Karsten Dusse

ACHTSAM MORDEN AM RANDE DER WELT

Copyright © Karsten Dusse, 2021

Три километра мы шагали бок о бок молча, погруженные в медитацию. И вдруг ни с того ни с сего голова окружного прокурора взорвалась алым облаком.

Выстрел я услышал лишь доли секунды спустя.

Та часть моего товарища-паломника, которая только что содержала его мысли, вмиг оказалась размазанной по водонепроницаемому чехлу его походного рюкзака на Пути Святого Иакова, вблизи перевала Ибаньета, недалеко от Ронсесвальеса.

И всего через мгновение после того, как пуля пронзила его голову, что-то прострелило и мою – одна мысль: паломничество работает!

Прокурор упокоился с миром уже на втором этапе Камино Франсес, пусть даже и не очень мирным способом. Теперь ему уже не угрожали месяцы, полные страха и боли, пока рак не сгубил бы его окончательно. В одну секунду эта угроза миновала его.

Мне же предстоял еще очень длинный путь.

В сущности, по дороге в Сантьяго-де-Компостела я намеревался сосредоточиться на трех простых вопросах:

Что есть смысл жизни?

Каково мое отношение к смерти?

Что мне действительно нужно для наполненной жизни?

Теперь к этим трем вопросам весьма неожиданно присоединились еще два, не менее важных для моего будущего:

Кто это только что стрелял?

И зачем кому-то убивать прокурора, которому и так уже недолго осталось жить?

В сущности, на последний вопрос не было вразумительного ответа.

Признаюсь честно с самого начала: я никогда не был поклонником паломничества.

Мне всегда представлялось, что паломники – это люди в многофункциональной одежде, озабоченные «проблемами белого человека». Те, кто может позволить себе неделями бродить по Испании со шляпой от солнца на голове в поисках себя. Если они и имеют под этой шляпой проблемы, то, наверное, не такие банальные, как ребенок или работа. Чтобы неделями паломничать ради преодоления своей душевной скудости, нужно располагать для начала временем и финансами.

За всю первую половину моей жизни мне никогда не приходило в голову, что семья и работа могут стать не помехой, а, наоборот, хорошей причиной для паломничества. И я даже не подозревал, что после сорока пяти лет мое мнение может измениться, когда звонил в тот раз в дверь моего терапевта Йошки Брайтнера.

Раньше я считал, что деятельность терапевтов сродни работе инструкторов по гольфу. Они устраняют какие-то ваши мелкие дефекты, которые в повседневной жизни не играют почти никакой роли. Но потом я познакомился с Йошкой Брайтнером. Потому что Катарина, мать моей дочери и тогда еще моя жена, принудила меня обратиться к психотерапевту, чтобы я научился расслабляться.

Йошка Брайтнер познакомил меня с осознанностью. И произошло настоящее чудо: с помощью осознанности я смог решить все три типа проблем человеческой жизни. Проблемы, которые у меня были уже давно. Проблемы, о существовании которых я даже не подозревал. И проблемы, которые ежедневно возникали в моей жизни заново.

Йошка Брайтнер и осознанность изменили мою жизнь. Теперь я ходил к терапевту, как большинство мужчин ходят к парикмахеру: они не хотят новую прическу, они просто желают и дальше выглядеть так, как выглядели после предыдущего посещения парикмахерской. И как результат – я стал несколько спокойнее, и у меня появилось чувство, что, в сущности, я прибыл туда, где и хотел быть.

Я вел размеренную жизнь. Поддерживал прекрасные отношения с пятилетней дочерью и дружеские с бывшей женой. У меня даже были вполне взрослые отношения с новым спутником жизни моей бывшей. К тому же я имел более чем достаточный доход, и для этого мне не надо было так уж сильно напрягаться. Действительно ли эти эпитеты – «размеренно», «прекрасные», «дружеские», «взрослые» и «не так уж сильно напрягаться» – описывали именно то, чего я хотел от жизни? Об этом я не задумывался вплоть до того сеанса.

Все четыре недели терапевтические разговоры с господином Брайтнером были для меня своего рода чисткой души, наподобие чистки зубов.

При слишком больших интервалах между чистками зубов можно в какой-то момент ощутить языком неприятные шероховатости на зубной эмали. И тогда их нужно выровнять.

С моей душой что-то такое и произошло.

Правда, осознанное выравнивание шероховатостей моей души привело к тому, что на сегодняшний день, между двумя курсами тренинга, уже восемь человек распрощались с жизнью. Йошка Брайтнер ничего об этом не знал. Мертвецы, которые сопутствовали мне по жизни, были для меня как бы логическим следствием тренинга по осознанности. А не его причиной.

Терапевтические сессии стали для меня не только приятной рутиной, они также помогали устранять мои душевные шероховатости вовремя, так что за последний год никто не оказался из-за них в смертельной опасности. А то, что однажды у меня обнаружится совершенно полый зуб, я даже вообразить себе не мог.

Спокойный и расслабленный, я регулярно подъезжал к дому Йошки Брайтнера за десять минут до 17:30 – времени начала тренинга. Чтобы в очередной раз убедиться, что в модерновом квартале, где практиковал мой терапевт, нет свободных парковочных мест для моего несколько крупногабаритного «лендровера-дефендера». В соответствии с правилами одностороннего движения, я дважды напрасно объезжал квартал, чтобы в конце концов припарковаться на стоянке у супермаркета в трех улицах от нужного мне дома. А потом бежал восемьсот метров обратно, и при этом запланированные мною десять минут расслабления превращались в десять минут напряжения ради почти-пунктуальности.

И каждый раз, с абсолютной непреложностью, я нажимал на дверной звонок Йошки Брайтнера ровно в 17:31.

В тот день единственным отличием от привычного порядка, сохраняющегося вот уже добрых двенадцать месяцев, было лишь то, что я позвонил в 17:32. И приехал на такси. Водитель при первой попытке припарковаться слишком рано свернул на улицу с односторонним движением. Моя расслабленность держалась в допустимых пределах. Я все еще ощущал легкое похмелье со вчерашнего дня. Недомогание, назойливо напоминающее мне о минувшем вечере, который я, вообще-то, предпочел бы забыть.

Как всегда, господин Брайтнер открыл мне дверь со свойственной ему истинно прусской уравновешенностью. На мою маленькую непунктуальность он отреагировал дружеским молчанием и пошел впереди меня в свой кабинет. Мне так и не удалось выяснить, обладал ли господин Брайтнер одним-единственным комплектом одежды, который постоянно носил, или же у него было неимоверное количество одинаковых выцветших джинсов, одинаковых хлопчатобумажных рубашек и одинаковых грубых вязаных жакетов. Не могу припомнить, чтобы он когда-либо надевал что-либо другое. Но наряд его никогда не был неряшлив. Кажущееся пренебрежение, с которым он относился к своему гардеробу, лишь подчеркивало то значение, которое он ему придавал.

Я привычно устроился в кресле из хромовой трубы, обтянутой вельветом, а мой взгляд в который раз пробегался по корешкам книг на полке, пока господин Брайтнер наливал нам обоим свой любимый зеленый чай.

Как обычно, я спрашивал себя, что между «Искусством войны» Сунь-цзы и «Наедине с собой. Размышления» Марка Аврелия делает роман Эрнеста Хемингуэя «И восходит солнце».

Я был готов к тому, что этот вопрос так и умолкнет в моей голове, оставленный без ответа, потому что вот сейчас Йошка Брайтнер, как обычно, спросит меня о моем самочувствии.

Но нет.

Обычный вопрос от господина Брайтнера «Чудесно, что вы снова здесь, как себя чувствуете?» не прозвучал. И образовал некоторую дыру в привычном звуковом ковре наших сеансов.

Несколько сбитый с толку этим отклонением от устоявшегося ритуала, я взглянул на него: господин Брайтнер стоял передо мной с двумя чашками зеленого чая и вопросительно улыбался.

– Почему две минуты? – поинтересовался он, протягивая мне чашку.

– Простите? – Я понятия не имел, к чему он клонит.

– Ну, вот уже больше года вы приходите на наши сессии с обязательным опозданием ровно в одну минуту. А сегодня две. Почему?

Я многому научился у господина Брайтнера. Прежде всего, стал осознанно воспринимать мои потребности. Хотя в тот момент я, вообще-то, имел только одну потребность: не заморачиваться таким глупым вопросом.

Заданный с прусской точностью вопрос о минимальном отклонении от моей привычной непунктуальности только сильнее выбил меня из колеи.

– Но… я… какая разница?

– Именно об этом я и хотел бы у вас узнать. Относительно одного дня две минуты значат не много. Относительно одной минуты разница колоссальна. Это уже не мелочь. Так почему же ваше опоздание сегодня вдвое больше обычного?

Из-за вчерашнего вечера. О котором я, вообще-то, предпочел бы забыть.

Из-за сломанной подвески моего «лендровера». Из-за пения двух проституток. Из-за двух китайских бизнесменов в отделении неотложной помощи. Из-за всех тех вещей, о которых я бы предпочел не вспоминать – настолько сильно они меня тревожили, но, видимо, недостаточно, чтобы я хотел обсудить их со своим терапевтом. Из-за событий, которые, наверное, все-таки должны были стать предметом нашей беседы.

Я еще немного поизворачивался:

– Таксист свернул не туда.

Господин Брайтнер посмотрел на меня так, как будто он был одной из тех картонных табличек, которые люди оставляют на местах трагедий в тщетных попытках найти причины произошедшего, а СМИ, в свою очередь, эффектно тиражируют эту картинку.

На этих табличках написано: «Почему?»

Я предположил, что вопрос, отразившийся на лице Йошки Брайтнера, относился к тому факту, что я вообще воспользовался услугами такси.

– Потому что своей машиной я сейчас пользоваться не могу…

Опять этот взгляд-табличка «Почему?».

– Потому что вчера у меня был… небольшой ужин с клиентами. Ну и я немножко перебрал, – смущенно улыбнулся я и сделал рукой лаконичный жест, будто опрокинул в себя рюмку ледяной водки.

Йошка Брайтнер знал, какая у меня профессия.

Моя профессия – адвокат.

Однако он не знал, чем конкретно я занимаюсь как адвокат.

В основном я трудился в сфере торговли наркотиками, оружием и проституции.

И был еще детский сад, который я опекал. Для отвода глаз и для души.

Мой терапевт, в принципе, понимал, что главным источником моего дохода как адвоката по уголовным делам было, естественно, юридическое консультирование криминальных клиентов.

Однако он не знал, что число моих клиентов ограничивалось членами двух некогда конкурирующих преступных кланов, и я не только юридически консультировал их, но и де-факто в полном объеме руководил ими.

Потому что, по соображениям чистки души, убил обоих боссов.

Одного – потому что он потревожил меня на островке времени.

Другого – потому что его дальнейшее существование было несовместимо с интересами моего внутреннего ребенка.

Но все это осталось в прошлом.

Больше года моя жизнь текла в регулируемом русле.

А адвокаты с регулируемым бизнесом регулярно ходят обедать с клиентами. Мне не было нужды скрывать это от моего тренера по осознанности.

Если посмотреть безоценочно, вчерашний вечер был сходкой, на которой присутствовали: адвокат, наркодилер, торговец оружием, хозяйка эскорт-службы и директор детского сада.

Если посмотреть, преисполнившись любви, вчера должен был состояться совершенно расслабленный вечер в веселой разношерстной компании неформалов.

Однако при реалистичном рассмотрении все получилось не так. А совсем наоборот.

И я подозревал, что именно это господин Брайтнер сейчас разберет во всех подробностях.

– Господин Димель, сколько вам лет? – Мой терапевт вырвал меня из моего молчания, проявив свойственное ему чутье.

Господин Брайтнер знал ответ.

– Сорок пять. Вчера как раз праздновал день рождения.

На этот раз я не знал, как истолковать его вопрошающий взгляд.

– Хотите знать, зачем я праздновал?

– Скорее, зачем вы делали это со своими клиентами.

Это был первый укол терапевтическим ланцетом истины. Мне исполнилось сорок пять лет, а праздновал я не с настоящими друзьями, а с людьми, у которых – уже даже из профессиональных соображений – не было другого выбора, кроме как принять мое приглашение.

– Я не хотел делать из этого что-то грандиозное, – увильнул я, вполне сознавая, что судорожная попытка не делать из моего дня рождения что-то грандиозное ни на йоту не уменьшила истинное значение этой даты.

– Сорок пять лет… Примерно середина жизни, если верить статистике. Довольно необычно – отмечать такое событие так… как бы это сказать… нейтрально, – безоценочно резюмировал господин Брайтнер.

– Я же все-таки отметил свой день рождения. Днем дочка захотела пойти со мной в зоопарк, а после этого Катарина захотела, чтобы мы вместе съели праздничный торт.

Мы с Катариной были в разводе уже полгода, но оставались хорошими друзьями и отлично справлялись с вопросом моего общения с Эмили.

– А чего хотели вы? – спросил господин Брайтнер.

– Простите?

– Это был ваш день рождения. Чего хотели ваша дочь и жена в ваш день рождения, я теперь знаю. А чего хотели вы?

Я не совсем понял.

– Я? Я… я был рад провести день рождения со своей семьей…

– Сами вы тоже пошли бы в свой день рождения в зоопарк?

– Конечно нет, – не подумав, ответил я.

– Значит, вы отпраздновали день рождения так, как пожелала ваша семья. А вечером предпочли пойти работать, чтобы не провалиться в дыру одиночества, которая ожидала вас дома. – Из моих скупых ответов господин Брайтнер ухватил самую суть.

Что-то разговор у нас пошел не туда.

Потому что мы слишком приблизились к истине.

– Нет, чтобы и праздновать тоже.

– С клиентами?

– У нас почти дружеские отношения.

– Сколько из них знали о вашем дне рождения?

Туше. Ни один.

– Просто чтобы убедиться, что я правильно вас понимаю: вы совершенно сознательно хотели отпраздновать свое сорокапятилетие с людьми, которые даже не знали о вашем дне рождения? – подытожил господин Брайтнер.

– Честно говоря, я бы лучше провел этот вечер дома, один.

– Но?

– Мой внутренний ребенок захотел развлечься.

Господин Брайтнер знал моего внутреннего ребенка. В конце концов, он мне его и открыл.

– И тут я подумал – пусть будет компромисс. Мы отметим с людьми, которые даже не знают, что у меня день рождения.

Вопрос «Почему?», по-прежнему читавшийся в профессиональном взгляде моего терапевта, можно было объяснить только тем, что он уже привык выслушивать от меня глупые объяснения.

– Да… ну хорошо… И… вот… почему-то мне вдруг захотелось просто осознанно напиться.

– И что же, по-вашему, это означает? – спросил господин Брайтнер, наполовину сбитый с толку, наполовину заинтригованный.

– Осознанное опьянение – это исполненное любви и безоценочное наслаждение алкоголем в моменте. Я выпиваю исключительно ради опьянения. А не для того, чтобы вытеснить какие-то негативные эмоции.

– Осознанное опьянение – это как преисполненное любви избиение, – ловко осадил меня господин Брайтнер неожиданным аргументом.

– Простите?

– С первым же ударом основа этого акта рушится. С первой же рюмкой вы притупляете именно те органы чувств, которые и есть основа осознанного восприятия этого самого момента.

Я бы мог избежать этой ошибки. Никогда не следует продавать художнику подделку его же произведения.

– Да, хорошо. Невозможно «осознанно напиться», я просто неверно выразился. Скорее, я хотел «сознательно» напиться.

– А как напиваются сознательно?

– Основательно планируют. Я условился с Катариной, что этот вечер Эмили проведет с ней. Заранее снял номер в отеле, где должен был состояться деловой ужин, – чтобы можно было, напившись, сразу лечь спать. Даже захватил с собой две бутылки минералки на случай похмелья. Я предвкушал прекрасный вечер: как мой внутренний ребенок и я, совершенно одни, среди людей, которых мы знаем, отпразднуем прожитые нами сорок пять лет так, чтобы об этом никто не узнал.

Рассказывая все это, я спрашивал себя, когда же это я стал таким занудой, что даже попойку планирую.

– Если вчера вам предстоял столь сознательно спланированный вечер, то почему же сегодня вы ведете себя как упертый тинейджер, которому испортили вечеринку?

Ну, может, потому, что именно это вчера и случилось.

Несмотря на мое явное сопротивление или, может быть, как раз из-за него господин Брайтнер бережно и с ангельским терпением подвел меня к теме вечера накануне.

– Прежде чем мы перейдем к тому, что случилось вчерашним вечером, ответьте, пожалуйста: часто ли вы ходите на вечеринки?

– Я? Нет, скорее редко.

– Скорее редко – это насколько часто?

– Да почти никогда.

– Почему же?

Как же меняются времена. Есть в жизни периоды, когда приходится оправдываться за свое разнузданное поведение на вечеринках. И есть периоды, когда приходится оправдываться за то, что вообще не посещаешь вечеринки и, соответственно, никак себя на них не ведешь.

– Ну, дня три или четыре в неделю дочь ночует у меня. Тогда я, само собой, не выхожу из дома и не употребляю алкоголь.

– Вам этого не хватает?

– Совсем наоборот, – вырвалось у меня слишком быстро. – Я радуюсь, что могу каждую секунду безмятежно и в полной мере наслаждаться общением со своей дочкой.

– Высокие стандарты, – критически заметил господин Брайтнер.

– Да. И прежде чем вы спросите – еще раз да! Быть отцом порой напрягает. И потому я, с другой стороны, рад и тому, что половину вечеров провожу один, сам с собой.

– А что вас напрягает?

– Приходится постоянно метаться туда-сюда, с бассейна на танцы, и всякие детские дни рождения. Сплошная эмоциональная дерготня. Иногда к концу такого дня я бываю едва в состоянии что-то почитать дочери. Но все-таки делаю это. А потом обычно засыпаю рядом с ней.

– Половину вашего времени вы жертвуете собой ради дочери, другая половина вам нужна для восстановления, – подытожил господин Брайтнер с обескураживающей для самого себя ясностью, а затем продолжил: – Значит, возможности выходить по вечерам и знакомиться с новыми людьми у вас довольно ограничены.

– Ограничена моя потребность знакомиться с новыми людьми, – возразил я и из-за этого брайтнеровского вопрошающего взгляда тут же поскорее добавил: – Она убывает из-за осознания того, что в моей жизни и так уже есть довольно много людей, с которыми я совершенно не хочу знакомиться ближе. С возрастом я все больше понимаю, что стремление лучше узнать людей нацелено на все меньший круг лиц, в центре которого моя семья, моя дочь и, в конце концов, я сам.

– Если вы и стоите в центре ваших потребностей, то разве что в самом конце очереди, – пробормотал господин Брайтнер, кивая самому себе.

– Простите? – уточнил я, не совсем расслышав его бормотание.

– Значит, иногда у вас возникает чувство, что чего-то не хватает, верно?

Верно. Иначе я не захотел бы в свой день рождения совершенно сознательно напиться с чужими, по сути, людьми. Я кивнул.

– Ну что ж, это хорошее начало, – успокаивающе пробормотал господин Брайтнер.

– Начало чего?

– Скорее – для чего. Но об этом мы еще поговорим. Расскажите мне лучше о вчерашнем вечере. Что это за клиенты?

Это был руководящий состав преступной организации Драгана Серговича. Люди, которыми после убийства Драгана руководил я сам.

Мы встречались два раза в год в каком-нибудь приятном месте, вкусно ели, выпивали и много смеялись. Если между делом всплывали рабочие вопросы, то мы их обсуждали.

Эти встречи не только повышали лояльность и эффективность сотрудников. Лично для меня они имели еще более прекрасный эффект: эти встречи доставляли мне простую и трогательную радость.

Они служили отличным поводом для того, чтобы вырваться из обыденной повседневности замкнутого на самом себе отца.

И мне было совершенно плевать на распространенные предрассудки по поводу содержательниц эскорт-агентств, торговцев оружием и наркотиками, а также директоров детских садов. Карла, Вальтер, Станислав и Саша – это были те люди, в компании которых мне было хорошо. С ними можно было общаться неформально, почти по-детски радоваться абсурдным глупостям. А их я помнил только по студенческим временам и службе в бундесвере[1].

Я попытался объяснить это своему тренеру по осознанности без упоминания убийства Драгана.

– Это группа клиентов, которых я профессионально консультирую. Мы регулярно встречаемся в непринужденной обстановке. Мне нравятся эти встречи. Это что-то особенное. И я подумал, что можно совместить их с моим днем рождения.

Даже из этой краткой информации господин Брайтнер сумел сделать глубокомысленные выводы.

– Значит, вы предпочитаете встречаться скорее с теми, чьи роли и отношения с вами прояснены, нежели связываться с совершенно новыми людьми?

Я поразмыслил, что может быть не так в этом умозаключении. И ничего не намыслил.

– Верно. А что в этом плохого?

– Вообще-то, люди обычно отмечают дни рождения с настоящими друзьями.

Поскольку я не хотел подробно разъяснять, почему круг моих друзей так ограничен, то предпочел разъяснить свою неприязнь к вечеринкам.

– Я не могу ничего с собой поделать, мне противны все эти тусовки с расфуфыренными чужаками. Сплошная показуха. Будь то вечеринки для тех, кому за сорок, или еще какие торжества. Всегда одни и те же козлы – «мой дом – моя машина – моя лодка», – которые заполняют внутреннюю пустоту алкоголем и дизайнерскими шмотками. Эти вечно размалеванные гогочущие гусыни, которые накачиваются просекко, чтобы утопить в нем сомнения и страх перед будущим. Финал довольно трагичен, когда на таких тусовках сходятся обе эти группы. Не мой это мир.

В тишине, наступившей после моего спонтанного монолога ненависти, я почувствовал себя немного потерянным.

– Что это вас так расстроило? – поинтересовался наконец господин Брайтнер.

– Я… ну, я…

– Вам исполнилось сорок пять лет, и у вас нет никого, кто пригласил бы вас вечером отметить этот день, так?

Оу. Это было больно. И попало в самую точку.

Я кивнул.

– Значит, это первое негативное открытие вчерашнего вечера? – смиренно спросил я.

– Или первое позитивное открытие сегодняшнего дня. Вы бы охотно знакомились с нерасфуфыренными людьми, но, похоже, не знаете, где их найти.

