Когда в мой сон ворвались привычные звуки, я еще боролась с желанием побыть в объятиях Морфея, старалась как-то компилировать эти голоса и шумы в сновидение, но тонкая вязь забвения все же протёрлась и вернула меня в реальность.

— Надобно будить хозяйку. Обед уже, а она все спит. Нехорошо это, — слова Степаниды дали мне понять, что бряканье посуды – совсем не случайны.

— Ни сердца у тебя нет, ни ума, гренадер в юбке, не иначе, — шипела Катерина.

Не хватало лишь голоса Луки, который должен был сейчас дать мне понять, что эти бабы к хорошему не приведут, а еще, что немаловажно, это я виновата в такой жизни, поскольку собираю в своем доме невоспитанных молодых особ – полукровок.

Впервые за последние месяцы я проснулась без чужого голоса в моей голове. Впервые я боялась выйти из спальни, и не увидеть на подоконнике в кухне своего разбитного, хамоватого, но ставшего в какой-то мере уже частью меня, беса.

Я вышла в кухню, залитую солнцем, и какой-то нестерпимо слепящей белизной.

— Анна Львовна, душечка, да чего же мы исскучались, — взмыла руки, и хлопнула себя по бокам Степанида, — гляньте, чего приключилось за ночь! Снег лег! И это на месяц, считай, раньше положенного! Бог, будто решил город весь начисто вымыть!

— Анна Львовна, милая! — Катерина, в отличие от нашей теперь уже экономки, не сдержалась и бросилась меня обнимать. В глазах ее плескалась и нежность, и страх, видимо, испытанный за последние дни. Да, девочка не знала всего, но чувствовала: бесовское начало в ней не обманешь.

— Ну, вы разгалделись, как бабы базарные, с вами лишнего не поспишь, — я глянула в окно и обомлела: снег, кажется, шел каким-то совершенно противоестественным образом, покрывая белым и чистым не только горизонтальные поверхности, но и стены домов. Будто кто-то специально закидал их, чтобы спрятать серый камень.

— Все, за стол! — скомандовала Степанида, и принялась заставлять его мисками, тарелками, подносами. А потом рядом со мной поставила огромную кружку чая.

— А где кофе? — сдвинув брови, спросила я.

— Чай сегодня. У вас лицо, будто на солнце неделю лежали. Этот ваш кофий до доброго не доведет. Потемнела голубушка, аки рыбарь по весне! — тон экономки говорил мне лишь одно – спорить бесполезно и себе дороже.

— А… как вы…

— А так. Проснулась в пять утра, чую, что-то не так. Глянула в окно, а там снег. Падает, будто пух. Неслышно. Ни ветерка, ни тебе мороза особого, а снег валит. Подняла Бориса, велела выезд наш собирать. Эту вот вертихвостку еле подняла, она мне вчера всю плешь проела, мол ехать надо в Петербург, в квартиру и узнать, как вы тут. Всю ночь не спала девка, под утро сон сморил.

— Бориса? – не понимая, о ком она, переспросила я.

— Дык… Выезд имеем, а конюха – нет. Вот я и нашла. Сама нашла, хозяйка. Но ты глянешь на него, поймешь, что хороший мужик. Годный!

Я видела, что Катерина оглядывается, присматривается ко мне, и чувствовала ее немой вопрос о Луке.

— Потом поговорим. А пока всем завтракать! Дел полно. Степанида, ты можешь обратно ехать – дом нехорошо пустым оставлять. А мы с Катериной тут побудем еще. Ты за нами Бориса отправь к вечеру, — ответила я и заметила, что девочка успокоилась – поняла, что я не оставлю ее без новостей, а самое главное – без новостей о Луке.

Как только за Степанидой закрылась дверь, Катерина уставилась на меня. Я в этот момент убирала со стены все каракули о деле, которое мы вели, и думала, что следователь из меня препоганый – не смогла самое простое предположить.

А Варя… Надеялась, что обер-прокурор позволит с ней поговорить, да и вообще, позволит узнать об этом деле побольше. Не хотелось сейчас с корабля на бал – сразу погрузиться в текущие дела Глеба Иваныча.

— Анна…

— Лука вернулся, милая. Но это теперь выглядит несколько иначе, - оборвала я девочку, боясь услышать ее вопрос.

— Фух… а то я уже и с матушкой встретилась, а она говорила, что не чувствует его здесь. Думала…

— Сегодня ты все узнаешь. Ты молодец у меня, — я бросила листы, содранные со стен на пол, и обняла девочку. — Только… давай договоримся, Катерина.

— О чем? — взгляд ее сказал, что вопросов у нее стало только больше.

— Договоримся быть честными и открытыми. А потом, когда ты узнаешь, чем закончилась эта история, останешься прежней, и еще хоть немного побудешь ребенком?

— Хо-ро-шо-ооо, — осторожно пообещала Катерина и отстранившись, посмотрела мне в глаза. — Но он же жив? Он вернется к нам?

— Он жив, здоров и невредим. Остальное потом, — пообещала я и велела собираться. Нам нужно было попасть в Управление жандармерии до того, как там все решится без меня.

Я прислушивалась к себе пока одевалась, пока мы ехали по чудесному заснеженному городу, пока поднималась по лестнице, где знала каждую щербину на ступенях.

Но внутри было тихо. Никто не озвучивал своих мыслей, никто не проявлял негодования, и никто не жаловался на скудное питание и сиротливую жизнь.

« — Лука,» — осторожно про себя позвала я.

В голове стучали молоточки – кровь, приводимая в движение моим, казалось, умершим вчера сердцем, продолжала свою работу.

Я старалась не думать о вопросах, копящихся сейчас в этой самой голове, старалась абстрагироваться, уйти от того, что на самом деле было сейчас необходимо, но у меня не получалось!

— Анна Львовна, душенька, это вы чего же явились сюда? — вот такого голоса у своего начальника я не слышала ни разу. Тут тебе и «душенька», и елей в тоне такой, что сахарный диабет можно получить воздушно-капельным путем, и улыбка, готовая разорвать его вечно недовольное, а сейчас прям таки источающее счастье лицо.

— Нужно закончить начатое вчера, Глеб Иваныч, — ответила я, понимая, что собеседник мой, стоящий сейчас спиной к двери своего кабинета, счастлив, что вышел вовремя.

— Ой, ну ведь решилось все, дорогая Анна Львовна! Идемте, идемте, провожу вас, усажу в экипаж, и пару дней можете блаженствовать в вашем особняке. Дышите воздухом, любуйтесь снегом! Вы видели что природа сегодня с утра учудила? — он уже было подхватил меня под руку, но тут из-за моей спины вышла Катерина.

К слову, одета она была просто: пальтишко, перевязанное сверху шалью, чуни на ногах – все, что было в ее вещах. Сегодня я как раз планировала одеть девочку перед отъездом в наш дом.

— Вы и есть, значит, Глеб Иваныч? — буркнула Катерина и оттеснила мужчину от меня. — Анна Львовна по делам приехала, усталая, но приехала, а вы ее вот так вот? Хоть бы чаем напоили!

— Катюша, ты обещала молчком? — напомнила я, а потом перевела взгляд на Панфилова и спросила: — Константин Петрович здесь?

— Тут, тут, и дела у нас с ним важные. Такие, что чужим ушам слышать не надобно, — глазки его бегали, и я поняла, что ротмистр совсем не случайно вышел. Ходил по кабинету, как тигр по клетке, пока тот его отчитывал, а меня в окно увидал. Вот и выскочил, как пряник из горячей формы.

— Константин Петрович! — громко сказала я в сторону двери, а потом отодвинула своего руководителя и взялась за ручку двери. — Катюша, а ты пока с дяденькой тут побудь, пусть он тебе историй сказочных порассказывает. Он у нас сказочник – всем сказочникам сказочник! – добавила я Катерине и вошла в кабинет.

Победоносцев выглядел подтянутым, отдохнувшим даже, и мне показалось, что обер-прокурор рассматривает меня на вопрос моего состояния.

— О! Анна Львовна! Я думал, вам нужно время, чтобы прийти в себя. Тяжелая была ночь…

— Добрый день, Константин Петрович. Да, ночка была жаркой, но мне нужно знать, чем все закончилось, а еще… я хотела бы поговорить с этой девочкой.

— С Варварой? — уточнил обер-прокурор и во взгляде его сверкнула сталь.

— Да, с ней. Где она сейчас, и какие у вас на нее планы? Думаю, тюрьма в этом случае совсем не подходит, — я присела в кресло, на которое указал Победоносцев.

— Нет, что вы… тюрьма, боюсь, не справится с этой… даже не знаю, называть ли ее колдуньей. Наши стражницы сейчас с ней в монастыре. Там, где обучали вас.

— Значит… все там, кроме меня? — в груди даже зажгло от обиды. Да, я прекрасно понимала, что они считали меня не совсем в состоянии, чтобы после такого ЧП отправить еще и туда, но можно было как-то отложить это.

— Я уверен, вы понимаете, чем я руководствовался, когда не привлек вас. И, прошу не думать, что я вам не доверяю, или, упаси Бог, считаю вас несостоявшейся хоть в чем-то. Но вам, и правда, лучше сейчас побыть дома. С ними Алексей Петрович. Он ранним утром отправился в монастырь, чтобы засвидетельствовать все, что наши девушки узнают. Это его дело. И, да, он жив, здоров, и совершенно цел. Кроме шрама от…, — он отвел глаза и упустил конкретику, — кроме шрама на нем нет и следа прошлой болезни. Это тоже вызывает вопросы. И, думаю, такие сильные стражницы, как Бесова мигом обнаружат в нем… нехорошие перемены.

У меня волосы на затылке зашевелились. Я не чувствовала Луку, не слышала его. И, вероятно, это было не потому, что он сам этого не хочет, или по еще какой-то причине. Вероятнее всего, он уже запечатлен в одну из тех самых шкатулок, поскольку стражницы поняли, что в теле Алексея совсем не Алексей.

— Я прямо сейчас поеду туда, господин Победоносцев, — я не встала, а вскочила. Картинка рисовалась уж очень ярко, и пережить потерю еще раз я не планировала. Мой бес, мой Лука, вернувшийся сам черт только знает каким образом…

— Ну уж нет, милая вы наша. Никто не сомневается в вашей силе. А после этого дела вам будет предложено новое звание, встреча с Императором и, что немаловажно, вы станете обучать возможных новичков. Это и еще кое-что я вам должен был сообщить при личном визите, но раз уж вы здесь… и, да, я лично прослежу, чтобы вы пару дней провели в вашем доме. Кстати… о доме. Анна Львовна, я не сую нос в чужие дела, пока меня не попросят. А тут… выяснилось, что жилье и довольствие вы получали… как бы это сказать мягче…

— Я все прекрасно получала, а то, чего не дополучала, брала там, где всего в избытке. Жалоб не имею, рада служить отчизне и нашему общему делу, но вместо ордена прошу дать разрешение прямо сейчас отправиться в монастырь. Я хочу завершить это дело и…

— И увидеться с Алексеем, чтобы быть уверенной в его здоровье? – перебил меня обер-прокурор и предложил вполне себе великолепную причину для моего столь возбужденного состояния. Пусть думает, что это любовь. Да хоть что пусть думает!

— Вы верно подметили, и я… простите, но я не могу ничего поделать с собой! Я…

— Глеб Иваныч, — крикнул Победоносцев в сторону двери, и она моментально открылась, и в проеме показалась голова моего руководителя. — Будьте так любезны, организуйте выезд для вашей подопечной, настаивающей на вашем к ней прекрасном отношении. А еще, будьте любезны, принесите книги по расходам. Я хочу лично убедиться, что госпожа Лиходеева ни в чем не ущемлена.

Колеса кареты заносило на каше из начавшего таять снега, но ехали мы достаточно быстро.

Катерина, видя мое состояние, молчала, и я была ей благодарна за это. Думала я сейчас только об одном: как уговорить стражниц не убивать Луку. Вариант, что они уже это сделали я просто отметала не только потому, что не хотела думать о смерти Луки, а больше из логики.

Да, я пока не понимала на каких правах мой бес оказался в теле умершего офицера, но что-то подсказывало, что изгони они беса, Алексею не жить. И стражницы должны были это понимать. Ну, и, как минимум, посоветоваться на этот счет с обер-прокурором.

К месту мы добрались уже затемно. И Катерина напомнила о моем обещании Степаниде вернуться. Та будет явно нервничать. Только, сейчас мне было ни до кого.

Настоятель монастыря был удивлен нашему прибытию, но провел нас в одну из келий. И велел ждать. А я корила себя за то, что не получила от обер-прокурора никакой записки о разрешении, но надеялась, что карета жандармерии скажет ему больше моих слов.

Катерина недолго рассматривала каменные стены. Она заснула через несколько минут, уткнувшись в колючее одеяло носом, и сопела сейчас рядом со мной на жесткой, почти арестантской кровати. Я сидела, обняв ее, и раскачиваясь.

Дверь открылась без скрипа, и в комнату заглянул монах. Он был стар, но глаза его мне показались молодыми.

— Госпожа, можете оставить девочку и пройти за мной. Стражницы ждут вас в столовой. Ужин они пропустили, да и вы как раз, явились явно не ужинавши. Если девчонка проснется, я лично принесу ей каши. Идем, — он махнул ладонью, и я поторопилась за ним.

Коридоры эти были мне знакомы. Я жила в этом крыле почти год. Тоска, которую я тогда испытывала, то непонимание происходящего, то состояние неверия и отрицания навалилось как-то сразу, кучей. И к моему страху за Луку добавилось это вот дежавю.

Сначала я услышала голоса и смешки. Женские смешки, а потом мужской голос. Он звучал тонко, но изящно. Баритон бархатно перекатывался, менялся от игривого к строгому и обратно.

— Вы даже представить себе не можете, Ксения, какого размера калачи в Москве. Это не калачи, а рога дьявола! И они носят их за ручку. Да, да, ручка, которая вылеплена из теста. Вот так идет мужик с рынка, а в руке у него калач… Москва все же…, — голос Алексея прервался, когда мы вошли в столовую.

Тускло горели свечи на длинном столе, девушки сидели на табуретах. Кто-то, уперев локти в стол и положив на ладони голову, кто-то уже отнес табурет к стене и наклонился на нее спиной. Бесова рассматривала свои ногти, и когда услышала нас, подняла глаза на меня. Все выглядели уставшими, но приподнятое настроение держало еще далеко ото сна.

— Добрый вечер, — тихо сказала я, стараясь не смотреть на Алексея.

Мой Лука был здесь. Теперь я чувствовала его, но совсем слабо, и это было похоже на тонкую вибрацию в груди. как если бы он находился в тысяче километров от меня. И это не было тем самым ощущением нечисти, а лишь ниточкой нашей связи.

Это явно был не Алексей, и я видела в его взгляде что-то чужое несмотря на то, что синева глаз была все той же безукоризненной, той, в которой можно было утонуть, захлебнуться!

— О! Аннушка, — девушки одна за другой встали, и потянулись ко мне. Кто-то обнял, а кто-то просто взял за руку и не отпускал, мял, гладил по пальцам, словно пытаясь вернуть некогда хорошую дружбу, или словно скучал без меня.

— О! Наша победительница, наша валькирия! — в голосе Алексея я не услышала нотки издевательства и снова глянула на него.

— Алексей Петрович, как вы себя чувствуете? — только и нашла что спросить я.

— Великолепно. Болезнь, скорее всего, не успела в меня пробраться так сильно, как в других. Вы вовремя разобрались в этом деле…

— Анна, проходи, — Полина потянула меня за руку, усадила за стол и придвинула миску с остывшей, уже подсохшей сверху кашей, — расскажи же, как вам удалось разорвать узел? Что разорвало связь с потусторонним? Как ты прекратила процесс заселения бесов? Тринадцать человек полностью обездвижены, и вы с обер-прокурором вдвоем!

И тут я поняла, что они ничего не знают об этом деле. Они не в курсе, что Алексею пришлось умереть ради положительного исхода. Победоносцев не предупредил меня, но он знал, что я разберусь!

«А Варя? Они же здесь с ней! Он сказал, что стражницы занимаются этой мелкой засранкой, возомнившей себя колдуньей» — мысли в голове щелкали, как секундная стрелка в полной тишине.

Поняв, что поговорить с Лукой не получится, я нехотя съела кашу, слушая Алексея и девушек. Они не обсуждали Варвару, а я решила не торопить события. Лука был жив, и сейчас это было главным.

Спала я крепко, только иногда, словно во сне понимая, что окружает полная тишина, просыпалась и прислушивалась. Потом быстро вспоминала, где нахожусь, и засыпала снова.

Утром нас разбудил тот же инок, принесший таз и воду для умывания. Я проводила Катерину в туалет, а потом, вернувшись в келью, попросила ждать здесь. Завтрак я принесла ей сюда же. Она не спрашивала ни о чем, но я объяснила, что в столовой сейчас находятся те самые стражницы, и им не стоит знать о ее природе, да и вообще, им не стоит знать много о чем.

— А Лука? Когда мы поедем к нему? Анечка, он правда жив? Я его совсем не чувствую, — девочка не хныкала, но ее обеспокоенность я чувствовала. Молодец, ведет себя ровно так, как я хотела бы, чтобы вел себя человек, находящийся рядом со мной.

— Правда, Катюша. Ты знаешь, что я не вру, ты это чувствуешь. Но об этом потом. Прошу, позавтракай, и жди меня. Скоро мы поедем домой, — я поцеловала ее в лоб и пошла в столовую. Ели мы с иноками, и разговор вести при них было нельзя. Здешние правила я знала хорошо. Мы и так были здесь чужеродными элементами, а как говорится: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят».

Алексей молча, но явно без удовольствия ел полбяную кашу, но взгляд его, скользящий по монахам, выдавал его. когда мы встретились взглядами, я глазами показала, что зыркать вот так – плохая идея. Он меня понял.

Варвара закончила уже завтракать, когда мы все вошли в келью, где она по всей видимости теперь жила. Заметив меня, она испугалась. Это говорили ее глаза, ее руки, моментально задрожавшие и даже ее поза: она обняла себя, подтянула ноги к животу, и вся будто старалась вжаться в стену.

Стражницы молчали, и я надеялась, что это означало лишь мое право говорить первой. Теперь я понимала, что никто с ней еще не разговаривал.

— Здравствуй, Варя, — тихо сказала я и присела рядом с ней. Крестовская, присоединившаяся к нашему тайному обществу позднее, а позже, открывшаяся для меня с одной очень интересной стороны, даже попыталась поймать меня за руку – не дать приблизиться слишком уж близко. Но я отстранилась, глянув на нее так, что она поняла – все будет хорошо.

— Я не могу пожелать тебе того же, стражница, — слишком уж как-то по-взрослому ответила девочка. — У моего отца больше нет шансов. Он умрет теперь. Больше у меня нет никого. Вообще никого…

— У меня, как и всех здесь, тоже нет больше никого, милая…

— Я тебе не милая! — совершенно не размышляя о своих словах, ответила девочка.

— Это так, но с этим нужно что-то делать. В любом случае, знаешь ли, только ты сейчас определишь свой путь. Только ты решишь – жить тебе в ските, привязанной к кровати, или что-то изменить.

Я услышала, как за моей спиной кашлянула Бесова. Это значило, что жизнь девочки уже определена, и от нее уже ничего не зависит, а я в свою очередь, сейчас даю ей шанс, которого не будет. Обман в нашем деле – это не мелкие хитрости, которыми мы пользуемся при ловле нечисти. С людьми мы обязаны быть честными.

— Как ты смогла все это провернуть? Где ты взяла книги? Кто тебя научил? — выпалила я, понимая, что слишком уж тороплюсь, но знала, что один вопрос – не вопрос. Когда закидываешь человека множеством зацепок, хоть одна в голове формирует ответ и часто мы не можем сдержаться, и отвечаем.

— Ничего не изменится, если я расскажу. Отец умрет. А если он умрет, мне не важно, что со мной будет дальше, — ответила Варя, и я поняла, что она не лукавит, не преувеличивает, и через время не поменяет своего решения.

— А если я помогу твоему отцу остаться живым? — брякнула я и теперь за моей спиной оживились все. Они понимали, что если я не блефую, то должна знать что-то чего не знают они. А это в нашем уютном сообществе стражниц было запрещено. Нет, у каждой были свои методы, свои способы и свои навыки, но такие важные вещи мы просто обязаны были открывать если не друг другу, то обер-прокурору. Мы давали клятву.

Но я нарушила ее, скрыв Луку. Потом Катерина с ее матерью, а теперь и моя маленькая Сирин. Но, что касается слепой девочки, Победоносцев теперь знал о ней. Да, на тему ее дальнейшей жизни мы еще не говорили, но я почему-то была уверена, что мой наставник не заставит изгонять это светлое существо за Предел. Она, скорее, ангел, чем нечисть.

— Живым? — в глазах Варвары колыхнулось пламя. Словно вся жизненная сила, оставшаяся в ней, собралась сейчас в этом взгляде. И я поняла, что она не врет – он и правда слишком много значит для нее.

— Если я попробую помочь? Если я сама решу эту твою проблему?

— А если у тебя не получится?

— Ну, я могу пообещать, что сделаю для этого все возможное, — совершенно честно пообещала я.

— Ты уже сделала все, что могла, стражница. Это был единственный вариант. Вылечить его нельзя, это уже совершенно точно, а вот вернуть к жизни можно было только так, — огонь надежды покинул ее взгляд, и она снова замкнулась, но потом резко глянула на Алексея.

В какие-то секунды я поняла, что именно Лука занял то самое место, приготовленное для ее отца, ворвался в это сильное молодое тело, как пассажир в отходящий поезд, и отталкивающий больного старика, еле-еле успевшего подбежать к подножке, и уже занесшего ногу на ступень. Еще шаг – и он спасен. Но…

— Теперь я буду говорить с ней один. Простите, дамы. Прошу вернуться в столовую, и выпить чая перед отъездом. Анна Львовна, вы позволите уехать с вами. Вы же приехали в карете жандармерии, я понимаю? По дороге мы сможем обсудить это дело еще раз, а стражницы, с которыми, к моей радости, мне удалось познакомиться, думаю, должны вернуться к своим делам. Да, теперь я тоже в курсе деятельности вашего тайного общества, я принес клятву, и буду честно нести это знание в себе, но надеюсь, коли вам понадобится помощь, вы не преминете за нею обратиться. Варвара останется здесь. Келья хорошо защищена от проникновения нечистых… включая даже помыслы, — Алексей хмыкнул, и я услышала в этом звуке тон Луки. На сердце потеплело.

— Да, я подвезу вас, Алексей Петрович, — ответила я и заметила, что девушки переглядываются. Ну и ладно, думайте, что хотите!

— Варя, мое предложение в силе, и ты можешь в любой момент вызвать меня. Но ты должна понимать, что времени не так и много – отец твой в беде. И только ты можешь сделать последний шаг к его возможному выздоровлению. Понимаешь? Его жизнь, вероятно, снова зависит от тебя. каков процент, что у меня получится? Не знаю, но процент твоего чувства вины после его смерти будет высок. Потому что ты человек, а вина – такая штука… как бы тебе объяснить…

— Все, я прошу вас покинуть келью, дамы. Мне нужно половину часа, а вы за это время можете собраться. Спасибо вам за помощь, а вам, Анна Львовна, особенная благодарность, — Алексей быстро поклонился, осмотрев нас и постучал в дверь. Она открылась, и мы, одна за другой, тихо вышли. Я, перед тем как инок закрыл дверь, глянула на Варю. Та метала взгляд то на Алексея, то на меня. Вовремя он нас всех выпроводил. Похоже, девчонка или начала догадываться, или увидела даже в том ночном хаосе, что случилось нечто из ряда вон выходящее: мужчина умер, а потом восстал из мертвых. Потому что человек, лежавший сутки назад с клинком в сердце не может сейчас вот так расхаживать по ее камере, и так бодро радоваться новым знакомствам.

Снег, выпавший вчера, оказалось, уже растаял, но морозец, охвативший нас с Катериной, был совсем не утренний, а настоящий, крепкий, который не развеется под первыми лучами солнца. Зима все же вступала в свои права.

Я тяжело вздохнула, вспомнив о том, что нам с моей девочкой пора прикупить одежду. Проблема заключалась в том, что все деньги сейчас были у Степаниды, и я даже предположить не могла – какая это сумма, и достаточно ли ее на ближайшее время.

Я поняла только в карете, что Лука тянул время, чтобы стражницы отбыли первыми. Я посидела с ними какое-то время еще за чаем – травяным ароматным настоем с медом, пахнущим летом.

Ведовская, долго присматривающаяся ко мне, медленно и тягуче сказала:

— Не отказывайся от помощи. Понимаю, что нам проще по одному, но все же… дело общее делаем.

— Не откажусь, если будет что-то сложное. Просто… я не очень общительна, — с улыбкой ответила я.

— А девочка, что с тобой? — совершенно неожиданно спросила Бесова.

— Она в келье. Незачем ей всех вас знать, да и вообще… вопросы лишние, которых можно избежать, я обычно избегаю. Сирота, а у меня детей.., — мы не могли говорить со стражницами о нашем прошлом, и я не смогла бы сказать об отсутствии детей в моем прошлом, и пришлось говорит, как и всегда, в настоящем времени, — у меня детей нет. Прижилась как-то, да и заботиться есть о ком. Видимо, материнский инстинкт, черт его подери.

— Ты здесь особо о чертях не вспоминай, а то настоятель и так косо на нас смотрит, будто это мы сами с огромной радостью здесь… — тоже запнулась Ксения, и я поняла, что она хотела сказать «оказались».

— Простите, сестры, но язык… он ведь без костей. Ну, вы поняли, в общем. Рада вас была видеть. Поезжайте. Дождусь Алексея Петровича и тоже домой, — стараясь изобразить совершенно будничный тон, сказала я и встала, давая понять, что пора их проводить.

— Трогай, — крикнул запрыгнувший в карету Алексей, и быстро глянув на нас с Катериной, словно расслабился, успокоился.

— Выспалась? — обратился он к Кате и глянул на меня. Скорее всего, понял мой молчаливый вопрос.

— Д-да, Алексей Петрович. Хорошо спала…

— Бесовка в монастырской келье. Чудны дела твои, Господи, - хохотнул он тем самым тоном, который не спутаешь ни с кем.

В первую секунду Катерина зыркнула на меня, не понимая, какого черта следователь знает о ней больше, чем положено, но ухмылка Луки, даже на этом чужом лице будто вернула ее к жизни и она, оттолкнувшись от сиденья и от меня, рванула на противоположную сторону, прямо в объятия того, с кем ругалась и спорила, кого с ее слов, ненавидела больше всех.

— Лука-ааааа, — в голосе, сначала взволнованном и обрадованном, оборвавшемся из-за накативших слез и сбитого дыхания было одно – счастье!

— Ты моя коза! Неужто только сейчас поняла? Ну, хватит мочить мне мундир. Видишь, я нонеча при параде. Да и обнять меня теперь можно. Не то что раньше, правда. Единственное, наша Аннушка не похоже, чтобы была радой моему преображению и возможности пощупать милого друга, — нес, как всегда, бред, мой бес, но я не могла ответить. Даже дышать не могла ровно, потому что на сердце разлилась радость. Откуда бы ей быть в таком количестве и плотности, что легкие все заняла, вместо воздуха, я не понимала, но радость эту можно было черпать ковшами, укладывать в банки и закрывать впрок на зиму, чтобы в случае отчаяния, или навалившейся хандры, вскрывать вечерами, и есть ложкой, как варенье из морошки.

— Почему я тебя не чувствую. Даже рядом не чувствую, — все еще всхлипывая, спросила девочка, усевшаяся на колени к Луке и обнявшая его руками за шею так, что тот еле мог поднять на меня глаза.

— Ой, душа моя, Катерина, прости, не знаю, как ты по-батюшке, но многое переменилось. Часть из этих перемен я могу объяснить, что и собираюсь сделать это по приезду домой…

— «Домой» у вас, Алексей Петрович, теперь в другом направлении. Комната, данная вам жандармерией, — не упустила я возможности опустить его с неба на землю.

— … а часть я и сам не понимаю, и собираюсь в этом разобраться, как можно скорее, иначе, казусов не избежать, — словно не слыша мою подковырку, продолжил Лука.

Я порадовалась, что со мной была Катерина. Потому что не могла ничего дельного спросить и сказать, не могла ровно дышать и вовсе не понимала, как удобоваримо сложить слова в предложения этих самых вопросов.

К дому мы подъехали почти в темноте. Я попросила везти нас в Дубовую рощу. Там была еда, приготовленная нашей экономкой, и, надеюсь, сама хранительница нашего домашнего очага. Хоть бы ее еще не стукнул удар от потери наших с Катериной душ на целые сутки! Она у нас мастер придумать беду, раскрутить ее на максимум, нареветься, получить при этом чуть ли не инсульт, а потом замахиваться полотенцем, бегая за Катериной по дому, как молодуха.

— Ляксей Петрович, а вас куда-же? На квартиру? — помогая выйти нам с Катей, спросил возница – один из жандармов, которого я часто видела с Алексеем.

— Поезжай, Митрий. Нам надо с Анной Львовной еще поговорить. Сам уеду. У них выезд имеется. Думаю, она не против будет, если воспользуюсь, — привычным, спокойным и даже бесцветным тоном Алексея ответил Лука. Я отметила, что он прекрасно играет офицера. И голос, и даже вот это его ничего не выражающее, отрешенное выражение лица. Лука с его вечными ужимками, активной жестикуляцией и великолепной актерской игрой в этом теле, уверена, чувствовал себя, будто замурованный в стене, когда приходилось играть Алексея.

— Поторопи Степаниду удалиться, душа моя, — шепотом попросил Лука, когда заметил нашу экономку, бегущую от порога с уже слышными и вполне разборчивыми причитаниями на тему нашей бессердечности.

— Еще чего, Алексей Петрович? Может вам и ванну набрать? Рога подточить?

— Рогов у меня и раньше не было, и уж тем более сейчас. Где это видано, чтобы сам следователь, дворянин, старший сын из известного московского рода Добролюбовых жил с рогами? Нонсенс! Газеты бы с моего рождения только об этом и писали, и жил бы я, скорее всего, в том самом ските, из которого, слава небу, мы уехали. А вот ванна. Это вы просто в точку. Говорю же – проницательнейшая женщина вы, мудрая, совершенная… лучшая!

— Рот закрой, герой угодник! И не якай. Это не твой род. Твой род – неблагополучная чета чертей. Сидят, наверное, сейчас на завалинке в какой-нибудь деревушке в Аду, и жалеют, что не приспали тебя в младенчестве. Род у него… ага…, — прошипела я. А когда глянула на мужчину, лицо его было убедительно Алексеевым.

— Попрошу-ууу, — начал было Лука, не умея останавливаться в наших пикировках, чем, к моему стыду, мне особенно и нравился, но я хотела оставить все это на потом, и получить хорошую порцию наших споров тет-а-тет.

— Степанида, мы так устали, что твои слова сейчас только отнимут у нас силы. Прости, сообщить не могли. Веди нас к столу, подавай что есть, а потом иди отдыхать. Нам надо поговорить с Алексеем Петровичем.

— Катерину… Катерину-т дайте уложу. Девка вон… глаза красные, губы белые…

— Да, должно быть наоборот, — не смог промолчать бес, и я незаметно дала щелбана его белокурому затылку.

Мне придется привыкать к этим переменам. А сейчас я хотела одного – узнать, что произошло. Как он оказался в теле Алексея, и что теперь будет с Лукой, вернее, с нашим с ним взаимодействием.

После продолжительного спора на тему сна Катерины, Степанида сдалась на мою волю. Девчонка все никак не хотела уходить в комнату. Но и экономка, уже заметно окрепшая в своем новом амплуа, кажется, делала вид, что не слышала намеков на ее удаление хотя бы из столовой.

— Ага, оставит она вас с Алексеем наедине, — с ухмылкой прошептала Катюша, когда Стеша ушла в кухню за очередной переменой блюд. Мы уже поели щи с кислой капустой, потом закусили сухариками с паштетом из печени каких-то птичек, название которых я пропустила. Сейчас нас ждали пирожки и запеченное в вине мясо.

— Да, милая Анна, придется тебе завести себе наперсницу – этакую совершенно глупую, желательно слепую, и обязательно глухую. Да, она может быть зрячей, даже лучше если зрячая, потому что, — уже разглагольствовал Лука, опрокинув второй штоф с наливкой из малины.

— Ну сколько можно, а? — успела я перебить его ровно в тот момент, когда Степанида вошла в столовую с исходящим паром и ароматами такого букета мясом, что все съеденное мною, кажется растворилось в желудке, уступая место новым блюдам.

Чревоугодие никогда не было моим любимым грехом, но проживая с Лукой, да еще и обретя такую штуковину, как «Узда Асмодея», пьющую из меня силы поболе, чем стресс и тяжелая работа, еда стала моим фетишем.

Мясо мы ели молча, и, кажется, урча, как голодные коты, и это умиляло Степаниду до слез.

— Алексей Петрович я тут краем уха услыхала, что и вы той самой заразой переболели, — осторожно спросила Степанида.

— Ага, и он, вроде, до сих пор еще не долечился. Видишь, бледный, как чахоточный, — забыв, что с Алексеем таким тоном говорить она ни за что бы не стала, выпалила Катерина. А поняв свою ошибку, вылупила зеленые глаза, зыркнула на Алексея и продолжила: — простите, Алексей Петрович, Бога ради простите вырвалось непотребное. Но вы ведь в карете говорили, что чувствуете себя еще не совсем уж здоровым

— Ничего, девочка, я знаю, что ты переживала за меня, так что, — Алексей улыбнулся, протянул руку и погладил Катерину по голове.

— Не дело девке с улицы с господами за столом восседать. Дай мне волю, Анна Львовна, я ее приструню, а кое-где бы даже тумаков ей надавала, — не упустила шанса высказать свои познания в педагогическом ремесле Степанида.

— Мы устали сегодня, Стеша, — начала я специально очень мягко, чтобы дать понять, что диалог завершен. — Иди, мы с Алексеем поговорим. Борис потом отвезет его на квартиру.

— Я тут вот посижу, у двери, — не сдавалась женщина, яро блюдя мое честное, хотя так себе у меня было с репутацией, имя.

— Нет! Мы будем говорить о деле, которое тебе знать нельзя! — уже добавив стали в голос, резко ответила я. При этом наблюдала, как экономка, взяв стул, присела у распахнутых дверей.

— Мне отсюда ничего не услышать, хозяйка. Да и девчонку раз оставили, то и я

— Кому говорю, быстро из столовой! И Стапанида, и Катерина! Двери закрыть! — Рявкнула я и свела брови. При этом, стукнула ладонью по столу так, что приборы подпрыгнули и звякнули.

Степаниду сдуло, как ураганом. А Катя, глянув на меня и убедившись, что я не шучу, медленно, словно боясь хоть чуточку колыхнуть воздух, отодвинула стул и вышла, закрыв за собой двери.

— Грубо, Анна Львовна, но готов признать, что эффективно! Вы, наконец, поняли, что слуги, это не друзья, это не семья, — резюмировал Лука, и я кинула на него полный усталости, и одновременно злости взгляд.

— Хороший совет. Думаю, со своим родовым проклятьем мне тоже нужно поступать именно так! — я выдохнула и отпила из бокала воду. Потом вспомнила о наливке, сама взяла графин, налила в лафитник до самого края и выпила залпом. В груди загорело, но до состояния покоя нужно было еще какое-то время.

И Лука молчал, понимая, что сейчас мне нужна именно тишина. Я же молча разглядывала мужчину, совершенно не обращая внимания на его недоуменный взгляд.

Алексей – тонкий, аристократичный, с чертами, которые хочется увековечить, или хотя бы запомнить, в то же время был прямым, твердым, как гранит.

Сегодняшний Алексей, чье тело обживал мой бес, обладал каким-то беспардонным изяществом, тонкой лиричной патетикой. Словно из красивой прозы кто-то безумно гениальный создал стихотворение с совершенными рифмами.

Светлые волосы его лежали в прическе безупречно, словно он не трясся вместе со мной почти весь день в карете, в позе его превалировало что-то от кошачьих. Пластичность каждого движения не могла быть такой идеальной. Только после длительных репетиций, вероятно, подобного добивались хорошие актеры. И я даже не упоминаю изящества в каждом его шаге и в каждом повороте головы.

— Как ты это сделал? — откашлявшись, спросила я. Наливка только-только развязала узлы моих нервов, и начала отпускать скованные многодневной паникой мышцы.

Лука заметно расслабился, выдохнул, а потом, будто вспомнив, кто он на самом деле, грациозно потянулся к штофу, долил себе и мне наливку, указательным пальцем придвинул рюмку ко мне, и хмыкнув, передразнил меня:

— «Как», —в голосе его прорезались те самые, любимые мной, и в то же время ненавистные когда-то саркастичные нотки. — Тебе лекцию по метафизике или краткий пересказ для идейных бессребреников? Ваш любимый следователь ко времени моего прибытия был уже совершенно пуст. Как вот этот штоф, Анна. — Он постучал по пузатому графину идеальным, будто только с маникюра, ногтем. — Душа покидает землю, это ваше обетованное, безопасное, не будь вы сами дураками, место, не на девятый, и не на сороковой день после смерти. Она покидает колыбель человечества еще до того, как тело остынет, душа моя. Я не мог оставить столь великолепный сосуд пустым. А теперь, думаю, даже сама Смерть с трудом разберет: где заканчивается Алексей, а где начинается Лука! Теперь я – его душа, Анна. И мне показалось, что ты безмерно горевала о нем, когда вы решились и сделали то, что я тебе подсказал

— Подсказал? — не поняв, о чем это он, переспросила я.

— Та мысль в твоей голове. Та самая идея, которая возникла: убить одного из тринадцати, чтобы сломать, разрушить в корне обряд.

— Так это ты?

— Да, моя милая, добрая, доверчивая Анна, — в голосе его я попыталась найти что-то похожее на желание возвыситься, но он звучал в привычной интонации моего Луки, словно терпеливый и безгранично любящий учитель объясняет несмышленому ученику тему, которой владеет в совершенстве.

— Достаточно о высоком. Расскажи мне, как ты вернулся? Расскажи о Пределе, о том, что ты узнал там, — я отгоняла от себя мысли, что все могло пойти иначе, а еще, я не хотела, чтобы бес чувствовал мое настроение и мои страхи. Достаточно уже было и того, что он озвучил.

— Думаешь, меня не было несколько дней? А вот и нет. Там время течет иначе, там нет солнца и нет смены погоды, нет зимы или лета. Время там окружает тебя сразу. Всё! По ощущениям, это лет десять, не меньше! Ты не спишь, и в то же время, все происходит будто во сне. Мне пришлось скитаться по руинам смыслов прежде, чем я смог понять язык Предела. Странно, что раньше я и не обращал на него внимания.

— Но теперь ты его знаешь? Что было в той книге? — я не выдержала, и перебила Луку. Умел он растянуть весь этот пафос, и даже по делу говорил исключительно витиевато.

— Да, теперь я знаю этот древний язык! Я могу расшифровать сейчас любой древний заговор. Правда, цена оказалась высокой – я с трудом успел. Когда я стремился к тебе через разрыв, уже понимал, как выстраивается ритуал. Эта девочка – сильная колдунья! Нужна была кровь первенцев. Тринадцать душ должны были оставить тела именно в момент, когда в них приходили демоны – ни секундой раньше! Доктор должен был занять тело Алексея – это сделка. Я кричал тебе в самое сердце, Анна.

— А ты как ты смог попасть в уже мертвое тело? — не укладывалось у меня в голое.

— Тогда я был не демоном, как они, Аннушка. Тогда я был бесом

— «Тогда»? — что-то кольнуло внутри, и по спине поползли мурашки.

— Об этом позже так вот Чтобы мне вернуться, пришлось дождаться этого ритуала. Иначе я не смог бы! — Он говорил медленно, с расстановками, словно давал мне возможность принять все услышанное. Я вспомнила тот момент: мысль в голове, казавшаяся моей, твердая уверенность в ее правильности. Неужели мой бес может влиять на меня?

— Значит, ты пришел сквозь этот открывшийся портал?

— Именно. Он был очень узким, и демоны занимали его полностью,— Лука не смотрел на меня, он рассматривал линии на ладонях Алексея, водил по ним пальцем и хмыкал про себя. — Это односторонняя дорога. Дорога из небытия в плоть. А я не мог вернуться этим путём как дух, как бес. Я бы просто развеялся. Надежда была только на тебя.

Я понимала, что Лука не запланировал смерть Алексея, чтобы стать им. В любом случае, он умер бы, как и остальные двенадцать человек. Он просто пожертвовал собой – такова была цена, но сейчас я слышала в голосе Луки вину?

— Не мучай свой великолепный мозг, душа моя, и не морщи лоб! Я вошел в это тело, как в холодный, навсегда оставленный хозяевами дом. И с этого момента я не бес. Теперь я демон, обретший плоть, Анна Львовна, и должен в этом признаться. Но, как бы мне не хотелось умолчать, обязан тебя огорчить, — очередная мхатовская пауза чуть не доконала меня, но Лука, чувствуя, что пора ее заканчивать, продолжил: — наши узы так же крепки, как и раньше! Я не просто завязан на тебе, но, как и прежде, чихнуть не могу без твоего негласного разрешения! А еще, я не сумею развернуть свою жизнь по своей прихоти, сделать ее вольготнее, легче. И я все еще не имею права жрать людишек когда захочу, — словно читая мои мысли, закончил Лука.

— Значит, ты все еще..

— Да, твой верный слуга, но запертый теперь в клетке из мяса, костей и кожи.

У меня поплыло перед глазами, и я закрыла глаза, чувствуя, как по щеке катится слеза. Он вернулся. Что бы там ни сидело внутри Алексея, это был мой Лука. И нам предстояло учиться жить с тем, что есть.

— Значит, вы теперь — одно целое? — спросила я. — Как сиамские близнецы?

— Какое грубое, но точное сравнение, — Лука отвесил мне шутливый поклон, не вставая с места.

— Значит, Лука, теперь тебе нужно либо уходить со службы, либо продолжать работу Алексея. Стать Добролюбовым

— А судьба – коварная девица, правда? Лиходеева и Добролюбов! Лихо и добро в одной связке, причем, лихо у нас – человек, а добро – демон. Думаю, стоит написать книгу с этими фамилиями.

— Ты понимаешь, что это непросто? Следователь, это

— Это красивая форма, стать и внимание девиц, а еще, это какая-никакая власть, душенька! Демоны ох как падки до власти

— Это работа. Это отчеты, допросы и законы. Ты не знаешь стратегии этой

Лука рассмеялся так чисто и заливисто, что зазвенел хрусталь.

— Радость моя, о человеческих пороках я знаю так много, что вам со всем вашим Управлением, и даже Управлением управлениями и не снилось! Допросы – это же пир для моего истинного начала! — Он вдруг замолчал, прислушиваясь. Плавным, почти нечеловеческим движением он вернул бокал на стол и принял идеально-учтивую позу.

Через секунду в дверь осторожно поскреблись.

— Прости, матушка, — голос Степаниды из-за двери звучал виновато, и кажется, она планировала даже лебезить, — далеко за полночь, Борис ждет, Алексея Петровича свезти. Неприлично это, простите, но неприлично!

— Ты права, что-то мы заболтались. Пора Алексею Петровичу в его уютное «гнездышко», пора! — я встала, и как только голова Степаниды пропала за дверью, Лука сказал:

— Ты ведь очень боялась, что я не вернусь? — а в синих, словно озера под ясным небом, глазах плеснули всполохи рыжего огня.

Утро, наконец, не пугало очередным днем, полным мыслей и забот. Проснулась я с улыбкой, и порадовалась, что мы этот дом выиграли. В отличие от квартиры, здесь не слышна была перепалка экономки с Катериной, а они, уверена, не могли иначе начать свой день. Девочка просыпалась рано, и всегда голодной. Степанида в это время уже шумела в кухне, и под их пикировки мне приходилось пить кофе.

Но это утро было прекрасным: снежная кисея за окном мягко укрывала землю белым, природа, и кажется, весь наш дом, замерли в ожидании следующего сезона.

— Яйцо бы сначала выкушали, Анна Львовна. Вы своим этим черным кофием всю кожу себе испортите. Читала на днях в газете, что от него возможно потемнение, — не упустила возможности поучить меня Степанида, как только я взялась за кофейник.

— Потемнение возможно у тебя в голове, Степанида, потому что читаешь ты до сих пор по слогам. Это же надо до почтенного возраста дожить, и все еще: «гы-мы-вы», — вполне умело подражая голосу экономки ответила Катерина.

— Так, сегодня споров не будет, — прервала еще не начавшийся, но уже распаляемый обеими сторонами пожар. — У нас дел сегодня – вагон и маленькая тележка.

— Я с вами, Анна Львовна! — нет, Катерина не спрашивала, она констатировала факт.

— Да, со мной, потому что зима уже здесь, а у нас с тобой пальтишки на «рыбьем» меху. Стеша, милая, ты скажи мне, каков наш запас в шкатулке? — уточнила я, боясь услышать, что там пусто.

— Так дно уже виднеется. Правда, если вы шубы не вздумаете брать в красных рядах, то вполне уложитесь. А ремонт этот ваш непонятный, и вовсе можно отменить. Зачем придумали такое? Где это видано, чтобы гостиную отделяли? Чего вы там в ней прятать станете? — Стеша иногда забывалась, и кроме советов начинала прям-таки управлять нашими жизнями, но со мной эти повороты не работали больше. я вполне усвоила, что слуги должны знать место. Да, взаимная приязнь – хорошая штука, но когда садятся на шею, да еще и погоняют

А потом я вспомнила господина ротмистра, которого выгораживала перед Победоносцевым. А тот явно что-то нарыл в его бумагах, особенно в тех, где прописано мое содержание.

— Мы с тобой, Катерина, сначала к Глебу Иванычу заглянем.

— А чего это вы к нему зачастили, да и он сюда? — прищурившись, спросила Степанида, не дав нам договорить.

— А того, Стеша. Я бы могла ответить, что, мол, не твое – собачье дело, но я женщина приличная, и подобных слов не говорю даже своим экономкам. Поэтому, давай-ка обозначим границы, и не станем особенно проникать в жизни друг друга! — с улыбкой ответила я.

Стеша покраснела, потом побелела, и как-то совершенно неожиданно для меня, заревела навзрыд.

Катя за секунду оказалась рядом с ней, обняла и принялась уговаривать ту не реветь. А я так и замерла с открытым ртом: это моя Катерина, которая экономке никакого спуску не дает? Да чего вообще творится в моем доме?

— Так я я это ведь все я не для себя, не для зла вам говорю это ведь чтобы вашу репутацию спасти-иии, — выла Степанида.

— Чтобы мою репутацию спасти, найди мне компаньонку. Женщину лет тридцати, из бедной, но приличной семьи, не болтливую, и, желательно, с минимальным количеством подруг. А еще, хорошо, если она глуховата. Ты знаешь, что Глеб Иваныч – мой дядя

— Не дядя он вам, Анна Львовна. Мне-то хоть не лгите! Я все про него вызнала. У него только и есть, что тетка престарелая в Москве. И та бездетна.

У меня аж дыхание сперло от таких вот признаний! Это я, получается, не тех использую в деле сыска? У меня под боком проживает целая Миссис Марпл, а я беса гоняю за слухами!

— Степанида, он мой крестный. Родители мои рано умерли, а он поддерживал. А ты знаешь, что я любопытна, как никто, и нравится мне помогать ему в расследованиях

— Это я уже уяснила, — всхлипывания стали тише. Видимо, мой сменившийся тон дал ей понять, что бояться больше нечего, а может она просто нащупывала границы, до какой можно черты дойти.

— Ну так в этом все и дело. Неужто ты думаешь, что я в невесты к нему набиваюсь? — я вышла из-за стола, и дала понять тем самым, что разговор окончен.

— Да какие невесты, матушка лишь бы не в содержанки! Говорят, он сейчас очень ухаживает за графинюшкой как же еерод какой-то не нашинский.

— Целая графинюшка? — я даже остановилась.

— Ну, она вдова, только не его возраста тоже. Лет на двадцать, а то и тридцать, помоложе. Говорят, жена какого-то золотодобытчика с Урала. Сама-то она графского рода, а вот муж-то был богат, да безфамилен.

Мы вышли из дома, и наш личный извозчик уже ждал с теплой рухлядью, чтобы прикрыть нам ноги. Морозец, хоть еще и не зимний, легкий, но крепчал, кажется, да и ветра здешние градусов на десять понижали ощущение температуры.

Возле Управления, как всегда, царила суета. И как только я вышла из кареты, вспомнила, что Лука опять над ухом не жужжит пчелой, как почуяла его. по спине пробежал холодок, и я поняла, что и он знает, что я здесь. И что теперь? Только вот на таком расстоянии мне его слышать?

Алексей вышел встречать нас на лестницу. Он стоял на втором этаже, прижавшись спиной к перилам, скрестив руки на груди, этакий хозяин жизни, и чуть ли не начальник всего этого заведения. Так и можно было подумать. Белоснежная сорочка под мундиром, локоны, словно уложены хорошим мастером, белозубая улыбка. Ну, где тут прежнему Алексею с его потерянным, вечно каким-то загнанным взглядом?

— Анна Львовна, честь имею, — он, кажется, даже каблуками щелкнул.

— Имеешь, имеешь, вредитель роду человеческому. Где Глеб Иваныч?

— У себя, совершенно не в настроении, но я чуточку ему добавил радости – привел мужика, которого они искали три месяца. Представляешь, душа моя, воровал у господ. Сам кучером трудится, а пьяных привозит не к адресу, что господа скажут, а в один притончик. А там их и обдирали до нитки в подворотне. А последний

— Лука, я понимаю, что у тебя первый рабочий день, и ты пытаешься хоть как-то отработать жалованье, но мне пока не до твоих бандитов, друг мой, — шепотом перебила его я и отворила дверь в кабинет ротмистра без стука.

— Анна, тебя стучать не учили? — грозный голос моего руководства заставил намылившуюся-было Катерину пойти следом за мной, но она предпочла шагнуть обратно через порог и закрыть дверь.

— Глеб Иваныч, меня много чему учили, в том числе и «стучать». Только вот я же старого воспитания, понимаете? И начальству сдавать своих не привыкла. Поэтому, давайте сразу, с порога, так сказать, этот вопрос с вами решим. Оплатите мне все, что недодали, и расскажите о планах на ближайшие дни. А то мне ремонт пора в доме делать. Знаете ли, стиль совсем не мой в нем, чувствую себя навроде графини без денег, которой приходится цепляться за любого, кто обеспечит ее хоть мало-мальски, — голос мой лил елей, а лицо Панфилова медленно стекало к подбородку.

— Сядь! — собравшись, приказал он, и отвел глаза, ковыряясь в ящике стола. — Дам пока пятьдесят рублей!

— Что значит «пока»?

— То и значит. Денег нету!

— Нету слова «Нету», ротмистр, — я встала, тяжело вздохнув, и прихватив конверт, пошла к двери. — Поеду, значит, к Константину Петровичу. В долг буду просить.

— Стой! — гаркнул мой начальник сорвавшимся на визг голосом и стукнул кулаком по столу. — Ты меня без ножа режешь, Аня! Прям вот стамеской мне в самое сердце тычешь и тычешь, понимаешь?

— Тупой?

— Чаво? — не поняв, о чем я, переспросил ротмистр.

— Ну, тупой что ли стамеской? А то они тоже, знаете, вполне себе холодное оружие. Один раз можно только тыкнуть.

— Ты надо мной измываться вздумала? — встал раскрасневшийся начальник и вперил в меня свой ледяной взгляд.

— А вы со мной поделитесь, ротмистр, деньги мои на что идут? Ежели на содержание барышни, это еще куда ни шло, а вот ежели вы играть в казино пристрастились, то я и сама бы их спустила. Поэтому, чистосердечное ваше очень повлияет на мое сегодняшнее расписание. Ну так что? — я взялась за ручку двери и уже было отвернулась, как он завопил:

— Так все, винюсь я перед вами. Вам же и жилье, и на пропитание давали, и одёжи вон сколько. Да, присваивал, да, грешен, да ведь вам, молодой девчонке, много ли надо?

— Графине поболе требуется? Вы, полагаю, у меня даже не половину «отщипывали», а две трети, а может и побольше? Так ведь? Как ворочать будете, любезный? — голос мой уже источал власть и что-то похожее на опеку. Да, он теперь от меня зависел, как несмышленый мальчишка. Тут за растраты и присвоение государственного не гладили по голове, ее отправляли в места не особо жаркие. Да, вместе с телом, но радости эта целостность организма не прибавляла его обладателям.

Панфилов грохнулся в кресло и обмякнув в нем, зажал голову руками. Он затрясся весь, будто в параличи, а потом я услышала его рев.

Нет, успокаивать его я не спешила. Пусть представит себе, что его ждет. А вот когда наревется, пусть сам предлагает – как нам этот вопрос решить.

А вот после этого я и выясню у своего демона, как мы будем жить дальше. Хмыкнув, я принялась изощренно вертеть на языке словосочетание, пришедшее в этот момент в мою голову.

«Демоны госпожи Лиходеевой»!

Так и представляется любовный роман со множеством пикантностей, который женщины читают исключительно в одиночестве. Эх, пропадает такое название!

Мы с Катериной решили, что шиковать не станем, и отправились не на Невский с его витринами, а на Сенной рынок. Там, среди тряпья и совершенно непотребной одежины можно было найти и что-то вполне сносное. Богатые нищают, продают свои хорошие вещи, есть люди, которые перекупают их. Купчихи любят рынок не зря!

Сенной рынок встретил многоголосым гулом. Здесь жизнь кипела, бурлила и частенько пыталась обсчитать. Мы пробирались сквозь ряды, где на вешалках раскачивались тяжелые суконные пальто и лисьи горжетки, выглядевшие так, будто лисы умерли своей смертью.

— Подходи, красавицы! — заголосил дородный торговец с красным лицом, перегородив нам путь. — Извольте взглянуть: шубка — чистый соболь! Купчиха из Твери заложила, от сердца отрываю! Мех мягкий, теплая — в мороз на снегу спать можно!

Он ловко выхватил с вешалки темно-коричневую шубейку и с размаху накинул её мне на плечи. Вещь действительно выглядела недурно: густой мех, добротный покрой. Я уже была готова спросить цену, прикидывая в уме, сколько останется после визита к Глебу Ивановичу, как Катерина вдруг шагнула вперед. Она не стала трогать мех. Она просто посмотрела на продавца своим странным, «прозрачным» взглядом, от которого у обывателей обычно начинали чесаться лопатки.

— Соболь, говорите? — тихо произнесла Катя, и в её голосе прорезался холод. — А чего же этот соболь так странно пахнет пережженной шерстью и старым клеем?

Торговец побледнел, но не сдался:

— Помилуйте, барышня! Это благовония складские! Чтобы моль, упаси боже, не позарилась!

Катерина подошла вплотную, протянула руку и, не глядя, ткнула пальцем в район правой лопатки, подкладка которой была аккуратно подшита шелковой нитью.

— А заплатку размером с мою ладонь вы тоже благовониями заложили? — спросила она, глядя прямо в глаза мужику. — Там под шелком — дыра. И мех набран из объедков, которые даже на воротник не годятся.

Продавец сглотнул. Его наглая уверенность испарилась, как спирт на огне. Он быстро стащил шубу с моих плеч и начал озираться, словно ища кого-то, кто объяснил бы ему, откуда эта соплюха знает вещи, которые даже опытный глаз не увидит?

— Ну может, и есть недочет, — пробормотал он. — Так я же цену скину! Почти даром отдам!

— Пойдем, Катенька, — я взяла её за локоть. — Здесь нам ловить нечего, кроме насморка. — А ты как это вот

— Вижу скрытое? Так это все бесы легко могут. Не чистый бес, но что-то иногда будто вспыхивает. А потом принимаю уже это за свое. Как зрение и слух. Будто тайное видение. Поняла? — Она склонила голову и прищурила глаз.

— Нет, не совсем поняла. То есть, это вот все неожиданно? Не по твоей прихоти? Вот сейчас, допустим Ты вранье раньше уже вскрывала так скоро?

— Да, и теперь легко могу на вранье поймать. Степанида наша, было дело, таскала домой сестре своей нашу снедь. Специально много готовила, чтобы нам не съесть

— Ну, ее ты уже отчитала, да и дело благое, там ведь дети малые

— Ага, и мужик пьющий, которого на работу не выгонишь. А чего ему работать, раз еду в дом несут. Правильно?

— Ладно, а вот сейчас, можешь на любого глянуть, и сказать, что скрываешь? — спросила я с надеждой. Не было у меня до этого момента времени, да и основания расспрашивать девочку. И не знала, что кроме того, что бесов видит, есть у нее какие-то еще умения.

— Если нас они не касаются, не слышу. Но ведь любого можно вывести, Анна Львовна. Он потом, думая о тебе, вплетает в мысли и свои настоящие желания.

— А меня? Мои мысли ты читаешь?

— Слышу, когда они меня касаются. Знала, что комнату Луки мне хотела отдать, и в то же время его жалела. Мне одно только не понятно – ты его почему так опекаешь? Он же сильнее тебя, старше, умнее. А ведешь себя с ним, как с мальчишкой больным

У меня вдруг в голове щелкнуло, да так щелкнуло, что я встала перед большой лавкой ростовщика. И когда уже Катерина туда вошла, а за ней следом еще пяток человек, я стояла и думала о своем отношении к бесу.

Ведь и правда, опекала его, умилялась его кривляниями. Это ведь мне не свойственно с мужчинами вовсе! И поняла: это он себя так вел, чтобы мне проще было, или вводил в заблуждение, чтобы с меня побольше взять. Чего? Да тех же прав для себя! Ну, держись, гастарбайтер адов.

Если в себе напрочь закрыть совесть, когда войдешь к ростовщику, то можно одеться неприлично шикарно. А когда Катерина намекнула, что вот этот, с виду совершенно несчастный и нищий плюгавенький мужичонка тот еще рвач, и готов с нас три шкуры содрать, я без раздумий согласилась использовать Катюшино умение. Жаль Луки не было. Хорошо бы внушить ростовщику немного страха божьего.

Мутоновая шубка для моей девчонки и каракулевая для меня обошлись недешево, но вид имели настолько пристойный, что я не стала долго торговаться.

— Неужели он с нами жить не будет? В свою эту квартиру переедет, мундир нацепит и забудет нас? — спросила Катерина, когда мы, уже утепленные уселись в свою личную карету. Что ни говори, а удобства это добавляло. Борис – наш кучер, даже ноги нам накрывал, когда усаживал. Хозяйки, знаете ли. Упаси Бог, заболеют!

— Катя, ты же сама его на дух не выносила! Помнишь, как ты из-за комнаты на него шипела? Как называла «хвостатым недоразумением»?

Катерина фыркнула и отвернулась к окну, разглядывая проплывающие мимо дома.

— Ну это же как игра была. Вроде как со старшим братом ругаться. На самом деле, я ведь лучше него никого не знаю. Кто меня еще за косички дергать будет и правду в глаза говорить, когда я вредничаю? Без него в доме станет слишком по-человечески. Скучно.

— Не бойся, — я погладила её по руке. — Лука докричался до меня из самого Предела не для того, чтобы теперь играть в благородного холостяка. Он завязан на меня сильнее, чем прежде. Хотя теперь он называет себя демоном, я всё еще чувствую нашу связь. Это не разорвать.

Катя облегченно выдохнула, но тут же нахмурилась:

— Демон Это значит, он теперь еще вреднее станет? И аппетиты у него вырастут?

— Сказал, что людей без моего разрешения есть не будет, — я грустно усмехнулась. Повезло ему с местом работы – там грехов, хоть в бочки соли.

Когда мы входили в подъезд нашего петербургского доходного дома, две дамы в необъятных капорах синхронно замолчали. На нас уставились четыре глаза, в которых неодобрения было больше, чем уксуса в дешевом трактире. Катя, шедшая за мной, вдруг хихикнула и дернула плечиком.

— Думают, барыня, что ты их мужей сманивать приехала, — шепнула она, когда мы миновали лестничный пролет. — Вон как косятся. Прямо как на мою матушку покойную в лучшие её годы. О ней ведь тоже всякое шептали, мол, телом зарабатывала, да не абы как, а с огоньком. Я замерла на ступеньках, сурово глянув на девочку.

