились на хлеб. — Мы поговорим с Варенькой, а потом я возьму с собой пару ребят покрепче, и мы дойдем до рынка. Он через две улицы, еще не все разъехались. Купим мяса, нормального белого хлеба, масла.

Глаза детей мгновенно округлились. Даже суровая Марфа замерла, не донеся половник до тарелки.

— Уверю вас, голодными сегодня не останетесь, — добавила я, чувствуя, как Лука одобрительно хлопает меня по плечу.

— Только за мясо платишь ты, душа моя, — прошептал он. — Имей в виду, завтра вечером мы идем в казино. Нам нужно отыграть этот приступ благотворительности, иначе скоро сами будем грызть такой же капустный силос.

Я проигнорировала его сарказм, глядя на Вареньку. Девочка села за стол, но к еде не прикоснулась. Она сидела идеально прямо, и я вдруг поняла, что она слушает. Не меня, а все еще нудящего, как последняя, застрявшая между рамами, осенняя муха.

В гостиной воцарилась тяжелая, липкая тишина, нарушаемая только швырканьем за столом. Варенька ела сосредоточенно и изящно, что совершенно не вязалось с грубой деревянной ложкой и серой жижей в тарелке.

Я заметила, что только перед ней лежала чистая полотняная салфетка — маленькая привилегия в этом царстве засаленных рукавов.

— Посмотри на неё, Анна Львовна, — Лука материализовался на подоконнике, брезгливо разглядывая мутное стекло. — Сидит, словно за столом в Зимнем дворце. Этакая фарфоровая погибель. Ты заметила, как она на меня «смотрела»? У меня по фантомной коже до сих пор иголки бегают. Она не просто видит, она насквозь проникает.

Я проигнорировала его зуд и дождалась, пока девочка аккуратно вытрет растянутые в улыбке губы салфеткой. Слышала она моего беса, совершенно точно слышала!

— Варенька, — тихо начала я, — расскажи мне, как у тебя это выходит? Сказки твои... Люди после них не просто кошельки теряют, они целые куски жизни из памяти стирают. Возвращаются домой и не помнят, где были полдня. Это ведь не совсем актерское мастерство, верно?

Девочка молчала мгновение, её лицо оставалось неподвижной маской. — Я им душу лечу, барышня, — голос её прозвучал чисто, без единой фальшивой ноты. — Они после моих слов добрее становятся, светлее внутри. Обиды забывают, тяжесть сердечную. А деньги... деньги они сами отдают. По доброй воле. И не такие уж они большие, на Сенной-то баре не гуляют.

— Очаровательно, — фыркнул Лука, спрыгивая с подоконника и проходясь за спинами жующих подростков. — «Лекарь душ» с криминальным уклоном. Анна, спроси её, куда девается «излеченная» энергия? Ведь если из сосуда выливают яд, туда должно что-то заползти. Обычно — пустота.

Я не стала цитировать Луку, но голос мой стал жестче:

— Я пришла предупредить. Тобой и твоим «приютом» заинтересовались люди, которым никакие взятки полицмейстерам не закроют рот. Вы на крючке у тех, кто стоит гораздо выше.

Варвара медленно подняла голову. Её светлые, почти прозрачные глаза снова безошибочно нашли Луку, а затем плавно переместились на меня.

— Страх я имею только перед судом Божьим, барышня, — тихо произнесла она и встала. Это было сигналом. Аудиенция завершилась. Она не уходила — она удалялась, оставляя за собой шлейф странного, нездешнего покоя. Под причитания Марфы Игнатьевны и откровенное ругательство Луки:«Ты что, с ума сошла? Эти часы могли оплатить мой новый гардероб!», я вытащила из ридикюля пару золотых часов. Те самые, что мы вчера выудили в казино у подвыпившего графа.

— Держите, Марфа, — я положила холодный металл в её жадную ладонь. — На еду и печи. Если узнаю, что пропили или потратили не туда — вернусь и лично анатомический театр здесь устрою.

Я понимала, что спасать Вареньку не нужно. Спасать, скорее всего, нужно было тех, кто оказывался в радиусе её серебристого голоса.

— Прощайте, барышня, — Варенька на пороге чуть качнула головой в сторону пустого угла, где замер Лука. — И ты прощай.

Подростки за столом разом притихли. Шепотки змейками поползли по комнате.

— Прощай, деточка, — ответила я. — Пару дней я тебе дам, а потом вернусь. Я ищу другую Варвару. Она постарше, книги любит, особенно те, где буквы будто… пляшут. Ты их не видишь, но, если услышишь о такой странности — запомнишь. На Сенной люд разный, слухи быстро текут.

— Айдате на улицу, тётенька, айдате, — вдруг перебила меня девочка, и в её голосе прорезались властные нотки. — Душно здесь.

Мы вышли на крыльцо. Её «караул» остался внутри, послушно застыв по её жесту. Я едва не споткнулась от осознания: не Марфа была здесь хозяйкой, и не кучка малолетних бандитов. Весь этот дом вращался вокруг маленькой слепой фигурки.

— Знаю, зачем пришла ты на самом деле, — её голос изменился. Теперь он лился, как вешний ручей, убаюкивал, менял ритм от колокольчика до глухого рокота реки.

Я почувствовала, как веки тяжелеют. Мысли начали путаться, становясь ватными и розовыми. Счастье, и нечто похожее на приближающийся сладострастный выплеск энергии начинали захлестывать с головой.

Но тут узда Асмодея на бедре отозвалась коротким, кусачим ударом тока. Самообладание вернулось мгновенно, выбивая из головы дурман.

— И зачем же? — я выпрямилась, глядя на неё сверху вниз.

— Хотела нечисть из меня выгнать, — Варенька едва заметно улыбнулась. — А её нет, барышня. Я такая уродилась. Чему учили — то и взяла. Родилась слепой, так сказки стали моими глазами. В одном ты не ошиблась — я всё помню. Каждый запах, каждый шаг, каждую каплю дождя, что упала. Память моя — колодец без дна.

— Тогда договоримся так, — я наклонилась к самому её уху. — Если в этом колодце всплывет что-то особенное — книги, странные дети, не по годам холодные — пришли ко мне кого-нибудь. А я позабочусь, чтобы вас не трогали. Но не наглей, Варенька. Будь аккуратнее со своими «лечениями».

— Спасибо тебе, барышня. Век не забуду, — она склонила голову. — И ежели услышу что — клянусь, передам. Писать мне не надобно. Мои ребята вас до дому проводят, адрес запомнят и мне скажут. Идите с Богом.

— «С Богом», — передразнил Лука, когда мы отошли на приличное расстояние. — Она это так искренне говорит, что у меня несуществующий хвост начинает чесаться в несуществующем месте. Анна Львовна, ты подкармливаешь хищника. Но хищника полезного. Главное — не забудь, на ком из вас надет намордник.

Я не ответила. Я смотрела на серое небо Петербурга и думала о том, что эта маленькая слепая девочка знала о моем спутнике гораздо больше, чем я сама хотела бы признать.

Дом встретил нас уютным полумраком и запахом свежевыпеченного хлеба. Степанида уже ушла, оставив на плите тяжелый чугунный сотейник, а в воздухе — дух безупречного порядка, который поддерживался её тяжелым кулаком и вечным ворчанием.

Катерина, напевая что-то себе под нос, расставляла тарелки. Увидев нас, она так резво подскочила к столу, что едва не сбила супницу.

— Анна Львовна! Ну как? Извели кого-нибудь? Лука опять только мешался под ногами или хоть разок когти выпустил? — Девочка так и сияла, её глаза-угольки азартно блестели. Я устало опустилась на стул, расстегивая верхнюю пуговицу пальто. Только сейчас, в домашнем тепле, до меня дошло, что в этой суете на Сенной я совсем забыла о главном.

— Лука, — я строго посмотрела на беса, который уже успел материализоваться за столом и теперь с вожделением разглядывал сочную отбивную, оставленную Степанидой специально для «хозяйского гостя» Экономка до сих пор считала, что у нас часто обедает тайный кавалер, потому что столько еды не под силу было съесть даже трем женщинам!

— Ты ведь оставался в жандармерии. Что там в Градской? Новости о детях есть?

Лука сделал вид, что страшно занят изучением прожарки мяса. Он медленно отрезал кусок, отправил его в рот и начал жевать с таким видом, будто дегустировал амброзию, игнорируя мой вопрос.

— Лука! — повторила я чуть громче. — Катерина, иди в свою комнату, нам нужно поговорить по делу.

— В какую это «свою»? — вклинился бес, не переставая жевать. — У неё нет комнаты. Есть лишь мой великодушный жест, позволяющий этой полукровке занимать угол в моих покоях. Моё доброе сердце когда-нибудь меня погубит.

Катерина обернулась, уперев руки в бока.

— Твоих покоях? Ты там даже не спишь, ты там только в зеркало на себя любуешься, нарцисс рогатый! Анна Львовна, ну скажите ему! Он вчера опять мои карандаши в узел завязал!

— Катя, марш отсюда, — я постаралась придать голосу ту самую «директорскую» сталь, которой владел мой батюшка, но полностью отсутствовала у меня. — Возьми калач и иди.

Девочка фыркнула, но спорить не решилась. Под моим взглядом она схватила с блюда пышный кусок мастерски заплетённого и выпеченного с маком теста и, показав Луке язык, скрылась за дверью кухни. Мне невольно захотелось улыбнуться. Катерина поразительно быстро освоилась. В ней не было той забитости, которую я ожидала увидеть в подростке-полубесе.

Её гонор, умение огрызнуться и постоять за себя радовали меня куда больше, чем если бы она была тихой послушницей. В этом мире выживают только те, у кого есть зубы.

Лука, дождавшись, пока шаги Кати затихнут, мгновенно сменил позу. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и принял вид короля, дающего аудиенцию в Версале.

— Ну, слушай, моя дорогая министерша теней. Детей в Градской больше не десять.

Я замерла, так и не донеся чашку с чаем до губ. Сердце предательски екнуло.

— Кто умер?

— Никто не умер, — Лука картинно закатил глаза. — Что за морг у тебя в голове, Анна? Напротив, полку прибыло. Теперь их одиннадцать. В закрытое крыло доставили ещё одну девицу. Этой, как ни странно, почти девятнадцать — переросток по меркам нашей «эпидемии». Жандармы на ушах стоят, Панфилов рвет и мечет. Пух и перья летают по жандармерии! Девица, видишь ли, на выданье, из хорошей фамилии, хоть и из обнищавших. Правда, красотой не блещет, лицо аки коленка, потому, видать, на неё ни один жених в здравом уме и не позарился… — Он хмыкнул, доедая последний кусок мяса. — На редкость дурна собой, бедняжка Наталья.

— Едем в Градскую, — я подскочила со стула.

— Сядь обратно, — лениво бросил Лука. — Ты там сейчас только пороги обивать будешь. Твой обожаемый Алексей Петрович строчил тебе депешу. Вернее, он её уже написал, — бес хитро прищурился, — и я, по праву старшего и мудрейшего, уже ознакомился с содержанием, пока он задумчиво грыз перо и вздыхал о твоей «непостижимой натуре». Хочешь, перескажу в лицах?

— Не надо пересказывать! Принесли письмо! — В кухню снова влетела Катерина, триумфально размахивая запечатанным конвертом.

Лука вскинулся, его будто волной отвращения пробило от того, что все случилось так не вовремя.

— Ах ты, маленькая проныра! Почему не передала сразу? Я же говорил — важная почта!

— Так я только что у посыльного забрала! — Катя победно посмотрела на беса. — Пока ты тут отбивные лопал, даже звонка не услышал. Чутье-то притупилось, а, Лука? Или мясо разум застлало?

Я отобрала конверт, пресекая очередную перепалку. Сломала сургуч. Добролюбова почерк был аккуратным, но в этот раз буквы казались чуть смазанными — он явно спешил.

«Анна Львовна, спешу сообщить, что ехать в больницу сейчас нет необходимости. Новая пациентка, Наталья С., впала в глубокое забытье. Зрачки на свет не реагируют, речь утрачена. Удивительный случай — ей 19 лет, она старше остальных. Сирота, на попечении лишь младший брат да престарелая тетка. И ещё одна деталь, которая может вас заинтересовать: в её комнате такое количество книг, что мои люди до сих пор составляют опись. Латынь, французский, старые русские летописи... Описанной вами девочки со "скачущими картинками" она не видела — тетка утверждает, что Наталья почти не выходила из дома последние недели».

— Конечно, — подал голос Лука, заглядывая мне через плечо, — с такой-то физиономией ей только и оставалось, что латынь зубрить да с пыльными фолиантами обниматься. Книжный червь в женском обличье.

— Заткнись, — бросила я, уходя в гостиную.

На стене, скрытой за тяжелой портьерой, у меня был обустроен своего рода оперативный штаб. Я прикрепила новый листок с именем «Наталья» к общей схеме. Десять подростков и теперь одна взрослая девушка. Что их объединяет? Бедность фамилий, древность рода и... тишина.

Я присела в глубокое кресло, раскрыла блокнот и начала переписывать данные из письма Алексея. Мысли путались. Варенька на Сенной, ледяные дети в больнице, "узда", пульсирующая на коже. Внезапно я почувствовала что-то теплое у своего колена.

Катерина тихонько присела на пол рядом с креслом и прижалась ко мне, словно котенок. Я автоматически положила руку ей на плечо, поглаживая по голове. Её волосы были жесткими, живыми.

— Расскажи, где были? — прошептала она, ластясь к руке. — Какого беса сегодня извели? Ты видела его? Он был страшный, с копытами, или такой же задавака, как наш?

Я посмотрела на неё и вдруг поняла: это не просто детская потребность в ласке. Глаза Катерины, внимательные и цепкие, выдавали её. Она не нежности ждала — её интересовали Дела. Она жадно ловила каждое известие о потустороннем мире, словно пыталась прощупать границы собственных возможностей.

— Ты моя хорошая... — я усмехнулась, продолжая гладить её по волосам. — А ты ведь лиса, Катерина.

Девочка вздрогнула и на мгновение в её глазах мелькнул настоящий, неприкрытый страх. Страх потерять то крошечное тепло, которое она обрела в этом доме. Страх, что её раскусили и сейчас выгонят.

— Чего это я лиса? — тихо спросила она, не поднимая головы.

— Не бойся, — я прижала её к себе крепче. — Это комплимент. Мне нравятся умные и хитрые девушки. Ты вырастешь именно такой, моя девочка. Ты будешь знать цену информации и цену молчанию.

Весь остаток дня мы провели в разговорах. Я рассказывала о Вареньке. О её странной манере «плыть» над землей, о её серебристом голосе.

— Катя, это называется сенсорная депривация, — объясняла я, забывая, что в девятнадцатом веке таких терминов еще нет. — Когда человек теряет одно чувство, другие обостряются до предела. Она не видит глазами, но она видит ушами, кожей, памятью. Она помнит запахи и ритм шагов. Это не дар божий и не проклятие нечисти — это умение мозга адаптироваться. Хотя, признаю, она пользуется этим виртуозно.

Катерина хмурилась. Она явно была недовольна моим воодушевлением. Она начала наперебой приводить примеры из «бестиария», который, видимо, слышала от матушки, нашего Луки или вычитала в моих записях.

— А вдруг это морок? — настаивала она. — Знаешь, есть такие духи, «шептуны». Они забирают зрение, чтобы взамен дать голос, который сводит с ума. Анна Львовна, вы осторожнее с ней! Она ведь и вас может... заговорить.

Я рассмеялась и обняла её, укачивая, как маленькую. В этот момент я чувствовала к ней почти физическую привязанность. Колючий подросток, полубес, она стала мне родной.

— Ты даже не беспокойся о нас с тобой, девочка моя. Я уже люблю тебя. И ни за что, если ты сама не захочешь, мы не расстанемся.

— О боже, что за патока? Что за невыносимая идиллия? Что за эфирная нежность в совокупности с желанием угодить этому тощему, совершенно несимпатичному детёнышу? — Лука материализовался прямо рядом с нами на другом подлокотнике моего хоть и объемного, но все же, не безразмерного кресла.

Я почувствовала привычную прохладу, а в воздухе отчетливо разлился аромат горького миндаля — верный признак того, что бес в хорошем настроении. Он бесцеремонно обнял нас обеих своими длинными, тонкими руками, вклиниваясь в наше объятие.

— Вы же понимаете, — промурлыкал он, глядя на Катерину, — что это не любовь в её высоком, поэтическом смысле? Это чистейшей воды симбиоз. Анна Львовна нуждается в ком-то, кого можно опекать, чтобы не сойти с ума от вида бесов, нищих и столичной грязи. А ты, мелкая поганка, нуждаешься в крыше над головой и защите от стражников. Вы как гриб и водоросль — лишайник на теле Петербурга. Один дает опору, другой — питательные соки.

— Сам ты лишайник! Сам ты гриб! — огрызнулась Катерина, пытаясь выбраться из его ледяных объятий.

— Тише, тише, — Лука прижал её голову к своему плечу. — Не порти момент. Я сегодня добр. Даже не буду напоминать Анне, что она отдала мои золотые часы старой ведьме на Сенной. Хотя, признаться, это было крайне непедагогично. Теперь эти дети будут думать, что благодетели приходят и раздают состояния просто так.

— Они так не подумают, — я закрыла глаза, вдыхая миндальный запах. — Они поняли, что я могу дать, и поняли, что я могу забрать.

— Идиллия, — повторил Лука, и в его голосе, вопреки сарказму, послышалась странная нотка удовлетворения. — Симбиоз. Принятие! Но признаю — пахнет от вас обеих... приемлемо. Почти как от настоящей семьи, если бы у семей не было привычки предавать друг друга при первом удобном случае. О! Аннушка, не забывай, что сегодня нам нужно пополнить запас денежных единиц, а то по миру пойдем. Одних калачей эта вертихвостка съедает на пять рубликов в неделю, хоть бы чуток поправилась. Утка, а не ребёнок…

Я промолчала. В этот вечер, под звуки дождя, барабанившего по стеклам, мне хотелось верить, что наш «лишайник» выстоит против любого шторма. Даже если этот шторм пахнет одной только тайной.

Игорный дом на углу Владимирской и Стремянной не блистал позолотой, как залы Дворянского собрания, но здесь пахло большими деньгами, дорогим табаком и концентрированным азартом, который Лука называл «десертным вином для изысканных бесов».