Я заполнил повисшую паузу глотком чая. Господин Брайтнер последовал моему примеру и продолжил:

– Но вернемся во вчерашний вечер. Ваш внутренний ребенок или вы – не будем углубляться – решили сделать себе подарок и отметить день рождения. Пожелали сделать что-то такое, для чего обычно слишком вымотаны. Чтобы избежать неприятного контакта с чужаками, вы предпочли праздновать с клиентами, которые ничего не знали о вашем дне рождения. Вы радовались этому вечеру и даже подготовились к нему. Совершенно сознательно спланировали употребление алкоголя, правда не для того, чтобы заполнить внутреннюю пустоту, и не для того, чтобы смыть страх перед будущим. Верно?

В такой формулировке это прозвучало как что-то ненормальное. Я нерешительно кивнул.

– И что с этим не так?

– Ничего. Только то, что ваш план, похоже, не сработал. Иначе вечер, как бы так выразиться, не накрылся медным тазом. Вы сегодня не опоздали бы вдвое больше обычного, а ведь приехали на такси, и настроение ваше, вероятно, было бы получше. Итак, что же произошло вчера вечером?

Итак, я приступил к рассказу.

Для моей вечеринки под прикрытием я зарезервировал столик в «Sky-Lounge» – ресторане на двадцать третьем этаже пятизвездочного отеля. Отовсюду здесь открывался фантастический вид на город. В ясную погоду просматривались даже горы на горизонте. Панораму дополняла атмосфера коктейль-бара, расположенного на террасе, на крыше.

На такой высоте, даже будучи трезвым, чувствуешь себя отрешенным от повседневных дел, возвышенным, выдающимся.

Когда я вошел, Саша уже стоял возле бара. Когда-то Саша работал водителем у Драгана, потом получил педагогическое образование и теперь руководил детским садом, который мы, не совсем бескорыстно, лишили самовлюбленной родительской инициативной группы. Причем и Саша, и я жили в разных квартирах в том же доме, где располагался обновленный детский сад.

К Саше я относился почти по-дружески. Он знал обо мне многое. Но не дату моего рождения.

Мое сознательное опьянение включало в себя заранее установленную очередность напитков. Я планировал выпить джин-тоник в качестве аперитива, затем бокал шампанского за столом, затем два бокала белого вина за ужином и в завершение двойную порцию водки. В пересчете на килограмм моего веса, если бы я употребил это количество алкоголя и параллельно выпил два литра воды, то лег бы в кровать в состоянии приятного опьянения и на следующее утро был бы в неплохой форме.

А если мой совершенно нетренированный желудок вдруг поднимет бунт, то на этот случай у меня были с собой усмирители – пара таблеток тальцида[2].

В течение следующих пятнадцати минут пришли Карла, Станислав и Вальтер, которых я встречал с моим первым джин-тоником в руке.

Карла, бывшая «девушка по вызову», теперь, в связи с серьезными преобразованиями драгановских заведений красных фонарей, была директрисой «S-Exclusive» – эскорт-службы высокого класса. Чисто визуально ее можно было спокойно принять за типичного администратора пятизвездочного отеля. С этим образом не вязались только ее грубый юмор и взрывной, жизнеутверждающий хохот.

Вальтер, бывший кадровый военный, возглавлял подразделение фирмы «S-Protection». Официально – охранное предприятие. Неофициально – парни и девицы Вальтера отвечали за прибыльную торговлю мелкокалиберным оружием, а также красноречиво демонстрировали мускулатуру перед чересчур несговорчивыми деловыми партнерами. Вальтер был из тех людей, к которым какой-нибудь условный среднестатистический Отто[3] всегда может обратиться за помощью в строительном магазине, если ему не по силам в одиночку втащить в машину мульчу из коры для своего палисадника. Однако у Вальтера не дрогнула бы ни одна душевная струна и он сжег бы дотла палисадник этого самого Отто, покрытый той самой мульчей, если бы ему за это хорошо заплатили.

Станислав после смерти Тони – еще одного офицера драгановского клана – взял на себя торговлю наркотиками. Наркотики сбывались через ряд клубов и дискотек, среди посетительниц которых набирались и молодые кадры для «S-Exclusive» Карлы. Бизнес Станислава функционировал под названием «S-Events».

Саша, будучи директором детского сада «Как рыбка в воде», раздавал места в этом саду всем тем людям, на которых мы не могли достаточно надавить сексом, наркотиками и оружием, и тем самым помогал обеспечивать их лояльность.

В одном углу террасы на крыше было выделено место для какого-то корпоративного мероприятия. Похоже, китайский производитель солнечных панелей устроил здесь небольшую попойку для заказчиков. Еще когда я бронировал номер, консьерж сообщил мне, что в эти дни состоится ярмарка источников возобновляемой энергии и отель будет по большей части занят ее посетителями.

Вальтер с гордостью сообщил нам, что в последние выходные купил как раз у этой самой фирмы несколько солнечных панелей и установил у себя на крыше. Сам.

Я уже выпил три четверти своего джин-тоника и чувствовал себя слегка поддатым. И свободным. Я как раз собирался предложить всем перейти внутрь, за столик, когда зазвонил мобильник Карлы.

Я терпеть не могу, когда во время встреч люди используют мобильники.

Из соображений осознанности я сократил до минимума пользование собственным мобильным. У меня было два телефона: служебный смартфон и личный, «винтажный». Моя стратегия цифровой детоксикации состояла в том, чтобы включать смартфон только тогда, когда это действительно нужно. Чтобы в случае необходимости все-таки быть доступным для моей бывшей жены и для Эмили, мой старый телефон «Нокиа» был включен всегда. Но никто, кроме Катарины и меня, не знал его номер.

Не быть перманентно доступным – для меня это было не только вопросом моего отношения к перманентной доступности. Для меня это также было вопросом уважения к собеседнику: я считал, что мой телефон по крайней мере следует поставить на беззвучный режим, пока я совершенно сознательно делю свое время с другим человеком.

Видимо, Карла смотрела на это иначе.

Очевидно, мое лицо не обладало способностью мимически понятно отражать мои самые сокровенные желания, потому что Карла отвернулась и приняла звонок.

Если уж мои негласные правила были безразличны другим, то и я мог пренебречь ими. Я заказал себе внеплановый джин-тоник и обсудил с Вальтером, сколько требуется квадратных километров солнечных панелей, чтобы завод ветряных турбин мог работать в безветренную погоду. Поскольку нам обоим явно не хватало специальных знаний, дискуссия эта была бесперспективна и как раз подошла к концу, когда я услышал очень громкие обрывки разговора Карлы: «…потом немедленно уходи из номера и поднимайся на террасу. Да, если придется, хоть в халате».

Затем Карла закончила и снова повернулась к нам.

– Это Шайенн, она у меня новенькая, – объяснила Карла.

Кому вообще захочется называться Шайенн? Тут только три варианта: либо ты двухмоторный винтовой самолет[4], либо у тебя родители с сомнительным вкусом по части присвоения имен, либо тебе понадобилось по-быстрому подобрать псевдоним для работы проституткой.

– Шайенн зарезервирована на сегодняшний вечер здесь, в отеле. Клиент требует от нее такие вещи… ну, в общем… я сказала ей, чтобы она быстро уходила из номера и поднималась сюда. Я не позволю так обращаться с моими девочками! Надеюсь, никто не против, что я пригласила ее подняться?

Кто я такой, чтобы возражать?

Я был слишком труслив, чтобы признаться своим сотрудникам, что не хотел оставаться один в свой день рождения. Вместо этого притворился, будто хочу сделать для них что-то хорошее, и пригласил на мотивационный ужин. Так что было бы совершенно нелогично запрещать моим сотрудникам делать хорошее для их сотрудников. С чего бы нам было не пригласить на крышу и Шайенн? Разве что это угрожало подорвать саму основу вечера – безмятежное празднование моего дня рождения под прикрытием без новых лиц.

Через несколько минут на террасе появилась кипящая от негодования дама лет двадцати пяти. Все разговоры на крыше отеля тут же смолкли, и объяснялось это двумя обстоятельствами: во-первых, Шайенн выглядела фантастически, а во-вторых, свободно развевающийся халатик, накинутый поверх нижнего белья, еще больше усиливал этот эффект. Остальную одежду она несла под мышкой. Карла подозвала Шайенн к себе и принялась шушукаться с ней, как старшая сестра.

Чтобы не привлекать лишнего внимания, я попросил своих товарищей по работе и Шайенн перейти наконец за наш столик в глубине ресторана.

По пути я набросил на плечи Шайенн свой пиджак, и в результате она обосновалась за столом рядом со мной. Теперь, сидя, она выглядела почти одетой. И по-прежнему запретно-привлекательной.

Два официанта разлили по бокалам дожидавшееся нас охлажденное шампанское.

Шайенн рассказала, что случилось в гостиничном номере. Ее клиент, китайский бизнесмен и, по всей видимости, участник только что состоявшейся ярмарки источников возобновляемой энергии, в ходе предварительной беседы высказал парочку довольно-таки экстравагантных желаний.

– Вы себе не представляете, чего этот тип от меня потребовал! Он хотел…

Последовало описание ряда сексуальных желаний, которые мне, при всей моей фантазии, в жизни бы не пришли в голову. Ни одно из них меня не возбудило. Но меня не возбуждали и многие мамочки из детского сада, куда ходила моя дочка. А ведь, судя по всему, с ними явно кто-то спал. Для секса требуются как минимум два человека с одинаковыми представлениями о толерантности. И если Шайенн не могла проявить необходимую толерантность к желаниям своего китайского клиента – и я ее абсолютно понимаю, – то какой уж тут секс.

– Я ответила «нет» и заперлась в ванной, чтобы позвонить Карле. Когда она сказала, чтобы я сейчас же поднималась на террасу на крыше, я собрала свои вещи и вышла. А где же моя… Вот черт… Кажется, я оставила сумочку в номере…

Она сказала «нет» и покинула номер. Этим дело могло бы и кончиться.

Я поднял бокал с шампанским, чтобы официально объявить устраненным это маленькое препятствие в ходе вечера.

Но Станислав оказался шустрее:

– Что он хотел зафигачить тебе в…

– Парни, пожалуйста! – тут же прервал я дальнейшие расспросы. – Все в порядке. Шайенн здесь. Тот тип – там. На этом инцидент исчерпан.

Все посмотрели на меня. Никто не поднял бокала.

– Простите, но я должна вмешаться, – громко заявила Карла. – Я не думаю, что мы можем просто так взять и вернуться к повестке нашего вечера. Это же презрение к женщинам – вести себя подобным образом. Если мы ничего не предпримем, то этот тип и дальше будет поступать так же.

– Но мы не обязаны воспитывать китайских бизнесменов, – вставил я. Все еще с бокалом в руке.

– Саша, а ты что думаешь как педагог? Что делают с такими типами? – поинтересовался Станислав.

– Саша – директор детского сада, а не эксперт по китайским фрикам.

Я все еще не донес свой бокал шампанского до рта. Зато Саша был готов донести до нас кое-какую информацию.

– Значит, так, – поделился с нами своими знаниями директор детского сада. – При любых конфликтах всегда полезно поставить себя на место оппонента.

– Ладно… – Карла переваривала эту информацию. – Тогда как насчет того, чтобы этот тип сам испытал на себе, каково это – когда тебе засандаливают в зад то, что тебе не хочется?

С одной стороны, я ценил в своих сотрудниках именно этот неформальный юмор, хоть он и был для меня чересчур морализаторским. Но сейчас этот юмор угрожал подорвать мой осознанно спланированный вечер.

Я между тем наконец залпом выпил уже почти выдохшееся шампанское, после чего выразил свое мнение:

– Не думаю, что в этом есть необходимость. Как уже сказала Шайенн, этот тип все-таки хотел, чтобы она ему самому впрыснула взбитые сливки в…

Но Вальтер опередил меня, высказавшись уже по существу дела:

– Тогда как насчет монтажной пены? Уж ее-то он точно не хотел.

Все за столом радостно закивали. Я же пребывал в полном ошеломлении.

С представителями преступного мира иногда бывало очень весело. Однако даже спустя годы совместной работы я все же не мог полностью разделять их грубый, инфантильный юмор. Кроме того, я общался с ними достаточно долго, чтобы знать, что Вальтер не только всерьез намерен осуществить свою забаву, но и считает ее морально оправданной. Этот специфический освежающий юмор, которым я хотел подсластить свой день рождения, теперь угрожал его пересолить.

– Вы же не можете… – начал было я.

Карла проигнорировала мои старания полюбовно уладить дело.

– Хорошая идея. Но где нам раздобыть монтажную пену в такое время?

Интересно то, что Карла увидела в предложении Вальтера исключительно логистическую проблему.

– У меня в багажнике. Мне нужно было герметизировать резьбовое соединение солнечных панелей на крыше. Эта штука затвердевает, как крупповская сталь.

– В китайце достаточно воздуха, чтобы монтажная пена вспенилась и затвердела? – вот единственное, чем озаботился Станислав.

– Полагаю, вспенивание происходит за счет перепада давления. Как при выделении углекислоты, когда открываешь минералку.

Я был вынужден вмешаться и попытался воззвать к их здравому смыслу:

– Парни, вы же не можете это всерьез! Набить задницу китайского бизнесмена монтажной пеной! Только потому, что он выразил парочку экзотических желаний одной из наших девушек.

– Парочку экзотических желаний, унижающих женщину, – уточнил Станислав.

– Неприкрытый сексизм, – добавила Карла.

– А еще мы несем социальную ответственность как работодатели, – внес свою лепту Вальтер.

Это уже был не тот неформальный юмор, который я хорошо знал и который мне нравился. Мои друзья на полставке утратили свою моральную невинность.

Я услышал, как что-то щелкнуло. Замок. Открылся ящик Пандоры.

Мне было не до конца ясно, что более унизительно для женщин: когда клиент спрашивает «девушку по вызову», что она готова сделать за деньги, или – как все мы за столом – жить на деньги, которые дама получила за то, что она это сделала. Но всегда проще решить ту часть проблемы, которую вы сами даже не представляете.

Однако мне было совершенно ясно, что я не хочу вести дебаты о сексизме в этом кругу. Не в мой день рождения. Не с подвыпившими криминальными авторитетами, проникшимися духом времени.

В качестве смещенной активности[5] я налил себе шампанского и тут же выпил бокал в надежде, что за это время кто-нибудь уже захлопнет ящик Пандоры. Но куда там.

Возможно, виной тому были два джин-тоника и два бокала шампанского, но с этого момента дискуссия пошла кувырком. По крайней мере, мне так казалось.

– Сейчас мы спустимся к этому Мистеру Желтолицему и обозначим наше отношение. Ради гендерного равенства! – воодушевленно и даже с некоторым пафосом заявил Вальтер.

Похоже, Саша смотрел на это критически.

Как директор детского сада, он прошел множество курсов дополнительного образования. В конце концов, обратить внимание детей на общественные проблемы можно только в том случае, если компетентные взрослые обладают необходимой для этого чуткостью.

Раньше было достаточно, преисполнившись любви, объяснить детям от двух до пяти разницу между «моим» и «твоим», «укусить» и «поговорить», «с подгузником» или «без подгузника». Сегодня на передний план выдвинулись – с полным правом – основательные познания о видовом разнообразии, гендерном равенстве и скрытом расизме. И во всех этих вопросах Саша был подкован благодаря регулярному прохождению курсов дополнительного образования. Так что он и нас здесь попытался обогатить своими познаниями. По крайней мере, в отношении формулировки Вальтера.

– Я, конечно, не уверен, но это звучит как-то по-расистски… – заметил Саша.

– Что такого расистского в моей монтажной пене? – заинтересовался Вальтер.

– Проблема не в монтажной пене, – конкретизировал Саша. – Но «Мистер Желтолицый» – это расизм. Данный термин унижает этого типа из-за его этнического происхождения.

– Больше, чем монтажная пена в заднице? – спросил я слишком тихо, и мои слова заглушил голос Шайенн:

– Как так? «Мистер Желтолицый» – всего лишь констатация факта. В конце концов, этот тип в номере четыреста девяносто восемь родом из «Страны улыбок»[6], и у него совершенно точно есть член.

– Верно. И, будучи китайцем, он, пожалуй, тоже «цветной». Иначе мы бы не называли его Мистер Желтолицый, – подумав, согласился Саша.

У меня уже от всего этого запестрело в глазах.

– Парни, это же совершенно не важно, у кого какого цвета кожа, – выпалил я.

– Правильно, – поддержал меня Вальтер, но тут же двинулся в совершенно ином направлении. – Цвет кожи – не оправдание для сексизма. Преподадим этому типу урок.

Он подтолкнул Станислава локтем. Кажется, оба были единодушны в том, чтобы осуществить на деле свой план с монтажной пеной. И оба посмотрели на меня.

Я почувствовал, как неприятный холодок пополз от диафрагмы к горлу. Эта форма акционизма зашла слишком далеко. Мне необходимо что-то предпринять. Хотя бы из-за неприятного холодка.

Йошка Брайтнер научил меня: проблема не в конкретной ситуации, а в том, как я эту ситуацию классифицирую.

План по причинению тяжких телесных повреждений совершенно незнакомому мужчине за его вербально выраженные сексуальные предпочтения я классифицировал как морально предосудительный.

Это и вызвало во мне тот неприятный холодок.

Поэтому я попытался для начала не классифицировать ситуацию, а рассмотреть ее безоценочно и преисполнившись любви.

Здесь за столом сидели несколько сотрудников, которые захотели проявить личную инициативу применительно к неожиданно возникшей проблеме.

Они полагали, что, санкционируя морально предосудительные действия, сделают мир лучше.

Само по себе это не приводило меня в содрогание.

Напротив. Я, в общем-то, был готов предоставить своим сотрудникам свободу действий. Благодаря принципам осознанности от Йошки Брайтнера я смог разработать для себя совершенно новый стиль руководства.

Поэтому с точки зрения современного управления персоналом согласиться на эту идею, пусть она мне и не нравилась, не было такой уж ошибкой.

Чтобы осознанно оценивать относительные риски и возможности самостоятельных действий сотрудников, господин Брайтнер ознакомил меня с теорией четырех «О» в руководстве персоналом:

Оценка по достоинству. Осторожность. Оплата ущерба. Одобрение.

С этими четырьмя «О» мне всегда удавалось в четыре шага прийти к осознанному решению.

Первым делом я оценил по достоинству поведение моих сотрудников. Так сказать, признал их заслуги в плане моего профессионального обогащения.

До сих пор Карла, Вальтер и Станислав и без моих советов очень даже неплохо вели свой бизнес, основанный на сексе и оружии. Я отвечал исключительно за правовую сторону. На передовой находились они. Я в своей жизни пока не продал ни одного пистолета, ни одного грамма кокса или какой бы то ни было сексуальной услуги. Они – целую кучу. И притом весьма успешно. Поэтому мое мнение об их подходе к решению совсем ничего не говорило об эффективности этого решения.

Итак, в пункте «Оценка по достоинству» – один аргумент за монтажную пену.

Под «Осторожностью» подразумевалось преисполненное любви предвидение проблем, которые могли бы возникнуть из-за самостоятельных действий сотрудников.

При всей любви к ним, впрыскивание монтажной пены в чей-то задний проход неизбежно сопровождалось бы телесным повреждением. Это могло повлечь за собой уголовную ответственность. Но если посмотреть безоценочно – то совсем необязательно. Особенно в том случае, если пострадавший не станет заявлять об инциденте.

Потеряв целостность своей задницы из-за собственных сексуальных желаний, высказанных проститутке, китайский бизнесмен вряд ли захочет потерять еще и лицо в глазах общественности, и, скорее всего, для протокола он со всей осторожностью заявит, что в деле с его задницей имела место досадная оплошность без постороннего участия.

При некотором везении пункт «Осторожность» можно считать ничейным.

Таким образом, когда в ходе первых двух шагов нарушений со стороны моих подчиненных не обнаружилось, то о третьем шаге «Оплата» вопрос даже не возник.

Проявив одобрение на четвертом шаге, я смог наконец расслабиться и позволить подчиненным воплотить в жизнь их план, каким бы идиотским он мне ни казался.

Четыре «О» сработали. Холодок отпустил мои плечи.

Я вылил остатки шампанского в бокал и выпил залпом.

Если дух времени требует четко обозначать свое отношение к сексизму, как я могу противостоять благонамеренной личной инициативе моих сотрудников?

Опустошая бокал, я, вероятно, совершил странное движение головой, похожее на кивок.

Вальтер и Станислав встали и покинули ресторан. Сначала в направлении подземного паркинга – к монтажной пене. А потом – к китайскому бизнесмену.

Я остался за столом с Карлой, Сашей и Шайенн.

Все-таки я очень откровенно рассказал господину Брайтнеру о прошедшем вечере. Только слегка переработал историю с китайцем и монтажной пеной.

– Итак, ваши клиенты хотели насильственно выдворить из отеля строптивого друга вашей сотрудницы, – подытожил господин Брайтнер высказанную мною версию.

Я кивнул.

– И вы использовали упражнения из моего тренинга по осознанности, чтобы минимизировать угрызения совести из-за планируемых телесных повреждений? – спросил он изумленно.

– Я… это было неправильно? – не менее изумленно спросил я.

В конце концов, его упражнения уже не раз помогали мне сохранить душевное равновесие в самых разных ситуациях.

– «Правильно» и «неправильно» – это оценки. Именно их мы хотим избежать с помощью осознанности. Просто я немного удивлен…

– Чем?

– Я лично понимаю осознанность как щит, а не как оружие. Это бункер, а не танк.

– Однако при этом танк столь эффективен как оружие только потому, что является бункером для экипажа, – добавил я.

Господин Брайтнер улыбнулся:

– Я проработаю этот аспект на будущих тренингах. Итак, вы сидели в вашем танке осознанности и наблюдали, как Вальтер и Станислав заряжают пушку. Теперь картина верная?

Я кивнул. Господин Брайтнер продолжил резюмировать:

– Итак, вчера вы посетили зоопарк, хотя не желали этого. Ели торт с вашей бывшей супругой, хотя не желали этого. Позволили незнакомой сотруднице сесть за ваш столик, хотя не желали этого, и разрешили клиентам осуществить насильственное решение, хотя не желали этого. Верно?

– Ну, если смотреть с такой стороны…

– А вы, собственно, знаете, чего хотите?

Я пожал плечами.

Господин Брайтнер кивнул:

– Хорошо, позже мы еще вернемся к этому. Что произошло после ухода этих двух клиентов?

– Появилась моя бывшая жена.

Я вернулся в своем повествовании ко вчерашнему вечеру.

Итак, я сижу за столом. В мой сорок пятый день рождения.

В панорамном ресторане роскошного отеля.