— Катя, прошу тебя, оставь это. Не стоит так о матери, даже если... даже если всё так и было. Не суди её.

— Да я и не сужу, Анна Львовна, — Катя пожала плечами с такой философичностью, что мне стало не по себе. — Её жизнь — её дело. Кому-то грехи в тягость, а кому-то в приданое. Я просто говорю: рожи у них скучные, вот они и злятся.

Дома было прохладно. Мы сварили кофе, аромат которого немного разогнал холод зимнего дня. Я только успела отхлебнуть обжигающую жидкость из тонкой чашки, как по позвоночнику пробежала знакомая искра. Воздух в прихожей будто уплотнился.

— Приехал, — выдохнула я, глядя на Катю. Дверь отворилась. В квартиру вошел Алексей Петрович Добролюбов, старший следователь Его Императорского Величества жандармского управления. Шинель сидела на нем безупречно, аристократическая бледность в холодном свете дня казалась фарфоровой. Он небрежно бросил фуражку на комод и, даже не снимая перчаток, обвел нас насмешливым взглядом.

— Весь Петербург обсуждает падение курса рубля, а мои дамы, судя по запаху, решили вложиться в стратегический запас нафталина? — Лука скривил губы в своей фирменной ухмылке. — Анна Львовна, ну каракуль? Серьезно? Соболь так и просился к твоим глазам, а ты выбрала шкуру унылого барашка. Экономишь на имидже будущей королевы – воина, огнедышащего дракона, линчующего нечисть?

Катерина надулась, а я почувствовала, как рука сама тянется к тяжелому подсвечнику. Видеть в привычном, добром лице Алексея Петровича эту бесовскую спесь было невыносимо.

— Если ты сейчас же не прекратишь паясничать, — процедила я, — этот «барашек» станет последним, что ты увидишь в этом теле.

Он расхохотался — легко, беззаботно, и в этом смехе было столько жизни, сколько настоящий Добролюбов не выказывал за годы службы.

— О, я вижу, настрой у вас боевой. Хотите меня побить? Позвольте, я сам этим займусь, — он театрально замахнулся рукой на самого себя, — но боюсь, Управление не оценит фингалов под глазами у своего ценного сотрудника.

Минут через десять, когда Катя ушла на кухню разбирать закупки, мы присели в гостиной.

— Послушай меня, — я вцепилась в рукав его мундира. — Ты теперь в Управлении. Ты лицо власти. Пожалуйста, не делай ничего, что привлечет к тебе внимание. Глеб Иванович и так на нервах. Если ты начнешь ходить сквозь стены на глазах у писарей или заставишь чернильницы летать...

Лука перехватил мою, изображающую его полеты руку. Его ладонь была теплой, человеческой, но хватка — стальной. Янтарный огонек в голубых глазах вспыхнул и погас.

— Анна Львовна, душа моя, неужели ты думаешь, что я настолько глуп? Я десять лет просидел в сером ничто, мечтая о чашке кофе и хорошей драке. Я не подведу тебя. Я буду идеальным следователем: проницательным, скучным и смертельно учтивым.

Я посмотрела на него — на этого высокого, красивого мужчину, который двигался с изяществом пантеры и говорил голосом беса.

— Зачем? — сорвалось у меня с губ. — Зачем все это время ты притворялся передо мной шутом? Почему позволял мне относиться к тебе, как к непутевому мальчишке, как к слуге?

Лука медленно отпустил мою руку и улыбнулся — на этот раз без сарказма, почти печально.

— Потому что на тот момент, Анечка, тебе не нужен был кто-то сильный рядом. Тебе не нужен был ровный по уму собеседник. Ты была напугана, ты только открывала в себе дар. Если бы к тебе пришла сущность, которая умнее тебя, опаснее и древнее... ты бы сбежала. Ты бы не взяла меня к себе, побоялась бы потерять контроль. Тебе нужен был паяц. Вот я им и был. — Он подошел к окну и заложил руки за спину, глядя на серые крыши Петербурга. — Теперь всё иначе. Кроме того, что я так же не могу жрать людишек без твоего разрешения — ритуал завязал нас слишком крепко. Я не смогу навредить тебе, не смогу тронуть твоих близких. Моя воля — это твоя воля, хоть я и буду бесконечно на это жаловаться. Я демон, Анна. Твой личный демон с государственным окладом. Разве не об этом мечтает каждая порядочная женщина? — Он обернулся, и на его лице снова сияла маска Добролюбова — безупречного офицера. — А теперь вели подавать обед. В Управлении сегодня привезли мелкого воришку с Фонтанки, допрос был утомительным, и я зверски проголодался. Надеюсь, Степанида не положила в котлеты слишком много чеснока? Следователю это не к лицу.

— «Вели подавать»? — недовольный голосок Катерины, накрывающей на стол, окончательно вернул мне ощущение, что в этом доме, не смотря на перемены, все останется так же. И это меня безмерно радовало.

— Ты понимаешь, что это катастрофа? — Лука мерил шагами гостиную, и его идеально начищенные сапоги скрипели в такт его негодованию. — Комната офицера, Анна! Пять квадратов уныния, запах прелого сукна и вид на глухую стену прачечной. Там даже нет приличного зеркала, в котором я мог бы

— Любоваться своим новым, на редкость удачным лицом? — вставила я и засмеялась. Лука осклабился и чертыхнувшись, продолжил:

— И самое неприятное: я не могу остаться здесь. Общество, видите ли, не одобрит, если старший следователь будет ночевать у вдовы без кольца на пальце. Да и Катерина — он глянул в сторону кухни, где девочка мыла сейчас посуду после нашего ужина.

Я сидела в кресле, наблюдая за тем, как этот «страдалец» картинно заламывает руки.

— Тебе ли, бесу, переживать о репутации? Еще вчера ты был облаком дыма, которому закон не писан.

— Вот именно! — он резко остановился. — Раньше я был свободным художником эфира, а теперь я заперт в этом кожаном мешке с костями. Мне нужно мыться, есть эту вашу ужасную овсянку, чтобы пищеварение работало, как надо, и, что самое постыдное, соблюдать приличия. Кстати, о приличиях. Победоносцев сегодня официально ввел меня в курс дел стражниц. Теперь я старший следователь по «особым поручениям». Буду твоим официальным куратором, Анна Львовна.

Я замерла. Чашка в моих руках звякнула о блюдце.

— Что? Он окончательно лишился рассудка? И ты молчал об этом полчаса, жалуясь на зеркала и прачечную?!

— Ну, — Лука пожал плечами с тем невыносимым изяществом, которое теперь стало его подписью, — мне казалось, отсутствие комфорта в моей новой берлоге — проблема куда более экзистенциальная. Но если тебе так угодно Да, теперь я в законе. И официально – твой непосредственный начальник! Будем ловить моих «коллег» вместе. Под моим управлением! Знаешь, есть в этом особый шик: охотиться на нечисть, будучи самым зубастым её представителем в этом городе.

Я отправила его восвояси, чувствуя, как голова пухнет от новостей. Это значило, что Лука теперь подчиняется ротмистру, а я Луке! Бесу! Ну, ладно, он уже целый демон, но это мой личный демон! И, кроме прочих представлений, мне на людях придется играть роль послушной помощницы?

Вечером мы с Катей вернулись в «Дубы». За ужином Степанида, разливая чай, начала издалека — с погоды, плавно переходя на то, как «Алексей Петрович нынче переменился».

— Вы уж простите, Анна Львовна, — Степанида поджала губы, старательно не глядя мне в глаза, — но люди-то вот-вот заговорят. Офицер молодой, красивый, а вы женщина вольная Только лишь о вашей репутации пекусь, матушка. Негоже ему так часто у нас бывать без ясной цели.

— Степанида, — я отложила салфетку, и голос мой приобрел стальные нотки, — моя репутация — это моя забота. А твоя — чтобы пироги не подгорали. Не лезь не в свои дела, если не хочешь, чтобы я начала интересоваться твоими.

Вопрос, как мне показалось, решился, и мне было плевать на то, что женщина уже поджала губы и собиралась обидеться. Слишком много стало у меня начальников. И дело, мне кажется, не в окружающих меня людях, а во мне лично!

Утром, по дороге в Управление, я ехала одна. Карету потряхивало, и я неожиданно для себя зажмурилась, пытаясь нащупать старую связь. Раньше Лука был как зуд под кожей, как постоянный сквозняк в мыслях. Сейчас там было тихо но как-то иначе. Я сосредоточилась, пытаясь «переключить канал», будто подстраивала чувствительные весы.

«Где ты, демон?» — мысленно позвала я. Ответ пришел не сразу, но, когда пришел, я едва не подпрыгнула на сиденье. Голос Луки прозвучал в сознании мягко, но отчетливо, с легким оттенком официального занудства.

«Пытаюсь понять, почему ваш казенный кофе на вкус напоминает жженую подошву, душа моя. Но, оказывается, он здесь есть! Наш Глеб Иваныч и его включает в расходы на содержание вашей «банды Стражниц»! Ты уже подъезжаешь? Поспеши. Ротмистр мечет икру в своем кабинете — у нас новое дело. И да, мне официально разрешено тебя сопровождать. Не забудь сделать серьезное и подобострастное лицо».

В Управлении, как всегда, пахло бумагой и дешевым табаком, но сейчас этот привычный уже запах содержал еще что-то. Я принюхалась снова – после мороза запахи в натопленном помещении раскладывались на составляющие очень легко, но вот этот новый то ли цветы, то ли пудра. Нежный, тонкий, но в то же время обволакивающий.

Ротмистр встретил меня так, будто я была его последним шансом на спасение. Лука сидел в его кабинете и холодное, сосредоточенное лицо выражало лишь вовлеченность в суть вопроса.

— О! Прибыли? Как ночевали? Выспались? — начал было он с ехидства, но выражение моего лица заставило остановиться. — Послушайте, это уже ни в какие ворота! — он швырнул на стол папку. — В Петербурге пропадают невесты. Прямо из-под венца! Гости отворачиваются на секунду, а невесты и след простыл. И ладно бы одна, уже третья за неделю! И все в одной церкви. Поп уже проситься снять сан, мол, церковь явно нечиста!

— И вы решили отдать это нам? — я подняла бровь. — Раньше вы такие дела списывали на «побег с любовником».

— Любовники не проходят сквозь запертые двери церквей, Анна Львовна, а двери в момент священного действа закрыты, — буркнул ротмистр, косясь на Алексея-Луку, который стоял у окна с таким невозмутимым видом, будто всю жизнь только и делал, что охранял моральный облик империи.

Мы отправились к старой церкви на окраине, где происходили исчезновения. В подвалах было сыро и пахло кислым. Лука поводил носом, потом присмотрелся к углам, копнул носом сапога покрытую тонкой наледью землю.

— Игоша, Анна Львовна, извольте познакомиться!

— Что? — не понимая, о чем он, переспросила я.

— Здесь Игоша живет. Давно. Но он недавно понял, что можно вот так набираться силёнок. И он уже не просто мелкая пакость, это квинтэссенция нереализованных надежд и чистой, концентрированной обиды, — Лука прислонился к холодной каменной стене церковного подвала, брезгливо оглядывая плесень. — В былые времена ими становились некрещеные младенцы или те, кто умер, так и не успев вдохнуть жизнь. Но наш экземпляр посолиднее. — Он брезгливо поправил воротник шинели, будто, и правда, чувствовал проникающий за него холод и сырость. — Этот Игоша — существо домашнее, безрукое и безногое в своем истинном облике, но с аппетитом, которому позавидует стадо чертей. Он ведь не просто убивает невест. Он коллекционирует их «сияние». Знаешь, этот момент, когда девушка стоит у алтаря, вся такая белая, пушистая и полная надежд на светлое будущее с каким-нибудь штабс-капитаном? В этот миг её душа светится, как как звезда в момент взрыва. Игоша поглощает это свечение, превращая невест в пустые, серые оболочки, а их души замуровывает в стены своего логова. Для него это вроде гербария. Красиво, молчаливо и не требует кормежки.

Я поежилась. Тень от моей лампы металась по заложенным кирпичом нишам.

— И как нам его выкурить?

— Он боится собственной неполноценности, — Лука вдруг хищно улыбнулся. — Игоша страшно хочет стать «настоящим». Если я смогу подобраться к нему поближе, я объясню ему, что быть материальным — это не только привилегия жрать суп, но еще и боль, холод и прочие прелести. Ну, или просто гляну на него, ну как минимум! — с апломбом заявил Лука и шагнул к стене.

Видимо, забыв о своем новом весе и плотности, решил сократить путь и, не заметив впереди замурованный проем, за которым и я начала ощущать присутствие чего-то, он уверенно направился вперед, намереваясь просочиться сквозь кирпич.

Раздался сочный «бум!». Старший следователь Добролюбов с тихим рычанием отлетел назад, прижимая ладонь ко лбу. Кирпичная кладка даже не шелохнулась.

— Проклятая материя! — прошипел он, потирая наливающееся багровым пятно над бровью. — Анна, это унизительно. Я только что потерпел поражение в схватке со стеной. Мой мозг, — он сделал паузу, — вернее, мозг этого славного малого, которого я занимаю, сейчас совершает попытку эвакуации через затылок.

— Зато теперь мы точно знаем, что ты здесь всерьез и надолго, — я не смогла сдержать едкой ухмылки, наблюдая за его страданиями. — Раньше ты проходил сквозь стены как нож сквозь масло, а теперь ты — просто очень самоуверенный мужчина с шишкой на лбу. Ты можешь выйти из него? Ну, попробовать?

Лука замер. Его взгляд стал отстраненным. Я видела, как он напрягся, как побелели костяшки пальцев. Секунда, две, три... Воздух вокруг него начал слегка вибрировать, марево исказило черты лица Алексея, но... ничего не произошло. Лука шумно выдохнул, и его плечи опали.

— Нет, — коротко бросил он, и в голосе впервые промелькнула настоящая тревога, скрытая за маской раздражения. — Я заперт. Портал в Пределе сработал как ловушка для крыс: вход рубль, выход — только вперед ногами. Я не просто в теле, Анна. Я приварен к этим нервным окончаниям. Похоже, нам придется мириться друг с другом в режиме «полного контакта» до самого гроба. Либо моего, либо этого почтенного Алексея Петровича.

Он обернулся к замурованной нише, и в его глазах снова вспыхнул злой, демонический огонь.

— Ну что ж, раз я не могу пройти сквозь стену, значит, мне придется её сломать. Готовься, мелкий бес, следователь Добролюбов сегодня в крайне скверном расположении духа.

Я не знала, что ответить. Мы стояли в полумраке подземелья, и я впервые подумала о том, что эта сделка могла оказаться ловушкой не только для Алексея, но и для самого Луки. А еще, мне очень не нравились ограничения, которые получил демон. Какой он к черту демон, если ничего сейчас не может?

Пыль в подвале стояла такая, что её можно было резать ножом. Лука, сбросив новенькую шинель прямо на грязный пол, с каким-то нечеловеческим остервенением орудовал тяжелым железным ломом. Каждый удар по кладке отзывался гулким эхом и летел в моё сердце. Глядя на его напряженную спину и капли пота, бегущие по шее, я чувствовала почти физическую горечь. Он был похож на запертого в клетку льва, который пытается прогрызть прутья зубами, зная, что раньше мог просто превратиться в солнечный луч.

Старший следователь Добролюбов, герой и жандарм, в этот момент выглядел жалко в своём человеческом бессилии. Стены, возведенные на совесть, были скреплены не только раствором, но и магией Игоши, а железо — это просто железо.

— Хватит, — тихо сказала я, но он не услышал. — Лука, прекрати это!

Он обернулся, и я увидела в его глазах такую бездонную, черную тоску, что у меня перехватило дыхание. Это не был гнев — это было осознание инвалидности. Великий демон, знаток древних языков, махал железкой, как пьяный грузчик на Сенной.

— Я должен достать эту тварь, Анна, — прохрипел он голосом Алексея. — Я чувствую, как он там хихикает. Он знает, что я теперь... плотный.

И тут во мне что-то щелкнуло. Я вспомнила наш разговор, его слова о том, что он всё еще привязан ко мне, что он — мой демон, а не просто постоялец в чужой плоти. Если я его хозяйка, если связь не разорвана, то правила устанавливаю я, а не физика этого мира.

— Лука, — я сделала шаг вперед, выпрямляя спину, и мой голос зазвучал так, как звучит сталь, ударяющая о гранит. — Слушай мою команду. Покинь тело Алексея. Прямо сейчас. Но сделай это так, чтобы сосуд остался цел, и ты смог вернуться. Это приказ, Лука!

Лом с оглушительным звоном выпал из его рук. Алексей замер. На секунду его глаза вспыхнули нестерпимым, раскаленным янтарным светом, а потом тело вдруг обмякло и рухнуло на землю, как пустой мундир, сброшенный с плеч. Я вскрикнула, бросаясь к нему, но замерла на полпути.

Над простертым на камнях Алексеем поднималось марево. Оно соткалось из теней, холодного света и снова в нос ударил привычный уже запах. Через мгновение передо мной стоял он. Тот самый Лука — высокий, темноволосый, в какой-то совершенно нелепой одежде с золотой вышивкой, с той самой невыносимой ухмылкой, которую не смог бы воспроизвести ни один живой человек. Он посмотрел на свои руки, которые теперь снова состояли из эфира, коснулся своего лица и вдруг расхохотался. Это был звук разбивающегося льда.

— О небо! О бездна! — он закружился вокруг меня, поднимая вихрь из вековой пыли. — Ты чувствуешь это, Анна? Я не вешу ни грамма! Я снова вижу структуру камня, я слышу, как дрожит страх этого мелкого недоноска за стеной. Я... я свободен! Я могу влететь в это подземелье и вывернуть его наизнанку! Анна Львовна, ты гений! Нет, ты — божественное провидение в каракулевой шубе!

Он подлетел к стене, коснулся её пальцем, и тот прошел сквозь кирпич, как сквозь дым. Лука выглядел абсолютно счастливым, если демоны вообще способны на это чувство. Но тут он внезапно замер. Его прозрачная фигура слегка потускнела.

— Подожди, — он медленно повернулся ко мне, и радость на его лице сменилась гримасой глубокого разочарования. — Я ведь пытался. Минуту назад я пытался выйти сам. Я тужился так, что у этого несчастного следователя едва не лопнули сосуды в глазах. И ничего. А стоило тебе приказать...

Он опустился на землю рядом с неподвижным телом Алексея и посмотрел на него со смесью брезгливости и жалости.

— Вот тебе на, — пробормотал он, и в голосе снова прорезался привычный сарказм, но теперь с привкусом горечи. — Значит, путы управления всё-таки у тебя. Я — как породистая собака на очень длинном поводке. Пока хозяйка не скажет «гуляй», я буду вынужден покорно носить эти тесные сапоги и страдать от насморка. Это унизительно, Анна. Моя демоническая гордость сейчас рыдает в углу. Я — великая сила, запертая на ключ, который висит у тебя на шее.

— Зато ты снова можешь проходить сквозь стены, — заметила я, стараясь скрыть облегчение. — Разве это не стоит того, чтобы иногда слушаться?

— Прекрасный компромисс, — буркнул он, снова поднимаясь в воздух. — Быть свободным только по расписанию. Ладно, пойду напугаю нашего коллекционера невест до икоты. А ты присмотри за моим «пальто», чтобы крысы не погрызли, пока я занимаюсь делом.

Лука исчез за каменной кладкой так стремительно, словно его втянуло туда сквозняком. Секунду стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь редким дыханием лежащего у моих ног Алексея, а затем из-за стены донесся звук, от которого кровь заледенела бы и у покойника. Это был не крик, а надрывный, захлебывающийся плач существа, которое никогда не знало ласки и теперь захлебывалось в собственной желчи.

— Выходи, недотыкомка! — пророкотал из пустоты голос Луки, и в нем было столько первородной мощи, что штукатурка посыпалась с потолка. Кирпичи в центре заложенной ниши вдруг вздулись, пошли пузырями, и сквозь них, выдавливаясь, как гной из раны, полезло оно. Зрелище было омерзительным: жирное, серо-коричневое облако плоти, лишенное конечностей, напоминающее гигантскую, облезлую личинку с лицом обиженного младенца-переростка. Игоша скулил, извиваясь в воздухе, а за ним, сверкая янтарными всполохами, парил Лука, буквально выталкивая тварь в доступную мне часть подвала.

Я не стала терять ни секунды. Носок моего сапога привычно подцепил упавшую на него узду — мой верный артефакт, пахнущий воздухом после грозы и сталью. Взметнув её в воздух, я наотмашь хлестнула по смрадному облаку.

— В Предел, выкормыш тьмы! К тем, кто тебя породил!

Узда вспыхнула ослепительным белым светом. Те самые лучи, что выходили из магических подвязок, впились в жирную тушу Игоши, как раскаленные прутья. Тварь завизжала так, что у меня заложило уши, и начала стремительно сжиматься, превращаясь в черную точку. Мгновение — и в подвале остался лишь запах горелой шерсти и затихающее эхо из бездны.

Я задумалась о том, что чувствуют сейчас служки, ожидающие нас на улице. Там крик этого существа, я уверена, тоже был слышен.

— Анна... — голос Луки прозвучал глухо и как-то рвано. — Прикажи мне вернуться. Скорее!

Я обернулась. Довольная улыбка сползла с моего лица. Мой бес, только что выглядевший триумфатором, теперь буквально распадался на глазах. Его прозрачный контур кривился, идя рябью, как отражение в возмущенной воде, а в центре его груди разверзалась серая дыра, тянущая в себя остатки его сущности.

— Вернись в тело! Живо! — выкрикнула я, вкладывая в слова всю свою волю. — Лука, вернись в Алексея!

Тело на полу дернулось, словно от удара током, и издало глубокий, судорожный вдох. Алексей — или тот, кто им теперь был — сел, хватаясь за сердце. Его лицо было бледнее известки.

— Что это было? — я тяжело опустилась на какой-то ящик, чувствуя, как мелко дрожат колени. — Ты чуть не исчез.

— Я не знаю... — Алексей потер виски, и его ладони заметно подрагивали. — Стоило мне оказаться вне плоти, как я почувствовал чудовищную тягу. Словно Предел признал меня своим и решил взыскать долги. Меня затягивало назад, в ту серую кашу, Анна.

— Значит, узда теперь действует на тебя так? — я поспешила убрать артефакт, чувствуя, как силы покидают и меня. — Ее магия для тебя яд?

— Нет, — он угрюмо покачал головой, поднимаясь на ноги. — Дело не в твоих побрякушках. Просто, кажется, я больше не могу долго находиться вне этого... мяса. Я либо слишком сильно «пророс» в Алексея, либо это условие моего возвращения. Кажется, я смог возвратиться только благодаря устроенному этой мелкой колдуньей обряду. Без своего нынешнего тела я для этого мира — просто бесхозный кусок эфира, подлежащий немедленной утилизации.

Он оглядел свой когда-то безупречный мундир, теперь покрытый густым слоем подвальной грязи, известки и жирных пятен, оставшихся от Игоши. Его лицо исказилось в гримасе крайнего отвращения.

— Посмотри на это, Анна Львовна. Взгляни на это торжество неопрятности. Я пришел сюда как старший следователь, а выгляжу так, будто меня протащили за лошадью по всей Лиговке. И самое отвратительное — я чувствую эту грязь каждой порой! Раньше я бы просто стряхнул её вместе с формой, а теперь мне нужно мыло, горячая вода и, боюсь, литра три святой воды, чтобы отмыть это унижение. Он подошел ко мне, и, несмотря на свой плачевный вид, его движения сохранили ту пугающую уверенность, что всегда меня завораживала. Лука рывком поднял меня за локоть, заставив встать.

— Что ты творишь? — недовольно выкрикнула я, чувствуя, что голова кружится все сильнее и сильнее.

— Идем. Ты бледная как смерть, и у тебя руки ледяные. Если ты сейчас упадешь в обморок, мне придется нести тебя на глазах у этих святош, а я в таком виде не готов к публичным выступлениям.

Мы вышли на улицу. Служители церкви, теснясь у входа, порывались что-то спросить, но один взгляд «следователя Добролюбова» — холодный, лишенный всякого человеческого сочувствия — заставил их буквально вжаться в стены.

Лука, не проронив ни слова, довел меня до кареты и почти забросил внутрь.

— В ресторан «Палкин», — бросил он кучеру, захлопывая дверь с такой силой, что экипаж качнулся. — И гони так, будто за нами все черти гонятся. — Он уселся напротив, брезгливо отряхивая рукав, и добавил, уже глядя мне в глаза: — Ты должна поесть, Анна. Я вижу, что теперь, с моей выемкой из тела и возвращением его обратно, ты сильнее слабеешь. И мне тоже нужно что-нибудь... существенное. Раз уж я заперт в этом чревоугодном теле, я намерен кормить его лучшим, что есть в этом Богом забытом городе. И не смей спорить. Сегодня платит казна... или ротмистр. Он еще не знает об этом, но он платит!

— Нам предстоит еще многое выяснить, Лука.

— О чем это ты?

— О наших с тобой возможностях! — с трудом ответила я, стараясь не потерять сознание.

Ресторан «Палкинъ» с его чинными швейцарами, аккуратными и быстрыми, как молния официантами и поднимающимся к потолку табачным дымом, выбран был Лукой совершенно обоснованно: дорого, аляповато, а самое главное – вкусно! Демон, в своем заляпанном известью, но все еще внушительном мундире, шел впереди, и половые расступались перед ним, как перед айсбергом. Я едва поспевала, чувствуя, как каракулевая шубка становится неподъемной от усталости.

— Мяса! С кровью! И побольше, — бросил он официанту, даже не открывая меню. — И бутылку красного. Самого терпкого, что у вас есть. Чтобы даже мертвого проняло.

Когда перед нами появилось сочное жаркое и бокалы наполнились густым, как бычья кровь, вином, я почувствовала, что жизнь начинает возвращаться в мое измученное тело. Лука же, отпив глоток, скривился так, словно ему подали микстуру от кашля.

— Это возмутительно, Анна Львовна, — прошипел он, разглядывая бокал на свет. — Вино, признаю, вполне себе. Букет, танины, послевкусие... всё на месте. Но этот мой новый «мешок с костями» совершенно не умеет пить! Стоило мне сделать пару глотков, как у Алексея Петровича зашумело в ушах, а кончик носа подозрительно зачесался. Демон во мне требует продолжения банкета, а бренная плоть уже готова петь «Боже, Царя храни» и падать мордой в холодец. Никакой радости от божественного напитка. Чистое мошенничество со стороны мироздания.

— Ешь, «страдалец», — я пододвинула к нему тарелку. — Тебе силы нужны. И не смей хмелеть, у нас еще отчет в Управлении.

Ела я жадно, как голодная кошка с улицы, которой перепала щедрая горсть мясных обрезков. Только не урчала, но это исключительно потому, что была не дома. Даже в какой-то момент начала думать, что бес мой очеловечился, а я, наоборот, видимо, превращаюсь в нечисть самого низкого ранга.

К тому моменту, как мы добрались до набережной Мойки, я окончательно пришла в себя. Но сцена в кабинете ротмистра была сюрреалистичной. Я, потомственная стражница, стояла перед ротмистром и докладывала об изгнании Игоши, а рядом, вальяжно развалившись в кресле, сидел мой карманный демон в облике старшего следователя и одобрительно кивал. Когда мы наконец вышли в коридор, я схватила Луку за локоть и утянула в нишу между тяжелыми шкафами.

— Скажи мне на милость, что ротмистр знает об этой твоей... метаморфозе? Почему он на тебя смотрит так, будто ты спас всю Империю, а он теперь и не знает, как тебе угодить?

Лука не выдержал и тихо рассмеялся, поправляя портупею.

— Ровным счетом ничего, душа моя. Только Победоносцев в курсе моего «чудесного воскрешения». Но даже Глеб Иванович, при всей его прозорливости, уверен, что Алексей Петрович просто... ну, скажем так, совершил действительный подвиг, и стал единственным, кто не растерялся в той суматохе во время этого нечестивого мероприятия. Он ведь думает, что я, человек совершенно не вовлеченный в вашу эту историю, повел себя героически! А вот то, что вами теперь поставили меня его совершенно не радует, Аннушка. Для него я — кость в горле и лишний свидетель его волокитства.

— Ты наслаждаешься, — констатировала я.

— Обижаешь. Я упиваюсь, — Лука подмигнул мне. — Ну что, поедем в твои «Дубы»? Время едва за обед перевалило. Хочется проверить, что еще может этот мой новый организм, кроме как краснеть от вина.

Усадьба встретила нас тишиной, какая бывает только в старых домах под первым серьезным снегом. Деревья в саду стояли в белых кружевах, и даже старая липа у ворот казалась замерзшим призраком. Внутри было жарко натоплено, и Степанида уже суетилась у стола.

— Настаиваю на проверке твоих способностей, — сказала я, когда мы вошли в гостиную. — Мне нужно знать, на что я могу рассчитывать. Ты — демон, Лука. Ты должен уметь больше, чем просто хлопать дверью.

Лука саркастично ухмыльнулся, бросив взгляд на дверной проем, где замерла Степанида. — О да. Степаниде как раз не хватало летающих кофейников и самопроизвольного возгорания штор для полного счастья.

Обед прошел под аккомпанемент словесных дуэлей. Катерина, сияя глазами, то и дело пыталась подловить Луку на какой-нибудь мелочи:

— А что, Алексей Петрович, — Катя с вызовом посмотрела на него, — говорят, после смерти у людей память отшибает. Вы вот помните, как мы с Лукой в карты на раздевание... то есть, на щелбаны играли?

— Я помню, Катенька, что твои щелбаны были подозрительно похожи на удары кузнечного молота, — парировал Лука, не отрываясь от буженины. — И если ты надеешься, что в этом теле я стал мягче, то спешу тебя разочаровать. Я теперь могу отвечать не только морально, но и вполне физически.

Мы следили за языком при экономке, а Степанида на удивление быстро подала блюда и, не проронив ни слова о «репутации» или «странных гостях», тихо испарилась на кухню. Никаких поучений, никаких вздохов. Она словно почувствовала, что пора сдаться, но на сколько долго продолжится ее покладистость мне еще предстояло узнать.

— Ну, вижу, ты учишься управляться с прислугой, — заметил Лука, провожая экономку взглядом и наливая себе вторую чашку крепкого чая. — Либо твой авторитет вырос до небес, либо она боится потерять место, или же чует запах серы даже сквозь твои французские духи.

— Все это мы выясним со временем, Алексей Петрович. А сейчас, дайте мне доесть мясо и допить вино, — я уже полностью вернула свои силы, чувствуя, что и мой артефакт на бедрах перестал греться. Мы с ним снова были готова пуститься в бой. Только вот мое душевное равновесие еще не пришло в норму – требовалось выдохнуть.

— Ну что, хозяйка, начнем уже наши «демонские штучки» или тебе требуется еще несколько минут покоя? Я вижу, что силы твои восстановились! — Лука отвалился на спинку стула и смотрел мне прямо в глаза. В белоснежной сорочке он выглядел устало, но изящно, словно главный актер театра, только-только отвесивший последние поклоны на «бис» и вернувшийся в гримерку.

Мне было странно, что он меня торопил. Не я его, как обычно, а он сам! Это говорило о том, что Лука заинтересован в свободе. Да, это я понимала, но в закрытой для него части своего сознания я все же держала мысль об опасности, которую он представляет и для меня, и для всего этого мира.

Демон совершенно к месту попросил Степаниду почистить мундир. И теперь мы были в полной безопасности в нашей большой и теплой столовой за закрытыми дверями.

Катерина время от времени выглядывала в коридор, чтобы проверить – не подслушивает ли наша помощница.

В библиотеке мы планировали закрыться втроем. Да, Катерина была счастлива, что теперь, пока не откроют много лет назад зашитый деревянными панелями выход из библиотеки, ей придется быть с нами, ведь оставить наедине мужчину и женщину – просто дичайшее кощунство. А потом мы просто будем входить в библиотеку втроем, и через переход она должна будет убегать в мою спальню во время наших с Лукой особенно тайных бесед.

Я допила бокал вина, прихваченного нами из ресторана, встала и первой вышла из столовой. Мои помощники пошли следом. Экономка даже не выглянула из своего убежища – комнаты, где теперь проживала.

— Итак, — Лука, затянутый в мундир, вальяжно развалился в кожаном кресле, — мы выяснили, что без твоего приказа я заперт в этом кожаном чемодане наглухо. Печально. Я чувствую себя как джинн, который потерял лампу и вынужден жить в консервной банке. Анна, давай еще раз. Только, умоляю, не так официально. Мы же в домашней обстановке.

— Тебе лишь бы паясничать, — буркнула я, потирая виски. Силы после изгнания Игоши восстановились, но страх за «сосуд» перевешивал. Катя сидела рядом, сжимая в руках тяжелые золотые часы на цепочке. Вид у неё был такой, будто она хронометрирует запуск ракеты на Луну.

— Готова? — спросила я девочку. — Готова, Анечка. Только бы Лука не пострадал, — прошептала Катя.

— Лука, покинь тело Алексея! — скомандовала я.

Снова этот жуткий и одновременно завораживающий момент. Тело следователя Добролюбова внезапно обмякло, голова откинулась на спинку кресла, а изо рта вырвался последний протяжный выдох. Воздух над креслом пошел рябью, и из него соткался Лука — прозрачный, мерцающий.

— О, свобода! — пропел он, кувыркнувшись в воздухе. — Я снова чувствую сквозняки каждой клеткой отсутствующей кожи! Катерина, засекай!

Катя впилась глазами в секундную стрелку. Я же подошла к Алексею. Он выглядел... пугающе. Бледный, холодный. Я приложила два пальца к его шее. Пульс был редким.

— Лука, он почти не дышит, — крикнула я вверх, где мой демон разглядывал лепнину на потолке.

— Ему и не надо, — отозвался он. — Я забрал искру. Пока я снаружи, он — просто мебель. Качественная, дорогая, но мебель. Через три минуты Лука начал идти серыми пятнами. Его лицо исказилось, он потянулся к груди.

— Время! — крикнула Катерина. — Три минуты десять секунд!

— Вернись! — приказала я. Тело в кресле содрогнулось, жадно хватая ртом воздух. Алексей открыл глаза и тут же поморщился.

— Ужасно. Такое чувство, будто меня через соломинку обратно в бутылку запихивают. И я хочу есть. Нет, я хочу ЖРАТЬ. Анна, твои упражнения сжигают калории этого бедного следователя со скоростью пожара в булочной!

Катя сорвалась с места. Через пару минут она примчалась из кухни с приличным ломтем холодного уже мяса. Лука проглотил его, почти не жуя, и вытер рот тыльной стороной ладони.

— И куда делись ваши манеры? — хмыкнула я, подавая Луке салфетку, которую Катерина все еще держала в протянутой к Луке руке.

— Еще раз. Я чувствую, что могу дольше. Нужно приучить этот мир к моему присутствию вне оболочки.

Второй раз он продержался пять минут. Алексей за это время сделал всего три вдоха. Мое сердце каждый раз уходило в пятки — казалось, еще немного, и кровь в жилах следователя просто застынет, превратившись в студень.

— Быстрее! — скомандовал Лука, едва вернувшись во второй раз. — Катя, еды!

Катя снова убежала. На этот раз её не было дольше. Когда она вернулась, я едва не выронила лампу. Девочка несла на фаянсовом блюде нечто кроваво-красное, склизкое и ужасающее.

— Что это?! — вскрикнула я.

— Степанида на завтрашний паштет приготовила, — запыхавшись, ответила Катя. — Говяжья печень. Сырая. Я подумала, так быстрее энергия вернется, она же... ну, кровяная!

Лука посмотрел на поднос с нескрываемым отвращением. — Катерина, душа моя, твоя преданность граничит с садизмом. Ты предлагаешь благородному демону грызть субпродукты на глазах у дамы?

— Ешь! — сурово отрезала Катя. — У тебя глаза уже ввалились.

Лука вздохнул, взял кусок печени двумя пальцами, как будто это был ядовитый паук, и... отправил в рот. Его передернуло, кадык на шее Алексея судорожно дернулся.

— Какой же этот Алексей – слабак, — прошамкал он. — Это тело тошнит от запаха крови. Офицер, мать его! — негодовал Лука, с трудом проглотивший последний кусок. — Анна, в третий раз. Я готов.

В третий раз он пробыл вне тела восемь минут. Эти восемь минут показались мне вечностью. Я стояла над Алексеем, считая секунды между его редкими, поверхностными вздохами. Его кожа приобрела синеватый оттенок.

— Лука, вернись! Хватит! — сорвалась я на крик, когда секундная стрелка пошла на девятый круг.

Когда он снова «включился» в теле, он не шутил. Он долго сидел, низко опустив голову между колен, пытаясь выровнять дыхание.

— Еще бы минута... — прошептал он, — и я бы сорвался в Предел.

— Он почти не дышит, когда тебя нет, — я присела перед ним на корточки, заглядывая в глаза. — Лука, это опасно. Мы можем погубить и тебя, и его.

— Ну, «его» и так больше нет. Есть костюм, без которого я не могу жить. Зато я теперь знаю, — он поднял на меня взгляд, и в нем снова заиграл привычный огонек, — что могу покидать бренное тело в экстренных случаях. А еще, мы выяснили, что нужна тренировка! Правда, цена этого обучения — крайняя степень истощения и полная тарелка сырых потрохов. Анна, пообещай мне: если я когда-нибудь в этом теле стану травоядным — убей меня сразу. Как можно мужчине быть таким нежным?

— Думаю, я прикончу тебя раньше, чем Алексей умрет от рвоты. Катерина, унеси поднос на место, и признайся Стеше, что скормила печень бродячим собакам, которых пожалела всем сердцем, — пробормотала я, чувствуя, что тоже съела бы пару кусков чего-то кровяного.

— Мы прекрасно поработали, Анна Львовна! Думаю, мне пора откланяться. Жаль, что придется вернуться в свою ужасную квартиру. Может быть, у вас есть какие-то официальные и как бы правильно выразиться человеческие способы «подергать за веревочки» нашего ротмистра? Я хотел бы получить жилье получше или, может быть, вы позволите мне проживать в нашей с вами квартире?

— И я я тоже хочу жить в квартире с Лукой! — завопила Катерина.

— Еще чего? Может вам еще и по отдельному дому купить? Кстати по поводу покупок, Лука, придумай, как мы теперь сможем зарабатывать на жизнь! Все, разговор завершен. — Я встала, и хотела-было уже выйти, но обернулась и серьезно сказала: — Лука, я приказываю тебе ни на секунду не покидать тело Алексея без моего приказа!

Алексей закатил глаза и выдохнул, выражая крайнюю степень раздражения. Катерина хихикнула и обняла Алексея, за спиной которого до этого стояла недвижимо и молча.

— Думаешь, я не могу представить, о чем ты сейчас беспокоишься? — почти шепотом спросил Лука.

— Просто я не хочу утром найти в своей съемной квартире хладный труп старшего следователя. Я уверена, вы сейчас именно туда и намылились, полагая, что легко отведете соседям глаза! — я вышла из библиотеки и быстрым шагом пошла в столовую.

Со стола, как я и приказывала, было еще не убрано. Степанида держала слово. Пока.

Утро началось не с луча солнца на подушке и не с бодрящего аромата кофе, а с того, что в мой мозг бесцеремонно постучали изнутри. Причем постучали с той наглостью, с какой судебный пристав стучит в дверь заядлого должника.

— Анна, надеюсь, не разбудил тебя? — вкрадчивый, вибрирующий голос Луки отозвался где-то в районе темени. Я подскочила на кровати, едва не запутавшись в простынях. Осмотрелась — в комнате было серо и пусто. За окном синел ранний рассвет, сонный и холодный. В доме стояла ватная тишина, которая бывает в «Дубах» рано утром, когда даже мыши еще не догрызли свои сухари.

— Какого черта тебе надо?! — прошипела я, не заботясь о том, отвечаю ли я вслух или ментально. Голова тут же отозвалась ноющей болью.

— Я тут подумал — меланхолично начал этот паразит.

— То есть ничего не случилось? — я упала обратно на подушки, закрывая глаза руками. — Мой бес просто решил протестировать мозги Алексея Петровича в режиме «будильник для хозяйки»? Семь утра, Лука! У меня режим. У меня нежные нервы!

— Не ёрничай, дорогая. Я вчера весь вечер хотел спросить, но не решился отвлекать тебя от столь увлекательного научного мероприятия, как опыты над собственным демоном. Знаешь, роль лабораторной мыши в мундире старшего следователя несколько утомляет.

— И это не могло подождать до обеда? — я закуталась в одеяло, пытаясь сохранить остатки тепла.

— Категорически нет. Я не спал всю ночь. Тело спит, пускает пузыри в подушку — весьма, кстати, достойное зрелище, а я бодрствую. Понимаешь ли, мозг Алексея оказался на редкость вместительным хранилищем для логических цепочек.

— Поздравляю с обретением интеллекта, — съязвила я. — И каков же итог твоих ночных бдений?

— Вчера в жандармерию я лично привез одну тварь. Ну, ту самую, что промышляла кражей младенцев в Охтинском предместье.

— Она из твоих сородичей?

— Нет, душа моя, — в его голосе прорезались ледяные нотки. — Она из твоей породы. Человек. Но такая мразь, что даже в Пределе на нее посмотрят с брезгливостью. И я пришел к выводу, что это существо совершенно недостойно занимать место в нашем уютном подлунном мире.

Я резко села. Сон окончательно смыло волной тревоги.

— Лука, у тебя что, звездная болезнь началась? Или что-то похуже? Ты возомнил себя карающим десницей Господа на государевой службе?

— Анна, я просто думаю, что, если мне продолжить питаться ты ведь понимаешь, о чем я? Силы не должны пропадать даром. Если я поглощу её мерзкую суть, я стану стабильнее.

— Питайся сырой печенкой, Лука! — отрезала я. — Ты был таким очаровательным вчера, когда тебя выворачивало от одного вида заготовки для паштета. Не смей даже думать о «питании» живыми людьми! Любыми. Ты уже демон. И я уверена, что либо мы чего-то не знаем о твоей новой физиологии, либо ты от меня что-то скрываешь. Я приеду в Управление к обеду. Все! Отбой связи!

Я буквально почувствовала, как он в моей голове насмешливо поклонился и исчез. Тяжело вздохнув, я прислушалась — не стоит ли за дверью Степанида с подносом и широко открытыми ушами. Этот дом становился для меня тесным. Слишком много тайн, слишком много лишних свидетелей.

«Надо скорее закончить этот проклятый ремонт, — подумала я, вставая. — Сделать отдельное крыло, перестроить лестницы, чтобы прислуга жила в своем мире, а я — в своем. И желательно с толстой звукоизоляцией между мозгом и демоном».

За завтраком Катерина была неестественно тихой. Она сосредоточенно размазывала джем по тосту, пока я размышляла о том, что девочке пора давать нормальное образование.

— Катя, я тут подумала Не пора ли нам нанять для тебя учителей? Грамматика, французский, история Ты уже не маленькая, а знания у тебя лоскутные. Катя вскинула голову, и в её глазах мелькнула молния.

— Зачем мне эти напыщенные дураки, Анечка? Чтобы они рассказывали мне, в каком году какой царь чихнул? Или чтобы французик учил меня выговаривать «р-р-р», глядя на мое декольте?

— Катерина!

— Ну правда! Те знания, что ты мне даешь, и то, что я вижу, узнаю с тобой, стоят сотни их уроков. Благодетельница, конечно, расстроится, если узнает, что я расту «дикаркой», но я не хочу этих чопорных гувернанток. Они же скучные! И наверняка будут много болтать, а нам и без этого тяжело без Луки.

Я вздохнула. Она была права — найти учителя, который не упадет в обморок, увидев, как старший следователь, оставив свое бездыханное тело проходит сквозь кухонную дверь за пряником, было задачей невыполнимой.

— Ладно, оставим пока это. Но читай больше. И не только тайком и не только мои записи. А вот про декольте ты права: нужно поменять платья, а то ходишь, как оборванка.

— Вообще-то, Анна Львовна, вы взяли ее горничной. Девица и так избалована стала премного. Уже и за столом с вами сидит, и перечит, — вставила свои «пять копеек» Степанида, вошедшая как раз на теме декольте.

— Вообще-то, Степанида, тебя тоже взяли просто кухаркой, а не советником. Давай я сама буду разбираться с тем, что считаю нужным и важным сейчас, — с улыбкой ответила я и присмотрелась к реакции экономки.

— Конечно, хозяйка. Просто, людям всегда это боком выходит. Делаешь добро, а тебе в ответ ну, вы и без меня все знаете, пограмотнее куда! Я лишь о вас беспокоюсь.

— Спасибо тебе, милая. Только, вот, Катерина, она мне больше воспитанница, чем горничная, но, если ты заметила, она свои обязанности выполняет исправно. А я дома не допущу лоботрясов и лентяев – все должны быть заняты делом! — добавила я и глянула на Стешу так, что она сразу поняла – разговор завершен.

После завтрака я поехала в Управление. Город неохотно, но стабильно засыпало снегом, пахло дымом из труб, ледяным тянуло со стороны залива, но как только я переступила порог жандармерии, мои чувства обострились. Я снова услышала тонкие нотки того самого – нового запаха. Раньше это было просто казенное здание, пахнущее пылью, чернилами и старым деревом. Аромат расцветающих пионов и тончайшей, дорогой женской пудры. Этот аромат пробивался сквозь вонь мужских сапог и дешевого табака канцеляристов, окутывая меня невидимым коконом.

Кабинет Глеба Ивановича всегда казался мне местом, где время застывает, покрываясь слоем пыли и казенного сургуча. Но сегодня здесь пахло теми самыми пионами. Духи?

Ротмистр выглядел паршиво. Он не сидел за столом, а нервно мерил шагами пространство от окна до сейфа.

— Глеб Иванович, давайте без прелюдий, — я опустилась на диван, поправляя подол новой шубки. — Сколько именно должно приходить мне из казны на содержание имения и «специфические расходы»? А то сумма в моей шкатулке, мягко говоря, тает.

Его лицо пошло красными пятнами. Он подошел ко мне почти вплотную, и в его глазах я увидела не ярость, а отчаяние. Ротмистр наклонился так низко, что я почувствовала запах коньяка.

— Анна Львовна, умоляю, тише, — прошептал он, едва не касаясь губами моего уха. — Я всё верну. До копейки. Мне просто нужно еще пару недель. Вы же понимаете обстоятельства жизнь в Петербурге подорожала. Идите, прошу. Если будет дело, обязательно отправлю к вам человека!

— Ваша жизнь стала дороже, или жизнь той дамы, которой вы оплачиваете счета в модных лавках? — холодно уточнила я. — Глеб Иванович, воровать у стражницы — это не просто должностное преступление, это плохая примета.

Он хотел что-то ответить, его рука непроизвольно легла на спинку дивана, опасно близко к моему плечу, создавая иллюзию весьма интимной беседы.

И именно в этот момент дверь распахнулась. Без стука. На пороге стояла женщина, при виде которой даже у меня на секунду перехватило дыхание. Черные, как вороново крыло, волосы были уложены в безупречную прическу, выбивающаяся прядь лишь подчеркивала белизну лица. Ей было около тридцати пяти — тот опасный возраст, когда красота расцветает в полную силу, подкрепленная пониманием своей власти. Она была очень похожа на меня. Как старшая сестра!

На ней было платье цвета замерзшей вишни и короткая, ослепительно белая песцовая шубка, наброшенная на плечи. Красавица замерла. Её глаза, темные и блестящие, быстро скользнули по наклонившемуся ко мне ротмистру, по моим новым перчаткам, по приватности нашей позы.

— О — выдохнула она, и этот звук был подобен удару бича. — Оказывается, Глеб Иванович, ваши «государственные дела» требуют исключительной близости к объекту расследования?

— Изольда! Душа моя, это не то, что вы подумали! — Ротмистр отпрянул от меня так резко, будто диван внезапно раскалился.

— Не то?! — Её голос мгновенно взлетел до истерических нот. Она вошла в кабинет, сокрушая всё на своем пути ароматом духов. — Я выхожу всего на пару минут, чтобы отправить девку в ресторацию, дабы заказать нам обед, а застаю сцену из французского романа! Вы, мужчины, все одинаковы. Вы испытываете чувства ко всем женщинам, которые переступают порог этого кабинета! Зачем я здесь? Чтобы быть декорацией к вашим интрижкам с с этими девицами?!

Она указала на меня дрожащим пальцем в шелковой перчатке. Ревность в ней была такой подлинной, такой бурной, что я даже почувствовала мимолетное сочувствие к ротмистру. Изольда Мейзен, а это была она, явно умела устраивать спектакли с размахом. Глеб Иванович, бледный как полотно, бросил на меня умоляющий взгляд. Я молчала, с интересом наблюдая за этой бурей.

— Изольда, — Ротмистр подлетел к ней, пытаясь поймать её руки. — Умоляю! Это это моя племянница! Анна Львовна! Она только приехала из поместья, чтобы навестить дядюшку. Пригласила меня на ужин в воскресенье. Как ты могла подумать?!

Истерика прекратилась мгновенно. Словно кто-то повернул выключатель. Изольда замерла, её грудь еще тяжело вздымалась, но взгляд стал испуганным и виноватым.

— Племянница? — переспросила она тонким голосом.

— Разумеется! — вскричал Глеб Иванович. — Анна, скажи же!

Я медленно кивнула, сохраняя на лице выражение легкого недоумения.

— Совершенно верно. Дядюшка Глеб Иваныч помогает мне разобраться с бумагами, да и вообще, давно не был у меня, все только и думает, что о службе.

Изольда вдруг осела на диван рядом со мной, вытаскивая кружевной платочек.

— О боже Анна Львовна, простите меня. Я я совершенно потеряла голову. Глеб Иваныч так редко говорит о семье, я и понятия не имела, что у него есть такая великолепная родственница. — Она промокнула уголки глаз, и её лицо снова стало божественно прекрасным. — Мои нервы совсем расстроились в этом Петербурге. На Урале в это время погода уже стоит стабильная, с крепким морозцем и воздух прозрачный без этой мороси, понимаете? Здесь я чувствую себя птицей, которая не смогла улететь на юг, и вот так мокнет, грустит Вы меня простите?

Я выдавила вежливую улыбку, пока ротмистр, суетясь, подавал ей стакан воды. Наконец, он вывел её из кабинета, нашептывая утешения. Я подошла к окну и увидела, как он галантно усаживает её в карету, целуя ей руку с таким верноподданническим видом, что мне стало тошно.

— Видишь, — за моей спиной раздался вкрадчивый голос. Лука неслышно вошел в кабинет. — Ты стала лучше одеваться, и почтенные дамы теперь видят в тебе сильную соперницу. Весьма сомнительный комплимент, но всё же. Заметила, что вы похожи?

— Отстань, — я обернулась. — Какого черта она с ним, Лука? Она же красавица. Глеб Иванович, конечно, человек заслуженный, но

— Она — полный ноль, душа моя, в отличие от тебя! — Лука щелкнул пальцами, усаживаясь на край стола ротмистра. — Тупая и бедная. Кому нужна красивая немолодая женщина в этом городе, если она бедна, как церковная мышь в пост? Это наш ротмистр — дурак, каких поискать. Он грезит о большой любви, а она грезит о новых платьях, которые он оплачивает вероятно, из твоего кармана.

Мы едва успели сменить тему, как Глеб Иванович ворвался обратно. Выглядел он так, будто только что отработал смену на рудниках. Лука, чувствуя момент, быстро откланялся.

— Ну что, Глеб Иванович? — с ехидством спросила я. — Теперь и вам выгодно иметь племянницу, верно? Спасли свою репутацию?

— Черт бы вас всех подрал! — Ротмистр гневно выплеснул остатки коньяка из рюмки в рот. — Так зачем вы явились? Все вопросы теперь решайте через Алексея Петровича. Содержание получите через неделю. С надбавкой. — Он сердито махнул рукой на дверь.

— Ладно. Надеюсь, сумма меня порадует. Живите пока!

Я вышла из кабинета, чувствуя, как холодный ветер остужает щеки. Нужно было найти Луку. Идея о том, чтобы он питался страхами и сумасшествием человеческих тварей из застенков жандармерии, уже не казалась мне такой безумной. Нам нужны были силы. Нам нужны были деньги.

Лука приехал в «Дубы» ближе к полудню, когда снег начал засыпать дорожки с особым петербургским усердием. Он не зашел, а буквально ввалился в столовую, где мы с Катей заканчивали завтрак, и вид у него был такой, словно ему в жандармерии вместо жалованья выдали пучок сушеной крапивы.

— О, посмотрите на него, — я отставила чашку. — Великий инквизитор прибыл. Что, Лука, мундир жмет или совесть проснулась и начала грызть изнутри?

Алексей Петрович, а в данном случае — его недовольная начинка, молча сел на стул, картинно вытянув ноги.

— Совесть — это человеческая причуда, Анна. У меня её нет по техническим причинам. А вот чувство несправедливости — в избытке. Ты запретила мне питаться душами тех выродков из камер, и теперь я чувствую себя скрипкой Страдивари, которой забивают гвозди. Я слабею, Анна! Мой потенциал сворачивается, как прокисшее молоко. Мы могли бы менять Мир, мы могли бы

— Мы могли бы служить в разведке Ты не слабеешь, ты капризничаешь, — отрезала я. — Я хочу знать, что ты можешь сам, как сущность, а не как паразит, раздувшийся от чужой боли. Что ты скрываешь? Позавчера ты прошел сквозь стену, вчера ты влез в мою голову на рассвете. Что дальше? Начнешь танцевать на шпиле Петропавловки?

Лука саркастично ухмыльнулся, и в глазах Алексея на мгновение блеснуло золото.

— Если бы я знал, дорогая Мои возможности сейчас — это уравнение со многими неизвестными. Но ты права, я чувствую, что во мне зреет нечто новое. И это «новое» очень хочет кушать. Однако, оставим мои диетические предпочтения. Глеб Иванович прислал меня к тебе по делу, так что, закругляйтесь с обедом, барышня! — Он подался вперед, и его голос стал деловым. — Под Петербургом есть одно место загородное поместье «Серебряные пруды». Знать там летом отдыхает, а сейчас господа высокопоставленные чиновники изволили собраться на зимнюю охоту. Но вот незадача: охота не задалась. Двое загонщиков исчезли, а один очень важный статский советник вернулся из леса с расширенными зрачками и седыми висками. Теперь он утверждает, что видел саму Смерть, но с одним нюансом.

Я закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственные мысли.

— Опять чиновники? Спорим, они просто перепили хереса и начали палить друг в друга, а теперь списывают всё на лесную нечисть?

— Я тоже так думал, — Лука блеснул зубами. — Поэтому поехал туда с утра, пока ты досматривала сны о новых шляпках. И знаешь что? Там и правда нечисть. Причем такая старая, что от неё за версту несёт подполом. Там живет Лихо.

— Одноглазое? — я не выдержала и рассмеялась. — Лука, ты перечитал сказок Катерине на ночь? Это же мифы! Бабьи страшилки для непослушных детей.

— Да-да, — протянул он, вставая. — Как и демоны, как и бесы. Только вот ты с одним из них сейчас беседуешь и моришь его голодом с особым пристрастием. Собирайся, Анна Львовна. Карета подана, а Лихо само себя в Предел не выставит.

У ворот «Серебряных прудов» нас встречал управляющий — здоровенный мужик с кулаками размером с хорошую тыкву, облаченный в тяжелую медвежью шубу. Он смотрел на нас так, словно мы приехали отбирать у него последнее сено.

— Алексей Петрович Добролюбов, старший следователь, — представился Лука, мгновенно принимая вид казенного сухаря. — Гарантирую, любезный, что никакой чертовщины здесь нет. Просто волки обнаглели или дезертиры шалят. Мы сейчас со всем разберемся.

Мужик недоверчиво хмыкнул, переводя взгляд на меня.

— А барыня зачем? Лес — место не для дамских реверансов.

Лука сделал шаг в сторону, представляя меня с таким пафосом, будто я была как минимум английской королевой:

— А это Анна Львовна. Она обладает редким даром. Разговаривает с духами. Если в ваших лесах действительно завелась какая-то дрянь, она её услышит раньше, чем та успеет щелкнуть челюстью.

Управляющий буквально замер, очарованный. Я стояла в своей новой черной шубе, с высокой прической, под которой мерцали изумрудные серьги. Холодный воздух бодрил, и я поймала на себе странный взгляд Луки. Он смотрел не на мои украшения, а на моё лицо. Как только мы вошли в гостевой дом и остались одни в холле, я повернулась к нему:

— Чего пялился, Лука? У меня сажа на носу?

Он усмехнулся, медленно снимая перчатки.

— Нет, душа моя. Ты просто всё лучше и лучше выглядишь. Ты замечала, что твоя кожа стала белее снега? Ты буквально светишься изнутри. Ни одной морщинки, а глаза как настоящие изумруды. Если бы я не знал, что ты человек, я бы решил, что ты начинаешь перерождаться в нечто более долговечное.

Я подошла к зеркалу в золоченой раме. Он был прав. Моё отражение поражало: я выглядела не просто здоровой, а какой-то сверхъестественно живой. Каждое движение было легким, а взгляд — острым.

«Это узда», — подумала я про себя. — «Она берет силы из Предела и кормит меня». Но Луке я этого говорить не стала.

— Поговорим о Лихо, — сменила я тему. — Рассказывай, что ты узнал, пока я «светилась». Лука посерьезнел.

— Лихо — это не просто уродливая баба с одним глазом, как малюют на лубках. Это воплощение лишнего. Лихо — значит лишнее горе, лишняя доля. Оно присасывается к человеку и становится его роком. Помнишь понятия «лишение», «лихорадка»? Это всё её сестры. Она живет на старой мельнице за рекой. Питается страданиями и... ну, плотью тоже не брезгует. Но главное её оружие — это несчастье. Она делает человека «лишним» в этом мире, пока он сам не захочет в петлю лезть. Нашему статскому советнику повезло — он просто поседел, но надо к нему наведаться, а то не ровен час – узнаем, что и он в петлю полез! Загонщикам, вероятно, повезло меньше.

— Конечно, у них ведь в жилах совсем не дворянская кровь. Вот это меня и напрягает, Лукаша

— Не называй меня Лукашей, Анна, иначе, я буду звать тебя Нюркой! — гримаса брезгливости на его совершенном лице даже не испортила его, а скорее сделала более реалистичным, человечным.

Мельница, естественно, имела скрипучие гнилые лопасти – все как в фильмах ужасов, не дать, не взять! А еще, внутри пахло плесенью и застоявшейся водой, хоть на улице и стоял морозец. Снег здесь лежал серыми пластами, будто даже природа брезговала укрывать это место чистотой. Мы вошли внутрь. Там, в полумраке, среди разбитых жерновов, сидело оно.

Оно было огромного роста — если бы Лихо выпрямилось, то пробило бы головой потолок. Худые, костлявые руки с непомерно длинными пальцами перебирали какую-то ветошь. Единственный глаз на сером, иссушенном лице светился тусклым, гнилостным светом.

— Пришл-л-ли — проскрежетало существо. Я вздрогнула. Голос был похож на хруст сухих веток. Это было не просто рычание животного — это была речь, пусть и странная, старославянская, вывернутая наизнанку. — Лишние люди на лишней земле — Лихо повернуло к нам голову. — Зачем мешаете? Я горе собир-р-раю В мешок кладу Чтобы миру легче было

— Ты не облегчаешь мир, ты его обкрадываешь, — Лука вышел вперед, и его тень на стене внезапно стала втрое больше его самого. — Ты берешь то, что тебе не принадлежит.

Лихо медленно поднялось. Его лохмотья зашелестели.

— Я была всегда-а Когда ваши боги еще в колыбелях спали Я злая доля-я Кто меня прогонит? Ты, бес в чужой шкуре? Или дева с огнем во взгляде?

Мне вдруг стало не по себе. В этом существе не было ярости, в нем была бесконечная, выматывающая тоска. Лихо не выбирало быть злом — оно просто было им, как зима или мор. Мне на мгновение стало его жаль — вечное одиночество, вечный голод по чужим слезам. Но когда оно сделало шаг в сторону Луки, обнажив острые, как бритвы, зубы, жалость улетучилась. Лука рванулся вперед, но Лихо лишь взмахнуло рукой, и воздух вокруг стало тяжелым, как свинец.