Я поправила густую чёрную вуаль. Мой визит сюда был делом сугубо прагматичным: «Узда Асмодея» требовала подзарядки от моих нервных окончаний, а кошелёк — пополнения нашего, тающего достаточно поспешно теперь счета. Лука обычно в такие моменты превращался в идеального калькулятора. Он скользил между столами, заглядывал в карты противников и шептал мне на ухо, когда стоит пасовать, а когда — идти ва-банк.

Но сегодня всё пошло не по сценарию. Как только мы переступили порог задымленного зала, Лука замер. Его ноздри хищно затрепетали, а в глазах вспыхнул такой яростный, голодный огонь, какого я не видела с того дня, как он довел до сумасшествия того портного.

— О-о-о… Анна. Ты чувствуешь? — его голос вибрировал от восторга. — Это не просто грех. Это шедевр. Это пахнет как старая кровь, смешанная с амброй и ледяным ромом.

Он напрочь забыл о картах. Забыл о деньгах. Его внимание было приковано к мужчине лет сорока, сидевшему в углу за отдельным столиком. Тот был дьявольски красив: точеный профиль, безупречный фрак, тонкие длинные пальцы, лениво перебирающие фишки. Он не играл — он наблюдал, потягивая из бокала прозрачную жидкость.

Я села за стол напротив крупье, стараясь сохранять хладнокровие.

— Лука, — шепнула я, делая вид, что поправляю перчатку. — Сосредоточься. Мне нужно пятьдесят золотых к завтраку. Посмотри, что у того господина в синем сюртуке.

— К черту господина в синем! — Лука почти закричал мне в ухо, не сводя глаз с красавца. — Анна, разреши мне. Дозволь прикоснуться. Я чувствую, как у него внутри ворочается нечто... монументальное. Если я чуть-чуть подтолкну, он не просто сойдет с ума — он расцветет безумием, как ночной кактус! Сиди, душа моя, просто смотри на него. Дай мне его доломать!

Я почувствовала, как по залу пополз шепоток. Игрок слева от меня подозрительно прищурился. Из-под вуали мои губы шевелились — я ведь невольно отвечала Луке, забывшись в этом споре.

— Вы что-то сказали, сударыня? — подал голос крупье, подозрительно глядя на мою застывшую фигуру.

— Нет… я просто… подсчитываю шансы, — быстро ответила я, но голос дрогнул.

— Дай мне его! — канючил Лука, кружа вокруг мужчины. — Анна, ну один разок! Тебе же всё равно, а мне — пир на весь месяц! Смотри, как он спокоен. Он ведь думает, что бог спит, а я здесь, я рядом...

Мужчина за столиком вдруг обернулся прямо в мою сторону. Он не видел Луку, но в его глазах, пустых и холодных, как колодезная вода зимой, промелькнула тень интереса. Я вздрогнула. Вуаль не спасала от ощущения, что меня препарируют живьем.

— Простите, мне нехорошо, — я резко встала, опрокинув стул. — Ставки аннулированы.

Я буквально вылетела на улицу, игнорируя недоуменные взгляды лакеев. Холодный воздух Петербурга ударил в лицо, принося мимолетное облегчение. Лука выскочил следом, он кружил вокруг меня, искрясь от нетерпения.

— Ты с ума сошел?! — заорала я, как только мы свернули в темный переулок. — Ты забываешься, Лука! Ты начал мне приказывать?! Я твоя хозяйка, а не кухарка, которой можно указывать, кого подавать на ужин! Ты едва не выдал нас! Все видели, что я говорю с пустотой!

— Заткнись, прекрати свою истерику, — вдруг тихо и очень серьезно сказал Лука. Мне даже на секунду показалось, что он хочет дать мне пощечину. Он перестал кривляться. Его лицо стало бледным, почти прозрачным в свете газового фонаря. — Ты не понимаешь, на что ты смотрела, Анна Львовна. Ты думаешь, это просто красивый дворянин, скучающий за игрой?

Я осеклась. В его голосе была такая непривычная, ледяная уверенность, что у меня по спине пробежал холод.

— Этот господин — Савва Борисолукский, — медленно произнес бес. — Он коллекционер. Только он не картины собирает. Он выкупает крепостных девок в глухих губерниях, через подставных лиц, разумеется. Устраивает им «обучение» в своем загородном поместье. А когда они… ломаются физически, он делает из них свои стены.

Лука подошел вплотную, и в его глазах я увидела свое отражение.

— Стены? И… ты приказываешь мне заткнуться? – спросила я.

— Он зашивает их заживо в стены своего тайного подвала, Анна. Оставляет небольшие отверстия, чтобы они могли дышать и стонать. Он называет это «Живым зодчеством». Он садится в кресло, пьет лафит и слушает, как его дом «поет» голосами умирающих женщин. У него там сейчас четверо.

Моя кожа мгновенно похолодела, став серой, как ноябрьское небо. Гнев испарился, оставив после себя тошнотворную, липкую пустоту. Я посмотрела на свои руки в изящных перчатках и почувствовала, как «Узда Асмодея» на бедрах вдруг начала жечь кожу, требуя не просто энергии, а возмездия.

— Почему ты сразу не сказал? — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает совсем не праведный, а профессиональный интерес патологоанатома, знающего, где у человека находятся самые чувствительные нервные окончания.

— Потому что я хотел, чтобы ты увидела его беззащитным, — Лука снова криво усмехнулся, но в глазах его всё ещё плескалась тьма. — Ну так что, душа моя? Пойдем обратно? Или ты всё ещё хочешь поговорить о моем хамстве?

Я поправила вуаль. Теперь она казалась мне не маскировкой, а забралом шлема.

— Пойдем. Расскажешь мне всё, что сможешь узнать о планировке его дома. А потом под твою диктовку я напишу записку Алексею, и мы ее отправим сразу же. И Лука... можешь его не просто свести с ума. Можешь сделать так, чтобы он сам захотел стать частью своей коллекции. Но… он должен во всем признаться! Сегодня же утром, как только Алексей найдет всех до единой. Поклянись, что он не выйдет «сухим» из этой грязной воды!

— Клянусь, хозяйка!

— Дозволяю, — едва слышно выдохнула я, прижимая к губам кружевной платок. — Но только не здесь. Не до пены у рта.

Лука издал звук, похожий на мурлыканье сытого леопарда. Он сорвался с места, превратившись в едва уловимую тень, и пропал. Когда мой бес вернулся через несколько минут, мы быстро написали записку и отправили с посыльным домой к Алексею.

Вот тогда Лука и начал свой танец вокруг Саввы Великолукского. Мужчина за отдельным столиком вздрогнул. Его безупречно прямая спина на мгновение напряглась. Лука не бил наотмашь, он действовал изысканно: то ледяным дыханием коснется затылка, то прошепчет в самое ухо список имен тех, кого Савва извел в своих мануфактурах. При этом мой бес умудрялся зависать над столом, где я метала банк, и комментировать карты моих оппонентов с чисто дьявольским снобизмом.

— Анна, дорогая, посмотри на этого борова в зеленом, — шелестел Лука, проплывая над сукном. — У него на руках дама и валет, а в голове — мысли о расстегаях и долгах. Смейся ему в лицо, он блефует так же бездарно, как его жена поет в опере. Пасуй... теперь ставь!

Я хладнокровно пододвинула стопку фишек к центру. Савва в углу зала вдруг издал короткий, странный смешок. Его красивое лицо подернулось маской блаженного идиотизма. Он смотрел в пустоту перед собой, где Лука, по всей видимости, демонстрировал ему некие картины из его личного ада, перемежаемые анекдотами эпохи Реставрации.

— Наш «грешный шедевр» уже поплыл, — хмыкнул Лука, вновь возникнув за моим плечом. — Знаешь, что он вспомнил? Как замуровал живьем... О, подожди! Тут пахнет крупной дичью!

За моим столом началась суета. Пожилой помещик с багровым лицом и трясущимися руками, проигравший уже всё состояние, вдруг выхватил из внутреннего кармана гербовую бумагу.

— Всё! Всё ставлю! — прохрипел он. — Усадьба «Дубовая» под Петербургом. Триста десятин, господа! Родовое гнездо! Против вашего банка, сударыня.

Зал затих. Даже маркеры за соседними столами перестали стучать. Лука на мгновение оставил Савву, который застыл с застывшей, пугающей улыбкой на губах, и завис над бумагами помещика.

— О-о, какая прелесть, — протянул мой бес, скалясь. — Закладная чистая. Земля добрая, там под дубами теми тень такая благостная, хоть три века лежи — загляденье. Анна, бери. У него три короля, а у тебя сейчас придет туз. Я лично подтолкну колоду в руках этого сонного крупье.

Я кивнула, едва заметно поправив вуаль. Когда я вскрылась, в зале повисла мертвая тишина. Каре тузов. Старик-помещик смотрел на стол несколько секунд, а потом воздух из него словно вышел. Он взвизгнул, как раненый заяц, и вскочил, опрокидывая тяжелое кресло.

— Мошенничество! Ведьма! — заорал он, брызгая слюной. — Она не человек! Она подменила карты! Не отдам! Выкушу! Это мой дом! Вон отсюда, чертовка! Он схватил тяжелый бронзовый канделябр и замахнулся, явно намереваясь раздробить мне череп. Игроки повскакали с мест, дамы завизжали.

— Спокойствие, господа, — раздался холодный, пустой голос из угла. Савва Великолукский медленно поднялся. Его глаза сверкали безумием, но голос был тверд, как сталь. — Мы все видели игру. Госпожа выиграла честно. Подпись на бумаге ваша, честь — если она у вас была — проиграна. Дом теперь принадлежит этой даме. Или вы хотите оспорить это со мной? — Савва улыбался так жутко, что помещик побледнел и выронил канделябр.

Толпа вокруг зашумела, подтверждая правоту правил клуба. Никто не хотел перечить безумному «Медному королю». Я молча собрала бумаги, чувствуя, как Лука в восторге дышит мне в шею. Мы выиграли не просто дом. Мы выиграли достаточно уютное будущее. Пора было уходить, пока Савва окончательно не потерял связь с реальностью.

Серые сумерки петербургского утра вползали в спальню, облизывая тяжелые бархатные портьеры. Я открыла глаза не от света, а от назойливого, приглушенного ропота в прихожей. Голос Степаниды, обычно подобный скрипу старой телеги, сейчас напоминал шипение рассерженного гуся. Она явно пыталась преградить кому-то путь, напирая всем своим необъятным авторитетом.

— Не велено, господа! Хозяйка опочивать изволят после трудов праведных. Приходите в присутственные часы, — чеканила нянька.

— Степанида, полно тебе! Мы по делу государственной важности! — сорвался на фальцет знакомый голос Алексея.

Я вздохнула, отбрасывая одеяло. Тело после вчерашней ночи в клубе и ментального поединка, в котором Лука выпил едва ли не половину не только сил Саввы, но и моих собственных, казалось налитым свинцом.

— Степанида, не томи людей, — крикнула я, накидывая шелковый халат глубокого винного цвета. — И ставь кофейник. На всех.

Я вышла в коридор, затягивая пояс. Алексей и Борис уже просочились внутрь. Алексей выглядел так, будто не спал трое суток: волосы всклокочены, глаза шальные, на щеке — мазок засохшей грязи или пороховой гари. Борис, напротив, застыл у вешалки каменным изваянием. С того дня, когда мы встретились в больнице у постели его сестры, он заметно осунулся, но во взгляде появилась та холодная собранность, которая бывает у людей, заглянувших за грань.

— Откуда? — вместо приветствия выпалил Алексей, делая шаг ко мне. — Откуда ты узнала про дом Великолукского? Ты хоть понимаешь, что мы там нашли?

Я жестом пригласила их на кухню. И намеренно прошла мимо двери в гостиную — там на столе покоились карты, записи о «первенцах» и ритуальные схемы, которые могли вызвать у жандармов слишком много ненужных вопросов. Кухня с её запахом жареных зерен и чисто вымытых досок была самым безопасным местом.

— Присядьте, — ровно произнесла я, опускаясь на стул. — Кофе сейчас будет.

— Какой кофе, Анна?! — Алексей почти кричал. — Там был ад. Десять девушек в подвале, замурованные за фальшивой стеной. Если бы не твой... твой «совет», мы бы через неделю выносили оттуда трупы. Или вовсе никогда бы не узнали об этом ужасе! Савва Великолукский — столп общества, меценат! Откуда у тебя сведения?

— Подслушала на вечернем приеме, — я грациозно приняла чашку из рук поджавшей губы Степаниды. — Мужчины за сигарами теряют бдительность, Алексей. Тебе ли не знать, как распускаются языки после третьей рюмки лафита.

Алексей сдвинул брови. В его взгляде промелькнуло не только неверие, но и горькое порицание.

— Вечерние приемы... Сибариты, — процедил он. — Пока мы в грязи и крови вскрываем гнойники на теле Петербурга, вы... И ведь как точно «подслушала»!

— Душа моя, тебе не кажется, что мальчик заигрался? Какое право этот поросёнок имеет, чтобы оценивать твои поступки, твой образ жизни? Или он думает, что… — Лука, как ни странно, заявил о себе только что, и я поняла, что до этого момента его просто не было дома. Я его не чувствовала. И приказа вечером никакого не давала. Так что, бес был предоставлен себе всю ночь после нашего возвращения из клуба! Где он был?

— Главное — результат, не так ли? — я сделала глоток, чувствуя, как тепло возвращает ясность мысли. — Что с Саввой?

— Девушек спасли. Всех, кроме одной... сердце не выдержало, когда мы ломали кладку, — Борис подал голос впервые, и его тон был глухим, как удары молота по земле. — Огласка пошла такая, что никакое золото его не отмоет. Но Савва... он свихнулся, Анна. Сидит в камере, вжавшись в угол, и пускает слюни. Твердит, что «черный господин» дышит ему в затылок и что ад уже здесь, в Петербурге. Лицо — блин, улыбается и плачет одновременно.

— О, этот «черный господин» был в ударе, подтверждаю, — раздался над ухом бархатистый, сочащийся иронией голос. Лука сидел прямо на кухонном столе, закинув ногу на ногу. Для мужчин он был невидим, но я прекрасно видела, как он кончиками пальцев перебирает рассыпанный сахар.

— Анна, ну скажи им, что Савва просто встретил самого обаятельного собеседника в своей жалкой жизни, — хмыкнул бес. — Кстати, ты видела эти рожи? Твой Алексей скоро лопнет от собственной важности.

— Новая жертва? — тихо спросила я, чувствуя, что все же, они пришли не только поблагодарить за спасенных из дома психопата девушек. Луку я пока игнорировала – начни ему отвечать, даже в мыслях, и получишь еще больший поток его сарказма. — Ты ведь пришел не только за отчетом о Савве.

Алексей осекся. Он поставил нетронутую чашку на стол.

— Я не хотел тебя больше впутывать. Думал, справимся. Но сегодня на рассвете... одну привезли родители, а второго нашли у Фонтанки. Теперь их двенадцать, Анна. Двенадцать.

Я замерла, и даже не уделила внимания тому, что офицер снова называет меня на «ты». Чашка звякнула о блюдце. По позвоночнику пробежал холод.

— Мне нужно в больницу. Посмотреть их. Сейчас же.

— Об этом забудь, — Алексей покачал головой. — Ротмистр в ярости. Твои визиты в закрытое крыло и так вызывали толки, а теперь наложен личный запрет. Тебя туда не пустят даже под конвоем. Тема закрыта. Ротмистр лично приказал гнать тебя взашей.

— Вот как? — я поднялась, и почувствовала, что в моих глазах вспыхнул опасный огонек, который Лука так любил. — Посмотрим. Ждите здесь. Я одеваюсь, и мы едем в управление.

— Это приказ? — усмехнулся Борис, глядя на её решительный профиль.

— Считайте, что рекомендация, от которой нельзя отказаться, — бросила я, уходя в спальню.

В комнате распахнула шкаф и замерла в недоумении. Где привычное серое платье из плотной шерсти? Где простые, немаркие наряды для работы и города? Вместо них на плечиках висели шедевры портновского искусства.

— Я выкинул это панихидное тряпье, дорогая, — Лука материализовался в отражении зеркала, поправляя слишком уж яркий шелковый галстук. — Ты теперь владелица усадьбы «Дубовая». Хозяйка судеб. Негоже являться к жандармам в образе унылой сиротки. Выбирай — изумрудный атлас или этот пепельно-голубой с кружевом? Учти, голубой подчеркивает твою холодную расчетливость.

— Мы поговорим о твоем самоуправстве позже, — прошипела я, хватая платье цвета грозового неба. Ткань была невероятно тяжелой и дорогой, шелк холодил кожу, а фасон — о, этот фасон не оставлял сомнений в статусе владелицы.

Через двадцать минут мы вошли в здание жандармского управления. Ротмистр, завидев меня в коридоре, тут же поднял руку ладонью вперед.

— Сударыня, увольте! Ни слова! Ваши... консультации окончены. У меня здесь не проходной двор, а серьезное ведомство!

— Я пришла не просить, — я выплыла на середину кабинета, шурша юбками. — Я пришла доложить о завершении дела в приюте на Сенной.

Ротмистр нахмурился, его кустистые брови сошлись у переносицы.

— О каком приюте? Ах... тот, где содержат девочку-ангела?

— Именно, вы, гляжу, не особо и помните наши с вами дела? Сильно заняты крупным и важным? — ответила я, мягко улыбнувшись и глядя ему прямо в глаза. — Я лично проверила всё. Девочка действительно очаровательна, истинный ангел Божий. А те слухи... ну вы же понимаете, как это бывает. Те, кто ее слушал, раскрыв рот, просто становились жертвами обычных карманников. Манипуляция вниманием, ничего более. Я навела там порядок.

Ротмистр сощурился, пытаясь рассмотреть тень лжи в моем спокойном лице.

— Так, значит... всё в порядке? Никакой чертовщины?

— Чистейшая психология преступного мира, господин ротмистр.

— И капля моего личного обаяния, — добавил Лука, зависнув за спиной жандарма и дразняще поглаживая того по залысине указательным пальцем. — Анна, он поверил! Какой же он восхитительно тупой. Прямо как тот бык, из которого вчера сделали стейки в клубе.

Ротмистр выдохнул, напряжение в его плечах спало.

— Ну, хоть одной головной болью меньше. Идите, Анна Львовна. И не балуйте больше своими приходами.

— Раз уж я здесь... мне бы в Градскую, — вкрадчиво начала я.