С двумя обворожительными представительницами секс-индустрии в разной степени обнаженности и директором детского сада. Поддатый. И недовольный.

Казалось бы, надо радоваться, что я в своем возрасте не вижу в этом ничего предосудительного, что я настолько внутренне свободен. Но я не радовался. И все потому, что в тот момент я сам не знал, чего хочу. Я не имею ни малейшего представления о том, чего хочу в принципе.

Оттого и чувствовал себя несчастным.

Я заказал белое вино.

И именно в тот момент, когда я сделал первый глоток прохладного «Граубургундера», напротив стеклянной двери ресторана открылся лифт и выплюнул из себя пассажиров.

В кадре появилась Катарина – моя привлекательная бывшая жена.

На ней было черное вечернее платье, столь же элегантное, сколь и короткое. В одной руке она держала сумочку. А по другую руку находился менее привлекательный аксессуар: ее нынешний ухажер. Некий Хайко.

Мы с Катариной поддерживали по-настоящему хорошие отношения.

Некоторое время назад мы случайно сделали друг другу взаимный подарок – сумели простить друг друга за то, что не состоялись как пара. С той поры нас связывала дружба, что позволяло нам быть в достаточной мере откровенными. Особенно когда это касалось интересов Эмили: мы информировали друг друга обо всех изменениях в нашей жизни, которые могли бы повлиять на жизнь дочери. Среди прочего – и о новых партнерах, если отношения с ними выходили за рамки легкой интрижки.

Катарина рассказывала мне о Хайко, и я, пойдя навстречу ее пожеланиям, уже познакомился с ним лично.

Чего ни Катарина, ни я не знали перед моей первой встречей с Хайко, так это того, что мы с Хайко уже знакомы. Несколько лет назад Хайко был моим клиентом.

Правда, тогда он называл себя не Хайко. И у нас обоих имелись причины сохранять это в тайне.

С мужчиной, который теперь звался Хайко и только что вышел из лифта, Катарина познакомилась с полгода назад через приложение. Верный своей философии цифрового детокса, я не был большим поклонником таких вещиц. Как и все в цифровом мире, содержание приложения для поиска любви можно свести в реальности к бинарному коду, состоящему из нулей и единиц. Катарина была единицей. Хайко – нет.

Если кто-то сомневается в том, скольких страданий можно избежать благодаря цифровому детоксу, пусть этот кто-то зарегистрируется в каком-нибудь платном приложении для знакомств и поскроллит профили участников.

Или просто посмотрит на Хайко. Невысокий, сухощавый человечек в никелевых очках и дизайнерских шмотках, с намечающейся лысиной на лбу.

Но как толерантный бывший муж, я с уважением относился к Катарининому дружку.

Причем моя толерантность отчасти базировалась на том, что я кое-что знал о Хайко. Я предпочел бы, чтобы Катарина связала свою жизнь с партнером, о сомнительном прошлом которого я осведомлен, чем самому быть ослепленным мнимым глянцем его настоящего.

В сомнительное прошлое Хайко я был весьма вовлечен в качестве адвоката. И пока это не имело никакого негативного влияния на Эмили, Катарина имела право быть ослепленной кем угодно.

Наши с Катариной взгляды на Хайко различались уже по причине разницы в наших знаниях о нем. Лучше всего эти взгляды можно описать предлогами «с» и «над».

Катарина, в отличие от меня, придерживалась взгляда, что можно смеяться вместе «с» Хайко.

Она сообщила мне и некоторые ключевые данные о своем друге: что Хайко руководит каким-то журналистским интернет-агентством и что он бесплоден.

Между этими двумя фактами не было никакой причинно-следственной связи. Но вторым из них объяснялся его интерес к женщинам, не желающим больше иметь детей, а первый, очевидно, должен был произвести на этих женщин впечатление.

Хайко управлял сервисом так называемого фактчекинга с красивым названием VERITAS. Он и его служащие по поручению провайдеров социальных сетей проверяли сообщения пользователей на предмет хейта и фейков.

Опять же, верный философии цифрового детокса, я не имел никакого отношения к социальным сетям. Они для меня обладали той же коммуникативной ценностью, что и двери общественных туалетов.

На них можно писать что угодно.

А можно и не писать.

Забавно, что Хайко решил зарабатывать деньги, исправляя надписи на туалетных дверях.

Судя по всему, Хайко хорошо удавалось разделять работу и личную жизнь. Понятия не имею, насколько подробно Хайко описывал себя в интернете, но если он разместил в профиле свою фотографию, то наверняка ему пришлось компенсировать впечатление о себе обилием таких расплывчатых и далеких от реальности понятий, как «финансово независимый», «внутренние ценности» и «хорошее чувство юмора».

Однако мне было на это наплевать. Катарина могла встречаться, с кем хотела. Она взрослая женщина с собственными потребностями. Если ей – одному богу известно почему – хорошо с Хайко, то я только рад за нее.

Я уделял Хайко внимание лишь в той мере, в какой он контактировал с Эмили. И, зная Хайко, я был уверен, что он хотел бы избежать конфликта со мной.

Причем в тот момент, когда Катарина и Хайко вышли из лифта, я спросил себя, а с кем же сегодня вечером осталась наша дочь.

Катарина тоже заметила меня и подошла к нашему столику. Хайко – нет. Увидев рядом со мной Сашу, он в ожидании Катарины околачивался в вестибюле. Я отнесся к этому с пониманием.

– Привет, Бьорн, вот и опять увиделись.

Наш маленький семейный праздник состоялся лишь несколько часов назад, но казалось, он происходил в другом мире.

– Значит, продолжаешь праздновать? – во всеуслышание спросила Катарина.

Я представил ей присутствующих. Она знала Сашу. В конце концов, он был директором детского сада, куда ходила наша дочь. О Карле она кое-что слышала в связи с моей работой. Пленительная красотка в нижнем белье и в моем пиджаке поверх гостиничного халата была для нее таким же новым лицом, как и для меня. Кажется, Катарина восприняла мою Шайенн с той же удивительной толерантностью, что и я – ее Хайко.

– Шайенн… знакомая Карлы. У нее какие-то проблемы с гостиничным номером, – тем не менее зачем-то объяснил я.

Катарина улыбнулась и чмокнула меня в щеку, при этом прошептав:

– Ты не должен передо мной оправдываться.

Прежде чем она ушла, я спросил, где сейчас Эмили.

– С ней моя мама. Она останется на ночь. Хайко пригласил меня сегодня в этот отель. Я сменю маму завтра, – сообщила Катарина.

Прошептав «Happy Birthday!» и едва заметно шевельнув пальцем в сторону Шайенн, Катарина отошла от нашего столика и устроилась вместе с Хайко в другом конце ресторана.

Я не совсем понял, что означал этот ее жест: разрешение провести вечерок с проституткой в мой день рождения? И я не знал, что меня беспокоило больше: то, что моя жена узурпировала право разрешать (или не разрешать) мне это, или тот факт, что она не испытывала при этом ревности.

Но одно я знал точно: в то время как я, мучаясь угрызениями совести, просил Катарину присмотреть за Эмили, чтобы переночевать одному в отеле, Катарина без проблем перепоручила нашу дочь своей матери. Чтобы в ту же самую ночь в том же самом отеле спать с Хайко (или рядом с ним). Просто потрясающе…

– День рождения? Почему ты не сказал, что у тебя день рождения? – прервал Саша мои мысли.

– Happy Birthday to you… – пропела Карла, а Шайенн подхватила.

Я закрыл лицо руками. Для меня это было уже слишком. Я ощущал действие джин-тоника, шампанского и вина. Но тем, кто стоял вокруг, показалось, что я смутился. Тем временем хор певцов пополнился двумя басами, и один из них исполнял с хорватским акцентом. Стало быть, Вальтер и Станислав вернулись. Но кому принадлежал еще один, вдруг появившийся молодой женский голос? Я отнял руки от лица.

Передо мной предстала еще одна красотка в халате, с одеждой под мышкой. По окончании серенады джентльмены бросились обнимать меня, а Карла – девушку.

– Санди? Что ты тут делаешь? – спросила Карла юную особу, которую в нормальной жизни звали Санди с той же долей вероятности, что и Шайенн – Шайенн.

– У меня клиент там, внизу, в номере четыреста восемьдесят девять. Я как раз была в ванной, а когда вышла, внутри стояли Вальтер и Станислав.

– Забавно, – сказала Шайенн. – Я была в четыреста девяноста восьмом. Почти одни и те же цифры…

Что было не так забавно, так это наблюдать, как до всех присутствующих, стоящих и сидящих, внезапно дошло, что, должно быть, случилось там внизу. Вальтер подтвердил мои опасения.

– Да, боже ж ты мой. Ошибочка вышла. Цифры перепутали. Мы хотели постучать в девяноста восьмой, а вломились в восемьдесят девятый. А когда сообразили, в чем дело, монтажная пена уже вся вышла.

– Простите, ребята, – вмешался Саша, – но когда тот парень открыл дверь, вы не могли не заметить, что он не подходит под описание китайского бизнесмена, которое дала Шайенн!

– В том-то и дело. Парень из восемьдесят девятого тоже китаец. Так что мы не так уж и ошиблись, – попытался скрасить ситуацию Станислав.

– Но вы же не можете каждому китайцу в этом отеле… – услышал я свой голос, когда Вальтер опять взял слово:

– Ошибка с цифрами – единственное отклонение от плана. В остальном все прошло, как договорились.

– Как договорились? Вы только что сказали, что совершенно невинному клиенту… – вмешалась теперь и Карла.

– Невинному? Когда мы закончили, из ванной с криком выбежала Санди. Немножко неожиданно было, да…

Теперь все взгляды обратились к Санди, и ей пришлось объясняться.

– Я закричала, потому что в комнате вдруг появились два типа в масках. Но потом они любезно вытащили меня в коридор. И тогда я узнала Вальтера и Станислава.

– Увидев Санди, мы, конечно, заметили, что попали не в тот номер. Но совсем не факт, что этот тип невиновен, – заверил нас Вальтер, вслед за чем Станислав пояснил его слова:

– Китаец из восемьдесят девятого хотел от Санди в точности того же, что китаец из девяноста восьмого от Шайенн.

Озадаченное молчание за столом.

– И?.. – спросил я, сочувственно взглянув на Санди. – Как ты сейчас?

Как ни странно, Санди и близко не выглядела так, будто нуждалась в сочувствии.

– Ну, я нашла это занятным. Немного необычно, конечно, но что-то новенькое, – бодро ответила она.

Повисла пауза, а затем Саша дал философское определение основополагающей проблемы:

– Извращением можно считать только то, в чем никто не хочет участвовать.

На этом месте я мог бы уже принять первую таблетку от желудка.

Или поехать домой.

Однако не сделал ни того ни другого.

Шайенн прервала мои мысли о бегстве, атаковав вопросом:

– А что же с этим засранцем из номера девяносто восемь? Ему просто сойдет с рук неуважение к женщинам или как?

Вопрошающие взгляды Шайенн, Карлы, Вальтера, Станислава, Саши и Санди сошлись в центре стола и затем дружно переместились на меня.

Ладно, подумал я, мой желудок подождет.

Мне просто нужно было еще раз осознанно обдумать сложившуюся ситуацию от начала до конца, основываясь на четырех «О». Что было довольно затруднительно для человека в подпитии.

Я высоко оценил прежние заслуги моих сотрудников, но, перепутав эти цифры на дверях, они допустили явную халатность.

Правда, с точки зрения осторожности это ничего не меняло в оценке опасности. Китаец из номера 489 не станет поднимать шумиху из-за этого инцидента по тем же причинам, что и подразумевавшийся изначально китаец из номера 498.

Но теперь впервые встал вопрос об оплате ущерба. Чтобы оплошность моих сотрудников не испортила наши отношения и не подорвала их уверенность в себе, нужно было дать им шанс как-то исправить ее.

Китаец из номера 498 такой шанс предоставил.

Так что я попытался отнестись к их вопрошающим взглядам с одобрением. Но у меня возник еще один вопрос:

– Может быть, мы просто признаем акцию в номере восемьдесят девять ошибкой, а в номере девяносто восемь все оставим как есть?

– Какая еще ошибка? В девяноста восьмом тоже был китаец! – запротестовал Станислав.

– И почему это идиот из номера девяносто восемь должен быть в выигрыше из-за того, что мы перепутали цифры? Где тут справедливость? – вопросил Вальтер.

Я определенно не хотел сейчас пускаться в дискуссию о справедливости.

Как только кто-то, как мои клиенты сейчас, перестает считать отдельные законы обязательными для себя, у него тут же внезапно появляется много свободы. И в том числе колоссальная свобода использовать абстрактное понятие «справедливость» как нечто весьма гибкое. Примерно как уличный артист использует воздушные шарики для моделирования. Захочет – сделает таксу, захочет – пони. Точно так же и справедливость, освобожденную от корсета силы закона, можно надуть чем-то бессодержательным и завязать узлом так, что получится или возвышенный идеал, или убийственный аргумент в пользу чего угодно.

Больше не нормы диктуют, что справедливо, а личные убеждения отдельных персон.

– К тому же кто-то все равно должен забрать мою сумочку из девяноста восьмого номера, – встряла Шайенн в мою абстрактную философскую дискуссию с самим собой, добавив в нее конкретный эгоистический аргумент.

Два госэкзамена[7] по юриспруденции прочно вошли в мою плоть и кровь, но сейчас в крови плескалось еще и море алкоголя. У меня не было сил обсуждать с мафиози и проститутками такие давно устоявшиеся, очевидные вещи, как монополия государства на насилие. Но ё-мое, пусть уже они сходят за сумочкой и успокоятся.

Очередной сделанный мной глоток белого вина снова был истолкован как кивок. Вальтер и Станислав опять встали.

Карла вместе с Шайенн и Санди исчезли в направлении туалета.

– Парень, с которым пришла Катарина, это не Олаф Снеговик? – спросил Саша, когда мы остались за столом одни.

Именно из-за его хорошей памяти на лица Хайко и не хотел попадаться Саше на глаза.

– Когда-то он им был, да. А теперь он Хайко. Друг Катарины.

– И Катарина ничего не знает о его прошлом?

– Каждый человек имеет право быть обманутым своим партнером. Это называется познание людей.

– Ну, если ты так считаешь… – Саша всегда хорошо чувствовал, когда у меня не было желания углубляться в тему. – Похоже, ты сегодня охоч до секретов. Почему не сказал, что у тебя день рождения?

– Я не хотел большой шумихи, рассчитывал просто на приятный вечер.

– Что ж, похоже, у тебя получилось все наоборот, – сухо заметил Саша. – Можно, я подарю тебе на день рождения совет?

Я изумился. Если не считать рисунка парусной лодки от Эмили и торта от Катарины, это будет всего-то третий подарок за сегодня.

– Конечно. Было бы здорово.

– Ты слишком мало думаешь о себе. Сегодня вечером даже желания Шайенн и Санди были важнее твоих.

И опять я подумал, что действительно не знаю, чего хочу.

Карла, Шайенн и Санди вернулись из туалета. Две последние снова были полностью одеты, правда с халатами, перекинутыми через руку.

Сразу после этого к нам опять присоединились Вальтер и Станислав и, улыбаясь, дали друг другу пять. Они отдали Шайенн ее сумку. Шайенн и Санди остались с нами за столом. Мы все вместе поедали довольно приличные стейки, и мои клиенты не преминули угостить меня и заказали на десерт праздничный торт и бутылку водки со льдом. Мерцание бенгальских огней гармонировало с миганием синих огоньков, которые вдруг отразились в окружающих стеклянных фасадах, когда две машины «скорой помощи» подъехали к отелю, по-видимому, одновременно. А я сидел, хорошо поддатый, среди всего этого бедлама и надеялся, только что вечер наконец закончится и не оставит после себя следов.

Но надежды мои не оправдались.

После десерта я встал, чтобы пойти в уборную немного освежиться и принять наконец таблетку от желудка, а затем попрощаться со всеми и двинуться в направлении своего номера.

Немного не дойдя до места назначения, возле лифта я вновь столкнулся с Катариной. И Хайко. Я протянул ему руку.

– Привет, Хайко. – Я, кажется, еле языком ворочал. – Как дела?

– Хорошо, спасибо, – очень скупо ответил Хайко.

Он что, оскорбился? Хайко быстро высвободил свою руку из моей и тут же нажал кнопку лифта. Мне не хотелось, чтобы встреча соскользнула в неловкое молчание, и я еще раз попытался завязать разговор:

– Панорама здесь просто фантастическая, да? Даже если на миг отвести взгляд от Катарины.

– Да, она потрясающая, – отозвался он и снова нажал кнопку лифта.

Я не понял: он, как и я, имел в виду Катарину или вид.

Катарина ткнула его в бок, как непослушного ребенка:

– Перестань придуриваться.

С непривычной откровенностью Катарина объяснила мне, из-за чего ее новый друг надулся.

– Хайко сделал мне предложение!

Я был в шоке. Но она же не… Я переводил взгляд с Катарины на Хайко и обратно. Они не выглядели так, будто только что обручились.

– И?.. Ты… – нерешительно спросил я, отчасти потому, что своими словами надеялся подавить неожиданный рвотный позыв.

– Я поблагодарила его и сказала, что спокойно все обдумаю. И что мне надо все обсудить с семьей. В конце-то концов, я ведь не подросток и не беременная.

Вот опять, эта поразительная деловитость Катарины, которая даже на самую сентиментальную ситуацию могла накинуть серую вуаль реальности. Поскольку я явно находился на внутренней стороне вуали, то смог впервые с удивлением констатировать, что ее изнанка была однозначно окрашена в розовый цвет.

Однако на месте Хайко, на наружной стороне, я бы, наверное, оскорбился вдвойне. Не только из-за ответа Катарины, но и из-за ее откровенности со мной.

Я же бесконечно гордился Катариной. И тем, что она придавала такое значение нашей семье.

– Ну тогда… Поговорим на днях, – облегченно выдохнул я.

– Да. А сейчас мы спустимся в наш номер, где я попробую вдохнуть немножко энтузиазма в этого надутого мальчика, – с толикой кокетства сказала Катарина и вошла в лифт.

– Номер сто двадцать пять? – уточнила она у Хайко, который поплелся за ней.

– Двести пятнадцать, – пробормотал тот себе под нос и нажал кнопку.

– Надо же, перепутала цифры, – засмеялась Катарина и прошептала мне «спокойной ночи» через закрывающиеся двери.

215. Эти цифры я узнал. Они красовались на табличке рядом с моим номером.

Мой день рождения под прикрытием уже был подпорчен незваными гостями, прерван насильственными действиями, которые я осознанно допустил, и разоблачен всеми присутствующими, – и после этого мне еще только не хватало слушать через стенку, как моя бывшая жена с большим энтузиазмом вытрахивает дурное настроение из своего нового дружка.

С меня было довольно дня рождения.

Я не пошел в туалет. И не пошел обратно к столику. Нализавшийся в стельку, я спустился на следующем лифте в подземный гараж, залез в свое авто и поехал домой.

Лучшим подарком на день рождения, доставшимся мне в этот вечер, была удача в чистом виде: я никого не задавил на обратном пути и меня не остановил полицейский патруль.

Оба этих обстоятельства имели своим следствием то, что я, целый и невредимый, смог подъехать на своем ранее не попадавшем в ДТП «лендровере-дефендере» так близко к стене своего дома, что правое переднее колесо врезалось в подвальное окно, в результате чего у машины сломалась передняя подвеска.

Я не стал рассказывать моему тренеру по осознанности про второго китайца, а также, чтобы избежать дополнительных вопросов, не упоминал о нашей с Хайко совместной истории. В остальном я в значительной мере придерживался правды, что уже вызывало у меня достаточно дискомфорта.

– Ну хорошо. – Господин Брайтнер сделал глоток чая, поставил чашку рядом с собой на стол и сложил руки так, что оба его указательных пальца призывно указывали на меня. – И каков же, на ваш взгляд, итог?

– Вчерашнего вечера?

– Последних сорока пяти лет.

Я почувствовал, как мой желудок сжался.

Вообще-то, сегодня я намеревался сгладить только парочку душевных шероховатостей.

Мне пришлось признать, что вчерашний вечер каким-то образом намекнул на наличие одной такой шероховатости.

Но теперь господин Брайтнер, вместо того чтобы просто выровнять эту шероховатость, собирался препарировать под лупой всю мою душу.

Меня это не устраивало. Я попробовал отвлечь его:

– Вы совсем не хотите узнать, что произошло с другом Шайенн?

– Я не семейный терапевт для ваших коллег. Я ваш тренер по осознанности. Итак, каков итог последних сорока пяти лет?

– Почему последних сорока пяти?

– Поводом для вчерашнего вечера стал ваш сорок пятый день рождения. Вы были вольны решать, каким образом почтить окончание первой половины жизни. Руины того вечера в каком-то смысле являют собой памятник этого периода.

Не многовато ли пафоса?

– Минуточку! Только из-за того, что один маленький праздник накрылся медным тазом, я должен сомневаться в промежуточном итоге моей жизни?

– Если я вас правильно понял, это был ваш единственный праздник за долгое время. То есть в течение долгого времени, видимо, все праздники накрывались медным тазом. Возможно, этот постигла та же участь именно из-за того, что у вас имеются сомнения касательно ваших жизненных итогов.

– С чего вы это взяли?

– Ну, уже из ваших рассказов о вчерашнем вечере я кое-что почерпнул. Как только вы перестаете быть отцом или бывшим мужем, удовлетворяющим желания дочери или бывшей жены, и остаетесь наедине с собой, вы словно проваливаетесь в дыру. Прожив на свете сорок пять лет, вы не приобрели друзей, которые вспомнили бы о вашем дне рождения и поздравили бы вас. Очевидное желание вырваться из дома вы отрицаете и приписываете его внутреннему ребенку. И вы не можете праздновать, будучи самим собой, а только в роли адвоката преступного мира. Вы до мелочей планируете спонтанное, но, несмотря на это, планы идут прахом, потому что желаниям чужих людей вы уделяете больше внимания, чем своим. Очевидно, что вы так и не сепарировались от бывшей жены. И наверное, совсем уж нет нужды упоминать, что ехать домой на машине, будучи пьяным, как подросток в позднем пубертате, в ваши сорок пять лет абсолютное безрассудство.

Меня охватила вялость, далеко выходящая за рамки привычного похмелья. В такой формулировке и в самом деле все звучало так, будто итог первой половины моей жизни весьма плачевен. Но я это знал. Господин Брайтнер просто хотел вызвать меня на откровенность для того, чтобы я сам обнаружил позитивные стороны моей жизни.