— Анна! — крикнул он, борясь с невидимым давлением. — Узда! Сейчас!

Я выхватила узду. Мои руки не дрожали — напротив, я чувствовала прилив такой силы, что, казалось, могла бы свернуть эту мельницу в бараний рог. Узда вспыхнула изумрудным светом, откликаясь на цвет моих глаз.

— В Предел, горе беспросветное! — выкрикнула я.

Лучи света ударили в одноглазое чудовище. Лихо завыло, и в этом вое слышались плачи сотен невест, вдов и сирот. Но оно не исчезало сразу — оно боролось, пытаясь уцепиться когтями за реальность, за несчастье этого мира, которое было его единственной опорой.

— Не-е-ет Куда же без меня-я Как же люди без го-о-оря поймут, что счастливы были-и Возьми меня к себе, барыня, возьми. Служить не стану, а помогать буду. — его голос затихал, пока Лихо окончательно не растворилось в яркой вспышке, оставив после себя лишь горстку серого пепла и тяжелое молчание.

Я опустила руки. Лука подошел ко мне, отряхивая мундир. Он выглядел измотанным, но довольным.

— «Как люди поймут, что были счастливы» Философствующая ветошь, — проворчал он. — Ну что, Анна Львовна, миф изгнан. Поехали требовать с ротмистра премию. И на этот раз, клянусь, мы купим тебе самое дорогое платье в Петербурге. Ты его заслужила.

Я посмотрела на него и улыбнулась. — Платье — это хорошо. Но сначала — обед. И, Лука спасибо, что не полез в драку без предупреждения.

— Я просто берег мундир, — отозвался он с привычным сарказмом. — Чистить его — то еще лихо.

Я подобрала узду и надев ее, поняла, что что-то с ней не так!

Пока я расправлялась с нежнейшей телятиной, принесенной услужливым половым, внутри меня разгорался пожар. И дело было вовсе не в камине, у которого мы сидели, и даже не в остром соусе. Узда, плотно обвивающая бедра под платьем, вела себя как живое, рассерженное существо. Она не просто грелась — она раскалялась. Временами мне казалось, что еще секунда, и по ногам потечет расплавленное золото, прожигая и шелк белья, и кожу.

Я невольно ерзала на стуле, пытаясь сменить позу так, чтобы прикосновение артефакта стало менее болезненным. Лука, до этого сосредоточенно изучавший прозрачность вина в своем бокале, поднял на меня взгляд. Одна его бровь медленно поползла вверх.

— Анна, дорогая, у тебя либо стул с подогревом от самой преисподней, либо ты пытаешься исполнить какой-то экзотический танец, не вставая с места. Тебе не кажется, что для приличного ресторана это выглядит... многообещающе? — В его голосе зазвенел тот самый невыносимый сарказм, который обычно предвещал попытку залезть мне в душу.

Я замерла, стиснув зубы и глядя прямо перед собой. Я чувствовала, как его ментальные щупальца аккуратно, словно кошачьи лапы, ощупывают барьеры моей головы, пытаясь понять причину моего дискомфорта. Но — о чудо! — я ощутила странную, новую силу. Словно внутри меня захлопнулась стальная дверь. Без моего прямого разрешения он не видел ничего, кроме фасада.

Бес осекся. Впервые на его лице в облике Алексея промелькнуло подлинное недоумение, смешанное со жгучим любопытством.

— Не читай меня, Лука. Не смей, — тихо, но твердо сказала я, отпивая глоток воды. — Давай лучше о деле. У нас в шкатулке скоро мыши начнут есть друг друга. Нам нужны деньги, и много. Содержание «Дубов», Катина учеба, твои желания...

Лука мгновенно переключился. Тема золота всегда бодрила его не хуже свежей крови.

— Если бы кое-кто не изображал из себя святую великомученицу и позволил мне немного поохотиться в камерах жандармерии, я бы уже завтра принес тебе на хвосте вести о всех спрятанных кладах Петербурга, — он закатил глаза. — Раз уж я могу выходить из тела, почему бы нам не вернуться в игорные дома? Ты сидишь с веером, я покидаю Алексея и продолжаю шептать тебе карты игроков. Старо, как мир, но эффективно.

— Нет, — отрезала я. — Алексей. Он слишком беспомощен в этот момент. А если возникнет скандал? Следователь по особым поручениям, впавший в летаргию над колодой карт? Это фиаско, Лука. Придумай что-то более изящное.

Лука разочарованно вздохнул, подпер голову рукой и несколько минут барабанил пальцами по скатерти. Наконец, его глаза недобро блеснули.

— Ладно, душа моя. Если ты не хочешь обкрадывать дураков, давай обкрадывать подлецов. У меня есть идеи, как превратить твой дар и мою... специфику в золотой поток.

— Давай, рви душу! Только предлагай что-то, где мне не потребуется давать тебе разрешение на откорм!

— Знаешь, сколько аристократов теряют в наследственных спорах завещания, замурованные в стены или зарытые под старыми дубами? Я могу находить их за десять минут, проходя сквозь перекрытия. Мы будем брать «процент за удачу». Это законно, благородно и чертовски дорого.

— Нет, звучит как-то слишком уж легко. И, мне кажется, ты привираешь. Какой смысл отдавать завещания, если можно добыть их самостоятельно, а потом просто продать человеку? Уверена, на деле все куда сложнее, да и офицер, занимающийся таким вот бесовством – так себе затея! — уверенно отвергла я его предложение. Но, к моему удивлению, Лука не сник.

— Тогда-аа В Петербурге полно нуворишей, которые скупают за бешеные деньги «артефакты с историей». Я вижу ауру вещей. Мы можем предлагать услуги по «очистке» домов от семейных проклятий и призраков. Даже если их там нет, я могу устроить небольшое представление для убедительности. Людишки платят огромные деньги, чтобы просто спокойно спать! — Демон отвалился в кресле и посмотрел на меня с вызовом.

— Нет! — твердо ответила я и продолжила с мясом.

— Защита от «лиха». Помнишь чиновников из «Серебряных прудов»? Теперь они напуганы. Ты можешь продавать им заговоренные амулеты, которые я буду слегка подзаряжать своей энергией. Это своего рода билет на спокойную жизнь. Пока они платят — им очень везет в жизни. Точнее, я лично подстрою так, что они будут замечать это везение.

— Это называется абонемент, и в моем времени, создавшие вот такие подписки – самые страшные люди, которым гореть в аду! А на службу ты когда будешь ходить? К слову ты сейчас не должен быть там? Да и вообще, третий вариант звучит как чистой воды рэкет, — заметила я, хотя губы самовольно растянулись в улыбке.

— Я не знаю, что такое рэкет, но это не оно, Аннушка! — парировал Лука. — Так что выбирай: либо мы ищем клады мертвецов, либо доим живых страховщиков. В любом случае, печенкой я больше питаться не намерен. Я и так эту шкуру не очень уважаю, а когда она начинает рыгать, чувствую себя котом, отрыгивающим шерсть!

— Придумай что-нибудь, что не пахнет каторгой.

Лука закатил глаза и вдохновенно начал перечислять:

— Ну, раз мы такие честные... Можно заняться поиском кладов. Я чувствую металл сквозь землю, если он «фонит» старой кровью или проклятиями! А еще, я могу являться к богатым вдовцам в образе покойных жен и настоятельно советовать переписать наследство на твое имя...

«Какая пошлятина...Защита от Лиха, старые клады» — вдруг раздалось у меня в голове. Голос был не Луки. Тот был звонким и язвительным, а этот — скрипучий, глубокий, похожий на звук ломающихся на морозе веток. Я едва не выронила вилку.

— Ты это слышал? — выдохнула я, глядя на беса.

— Слышал что? Твой желудок, протестующий против телятины? — Лука подозрительно прищурился.

«Он слаб, Анна. Глуп и слаб», — голос доносился будто не из мыслей, а из моего желудка! — «Беса, нет Демон! Целый демон в мундире... Это как же тебя угораздило его привязать к себе? Стой, стой да он родовой! Точно! Был бесом, дорос до демона? Не-ет, не дорос, случайно обратился. Демон твой – снаружи чешуя, внутри – ни чего. Тьфу! Дай ему волю, он тебя по судам затаскает со своими "вдовцами". Слушай меня, девка...»

Я похолодела. Лихо. Одноглазая тварь из «Серебряных прудов» не ушла в Предел. Когда я сомневалась, занося узду для удара, артефакт сработал как ловушка, а не как портал. Обиженное, злое существо застряло в узде, и теперь сидело у меня на привязи. Я поняла это все так быстро и так неожиданно, что впала в ступор. Мне не нужно искать ответы на вопросы, касаемые моего артефакта. Мне надо просто расслабиться, и в момент внутреннего – молчаливого вопроса приходит понимание! Это как когда заносишь ногу для шага. Ты думаешь только о том, что нужно идти, а не о том, что надо поднять ногу!

— Анна, ты побледнела, — Лука отложил приборы. — Что происходит?

— Оно здесь, — прошептала я. — В узде.

— Ты о чем? — лицо мужчины стало напряженным. Он поймал мой застывший взгляд, решил, что я смотрю в точку за ним, обернулся, но не увидев никого, снова уставился на меня.

«Здесь, здесь, куда ж я денусь в такой тесноте, да и ты сомневалась. Правильно, барыня, правильно», — Лихо издало сухой, каркающий смешок. — «Хочешь денег? Слушай внимательно. В Петербурге есть три дома, где замурован твой доход. Золото там лежит мертвым грузом, потому что его охраняет "неприкаянный" дух. Он и отводит случай от момента, когда его можно было бы найти! Твой бес их не учует — у него нос только на свежатинку заточен. А я выведу.

— Это Лихо, Лука, оно говорит со мной! — прошептала я.

Лука, поняв, что я действительно слушаю пустоту, вскочил:

— Анна, используй узду, выжги его! Заставь уйти за Предел! Что оно тебе говорит?

«Ой, напугал ежа...» — Лихо снова хохотнуло. — «Выжги, и сама останься с пустобрехом в человечьей шкуре? Мы теперь с тобой, красавица, одной ниточкой связаны. Хочешь золота – слушай старое Лихо, а не этого клоуна в соплях и эполетах».

— Лука, я разрешаю тебе слышать Лихо! — приказала я и глянула на него внимательнее. И когда поняла, что мой приказ выполнен, и Лука сейчас слушает о себе очень неприятные вещи, захохотала.

Он же выглядел взбешенным: его авторитет единственного консультанта по темным делам только что с треском рухнул. А я поняла, что у меня теперь не один советчик, а два. И один из них явно смыслил в петербургской недвижимости куда больше легиона бесов.

А еще, мы же знаем, что, если на рынке появляется похожий продукт, они начинают между собой конкурировать. И эта вот конкуренция, как правило, рождает качество. Пусть Лука только заикнется о новых жертвах для своего «роста»!

— Я подумаю над твоими предложениями, Лука, — сказала я, когда карета, скрипнув полозьями, замерла у крыльца «Дубов». — Но имей в виду: если Лихо предложит что-то более интересное, я выберу его предложение!

— Не «его», — ответило Лихо.

— Что? – с непривычки я аж вздрогнула.

— «Её», раз уж вы обо мне, — пояснило Лихо.

— Я думала ты – «оно», — несколько извиняющимся тоном пояснила я.

— Давай еще извинись перед этой тварью, — осклабился Лука,

поправляя воротник шинели Алексея. В облике следователя он стал болезненно щепетилен к деталям — то пуговицу перешьет, то сапоги заставит денщика начистить до зеркального блеска. Кажется, плотская жизнь начинала ему нравиться куда больше, чем он готов был признать.

— А с этим я сама как-нибудь разберусь! — парировала я.

— Да-да, разберись. И, заодно разберись с тем, что тащишь сейчас в свой дом. Лихо! Это не котенок, и даже не гончая, которая погрызет диваны. Это тварь, которая грызет удачу, радость и здоровье. Чем ты ее кормить будешь? Печенкой говяжьей? Твоя ей куда больше нравится! — Лука вышел следом за мной, и, похоже, не собирался отпускать меня домой одну.

— Степанида меня замучила репутацией, ты – ужасами вот этими. Хватит с меня! — я уже сделала шаг к двери, но Лука поймал меня за руку.

— Репутация — это платье, которое всегда можно перекроить, Анна. А вот здоровье и жизнь ваша, человеческая – весьма ненадежные вещи, если в доме селится Лихо! Если планируешь держать её на коротком поводке, надо заключить сделку!

— О! У тебя открылась чакра со знаниями? До этого ты только и мог, что просить пожрать и выпить. Откуда знания прибавились? — хихикнула я.

— Смейся, смейся, Аннушка, а потом не плачь! — обиженный демон поплелся к карете. — Я чувствую, вечер будет длинным, а мой «сосуд» уже мечтает о горизонтальном положении.

Решив не отвечать, я не стала его держать. Он сел в карету, и она тронулась. Пусть подумает!

В окнах «Дубов» уже горел теплый, маслянистый свет. Дома меня ждал покой — или я так думала, пока не открыла тяжелую дубовую дверь. В холле пахло не только привычным воском и жареным луком, но и чем-то еще

Из гостиной доносились голоса, и это не был обычный вечерний шум.

— Степанида, это просто возмутительно! — голос Катерины звенел от негодования. — Она замерзла, она ребенок! Какая разница, кто она и откуда? Принеси чаю и тех кренделей, что пекли утром. Ты ведешь себя как старая ханжа!

— Не положено, Катерина, — басовито и упрямо гудела в ответ Степанида. — И нечего мне тут указывать. Сидит, бельмы свои вытаращила, а сама будто насквозь видит. Ишь, уставилась в пустоту! Вшей поди на ней – не перечесть! Анна Львовна в прошлый раз ей и платья, и еще какую одёжу подарила, а она снова в рвани! Не по себе мне от таких гостей, не по-людски это. Да еще и глазья её! Глядит — и ровно в душу лезет, хоть и слепая. Чур меня, чур!

Я скинула шубу и быстрым шагом вошла в гостиную. На самом краю бархатного дивана, словно боясь его испачкать, сидела маленькая хрупкая фигурка. Варенька. Моя Сирин. Облик её был неизменным: серое, ладно сшитое, но поношенное платьице, худенькие плечи и лицо, которое могло бы принадлежать фарфоровой кукле, если бы куклам было дано знать все горести этого мира. Она сидела идеально ровно. Её голова была чуть склонена набок, а пустые, молочно-белые глаза были устремлены в сторону окна, хотя видела она ими отнюдь не заснеженный сад. Варенька «посмотрела» в мою сторону. Удивительно, как точно она всегда определяла мое местоположение.

— Степанида, накрывай на стол. Живо, — отсекла я все споры, едва переступив порог. — И чтобы крендели были теплыми. Катя, помоги ей с тяжелым подносом, а я займусь гостьей.

Степанида поджала губы, что-то проворчала про «чертовщину в доме» и удалилась, тяжело топая. Катя бросила на меня вопросительный взгляд, но, увидев мое серьезное лицо, послушно вышла вслед за кухаркой.

— Здравствуй, Анна Львовна, — голос у Вари был тихий, надтреснутый, как старый пергамент. — Прости, что без зова. Ноги сами принесли, а дух гнал в спину.

— Здравствуй, Варя. Пойдем в библиотеку, там нам никто не помешает. — Я коснулась её плеча. Оно было ледяным несмотря на то, что девочка пробыла в теплом доме уже как минимум четверть часа, пока мы с Лукой спорили на улице.

Мы прошли в библиотеку. Она опустилась в кресло, утонув в его массивных складках, и на лице ее проступила тень облегчения.

— Ты чего это, Варенька? — я присела напротив, всматриваясь в её необычные, словно космос, глаза. — Случилось что у вас в приюте? Неужто беда?

— Нет, Анна Львовна, всё тихо и мирно. Я из-за другого пришла. Ты новости слушаешь, а я их чую. Случилось в Петербурге нехорошее.

— Слушаю тебя. Может, всё же за столом? Катерина накрывает ужин, она обидится, если остынет. Я от неё теперь ничего не скрываю, она у нас девочка боевая, сама знаешь.

Варя качнула головой, и это движение было резким, пугающим.

— Нет. Для Катерины эти вести горькие будут. Она ведь из «наших», хоть и при деле теперь. А новости мои о таких, как она. О детях, Анна Львовна. Дети стали теряться. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. В Петербурге дети пропадали часто — трущобы Коломны и Лиговки забирали их десятками: болезни, голод, несчастные случаи. Но Варя никогда не пришла бы ко мне по пустякам.

— Рассказывай всё по порядку, — потребовала я, чувствуя, как узда на бедре отозвалась коротким, предупреждающим импульсом тепла. — Недельки две как началось, — Варя начала мерно раскачиваться, словно входила в транс. — Сначала пропал Митька Косой с Сенной. Ворюга малый, но с искрой. Он умел, знаешь, Анна Львовна, так на замок посмотреть, что тот почти сам открывался. Не магия еще, так, шепоток в крови. Потом исчезла Ляля с Васильевского. Та вообще чудная — птиц понимала, они ей на плечи слетались. Бездомная, ничья, а птицы её кормили.

Она замолчала, её пальцы судорожно вцепились в подлокотники.

— А на днях пропал мальчишка из приличных, из мещан. Родители думают — сбежал, а я слышала, как за ним Тени пришли. Он огонь на ладони умел греть, не обжигаясь. Понимаешь теперь?

— Ты хочешь сказать, что кто-то целенаправленно собирает детей с... задатками? — спросила я, и мой голос прозвучал неестественно громко в тишине комнаты.

— Не просто собирает, — Варя «уставилась» на меня своими белыми провалами глаз. — Ищут тех, в ком сила еще не проснулась, но уже бродит, как молодое вино. Полубесы, вещуны, стихийники малые. Те, в ком кровь Предела смешалась с людской. Их ищут, Анна Львовна. Причем не люди ищут, а что-то такое... непонятное. Есть разговоры, что и взрослые тоже теряются, но я про них не пекусь – своих дел хватает.

— Варя, ты уверена, что это Тени? Да и что это за Тени?

— Ну, я не знаю, как это назвать, вот и назвала Тенями. Не понимаю сама. А это... это оттуда. Я чувствовала их боль, Анна. Не телесную, а такую, будто из них саму суть вытягивают через соломинку.

Я встала и подошла к окну. Снег валил хлопьями, скрывая очертания сада. Мир казался таким спокойным, а на деле Петербург превращался в огромный загон для нечисти.

— Почему ты пришла именно ко мне, Варенька? Ты же знаешь, я работаю только под надзором отделения.

— Потому и пришла, — Варя тоже встала. — Демон твой — он сильный. И узда твоя — она теперь не просто карает, она светит. Я издалека этот свет вижу. Если кто и может остановить эту «охоту», так только ты. Потому что те, кто забирает детей, твою узду боятся больше, чем святой воды. Нет, даже не боятся! Себе ее хотят.

— Идем ужинать! А потом я тебя отправлю с Борисом. Отвезет домой!

— Нет, я сама доеду. Со мной мои ребята! — она отрезала так, что я поняла – настаивать нет смысла.

— Береги Катерину, Анна Львовна. Она сильная, хоть и всего-то полубес. Знаешь, что-то в этих людях, если их так можно назвать, есть! И от этого и от другого мира в них намешалось. В ней силы больше, чем во всех тех нищих детишках вместе взятых.

— Я не отдам её, Варя. Обещаю.

— Знаю, что не отдашь. Только вот хватит ли у тебя сил воевать с тем, у чего нет лица? — Варя встала с кресла, подошла к двери и не раздумывая взялась за ручку двери. — Пойду я. Степанида твоя крендели, небось, уже пересушила. Поем — и назад. Так спокойнее.

Я осталась стоять в библиотеке, глядя на кресло. В голове пульсировала мысль: всё вроде только устаканилось, и мелкая нечисть меня уже не страшила, и вот тебе на: очередная тайна!

Когда за Варенькой закрылась дверь и стук копыт кареты, увозящей маленькую Сирин в морозную мглу, окончательно затих, в доме воцарилась тяжелая, липкая тишина. Я стояла в холле, не снимая шали, и чувствовала, как под слоями одежды узда продолжает едва заметно вибрировать. Это не было жаром, скорее — навязчивым зудом, будто под кожей ползало крошечное, злое насекомое.

Я поднялась к себе, надеясь на короткую передышку, но не успела даже зажечь свечи, как в дверь спальни деликатно, но настойчиво постучали.

— Анечка, это я. Можно? — голос Катерины звучал непривычно серьезно. Когда я превратилась из хозяйки, из Анны Львовны в Анечку, я даже не отследила. Вздохнула, поправила волосы перед зеркалом и крикнула:

— Входи, Катюша.

Она проскользнула в комнату, кутаясь в пушистую шерстяную кофту. Кофту Степаниды! Лишь бы девчонка не самолично ее взяла – не оберешься от экономки тогда! В её глазах, обычно ясных и задорных, сейчас плескалась неприкрытая тревога. Катя села на край моей кровати, поджав под себя ноги, и некоторое время просто смотрела, как я расстегиваю ворот платья.

— Зачем Варя приходила на самом деле? — спросила она в лоб, без предисловий. — Не говори мне, что она просто соскучилась. От неё пахло так... холодно. И она закрывалась, Аня. Так тщательно, будто прятала в голове не мысли, а сундук с гремучими змеями. Я пыталась «услышать» её, просто из любопытства, но там — глухая стена.

Я замерла с расческой в руке. Моя маленькая помощница росла не по дням, а по часам, и её чутье становилось опасно острым.

— Вот вы все такие чувствительные, в отличие от меня, обычной грешницы, — я натянуто улыбнулась, стараясь придать голосу беспечности. — Всё нормально, Катюша. Ты преувеличиваешь. Варя просто напугана слухами в городе, вот и пришла за советом. А скрытничала она потому, что дело касалось её тезки, той самой Вари, которая сейчас в ските живет. Помнишь? Она переживает, не забрали ли ту девочку в управление. — Я врала гладко, почти профессионально, но внутри всё сжималось от стыда.

Катерина смотрела на меня внимательно, её зрачки чуть расширились, улавливая малейшее колебание моей ауры.

— Про тезку? — медленно повторила она. — И ради этого она пробиралась через засыпанный снегом город?

— Дети бывают мнительны, — я поспешила перевести тему. — Кстати, об учебе. Раз уж ты так хорошо чувствуешь «закрытые двери», может, нам всё-таки стоит подумать о настоящем учителе? Ротмистр предлагал кандидатуру одного профессора из Академии, он специалист по... редким дарованиям. В тебе, раз ты чувствуешь, когда против кто-то строит козни, может спать великолепный адвокат!

Катя на мгновение замялась, её лицо просветлело при упоминании новых знаний, она даже начала поддаваться на мою уловку, согласно кивая и рассуждая о том, какие книги ей понадобятся. Но в самом конце, уже стоя в дверях, она обернулась. Короткий, пронзительный взгляд — и я поняла: она мне не поверила. Ни на единый грош. Она просто решила подыграть, чтобы не расстраивать меня или не выдавать свое подозрение.

— Доброй ночи, Анечка, — тихо сказала она и закрыла дверь. Я осталась одна в полумраке.

Дождавшись, пока шаги Катерины затихнут в коридоре, я заперла дверь на засов. Подойдя к секретеру, я вытащила заветную шкатулку. Пальцы подрагивали. Достав узду, я положила её на полированную поверхность стола.

В свете одинокой свечи кожа артефакта казалась темнее обычного, почти угольной. Я еще не успела коснуться её мыслями, как из пустоты раздался надтреснутый, дребезжащий смех.

— Эту дрянь в руки можно не брать, Стражница. Я тебя и так прекрасно слышу. И чувствую... Ох, как же от тебя пахнет страхом и жадностью. Дивный букет, просто дивный!

Лихо проявилось не зримо, а звуком — шепот исходил прямо от узды, заставляя пламя свечи испуганно дрожать.

— Расскажи мне лучше, как ты там зацепилась? — я опустилась в кресло, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально уверенно. — Я ведь отправляла тебя в Предел. Узда не ошибается.

— Узда — нет, а вот рука, её держащая — о-о-о, — Лихо снова хихикнуло, и этот звук напомнил мне хруст сухих костей. — Ты сомневалась, Анна. Маленькая щелочка жалости, капля любопытства: «А вдруг пригодится?». Этого хватило. Я не в Пределе. Я в твоей собственности. Или ты в моей — тут уж как посмотреть.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Раз уж случилось то, что случилось... Давай поговорим о сделке. О той, о которой заикнулся Лука в ресторане. Что мы можем дать друг другу? Ты ведь не просто так сидишь там и советы раздаешь.

— Сделка... — Лихо словно пробовало это слово на вкус. — Лука твой — фыщ-щ, пустышка в яркой обертке! Он — огонь в лампе, светит ярко, но масла требует прорву. А я — я сама тьма, фундаментальная и древняя. Зачем тебе этот напыщенный бес? Я могу дать тебе силу, которую узда не потянет. Я чую клады, я вижу гниль в людских душах раньше, чем они сами её осознают. Я могу отвести глаза любому жандарму, и он примет тебя за саму Государыню Императрицу, если пожелаешь. — Оно на мгновение замолкло, и пульсация узды стала ровной. — Я могу помогать тебе, девка. Сделаю тебя богатой, сделаю неуязвимой. А взамен... просто не гони меня. Мне в Пределе скучно, там одни тени да завывания. А здесь — Петербург! Тут столько порока, столько сладкой порчи, что я буквально молодею от одного воздуха. И, кстати, — Лихо скрипуче хихикнуло, — можешь не тратить время на сделку на крови. Пока я в этом плену, ты мне ничем не повредишь, а я тебе — подчиняюсь, пока это выгодно.

— Я тебе не верю, — отрезала я. — Ты тварь изнанки. Ты обманешь при первой возможности.

«Мне нужно поговорить с Лукой, он лучше понимает вашу... анатомию.» — пронеслось в голове.

— Поговори, поговори, — Лихо зашлось в восторженном клекоте. — Он тебе такого насоветует, что очнешься в Пределе сама, а он будет твоим поместьем управлять. Он ведь спит и видит, как бы узду твою припрятать, да стать единственным хозяином положения.

Мое сердце пропустило удар. Я непроизвольно сжала кулаки, пытаясь отогнать внезапно возникшую мысль о предательстве Луки.

— Ты... ты меня слушаешь? Мои закрытые мысли? — я почти вскрикнула, вскакивая с места. Я ведь была уверена, что после ресторана научилась выстраивать барьер. Я считала, что мой разум — это крепость, в которую бесу хода нет.

— Ой, Анна, ну не смеши мои седые патлы, — издевательски протянуло Лихо. — Барьеры твои для Луки работают, потому что он ищет логику, ищет слова. А я чую вибрацию. Твои сомнения фонят, как разбитый колокол. Да и опыт мой – вечный! Ты можешь сколько угодно вешать замки на двери, но, если стены из ветоши, я всегда буду знать, о чем ты шепчешься сама с собой.

Я медленно опустилась обратно. В комнате стало ощутимо холоднее. Я поняла, что у меня теперь два союзника, и оба они — мои худшие кошмары. Один сидит в теле порядочного чиновника, а вторая вшита в мой магический арсенал. И ни одному из них я не могу доверять.

— Мы договоримся, Стражница, — голос Лиха стал вкрадчивым. — Куда ты денешься... Деньги нам нужны. Маленькой Сирин правда нужна. А твоему бесу... ему нужно знать свое место. И я помогу тебе его указать.

Я закрыла шкатулку с таким грохотом, что свеча погасла. Тьма окутала комнату, и в этой тьме мне показалось, что я вижу один-единственный, насмешливо прищуренный глаз, смотрящий на меня прямо сквозь дерево и сталь.

— О ком говорила Сирин? — спросила я.

— Мне не ведомо. Отсюда, из узды твоей, плохо видно, все же, не мельница!

— А что у вас за любовь такая к мельницам?

— Это для вас мельница – место, где мелят муку. А на деле, это будто такого места, где время стоит. Перемалывает всё сущее. Для вас же время – не шибко важная штуковина. Так вот, мы там, значит, на энтих мельницах, время видим, и сколько оно горя перемололо. Время – наш самый злейший враг! — тут Лихо не хохотнуло привычным уже для меня скрипучим голосом.

— Ой, это ты, значит, расположить меня к себе решила? Раз с козырей зашла – рассказала о своем главном враге? — на этот раз хохотнула я. И получилось это как-то сыто, уверенно, что сама удивилась – думала, так могут только опытные, прожжённые циники, действительно повидавшие жизнь.

— А чего ты мне сможешь сделать? Со временем против меня сговориться? Ну, попробуй! — она залилась таким хохотом, что аж сама поперхнулась и закашлялась. Я дождалась, когда дыхание ее наладится, молчала и вспоминала, как выглядит эта странная нечисть. — Ты же меня за Предел можешь в любое время. А так по-честному хоть поговорить есть с кем!

— Ладно, верю! — подумав, ответила я. — Там у тебя не тесно?

— Нет. мне нигде не тесно. Я на мельнице

— Это как? — я оторопела. Неужто она может выбраться, и говорить со мной просто через мой артефакт?

— Так! Узда – не короб, ни шкатулка. Узда это место без края, Стражница. Здесь таких как я можно сотню держать, и мы не встретимся за сто лет, если не захотим. Я могу тут свой Петербург целый держать. С людишками, каретами их, даже ресторации с едой. Только они будут не настоящие, из них не напьешься — сил не возьмешь, — в голосе ее я услышала тоску.

— О кормежке потом поговорим. Доброй ночи, Лихо.

— Доброй, барыня, доброй. Я никуда не тороплюсь, — голос Лиха, спокойный, хоть и скрипучий, внушал мне почему-то больше уверенность, чем страх.

Засыпая, я думала лишь о том, что попала я в самую что ни есть хреновую ситуацию: эти двое теперь будут противостоять, и я получу столько пользы от них, сколько и вреда.

Степанида, торжественно шурша накрахмаленным подолом, внесла в столовую серебряный поднос. На нем, словно ядовитая тропическая бабочка, покоилась надушенная записка с тисненой короной.

— Из города примчали поутру, Анна Львовна. Велено в собственные руки подать, — с неизмеримой важностью сообщила экономка, подозрительно принюхиваясь к аромату, исходящему от конверта.

Я вскрыла бумагу и едва не поперхнулась остывающим кофе. Изольда Мейзен приглашала меня на «уютный вечер музыки и искренности». В письме графиня разливалась соловьем: просила прощения за «маленькое недоразумение», а ниже, едва ли не приписав «P.S.», выдала главный калибр — они с Глебом Ивановичем, оказывается, всерьез обсуждают сватовство.

«Хочу поближе познакомиться со столь очаровательной родственницей моего Глебушки», — значилось в конце.

— Племянница, значит — я со стоном уронила голову на руки. —Ротмистр докопал нам яму, начатую мной, а украшать её цветами придется только мне.

— Катя! — крикнула я в глубь дома. — Напиши этой нашей меломанке, и любительнице душных парфюмов, что я буду к шести. Степанида, я сегодня ночую в своей городской квартире, нужно подготовиться.

Катерина, в отличие от экономки, понимала меня с полуслова, иэто не могло не нравиться!

Мне жизненно необходимо было встретиться с моим персональным демоном вне семейного круга. Тема сделки с Лихо висела над нами дамокловым мечом. Сама «виновница торжества» — одноглазая дрянь внутри узды — все утро хранила молчание. Это настораживало. Я не знала, слышит ли она мысли всех обитателей дома или только мои, когда артефакт касается кожи. Но отсутствие язвительных комментариев к моему завтраку было маленьким, но приятным подарком.

В городскую квартиру я прилетела как на пожар. Не успела я снять перчатки, как входная дверь открылась. На пороге стоял Лука в мундире, небрежно вертя на пальце связку ключей.

— Смело, — хмыкнула я, проходя в гостиную. — Ты теперь и замки игнорируешь?

— Не переживай, душа моя, — Лука по-хозяйски бросил фуражку на столик. — Я отвел глаза всем, кого встретил на подходе к дому и в коридорах. Они уверены, что мимо прошел невзрачный мужичонка. Такие обычно разносят записки. Твой бес — мастер иллюзий, а ты всё ворчишь. И кстати, в этом теле есть свои плюсы: метаболизм у Добролюбова такой, что я могу есть сладости тоннами и не полнеть. Какое расточительство для человеческого существа!

— Ближе к делу, аналитик, — я села в кресло и вытянула ноги. Узда тут же ощутимо кольнула бедро. — Рассказывай про сделки с нечистью. Как это выглядит, чтобы без жертвоприношений и подписей кровью на воспламеняющимся в ту же секунду пергаменте?

Лука скривился, словно съел лимон.

— Сделка с высшим демоном вроде меня — это искусство. Сделка с этой лесной гнилью — это базарный торг. Всё просто, Анна: вы договариваетесь на словах в присутствии свидетеля — то есть меня. Твоя воля как Стражницы скрепляет договор. Если она нарушит обет — узда превратит её в пепел. Если ты нарушишь ну, тогда она выест твое везение дочиста.

— Лихо! — позвала я, потирая бедро. — Ты готова пойти на сделку? Тишина.

Лука фыркнул, разглядывая свои ногти.

— Она просто боится. Сидит там, как сыч, и дуется. Чует, что рядом существо высшего порядка. Она ведь по сути — ошибка природы, мутация фольклора. У неё даже этикета нет, одни инстинкты

— Заткнись, жестянка с эполетами! — Скрипучий, дребезжащий голос прорезал пространство, и я вздрогнула. Узда налилась жаром. — Твой «высший порядок» только и может, что чужое вино пить да зеркала пугать. Я согласна на сделку, девка. Но только на год! Через год либо ты меня выпускаешь на волю, либо передоговариваемся. И никакого «Предела» в условиях! Заикнешься об изгнании — я тебе такие сны устрою, что седой проснешься.

— Храбро, — процедил Лука. — Для ветоши, которая застряла в дамском аксессуаре.

— Я подумаю над сроками, — отрезала я, чувствуя, как у меня начинает болеть голова от их взаимной «нежности». — А пока, Лука, у меня новости. Вечером я иду к Изольде. На музыкальный вечер.

Лука вдруг замер, и на его лице расплылась странная, хищная улыбка.

— И ты?

— Что значит «и ты»? Не хочешь ли ты сказать, что и тебя туда пригласили?

— Именно! Глеб Иванович был крайне настойчив. Сказал, что старший следователь Добролюбов — это украшение любого общества и живой гарант безопасности для дам.

— Он явно хотел щегольнуть там без тебя, — влезло в разговор Лихо, хихикая так, будто в комнате терли пенопласт по стеклу. — Ротмистр твой — трус и болтун. Он надеялся, что ты, Лука, будешь тихо сопеть в углу, пока он будет распускать хвост перед графиней. А ты ведь как плесень на бальном платье — не скроешь.

— Замолчи, обрубок! — рявкнул Лука, но тут же переключился на меня. — Анна, я заказал сюда, на квартиру, новую одежду. Фрак, жилет из китайского шелка... И сейчас придет человек, чтобы постричь меня. Я не могу явиться в свет с прической заспанного столоначальника.

Я открыла рот.

— Ничего себе... Пока я в «Дубах» борюсь со Степанидой за каждую кочерыжку, мой демон ведет полноценную светскую жизнь? Портные, парикмахеры? Ты еще начни выписывать французские помады для усов!

— Он и тебя причешет, если захочешь, — отмахнулся Лука. — У этого цирюльника руки золотые, он не задает вопросов, когда видит, что у клиента есть чем платить. Ты тоже могла бы все это иметь, коли не связалась бы с вехоткой этой, — он мотнул головой и указал взглядом в район моих бедер. Меня это уже не только не обижало, а и вообще, не трогало – с Лихо н никогда не подружится, и, даже, уверена, не станет на одну сторону!

Я оглядела себя в зеркало. Идея была заманчивой. Моя кожа в последнее время стала фарфорово-белой, а глаза — такими ярко-зелеными, что казались подсвеченными изнутри магическим газом. Узда, несмотря на свою строптивость, давала мне пугающую, холодную красоту.

— Хорошо. Пусть причешет. Но если он испортит мне прическу, я позволю Лихо нашептать ему рецепт яда вместо состава для фиксации твоих золотых локонов, щегол ты недоделанный! Облезешь, как драный кот!

Дом графини Мейзен на Французской набережной напоминал кондитерское изделие, которое по ошибке сделали из мрамора и золота. Глядя на его фасад, подсвеченный десятками огней, я почувствовала, как внутри закипает вполне человеческая жаба.

— Лука, — шепнула я, когда мы выходили из кареты, — скажи мне, это всё на мои деньги? На те крохи, что Ротмистр отщипывал от моего содержания? Если это так, я сейчас же подожгу этот зефирный замок.

— Остынь, душа моя, ты не Императрица, чтобы такое довольствие иметь, — Лука подал мне руку, демонстрируя безупречную манжету. — Ротмистр, конечно, подворовывал, но не в таких масштабах. Графиня не бедна. Она умеет... скажем так, правильно распоряжаться связями. Мы с тобой в этом доме — бедные родственники, если смотреть по счету в банке.

— В банке из-под монпасье ты имеешь в виду? У меня начинаются долги, демон в погонах!

— Ротмистр просто дарит ей подарки, которые маскируют его скудоумие под широкую русскую душу. На твои деньги куплены, дай бог, пара этих подсвечников и вон тот ковер.

В холле нас встретил сам Глеб Иванович. Увидев нас, он просиял так, будто мы привезли ему прощение всех грехов.

— Аннушка! Племянница дорогая! — он почти задушил меня в объятиях, пахнущий коньяком и дорогим парфюмом. — Как я рад, как я счастлив! Алексей Петрович, спасибо, что доставили нашу жемчужину в целости.

Я едва сдержала смешок, глядя, как Лука почтительно кланяется, изображая верного служаку, хотя в его глазах так и читалось желание превратить Ротмистра в соляной столп.

В зале играла скрипка. Гости — цвет петербургской скуки — потягивали шампанское и вели беседы ни о чем. Изольда появилась в облаке лавандового шелка, сияя улыбкой, которая не достигала её глаз.

— Анна, вы очаровательны! Эти глаза... в них можно утонуть, — она прикоснулась к моей руке своей ледяной ладонью.

«Утонуть? Скорее уж захлебнуться желчью», — проскрипело Лихо у меня под платьем. Лука, стоявший чуть позади, вполголоса начал свою «экскурсию» по душам присутствующих, которую слышала только я.

— Видишь ту даму в тюрбане, Анна? Это баронесса Фон Шток. Она думает о том, как бы незаметно украсть ложечку, потому что проиграла в карты вчера даже прислугу. А вон тот господин с орденом — тайный советник. Он считает минуты до ужина, потому что неделю сидит на диете по приказу врача и уже готов съесть скрипача.

«Ой, девка, как мне тут нравится! Будто свежего воздуха хлебнула. Грехи одни, да радость напускная. Все до одного пропащие, все до одного! — проскрипело Лихо.

— Да мы и без тебя не скучали, половица ты скрипучая, — сквозь зубы ответил Алексей – великолепный в своем фраке и с так искусно уложенными волосами, что я признала мастерство этого говорливого цирюльника.

«А посмотри на ту, в розовом», — перебило его Лихо, не просто не обижаясь, а вообще, пропустив замечание Луки. — «Она улыбается мужу, а сама мечтает, чтобы его хватил удар прямо на этих коврах. У него в кармане записка от любовницы, а она уже знает об этом и вчера подсыпала ему в сапоги мелко набитое стекло. Какое очаровательное общество, правда?»

Лука и Лихо начали азартно перешептываться, соревнуясь в том, кто найдет в гостях больше гнили. Они смеялись над чванством графа, который прятал лысину под нелепым париком, и над юной дебютанткой, чья невинность была лишь результатом очень хорошего грима и литра валерьянки.

— Перестаньте оба, — шепнула я, стараясь сохранять на лице выражение светской вежливости. — Вы двое стоите друг друга.

— Как бы не хотелось нас объединять ни в чем с этой гнилушкой, мы просто любим правду, Анна, — невинно отозвался Лука, принимая у официанта бокал. — А здесь и правда, такой нажористости народ, что воздух можно ложкой есть – весь из грехов! — Лука вдохнул, как это делают городские жители, выехав в глубинку, и улегшись на заливном лугу в цветущие травы.

Вечер тянулся, как патока. Изольда кружила вокруг нас, постоянно стараясь оставить меня наедине с собой под предлогом осмотра коллекции фарфора. Глеб Иванович, раздуваясь от важности, водил Луку по кабинету, показывая какие-то карты, и я видела, как мой бес издевательски кивает, едва сдерживая зевоту.

— Знаете, Анна, — Изольда отвела меня в эркер, заставленный огромными папоротниками. — Глеб так много о вас рассказывал. О вашей усадьбе. О том, что вы ведете... уединенный образ жизни. Напоминает монашество, не правда ли? Вы вдовствуете, я понимаю, но ведь это так рано, так ущербно для вашей красоты! Ваша внешность... она не внешность отшельника. Она кажется мне... опасной для мужчин. Этот офицер Алексей — Она посмотрела мне прямо в глаза, и я на секунду почувствовала кожей ее любопытство.

— Петрович. Мы с ним друзья. На его последнем деле я и познакомилась с ним, будучи сестрой милосердия в первой градской.

— О! Милая, вы милосердны настолько же, насколько и красивы! А еще, вы с офицером настолько идеальная пара! Ты темная, загадочная, закрытая, а он светлый, открытый, свежий, будто— елей Изольда лила качественный, и мне это начинало надоедать.

«Ой-ой», — прошептало Лихо. — «Будто стог с сеном описала. Эта кошка – дура дурой, Анна. Не подпускай её близко, а то прилипнет, как смола».

— Моя жизнь полна забот о имении, графиня, — спокойно ответила я, хотя пульс участился. — В «Дубах» сейчас много хлопот. Ремонт, прислуга... А по поводу моей закрытости — возможно, вы просто не привыкли к людям, которые не умеют льстить.

Изольда рассмеялась — звук был чистым, как хрусталь, но холодным. — Нам определенно нужно подружиться. Нам, женщинам, у которых в жизни есть... маленькие секреты.

В этот момент в зал вернулся Ротмистр с Лукой. Лицо Глеба Ивановича сияло.

— Изольда, душа моя! Нам пора к ужину. Алексей Петрович рассказал мне такую историю о поимке контрабандистов, что у меня аппетит разыгрался не на шутку!

Лука посмотрел на меня поверх головы Ротмистра. Его глаза на мгновение стали абсолютно синими.

— Чистейшая правда, Глеб Иванович. Контрабандисты прятали самое ценное там, где никто не догадался бы искать. Но от правосудия, — он сделал паузу, — и от ума... не спрячешься.

Я поняла, что вечер только начинается. И музыка была лишь прелюдией к скуке.

— Ну что, «племянница», — Лука подошел ко мне, предлагая локоть. — Идем за стол. Лихо утверждает, что фазаны пересушены, но вино здесь — выше всяких похвал. Даже в этом мешке с костями я смогу оценить жизнь, пощупать ее.

Я оперлась на его руку, чувствуя, как узда внутри меня довольно затихает. Мы были самой странной компанией в этом зале: Стражница, Демон в чужом теле и Лихо в кармане. И я почему-то была уверена, что мы – не такая уж и плохая компания. Опыт моей прошлой жизни говорил: если с кем-то началось со скандала, непременно это твой человек. Лихо, конечно, не человек, как и Лука, но поинтереснее и почестнее эти двое многих вместе взятых.

Гостиная Изольды Мейзен утопала в ароматах тяжелых лилий и свечного воска. Музыкальный вечер был в самом разгаре, но рояль служил лишь фоном для главного события.

Когда Глеб Иванович, расправив плечи так, что пуговицы на мундире жалобно звякнули, объявил о помолвке, в комнате на секунду повисла такая тишина, что было слышно, как в соседней зале лакей уронил ложку.

Я смотрела на них, прихлебывая шампанское, и в моей голове крутился только один вопрос: «Зачем?». Изольда сияла. В изумрудном платье, подчеркивающем её неправдоподобно тонкую талию, она выглядела как заморская птица, случайно залетевшая в клетку к старому ворчливому медведю. Она говорила, что приехала с Урала — из края заводов и золотых приисков. Но неужели там, среди суровых промышленников и богатых наследников, не нашлось никого моложе и гибче нашего ротмистра?

Панфилов был хорошим служакой, главным в жандармерии, но он определенно не был «птицей её полета».

— Посмотри, как светятся её глаза, Анна, — прошептал мне на ухо Лука, отменно играющий роль Алексея. Он выглядел сегодня безупречно, и его светские манеры пугали меня больше, чем его истинный облик.

— Или это не блеск любви, а просто отражение её собственных амбиций? — Улыбайся, Алексей Петрович, — процедила я сквозь зубы. — Мы здесь гости, а не следственный комитет.

После многочисленных поздравлений ротмистр отвел «Алексея» в сторону. Я стояла достаточно близко, чтобы услышать обрывки их разговора.

— Ты молодец, Алеша, — Глеб Иванович доверительно положил руку на плечо моего демона. — Служи исправно. Вот выйду на пенсию, женюсь на своей красавице, уедем мы с ней в поместье а место мое тебе прочить буду. Ты парень хваткий, в Петербурге таких ценят.

Я едва не прыснула в бокал. Когда ротмистр отошел, я подошла к Луке и шепнула:

— Надо же, как мы быстро пошли в гору, Алексей Петрович! Гляди, Лука, ты так скоро совсем очеловечишься — вон как лебезишь перед начальством за обещанное кресло. Смотри, под креслом обычно пыльно, не испачкай копыта.

— Клевета и зависть, — Лука лениво поправил перчатку. — Я просто создаю почву для твоего светлого будущего. Если я стану главой жандармерии, представь, сколько душ то есть дел мы сможем закрыть.

«Лебезит, как побитая собака у мясной лавки...» — раздался в моей голове скрипучий голос Лихо. — «Демон в погонах — это как козел в капусте: и съесть хочет, и страшно, что пастух выпорет. Тьфу, срам один!»

Лука дернул подбородком, явно услышав это, но промолчал. Перед самым уходом Изольда поймала меня в холле. Она выглядела странно взволнованной.

— Анна, дорогая, — она вложила в мою руку изящную коробочку. — Это медальон. Старинная работа. Вы — единственная родственница Глеба, которую я узнала. Я так хочу, чтобы наша семья стала крепкой. Чтобы мы были близки.

Я посмотрела в её глаза и... оторопела. В них не было фальши. Она действительно смотрела на меня с какой-то детской надеждой. Ей нужна была опека, семья, якорь в этом холодном городе. Мне стало жаль её. Впервые за долгое время я почувствовала укол совести — ведь я стояла перед ней, будучи абсолютной ложью.

— Спасибо, Изольда. Я... я всегда вам рада, — ответила я, пряча медальон.

В карете Лука был непривычно сосредоточен. Он молчал, глядя в окно на пролетающие мимо доходные дома.

— Тебе не кажется странным ваше сходство? — спросил он вдруг. — Не бывает таких случайных совпадений, Анна. Вы с ней как две капли воды из разных колодцев.

— Ты думаешь, мы родня? — спросила я.

— Я чую кровь Лиходеевых, — покачал он головой. — Ты — Лиходеева. Она — нет. Но я чую только женскую линию Стражниц, это моя привязка. А вот по отцу... кто знает, какие грехи водились за твоим родителем на Урале?

Мы вошли в квартиру по отдельности: я — с парадного, он — применив свои демонические фокусы с «отводом глаз».

— Пора, — решительно сказала я, как только переоделась, сняла узду и вышла в гостиную, где Алексей, сидя в кресле, на свет рассматривал вино в хрустальном бокале. Я зажгла еще одну лампу и усевшись напротив него, положила узду на колени. — Лука, ты будешь свидетелем.

Лихо молчало, но я чувствовала, как воздух в комнате густеет.

— Лихо, я готова к сделке, — сказала я тихо. — Мои условия: ты не вредишь мне. Ни делом, ни словом, ни умалчиванием важного. Ты не вредишь людям вокруг меня, пока я сама не попрошу об этом.

«Хитрая...» — Лихо проявилось серым туманом над уздой. — «Просишь не "приказом", а "просьбой". Знаешь, что я не вещь. Хорошо. Но добавь: ежели не попросишь — пальцем не трону. Но если попросишь — пеняй на себя!»

— Согласна. Ты предупреждаешь об опасности и помогаешь в охоте.

«И еще...» — Лихо скрипуче хихикнуло. — «Разреши мне забирать силу той нечисти, которую мы в Предел отправлять будем. Мне силы нужны, чтобы узда меня не сожрала.»

— Эй! — Лука подскочил на месте. — Это моя доля! Я всегда питался остатками эссенции после изгнания! Анна, не смей ей отдавать это!

Я замерла, переводя взгляд с тумана на Луку.

— Так вот почему ты так рвешься на задания... Питался, значит? И молчал?

Лука понял, что сболтнул лишнее, и попятился.

— Это... это было в контракте мелким шрифтом, — пробормотал он.

— С тобой я поговорю отдельно, — отрезала я. — Лихо, половина силы — твоя. Половина — его. Сделка на год. Через год либо продлеваем, либо я тебя отпускаю. В Предел отправлять не буду, если условия соблюдешь.

«Я, Лихо, коему лет не счесть, коему мудрости не занимать...» — заговорило оно древним, гулким голосом, — «Клянусь! Ежели хоть одно условие нарушу — в тот же миг в Предел сама уйду. Да будет так!»

— Я, Лука, личный бес, а ныне демон Стражницы Лиходеевой, вижу сделку и являюсь свидетелем! — торжественно провозгласил вставший, видимо, ради пафосности, или так надо было для подтверждения договора Лука, и в его глазах вспыхнул рыжий огонь.

В ту же секунду мою ладонь прорезала невидимая сталь. Я вскрикнула, глядя на руку, но крови не было. Лишь на глазах, прямо по чистой коже, проступил тонкий, белесый шрам, тянущийся от большого пальца к мизинцу. Словно он был со мной всю жизнь.

Лихо выдохнуло, как усталая старуха:

«Спать пойду... утомили вы меня, городские...»

— И слушать мои разговоры будешь только тогда, когда я позволю, — добавила я, чувствуя, как шрам на ладони покалывает.

«Слушаюсь... Стражница...» — шепот затих.

Я обессиленно расслабила плечи. Лука сел обратно и чуть наклонился вперед. Его лицо мгновенно потеряло светский лоск. Теперь он выглядел серьезным и озабоченным.

— Теперь давай о Вареньке, — сказала я. — Она говорит, пропадают люди. Не просто люди, а те, в ком намешана кровь нечисти. Полукровки.

Лука замер, сложив пальцы домиком.

— Это странно, Анна. Кому они понадобились? Смертные, даже не понимая почему, их боятся, избегают, и стараются не замечать, а истинная нечисть ими брезгует. Для нас полукровка — это как разбавленное вино. Ни вкуса, ни крепости. Их не берут в расчет.

— Но их много? — спросила я.

— О, ты даже не представляешь, сколько их в Петербурге, — Лука усмехнулся. — Пара соседей, приказчики в лавках, даже некоторые чиновники. Они живут обычной жизнью, иногда сами не подозревая, почему у них раны заживают за ночь или почему они видят в темноте лучше кошек. Это спящая кровь.

— Но кто-то начал их выцеживать. — Зачем? — я посмотрела на свою ладонь со шрамом.

— Если собрать много «разбавленного вина» и правильно его перегнать... — Лука помрачнел. — Можно получить такой концентрат силы, который позволит открыть врата Предела без всяких ключей. И если Варя видит «тени» за ними, значит, загонщики уже здесь. Надо бы мне с ней поговорить!

В комнате стало холодно. Я посмотрела на узду, лежащую на коленях. Теперь у меня было два союзника-монстра, шрам на руке и город, полный невидимых жертв.

— Завтра начнем искать, — сказала я. — И начни с той истории, которую рассказала Варя. Первая жертва исчезла в районе Обуховской больницы. Снова больница. Будто прежнее дело аукается!

— Нет, то дело закрыто. И единственный экземпляр, пришедший из Прела благодаря ему – я!

Лука кивнул, бросив взгляд на мою раскрытую ладонь, которую я потирала и вздохнул.

Утро субботы не обещало быть добрым, но оно хотя бы могло быть тихим. Мои надежды разбились о резкий, дребезжащий стук в дверь. На пороге стоял запыхавшийся мальчишка-рассыльный в картузе с форменным кантом. Не проронив ни слова, он сунул мне в руки плотный конверт и пулей метнулся вниз по лестнице, будто за ним гнались все черти Петербурга.

Я недоуменно повертела письмо. Бумага была привычной, а сургучная печать с двуглавым орлом не оставляла сомнений: жандармерия. Мои пальцы невольно сжали конверт. Депеши от отдела не сулили ничего, кроме новой работы, за которую мне почти не платят.

На кухне что-то шкварчало и божественно пахло жареным беконом. Я толкнула дверь и замерла на пороге.

— Ты... ты что на себя нацепил? — мой голос сорвался на сип. У плиты, виртуозно орудуя лопаткой, стоял Алексей. Но не это лишило меня дара речи, поскольку, я даже была рада, что снова появилась возможность быть с Лукой вдвоем, не боясь сплетен о нас с Алексеем.

На его широких плечах красовался мой лучший утренний халат — нежно-бирюзовый, шелковый, с вышивкой по подолу. Короткие для мужского роста рукава едва доходили ему до локтей, а полы едва прикрывали колени.

— Душа моя, не кипятись, ты, вон, все равно в платье ночевала!— Лука обернулся, лучезарно улыбаясь. — Алексей Петрович мужчина видный, но гардероб у него скучный, как устав караульной службы. Сукно, кожа, снова сукно... А этот шелк так приятно холодит кожу. К тому же, розовые цветы на обшлагах подчеркивают глубину моих... то есть его глаз.

— Это мой халат! — я задохнулась от возмущения, которое сходило на нет из-за его замечания: я и правда заснула в одежде, хотя, вроде, помнила, как переоделась! — Ты — бодрящийся в бабские шелка, и от этого вовсе не брутальный, а какой-то женоподобный демон, Асмодеево отродье! Имей совесть!

— Совесть — это категория для тех, кому не хватает стиля, — парировал он, выкладывая на тарелку идеально поджаренную яичницу. — Вижу, у тебя почта. Не открывай сразу. Сначала завтрак, потом обсудим наш поход в игорный дом. Казна «Дубов» напоминает пустыню Сахару, Анна. Нам золотишко нужно больше, чем тебе — этот халат. К слову, у меня тоже ни копейки за душой. Вот и прикуплю себе новый личный халат. Тоже, пожалуй, остановлюсь на шелке, знаешь, есть такие черные, с драконами

— Сначала дело, — я отстранила его руку с тарелкой и встряхнула конвертом. — Ротмистр просто так рассыльных на рассвете не шлет. Стоп... А с каких пор он пишет мне в городскую квартиру? Он же думает, что я в имении! Лука картинно откашлялся, поправляя мой шелковый пояс.

— Видишь ли... я вчера вскользь упомянул Глебу Ивановичу, что следственные нужды требуют моего — то есть Алексея — постоянного присутствия в городе. И что я временно... кхм... расквартировался у тебя. Чисто по-дружески, раз уж вы, госпожа, стали хозяйкой именья. Нашего общего, к слову...

— И ходишь тут в моем халате?! — заорала я, чувствуя, как лицо заливает краска.

— И спит в твоей кровати, пока ты в кресле качаешься... — внезапно раздался из угла кухни скрипучий, нечеловеческий смех.

Я вздрогнула. Ваза с сухоцветами на полке мелко завибрировала. Лихо решило подать голос.

— А ты? — я обернулась к пустоте, где «чувствовалась» узда. — Ты разве не должна блюсти приватность? Мы вроде договорились, что ты не лезешь в мои разговоры!

— В сделке, милочка, про «не подслушивать» ни буквы не было, — голос Лиха стал плотным, почти осязаемым, в нем слышалось торжество. — Вчера ты лишь просила, а просьба — это не узел. К тому же, наблюдать за вами — одно удовольствие. Один в юбках у плиты прыгает, вторая конвертами машет. Веселый дом, ничего не скажешь.

— К черту вас обоих! — я в ярости сорвала печать с конверта. Лука попытался было перехватить письмо, бормоча, что оно адресовано «следователю», но я наградила его таким взглядом, что он предпочел вернуться к своей яичнице.

В письме значилось: «Срочно. Лавка старьевщика на Садовой. Хозяин, некий Исайя, утверждает, что вещи в лавке одержимы. Священник пасовал, лавка "фонит". Действовать скрытно, дабы не будоражить чернь. Форма одежды — церковная. Поедете как эмиссары от Синода».

— Монашка? — я перечитала строчку вслух. — Он хочет, чтобы я надела рясу? Да я в жизни креста в руках не держала правильно! И где я, по-вашему, возьму одеяние монахини за полчаса?

— Не переживай, душа моя, — Лука поставил передо мной тарелку. На белом фарфоре красовалась яичница, украшенная веточкой петрушки и тонкими ломтиками бекона, выложенными в форме какого-то оккультного знака. — Обустройство маскарада — это мой конек. А пока — ешь. Эстетика в еде — это первый шаг к божественности.

— Эстетика... — проскрипело Лихо. — Тьфу! Поглядите на него. Бес грязный, из срамных ям вышедший, а туда же — траву по мискам раскладывает. Ты, Лука, хоть в золото оденься, хоть в шелк Анны запеленайся, а смердеть будешь грехами. Души человеческие, коими ты раньше промышлял, похлеще помоев на постоялом дворе будут. А теперь он — кулинар!

— Заткнись, одноглазая, — огрызнулся Лука, моментально теряя светский лоск. — Ты веками в лесах кору грызла да кости обгладывала, откуда тебе знать о вкусе? Еда должна радовать глаз так же, как муки грешника радовали мой слух в лучшие времена!

— Хватит! — я стукнула вилкой по столу. — Лука, завтракай быстро. Я отправляю экипаж в «Дубы» с Борисом. Пусть приглядит за Катериной. Девчонка совсем от рук отбилась, а Степаниду она и в грош не ставит. Прикажу никого не пускать и никуда её не выпускать. Мне не по себе от того, что мы оба в городе.

Через час мы уже были на улице. Свой экипаж я отправила, так что нам пришлось нанимать извозчика. Пока я шла пару кварталов до места встречи с моим демоном, вышедшим из квартиры, естественно, раньше, я думала о словах Луки. Как ни крути, а он прав: деньги нужны были не на новые платья. Защита дома, Кати, да и на пропитание само не падало.

Всё это стоило целого состояния. Я поймала себя на мысли, что готова согласиться на этот поход в игорный дом, лишь бы укрепить стены «Дубов».

— Доведет он тебя до ручки, Стражница, — прошептало Лихо, когда мы сели в экипаж. — Бесы — они как азартные игры: сначала выигрываешь медяк, а потом просыпаешься без гроша. Попомни мое слово.

— Ты обязана предупреждать об опасности по договору, — напомнила я мысленно. — Сейчас что-то грозит?

— Пока грозит только твоему здравому смыслу, — съязвило создание.

Мы остановились у неприметного двухэтажного дома с низким перекошенным входом. Лука выскочил из экипажа, бросил мне: «Жди здесь», — и скрылся внутри. Вернулся он через десять минут, таща под мышкой огромный сверток, обернутый в грубую рогожу.

— Едем обратно, — скомандовал он извозчику. — Переодеваться, — добавил мне, как только уселся рядом.

Дома, когда он развернул сверток, я едва не села мимо стула. На кровати лежала тяжелая черная ряса священника с широким кожаным поясом и строгое, глухое одеяние монахини с апостольником — накидкой на голову, закрывающей лоб и шею.

— Откуда это у тебя? — я с опаской коснулась грубой ткани.

— Один знакомый театральный костюмер задолжал мне... услугу, — Лука ухмыльнулся и прошел в ванную, — Маскировка — это не просто одежда, Анна. Это состояние духа. Сделай лицо попроще, будто ты только что отстояла всенощную и думаешь исключительно о тщете всего сущего.

Переодевание заняло вечность. Апостольник колол шею, а под длинным подолом путались ноги. Узда под этим платьем выглядела так, словно я собиралась на девишник, где условием появления была особым образом подобранная одежда для срамных танцев.