— Нет! — отсек ротмистр, не дослушав. — Эта тема закрыта на засов... Ступайте.

Выйдя на крыльцо под заморосивший опять холодный петербургский дождь, я плотнее запахнула накидку.

— Значит, закрыта на засов, — прошептала я, понимая, что даже если я найду, как пробраться в больницу, то ничего нового все равно там не узнаю.

— Да брось ты это нечистое дело, Анна! — Лука прыгнул на подножку проезжавшей мимо кареты, спрыгнул, моментально оказался на подножке следующей. — Там воняет формалином и тоской. Поехали смотреть наше новое приобретение! Я летал туда на рассвете, пока ты смотрела сны о своих делах. Я ведь прав, ты и во сне раскрываешь преступления?

— Откуда ты знаешь, что там хорошо? — спросила я в пустоту, вызывая недоуменные взгляды прохожих.

— Я видел всё! — Лука зажмурился от удовольствия и в пару прыжков оказался рядом. — Там такие подвалы... ммм... мечта любого оккультиста. Стены толщиной в аршин, старый парк, где тени живут даже днем. Это место создано для нас. Хозяин поместья знал толк в архитектуре, хоть и был мразью. А еще… еще там дубовая роща! Стоило начинать описание именно с нее, но мы оба любим подвалы, не так ли? А дубы там такого размера, и такого размаха имеют кроны, что лежи под ними хоть три века, но насмотреться на это великолепие ты не сможешь! Поехали! В усадьбе мы велим Степаниде накрыть стол в оранжерее. Представляешь? Там есть оранжерея, и специальное желтое стекло, благодаря которому даже в самую мрачную погоду ощущается солнце!

Я наблюдала за выходящими на улицу Алексеем и Борисом. Они явно направлялись по делу. По «моему» делу! По делу, которое интересовало меня сейчас больше всего!

— Анна Львовна, еще раз благодарю за участие в столь важном деле, позвольте откланяться, нам пора в первую градскую, — отрапортовал Алексей.

— Поезжайте в больницу. А мне нужно... осознать масштаб своего нового имущества, — чтобы еще раз вызвать на его лице тень брезгливости за мои траты ответила я.

— О! Вас можно поздравить? Уверен, это результат ваших ночных прогулок? — Алексей разочарованно качнул головой.

— Именно, — уже не сожалея ни о чем, ответила я и добавила: — Надеюсь, вы продолжите держать меня в курсе этого дела? А я в свою очередь, буду докладывать вам о том, что слышу ночами в клубах за игральными столами и на вечерах спиритизма, где мне, по всей видимости, самое место!

— Даже не сомневайтесь, Анна Львовна, — голосом, полным иронии и горечи ответил Алексей.

— Фанфарон недоделанный! Ох, как же туп человек. Особенно, если влюбленность в нем борется с дикими, нет, даже противоестественными всему живому, отрицаниями благ! — прошипел над моим ухом Лука, как только мы остались одни. А потом добавил: — Да, да, именно влюбленный. Именно в тебя, душа моя, но ты сразу-то не радуйся. Нам такое не надо!

Желтое стекло оранжереи на третьем этаже превращало скудный петербургский свет в густой, медовый. Я стояла в самом центре этого стеклянного купола, и казалось, что я нахожусь внутри гигантского янтаря.

Снаружи шумела дубовая роща — невероятная, необъятная, колышущаяся тяжелыми ветвями с остатками листвы, словно море. В этом времени и месте такая земля стоила состояний, и то, что она теперь принадлежала мне, вызывало во мне странную смесь азарта и легкой тошноты от ответственности.

— Ты только посмотри на это, Анна! — Лука возник прямо из воздуха, усевшись на перила винтовой лестницы и болтая ногами в начищенных штиблетах. — Три этажа итальянского камня, летняя кухня под навесом, где можно зажарить целого быка, и роща, в которой удобно прятать концы в воду... или просто гулять. Но, дорогая, этот дом сосет деньги быстрее, чем вурдалак из низших сословий. Нам нужен капитал. И не те крохи, что ты выигрываешь у заезжих помещиков.

— Я знаю, Лука, — отрезала я, поправляя воротник платья. — Катерина уже пятый час носится по этажам, словно в неё вставили батарейку из моего будущего. Она уже распределила, где будут стоять кадки с пальмами, а где — её любимый самовар.

— Твоя девка — стихийное бедствие, — хохотнул бес, спрыгивая на пол и проходя сквозь заросли засохших папоротников. — Но давай по делу. Чтобы превратить этот склеп для пяти слуг в твой уютный кабинет с видом на дубы и перестроить четверть первого этажа из кабинета в библиотеку, нам нужно «раздеть» кого-то очень крупного. Кого-то, кто набил карманы, как минимум казенным золотом и теперь икает от собственной важности.

Я подошла к окну. Вид на внутренний двор действительно завораживал. Маленькая комнатка, где раньше ютились слуги, станет моим штабом. Плотные шторы, запах старой бумаги и тишина рощи — идеальное место для планирования дел, которые не одобрил бы ни ротмистр, ни господь бог.

— Варенька скоро будет здесь? — спросила я.

— Ожидаем-с, — Лука скривился, изображая крайнюю степень академической скуки. — Анна, я все еще протестую. Зачем нам эта мелкая вокалистка из приюта? Я могу вывернуть мозги любому чиновнику так, что он сам принесет нам ключи от сейфа и спляшет камаринскую нагишом. А ты хочешь устроить благотворительный утренник! Давать рыбу, а не удочку — это путь к тому, что через месяц у нас на крыльце будет сидеть батальон сопливых нахлебников, ждущих твоей милости. Спиногрызы, лентяи и будущие неудачники!

— Удочку я ей как раз и даю, — я обернулась к нему, и мой взгляд заставил его на секунду захлопнуть пасть. — Она должна понять, что её голос — это не просто звук, за который дают копейку у собора. Это инструмент власти. Если она научится работать с нами, она никогда не вернется в подворотню. И тебе ли не знать, что лучше сейчас завладеть ее сердцем и головой, не говоря о голосе. Кто-то найдется поумнее жадной старухи, нашедшей ее. А нам она нужна сейчас для чистоты эксперимента. Я хочу посмотреть – насколько она уже сильна. Хотя, сомнений не имею, так как то, что она внушила мне за пару секунд… Твое воздействие слишком... инфернально. Люди потом помнят чертей. А после Вареньки они будут помнить лишь собственную проснувшуюся совесть, что гораздо болезненнее.

Схема, которую мы доработали с Лукой, была изящна, как математическая формула. Нашим «клиентом» стал господин Полушкин — чиновник из строительного ведомства, который не так давно выиграл тендер на поставку редкой карельской березы для отделки бального зала в одном из царских дворцов. Этот ловкач завысил смету втрое, частично подсунул вместо элитной древесины крашеную ольху из-под Пскова, а разницу в цене — колоссальную сумму из государевой казны — уже благополучно обналичил и теперь ждал удобного момента, чтобы «освоить» её в столичных притонах.

— Ирония судьбы, — прошептал Лука, разглядывая свои когти. — Он думал, что кинул царя, а на самом деле подготовил взнос за твою библиотеку. Какой предусмотрительный господин! Кстати, он сегодня собирается в «Зимний сад» — казино для тех, у кого совести нет, а денег слишком много. И я точно знаю, Анна, что он питает слабость к дамам, затянутым в корсет до обморочного состояния, чьи лица скрыты за черным кружевом. Ты в этом образе — его персональная погибель.

— Варенька сыграет мою дочь, Лука. Я сделаю так, чтобы он отправился после игры за мной, в мою квартиру. Варенька будет петь в своей комнате. Катерина будет при ней, — продолжила я, развивая мысль. — Нам нужно, чтобы её голос проник ему под кожу еще до того, как он решится залезть под мою юбку. Песня об утраченном доме, о брошенных детях... что-то, что всколыхнет в его жирном подсознании остатки человечности. А когда он окажется в наших силках, ты просто проследишь за его душевным состоянием. И если девочка не осилит дело полностью, доведешь его до логического завершения!

— Ты будешь его ангелом мщения в шелках, — Лука гадко хихикнул. — А я буду сидеть у него на плече и нашептывать, что единственное спасение от этого невыносимого чувства внутри — собрать всю наличность, и отдать «той загадочной даме с глазами-омутами».

— Лука, нет, сначала пробует Варя. А потом… в общем, ты меня прекрасно понял, и действуем исключительно по плану. А потом?

— А потом я помогу государевым проверяющим увидеть расхождения в денежных средствах и качестве древесины, душа моя. Ты же не отрицаешь, что это должен сделать я? Или туда тоже отправишь петь свою «варежку»?

Звонок в дверях, эхом разнесшийся по пустому дому, прервал наш разговор. Катерина, чьи шаги наверху стихли, кубарем скатилась по лестнице.

— Живчик наш прибыл, — констатировал Лука, растворяясь в воздухе. — Пойду проверю, не притащила ли она с собой вшей. В приютах это нынче последний писк моды.

Я спустилась в холл. На пороге стояла Варенька. Маленькая, в чистеньком, но застиранном платьице, тоненьком пальто. За ее спиной толклись те же самые, провожавшие ее подростки. Но они не вошли, остались на крыльце, и, судя по всему, она им это приказала.

Девчушка казалась совсем крошечной на фоне исполинских дверей нашего нового особняка. Её огромные слепые глаза восторженно и испуганно осматривали лепнину потолка.

— Проходите, Варвара, — я протянула ей руку. — У нас с вами сегодня важное дело, которое, я уверена, заинтересует вас. И поверьте, гонорар за нее позволит вам больше никогда не петь ради хлебной корки.

Девочка робко коснулась пальцами моих перчаток. Я видела, как Лука кружит за её спиной, корча рожи и пытаясь подергать её за косички, но в его глазах, несмотря на весь напускной цинизм, светилось хищное любопытство.

К вечеру Варя сидела на низком пуфе в центре моей будущей библиотеки, сложив маленькие ручки на коленях. На ней было новое платье из тонкой шерсти цвета грозового неба, которое Катерина успела подогнать по фигуре всего за час.

Девочка казалась дорогой фарфоровой статуэткой, случайно забытой в этом огромном, еще пахнущем пылью и недавним запустением доме. Её слепые глаза, подернутые туманной дымкой, не мигая, замерли на пустом пространстве чуть левее моего плеча. Там, развалившись в воздухе на невидимой кушетке, Лука увлеченно грыз антоновское яблоко, с громким хрустом сплевывая огрызки в пространство.

— Ты видишь его, не так ли? — тихо спросила я, подходя к девочке и кладя руку ей на плечо.

Варя вздрогнула, но не отвела взгляда от пустоты.

— Он пахнет... грозой и старой медью, барыня. И шелестит, как сухие листья. Он злой?

— Он — инструмент, Варенька. Как скрипка или кухонный нож. Все зависит от того, в чьих руках он окажется, — я присела перед ней на корточки, заставляя её «посмотреть» на меня. — Бояться его не нужно. Пока ты со мной, он — твоя тень, которая кусает только врагов.

Лука картинно раскланялся в воздухе, состроив такую гримасу, что Варя невольно улыбнулась уголками губ.

— Обыгрываешь меня, Анна? — прошипел он. — Делаешь из беса няньку? Смотри, приучишь её к потустороннему, она потом в обычной церкви икнуть побоится.

— Молчи, Лука, — оборвала я его и снова повернулась к девочке. — Слушай меня внимательно, Варя. На два дня мы переедем. Я сняла небольшую, но очень достойную квартиру на Мойке. Ты и Катерина будете там хозяйничать. На тебе будет шелковое платье, туфельки и ленты. Ты будешь моей дочерью, Варенька. Маленькой, нежной, удивительной дочерью, которую я прячу от жестокого мира.

Варя затаила дыхание. Роль «дочери» для приютского ребенка была слаще любого леденца, но не для нее. Странный ребенок мог сейчас послать нас ко всем чертям и выйдя из этого дома больше никогда не дать знать о себе.

— Завтра вечером я приведу гостя, — продолжала я, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Его зовут господин Полушкин. Он очень важный чиновник, Варя. Он купил много карельской березы для самого царя, но решил, что государь перебьется, и оставил добрую треть дерева себе, чтобы продать его втридорога. Он вор, Варя. Но вор трусливый и очень сентиментальный. До таких людей вам с вашей ватагой не отянуться, а вот мы с Лукой – можем. И тебе это поможет обрести немалую сумму. Хоть для приюта, хоть для себя лично.

— Что мне делать? — прошептала девочка.

— Петь. Когда мы войдем, ты должна петь ту самую сказку о потерянном рае, которую я слышала у собора. Ты должна вложить в этот голос всю свою тоску, всю чистоту. И когда он расчувствуется, ты подойдешь к нему. Ты расскажешь ему, что видишь... видишь, как дерево, украденное у венценосца, превращается в терновые кусты вокруг его кровати. Что каждый кусок этой березы — это гвоздь в его будущую плаху.

Варя медленно кивнула. Её лицо стало серьезным, почти торжественным.

— Ты должна выудить у него, где он прячет эту березу, — добавила я. — Он сам скажет. От страха и раскаяния такие люди выбалтывают всё, лишь бы «ангел» вроде тебя помолился за них.

— А если он разозлится? — Варя снова «посмотрела» на Луку. Бес спикировал вниз, зависнув в дюйме от лица девочки. Его глаза светились желтым пламенем правды.

— О, об этом не беспокойся, крошка, — зашептал он ей прямо в ухо, отчего волоски на её затылке встали дыбом. — Пока ты будешь давить на жалость, я буду дышать ему в затылок царским гневом. А потом мы устроим ему такую «проверку министерства», что он забудет, как его матушку звали. Ему некогда будет искать «вдову с дочкой». Он будет метаться по Петербургу, пытаясь понять, куда делась его контрабанда и почему в его спальне пахнет серой и казенным домом.

— Мы заберем то, что он украл. На эти деньги мы доделаем тут кое-что, Варя. А твой приют получит столько дров, еды и теплой одежды, сколько не видел со дня основания. Ты поможешь мне?

Девочка встала. Она казалась выше, взрослее. В её слепых глазах отразился отблеск заходящего солнца, сделав их золотыми, как у Луки.

— Я спою так, барыня, что он сам захочет отдать всё, лишь бы я замолчала, — твердо ответила она.

— Вот это моя школа! — Лука восторженно захлопал в ладоши, рассыпая вокруг искры. — Анна, я начинаю влюбляться в твою методику. Бес и ангел в одной упряжке — это ли не лучший способ почистить карманы империи? Квартира на Мойке ждет, Катерина уже пакует серебро для обстановки.

Нам предстояло отправиться в «Зимний сад». Экипажа у нас все еще не было, и часть денег, вырученных у Полушкина должны были пойти на него. Пришлось нанять лучший городской выезд на сегодня — солидные траты, но статус требовал жертв. Перед зеркалом в бывшем кабинете слуг (а ныне моем временном пристанище) я затянула корсет так, что каждый вздох давался с трудом. Черная вуаль опустилась на лицо, превращая мир в таинственное сплетение теней.

— Великолепно, — прошептал Лука, отражаясь в зеркале за моей спиной. — Настоящая Лилит! Пойдем, Анна. Царь - батюшка нам еще спасибо скажет за экспроприацию экспроприатора. Этим вечером в игральном доме должно было произойти маленькое чудо: один нечестный человек должен был потерять кое-что, чтобы мы смогли построить свою маленькую крепость среди дубовой рощи. И я знала, что с таким союзником, как мой бес, и таким инструментом, как голос Вареньки, проигрыш был невозможен.

Господин Полушкин, грузный мужчина с лицом цвета сырой ветчины и маслянистыми глазками, вошел следом за мной в квартиру, едва не спотыкаясь о собственный восторг. Он шумно втянул воздух, оценивая обстановку: тяжелые портьеры, изящная меблировка, полное отсутствие мужских вещей. Я видела, как в его голове со скрипом проворачиваются шестеренки: я была для него не просто красивой вдовой, а «безопасной» добычей — состоятельной, изысканной и, очевидно, истосковавшейся по сильной мужской руке.

Под густой черной вуалью мой макияж был наложен так плотно и искусно, что я сама себя не узнавала в зеркале. Скулы казались острее, глаза — глубже, а губы блестели, как свежая рана. Ни один знакомый, встреть он меня здесь, не признал бы в этой роковой даме скромную племянницу ротмистра. И уж тем более, не признали бы «невскую стражницу» мои сотрудницы, с которыми я, слава Богу, давно не встречалась.

— Проходите, душа моя, — певуче произнесла я, снимая перчатки. — Чувствуйте себя как дома. Я отпустила прислугу на вечер, осталась только няня с моей маленькой дочкой. Но она не помешает нам...

Полушкин уже тянулся к моему плечу, его дыхание, отдающее хорошим портвейном, обожгло мне щеку, но в этот момент из-за закрытых дверей соседней комнаты полился звук.

Варенька запела — тонко, пронзительно, так, что воздух в комнате, казалось, превратился в стекло. Голос ее, лишенный земной тяжести, проникал под ребра, вытягивая из души всё наносное. Я и сама на мгновение захлебнулась этим звуком, мир вокруг поплыл, подернувшись дымкой, но тут же резкая, судорожная волна тока прошла по бедрам — узда работала на полную мощность, удерживая меня в реальности, не давая утонуть в этой ангельской патоке.

Я замерла. Полушкин застыл, его рука так и повисла в воздухе. Лука сидел верхом на громоздких напольных часах в углу, картинно вытирая шелковым платком несуществующие слезы.

— Ох, как поет, шельма! — громко прошептал он, подмигивая мне. — Давай, Варвара, рви душу, вынимай денежные знаки! Полушкин, сукин ты сын, реагируй быстрее. Не сидеть же нам тут всю ночь, когда в нашей квартире остывает стейк с кровью и ждет наливка. Глянь на него, Анна, он уже «поплыл».

Чиновник действительно менялся на глазах. Его лицо обмякло, глаза наполнились настоящими, крупными слезами. Он медленно опустился в кресло, сложив пухлые руки на животе. Похоть испарилась, вытесненная внезапно проснувшейся совестью, которую так умело бередил голос незрячей девочки.

— Кто это?.. — пробормотал он. — Откуда такая чистота в нашем гнусном мире?

Я уселась напротив, закинув ногу на ногу и наблюдая за этим чревоугодником с холодным любопытством хирурга. Песня-сказка длилась не более пяти минут, но для Полушкина за это время пролетела целая жизнь. В определенный момент Лука спрыгнул с часов и сделал мне знак: «Клиент созрел к расчленению государевых средств на части».