– Минуточку! Не слишком ли это однобокое суждение? Признаю, с машиной я лоханулся. Но в остальном? К своим сорока пяти годам я подарил жизнь дочери, у меня теплые отношения с бывшей женой и с работой, в общем-то, тоже все нормально.

– Значит, подарить жизнь, из-за которой вы теперь жертвуете своей, пустить под откос брак и не выпасть из профессии – это и есть итог первой половины жизни? На вашем месте я бы тоже захотел свернуться калачиком дома или напиться с чужими людьми.

– Чудесные отношения с дочерью, теплые – с бывшей женой, достаточный доход без необходимости горбатиться и даже вполне дружеские отношения с клиентами – что в этом неправильного?

– Значит, это все, чего вы ждете от жизни?

Будь я сейчас в кабинете стоматолога на чистке зубов, то в этот момент нащупал бы языком то место, где раньше был зубной камень, и обнаружил бы, что теперь там совершенно разрушенный изнутри полый зуб.

– Я думал, вы мой тренер по релаксации, – заметил я, внутренне взывая о помощи.

– Правильно. И поэтому я должен объяснить, почему вам необходима эта релаксация. Если бы я был ортопедом, то сначала обратил бы ваше внимание на перелом ноги, прежде чем браться за гипс.

– Что вы хотите этим сказать? Что я неудачник и ничего удивительного, что и свой день рождения я тоже отпраздновал неудачно? – попытался я хоть как-то истолковать обломки моей душевной жизни.

– Совсем наоборот. Я хотел бы обратить ваше внимание на то, что вы должны быть благодарны за открытия, сделанные вчера вечером.

– Какие еще открытия? Что я таскаю с собой целую кучу нерешенных проблем?

– Прежде всего попытайтесь, пожалуйста, увидеть в проблемах не проблемы, а источники вдохновения. Это сразу придаст им более позитивный оттенок.

– Звучит как маркетинговый ход.

На лице Брайтнера появился намек на улыбку.

– Необходимость таскать на себе тяжелые вещи была проблемой человечества на протяжении тысячелетий. Пока кто-то не увидел в этой проблеме источник вдохновения и не изобрел колесо. По-вашему, колесо – маркетинговый ход?

– Хорошо, согласен. Допустим, проблемы меня вдохновят. А потом что? Мне будет проще искать решения?

– Если вы увидите в проблемах в первую очередь источник вдохновения, вам больше не придется судорожно напрягать мозг в поисках решений. Решения найдутся сами. Медитируйте на вдохновение и посмотрите, что вы можете изменить в своем поведении. И тогда из натужного трио «проблема – напряженные раздумья – решение» получится расслабленное трезвучие «вдохновение – медитация – изменение».

– Ну-ну… – произнес я весьма скептически. – Что во вчерашнем вечере было такого, что может вдохновить?

– Вы по всем фронтам угробили вчерашний вечер. Включая машину. Пусть это послужит вам вдохновением, чтобы поразмыслить, помедитировать о том, действительно ли ваши нынешние жизненные принципы, включающие концепции «жертвовать собой ради дочери» и «в остальном забыть о себе», а чтобы компенсировать это – раз в году «сознательно напиться», – это все, чего вы хотите от жизни. Или вы хотели бы что-нибудь изменить.

Три удара терапевтическим ланцетом истины выразили всю суть вчерашнего вечера, и все, к сожалению, попали в яблочко. Господин Брайтнер понял по моему лицу, что взял след, и это, очевидно, побудило его продолжать.

– Судя по тому, что вы рассказали о вчерашнем вечере, у вас не было собственных желаний касательно вашего же дня рождения, которые вы могли хотя бы высказать, не говоря уже о том, чтобы отстоять. Однако это открытие вдохновляет. Используйте вчерашний вечер как шанс сознательно обдумать ваши желания на вторую половину жизни.

Я пожал плечами:

– Может, я счастлив и без всяких желаний.

– Желания – это дерево, из которого вырезают будущее. Именно поэтому быть счастливым без желаний получается довольно редко. Большинство людей несчастны без желаний. Пора вам осознать свои!

– Иначе что?

– Иначе наступит момент, когда вы в депрессии будете стоять и разглядывать в Порше-центре автомобили вместе с какой-нибудь двадцатилетней эскортницей.

– Простите?

– Это называется кризис среднего возраста, а точнее – середины жизни. Он означает невозможность дать удовлетворительный ответ на правомерный вопрос: «И это все, что должно было быть?» А вы отказываетесь даже спросить себя о том, чего вообще хотите от жизни.

Мне вдруг стало ясно, что я на самом деле не имею понятия, чего ожидаю от второй половины своей жизни.

Я даже никогда не задумывался об этом.

Совершенно очевидно, что сегодня речь шла не о маленьких душевных шероховатостях.

Речь шла о смысле оставшейся мне жизни.

Очевидно, долгое время я был так недоволен настоящим, что совсем не задумывался о будущем. Я попробовал увидеть в этом источник вдохновения.

– И как же мне понять, чего я ожидаю от второй половины жизни?

Господин Брайтнер ознакомил меня с подходящей медитацией.

– Для начала нужно понять, кто вы такой. А уже это поможет понять все остальное. И тогда вы сможете наполнить этим вторую половину жизни.

Нет ничего проще. Я знал, кем я был.

– Я Бьорн Димель, сорок пять лет, разведен, есть дочь, адвокат.

Видимо, господину Брайтнеру это показалось недостаточным.

– Имя, возраст, семейное положение, профессия. Вы бы описали так яблоко?

– Простите?

– Ну, если бы я сказал вам, что вчера съел сорванное две недели назад яблоко сорта Барабу, которое валялось в супермаркете в ящике с другими яблоками, – вы бы узнали что-нибудь об этом яблоке?

– Нет.

– Правильно. Если вы действительно хотите что-то узнать об этом яблоке, вы должны вынуть его из ящика и хорошенько рассмотреть. Лишь тогда вы сможете увидеть главное. В какой почве сидели корни его яблони? Где светило солнце, под которым она росла? Какой путь прошли облака, чьи воды питали ствол? Вы установите, что «возраст», «семейное положение» и «профессия» яблока не играют никакой роли, если вы действительно хотите знать, что сокрыто в этом яблоке.

– Хорошо, но я-то не яблоко.

– Правильно. Вы гораздо более сложное живое существо. Если вы действительно хотите знать, кто вы на самом деле, вы должны для начала перестать определять себя через отношения с другими. Определите себя исходя из самого себя. Посмотрите, где сидят ваши корни, какой свет вас согревает, какие мысли вас питают.

– И как мне это сделать?

– Вылезьте из коробки с фруктами. Оставьте ваши роли. Побудьте пару недель не отцом, не бывшим мужем, не адвокатом. И тогда посмотрите, кто вы есть.

– Значит, я должен инкапсулироваться?

– В точности наоборот. Вылупиться. Выйдите наружу. Направьтесь куда-нибудь. Оставьте на пару недель вашу повседневную жизнь. Пространственно. Содержательно. Эмоционально.

Крайне наивное представление, не имеющее ничего общего с фактическими жизненными обязательствами. На мой взгляд.

– Извините, но чисто практически, как мне вырваться на пару недель? Я даже из конторы надолго отлучиться не могу…

– Вы будете не первым адвокатом, который организует заместителя по неотложным вопросам или же просто перенесет все консультации на месяц. Сколько у вас несдвигаемых сроков, скажем, на ближайшие три месяца?

Сейчас был конец апреля. Через три месяца будет конец июля. Я сделал вид, что задумался о своем очень плотном графике, который с тех пор, как я обзавелся собственным делом, был даже не столько обязательством, сколько отговоркой.

– В июле… пф… тут мне бы надо подумать…

Мое хождение вокруг да около произвело действие, противоположное тому, чего я намеревался достичь.

– Значит, ничего столь уж важного, иначе бы вы и сегодня знали, что у вас на повестке дня. Очень хорошо. Что еще мешает вам в июле заняться только самим собой?

Эмоциональная сторона – вот в чем дело. Конечно, я мог закрыть на месяц свою контору. Но я бы не хотел на целый месяц расставаться с дочерью. И здесь я опять совершил ошибку, заговорив не о своих желаниях, а о своих обязанностях.

– Я не могу оставить свою дочь одну на целый месяц. Это никак не организовать.

– А вы когда-нибудь пробовали? У вас ведь такие хорошие отношения с бывшей женой. Ваша дочь ходит в детский сад, и она прекрасно себя чувствует с матерью. Так что за ней присмотрят и без вас. Может, просто поговорите с женой об этом?

Ладно. Попробовать-то я могу. К тому времени, как Катарина спросит, в здравом ли я уме, организационная сторона уже будет снята с повестки дня, а до обсуждения эмоциональной так и не дойдет.

– Кажется, я вас не убедил, – заметил господин Брайтнер.

– Я… не могу себе представить, что не увижу дочь целый месяц. Думаю, я не способен на это, – вырвалось у меня.

– Почему?

– Потому что она… наверное, это прозвучит высокопарно… она для меня как солнце. Я не могу себе представить, как обойтись целый месяц без сияния моей дочери.

– Это потрясающий образ. Давайте-ка продолжим аналогию. Ваша дочь – солнце, вокруг которого вращается вся ваша жизнь, так?

Я нерешительно кивнул, потому что не понимал, к чему он клонит.

– Значит, вы в этой картине – Земля, – сделал вывод господин Брайтнер.

Я снова нерешительно кивнул.

– Полагаю, вы знаете, что Земля в первую очередь вращается вокруг самой себя и только во вторую – вокруг Солнца, так? Земля стала бы непригодна для жизни, если бы перестала вращаться вокруг своей оси. Потому что тогда бы одна сторона планеты сгорела, а другая замерзла. Вы должны понять, что в вашей жизни тоже все должно вращаться вокруг вас самого, иначе пропадет смысл вращаться вокруг других.

– Это, несомненно, потрясающий аргумент. Но у меня все равно не получится выкроить месяц для себя в ущерб дочери.

– А если вы сделаете это в пользу дочери?

– Что получит Эмили оттого, что не увидит меня четыре недели?

– Многое. Эти четыре недели вы будете заботиться о человеке, который для Эмили значит все, – о себе самом. Можно ли сделать для дочери что-то прекраснее?

– Но ведь я и так отдаю ради нее все.

– Возможно, именно это вам и стоит изменить во второй половине жизни. Что хорошего получает ваша дочь, если в итоге она имеет все, а ее отец ничего? Возможно, она получит гораздо больше, если ее отец перестанет жертвовать и начнет делиться.

Что ж, если так посмотреть… Я почувствовал, как во мне убывает отвращение к этой идее и растет любопытство, смешанное, правда, со скепсисом.

– Хорошо, предположим, только предположим, что мне удастся выделить время на это. И что я должен делать с четырьмя свободными неделями?

– Ограничиться самым необходимым и искать себя.

Еще одна пустая фраза, как по мне. Мы же только говорили о моем дне рождения. Абсолютно точно я был вне себя.

– Я имею в виду, чисто практически. Куда я должен идти, чтобы найти себя? Где мне медитировать над моими пробл… вдохновением? В каком-нибудь спа? В монастыре? На горном пастбище с сыроварней?

Если я и правда сумею выкроить месяц для себя, то наверняка найдется парочка оздоровительных предложений, каких-нибудь спа-отелей с массажами и дорогущей кухней, чтобы помедитировать и отвлечься от якобы вдохновляющего факта отсутствия у меня желаний.

– Отправляйтесь в паломничество.

– Отправиться… во что?

До тех самых пор я даже и не думал о такой перспективе.

Идея паломничества была столь неожиданна, что мне потребовалось время, чтобы правильно осмыслить услышанное. Совсем не такого предложения я ожидал.

– Я должен оставить дочь, чтобы шататься по окрестностям вместе с придурками из церковного конгресса? – вырвалось наконец у меня.

Господин Брайтнер отставил чашку, посмотрел мне в глаза и перешел на доверительный тон:

– А вы, собственно, знаете, кто такие паломники?

Конечно, я знал. Об этом было достаточно художественных и документальных свидетельств.

Я резюмировал свои знания:

– Паломники – это люди, которые за деньги, во много раз превышающие годовую зарплату пакистанской швеи, покупают изготовленные этой же пакистанкой дышащие ботинки, водостойкие штаны из гортекса[8] и походные рюкзаки и потом со всем этим уезжают подальше от проблем первого мира в страны третьего.

Преисполненный любви взгляд господина Брайтнера был по-прежнему направлен на меня.

– Понятие паломник происходит от латинского слова peregrinus. Это означает «быть на чужбине». Паломник – это яблоко, которое покинуло ящик с фруктами.

Я нерешительно ответил на его взгляд:

– И которое потом опять прикатывается туда же, куда и все остальные яблоки. К какому-нибудь ящику со старыми костями, – добавил я.

– Паломничество – это попытка найти внутреннюю цель на пути к внешней цели, – просветил меня господин Брайтнер.

– Понимаю. «Путь есть цель» и «Даже самый длинный путь начинается с первого шага» и все такое. – Я ненавидел эти календарные изречения, но помнил их на удивление много.

И опять господин Брайтнер отнесся к моему упрямому пораженчеству с чрезвычайным спокойствием.

– Вовсе нет, – возразил он. – Внешняя цель – это внешняя цель. Это вполне может быть ящик со старыми костями. Правда, «реликвия» звучит более достойно. Но в конечном итоге это не важно. Внешняя цель – это рамки. Внутренняя цель – это вы.

– Значит, путь к самому себе – это цель.

– Нет. Путь к самому себе заканчивается с первым шагом. Найти себя – значит ступить на неизведанную землю. Это великое приключение. Вы можете стать первооткрывателем чего-то непостижимого, единственного в своем роде. Самого себя.

Я позволил себе представить, что в самом деле пустился в это приключение.

– А что за фишка со старыми костями? Почему надо совершать паломничество к чьему-то гробу?

– Почему в рождественском календаре[9] самая большая шоколадка всегда приходится на двадцать четвертое декабря?

Я посмотрел на господина Брайтнера так, как я себя и чувствовал: как баран на новые ворота.

– Чтобы иметь цель, – объяснил мне господин Брайтнер. – Верите вы в то, что предполагаемые кости какого-то святого оказывают воздействие или не верите, совершенно не важно. Так же, как двадцать четвертого декабря ни одному человеку не нужен кусок шоколада вдвое больший, чем в любой из двадцати трех дней до того. Но само наличие внешней цели задает структуру пути. Начало и конец. Вы неуклонно приближаетесь к цели каждый день. У вас есть причина вставать по утрам. У вас есть право вечером уставшим упасть в кровать. В этих рамках вы двигаетесь. В этих рамках вы ищете самого себя.

Теперь я уяснил для себя картину. Но она все еще была далека от конкретного воплощения.

– А поконкретнее? Где, когда и как я должен совершить паломничество?

И тут наконец господин Брайтнер вывел меня на путь, который должен был изменить мою жизнь.

– Поконкретнее, значит? Пройдите по пути святого Иакова. Классический Камино Франсес – Дорога французских королей – тянется от Сен-Жан-Пье-де-Пор до Сантьяго-де-Компостела. Это около восьмисот километров. Вы могли бы отправиться первого июля и вернуться тридцать первого. Каждый день проходите двадцать пять километров. Если будете двигаться со скоростью пять километров в час, то это составит пять часов похода в день. Достаточно конкретно?

– Звучит как-то слишком педантично.

– Правильно. Но вы попросили конкретики. Поскольку до этого вы всерьез рассказывали мне о том, как педантично расписали хореографию напитков для одного-единственного вечера, рассчитав ваш водный баланс относительно вашего веса, я подумал, что смогу приманить вас банальной статистикой.

Господин Брайтнер улыбнулся при виде моего озадаченного лица.

– Само собой разумеется, вы не будете шагать по пять часов в день со скоростью пять километров в час. Иногда вы будете идти восемь часов со скоростью шесть километров в час, иногда просто остановитесь дня на два в каком-нибудь городе. А если захотите, то даже проедете какое-то расстояние на автобусе. А возможно, после Сантьяго-де-Компостела пожелаете добраться до мыса Финистерре и закончить паломничество в месте, которое раньше считалось краем света. Это не имеет никакого значения. Все решается по дороге. Это часть приключения. Точно можно сказать только одно: в конце пути вы не окажетесь пьяным в собственной машине, врезавшейся в подвальное окно вашего дома.

В этот момент я отметил, что ментально уже нахожусь на Камино Франсес.

Организационные вопросы моего четырехнедельного паломничества мы с господином Брайтнером договорились прояснить до следующего тренинга. За это время я хотел и сам немного разузнать об этом Камино Франсес. Путь длиной восемьсот километров, который, со многими поворотами, ведет от французских Пиренеев до испанского города Сантьяго-де-Компостела. Путь, который, возможно, позволит мне обойти по большой дуге кризис середины жизни.

Однако дома меня ожидало очередное вдохновение в связи со вчерашним вечером. Едва я закрыл за собой дверь квартиры в старом здании, как услышал скрип деревянных ступеней. Наверное, Саша понял, что я вернулся, и поднимался ко мне.

Весь день я избегал встречи с ним. «Лендровер» я распорядился отвезти в автомастерскую. После того как в моей похмельной голове перестал стучать молот и я смог позвонить по телефону. К сожалению, к этому моменту все детсадовцы и их родители уже успели насмотреться на мою машину в приямке подвального окна. Но Саша был прагматиком. Он занимался проблемой только тогда, когда она касалась его и когда решение представлялось ему возможным.

Его вчерашний совет насчет того, чтобы я учитывал также и свои собственные желания, – максимум в плане непрошеного вмешательства Саши в мою личную жизнь. Он не стал бы ни читать нравоучения из-за езды в пьяном виде, ни лезть мне в душу. Но чего же тогда он хотел от меня? – вот в чем был вопрос.

– Нам надо поговорить о вчерашнем вечере, – начал он сразу же, едва я открыл дверь.

– Я бы предложил тебе вина, но у меня все еще болит голова, – непринужденно ответил я, попытавшись сгладить ситуацию.

– Вполне понимаю. Вчера у тебя небось предохранители-то послетали…

– Мне жаль, что так вышло с машиной, – заторопился я с извинениями. – К сожалению, я не смог убрать ее до открытия детского сада. Повреждение стены я завтра…

Саша отмахнулся:

– Речь не о машине. Речь о китайцах.

Мой желудок сжался. Надеюсь, эта забава с монтажной пеной, которую я осознанно и со всей толерантностью пьяного человека допустил, не привела к другим негативным последствиям, которые будет не устранить?

– А что с китайцами? Они мертвы?

– Не совсем.

– Как можно быть мертвым не совсем?

– Китайцев двое. Один мертв. Один нет. Значит, оба они – не совсем. И это проблема.

Сашины математические аргументы, вместо того чтобы осветить мой разум, весьма омрачили мое настроение.

С пессимистической точки зрения я только что узнал, что обозначение позиции антисексизма на моем вчерашнем дне рождения привело к смертельному случаю.

Я был человеком ответственным. И моя потребность в ответственности за смерть других людей уже была удовлетворена с лихвой в предшествующие годы.

Да и Саше не были чужды гуманистические порывы. Он уважал ценность человеческой жизни. В разных ценовых категориях. Дороже всего для него была собственная жизнь. Если он смирился со смертью одного китайца и сожалел по поводу выживания другого, то только потому, что последнее могло негативно повлиять на его собственное выживание.

– В чем конкретно проблема? – поинтересовался я.

– Я встретил в супермаркете Лауру. Она выглядела очень утомленной, потому что вчера у нее было ночное дежурство в неотложке.

Лаура была чудесная женщина. В прошлом году ее сын заканчивал детский сад – был так называемым подготовишкой. Мы познакомились с Лаурой как представители родителей в совете детского сада. Как и у меня, у нее не было партнера. У нас с ней закрутился жаркий, но короткий роман. Но нам обоим быстро стало ясно, что мы не подходим друг другу в долгосрочной перспективе. И ни она, ни я из-за этого страданий не испытывали.

Лаура работала врачом и по-прежнему поддерживала дружеские контакты с детским садом и, соответственно, с Сашей, а также со мной.

– А какое отношение Лаура имеет к этим двум китайцам?

– Это прямо анекдот какой-то. Лауре рассказал о них коллега. Этот коллега, молодой уролог, вчера ночью лицезрел обоих китайцев на операционном столе. Старший из них пожаловался, помимо очевидной боли внизу живота, на стеснение в груди, в ответ на что молодой коллега дал ему нитроспрей, чтобы предотвратить угрозу инфаркта.

Во мне загорелся слабый огонек надежды.

– Стало быть, этот тип умер от инфаркта? – спросил я.

Значит, смертельный исход не был результатом истязания посредством монтажной пены. Если так, то это значительно облегчило бы мою совесть.

– Да. Из-за нитроспрея, – объяснил Саша.

– Как это? Ему ведь дали его, чтобы инфаркта не было?

– Нитроспрей, – просветил меня Саша, – должен был понизить кровяное давление, чтобы разгрузить сердечную мышцу. Однако если пациент до этого принял виагру, то кровяное давление из-за взаимодействия этих двух лекарств падает. И настолько резко и низко, что пациент в результате умирает от инфаркта, потому что сердце больше не получает достаточного кровоснабжения.

Если посмотреть осознанно, теперь я знал, что один из китайцев до позавчерашнего дня имел проблемы с потенцией.

А после позавчерашнего дня уже не имел.

С юридической же точки зрения причинно-следственная цепочка с монтажной пеной была разрушена вмешательством независимых факторов – виагры и нитроспрея, – причем я не нес ответственности ни за один из них.

– Значит, китаец номер один умер не из-за монтажной пены, а из-за врачебной ошибки молодого уролога, – резюмировал я.

– Верно, – подтвердил Саша.

– Но ведь благодаря этому у уролога в неотложке было гораздо больше времени на китайца номер два, нет? – поинтересовался я.

– Так и есть. Но поведение второго китайца тоже не сильно облегчило работу уролога.

– Почему это?

– Потому что второй китаец заявил врачу, что любого, кто обронит хотя бы словечко о монтажной пене или об истинной причине госпитализации его коллеги, он убьет. Так же как и тех, кто сотворил с ним это. Кроме того, он хотел непременно рассчитаться наличными.

То, что китаец боялся потерять лицо, – это хорошо. А то, что он впал в ярость, – плохо. И я пока не понимал, что перевешивает.

– И что сделал коллега Лауры?