Когда мы вышли из дома, я чувствовала себя как в коконе. Лука же, напротив, вошел в роль идеально: он шел размеренно, чуть склонив голову, а его лицо приняло выражение такой глубокой и печальной мудрости, что любая старушка на улице немедленно захотела бы покаяться ему во всех смертных грехах. Он был красив и в этом облачении. Не просто красив, а великолепен.

Лавка старьевщика Исайи находилась в глубоком дворе-колодце. Над входом висела заржавевшая вывеска с изображением ключа и подсвечника. Стоило нам переступить порог, как на нас обрушился запах столетней пыли, нафталина и чего-то едкого, похожего на старое прогорклое масло.

Лавка была огромной. Это был настоящий лабиринт из завалов мебели, наваленных друг на друга сундуков, штабелей картин в тяжелых рамах и гор тряпья. В глубине, за конторкой, сидел маленький человечек, чей нос почти касался учетной книги.

— Мы от святой церкви, — гулким, «намоленным» баритоном произнес Лука. — Пришли по твоей нужде, сын мой.

Старьевщик вскинул голову. Его глаза за толстыми стеклами очков лихорадочно блестели.

— Ох, отцы... то есть, господа святые! Наконец-то! Грош мне цена, если я не знаю свою лавку, — он выскочил из-за конторки, заламывая руки. — Исайя я, сорок лет здесь торгую! Каждую пуговицу в лицо знаю! А тут... беда, просто беда.

— Излагай суть, — сухо бросила я, стараясь подражать суровому тону монахинь из провинциальных обителей.

— Вещи пропадают! — зашептал старик, оглядываясь на тени за шкафами. — Вот вчерась: поставил самовар на полку, медный, тульский. Повернулся за тряпкой — нету! А через час нахожу его в другом конце залы, внутри старого буфета. И ладно бы один раз! Кресла гуляют, зеркала местами меняются... Я к отцу Федору бегал, он кадил-кадил, полведра воды святой вылил — без толку. Говорит, не его это профиль. Бесовщина, говорит, хитрая пошла.

Я прошла вглубь помещения, незаметно касаясь пальцами спинок стульев. Узда на моем бедре, скрытая под широкой юбкой, вдруг стала ледяной.

— Он не врет, Стражница, — раздался в голове голос Лиха, на этот раз без капли сарказма. — Тут пахнет не одержимостью. Тут пахнет вещицей одной, очень и очень древней. Вещи не гуляют сами по себе. Их тянет то, что у него хранится недавно.

Я взглянула на Луку. Он тоже замер, принюхиваясь к воздуху, и его «святое» лицо на мгновение исказилось хищным оскалом, который он тут же спрятал за кротким вздохом.

— Исайя, расскажи-ка нам, — мягко начал Лука, — не покупал ли ты в последнее время что-то особенное? Что-то... из очень старых домов? Старьевщик задумался, потирая лысину, и вдруг побледнел.

— Да вот... неделю назад принесли зеркало из особняка на окраине. Сказали — фамильное. Я его в дальнюю каморку убрал, хотел починить немного, да времени не оказалось.

— Веди, — отрезал Лука. — Показывай свое зеркало.

Старик-хозяин, суетливый и плешивый, в засаленном лапсердаке, уводил нас вглубь чулана, то и дело оглядываясь на Луку, облаченного в строгую рясу священника, и на меня — в глухом монашеском одеянии.

Мы двигались вглубь лабиринта, и мне показалось, что тени между шкафами стали гуще и начали медленно сползаться нам вослед, отрезая путь к выходу.

— Оставь нас, сын мой, — густым баритоном протрубил Адексей, возложив руку на плечо старьевщика, как только мы остановились в нужном месте.

— Молитва тишины требует и... отсутствия свидетелей.

Старик, недоверчиво осмотрев нас еще раз, выкатился из чулана. Мы остались в тесном пространстве, заваленном хламом. В центре, прислоненное к стене, стояло огромное напольное зеркало в тяжелой дубовой раме, накрытое пыльной мешковиной.

— Ну, стражница, — Лука подошел к артефакту, — открывай свой ящик Пандоры.

Я сорвала ткань. На нас взглянула бездна. Зеркало было старое, с легкой патиной по краям, но удивительно чистое в центре. Я видела свое бледное лицо, темный плат монашки, свои усталые глаза. Но когда я перевела взгляд на Луку, по спине пробежал ледяной пот. Рядом со мной стояла пустая черная сутана. Плечи были расправлены, рукава двигались, но там, где должно было быть лицо Алексея, зияла пустота, заполненная лишь отражением противоположной стены.

— Твое самолюбие не пострадало? — съязвила я, стараясь скрыть дрожь. — Тебя даже стекло не признает.

— Это возмутительно, — буркнул Лука, поправляя невидимыми руками воротник. — Я на эту сутану потратил последние деньги, и очень хотел бы знать, идет мне наряд или нет, а она... Зеркалица! А ну, выходи, стеклянная девка! Покажи личико, а не этот гардеробный шкаф!

Зеркало молчало. Лишь пылинки танцевали в луче света.

— Дурак ты, рогатый, — вдруг прозвучал в моей голове знакомый скрип Лиха. — Она тебя брезгует. Для неё ты — вонь из подполья, накипь серная. Отойди, дай я поговорю.

Узда на моем бедре дернулась. Лихо, используя мою связь с артефактом, вдруг выкрикнуло в зеркальную гладь какие-то резкие, картавые слова на языке, который не был похож ни на что и, если описать его, складывалось ощущение, будто по бетону трут битым стеклом.

Гладь зеркала дрогнула, пошла рябью, как вода от камня. Из глубины, сквозь моё отражение, проступила фигура. Это была женщина — тонкая, почти прозрачная, с волосами цвета ртути. Её лицо было симметричным до жути, а глаза — совершенно плоскими. Она окинула нас взглядом, в котором читалось бесконечное высокомерие.

— Трое, — выдохнула Зеркалица, и её голос отозвался звоном хрусталя. — Одна — с меткой крови, другой — пустая оболочка из бездны, третья — тень в кожаной петле. Погань вы... вся троица. Давно такой грязи в моем доме не было.

— Сама ты погань, — огрызнулась я, потянувшись к узде. — Еще одно слово, и я отправлю твои осколки за Предел. Там как раз не хватает таких честных женщин, как ты. Будешь чертям правду говорить – они очень в этом нуждаются!

— Стой, Аня! — Лихо зашептало мне прямо в ухо. — Не гони её. Она — сокровище. Да, вредная, да, гордая. Но она не любит нечисть в сто крат сильнее, чем ты. Любой бес, как бы он ни прятался, какую бы личину ни нацеплял — перед ней голый будет. Она не покажет его маску, она покажет суть. Сутану вон видела? С ней ты ни одного полукровку в Петербурге не пропустишь.

— Она опасна, Анна! — Лука замахал руками перед зеркалом, отчего сутана в отражении задвигалась, как одержимая. — Она тянет силы из тех, кто любуется собой. Она заберет твою красоту и оставит тебя сморщенной старухой раньше, чем мы доберемся сегодня до игорного дома! В Предел её!

— Он просто боится правды, которую она о нем знает, — хохотнуло Лихо. — Зеркалица не вредит тем, у кого мысли чисты и ум крепок. А ты, Анна, не из тех, кто часами перед зеркалом вертится. Забираем её. Это большая удача для тебя!

Я посмотрела на Зеркалицу. Та оскалилась, показав зубы, острые, как осколки бутылочного стекла.

— Я принимаю решение, — твердо сказала я. — Мы забираем тебя с собой. Пока — в квартиру. Будешь вести себя тихо — останешься в этом мире. Нет — отправлю за Предел, а зеркало разобью к чертям.

Старьевщик явно не ожидал, что «святые люди» потащат огромное зеркало через всю лавку сами.

— Позвольте, отец Алексей... — залепетал он. — Я думал, вы его... очистите на месте. Я же его за семьдесят рублей барону фон Кранцу обещал!

— Очистить? — Лука навис над ним, лицо его под капюшоном было грозным. — Сын мой, в этом стекле поселился легион неупокоенных отражений! Если ты его продашь, барон на следующее утро вскроет себе вены бритвой, глядя на себя. Ты хочешь греха на душу? Синод конфискует эту вещь для очищения и уничтожения в божественном огне!

Старик сник. Лука, проявляя дюжую физическую силу, подхватил тяжеленную раму. Мы вынесли зеркало на улицу, где нас ждал экипаж. Лука лично привязал конфискат к заду кареты, сопровождая процесс приглушенными ругательствами на латыни, или на том, что он выдавал за латынь.

— Доведет она тебя до ручки, — ворчал Лука, пока мы ехали. — Эта зеркальная девка заставит тебя сомневаться в каждом своем шаге.

— Заткнись, — ответила я, глядя в окно на проплывающие мимо доходные дома. — Мне нужно защитить Катерину. И если это зеркало поможет учуять врага до того, как он переступит порог «Дубов», я готова терпеть её капризы.

Дома, в квартире, мы водрузили зеркало на журнальный столик в углу гостиной. Лука, отдуваясь, снял рясу.

— Поеду в Управление, — бросил он, поправляя мундир. — Нужно отчитаться Глебу Ивановичу. Скажу, что «святые отцы» провели очищение и загнали нечисть в Предел. Ты понимаешь, что я никак не доберусь до кресла главного в Управлении, если буду поощрять вот такие нарушения с вашей стороны, сударыня? И приготовься — вечером идем «зарабатывать».

Я осталась одна. Тишина квартиры казалась звенящей. Я зашла в ванную, смыла с себя пыль чулана, переоделась в чистое домашнее платье и уже собиралась прилечь на диван, как вдруг проходя мимо зеркала, услышала шепот.

Зеркалица стояла по ту сторону стекла, прижав тонкие ладони к поверхности. — Разверни меня... — прошептала она. — Поставь к окну. Там, на улице, столько лиц. Столько фальши. Я хочу видеть их... я хочу питаться их сутью. Разверни, и я покажу тебе, кто из твоих соседей вчера задумал убить нерожденное дитя, а кто — мечтает убить жену.

Я замерла, моя рука уже потянулась к раме. Было что-то гипнотическое в её плоском, серебристом взгляде.

— Не смей! — Рявкнуло Лихо так громко, что у меня загудело в ушах. — Она тебя обалтывает, Анна! Поставишь к окну — она начнет тянуть жизнь из прохожих. Она так жиреет. Забирает румянец у девок, ясность глаз у парней. Хочешь, чтобы под твоими окнами похоронные дроги каждый день останавливались?

— Я хочу видеть! — взвизгнула Зеркалица внутри стекла, и по поверхности пошла трещина, которая тут же затянулась. — Я голодна!

— Будешь голодать, пока не научишься манерам, — отрезала я, набрасывая на зеркало плотную скатерть. — Твоя работа — охранять этот дом и меня, а не устраивать пир на Невском.

Дома, в квартире, мой гнев вспыхнул с новой силой. Я мерила шагами гостиную, срывая шляпку и швыряя её на диван.

— Ты подверг нас риску! Ты понимаешь, что мы на мушке у Победоносцева? Каждое наше движение под лупой!

— Довел он тебя до ручки, Стражница, говорила же я, — Лихо поддакивало из темноты, явно наслаждаясь нашей ссорой. — Бес твой — балабол. Золото глаза застило.

Лука стоял у окна, внезапно замолчав. Его фигура замерла, плечи напряглись. Он всматривался в щель между занавешенными шторами.

— Потише, обе вы... — тихо сказал он.

— Что еще? Приказы начал раздавать? — я остановилась.

— Кажется, ты слишком сильно понравилась этому щеголю из казино. Карета, ехавшая за нами от самой набережной, всё еще стоит на той стороне улицы. Прямо под фонарем.

Я онемела. По спине пробежал холод. Это не был случайный прохожий. Нас выследили.

— Лицом к окну меня! Ну же! — внезапно прорезался голос Зеркалицы из-под скатерти. — Поверни меня к стеклу, Стражница! Я мигом его от тебя отвращу. Напущу мороки, внушу, что ты — костлявая старуха с гнилыми зубами. Зеркало умеет менять правду местами. Позволь мне поесть его вниманием!

Я посмотрела на накрытое зеркало, потом на Луку, который уже начал пересчитывать деньги на столе, словно ничего не произошло. Его азарт удовлетворен, выручка огромна, а последствия... последствия всегда ложились на мои плечи.

— Нет, — сказала я, уходя в спальню. — Сегодня никаких сделок со стеклом. Пусть стоит. Разберемся утром.

Я закрыла дверь, оставив демона в компании золота, а нечисть — в компании её собственных амбиций. Но сон не шел. Я представляла, что на улице, кто-то стоит и смотрит на мои окна.

Как я могла оказаться в платье? В голове пульсировала тишина, подозрительная и тяжелая.

— Лихо! — позвала я шепотом, и мой голос сорвался. — Лихо, отвечай мне! Почему я в платье? Где я была ночью?

Тишина затянулась на несколько секунд, а затем из угла возле секретера, где лежала шкатулка, и где тени сплетались в причудливые узоры, донеслось сухое, дребезжащее хихиканье.

Лихо проявилось серым пятном, переминаясь с ноги на ногу и почесывая свой единственный глаз.

— Ты можешь быть видимой? — удивилась я.

— Я и была, только ты не думала меня видеть, а как представила, так и стала видима. Узда-то твоя. Ты сейчас можешь в любое время за мной наблюдать. А я за тобой нет!

— Ну так что? На вопрос мой ответишь? — я чувствовала, как меня начинает подташнивать.

— Ишь, всполошилась, голубица, — проскрипело оно, и в голосе слышалось неприкрытое ехидство. — Чего на меня зенки пучишь? Я те не нянька слюнявая и не горничная полоумная, чтоб за каждым твоим шагом следить. У меня, чай, честь имеется — я, когда Стражница опочивать ложится, в свои думы ухожу, в предельные дали. Недосуг мне за твоими переодеваниями подглядывать.

— Ты лжешь! — я сжала пальцами одеяло. — Ты привязана ко мне! Ты не могла не видеть, как я встала и куда-то пошла!

Лихо замерло, склонив голову набок, и его единственный зрачок сузился до бритвенной остроты. Оно вдруг стало серьезным, и в воздухе отчетливо запахло паленым рогом и старым склепом.

— А с чего ты взяла, девка, что это я глаза отворотило? — голос Лиха стал вкрадчивым и ледяным. — Я те честно баю: спала ты. Крепко спала, без снов и стонов. А что плоть твоя сама по себе по дому гуляла... так то, может, не ко мне вопросы? Ты чего так забеспокоилась-то? Аль боишься себя? Боишься, что та сила, которую ты в себя впустила, уже сама решает, когда ей по нужде выйти, а когда в тереме сидеть?

Меня затрясло. Боюсь ли я себя? Этот вопрос ударил под дых сильнее любого заклятия. В дверь осторожно, но настойчиво постучали.

— Анна? Ты проснулась? — голос Катерины прозвучал как гром среди ясного неба. — Можно войти?

Я едва успела натянуть одеяло до самого подбородка, скрывая помятый атлас и безумный блеск в глазах. Сердце колотилось в горле.

«Спокойно. Она не должна ничего понять. Она читает меня как открытую книгу, если я позволю». Я зажмурилась на секунду, представляя вокруг себя глухую каменную стену.

— Да, Катя, входи, — мой голос прозвучал на удивление ровно. Девочка вошла, неся на подносе чай. Она остановилась на полпути и замерла, ведя аккуратным носиком по воздуху. Катя всегда чуяла правду — по вибрации чувств, по запаху страха.

— Анна... — она поставила поднос на стол и подошла к самой кровати. Её глаза, бездонные и мудрые не по годам, впились в моё лицо. — Что случилось? Из твоей комнаты веет таким холодом, будто ты зеркало в мир теней разбила. У тебя руки дрожат под одеялом. Тебе приснился плохой сон?

Я принужденно улыбнулась, стараясь, чтобы мои мысли были о чем-то мелком и бытовом.

— Просто голова разболелась, Катюша. Наверное, из-за перемены погоды.

— Ты врешь мне, — тихо сказала Катерина, и в её голосе не было осуждения, только бесконечная, пугающая печаль. Она потянулась к краю моего одеяла, и я невольно отшатнулась.

—Что с тобой происходит?

Я сглотнула сухой ком в горле. Лихо в углу снова беззвучно затряслось в смехе, видимое только мне. Ситуация становилась критической: если я не возьму себя в руки, Катя увидит платье, увидит грязь и поймет, что её наставница теряет контроль над собственным телом. А это было сейчас, ой как не к месту!

Я вылетела из дома, игнорируя причитания Степаниды о «пустом желудке и девичьей немочи». Мир вокруг казался слишком громким, слишком ярким, а собственное тело ощущалось чужим, будто я была лишь квартиранткой в этой оболочке, которая по ночам живет своей жизнью.

В управлении жандармерии время, будто замерло, и в коридоре по кругу бегали те же люди, которых я увидела, впервые приехав сюда с Победоносцевым для знакомства со своим начальником – ротмистром.

Я неслась по коридору, едва касаясь пола, пока дорогу мне не преградил Глеб Иванович. Ротмистр сиял, как начищенный самовар.

— Анна Львовна! Какая встреча! А мы вот с Изольдой как раз обсуждали... Решили не тянуть, весной и обвенчаемся. Вы уж будьте любезны, как единственная близкая душа...

— Рада за вас, Глеб Иванович, несказанно рада! — я выпалила это с такой скоростью, что он вряд ли разобрал слова. — Простите, спешу, государственные дела не ждут!

Я буквально просочилась мимо опешившего начальника, не дав ему вставить ни слова о цвете скатертей или приглашенных гостях. Сейчас его счастье казалось мне чем-то бесконечно далеким и несущественным. Мне нужен был мой демон. Мне нужно было заглянуть в его честные лживые глаза и понять, что происходит. У кабинета Алексея меня встретил дежурный писарь.

— Алексея Петровича нет, сударыня. Еще на рассвете услали за город. В пригороде крестьяне чего-то не поделили, бунтуют, дело-то простое, полицейское, да начальство решило перестраховаться. К вечеру, не раньше, воротится.

Внутри всё оборвалось. Оставить меня одну после такой ночи!

Попробовав наладить с ним связь, сказала, что он мне сильно нужен, и должен явиться немедленно! В ответ же получила только: «Все живы? А ты помнишь, что мне теперь не одним духом святым лететь на твой зов? У меня теперь телеса, кои в пространстве передвигаются со скоростью раненой курицы! А ежели все живы, тогда жди меня, не отвлекай, у меня служба!»

Я, то багровея, то белея от негодования, вышла на холод, чтобы отдышаться. Хотелось материться и хлопнуть хорошего коньяка. Потом, когда остыла и голова и мысли, быстро набросала записку: «Срочно будь в Славянском базаре или дома. Это вопрос жизни», — и выбежала обратно на воздух.

Ноги сами привели меня в ближайший приличный ресторан. Мне нужно было заземлиться, почувствовать вкус реальности, прежде чем я окончательно сойду с ума. Я заняла столик в углу, подальше от окон, и заказала тяжелый обед и бутылку красного вина. Первый бокал я осушила почти залпом, даже не почувствовав терпкости.

Тепло начало медленно разливаться по жилам, унимая дрожь. Я прикрыла глаза, наслаждаясь моментом тишины, но внезапно затылок обожгло знакомым чувством чужого, пристального взгляда. Я медленно подняла глаза, обернулась и застыла с бокалом в руке.

За столиком позади меня, в глубине зала, сидел мужчина. Тот самый. Красивый, холеный игрок из «Дубов», который той ночью проиграл мне состояние и всё допытывался, что скрыто под моей вуалью. Сегодня на нём был безупречный светский сюртук, а в руках он рассеянно вертел пустой бокал. Он не просто смотрел. Он улыбался — тонко, торжествующе, с тем самым видом человека, который наконец-то дочитал сложную главу и нашел в ней ответ.

Его взгляд скользил по моему лицу, по рукам, по линии плеч. Я поняла это мгновенно, без слов. Он не гадал. Он знал. На мне не было вуали, не было полумрака игорного зала, но для него я была всё той же «таинственной незнакомкой».

Он узнал меня по жесту, по повороту головы или по той темной силе, что теперь сочилась из каждой моей поры. Мужчина чуть приподнял свой бокал, салютуя мне, и его губы беззвучно произнесли: «Попалась».

— Ну что, Стражница, — шепнуло Лихо из-под стола, — теперь-то ты понимаешь, что скрыться не выйдет? Ни от людей, ни от себя. Хорош мужик! Силён, здоров, власть имеет!

Бежать сейчас — значило признать поражение, выдать свой страх и подтвердить, что я не просто удачливая авантюристка, а некто, имеющий причины скрываться. Нет. Я слишком долго училась держать лицо.

Я отвернулась и сделала медленный, размеренный глоток вина, чувствуя, как терпкая жидкость оставляет на губах привкус вишни и железа. Меня испугало то, что я увидела, как он, за мой спиной поднялся со своего места. Его движения были плавными, почти кошачьими, что никак не вязалось с массивным телосложением. Он направился к моему столику, и каждый его шаг отдавался в моем затылке неясным гулом.

— Сударыня, — он склонил голову в изысканном поклоне, — провидение сегодня явно на моей стороне. В прошлый раз вы оставили меня с пустыми карманами и разбитым любопытством. Позволите ли вы мне теперь, в свете дня, насладиться беседой с той, кто так виртуозно управляет фортуной?

Я окинула его ленивым, чуть масленым взглядом, приподняв бровь. — Вы всегда так настойчивы с женщинами, которые разоряют вас до нитки, господин?...

— Николай, к вашим услугам, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки. — И да, поражение от такой дамы — это почти привилегия. Позволите присесть?

Я едва заметным жестом указала на стул напротив. Пусть куражится. Пусть думает, что охотник здесь он. Флирт — это тоже своего рода узда, и я знала, как накинуть её покрепче.

— И чем же занимается столь прекрасная и опасная вдова долгими петербургскими вечерами? — спросил он, придвигая стул. Его голос звучал бархатисто, с легким, едва уловимым акцентом. — Неужели только и делает, что разоряет честных подданных английской короны?

Я жеманно поправила локон, чувствуя, как Лихо внутри меня довольно заворочалось. Он даже не скрывал, что уже все обо мне вызнал!

— Ах, Николай, я скучна до безобразия. Как и любая приличная вдова, я провожу вечера в молитвах или же просто сплю в своей постели... одна, разумеется.

Он рассмеялся, и этот смех показался мне слишком искренним для человека его круга.

— Английский подданный в Петербурге — это звучит как начало плохого анекдота, — продолжал он, не сводя с меня глаз. — Я здесь с дипломатической миссией, но признаться, карты и красивые женщины интересуют меня куда больше, чем скучные протоколы посольства.

Я деланно удивилась, хотя внутри мне было абсолютно плевать на его корону, миссию и даже на его происхождение. Николай рассыпался в комплиментах, рассказывал о Лондоне, о туманах, которые «почти такие же густые, как ваш взгляд», а я лишь кивала, изредка вставляя колкие замечания.

Мы просидели в ресторане почти до вечера, но Алексей так и не появился. Время тянулось, как густая патока. Я понимала, что сидеть здесь вечно нельзя.

— Что ж, мой английский друг, — я поднялась, собирая перчатки, — боюсь, дела зовут меня.

— Неужели вы исчезнете снова? — он тоже встал. — Завтра утром в особняке Барятинских прием. Это будет скучно, если вы не украсите его своим присутствием. Обещайте, что будете там со мной.

Я посмотрела на него сквозь ресницы. Скрываться не было смысла — он уже знал и мое лицо, и, вероятно, адрес моей квартиры.

— Завтра утром? Пожалуй. Я люблю приемы, там подают неплохой херес. Заберите меня к положенному времени, я — почти приказным тоном ответила я, дав понять, что в курсе о его наблюдении за мной.

Я уехала, не оглядываясь. Всю дорогу до квартиры я прислушивалась к себе, ожидая привычного тепла от близости Луки, но Алексей словно провалился сквозь землю. Поздно вечером, когда я сидела в сумерках гостиной, даже не зажигая свечей, тишину разрезал голос Лиха.

— Ну что, милушка, доигралась в кошки-мышки? — Лихо вылезло из-за шторы, его единственный глаз в темноте фосфоресцировал зеленым. — Улыбалась ему, губки красила... А ведь мужик-то этот не прост. Совсем не прост, хоть и пахнет от него табаком заморским да мылом дорогим. Я вздрогнула.

— О чем ты? Он английский посланник, Николай. Обычный светский лев.

— Лев, ага... драный козел он, а не лев, — Лихо подпрыгнуло, устраиваясь на ручке кресла. — Неужто сама не почуяла? Ты ж теперь у нас вон какая сильная стала, аж искришься вся. Не поняла разве, что нутро у него закрыто?

— Что именно я должна была понять? — я почувствовала, как к горлу подступает ком.

— У него артефакт весомый имеется, — серьезно проскрипело Лихо, и в его голосе больше не было насмешки. — Такая вещица, что суть его прячет, как туман причал. Я только разок, когда он засмотрелся на тебя да расслабился, смогла его чутьем своим лизнуть. Тяжелая сила, Анна. Старая. Не нашей земли сила-то.

Я вцепилась в подлокотники кресла. Николай. Англичанин с артефактом, который скрывает его истинную природу.

— Значит, он не тот, за кого себя выдает? Нечисть? Или Колдун? — прошептала я.

— Он-то может и тот, — Лихо спрыгнуло на пол и растворилось в тенях. — Да только подоплека у него такая, что твои жандармы рядом с ним — дети малые с деревянными саблями. Ты чего забеспокоилась? Думала, ты одна тут в маски играешь?

Страх, который я так успешно подавляла весь день, вернулся с новой силой. Лука заигрался в свою службу, Лихо пугает загадками, а завтра утром мне идти под руку с человеком, который, возможно, опаснее, чем вся нечисть Петербурга вместе взятая. И самое страшное — я не знала, кто в этой игре на самом деле является ставкой.

Дверь в квартиру распахнулась с тем особенным пафосом, который умел производить только Лука. Он ворвался в прихожую, скидывая заснеженный мундир, и сразу прошел в гостиную, где я сидела в кресле, все еще сжимая в пальцах холодную чашку чая.

— Ну и денек! — пробасил он, плюхаясь на диван и вытягивая ноги. — Анна, ты не поверишь, до чего народ дошел. Мужики в деревне решили, что барин их — оборотень, потому что он, видите ли, по ночам на луну воет и сырое мясо ест. Хотели его на вилы поднять и в колодце утопить. Оказалось — просто несварение у человека и дурной характер. Еле растащил их, пришлось именем Синода пригрозить, что кадило в одно место вставлю... Эй, ты чего такая бледная? И почему ты в этом парадном платье сидишь, будто на прием собралась?

Я открыла было рот, но меня опередили.

— Ой, батюшки, глядите на него! Соловьем заливается про мужиков-то! — Лихо вычленилось из тени за шкафом, ехидно щуря свой единственный глаз.

— Пока ты там вилами махал, тут в горнице дела поважнее творились. Гость был. Заморский, лощеный, духами пахучими за версту несет! — Полукровка он! — стеклянным звоном отозвалась Зеркалица, сбрасывая остатки оцепенения. — Ходит, землю топчет, а сам — гнильца пополам с силой. Артефакт на груди таскает, заговоренный в туманном Альбионе, чтоб глаза честным людям отводить. Но меня не проведешь! Я видела, как у него под кожей искры пляшут. Двоедушник он, Лука, из тех, что ложь за версту чуют и правду из горла вынимают.

Лука мгновенно подобрался. Весь его шутливый тон слетел, как сухая шелуха. Он подался вперед, впившись в меня взглядом Алексея, но я видела в зрачках темное пламя демона.

— Англичанин? Тот самый? — голос его стал низким и вибрирующим. — Зеркалица, ты уверена?

— Уверена я только в том, что ты дурак, раз бабу одну оставил, — отрезало зеркало. — Он не просто... Он их короне важнее десяти полков. Видит притворство, чует тайны. Рядом с ним твоя Катерина — просто слепой котенок. Он и с послом их за одним столом сидит, и, сдается мне, в самых темных делах Англии замешан.

Я молчала, чувствуя, как внутри всё скручивается в тугой узел. Мне хотелось закричать, рассказать Луке про синее платье, про то, что я просыпаюсь одетой, про свои страшные подозрения о поглощении полукровок... Ведь если они пропадают, а я становлюсь сильнее, если я начинаю «чувствовать» нечисть кожей — не значит ли это, что я и есть тот самый монстр? Была надежда, что это Николай и есть, и его приезд ой как удачно совпадает с началом пропажи людей.

Но страх был сильнее. Я боялась, что, если Лука узнает, он не поможет, а уничтожит меня, он сможет диктовать мне условия, он попросту станет шантажировать меня. Или, что еще хуже, подчинит себе окончательно.

— Он пригласил меня на завтрак, — выдавила я, глядя в пол. — Я притворилась, что мне дурно. Он уехал, но обещал вернуться.

— Значит, он почуял в тебе силу, — заключил Лука, потирая подбородок. — Двоедушник, работающий на английскую корону... Это меняет всё дело. Нам нужно...

Договорить он не успел. В дверь настойчиво забарабанили. На пороге стоял запыхавшийся курьер от ротмистра. Дело не ждало: в Литейной части обнаружили нечто, что полиция не решалась даже трогать.

Мы ехали в карете по вечернему Петербургу. Город кутался в сизые сумерки, и фонари зажигались один за другим, похожие на глаза просыпающихся чудовищ. Лука молчал.

Нас вызвали в один из тупиков близ Сенной. Один из моих бывших помощников, из тех, кто «в теме», и кого я неохотно привлекала для помощи, поскольку гнуть ложки взглядом – мастера так себе, встретил нас у входа в узкий, пахнущий сыростью и кислыми щами двор-колодец.

— Вот, Алексей Петрович, Анна Львовна... — он смущенно кашлянул, указывая в темную нишу за мусорными баками. — Городовой думал — пьяница замерз, решил припугнуть, а как коснулся — тот и рассыпался почти. Страсть какая-то.

В углу, скрючившись, лежало то, что еще пару часов назад было человеком. Теперь же это была серая, пергаментная корка, обтянувшая кости. Фигура казалась невероятно легкой, почти невесомой, словно из неё вынули не только жизнь, но и саму плоть.

— Какой-то странный упырь, — прошептала я, стараясь не смотреть в пустые глазницы несчастного. — Выпил до капли. Я слышала о вампирах, но они ведь - сказки для впечатлительных барышень?

Лука обернулся ко мне, и в полумраке его глаза на миг сверкнули алым.

— Вампиры? Брось, Анна. Те, кого так называют в Европе — просто бледные эстеты с плохими зубами. У нас всё куда грубее и честнее. Тебя вообще, чему в наставничестве учили перед тем, как печать Стражницы на бедро шлепнуть? Упыри, вурдалаки... ну, вспомни, кто еще так сухо работает?

Я нахмурилась, перебирая в памяти пыльные фолианты.

— Упыри рвут плоть, они жадны до мяса. А этот... он будто через соломинку выпит. Сухой, как простыня после глажки.

— Эх, молодежь, всё в букварях копаетесь, — скрипнуло Лихо, высунувшись из моей тени. — Лукавый-то прав, не городской это гость. Чуешь, как хвоей и ледяным болотом потянуло?

Лука присел на корточки рядом с телом и брезгливо приподнял край кафтана жертвы.

— Это Оплетай, Анна. Сибирская дрянь, редкая в наших широтах.

— Оплетай? — переспросила я. — Это тот, который на плечи прыгает? Что-то нам о них рассказывали, да только сказали, что у нас их нет

— Он самый, — Лука поднялся, отряхивая руки. — В сибирских лесах они промышляют тем, что прикидываются уставшими путниками или просто падают с ветвей на загривок. Обвивают шею и ноги своими длинными, как плети, конечностями — оттого и Оплетай. А потом впрыскивают особую дрянь, которая превращает все внутренности в кисель. И сосут. Долго, со вкусом, пока от человека не останется вот такая шелуха. Чего их только в Петербург тянет? Тут же климат для них — чистое наказание, сырость одна.

— Не скажи, козлиная борода, — поправило Лихо. — В Сибири за одним охотником версту бежать надо, а тут — иди по Невскому, хватай любого, хоть чиновника, хоть курсистку. Жратвы — завались, а туман такой, что никто и не заметит, как у тебя на шее лишний воротник вырос

— И чем они отличаются от упырей? — спросила я.

— У Оплетая одна рука, одна нога и один глаз! — ответил отстраненно Лука.

— Одна нога, одна рука и один глаз? — я недоверчиво посмотрела на Луку. — Ты хочешь сказать, что эта мумия в подворотне пала жертвой несчастного калеки?

— Калеки! — Лихо на моем плече зашлось в сухом, колючем хохоте. — Стражница, этот «калека» шустрее любой белки. Он как обрывок старой веревки — попробуй поймай. Мал, да удал, и прыгуч, аки блоха на горячей плите.

— Лихо право, — Лука стал серьезен, поправляя воротник алексеевского мундира. — По одиночке они просто гадкие паразиты. Прыгают с веток, обвивают шею единственной рукой-плетью и сосут потихоньку. Жертва даже не сразу понимает, почему ноги подкашиваются. Но если два таких недоразумения встретятся — беда. Они сцепляются в одно целое, как замок, и превращаются в идеальную машину для убийства. Тогда от них и на добром иноходце не ускачешь. И судя по тому, что наш «вчерашний покойник» высох за один присест — их здесь двое. И они уже нашли друг друга.

— И где нам теперь искать эту «лишнюю одежду»? — я поежилась. — Если он уже поел, то затаился?

— Наоборот, — Лука хищно улыбнулся. — Оплетаи после сытного обеда любят высоту. Им нужно место, где ветер гуляет и где можно зацепиться хвостом за балку, чтобы переварить добычу. Едят они раз в месяц, а то и реже, но сытно. Думаю, он сейчас еще жертву подбирает. Нам нужен мост.

— Мостов здесь, знаешь ли, побольше, чем часовен, — ядовито заметила я. — Будем на каждом перила ощупывать?

— Не каждый подойдет. Нужен высокий мост, чтобы под ним бездна и вода, — Лука задумался. — Симеоновский? Нет, низок. Троицкий... хм. Пожалуй, поедем-ка мы к Благовещенскому. Он хоть еще строится кое-где, да высок и темен в эту пору. Такого обзора сверху ни из одной каланчи не найдешь.

Мы приехали к Благовещенскому мосту, тому самому, что через пару лет назовут Николаевским, а пока он — чудо инженерной мысли и обиталище теней. Стройка ещё кипела, кругом громоздились леса, чугунные пролеты уходили в туман над темной Невой. Ночь была безлунной, только редкие масляные фонари мигали на набережной, бросая дрожащие блики на воду.

— Так, план такой, — зашептал Лука, когда мы вышли из кареты. — Я иду впереди, изображая пьяного офицера, потерявшего честь, совесть и дорогу к казармам. Вихляюсь, пою похабные частушки — Оплетаи обожают легкую добычу, которая не может сопротивляться. А ты, душа моя, иди следом. Но не как барыня, а как тень. Лихо, подсоби ей, прикрой маревом.

— Уж постараюсь, не развалюсь, — буркнуло Лихо.

Лука преобразился мгновенно. Его походка стала тяжелой, мундир Алексея расстегнулся на верхней пуговице, фуражка съехала на затылок. Он побрел по деревянным настилам строящегося моста, фальшиво завывая: «Ах, зачем я тебя, милая, узнала-а-а...».

Я притаилась за штабелем дубовых досок, чувствуя, как узда на бедре начинает вибрировать. Лихо сказало, что разлило вокруг меня серый кокон, делая меня невидимой для обычного глаза. Эти мои «зверушки нечистые» - сплошное удовольствие: считай, сами все распознали, придумали, сами план построили. Знай, иди, под их защитой. Ох, и много мне надо у них выспросить. Только, вот, не особо они любят делиться. А в подобных ситуациях словно забывают, что я вражина – человек из костей и мяса, и знать мне их фокусы не положено!

— Ну же, иди к папочке, — бормотал Лука под нос между куплетами. — Смотри, какая жирная, сочная добыча. Почти капитан, кровь с коньяком, пальчики оближешь...

Минут десять ничего не происходило, кроме плеска воды о сваи. А потом я увидела это. С верхней чугунной балки, затянутой строительной сеткой, медленно, как капля смолы, начало отделяться нечто длинное и безволосое. Оно спускалось вниз без единого звука. Конечности существа были похожи на перевитые канаты, а пальцы заканчивались острыми крючьями. Оплетай замер в паре метров над головой Луки. Его морда, плоская, как у летучей мыши, но размером с человеческую, медленно вытянулась.

— Эй, Алексей, — негромко шепнула я через связь. — Он прямо над тобой. Падает.

Лука не дрогнул. Он эффектно «споткнулся», рухнув на колени и продолжая что-то невнятно мычать. В этот миг тварь спрыгнула. Это было похоже на то, как если бы на человека набросили живую, костлявую рыболовную сеть. Оплетай мгновенно обвил шею Луки своими тощими лапами, а ногами сплелся вокруг талии. Раздался противный чмокающий звук — тварь искала место для укуса на загривке.

— Попался, голубчик! — гаркнул Лука. Вместо того чтобы обмякнуть, он резко выпрямился. Его руки, напитавшиеся демонической силой, схватили Оплетая за «лапы» и начали раздирать их в стороны. Тварь издала тонкий, ультразвуковой визг, от которого у меня едва не лопнули барабанные перепонки.

— Анна, узду!! — крикнул Лука, удерживая извивающееся чудище, которое пыталось задушить его в предсмертной агонии.

Я выпрыгнула из своего укрытия, скинула Узду и запустила в лысое нечто. Искры, открывшие переход в Предел осветили все в радиусе метров пяти – не меньше. Оплетай, почуяв дыхание Предела, забился еще яроственнее, его когти рвали мундир Алексея, оставляя глубокие борозды. Лука рычал, его глаза теперь горели вовсю, открывая истинного демона.

— Ну же! Отчаливай, веревка! — прохрипел он.

Произошла короткая, и яркая, как от сварочной дуги вспышка, пахнуло озоном и жженой шерстью. Оплетая буквально всосало в невидимую дыру в пространстве. Остался только клочок его серой кожи в руках Луки и гулкое эхо визга.

— Фух... — Лука опустился на настил моста, тяжело дыша. Его мундир был безнадежно испорчен. — Больше никакого «пьяного офицера». В следующий раз ты будешь приманкой, Анна. У тебя шея изящнее, Оплетаи на таких быстрее ведутся.

— Мечтай, — отрезала я, поправляя сбившуюся шляпку. — Скажи спасибо, что я не позволила ему твою... прокусить. Поехали домой. Я едва на ногах стою.

Когда мы вернулись в квартиру, город уже затих. Лука был необычайно молчалив. Он не пошел в свою комнату, а присел у окна в гостиной, глядя на пустую улицу.

— Ты не идешь спать? — спросила я, останавливаясь в дверях. — Позже, — коротко бросил он, не оборачиваясь. — Иди, Анна. Сегодня была долгая ночь.

Я ушла в спальню, но страх, поселившийся во мне утром, никуда не делся. Синее платье, аккуратно висевшее на стуле, казалось мне насмешкой. «Я не сойду с ума», — твердила я себе. Я достала из комода длинную, крепкую шелковую ленту, которой обычно подвязывала шторы. Села на кровать и, стиснув зубы, плотно привязала свое левое запястье к тяжелому чугунному изголовью кровати.

Узел был сложным, морским — Алексей как-то показывал. Одной рукой его развязать почти невозможно.

— Лихо, — позвала я в пустоту. — Ты здесь?

— А куда я денусь из твоего терема, — лениво отозвалось оно.

— Присмотри за мной. Если я... если я попытаюсь встать или развязать это — буди меня. Кусай, щипай, ори в ухо, но не давай мне выйти из этой комнаты. Поняла?

— Поняла, поняла... Спи уж, барыня. Присмотрю. Уж больно мне любопытно, кто из вас двоих победит — ты или та, другая в тебе.

Я закрыла глаза, стараясь выровнять дыхание. Уже проваливаясь в сон, я краем уха услышала тихий звук из гостиной. Скрип половицы. Алексей всё еще сидел там. Я чувствовала его присутствие — тяжелое, охраняющее, или... выжидающее? Неужели он тоже что-то почуял? Неужели он знает, что что-то происходит, когда я усну? С этой мыслью я и провалилась в тяжелую, липкую тьму сна. Лента на запястье казалась тонкой соломинкой, удерживающей меня над бездной. И мне снился беспокойный, холодный сон, в котором по стенам текло жидкое серебро, а англичанин Николай улыбался мне, протягивая кубок, полный черной, густой жижи.

Квартира встретила меня звенящей пустотой, которая после утреннего кошмара на берегу реки казалась не спасением, а ловушкой. Я едва дождалась, когда привезший меня Лука уедет в управление, и суета утихнет.

Хорошо, что он принял мое оцепенение, как ужас, ведь я знала убитого. Можно сказать, близко знала, и даже на встречу с ним соглашалась. Лука несколько раз пытался отвлечь меня по пути, но сдался, когда мы перешагнули порог.

Закрывшись в спальне, я рухнула на колени перед сундуком и рванула крышку так, что петли жалобно взвизгнули. Тяжелый темно-зеленый атлас был холодным и липким. Я вытянула платье на свет, и крик застрял у меня в горле. Подол не просто был мокрым — он был пропитан ядовитым, едким цветом. Та самая лиловая краска, которую я видела сегодня утром в сточном канаве у ткацкой фабрики. Грязные разводы вперемешку с речным илом въелись в благородную ткань, оставляя на ней несмываемое клеймо.

Николай лежал там, в этой жиже, покрытый ледяной коркой, а я... я стояла рядом? Или это я столкнула его? Я напилась его силами? Рука задрожала, и я выронила платье. Ужас, липкий и черный, как эта краска, растекался внутри. Я не помнила. В моей голове была лишь пустота, заполненная вонью краски и тишиной. Я стала монстром, который выходит на охоту, пока моя белая сторона спит и видит сны?

— Нельзя здесь оставлять, — прошептала я побелевшими губами и быстро, почти лихорадочно, свернула платье и ботинки в плотный узел, обернув их старой шалью.

Мои движения были механическими. Я знала — мне нужно в Дубы. Там, за мощными стенами усадьбы, среди старых деревьев я смогу спрятать эту тайну. Дорога до Дубов пролетела как в тумане. А там атмосфера разительно отличалась от столичного безумия.

В воздухе плыл уютный, дразнящий аромат свежего теста и жареного лука. В большой кухне Степанида, подбоченясь, поучала Катерину:

— Ты, девка, тесто-то не жми, оно ласку любит. Рыбку пластами клади, чтоб сок внутри гулял, а не вытекал. Катя, раскрасневшаяся и сосредоточенная, старательно лепила край пирога. Увидев меня, она улыбнулась, но я лишь мимоходом кивнула ей, стараясь не встречаться взглядом с ее чистыми, всевидящими глазами. Сейчас она могла прочитать на моем лице то, чего я сама боялась до смерти.

— Борис! — позвала я помощника, которому еще не совсем доверяла, поднимаясь на второй этаж. — Зайди ко мне – дров принеси для камина. Зябко.

Слуга явился незамедлительно, неся охапку пахучих березовых дров.

— Разжечь, барыня? Топил ужо, но морозит будто, к вечеру похолодает еще.

— Разжигай, Борис. Стужа в костях, никак не согреюсь.

Он молча принялся за дело. Пламя быстро схватилось за бересту, весело затрещало, наполняя комнату живым, золотистым светом.

— Совсем забыл похвалиться, Анна Львовна, — проговорил Борис, вытирая руки о передник. — Людей я нанял, как велели. Для переделки комнат мастера есть, и завтра приступят. Но хотят, чтобы хозяйка сама им всю работу обсказала. И мужиков в дом взял — крепкие, смирные, будут по хозяйству помогать, дрова колоть, да за конюшней присматривать. Порядок будет, не беспокойтесь.

Я выставила его из комнаты, едва дождавшись конца фразы. Как только дверь захлопнулась, я сорвала шаль с узла. Зеленый атлас под бликами огня казался зловещим. Лиловые пятна красильни выглядели как трупные.

Я стояла перед камином, освещенная багровым заревом, и смотрела, как корчится и оседает пеплом вечерний наряд.

— И концы в воду... то есть в пепел. Все правильно, хозяйка, — Лихо подкралось ближе к огню, грея костлявые лапы.

Теперь я могла видеть эту нежить, но на самом деле ее не было в комнате. Лихо, чтобы ей самой было проще, создавала в узде места, подобные тем, где я с ней разговаривала. И там могла стоять в то же время, что и я, словно, находясь рядом.

— Огонь — честный судья, он свидетелей не оставляет. Это же надо... Какая силища-то в тебе проснулась. Я, почитай, века на свете живу, а чтоб так — без спросу, без памяти, да в один присест полукровку под корень высушить Надобно тебе, хозяюшка, узнать о себе побольше. Может, ты многое умеешь, а не знаешь всего!

— Замолчи, — я обхватила себя руками за плечи. — Я не хотела этого.

— Хотела — не хотела, а сытая теперь, — нечисть хихикнула и облизнулась. — Ты не бойся, я не выдам. Мне ведь чем сильнее хозяйка, тем вольготнее живется. Ты только в следующий раз хоть предупреждай, когда гулять пойдешь. Я бы хоть со стороны поглядела, как ты его... хрусть — и в сточную канаву.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Николая — удивленное, застывшее в предсмертной маске ужаса. Тот, кто видел притворство насквозь, не смог увидеть смерть в лице красивой вдовы. Или он увидел её слишком поздно?

— Боже мой, — я сползла на пол перед камином. — Что же теперь будет?

Внизу на кухне смеялась Катя. За окном завывал ветер, закидывая снегом дорогу к нашему дому, будто стараясь скрыть мой путь сюда, забелить все, что позади меня, охраняя тайны хозяйки имения. А в камине догорали последние клочки зеленого атласа, превращаясь в невесомый серый пепел, который к утру Борис просто выметет и выбросит на мороз.

— Зеркалицу зря оставили в квартире. С демоном ее лучше не оставлять – она болтливая, вдруг проговорится? Ежели ее оставим себе, то надобно сделку совершить, вот тогда она и квакнуть не сможет супротив тебя, барыня! — разбивая мои мысли своим скрипом, резюмировало Лихо, давая мне понять, что, возможно я совершила ошибку.

— Замолчи, — выдохнула я, глядя, как последняя зеленая лоскутная змейка превращается в пепел.

— Чего злишься? — Лихо подступило ближе, и в его голосе слышалось неприкрытое поклонение. — Говорю же: хозяйка сильная — Лиху радость. Сила-то в тебе теперь — горы воротить можно. А то, что память подводит... так это дело наживное. Привыкнешь.

Я закрыла глаза. Пепел кружился в камине, оседая серыми хлопьями, а в голове у меня, пульсируя, бился один единственный вопрос: кто проснется в моей постели уже сегодня ночью?

Я слушала и слушала рассказ Луки о расследовании, о мыслях обер-прокурора, о том, что сила, расправившаяся с английским подданным велика настолько, что даже демону не по силам учуять след и не смогла признаться!

Дорога от обер-прокурора до дома казалась бесконечной. В карете царил полумрак, разбавляемый лишь вспышками уличных фонарей, мелькающих мимо окна. Я молчала, плотнее кутаясь в тяжелую шаль и глядя на свои руки.

Ведовская весь прошедший вечер смотрела на меня тяжело, пронзительно, словно пыталась содрать кожу и заглянуть в саму суть. А Чуева... эта и вовсе вела себя как назойливая муха. Она то и дело задевала мою руку своим локтем, будто невзначай касалась ладонью плеча. Я знала эту её манеру — Чуева кожей чувствовала чужие тайны, её дар требовал тактильного контакта, чтобы считать вибрации души. Каждый раз, когда её пальцы приближались к моей шали, я внутренне каменела. В какой-то момент, когда она в очередной раз потянулась якобы поправить мой воротник, я демонстративно и громко чихнула в платок.

— Ох, матушка, совсем развезло тебя, — пробормотала Чуева, отступая. — Лоб бы потрогать, не горит ли...

— Не горит, — отрезала я, сильнее вжимаясь в кресло. — Просто оставь меня в покое.

Собрание наше, как и думала, не привело ни к чему – все Стражницы, и даже наш общий начальник находились в таком растерянном состоянии, когда Алексей докладывал о фактической части дела, о результатах следствия и портсигаре, словно расследовалось дело пришельцев. Я выяснила, что тело Николая осмотрели все девушки, и никто не нашел на нем ни единого следа присутствия потустороннего.

Лука всю дорогу бросал на меня вопросительные взгляды, но я игнорировала его. В моей голове звенела пустота, перемежающаяся вспышками воспоминаний: лиловая вода, вмерзшее в лед лицо Николая и этот треклятый золотой портсигар.

Когда мы, наконец, вошли в квартиру, тяжесть стен опустилась на плечи. Лука, скинув шинель, прошел в гостиную и, не дождавшись от меня ни слова, обратился куда-то к углу, где сгущались тени.

— Слышь, Лихо, — громко позвал он, — чего это хозяйка твоя смурная такая? Может, и правда, влюбилась в этого дипломата англицкого, а теперь сохнет? Или есть еще какие-то причины, по которым она имеет бледный вид?

Лихо просочилось сквозь обшивку, почесывая костистый бок. Сегодня оно было на удивление покладистым, в его голосе не было привычного яда, лишь легкий скрип старого дерева.

— Ой, Алексей Петрович, ну ты и горазд языком чесать. У баб смена настроения — дело обычное, как погода в марте. То солнце, то вьюга. А ты со своим допросом только хуже делаешь, как соль на рану сыплешь.

— Он, когда к нам заезжал за Анной, был с артефактом, — вдруг раздался чистый, вибрирующий голос из-под накидки на зеркале. — От него сияние шло, как от церковной лампады, только свет холодный, не наш.

— Всем заткнуться! — рявкнула я так, что Лихо мгновенно втянулось в тень, а зеркало обиженно звякнуло. Внутри меня бушевал голод. Настоящий, животный, какой бывает у человека, не евшего неделю. Силы словно вытекали из меня, оставляя в мышцах ватную слабость. Я прошла на кухню, не снимая шали, и принялась с остервенением греметь сковородой.

Кофе? Нет, сейчас нужно было что-то весомее. Я достала кусок жирного бекона, принялась резать его толстыми, неровными ломтями. Нож с хрустом входил в плоть. Бросив мясо на раскаленную плиту, я дождалась, пока по кухне поплывет тяжелый, дурманящий запах шкварок. Затем к бекону отправилась горсть нарезанного лука, а следом — один за другим — я разбила в сковороду три крупных яйца.

Лука стоял в дверях, наблюдая за мной с нескрываемым изумлением. Я не обращала на него внимания. Стоя у плиты, я ела яичницу прямо со сковороды, отламывая огромные куски от каравая хлеба и макая их в желток и жир. Я почти не моргала, глядя в одну точку на стене — прямо над трубой самовара.

— Ты теперь гренадер, Анна? — наконец спросил Лука, прислонившись к косяку. — Откуда такой аппетит? Ты ешь так, будто в Предел всю нечисть из Петербурга в одиночку отправила. Хоть бы мне предложила, соратнику...

Я проглотила последний кусок хлеба, чувствуя, как тепло наконец начинает разливаться по жилам. Голод немного отступил, оставив после себя странную, холодную решимость.

— Зеркало отвезти в Дубы надо, — сказала я, вытирая руки платком. Голос мой звучал сухо и твердо. Лука хмыкнул, проходя к столу.

— Зачем оно тебе в Дубах? Чтобы Степаниду донимало спрятанной посудой или мужиков-строителей пугало? Она ж там всех с ума сведет своими пророчествами.

— Я с ней сделку заключу, — я повернулась к нему, и, видимо, что-то в моем лице заставило его осечься.

— Хорошо, хозяйка, всё правильно задумала! — заластилось Лихо, возникнув у моих ног. Ей явно нравилась идея темной сделки. — Зеркало — оно хитрое, оно суть чует. С ним договориться — дело верное.

— А меня для сделки не надо? — Лука нахмурился, в его взгляде мелькнула ревность. — Я с вами, значит, еду. Не пущу тебя одну с этими тварями договоры подписывать.

— Лихо будет свидетелем, Лука, — я принялась варить кофе, чувствуя, как аромат зерен вытесняет запах жира.

Ссора вспыхнула внезапно, как порох от случайной искры. Лука, который только что иронизировал над моим аппетитом, вдруг резко отшвырнул стул и шагнул ко мне. Его лицо, обычно спокойное и волевое лицо Алексея, исказилось. В глазах плескалось темное золото, зрачки сузились до звериных щелок.

— Ты совсем разум потеряла, Анна?! — рявкнул он, и от этого крика жалобно звякнули чашки на полке. — С какой стати ты решила, что это порождение Предела может быть свидетелем? Лихо — тварь хаоса! Она питается твоими сомнениями, она спит и видит, как завладеть твоим умом, твоими руками, твоей волей! Нельзя ей доверять, слышишь? Ни на йоту!

Он зашагал по кухне, сжимая кулаки так, что белели костяшки.

— Я — твой родовой бес! — продолжал он, и голос его вибрировал от ярости. — Моя суть вплетена в твою кровь столетиями. Я физически не могу причинить тебе вред, я связан твоим родом. А с этой одноглазой мерзостью у тебя всего лишь шаткий договор. Она предаст тебя в ту же секунду, как только тьма в тебе станет слаще, чем свет!

Я слушала его ругань молча, медленно поднося к губам чашку с горячим кофе. Пар касался моего лица, но внутри я была холодна, как лед на Неве. Меня не пугал его гнев. Напротив, в этом крике я видела его слабость — страх потерять контроль над ситуацией.

— Ты закончил? — тихо спросила я, когда он перевел дыхание. — Рассказал о своей преданности? Теперь напомни мне, Лука, сколько тайн ты хранишь от меня прямо сейчас? Ты уже давно не просто родовой бес. Ты демон, который засиделся в теле покойного офицера, и ты играешь по правилам, которые сам же и придумываешь. Не тебе говорить мне о доверии.

Лука замер. Я видела, как напряглись жилы на его шее, как лицо побагровело от едва сдерживаемой ярости. Он выглядел опасно, по-настоящему страшно.

— Да чего вы спорите-то... — из угла опасливо проскрежетало Лихо. — Хозяйка-то дело говорит, я ж как штык буду...

— ЗАТКНИСЬ! — выкрикнули мы с Лукой одновременно, даже не обернувшись на звук.

Лихо судорожно икнуло и растаяло в воздухе, не рискуя больше влезать в этот костер. Я тяжело опустилась в кресло, чувствуя, как накопленная за день усталость придавливает меня к земле. Перед глазами всё еще плыли лиловые пятна сточных вод и бледное лицо Николая.

— Я ни черта не понимаю, Лука, — выдохнула я, закрывая лицо ладонями. — Мне нужно зеркало в Дубах. Мне нужно Лихо! Мне нужен кто-то, кто видит скрытое, даже если у этого «кого-то» всего один глаз или стеклянное нутро.

Лука постоял минуту, шумно выдыхая, а потом его гнев вдруг опал, как сдувшийся парус. Он подошел, сел на подлокотник моего кресла и осторожно, почти невесомо, положил руку мне на плечи.

— Анна... — голос его теперь звучал мягко, с той надломленной хрипотцой, от которой у меня по коже побежали мурашки. — Прошу тебя, умоляю: просто верь мне. Я знаю больше, возможно, чем могу сказать прямо сейчас, но не уверен полностью в своих возможностях. Но знай: всё, что я делаю — только ради того, чтобы ты осталась жива. Пожалуйста.

Я подняла голову и посмотрела в его глаза. Там больше не было золотого пламени, лишь бесконечная усталость человека — или существа — несущего непосильный груз.

Я молча кивнула. Обряд мы провели здесь же, в гостиной. Я велела снять покрывало с Зеркалицы. В полумраке квартиры поверхность зеркала казалась глубоким черным омутом. Под присмотром Луки я произносила слова старого заговора, а голос Зеркалицы вторил мне, резонируя в самой раме: она клялась служить честно и верно, не вредить ни мне, ни обитателям дома, открывать истину по первому требованию и хранить молчание перед чужими.

Лука стоял рядом, его присутствие ощущалось как тяжелый каменный щит — он был гарантом этой сделки, свидетелем, перед которым нечисть не смела лгать.

Поздно вечером, когда город окончательно погрузился в сон, мы уехали в Дубы. Переезд зеркала был делом хлопотным, но Борис и двое крепких мужиков справились. Я распорядилась поставить его в своей спальне, прямо напротив кровати.

Катерина, помогавшая застилать постель, замерла, когда увидела массивную раму. Она смотрела на потемневшее стекло долго и испытующе, не задавая вопросов, но я кожей чувствовала исходящее от нее напряжение. Катя чувствовала в этом предмете чужую, холодную волю. Между моей юной помощницей и древним стеклом проскочила невидимая искра неприязни.

— Можешь идти, Катенька, — мягко сказала я. — Поздно уже.

Когда она вышла, я увидела Луку в дверном проеме. Он уже надел пальто, собираясь, по всей видимости, вернуться в город.

— Останься, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно твердо.

— Барыня! Анна Львовна! — из коридора донеслось громкое причитание Степаниды. Она материализовалась за спиной Луки, всплескивая руками. — Да как же это можно! Молодой господин, в ночное время, да в покоях вдовы... Помилуйте, аки содом и гоморра! В деревне ж заговорят, до Петербурга слух дойдет! Не дело это, грех какой!

Я обернулась к ней, и, кажется, в моем взгляде было что-то такое, от чего старая экономка поперхнулась на полуслове.

— К черту слухи, Степанида! — резко бросила я. — Ступай, приготовь Алексею Петровичу комнату рядом с моей. Смежную, ту, где раньше была гардеробная.

Степанида только охнула, перекрестилась и, подхватывая подол юбки, поспешила прочь, бормоча под нос молитвы о спасении моей заблудшей души.

Лука усмехнулся, глядя на меня со смесью восхищения и тревоги.

— Ты играешь с огнем, Анна. Но, видит Бог, мне это нравится.

Я ничего не ответила. Мне не нужна была романтика — мне нужно было уснуть, зная, что за тонкой дверью находится единственный, кто сможет остановить меня, если я снова соберусь на прогулку.

Перед тем как окончательно затушить свечу, я долго стояла у двери, разделяющей мою спальню с той комнатой, что отвели Луке. Рука замерла на тяжелой ручке. По крайним правилам приличия, за которыми так яростно следила Степанида, дверь должна была быть заперта на два оборота ключа. Но приличия давно разбились о лиловые пятна на моем платье и холодный взгляд мертвеца из канавы.

Я оставила дверь приоткрытой — совсем чуть-чуть, на ширину ладони.

— Ого, Анна Львовна, — раздался вкрадчивый голос Луки. Я видела его тень, замершую на пороге соседней комнаты. — Это что же, приглашение на ночной чай? Или ты решила, что вдовий статус тебе наскучил? Намек принят, душенька.

— Пошел к черту, Лука, — огрызнулась я, но в моем голосе не было привычного яда. Через щель я видела его лицо. Несмотря на пошловатую шутку, его глаза оставались тревожными. Он прикрывал паясничаньем то, о чем мы оба боялись заговорить вслух: страх!

— Доброй ночи, хозяйка... — звякнуло из угла зеркало. — Пусть сны твои будут чистыми, а отражения — правдивыми

— Слышь, стекляшка! — тут же вскинулось Лихо, вылезая из-под кровати. — Тебя кто за язык тянул? Раз хозяйка беседу не заводит, так и ты не лезь. Ишь, рассыпалась любезностями! Спи давай, пока я тебе амальгаму не выцарапала.

— Всем заткнуться, — устало приказала я. — Ни единого звука!

Я легла, натянув одеяло до самого подбородка. В тишине усадьбы каждый звук становился оглушительным. Я прислушивалась к тому, что происходило за приоткрытой дверью. Было тихо, но я кожей чувствовала, что Лука не спит. Я представляла, как он сидит в кресле в соседней комнате, глядя в темноту глазами Алексея, и прислушивается к моему дыханию.

Сон пришел рывком, тяжелый и душный. Мне снилось, что я иду по длинному коридору, стены которого выложены зеркалами, и в каждом из них — не я, а темная фигура с золотым платком в руках.