— Господин Полушкин, — мягко заговорила я, наклоняясь вперед. — Моя дочь поет о тех, кто забыл о Боге ради земного тлена. О тех, кто ворует у царя, забывая, что Небесный Судия видит каждый кусок украденной древесины. Вам ведь не полагается то, что вы спрятали, верно? Карельская береза... она ведь не ваша. Она станет вашим гробом. Полушкин вскрикнул, закрывая лицо руками.

— Что мне делать? Куда принести? — запричитал он. — Я все отдам! Кому отправить ящики? У меня на складе... там, за Обводным...

Ответы у нас были готовы. Лука, принявший облик некоего «духовного наставника», естественно, невидимого для Полушкина, но ощутимого как ледяной ветерок у затылка, должен был проводить его за деньгами. Лука же должен был поддерживать в этом господине чувство вины и неправильности всего, чем он раньше занимался.

А древесину... древесину должны были забрать старшие ребята из приюта, охранники Вари.

— Твои оборвыши его обчистят, когда он им деньги передаст, Аннушка. По мне, так лучше нашу Катерину отправить! Обчистят и сбегут в Париж, — ворчал Лука, когда мы уже выводили чумного Полушкина к экипажу. — Отдать такую сумму малолеткам? Ты теряешь хватку, Анна.

— А ты там зачем? Неужто им страх не внушишь? Теряешь ты хватку, Лука. Или может мне Варвару с вами отправить? – ответила я, и ответ мой Луку обидел и одновременно удивил. Он, похоже, и сам забыл о своих способностях, все больше и больше усиливающихся в нем, видимо, благодаря той «пище» в виде душ грешников, которых он сводил с ума.

— Мои парни преданнее собак, — спокойно отозвалась Варя, стоявшая в тени прихожей.

Мы проводили Полушкина и усадили в экипаж. Тот выглядел совершенно пьяным, хотя в квартиру приехал в легком подпитии. Он постоянно крутил ладонью у головы, словно дирижировал роем навязчивых мыслей, которые Варвара заботливо подселила в его размякший мозг, а Лука помогал им там задержаться и окрепнуть.

Когда мы вернулись в нашу, ставшую уже домом квартиру, Варенька вдруг застыла посреди гостиной. Катерина бросилась к ней, щебеча о том, что пора спать, что в ее комнате уже готова постель, но девочка напряглась. Ее незрячие глаза вперились прямо в стену, где поверх обоев были пришпилены мои записи о первенцах, к которому меня больше не подпускал ротмистр.

— Еще один будет, — глухо произнесла Варя. — Я вижу его. Скоро. Он уже заболел. Ходит, смотрит, но недолго ему осталось... — Она медленно опустилась в кресло, словно знала, что оно стоит именно там. Я замерла, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Катерина застыла с открытым ртом.

— Надо что-то делать, милая, — я присела рядом с Варей, заглядывая в её пустые глаза. — Ты больше ничего не видишь? Я ведь спрашивала тебя о той, другой Варваре... о Книге. Помнишь?

— Конечно, — Варя вздохнула. — Ищу их, барыня, видит Бог, ищу. Я эту историю слышала с самого начала, да только ваша Варя — будто дым. Нет её нигде. Мы многих спрашивали. Я даже в притон заходила, там своих не обижают, но и там тишина.

Утро в нашей старой квартире началось с утробного, заунывного гула, исходившего из кухни. Степанида канючила так самозабвенно, что спросонья мне почудилось, будто в доме покойник. Я попыталась было зарыться лицом в подушку, надеясь вернуть обрывки сна, но реальность бесцеремонно постучалась в виски: Варенька и вчерашний триумф над Полушкиным.

Степанида, к слову, последние дни пребывала в состоянии религиозного экстаза, перемешанного с лютой гордостью. Статус экономки в трехэтажном белом особняке с собственной оранжереей льстил ей куда больше, чем любые прибавки к жалованью. Она уже видела себя грозой челяди, распоряжающейся закупками провизии в масштабах, достойных императорского двора.

Накинув халат, я вышла на кухню и замерла в дверях. Картина была достойная кисти передвижников. За столом сидели Катерина и Варя, а перед ними, на табурете, буквально растеклась Степанида. Моя суровая кухарка, женщина, способная одним взглядом разогнать стаю бродячих собак, сейчас ойкала, всхлипывала и с размаху хлопала себя по тяжелым коленям. Варя же, бледная и пугающе спокойная, что-то тихо шептала, едва шевеля губами.

— Отставить мне тут обрабатывать честную женщину, — негромко, но властно произнесла я, проходя к кофейнику.

Степанида, оказывается, не бурчала — она ревела в три ручья, размазывая слезы по красным щекам широким жестом.

— Это правда всё, барыня, и я сейчас не Сирин, — отозвалась девочка, даже не повернув головы. Её незрячие глаза были устремлены куда-то в район Степанидиного фартука. — У вашей Степаниды хоть и хитрости на троих, а сердце доброе, пахучее. С такими я по-хорошему...

Катерина, подперев щеку рукой, скептически покачала головой, пытаясь донести до Вари суровую правду жизни:

— Ты ей не верь, деточка. Эта «добрячка» вчера на рынке приказчика до икоты довела из-за пучка петрушки. Дьяволица в юбке, как есть дьяволица!

Но Варя осталась безучастна к ее речам. Она словно видела в Степаниде то, что та годами прятала за слоями ворчания, пары десятков лишних кило и хозяйской преданности.

— Все, дело сделано, деньги надо забрать, — резкий, сухой голос Луки разрезал кухонную идиллию. Он материализовался на подоконнике, брезгливо обходя стороной лужу пролитого чая. Бес бросил короткий взгляд на рыдающую экономку и хмыкнул: — Я же говорил, Анна, эта девчонка заставит реветь даже медведя-шатуна.

В дверь постучали сразу после его слов. Я хотела-было сказать, что хоть какой-то толк от Луки появился, раз он начал чувствовать гостей, но решила не обижать беса.

Я открыла сама. Те двое ребят, что привели Варю накануне, стояли за дверью. Один из них, Мишка, молча протянул мне тяжелый кожаный саквояж. Я даже не стала его открывать — в этом мире были вещи поважнее простого пересчета ассигнаций. Я знала, что Полушкин вывернул карманы до донышка, лишь бы успокоить ту бурю, что зажгла в его голове Варвара.

Варя поднялась, поправила складки своего нового, дорогого платья и подошла к Степаниде. Она ласково, почти по-матерински, погладила женщину по голове и что-то быстро нашептала ей прямо в ухо. Степанида мгновенно затихла, и на её заплаканном лице вдруг расцвела такая широкая и светлая улыбка, какой я не видела у неё за все время нашего знакомства.

— Обращайтесь, барыня, если чего подобное будет, — Варя мотнула головой в сторону мешка, который держал её спутник, и в её голосе прорезалась сталь. — Нам теперь точно всем хватит. И на дом, и на обувку, и на... будущее.

Она вышла в парадную, сопровождаемая своими верными тенями. В этом изысканном наряде, с идеальной прической, сделанной Катериной, она выглядела как маленькая принцесса в окружении двух побитых жизнью отщепенцев. Странная, пугающая и прекрасная компания.

Денег теперь хватало на всё: и на собственный выезд, и на ту перепланировку, от которой у Степаниды подергивался левый глаз, и на троицу вышколенных слуг, чей минимум был продиктован не жадностью, а необходимостью сохранять приватность.

Особняк в итальянском стиле требовал ухода, но я не собиралась терпеть в этих стенах лишние уши. Дом должен был стать крепостью, где каждый шепот поглощался бы дубовыми панелями, а не разносился сплетнями по петербургским кухням. Все последние дни я, стиснув зубы, заставляла себя не думать о «деле первенцев». Оно было закрыто для меня ротмистром, запечатано казенным сургучом и мужским высокомерием.

Чтобы не сойти с ума от бессилия, я с головой ушла в чертежи. Мы проводили дни в особняке, среди облаков известковой пыли и грохота молотков. Катерина носилась между рабочими, как тропический ураган; её звонкий голос заставлял трезветь даже самых ленивых подмастерьев.

— Нет, любезный, — выговаривала она маляру, — этот колер не «небесный», это цвет испуганной лягушки! Хозяйка желает глубокую лазурь, а не это недоразумение!

Лука, невидимый для простых смертных, вальяжно прохаживался по лесам. Иногда он зависал под самым куполом оранжереи, разглядывая кладку, и вдруг выдавал:

— Анна, скажи этим косоруким, чтобы убрали балку в западном крыле. Там за ней пустота, замурованный воздуховод. Если пробить — в библиотеке будет тяга, как в хорошем камине, и никакой сырости.

Я перевела взгляд на мастера, в точности повторив совет беса. Когда через час балка была демонтирована и из открывшегося зева пахнуло сухим, старым теплом, мастер только перекрестился, глядя на меня со смесью ужаса и почтения.

— Знаешь, Лука, — тихо произнесла я, когда мы остались в комнате одни, — твой совет по поводу вентиляции был... блестящим. У тебя на редкость архитектурное чутье для существа, привыкшего разрушать.

Бес, который в этот момент пытался балансировать на душке большой деревянной бадьи, замер. Его обычно подвижное, насмешливое лицо вдруг окаменело. Он выронил трость, и я почти физически ощутила, как по комнате прошел холодный разряд. Прозрачные глаза расширились, рот приоткрылся, но ни одного колкого слова не вылетело. Он потерял дар речи — впервые на моей памяти.

— Ну, не надо так драматизировать, — усмехнулась я. — Ты же любишь признание.

Он только тряхнул головой, рассыпая вокруг мелкие искры, и растворился в тенях, так ничего и не ответив. Мы вернулись на съемную квартиру уже в глухой темноте. Город тонул в мазутной жиже ночи, фонари едва пробивали туман. У двери я обнаружила два конверта. Сердце предательски екнуло — я ведь не оставила ротмистру адрес особняка, а значит, жандармерия искала меня здесь.

В первом конверте, пахнущем дорогим одеколоном и дымом, лежало приглашение в закрытый игорный клуб. Я отложила его в сторону — это могло подождать. Но второй... Бумага была дешевой, шероховатой. Когда я вскрыла её под несмолкаемый спор Катерины и Луки о том, какой сорт стейка лучше — с кровью или «подошва», мир под моими ногами просто перестал существовать.

Строчки были неровными, рваными. Перо цеплялось за бумагу, оставляя кляксы, словно у пишущего дрожали руки в предсмертной лихорадке.

«Анна, книга у меня, поторопитесь. Я дома. Никому не говорите о письме».

Снизу стояло размашистое: Алексей Добролюбов.

— Лука, за мной! — крикнула я, срывая с вешалки плащ. Я не помню, как мы летели вниз по лестнице. Не помню, как я, забыв о собственном экипаже, который уже мирно спал в конюшнях за домом, яростно махала случайному извозчику.

Лука молчал. Он дышал мне в спину холодным, озоновым жаром, и это пугало меня сильнее любого крика. Дверь в квартиру Алексея была не просто не заперта — она стояла приоткрытой, словно приглашая беду войти. Я влетела внутрь, ожидая увидеть кровь, борьбу, следы погрома... Но в комнате было тихо. Слишком тихо.

Алексей лежал на постели, не сняв сапог. Его лицо цветом напоминало несвежий гипс, а глаза, обычно такие ясные и теплые, теперь были устремлены в потолок, в одну точку, которую видел только он. Когда я припала к нему, он дернулся, узнавая меня.

— Я не... не могу дышать, Анна. Оно... давит, — прохрипел он, и звук этот был похож на скрежет металла по кости. — Книга...

Он зашелся в жутком, сухом кашле, который буквально выламывал его тощее тело из суставов.

— Лука, останься с ним! — приказала я, не оборачиваясь. Я выскочила на улицу, где извозчик — крепкий, бородатый мужик с глазами, привыкшими ко всякому — неторопливо справлял нужду за своим экипажем.

— Живо наверх! — выдохнула я, сунув ему в руку золотой. — Там господин умирает. Вынеси его к экипажу, быстро!

Мужик, оценив вес монеты, не стал задавать вопросов. Пока он, взвалив Алексея на плечо, как мешок с овсом, сносил его вниз, мы с Лукой устроили в комнате настоящий хаос. Мой бес, проходящий насквозь всего, что нельзя было съесть, сейчас швырял подушки и переворачивал кресла с яростью одержимого.

— Где она?! Где эта проклятая бумага?! — рычал он, и я видела, как мебель в комнате начинает вибрировать от его гнева.

— Под матрасом! — крикнула я, заметив краешек темной кожи. Мы нашли её. Книга была тяжелой, пахнущей могильной землей и старой кожей.

Я, не глядя, завернула её в сорванную со стола скатерть. В Первую Градскую мы не ехали — мы неслись. Возница, почуяв запах еще одной премии, гнал лошадей так, что колеса едва касались булыжников. Алексей хрипел у меня на руках. Его голова лежала на моем плече, и я чувствовала, как жизнь уходит из него тонкими, ледяными струйками. Книга на моих коленях казалась раскаленным свинцом.

Возле больницы кучер притерся прямо к крыльцу, высекая искры из камней. Охрана, завидев ночных гостей, преградила путь штыками, но на крик, к нашему счастью, выскочил Иван Ильич. На нем был халат, забрызганный какими-то бурыми пятнами, а глаза ввалились так, будто он сам был наполовину в могиле.

— Анна Львовна? — он осекся, глядя, как извозчик выносит Алексея. — Неужели...

Меня не пустили в закрытый блок. Санитары подхватили Алексея, и тяжелые двери с лязгом закрылись перед моим носом. Иван Ильич задержался на секунду. Я посмотрела на него — в этом взгляде был единственный вопрос, на который я боялась услышать ответ.

«То ли это, о чем я думаю?»

— Да, это оно, Анна Львовна, — горько ответил он, кусая губы. — Двенадцатый. Но теперь... теперь бороться с этой бедой некому. Мы опоздали. И почему он? Ведь он сильно старше остальных? – его вопросы были заданы будто вовсе не мне. Договорив, он отвернулся и вошел внутрь. Двери закрылись.

Я осталась стоять на пустом крыльце под косым питерским дождем. Отчаяние, густое и холодное, хлынуло в легкие. Оно сжало меня, как тиски, лишая возможности даже плакать. Все наши интриги, все золото Полушкина, весь шик нового особняка — всё это стало прахом перед этим простым и страшным «опоздали».

Мы ехали обратно. Город проплывал мимо, как декорация к дурному спектаклю. Я сидела, вжавшись в угол сиденья, не чувствуя ни холода, ни влаги на лице. И вдруг я почувствовала это. Теплые, крепкие руки легли мне на плечи. Это не было дыханием или сквозняком. Это были настоящие, осязаемые объятия. Лука придвинулся ко мне, и я почувствовала тяжесть его головы, прижавшейся к моей, почувствовала, как его невидимая оболочка обретает плотность, чтобы стать моей защитой. Он обнимал меня так, словно хотел забрать на себя хотя бы часть той боли, что разрывала меня изнутри.

— Мы еще не проиграли, Анна, — прошептал он прямо мне в сердце. — У нас есть книга. И у тебя есть я. А я не отдаю свое смерти просто так. Я прикрыла глаза, впервые за долгое время позволяя себе просто быть слабой в объятиях монстра, который оказался единственным, кто не предал. Позади остался умирающий друг, впереди — неизвестность, а на коленях, завернутая в скатерть, лежала тайна, которую еще только предстояло разгадать.

Дома воздух казался густым и неподвижным, словно застывшее желе. Катерина кружила вокруг меня, ее движения стали мягкими, обволакивающими; она то поправляла шаль на моих плечах, то пододвигала поближе низкую скамеечку для ног, заглядывая в глаза с такой преданностью, от которой становилось больно.

Лука же вел себя странно. Его обычная колючая ирония испарилась, уступив место какой-то древней, тяжелой тактичности. Он говорил с Катериной тихо, почти ласково, и на мгновение мне почудилось, что передо мной не саркастичный демон, вечно требующий крови и зрелищ, а заботливый старший родственник, охраняющий покой дома перед лицом большой беды.

Я сидела в кресле, не снимая пальто, и перед глазами все еще стоял Алексей — его восковое лицо, хриплое дыхание и этот страшный, пустой взгляд в никуда. Мысль о том, что «первенцы» — это лишь верхушка айсберга, вгрызалась в мозг. Что, если болезнь не выбирает по возрасту? Что, если зараженных десятки, сотни, и они просто тише угасают в своих постелях, не замеченные полицией? Эта безнадежность душила меня эффективнее любого корсета.

Лука бесшумно подошел ко мне, держа в руках огромную, исходящую паром кружку чая. Самый настоящий фарфор, горячая жидкость, аромат бергамота. Он принес её сам. Своими руками. Я замерла, глядя на его длинные бледные пальцы, сжимающие ручку.

— Ты... ты кидал подушки в квартире Алексея, а сейчас сам заварил чай? — прошептала я, боясь разрушить этот момент странного бытового волшебства.

— Да, моя дорогая, — Лука ответил серьезно, без тени усмешки. — Я же говорил тебе, что коплю силы. Мне нужно было иметь возможность помогать тебе не только ядовитыми комментариями. Тебе нужны силы, Анна. Настоящие, земные силы.

— Книга, Лука... — я перевела взгляд на сверток, лежащий на столе. — Я боюсь её открывать. Мне кажется, если я коснусь обложки, то провалюсь в тот же мрак и бред, что и Добролюбов.

Катерина как раз выпорхнула из гостиной, чтобы принести сладости, и мы остались одни.

— И правильно боишься, душа моя, — Лука подошел к столу и положил ладонь на скатерть, в которую был завернут фолиант. — Ты ведь тоже первенец. Мы с Катериной... ну, я вряд ли вхожу в списки божьего милосердия, а она... кто знает? Девочка может быть первым ребенком не у своей матери, а у отца. А отцы, как ты понимаешь, существа вольные: то ли знатный дворянин, то ли оболтус с Сенной площади. Эта книга опасна для всех, в ком течет кровь «первого права». Присмотреть за Катериной придется вдвойне.

Я закрыла лицо руками. Горький ком подкатил к горлу.