– Он взял деньги, удалил монтажную пену, выписал свидетельство о смерти от инфаркта, а затем рассказал каждому в клинике об этих двух китайцах с монтажной пеной. В том числе и Лауре.

– Стало быть, монтажная пена нигде официально не упоминается, а у Лауры появился еще один анекдот из неотложки. Так в чем проблема?

– У обоих китайцев классические татуировки триад.

– Китайская мафия?

Противное ощущение в желудке поползло вверх, и у меня пересохло в горле.

– Верно. И даже не абы кто. Ты помнишь номера комнат?

Как я мог забыть. Из-за всей этой вакханалии и путаницы с цифрами я запомнил их как нельзя лучше.

– Четыреста восемьдесят девять и четыреста девяносто восемь, так?

– Китайские триады присваивают своим членам номера. Каждый номер начинается с четверки. Глава одной из триад имеет номер четыреста восемьдесят девять.

– Номер комнаты жертвы путаницы?

– Точно.

– То есть мы ради забавы залили монтажную пену в задницу главарю одной из китайских триад?

– Ради забавы… и чтобы обозначить свое отношение к сексизму.

– Кажется, это удалось лучше всего. Выживший тип никогда больше не будет приставать к проститутке с причудливыми сексуальными желаниями – разве что потом убьет ее. Надеюсь, это также снимает и твои опасения, что мы могли бы оскорбить кого-то из китайцев триады на расовой почве, – заметил я, чтобы скрыть подступающую панику.

– Не все китайцы – члены триад. Это и в самом деле расистское предубеждение.

– Но все китайцы, кому мы вчера вечером преподали урок по сексизму, – члены триад.

– Это да.

– И что теперь это означает для нас? Насколько велика опасность, что китаец будет мстить?

– Пока довольно мала. Даже если бы он захотел – он просто не знает, кому мстить. Он не сможет связать все это с нами. Вальтер и Станислав были в масках.

– Два члена триады заказывают себе «девушек по вызову» в одной и той же эскорт-службе, а потом к ним являются одни и те же визитеры, двое мужчин в масках, и совершают над ними одно и то же сексуальное насилие. Тут не догадается только…

– Сексуализированное насилие, а не сексуальное, – поправил меня Саша.

Я взглянул на него, несколько сбитый с толку.

– Сексуальное… сексуализированное… Это разве не одно и то же?

– Нет. При сексуализированном насилии секс используется как инструмент для совершения насилия.

В этот момент я был не совсем уверен, действительно ли Саше нужно было проходить все эти курсы дополнительного образования.

– Как бы то ни было, – продолжил я, – полагаю, понадобится съесть не слишком много печенек с предсказаниями, дабы обрести мудрость и установить связь между эскортницами и парнями с монтажной пеной.

– Я уже проверил, – Саша попытался меня успокоить, – китайцы заказали Шайенн и Санди через консьержа. Так что этот китаец не имеет ни малейшего понятия, из какого агентства девушки.

– А с консьержем?..

– Вальтер уже серьезно поговорил. Он больше ничего не вспомнит про тот вечер. Еще он сообщил Вальтеру, что китайская делегация, из которой эти два господина, сегодня утром выехала из отеля, как и планировалось. Вероятно, один из них уже давно на своем месте на небесах, а другой у Врат Небесного Спокойствия[10].

– А если нет? Что с Шайенн и Санди? Они не должны подвергаться никакому риску.

– Карла пока отстранила Шайенн и Санди от работы ради их безопасности.

Кажется, напряжение достигло моих почек и прочно обосновалось там в виде мерзкого холодка. Вместо двух проституток – одной возмущенной и одной забавлявшейся – у нас теперь было два китайца: один мертвый и один потенциально жаждущий мести, один консьерж, до полусмерти перепуганный, и две безработные проститутки. Способ, которым Вальтер и Станислав наглядно обозначили свое отношение к сексизму, был одним из тех решений, после которых кажется, что лучше уж иметь проблему.

– Эмили сказала, твой «лендровер» вчера врезался в подвальное окно детского сада. Это правда? – вот первый вопрос, который задала мне Катарина на следующий день. Вчера в детский сад Эмили привела бабушка.

У нас с Катариной вошло в привычку, что она, приведя Эмили в детский сад, по пути на работу обычно ненадолго заглядывала ко мне на чашечку эспрессо.

Без Эмили.

Чтобы мы могли спокойно пообщаться как родители и как друзья.

Уже больше года, как Катарина вернулась на работу – юристом в страховую компанию. Наконец-то взрослые люди вновь признали ее полноценной рабочей силой. Теперь она избавилась от той горечи, которую испытывают из-за своей материнской участи все успешные до этого бизнес-леди, пока сидят в комнатах ожидания детских танцевальных школ среди громоздящихся вокруг деревянных игрушек.

На настоящий момент мы поменялись ролями.

Поскольку я сам распоряжался своим рабочим временем, то мог брать на себя заботу об Эмили, когда Катарина была вынуждена работать сверхурочно, чтобы вернуться в профессию. Мы с Эмили провели сотни часов в теплых бассейнах, на детских площадках и в вестибюлях всевозможных школ для детей, пока еще не обремененных обычной школой.

Теперь я очень хорошо понимал ту горечь, которую раньше испытывала Катарина.

В местах, где дети проводят время только с одним из родителей, жизненные достижения этого родителя как бы не считаются. Зато там очень даже считаются будущие жизненные достижения ребенка и актуальные жизненные достижения отсутствующего родителя.

Это места, где мамы присутствуют, а отцы в лучшем случае подразумеваются. «Мой муж как раз сейчас по делам в Гамбурге», «Мой муж вчера заказал новый служебный автомобиль», «Мой муж забронировал нам на лето виллу на Майорке»… Что-то такое постоянно жужжало у меня в ушах.

Только вот фразы «Мой муж сейчас подойдет и сменит меня» я ни разу не слышал.

Детские площадки – прекрасное место для изучения сексизма.

Из тех двух фактов, что я: а) мужчина и б) несмотря на это, провожу время со своим ребенком на игровой площадке, тамошние мамочки заключили, что я, очевидно, не был преуспевающим парнем, который ассоциируется с: а) деловыми поездками в Гамбург, б) служебными автомобилями и в) бронированием вилл.

Чтобы эти женщины воспринимали меня как мужчину, мне не хватало карьерных достижений.

Чтобы меня воспринимали как полноценного родителя – опыта родов.

До сих пор я никогда не считал себя домохозяином, но теперь узнал, каково это, когда так о тебе думают другие.

Теперь я, как до этого Катарина, понял, что значит, когда всем наплевать на твою карьеру, потому что ты взрослый и сидишь на детской площадке. И это немного сблизило нас с ней.

– Итак, что же случилось с твоей машиной? – насела на меня Катарина.

– Проблема с передней подвеской, – небрежно сказал я и вставил в кофейный аппарат капсулу эспрессо, а потом с сожалением добавил: – Вероятно, в ближайшем будущем я не смогу одолжить тебе «дефендер» в качестве свадебного автомобиля.

– В ближайшем будущем я и не собираюсь замуж. Просто мы с Хайко еще недостаточно долго знаем друг друга.

Вот, опять она. Рациональная сторона моей бывшей жены. Не чувства к кому-то, а знание кого-то определяет силу привязанности. Это свойство Катарининого характера в тот момент меня даже успокоило. Причем я по-прежнему скрывал от Катарины, что уже давно знаком с Хайко. И как раз имеющиеся у меня знания мешали квалифицировать его как подходящего кандидата в мужья.

– Спасибо, что позавчера рассказала мне о его предложении, – обронил я.

– Да легко. Я прежде всего хотела, чтобы Хайко увидел, каким перегруженным может выглядеть мужчина, который когда-то уже был на мне женат.

Я протянул Катарине эспрессо и воспользовался этим наполовину шутливым, наполовину оскорбительным замечанием, чтобы расспросить о ее конкретных действиях в связи с браком.

– И? Думаешь, он сможет в отдаленном будущем применить это знание к себе?

– Я попросила Хайко дать мне время подумать, три месяца. Сначала я должна спокойно уяснить, чего, собственно, хочу.

Итак, я был не единственный человек, который не имел ясного представления о своих желаниях.

Три месяца на обдумывание для Катарины. А мне всего-то нужен один.

Это был подходящий момент, чтобы перевести разговор на мои паломнические планы по нахождению себя.

– Раз уж мы заговорили об этом…

Я в общих чертах рассказал Катарине об идее, предложенной Йошкой Брайтнером: взять летом таймаут на четыре недели, чтобы избежать кризиса среднего возраста или, лучше сказать, середины жизни.

– Может, тебе уже поздно? У меня такое впечатление, что ты его уже вовсю переживаешь, – такова была первая реакция Катарины.

Я был сбит с толку. Такого Катарина еще никогда мне не говорила.

– Что ты имеешь в виду?

Катарина подняла указательный палец. Это выглядело угрожающе. И это было нехорошо.

– Один из признаков – ты отмечаешь свой день рождения с проституткой, которая по возрасту могла бы быть твоей дочерью, если бы ты годами не отказывался заводить детей.

Уместить два не связанных между собой упрека в одной фразе – фишка Катарины. Я лучше всех знал эту патовую ситуацию. Не имело значения, против какого из двух упреков я стал бы защищаться сначала, все равно немедленно прозвучал бы следующий: «Не отклоняйся от темы!» Так что я защитился общими словами:

– Это не то, что ты думаешь. Я…

Проститутка, по крайней мере, была более-менее приемлемым объяснением вчерашнего вечера – оно позволяло избежать необходимости рассказывать Катарине о китайцах.

Однако до объяснений я вообще не дошел.

– Меня это не касается, – оборвала меня Катарина.

Она разогнула средний палец, что меня успокоило: значит, она собиралась не угрожать, а только перечислять.

– Еще. Ты, даже будучи пьяным в хлам, стараешься изобразить из себя понимающего бывшего мужа. Ты заплетающимся языком ведешь с Хайко светскую беседу в лифте. Что я, конечно, очень ценю – мне ведь известно, что ты держишь Хайко за полного идиота. Хотя твоя показная толерантность к Хайко даже, может быть, еще унизительнее для него, чем открытое презрение. Это бы означало, что ты воспринимаешь его всерьез. Кстати, я заметила твой рвотный позыв при упоминании брачного предложения.

Интересно, каким боком разыгранная мною толерантность касается кризиса середины жизни. Но Катарина еще не закончила. Настала очередь безымянного пальца.

– И уж совсем явный признак кризиса середины жизни – это твое подростковое поведение: напившись, сесть за руль, поехать домой и врезаться в стену детского сада. Да на этой машине поперек каждой дверцы крупными буквами написано «кризис середины жизни». Ну какой здравомыслящий человек за сорок, живущий в центре города, купит себе «лендровер-дефендер»?

Я поднял руки в знак капитуляции. Но Катарина все еще не закончила.

– Причем тебе, как человеку ответственному, легче легкого было бы после вечера с обильным возлиянием просто снять номер в отеле. Хайко так и сделал. Люди, которые умеют держать себя в руках, примерно так и поступают.

При этом Хайко той ночью совершенно очевидно держал в руках не себя, а Катарину. Да еще и рядом с номером, который я снял задолго до него. Но упоминать об этом я хотел не больше, чем о китайцах двумя этажами выше моего так и не использованного номера. Иначе у Катарины пальцев бы не хватило, чтобы сосчитать вновь выявившиеся признаки моего кризиса середины жизни.

В этот момент я, наверно, выглядел как человек, которому требуется явно больше четырех недель, чтобы осознать хотя бы основные проблемы своей жизни. Не говоря уже о том, чтобы их решить.

Катарина опустила руку, подошла ко мне и улыбнулась.

– Да, – сказала она.

Я посмотрел на нее в замешательстве.

– Ответ – да! – Она схватила меня за плечи. – Разумеется, ты можешь взять летом отпуск на четыре недели. Я справлюсь с Эмили. В крайнем случае призову на помощь маму. В последние недели и месяцы ты столько раз выручал меня, когда мне надо было сверхурочно работать. И всегда был на подхвате. Вернуть тебе немножко потраченного времени, чтобы ты нашел сам себя, – наименьшее, что я могу сделать.

Я подумал было, не подозрительно ли такое великодушие со стороны Катарины, но потом решил просто быть благодарным. Во всяком случае, стоило хотя бы попытаться.

– А что мы скажем Эмили?

– Как только ты уедешь, я скажу ей, что ее отец – эгоист, который бросил семью на произвол судьбы. Может, ты придумаешь что-нибудь получше, когда будешь забирать ее из садика.

После ухода Катарины я некоторое время стоял в кухне, уставившись перед собой. Когда внизу щелкнул замок входной двери, я очнулся от своего оцепенения. Затем тоже вышел из дома и заглянул в ближайший книжный магазин, чтобы порыться на полке с путеводителями в поисках книг о Камино Франсес.

Сообщить дочери, что через два месяца я уеду на четыре недели, было непросто. К счастью, единицы измерения времени были для Эмили еще слишком абстрактны, чтобы она поняла, когда конкретно и на какой срок я уеду. Тем не менее мы прекрасно осознавали, что будем очень скучать друг по другу.

Правда, то обстоятельство, что я так долго не увижу свою дочь, имело и позитивный аспект – теперь я совершенно по-особому наслаждался временем, проведенным с ней.

В течение нескольких недель до моего следующего тренинга я интенсивно изучал возможности и сложности летнего паломничества.

Из путеводителей я узнал все о необходимом аппаратном обеспечении паломника: снаряжение, список багажа, маршрут, места ночевок, паспорт паломника.

На следующих сеансах господин Брайтнер познакомил меня с программным обеспечением: история Пути Святого Иакова, менталитет паломника, моя внутренняя установка.

С первого же момента я был очарован биографией святого Иакова.

– Вы знаете, кем был Иаков, в честь которого и назван Путь Святого Иакова? – спросил меня господин Брайтнер.

– Какой-то святой? – таков был скупой ответ евангелиста, конфирмация которого состоялась много лет назад.

– Совершенно верно. Но это даже близко не отражает того, что стоит за возникновением Пути.

Последовал исторический очерк о жизни святого Иакова Старшего, и это было захватывающе. Эта история много поведала о том, что может произойти, когда дух времени, власть и вера встречаются в одной точке.

И она не имела абсолютно ничего общего с моими предрассудками относительно всех этих экскурсий церковного конгресса в стиле «Мир! Радость! Блинчики!»[11] с групповыми ночевками.

Иаков был учеником Иисуса. После его – Иисуса – смерти ученики поделили мир на сферы влияния. Этот процесс мне был слишком хорошо знаком по разделу территории в наркоторговле. Разве что толкаемым Иаковом наркотиком была христианская вера. Иаков в результате этого раздела территории получил Испанию. Добился ли он там успеха? Ну, это как посмотреть.

Иаков увеличил распространение христианства в Испании на добрые двести процентов. В частности, это было связано с тем, что по прибытии он был единственным христианином в Испании. Таким образом, математический подсчет по всем традициям Адама Ризе[12], которого тогда еще и в помине не было, подсказывает нам, что он обратил в христианство целых двух испанцев.

По карьерным соображениям Иаков вернулся обратно в Иерусалим. Там он значительно продвинулся по службе, а именно – был побит камнями. В личном плане это было, конечно, прискорбно, но для карьерного роста оказалось тяговым фактором. Всего несколько камней отделяли ученика от мученика.

Христианский дуэт обращенных Иаковом, поначалу остававшийся в Испании, доставил его останки на корабле обратно на Иберийский полуостров. По прибытии судна его корпус, по слухам, был сплошь покрыт морскими гребешками вида Pecten jacobaeus[13].

Тело Иакова захоронили на севере Испании. Уже не столь юный ученик позволил себе после смерти лишь короткую восьмисотлетнюю передышку. А после этого, отдохнувший и окрепший, начал свою вторую карьеру в качестве ведущей фигуры европейской миграционной политики.

В 812 году от Рождества Христова кости Иакова были заново открыты одним отшельником, которому указали на них звезды. По случайному совпадению это случилось в то время, когда большая часть Испании была оккупирована маврами.

В те времена еще не знали о таком понятии, как «вина по контакту»[14], но зато знали о «бонусе по контакту». Чем ближе христианин оказывался к костям ученика Иисуса, тем позитивнее это воздействовало на его собственное душевное здоровье.

Так что найденный скелет идеально подходил для того, чтобы привлечь толпы христиан на Иберийский полуостров и таким образом создать противовес окопавшимся здесь маврам.

Тело Иакова стало источником возобновляемой духовной энергии, которую можно было использовать для того, чтобы избежать исламизации Запада, чего опасались тогдашние жители Европы.

Христианский епископ, отвечавший за Северную Испанию, прекрасно осознавал, какой фурор в средневековом медийном пространстве вызовет находка костей Иакова. Чтобы исключить любые сомнения в их подлинности, он провел серьезное исследование найденных останков в соответствии с актуальным уровнем науки того времени: он на них посмотрел.

И постановил: это кости подлинного ученика Иисуса.

Святой Иаков – по-испански Сантьяго – был перезахоронен, а его могила объявлена местом паломничества.

Надежды оправдались: теперь сюда потянулись христиане со всей Европы. Вместе с защищающими их рыцарями. И, оказавшись на месте, христиане и христианские рыцари смогли совместно, с оружием в руках, заняться решением проблемы маврской иммиграции. И при личной поддержке святого Иакова, который не преминул покинуть свою могилу, чтобы тоже сражаться с ними бок о бок.

Так открытие мощей ознаменовало собой конец мавританского владычества в Испании.

На протяжении столетий Иаков считался первым общеевропейским ответом на иммиграционный вызов девятого века и получил прозвание Иаков Мавроборец[15].

Однако за столетия этот имидж полностью изменился. Из гонителя чужестранников он превратился в собирателя странников. Теперь Иаков привлекал всевозможных иноземцев, которые искали самих себя.

Мне понравилась эта история. Потому что она так красиво показывала, что требуется для того, чтобы даже самая абсолютная истина стала относительной: всего лишь немного времени.

Именно это знание укрепило меня в убеждении, что пройти Камино Франсес необходимо в относительно скором времени. Прежде чем кто-нибудь в дальнейшем ходе истории настоит на какой-нибудь другой истине и придет к идее, что нужно разрушить Путь Святого Иакова – это восьмисоткилометровое доказательство европейского расизма. Или, по крайней мере, ввести обязательную квоту на мавров. И при случае феминизирует Дорогу французских королей в Дорогу французских королев.

На самом деле, возможно, даже пришлось бы запретить все христианство, потому что Иисус ведь не дистанцировался от Иакова еще за столетия до начала его сольной карьеры.

Чем бы ни обернулось будущее для Камино, я все же хотел бы пройти его до наступления этих изменений.

В заключение господин Брайтнер четко определил силу притяжения, которую Путь Святого Иакова излучал уже на протяжении многих веков.

– С Путем Святого Иакова дело обстоит, как и со всем остальным в жизни: именно вера делает его таким притягательным. А не факты. Вера в избавление – уже половина избавления. Однако то, что Путь Святого Иакова пролегает по крайне колоритной местности, – это факт.

Господин Брайтнер расписал мне трудности перехода через перевал Ибаньета в начале паломнического пути. Рассказал о фонтане, из которого течет вино, о вымерших деревнях и о Крус-де-Ферро – железном кресте, установленном на стволе дерева, к подножию которого миллионы паломников возлагают камни как символ своих забот.

Под впечатлением возникших во мне образов я начал культивировать собственное чувство к Камино. Я и правда поверил, что смогу найти себя на Пути Святого Иакова.

Из путеводителей я почерпнул, что среди паломников сокращение багажа до абсолютного минимума – это прямо-таки фетиш.

Когда я спросил об этом господина Брайтнера, он разъяснил мне основополагающий принцип.

– Сколько трусов лежит у вас в шкафу? – напрямик спросил он.

Я понятия не имел, зачем ему залезать в мой нижний ящик для белья, но повелся на это.

– Ну, может… двенадцать?

– А сколько трусов вы носите одновременно?

– Одни?

– То есть необходимое вам для жизни количество трусов составляет где-то от одного до двенадцати. Как изменилась бы ваша жизнь, будь у вас только шесть трусов?

– Мне пришлось бы в два раза чаще стирать.

– Если бы вы стирали каждый день, сколько трусов вам понадобилось бы?

– Двое. Одни ношу, другие стираю.

– А если после стирки они еще должны один день сохнуть?

– Тогда трое.

– Итак, немного поразмыслив о структуре, вы еще до начала паломничества приходите к выводу, что вам вполне достаточно трех трусов. Так что в настоящее время вы бессмысленно тащите по жизни девять лишних штук. То же касается футболок и носков. Структура бьет количество.

Платяной шкаф съежился перед моим внутренним взором.

– Хорошая мысль.

– В этом и заключается главный принцип паломника.

– В чем? В сокращении количества трусов?

– Нет. В структурировании своего дня и минимизировании багажа. Благодаря этому появится время и пространство для нового – нового, которое вы сможете принять и потом также снова отпустить. Каждый день вы будете ночевать в новом месте. Ни один день не будет похож на другой. У вас будет множество случайных встреч. Но каждое утро вы будете упаковывать свой рюкзак. Каждый вечер – стирать белье. Эта комбинация разнообразия и рутины откроет совершенно новые области вашей души. Когда-нибудь вы сами придете к убеждению, что спокойно можете отказаться от части ваших проблем и потребностей, вместо того чтобы вечно таскать их с собой.

Итак, ответив самому себе на вопрос, что мне действительно нужно для как минимум четырех недель странствий, я уже приобрел часть тех знаний, которые обещало мне паломничество.

Во время паломничества я также хотел несколько улучшить свою стратегию цифрового детокса. Я решил взять с собой не оба моих мобильных телефона, а только один – старую «Нокиа», чтобы в случае необходимости быть доступным для Эмили. А свой смартфон я выключу и оставлю дома. Коль скоро я хочу найти себя, то мне нужно позаботиться о том, чтобы по дороге не потерять себя в современных средствах связи. Я условился с Катариной, что мы будем созваниваться раз в неделю. Каждую субботу.

Не менее важно, чем решить, что я не возьму с собой, было спланировать, что я с собой возьму. Те немногие вещи, которые будут сопровождать меня до конца, я и сам хотел бы воспринимать как естественные. Во многих справочниках для паломников в перечне необходимого багажа указывались полотенца и предметы одежды, сделанные из совершенно неизвестных мне высокотехнологичных тканей. Только вот почему ищущий вечного спасения своей души должен носить при этом столь же вечную одежду – этого я так и не постиг.