Проснулась я от резкого чувства чужого присутствия. Солнце еще не взошло, комната тонула в серых предрассветных сумерках. Я резко села в постели, и сердце пропустило удар: в кресле прямо напротив моей кровати сидела мужская фигура. В первый миг я подумала, что Лука научился покидать тело Алексея и теперь является мне в своем истинном, демонском обличье.

— Алексей! — выдохнула я, сжимая кулаки.

— Ой, душа моя! Что?! Где?! — фигура в кресле подскочила, рука Алексея привычным жестом метнулась к бедру. Он озирался по сторонам, словно ожидая нападения из теней.

— Ничего! Ты какого черта делаешь в моей спальне?! — я судорожно рванула одеяло к шее. Первым делом я проверила свои руки — они были голыми, плечи тоже. Сорочка на месте. Сердце чуть замедлило бег. Я дома. Я никуда не уходила.

Лука, окончательно проснувшись, размял плечи и внимательно посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моим обнаженным плечам, но в нем не было похоти — только въедливое любопытство исследователя. Он не отвел взгляда, заметив, как я украдкой ощупываю края одеяла и проверяю рукава сорочки. Его лицо на миг смягчилось, но тут же снова стало суровым.

— А ты чего это так напугана, Анна? — спросил он, прищурившись. — Тайком на себя под одеялом косишь, будто проверяешь, всё ли конечности на месте?

— Мужчина в моей спальне появится только тогда, когда я этого захочу! — прошипела я, вспоминая, что за дверью может стоять Степанида с подносом.

— Или тогда, когда тебе будет грозить опасность, — отрезал он, вставая и подходя ближе к кровати. — А судя по тому, что нечисти в твоей спальне сейчас больше, чем в Пределе на праздники, опасность тебе грозит не абы какая. Людишки себя обычно иконами обставляют для спокойствия, а не говорящими зеркалами и одноглазой ветошью. Это ли не повод присмотреть за тобой, пока ты слюни на подушку пускаешь?

— Сам ты ветошь... копытная! — недовольное Лихо кряхтя вышло из угла. — Я тут пост храню, глаз не смыкаю, а он обзывается. Тьфу на тебя еще раз.

— Еще раз «тьфукнешь» — в порошок сотру, — буднично пообещал Лука и повернулся ко мне. — Вставай, Аннушка. Завтрак скоро. Попробуем сделать вид, что мы — приличные люди.

Завтрак проходил в атмосфере, которую можно было бы назвать «вооруженным перемирием». Степанида вплыла в столовую с подносом, на котором возвышалась гора блинов и стояла миска с густой сметаной. Она поджимала губы так сильно, что те превратились в тонкую ниточку, и с грохотом ставила приборы перед Лукой.

Каждое её движение так и кричало: «Грех-то какой, вдовий дом, а офицеры прямо в покоях днюют и ночуют!».

— Кушайте, Алексей Петрович, — процедила она, не глядя ему в глаза. — Силы-то вам, видать, надобны, раз нету их, чтобы до своего дому добраться ночью, а по ночам в креслах дежурите, аки псы цепные.

Я уже не злилась на экономку. Прекрасно понимала, что она подглядывает за мной, но чувствовала ее искреннюю, хоть и навязчивую, заботу. Доверие мое к ней было полным уже, а вот такие вольности, на мой взгляд, иногда полезно было допустить, чтобы женщина чувствовала себя частью нашей команды, а я уверена была, что она – часть!

Лука, ничуть не смутившись, подмигнул Катерине, которая робко пыталась намазать блин вареньем.

— Катерина, душа моя, — обратился он к девушке, — ты скажи, у вас в доходных домах тоже так: чуть гость порог переступил, так его сразу в псы записывают? Или это только у вашей экономки такая манера гостеприимства?

Катя хмыкнула и тихо ответила:

— У нас, барин, гость — это к вестям. А коли гость смирный, так и пес не лает.

— Вот! — Лука поднял вилку. — Учись, Степанида. Молодежь истину глаголет.

Я молчала, радуясь лишь одному — ночь действительно прошла спокойно. Я проснулась в своей постели, чистая, без следов краски и тины. Голова была ясной, а страх, сковывавший меня последние дни, немного отступил.

Вскоре Алексей уехал в управление, сославшись на срочные отчеты. Я же, помедлив час, чтобы не выглядеть слишком уж нетерпеливой, тоже приказала подавать карету. Мне нужно было выяснить, что происходит, и сделать это на трезвую, свободную от ночных кошмаров голову.

У порога управления меня уже ждал Лука. Он стоял, опершись на колонну, и курил, глядя на проезжающие пролетки. Увидев мою карету, он выбросил окурок и шагнул навстречу.

— А ты очень кстати, Анна. Для тебя есть дело, от которого даже у самых бывалых городовых аппетит пропадает. Собирайся, едем на окраину.

— Опять убийство? — я поморщилась, вспомнив Николая.

— Нет, тут дело посерьезнее. Тут грабеж, — Лука усмехнулся, усаживаясь рядом со мной в карету. — Причем пострадавшие на нас пожаловаться не могут. Кладбище у Старой Деревни. Могилы вскрыты, но золото и кресты не тронуты. Твои помощнички третий день по погостам шастают, чтобы поймать эту тварь. И вот, донесли, что она ждет нас там. С «горяченьким». Только вот... Скажем так, у нее очень специфический вкус в еде.

Мы прибыли к ограде старого Охтинского кладбища. Воздух здесь был тяжелым, а само место было мерзким. Запах сырой земли перемешивался с приторным ароматом разложения, который не мог перебить даже утренний мороз.

Из провала в полу, где должен был покоиться почтенный купец, доносилось странное, ритмичное чавканье. Рядом переминались с ноги на ногу два моих помощника из тех, что ложки гнут взглядом, что любая «Матрица» обзавидуется, а чего дельного – полные штаны ужаса и отчаяния.

Впереди разверзлась зияющая дыра. Земля была выброшена наружу огромными кучами, словно тут трудился гигантский крот. Внутри могилы что-то хлюпало.

— Ты чего застыл? — я толкнула Луку плечом. — Никогда не видел покойников?

— Барыня, может, мы ее сетями? — прошептал один из государственных борцов с нечистью, вжимая голову в плечи, и косясь то на меня, то на Алексея. — Там же... нехристь.

Я не успела ответить. Из ямы показалась рука. Но не костлявая клешня мертвеца и не когтистая лапа вурдалака. Это была изящная, тонкая ручка в облегающей черной перчатке из какой-то странной, блестящей кожи.

Я присмотрелась. Это была не перчатка! Так шерсть росла прямо на коже – аккуратными, похожими на предмет дамского гардероба, лоскутами.

Следом показалась голова, и я невольно затаила дыхание. Падалица была... хороша. Если бы не обстоятельства, её можно было бы принять за актрису в весьма смелом наряде для балагана. На ней был облегающий комбинезон из темного, лоснящегося меха, который подчеркивал каждый изгиб роскошного тела. Кошачьи ушки на макушке кокетливо подергивались, а густых, но словно уложенных гелем бровей глядели огромные, янтарные глаза с вертикальным зрачком.

Она выглядела как ожившая фантазия безумного портного — изящная, грациозная, почти милая. Но эта идиллия разрушилась, как только она полностью выбралась из могилы.

В зубах у «кошечки» был зажат пожелтевший локтевой сустав.

— Мыф-фф? — невинно произнесла она, склонив голову набок. Зрелище было бы очаровательным, если бы по её подбородку не текла тягучая черная жидкость, а от самой девицы не несло так, будто она неделю загорала в выгребной яме.

— Твою мать, — выдохнул Лука, брезгливо прикрывая нос платком. — Это что за цирк с котами? Она его что, грызет? Гляди, Анна, у неё даже хвостик есть. Симпатичная, чертовка, если бы не... аппетит.

— Это Падалица, — шепнула я, доставая из сумки склянку со святой солью и крепкий жгут. — Редкий подвид. Они не убивают живых, они слишком брезгливы для этого. Им подавай «выдержанное», с душком. Сама по себе она не опасна, если не лезть к её тарелке, но она разносит кладбищенскую немочь. Если чихнет на кого — через три дня кости в труху превратятся. Боли страшные, неизлечимая хренотень, в общем!

— Ой, душа моя, а ты, значит, не все уроки в ските прогуливала, — Алексей вскинул на меня вполне себе профессионально, с актерским мастерством выверенный удивленный взгляд.

— Пошути мне, пошути, — не отводя глаз от очаровательной нечисти, ответила я.

Падалица, видя, что её трапезу собираются прервать, недовольно зашипела. Она выплюнула кость и припала к земле, выгибая спину, как настоящая кошка перед прыжком.

Её «костюм» на самом деле — густой короткий мех рос прямо из пор, создавая иллюзию дорогого наряда. Падалица затихла, глядя на меня своими огромными янтарными глазами. В них не было злобы — только животный страх и какая-то странная, почти человеческая обида.

Она действительно была красива этой своей жуткой, порочной красотой: маленькое личико, аккуратный носик, и этот лоснящийся мех, который на ощупь наверняка был мягче соболя.

— Киса, киса, — хохотнул Лука, делая шаг вперед и доставая казенную шкатулку, с помощью которой чаще всего мы и отправляли нечисть обратно в Предел. — Подойди, почешем за ушком. Симпатичная, аж не верится, что тварь!

— Осторожно! — крикнула я. — Если она прыгнет, не разбей ей голову, испортишь ценный образец для Победоносцева!

Помощники мои с воплем бросились к выходу, когда тварь, издав звук, похожий на скрежет металла по стеклу, молнией метнулась в сторону Луки. Она летела красиво: вытянутое тело, растопыренные пальцы с острыми, как бритва, коготками. Она была воплощением грации, если забыть, что её желудок сейчас был полон купеческих останков.

Лука, проявив чудеса акробатики, увернулся, и падалица с глухим стуком впечаталась в стену соседней усыпальницы, оставив на штукатурке глубокие борозды.

— Симпатичная, говоришь? — задыхаясь от отвращения и азарта, крикнула я, набрасывая жгут ей на шею. — Может, тогда, тоже приютим, будешь по вечерам кости из супа ей отдавать!

Тварь извивалась в моих руках, её тело было горячим и пахло тленом. Она не пыталась укусить — падалицы не едят живое мясо, оно для них слишком горькое. Она просто билась, жалобно мяукая, пытаясь вырваться обратно в уютную прохладу могилы.

— Фу, какая гадость, — Лука подошел поближе, разглядывая прижатую мной к полу «кошку». — Гляди, у неё и вправду ресницы будто накрашены. Какая самовлюбленная нечисть. На черта она тебе?

— Для науки! — я затянула узел, чувствуя, как под кожей твари перекатываются сильные мышцы. — И для того, чтобы ты понял: внешность — штука обманчивая. Порой за шкуркой симпатичной кошечки скрывается любительница тухлятины.

— Это ты из ревности мне рассказываешь? С кем это я был замечен? Тебе чего-то обо мне донесли? — Лука смотрел то на «кошку», то на меня.

— Нужен ты мне как собаке пятая нога! — хохотнула я, но смех вышел каким-то не особо уверенным.

Мы выволокли брыкающийся черный экземпляр на свет божий, и аккуратно, засыпанную солью, и от того походящую на заторможенную после анестезии кошку, вывели к дороге, где ждала карета.

Там нас и ждали бледные загибатели ложек и передвигатели стульев.

— Грузите в карету, — приказала я. — И только попробуйте её выпустить — сами пойдете доедать то, что она в могилке оставила.

Когда мы снова остались одни, Лука посмотрел на меня с каким-то странным уважением.

— А ты сегодня в ударе, Анна Львовна. Видать, яичница из трех яиц пошла на пользу. Даже бледность прошла. — Лука подошел ко мне, вытирая руки платком. — Удачный улов. Победоносцев будет доволен. Может, даже медаль выдаст... или очередную порцию нотаций. Ты чего такая смурная, Анна? Вроде и ночь прошла спокойно, вопреки твоим ожиданиям, и падалицу прищучили без кровопролития.

Я посмотрела на него, чувствуя, как внутри снова ворочается тот холодный комок тревоги. — Всё слишком просто, Лука. Слишком легко. Мне кажется, я что-то упускаю. Что-то очень важное, что лежит прямо перед носом, но я боюсь это увидеть. Лука положил руку мне на плечо, и на этот раз я не отстранилась.

— Мы разберемся, душа моя. А про ночь-то я прав? Так ведь?

— Поехали, тебе еще отчет писать, начальник, — засмеявшись, и тем самым постаравшись уйти от темы, ответила я. — А мне отмыться надо, а то запах этот Придется шубу неделю на морозе держать!

— Господь послал тебя в этот мир балагурить и целоваться, но жизнь заставляет шастать по разверзнутым могилам, игровым домам и прочим злачным местам, Аннушка! И все это только ради живота твоего! Кто настоящие черти, так это не бесы, душа моя, это капиталисты ваши! У нас, у демонов, знаешь ли другие проблемы

— Ой, да ты у нас и в политике смыслишь? Уж не революцию ли ты затеял? Да, да, и заботы у тебя другие: то хвост облазит, то рога чешутся. Охолони, Лука!

Карета тяжело подпрыгивала на выбоинах питерских мостовых, и каждый этот толчок отозвался глухой болью в моем затылке. Внутри тесного экипажа пахло тем самым тленом, от которого невозможно было отмыться простым обтиранием платком.

Лука сидел напротив меня, расстегнув ворот мундира. Он делал обиженное выражение лица, но то и дело срывался на улыбку. А потом вдруг его взгляд, цепкий и тяжелый, буквально пригвоздил меня к сиденью.

— Ну, долго молчать будем? — наконец спросил он. Голос его звучал глухо, с той самой вкрадчивой интонацией, после которой обычно следует допрос. — Ты сегодня на кладбище была как тень самой себя. О чем думаешь, Анна? Что тебя так гложет, что ты даже Лиху верить готова?

Я отвернулась к окну, наблюдая за проплывающими мимо серыми фасадами.

— Устала я, Лука. Просто устала. Эти бесконечные трупы, собрания, сплетни стражниц... Мне кажется, я скоро сама начну заглядывать в могилы, просто чтобы выспаться в тишине.

— Не лги мне, — он подался вперед, положив ладони на колени. — Я же вижу, как ты вздрагиваешь от каждого шороха. И дело не в усталости. Ты чего-то боишься. Своих ночей боишься. Ты ведь всё это время проверяла, не в платье ли ты проснулась, верно? Что произошло той ночью, Анна? Что ты видела у фабрики, рядом с трупом Николая, чего не договорила мне и ротмистру?

Мое сердце пропустило удар. На мгновение мне захотелось сорваться, схватить его за лацканы и выкрикнуть всё: и про мокрый подол в лиловой краске, и про тот ужас, что сковывает мои члены, когда я закрываю глаза. Но я вовремя прикусила язык. Рассказать Луке — значит дать ему власть над собой, которой у него и так слишком много. К тому же, если я действительно причастна к смерти Николая, мой родовой бес может счесть это своей маленькой победой. Или защитой. А мне не нужна такая защита.

— Ты фантазируешь, — холодно ответила я, возвращая взгляду твердость. — Мои ночи — это мои ночи. И если я хочу спать не в сорочке, это касается только меня и моей прачки. Оставь свои допросы для подозреваемых в управлении.

Лука криво усмехнулся, и в его желтых глазах промелькнула искра досады.

— Держись, держись за свою тайну, котенок. Только смотри, как бы она не вцепилась тебе в горло в самый неподходящий момент.

Когда карета остановилась у моей парадной, он даже не шелохнулся, чтобы помочь мне выйти. Лишь бросил вслед:

— Я заеду вечером. Не вздумай опять запереться и делать вид, что тебя нет дома.

Я влетела в квартиру, как ошпаренная. Тишина пустых комнат сейчас была лучшим лекарством. Первым делом я велела коридорному принести горячей воды. Скидывая с себя провонявшую кладбищем одежду, я чувствовала, как вместе с платьем сбрасываю оцепенение. Я мылась яростно, до красноты кожи, пытаясь смыть запах падалицы, взгляд Луки и саму память о сегодняшнем утре.

Переодевшись в чистое серое платье — простое, почти будничное, без лишних кружев, — я уже собиралась выходить, как мой взгляд упал на столик в прихожей. Там лежал конверт из плотной дорогой бумаги, принесенный, судя по пометке швейцара, еще вчера. Разломив восковую печать, я пробежала глазами по каллиграфическим строчкам.

Ну, конечно. Невеста ротмистра, очаровательная и совершенно невыносимая в своей светской активности Изольда Мейзен, приглашала меня на «очередной скромный ужин в кругу близких друзей». Я невольно закатила глаза и смяла письмо в руке. Эти ужины были для меня изощренной пыткой: фальшивые улыбки, обсуждение французских кружев и тонкие шпильки по поводу моего «одинокого и опасного» положения.

— Только этого мне не хватало, — проворчала я, убирая скомканную бумагу в карман. — К ужину я еще успею сойти с ума, а пока...

Я вышла на улицу, где меня уже ждала моя карета.

— На рынок, Борис. К Сенной. Да побыстрее.

Сенной рынок встретил меня привычным многоголосьем, запахом квашеной капусты, дешевой махорки и конского навоза. Здесь, среди бесконечных рядов и шныряющих между телегами людей, было проще всего затеряться.

Варенька, моя маленькая опекаемая, сидела на перевернутом ящике в самом тупике обувного ряда. Её слепые, подернутые молочной дымкой глаза смотрели куда-то сквозь суету, а чуткое ухо ловило каждый шорох.

— Ты сегодня пахнешь... старой смертью, Анна Львовна, — тихо произнесла она, даже не обернувшись на звук моих шагов. — Но смерть кладбищенская, не та, что за тобой по пятам ходит.

Я присела рядом, коснувшись её плеча. Девочка-сирин всегда видела больше, чем зрячие.

— Рассказывай, Варя. Что на улицах слышно? Кто пропал? Варенька посерьезнела, её детское личико вмиг сделалось по-стариковски сосредоточенным.

— Пропали, Анна Львовна. Двое наших, взрослых уже. Один — из половых в трактире, полукровка-леший, тихий был. Вторая — девка-водяница, что в прачечной у моста служила. Оба сгинули бесследно. И знаешь, что странно? — Она подалась вперед, переходя на шепот. — Все они, и те, что раньше пропадали, исчезли в районе Золотого треугольника. Там, где Нева с Мойкой встречаются, да Фонтанка петлей затягивается.

Я замерла, и в груди стало тесно. Золотой треугольник. Сердце Петербурга, его самая изысканная и дорогая часть. Именно там, в одном из этих величественных домов, находилась моя квартира. Там, где я просыпалась с лиловыми пятнами на подоле.

Варя почувствовала, как дернулась моя рука. Она медленно повернула голову, и её слепые глаза словно начали медленно обшаривать моё лицо, считывая малейшее движение мышц, температуру кожи, ритм пульса.

— Ты замерла, — прошептала она. — Знаешь что-то? Видела их? Ты же рядом живешь!

— Управление сейчас занимается убийством английского подданного, — голос мой прозвучал несколько суше, чем я планировала. — Он тоже был полукровкой. И его нашли именно там, в тех краях.

Варя даже не удивилась. Она лишь едва заметно кивнула, поправляя выбившийся из-под платка локон.

— Тот, кто их собирает, Анна Львовна... он не выбирает по рангу или крови. Он ищет доступных. Значит, англичанин в тот миг был под рукой, открыт, удобен. Зрячий он был или нет, а защиту потерял. Твари, что охотится, всё равно, на каком языке ты говоришь, если от тебя пахнет силой, которую можно забрать.

Я посмотрела на свои ладони. Если этот "охотник" ищет доступных в Золотом треугольнике, то я — идеальная преступница? А Николай уж очень он удачно подвернулся. И не мне ли?

Мы долго молчали. Варенька при этом напевала что-то приятное, и на эту мелодию оглядывались прохожие, а некоторые останавливались, замирали, глядя на девочку. Кто-то даже пускал слезу и доставал из кармана банкноту и опускал ее в коробку, стоящую перед Варей.

Я наблюдала за парой мужчин, которые, судя по всему, совершали обмен: у одного в руках был новый, блестящий кожаный кнут, а второй разглядывал что-то из упряжи.

В голове мелькнуло осознание: если нечисть живет в городе, подчиняется законам или просто умело мимикрирует под обывателей, у них должна быть своя инфраструктура. Вот как эти мужики, совершающие натуральный обмен, твари городские тоже ведь нуждаются в своих хозяйственных мелочах Артефакты! Как я раньше об этом не подумала? Свои места, где они сбывают краденое, покупают защиту или меняют осколки прошлого на золото.

— Варя, — я понизила голос еще больше. — Если в городе живут такие, как вы, и такие, как тот англичанин... где вы берете вещи? Не в лавках же на Невском. Где рынок артефактов? Куда сливается всё то, что не должно попасть в руки жандармов?

Девочка напряглась, её плечи под старым пальтишком тревожно дрогнули. Она явно не хотела отвечать, боясь подставить «своих».

— Я не выдам, Варя. Обещаю. Я не допущу, чтобы это место разорили. Более того... возможно, мне скоро самой понадобятся услуги таких вот заведений.

Варя долго молчала, вслушиваясь в крики торговцев. Наконец она заговорила:

— Есть место на окраине, Анна Львовна. Все видят там лавку старьевщика. Вывеска облезлая, в окнах — пыльные самовары, драные шали да утюги ржавые. Обычный мусор. Люди мимо проходят, нос воротят. Но если знать, как постучать по косяку... Она перевела дыхание и продолжила:

— Держит её Еремей. Говорят, он полукровка-обменщик. Недобес, как твоя Катерина. Суть его такая: он видит истинную ценность вещей, которую время или грязь скрыли. Умение у него потустороннее — он может «отмыть» вещь от чужого следа, чтобы хозяин прежний её не нашел, или, наоборот, помочь найти даже с отмытого кем-то другим, след этого предмета! Там, в подполе под самоварами, настоящая сокровищница. Туда сносят всё: от заговоренных колец до зубов древних тварей. Там можно сдать что-то не очень ценное, чтобы на хлеб хватило, или прикупить оберег, который жандармский глаз отведет.

Я слушала её, и в голове потихоньку начал складываться план. Если золотой платок Николая существовал, он вполне мог оказаться у Еремея.

— Обменщик, значит... — прошептала я. — Спасибо, Варя. Береги себя. И если услышишь еще что-то — дай знать немедленно.

Девочка кивнула, ладошкой махнула, словно приглашала наклониться, чтобы на ухо мне чего-то шепнуть. Я наклонилась ближе, и она поцеловала меня в щеку.

Я поднялась молча, чувствуя, как место, которого коснулись теплые, несмотря на мороз, губы девочки, нагревается, и тепло распространяется на все лицо.

Азарт расследования на миг вытеснил липкий страх. Теперь у меня была цель, более осязаемая, чем призраки моих ночей. Лавка старьевщика и Еремей, который умеет отмывать вещи от следов прошлого.

День выдался бесконечно долгим, и высасывал силы, как болотная трясина. После визита к Вареньке и тревожных новостей о «Золотом треугольнике», я планировала сразу отправиться к Ефиму, в ту самую лавку старьевщика, но мне нужно было подумать, как с ним говорить, ведь шанс завести дружбу был всего один.

Но судьба распорядилась иначе. Когда кучер подвез меня к парадной моего городского дома, на ступенях я увидела закутанную в темный платок фигуру. Настасья, мать Катерины, дрожала то ли от холода, то ли от охватившего её ужаса.

Я почти силой затащила её в квартиру. Она не разулась, лишь стояла посреди прихожей, комкая в руках край платка.

— Анна Львовна, матушка, — прошептала она, и её прекрасные глаза, обычно спокойные, заметали взгляд по комнате. — Слухи ходят... по всем трущобам, по всем подворотням шепот: режут наших. Не просто людей, а тех, в ком кровь иная. Катенька моя... она же совсем дитя, но ведь в ней эта искра бесовская ярче, чем у меня была. Что мне делать? Забрать её в деревню? Или у вас оставить? Я места себе не нахожу, сердце кровью обливается. Я подошла к ней и крепко взяла за плечи. От Настасьи пахло смесью печного дыма и мыла.

— Настя, послушай меня, — я старалась говорить твердо. — Дубы сейчас — самое безопасное место. Убийства происходят здесь, в черте города.. Катерина под присмотром Степаниды, и она не выходит за ворота. Если ты заберешь её сейчас и повезешь по дорогам — вот тогда она станет легкой добычей. Оставь её у меня. Я даю тебе слово, что сберегу её.

Настасья всхлипнула, прижимаясь лбом к моей руке.

— Прошу вас, Анна Львовна, оберегайте её. Она единственная такая... — А остальные твои дети? — мягко спросила я. — Ты ведь говорила, их еще двое.

— Обычные они, — она вытерла слезы концом платка. — Искры в них нет. Просто люди, как отец их был. Только Катеньке «повезло» наследство мое получить в полную силу.

Я облегченно выдохнула. Одной тревогой меньше — остальные дети Настасьи вне интереса того, кто ведет эту кровавую жатву.

— Настя, мне нужна твоя помощь, — я понизила голос. — Мне нужно найти лавку Ефима-старьевщика. Говорят, его знает вся нечисть в городе, но я не знаю точного адреса. Поможешь разыскать? А еще мне бы чье-то имя, что назову, когда спросит – от кого пришла. Сама понимаешь, я даже не полукровка – он со мной и говорить может отказаться.

Настасья на мгновение замерла, и в её взгляде промелькнула тень обиды.

— Значит, для вас я тоже... просто «нечисть», что дорогу к скупщикам знает? — горько произнесла она.

Я тут же вспыхнула от стыда:

— Прости меня, Настя. Дура я, с ног валюсь от усталости, язык наперед головы бежит. Я не это имела в виду, ты же знаешь.

Она смягчилась, собираясь что-то ответить, но тут я краем глаза заметила у окна движение. Внизу, прямо у парадной, остановилась карета управления. Из неё, поправляя фуражку и легко спрыгивая на мостовую, вышел Лука. И подняв голову, заметил меня, поклонился со своим вечным саркастическим видом. Каждое его движение было пропитано уверенностью хозяина жизни.

— Лука приехал. Настя, молчи, — быстро шепнула я. — При нем — ни слова о деле и о лавке.

Дверь распахнулась через минуту. Лука вошел, внося с собой запах мороза и дорогих папирос. Увидев Настасью, он замер на пороге, а потом его губы растянулись в той самой плутовской улыбке, которую я так любила и ненавидела одновременно.

Настасья опешила. Она видела Луку только, когда он был бесплотным духом, а теперь перед ней стоял статный офицер.

— Ба, какие люди в нашем тихом омуте! — Лука картинно щелкнул каблуками. — Здравствуй, Настасья. Что, не признала старого знакомого? Теперь я не просто облачко из Предела, которое за печкой пряталось, а целый господин следователь. Можешь даже «ваше благородие» называть, если охота будет.

Настасья поклонилась, пятясь к двери.

— Доброго здравия... то есть, господин Лука... Простите, Анна Львовна, пойду я.

Она буквально выскочила из квартиры. Лука проводил её взглядом, а потом бросил фуражку на комод и повернулся ко мне. Его взгляд мгновенно утратил игривость. — Какого черта ей было надо? Слухи дошли?

— До всех они дошли, Лука. Город полнится страхом.

— Ладно, — он скинул шинель. — Слушай меня. Ты сегодня ни в какие Дубы не едешь. Сил у тебя нет даже чтобы ложку держать, я же вижу. Я сам приготовлю ужин.

Он действительно отправился на кухню, и вскоре оттуда потянуло ароматом жареного мяса. Я сидела в кресле, глядя, как он уверенно орудует сковородой. Позже, за столом, он молча долил мне вина в бокал и пристально посмотрел в глаза.

— Ты сегодня ночуешь здесь, под моим присмотром, Анна. Хватит бегать. Я не хочу завтра вылавливать твой хладный труп из канала или, что еще хуже, видеть тебя на скамье подсудимых. Я присмотрю за тобой. Обещаю.

Я не стала спорить. На самом деле, мне отчаянно хотелось ему всё рассказать. Рассказать о том, что я боюсь закрывать глаза. Что я не уверена в себе. Но слова застряли в горле. Лука, похоже, и так уже всё понимал, или догадывался о чем-то очень близком к истине.

Перед тем как окончательно затушить свечу, я оставила дверь между спальней и гостиной приоткрытой. Совсем чуть-чуть. Лука что-то насвистывал в своей комнате после целого часа в ванной – сибаритствовал он от всей души, и пользовался благами, которое может получить человеческое тело с какой-то нечеловеческой жадностью. Но были и плюсы: больше Алексей не выглядел, как агнец с иконы. Теперь это был очень красивый, холеный, уверенный в себе мужчина.

Я легла, и сон накрыл меня мгновенно. Тяжелый, душный, как мокрая шерсть.

Холод. Сначала я почувствовала именно его — ледяной укус питерского сквозняка, добравшегося до моих щиколоток. Я открыла глаза и тут же зажмурилась от резкого утреннего света, бившего в окно спальни. Голова гудела, будто по ней полночи били медным тазом. Я попыталась пошевелиться, и одеяло соскользнуло.

Приподнявшись на локтях, я посмотрела вниз и почувствовала, как горло перехватил немой крик. Я лежала поверх покрывала прямо в платье. В том самом, домашнем, в котором вчера пила чай с Лукой. Но подол был мокрым, потемневшим от грязи и какой-то липкой дряни. А ботинки... Модные шнурованные сапожки были густо облеплены серой невской глиной, а на одном носке отчетливо виднелось бурое, еще не совсем просохшее пятно.

— Очнулась? — голос Луки заставил меня подскочить. Он сидел в кресле, прямо напротив кровати. Его мундир был помят, под глазами залегли глубокие тени. В руках он держал мой же стакан с водой, но пальцы его мелко дрожали.

— Лука... я... — я осеклась, глядя на свои руки. Под ногтями чернела грязь.

— Я не слышал, как ты ушла, Анна, — он говорил медленно, словно каждое слово весило пуд. — Я сидел здесь. Я поклялся, что не сомкну глаз. Но в какой-то момент... будто провал. Тьма. А когда я открыл глаза полчаса назад, ты уже лежала здесь. В этом виде.

Он встал и подошел к кровати. Я инстинктивно сжалась, натягивая край одеяла поверх грязного подола.

— В городе очередное убийство, — он вытащил из кармана записку. — Ротмистр прислал посыльного к крыльцу десять минут назад. Он меня и разбудил! Золотой треугольник. Набережная Мойки. Убит полукровка, какой-то известный театрал с кровью сатира. Тело нашли в подворотне.

Лука замолчал, глядя на мои сапоги. В комнате повисла такая тяжелая тишина, что, казалось, ее можно было резать ножом. Даже Лихо не высовывалось из-под кровати, затаившись, как пришибленное.

— Посмотри на меня, — приказал Лука. Я подняла голову. В его золотистых глазах сейчас не было ни тени шутливости. Только глубокая, выжигающая боль и страх. — Ты была там? — прошептал он. — Анна, правду... Ты помнишь, как убивала его?

— Я... я ничего не помню! — выкрикнула я, и слезы, злые и горячие, наконец брызнули из глаз. — Я помню только сон! Как я иду по воде, и вода пахнет металлом. Лука, если это я... если я это делаю... почему я не чувствую ничего, кроме этой проклятой усталости?! — Я сорвалась с кровати, выбежала из спальни, миновала гостиную и открыв дверь в ванную, бросилась к тазу с водой, начала яростно оттирать руки, сдирая кожу в кровь.

— Не смей, — Лука перехватил мои запястья. Его хватка была железной. — Если ты сдашься сейчас, если поверишь, что ты чудовище — они победили.

— Кто «они»? — всхлипнула я.

— Те, кто водит тебя за ниточки, — он прижал меня к себе, и я уткнулась лбом в холодные пуговицы его мундира. — Ты не убийца, Анна. Убийцы не плачут над грязными ногтями. Убийцы не оставляют дверь открытой для родового беса. Мы найдем, кто это делает. Клянусь тебе своей демонической сутью — я вырву сердце тому, кто надел на тебя этот ошейник.

В этот момент я еще не знала, что существует безобидная вещица, и сейчас она довольно пульсирует в такт моему сбивчивому сердцебиению, впитывая мой ужас и превращая его в чистую, сияющую магию для своего хозяина!

— Мы найдем того, кто это делает с тобой, — прошептал он. — Клянусь тебе, Анна. Даже если мне придется сжечь этот город до основания.

Мы завтракали, пили кофе, и вдруг я, подумав о происходящем вокруг меня, запрокинула голову и расхохоталась. Смех был сухим, ломким, похожим на хруст бумаги. Он вырывался из горла помимо моей воли, заполняя кухню жутким, истерическим весельем.

— Сатир! — давилась я словами, вытирая выступающие слезы. — Господи, Лука, мы живем в мире, где режут полукозлов! Сатир-полукровка! В Петербурге! Ты только вдумайся в этот абсурд. Он, небось, еще и в очереди за калачами стоял и налоги платил? Смешные полулюди, нелепые козлиные ноги в штанах из сукна... Это же комедия, Лука! Форменная комедия!

— Анна, прекрати, — он подошел вплотную, схватил меня за плечи и сильно встряхнул. — Прекрати сейчас же. На тебе лица нет. Это не смешно, это значит, что охотник выходит на новый уровень. Сатиры — существа крепкие, магически подкованные. Если он не справился, значит, противник был на голову сильнее.

Я замолчала, всхлипнув в последний раз. Смех ушел, оставив после себя сосущую пустоту под ребрами.

— Иди, — шепнула я, отстраняясь. — Тебе нужно в управление. Езжай, смотри на своего козла. Я... я буду ждать. Обещаю.

— Закройся изнутри на все засовы, — он коснулся моей щеки ладонью, и я на миг прильнула к этой мужской руке, ища в ней опору. — Я приеду с новостями, и мы во всем разберемся. Ты расскажешь мне всё, Анна. Слышишь? Каждую мелочь, каждый свой сон. Мы найдем выход.

Когда за ним захлопнулась тяжелая дубовая дверь, я долго стояла в прихожей, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Щелкнул замок — один раз, второй. Я осталась одна. Тишина квартиры тут же облепила меня, как липкая паутина. Лихо под кроватью в спальне засопело, устраиваясь поудобнее. Я чертыхалась сквозь зубы, таская тяжелые ведра с водой к огромной дровяной плите. Мне нужно было смыть с себя ночную грязь и ощущение собственной ненормальности.

Когда ванна наполнилась, я погрузилась в горячую воду почти с головой, надеясь, что она выжжет из моей памяти туманные образы ночных переулков, кои подкидывало мне воображение.

К возвращению Луки я уже сидела на кухне. Волосы, еще влажные, были собраны в небрежный узел, на плечах — домашний халат. Кофе в чашке был черным и горьким, но горячим.

Лука вошел шумно, швырнул фуражку на комод и сел напротив, жадно глядя на меня.

— Ну? — коротко бросил он. — Я жду.

И я заговорила. Я рассказала ему о своих пробуждениях в одежде, о краске на подоле платья, о подозрениях. О Вареньке и её сиринском чутье, о пропавших полукровках — лешем и водянице, о первых детях-полукровках, которые исчезли почти месяц назад. О том, что Золотой треугольник стал капканом. О том, что убийца не просто убивает, а словно собирает коллекцию, выбирая тех, кто доступен.

— И мне нужно к Ефиму-старьевщику, — закончила я, глядя в его янтарные глаза. — Варя сказала, что его лавка — центр всех слухов нечисти. Если кто и знает что-то о портсигаре, если тот утерян, то только он.

Лука на удивление не переспросил адрес. Он лишь криво усмехнулся.

— К Ефиму, значит? И что ты там собралась искать, Анна Львовна? Золотой платок? Да такие артефакты не то что старьевщику сдать – его заполучить был бы рад любой, и не расставался бы с ним ни на минуту! Может, ты хочешь новое зеркало, которое будет врать тебе изящнее старого? Или, может, прикупишь порошок, от которого наш достопочтенный ротмистр вдруг станет честным, и не сможет воровать твои деньги? Кстати, о ротмистре. Он перехватил меня сегодня. В ярости был, Анна. Ты не ответила на его очередное приглашение к ужину. Говорит, странно это — раньше Анна Львовна любила блеснуть в обществе, а теперь заперлась в четырех стенах, как схимница.

— Да, — я горько хохотнула, — любила блеснуть ровно до того момента, как начала полукровок по ночам резать. Очень способствует затворничеству, знаешь ли. Опасаюсь, как бы между супом и жарким не потянуться к горлу соседа по столу.

Лука резко подался вперед, перехватывая мою руку.

— Ты не делаешь этого, Анна. Слышишь? Хватит вбивать себе это в голову. Я бы почувствовал. Если бы твоя душа замаралась настоящим убийством, я, как бес, первым бы учуял запах серы и гнили. Ты чиста. То, что происходит — это чей-то чужой морок.

— Ты знаешь это место? — не позволила я увести себя от темы.

— Там торгуют тем, что официально в Империи запрещено, но неофициально — чертовски полезно.

Я замерла, вонзив взгляд в его спокойное лицо. Ярость медленно начала закипать где-то под сердцем.

— И ты... ты знал о нем? Знал про все эти артефакты, про подпольное «меню» для полукровок и нечисти, и молчал? — я почти выплюнула эти слова. — Каждого черта, Лука! Почему ты не рассказывал мне о существовании этого теневого Петербурга раньше? Я ношусь по городу со своими склянками, как слепой котенок, пока ты в курсе, где можно купить порошок для ума ротмистра! Лука развел руками, ничуть не смущенный моим гневом.

— А ты спрашивала? — просто ответил он. — Ты же у нас «законопослушная стражница», Анна Львовна. Ты веришь в уставы и порядок. Зачем бы я потащил тебя в клоаку, где за один косой взгляд могут проклясть до седьмого колена? Я берег твой покой.

— Мой покой?! Мой покой сейчас лежит в переулке с козлиными ногами! — я ударила ладонью по столу. — Ты должен был сказать. Если там сбывают артефакты, значит, тот, кто охотится на полукровок, мог заходить туда. Ему ведь нужно как-то утилизировать «добычу», если он забирает силу.

— Именно поэтому мы туда и поедем, — отрезал Лука, вставая. — Но учти: место непростое. Оно живое. И как только ты переступишь порог, об этом будут знать все в Пределе и в подворотнях. Стражница в гостях у Ефима — это новость, которая разлетится быстрее, чем вонь от твоего сегодняшнего улова на кладбище. Готова ли ты к такой славе?

— Сейчас мне плевать на репутацию, — я тоже встала, набрасывая на плечи пальто. — Поехали. Придумаем что-нибудь. Демона-то он впустит?

Мы вышли из парадной, и свежий холодный воздух ударил в лицо. Я уже собиралась шагнуть к карете, как вдруг почувствовала, как по спине пробежал ледяной разряд. Лука резко замер, его рука мгновенно легла на рукоять скрытого оружия. Напротив нас, в нескольких шагах, стояла женщина. Высокая, в строгом темном пальто, с лицом, которое казалось высеченным из мрамора. Бесова.

Старшая стражница, чье имя заставляло дрожать даже самых дерзких полукровок. Её взгляд, холодный и проницательный, впился в меня, словно она видела не только меня, но и ту сожженную в «Дубах», покрытую краской и кровью одежду.

— Анна Львовна, — голос Бесовой был подобен шелесту сухого снега. — Какая редкая удача встретить вас не в управлении. Мы как раз собирались нанести вам визит. По делу о «внове обретенных» жертвах в вашем районе.

У меня подогнулись колени. Это было не простое приветствие. Это было обвинение. Они пришли за мной.

Воздух между мной и Бесовой, казалось, застыл, превратившись в монолит. Ирина стояла неподвижно, и в её взгляде не было той официальной суровости, с которой она обычно отчитывалась в Управлении. Это был взгляд хищника, который учуял след, но пока не решил, стоит ли прыгать.

— Прогуливаешься, Анна? — её голос прозвучал мягко, но от этой мягкости у меня поползли мурашки по шее. — Или уже по следу идешь?

Лука рядом со мной напрягся. Я чувствовала его готовность вмешаться, но сейчас это было бы катастрофой.

«Уезжай, — приказала я ему мысленно, посылая короткий, импульсивный толчок воли. — Живо. В Управление. Разбирайся с сатиром, мне нужно поговорить с ней одной».

Лука помедлил лишь секунду. Потом коротко кивнул Бесовой, коснувшись фуражки — жест вежливости, за которым скрывалась глухая неприязнь, — и, не проронив ни слова, направился к карете. Я дождалась, пока стук копыт стихнет за поворотом, прежде чем снова посмотреть на Аллу.

— Константин Петрович прислал? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Обер-прокурор сейчас занят молитвами и отчетами, — Ира едва заметно усмехнулась. — Я здесь по своему хотению. Поговорим? Но не на крыльце, Анна. Пригласишь коллегу на чашку чая?

У меня внутри всё похолодело. Моя квартира сейчас была минным полем. Одежда, в которой я проснулась — грязная, пахнущая сыростью и, возможно, кровью, — комом лежала в углу ванной под горой полотенец. Я не успела её сжечь, не успела даже толком спрятать. Если Бесова решит устроить обыск...

— Конечно. Прошу, — я отступила, открывая дверь. Мы поднялись по лестнице в полном молчании. В квартире стражница не стала раздеваться, лишь расстегнула верхнюю пуговицу пальто. Она начала медленно прохаживаться по гостиной, заглядывая в углы, рассматривая обивку дивана, задерживаясь взглядом на моем рабочем столе, где сейчас был абсолютный порядок.

Лихо не было слышно — учуяло силу. Я замерла у входа в кухню, спиной перекрывая коридор, ведущий к ванной. Мои мысли метались: «Сверток. Сверток в углу. Только бы она туда не зашла».

— У тебя уютно, — Стражница обернулась, её разноцветные глаза сканировали пространство. — Скажи мне, Анна, что ты думаешь обо всем этом маскараде с убийствами? Ведь это творится здесь. Буквально за твоим порогом. В твоем Золотом треугольнике. А ты, опытная охотница, до сих пор не принесла Победоносцеву голову виновного. Неужели чутье подводит?

Я заставила себя подойти к плите.

— Остальные стражницы тоже ничего не чуют, Ира. Это дело высшего порядка. Сила твари, которая сейчас хозяйничает в Петербурге, велика. Она не просто убивает, она заметает следы магией такого уровня, которую мы раньше не встречали.

— Вот как? — Бесова без приглашения прошла на кухню. К моему ужасу, она сама набрала воды в чайник и поставила его на огонь, уверенно распоряжаясь на моем пространстве. — Или, может быть, мы просто не хотим видеть то, что у нас под носом?

Она обернулась ко мне, облокотившись о столешницу.

— Кстати, об «остальных». Твой господин следователь... Алексей. Чего это он выходит из твоей квартиры до обеда? У вас отношения, Анна? В наше время — я имею в виду это время — это выглядит, мягко говоря, предосудительно для вдовы и чиновника.

Я почувствовала, как к щекам прилила кровь. Гнев на мгновение вытеснил страх.

— Благодаря тесной дружбе с Алексеем мне проще разбираться в деталях расследования. Он — мои глаза в Управлении, когда я в поле.

Она внимательно смотрела на меня, и в её взгляде появилось нечто иное. Сообщничество?

— Тебе не нужно передо мной краснеть. Мы ведь обе знаем, что мораль конца девятнадцатого века — это просто тесный корсет, который мы вынуждены носить. В отличие от этих напудренных кукол в Управлении, я знаю, откуда ты, Анна. И ты знаешь, откуда я.

Мы замолчали. Тема нашего «прошлого» — будущего для этого мира — всегда висела в воздухе, но произнести эти слова вслух мы просто не могли физически. Само мироздание словно давило на нас, запрещая раскрывать тайну нашего переноса. Мы изъяснялись вокруг да около, метафорами, которые понятны только нам двоим.

— Я знаю историю вашего прошлого дела, — вдруг тихо произнесла гостья, помешивая чай. — И знаю, что этот твой Алексей... он выжил при крайне странных обстоятельствах. После того, что произошло в монастыре у нас очень много вопросов.

Я замерла, сжимая чашку так, что фаянс едва не треснул.

— «У нас»? Ты о Победоносцеве? Не знала, что он так тесно общается с тобой, хотя, это можно было предположить, ведь ты ближе всех к господину управляющему тайным отделом. Этот вопрос вам лучше обсудить с обер-прокурором. Он лично присутствовал при завершении того дела. Если он поделился с тобой деталями, то пусть сам и разъясняет чудеса медицины или божественного провидения.

Мой ответ был дерзким, на грани фола. Ссылаться на Победоносцева — верный способ заставить Бесову отступить, но и верный способ нажить врага в её лице. Ира пригубила чай, её губы тронула холодная насмешка.

— Ты колючая, Анна. Это хорошо. Колючие живут дольше. — Она поставила чашку, медленно вытерла рот платком и направилась к выходу.

Я шла следом, чувствуя, как липкий пот холодит спину. Проходя мимо двери в ванную, Ирина на секунду притормозила. Моё сердце пропустило удар. Она потянула носом воздух, её ноздри хищно затрепетали.

— Дел стало слишком много, — бросила она, не оборачиваясь. — Нечисть буквально поперла в город. Словно прорвало плотину. Будь осторожна. Если ты не справляешься с тем, что живет в твоем районе, Управление может найти того, кто будет более внимателен.

Когда за ней щелкнул замок, я бессильно привалилась к двери. «Поперла», — всплыло у меня в голове её слово. Я невольно хмыкнула, чувствуя, как истерика снова подкатывает к горлу. Бесова ошибалась. Нечисть не «поперла». Она жила здесь сотни лет, задолго до того, как Петр вбил первые сваи в эти болота. У неё здесь был свой быт, свои рынки вроде ефимовского, свои иерархии и свои законы. Они выстроили такой слаженный мир под куполом Петербурга, что нам, людям — и даже нам, пришельцам из другого времени — и не снилось. Мы лишь гости в их обеденном зале.

Я бросилась в ванную, сорвала полотенца и схватила грязное платье. Его нужно было сжечь. Немедленно. Пока Бесова не вернулась с «официальным» визитом. Но в кармане платья я нащупал что-то твердое. Письмо невесты ротмистра. Очередное приглашение на ужин. Я закатила глаза и скомкала бумагу. Красавица, благотворительница, ангел во плоти, и такая душная особа! Я засунула письмо в карман платья. Сверток с грязной одеждой должен был выехать со мной из этой квартире и сгореть где-нибудь на пустыре, за границей Петербурга – я слишком много знала об уликах, чтобы жечь такие вот вещи в печи на кухне!

Как только сердце стало биться ровнее, дыхание наладилось и сбивчивые мысли перестали скакать в голове овечками, я передала Луке, что жду его. Он сразу отозвался, и обещал быть не позднее, чем через час, как только закончится вскрытие.

Этот час показался мне вечностью, но к тому моменту, когда в дверь позвонили, я уже сидела в кресле, и выглядела так, будто всё утро занималась лишь чтением утренних газет. К своему удивлению, я начала понимать, как управлять своим состоянием: уговоры в свою сторону не работали, а вот узда, надев которую, начинаешь думать о покое, моментально налаживает в голове совсем не надуманное, успокоение. Это было мое новое и очень важное открытие — я научилась с помощью своего единственного артефакта управлять своим состоянием. Знать бы это раньше, а еще лучше – иметь бы к ней хоть какую-то памятку по использованию!

Лука вошел стремительно. Он выглядел усталым, на мундире виднелись пятна извести, которые он не смог почистить до идеального.

— Рассказывай, — приказал он, видимо, слишком вжившись в роль человека, носящего статус старшего следователя Управления жандармерии, едва скинув шинель.

— Сатир, — перебила я его. — Сначала расскажи ты. Что с ним?

Лука тяжело опустился на стул напротив.

— То же самое, что и с Николаем, Анна. Внешне — обычный высокопарный зануда со слов обывателей и окружения, если не считать того, что несколько грамм человеческой крови его родителя – человека позволила не иметь козлиные ноги. Очень ухоженный, кстати. Жил в достатке. Убит чисто. Совершенно никаких ран. Ни синяка, ни царапины, ни следа от иглы.

— Вскрытие? — я подалась вперед.

— Провели по горячим следам, — Лука достал записную книжку. — Внутренние органы в идеальном состоянии. Сердце просто остановилось, словно кто-то выключил лампу. Но есть одна странность: патологоанатом, старина Ветров, заметил, что у бедняги кровь как будто... слишком жидкая. Почти прозрачная, как сукровица. Словно из неё выкачали все. Искры! — Лука с трудом подобрал слово, и, похоже, остался этим доволен.

— Эритроциты! — задумчиво, но громко сказала я.

— Что? — Лука даже ухом заметно дернул.

— Кровь делают красной эритроциты, а не искра. Искра у тебя в одном месте вспыхивает, когда не нужно. А в крови

— Анна, я не понимаю, как господь создал тебя такой красивой, и такой душной! Ты же отвратительная собеседница, а еще

— Нам нужно к Ефиму, — твердо сказала я, прервав его спич с моими характеристиками. — Прямо сейчас. Ирина намекала, что знает о твоем «воскрешении», и, если она начнет копать, у нас не будет времени. Нужно заставить Ефима говорить, пока этот убийца не добрался до него или пока Победоносцев не прикрыл лавку.

Мы ехали молча. Лука в карете перебирал варианты: как надавить на старьевщика. Ефим был личностью легендарной в узких кругах. Полукровка неизвестного происхождения — то ли от оборотня, то ли от какого-то мелкого беса, он обладал даром «видеть цену вещей» и их историю. Не денежную, а истинную, отмеченную силой.

Лавка Ефима находилась в полуподвальном помещении, в старом доме на Васильевском острове. На неприметной двери не было вывески. Внутри пахло вполне понятно для места, где хранится хлам. Повсюду громоздились горы барахла: от старых патефонов до резных костяных гребней, которые, если присмотреться, подозрительно напоминали человеческие кости.

Ефим оказался совсем не тем дряхлым стариком в очках, которого я рисовала в своем воображении. Ему было едва за тридцать: острые скулы, волосы, собранные в небрежный хвост, и взгляд человека, который расшифровал изнанку мира и нашел ее прибыльной. В нашем времени он украшал бы обложки журналов, в которых пишут об успешных и востребованных в женских кругах мужчинах.

На нем был дорогой жилет поверх простой рубахи, а на пальцах блестели перстни, которые явно не были просто украшениями. При нашем появлении он даже не поднялся. Сидел на высоком табурете, перебирая связку каких-то тусклых, серых камней.

Как только его глаза встретились с глазами Луки, я заметила, как Ефим едва заметно дернулся. Его зрачки на долю секунды расширились, уловив истинную натуру Алексея — ту бездонную мглу, что скрывалась за мундиром жандарма. Он испугался, это было очевидно, но страх мгновенно сменился наглым, вызывающим оскалом.

— Господин следователь и госпожа стражница, — голос его был высоким и гибким. — Какая честь для моей скромной свалки. И какая горечь и досада от понимания, что здесь вы не найдете ничего интересного, включая беседу!

— Оставь паясничанье, Ефим, — Лука прошел вглубь лавки, бесцеремонно отодвигая в сторону поднос с какими-то металлическими трубками. — Нам нужны ответы, а не твои остроты. Ты ведь знаешь, почему мы здесь.

Ефим вальяжно откинулся назад, закинув ногу на ногу.

— Знаю, что в городе неспокойно. Знаю, что полукровки дохнут, как мухи в заморозки. Но я торгую вещами, а не сплетнями. Хотите что-то купить? Пожалуйста. У меня как раз есть «Венец забвения». Один раз надеваешь на подозреваемого — и он забудет ближайший час своей жизни, зато расскажет всё о предыдущих годах. Но стоит дорого. Очень.

Я подошла к нему вплотную, глядя прямо в насмешливые глаза. — Нам не нужны погремушки для шпионов, Ефим. Нам нужно знать, не всплывали ли у тебя личные вещи погибших. Портсигар с гравировкой, платок с особой вышивкой... что угодно, что могло быть украдено у убитых полукровок.

Ефим резко перестал улыбаться. Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержавшись на шее, и мне вдруг показалось, что в этот момент он прицеливается, чтобы точнее совершить прыжок и впиться в венку, пульсирующую над моей ключицей. Я автоматически запахнула расстегнутую шубу.

Он на мгновение прищурился, будто увидел что-то, что его крайне заинтересовало даже сквозь мех, но тут же отвел глаза.

— Нет у меня таких вещей, — отрезал он, и его наглость вдруг стала казаться какой-то картонной, защитной. — Я не скупаю краденое у мертвецов. Это плохая примета. От таких вещей фонит так, что зеркала в лавке трескаются. Портсигар? Платок? Не было ничего подобного.

Лука подошел к нему, положив руку на плечо. Ефим напрягся, как натянутая тетива. От руки Луки потянулся едва заметный холодок, и я увидела, как на воротнике рубашки старьевщика выступил иней.

— Ты лжешь, — тихо сказал Лука. — Ты боишься не нас. Ты боишься того, кто может прийти следом.

Ефим сбросил руку Луки и вскочил. Его лицо побледнело, но наглый взгляд остался.

— Уходите. У меня ничего нет для вас. Вы подставляете мою лавку под удар, просто находясь здесь!

— Тогда не жалуйся потом всем чертям в Пределе, когда попадешь туда после смерти! А это может случиться и сегодня ночью, — тихо, почти интимно прошептала я, чуть наклонившись вперед. — Или у тебя есть артефакт, защищающий от того, кого не может учуять демон? Я в этом глубоко сомневаюсь, Ефим! — уверенно и с улыбкой произнесла я, копируя поведение какого-то героя из боевика.

Мы уже развернулись, чтобы уйти, понимая, что сейчас он не расколется, когда Ефим вдруг бросил нам в спины, тяжело дыша:

— Про платок уже спрашивали! Вчера!

Я замерла, оглянувшись.

— Кто? — мой голос прозвучал как удар хлыста. Ефим часто заморгал, его наглость окончательно испарилась, оставив лишь животный ужас.

— Не скажу. Я ответил на вопрос то же, что и вам. Что платка у меня нет. А теперь убирайтесь! Ради всех чертей Петербурга, убирайтесь!

Когда мы вышли на улицу, я почувствовала, что ветер, ударивший в лицо, не имеет запаха. И мне это очень понравилось, поскольку в последнее время для меня всё смердело.

— Он видел кого-то, кто идет по нашему следу, или же наоборот, того, кто виновен в этих смертях, просто не получил платок после смерти Николая. Может, он и правда, оставил его где-то? — прошептала я Луке.

—— Нет, Анна, Николай не расстался бы с ним. Это и его защита тоже! Он прекрасно знал о сути Петербурга. А если это была Бесова?

— Не думаю. Ефим бы с радостью озвучил это, и добавил бы, что если отправите ко мне третью стражницу, она уйдет в том же направлении, что и вы. Он конкретный мужик, хоть и вурдалак, — хмыкнув, ответила я.

— С чего ты решила, что он вурдалак? Он обычный полубес, хоть и сильный.

— А чего он тогда пялился на мою шею?

— А я говорил уже, что ты изумительно выглядишь, и кожа твоя имеет такой оттенок, что хочется провести по ней ножом для масла, и

— Очень рада, что не топором, Лука. Только, вот похоти в его взгляде я не увидела. Он будто что-то обо мне узнал в ту секунду, когда смотрел Ну да ладно. Мы не продвинулись опять ни черта!

Я сидела за столом, бессмысленно перебирая бумаги, когда в парадную дверь постучали. Это не был вежливый, размеренный стук почтальона или ротмистра. Стук был требовательным, наглым, с характерным металлическим лязгом колец о дерево. Лука, читавший в кресле, мгновенно выпрямился.

Его взгляд стал острым, как бритва. Я жестом велела ему оставаться на месте, и сама подошла к двери. На пороге стояла женщина, чей облик был вызовом всему благопристойному Петербургу. Яркая, наглая, она словно принесла с собой шум и запах Сенной площади. На её плечах красовалась алая шаль, расшитая дешевой медью, которая тускло блестела при свете. Её лицо, густо присыпанное пудрой, украшали губы, накрашенные так ярко, что казались кровоточащей раной. Но глаза Глаза у этой «ночной бабочки» были холодными, зоркими и совершенно трезвыми.

— Госпожа Анна, — в хриплом и прокуренном голосе слышалась привычка отдавать приказы. — Позвольте войти? Дело имею, от которого у вас, верно, уже неделю голова пухнет. И не смотрите так, будто я пришла просить милостыню.

Я невольно отступила, пропуская её в прихожую. Женщина вошла, распространяя вокруг себя густой аромат дешевых духов «Ландыш», смешанный с запахом табака. Она мгновенно заприметила Луку, стоявшего в дверном проеме кухни.

— Ого, какой господин в фуражке, — она дерзко усмехнулась, оглядывая его с ног до головы. — Только боюсь, Барин сказал четко: если жандармский хвост за нами увяжется — разговора не будет. Никаких фуражек, никаких протоколов. Барин хочет говорить только с тобой, Анна Львовна.

Я почувствовала, как внутри всё напряглось. Наш сегодняшний визит к Ефиму-старьевщику не прошел бесследно. Теневой мир города отреагировал быстрее, чем я ожидала, и это вызывало странную смесь страха и профессионального азарта.

— Барин? — переспросила я, стараясь сохранить холодный тон. — И что же ваш «Барин» знает о моих делах?

— Он знает всё, что происходит на мостовых и под ними, — отрезала женщина. — Он знает, что ты ищешь того, кто нужен и ему. И у него есть, что тебе сказать. Но только если ты пойдешь одна.

Лука сделал шаг вперед, его лицо превратилось в ледяную маску. От него повеяло таким холодом, что женщина непроизвольно поежилась, но взгляда не отвела.

— Она никуда не пойдет одна, тем более в такую дыру, как Сенная, — голос Алексея вибрировал от сдерживаемой мощи. И тут же я услышала голос Луки у себя в голове, мягкий, вкрадчивый: «Анна, не спорь. Соглашайся. Этот Барин — король воровского Петербурга, фигура легендарная и крайне опасная. Но если он сам ищет встречи, значит, враг прижал его к стенке. Я не покину тебя. Я оставлю тело Алексея здесь, в кресле — оно просто уснет. А я полечу следом тенью, незримым духом. Ни одна живая душа не почувствует моего присутствия, пока я не захочу».

Я посмотрела на «вестницу».

— Хорошо. Я пойду. Но знай: если это ловушка, живой ты из неё не выйдешь. У меня есть своя защита, и она пострашнее жандармов.

Женщина хохотнула, обнажив ряд ровных зубов. — Барин клятву дает: ни волоса с твоей головы не упадет. Он слово крепко держит, покрепче иных министров. Собирайся, карета у парадной.

Я накинула шубу прямо на простенькое домашнее платье, но задержалась перед зеркалом, чтобы поправить и собрать волосы. Пока я застегивала пуговицы, я мельком взглянула на Алексея. Он уже сидел в кресле, прикрыв глаза, словно задремал. Но я знала — его истинная суть уже готова сорваться с места.

Мы вышли на улицу. У входа ждал обшарпанный, но крепкий экипаж с зашторенными окнами. Женщина указала мне на дверь. Всю дорогу до Сенной мы молчали. Я чувствовала ментальную нить, связывающую меня с Лукой.

Экипаж остановился в одном из самых зловонных закоулков Сенной. Здесь пахло гнилой капустой, дешевой сивухой и нищетой. Женщина подвела меня к неприметной двери в подвале старого дома, над которой висела надпись «Питейное заведение».

— Нам сюда, — шепнула она.

Перед тем как переступить порог, я послала Луке мощный мысленный приказ: «Выходи из Алексея! Будь здесь! Сейчас!» Воздух за моей спиной на секунду сгустился, потяжелел, и я ощутила его присутствие — невидимое для других, но осязаемое для меня. Мы вошли в подвал.

Внутри подвала было накурено так, что слезились глаза. Несколько столов, засиженных мухами, пара пьяниц, спящих прямо на полу, и стойка, за которой хмурый малый протирал стаканы грязной тряпкой. Но в глубине, за тяжелой бархатной шторой, скрывалась совсем другая реальность.

Там стоял массивный дубовый стол, уставленный серебряной посудой и дорогими винами. А в центре, на кресле, больше похожем на трон, сидел Барин. Ему можно было дать и сорок, и пятьдесят лет. Одет он был с купеческим размахом: атласный жилет, тяжелая золотая цепь на груди, перстни на каждом пальце. Лицо его было широким, с острой бородкой и темными глазами, в которых светился то ли азарт, то ли неприкрытый интерес.