— Если бы я вернулась раньше... Письмо ждало меня весь день. Алексей не доверился Панфилову, он даже Борису не сказал, он ждал меня! Он понимал, что только мы поймем, что с этим делать. А я... я занималась шторами и оранжереей. Я не оправдала его надежд, Лука, — стыд и скорбь хлынули ледяной волной, затапливая сознание. Все мои обиды на Алексея за его холодность и подозрительность казались теперь никчемными крошками.

— Довольно самобичевания, — отрезал Лука. — Слушай внимательно. Ты сейчас поешь. Катерина принесет еду, и ты съешь всё до крошки. Тебе нужно заземлиться. А я... я попробую разобраться с этой тварью, — с этими словами он взял сверток со стола и направился в свою комнату — ту самую, которую он облюбовал в нашей квартире, и где сейчас жила Катерина.

Я услышала, как за ним захлопнулась дверь, и резкий, сухой щелчок ключа в замочной скважине эхом разнесся по коридору. Через минуту вошла Катерина. На тяжелом подносе теснились сахарные булки, варенье и тонко нарезанная ветчина.

— Катерина, — я заговорила шепотом, чувствуя, как внутри всё каменеет, — ты не должна сейчас входить туда. Вообще не мешай нам. На самом деле... я думаю, тебе стоит завтра навестить матушку. Узнай, как они там, отвези им денег. Тебе нужно уйти из этого дома на время, — я говорила без эмоций, механически.

Катерина поставила поднос мне прямо на колени и, вопреки обыкновению, не начала спорить. Она присела на подлокотник моего кресла, обняв меня за плечи.

— Поешь, Анна Львовна, — тихо произнесла она, положив голову мне на плечо. — Ты же знаешь, что голодом нельзя. Узда — она такая, она из тебя всё высосет, если желудок пустой будет. Ты нужна Алексею. Ты нам всем очень нужна. Не изводи себя.

Я почувствовала, как в животе действительно разверзлась черная дыра голода. Девочка была права — узда требовала подпитки. Я механически взяла булку, чувствуя, как Катерина затихает рядом, превращаясь в надежный, теплый якорь.

Прошло около часа. Тишина в квартире стала почти осязаемой, пока её не разорвал звук открывающейся двери. Лука вышел из своей комнаты. Его вид пугал: лицо осунулось, вокруг глаз залегли глубокие тени, а пальцы мелко дрожали. Он посмотрел на Катерину и кивнул на свою комнату.

— Войди туда, Катя. Собери всё, что рассыпано на полу, сложи в сундук и не выходи, пока я не разрешу. Поняла?

К моему глубочайшему изумлению, Катерина, обычно готовая спорить до хрипоты, лишь кивнула и послушно скрылась за дверью. Лука тяжело опустился в кресло рядом со мной. Книга теперь лежала у него на коленях — без всякой скатерти. Тяжелый кожаный переплет, испещренный странными символами, казалось, пульсировал. Мне почудилось, что от него веет не просто холодом, а мертвой, могильной стужей.

— Анна... — голос Луки дрогнул. — То, чего я боялся больше всего, пришло в наш дом. Эта книга — не просто текст. Это проводник.

Я не могла отвести глаз от обложки. Казалось, кожа на ней была слишком похожа на человеческую.

— Если мы хотим понять, что именно они читали... что именно убивает их мозг и высасывает жизнь, мне придется уйти за Предел, Анна. По-настоящему. Уйти, и… попробовать вернуться.

Я впервые услышала в его голосе такую неприкрытую горечь. Мой бес, мой вечный искуситель и защитник, боялся. И этот страх передался мне, сжимая сердце ледяными тисками. Если он уйдет и не вернется, я останусь одна против этого города, этой книги и той тьмы, что уже занесла руку над Петербургом.

Серый рассвет только-только начал просачиваться сквозь неплотно задернутые шторы, когда в дверь постучали. Это не был деликатный стук почтальона или осторожный скрежет ключа Катерины — это были тяжелые, казенные удары, от которых дребезжали стекла и само мое сознание, едва успевшее погрузиться в вязкое забытье.

Я заснула на кушетке в гостиной, не раздеваясь. Голова гудела, а во рту поселился привкус медной окалины. Всю ночь Лука, лишенный своего привычного паясничанья, детально, до дрожи в голосе, излагал мне план своего «похода в небытие». Он говорил о Книге так, словно это был живой хищник, притаившийся в соседней комнате, и его слова до сих пор резонировали в моих висках.

Когда я открыла дверь, на пороге стоял Глеб Иванович Панфилов. Ротмистр выглядел так, будто не спал неделю: под глазами залегли иссиня-черные тени, а воротник мундира был расстегнут. Он окинул меня коротким, тяжелым взглядом. Я знала, что выгляжу ужасно — растрепанные волосы, бледность, граничащая со смертью, и лихорадочный блеск в глазах. Но он не произнес ни слова сочувствия.

Степанида, которой я представила ротмистра как своего дядюшку, тут же развила бурную деятельность. Она суетилась у плиты, подливая ему крепкого чая и с почти пугающей щедростью замешивала огромную миску теста.

Я попросила дать мне четверть часа, и отправилась в ванну. Стараясь не думать о случившемся, приняла душ, причесалась и накинув халат, вышла в кухню.

— Кушайте, батюшка, Глеб Иванович, в такую рань-то силы нужны! — причитала Степанида. По кухне разливался аромат свежих блинов, бергамота и топленого масла.

Лука не показывался. Катерина тоже затаилась в своей комнате. В кухне пахло сытной едой и тревогой, и это было исключительно человеческое пространство. Впервые, наверное, это помещение содержало в себе трех обычных людей.

— Как он заболел? — спросил Панфилов, не поднимая на меня глаз. Он методично размешивал сахар в стакане, и звон ложечки о стекло казался мне ударами молота.

— Я не знаю, — ответила я, присаживаясь напротив. Руки дрожали, и я спрятала их под стол. — Он отправил записку. Я прочла ее слишком поздно, почти ночью, когда мы вернулись из особняка...

— Ой, Глеб Иванович, какой же дом теперь у вашей племянницы! — вклинилась Степанида, не в силах сдержать распиравшую её гордость. — Это не дом, а целый замок итальянский! И роща там, и оранжерея...

Я метнула в неё такой взгляд, что кухарка осеклась на полуслове, едва не выронив полотенце. Заметив мой тяжелый, свинцовый прищур, она попятилась к выходу.

— Об этом мы тоже поговорим позже, Анна, — холодно произнес ротмистр, наконец посмотрев мне прямо в лицо. — А сейчас расскажи мне: что с Алексеем? Доктора в больнице разводят руками. Говорят, легкие чисты, а он задыхается. Это… оно?

Внутри меня вскипела холодная, ядовитая злость. Та самая, что дает силы стоять, когда ноги подгибаются.

— Вы не подпускали меня ни на шаг к этому делу, Глеб Иванович, — ядовито начала я. — Вы закрыли передо мной все двери, заставили меня чувствовать себя лишней, а теперь, когда ваш лучший офицер превращается в живой труп, вы хотите, чтобы я дала вам ответы?

— Что-то мне подсказывает, что ты как никто другой в курсе происходящего, — он кивнул Степаниде, и та, поняв намек без слов, поспешно скрылась за дверью кухни. Панфилов подался вперед, понизив голос: — Обер-прокурор хотел бы встретиться с тобой, Анна. Лично.

Я почувствовала, как узда на моих бедрах едва заметно кольнула током — предупреждение или поддержка?

— Вы сейчас расскажете мне всё, что знаете сами, — отрезала я, наклонившись к нему, и тем самым, приблизившись настолько, что между нами оставались пара сантиметров, чеканя каждое слово. — И только тогда я решу, буду ли я встречаться с вашим обер-прокурором или кем-то еще. Считайте это моим условием.

Ротмистр тяжело вздохнул, отпрянул назад и потер лицо ладонями. В этом жесте было столько неприкрытого страха, что мне на мгновение стало его жаль. Но только на мгновение.

— Всё, что мы знаем, мы знаем от Алексея, — признался он. — Только те исследования, что проводил он, давали нам крупицы смысла. Но сегодня ночью, когда мы вскрыли его личные бумаги в поисках зацепок... мы поняли, что основные выводы он черпал от тебя, Анна! Твои догадки, твои наблюдения в больнице — он систематизировал их, но корень всегда был в твоих словах.

— Значит, теперь я вам понадобилась, — я усмехнулась, но в этой усмешке не было радости. — Хорошо. Если вы хотите спасти того, кто еще жив, мне нужны ресурсы.

— Какие? Деньги? Люди?

— Мне нужна пара заключенных, чья вина особо тяжела и уже доказана, — я смотрела ему прямо в зрачки, не мигая. — Смертники, Глеб Иванович. Те, кого обществу не жаль.

Панфилов поперхнулся чаем.

— Позволь, Анна... Для чего? Это же...

— Не позволю! — я перебила его, хлопнув ладонью по столу. — Ваше время, когда я ходила к вам на поклон и просила разрешения дышать в сторону следствия, закончилось, ротмистр. Да, я понимаю в этом деле больше, чем весь ваш департамент вместе взятый. И поверьте, это совершенно не касается человеческой анатомии или политики. Это потусторонняя зараза, древняя и голодная. Нам всем грозит беда, которую нельзя запереть в Петропавловской крепости. Если мы не остановим это сейчас... завтра задыхаться начнут ваши дети. И вы сами.

Ротмистр молчал долго, вглядываясь в мое лицо, словно искал в нем признаки безумия. Но нашел он там только ледяную решимость человека, которому уже нечего терять.

— Хорошо, — выдохнул он. — Будут тебе заключенные. Но помни, Анна: если это выйдет за пределы управления или... твоего нового «замка»... я не смогу тебя защитить.

— Мне не нужна ваша защита, Глеб Иванович, — я встала, поправляя халат. — Мне нужен результат. И содействие моего «дядюшки», который сейчас, к нашему всеобщему счастью, прозрел… и напуган до усрачки!

Серый петербургский рассвет цеплялся костлявыми пальцами за подоконники, когда ротмистр Глеб Иванович Панфилов, тяжело поднявшись из-за стола, кивнул в сторону прихожей. В его облике сквозила казенная решительность, которая обычно заканчивается для собеседника допросом в холодных стенах жандармского управления.

— Поедем прямо сейчас, Анна, — проговорил он, натягивая перчатку. — У обер-прокурора скопилась масса вопросов, на которые только ты, судя по всему, в силах дать вразумительный ответ.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось в ледяной комок. Ехать в управление сейчас — значило добровольно подставить шею под ярмо. Там я была бы подопечной, свидетельницей, кем угодно, но не хозяйкой положения.

— В жандармерию я не поеду, Глеб Иванович, — отрезала я, выпрямившись. — По крайней мере, не сейчас. Если вы действительно хотите сдвинуть дело с мертвой точки и спасти Алексея, нам нужно в другое место.

В этот момент в полумраке прихожей, прямо за спиной ротмистра, материализовался Лука. Он не паясничал, не корчил гримасы. Его высокая фигура в безупречном черном сюртуке казалась вырезанной из самой ночи. Он сделал шаг вперед и осторожно, почти невесомо, коснулся моей руки кончиками пальцев. По коже пробежал ток — холодный, бодрящий, возвращающий ясность мыслям. Я на секунду замерла, всматриваясь в лицо Панфилова.

Неужели он видит его? Неужели завеса истончилась настолько, что мой бес стал виден любому человеку? Но взгляд ротмистра оставался направленным на меня, хоть в нем и промелькнуло мимолетное замешательство, будто он почувствовал внезапный сквозняк в запертом помещении.

«Не беспокойся, душа моя, — прошелестел голос Луки прямо в моем сознании. — Для него я лишь сгусток тени и дурное предчувствие. Он видит только тебя и твою решимость».

— В тюрьму, — громко произнесла я, глядя в глаза начальнику. — Мне нужны смертники, которых вы мне пообещали. Те, чья вина доказана и чьи дни сочтены. Если вы предоставите мне доступ в подвалы к самым отъявленным подонкам, я поеду с вами.

Панфилов нахмурился, в его глазах отразилась борьба между служебной инструкцией и отчаянием человека, теряющего лучшего друга.

— Н-ну… Зачем тебе это, Анна? Это не место для женщины, даже для такой... необычной, как ты. Грязные казематы, вонь и мразь, ждущая петли. Что ты надеешься там найти?

— Ответы, которые не даст ни обер-прокурор, ни все медицинские светила империи, — я не отвела взгляда. — Через два часа я буду у ворот тюрьмы. Обещаю рассказать всё вам с Победоносцевым, но только после того, как вы выполните моё условие.

Ротмистр тяжело вздохнул, сжал губы и коротко кивнул. Когда за ним закрылась дверь, я почувствовала, как силы на мгновение оставили меня. Но времени на слабость не было.

— Степанида! — крикнула я в глубину квартиры. — Собирайся. Бери Катерину, самое необходимое — и в новый дом. Немедленно.

Катерина вышла из своей комнаты уже собранная, словно ждала этого приказа всю ночь. В её глазах не было страха, только странная, тихая сосредоточенность. Она молча подошла к Степаниде и помогла той увязать последний узел с вещами, успокаивая кухарку короткими, властными фразами. Видеть их вместе — юную, загадочную помощницу и дородную, хнычущую экономку — было бы забавно, если бы не ситуация, разворачивающаяся вокруг нас.

Когда карета с ними скрылась в утреннем тумане, я повернулась к Луке. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Его спокойствие пугало меня больше, чем его ярость. Он был подобен хищнику перед прыжком — сосредоточен, собран и полон особого, темного предвкушения.

— Идем? — спросила я, поправляя шляпку с вуалью.

Мы поймали экипаж. В тесноте кареты я кожей чувствовала его присутствие. Лука сидел напротив, и его прикосновения — случайные касания колена или плеча — отзывались во мне странной смесью ужаса и какой-то дикой, запретной защищенности. Сама того не желая, я взращивала подле себя чудовище. Я понимала: то, что мы собираемся сделать, выходит за рамки любых законов — и земных, и небесных. Если Тайная канцелярия или орден стражниц узнают, кого я пригрела и чем кормлю своего спутника, костер станет для меня милосердным избавлением.

Тюрьма встретила нас запахом сырого камня и гнетущей человеческой окончательности, смертности. Глеб Иванович уже ждал у массивных ворот. Он провел нас мимо караульных в самое сердце подземелья, туда, где стены сочились влагой, а свет факелов едва разгонял вековую тьму.

— Оставь его в начале коридора, — прошептал Лука мне на ухо. — Ему не стоит видеть то, что будет дальше. Клетки с душами — это мой алтарь на сегодня.

Я остановилась у тяжелой дубовой скамьи и повернулась к ротмистру.

— Глеб Иванович, подождите здесь. Пожалуйста. Это... вопрос, который не терпит лишних глаз.

Панфилов, вопреки ожиданиям, не стал спорить. Он выглядел надломленным.

— Хорошо, Анна. Но будь осторожна. В первой камере сидит Васька-Косарь. Зарезал целую семью ради серебряных ложек. Надеялся на помилование по случаю юбилея государя, но его прошение вчера отклонили. Он сейчас как раненый зверь. Во второй — бывший дьякон, отравивший прихожан. Этот всё причитает, молит Бога, которого предал. А третий... Третий — якобы немой молчун. Был. Пока его не поймали с поличным. На его счету двенадцать душ. Он не молит. Он просто обещает сожрать каждого, кто подойдет к решетке.

Я медленно пошла по коридору. Тень Луки, казалось, растянулась на весь подвал, накрывая камеры непроглядным саваном. Сначала был Косарь. Когда он увидел меня, он бросился на решетку, брызгая слюной и выкрикивая проклятия. Но затем в камеру просочился Лука. Для заключенного это выглядело, как если бы сам воздух сгустился в очертания демона.

Я видела, как бес медленно, почти нежно, положил руку на голову убийцы. Васька вдруг умолк. Его ярость сменилась ледяным ужасом. Лука не убивал его — он вытряхивал из него душу, слой за слоем. Косарь начал хохотать, безумно и страшно, а через мгновение рухнул на колени, обливаясь слезами и вымаливая прощение у пустоты.

Затем был дьякон. К нему Лука подошел с почтительной медлительностью. Он что-то шептал ему на ухо, и я видела, как лицо отравителя искажается в жуткой гримасе. Лука насыщался. Его фигура на глазах наливалась силой, контуры становились четче, а глаза вспыхнули потусторонним, багровым огнем. Он буквально высасывал тот черный ужас и ту гниль, которыми были полны эти люди, превращая их в пустые оболочки.

Самым страшным был третий. Тот, что обещал сожрать. Когда я подошла к решетке, заключенный попытался вонзить зубы в мою руку, по глупости положенную на осклизшую кованную железяку. Лука отшвырнул его одним лишь взглядом к дальней стене. Тот захрипел и начал выкрикивать какие-то нечленораздельные проклятия. Бес лишь усмехнулся. Секунда — и убийца забился в припадке, вглядываясь в угол камеры, где для него разверзлись все круги ада.

Я стояла посреди коридора, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Мне было страшно. Не за этих мразей, нет. Мне было страшно за то, каким стал Лука. Он рос, он становился величественным и жутким в своем могуществе.

Ротмистр Панфилов, сидевший на скамье в двадцати метрах от нас, замер, вцепившись пальцами в край сиденья. Он видел только мою неподвижную фигуру в тусклом свете факела и слышал этот нечеловеческий хор — хохот, вой и хрипы, доносившиеся из камер. Для него я стояла в центре кошмара, который сама же и вызвала.

Лука вышел из последней камеры, поправляя манжеты. На его лице играла сытая, почти блаженная улыбка. Он подошел ко мне, и я почувствовала, что от него теперь исходит не могильный холод, а жар лесного пожара.

— Теперь, — голос его был низок и вибрировал, как натянутая струна, — у меня достаточно сил, чтобы открыть Книгу, и, надеюсь, достаточно, чтобы пойти туда, откуда родом моя суть. Идем, Анна. Нам пора спасать твоего офицера.

Я обернулась к Панфилову. Он смотрел на меня так, словно увидел перед собой саму Смерть. Но я лишь кивнула ему, приглашая следовать за нами на выход. Глава с тюрьмой была закончена, но та цена, которую мы заплатили за эту силу, еще только ждала своего часа. Я не знала, что я вскормила, и чем за это придется заплатить.