Я совершенно сознательно решил взять с собой только те предметы снаряжения, у которых остаточный срок службы такой же, как и у меня. Мне было важно чувствовать, что моя одежда не так уж надолго переживет меня. Так что ради психологического равновесия я выбрал хлопок вместо полиакрила, кожу вместо гортекса и металл вместо пластика.

Вес моего багажа из-за этого увеличится, но я легко смирился с этим ради ожидаемого позитивного побочного эффекта для моего душевного равновесия.

В подвале у меня еще хранился ящик со старым бундесверовским снаряжением, и я перерыл его на предмет чего-то пригодного. Святой Иаков наверняка был бы последним, кто перевернулся бы в гробу – который он так часто покидал в военном облачении, – если бы я предстал перед этим самым гробом, будучи тоже частично облачен в военную форму.

В конце концов я выбрал высокие бундесверовские ботинки и рюкзак.

То и другое я носил последний раз двадцать лет назад на резервистских сборах. Ботинки были чистыми, начищенными и твердыми как камень. Рюкзак – мятым и запыленным. Ботинки мне придется разносить.

Рюкзак оказался гораздо меньше по объему, чем современные походные рюкзаки. Но как раз его небольшие размеры напомнили мне об усвоенной в армии тактике минимизирования багажа, а именно разделения его на категории снаряжения.

К первой категории принадлежало все важное для выживания, что требовалось иметь под рукой в любой момент. Эти вещи я бы рассовал по карманам походных брюк карго или куртки: суточный паек, лекарства, документы, деньги.

Ко второй категории принадлежало все, что я – смотря по обстоятельствам – должен был достать быстро: защитный чехол на рюкзак, сменная одежда, бутылка воды. Для этого дополнительно к рюкзаку я возьму сумку через плечо.

Остальное же, третья категория снаряжения, было чистой роскошью, которая удобно поместится в оливково-зеленом рюкзаке: спальный мешок, запасное белье, полотенце, умывальные принадлежности.

Почему-то я ощутил странный внутренний покой оттого, что те самые вещи, которыми я пользовался, когда шагнул из детства во взрослую жизнь, теперь будут сопровождать меня, когда я шагну во вторую половину жизни, чтобы найти себя.

Чтобы привести в форму походные ботинки, которым было уже двадцать шесть лет, я решил по меньшей мере три раза в неделю совершать по утрам длительные пешие прогулки. В зашнурованных бундесверовских ботинках я маршировал по два часа в городском лесопарке.

Высокие голенища давали мне ощущение связи с землей и защищенности. Я чувствовал, как старая кожа впитывает новую жизнь.

Каким-то образом первую прогулку я воспринял как встречу двух людей, которые когда-то были парой, но после расставания не виделись уже целую вечность. И это касалось не только внешних изменений кожи. Обувь была знакомой, но первые шаги – жесткими и неровными. Ноги сразу же вспомнили о давних волдырях и потертостях.

Первые шаги дались со скрипом. Но болезненное поначалу трение разогрело кожу и ног, и обуви. Ботинки с каждым шагом все лучше «примерялись» к ногам, и моя походка становилась более упругой. В течение этих коротких минут я спрашивал себя, почему же мне так неудобно в этих ботинках. И когда через два часа я снял их, то уже знал почему: они подходили для определенного жизненного этапа. Но не на каждый день.

Сразу после одной из таких прогулок, примерно через месяц после моего дня рождения, я, все еще в походных ботинках, зашел в детский сад, чтобы забрать Эмили.

Саша увидел меня, пригласил в свой кабинет и закрыл за нами дверь.

Это было необычно.

– У нас проблема.

Эту фразу я слышал не в первый раз. Я ждал, прислонившись к стеллажу для документов.

– Объявился один из китайцев.

Очевидно, тот, который не скончался от инфаркта. Мы ничего не слышали о китайцах целый месяц. Я надеялся, что проблема разрешилась сама собой. Шайенн и Санди уже давно вернулись к своим делам в «S-Exclusive».

– Что значит «объявился»? У уролога в отделении неотложной помощи? – поинтересовался я.

– Нет. В отеле. У консьержа. Консьерж только что звонил Карле в агентство и попросил о немедленной встрече с кем-нибудь из нас.

– Что конкретно произошло?

– Консьерж сказал, китаец вернулся. Говорил он несколько путано. Вальтер едет к нему, чтобы через полчаса встретиться у бывшего киоска в парке за отелем.

Я знал и парк, и киоск. С точки зрения клиентуры и оснащения они были полной противоположностью соседнему пятизвездочному отелю. Прекрасное место, чтобы уколоться или по-тихому перетереть проблемы.

Но я также знал Вальтера. Поскольку его подход к решению проблем привел только к еще одной, я не считал целесообразным и дальше возлагать на него эту задачу. Я бы скорее предпочел заблаговременную деэскалацию.

– У тебя сейчас есть время? – спросил я Сашу. Он кивнул. – Тогда давай позвоним Вальтеру и вместе поедем на эту встречу. Я не хочу, чтобы к коллеге Лауры явился еще кто-нибудь с монтажной пеной, и на этот раз во рту.

Я ненадолго заглянул в группу «Немо» и сказал Эмили, что заберу ее через час. И моя дочь, которая выкладывала единорога из термомозаики, была абсолютно не против.

Саша тем временем позвонил Вальтеру.

Консьерж стоял на маленькой площадке перед закрытым киоском. Уже с расстояния тридцати метров была видна белая марлевая повязка на его правой руке. Там, где у других людей находится мизинец, у консьержа красовалось красное пятно на белой ткани.

Я не переносил вида крови. По крайней мере, у живых людей. У мертвых кровь – неотъемлемая часть предсмертной агонии. У живых она представлялась мне чудесным эликсиром.

Я терпеть не мог, когда его расточали попусту.

Меня затошнило. Еще и потому, что мозг тут же начал расписывать мне, как именно исчезновение пальца может быть связано с появлением китайца.

Моя мысленная карусель пришла в движение. Это было нехорошо.

Прежде всего потому, что для предстоящего разговора требовалась ясная голова.

Я сосредоточился на тех тридцати метрах, которые мне еще оставалось пройти до консьержа, и постарался выполнить на этом отрезке простое упражнение по осознанности от господина Брайтнера:

Так, ладно. В двадцати пяти метрах от консьержа я представил себе первую мысленную карусель: ведь это красное пятно может быть вызвано не отсутствием пальца, а чем-то другим. Может быть, китаец принес консьержу спринг-роллы с красным соусом и палочки. Консьерж поскользнулся, проткнул одной из палочек руку, перевязал ее и по недосмотру макнул повязку в соус.

Маловероятно.

Но зато в пятнадцати метрах до консьержа я не впал в панику.

Следующая карусель: при регистрации китайца консьерж так обрадовался старому знакомому, что засуетился от радости и в суматохе запутался мизинцем в проводе от компьютерной мыши. А когда затем протянул китайцу руку, кабель поранил ему кожу на пальце.

Безусловно, и это было далеко от того, что я на самом деле подозревал.

Но все-таки позитивный результат имелся – создание двух альтернативных реальностей отвлекло меня от мысли об отрезанном пальце, так что я предстал перед консьержем без всякой паники.

В отличие от консьержа. Который пребывал в совершеннейшей панике.

– Мне пришлось сказать! Мне пришлось сказать! Пожалуйста, не делайте мне больно!

Для Вальтера подобные крики обычно работают как призыв немедленно сделать больно. Я сдержал его.

Саша при любых раскладах был парень рассудительный.

Сам я всеми силами пытался сохранять спокойствие. Лучше всего помогло бы вернуться к своей роли адвоката.

– Меня зовут Бьорн Димель. Я адвокат «S-Exclusive». Насколько я слышал, возникло недоразумение с гостем, к которому вы направляли мою клиентку?

– Недоразумение? Чокнутый узкоглазый отрезал мне мизинец ножницами для разделки дичи, когда я отказался сообщить ему название и адрес вашего агентства.

Саша шагнул вперед и сделал лучшее, что мог, дабы вытащить консьержа из петли паники.

– Извините, что перебиваю, но термин «узкоглазый» в этом контексте можно посчитать расистским.

Это сработало. Консьержа настолько озадачило Сашино замечание, что на какой-то момент он забыл о страхе.

Я вновь взял слово:

– Мы можем договориться называть этого господина китайцем?

– Это животное отрезало мне мизинец!

Одного моего взгляда на Вальтера хватило, чтобы консьерж притих.

– Итак, – я постарался отбросить жаркие эмоции и обратиться к фактам, – китаец, наверное, спросил, из какого агентства были эти эскортницы, верно? Вы отказались назвать агентство, и в результате вам отрезали мизинец. Примерно так все было?

– Он хотел отрезать мне и остальные пальцы. Поэтому пришлось ему все сказать.

Вальтер сделал шаг вперед:

– А я сказал, что переломаю тебе все пальцы, если ты скажешь ему.

– Однозначно эта альтернатива лучше, – заметил Саша.

– Парни! – вмешался я. – Давайте все-таки как-нибудь без этих пальцев. Итак, по порядку. Что конкретно случилось?

Накануне в отель заселилась группа китайских бизнесменов. Все они принадлежали к китайскому филиалу фирмы, производящей солнечные панели, которая в мой день рождения тоже праздновала на террасе. Как оказалось, каждые четыре недели китайцы приезжали сюда для совещаний с коллегами из немецкого филиала.

Консьерж сразу же узнал этого китайца. Это был господин из номера 498, клиент Шайенн. Член триады более низкого ранга.

Правда, сейчас он жил в номере 489 – то есть его, очевидно, повысили. Причина этого повышения, вероятно, в немалой степени была связана с моим днем рождения. Если так посмотреть, китаец, вообще-то, имел все основания быть мне благодарным. Просто он этого не понимал.

Китаец тоже сразу же узнал консьержа и обрадовался. Однако он отложил свою радость на вечер, когда и нанес ему визит. Чтобы вежливо спросить название эскорт-агентства, которое доставило ему незабываемые впечатления, связанные с монтажной пеной.

Консьерж притворился, что не может ничего вспомнить, до тех пор, пока китаец не схватил без предупреждения его правую руку и не прижал ее к стойке регистрации. А затем вытащил откуда-то ножницы для разделки дичи, отрезал консьержу мизинец и повторил свой вопрос. После чего информация из консьержа полилась быстрее, чем кровь из культи его мизинца.

Он сообщил название и контактные данные агентства, а также имена хорошо известных в отеле Шайенн и Санди.

– И потом китаец ушел? – спросил я в заключение.

– Не сразу. Он высоко поднял мой мизинец и держал прямо у меня перед глазами. А потом сказал: «Если ты думаешь, что это плохо, то я покажу тебе, что сделаю с каждым, кто связан с событиями прошлого месяца!» А потом… потом он… – Охваченный эмоциями, консьерж не смог продолжить.

– Потом он что? – относительно безэмоционально поинтересовался Вальтер.

– Потом он бросил мой мизинец в шредер для бумаги под столом.

Все это произошло поздним вечером накануне. Так что у китайца имелось больше двенадцати часов, чтобы использовать полученную информацию.

Вальтер вытащил мобильник, чтобы позвонить Карле. Я слышал, как он расспрашивал о Шайенн и Санди, о том, не происходило ли чего необычного. Выслушав Карлу, он сразу повесил трубку.

– Шайенн и Санди вчера здесь не работали. Но кто-то звонил и на английском с кантонским акцентом спрашивал о той и другой.

Я оттащил Вальтера и Сашу под навес старого киоска, чтобы обсудить создавшееся положение.

– Вальтер, ты немедленно предоставишь личную охрану Шайенн и Санди. Они будут следующими, за кого примется китаец.

– Если китайская триада примется за нашу организацию, личная охрана нам не поможет, – заметил Вальтер.

– А если бы ты оставил свою монтажную пену спокойно лежать в багажнике, у нас не было бы вообще никаких проблем, – вырвалось у меня, совершенно вопреки моему обычному стилю руководства, ориентированному на гармонию.

Вальтер выглядел удрученным. Я перешел на более примирительный тон:

– Но полагаю, мы имеем дело не со всей триадой.

– С чего ты это взял? – заинтересовался Саша.

– Потому что за четыре недели ничего не произошло. Если бы делом с монтажной пеной занялись официальные круги, другие китайцы давно бы нанесли визит консьержу. Но все четыре недели – тишина. Тип из номера четыреста восемьдесят девять поступил в точности так, как велел врачу из неотложки – он никому не рассказал об этом инциденте. Чтобы не потерять лица. Его шеф получил инфаркт, а его, наоборот, повысили. Этот тип с ножницами снова приехал в отель, но в первую очередь по работе. То, что консьерж дежурил как раз в тот вечер, возможно, глупая случайность, которая вызвала у китайца желание отомстить. Здесь, как мне кажется, речь идет о личной мести отдельного члена триады. А не об официальной войне со всей триадой.

Саша задумался.

– Значит, если китаец действует в одиночку, он будет заниматься этим делом, только когда находится в нашей стране, так?

Я задумался.

– Похоже, что так.

Вальтер не задумывался, он действовал. Подошел к консьержу и схватил его забинтованную руку.

– На сколько дней китаец забронировал номер?

Консьерж сделал вид, что задумался.

– Я не знаю точно. Персональные данные не разглашаются…

Вальтер надавил на красное пятно на повязке. Оказалось, что это кнопка правды.

– Еще два дня! Китайская делегация заселяется к нам в каждый последний понедельник месяца всегда на три дня… уже примерно два года так… этого китайца зовут Юн Куан, и он второй раз в нашем отеле!

– Вот вам и защита персональных данных. Большое спасибо. – Вальтер отпустил беднягу и повернулся ко мне. – Предлагаю прямо сейчас пойти к этому господину и пригласить его взглянуть на его солнечные батареи сверху.

Вообще-то, я собирался постичь свои желания на вторую половину жизни только на Пути Святого Иакова. Но уже сейчас я знал, что среди них точно не было желания увеличивать количество смертей. Поэтому я сделал то, что должен был сделать еще на своем дне рождения: высказал свои желания.

– Мы этого делать не будем. Униженный член триады приведет к неприятной личной распре. А уничтоженный член триады – к объявлению войны. Это будет уже не просто неприятность. И именно этого мы хотим избежать.

– И что же нам делать? – поинтересовался Вальтер.

Я бы предпочел сказать – без понятия. И пока я не имею понятия, нам лучше вообще ничего не делать. Может быть, гнев китайца угаснет сам собой. А некоторый риск, в конце концов, является неотъемлемой частью жизни в этой среде.

Но как руководитель я находился под давлением – от меня ожидали решительных действий. Сначала я попробовал отделаться общими фразами.

– Мы должны позаботиться о том, чтобы минимизировать исходящую от китайца опасность. Но в то же время страх перед ним не должен парализовать нашу повседневную жизнь.

– А конкретно? – продолжал наседать Вальтер.

Нужно было что-то придумать, чтобы убедить такого человека, как Вальтер, чьи таланты находились далеко не в когнитивной сфере, в моих лидерских навыках. Надо придумать какое-то умное словечко вместо длинных объяснений. Как бы мне выразить одним несложным словом, что я понятия не имею, как подвести китайца к тому, чтобы он распрощался со своей местью? Сказал «пока!» своей ненависти. «Бай-бай» своему гневу. «Чао» своей боли.

– Мы будем соблюдать… правила АДьОС, – вырвалось у меня.

– Это еще что такое? – спросил Вальтер.

Так, начало положено. Интерес пробужден. Теперь мне нужно еще сымпровизировать содержание.

– АДьОС означает… Азиаты – Девочки – Охрана – Слежка.

Вопросительные взгляды Вальтера и Саши. Теперь мне нужно еще связать эти четыре слова с конкретными мерами, об эффективности которых я понятия не имел, но этого понять никто не должен был.

– А – Азиаты. Отныне ни один клиент из Азии больше не обслуживается сотрудницами «S-Exclusive».

Кивок Вальтера. Комментарий Саши:

– Хотя при других обстоятельствах это было бы дискриминацией, но сейчас, для борьбы с общей угрозой, сойдет.

– Мы против азиатов! – мотивировал нас Вальтер.

– Д – Девочки. В последний понедельник каждого месяца Шайенн и Санди на те три дня, что господин Куан в городе, изолируются и не обслуживают вообще никаких клиентов агентства.

Еще один кивок.

– О – Охрана. В дни, когда этот китаец в городе, люди Вальтера предоставляют личную охрану каждому офицеру, который был за столом в вышеупомянутый «вечер монтажной пены».

Опять одобрительные кивки.

– И наконец, С – Слежка. Как только китаец появляется в городе, люди Вальтера следят за ним. Пока более-менее понятно?

– Конечно, правила АДьОС. Это же просто, – заверил меня Вальтер.

– И сколько времени будут действовать эти правила?

– Пока мы не убедимся, что опасность с китайской стороны нам больше не угрожает. Там видно будет.

Я был горд собой. Если в дальнейшем ничего не произойдет, это будет успехом моих правил АДьОС. А если ситуация обострится, всегда можно будет найти виноватого, который их не соблюдал.

С опасностью, которая возникает на три дня каждые четыре недели, жить можно.

В любом случае до того, как я отправлюсь в паломничество, предстоит лишь один запланированный визит китайца. Вероятно, к этому времени все уладится само собой.

На обратном пути в детский сад мы с Сашей обсудили пару мелочей относительно моего предстоящего отпуска. Саша тоже очень позитивно отнесся к моему решению паломничать. В конце концов, даже в мой день рождения он раньше меня понял, что было бы неплохо, уделяй я больше внимания собственным потребностям.

Между тем я связался с одним коллегой – адвокатом по уголовному праву, который в мое отсутствие защищал бы интересы клиентов и взял бы на себя неотложные дела. О проблемах кланов должен был позаботиться Саша. Я совершенно сознательно хотел быть недосягаем ни для кого, кроме моей семьи, и поэтому даже Саше не дал номер своей «Нокиа». Он воспринял это нормально.

Если, вопреки ожиданиям, возникнут проблемы, которые потребуют контакта со мной, например появится китаец, Саша должен позвонить Катарине и попросить ее отправить мне эсэмэс от его имени со словами «Буэн Камино»[16].

В тот момент я не думал, что когда-нибудь получу такое эсэмэс.

Для большинства паломников путешествие по Пути Святого Иакова начинается прямо на платформе Сен-Жан-Пье-де-Пор. Небольшой простенький вокзал, лишенный всякой элегантности, – как из конструктора «Ревелл». Из трех когда-то существовавших входов один по неизвестным причинам наполовину замурован.

Но на этом мои архитектурные впечатления от вокзала заканчиваются. Его я видел очень недолго – лишь пока проезжал мимо в такси.

Я приземлился в аэропорту Биаррица и там взял такси. Я совершенно сознательно хотел пережить этот момент «Началось!» на входе в городские ворота Сен-Жан-Пье-де-Пор, а не в переполненном пассажирском поезде из Биаррица. Я хотел путешествовать наедине с самим собой вплоть до самого первого шага по настоящему Пути Святого Иакова.

Самолет сел. Я спустился по трапу. При выходе во мне совершенно неожиданно возникло издавна знакомое ощущение отпуска, которое я осознанно впитывал всеми органами чувств: в ушах – жужжание лопастей двигателя, работающего вхолостую, в глазах – мерцание воздуха над горячим асфальтом, в носу – смесь запахов керосина и сосны, на коже – горячее дуновение ветра и на языке – легкий соленый привкус, говорящий о близости морского побережья.

Закрыв глаза, я мог представить себя в аэропорту любого райского уголка мира.

Желания – это дерево, из которого вырезается наше будущее, объяснил мне Йошка Брайтнер. Правда, едва покинув здание аэропорта, я понял, что он мог подразумевать под этим не только мои желания. Очевидно, другие люди тоже имели ножи, чтобы вырезать мое будущее из своих желаний. Возможности побыть наедине с самим собой вплоть до первого шага по Пути Святого Иакова я тут же лишился.

На стоянке такси кто-то заговорил за моей спиной:

– Старая добрая бундесверовская модель. В егерский рюкзак вы уместили все необходимое для нескольких недель паломничества?

Я обернулся. Передо мной стоял мужчина, хорошо за шестьдесят, небольшого роста, ухоженного вида. Дружелюбный, немного взвинченный. Похожий на пенсионера, еще не растерявшего остатки былого профессионального суверенитета.

Я вспомнил, что он, как и я, тоже пересаживался в Париже. Несмотря на почтенный возраст, он выглядел несколько беспомощным в своем явно новом обмундировании: синие брюки из гортекса со съемными штанинами, красная куртка из той же ткани с большими накладными карманами, походные ботинки из влагостойкого, но воздухопроницаемого материала. Своей одеждой он немного напоминал пятилетнего ребенка, которого мама принарядила для первого дня рождения вне дома. Даже его редкие, тронутые сединой каштановые волосы, аккуратно разделенные косым пробором, выглядели так, как будто прическу ему пригладили послюнявленной ладонью.

– Маленький рюкзак – большие желания, – дружелюбно отозвался я.

– Я уже сорок лет не таскал на горбу бундесверовский рюкзак, – задумчиво произнес невысокий мужчина, а над его головой сиял неоново-желтый клапан новенького, с иголочки, походного рюкзака.

– У меня это было не так давно. Но я хотел взять с собой то, в чем абсолютно уверен.

Мужчина протянул мне руку:

– Роланд Боймер.

Я протянул свою, и мы обменялись рукопожатием.

– Бьорн Димель.

– Вы, конечно же, тоже направляетесь в Сен-Жан-Пье-де-Пор?

Да, и притом один, тут же промелькнуло в моей голове. Но если Путь Святого Иакова должен быть чередой случайных встреч, то, наверно, было бы неправильно уклониться от первой же из них. Может, это был как раз тот самый момент «Началось!», в который я должен просто погрузиться.

– Да. Хотите со мной?

– Охотно, тогда мы можем разделить пополам плату за такси.

Если эта встреча ничего и не принесет, то, по крайней мере, сэкономит мне пятьдесят с лишним евро.

Водитель первого в очереди такси увидел нас, вышел и открыл багажник. Я положил свой старый бундесверовский рюкзак рядом с совершенно новой моделью господина Боймера.