— Анна Львовна, стражница наша доблестная, — пробасил он, не вставая. — Прошу, присаживайся. Не бойся грязи, здесь она только снаружи.

Я села напротив, замечая, как Лука встал рядом со мной. Барин вдруг остановил взгляд на пустоте справа от меня. Его губы растянулись в понимающей, ироничной улыбке.

— О-хо-хо А говорила, одна придешь, — он покачал головой. — Что же ты, демон, в тенях прячешься? Выходи, покажись старому Барину. Я ведь чую твой холод, у меня на таких, как ты, нюх особый. Воздух в комнате задрожал, и Лука предстал перед нами как истинный порожденец Предела: высокий, бледный, с мерцающим нечеловеческим светом в глазах. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Барина с холодным любопытством.

— Барин, — сухо произнес Лука. — Ты даже не полубес. Ты Бес чистой воды. Родовым был, вижу. Только род твой угас в прошлом веке, а ты вот, в воры подался. Как ты допустил смерть рода? Удобно устроился.

Барин хмыкнул, в его глазах промелькнула тень зависти.

— Видишь, Анна Львовна? Твой спутник многого добился. Целый демон, при должности, при власти. А я я просто смотрю за порядком там, где закон обер-прокурора бессилен. В Петербурге ведь как: днем люди управляют, а ночью — мы. И всё у нас было слажено, как часы. До недавнего времени, — он плеснул себе вина в большой стакан и разом осушил его. — Воровской мир, Анна, это не просто грабежи. Это баланс. Мы не трогаем тех, кого трогать нельзя, а стража закрывает глаза на мелочи. Но сейчас кто-то ломает этот баланс. Кто-то очень сильный и наглый. — Барин внезапно посерьезнел. Его напускная веселость слетела, обнажив глубокую, почти человеческую скорбь. — У меня пропал сын. Мой наследник. Он полубес, матерью его была цыганка из табора. Мальчишка способный, быстрый. Три дня назад ушел и не вернулся. А сегодня сегодня мне донесли, что видели, как его тело грузили на телегу возле Золотого треугольника. Без единой царапины, Анна. А я не верю! Пока сам не увижу, не поверю, хотя сердце не на месте

Я замерла, и глянула на Луку. Тот повел плечами, и жест этот означал, что он не в курсе этой смерти.

— У меня еще две дочери, — продолжал Барин, и голос его дрогнул. — Я запер их в схроне на окраине. Обложил артефактами, какими только мог достать у того же Ефима, обставил бесами-телохранителями и верными людьми. Но я чувствую это не поможет. Тварь, которая это делает, проходит сквозь защиты, как нож сквозь масло. — Он подался вперед, вцепившись пальцами в край стола. — Я знаю про твой интерес к Ефиму. Знаю, что ты Катьку Настасьину приютила, у себя в Дубах прячешь. Варю – Сирина опекаешь. Ты — единственная из стражниц, кто не просто машет иконами у нас перед носом, а видит суть. Я предлагаю сделку, Анна. Любые деньги, любая помощь моего мира. Мои люди станут твоими глазами в каждой подворотне. Вся нечисть города будет работать на тебя. Только найди мразь, которая убивает наших детей.

Я посмотрела на Луку. Он выглядел напряженным.

— Анна, — прошептал он ментально. — Мое время здесь на исходе. Тело Алексея начинает сопротивляться долгому отсутствию сути. Мне нужно вернуться, иначе он может не проснуться или впасть в кому. Ты сможешь закончить здесь сама? Барин он Бес старой закалки. Он не нарушит клятву крови, данную гостю. Ему можно верить в этом вопросе.

Я кивнула, едва заметно сжав пальцы. Лука на мгновение коснулся моего плеча — ледяной, почти невесомый жест — и растворился, уносясь обратно в нашу квартиру. Я осталась наедине с Королем воров. Барин смотрел на меня, ожидая ответа.

— Хорошо, Барин, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Я принимаю твою помощь. Но мне нужно знать всё. Кто еще пропал? Кто в городе может управлять нечистью так слаженно? Есть ли кто-то среди «высоких господ», кто внезапно помолодел или обрел магическую мощь? Барин криво усмехнулся.

— Ты копаешь в верном направлении, девочка. Нечисть здесь живет веками, у нас свой стол, свой порядок. Мы не мешаем людям, люди кормят нас. Но эта новая сила она не из нашего мира, давно из Предела.

— Мне нужна сделка, Барин. Завтра здесь же заключим ее. Согласен? Я буду в то же время! — наученная опытом, я теперь знала, что на слово верить нельзя никому!

— Что хочешь будет, стражница. Сделка, значит сделка!

— И ответь на вопрос, Барин: как получилось, что ты в человеческом теле?

— А вот этим поделиться не могу. Тоже сделка, — он хохотнул, но без особой радости. Умён, чертяка!

Мы проговорили с Барином еще час. Он давал адреса, имена скупщиков и тех из нечисти, кто умел видеть сокрытое. Когда я выходила из подвала, небо над Сенной уже начало сереть. Город просыпался, не подозревая, что под его мостовыми только что был заключен союз, который либо спасет Петербург, либо окончательно погрузит его во тьму.

Утром в Управлении, куда я явилась следом за Алексеем после записки ротмистра, доставленной ни свет ни заря, два молоденьких жандарма вежливо, но непреклонно сообщили, что ротмистр ждёт меня немедленно.

Я шла по гулким коридорам, настраиваясь на сложный разговор: думала, всплыли мои ночные прогулки, или Ефим, или Бесова нарыла обо мне чего-то. Но реальность оказалась куда нелепее.

Ротмистр стоял у окна, заложив руки за спину. Когда я вошла, он обернулся, и его лицо было багровым от сдерживаемого гнева.

— Анна Львовна, позвольте узнать, что это за вызывающее поведение? — начал он без вступлений. — Моя невеста, Изольда, пишет мне уже третье письмо, полное обиды. Она приглашает вас, оказывает честь, ищет дружбы, а вы? Вы игнорируете приглашения, просто не отвечаете ей, даже не стараясь прикрыться мигренью и бесконечной занятостью!

Я выдохнула, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Господин ротмистр, при всем моем уважении к вам и вашей невесте, я — служащая Управления. Мой приоритет — безопасность города, а не светские рауты и пустые разговоры о кружевах. Пожалуйста, избавьте меня от критики моей «светскости». Меня не интересуют приемы.

— А зря, Анна, очень зря, — раздался за спиной спокойный голос. Я обернулась.

В кабинет вошел Алексей. Он выглядел безупречно, его тон был рассудительным и даже слегка поучающим.

— Ротмистр прав. Ты слишком замкнулась в своих расследованиях. Нужно поддерживать приличные отношения в обществе, тем более с такими влиятельными людьми, как госпожа Мейзен. Ты ведь не хочешь, чтобы про тебя пошли нехорошие слухи?

Я замерла, глядя на него. «Предатель», — подумала я, но вслух лишь картинно закатила глаза.

— Ладно. Буду я на вашем «вечере музыки». Только не ждите, что я буду улыбаться каждой скрипке.

Вечером, когда рабочий день закончился, мы с Лукой отправились на Сенную. На этот раз он был в теле Алексея.

В подвале питейного заведения нас встретила та самая рыжая девица, но теперь она смотрела на нас с опаской. Барин сидел в глубине зала за дубовым столом. Огромный, широкоплечий, с цепким взглядом человека, который видит сквозь тьму. Увидев Алексея, он медленно поднялся.

— Ну и ну… — протянул он, обходя Луку кругом, словно покупатель на конном рынке. — Удачный выбор тела, демон. Крепкое, с хорошей кровью. Не каждый из твоего племени рискнет так плотно привязать себя к человеческой оболочке.

— Глаза прибереги, Барин, — лениво ответил Лука. — Перейдем к делу.

Сделка была тяжелой. Мы заключили договор, скрепленный не только словами, но и древней магией, от которой в воздухе запахло озоном. Барин обязался выставить всех своих «глазастых» на улицы, чтобы найти тварь, убивающую полубесов. Я же потребовала гарантий безопасности для себя, Луки и, что важнее всего, для моих близких — Степаниды и Катерины.

— Даже если с твоими дочерьми случится беда, — жестко сказала я, — мои люди должны остаться неприкосновенны.

Барин долго молчал, его пальцы барабанили по столешнице. Наконец, он кивнул.

— Хорошо. Но ты… ты найдешь моего сына. Если он мертв — принеси мне тело, чтобы я мог его сжечь по обычаю. Если жив или ранен — привези его мне, и я стану твоим должником навсегда.

— Клянусь, — я положила руку на стол. Перед нашим уходом Барин снова посмотрел на Луку.

— Как ты это сделал? — спросил он с нескрываемым любопытством. — Оккупировал тело, не выжигая в нем душу?

— Не могу рассказать. Сделка! — буднично повторил слова Барина Лука, и я едва не расхохоталась. А вот Барин захохотал, его смех был похож на лай старого пса.

— Силен, черт! Ладно, хорошо, что мы на одной стороне.

Когда мы вернулись в квартиру, дела, которые, как мне казалось, начинали настраиваться, рухнули: в гостиной, испуганно прижимая к себе сумки, сидели Степанида и Катя. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Прошлая ночь была кошмаром: я снова проснулась в грязном платье, Лихо ничего не слышало, а Лука, который настоял на своем и привязал свою руку к моей лентой, чтобы почувствовать мой уход, обнаружил узел развязанным, а кровать — пустой. Я была монстром, который не контролирует себя, и сейчас этот монстр стоял перед невинным ребенком полубесом.

— Что вы здесь делаете?! — мой голос сорвался на крик. Степанида вздрогнула, а Катя испуганно подскочила. — Я же велела вам сидеть в Дубах под замком!

— Анна Львовна, так ведь дошли слухи, что людей убивают, много уже убили, а вы тут, прямо в самом центре, мы вот подумали, что надобно вас уговорить вернуться – сколько дней уже ни весточки от вас, ни тем более приезда… — всхлипнула Стеша.

— Вон! — я буквально выставила их за порог, приказав ехать в «Дубы», не слушая возражений. У меня была паника. Каждое мгновение рядом с ними было риском.

Лука пытался меня успокоить, твердил, что это не я убиваю полукровок, что это какой-то морок, но я чувствовала — что-то во мне проснулось.

— Уезжайте! Немедленно! Я закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Сердце колотилось в горле. Всю предыдущую ночь я не смыкала глаз. Лука сидел рядом, держа меня за руку. Его спокойствие заражало, и под утро, когда небо начало сереть, я не справилась со своей задачей, провалилась в тяжелый, вязкий сон под его клятву: «Я не усну, Анна. Я смотрю».

Я проснулась от резкого, отчаянного стука. Рывок — и я на ногах. И с нова грязное, мокрое, и каких-то белесых пятнах платье.

— Лука! — крикнула я, но он уже вскочил, бледный и растерянный. — Я… я не видел, как ты встала, — прошептал он. — Время просто… выпало.

Стук повторился. Я быстро скинула одежду, запихнув ее под подушку, накинула халат и, наспех собрав волосы, подошла к двери. На пороге стоял Борис, наш возница. Его лицо было желто-белым, губы дрожали.

— Анна Львовна… беда, — прохрипел он сиплым голосом. — Катерина пропала.

Рядом со мной, уже не думая о приличиях, возник Лука, уже в мундире, но с расстегнутым воротом. Он схватил Бориса за плечо и затащил в квартиру.

— Говори. Четко.

— Степанида побоялась ехать в Дубы в ночь, — запричитал Борис. — Решили остаться на постоялом дворе «У Рижского моста», тут в двух кварталах. Сказали, утром зайдут к вам еще раз уговаривать. Я пригнал экипаж к рассвету, жду у входа. И тут вылетает Стеша… в одной сорочке, босая! Говорит — нет Кати. Дверь в их комнату заперта была изнутри на засов, окна закрыты, а девчонки — нет! Я думал она напилась ночью, даже понюхал, но что точно – не пила она!

Мир вокруг меня поплыл. Лука подхватил меня и унес на кровать. Я видела, как он быстро достает из-под подушки мое грязное платье, не задавая вопросов, запихивает его в холщовый мешок и кидает в угол.

— Одевайся, — его голос был как удар бича. — Быстро. Мы едем туда. Пока я, борясь с накатывающей паникой, дрожащими руками надевала узду, которая должна была привести меня в чувства, а потом застегивала пуговицы платья, Лука в гостиной опрашивал Бориса, но тот знал немного.

На постоялом дворе все было обычно — приличное место, чистые коридоры, крепкие запоры. Когда мы прибыли, там уже царил хаос. Степанида сидела на полу в коридоре, раскачиваясь из стороны в сторону и причитая. Она уверенно говорила, что комната, когда она проснулась действительно была заперта изнутри. И именно эта «чертовщина» ее пугала.

Мы вошли, осмотрелись: смятая постель, на которой Катя со Степанидой спали вместе, плотно закрытое окно, стол со стоящими на нем корзинами и пара стульев. В углу еще был платяной шкаф, и заметив, как я открываю дверцы, Стеша сказала, что в первые минуты подумала, мол, девчонка встала раньше и спряталась, чтобы ее напугать, но он пуст. Следов борьбы нет. Только на подоконнике — странная мелкая пыль… белая, словно точили известь, и очень похожая на ту, что была на моем подоле.

Лука посмотрел на меня. Этот взгляд… в нем больше не было только поддержки. В нем появилось что-то новое, страшное — подозрение, которое он больше не мог скрывать.

— Анна, — тихо, не обращая внимания на Степаниду, спросил он. — Что ты помнишь из сегодняшнего сна?

— Ничего! — крикнула я, ощущая, как слезы застилают глаза. — Я ничего не помню!

Как я посмотрю в глаза Настасье? Я обещала ей. Я клялась на крови, что её дочь будет в безопасности. И теперь единственный полубес, дитя, которое я должна была защищать, исчезло в ту же ночь, когда я снова бродила по городу в беспамятстве.

Я подошла к окну, глядя на просыпающийся Петербург. Город казался огромным зверем, который только что проглотил мою совесть. Если Катерина погибла, и если это сделала я — никакое искупление не вернет мне душу.

— Опрошу постояльцев, — сухо, и не веря, что это что-то может дать сказал Лука. — А ты, Анна… сядь. И попытайся вспомнить запах. Не то, что ты видела, а то, чем пахло там, где ты была ночью. Пусти свои мысли гулять без тебя, не заставляй себя думать. Просто почувствуй себя спящей. Ни картинок, ни голосов! Только запахи!

Я закрыла глаза. Сначала в мою голову пробирались звуки постоялого двора и всхлипы Стеши, потом сквозняк принес запах кухни и конного двора, мороза, талого снега, а дальше я поняла, о чем говорил Лука.

Чувства мои, благодаря этим запахам, словно пошли обратно, назад, следом за мной, идущей в ночи. Сначала эти запахи постоялого двора, потом улица, морозец, а дальше запах масла, дерева, мокрой лошадиной шерсти, и цветы! Ландыши?

Этот чертов цветочный запах преследовал меня. Он, кажется, впитался в обивку кареты, в которой мы ехали домой, а потом преследовал меня в прихожей моей квартиры, где стояла давешняя посланница Барина, он притаился в ворсе ковра и, казалось, теперь насмешливо щекотал мои ноздри даже в пустой кухне. Этот дешевый, приторный аромат «ночной бабочки» стал для меня предвестником катастрофы. Каждый раз, вдыхая его отголоски, я видела перед глазами Катерину — тихую, напуганную девочку, которая исчезла из закрытой комнаты постоялого двора.

— Лука, этот запах... — я бессильно опустилась на стул, глядя, как Лука размеренно меряет шагами комнату. — Проститутка Барина. Ландыши. Мне кажется, весь этот город теперь пропах ими.

Лука остановился. Его лицо в утреннем свете выглядело осунувшимся, серым.

— Барин не стал бы красть девчонку сразу после сделки, Анна. Это не в его интересах. Теневой король дорожит своим словом, особенно когда на кону судьба его собственных детей. Но запах... запах может быть меткой. Или просто дурным совпадением. — Он подошел ко мне и положил руку на плечо. Коснулся осторожно, но я почувствовала холод, исходящий от него. — Я сейчас поеду к Настасье. Она имеет право знать, что её дочь пропала, хотя я и боюсь её реакции. Велика вероятность, что она впадет в истерику и поднимет на ноги всех. И пойдут сплетни. Нам этого нельзя допускать.

Лука, прежде чем уйти, запер дверь на все засовы. Он обернулся у порога, его глаза на миг вспыхнули потусторонним, темным блеском.

— Что мы будем делать дальше, Анна? Если Катерина не объявится к вечеру, скрывать это станет невозможным. Степанида в предынфарктном состоянии, в «Дубах» тоже все уже знают.

Я почувствовала, как горло перехватила спазма паники, но заставила себя выпрямиться.

— Мы не можем никому рассказывать, Лука. Слышишь? Никому. Сказать ротмистру о пропаже ребенка из моего дома — значит признать, что я прятала полубеса. Победоносцев за такое не просто со службы снимет, он меня в Петропавловку упечет как пособницу нечисти. А стражницы? Бесова... — я содрогнулась. — Бесова только и ждет момента, чтобы подцепить меня на крючок. Она в одно мгновение сложит два и два. Исчезновение полукровки, моя привязанность к Кате. Она поймет, что я не просто «добрая госпожа», а хранительница потенциальной угрозы.

— Ты права, — глухо отозвался Лука. — Бесова не пропустит такой кусок. Она сразу поймет, что ты нарушила устав. Весь отдел поставит тебя на карандаш. Ты станешь изгоем, Анна. И это в самом хорошем стечении обстоятельств. И защитить тебя я не смогу, если они поймут, кто я на самом деле.

— Именно, — я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мы одни в этом деле. Только узда, которую я накинула на свои чувства, не дает мне сейчас завыть от отчаяния.

Лука ушел, а я, не в силах оставаться в четырех стенах, бросилась на поиски Вари. Девочка-сирин, маленькая вестница изнанки, была моей единственной зацепкой в мире, который не подчинялся законам полиции. Варя ждала меня в сквере у Лиговского канала. Она сидела на скамье, кутаясь в тонкую шаль, и её огромные, нечеловечески глубокие глаза сразу нашли моё лицо в толпе. Она знала. Эти существа всегда знают раньше нас.

— Катерины нет, — просто сказала она, когда я тяжело опустилась рядом.

— Ты что-то знаешь? — я схватила её за руку, игнорируя испуганный взгляд проходившего мимо чиновника.

— Не знаю. Воздух в городе стал липким, Анна. В нем слишком много чужой воли. Катю не унесли на крыльях, её не вывели через дверь. А потом дверь изнутри закрыли. Там никакой чертовщины нет, Анна, но и человек этого не устроил бы! Не думай на экономку. Она вредная у тебя, но не предаст!

Я застонала, закрывая лицо руками.

— Варя, мне нужна помощь. Настоящая. Не загадки и не предчувствия. Мне нужно что-то, что сильнее обычного бесовства.

Варя помолчала, глядя на мутную воду канала.

— Тебе нужно поехать в скит. К Варваре. Ну… той, что вызвала демонов.

Я непонимающе уставилась на девочку.

— Варвара? Но она же просто ребенок, который заигрался с черными книгами. Что она может знать о похищении Катерины? Она в изоляции, под запретом любого магического контакта.

— Она не просто заигралась, — Варя повернулась ко мне, и её голос вдруг обрел странную, взрослую силу. — Она обычный человек, Анна. В ней нет капли древней крови. Но она смогла добыть Книгу из Предела. Она смогла призвать демонов, пообещав им жизнь в телах молодых людей этого мира. В её распоряжении были такие знания, о которых стражницы только в легендах слышали. Что-то мне подсказывает, что она быстрее всех нас разберется в том, какая именно нечисть устроила в Петербурге эту жатву. Она знает механику призыва и замещения так, как не знает никто.

— Она со мной и разговаривать не станет, — горько усмехнулась я. — Я была той, кто её туда отправил.

— Её отец… — Варя запнулась. — Он еще жив, но находится на смертном одре. Варвара знает об этом, и это её единственная слабость. Твой Бес... твой Лука... он обладает силой, способной задержать душу в теле. Он может продлить жизнь её отцу в обмен на помощь. Она не откажет, если речь пойдет о нем.

Я медленно поднялась. Идея казалась безумной, опасной и совершенно незаконной. Но в моей голове уже зрел план. У меня не было выбора — я теряла время, а Катерина теряла жизнь.

Дорога до скита заняла несколько часов, которые показались мне пыткой. Монастырские стены, холодные и равнодушные, встретили меня колокольным звоном. По распоряжению Обер-прокурора Варвару держали здесь в строжайшем секрете, в келье с обитыми серебряными пластинами дверями, будто огромного волколака.

Когда я вошла, девочка сидела у окна. Она выглядела бледной, почти прозрачной, но в её глазах всё еще горел тот самый недобрый, хищный огонек злобы. Она даже не обернулась на звук открывающейся двери.

— Пришла поглумиться, Анна Львовна? — тонкий, ядовитый голосок Варвары резанул слух. — Или принесла вести о том, что мой отец наконец-то нашел покой?

Я подошла к ней и встала так, чтобы видеть её профиль.

— Вести плохие, Варвара. Твой отец умирает. Это вопрос дней, если не часов. А в городе кто-то убивает полукровок. Возможно, не всех, и кого-то просто крадет.

Девочка резко обернулась. Её маленькие кулачки сжались, а на губах задрожало проклятие, которое она так и не решилась произнести.

— И зачем ты мне это говоришь? Чтобы я мучилась здесь, за этими проклятыми стенами, зная, что не могу его обнять?

— Нет, — я понизила голос, присаживаясь напротив неё. — Я пришла предложить тебе сделку. У меня есть... союзник. Он не человек и не обычный бес. Его сила берет начало в том самом Пределе, откуда ты черпала свои знания. Он может подойти к краю жизни твоего отца и оттеснить смерть. Он даст ему время. Месяцы, может быть, год. Жизнь в обмен на твой ум.

Варвара смотрела на меня с недоверием, которое постепенно сменялось лихорадочным интересом.

— Демон из Предела? Ты, стражница закона, водишься с существом такой мощи? И ты хочешь, чтобы я помогла тебе найти того, кто крадет полукровок?

Я кивнула.

— Катерина пропала. Моя воспитанница. Я знаю, что в городе действует кто-то, кто не просто убивает, а забирает их ради того, чем они обладают. Ты разбираешься в переселении и призывах лучше любого ведуна. Найди мне её, Варвара. Подскажи, кто может забирать полукровок через запертые двери, не оставляя следа. А мой демон сделает так, что твой отец встретит еще весну.

Девочка долго молчала, глядя на меня в упор. Я видела, как в её глазах мерцает то огонь желания расправы, то теплый свет любви к единственному родному человеку.

— Сначала твой демон покажет мне, что это правда, — наконец произнесла она. — Пусть он придет сюда. Я должна почувствовать его силу. Если он тот, за кого ты его выдаешь... я расскажу тебе такое о Петербурге, что ты пожалеешь о своем вопросе. Но помни, Анна Львовна: Предел ничего не дает даром. Даже если этот демон делает это для тебя.

Я сдержала дрожь. В словах Варвары была правда, которую я так боялась признать. Мы входили в зону, где свет и тень переплетались так тесно, что уже невозможно было разобрать, где кончается спасение и начинается проклятие. Но Катерина стоила этого риска. Она стоила всего.

И я приказала Луке явиться в скит. Он мог сделать это очень быстро только оставив тело Алексея в запертой квартире, а сейчас, он, скорее всего, сходил с ума, обнаружив квартиру пустой, а невозможность связаться со мной бесила его куда сильнее икон.

— Лука, ты должен помочь. Просто послушай меня! — я почти кричала, вцепившись в только мне видимый рукав его пиджака, когда мы стояли в тени заброшенной колокольни скита. — Варвара — наш единственный ключ. Она знает о Пределе больше, чем все архивариусы обер-прокурора вместе взятые. Если она поможет нам понять, как тварь крадет силы и куда делась Катерина, мы спасем город. Но её цена — жизнь отца.

Лука резко остановился и рывком высвободил руку. Лицо его, обычно спокойное и ироничное, сейчас напоминало маску из холодного камня.

— Анна, ты в своем уме? Я демон, а не Господь Бог. Я приносящий смерть или хаос, я могу разорвать душу на куски или выжечь разум, но я не умею продлевать жизнь человека. Это против естества. Смертный час предопределен его слабой плотью. Я не лекарь!

— Но Сирин сказала, что ты можешь, — я лихорадочно вытирала лицо рукой. — Она утверждает, что ты просто не знаешь всей своей силы. Умоляю, Лука. Если мы не договоримся с Варварой, мы потеряем след. И Катю мы больше никогда не увидим. Я ПРИКАЗЫВАЮ тебе!!!

Лука долго молчал, его ноздри трепетали. Наконец, он коротко бросил: «Веди». Мы вошли в тесную каморку скита. Варвара сидела у изножья кровати. Девочка выглядела пугающе спокойной. Когда мы вошли, она медленно подняла голову. Клянусь, на мгновение мне показалось, что её зрачки заняли всё пространство глаз, став двумя бездонными провалами. Она посмотрела на Луку. Долго, изучающе, без тени того благоговейного ужаса, который испытывали перед ним полукровки и даже опытные бесы. Она смотрела на Луку, которого кроме меня не видит никто.

Лука ответил ей таким же недоверчивым, тяжелым взглядом.

— Он сильный, — негромко произнесла Варвара, обращаясь скорее ко мне. — Только не умеет пользоваться своей силой по-настоящему. Как и ты, стражница. Вы оба думаете, что сила — это то, что вам дали артефакты или порода. Но это не так.

— Откуда в тебе эти знания, дитя? — голос Луки прозвучал глухо, с той вибрацией, которая обычно заставляла людей падать на колени.

— Это не тайна, — девочка едва заметно улыбнулась одними уголками губ. — Вы, люди и демоны, привыкли черпать извне. А правда в том, что мы, обычные люди, имеем не меньше мощи, просто не знаем о ней. Нас научили не верить, научили бояться своей тени. А сила сокрыта в каждом, она как спящий зверь в груди. — Она сложила руки на коленях и начала рассказывать.

История её была странной и болезненной. Её отец годами выхаживал женщину, имени которой никто не знал. Её привезли в закрытой карете, она была истощена непонятной болезнью, которая буквально выпивала её изнутри. Варвара, будучи совсем маленькой, сначала от скуки, а потом по какому-то странному зову, часами сидела у постели больной.

— Она научила меня грамоте, научила писать в пять лет, — Варвара посмотрела на свои тонкие пальцы. — А потом научила слышать шорох времени и голос крови. Она сказала, что не может передать мне свою силу, но в этом и нет нужды. В каждом человеке её достаточно, если научиться слышать самого себя, а не шум этого суетного мира. Она была из тех, кого вы называете «знающими», но без искры беса. Просто... человек, который проснулся.

Лука сделал шаг вперед, его тень на стене качнулась и вытянулась, став неестественно длинной.

— Допустим. Но как я смогу нарушить законы природы? Как я могу продлить жизнь твоего отца?

— Очень просто. Ты умеешь брать жизнь, значит, умеешь и отдавать. Ты можешь поделиться своей энергией. Пара лет жизни для него — тех лет, что он заслужил своей добротой — будут стоить тебе всего лишь нескольких дней полного бессилия. Ты станешь на время обычным, слабым существом. А силы… ты ведь умеешь их набирать. Для этого тебе даже не нужно убивать. Достаточно свести человека с ума своим присутствием, выпить его страх, и ты снова будешь полон.

У меня по спине поползли ледяные мурашки. Я смотрела на эту маленькую девочку и не видела в ней ребенка. Она говорила о вещах, от которых холодела кровь, с таким спокойствием, будто обсуждала цену на хлеб в лавке. Откуда она это знает? У неё не было ни амулетов, ни печатей, ни родовых книг под рукой. Она была человеком — я чувствовала её теплое, ровное дыхание, её простую человеческую ауру. Но эти знания выходили за рамки всего, что я когда-либо слышала.

Лука перевел взгляд на меня. В его глазах я увидела то, что он пытался скрыть — сомнение и проблеск опасного любопытства. Если слова этой девочки — правда, то всё, что он знал о себе, было лишь верхушкой айсберга.

— Несколько дней бессилия... — прошептал он. — В городе, где на нас охотятся. Ты понимаешь, Анна, на что она нас толкает? Если я стану слабым, кто защитит тебя? Я посмотрела на спокойную Варвару. В моей голове всё рос клубок страхом за Катерину.

— Если мы не рискнем, мы будем жалеть об этом всю свою жизнь, а она у тебя вечная, Лука. Делай то, что она просит. Я буду твоим щитом.

Варвара удовлетворенно кивнула, а я приказала Луке вернуться в тело Алексея, чтобы срочно заняться перевозом доктора и Варвары в наш дом в Дубах. Говорить с обер-прокурором лично я пока не могла.

Золотистый рассвет, пробивавшийся сквозь высокие окна усадьбы «Дубы», сегодня не вызывал у меня восхищения. Я приехала рано, но застала Степаниду уже на ногах и заплаканной. Попыталась объяснить ей, что впредь нужно слушаться меня во всем, чтобы не случилось подобного. Жалости у меня не было ни капли, но я пересилила себя, и пожалела женщину, которая не знала, что происходит в этом доме и в этом городе на самом деле. После моих слов, что она не виновата, экономка хотя бы перестала рыдать.

Я ждала Луку. Каждое мгновение тишины давило на виски. Разрешение Победоносцева забрать доктора и Варвару в поместье было единственным шансом распутать клубок убийств и вернуть Катерину. Но вместо знакомого перестука копыт одинокого экипажа Луки, к крыльцу подкатила тяжелая, богато украшенная карета с министерским гербом. Мое сердце пропустило удар.

— Лихо, заройся в самую глубокую щель под половицами, которую ты сможешь придумать в своем мире внутри Узды, и не смей дышать, — сквозь зубы приказала я, чувствуя, как узда натягивается до звона. — Если хоть один звук издашь, я тебя в соляной раствор закатаю.

Лихо в моей голове заворочалось, ее голос был похож на скрип сухой кожи:

— Не меня вини, хозяйка... Не я девку упустила. Зеркалица твоя дурная, она должна была глазами по дому водить, а она в глубинах своих отражениями любовалась. Она ее в город выпустила...

Потом я заглянула в зеркало, и мое собственное отражение на миг показалось мне чужим, глаза в нем горели яростным, нечеловеческим светом.

— Молчать, — рявкнула я Зеркалице. — Скройся. Уйди в черноту, чтобы ни один провидец не увидел в тебе ничего, кроме амальгамы. Стражница если учует тебя, отправит в Предел. Я предупредила!

«У меня рук нет, чтобы девчонку держать...» — холодно и звонко отозвалась Зеркалица. — «Катерина косо смотрела, но воля её крепче стекла оказалась. Ей город нашептал, а не я...»

Дверь в кабинет распахнулась. На пороге, глядя на меня испуганно, стояла Степанида, и за ее плечом Константин Петрович Победоносцев — олицетворение государственного порядка, сухой, застегнутый на все пуговицы, с глазами, которые, казалось, видели человека насквозь. Но не он заставил мой пульс участиться.

Рядом с ним, едва заметно улыбаясь, стояла Ирина Бесова. Её присутствие здесь означало только одно — охота началась. Я судорожно сосредоточилась, посылая ментальный зов Луке:

«Какого черта, Лука?! Обер-прокурор у меня в гостиной, и с ним Бесова. Почему ты не предупредил меня? Где ты?»

Ответ Луки пришел почти мгновенно, окутывая мой разум привычным холодом:

«Я разминулся с ним у управления. Уже лечу к вам, Анна. Держись. Ничего не подписывай и не проси, пока я не войду в дом. Постарайся занять их чаем».

— Константин Петрович, какая неожиданность, — я склонила голову в легком поклоне, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Проходите, прошу вас. Ирина, добрый вечер. Мы выпьем чаю в кабинете, а потом, как только накроют завтрак, я приглашаю присоединиться к нам, ведь вы так рано прибыли, уверена, что не успели даже кофе выпить!

Степанида, бледная как полотно, с дрожащими руками начала расставлять чайные приборы. Она была на грани обморока — исчезновение Катерины подкосило её, а тут еще и высшее руководство, не понятно, каким образом касающееся ее хозяйки прибыло в такую рань.

Пока Победоносцев степенно усаживался в глубокое кресло, Бесова не спешила садиться. Она начала медленно прохаживаться по библиотеке, ставшей мне кабинетом, затягивая перчатку на запястье. Её взгляд, острый и цепкий, сканировал каждый угол, каждую безделушку. Она задержалась у зеркала, склонив голову, будто прислушиваясь к тишине внутри стекла.

Я чертыхнулась про себя, пожалев, что перенесла зеркало из спальни в кабинет. Дверь здесь запиралась намного качественнее, чем в моей спальне, и мне казалось, что так будет безопаснее. Сейчас же, выбрав для беседы кабинет, изолированный от дома пуще других помещений, жалела уже о своем решении.

— Любопытное место, эти ваши «Дубы», Анна Львовна, — произнесла Ирина, оборачиваясь. — Воздух здесь... тяжелый. И почему вы его выбрали?

— Я его выиграла! В карты! Знаете ли, у меня нет опекуна в лице обер-прокурора, а руководитель мой сильно прижимист. Жить в комнате с голыми стенами, жестким топчаном и шкафом без дверцы я не захотела, а играть нам не возбраняется, так ведь, Константин Петрович? Чем обязана вашему визиту?

— Мы по делу, Анна Львовна, а с ротмистром, мне казалось, вопрос решен! — Победоносцев на долю секунды растерялся, чего и требовалось, чтобы немного остудить пыл важного гостя, заставить чуточку чувствовать себя виноватым, по какой причине они бы не приехали.

— Что с твоей экономкой, Анна? — Бесова прищурилась, пронзая Степаниду взглядом. — На женщине буквально лица нет. Она дрожит так, будто увидела казнь. Или...

— У неё тяжело заболел близкий родственник, — ложь соскользнула с языка легко. — Я настаивала, чтобы она ехала домой, но Степанида — образец верности, ни в какую не хочет оставлять меня одну, да еще в приезд таких важных гостей. Стеша, иди, я сама закончу, — я разлила чай по чашкам.

Когда дверь за удивленной, но понявшей мои намеки экономкой закрылась, я села напротив Победоносцева, сложив руки на коленях. Внутренняя борьба раздирала меня: мне нужно было просить за Варвару и её отца, но делать это при Бесовой было равносильно тому, чтобы самой надеть на себя кандалы.

— Давайте перейдем к делу, — я прямо посмотрела в глаза Победоносцеву. — Расскажите, с какой целью вы нанесли мне визит в столь ранний час? В Управлении не принято обсуждать дела дома, если только не случилось нечто из ряда вон выходящее.

Константин Петрович соединил кончики пальцев.

— Из ряда вон выходящее случается в Петербурге каждую ночь, Анна. Но сегодня я здесь, потому что Алексей ходатайствовал за... лекаря и его дочь. Он утверждает, что их присутствие в вашем доме поможет следствию. Его письмо было передано мне чуть раньше, чем я явился в контору. И я решил из дома сразу отправиться к вам. Что бы вы не планировали, мне нужно узнать ваши основания, и убедиться, что я в курсе происходящего. Ирина же считает, что это крайне рискованная затея.

Бесова усмехнулась, подошла к столу и бережно взяла в руки фарфоровую чашку, словно это была улика.

— Перевозить подозреваемых в оккультизме из скита в частное владение — это не просто риск, Константин Петрович. Это попахивает тайной. Анна Львовна, что вам нужно от доктора, что вы готовы превратить свое поместье в филиал тюрьмы? Варвара не говорит ни с кем, и толку от нее – ноль. Почему вы действуете в обход Стражниц? Вместе мы сильнее. Что с прошлым делом, что с текущим, вы продолжаете скрывать от нас данные. — Спокойно и уверенно Ира озвучила свои мысли, и, видимо, мысли обер-прокурора.

Я поняла, что Лука задерживается, и сейчас всё зависит только от моей выдержки.

— Так это ваше решение, ваша идея, или все же Алексей Петрович что-то разнюхал? — Победоносцев не был настроен против меня, хоть мне и показалось так в первые минуты их визита. Он, просто, хотел разобраться в происходящем. Ирина же, совершенно точно не доверяла мне!

— Мне дорого спасение города, и, кажется, Варвара сможет нам помочь. Пока я не проверю все, о чем думаю, я не могу говорить. Дайте мне время и возможность!

— Сильное заявление, — Победоносцев наклонился вперед. — Но готова ли ты поручиться за их благонадежность собственной головой?

Атмосфера в моем кабинете была наэлектризована так, что, казалось, поднеси спичку к воздуху — и всё вспыхнет. Победоносцев сохранял ледяное спокойствие, в то время как Ирина Бесова продолжала свой неспешный обход, словно впитывая кожей каждую деталь моей обстановки.

В этот момент во дворе послышался топот копыт. Через минуту в дверях появился Лука. Он выглядел безупречно, хотя я знала, какой ценой ему дается поддержание этой человеческой оболочки. Он учтиво поклонился гостям, ни взглядом, ни жестом не выдав нашего ментального диалога.

— Прошу прощения за задержку, Константин Петрович, — голос Луки звучал бархатисто и уверенно. — Я думал, мы встретимся в Управлении. Мы с Анной Львовной провели в ските вчерашний день, уговаривая девчонку. Варвара согласилась пойти нам навстречу, но у неё есть условие. Она просит времени с отцом. Старик умирает, и она не поможет нам, пока не убедится, что его последние дни пройдут в относительном покое.

Я стояла чуть поодаль, и внутри меня всё сжималось от нехорошего предчувствия. «Время с отцом»... Если Лука действительно передаст доктору часть своей искры, старик не просто задышит ровнее — он окрепнет, он буквально восстанет с одра, как описывала мне девочка - Сирин.

В глазах обывателя это будет выглядеть как чудо, но в глазах Победоносцева и, тем более, Бесовой — как запретная некромантия или опасное ведовство. Как я буду объяснять им это внезапное «выздоровление»?

Обер-прокурор медленно перевел взгляд с Луки на меня, сложив сухие пальцы домиком.

— Вы проявляете завидное милосердие к дочери государственного преступника и колдунье, — сухо заметил он. — Но меня больше занимает другой вопрос. Что вы двое знаете такого, чего всё еще нет в официальных отчетах Управления?

— И почему в этом доме так густо ощущается магия? — Ирина Бесова резко обернулась ко мне, её глаза сузились. — Я чувствую присутствие силы, Анна. Она здесь, в стенах, в полу, в самом воздухе. Но я не вижу её источника. Словно что-то активно прячется от моего взора. Что ты скрываешь в Дубах?

Я поняла, что момент истины настал. Скрывать Лихо и Зеркалицу дальше, когда в доме находятся два инквизитора Империи, было равносильно самоубийству. Всё катилось в тартарары, и единственным способом спасти положение была контролируемая честность.

Я сделала глубокий вдох и шагнула к массивной раме, стоявшей в углу.

— Это Зеркалица, Ирина. Мы изъяли её во время одного из прошлых дел. Я не стала сдавать её в архив Управления, потому что поняла: этот артефакт может быть полезен. Она видит истинное содержание сущностей. Она показывает не то, кем существо хочет казаться, а то, чем оно является на самом деле. Нам нужно проверить через неё Варвару.

— Варвара — обычный человек, Анна, — перебила меня Ирина, подходя ближе и с подозрением глядя на темную гладь зеркала. — Мы проверяли её. В ней нет ни капли бесовской мощи.

— Не совсем обычная, уважаемые! — вклинился Лука, подходя ко мне и ненавязчиво закрывая меня плечом от Бесовой. — Зеркало было оставлено здесь по моей личной просьбе. В городе действует тварь, которая умеет мимикрировать под людей так безупречно, что обычные методы не срабатывают. Зеркалица — наш детектор. Дайте нам время, Константин Петрович. Если Варвара поможет нам выйти на след, цена этого маленького нарушения протокола будет оправдана.

Победоносцев прищурился. Он не любил «прихоти» подчиненных, но он был прагматиком. В тишине гостиной было слышно, как тикают напольные часы. Обер-прокурор явно взвешивал риски между моим трибуналом и шансом закрыть дело, которое грозило перерасти в катастрофу для Петербурга.

— Если вы, Анна Львовна, сами, или вместе с Алексеем Петровичем нас обманываете, хоть для пользы, хоть для личной выгоды, знайте, я не стану учитывать ваши подвиги! — Победоносцев встал в момент, когда Степанида вошла с объявлением о готовности завтрака.

— Прошу к столу, думаю, у вас маковой росинки во рту не было, господа, — лицо Степаниды выражало уже полное спокойствие, что меня испугало куда больше нежданных гостей.

Дорога от скита до поместья измотала и нас с Лукой, и Варвару. Утренний снегопад, застилающий тракт, казался липким киселём, сквозь который наш небольшой кортеж пробирался с трудом. Алексей правил экипажем, в котором на импровизированных носилках лежал доктор. Я ехала следом с Варварой. Девочка всю дорогу просидела неподвижно, уставившись в одну точку, и только её пальцы, судорожно сжимавшие край старенького платка, выдавали то колоссальное напряжение, в котором она находилась.

Когда мы, наконец, въехали в ворота «Дубов», снег будто выключили, и солнце, стараясь пробиться сквозь густые снежные облака, добавляло картине света и жизни. Поместье встретило нас тишиной. Степанида, услышавшая наше приближение, вышла на встречу и ждала на крыльце, тревожно вглядываясь в подъезжающие экипажи. Она ничего не знала о тёмных художествах Варвары, о книгах из Предела и о том, какую цену нам пришлось заплатить тогда в монастыре. Для неё это были просто несчастные погорельцы — умирающий старик и его сирота-дочь.

— Господи, Анна Львовна, да как же это… — Степанида всплеснула руками, когда Алексей и двое прислуг начали осторожно выносить доктора. — Совсем прозрачный! Быстрее, на первый этаж его, в гостевую, там и воздуха больше, и окно прямо перед кроватью.

Доктор выглядел ужасно. Его лицо приобрело землистый оттенок, а дыхание вырывалось из груди короткими, свистящими толчками. Проблема с лёгкими зашла слишком далеко — запущенный плеврит или что-то похуже буквально выедало его изнутри. Я делала ставку на онкологию, которую в это время еще не распознали. Он не мог издать ни звука, только его глаза, полные какой-то запредельной муки и нежности, постоянно искали Варвару. Девочка не отходила от него ни на шаг.

В ските, когда я сообщила Варваре, что нам позволено под ответственность Алексея Петровича перевести их в мое поместье, Варвара ожила: глаза заблестели, щеки, как по волшебству налились румянцем, а губы из синих стали розовыми. Она настаивала на том, чтобы ехать с ним рядом, но Алексей запретил.

Как только носилки установили в комнате и переложили доктора, походящего сейчас на дряхлого старика, девочка опустилась на колени у кровати и вцепилась в руку отца. В этот момент она выглядела как самый обычный, напуганный ребёнок, а не ведьма, призывающая демонов.

Степанида тут же развила бурную деятельность:

— Милая, ты не бойся, мы и отваров наварим, и доктора лучшего выпишем, — ворковала она, пытаясь погладить Варвару по голове. — Ты иди, умойся, а я тебе молочка принесу тёплого.

Варвара даже не шелохнулась, проигнорировав ласку. Её взгляд был прикован к лицу отца, ловя каждый его прерывистый вздох. Я стояла в дверях, чувствуя, как внутри меня начинает шевелиться Лихо. Узда натянулась, передавая его едкий, скрипучий шёпот прямо мне в сознание.

«Сильная девка... — цокало Лихо, словно пробовало воздух на вкус. — Смотри, хозяйка, какая мощь в таком маленьком сосуде. Но сейчас она открыта. Боль за старика пробила в её защите такую прореху, что хоть руками загребай. Она сейчас как оголённый нерв — тронь, и порвется сама на лоскуты. Не врет она – на все готова!».

Я заставила себя не подавать виду, хотя по спине пробежал неприятный холодок. Мне нужно было поговорить с ней один на один, пока Победоносцев не явился в мой дом с очередным визитом, и не начал задавать лишних вопросов.

— Варвара, — негромко позвала я. — Оставь отца на минуту. С ним побудет Степанида. Тебе нужно… выбрать книги. Помнишь, я обещала? Пойдём в мой кабинет.

Девочка медленно повернула голову. На мгновение мне показалось, что её зрачки расширились, заняв всю радужку, но это могла быть просто игра теней. Она молча поднялась и последовала за мной.

Как только мы переступили порог кабинета, внимание Варвары мгновенно переключилось на массивное зеркало в углу. Она не подошла к нему вплотную, но замерла на полпути, наклонив голову набок, словно прислушиваясь к звуку, который не слышен человеческому уху.

— Оно странное, — произнесла она своим суховатым, недетским голосом. — Не мёртвое. Будто у него есть дно, и там кто-то шевелится.

Она не слышала ни Лихо, ни Зеркалицу, но её чутьё на потустороннее было феноменальным. Зеркалица в ответ подёрнулась лёгкой дымкой, отражая девочку как-то слишком чётко, выделяя каждую деталь её простенького платья.

«Она чиста, хозяйка... — внезапно прозвенел в моей голове голос артефакта, обычно холодный и отстранённый. — В её крови нет тени Предела, нет гнили, нет следа демонических сделок. Она человек. Но её воля… она дотягивается до Той Стороны так легко, словно открывает окно в сад. Она не принадлежит ни нам, ни вам».

Я прошла к столу и жестом пригласила Варвару сесть.

— Мы здесь не ради книг, ты сама это понимаешь. Нам нужна твоя помощь. Если не остановить то, что захватывает город, нас захлестнёт волна хаоса, которую мы не сможем сдержать.

Варвара вдруг странно, почти жутко улыбнулась. У неё были мелкие, ровные зубки, и эта улыбка на детском лице выглядела как трещина на фарфоровой маске.

— Разве вам это не на руку, стражница? — тихо спросила она. — Кто-то делает вашу работу. Чистит мир от тех, кого вы так не любите, но вынуждены терпеть. Меньше нечисти — меньше хлопот для Управления.

— Это не так работает, — отрезала я. — Самосуд в мире сущностей, может, и на руку нам, но не мне лично, и не тем, кто живет рядом со мной. Я не совсем обычная стражница.

Девочка перестала улыбаться и взглянула на меня с неожиданной серьезностью.

— Ты боишься за свою девочку. Как и я боюсь за своего отца. Вот мы и поменялись местами – ты готова пойти на преступление перед своими, готова сговориться с нечистыми силами ради спасения близкого. Наш уговор в силе? Жизнь моего отца в обмен на мою помощь. Твой… спутник обещал. Если он обманет, я не просто перестану помогать. Я сделаю так, что этот дом забудет, что такое покой.

— Сделка в силе, — подтвердила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но чем же ты, обычный человек, можешь помочь там, где бессильны лучшие ищейки Управления и даже стражники с их артефактами?

Варвара медленно поднялась с кресла. Она подошла к окну, за которым шумели вековые дубы, и не оборачиваясь, произнесла фразу, от которой у меня внутри всё обвалилось:

— Я могу вызвать сюда того, кто управляет тобой, Анна Львовна. Того, кто держит нити от твоих рук и ног, как у куклы. Того, кто на самом деле решает, куда ты пойдёшь.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Мой мозг лихорадочно заработал, пытаясь осознать масштаб сказанного. Она точно не могла слышать о моих ночных похождениях. Внешне я осталась абсолютно спокойной, лишь крепче сжала пальцами край столешницы, но что-то мне подсказывало, что девочку не обмануть.

— И ты думаешь, это приблизит нас к убийце? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Варвара обернулась. В её глазах теперь светилась недетская, пугающая уверенность.

— О да. Потому что тот, кто дёргает за твои ниточки, видит картину целиком. И он очень не любит, когда в его игру вмешиваются посторонние. Дальше я буду говорить только тогда, когда мой отец скажет первое слово!

Вечером, сразу после ужина я попросила Алексея остаться в поместье. Степанида даже плечом не повела. Я не знаю, считала ли она это необходимым для поиска Катерины, или же просто ей стало плевать на мое реноме.

Лука прислонился к косяку, сложив руки на груди. Мундир Алексея сидел на нем безупречно, но я видела, как подергивается веко на его бледном лице. Переезд доктора и постоянное сдерживание собственной природы давались ему нелегко.

— Ты действительно согласен это сделать? — спросила я шепотом, подходя к массивному столу.

— Отдать ему часть своей искры? — Лука усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — «Отдать» — красивое слово, Анна. На самом деле я собираюсь влить в его гниющие легкие чистый концентрат Хаоса, приправленный моей жизненной силой. Это не лечение. Это искусственная поддержка формы, которая уже стремится к распаду. Твоя девочка-ведьма права: я несколько дней буду напоминать тряпичную куклу. Ни магии, ни защиты. Просто пустая оболочка в жандармском мундире.

«Не делай этого!» — Лихо в моей голове взвизгнуло так резко, что я поморщилась. Узда завибрировала, передавая его ярость. — «Хозяйка, он станет бесполезен! Демон без силы — это просто завтрак для любой тени, что придет по твою душу. Ты останешься одна. Без него ты не удержишь заслон, когда тварь постучит в двери!»

Лихо бесновалось, чувствуя угрозу своему источнику стабильности. Но моё внимание привлекло кое-что другое. Огромное зеркало в углу кабинета, обычно неподвижное и холодное, вдруг зажило своей жизнью. Амальгама внутри него пришла в движение. Это не были блики или тени — поверхность стекла словно превратилась в чан с расплавленным, тяжелым оловом. Темные пятна переливались, вздувались пузырями и медленно стекали вниз, создавая гипнотический узор.

Зеркалица молчала, но эта пляска металла была красноречивее любого крика. Она хотела высказаться. Я подошла ближе, чувствуя исходящий от стекла холод.

— Ты ведь видела её, — негромко произнесла я, обращаясь к зеркальной глади. — Ты видела Варвару. Что ты думаешь? Стоит ли этот риск того, что мы задумали?

Поверхность зеркала на миг успокоилась, а затем из глубины донесся голос — звонкий, как треснувшее стекло, и бесстрастный.

— Девочка... чиста, — выдохнула Зеркалица. — В её плоти нет гнили Предела. Она не ест с их стола, Анна. Она лишь открывает двери. Она не лжет тебе. Если бы в её словах была хоть капля яда корысти, я бы увидела его, как черную муху в молоке.

Лука сделал шаг вперед, вглядываясь в оловянные разводы.

— Это не всё! — зеркало вдруг ярко вспыхнуло, олово в нем закрутилось неистовым вихрем. — Она знает! В её глазах, в самых глубинах, где прячется страх за отца, я увидела отражение другого лица. Катерина жива. Варвара знает это наверняка.

Сердце пропустило удар, а потом забилось с утроенной силой. Катя жива... Эта мысль обожгла меня надеждой, от которой перехватило дыхание.

«Ложь! Пустые надежды!» — Лихо в узде буквально зашлось в лае. — «Зеркалица бредит! Девчонка могла видеть видение, могла сама себя обмануть. Не смей верить! Это ловушка, чтобы Лука вылил себя до дна ради старика!»

— Замолчи! — сорвалась я на крик, и Лихо притихло, обиженно свернувшись клубком в глубине моего разума. Я почти прижалась лбом к холодному стеклу, заглядывая в оловянные глаза Зеркалицы. — Ты можешь узнать больше? Если Варвара будет молчать, если она решит играть в свои игры... Ты можешь вытянуть из неё всё, что она скрывает? Где держат Катерину? Кто управляет нечистью?

Зеркальные переливы начали медленно затухать, возвращаясь к обычному состоянию прозрачного стекла. Тяжелое олово оседало на дно, становясь привычной амальгамой.

— Больше — ничего, — печально отозвалась Зеркалица, и её голос стал едва слышным шепотом. — Я увидела её всю, Анна. До самого дна. Там только боль, воля и это одно знание. Она не расскажет больше, чем решит сама. Она такая же дверь, как и я... Но за её дверью слишком много замков, которые не открыть отражением.

Я медленно отстранилась от зеркала. Лука смотрел на меня, и в его глазах я видела ту же решимость, что крепла во мне. Если был хоть мизерный шанс, что Катерина жива и Варвара может к ней привести, мы пойдем на этот риск. Даже если это будет стоить Луке его демонической мощи, а мне — остатков рассудка.

— Значит, мы кормим доктора твоей силой, — констатировала я, поправляя выбившуюся прядь волос. — И молимся, чтобы Варвара сдержала слово.

Лука коротко кивнул.

— Дай мне несколько часов на репетицию. И предупреди Степаниду, чтобы сидела в своей комнате.

Лука уехал верхом, и вернулся в карете жандармерии. Я вышла встречать его, и чуть не потеряла сознание, увидев, что он тащит на плече. Это была тощая, облезшая, почти мертвая собака.

— Он умирает, а мы порепетируем на нем. Человека я приносить не стал, сама понимаешь…

— Черт бы тебя побрал! — только и смогла прошептать я, когда демон с псиной на плече ввалился в кабинет.

Мы вышли из кабинета в коридор, где утренний свет только-только начал пробиваться, высвечивая пылинки в воздухе. В доме пахло свежевыпеченным хлебом и травами — Степанида старалась изо всех сил. Но этот уютный быт теперь казался мне хрупкой декорацией, за которой скрывалась бездна.

Я вошла в комнату, где Варвара спала на краешке кровати, рядом с отцом. Она свернулась калачиком, как котенок, и выглядела еще более маленькой и беззащитной. В спину мне дышал Лука.

— Вы решили? — спросила она, и я вздрогнула. Она не смотрела на меня, её глаза были прикованы к Луке. Будто только что она не сопела в кулачок, как обычная, уставшая девочка.

— Решили, — ответил за нас двоих Лука, и его голос в человеческом теле прозвучал непривычно глубоко. — Я дам твоему отцу время. Но помни, Варвара: если ты обманешь нас, если Катерина — это лишь приманка... Предел покажется тебе райским садом по сравнению с тем, что я сделаю с тобой, даже будучи бессильным.

Девочка странно, почти жутко улыбнулась.

— Кровь за кровь, жизнь за жизнь. Я знаю правила, демон. Начинай.

Я подошла к темному еще окну, чувствуя, как холодный пот катится по спине.

Покачивающаяся псина вошла в комнату следом за нами, повела носом, словно выискивая кого-то почти незрячими глазами, и виляя хвостом направилась ко мне.

— Гонец… нет, не один. За ним еще четверо, — коротко бросил Лука, и заныл, как от зубной боли. Я не слышала еще никого и не видела за окном ничего, кроме белой пустоты, но знала, что демон куда лучше слышит и видит, а самое главное – чувствует.

Вниз спустились вдвоем. Гонец, молоденький паренек с заснеженными ресницами и бровями и краснощекий от мороза, протянул мне запечатанный конверт с личным вензелем ротмистра. Но внимание привлек не он, а еще четверо мужчин, въехавших во двор следом. Они были одеты в штатское, но по их выправке, по тому, как они сканировали пространство «Дубов», не оставалось сомнений — это не простые помощники. Это ищейки, вышколенные Обер-прокурором.

Я вскрыла письмо.

«Анна Львовна, немедленно прибудьте в Управление вместе с Алексеем. Дело не терпит отлагательств.

П.С. Помощники, прибывшие с гонцом, приставлены для обеспечения безопасности свидетелей».

— Безопасности? — я почти выплюнула это слово, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Один из этих «свидетелей» дышит через раз, а вторая — ребенок!

Старший из прибывших, сухопарый человек с глазами цвета речной гальки, шагнул вперед. — Госпожа стражница, приказ Константина Петровича однозначен. Мы обязаны находиться в непосредственной близости от доктора и его дочери. Круглосуточно. Проводите нас в их комнату.

Я чувствовала, как Лихо внутри меня довольно облизнулось. А вот Алексей положил руку мне на предплечье. Хватка была стальной, предупреждающей.

— Спокойно, Анна Львовна, — произнес он своим низким, казенным голосом. — Господа выполняют свой долг. Давайте пройдем в кабинет, я задам вам пару вопросов, и мы решим, как вас разместить. — Он буквально заставил меня развернуться и уйти вглубь коридора.

Четверка последовала за нами, чеканя шаг по паркету. Как только дверь кабинета закрылась за нами, я обернулась к Луке, готовая высказать все, что я думаю о его «миролюбии» прямо при чужих. Эти люди — профессионалы. Если они сядут в комнате доктора, они увидят всё: и как Лука будет делиться силой, и как доктор станет здоровее и окрепнет.

«Хозяйка, дай я на них сяду?» — вкрадчивый голос Лиха прозвучал в моей голове. — «Я им на плечи ноги свешу, кручину в сердце залью. Они через час сами в петлю захотят, не то что в комнате сидеть. Соглядатаи твои в слезах утонут...»

— Нет! — рявкнула я вслух, отчего четверка жандармов синхронно вскинула брови.

— Запрещаю. Никакой кручины. — уже про себя, но с вызовом ответила я Лиху.

«Я не могу изменить их восприятие, Анна,» — холодно отозвалась Зеркалица из угла. По её поверхности пробежала рябь. — «Я вижу истину, но я не могу заставить их видеть ложь».

Лука стоял у стола, перебирая какие-то бумаги. Он выглядел пугающе спокойным.

— Нам нужно, чтобы они верили, что находятся в спальне, — раздалось в моей голове. — Чтобы они видели, как Варвара подает отцу воду, как он хрипит в беспамятстве.».

— И как ты себе это представляешь? — я еле сдерживалась, чтобы не закричать на него. Господа, наблюдая за нашим «молчанием» явно ждали от Алексея разговора, но его занятые бумагами руки, видимо, успокаивали их.

— Гипноз? Отвод глаз? Ты сам сказал, что тратить силы сейчас — самоубийство! Твои силы нужны для доктора.

— Тебе не нужны мои силы, Анна, — он наконец поднял на меня взгляд. — У тебя есть свои. У тебя есть Узда!

Я непроизвольно коснулась бедра, где под платьем скрывалась штуковина, которая в последнее время пригождалась лишь для того, чтобы успокоить меня и придать мне уверенности — мой дар и проклятие, магический артефакт стражницы.

Я извинилась, и вышла в коридор. Понявший меня Лука вышел следом. У нас было не очень много времени – мужчины, прибывшие по приказу обер-прокурора не собирались ждать непонятно чего.

— Узда? При чем тут она? Она для контроля над сущностями, для…

Лука подошел вплотную.

— Ты не знаешь и десятой доли того, что может этот артефакт, — его голос стал жестким, вибрирующим. — Узда связывает не только плоть и дух. Она связывает восприятие. Ты — центр этой петли. Если ты прикажешь ей транслировать образ реальности в сознание тех, кто находится под её влиянием, они не смогут отличить правду от вымысла.

Я замерла. Внутри вспыхнула смесь шока и яростного возмущения.

— Ты знал... Ты знал об этом все это время? Ты знал, что я могу внушать людям иллюзии, и молчал? Пока я мучилась, стараясь скрыть Лихо, пока я дрожала перед каждым чиновником?!

— Анна, прекрати беситься, — отрезал Лука. — Отложи свой крик на более удобное время, у нас его сейчас нет. Глеб Иваныч ждет в Управлении, а эти четверо не должны выйти из этой комнаты с правдой. Сконцентрируйся. Почувствуй Узду. Направь её внимание на них. Прикажи ей сплести для них кокон из реальности спальни. Внуши им, что они сидят в креслах у кровати доктора. Лихо делает для себя именно это, но не благодаря своим умениям. Твоя Узда – могущественный артефакт, в котором нет начала и конца.

Я смотрела на него и чувствовала, как меня колотит. Он манипулировал мной, скрывал возможности моего собственного оружия, а теперь требовал, чтобы я совершила нечто, граничащее с насилием над чужим разумом.

— Я не умею... — прошептала я, чувствуя, как ладони становятся влажными.

«Я помогу, хозяйка...» — Лихо вдруг перестало ерничать. — «Я дам тебе нити. Просто тяни за них. Представь спальню. Запах лекарств, тусклый свет свечи, тихий плач девочки. Тяни...»