В карете не хватало воздуха. Тяжелые кожаные сиденья, казалось, источали холод, а замкнутое пространство давило на виски не хуже железного обруча. Ротмистр Глеб Иванович Панфилов то и дело оттягивал тугой воротник мундира, словно сукно внезапно стало ему мало или петли затянулись на шее невидимой удавкой. Он смотрел в окно на проплывающие мимо серые фасады доходных домов, но я знала — он не видит Петербурга. Он видит Алексея, хрипящего в подушки.

Лука сидел прямо рядом с ним, нагло и вольготно, закинув ногу на ногу. Его хищный желтый взгляд, лишенный человеческого тепла, был прикован к моему лицу. В полумраке экипажа зрачки беса расширились, превращая его глаза в два озерца расплавленного янтаря.

— Анна, я не хотел бы сегодня оказаться в жандармерии, — глухо произнес Панфилов, не оборачиваясь. — Там сейчас, уверен, в компании Победоносцева тебя ожидают и стражницы. Весь цвет Тайного управления в сборе. Будет не разговор, а трибунал.

Я не смотрела на Луку долго — это было опасно. Мой взгляд лишь на мгновение зацепился за острый излом его брови, скользнул по тонким губам, тронутым привычной усмешкой, и тут же вернулся к переносице начальника.

— Глеб Иванович, обер-прокурор будет один? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без предательской дрожи.

— Один, — уверенно ответил ротмистр, но по тому, как дернулось плечо Луки, я поняла: беса этот ответ не успокоил.

— Я дождусь тебя в квартире, Анна, — голос Луки прозвучал прямо у моего уха, хотя он не шевельнулся. В его тоне не было вопроса, только холодная констатация факта. — И отправлюсь туда, куда сейчас стоит поторопиться. Нужно прочесть в книге необходимое и понять, чем всё это должно закончиться. Ты же понимаешь: если ты не вернешься к вечеру, я всё равно уйду. Это твое задание для меня, Анна Львовна.

— Хорошо. Так тому и быть, — ответила я размыто. Ротмистр принял это за еще одно мое согласие ехать к прокурору, а Лука — за санкцию начинать его путь.

Когда карета подкатила к массивному зданию управления, Петербург окончательно проснулся, если можно так назвать это серое, выморочное состояние города. За пеленой мари — тонкой кисеи беспрестанно сыплющего дождика — не было видно даже очертаний облаков, лишь сплошной мутный купол, прижавший город к земле.

Луки в карете уже не было. Он исчез так же внезапно, как и появлялся, оставив после себя лишь слабый запах озона и жженой корицы. Я глубоко вдохнула пару раз, заставляя сердце замедлить бег, закрыла и открыла глаза. Сбросив оцепенение, я вышла из экипажа вслед за Панфиловым.

Лестницы управления казались бесконечными. Звон шпор ротмистра о каменные ступени отдавался в моей голове сухо и ритмично. Перед кабинетом Глеб Иванович на секунду замер, поправил мундир и, дождавшись моего кивка, распахнул тяжелые дубовые двери. Кабинет ротмистра, ставший в это странное время офисом обер-прокурора встретил нас запахом старой бумаги, сургуча и ладана. За огромным столом, заваленным папками, сидел человек, чье имя заставляло трепетать половину империи. Победоносцев поднял голову.

Именно он стоял у истоков нашего Тайного управления, и сейчас его взор — пронзительный, сухой, лишенный иллюзий — был направлен на меня. Он хотел знать всё о «первенцах», которые сейчас, обратившись в живые тени, заполняли койки секретного крыла больницы. Я не чувствовала страха. Рядом с ним я ощущала странную, болезненную уверенность. Мы оба были на службе у чего-то большего, чем просто закон.

— Рад видеть вас! Садитесь, Анна Львовна, — произнес он надтреснутым, но властным голосом. — Глеб Иванович говорит, что вы продвинулись дальше всех, несмотря на то что официально не касались этого дела.

— Я тоже очень рада вам, Константин Петрович. И рада, что меня, наконец, приняли всерьез! — на этом моем заявлении обер-прокурор недобро глянул на Глеба Иваныча. — Существует некая Варенька, Константин Петрович. Девочка, ставшая невольным разносчиком этой странной хвори, — перешла я сразу к делу. — И есть книга — черная нить, связывающая все дома, где лежат умирающие, — я говорила четко, не опуская подбородка.

— Да, да, про книгу мы прочли у Алексея в записках, — подтвердил Победоносцев, потирая переносицу. — Он писал о ней с каким-то... суеверным ужасом, не свойственным офицеру его выучки.

— Я не могу рассказать пока большего, — я сделала паузу, взвешивая каждое слово. — В сущности, у меня нет доказательств, одни догадки. Надеюсь, завтра информации станет больше. Сейчас я в замешательстве. Мы полагали, что это «заболевание» — удел лишь молодых, ведь все пострадавшие были почти одного возраста. Но случай с Алексеем Добролюбовым смешал все карты. Вы уверены, что у него та же природа недуга?

— Уверены, Анна Львовна, — Победоносцев мягко, почти по-отечески покачал головой и на мгновение прикрыл глаза. Вид у него был изможденный. — Симптомы идентичны. Затихающий пульс, холод в конечностях и эта... пустота в глазах, словно душу выпили через соломинку.

— Я обещаю вам, что как только откроется что-то новое, я свяжусь с вами незамедлительно.

— Вы ждете информаторов, — проговорил обер-прокурор, и это не было вопросом. Он видел меня насквозь, понимая, что мои каналы связи лежат вне плоскости официальных доносов.

— Именно, — ответила я, встретив его взгляд.

Ротмистр попытался вклиниться в разговор, явно желая угодить начальнику. Он даже попробовал повысить на меня голос, намекая на субординацию и возможные последствия моей скрытности, но Победоносцев коротким жестом руки осадил его.

— Оставьте её, Глеб Иванович, — тихо сказал Константин Петрович. — На Анну Львовну давить не стоит. В таких делах принуждение рождает лишь ложь, а нам нужна истина, какой бы горькой она ни была.

Я была уверена, что меня не отпустят так просто, что запрут в казематах до выяснения всех обстоятельств. Но Победоносцев встал, жестом приказав Панфилову остаться на месте, и лично проводил меня до выхода. На крыльце он остановился. Оказывается, на улице начался ливень. Я остановилась у кареты, чувствуя, как влага моментально пропитывает шляпку.

— Я могу навестить Алексея в больнице? — спросила я, вскинув голову. В этом вопросе была доля вызова, о котором я тут же пожалела.

— Можете, — обер-прокурор смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я вдруг увидела не государственного мужа, а человека, который смертельно напуган. — Я велю допускать вас до любого дела и в любое место, касающееся этого случая. Есть еще какие-то пожелания?

— Благодарю вас, Константин Петрович! — я искренне склонила голову. — Я верю вам и надеюсь, что вы тоже ничего не скрываете от меня. Петербург ждёт нечто страшное...

— Я это уже понял, Анна, — он вздохнул, и плечи его поникли. — Мы с государем надеемся, что вы решите эту проблему. Создавая Тайное общество, собирая вас, стражниц, мы хотели лишь почистить город от мелкой нечисти, бесов и спиритов-шарлатанов. Но то, что вскрылось теперь... Судя по описаниям Алексея, это не победит ни одна армия мира. Против этого бессильны пушки и штыки.

Он лично помог мне сесть в карету, придержав тяжелую дверцу. Когда экипаж тронулся, я обернулась. Победоносцев стоял на ступенях управления — неподвижный, черный силуэт на фоне серого дождя. Он смотрел мне вслед, словно я была его последней надеждой, единственной тонкой нитью, отделяющей великий город от бездны, которую мы сами ненароком разбудили. Я откинулась на спинку сиденья. Теперь нужно было вернуться домой и застать Луку до того, как он шагнет за черту. Книга ждала. И время, казалось, начало обратный отсчет.

Гостиная встретила меня давящей, почти осязаемой тишиной. Напольные часы в углу отсчитывали секунды с такой яростной размеренностью, что каждый удар маятника отдавался в моих висках тупой, пульсирующей болью. Казалось, само время в этой комнате загустело, превратившись в темную патоку.

Лука сидел в глубоком кресле, неподвижный, как изваяние из черного мрамора. В сумерках его фигура сливалась с тенями, и только бледность рук, покоящихся на подлокотниках, выдавала его присутствие. Он не обернулся на скрип двери, не отпустил привычной колкости о моем визите в управление и даже не упомянул обер-прокурора.

— Ты боишься, — я не спрашивала, я констатировала факт, проходя в глубь комнаты. Голос мой прозвучал на удивление хрипло.

— Да, — отозвался он, и этот краткий ответ ударил меня сильнее, чем любая его дерзость. — Потому что ни одно существо, хоть раз побывавшее там, в здравом уме не захочет вернуться, госпожа. Небытие — это не просто отсутствие света. Это отсутствие тебя самого.

— Я бы хотела... — начала я, шагнув к нему, но он резко вскинул руку, обрывая меня на полуслове.

— Не стоит ничего сейчас говорить, Анна. Не давай мне надежды, которой не суждено сбыться. Это не вопрос твоего приказа и даже не моей природы, которая скована обязательствами. Может, это прозвучит излишне пафосно для беса, но я понимаю всю серьезность происходящего. Книга — это дверь, и если мы не закроем её изнутри, Петербург станет лишь первой страницей в истории конца.

Он наконец поднял на меня взгляд. Я замерла. Впервые за всё время нашего знакомства я не видела в его глазах ни привычной иронии, ни шутовского блеска, ни хищного азарта. На меня смотрел человек. Молодой мужчина с бесконечно усталым, но решительным взглядом, в котором отражалось приятие неизбежного. В этот миг он был красив той пугающей, предсмертной красотой, которая бывает, наверное, лишь у павших ангелов за мгновение до окончательного забвения.

— Как долго ты там пробудешь? Что мне нужно сделать, чтобы ты вернулся? — я мерила шагами гостиную, оставляя на изящном паркете грязные следы от уличных ботинок, но мне было плевать. Плевать на приличия, на устав, на завтрашний день.

— На первый взгляд — ничего. Но тебе придется отправить меня туда, — его голос стал сухим, деловым. — Это болезненная процедура, Анна. Самому мне пробиться сквозь завесу было бы куда сложнее. Узда Асмодея... она послужит проводником. Она выстрелит мной прямо в сердце тени.

Я почувствовала, как подвязки на моих бедрах начали медленно нагреваться. Узда оживала, чувствуя близость ритуала, она начала впитывать мои силы, туго стягивая кожу под слоями шелка и сукна.

— Сколько, Лука? — повторила я, останавливаясь прямо перед ним. — Час? Сутки? Вечность?

— Я не знаю. Я делаю это впервые. А ты... ты должна беречь Книгу. Я обернул её в шерстяное одеяло, замотал бечевкой. Она в моей комнате, на кровати. Как только я уйду — иди туда. Закройся. Не выходи из квартиры. Держи сверток на коленях, чувствуй его вес. Не открывай никому, не верь ни единому звуку за дверью. Даже если услышишь мой голос — не верь. Если я вернусь, назову тебя твоим настоящим именем.

Я сглотнула подступивший к горлу ком.

— Лука, знаешь, о чем я подумала в карете? И пока была у Победоносцева?

Он молча поднял брови, ожидая.

— Если эта Книга попала к нам... если тот, кто стоит за этим «заболеванием», действительно настолько силен... что, если всё это — наш приезд, Варенька, болезнь Алексея и даже твой уход в небытие — всё это часть его плана? Что, если он именно этого и ждет?

Лука выдохнул, сложив губы трубочкой, и на секунду я снова увидела своего смешного, услужливого беса, который когда-то воровал для меня пирожные с кухни.

— Не исключено, дорогая. Вполне вероятно, что мы идем по расставленным хлебным крошкам прямо в пасть волку. Но скажи мне: разве у нас есть другой выход? Если я не уйду сейчас, завтра, возможно, Алексей будет мертв, а послезавтра ты будешь ждать новых жертв, или окажешься ею сама. Я готов.

Он встал, расправляя плечи. Атмосфера в комнате натянулась, как струна перед обрывом.

— Все как с остальными? — я нащупала под платьем, на уровне талии, потайной крючок пояса Узды. Пальцы мелко дрожали, но я заставила себя сосредоточиться на холодном металле. Один рывок — и пояс упадет на кончик ботинка, высвобождая энергию, способную разорвать пространство. Лука горько улыбнулся, не сводя глаз с моего лица. В этой улыбке было столько невысказанного, что у меня перехватило дыхание.

— Если можно, Анна... чуточку нежнее. В конце концов, я — твой единственный верный демон.

Я кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова. Резкое движение — и тяжелый пояс Узды Асмодея скользнул вниз, соприкасаясь с полом. Громкий щелчок металла о дерево прозвучал как выстрел. Комната мгновенно наполнилась ослепительным сиреневым светом, а воздух стал горьким от озона.

Лука шагнул в этот свет сам, и его силуэт начал таять, растягиваясь и мерцая, пока окончательно не растворился в пустоте, оставив после себя лишь эхо своего последнего вздоха. Я осталась одна в звенящей тишине, а на полу лежал пустой пояс, все еще сохраняющий тепло его и моего тел. Теперь мне предстояло самое страшное — войти в его комнату и взять в руки Книгу.

В дверь стучали не единожды. Сначала это были требовательные, тяжелые удары — должно быть, кто-то из управления или настырный рассыльный с очередным пакетом от Глеба Ивановича. Потом стук стал деликатнее, тише, кто-то ходил в коридоре, разговаривал, и мне казалось, я узнавала некоторые голоса. Но я даже не повела плечом.

В тот момент, когда я вошла в комнату Луки — или Катерины, они так и не определились с разделом территории, и эта неопределенность сейчас казалась осколком рухнувшего уютного мира, — время для меня лопнуло, как перетянутая струна. Я опустилась в глубокое вольтеровское кресло, водрузив на колени тяжелый, пахнущий пылью и старой шерстью сверток с Книгой. Вес фолианта ощущался почти живым, давящим, требующим запредельного внимания.

Часы на камине мерно тикали. Тик. Так. Тик. Так. Звук ввинчивался в пустоту заброшенной квартиры, но стрелка, казалось, застряла в густом киселе секунд. Я смотрела в одну точку на стене, где обои чуть отклеились сверху, обнажая серую штукатурку, и не заметила, как сознание соскользнуло в бездонный, черный провал сна без сновидений.

Я не знаю, сколько прошло времени. Когда я открыла глаза, в квартире царил полумрак, разбавленный сизым светом дождливого вечера. Шею ломило, спина гудела, словно по ней проехались груженой подводой. Спросонья, еще не стряхнув с себя морок забытья, я на мгновение представила, как сейчас выйду в кухню, а там Степанида ворчит на Катерину за пролитое масло, Катерина смеется, подначивая Луку, и всё это — лишь затянувшийся дурной сон. Но ледяной холод, резко пробежавший по позвоночнику, вернул меня в реальность.

В кухне действительно кто-то был. Звякнула посуда. Послышался шорох ткани.

— Не бойся, это мы, — детский, тоненький, но удивительно звонкий голосок Вареньки прорезал тишину. В нем не было угрозы, только странная, неуместная здесь нежность. Она не успокаивала словами — она баюкала самой интонацией, как тогда, на той съемной квартире. Я вздрогнула, вспомнив, что Узда — мой единственный оплот и защита — осталась валяться бесформенной грудой черного кружева посреди гостиной. Я была обнажена перед любой силой, решившей заглянуть в мой дом.

— Не нужно меня успокаивать, Варя. Выключи своего Сирина, прошу... — тихо, почти шепотом произнесла я. Попыталась встать, но сверток на коленях словно налился свинцом, пригвоздив меня к креслу.

— Тебе нужно поесть. А еще — вот это... Лучше не разбрасывайся такими вещами, Анна, — девочка вошла в комнату бесшумно, как тень. На её тонком предплечье, словно трофей, висел мой пояс — Узда Асмодея. В руках она бережно несла большую глиняную миску, от которой поднимался густой, одуряюще вкусный пар.

— Как ты вошла? Двери были заперты... — я смотрела на её бледное лицо, на невидящие глаза, которые, казалось, пронзали меня насквозь.

— Мы можем войти куда угодно, Анна. Тем более если хозяева дома спят от смертельной усталости и потери сил. А еще — от потери смысла, — её голос вдруг изменился. Исчезла ангельская вибрация, остался обычный детский говор, почти игривый, будто она сейчас присядет рядом и попросит нарисовать ей котика или смешную лошадку.

— Это ведь... — я кивнула на свои колени.

— Нет, Книга — не моих рук дело. И я могу еще раз поклясться, что не имею отношения ко всей этой хвори в городе, стражница. Ты спасла меня. Вернее, ты не выдала меня тому человеку из Тайной канцелярии. Ты другая, понимаешь?

— Не понимаю, — я чувствовала, как во рту скапливается слюна от запаха еды. — Но миску можешь поставить. А пояс... отдай его мне. Я протянула руку, и Варя послушно вложила черное кружево в мою ладонь. Как только серебряные цепочки и шелковые ленты коснулись кожи, они тут же начали нагреваться, жадно впитывая остатки моих жизненных токов. Усталость навалилась с новой силой, веки потяжелели, но голод был сильнее.

— Ешь. Здесь мясо молодых бычков, немного конины и разваристая картошка, — Варя поставила миску прямо поверх свертка с Книгой. Жаркое уже начало подергиваться тонкой жирной пленкой, но я не обратила на это внимания. Схватив ложку, я принялась жадно, почти по-звериному есть, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, возвращая телу подобие жизни.

Девочка присела на самый краешек кровати и вперила в меня свой пустой, незрячий взор. Она смотрела не на меня — сквозь меня.

— Ты красивая. И ты потеряна, — вдруг произнесла она, сложив ручки на коленях. — Но зря. В тебе самой достаточно силы, чтобы побеждать, Анна. Та тень, что следует за тобой повсюду... та, что пахнет залитым костром и старым пеплом... она слабее тебя.

Я замерла с полной ложкой во рту, глядя на маленькую нищенку. — Зачем ты мне это говоришь? К чему эти пророчества? — я торопилась восполнить силы, глотая куски почти не жуя.

— Людям постоянно требуется, чтобы им что-то говорили. А еще важнее — чтобы их слышали. Понимаешь?

— Значит, ты пытаешься вести себя как человек? — я заметила, что Варя сменила то роскошное платье, в котором играла мою дочь для Полушкина. На ней снова были те же серые обноски, в которых я увидела её впервые в доме призрения.