Тут же произошла и следующая встреча. Нервный женский голос позади нас спросил на денглише[17]:

– Are you driving mit the taxi to the begin of the Jakobsweg?[18]

Мы обернулись. Перед нами стояла женщина лет пятидесяти. Она выделялась бы одними впечатляющими размерами, даже если бы была одета неброско. Но нет. Ее многофункциональная одежда была ярко-красного цвета, и волосы выкрашены в тон. То и другое гармонировало с раскрасневшимися от возбуждения щеками. Со всем остальным – скорее нет. По форме и цвету она напоминала крупногабаритную конфету «Мон Шери». Разве что вместо синего бантика у нее на шее был платок, окрашенный в цвета радуги в технике батик. Я вспомнил, что и ее тоже видел в самолете на Париж.

– Yes, we do[19]. Но мы можем говорить и по-немецки, – ответил господин Боймер.

– Не может быть! Вот я стою здесь, на краю света, и наталкиваюсь на двух немцев!

От умиления у женщины и в самом деле слезы навернулись на глаза. Как будто с ней случилось чудо. Как будто господин Боймер не только ответил ей на немецком, но еще и вылечил ее от чумы.

– Да ладно, раз мы летели вместе из Франкфурта в Париж, было бы гораздо удивительнее, окажись мы трое португальцами, – попытался я снизить градус момента.

Леди в красном указала на наши рюкзаки, потом на такси.

– Не возражаешь, если я с вами в Сен-Жан-Пье-де-Порт? А ты? – посмотрела она на меня и затем на Роланда.

Следующее чудо: мы уже перешли на «ты».

Мы с господином Боймером переглянулись, а затем перевели взгляд на стоящую перед нами «Мон Шери» на каникулах[20]. Кто бы мог отказать в такой ситуации?

– Конечно. Садись. – Когда я открыл ей пассажирскую дверцу, женщина фактически разрыдалась.

– Простите, у меня глаза на мокром месте, – всхлипнула она, усаживаясь. – Но встретить в первый же день паломничества двух таких милых людей – это все-таки настоящее чудо. Я Эви.

– Что ж, я Роланд.

– Бьорн.

Во время почти часовой поездки мы обменялись сведениями друг о друге, степень детализации которых была такова, что Йошке Брайтнеру не хватило бы этого даже для описания яблока.

Полное имя Эви: Эльвира Грюн. Возраст: пятьдесят три года. Род занятий: флорист. Уже двадцать пять лет она владела маленьким цветочным магазином в маленьком городе неподалеку от Франкфурта. К двадцатипятилетнему юбилею заведения две ее сотрудницы подарили хозяйке возможность осуществить многолетнюю мечту: совершить паломничество по Пути Святого Иакова. Они заверили, что легко справятся с магазином в ее отсутствие.

Еще два года назад у Эви было три сотрудницы. Однако с тех пор одна из них исчезла из жизни Эви вместе с мужем Эви, так что, к счастью, у женщины больше не осталось ничего, что удерживало бы ее дома.

Эви была очень чистосердечная женщина: ее сердечные клапаны любую информацию из нутра перекачивали в направлении голосовых связок. Она говорила и говорила и только через сорок минут поездки вдруг осознала, что все еще ничего не знает о нас.

Роланду было шестьдесят семь лет, до выхода на пенсию он работал прокурором. У него имелось двое взрослых детей, и он уже один раз, сорок лет назад, проходил Путь Святого Иакова. После окончания учебы. С бундесверовским рюкзаком на плечах.

Ах вот как, подумал я, ретропаломник.

Когда мы проезжали вокзал Сен-Жан-Пье-де-Пор, я сообщил попутчикам некоторые ключевые данные о себе. На вопрос о причине паломничества я лаконично ответил: «Чтобы отключиться».

Во второй половине дня, при лучезарном солнечном свете таксист высадил нас перед туристическим офисом. Он выглядел как застекленная автобусная остановка и, кажется, был единственным зданием в городе, не отличавшимся особой живописностью.

Я заплатил. Роланд отдал мне половину суммы за поездку, а Эви снова ударилась в слезы, потому что наш совместный путь здесь заканчивался. Я забронировал себе отель на ночь, чтобы следующим утром совершенно расслабленным начать свое путешествие. Эви собиралась переночевать в муниципальном альберге – общественном приюте для паломников. Роланд тоже зарезервировал номер в отеле.

Хоть мы и были чужими друг другу, но распрощались очень сердечно. С приветствием, которое в последующие недели прожжет мои барабанные перепонки: «Буэн Камино!»

Мой отель находился прямо напротив туристического офиса, но я хотел наконец в первый раз ощутить, каково это – бродить с рюкзаком по чужой земле. И вот я полчаса блуждал с полной выкладкой по незнакомому мне городу, который должен был стать отправной точкой путешествия, разрушительного для моего кризиса середины жизни.

Бродить с тяжеленным рюкзаком на спине и без причины откладывать заселение в отель – такого я никогда больше не буду делать на протяжении всего Пути Святого Иакова.

Шагая по улочкам Сен-Жан-Пье-де-Пор, я вспоминал последний тренинг у господина Брайтнера.

Мы с Йошкой Брайтнером, как обычно, уселись друг против друга в уютных вельветовых креслах.

– Давайте придадим более конкретную структуру принципу «вдохновение и медитация» для вашего паломничества, – предложил он мне.

– Чтобы заменить старый принцип «проблемы и напряженные раздумья»? Давайте. – Я был весь внимание.

– Ваша внешняя цель – Сантьяго-де-Компостела. Ваша внутренняя цель – найти себя.

– Значит, по ходу паломничества я буду медитировать в поисках ответа на вопрос «Кто я есть?» – проявил я неподдельный интерес.

– В принципе, да. Но если ответ так важен, то нам, наверно, стоит немного подумать о правильном вопросе.

– То есть?

– Вы адвокат по уголовным делам. Как это бывает в вашей области? Вы ищете неизвестного преступника. Вы что, просто задаете себе вопрос, кто этот преступник?

Я задумался.

– Сначала я задаю вопрос о мотиве. То есть почему этот кто-бы-он-ни-был совершил преступление?

– Отлично. Примените эту же технику к поискам самого себя. То есть спросите не «кто я есть?», а…

Я помедлил, задумавшись. А потом ответил, как неуверенный ученик, которому отчаявшийся учитель пытается вдолбить в голову основы арифметики:

– Почему я есть?

– Правильно. Найдите мотив, почему вы существуете. И тогда вы приблизитесь к пониманию того, кто вы есть.

– Почему я есть? Но это вопрос больше о смысле жизни, нет?

– Правильно.

– О смысле моей жизни или жизни вообще?

– А есть какая-то разница?

– Понятия не имею. Все люди наполняют свою жизнь по-разному.

– Отлично. Тогда у нас уже есть два вопроса. Что есть смысл жизни вообще? И что нужно вам для наполненной жизни?

Я нашел эту технику интересной – шаг за шагом приближаться к неизвестному ответу, меняя лишь формулировку вопроса. Правда, теперь у меня в голове сразу возник следующий.

– Мы исходим из того, что жизнь заканчивается со смертью или существует что-то после нее?

– Вы считаете, что есть жизнь после смерти?

– Я не знаю…

– Вы верите в Бога?

– Наверное… – Я попытался сам сформулировать следующие вопросы. – Тогда возникают еще два вопроса. Один о жизни после смерти. И один о Боге.

– Или совсем просто – один-единственный вопрос, третий: каково ваше отношение к смерти?

Мне понадобилось повторить мысленный путь, который мы только что прошли.

– Еще раз, помедленнее, я записываю. Чтобы избежать кризиса середины жизни, я должен подготовиться к вопросу: «И это все?» Для этого я должен задать себе вопрос, чего я, собственно, ожидаю от оставшейся части моей жизни. Но сначала мне придется как-то определить, кто я есть.

Господин Брайтнер, похоже, был горд моим скромным прогрессом. Он кивнул.

Я продолжил:

– Чтобы определить, кто я есть и найти самого себя, я должен выяснить мотив своей жизни. И для этого я задаю себе три вопроса. Что есть смысл жизни? Каково мое отношение к смерти? Что мне действительно нужно для наполненной жизни?

– Точно. Эти три вопроса – квинтэссенция всех предыдущих. И их более чем достаточно для восьмисот километров пешего перехода. Если вы сможете ответить хотя бы на некоторые из них, кризис пройдет сам собой.

– Почему это?

– Потому что потом вы лишь посмеетесь над таким банальным вопросом, как «И это все, что должно было быть?».

– Хорошо, теперь я знаю вопросы. Как мне найти ответы?

– Переключаясь с вдохновения на медитацию, вы обретете новые знания, – объяснил мне мой тренер. – Путь Святого Иакова состоит из череды случайных встреч с чужими людьми, неведомых лишений и непредвиденных обогащений. Во всем этом вы увидите источники вдохновения, на которые сможете медитировать, и это повлечет за собой изменения в вашей жизни или вашем отношении к ней. Делитесь своей историей, если хотите, но после пускайте паломнические знакомства на самотек. Если судьбе будет угодно, вы встретитесь вновь.

Спокойно обдумайте, что полезного для себя вы можете почерпнуть из историй ваших попутчиков, таких же паломников.

Переключайтесь с вдохновения на медитацию, когда и как вам будет угодно. И самое главное: двигайтесь в своем ритме. Вы увидите, паломничество вовсе не прогулка. На пути на вас не раз снизойдет вдохновение, способное сбить с шага. Найдите медитацию, созвучную ему, – в этом и заключается вызов Пути Святого Иакова.

В конце этого тренинга господин Брайтнер дал мне в дорогу три вещи. Камень и две маленькие книжицы: одна с отпечатанными страницами, а другая с совершенно пустыми. Обе были переплетены в тонкую кожу.

– Если у вас еще есть место в рюкзаке, я бы хотел дать вам с собой в путешествие эти две книжки.

– Что за книжки?

– Одну написал я. Маленький справочник паломника.

Я взглянул на надпись на обложке: «Йошка Брайтнер. Тропой паломника в поисках себя».

– Большое спасибо. А другая?

– Ее будете писать вы. В любой момент, когда захотите. Это ваш дневник паломника.

Остался еще камень. Серо-белая галька. Примерно вдвое крупнее каштана.

– А этот камень для чего?

– В самой высокой точке Пути Святого Иакова стоит железный крест. Крус-де-Ферро. Паломники кладут туда камень как символ своих забот, чтобы избавиться от них. Возьмите.

Господин Брайтнер вложил мне в руку мои заботы, чтобы я избавился от них на пути. Метафора мне понравилась.

После получасовой прогулки по городу я пришел в отель. Если верить интернету, в нем была выдающаяся кухня. Я зарегистрировался, отнес багаж в номер и стал с предвкушением ждать ужина.

В ресторане меня подстерегала очередная неожиданность. За столиком на двоих в одиночестве сидел Роланд. На нем была теперь не паломническая одежда, а джинсы со стрелками и клетчатая рубашка. Мы заметили друг друга почти одновременно, и Роланд пригласил меня подсесть к нему.

Итак, еще до начала самого Камино как такового я уже второй раз встретил своего первого знакомого по паломничеству. Я был готов к вдохновляющей беседе. Наслаждаясь восхитительными блюдами от пиренейского шеф-повара, мы начали рассказывать о себе то, до чего не дошла речь в такси.

Мы уже знали, что оба юристы. Пусть и стоящие по разные стороны в зале суда. Роланд всю жизнь выступал обвинителем. Я все еще был защитником по уголовным делам.

Практикуя осознанность, я обнаружил для себя, что, вообще-то, мне совсем не нравятся споры и перепалки. Запоздалое открытие, которое не сказать чтобы облегчало профессиональную жизнь адвоката. Но которое объяснило мне, почему я всегда внутренне отвергал работу адвоката по уголовным делам в «великой канцелярии» – крупной юридической фирме.

Представление о праве и справедливости, которое я имел в бытность студентом, оказалось точной противоположностью того, с чем я столкнулся на работе после окончания учебы. Я не делал мир более справедливым. Я за большие деньги помогал плохим людям ускользнуть от справедливого наказания.

Только переход на самозанятость позволил мне заключить какой-никакой мир с моей собственной профессией. Я больше не служил преступному миру. Я сам был частью преступного мира.

Это, по крайней мере, честно.

Я рассказал Роланду об этой душевной раздвоенности из-за моей профессии – за исключением такой мелочи, что я сам причастен к преступлениям.

– Вечная необходимость спорить вредит душе. Жаль, я не понял это в твоем возрасте, – со вздохом согласился он.

– Скажешь тоже. Мне самому потребовалось целых сорок четыре года.

– Лучше поздно, чем слишком поздно. Я хотел стать прокурором, чтобы сделать мир справедливее, в точности как и ты. И я никогда не видел реального результата. Ты можешь одолеть преступника, но не преступность. Я всю свою профессиональную жизнь провел за общением с людьми, которые не сделали ничего хорошего другим людям. Только закроешь одного, а на столе уже лежат три новых дела. Я годами прятал эти чувства поглубже, и они сжирали меня.

– Преступность как рак. Разрастается, – с невинным видом сказал я и быстренько перевел беседу в более позитивное русло. – Но теперь ты с этим покончил!

Роланд помолчал немного, а потом без всякой горечи ответил:

– Да нет. У меня обнаружили рак в пятьдесят восемь лет.

Тут ничего позитивного мне в голову не пришло. Роланд понял это по моему лицу.

– Уже девять лет все на меня вот так смотрят. Венерические заболевания – гораздо более веселая тема для разговора. Но для забавного анекдота про сифилис я, к сожалению, не подхожу. И за то, что порчу всем настроение своим раком, извиняться я разучился.

Невысокий ухоженный мужчина удивил меня таким своеобразным юмором. Он выглядел не ожесточенным, а смиренным. Я осмелился на еще один вопрос:

– Какой у тебя рак?

– Первичный множественный рак.

– Множественный рак… Это где?

– Где угодно. В любом месте. Без ограничений!

На самом деле его подача даже заставила меня слегка улыбнуться. Рассказ Роланда звучал так:

– В пятьдесят восемь лет мне поставили диагноз рак простаты. Простату удалили до того, как у меня появились жалобы. Через два года обнаружилось, что раковые клетки уже в мочевом пузыре. Я согласился и на его удаление. Мне заменили мочевой пузырь на искусственный. Еще через два года первые метастазы выявились в левой почке. Я опять согласился на удаление.

Роланд говорил так легко и естественно, что я осмелился развить тему.

– И? Теперь ты чувствуешь себя пустым? – с любопытством спросил я.

– Пустым – это еще ладно. Но почему-то у меня такое чувство, будто для Бога я примерно как рюкзак паломника. Как будто он просто пробует, что действительно нужно оставить внутри, чтобы все-таки иметь при себе все необходимое. – Роланд откусил кусочек говяжьего филе, сосредоточенно пожевал и продолжил: – После этого я прожил спокойно несколько лет. А через месяц после выхода на пенсию у меня нашли первые метастазы в легких.

– И ты согласился удалить и легкое тоже?

– Неоперабельно. С тех пор я прошел три курса химиотерапии. За все это время я никак не чувствовал свой рак. Только побочные эффекты от операций и химии. Но тем мучительнее они воспринимаются. Теперь с меня хватит.

Он взял свой бокал вина и приветственно поднял его.

– Ты… всегда рассказываешь об этом так спокойно?

– У меня ведь было девять лет, чтобы свыкнуться с этой историей. Поначалу я вел себя совершенно иначе.

– И как же?

– После первых трех диагнозах я повторял такие мантры: «Зажмуриться – и вперед», «Рак мой враг», «Кто сдается, тот уже проиграл!» Это все полная чушь.

– Что изменилось?

– Я. Рак изменил меня. Всю жизнь выход на пенсию был для меня великой целью. Когда через месяц после отставки у меня нашли очередную опухоль, я уже был не в силах храбриться. И вот однажды, во время уже третьей химии, когда я снова блевал в туалете и смотрел, как мои волосы смывает в унитаз, я в первый раз спросил себя: что я, собственно, делаю? Не рак создал мне проблемы, а борьба против рака. На ум пришел афоризм, который сразу же приобрел для меня совершенно практический смысл: «Не наполняй свою жизнь днями, а наполняй свои дни жизнью». Пусть лучше еще хотя бы один месяц, одну неделю, один день я проживу как хочу, чем еще полгода или целый год буду блевать над унитазом.

– И? Что ты сделал?

– Я заключил мир со своим раком. Стал видеть в нем не врага, а часть меня самого. Я больше не хотел проводить остаток жизни в борьбе с ним. Решил прожить время, которое мне осталось, вместе с ним. И прервал последний курс химиотерапии три месяца назад.

– И как ты сейчас себя чувствуешь?

– Я чувствую облегчение. Только прекратив борьбу со своим раком, я заметил, какое огромное чувство долга взвалил на себя в этой борьбе. Я всегда считал, что не могу, не имею права не бороться. Что я просто обязан. Ради моей семьи, детей, себя самого. Но шиш вам! Я никому ничего не должен. Кроме себя самого. И уж точно нет моей вины в том, что у меня рак. У меня впереди еще несколько недель, может быть месяцев жизни без симптомов. И я хочу насладиться этим временем без всякой вины.

– Живи каждый день так, как будто он последний, – обогатил я наш диалог мудрым изречением из календаря.

– Совсем наоборот. Живи каждый день так, как будто он первый. – Я озадаченно посмотрел на него. Роланд объяснил: – Иначе начнешь бросаться в крайности из разряда «после меня хоть потоп». Первый день полон любопытства. Полон невинности. Пока у меня нет симптомов, я хочу каждое утро чувствовать себя как новорожденный. Теперь я изо дня в день делаю то, что мой рак делает уже годы, – я странствую.

Я знал, что это вопрос неподобающий. Но все-таки задал его:

– А что потом?

– Я невероятно боюсь этого «потом», – ответил Роланд с честной улыбкой. – Но сейчас есть хорошие лекарства от боли.

– И поэтому ты теперь на Пути Святого Иакова? Чтобы жить? Чтобы противостоять страху?

– Чтобы попрощаться с собой.

Роланд поймал мой вопросительный взгляд.

– У моей семьи будет могила, к которой они смогут прийти, когда меня не станет. Я тоже хотел бы иметь место, к которому могу прийти попрощаться с собой. Для меня такое место – Камино. Путь, который я уже прошел сорок лет назад. И при этом мне совершенно все равно, доберусь ли я до Сантьяго. Каждый шаг – это шаг жизни. Когда станет слишком тяжело, я вернусь домой, к семье, и пройду последние шаги вместе с ними.

У меня сильно защемило сердце.

Я оказался на Камино, потому что у меня впереди было еще очень много времени, но не было представления, что с ним делать.

Роланд оказался на Камино, потому что у него впереди было очень мало времени, но имелось совершенно конкретное представление, что он с ним хочет делать.

– А почему ты здесь, на Камино? – поинтересовался у меня Роланд.

Я осознавал всю несущественность моей проблемы, но рассказал ему, какие вопросы я хотел задать себе, чтобы предотвратить надвигающийся кризис среднего возраста. На фоне мотивации Роланда моя цель паломничества теперь казалась одной из «проблем белого человека», которые я всегда высмеивал. И я вдруг понял, что совершенно не важно, из какого материала мой рюкзак. Главное – какой багаж таскать с собой.

Об этом неожиданном открытии я, тоже со всей откровенностью, рассказал. На этот раз рассмеялся Роланд. Я спросил почему.

– Почему мы с тобой сейчас сидим здесь и едим вместе? – в свою очередь спросил он.

– Потому что мы голодны и нам нравится еда?

– Правильно. Но тебе, чтобы наслаждаться едой, абсолютно безразличны мой голод и мои вкусовые ощущения. Точно так же и с паломничеством. Ты паломничаешь со своим багажом, я – со своим.

Я ощутил, как в моем багаже прибавилось веса, но плечам стало легче.

– Ты уже написал свое письмо паломника? – сменил тему Роланд.

– Мое что? – Я понятия не имел, о чем это он.

– Письмо паломника. Ты не знаешь про этот обычай?

Ответ читался на моем лице, так что мне не пришлось ничего говорить.

– Есть тут один маленький монастырь, километрах в двух от Сен-Жан. Он управляется одной религиозной общиной, «Братством посланников Господа». Монахи этого монастыря столетиями занимались отправкой сообщений по всему Пути Святого Иакова. Когда в Испании появилась почта, эта задача отошла на задний план, а теперь есть мобильные телефоны и электронная почта, так что они могли бы и вовсе ничего такого не делать. Но братство сохранило традицию, хотя и она постепенно уходит в прошлое. Ты можешь оставить там письмо, в котором изложишь свои желания относительно паломничества. Братство отправит его до востребования в Сантьяго-де-Компостела.

– И какой в этом смысл?

– Камино изменит тебя. Вот увидишь. Так что ты сможешь, если захочешь, уже как опытный паломник, забрать эту маленькую капсулу времени в монастыре братства в Сантьяго и взглянуть на свое прошлое Я в зеркале этого письма. А если не захочешь, через полгода его сожгут.

– Красиво. Сколько все это стоит?

– За деньги до востребования отправляют багаж, а письмо паломника доставляют бесплатно. Нужно только соблюсти формальности. Ты можешь исписать не больше одного листа с одной стороны. Этот листок надо сложить вчетверо и подписать своим именем.

Это было интересно. Хотя Роланд проходил Камино аж сорок лет назад, он знал много полезного о паломничестве.

Оказалось, что мы оба забронировали один и тот же приют для первой ночевки на Камино. Чтобы не слишком напрягаться с первого же этапа, мы зарезервировали спальное место в альберге «Ориссон», меньше чем в восьми километрах от Сен-Жан-Пье-де-Пор. Мы решили завтра отправиться вместе в монастырь, а затем ступить на Камино.

Мы еще немного побеседовали, а потом разошлись по своим комнатам.

Мой первый вечер на Камино был полон вдохновения. Первым делом я решил написать письмо паломника.

Нелегкая передо мной стояла задача – выпарить это варево, состоящее из восьми убийств, одного развода, смены карьеры адвоката на карьеру шефа преступного синдиката и надвигающегося кризиса среднего возраста, так, чтобы в осадке осталось то, что побудило меня к паломничеству. И при этом в моем распоряжении лишь одна-единственная страница.

Но я чувствовал, что это действительно важное дело, требующее честности. В виде исключения. Через три четверти часа я наконец сочинил очень искреннее и правдивое письмо:

Подпись внизу я не поставил.

Я сложил листок вчетверо и из предосторожности адресовал письмо вовсе не себе, а Драгану Серговичу. Все-таки не стоит перебарщивать с честностью.

Средства коммуникации со времен Средневековья, может, и изменились, но потребность использовать псевдоним осталась. Никто, кроме меня, ни в коем случае не должен связать это очень откровенное послание со мной. Драган был первым, кого я убил. Уже по этой причине он не смог бы забрать письмо.