Я закрыла глаза. Узда вдруг стала горячей, как каленое железо. Я почувствовала тонкие вибрации, исходящие от четырех людей у двери. Это было похоже на струны. Я представила комнату, в которой лежал доктор — каждую деталь, каждый выдох, каждый его сип и тяжелое дыхание.

— Вы в спальне, — прошептала я, чувствуя, как воля вытекает из меня по капле, наполняя Узду. — Вы сидите и ждете. Доктор спит. Варвара рядом. Вам не нужно двигаться. Вам нужно просто... наблюдать.

Я открыла глаза. Лука шагнул к двери кабинета и открыл ее. Четверо ищеек сидели на диване и в креслах моего кабинета. Их взгляды остекленели, но на лицах появилось выражение какой-то странной, пустой сосредоточенности. Один из них чуть заметно поморщился, словно от фантомного запаха йода.

— Получилось? — шепотом спросила я, едва держась на ногах.

— На пару часов их хватит, а потом придется подновить, — Лука поправил перчатку. — Теперь у нас есть время доехать до Ротмистра и узнать, какую очередную ловушку приготовил город. Идем, Анна. И не смотри на меня так. Ты сама хотела быть сильной.

Я молча последовала за ним, чувствуя, как Узда пульсирует в такт сердцебиению и забирает мои силы, чтобы напитать энергией себя.

Мы вышли из дома, оставив четырех призраков охранять пустой кабинет, в то время как настоящая Варвара в другом крыле молилась Богу или Дьяволу, чтобы ее отец не умер за это время.

Перед зданием Управления было сумрачно. Над городом растянулась свинцовая снеговая туча, и несмотря на то, что до обеда было еще далеко, казалось, вот-вот наступит вечер. Лишь пара фонарей раскачивалась на ветру, бросая уродливые, ломаные тени на фасад.

Я шла по коридору, и стук моих каблуков казался мне оглушительным, как выстрелы. Лука следовал за мной тенью — бесшумный, сосредоточенный, и мне показалось… уставший.

Дверь в кабинет Ротмистра была приоткрыта. Изнутри выбивалась полоска желтого света и едкий запах дорогого табака. Я вошла без стука. Ротмистр сидел за своим массивным дубовым столом, заваленным рапортами. Он даже не поднял головы, методично подписывая какой-то документ. Его спокойствие действовало мне на нервы пуще любого крика.

— Вы звали нас, — я не спрашивала, я констатировала. Даже не поздоровавшись. Ротмистр наконец отложил перо. Его светлые, как выцветшая сталь, глаза остановились на мне. В них не было ни сочувствия, ни усталости — он будто недавно выиграл в карты, и до сих пор не мог придумать – куда деть деньги.

— Анна Алексеевна, — он чуть склонил голову, притворяясь вежливым. — Благодарю за оперативность. Ситуация требует решительных мер. Алексею Петровичу, придется задержаться в Управлении. У нас возникли… дополнительные вопросы по делу. И его помощь может понадобиться здесь в любую минуту.

Я почувствовала, как внутри меня что-то опасно натянулось. Узда зашевелилась, откликаясь на гнев.

— Оставить здесь? — я сделала шаг вперед, сжимая кулаки так, что ногти впились в кожу перчаток. — Ротмистр, в моем доме находится ведьма и умирающий доктор. Мы пытаемся разговорить девчонку, чтобы узнать хоть что-то. Ваши ищейки мне не помогут ничем! Алексей нужен там, со мной.

— Мы в курсе ваших дел, Анна Львовна. Алексей Петрович занимает некую должность, насколько вы знаете… И у него есть обязанности. Переживайте лучше о себе. Потому что завтра вечером я намерен нанести вам визит. — Он встал, медленно обогнул стол и остановился в паре шагов от меня. Лука мгновенно напрягся за моей спиной, я почувствовала, как он напрягся.

— Визит? Завтра? — я горько усмехнулась. — Вы в своем уме? В моем доме «гости» из скита, а с сегодняшнего утра еще и от обер-прокурора.

— Со мной будет моя невеста. Она весьма огорчена вашей холодностью к дядюшке… а еще, она жаждет обсудить детали предстоящей свадьбы. Вы ведь моя единственная «родственница»!

Мир на мгновение замер. Я смотрела на него и не верила своим ушам. Этот человек, который знал правду, который понимает, что на улице творится кошмар, собирался привести в мой дом постороннюю женщину? Гражданскую! Чтобы играть в светские приличия на пороге склепа?

— Вы…вы в своем уме? В доме, где прячется тайна, за которую нас всех четвертуют?

— Я хочу, чтобы завтра ваш дом выглядел самым благопристойным местом в этом Богом забытом городе, — Ротмистр подошел вплотную, и я, наконец, увидела очень близко его глаза. Он словно вообще не понимал серьезности происходящего, у него не было страха перед обер-прокурором, перед тем, чем мы занимаемся. Он просто вещал то, что сейчас беспокоило только его.

— Не вздумайте, Анна, — негромко произнес Лука, почуявший мое настроение и предостерегающе коснувшись моего плеча.

— Я не хотела бы принимать гостей, пока в доме находятся люди поважнее, — я выплюнула эти слова в лицо ротмистру. — Но, если вам так хочется рискнуть жизнью своей избранницы — воля ваша. Только помните: я больше не собираюсь изображать нашу с вами родственную любовь. Можете сказать своей невесте, что у меня плохое настроение, женский психоз… да хоть колики кишечные…

Ротмистр лишь поправил манжеты своего мундира, ни на йоту не изменившись в лице.

— Завтра в семь, Анна Алексеевна. Подготовьтесь как следует.

Я развернулась и почти выбежала из кабинета. Лука едва поспевал за мной. Холодный воздух обжег легкие, но не принес облегчения.

— Ты слышал это? — я почти кричала, когда мы подошли к пролетке. — Свадьба! Кружева! Он издевается над нами. Пир во время чумы! Да он совсем двинулся со своей этой бабой… Оставайся, я справлюсь, но как только сможешь, приезжай. Нам нужно закончить это дело!

Как только я переступила порог дома, из глубины коридора выплыла Степанида. Лицо её, обычно непроницаемое и бледное, сейчас казалось серым от усталости, а под глазами залегли глубокие тени. Она коротко кивнула, но взгляд её сразу застыл на моем лице — испытующий, ищущий во мне следы того разрушения, которое несет с собой узда.

— Вернулись, — выдохнула она, вытирая руки о фартук. — Слава всем святым. А Алексей Петрович?

— Ротмистр его задержал, — ответила я, снимая перчатки. Пальцы мелко дрожали, и я поспешила спрятать их в складках платья. — Как они?

Степанида подошла ближе и понизила голос до шепота:

— Девочка… Варвара… поела немного. Я ей бульона на куриных потрошках сварила, она пару ложек осилила. Но глаза, Анна Алексеевна, глаза у неё как у загнанного зверька. Постоянно о вас спрашивает. Каждого шороха боится. Доктор-то всё так же, без памяти лежит. Дышит ровно, но словно не здесь он.

Я кивнула, чувствуя, как внутри ворочается глухое беспокойство. Мне нужно было увидеть Варвару, но сперва — проверить «болванчиков» в кабинете. Это было сродни проверке часового механизма бомбы: одно неверное движение, одна ослабшая шестеренка — и весь мой мир взлетит на воздух.

Я подошла к дверям своего кабинета. Рука замерла на тяжелой медной ручке. Что, если морок развеялся? Что, если они сейчас стоят там, прислушиваясь к моему дыханию, с готовыми кандалами и предписаниями?

Я толкнула дверь. В кабинете царила томительная, почти неестественная тишина. Пылинки медленно танцевали в косом луче утреннего солнца, и на мгновение мне показалось, что время здесь просто замерзло. Четверо ищеек обер-прокурора сидели именно там, где я их оставила, но зрелище это было куда более жутким, чем любая драка. Они не напоминали живых людей. Это были восковые фигуры с пустыми взглядами. Один из них, самый старший, с седыми бакенбардами, застыл у глухой стены. Он смотрел в неё с таким мечтательным и мягким выражением лица, будто перед ним расстилался заснеженный сад или залитая редким солнцем Нева. В его искаженной реальности стена была окном, и он наслаждался видом, которого не существовало.

Двое других, сидевшие на диване, склонились друг к другу. Их губы едва заметно шевелились, они перешептывались о чем-то будничном — может, о жалованье или о видах на урожай, — но слова тонули в вязком воздухе кабинета. Они были заперты в бесконечном диалоге ни о чем.

Четвертый пугал меня больше всех. Он медленно водил глазами по комнате, его взгляд фиксировался на пустоте, а затем он чуть подавался вперед, словно пропуская кого-то невидимого мимо своего кресла. Он кивал фантому, вежливо улыбался пустому воздуху и провожал его взглядом до самой двери. В его сознании комната была полна людей: здесь ходили доктор, девочка, слуги… И все они были для него реальны.

Я почувствовала, как к горлу подступила тошнота. Чтобы удерживать такую массу лжи в четырех головах одновременно, требовалось неимоверное количество энергии. Я прижала ладонь к правому бедру, туда, где прямо сквозь ткань платья жгла кожу узда. Она была горячей, почти раскаленной. «Продолжи эту иллюзию! Вы на посту. Все в порядке. Доктор здесь. Девочка здесь. Вы бдительны», — мысленно продиктовала я, закрыв глаза и концентрируясь на тепле, исходящем от артефакта.

В ту же секунду узда отозвалась. Я почувствовала резкий, короткий укол, а затем… затем на меня накатил чудовищный, первобытный голод. Это был не просто аппетит, это была черная дыра, раскрывшаяся где-то в районе солнечного сплетения. Казалось, моё тело решило сожрать само себя, чтобы компенсировать силы, потраченные на морок. Я едва не согнулась пополам. Желудок отозвался болезненным спазмом.

— Анна? — голос Луки так ясно зазвучал в моей голове, что я вздрогнула и быстро обернулась на дверь.

— Всё в порядке… — поняв, что демон почувствовал мое состояние и испугался за меня, выдавила я, хотя перед глазами поплыли темные круги. — Мне нужно… поесть. Срочно.

Я почти выбежала из кабинета, стараясь не смотреть на «болванчиков», которые после моей новой команды синхронно поправили мундиры, даже не заметив моего ухода.

На кухне кипела жизнь, которая сейчас казалась мне спасительным кругом. Стеша вместе с новой кухаркой, дородной женщиной по имени Марфа, занимались пирожками. В воздухе пахло дрожжевым тестом, жареным луком и дровяной печью. Этот запах ударил мне в голову сильнее любого вина.

— Степанида! — я едва узнала свой голос, он звучал требовательно и жадно. — Принесите в кабинет завтрак. На пять человек. Немедленно. Весь запас колбасы, кашу, хлеб… всё, что есть горячего.

Стеша удивленно подняла брови.

— На пять, барыня? Так они же… эти… разве они есть будут? И кто это? И почему они к нам приехали? И почему они… такие…Все ли хорошо у вас, Анна Львовна?

— Будут! — отрезала я, не желая пускаться в объяснения. — Это люди Алексея. Все хорошо, не бойся! Неси всё в кабинет. Живо!

Я вернулась в кабинет и опустилась в свое кресло, чувствуя, как рот наполняется слюной при одной мысли о еде. И я чувствовала, что Лука контролирует мое состояние, находясь от меня в десятке километров.

Вскоре вошла Степанида с огромным подносом. Потом ушла и вернулась с еще одним таким же. Она расставила тарелки на моем столе: дымящаяся гречневая каша со шкварками, гора нарезанной домашней колбасы, еще теплый ржаной хлеб, масло, сыр. Четыре порции предназначались для моих пленников, одна — для меня.

Ищейки даже не шелохнулись. Они продолжали пребывать в своем мире, где их желудки, вероятно, были полны воображаемыми деликатесами. Как только дверь за Степанидой закрылась, я набросилась на еду. Это было постыдное, пугающее зрелище. Я не ела — я уничтожала продукты. Сначала свою порцию, потом, не в силах остановиться, я придвинула к себе тарелку соседа — того самого, что смотрел «в окно».

Каша исчезала ложка за ложкой, я глотала куски колбасы, едва прожевывая. Залпом выпила чашку крепкого чая и тут же потянулась за второй. Я ела за четверых рослых мужчин и за себя одну. Мой желудок, который в обычное время не принял бы и половины этого объема, сейчас словно расширился до бесконечности. Странно было сидеть вот так в тишине кабинета, среди четырех, отсутствующих здесь, и жадно, захлебываясь, поглощать их пайки. Когда на тарелках не осталось ни крошки, ни единого мазка масла, я тяжело откинулась на спинку кресла.

Голод отступил, сменившись тяжелым, тупым оцепенением. Узда на бедре остыла. Я посмотрела на «болванчиков». Один из них как раз в этот момент «откусил» невидимый кусок невидимого бутерброда и довольно зажмурился. Короткий, истерический смешок вырвался у меня из груди.

Я вспомнила Ротмистра. Его холеный вид, его ледяную уверенность в том, что он контролирует ситуацию. И… его тупое, такое же, как у моих «гостей», выражение лица. Если бы он видел меня сейчас — обложившуюся пустыми тарелками, маскирующую преступление магией, которая пожирает меня изнутри… Смех оборвался так же внезапно, как и возник. Горло перехватило от осознания. Ротмистр… его лицо. Оно преследовало меня. Оно было как маска, за которой скрывалось что-то чужое. Я резко заставила себя встать. Колени еще подгибались, но разум прояснился. Мне нужно было к Варваре.

В комнате было темно — шторы плотно задернуты. Пахло лекарствами и той особой, горькой пылью, которая всегда сопровождает долгое пребывание больного человека в закрытом пространстве. Доктор лежал на кровати, бледный, с заострившимися чертами лица. Варвара сидела рядом на маленькой скамеечке. Она была похожа на изломанную куклу. Её глаза, опухшие от слез, были устремлены на отца, и в этом взгляде было столько безнадежного ожидания, что у меня заныло сердце.

— Когда? — прошептала она, даже не поворачивая ко мне головы.

Я подошла тихими шагами и положила руку на спинку её стула.

— Скоро, Варвара. Алексей Петрович делает всё возможное. Он задерживается в Управлении, но как только он вернется, мы проведем обряд.

Девочка наконец посмотрела на меня. Её взгляд был сухим, выжженным изнутри каким-то знанием, которое не должно принадлежать ребенку.

— Скажи мне, Варя… — я присела перед ней на корточки, так, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Ты вчера… когда мы только приехали… ты что-то делала? Касаемо… — Я замялась, не зная, как правильно подобрать слова.

— Вас? — заполнила паузу Варвара, и её голос вдруг стал удивительно взрослым, лишенным детских интонаций. Словно она понимала мой невысказанный вопрос еще до того, как я его оформила.

— Да… — выдохнула я. — Что именно ты сделала?

Варвара снова перевела взгляд на отца, её губы дрогнули.

— Я вызвала вашего врага еще вчера. Прямо когда мы вошли в этот дом. Я… я закрыла нас. Он больше не видит тебя, Анна. Ни тебя, ни этот дом. Для него здесь — пустое место, туман.

Холодок пробежал у меня по спине, пробираясь под самый корсет.

— А он… он видел? Раньше он видел меня? Девочка медленно кивнула.

— Видел. Каждое твоё движение, каждую мысль. Он знал, что ты делаешь, что планируешь, о чем боишься думать. Ты была для него как открытая книга. Но вчера я оборвала эту нить. Я сожгла её. Он потерял тебя, потерял связь. Он дезориентирован. И он очень, очень хочет её вернуть. Он злится, Анна. Его злость сейчас такая громкая, что я слышу её даже сквозь сон. Я вспомнила ледяной взгляд Ротмистра.

Его странное предложение о визите. Его невесту, которая «жаждет общения».

— Это может быть женщина? — спросила я, и мой голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот. — Мой враг… он может принять женское обличье? Или это и есть женщина?

Варвара посмотрела на меня в упор. В глубине её зрачков я увидела отражение своего собственного страха.

— Может, — просто ответила она. — Ему всё равно, чью кожу носить. Но женщина удобнее. Женщине легче поверить.

В моей голове мгновенно всплыл образ Ротмистра в кабинете Управления. Тот момент, когда он заговорил о своей свадьбе. Он в этот момент будто находился не в реальности, не на своем месте. Он был обычным человеком, глубоко верующим в наше с ним родство, в свою любовь, и в то, что важнее его свадьбы сейчас ничего нет. Он не краснел от натуги, как раньше, если я поднимала голос или начинала качать права.

Я медленно поднялась. В комнате стало как будто еще темнее. Если Варвара права, и у нее получилось сделать то, о чем она рассказывает, завтра нас ждет очень большая опасность.

— Отдыхай, маленькая, — сказала я, погладив её по волосам. Рука наткнулась на жесткие, спутанные пряди. — Я что-нибудь придумаю. Обязательно.

Заперев дверь кабинета изнутри, я прислонилась к ней затылком. Бросив взгляд на мужчин, продолжающих свои «бдения», выдохнула —все работает! Сердце колотилось где-то в горле, а узда пульсировала в такт, требуя новой пищи, новых приказов, новой крови. Но сейчас мне нужно было другое.

Я медленно подошла к высокому, в золоченой раме, напольному зеркалу, стоявшему в углу. Моё отражение выглядело призрачным в полумраке: бледная кожа, глаза, в которых затаилась неестественная, лихорадочная зелень.

— Явись мне, — прошептала я, коснувшись пальцами холодного стекла. Отражение дрогнуло. Мои собственные черты начали плавиться, стекать вниз, и из глубины амальгамы проступило другое лицо. Тонкое, почти прозрачное, с огромными глазами, в которых отражались миры, давно превратившиеся в пепел. Зеркалица. Она не улыбалась — существа её рода не знают радости, только знание.

Девушка приложила ладони с другой стороны и можно было подумать, что я встретилась с подругой по разные стороны стекла в супермаркете.

— Завтра в нашем доме будут гости, — сказала я, чувствуя, как голос срывается от напряжения. — Тот, кто придёт с Ротмистром… он будет в маске. Не в той, что из папье-маше, а в той, что соткана из лжи и древнего морока. Сможешь ли ты увидеть того, кто на самом деле скрывается под чужой личиной?

Девушка в зеркале наклонила голову набок. Её волосы заструились по ту сторону стекла, как водоросли в темной воде.

— Я вижу не лицо, Анна. Я вижу суть. Личины — это лишь пыль. Да, я увижу, — её голос прозвучал в моей голове едва слышным шелестом.

— Какими бы силами он ни обладал? — я подалась вперед, почти коснувшись лбом зеркала. — Если это кто-то… очень сильный?

Зеркалица медленно протянула руку, и её пальцы совпали с моими через преграду стекла. Я почувствовала могильный холод.

— Будь уверена, Анна. Перед лицом истинной правды бессильны даже боги. Я увижу всё. Я резко отшатнулась, когда зеркало снова стало обычным предметом мебели, отражая лишь мой растрепанный вид и застывших в углу ищеек. Нужно было действовать быстро, пока у меня еще оставались силы стоять на ногах.

Выйдя в коридор, я кликнула Степаниду. Экономка появилась почти мгновенно, словно всё это время подпирала стену за поворотом.

— Степанида, — я старалась, чтобы мой голос звучал твердо и распорядительно, как подобает хозяйке дома, а не загнанной ведьме. — Завтра вечером у нас будет прием. Ротмистр со своей спутницей.

Степанида замерла. Её лицо вытянулось, а глаза округлились от ужаса.

— Барыня… Помилуйте! В доме покойник почти… тьфу ты, доктор в беспамятстве, девочка едва дышит, в кабинете господа полицейские сидят, как истуканы… Какой прием? Дайте человеку умереть в тишине!

Я выхватила из кармана тугой кошель с деньгами и вложила ей в руку.

— Не спорь со мной. Завтра дом должен сиять. Начисти серебро, достань лучшие скатерти. Закупи всё самое дорогое. На лотках, в лавках — мне всё равно. И найми еще пару человек прислуги на вечер, из проверенных, чтобы лишнего не болтали и по дому не рыскали, — я только сейчас поняла, что этим чертовым приемом займу страдающую от потери женщину делом.

Степанида сжала кошель, её пальцы дрожали. Она понимала, что я творю что-то несуразное, но перечить не посмела. Лишь кивнула и, бормоча под нос молитвы вперемешку с проклятиями, поплелась к лестнице. Я же поднялась в свою комнату. Как только за мной закрылась дверь, силы окончательно покинули меня. Я опустилась на кровать, даже не снимая платья, и закрыла глаза. Мир вокруг поплыл.

«Лука…» — позвала я мысленно, натягивая тонкую, едва уловимую нить, соединявшую наши сознания. «Лука, ты слышишь меня?» Перед мысленным взором всплыло лицо женщины, которое было похоже на мое — холодное, породистое, с глазами цвета замерзшей ртути. «Изольда Мейзен… Это она, Лука. Эта тварь живет в обличии невесты Ротмистра.

Ответа не было долгую минуту. Тишина в голове была такой плотной, что я начала бояться — вдруг нить оборвалась? Но потом пришло тепло. Знакомое, мужское, пахнущее хвоей и грозой. Лука не ответил словами, но я почувствовала его присутствие — он слышал каждое мое слово. И в этом молчании я ощутила его нарастающую тревогу. Прошло часа два, прежде чем я услышала стук кареты у ворот. Через несколько минут дверь моей спальни тихо отворилась. Без стука.

Вошел Лука. Он подошел ко мне, присел на край кровати и взял мою руку. Его ладонь была горячей.

— Ты совсем без сил, Анна, — негромко сказал он. — Узда выпивает тебя досуха. Отпусти соглядатаев в кабинете. Перестань держать морок. Это слишком большая нагрузка. Мы просто запрем их внизу.

Я покачала головой, пытаясь сесть.

— Нет… Если я их отпущу, они очнутся. Они сразу поймут, что с ними что-то делали. У нас не будет шанса провести обряд над доктором. Они помешают. Нам нужно время, Лука.

Лука вздохнул и отвел взгляд. Он долго молчал, перебирая мои пальцы.

— Анна, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало что-то новое, решение, которое ему далось нелегко. — Нам нужно отложить обряд. Еще на сутки.

— Что?! — я едва не вскрикнула. — Девочка сгорает! Её отец на грани! Как мы можем ждать?

— Мы должны знать, с чем имеем дело, — жестко перебил он. — Если я сейчас потрачу последние силы на ритуал, я стану бесполезен. Я должен уйти, Анна. Пока я еще в силе, пока я могу покинуть тело Алексея и переместиться туда, откуда эта графиня приехала. На Урал. В их родовое гнездо.

Я похолодела.

— На Урал? Но это тысячи верст! Ты не успеешь!

— Для духа нет верст, — он сжал мою руку крепче. — Я должен узнать о ней всё. Кто мог оказаться в ее теле, почему. Если она войдет в этот дом завтра, мы должны встретить её во всеоружии, а не с закрытыми глазами. Я вернусь до того, как они приедут. Обещаю.

— А Варвара? — голос мой сорвался на шепот. — Она напугана до смерти. Она чувствует приближающуюся смерть отца, но не может ему помочь. Она сказала, что он больше её не видит, но он ищет нить.

Лука поднялся, потянув меня за собой.

— Пойдем к ней. Мы должны поговорить с ней вместе. Если она поймет, что мы на её стороне, это даст ей силы продержаться еще немного.

Мы вышли из комнаты и направились к спальне «гостей». Каждый шаг давался мне с трудом, но рука Луки на моем плече была той единственной опорой, которая не давала мне рухнуть обратно в пучину магического голода. За дверью нас ждала девочка с глазами, полными слез.

В комнате, пропахшей горькими лекарствами, болезнью и ожидающей своей минуты смертью, время словно превратилось в густой кисель.

— Нет! Нет, я не согласна! — голос девочки сорвался на высокой ноте, превратившись в надтреснутый шепот. Мы даже не сказали ничего прежде, чем она закричала. — Вы обещали! Вы говорили, что время еще есть! Вы обманули меня... он не переживет этой ночи, я чувствую, как его свет гаснет!

Она не смотрела на нас. Её глаза, пустые и огромные, были прикованы к бледному лицу отца. Она видела то, чего не видела я — медленный танец теней, забирающих жизнь по капле.

— Я готова поклясться, Варвара, — я сделала шаг вперед, протягивая руку, но тут же почувствовала, как пальцы Луки мертвой хваткой вцепились в мою ладонь. Через это прикосновение на меня обрушилась волна его собственных чувств. Холод. Тяжелый, свинцовый холод сомнения. Он не верил. Мой верный бес, мой щит и карающий меч, не верил, что у доктора хватит сил дождаться рассвета. Он не верил даже в то, что говорил мне, не верил, что успеет вернуться.

Его мысли обожгли мой разум коротким импульсом: «Его нить тонка, Анна. Слишком тонка. Одно дуновение — и всё».

Но я не могла отступить. Не сейчас, когда на кону стояло всё. На кону была Катерина. Моя Катерина!

— Если мы не узнаем об этой твари хоть что-то заранее, — я попробовала сделать голос тверже, хотя внутри всё дрожало от ужаса, — её приход в наш дом завтра вечером окажется для нас фатальным. Она не просто гостья, Варвара. Она — охотник. И если мы не встретим её во всеоружии, она заберет и тебя, и его, и нас.

— Мне плевать, — Варвара медленно опустилась на пол, её колени подогнулись, словно в теле больше не было костей. — Я уже готова умереть. Если он уйдет — пусть я уйду следом.

Она прижалась щекой к безжизненной руке отца, свисающей с края кровати. Тонкие детские пальцы поглаживали холодную кожу мужчины с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание. В этот момент она была не могущественным существом, способным вызывать демонов, а просто маленьким сломленным ребенком, чей мир сжимался до размеров этой спальни.

И тут Лука сделал то, чего я от него никак не ожидала. Он медленно отпустил мою руку и вышел вперед. В теле Алексея он выглядел сейчас странно — слишком грациозный для обычного человека. Он бесшумно опустился на ковер прямо перед девочкой, сложив ноги по-турецки, и в этом жесте было что-то древнее, почти ритуальное.

— Ты честная девочка, — негромко произнес он. Его голос в тишине комнаты прозвучал глубоко, с теми обертонами, которые обычно слышала только я в своей голове. — Ты любящая дочь. Ты, пожалуй, лучший представитель своей расы, которого я встречал за последние века, Варвара.

Девочка вздрогнула и подняла на него наполненные слезами глаза.

— Я бы поступил точно так же, — продолжал Лука, и его взгляд стал каким-то отсутствующим, направленным внутрь самого себя. — Тогда... несколько веков назад, когда я еще был человеком. Я точно так же не верил ни людям, ни Богу, который обещал спасение, но дарил лишь пепел. Я был готов сжечь весь мир, лишь бы удержать за руку ту, что уходила во тьму.

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Мой «личный демон», мой Лука, который всегда казался мне порождением самой магии, циничным и холодным, сейчас вскрывал старую рану. Это была часть его жизни, о которой я никогда не смела спрашивать, часть, которая делала его... человечным? Нет, это было опаснее человечности. Это было знание того, каково это — потерять всё. Лука протянул руку, но не коснулся Варвары, а просто замер в нескольких дюймах от её плеча.

— Я восстал против тех, кто называл себя праведниками, — его голос стал тише, похожим на шелест сухой травы. — Я искал силы там, куда другие боялись даже смотреть. Я совершил обряд, который превратил мою кровь в черный лед, а мою душу — в вечный голод. И знаешь, что я понял в ту самую минуту, когда моё превращение завершилось?

Варвара затаила дыхание. Она слушала его так, словно его слова были единственным якорем в бушующем океане её отчаяния.

— Я понял, — Лука горько усмехнулся, и на лице Алексея это выглядело жутко, — что я достиг цели. Я получил силу. Но та, ради кого я это сделал, больше не узнавала меня. В её глазах я увидел не любовь, а ужас. Она умерла, а я остался — вечный, могущественный и бесконечно одинокий. Он наконец глянул на меня — на мгновение в них вспыхнуло то самое старое пламя, прежде чем он снова повернулся к девочке. — Мы не обманываем тебя, маленькая ведьма. Мы предлагаем тебе шанс, которого не было у меня. Уйти сейчас — значит просто сдаться. Но дать мне уйти на Урал и вернуться с ответом... это единственный способ спасти других. Твой отец всю жизнь служил людям, вырывая их из лап смерти. Он не обрадовался бы, узнай, какой выбор сделала ты!

Варвара всхлипнула, но не отвернулась. Она смотрела на Луку, и в её взгляде появилось что-то новое — крохотная искра осознания, что этот страшный человек-не-человек понимает её лучше, чем кто-либо другой.

— Пообещай... — выдохнула она, сжимая руку отца так сильно, что костяшки побелели. — Пообещай, что его душа не уйдет, пока тебя не будет.

Лука медленно склонил голову. Это была не просто клятва. Это было связывание их судеб в один тугой узел.

— Даю тебе слово того, кто когда-то был человеком, и честное слово беса, которым стал, — произнес он. — Я буду лететь быстрее ветра. Я найду исток этой заразы. А ты... ты должна держать его здесь. Твоя любовь — это его единственная привязь. Не отпускай его, Варвара. Я не могу поклясться, что успею, девочка, но могу обещать, что приложу к этому все силы!

Я стояла в тени портьеры, чувствуя, как по спине медленно стекает холодная капля пота. Кто он на самом деле? Кем он был до того, как стать бесом?

— Иди, Анна, — не оборачиваясь, бросил Лука. — Готовь дом. И приготовься сама. Завтра нам понадобится всё твоё мужество. И вся твоя хитрость.

Я кивнула, хотя он этого не видел, и попятилась к выходу. Нужно было найти Степаниду. Нужно было нанять людей. Но больше всего мне хотелось просто запереться в своей комнате и попытаться осознать, что сидящий на полу мужчина — лишь оболочка для существа, которое только что призналось в том, что когда-то торговало душой ради любви.

Остаток дня прошел как в лихорадочном сне. Степанида, вооруженная моими деньгами и врожденным упрямством, развила в доме бурную деятельность. Из кухни тянуло ароматами запеченного мяса и пирогов — странные запахи для дома, где за стенкой дежурила смерть. По коридорам сновали две незнакомые девицы в накрахмаленных передниках, нанятые из «надежных», которые с опаской косились на закрытую дверь кабинета.

Я несколько раз порывалась зайти туда, проверить ищеек, но каждый раз узда отзывалась резкой болью. «Не трогай их, Анна», — звучал в голове голос Луки. — «Морок держится. Просто подпитывай его».

Сам Лука ушел через час после нашего разговора с Варварой. Он просто вышел из дома, набросив на плечи легкое пальто Алексея, и затерялся в сумерках. Я знала, что он не пойдет на почтовую станцию. Его путь лежал другими дорогами, недоступными простому смертному.

К ночи небо над Петербургом затянуло тяжелыми белыми тучами. А потом повалил снег. Я сидела в своей комнате, глядя на приготовленное платье для завтрашнего приема. Темно-зеленый шелк, холодный и скользкий. Цвет яда и старой хвои.

— Изольда Мейзен... — прошептала я, пробуя имя на вкус. — Кто же ты такая?

Я проснулась с ощущением, что на мою голову надели железный обруч. Узда, которую мне нельзя было снимать на ночь, чтобы спящие в библиотеке соглядатаи не пришли в себя, не просто пульсировала — она жила, впитывая мои страхи и переплавляя их в холодную, расчетливую ярость. Я едва успела накинуть халат и спуститься вниз, надеясь выпить хотя бы чашку чая в тишине, когда в парадную дверь забарабанили.

Это был не вежливый стук гостя, а дробный, отчаянный зов человека, которому больше нечего терять. Я открыла сама. На пороге стояла Настасья. Мать Катерины выглядела так, словно за эти несколько дней она состарилась на десятилетие. Её шаль сползла на плечи, волосы выбились из-под платка, а в глазах, некогда добрых и светлых, застыла сухая, выжигающая нутро пустыня.

— Анна… — выдохнула она, и в этом одном слове было столько надежды, что мне захотелось закричать и спрятаться.

— Настасья? Проходи, скорее, — я взяла её за ледяные руки и потянула в кабинет, подальше от любопытных глаз нанятой прислуги, которая уже сновала по дому.

Женщина только на долю секунды остановила свой взгляд на расположившихся на диванах и креслах мужчинах. Ей было плевать что происходит. Как только дверь закрылась, Настасья даже не глянула на предложенный стул возле стола. Она осталась стоять, комкая край своего пальто, и смотрела на меня так, словно я была её последней связью с миром живых.

— Мне сказали, ты… ты ищешь её, Анна. Сказали, что только ты можешь. Умоляю, не гони. Я дома сидеть больше не в силах. Стены там на меня давят, тишина кричит Катенькиным голосом. Можно я здесь побуду? Хоть в уголке, хоть на кухне… Чтобы сразу узнать, если что… — Она замолчала, судорожно вздохнув. — Ты ведь ищешь её, правда?

Вина накрыла меня душной волной. Я искала. Я искала не только Катерину. Я искала способ выжить, способ остановить тварь, которая идет к нам под личиной невесты ротмистра, способ спасти Варвару и её отца. Но судьба Катерины не была лишь одним из узлов в этом страшном клубке – я любила девочку как сестру, как дочь, как человека, доверившегося мне и искренне любящего меня в ответ. В этом я была уверена.

— Да, Настасья. Конечно, ищем. Все силы задействованы, — я старалась говорить твердо, но голос все равно предательски дрогнул. — Но сегодня… сегодня у меня прием. Это звучит дико, я знаю. Но поверь, этот прием необходим. Скорее всего, именно сегодня мы получим ту нить, которая приведет нас к твоей дочери.

Настасья замерла. Её взгляд медленно скользнул по моему лицу, по кабинету со спящими в совершенно расслабленных позах ищейкам.

— Прием, значит… — она нехорошо, как-то надтреснуто улыбнулась. — Изысканные вина, разговоры о погоде, поклоны… Пока моя девочка где-то в сырой земле или… — она осеклась, и я увидела, как по её щеке скатилась одинокая слеза. — Хорошо. Я понимаю. Большие люди — большие секреты.

Я почувствовала, как её беззвучное обвинение режет меня без ножа. Она не верила мне до конца, и имела на это полное право. — Тогда я останусь и помогу, — вдруг сказала она, вытирая лицо. — Не гони меня, Анна. Руки мои должны быть заняты, иначе я с ума сойду. Я и полы помою, и посуду расставлю. Степанида твоя одна с этими неумехами не справится. Да и не гоже хозяйке дома в такой день на кухне пропадать.

— Хорошо, — я сдалась. — Оставайся. Степанида будет рада помощи. Я вышла следом за Настасьей в коридор, чувствуя себя последней дрянью. И уже через несколько минут я слышала её приглушенный голос в гостиной — она переоделась и методично убирала стулья от стола. Её горе трансформировалось в механическую работу, и это было едва ли не страшнее, чем рыдания. Степанида носилась по дому как разъяренный шмель. Она гоняла двух новых прислуг, девушек из предместья, которые от страха путали вилки для рыбы с ножами.

— Живее, живее, сонные тетери! — громыхала она. — К вечеру всё должно сиять так, чтобы гости ослепли, как только порог переступят!

Я подозвала её к себе, когда она на секунду остановилась перевести дух. — Как они, Стеша? — шепотом спросила я, кивая в сторону комнаты, «гостей».

— Девочка? Доктор? — Степанида внезапно притихла. Она обтерла руки о фартук и посмотрела на меня очень серьезно. — Доктор-то… как будто лучше стал, Анна Алексеевна, — ответила она, а потом, помедлив и оглянувшись по сторонам, добавила совсем тихо: — Только вы сами знаете, как это бывает. Утром глаза открыл, даже воды попросил сам. Лицо порозовело, дыхание ровное пошло. Не говорит, конечн, но дочь хоть рассмотрел! А я на своем веку таких много видала. Это «свеча» догорает, барыня. Последний всполох, прежде чем тьма окончательно заберет. Перед смертью всегда кажется, будто на поправку человек пошел. Силы уходят из тела, напоследок всё, что осталось, отдают…

Слова Степаниды подтвердили то, чего я боялась больше всего. Это было затишье перед бурей. Я знала об этом эффекте — медицина называла это агонистическим прояснением, а в народе говорили проще: «смерть отпустила на прощание».

Лука не откликался на мой зов с утра. Я пыталась нащупать ту невидимую нить, что связывала нас через узду, но в ответ была лишь глухая, звенящая пустота. Я знала, что ему сейчас невыносимо тяжело. Его физическое тело — тело Алексея — сейчас находилось в его собственной квартире – в нищей комнатушке, выданной Управлением Алексею. Настоящему Алексею.

Лука был вынужден возвращаться туда каждые пару часов, чтобы поддержать жизнь в оболочке, не дать сердцу Алексея остановиться, пока сущность демона несется за тысячи километров, на Урал. Он делал эти прыжки короткими, рваными рывками, пытаясь за эти крошечные промежутки времени восстановить картину прошлого графини Изольды. Он должен был успеть до заката. До того момента, как лишится сил окончательно или как женщина войдет в наш дом.

Мне было страшно оставлять его там, в квартире, где никто не присматривал за впавшим в транс телом… Кроме одного человека – почти свихнувшегося уже, наверное, купца. Что там делал купец?

Луке нужно было «перекусывать» между своими выходами из тела. Я это хорошо понимала, как и то, что приведенный им ночью в квартиру Купец Безродов, промышлявший днем колониальными товарами, а ночами душивший крестьянских девок к окончанию командировки моего демона сойдет с ума безвозвратно.

Я представляла, как непонимающий ни черта душегуб, хорошо привязанный к кровати, с кляпом во рту, испуганно ждет очередного пробуждения мужчины в штатском, чтобы увидеть в своем, и без того сломанном пристрастиями воспаленном мозге кошмары из самого Ада.

Здесь, в моем доме, сейчас было не самое безопасное место для этой пары. Обер-прокурорские ищейки в кабинете, Настасья с её горем, умирающий доктор и Варвара, которая видела нас насквозь, а самое главное – гостья, ради которой этот карнавал устраивался.

Я подошла к дверям комнаты Варвары. Рука замерла на ручке. Я не решалась войти. Что я скажу ей? Что её отец умирает, несмотря на то, что ему «похорошело»? Внутри было тихо. Лишь изредка слышался скрип половиц — наверное, Степанида уже успела занести туда свежее белье, а монахиня из скита, приставленная к доктору, меняла сейчас постель.

Я прислонилась лбом к холодному дереву двери. — Лука… пожалуйста… — прошептала я одними губами. — Подай знак. Я не справлюсь без тебя.

Тишина. Только на кухне что-то с грохотом упало, и послышался резкий окрик Степаниды. Дом готовился к празднику, который обещал стать похоронами для всех нас. Я чувствовала, как узда начинает теплеть. Это не был привет от Луки. Это был знак, что нужно восполнить силы. Я прихватила в кухне огромный кусок оставленного на столе сырого мяса, и направилась в свою комнату. С куска капала кровь, оставляя след на каждой ступени лестницы, но мне было все равно. Сейчас я прислушивалась к Лиху, которое утверждало, что не отвечает демон только потому, что силы бережет – лишняя минута на месте может быть важна!

Мне нужно было подготовиться. Выбрать платье, которое станет моими доспехами. И, может быть, в последний раз попытаться докричаться до того, кто сейчас летел над заснеженными хребтами Урала, пытаясь вырвать у судьбы наше завтра.

Я зашла в гардеробную. Чёрное кружевное платье с высоким воротником. Оно закрывало шею, скрывая пульсирующую вену и бледность кожи. Я посмотрела в зеркало.

— Ты слышишь меня? — снова позвала я Луку, закрыв глаза и концентрируясь на тепле узды. И на этот раз мне показалось, что издалека, сквозь гул ветра и шум крови в ушах, донесся короткий, сухой отзвук. Словно кто-то коснулся натянутой струны. — Если ты меня слышишь, не отвечай, не трать силы, просто вернись! Даже если у нас ничего не получится, ты нужен мне, ты не должен рисковать собой!

Я выдохнула и начала застегивать мелкие пуговицы на манжетах. Внутри меня, благодаря отвратительному сырому мясу, наконец, стало тихо и отступили страхи и переживания. Нужно было еще найти парочку подобных кусков, ведь кроме четверых господ в моем кабинете, предстояло встретиться с самым главным гостем – Изольдой!

День клонился к вечеру. Тени удлинялись, становясь хищными и длинными. Город за окном затихал, словно затаив дыхание перед бурей, которая должна была разразиться в стенах моего дома, который должен был стать мне пристанищем и крепостью.

Громкий стук дверного молотка в разгар предпраздничной суеты прозвучал как погребальный звон. Я застыла в коридоре, сжимая в руке список того, что надо было докупить, когда парадная дверь распахнулась, и на пороге возникла фигура, которую я меньше всего ожидала увидеть.

Обер-прокурор собственной персоной. В мундире, застегнутом на все пуговицы, с лицом, напоминающим посмертную маску из гипса. Его глаза, проницательные и холодные, мгновенно оценили суету в прихожей: нанятых лакеев в новых ливреях, расставленные кадки с померанцевыми деревьями и запах восковой мастики.

— Анна Львовна, — его голос был сухим, как треск старого пергамента. — Ротмистр упомянул, что вы затеяли прием. Признаться, я был… обескуражен. В такое время? Когда в городе пропадают люди, а у вас под боком творятся дела, требующие тишины и смирения?

Внутри меня всё похолодело. Мозг лихорадочно заработал, просчитывая варианты. Четверо его ищеек сейчас сидят в моем кабинете, пуская слюни на стену под действием морока. Если он решит зайти туда прямо сейчас — мне конец. Узда отозвалась резкой болью, словно в бедро вбили гвоздь.

— Ваше Превосходительство, — я заставила себя улыбнуться, хотя губы едва слушались. — Новости распространяются быстро. Ротмистр… он всегда был склонен к преувеличениям. Это не совсем прием, скорее вынужденная необходимость. И… это ведь он сам мне приказал! Пожалуйста, проходите в гостиную. Там почти накрыт стол, тепло… Я лишь распоряжусь насчет вин и вернусь к вам через пару минут, чтобы всё объяснить. Мой дом сегодня — ваш дом.

Он кивнул, не сводя с меня подозрительного взгляда, и медленно проследовал за лакеем. Как только его спина исчезла за дверями гостиной, я, подхватив юбки, бросилась наверх. Варвара сидела на полу, не шевелясь. Её отец дышал так редко и натужно, что каждый выдох казался последним.

— Варя, прости, — прошептала я, врываясь в комнату. — Мне придется их выпустить. Обер-прокурор здесь. Я не могу больше держать морок, он поймет.

Девочка не ответила. Она даже не повернула головы. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в простыню рядом с рукой доктора. Я видела, что она уходит в себя, закрывается от мира, который забирает у неё всё.

— Лука! — я закрыла глаза, посылая ментальный крик в пустоту. — Вернись! Брось всё! Алексей должен быть дома, мне не выстоять одной! Обер-прокурор в гостиной, соглядатаи в кабинете, я на грани!

Тишина в ответ была такой долгой, что я почти отчаялась. И вдруг — далекий, вибрирующий отголосок, от которого по спине поползли мурашки. «Анна… я нашел нечто важное. Очень важное. О ней… об Урале… Скоро буду. Держись, родная. Еще немного».

У меня не было этого «немного». Я вбежала в кабинет. Четверо мужчин сидели в тех же позах. Один всё так же сосредоточенно изучал узор на обоях.

— За мной! Живо! — приказала я, ударяя волей по их затуманенному сознанию. Они встали синхронно, как марионетки. Я провела их по коридору, как стайку дрессированных крыс в спальню к доктору и Варваре.

— Охраняйте здесь. Глаз не смыкать. Обер-прокурор прибыл скорее всего, чтобы вас проверить, вы — его глаза и уши. Поняли?

Они кивнули, их взгляды начали обретать осмысленность, муть спадала. Как только я разорвала связь, меня качнуло. Морок выпивал меня досуха, но облегчение от того, что больше не нужно поддерживать иллюзию, было почти оргазмическим.

Но за ним пришел Голод. Не тот, что утоляют хлебом. Это было дикое, первобытное требование организма, чей хозяин — паразит внутри меня — требовал платы кровью и плотью.

Я не шла в гостиную. Я бежала к кухне. Пронеслась мимо кухарок, которые едва успели отскочить, и вломилась в холодный чулан. Там, в полумраке, на огромных железных крюках висели туши. Сегодня привезли косулю для праздничного стола. Она была освежевана, но плоть еще хранила остатки того, что когда-то было жизнью.

Я вцепилась в холодный бок туши, даже не пытаясь снять её с крюка. Ноги подогнулись, я опустилась на колени, вгрызаясь в сырое мясо. Отвращение боролось с наслаждением. Я плакала от унижения, чувствуя, как теплая, солоноватая влага стекает по подбородку, но челюсти работали сами собой. Я рвала волокна зубами, глотала куски почти целиком, задыхаясь от собственной дикости.

— Господи Иисусе… — раздался за спиной сдавленный визг. Я резко обернулась. В дверях кладовки стояла Степанида. В руках она держала поднос. Её глаза были расширены от запредельного ужаса, поднос с грохотом упал на пол. — Так вот кто Катерину… — прошептала она, отступая в темноту кухни. — Ты… видать, ты и есть само зло, Анна Львовна! Вурдалак! Оборотень!

Она набрала в грудь воздуха, чтобы закричать на весь дом, и этот крик стал бы моим смертным приговором. Я кинулась на неё, сбивая с ног, пачкая её чистый фартук кровью. Мы покатились по полу. Я успела прижать ладонь к её рту, подавляя визг, когда в кладовку вбежала Настасья. Она увидела меня — с окровавленным лицом и безумными глазами, увидела бьющуюся под моим телом экономку. Я замерла, ожидая, что сейчас и вторая женщина поднимет крик, и тогда мне останется только одно — бежать.

Но Настасья лишь плотно закрыла дверь и задвинула засов.

— Помоги мне с ней, — выдохнула я, чувствуя, как силы покидают меня. Настасья подошла молча. Она схватила Степаниду за ноги, помогая мне утихомирить брыкающуюся женщину. Связывая её веревками для дичи, Настасья все так же молчала. В рот Степаниде я запихнула чистую тряпку — кляп, затянув его потуже. Мы усадили её в углу пустого хранилища.

Стеша смотрела на нас глазами, полными слез и ненависти.

— Какого черта ты, дура, поперлась сюда? — вытерла я рот рукавом, чувствуя, как возвращается способность соображать. — Да не вурдалак я, дура ты старая. Малокровие у меня страшное, железа в организме недостаёт, доктор прописал… экстремальное лечение!

Настасья, стоявшая рядом, вдруг горько и страшно ощерилась.

— Она сейчас думает, Анна, что у тебя в организме только осинового кола недостаёт, так что не распинайся, не поверит она. Слишком много крови для «лечения». — Настасья повернулась к экономке, и та вжалась в стену.

Мать пропавшей Катерины сейчас выглядела опаснее любого беса.

— Давай ключи от кладовок, Анна. Я тебя сейчас оботру, а то до зеркала пока дойдешь, народ перепугаешь. И иди к гостю. Я тут за старшую побуду. Тулуп на нее накину, а то околеет. Скажи прислуге, что Стеша приболела, а я распоряжаюсь. Пусть посидит тут, подумает. А после приема решим, что с ней делать. — Настя макала угол передника в крынку со сливками и вытирала мое лицо и шею от крови. Благо, на черном платье не было видно пятен. Если, конечно, не присмотреться.

— Спасибо, Настасья, — я посмотрела на неё с искренней благодарностью.

— Ты мне только девочку мою верни, — холодно отозвалась она, поправляя сбившийся платок. — А остальное — ерунда. Хоть сырое мясо ешь, хоть саму смерть за хвост держи, мне плевать. Только Катю верни.

Я вышла из кладовки. Узда больше не грызла меня — сытая, она довольно затихла. Теперь мне предстояло выйти к обер-прокурору и сделать вид, что я всё еще та самая Анна Львовна, одна из его Стражниц, воюющая с нечистью, и благонравная хозяйка поместья, а не чудовище, живущее с демоном, и только что обедавшее в чулане сырым мясом.

Громкий стук дверного молотка в разгар предпраздничной суеты прозвучал как погребальный звон. Я застыла в коридоре, сжимая в руке список того, что надо было докупить, когда парадная дверь распахнулась, и на пороге возникла фигура, которую я меньше всего ожидала увидеть.

Обер-прокурор собственной персоной. В мундире, застегнутом на все пуговицы, с лицом, напоминающим посмертную маску из гипса. Его глаза, проницательные и холодные, мгновенно оценили суету в прихожей: нанятых лакеев в новых ливреях, расставленные кадки с померанцевыми деревьями и запах восковой мастики.

— Анна Львовна, — его голос был сухим, как треск старого пергамента. — Ротмистр упомянул, что вы затеяли прием. Признаться, я был… обескуражен. В такое время? Когда в городе пропадают люди, а у вас под боком творятся дела, требующие тишины и смирения?

Внутри меня всё похолодело. Мозг лихорадочно заработал, просчитывая варианты. Четверо его ищеек сейчас сидят в моем кабинете, пуская слюни на стену под действием морока. Если он решит зайти туда прямо сейчас — мне конец. Узда отозвалась резкой болью, словно в бедро вбили гвоздь.

— Ваше Превосходительство, — я заставила себя улыбнуться, хотя губы едва слушались. — Новости распространяются быстро. Ротмистр… он всегда был склонен к преувеличениям. Это не совсем прием, скорее вынужденная необходимость. И… это ведь он сам мне приказал! Пожалуйста, проходите в гостиную. Там почти накрыт стол, тепло… Я лишь распоряжусь насчет вин и вернусь к вам через пару минут, чтобы всё объяснить. Мой дом сегодня — ваш дом.

Он кивнул, не сводя с меня подозрительного взгляда, и медленно проследовал за лакеем. Как только его спина исчезла за дверями гостиной, я, подхватив юбки, бросилась наверх. Варвара сидела на полу, не шевелясь. Её отец дышал так редко и натужно, что каждый выдох казался последним.

— Варя, прости, — прошептала я, врываясь в комнату. — Мне придется их выпустить. Обер-прокурор здесь. Я не могу больше держать морок, он поймет.

Девочка не ответила. Она даже не повернула головы. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в простыню рядом с рукой доктора. Я видела, что она уходит в себя, закрывается от мира, который забирает у неё всё.

— Лука! — я закрыла глаза, посылая ментальный крик в пустоту. — Вернись! Брось всё! Алексей должен быть дома, мне не выстоять одной! Обер-прокурор в гостиной, соглядатаи в кабинете, я на грани!

Тишина в ответ была такой долгой, что я почти отчаялась. И вдруг — далекий, вибрирующий отголосок, от которого по спине поползли мурашки. «Анна… я нашел нечто важное. Очень важное. О ней… об Урале… Скоро буду. Держись, родная. Еще немного».

У меня не было этого «немного». Я вбежала в кабинет. Четверо мужчин сидели в тех же позах. Один всё так же сосредоточенно изучал узор на обоях.

— За мной! Живо! — приказала я, ударяя волей по их затуманенному сознанию. Они встали синхронно, как марионетки. Я провела их по коридору, как стайку дрессированных крыс в спальню к доктору и Варваре.

— Охраняйте здесь. Глаз не смыкать. Обер-прокурор прибыл скорее всего, чтобы вас проверить, вы — его глаза и уши. Поняли?

Они кивнули, их взгляды начали обретать осмысленность, муть спадала. Как только я разорвала связь, меня качнуло. Морок выпивал меня досуха, но облегчение от того, что больше не нужно поддерживать иллюзию, было почти оргазмическим.

Но за ним пришел Голод. Не тот, что утоляют хлебом. Это было дикое, первобытное требование организма, чей хозяин — паразит внутри меня — требовал платы кровью и плотью.

Я не шла в гостиную. Я бежала к кухне. Пронеслась мимо кухарок, которые едва успели отскочить, и вломилась в холодный чулан. Там, в полумраке, на огромных железных крюках висели туши. Сегодня привезли косулю для праздничного стола. Она была освежевана, но плоть еще хранила остатки того, что когда-то было жизнью.

Я вцепилась в холодный бок туши, даже не пытаясь снять её с крюка. Ноги подогнулись, я опустилась на колени, вгрызаясь в сырое мясо. Отвращение боролось с наслаждением. Я плакала от унижения, чувствуя, как теплая, солоноватая влага стекает по подбородку, но челюсти работали сами собой. Я рвала волокна зубами, глотала куски почти целиком, задыхаясь от собственной дикости.

— Господи Иисусе… — раздался за спиной сдавленный визг. Я резко обернулась. В дверях кладовки стояла Степанида. В руках она держала поднос. Её глаза были расширены от запредельного ужаса, поднос с грохотом упал на пол. — Так вот кто Катерину… — прошептала она, отступая в темноту кухни. — Ты… видать, ты и есть само зло, Анна Львовна! Вурдалак! Оборотень!

Она набрала в грудь воздуха, чтобы закричать на весь дом, и этот крик стал бы моим смертным приговором. Я кинулась на неё, сбивая с ног, пачкая её чистый фартук кровью. Мы покатились по полу. Я успела прижать ладонь к её рту, подавляя визг, когда в кладовку вбежала Настасья. Она увидела меня — с окровавленным лицом и безумными глазами, увидела бьющуюся под моим телом экономку. Я замерла, ожидая, что сейчас и вторая женщина поднимет крик, и тогда мне останется только одно — бежать.

Но Настасья лишь плотно закрыла дверь и задвинула засов.

— Помоги мне с ней, — выдохнула я, чувствуя, как силы покидают меня. Настасья подошла молча. Она схватила Степаниду за ноги, помогая мне утихомирить брыкающуюся женщину. Связывая её веревками для дичи, Настасья все так же молчала. В рот Степаниде я запихнула чистую тряпку — кляп, затянув его потуже. Мы усадили её в углу пустого хранилища.

Стеша смотрела на нас глазами, полными слез и ненависти.

— Какого черта ты, дура, поперлась сюда? — вытерла я рот рукавом, чувствуя, как возвращается способность соображать. — Да не вурдалак я, дура ты старая. Малокровие у меня страшное, железа в организме недостаёт, доктор прописал… экстремальное лечение!

Настасья, стоявшая рядом, вдруг горько и страшно ощерилась.

— Она сейчас думает, Анна, что у тебя в организме только осинового кола недостаёт, так что не распинайся, не поверит она. Слишком много крови для «лечения». — Настасья повернулась к экономке, и та вжалась в стену.

Мать пропавшей Катерины сейчас выглядела опаснее любого беса.

— Давай ключи от кладовок, Анна. Я тебя сейчас оботру, а то до зеркала пока дойдешь, народ перепугаешь. И иди к гостю. Я тут за старшую побуду. Тулуп на нее накину, а то околеет. Скажи прислуге, что Стеша приболела, а я распоряжаюсь. Пусть посидит тут, подумает. А после приема решим, что с ней делать. — Настя макала угол передника в крынку со сливками и вытирала мое лицо и шею от крови. Благо, на черном платье не было видно пятен. Если, конечно, не присмотреться.

— Спасибо, Настасья, — я посмотрела на неё с искренней благодарностью.

— Ты мне только девочку мою верни, — холодно отозвалась она, поправляя сбившийся платок. — А остальное — ерунда. Хоть сырое мясо ешь, хоть саму смерть за хвост держи, мне плевать. Только Катю верни.

Я вышла из кладовки. Узда больше не грызла меня — сытая, она довольно затихла. Теперь мне предстояло выйти к обер-прокурору и сделать вид, что я всё еще та самая Анна Львовна, одна из его Стражниц, воюющая с нечистью, и благонравная хозяйка поместья, а не чудовище, живущее с демоном, и только что обедавшее в чулане сырым мясом.

Мой дом, казавшийся раньше безопасным, надежным, теперь напоминал театральные подмостки, где за каждой декорацией прятался либо труп, либо предатель. Я стояла перед зеркалом в прихожей, поправляя кружевной воротник платья цвета крепкого кофе. Горло всё ещё саднило, а во рту стоял фантомный привкус сырой плоти и меди. Я с трудом сглатывала, боясь, что Изольда почует на моих губах этот запах. Сомнения давали надежду, но, существо такой силы, как Изольда, думаю, чует все лучше любого существа из Предела, ведь как-то она скрывает свою сущность от моего Демона!

Стеша, связанная и спрятанная в ледяном чулане под присмотром Настасьи, стояла у меня перед глазами. Её ужас был оправдан. Но у меня не было времени на раскаяние.

Грохот колёс возвестил о прибытии гостей. Я сделала глубокий вдох, призывая остатки самообладания. Узда отозвалась тупой болью, словно предупреждая: «Не сорвись».

Двери распахнулись. Ротмистр вошёл первым, и моё сердце пропустило удар. Его всегда прямая спина теперь казалась какой-то обмякшей, взгляд — расфокусированным, словно он смотрел не на меня, а сквозь, в какой-то розовый туман. А за ним, обвивая его руку тонкими пальцами в шёлковой перчатке, плыла Изольда Мейзен.

Она была ослепительна той красотой, которая пугает: слишком совершенная кожа, слишком яркие глаза, слишком мелодичный смех.

— Дорогая Анна! — Изольда буквально засияла, увидев меня. — Какая чудесная затея — этот вечер! Мы так благодарны за приглашение.

Я склонила голову, стараясь не смотреть ей прямо в зрачки. Эта тварь прекрасно делала вид, что не сама организовала нашу встречу.

— Рада видеть вас, Изольда, Глеб Иваныч!— я обратилась к ротмистру, но тот лишь рассеянно кивнул, не выпуская руки спутницы.

Обер-прокурор, уже сидевший в гостиной с бокалом хереса, поднялся навстречу. Я перехватила его взгляд. Он был острым, как скальпель. Обер-прокурор смотрел на ротмистра с нескрываемым недоумением. Для него, знавшего Глеба Ивановича, как человека железной воли и бюрократической хватки, нынешнее состояние подчинённого выглядело… пугающе. Ротмистр напоминал ребёнка, которого ведут на ярмарку, — он совершенно выпал из реальности, забыв о донесениях, нашем серьезном до крайности деле и о том, что в городе творится хаос. Для него существовала только Изольда.

— Глеб Иваныч, вы сегодня на редкость… немногословны, — заметил обер-прокурор, прищурившись.

— О, он просто утомился, — щебетала Изольда, — подготовка к свадьбе отнимает столько душевных сил, не так ли, милый?

— Да… да, конечно, — пробормотал ротмистр, прижимая её ладонь к своей щеке. Это выглядело тошнотворно. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Пройдёмте же в гостиную. Но прежде… Изольда, мне бы хотелось показать вам одну редкость в моём кабинете, раз уж вы так цените искусство. — Я сделала приглашающий жест в сторону двери, за которой нас ждала зеркальная девка.

Я хотела проверить её, спровоцировать. Изольда сделала шаг, её улыбка была безупречной, но прямо у порога кабинета она внезапно замерла. Её ноздри едва заметно дрогнули, а глаза на мгновение стали тёмными, как застоявшаяся вода в колодце. Она отступила так резко, словно наткнулась на невидимую стену.

— Ох, — она прижала руку к груди, — простите меня, Анна. Что-то голова кругом… Пыль, быть может? Или душный запах старых книг? Давайте оставим это на потом. Мне так хочется тепла и света.

Она почувствовала. Она почуяла капкан. Как опытный зверь.

Мы переместились в столовую. Настасья, игравшая роль экономки со стальной решимостью, подавала блюда с таким невозмутимым лицом, что я внутренне аплодировала ей. Но напряжение за столом можно было резать ножом.

Изольда пригубила вино и вдруг, склонив голову набок, уставилась на мою шею.

— Анна, душа моя, а где же тот прекрасный медальон, что я вам подарила? Я так надеялась увидеть его на вас сегодня. Он бы так подошёл к этому кружеву, которое вы так любите.

Я замерла с вилкой в руке. Медальон. Она метила меня, как скотину на убой, и теперь проверяла, на месте ли ошейник. А потом пришло понимание: вот о чем говорила Варвара, вот что водило меня ночами по городу, и вот почему я прекрасно спала в Дубах, ведь медальон валялся в эти дни в моей квартире!

— Он… в чистке, Изольда. К сожалению, замок немного разболтался, я побоялась потерять такую дорогую мне вещь, — я почти не лгала, замок в этой «вещи» был действительно сомнительный, учитывая его истинное назначение.