— А иначе никак. Нам приходится подстраиваться, вживаться в образ, быть такими же, как все. И ему тоже приходилось...

— Не говори о нем в прошедшем времени, Варя! — я резко зачерпнула остатки варева, обнаружив, что миска пуста. Сердце болезненно кольнуло при мысли о Луке.

— Не говорю. Но ушедший за Предел перестает существовать как тот, кто сделал этот шаг. Если твоему бесу удастся вернуться — а Предел не любит отдавать добычу — к тебе вернется уже другое существо. Вспомни себя до появления в этом городе... и представь себя через пятьдесят лет. Ты продолжишь настаивать, что это будешь всё та же ты?

— Я не склонна к философии сегодня, дорогая моя, — я отставила пустую миску на столик. Силы вернулись, но во рту остался тяжелый привкус жира, и безумно захотелось кофе. Черного, горького, горячего.

— Сейчас принесу, он уже готов, — Варя грациозно соскользнула с кровати, забрала миску и вышла. Я боялась не то, что встать — даже шевельнуться. Как она угадала мои желания, или это было случайностью – думать не хотелось – все в этом мире было не логично и не упорядоченно.

Спина горела огнем, локти, которыми я упиралась в тяжелый сверток на коленях, затекли и онемели до покалывания. Я сидела, прижимая к себе проклятый фолиант, и слушала тишину квартиры, которая больше не казалась мне пустой.

Варенька вернулась быстро. В руках она держала большую фаянсовую кружку, из которой валил густой, ароматный пар. Запах хорошего кофе наполнил комнату, вытесняя запах старой шерсти. Она снова уселась на кровать, точь-в-точь на то же место, и мне почудилось, что она и не уходила вовсе, а просто соткалась из воздуха. Я сделала глоток. Горькая жидкость обожгла язык, окончательно проясняя сознание.

Я думала о том, что если эта Книга попала к нам именно так — через Алексея, через записку, которую я прочла слишком поздно... Если за этим стоит кто-то по-настоящему сильный и древний, то всё происходящее — лишь отрепетированная пьеса. И сейчас, когда Лука добровольно шагнул в пустоту, мы просто перевернули очередную страницу чужого замысла.

— Он вернется другим, — снова повторила Варя, словно читая мои мысли. — Но он вернется, Анна. Потому что ты – его основа, его причина. И потому что ты держишь Книгу. А Книга — это и есть его путь домой.

Я посмотрела на сверток на своих коленях и крепче сжала пальцы на грубой ткани одеяла. Если это так, я не выпущу её, даже если полы в этой комнате развернутся в бездну.

Девочка, бросив напоследок, что на плите осталось еще еда, бесшумно выскользнула из комнаты. Ее шаги не отдавались эхом, не скрипели половицами — она плыла, словно сотканная из самого тумана.

Вскоре в прихожей коротко хлопнула входная дверь, в замочной скважине с сухим металлическим щелчком провернулся ключ, и квартира окончательно погрузилась в звенящую, ватную тишину. Если бы не Узда Асмодея, которую я спешно, почти судорожно засунула за шиворот платья, чувствуя, как холодный металл цепочек обжигает разгоряченную кожу, если бы не жирная пленка на губах и остывающий кофе в кружке — я бы поклялась, что визит Вареньки был плодом моего воспаленного воображения.

Я обернулась на кровать, где только что сидела эта маленькая сирена: покрывало осталось безупречно ровным, на нем не сохранилось ни вмятины, ни складочки, будто пару минут над ним зависало нечто эфемерное, а не сидело живое существо. За окном густели сумерки. Я смотрела на серое, выцветающее небо и не могла поверить, что стрелки часов совершили такой гигантский прыжок. Сердце забилось чаще, пропуская удары. Неужели я проспала весь день?

Это казалось невозможным, физически немыслимым. Но тут же в памяти всплыл тихий, вкрадчивый голос Луки. Он как-то рассказывал о текучести времени, когда работаешь с Уздой: «Понимаешь, Анна, для нас с тобой вечность может уложиться в один удар твоего человеческого сердца, а иногда пара минут в небытии оборачивается для этого мира днями, а то и неделями засухи».

Дней! Неужели прошли дни? Не выпуская из рук тяжелый сверток с книгой — теперь он казался мне частью собственного тела, дополнительным органом, без которого я просто не смогу дышать — я кое-как поднялась с кресла. Ноги слушались плохо, в коленях была странная ватность. Я вышла в кухню, где тени от свечей, которые я зажгла трясущимися руками, пугливо заплясали по стенам, вытягивая и искривляя очертания привычных кастрюль.

Осмотревшись, я заметила на краю стола обед, оставленный Степанидой еще рано утром перед ее вынужденным отъездом. Под расшитым полотенцем горкой лежали пирожки. Я подошла, неловко прижимая книгу локтем к боку, и нажала пальцем на глянцевый, когда-то зажаристый бок одного из них. Тесто не спружинило. Оно было сухим, твердым, как сухарь. Пирожки явно стояли здесь не несколько часов. Они стояли как минимум сутки, а то и больше. Голод, до этого момента казавшийся побежденным, внезапно проснулся яростным, слепым зверем.

Игнорируя приличия, не выпуская свою драгоценную ношу из-под мышки, я схватила котелок, стоящий на остывающей печи. Прямо оттуда, пальцами, я принялась выуживать куски мяса, не замечая вкуса, едва пережевывая. Я ела с какой-то первобытной жадностью, пока дно посудины не блеснуло в свете свечи. Только тогда я смогла остановиться, тяжело дыша и вытирая испачканные руки о полотенце.

С огромным трудом, балансируя со свертком, я привела себя в относительный порядок: справила нужду, умылась ледяной водой, работая одной рукой, кое-как распутала колтуны в волосах гребнем. При мысли о том, чтобы переодеться, в голове помутилось — эта задача требовала двух свободных рук и массу усилий, которых у меня просто не осталось. Книга не должна была покинуть мои руки ни на секунду.

Вернувшись в комнату, я снова опустилась в кресло. В окно стучал мелкий, ледяной дождь. Судя по тому, как медленно светлела полоска неба за шпилями соборов, это был не вечерний закат, а наступающий новый рассвет. Тот самый рассвет, в котором я должна была быть в Градской больнице, рядом с Алексеем, рядом с Панфиловым. Но я не могла ослушаться Луку. Слова Вареньки о том, что всё идет по чужому плану, зудели в мозгу, как назойливое насекомое. Если некто невидимый и бесконечно сильный срежиссировал этот хаос, то мое единственное сопротивление — это неподвижность. Книга должна остаться у меня.

В какой-то момент мне показалось, что сверток на моих коленях стал подозрительно легким. Холодный пот выступил на лбу. А что, если подмена произошла, пока я спала? Что, если Варя или кто-то другой выкрал фолиант, подложив мне пачку газет? Со страхом, едва попадая пальцами в узлы, я принялась развязывать веревку, обмотанную вокруг одеяла. Ткань разошлась. Глухая, темная кожа переплета тускло блеснула в предрассветных сумерках. Книга была на месте. Она лежала смирно, но от нее исходило такое ощущение затаенной угрозы, что я поспешно, зажмурившись, завернула ее обратно.

Прошел день. Прошла ночь. Пошел второй рассвет. Лука так и не вернулся. Я сидела в пустой квартире, прижимая к себе проклятое знание, и чувствовала, как вместе с тиканьем часов из меня уходит жизнь, капля за каплей. Без него тишина стала абсолютной. Без него я была просто женщиной в пустом доме, ждущей того, кто, возможно, уже никогда не найдет дорогу назад.

Люди ротмистра не церемонились. Грохот выбиваемой двери ворвался в мою реальность как пушечный залп, кроша остатки тишины. Я даже не вздрогнула — лишь сильнее прижала к груди сверток, чувствуя, как острые углы фолианта впиваются в ребра. Глеб Иванович Панфилов вошел первым. День уже безнадежно догорал, и полосы закатного солнца, пробивающиеся сквозь пыльные стекла, казались не светом, а багровыми кровоподтеками на теле угасающего города.

— Анна, если вы еще намерены участвовать в деле, я должен доложить: по вашему прямому указу всех заболевших перевезли в монастырь, — произнес ротмистр. В его голосе не было привычного покровительства, он чеканил слова так, словно я внезапно обрела над ним высшую власть.

— В монастырь? — я медленно свела брови, пытаясь продраться сквозь липкий туман в голове. Что-то в его фразе царапнуло меня, как осколок стекла.

— Да, в монастырь, куда вы велели! — повторил он громче, теряя терпение.

— Я... велела? — эхо собственного голоса показалось мне чужим.

— Ну конечно! В Кикерино, в монастырь Живоносного Источника. Вы прислали записку, почерк и печать ваши, Анна Львовна. Почти двое суток назад!

Голова закружилась. Двое… или трое уже суток. Значит, и я сама и время вывернулось наизнанку.

— Какое число сегодня? — осторожно спросила я.

— Двадцать шестое сентября.

Пока я сидела в оцепенении, сжимая в руках проклятую книгу и ожидая Луку из бездны, невидимый враг сделал ход. И сделал его моими руками, моей тенью.

— Едем в монастырь, Глеб Иванович. Срочно, — я попыталась встать, и резкая боль в затекшей спине чуть не заставила меня вскрикнуть. Ноги были ватными, чужими.

— До него ведь пять, а то и шесть часов пути, — ротмистр нетерпеливо мерил шагами мою спальню. — Вы что, пили все эти дни? Взгляните на себя! Вам стоит хотя бы умыться, причесаться... Что вы вцепились в этот тряпичный обрубок?

— Не командуйте, ротмистр. Едем! И давайте доберемся не за шесть, а за четыре часа! — я отрезала его слова, как холодным ножом.

Нас заманили в ловушку. Тринадцать жертв, собранных в одном месте под предлогом спасения, и я — невольный архитектор этого собора боли. Дорога была как в лихорадочном бреду. Я не выпускала сверток ни в карете, где суровое лицо Панфилова то и дело озарялось вспышками фонарей, ни в длинных лабиринтах монастырских коридоров, пахнущих ладаном и старым воском.

Мы вошли в просторное помещение с высокими окнами под самым потолком далеко за полночь. Оно напоминало оранжерею в моем новом особняке, но вместо экзотических цветов здесь прорастала смерть.

Заставленный иконами, зал с кипенно белыми стенами был залит неровным светом чадящих лампадок. На тринадцати койках, притиснутых друг к другу почти вплотную, лежали люди. В центре, бледный до синевы, лежал Алексей. Я узнала его лишь по упрямому излому бровей — остальное стерла болезнь.

Дверь скрипнула, и в палату вошел Константин Петрович Победоносцев. Обер-прокурор выглядел пугающе спокойным, даже самоуверенным.

— Все исполнено, как вы распорядились в письме, Анна Львовна, — прошептал он, склонив голову, будто отдавая дань моему «гению».

— Вы сейчас удивитесь, Константин Петрович, но я не писала того письма, — я обвела взглядом койки, чувствуя, как Книга становится невыносимо тяжелой. — Мы в ловушке. Нас собрали здесь, чтобы принести их в жертву. Всех тринадцать.

Победоносцев замер. Его уверенность осыпалась, как сухая штукатурка.

— То есть... и остальных стражниц здесь нет…

— Их нет в Петербурге, я уже узнала, что они получили письма якобы от вас, и «вы» собираете нас всех в дне дороги от Петербурга. Почему я здесь? Потому что я не принимала писем. Мы одни. В этой палате и в этой ночи.

— Это та самая книга? — он кивнул на сверток.

— Да. И я не позволю ее открыть. Никогда. Зовите всех: монахинь, послушниц, ваших людей — всех, кто имеет хоть малейшее представление о жизни и смерти.

— Что вы задумали? — обер-прокурор подался вперед.

— Я хочу предупредить исход. Или, как минимум, продлить им всем жизнь. Я научу монахинь поддерживать в них искру, когда дыхание начнет угасать. Мы будем делать искусственное дыхание, будем бороться за каждый вдох. Книга — это ключ для грядущего спектакля. Или нет… Но я могу вынести её за ворота, если потребуется, хотя... — я осеклась. — Любой мой шаг может быть частью Его плана.

— Его? — Победоносцев впился в меня взглядом. — Вы знаете, кто за этим стоит?

— Нет. Я жду помощи, которая может прийти через минуту, а может через столетие. Или не прийти вовсе. Но пока я дышу, ни один из них не умрет без боя. В этой книге возможно их приговор, но может быть и спасение, и в моих руках — их единственный шанс. Зовите людей. Ночь будет долгой.

Я присела на самый краешек кровати, где лежал Алексей. Его рука, белая и холодная, как снег, безжизненно покоилась поверх одеяла. Я видела, как под тонкой кожей на виске едва заметно дергается жилка — единственное доказательство того, что он еще здесь, с нами, а не в том безмолвном черном омуте, куда его затягивает.

— Что-то подсказывает мне, Константин Петрович, что все они — лишь сосуды, — мой голос в тишине монастырского зала прозвучал сухим шелестом опавшей листвы. — Почти пустые, выпитые досуха. Но нашему «заказчику» не нужны мертвецы. Ему нужны оболочки, которые до определенного времени остаются живыми. А когда жизнь окончательно выйдет из них... я не знаю, что именно решит в них поселиться. Какие у него планы на эту армию пустых тел — ведомо только тому, кто заварил всю эту кровавую кашу.

Победоносцев замер, прищурившись. Тень от чадящей лампады легла на его лицо, углубляя морщины и придавая ему сходство с византийским святым, сошедшим с потемневшей иконы.

— Значит, вы думаете... — начал он, но я резко, почти грубо перебила своего покровителя:

— А вам это что напоминает? Неужели вы, с вашим умом и знанием человеческой низости, до сих пор ищете здесь рациональное зерно?

Обер-прокурор тяжело вздохнул и сложил руки за спиной. В этом жесте было столько усталости, сколько не снилось ни одному каторжнику.

— Честно говоря, я до сих пор отказываюсь верить в этот бред, Анна Львовна... Но теперь, когда у нас просто нет иного понимания происходящего, я вынужден... принимать правила вашей игры.

Я горько усмехнулась. Игра. Если бы это была только игра, ставка в которой — наши жизни. Но на кону стояло нечто большее.

— Распорядитесь, чтобы всех — и монахинь, и стражу, и нас — накормили, прошу вас. Вероятно, нас ждет очень долгая и сложная ночь. И пошлите кого-то за помощью в город. Немедленно. Если нас не спасут, то мы, по крайней мере, не пролежим здесь мертвыми пару дней, пока нас кто-нибудь случайно обнаружит.

Моя кривая, злая ухмылка, кажется, вовсе его не напугала. Напротив, в глазах Победоносцева промелькнуло понимание. Он и сам уже дошел до этой мысли. Вероятно, в его голове уже складывались строки донесения императору — того самого, последнего письма, которое пишут, когда надежды на рассвет почти не остается.

— Ротмистр! — не оборачиваясь, позвал он Панфилова, стоявшего у врат палаты. — Исполняйте. Пусть принесут горячей пищи. И снарядите двух верховых. Пусть летят в Петербург так, словно за ними гонятся все черти ада. Хотя, боюсь, так оно и есть.

Я сильнее сжала сверток с Книгой. Лука всё еще не вернулся, а полночь неумолимо накрывала нас, заполняя холодом, который не могли разогнать ни печи, ни тысячи церковных свечей. В этом монастыре под Кикерино мы были заперты в клетке, которую моей рукой кто-то сковал, и ключ от которой лежал в руках у призрака.

Запах горячей пшенной каши, томленого говяжьего мяса и свежего ржаного хлеба заполнил палату, вытесняя тяжелый дух ладана и немытых тел. Это была простая, монастырская еда, но в ее приземленности таилось спасение — она возвращала к реальности, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.

Я ела жадно, почти не чувствуя вкуса, запивая всё резким, бьющим в нос квасом. Закончив с трапезой, я ощутила, как мир перестал шататься перед глазами. Подозвав одну из молодых монахинь, чье лицо под апостольником казалось белым пятном в полумраке, я попросила проводить меня в уборную. Там, за запертой дверью, не выпуская из рук драгоценного, ставшего неподъемным свертка, я наконец извлекла Узду Асмодея. Пальцы дрожали, когда я застегивала холодные крючки на поясе. Едва кожа соприкоснулась с заговоренным кружевом и серебряными звеньями, я судорожно выдохнула — артефакт мгновенно начал пить мои силы, вгрызаясь в само существование.

Вернувшись в зал, я заприметила на столе нетронутую порцию еды. Кто-то из солдат, видимо, побрезговал или просто не решился есть в присутствии тринадцати умирающих. Я забрала миску, подсела к кровати Алексея и принялась есть снова. Я поглощала пищу до тех пор, пока пояс не перестал холодить мое тело невыносимым, загробным холодом.

Резервуар наполнялся: желудок оставался странно пустым, но сознание прояснялось. Теперь я могла трезво оценивать обстановку, видеть тени в углах и слышать шелест чужого дыхания за окнами.

— Госпожа стражница! — тихий, испуганный голос заставил меня обернуться. Молодой солдат, приставленный к дверям, переминался с ноги на ногу. Его лицо было бледным, а глаза бегали по сторонам. — Там... у ворот. Девочка. Говорит, к вам. Настаивает так, что мочи нет слушать. И не одна она.

Я поднялась, чувствуя, как Узда плотно обхватила бедра, давая опору. У ворот монастыря под низким, давящим небом стоял богатый экипаж. Рядом с ним, кутаясь в тонкое пальтишко, стояла Варенька. Те же двое парней — безмолвные, с глазами, в которых застыла вековая мудрость не по годам, — застыли за ее плечами.

— Мы пришли, Анна, — сказала она, и в ее голосе не было детской несерьезности. — Ночь будет долгой. Смерть уже здесь, она облизывает засовы.

Мы вошли внутрь. Монахини испуганно крестились, глядя на странную процессию. Варя прошла в палату, не обращая внимания на Победоносцева, который застыл у окна, заложив руки за спину. Она подошла к кровати Наденьки — самой первой из жертв, чье тело превратилось в обтянутый кожей скелет. Девочка положила ладонь на ее лоб, закрыла глаза и нахмурилась.

— Их спасет теперь только смерть, — не оборачиваясь, произнесла Варя.

— Ты хочешь сказать, что их мучения прервутся только со смертью? Что другого пути нет? — я подошла ближе, чувствуя, как книга подмышкой начинает вибрировать.