Обер-прокурор тем временем продолжал свою игру. Он методично разрезал мясо, переводя взгляд с одного гостя на другого.

— Кстати, Анна Львовна, — обратился он ко мне, — а куда подевался Алексей Петрович? Я полагал, он будет здесь. Насколько мне известно, вы практически неразлучны, и он так тесно работает с ротмистром.

Глеб Иваныч поднял глаза, словно только что вспомнил о существовании моего… друга.

— Да… верно. Я приглашал его. Почему его нет?

— У него прибыл друг, — я ответила максимально небрежно, хотя сердце зашлось в бешеном ритме. — Встреча с поезда, знаете ли. Молодые люди так привязаны к друзьям детства. Алексей просил передать свои глубочайшие извинения, он присоединится к нам, как только это станет возможным.

Обер-прокурор хмыкнул, явно не поверив ни единому моему слову, но промолчал. И в этот момент в моей голове раздался шёпот. Не голос, а вибрация, холодная и колючая.

«Анна… эта тварь… эта Изольда… Она начинает тебя подозревать. Уже скоро поймет, что ты ее раскрыла, держись! Она сейчас ощупывает твой дом. Она очень сильна, девочка. Ты не ошиблась… она ищет что-то или кого-то через тебя. Меня она нашла, и Зеркалицу тоже, но она недовольна – ей нужно что-то другое…» — прошептала в моей голове Лихо.

Изольда, словно услышав этот шёпот вместе со мной, вдруг отставила бокал.

— Анна, у вас такой удивительный дом. Я чувствую в нём… особенную историю. Не покажете ли вы мне его сейчас? Мне так любопытно взглянуть на планировку верхних комнат.

Это был приговор. Если она пойдёт по дому, мы останемся наедине Я резко встала.

— С огромным удовольствием, Изольда. Но сперва… Ваше Превосходительство, — я повернулась к обер-прокурору, — вы ведь прибыли ко мне именно по делам дома, не так ли? У вас были вопросы по документам. Я не стану вас задерживать нашим ужином, уверена, вы торопитесь. Я докажу вам, что дом куплен мной совершенно честно, и бывший владелец оформил дарственную в состоянии полной проницательности своего ума! Приглашаю вас в кабинет буквально на пару минут.

Изольда, Глеб Иваныч, простите нам эту маленькую официальную заминку. Мы быстро.

Обер-прокурор, почуяв неладное в моём тоне, тут же поднялся.

— Разумеется. Дела не ждут.

Мы вышли из столовой. Я чувствовала на своей спине сверлящий взгляд Изольды. Как только за нами закрылась тяжёлая дверь кабинета, я не стала подходить к столу. Я схватила обер-прокурора за обшлаг мундира и притянула к себе, почти к самому лицу. Он опешил, но не отпрянул от меня.

— Слушайте меня внимательно, — зашептала я, и голос мой дрожал от ярости и ужаса. — Та женщина, что сидит за моим столом… Это не невеста ротмистра. И вообще не человек. Посмотрите на Глеба Иваныча! Вы его не узнаёте? Он в мороке. Его мозг плавится от её ласк. Если вы сейчас не поможете мне, к утру в этом городе не останется ни одного чиновника, который не был бы её послушной куклой. Изольда Мейзен пришла сюда за тем, о чем я не знаю. Это она убивает полукровок, и она забрала девочку.

— Девочку? — Константин Петрович, до этого смотревший на меня с некоторым подозрением вдруг посерьезнел.

— У меня в воспитанницах была девочка. Она оказалась бесом-полукровкой. Но…

— Вы пускаете в свой дом того, с кем воюете?

— Она человек, Константин…

— Мы говорили об этом, Анна, вы должны докладывать о таких вот… сущностях. Вы понима…

— Сейчас не время, господин обер-прокурор. Сейчас наступает тот самый момент. Как в ските. Помните? И я клянусь вам — то, что задумала эта тварь, уничтожит вас всех, если мы не остановим её.

Обер-прокурор замер. Его лицо, всегда холодное, теперь стало мертвенно-бледным. Он не отшатнулся. Он смотрел в мои глаза, в которых всё ещё полыхала зелень узды.

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали, Анна Львовна? — так же тихо спросил он. — Вы обвиняете избранницу государственного служащего в колдовстве?

— Нет, она не колдунья, она вовсе не человек. Я обвиняю её в том, что она сожрала его душу! — я почти сорвалась на крик, переходящий в шёпот. — Помните то зеркало, которое я просила оставить… Вот это, — я указала на мутное зеркало, моментально ставшее прозрачным. — Она почувствовала, что оно в кабинете, и не вошла. Этот артефакт – лакмусовая бумага, единственное, что покажет ее истинное лицо, обер-прокурор, и как бы Изольда не хотела остаться со мной наедине, она не вошла в кабинет! Помогите мне задержать её, пока… пока не вернётся Алексей. У него есть ответы.

В этот момент за дверью раздался мелодичный, вкрадчивый смех Изольды. Она заговорила прямо за дверью:

— Анна? Мы заждали-иись… Вы скоро?

— Дайте нам еще пару минут, дорогая Изольда, скажите Настасье, чтобы подала десерт! — я с трудом, с сухом горлом смогла выдавить из себя слова.

По спине моей поползли мурашки. Я вцепилась в руку обер-прокурора. Но понимала, что этот мужчина, имеющий право входить к царю в любое время, мне ничем не поможет. Он только и сможет, что написать официальный отчет о проделанной работе, и хорошо, если я там не буду числиться в списках погибших при исполнении.

Константин Петрович, обер-прокурор, чьё имя в Петербурге произносили с оттенком священного ужаса, медленно вышел из моего кабинета. Его лицо, до этого напоминавшее застывшую маску судебного пристава, внезапно разгладилось. Он поправил обшлага своего мундира, чуть заметно кивнул мне — этот жест означал временное перемирие, заключенное на крови и тайнах, — и направился обратно в гостиную.

Я следовала за ним, стараясь, чтобы шелест моих юбок не выдавал дрожи в коленях. Узда теперь не просто пульсировала, она ныла, как открытая рана, требуя либо покоя, либо новой порции моих сил.

— Признаться, Анна Львовна, я не понимаю в этом деле ни черта, — не оборачиваясь, бросил он через плечо так тихо, что услышала только я. Голос его был сухим, как треск ломающихся костей. — Однако я привык доверять своему чутью на нечистоплотность… и на вещи, которые не укладываются в параграфы закона. Я останусь. Раз уж вы утверждаете, что это необходимо для спасения… чего бы то ни было.

В гостиную он вошёл уже в совершенно ином расположении духа. Его походка стала расслабленной, на губах заиграла едва заметная, светская улыбка, которая, впрочем, не затрагивала холодных глаз.

— Думаю, не стоит торопиться, господа, раз здесь все свои, — заявил он, подходя к столу и окидывая взглядом собравшихся. — Вечер обещает быть томным, а вино у Анны Львовны, я уверен, отменное. Я с удовольствием проведу это время в столь изысканной компании. Вы ведь не против, хозяйка?

— О! Я очень рада, Константин Петрович, — я через силу улыбнулась, чувствуя, как сводит мышцы лица. — Ваше присутствие — честь для моего дома.

Я опустилась на своё место. Изольда, сидевшая напротив, не сводила с нас глаз. Её зрачки, казалось, стали шире, поглощая радужку, а тонкие пальцы так сильно сжали ножку бокала, что я испугалась — хрусталь не выдержит. Она внимательно, с почти животной проницательностью всматривалась в моё лицо, потом в лицо обер-прокурора, пытаясь уловить хоть тень того, о чём мы шептались в кабинете. Мне даже показалось, что она в какой-то момент до боли прикусила губу, и на мгновение в воздухе отчетливо пахнуло чем-то сладким и душным — ароматом, который не мог принадлежать духам из лавки на Невском.

Настроение за столом застыло в хрупком равновесии. Ротмистр сидел рядом с ней, как послушный манекен, на его губах застыла блаженная и совершенно идиотская улыбка. Он был здесь телом, но разум его плавал в тех липких грёзах, которыми щедро поила его «невеста».

Внезапно в столовую почти вбежала Настасья. Её лицо было бледным. Она не посмотрела на гостей, её взгляд был прикован только ко мне. Сделав короткий реверанс, она изобразила какой-то судорожный жест рукой, позвав меня.

— Прошу прощения, гости дорогие, домашние дела не терпят отлагательств, да и служанка, заменившая приболевшую экономку не справляется, — я поднялась, стараясь не выказать спешки.

Как только мы оказались в коридоре, Настасья схватила меня за локоть и буквально потащила в сторону комнаты, где метался между жизнью и смертью доктор.

— Он умирает, Анна. Всё, — её голос был хриплым, безжизненным. — Силы кончились.

Мы вошли в комнату. Там стояла такая тишина, какую можно встретить только в склепе. Окно было зашторено, и в отсветах огня из камина фигура ребенка казалась высеченной из камня. Варвара сидела на полу у кровати, её сухие, огромные глаза пугали меня больше всего. В них не было слез, не было детского горя — там была бездна. Она смотрела на отца, чьё дыхание стало настолько редким, что каждый следующий вдох казался чудом.

— Лука! — я закрыла глаза и молча «закричала» всем своим существом, всей мощью узды, которая связывала меня с моим демоном. — Бросай всё! Прямо сейчас! Вернись! Это приказ, Лука!

— Иду, — голос Луки раздался в моей голове мгновенно. Он был другим — стальным, лишенным человеческих интонаций, тем самым голосом, которым он отвечал только тогда, когда я использовала своё право хозяйки. — Буду через мгновение. Держите его нить.

Я посмотрела на девочку. Она перевела взгляд на меня, и в этом взгляде была такая безнадёжность, что у меня перехватило дыхание.

— Варя, держи его. Слышишь? Не дай ему уйти за порог. Прямо сейчас Лука гонит коней сюда, он в теле Алексея, он вернет ему силы. Настасья сразу приведет его к вам. Только держи его здесь, умоляю! Мы стараемся, но я не могу покинуть гостиную. Эта женщина…

Я видела её сомнение. На краткий миг у меня возникла предательская мысль — использовать узду, внушить ребенку видимость того, что отцу стало легче, подарить ей ложную надежду, чтобы её собственная магия, черпающая силы из любви, подпитала умирающего. Но совесть, или то, что от неё осталось, намертво запретила мне это делать. Я не могла лгать этой девочке, которая и так видела слишком много правды. Варвара ничего не ответила, лишь крепче сжала безжизненную руку отца. Она не верила мне, но она ждала.

Когда я вернулась в столовую, там царила странная атмосфера. Константин Петрович, вальяжно откинувшись на спинку стула, вел неспешную беседу с Изольдой. Он распрашивал её об Урале.

— ...удивительный край, не нахожу других слов, Изольда Генриховна, — его голос звучал витиевато и почти поэтично, что было совершенно на него не похоже. — Урал — это ведь позвоночник нашей империи. Каменный пояс, скрывающий в своих недрах такие тайны, от которых у столичных жителей кровь бы застыла в жилах. Мир железа, меди и нелюдимых людей, которые сами кажутся отлитыми из чугуна. Там горы не просто стоят — они дышат. Вы ведь жили в тех краях? Говорят, там в шахтах до сих пор слышны голоса тех, кто ушел в глубину пятьсот лет назад... Жесткий край, рождающий крепких людей и... непростые судьбы.

Изольда слушала его, чуть склонив голову. Свет свечей играл на её лице, создавая иллюзию живых теней, пробегавших по её коже. Она кивала, поддакивала, но я видела, как она напряжена.

— Вы так красиво описываете мою родину, Константин Петрович, — пропела она. — Но Урал — это еще и холод. Вечный, пронзительный холод, который пробирается под кожу и остается там навсегда. И железо... там всё пахнет им. Даже вода в ручьях имеет привкус крови.

— Вот как? — обер-прокурор поднял бровь. — Привкус крови... Очень точное замечание. Железо и кровь всегда идут рука об руку. Именно это дает России силу, вы не находите?

Я слушала их, боясь пошевелиться. Их диалог был похож на дуэль на шпагах, скрытых под кружевными платками. Обер-прокурор бил точно в цель, упоминая «железных людей» и «тайны недр», словно прощупывал — настоящая ли она или всего лишь морок, пришедший из этих самых глубин. И тут...

«Я здесь», — раздался в моей голове голос Луки.

Я вздрогнула. Я не услышала шума пролетки у ворот, не услышала, как Настасья открыла ему дверь. Дом был полон прислуги, гула голоса гостей за столом и звона посуды, но появление Луки было бесшумным, как скольжение тени по стене.

Но я была не единственной, кто это почувствовал. Изольда вдруг осеклась на полуслове. Её лицо на мгновение исказилось, утратив свою кукольную прелесть. Она резко повернула голову — не к двери столовой, а в сторону той стены, за которой, через несколько коридоров и лестничных пролетов, находилась комната с умирающим доктором. Она смотрела ровно туда, сквозь камень и дерево, сквозь все преграды нашего физического мира.

По моей спине пробежали колючие, ледяные мурашки. Она чувствовала его. Чувствовала того, кто пришел в дом. В столовой повисла свинцовая тишина. Даже ротмистр, казалось, на мгновение выплыл из своего тумана, почувствовав, как изменилась температура в комнате.

— Спаси его, Лука! — передала я ментально, почти задыхаясь от напряжения. — Она чувствует тебя! Если доктор умрет… Варвара нам не поможет больше, а я чувствую, что она может. Прошу! Плевать на обер-прокурора, делай что должен!

— Сделаю всё, что могу, — ответил он. В его голосе не было уверенности, только мрачная решимость воина, идущего на последний штурм.

Изольда занервничала. Её пальцы начали мелко и часто барабанить по столу. Она больше не улыбалась. Её взгляд метался по комнате, она то и дело поправляла свой медальон — похожий на тот, о котором она спрашивала меня раньше. Значит, их несколько, и этот тоже не простое украшение. Она словно искала в нём опору или дополнительную силу.

Обер-прокурор, заметив её перемену, медленно поставил бокал на стол и внимательно посмотрел на неё, а затем на дверь.

— Кажется, воздух в вашем доме стал слишком наэлектризованным, Анна Львовна, — негромко произнес он, и в его голосе снова зазвучал тот самый металл, о котором он только что рассуждал. — Словно кто-то невидимый вошел в эту комнату, не спросив разрешения... Я едва сдержалась, чтобы не встать, и не побежать к Луке.

— Это просто снег. Видите, он прекратился так неожиданно, а мороз, вероятно усилился. Смена давления, Константин Петрович, — сказала я, чувствуя, как узда начинает раскаляться от напряжения. — На Урале ведь тоже бывают снежные оттепели? — Я посмотрела прямо в глаза Изольде. Теперь я не пряталась. Теперь я хотела, чтобы она видела — я знаю. И я не отступлю.

Изольда нервно поправила выбившуюся прядь волос. Её кожа стала бледной, как пергамент, и в свете свечей стало заметно, что она мелко дрожит. Она встала.

— Прошу прощения… мне стало немного душно, — пробормотала она, ища поддержки у ротмистра, но тот лишь смотрел на неё с тем же остекленелым обожанием. — Глеб, милый, мне нужно выйти на воздух… буквально на минуту…

— Ни в коем случае, душа моя, — я тоже поднялась, преграждая ей путь своим взглядом. — Мы приоткроем окно. Слишком жарко натопили камины, боялись, что станет сыро. Петербург, он, конечно, не столь холоден, как Урал, но холода здесь… ветер от залива делает свое дело – усиливает сырость и этот, замеченный вами при нашей первой встрече, неприятный холодок по спине. Скоро подадут десерт. Вы ведь так хотели попробовать пирог из черники! Не лишайте нас своего общества.

Она замерла, и в её глазах на миг вспыхнуло то дикое, первобытное пламя, которое я уже видела у Изначальных тварей. Она поняла — я её раскрыла, и уже не выпущу. Игра началась по-крупному.

Мир вокруг вдруг качнулся. Это не было головокружением от усталости — это было нечто гораздо страшнее. Я внезапно почувствовала, как левая рука, та самая, которой я привыкла ощущать незримое присутствие Луки, онемела. Словно её отсекли тупым ножом. Тяжесть, пульсирующая в локте, исчезла, сменившись ледяной пустотой. Я поняла: он отдал всё. Каждую каплю своей демонической сути, каждый грамм накопленной веками силы он влил в дряхлеющее, угасающее тело Ивана Ильича. Мой демон обессилел.

И в тот же миг, как только я осознала нашу общую слабость, Изольда Мейзен… расцвела. Она не просто воспряла — она словно напиталась той пустотой, что осталась после Луки. Её плечи расправились, жемчужная нить на шее блеснула ярче, а в глазах вспыхнул такой торжествующий, хищный огонь, что мне стало тошно. Она знала.

Эта тварь, сидящая напротив и изящно подносящая к губам бокал с красным вином, чувствовала каждое движение моей души. Она боялась Луку, когда он только вошёл в дом, я видела это по тому, как она напряглась в тот момент. Но теперь… теперь она вела себя так, будто все козыри мира лежали в её холёных руках.

— Думаю, не стоит засиживаться, — голос Константина Петровича прозвучал как из-под толщи воды. Обер-прокурор выглядел озадаченным. Он не понимал, почему гости медлят, почему воздух в комнате стал густым и сладким, как патока. — Время позднее, — продолжил он, поднимаясь. — Анна Львовна, благодарю за вечер, хоть он и выдался… своеобразным. Думаю, нам всем пора по домам. Глеб Иваныч, — он кивнул ротмистру, — я распоряжусь насчет своей кареты. Нам по пути.

Изольда криво, почти по-змеиному улыбнулась.

— Если ваша карета, Константин Петрович, сначала завезёт нас в моё имение, я буду совсем не против, — пропела она. Она глянула на меня в упор. В этом взгляде была неприкрытая подпись под смертным приговором.

Я поняла: если он уедет с ней сейчас, я больше никогда не увижу обер-прокурора живым. Она сожрёт его душу по дороге, как спелое яблоко, и выкинет пустую оболочку в придорожную канаву. Я опешила. Мозг отказывался рождать идеи, пока в голове не раздался голос. Слабый, надтреснутый, напоминающий шелест сухой листвы.

«Я с трудом могу передавать тебе это, Анна…» — голос Луки был настолько призрачным, что я вцепилась в край стола, чтобы не упасть. — «Слушай меня. Изольду Мейзен убили пятьдесят лет назад. Она вросла в землю Урала, откуда приехала. Та, что сидит перед тобой — ее труп. Настоящая Изольда при жизни жаждала вечной молодости и продала то, что от неё осталось. Демон забрал её душу, забрал её горькую память и надел её лицо. Эта тварь не может долго держать оболочку, она поддерживает её нашим общим помутнением. Помнишь запах ландышей? Тот, что ты слышала ночами? Это не цветы, Анна. Это запах разложения, трупная вонь, заштрихованная магией. Они схожи в своей приторности, если закрыть глаза…»

У меня перехватило дыхание. Я невольно втянула носом воздух. Сладость ландышей теперь казалась мне удушающей, тошнотворной.

«Ты сильнее, чем думаешь,» — голос Луки стал ещё тише. — «Варвара… девочка… она делает то, чего не могу я. Она знает, как отправить их в Предел. Доктор будет жить, Анна. Недолго, но будет. Варвара с нами! Не отдавай ей обер-прокурора! Твоя Узда… она бесконечна. Ты можешь брать у Предела в долг. Я не знаю цены, но мы решим это потом. Иди с ними. Твои силы неиссякаемы, просто позволь им течь…»

Голос оборвался. Тишина в голове была оглушительной. Я подняла глаза и увидела, что все смотрят на меня. Изольда улыбалась открыто, с издевкой, смакуя мой страх.

— Вам плохо, Анна Львовна? — спросила она, и в её голосе явственно проступил скрип старого дерева. — Может, всё же нам всем выйти? Подышать?

Я заметила, как Константин Петрович «поплыл». Его веки отяжелели, плечи опали, взгляд стал мутным. Морок Изольды накрывал его, как тяжёлое одеяло.

— Обер-прокурор! — громко вскрикнула я, вскакивая со стула. Звук моего голоса разрезал тишину, как хлыст. Я рванулась к нему, положив одну ладонь на его плечо, а второй невидимо коснулась узды, скрытой под тканью юбок. Мощный разряд, похожий на удар молнии, прошел через моё тело. Меня тряхнуло, зубы чуть не лязгнули, но я передала этот импульс дальше.

Константин Петрович резко выдохнул, его спина выпрямилась, а в глазах снова зажегся свет осознанности. Он уставился на меня с изумлением.

— Думаю, мне стоит прокатиться с вами, — быстро заговорила я, не давая Изольде вставить и ротмистра. В доме нестерпимо натоплено, мне жизненно необходим свежий воздух.

Изольда лишь прищурилась. Она не ожидала этой вспышки силы. Мы вышли на крыльцо. Ночь стала морозной. Тяжёлая карета обер-прокурора уже ждала у подъезда. Кучер напоминал изваяние из черного камня. Мы погрузились внутрь. Запах ландышей мгновенно заполнил тесное пространство экипажа, становясь почти осязаемым.

— Вы уверены, что… — начал Константин Петрович, глядя на меня с беспокойством. — Уверена. Всё хорошо, — я накрыла его руку своей. В этот раз я не просто коснулась его, я попыталась внушить ему ту непоколебимую уверенность, которую черпала из Предела через узду.

Но когда я попробовала передать ему мысль — чёткую, как приказ: «Возвращайся домой и найди стражниц, нам нужна подмога», — мой зов наткнулся на глухую стену. В его сознании стоял мощнейший щит, выстроенный той, что сидела напротив. Изольда подняла бровь, глядя на меня. Её взгляд буквально кричал: «Не ожидала, девчонка?».

Карета тронулась. Колеса равномерно застучали. Ротмистр сидел рядом с Изольдой, положив голову ей на плечо, — он был окончательно стёрт как личность. Обер-прокурор молчал, погружённый в странную думу, вызванную моей вспышкой силы. Когда мы наконец остановились у дома Константина Петровича, я буквально вытолкнула его из кареты своими словами:

— Доброй ночи, Ваше Превосходительство. Ваш извозчик доставит меня домой и вернётся к вам. Идите, вам нужно отдохнуть.

Он кивнул, всё ещё немного заторможенный, и исчез за тяжёлыми дверями своего особняка. Как только дверца кареты захлопнулась, атмосфера внутри изменилась безвозвратно.

— Ну что ж, Анна, — проскрипела Изольда, и её голос больше не имел ничего общего с той мелодией, что она разливала в столовой. — Теперь мы одни. Карета повернула в сторону окраин, к её поместью. Я чувствовала, как узда начинает раскаляться.

«Защити меня!» — приказала я ей. — «Сотвори защиту. Сделай так, чтобы её морок не коснулся меня!» И тут произошло то, от чего моё сознание едва не помутилось. В моей голове раздался голос Лихо — той самой сущности, что жила в узде, холодный и жадный:

«— Пусть узда забирает и мои силы», — прохрипело Лихо. — «Бери их, хозяйка. Всё бери. Если потребуется — до дна. Потом, когда мы прижмём эту тварь, я восполню потери от неё… О, я напьюсь её вековой гнилью!». Сила хлынула в меня водопадом. Мои чувства обострились до предела.

Пелена, наброшенная Изольдой на мир вокруг, сорвалась с треском рвущейся материи. Я обернулась к своей спутнице и едва не закричала. Передо мной больше не было прекрасной невесты ротмистра. Вместо неё на роскошном сиденьи кареты сидела старуха, которой на вид было не меньше ста лет. Кожа на её лице напоминала серый, потрескавшийся пергамент, сквозь который проглядывали кости черепа. Её некогда золотистые волосы оказались грязными, седыми паклями, торчащими из-под обрывков шали.

Ее дорогая соболиная шуба, которой она так хвасталась, на моих глазах превратилась в дырявое, изъеденное молью и покрытое пятнами тлена пальто. Руки, которые ещё минуту назад казались нежными, были костлявыми когтями, покрытыми старческой пигментацией и язвами. А самое ужасное — от неё пахло не ландышами. От неё несло разрытой могилой, застоявшейся водой и сырым мясом. Она была мертвецом, который забыл истлеть до конца.

Изольда — или то существо, что занимало её место — заметила перемену в моём взгляде. Её безгубый рот растянулся в ухмылке, обнажая жёлтые, стёртые до десен зубы.

— Видишь? — прошипела она, и из её рта вылетело облачко серой пыли. — Видишь меня настоящую, стражница? Твой демон предал тебя. Зачем он отдал свои силы? Кому? Ты совсем одна против меня. — Она протянула ко мне свою костлявую руку. В полумраке кареты я увидела, как под её кожей шевелятся черви — не настоящие, а магические паразиты, поддерживающие эту пародию на жизнь. — Твоя узда — прекрасная вещь, — прошептала она, и её глаза вспыхнули алым. — Она станет отличным украшением для моей коллекции. А твоё тело… оно не долго останется таким.

В этот момент карета резко остановилась. Мы приехали. Но это было не имение. Это были развалины старого поместья, за которым начиналось кладбище. Я осмотрелась, не понимая, куда делся роскошный, свежепостроенный, покрашенный в светлые тона дом? Морок всё это время показывал нам картинку?

Ротмистр, всё так же безвольно сидевший рядом, медленно открыл глаза. Но в них не было ничего человеческого. Он посмотрел на меня, и я поняла, что он уже не понимает ничего. Он — всего лишь инструмент в её руках.

— Выходи, Анна, — проскрипела старуха. — Давай закончим это здесь. Смерть, как и договор с нечистью не любит свидетелей, и здесь их не будет.

Я сжала кулаки. Сила Лихо и Предела клокотала во мне, требуя выхода. Я знала, что за моей спиной, там, в моём доме, Варвара сейчас делает что-то, чтобы помочь, а Лука угасает. Но я также знала, что я — хозяйка этой узды. И я не отдам своё тело этой падали. Я шагнула из кареты.

— Попробуй взять, — сказала я, и мой голос прозвучал как гром среди ясного неба. — Попробуй, если не боишься захлебнуться тем, что я тебе дам.

Воздух сделался плотным, как застывающий вар, и в этом вязком мареве голос Изольды кромсал тишину, словно ржавая пила. Ротмистр, наш бравый защитник закона, мешком рухнул на брусчатку — Изольда отбросила его одним пренебрежительным движением, и он остался лежать, уставившись в пустое небо с той самой блаженной, выморочной улыбкой, которая пугала меня больше любого оскала.

Я стояла напротив существа, которое больше не пыталось казаться изящной дамой. В свете редких искр, сыпавшихся из моего собственного сознания, я видела, как её «лицо» идёт трещинами, как сквозь фарфоровую бледность проступает нечто серое, пористое, пахнущее подвальной сыростью и теми самыми ландышами, что на поверку оказались вонью разложения.

— Где Катерина? — мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё вибрировало от страха за Луку и за всех, кто был мне дорог.

Изольда — или та тварь, что носила её имя — хрипло расхохоталась. Этот звук был лишён человеческих обертонов. Старческий, надтреснутый, он исходил словно из самой земли.

— Она здесь, в моём имении. Тебе ведь нравится имение, правда, стражница? — она выделила последнее слово с такой издёвкой, что позавидовали бы лучшие актрисы. — Ты так печёшься о ней, будто эта девчонка — твоя плоть и кровь.

— Ты отвратительна, Изольда. Хотя какая ты Изольда... Ты просто падаль, вылезшая из той дыры, куда я отправляю таких, как ты, пачками, — я сделала шаг вперёд, чувствуя, как под юбками тяжелеет и раскаляется артефакт. — На что ты надеешься? В этом городе тебе не спрятаться. Найти новое тело? Катерина ведь полубес, её бесовская часть будет спорить с твоей, а спорить она любит, уж поверь мне!.

— К черту твою полукровку! — выплюнула она, и на её подбородке проступило тёмное пятно, быстро увеличивающееся. — Хотя я оказалась проницательнее, чем думала: она тебе действительно нужна. Маленькая слабость большой стражницы. А ещё тебе нужен этот накрахмаленный чиновник, — она кивнула на дорогу, видимо, имея в виду обер - прокурора, которого мы высадили недавно, — и все эти людишки, копошащиеся в своём навозе. Ты ведь не самая честная из своего ордена, Анна. Держишь возле себя породистого демона, бесовки у тебя по дому полы метут... Хорошо устроилась, девка. Но только ты — дура. Редкая, непростительная дура.

Я почувствовала, как по спине пополз ледяной пот. Она видела всё — и мой союз с Лукой, и ту хрупкую экосистему, которую я выстроила в своём доме, пытаясь быть и человеком, и судьёй одновременно.

— Не скажи, — я приподняла подбородок, стараясь выиграть время. — Я, в отличие от тебя, знаю физику и химию. Знаю, как распадается материя под давлением и что происходит с органикой, когда её лишают источника подпитки. Ты ведь выдыхаешься, старая кошелка.

— Хватит болтовни! — Изольда дёрнулась, и её пальцы в кружевных митенках удлинились, превращаясь в когти. — Отдай мне своего демона. Забирай свою полукровку и катись на все четыре стороны. Я предлагаю тебе сделку, какой не предлагала ни одной из твоих предшественниц. Я заберу этого... родового, и покину ваш серый городишко. Он останется твоим. Больше ты обо мне не услышишь. Тебе ведь жилось спокойно до моего приезда? Вернись в свою тишину.

Она полезла за пазуху своего пальто, которое теперь выглядело как облезлое, дырявое рубище, и вытащила потемневший кусок ткани. Моё сердце пропустило удар. Платок Николая. Тот самый проклятый артефакт, из-за которого погиб бедолага-англичанин. Николай берёг его как зеницу ока, и именно эта тряпка стала его смертным приговором.

— Как мелко! — я едва не сорвалась на крик. — Убить человека из-за артефакта? Неужели великой древней сущности не хватило сил просто обмануть его? Не хватило воли внушить ему отдать этот лоскут?

— Ха! — она снова зашлась в кашле-хохоте. — Ты и правда ничего не видишь дальше собственного носа и своих нелепых человеческих привязанностей. Полубесы для меня — это просто угроза, это питание. Самое чистое, самое концентрированное. Это как парное молоко для младенца. Они дают мне силы держать форму.

— Но себя ты украсить всё равно не смогла... — я окинула её презрительным взглядом, хотя в душе всё сжималось. — Видать, макияж из мертвечины ложится плохо. Вот и бродишь по Петербургу в рванине, па окружающим внушаешь иное. Не нужно так зависеть от общественного мнения! Впервые вижу беса, который как истеричная баба переживает, что ее посчитают некрасивой!

— Бес? Ха! Да ты не чувствуешь ничего, — она сузила и без того тонкие щелки глаз. — Ты даже не почуяла демона! Стражницы нынче слабые, глупые и доверчивые. Это тело — временное! — Визг Изольды едва не лопнул мои барабанные перепонки. — Оно служит мне уже пятьдесят лет, подточенное вашим климатом и вашей скудной верой. Но твой демон... О, он всё изменит. Он ведь мастер переселения, верно? Умеет так ловко занимать оболочки, что никто не заметит подмены. Поглотить такую силу — значит получить его умение навсегда. — Она подалась вперёд, и её глаза, ставшие совершенно чёрными, впились в мои. — Ты ведь знала, стражница? Это ты должна знать… Твой верный пёс Лука не говорил тебе, что делает с теми мелкими тварями, которых ты якобы отправляешь в Предел? Неужели ты думала, что они просто растворяются в эфире? Нет, дорогуша, он их жрёт. Прямо у тебя за спиной. Набивает утробу, пока ты отчитываешься, что очередное исчадие Ада отправлено назад в Предел. Зачем ему делиться с тобой такими подробностями?

Слова Изольды ударили под дых. Образ Луки — моего циничного, ворчливого, но такого надёжного защитника — на миг дрогнул. Я представила, как он поглощает силу тех бедолаг, которых мы отлавливали. Ступор сковал моё тело, и тварь моментально это почувствовала. Её торжество было почти физическим — оно лилось из неё густым, липким потоком.

— Я не жадная, — я выдавила из себя усмешку, преодолевая оцепенение. — У нас в Петербурге такого добра завались. Мальчик растёт, ему нужно кушать. Если он делает за мной «грязную уборку», я только за. Меньше мусора под ногами.

— О, ты пытаешься лгать самой себе, — Изольда зашептала, и её голос шуршал уже прямо у меня в голове. — Но в моменты сомнения ты теряешь свою защиту. Ты оголяешь свой разум, Анна. Я вижу твои страхи, вижу ту тонкую нить, на которой держится твоя Узда. Я могу многое тебе рассказать. Я могу научить тебя тому, о чём твои учителя даже не догадывались. Ты будешь владеть этим городом по-настоящему, не как сторожевой пёс на цепи, а как королева. — Она окончательно отпихнула ногой лежащего Ротмистра, который даже не охнул, продолжая улыбаться своей галлюцинации.

— Отдай Катерину! — приказала я, чувствуя, как пульсирует артефакт. — Сначала верни девчонку, а потом мы поговорим о твоих уроках истории.

— Отдай демона! — парировала она. — Прикажи ему стать моим. Прямо сейчас. Он ведь родовой, он связан с тобой клятвами, Аннушка. Он послушает тебя. Знала я парочку таких стражниц... Одна была гордой и глупой, она погибла прямо под моей рукой, захлебнувшись собственной кровью. А вот со второй я договорилась. И она жила долго, купаясь в роскоши и силе. Урал — край изобильный, многогранный. Я вернусь туда со свежими силами. Я клянусь: если отдашь его, я буду вести себя тише воды, ниже травы. Буду питаться лесным зверьём, мне этого хватит. Меня больше не интересуют людишки, Анна! Они пресные. Мне нужны такие, как он — чистая энергия Иного мира. По сути, мы ведь с тобой коллеги. Мы обе чистим этот прекрасный мир от нелюдей. Да, я тоже нелюдь, но я существо иного, высшего порядка. У меня есть честь!

— Бо-оже мой, — я театрально вздохнула, хотя пальцы судорожно сжимали край платья. — Простите, Ваше Величество, что не заметила вашу честь под слоем гнили. А то козырнула бы по форме. Но старухе с потекшим лицом как-то неудобно кланяться, знаете ли... Боюсь, рассыплетесь.

— Ты сама состаришься, Анна! — прошипела она. — С твоей Уздой ты сгоришь через десять лет, а я — нет. Я могу подарить тебе вечность...

В этот момент в моём сознании, сквозь плотный гул страха и навязанных образов Изольды, прорезался голос. Тонкий, как волосок, но узнаваемый до боли в сердце. Голос Луки.

«Анна... тяни время...» — он едва шептал, и я чувствовала, каких усилий ему стоит эта связь без сил. — «Защищай свою память, не давай ей рыться в твоём прошлом. Она ищет брешь, ищет тот момент, когда ты дрогнешь. Забери силы у Лиха! Слышишь? Тяни из него всё, до последней капли! Плевать на последствия, я потом всё улажу... Держись, девочка моя. Варвара уже закончила обряд, она выезжает к тебе. Она знает, как закрыть этот круг...»

Варвара. Маленькая, измученная девочка-ведьма, чьи глаза видели смерть и возвращение собственного отца. Она — моя единственная надежда. Я почувствовала, как Изольда снова пробует войти в мои мысли, как её щупальца шарят по задворкам моей памяти, пытаясь нащупать образ Луки, чтобы перехватить контроль. Узда раскалилась на бедре. Я понимала: если я сейчас выпущу силу, если попробую ударить прямо в этот серый сгусток тьмы передо мной, у меня будет только один шанс. Один удар. Если промахнусь или если она окажется защищена чем-то большим, чем просто морок — я потеряю всё. Артефакт сгорит, Лука не вернётся, а Катерина...

— Ты ведь не сказала мне самого главного, — я заговорила медленно, чувствуя, как Узда начинает высасывать мою собственную жизнь, готовясь к прыжку. — Почему ты так боишься Лиха? Ты ведь знаешь, что оно здесь, со мной. И ты знаешь, что оно не поделится с тобой добычей.

Я начала представлять себе Лихо — ту древнюю, бесформенную жуть, которую мы с Лукой нашли на мельнице – огромное, старое, сильное и, казалось тогда, совершенно непонимающее. Я потянулась к нему ментально, не как к врагу, а как к источнику. Я размыкала печати в своих мыслях, позволяя силам Лиха перетечь в мою Узду.

«Бери в долг у Предела», — вспомнила я слова Луки. — «Мы решим, чем отдавать».

Изольда вдруг осеклась. Её лицо исказилось в гримасе искреннего, не поддельного ужаса. Она почуяла привкус иной силы — чего-то более древнего и жадного, чем она сама.

— Что ты делаешь?! — взвизгнула она, отступая на шаг. — Ты сошла с ума?! Это погубит тебя раньше, чем меня!

— Возможно, — я улыбнулась, и на этот раз моя улыбка была не менее жуткой, чем её оскал. — Но зато я буду стареть в компании друзей, а ты — в одиночестве той Бездны, куда я тебя провожу. Я чувствовала, как по подбородку стекает что-то теплое — кровь из носа. Узда требовала жертвы. Но я только крепче перехватила невидимые поводья, глядя в чёрные провалы глаз твари.

Варвара где-то в пути. Лука – не помощник. А передо мной — существо, возомнившее себя богом на куче мусора. — Ну что, Изольда? — прошептала я, чувствуя, как воздух вокруг нас начинает искрить от перенапряжения. — Поговорим о чести и вечной молодости? Или сразу перейдём к химии распада?

Этот момент навсегда останется в моей памяти как точка невозврата. Время замедлилось, превратившись в густую, пахнущую озоном и кровью патоку.

— Эй, демоница! — крик Настасьи разрезал тишину, как отточенная бритва. — Смотри, кого я тебе привела! Ты же любишь полукровок? А бесы тебе не очень — слишком жесткие, чтобы их жрать, а?

Я боялась оборачиваться, чтобы не получить в спину. Каждое движение давалось с трудом, узда из ледяного обруча превратилась в раскалённое клеймо, опоясывающее талию. Этот жар не обжигал кожу, он выжигал саму душу, сигнализируя: рядом не просто сила, рядом — легион.

Я отступила на два шага от скорчившейся, но всё ещё полной яда старухи и всё же посмотрела назад. Пустырь за моей спиной, который минуту назад казался заброшенным клочком земли, ожил.

Тёмные тени двигались плотной, пульсирующей массой. Там было не меньше трёх десятков человек — или существ, которые лишь притворялись людьми.

— Мы не знакомы, старая ты падла, но ты отдашь мне моего сына, — голос Князя, того самого беса, который держал под своей пятой всю изнанку Петербурга, прозвучал низко, вибрирующе. Он не говорил — он выносил приговор.

Изольда захлебнулась в лающем хохоте. Она откинула голову назад, и в тусклом свете фонарей её лицо окончательно потеряло человеческие очертания. Кожа натянулась на черепе, как старый пергамент, глаза превратились в бездонные провалы.

— О! Ты мне и ужин приготовила! — прохрипела она. — А то твой пирог с черникой, Анна, сущая гадость. Бес, пойди к чертям! Ты слаб и глуп. Твоего отпрыска я отрыгнуть не смогу — он давно течёт в моих жилах, его сила питает меня! И она же погубит тебя. Разберусь с вами и закушу твоей дочкой.

Я видела, как трое мужчин с железными лицами держат Князя, не давая ему броситься на монстра. Его ярость была почти осязаемой, она висела в воздухе густым чёрным дымом.

— Отдай Катерину, — прошептала я, чувствуя, как узда начинает вибрировать на грани ультразвука.

— А то что? Закормишь меня до смерти? — Изольда снова зашлась в кашляющем смехе. — Ты же знаешь, стражница, что моих сил хватит на всех вас!

— Начинайте ритуал! — Голос Варвары прозвучал неожиданно чисто, как звон серебряного колокольчика в жерле стонущего вулкана.

Мир вздрогнул. Я не понимала, что происходит. Я не понимала, откуда здесь эта армия нелюдей, почему они стоят плечом к плечу. Но тут Изольда снова начала говорить, её голос набирал обороты, становясь громом:

— Хороший вечер, Анна! Ты просто мастер устраивать приемы. И развлечение, и прекрасная еда!

И в этот миг в меня ударило. Сначала я услышала шорох — высоко, в самом зените ночного неба. Я подняла голову. Моё зрение, теперь уже не совсем человеческое, сфокусировалось на блестящих искрах. Сквозь рваные облака я увидела, как из ледяных испарений формируется снежинка. Одна, вторая, третья... Они соединялись в идеальные, сияющие фракталы и начинали падать. Только это был не снег.

В меня вливался поток. Это были не просто силы — это были пласты чужой памяти, выжимки столетий, знания, которые человеческий мозг не должен был вмещать. Память Князя, боль Настасьи, древний холод тех тридцати теней, что стояли за моей спиной. Эти знания компилировались во мне мгновенно, превращаясь в понимание того, КТО я есть на самом деле. Не просто Анна, не просто стражница. Я была сосудом. Бездной, готовой поглотить всё.

В наступившей абсолютной тишине, где слышно было только падение этих «снежинок» силы, раздалось пение. Сирин. Я не видела её, но чувствовала её голос внутри своей груди — он расправлял крылья, вытесняя остатки страха.

Изольда замерла. Её глаза, полные вековой злобы, вдруг расширились от испуга. Она увидела то же, что почувствовала я: я больше не была добычей. Старуха закричала, и этот крик превратился в ударную волну чистой гнили. Она бросилась на меня, её тело удлинилось, превращаясь в клубок костей и ветоши. Но я просто подняла руку.

Сила, которую мне отдали все пришедшие, отозвалась мгновенно. Я не била её физически — я ударила её своей ненавистью. Нет, даже не своей, а ненавистью всех, кто отдал мне часть себя. Океан памяти всех бесов Петербурга обрушился на неё. Каждая их обида, каждая крупица их украденной у мира мощи теперь стала моим оружием. Вокруг меня закружился вихрь белого пламени.

Изольда билась в нём, пытаясь прокусить этот кокон, она рвала когтями воздух, брызгая чёрной желчью, но я стояла неподвижно. Я видела каждую нить её фальшивой жизни.

— Ты — ничто, — сказала я, и мой голос прозвучал множеством голосов одновременно. — Ты просто вор в чужом доме.

Я чувствовала себя больше не человеком, а целым миром, включающим одну только силу: мне не приходилось думать – как поступить – сила сама выпускала из меня нужное количество энергии, сила сама боролась с тем, кто решил овладеть ею полностью.

Шар белого света окутал старуху, которая металась в нем, выпуская в меня все новые и новые сгустки ее силы, но те лишь вращались в этом, окутавшем ее вакууме. Я не знала, что делать дальше, я боялась оторвать взгляд от той, с кем боролась, и не знала, на сколько мне еще достанет сил держать ее в этом пузыре.

В этот момент из темноты улицы вылетела карета. Она затормозила за развалинами, прямо за спиной Изольды, так резко, что лошади пошли на дыбы. Из неё выскочил Константин Петрович — обер-прокурор выглядел так, будто сам только что вернулся с того света. За ним — двое солдат, которые едва держались на ногах от ужаса.

Они вынесли из кареты ЛАлексея. Мой демон почти не двигался, его плечи поникли, глаза были полузакрыты. Но стоило ему оказаться на этой пропитанной магией земле, как он почуял её. Умирающую Изольду. Солдаты отступили, крестясь и шепча молитвы. Алексей, из последних сил встал, спотыкаясь, сделал шаг к кончающейся в агонии демонице. Сила, которую я удерживала своим присутствием, начала перетекать к нему. Изольда хрипела, её сущность таяла под моим взглядом, становясь бесформенной массой тёмной энергии.

Теперь я видела Луку. Образ Алексея, словно растаял, обнажая суть. Он становился за спиной демоницы, попав в серебристый, словно накачанный свинцом шар. Его руки, поднятые с огромным трудом, всё ещё дрожащие, сомкнулись на плечах Изольды. И они начали падать.

А потом я увидела, как он начал втягивать в себя её черноту. Это было эпично и страшно. Тень Изольды втягивалась в Луку, как дым в вытяжку. Его тело начало наливаться силой, глаза вспыхнули ровным, холодным светом. Умирающая демоница превращалась в пепел, а мой демон возвращался к жизни, поглощая её вековое знание, её умение менять личины, её искажённую мощь. Когда последняя искра Изольды исчезла в груди Луки, на пустыре воцарилась тишина. Такая глубокая, что было слышно биение сердец.

Я обернулась к тем, кто стоял за моей спиной. Тридцать теней стояли на коленях пошатываясь. Я видела их глаза — теперь это были просто глаза уставших, опустошённых людей. Они отдали всё. Свою магию, своё долголетие, свою суть — они вбросили это в меня, чтобы я могла стать щитом.

Князь последним медленно опустился на колени, глядя в пустоту. Он больше не был властелином теней. Он был просто отцом, который потерял сына и едва спас дочь. Они распрощались со своими силами навсегда. Ради этого момента. Ради того, чтобы все они могли жить.

Я подошла к Луке. Он поднял голову, и в его взгляде я увидела бесконечную благодарность и… печаль.

— Мы победили, Анна, — прошептал он, и его голос больше не был слабым. Он был полон той силы, которую мы только что вырвали из когтей смерти. А я смотрела на падающий с неба «снег», который постепенно становился настоящим, холодным и чистым. Петербург засыпало белым, укрывая следы нашей битвы, пряча от мира то, что произошло этой ночью на старом пустыре. Я знала: цена была огромной. И мне ещё только предстоит узнать, чем я буду отдавать этот долг Пределу. Но сейчас… Сейчас все было закончено.

Солнце только начинало подниматься над верхушками старых дубов, заливая гостиную моего поместья слабым светом. В воздухе всё ещё пахло озоном — отголоском ночной битвы, и этот запах мы, наверное, принесли в дом с собой.

На столе стоял кофейник, и тонкий звон ложечки о фарфор казался в этой оглушительной тишине громче пушечного выстрела. Константин Петрович, обер-прокурор, персона, которой решил довериться мой демон, сидел напротив меня.

Его мундир, обычно безупречный, был помят, а под глазами залегли такие тени, будто он за одну ночь прожил десятилетие. Он молча пил кофе, глядя куда-то сквозь стену, и я видела, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерёнки, пытаясь сопоставить чиновничью логику с тем запредельным ужасом, который он видел своими глазами.

— Знаешь, Анна... — он наконец заговорил, и голос его был глухим, лишенным привычного металла. — Я в своей жизни видел много грязи. Политические заговоры, подлоги, убийства в подворотнях. Я сам организовал этот отдел, поскольку посвящен в потусторонние дела Империи. Но то, что ты рассказала, и то, что произошло на том пустыре... этому нет места в моих отчётах. Ни в одном из них.

Он поднял взгляд на Алексея. Тот сидел рядом со мной, небрежно развалившись в кресле. Лука выглядел пугающе спокойным. В его глазах всё ещё плясали искры, которые не имели ничего общего с человеческой природой.

— Я ведь даже не был посвящён в твои дела до конца, — продолжил Константин Петрович, и в его голосе промелькнула нота обиды, почти детской. — Мой отдел... мы всегда считали вас своего рода «санитарами» по особым поручениям. Но то, чем ты занимаешься на самом деле, идёт в полный разрез со всеми правилами ведомства. Ты водишь дружбу с теми, кого мы обязаны... искоренять.

Алексей вдруг хмыкнул и наклонился вперёд, вертя в руках пустую чашку.

— Ваше Превосходительство, «искоренять» — это такое громкое слово, — его голос вибрировал той самой силой, которая вчера заставила демона захлебнуться. — Мы ведь с вами вчера отлично сработались. Может, вместо того чтобы ворчать, выпишем Анне Львовне орден? «За спасение Петербурга от преждевременного апокалипсиса». Я бы и себе взял один, но боюсь, на мундире Алексея Петровича он будет смотреться слишком пафосно.

Константин Петрович замер, не оценив шутку моего подопечного демона в такой серьезный момент. Он медленно перевёл взгляд на Алексея. В этом взгляде было столько льда и чиновничьей строгости, что, кажется, даже воздух в комнате остыл на пару градусов.

— Молодой человек, — процедил обер-прокурор, и Лука тут же осёкся, примирительно подняв ладони. — То, что ваше присутствие в этом теле спасло жизни, не даёт вам права на подобную фамильярность. В моих глазах вы — аномалия, которую я пока просто не решил, в какую папку подшить.

Я положила руку на плечо Алексея, чувствуя, как под пальцами перекатывается пульсирующая энергия. Лицо моё горело от недосыпа и избытка влитых в меня знаний. Каждая снежинка, каждая мысль бесов, отдавших мне свою суть, теперь лежали во мне тяжёлым грузом.

— Константин Петрович, пожалуйста, — мягко сказала я. — Нам всем нужно время. Мне — в первую очередь. Я молчу об отдыхе и желании выспаться. Вы видели их... на пустыре. Больше тридцати существ, которые годами, а может и веками держали теневую часть Петербурга. Князь, его свита... Они обессилены, и я должна узнать… как минимум узнать, что с ними! Они отдали свою вечность и свою силу, чтобы мы могли сидеть здесь и пить этот кофе. Умоляю, дайте мне пару дней. Мне нужно поговорить с ними, понять, кто из них выживет в этой новой реальности, а кто — нет. И мне нужно прийти в себя. В моей голове сейчас столько всего, что я с трудом вспоминаю собственное имя.

Обер-прокурор снова замолчал, изучая дно своей чашки. Я видела, что он в тупике. С одной стороны — закон, который требовал арестов, протоколов и зачистки. С другой — полная нелепость ситуации. Как судить того, кто вчера был бесом, а сегодня стал обессиленным существом в рваном пальто?

— Послушай, Анна, — он наконец отставил чашку и посмотрел мне прямо в глаза. — Я не могу просто сделать вид, что этого не было. Но и подать рапорт о том, что батальон бесов добровольно самоликвидировался, я тоже не могу — меня сочтут сумасшедшим и отправят в лечебницу быстрее, чем я успею дочитать документ до конца. — Он поднялся и начал мерить шагами гостиную. Его сапоги поскрипывали на паркете. — Мой вариант таков: я объявляю центр Петербурга закрытым на карантин из-за… скажем, вспышки холеры. На неделю. Выставлю кордоны из тех солдат, что были со мной вчера — они будут молчать, я об этом позабочусь. За это время ты решишь вопрос со своими «бывшими знакомыми». Те, кто не готов жить по законам людей — пусть исчезают. Тихо. Те, кто… — он замялся, — не сможет адаптироваться, это уже будет твоя забота, Анна. Как Стражницы. И я лично прослежу, чтобы никто из них не остался неучтенным! Включая девочку – полубеса.

Он остановился у окна, глядя на то, как мои слуги под управлением Стеши выбивают ковры. Да, в девять часов утра Лука внушил испуганной, замерзшей в подвале женщине, что она ничего не видела, а лишь свалилась без сознания от усталости. И велел заняться уборкой дома после приема.

— А через неделю я приеду сюда с ревизией, — продолжил Константин Петрович. И к этому моменту в твоём поместье не должно остаться ни одной аномалии. Никаких Князей, никаких Сиринов. Только ты, твои слуги и Алексей Петрович в своём… нормальном состоянии. Ты доложишь мне обо всем, предоставишь отчет. А я к этому времени решу, что нам делать с Алексеем Петровичем. Договорились?

Я почувствовала, как с души свалился огромный камень. Вернее, его малая часть. На время.

— Спасибо, Константин Петрович. Это больше, чем я могла просить.

— Не благодари, — он горько усмехнулся. — Я делаю это не ради тебя, а ради собственного рассудка. И ещё… присмотри за своим компаньоном, — он мотнул головой в сторону Алексея. — Если он хоть как-то проявится при свидетелях, или еще что-то выкинет, я не посмотрю на его заслуги.

Он направился к выходу, но у дверей обернулся:

— И да, Анна Львовна… Благодарю за доверие и честность!

Когда за ним закрылась дверь, Лука выдохнул и уронил голову на стол.

— Уф, тяжёлый человек твой прокурор, — пробормотал он. — У меня от его взгляда мурашки, хоть я видел что-то пострашнее, честное слово. Анна, ты и правда собралась нянчиться с этими неудачниками? Они же теперь беспомощны, как котята.

Я подошла к окну. Во дворе все еще валил снег.

— Они спасли нас, Лука. И они спасли Катерину. Я не могу просто оставить все как есть. Думала, ты будешь добрее к своим соплеменникам. Пойдём, нам предстоит долгий день. Я хочу увидеться с Варварой и… с обеими Варварами. Я хочу увидеть девочку Сирин.

— Варя с доктором спят. Они в порядке. Она сильная ведьма, и первое, что ты должна сделать – оставить ее в наших рядах. Любыми силами. Человек, который знает о демонах лучше меня должен быть на нашей стороне. Делай что хочешь, но она должна быть под надзором. Я могу по чуть давать силы доктору. Это хорошая мотивация для ведьмы. Кажется, она единственная из нас знала, что делает, с самого начала.

— Катерина пусть останется с матерью, а потом они сами решат – возвращаться ли ко мне, — словно не слыша Луку, я продолжала обозначать основные дела.

— Да, в том подвале, где я ее нашел, она натерпелась страха. Хорошо, что Изольда не тронула ее, но девочка уже не надеялась, что за ней придут. Но ведь нашел, почуял! — мне показалось, что Лука даже гордится этим.

. — Это не твоя заслуга, Лука, — спокойно ответила я, глядя прямо в его светящиеся искрой зрачки. — Тебе не нужно красоваться передо мной. Теперь я знаю, как это работает. Ты нашел её не из-за своих выдающихся способностей ищейки. Ты просто овладеваешь силой и, что важнее, памятью того, кем «отобедал». Ты «съел» Изольду, и её знание о подвале передалось тебе. Да, я кое-что узнала о твоих привычках, а еще о том, что ты скрывал от меня.

Лука на мгновение замер. Его губы дрогнули в подобии привычной кривой усмешки, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Он откинулся на спинку кресла.

— Ну, эта информация не могла быть подана тебе сразу, — голос его стал чуть ниже. — Сама понимаешь, у каждого союза есть свои зоны тени. Но ты права. Вместе с силой этой старой падали я получил её мысли. Я знаю теперь, где она прятала артефакты, знаю, кого она боялась. Сейчас ты владеешь информацией гораздо больше, чем прежде… Мы оба изменились за эту ночь.

Я отвела взгляд к окну.

— Когда-нибудь я задамся вопросом: «Что же у нас с тобой за отношения такие?», но сейчас у нас другая задача. Мы должны найти Вареньку. Нашу Сирин.

Я вспомнила голос девочки, который стал мостом для моей новой силы. Голос, который затих. Но теперь был моим!

— Я не знаю как, Лука, — я почувствовала, как внутри сжимается сердце, — но ей мы должны вернуть её силу. Она отдала всё, чтобы я стала тем, кем стала. Она не должна остаться пустой оболочкой.

Лука посмотрел на меня с нескрываемой печалью. Он медленно покачал головой, и этот жест был исполнен такой безнадежности, которой я раньше в нем не встречала.

— Это невозможно, Анна, — грустно ответил он. — Сила Сирин — это не кошелек с монетами, который можно найти и вернуть. Она была её сутью, её дыханием. Она влила его в тебя, чтобы ты смогла выдержать удар. То, что отдано добровольно божественным существом ради спасения другого, не возвращается. Варвара теперь не обладает этой силой. Она утеряна навсегда.

Я почувствовала, как обида начинает застилать мои мысли. Слова Луки звучали правдой, но часть меня отказывалась верить в окончательность этой потери. Если я теперь Стражница, владеющая памятью десятков бесов, неужели я не найду способа исправить эту несправедливость?

Дом призрения, куда мы подъехали, был все тем же, еле как починенным, дымным, крыльцо под нашими ногами жалостливо скрипело. Нас не встретили мальчишки, которые ни на шаг не отходили от девочки, и я засомневалась, что она здесь, но Лука кивнул, давая понять, что мы пришли туда, куда надо.

Пахло кислыми щами, мылом и подгоревшей кашей.

Варя сидела среди детей за столом так спокойно, словно всегда была частью этой серой толпы. Когда она подняла голову, мой вдох застрял где-то в гортани. Я привыкла к её молочно-белым глазам, в которых отражалась бездна, привыкла к тому, что она смотрит сквозь этот мир, видя истинные формы вещей.

Теперь же на меня смотрела обычная девочка. Ясные, глубокие, почти васильковые глаза. Совершенно человеческие. В них больше не было пророческого холода сириных песен — только отстраненное любопытство ребенка, увидевшего незнакомку.

Она вернулась к своей каше, мерно постукивая ложкой о края жестяной миски. И это равнодушие ударило меня сильнее, чем любая ярость Изольды.

— Она не хочет говорить с нами? — мой собственный шепот показался мне чужим. Я невольно потянулась к узде, но она молчала, не чувствуя в ребенке ни капли магии.

Лука не ответил сразу. Он взял меня за локоть и настойчиво повел к выходу. Мы вышли на крыльцо.

— Она не просто не хочет, Анна, — Лука встал рядом, прислонившись спиной к косяку двери. Лицо его было каменным. — Она не помнит. В её мире больше нет ни нас, ни песен, ни Предела. Для неё ты — просто дама в богатом платье, которая случайно забрела в их приют.

Я буквально рухнула на серые, выщербленные ступени. Воздух Петербурга показался мне слишком плотным, почти несъедобным. Я закрыла лицо руками. Сила, которую мне передали тени на пустыре, давила на плечи свинцовым панцирем.

— Но как это возможно? Варя… она же была чудом…

— Анна, посмотри на меня, — он присел на корточки, заставляя меня поднять голову. — Все те бесы, весь этот «темный Петербург», что вчера выстилал перед тобой дорогу своим могуществом… Они не ушли в Предел. Изольда хотела их поглотить, ты хотела их спасти, но в итоге произошел размен, который ты даже не осознала.

Я смотрела на его руки, человеческие руки Алексея, и начинала понимать. Я не знала, что делать с бесами без их силы, а оказалось, теперь мы имеем пару дюжин людей, забывших о том, кем они были?

— Они отдали тебе всё, — продолжал Лука, и в его голосе проскочила горечь. — Свою суть, свою память, свое «Я». Они были готовы умереть, чтобы закрыть дыру, которую проела в реальности эта старая тварь. Но магия такого масштаба не исчезает бесследно. Она перетекла в тебя, оставив от них пустоту. Просто пустые человеческие оболочки. Сирин замолчала, Анна. Князь больше не Князь. Это просто толпа мужчин и женщин, которые сегодня проснулись на пепелище своего прошлого, не зная, кто они и зачем здесь.

— Значит, они живы, здоровы? — я вцепилась в его рукав. — Они просто люди?

— Ты этого не поняла? — Лука криво усмехнулся, глядя на дорогу, по которой катились кареты обывателей. — Ты теперь — единственный страж с такой концентрацией силы. А они… они получили то, о чем многие демоны боятся даже мечтать. Право быть никем. Право на забвение… Лихо ведь тоже молчит?

Прислушавшись к себе, я положила ладонь на узду. Я призвала Лихо, но оно не ответило. Было ощущение, что я вошла в пустую комнату, где раскиданные вещи и теплый чайник на плите говорил о том, что хозяин только что вышел, буквально передо мной, и вот-вот вернется. Но часть меня чувствовала новые знания, которые принадлежат этой женщине со скрипучим голосом. Теперь я умела нагнать тоску, могла довести любого до состояния такой тревоги и такой безысходности, что даже болезнь была бы куда милосерднее.

Я посмотрела на закрытую дверь дома призрения. Девочка с голубыми глазами, певшая раньше голосом ангела, ела кашу, не подозревая, что вчера она спасла мир. А я сидела на пороге, чувствуя, как во мне ворочается легион чужих душ, требующих ответа за этот «подарок».

— Теперь я понимаю, — прошептала я, глядя на заснеженное крыльцо. — Я не просто Страж. Я теперь их общая память. И я должна нести её за всех, кто стал «просто человеком». Все мои сделки завершены, Лука.

— Есть еще я, и наша сделка неразрывна, поскольку заключали ее не с тобой! — Лука молча положил руку мне на плечо. Он открыл мне самую главную тайну. Он дал мне понять, что не сможет покинуть меня или предать. Как бы он, или я этого не хотели.

Мы сидели на пороге приюта — двое тех, кто помнил всё, среди мира, который не знал, по сути, ничего!