— Да, — коротко бросила Варя и тут же потеряла интерес к больным. Она посмотрела на меня своим невыносимо ясным взглядом. — Я приехала, потому что эту темноту нельзя впускать в город. Если она просочится сквозь эти стены, никому не будет легко. Всё станет хуже, гниль пойдет по улицам, а потом людям и вовсе придется присягнуть тьме, чтобы просто не сойти с ума от боли.

Константин Петрович время от времени заходил в палату, бросая на нас тяжелые, пронзительные взгляды. Он наблюдал за тем, как я, не выпуская Книги, учу «невест Христовых» странному обряду. Матушка-настоятельница, заламывая руки, шептала ему, что стражница велит монахиням целовать юношей в самые уста, вдувая в них воздух и жизнь. Она видела в этом грех, а я видела единственную возможность удержать души в телах до решающего часа. Монахини приказ выполняли.

Я чувствовала себя странно уверенной. Страх отступил, сменившись холодной решимостью. В какой-то момент мне даже показалось, что я справлюсь без Луки. Ведь у меня есть Узда, у меня есть Книга и знание того, что враг ждет нашей слабости. Только одна мысль занозой сидела в мозгу: хватит ли объема моего артефакта, чтобы выпить ту бездну, что готовится ворваться в эти тринадцати сосудов? Осилит ли узда непосильную задачу или разорвется вместе с моей душой, не выдержав напора? Ночь вступала в свои права, и черные окна монастыря смотрели на нас глазами пустоты.

— Какого черта вы делаете?! Зачем вы их всех привезли сюда? Почему я узнал об этом последним? — резкий, сорванный на фальцет голос доктора Ивана Ильича вырвал меня из вязкого оцепенения.

Последние часы я существовала в странном вакууме, где единственным звуком было биение моего собственного сердца, усиленное серебряными звеньями Узды. Мне казалось, что я слышу нарастающий гул, далекий топот незримой конницы, чьи копыта высекают искры из самой пустоты, готовый ворваться в это святое место.

— Доктор, прошу вас, замолчите, — ротмистр Панфилов, не спавший несколько суток и только что забывшийся тяжелым сном на жестком стуле, вскочил, потирая лицо ладонями. Его походка была нетвердой, когда он направился к врачу.

— Кто-нибудь объяснит мне, что тут происходит? Какого черта монахини делают с... с этими детьми?! — Иван Ильич негодовал, указывая дрожащим пальцем на «невест Христовых», которые под моим руководством уже вполне сносно справлялись с манипуляциями по «вдуванию жизни».

— Доктор, как вы узнали, что мы здесь? — спокойный, ледяной контральто обер-прокурора мгновенно осадил визжащего врача. Победоносцев стоял в тени иконы Спаса, и его взгляд был подобен скальпелю.

— Это уже не важно, Константин Петрович! — доктор лихорадочно поправлял очки. — Мне пришлось выехать сразу, как я получил записку. Я не собран, со мной только саквояж... Вы что, решили их коллективно отпеть в этой глуши?

Я обернулась на шум и едва не вскрикнула от изумления. У дверей рядом с запыхавшимся доктором стояла Катерина. Моя Катя, полубес, которую я лично отправила под замок в новый дом вместе со Степанидой! Какого дьявола она здесь?

— Вот она, Анна, — голос слепой Вари-Сирина заставил меня похолодеть.

— Да, и сейчас она получит по первое число за то, что не сидит дома! — я уже сделала шаг вперед, сжимая кулаки.

— Нет, стражница... присмотрись, — тихо добавила Варя. — Это та, кого вы искали. Та самая девочка, имеющая отношение к книге. Она же на тебя смотрит... видишь?

Я замерла. Присмотревшись сквозь чад лампад, я поняла: девочка лет тринадцати-пятнадцати, стоящая за спиной доктора и испуганно выглядывающая из-под его локтя — не Катерина. Сходство было разительным, почти сверхъестественным, но взгляд... В голове вспыхнули слова сестры одной из жертв: «Варенька похожа на вашу Катю...»

— Обер-прокурор! Держите её! Держите девчонку! — крикнула я, чувствуя, как Узда на моих бедрах обожгла кожу коротким, яростным разрядом.

Мир кувыркнулся. Стены монастырской залы поплыли, превращаясь в зыбкое марево. Люди закричали, но их голоса тонули в ином звуке. Я едва успела зажмуриться, когда окна под самым потолком, опоясывающие помещение, начали лопаться одно за другим с оглушительным звоном. Осколки посыпались вниз сверкающим дождем. Запахло дымом. Не тем уютным дымом из печи, а тяжелым, острым ароматом, который всегда окружал Луку для чужаков: запах потушенного водой костра, горьких сухих трав и запах воздуха после грозы.

Когда стеклянная шрапнель перестала сыпаться, я открыла глаза. Монахини лежали на полу, Доктор и Победоносцев тоже, закрыв головы руками.

Девочка стояла неподвижно, прижав руки к груди. Ее глаза наливались белесой мутью, меняя цвет, превращаясь в два пустых молочных пятна. Я увидела в ее руках сверток. Паника на мгновение парализовала меня — я решила, что она держит мою Книгу. Судорожно рванув веревки на своем колене, я сорвала покрывало и впилась пальцами в переплет. Моя Книга была со мной. Значит, их две. Или эта тварь держит оригинал? А я все эти дни носилась с пустышкой?

Зал затих. Тишина была страшнее грохота. Из глазниц разбитых окон, из ночной темени, будто сама тьма, пополз густой черный дым. Тяжелые дубовые двери захлопнулись сами собой, оставив за ними стражу, солдат и ротмистра, заперев нас в этой каменной ловушке.

— Делайте, что велела! — прокричала я монахиням, прежде чем пространство заполнил гул, похожий на рев турбин самолета.

Я отступала назад, спотыкаясь о края кроватей, продвигаясь в самую гущу умирающих. Мои ноги уперлись в койку Алексея. В этот момент я увидела, как слепая Варенька-Сирин, не боясь разбитых стекол, идет прямо к к своей тезке. Я слышала ее пение — тонкое, неземное, оно пробивалось сквозь нарастающий гул, как хрупкий росток сквозь бетон.

Черный дым вел себя странно. Проходя в зал, он сворачивался в тугие, пульсирующие жгуты. На уровне наших голов эти жгуты истончались до нитей, мерзких угольно-черных струй, которые устремлялись в ноздри и приоткрытые рты тринадцати жертв. Когда пара таких нитей потянулась к лицу Алексея, я поняла — время вышло.

Я увидела, как Победоносцев поднялся и схватил доктора за шиворот, когда тот попытался встать. Обер-прокурор действовал жестко, по-военному. Я бросила Книгу на грудь Добролюбову, придавливая её своим телом. Черный дым щекотал мне лицо, пах разложением и старой бумагой. Моя Узда взвыла, высасывая из меня последние капли жизненной силы, чтобы создать щит.

— Не сегодня, — прошептала я, чувствуя, как серебряные цепи впиваются в плоть. — Ты не получишь его. Только не сегодня.

Через пару минут, отметив периферийным зрением, что за моей спиной что-то изменилось, я резко обернулась. Тварь с неестественно белыми глазами, в которых больше не осталось человеческого зрачка, стояла посреди залы. Ее аккуратные девичьи косички казались издевкой на фоне искаженного судорогой лица. Губы беззвучно шептали незнакомые и непонятные слова, а руки, тонкие и детские, с невероятной силой вцепились в плечи нашей слепой Вареньки. Она поднимала маленькую певунью над полом, двигаясь при этом как шарнирная кукла — медленно, механически, с той неумолимой мощью, которую никак не ожидаешь встретить в подростке.

Бросив Алексея, я судорожным движением затолкала свою книгу глубоко под кровать, подальше от белых глаз, и бросилась к ним.

— Я не нужна им, Анна, не нужна! Борись, не бросай начатое! — запела Варя, и в ее голосе звенела кристальная чистота. Я кожей чувствовала, как этот звук удерживает реальность от окончательного распада, как благодаря этой песне монахини и солдаты все еще действуют как единый механизм, не поддаваясь безумию.

Я обхватила щуплое тельце слепой девочки, уже на полметра, оторванное от пола, и рванула ее на себя. Но ощущение было такое, будто я пытаюсь сдвинуть с места разогретый чугунный шкаф или вырвать дерево с корнем. Сила, державшая ее, была не биологической — она была электрической, древней, хтонической.

Константин Петрович, поняв, что спасает людей в этой комнате сейчас, примкнул ко мне. Он вцепился в ребенка, его лицо покраснело от нечеловеческого напряжения.

— Что нам делать, Анна?! Ее силы только растут! Тот, кто в ней, становится сильнее с каждой секундой! — прокричал он мне прямо в ухо, стараясь перекрыть нарастающий гул. Я лихорадочно осмотрелась и увидела под ногами у демона вторую книгу. Ту самую, с которой пришла эта тварь.

В долю секунды я схватила фолиант и подняла его высоко над головой, давая понять, что готова к обмену. Белые бельма демона наконец сфокусировались на мне. Пальцы твари разжались, отпустив Вареньку, и та мешком упала в руки обер-прокурора. Снаружи стража с глухими ударами ломилась в тяжелые двери, но те стояли насмерть — демон удерживал их какой-то незримой печатью.

В этот момент до меня дошло: моя книга, та, что под кроватью, ей не нужна. А вот эта, вторая, — ключ к завершению ритуала, необходима. Мир вспыхнул. В мгновение ока демон, управлявший телом ребенка, оказался на мне. Книгу вырвали из моих рук с такой яростью, что не отпусти я ее вовремя — лишилась бы кистей. Подбежавший Победоносцев был отброшен к стене мощным толчком воздуха, полетев прямиком туда, где в углу съежился доктор Иван Ильич.

Я подхватила все еще поющую свою небесную песнь Вареньку, отнесла ее в дальний угол, к самым иконам, и похолодела: черные змеи дыма уже не просто вились в воздухе. Они живыми струями проникали в ноздри, в уши и в широко открытые, остекленевшие глаза Алексея и остальных двенадцати несчастных. Замерла на секунду, захлебываясь от бессилия, и метнулась к доктору. Схватив его за грудки, я закричала, стараясь переорать инфернальный вой:

— Почему вы пришли с ней?! Она привела вас сюда, или вы ее?!

— Она моя дочь... — доктор рыдал взахлеб, и слезы катились по его щекам, оставляя дорожки на пыльном лице. — Это моя Варвара... Моя маленькая Варя. Она хорошая, Анна Львовна! Она просто не хочет, чтобы я умирал! Она обещала, что спасет меня, но я думал это игра…

Я смотрела на него и не знала, верить ли этим слезам. Были ли они честным раскаянием отца, или это Сирин своим пением вытянула из него остатки правды, обнажив гнилое нутро его страха перед смертью. В этот момент Узда на моих бедрах раскалилась так, что я почувствовала запах паленой кожи. Инструмент требовал действия. Время созерцания закончилось.

Мои пальцы, сведенные судорогой от нечеловеческого напряжения, нащупали на поясе заветный холодный крючок. Одним резким, рвущим движением я расстегнула крепление. Узда Асмодея соскользнула по ногам, звякнув серебром о носок моего ботинка. Собрав последние крохи воли, я что есть мочи пнула артефакт в сторону демона. Тяжелое плетение ударилось о тощую грудь существа, замотанную в серый ситцевый платок.

Демон в теле девочки на мгновение замер. Механический шепот оборвался, сменившись ледяным, закладывающим уши безмолвием. В ту же секунду из серебряных звеньев Узды брызнули тонкие, ослепительно-белые струи энергии. Они прошили спертый воздух, словно каленые иглы, и впились в черные канаты дыма, тянущиеся к лежащим телам. Тьма зашипела, как придавленная гадюка. На долю минуты, на короткие три вдоха в моей груди вспыхнула безумная надежда: серебро начало затягивать в свои прорехи клубы марева, разрывая связь между кукловодом и сосудами. Черные жгуты забились в конвульсиях, теряя цель.

Я видела лица монахинь — в их глазах, отражающих это призрачное сияние, на миг промелькнуло отражение жизни. Но радость была недолгой. Силы покидали меня так стремительно, будто кто-то выдернул пробку из самого основания моей души. Пояс больше не подпитывал меня — он тратил накопленное, и вместе с ним гасла я.

«Должен умереть один из них», — мысль пронеслась в сознании четко, каллиграфическим почерком, словно выжженная на подкорке. Это была не моя мысль. Чужая, холодная, математически точная.

«Им нужно тринадцать. Если тринадцатый умрет раньше срока, до завершения мессы, цепь разомкнется. Ритуал захлебнется собственной кровью».

— Константин Петрович! — мой крик сорвался на хрип. Обер-прокурор, уже успевший попрощаться с жизнью и застывший в тени у стены, рванулся ко мне. Его лицо в свете гаснущих ламп казалось восковой маской. В центре залы две Варвары продолжали свою страшную битву. Одна — не человек, Сладкоголосый Сирин, чье пение внушало истину и покой, несущее раскаяние даже самым черным душам. Вторая — плоть от плоти человеческой, поддавшаяся искушению, отдавшая себя демону ради призрачного спасения отца. Две грани одной медали, сошедшиеся в смертельном клинче.

— Это конец, Анна Львовна, — прошептал Победоносцев, глядя на то, как черные жгуты дыма снова начинают свиваться в плотные узлы, игнорируя серебряный свет Узды.

— Нет. Есть выход, — я буквально вытолкнула слова из пересохшего горла. — Один из них должен умереть. Сейчас. До того, как она закончит. Я не знаю, сработает ли это, но что-то внутри... говорит мне — это единственный шанс.

Я без сил повалилась на холодный пол. Мир накренился. Рядом моментально оказалась наша слепая девочка. Она опустилась на колени, положила маленькую, почти невесомую ладонь мне на грудь и запела громче, выше, на пределе человеческих возможностей.

Когда-то давно, в другой жизни, мне довелось узнать, что такое спинальная анестезия. Странное, пугающее состояние: голова кружится, ты не чувствуешь своих конечностей, они кажутся чужими, но при этом ты всё видишь, всё слышишь и даже можешь говорить, пока врачи с железным лязгом собирают твою раздробленную кость. Именно так я чувствовала себя сейчас. Я была парализованным наблюдателем великой трагедии. Я видела, как Победоносцев медленно, со страшной решимостью в глазах, подошел к кровати. Он выбрал Алексея. Не потому, что не любил его, а потому, что понимал: офицер, давший присягу императору и Богу, готов к жертве. Эти дети были невинными агнцами, а Алексей был воином.

Никогда я не чувствовала такого всепоглощающего, горького бессилия. Я умоляла поднять меня, посадить рядом, чтобы я могла коснуться его руки в последний раз. Я кричала, что прошу у него прощения за то, что привезла его в этот ад, за то, что не смогла защитить. Но мой голос тонул в пении Сирина. Варенька пела и пела, вливая в меня жизнь ровно настолько, чтобы я оставалась в сознании и видела, как обрывается нить. Глаза Алексея на мгновение прояснились. Он посмотрел на Победоносцева, потом перевел взгляд на меня.

В этом взгляде не было страха. Только тихая печаль и понимание. Когда всё закончилось, в зале воцарилась тишина, которая была страшнее любого крика. Демон в теле девочки вдруг выгнулся дугой и издал звук, похожий на скрежет ржавого железа. Цепь была разорвана. Тринадцатого сосуда больше не существовало. Ритуал превратился в хаос.

Мир содрогнулся и внезапно лопнул, оставив после себя оглушительную, противоестественную тишину. Гул, терзавший барабанные перепонки последние часы, смолк в одно мгновение. Черные, вязкие, как несвежая патока, нити дыма, только что тянувшиеся к сосудам, вдруг дернулись и, словно гигантским невидимым пылесосом, были вытянуты вон из помещения, втянуты обратно в раскрытую бездну ночи.

Девочка с белыми глазами завопила снова. Она визжала на такой высокой ноте, что остатки стекол в оконных рамах жалобно задребезжали, а по моей спине крупным градом покатились ледяные мурашки.

— Заткните ее, — не оборачиваясь, спокойно произнесла слепая Варя. Она всё еще сидела рядом со мной, не убирая ладоней.

— Как он... умер? — выдохнула я, почти не осознавая происходящего. Внутри всё выгорело, осталась только серая зола и образ Алексея, затихающего под рукой обер-прокурора.

— Он поступил бы так же. И просил тебя не винить себя — иначе как ему считать себя победителем? — голос Вари звучал буднично, почти ласково.

В ту же секунду я ощутила резкий, горячий прилив сил. Ее маленькие ладошки, согревающие мои пальцы, стали проводниками чужой, чистой энергии. Ощущение было такое, будто в пересохшее русло реки внезапно пустили вешние воды. Онемение в ногах сменилось покалыванием, тысячи иголок впились в кожу, возвращая чувствительность. Борясь с тошнотой и кружением головы, я наконец смогла сесть. Зал монастыря постепенно оживал.

Монахини, доведенные до предела, продолжали мерно дышать, вдувая жизнь в оставшихся двенадцать человек. В углу надсадно закашлялся доктор Иван Ильич, пытаясь сесть. Тяжелые дубовые двери, поддавшись напору снаружи, с грохотом распахнулись, и вместе с холодным ночным воздухом в палату ввалились солдаты во главе с Панфиловым.

Я заставила себя посмотреть на кровать Алексея. Он лежал неподвижно. Тонкая струйка крови, вытекшая из уголка рта, поблескивала на свету свечей зловещим глянцем. Но его глаза... Боже, его взгляд больше не был мутным, стеклянным. Синие, чистые, широко раскрытые озёра его глаз теперь отражали холодные осенние звезды, чей свет свободно пробивался в зал сквозь разбитые вдребезги окна. В этом взгляде застыл покой человека, исполнившего свой долг до конца.

Я смежила веки, чувствуя, как ручеек слез холодит скулы. В эти кошмарные дни я потеряла двоих: беса, ставшего верным примером семьи, и человека, ставшего примером чести.

Но дело было закончено. Цена была уплачена сполна, и часть моей души оказалась немалой её долей.

---------

От автора:

Друзья, я рада, что вы наблюдали за полюбившимися мне, и, надеюсь, вам, героями. Но этот том окончен. Я просто не могла оставить моих любимых героев... Поэтому, приглашаю вас во вторую часть, которая называется "Лиходеева 2. Сделка с нечистью".

Благодарю за поддержку площадку "Литрес" и моих дорогих читателей.