Затем я посвятил себя упомянутой господином Брайтнером медитации и в первый раз открыл дневник паломника. Я посмотрел на три вопроса, которые написал для себя на первой чистой странице:

Я и не ожидал, что еще до начала паломничества смогу ответить на вопрос о смысле жизни. Но разговор с Роландом и сочинение письма вдохновили меня на парочку соображений относительно двух других вопросов. Я сделал свою первую запись:

Для наполненной жизни мне в первую очередь нужна жизнь.

Я боюсь, что сделать мою жизнь наполненной мне помешает смерть.

Роланд с его прагматизмом восхищал меня. У него впереди было очень немного жизни. Но он наполнял ее радостью. Несмотря на то или, может быть, именно потому, что ему уже недолго оставалось жить.

Незадолго перед тем, как заснуть, мне пришло на ум в качестве нового источника вдохновения еще одно отличие между мною и Роландом.

У Роланда была нормальная семья, в лоно которой он мог вернуться, чтобы закончить свою жизнь.

Моя жизнь пока не приближалась к концу, но семья уже осталась позади.

У меня была классная дочь. Но брак рухнул. Точка.

При всей нашей дружбе с бывшей женой традиционные семейные узы, на гибкость и прочность которых еще уповало поколение моих родителей, у нас давно разорвались.

Семья Роланда до самого конца будет с ним.

А кто будет заботиться обо мне, когда я состарюсь?

Кто будет ухаживать за мной, когда я серьезно заболею?

Моя дочь?

Во-первых, я и сам не хотел возлагать такое бремя на Эмили, а во-вторых, не мог себе этого представить. И первое, и второе не в последнюю очередь было связано, соответственно, с двумя фактами: Эмили было пять лет и я был совершенно здоров.

Но, кроме Эмили, других вариантов я найти не сумел.

Ни одного.

Почему Катарина должна обо мне заботиться? Она сейчас как раз стоит на пороге создания новой семьи.

Будет ли Катарина когда-нибудь ухаживать за Хайко? Или он за ней? То и другое мне представлялось отвратительным.

Многие ли люди на первом свидании задумываются не только о том, что через несколько часов они затащат партнера в кровать, но и о том, что через несколько десятков лет будут его в этой кровати переворачивать и мыть?

Катарина активно искала новые знакомства в интернете. Мне же достаточно было представлять, что однажды в супермаркете в меня врежется со своей тележкой женщина, предназначенная мне самой судьбой.

Как бы ни различались наши подходы, но после расставания мы пообещали друг другу, что наша дочь Эмили, которую мы оба любили, никогда не будет знакомиться с новым партнером мамы или папы без предварительного согласования между нами.

И вот однажды такой момент, до этого обсуждавшийся лишь теоретически, настал: Катарина призналась мне, что воспринимает отношения с Хайко как нечто большее, чем просто интрижку. Ей казалось, она и правда влюблена. Поэтому она попросила меня познакомиться с Хайко, перед тем как представить его Эмили. Причем встретиться с ним в совершенно непринужденной обстановке, на равных, как мужчина с мужчиной. Без Катарины.

Конечно, это было несколько абсурдно – бывшему партнеру встречаться с нынешним. Но я, разумеется, согласился. Я постарался отнестись к этой встрече хладнокровно. У меня ведь не было причин нервничать.

Поскольку Катарина рассказала мне о бесплодии Хайко, я знал, что они никогда не создадут классическую семью, которая составила бы конкуренцию нашей ячейке, включающей Катарину, Эмили и меня.

Я решил, что именно по этой причине Хайко поначалу ерепенился и не желал знакомиться со мной. Катарине пришлось через несколько недель приставить ему пистолет к груди – отказать в постели, – чтобы он «добровольно» согласился увидеться со мной. Когда наконец встреча состоялась, я сразу понял, почему Хайко так долго колебался: он не хотел со мной знакомиться, потому что давно уже знал меня.

А я его.

Мы договорились по электронной почте завалиться после окончания рабочего дня в один кабак у финансового квартала. Поток посетителей там был большой, многие заглядывали ненадолго после работы выпить пива с коллегами, прежде чем идти домой к жене и детям.

Я тоже не собирался сидеть там с Хайко весь вечер.

Я пришел в кабачок незадолго до условленного времени и занял угловое место за стойкой. Там мы могли бы спокойно поговорить.

Я заказал себе белое вино и большой стакан воды.

Я понятия не имел, как выглядит Хайко. На главной странице сайта его компании фотографии, к сожалению, не было. Но Катарина мне его описала.

В заведение вошел мужчина, примерно соответствующий этому описанию: тщедушный, с редеющими волосами, около пятидесяти лет. На нем были очки в круглой роговой оправе, которая, казалось, была сделана из краснокнижного животного.

Человек был одет, как Роберт Редфорд в фильме «Вся президентская рать»: светло-бежевые вельветовые брюки, деловая рубашка в сине-белую клетку с одноцветным галстуком, твидовый пиджак с кожаными заплатами на локтях. Винтажный журналистский прикид. Единственная визуальная разница между прибывшим гостем и журналистом Бобом Вудвортом в фильме заключалась в том, что мужчина, вошедший в ресторан, кроме как своей одеждой, и близко не походил на Роберта Редфорда. Его лицо не выглядело как лицо человека сурового, умудренного жизненным опытом и умеющего держать себя в руках. Оно выглядело как лицо человека, которому при рождении в колыбель положили больше денег, чем удачных генов, потому что генеалогическое древо имело форму круга.

Однако этот человек, несмотря на поразительное соответствие заявленным Катариной характеристикам, не мог быть Хайко. Мужчина, вошедший в кабачок, добрых шесть лет назад был моим клиентом. Звали его Олаф фон Лукефельд. Взглянув на него, я тут же вернулся в одну из долин моего прошлого.

Олаф фон Лукефельд трудился тогда заместителем директора редакции одного частного телевизионного новостного канала. Он явился в фирму, где я работал, по рекомендации Тони – тогдашнего офицера Драгана по делам наркотиков. Олаф, как успешная медиаперсона, был не только желанным гостем в клубах Тони, но и желанным потребителем кокаина Тони, потребление которого становилось все более дорогостоящим. Олаф финансировал его, перепродавая продукт Тони в своем рабочему кругу.

Олаф добился значительных показателей продаж и получил от Тони воспринимаемое почти уже как награда прозвище Олаф Снеговик.

Все шло гладко до тех пор, пока Олаф не начал удовлетворять жену своего шефа не только в плане кокаина.

Поскольку убить или хотя бы уволить Олафа из ревности телевизионный шеф-рогоносец, к сожалению, не мог, он на скорую руку обвинил его в дилерстве. Чтобы можно было хотя бы уволить его потом.

Шеф представил в прокуратуру показания под присягой, согласно которым он 15 августа в 17 часов застал Олафа с поличным, когда тот в туалете редакции собирался продать трем сотрудникам по два грамма кокса каждому. К делу прилагались конфискованные им же шесть граммов кокса.

Теперь над Олафом висело обвинение в профессиональной торговле наркотиками, и ему грозило лишение свободы сроком не меньше пяти лет. Чтобы избежать этого, Олаф по совету Тони предстал вместе с ним в моем кабинете, в фирме «Дрезен, Эркель и Даннвиц», где я тогда работал.

В противоположность Тони, Олаф не выглядел как заправский уголовник, который гордится вменяемыми ему преступлениями. Совсем наоборот. Он показался мне даже почти симпатичным, хотя и в каком-то жалком смысле. Он выглядел как тот, у кого только что было радости полные штаны, и вдруг их с него сдернули. Поведение Олафа было смесью раскаяния, нервозности, жалости к себе и упрямства. То, что он, несмотря на позднее лето, постоянно шмыгал носом, позволяло заподозрить у него хроническую проблему, решить которую полграмма кокса наверняка могли бы лучше и быстрее, чем первичная консультация по уголовному делу.

Для меня дело Олафа было всего лишь малосущественным приловом среди прочих процессов, которые я вел для Драгана. Мелкая рыбешка, которую я бы снял с удочки прокуратуры и бросил обратно в воду. Сможет ли он после этого плавать – не моя проблема. В присутствии Тони я озвучил Олафу свою стандартную стратегию: я бы убедил трех туалетных покупателей, чтобы они, в своих же интересах, воспользовались правом отказаться от дачи показаний. Шефа-рогоносца я бы дискредитировал, сказав, что он просто жаждал мести, и оспорил бы количество кокса, изъятого им самостоятельно, а не по решению суда. Я был вполне уверен, что этим смог бы сократить пять лет тюряги за профессиональную торговлю наркотиками до условного срока или штрафа.

Только вот Олаф был с этим не согласен.

– Но по сути я все-таки не дилер, – запротестовал он.

– А кто ты по сути? – поинтересовался я.

– По сути я журналист.

Мне был известен этот феномен. Тот, кого впервые застукали на проступке, прежде всего беспокоится о том, что теперь окружающие будут воспринимать его иначе. Это касается даже нарушителей правил дорожного движения. Если спидометр показывал гордые 230 км в час, а красный, светящийся знак – 120, вы не лихач, вы просто превысили скорость.

С наркотиками все было так же. Во всяком случае, при первой поимке.

– По сути каждый, кто занимается торговлей одурманивающими веществами, – дилер. Даже если по совместительству. Так что можно прекрасно быть и журналистом, и дилером, – уже скучая, объяснил я.

– Дилер – это сомнительная личность. Он ведет других людей к погибели, потому что извлекает прибыль из их пристрастия к наркотикам. Я же просто продавал кокаин паре-тройке коллег для повышения работоспособности. Это же совсем другое дело, – возмутился Олаф, по-видимому искренно веря в то, что говорит.

Мне было все равно, какая ложь эмоционально удерживала моих клиентов на плаву. Я курировал их не психологически, а юридически.

Однако Тони, который определение «сомнительная личность» счел бы за комплимент, согласился с Олафом, усердно кивая.

– Точно. Олаф, вообще-то, не абы кто, а заместитель директора редакции. По большому счету он поддерживает рабочий режим, заряжая сотрудников кокаином. Все покупают его добровольно. То, что говорит о нем шеф, граничит со злонамеренной клеветой! – добавил он.

– Кокаин – это одурманивающее вещество. Продажа подобных веществ называется дилерством. Я могу уменьшить уголовные последствия для Олафа, но ничего не могу изменить в обстоятельствах дела. Для другой «сути» нам бы надо преподнести историю сильно получше той, которую выложил его босс.

– То есть нужно просто сочинить историю получше? – недоверчиво спросил Олаф.

– В суде да.

– И какая история будет выглядеть получше?

Как адвокат, я уже давно был бы обеими ногами в кутузке, если бы в открытую придумывал клиентам фальшивые алиби. Поэтому я сознательно продолжил в сослагательном наклонении:

– Идеальной историей было бы, если бы пятнадцатого августа в пять часов вечера кто-нибудь доказуемо застал тебя в другом месте, а не с наркотиками в мужском туалете вашей редакции. Это называется алиби. Но у нас его нет. Наоборот. У нас есть надежный свидетель обвинения, очень даже заслуживающий доверия.

– Тогда я просто скажу, что он был со мной в это время, – предложил Тони, который не выглядел как свидетель, заслуживающий доверия.

Хотя мне, как юристу, профессиональная этика запрещала придумывать ложные алиби, я был относительно великодушен, когда речь заходила о том, чтобы не подвергать сомнению алиби, высказанные другими. Однако в данном случае это было, к сожалению, невозможно из-за конфликта интересов.

По воле случая на моем главном клиенте, Драгане, тоже висело обвинение в преступлении, которое он совершил в тот же самый день, что и Олаф. Драган обвинялся в том, что 15 августа, тоже около 17 часов, до полусмерти избил нерадивого должника. До сих пор стратегия защиты Драгана базировалась на утверждении, что он в это время был с Тони.

– Тони, ты не можешь в один и тот же день и час быть одновременно и с Драганом, и с Олафом.

– Вот черт. Верно, – вынужден был признать Тони.

Олаф был далеко не дурак. Он тут же включился:

– А если бы я был на этой встрече Драгана и Тони?

– Точно! – воскликнул Тони. – Олаф тоже был с нами.

– Встретились как-то главарь клана, владелец клубов и журналист в пять часов вечера… – начал я. – Прокуратура посчитает это дурной шуткой. Сами вы не сможете это хорошенько обосновать.

– Интервью! – Олаф поддержал этот мозговой штурм, совершенно мною не предусмотренный. – Я встретился с Драганом и Тони для журналистского расследования об организованной преступности.

– К которой Драган и Тони не имеют ни малейшего отношения, как я должен подчеркнуть на этом месте, будучи их адвокатом, – вмешался я.

– Да никто этого и не утверждает, – успокоил меня Олаф. – Содержание интервью так или иначе подпадает под защиту источника. Речь ведь только о том, что мы провели это интервью. Будет достаточно предъявить видео с тайм-кодом и датой.

– Для начала нужно иметь такое видео, – заметил я.

– Тайм-код и дату я могу вставить, какие хочу. – Олаф постепенно набирал обороты.

– И именно поэтому только код и дата сами по себе немногого стоят, – проинформировал я его. – Нужно, чтобы что-то еще было видно на заднем плане. Что-то, что имело место только в тот день. Путешествия во времени пока невозможны, так что лучше всего нам быстренько забыть об этой идее.

– У моего канала есть медиатека, – не унимался Олаф. – Нет ничего проще, чем пустить фоном семнадцатичасовые новости от пятнадцатого августа.

С меня было довольно. Я бы определенно не поставил на карту свою адвокатскую лицензию ради Олафа Снеговика.

– Народ! Обсуждение на этом закончено. Я сделал свое предложение по поводу стратегии защиты. Либо ты, Олаф, его принимаешь, либо нет.

О чем я в тот момент не подозревал, так это о том, что Драган будет в восторге от предложенного Олафом алиби, когда Тони расскажет ему об этом. Через две недели мой прилов трепыхался на большом крючке. И вместе с ним сфабрикованное задним числом видеоинтервью, взятое Олафом у Драгана и Тони. Состоявшееся, согласно вставленному на изображении тайм-коду, 15 августа в 17 часов.

Поскольку я, как адвокат, не имел права ни предавать своих клиентов, ни сознательно выдвигать фальшивые алиби, я, вообще-то, должен был отказаться от ведения обоих дел, когда Олаф принес кассету мне в кабинет.

Однако без Драгана меня бы очень скоро выкинули из фирмы. А не имея от меня как от адвоката никакой пользы, Драган, вероятно, выразил бы недовольство мною посредством физического насилия.

Так что по соображениям карьеры и здоровья я выбрал меньшее из двух зол. Я послал кадры из интервью, в котором участвовали Олаф, Тони и Драган, двум компетентным прокурорам. Оба были особенно впечатлены тем фактом, что правильность указанного времени была не только клятвенно заверена тремя участниками, но и подтверждена транслируемым на заднем плане семнадцатичасовым выпуском новостей от того же дня.

Оба разбирательства были тут же прекращены.

Я был далек от того, чтобы гордиться своим успехом. Оглядываясь назад, могу сказать: единственным позитивным моментом в моих тогдашних действиях было то, что я спустился еще на одну ступеньку по той лестнице, которая привела меня в глубины выгорания и тем самым к дверям Йошки Брайтнера.

Как бы то ни было, Драган отделался от своего процесса, а Олаф получил право и дальше внушать себе, что он исключительно журналист, и только.

Никто из участников не был заинтересован в том, чтобы хоть словечко проронить об этом происшествии. Где нет истца, там нет судьи.

Чтобы все-таки расторгнуть трудовой договор с Олафом, его шефу после прекращения уголовного дела не осталось ничего другого, как договориться со мной о выплате моему клиенту крупного выходного пособия.

Правда, шеф не смог удержаться и проинформировал жену Олафа о его романе и об употреблении им наркотиков. Олаф был уволен в частном порядке без дальнейшего разбирательства.

В последний раз я видел Олафа фон Лукефельда шесть лет назад, когда вручал ему чек от его начальника.

Я благополучно покинул долину своего прошлого. И Олаф фон Лукефельд, кажется, тоже. Мужчина, только что вошедший в бар, хотя и не был похож на Роберта Редфорда, но вид у него был цветущий, насколько позволяли его внешние данные. Олаф тоже увидел меня, подошел и протянул руку.

– Привет, Олаф… – начал было я.

– Я Хайко, – сказал Олаф.

Перед встречей с Хайко я прикинул в уме, как мне начать разговор с новым партнером бывшей жены. Чтобы беседа не вышла излишне натянутой, я решил: пусть она начнется спонтанно, естественно.

Теперь, когда я знал, что Олаф фон Лукефельд был новым партнером Катарины, пусть сейчас его и звали Хайко, мне открылся простор для множества спонтанных вопросов.

– Я… ты… что?.. – Это был первый.

Олаф устроился на свободном табурете на углу стойки. Свою первую фразу он явно отрепетировал. По крайней мере, сидел он идеально ровно.

– Благодаря твоей помощи я за последние шесть лет смог полностью изменить свою жизнь. Теперь я другой человек. И за это я тебе бесконечно благодарен.

Хайко, урожденный Олаф, был, приходится это признать, неплохим рассказчиком. Его история меня убедила.

За последние шесть лет он действительно изменил свою жизнь. И отправной точкой стала наша последняя встреча. Прежде всего, его жена, урожденная фон Лукефельд, не только бросила его, но также прихватила с собой и фамилию. Олаф вернулся к фамилии, имеющейся у него с рождения: Мюллер. Так что гены Олафа вовсе не были дворянскими. По-видимому, его лицо просто случайно подошло к приобретенной в браке фамилии.

После развода и потери работы Олаф Мюллер успешно прошел терапию от наркозависимости. После этого он решил больше не пользоваться и своим первым именем, а называться только вторым, до тех пор не употреблявшимся: Хайко.

Под именем Хайко Мюллер он также заново начал профессиональную карьеру. Очевидно, он обладал завидной способностью видеть в кризисах возможности.

Из-за наркотиков Хайко почти угодил в тюрьму. Теперь это «почти» поило бальзамом его душу.

Сказка о том, как ему удалось избежать осуждения, опровергнув правдивую версию шефа, поначалу такую угрожающую, принесла ему определенную репутацию в отрасли. Теперь его неофициально считали журналистом, способным выдать любую неприглядную правду за фейк.

У бывшего шефа Хайко были слишком хорошие связи, чтобы Хайко мог обосноваться в классических СМИ в ближайшие годы. Но и у Хайко были слишком хорошие связи, чтобы это представляло для него проблему. Ведь существовало достаточно современных СМИ, которые прямо-таки взывали о том, чтобы быть проверенными на предмет фейков.

Благодаря выходному пособию, которое я выторговал для Олафа, Хайко заделался независимым журналистом. В качестве фактчекера. Поначалу он работал один. Сегодня же у него в штате числится двадцать сотрудников.

Хайко, стоящий сейчас передо мной, излучал самоуверенность, которой не отличался мой бывший клиент Олаф.

Я даже немного понимал, что нашла в нем Катарина. И ее симпатии определенно подпитывались тем, что Хайко также принадлежали пентхаус и электрокар «порше».

– Я уже шесть лет как чист. Я успешен в профессиональном плане. И я люблю Катарину, – закончил Хайко вводную часть беседы. И следующим же вопросом обозначил переход к решающей фазе нашей встречи: – Как ты думаешь, наше прошлое не помешает нам в будущем?

Следующие миллисекунды тянулись как минуты. За доли секунды я принял решение даровать Хайко и Катарине мое благословение. История Хайко была мне симпатична. Из собственного опыта я знал, какими целительными могут быть разрывы в биографии. Я не мог ставить Хайко в упрек его давно оплаченный долг из прошлого. Во-первых, как его бывший адвокат, я был обязан соблюдать конфиденциальность. И во-вторых, мои тогдашние действия тоже были неправомерны. Себе самому я смог простить мое прошлое. Так почему бы мне не поступить так же и по отношению к Хайко?

Олаф стал Хайко. И Катарине нравился Хайко. А Хайко, очевидно, нравилась Катарина. Пусть эти двое сами выяснят, какая часть прошлого друг друга играет роль для их совместного будущего. Я решил относиться к тому, что я знал о Хайко, позитивно. Буду с ним так же откровенен, как и с любым человеком, чьей подноготной я не знаю.

– За новые старты! – поднял я тост.

В этот момент я вознамерился общаться с Хайко, преисполнившись осознанности и уважения. Безоценочно и с любовью. Хайко, как и любой другой новый партнер Катарины, заслуживал шанс на то, чтобы я признал его законченным идиотом непредвзято.

Я даже не предполагал, что он так быстро использует этот шанс.

Я попытался перевести разговор на эмоционально нейтральные темы, безопасные для нас обоих. Например, на тему работы. Меня искренне заинтересовал род деятельности Хайко.

Все, что я знал о профессии фактчекера, – это то, что фактчекеры по заказу администраторов интернет-платформ проверяют посты пользователей. Если они оценивают какой-то пост как некорректный, то этот пост маркируют, а пользователя блокируют. В экстремальных случаях и пост, и пользователя удаляют.

Маркировка. Блокировка. Удаление.

Лозунг свободы в новом цифровом мире.

В моем представлении человеку должна быть чужда потребность на частной основе исправлять, поучать или наказывать других взрослых людей за пределами детского сада и школы.

Границы свободного выражения мнений в реальном мире были исчерпывающим образом урегулированы в конституции. За их соблюдение отвечали государственные суды, а не моральные ополченцы. А самое классное – правильность мнений не нужно доказывать. То есть не бывает правильных или неправильных мнений. Мнение, что человек может управлять средней температурой Земли с точностью до десятых, было так же легитимно, как и мнение, что это полный бред.

Так что в моей картине мира не было никакой жизненной необходимости в существовании частных фактчекеров, проверяющих частные мнения. В этом смысле профессия фактчекера размещалась, на мой взгляд, где-то между тявкающей моськой и обличителем незаконной парковки. Притом, что я от всей души желал каждому журналисту, потерпевшему провал, получить второй шанс на то, чтобы стать моральным образцом в интернете.

Но это был мой взгляд на мир – взгляд из адвокатского пузыря. Тем интереснее было узнать от Хайко, так сказать из первых рук, о его столь загадочной для меня профессии и тем самым, возможно, выбраться из пузыря собственных предрассудков.

– И чем ты занимаешься как фактчекер? – спросил я. – Целый день проверяешь всякие посты и блоги на ложные высказывания?

– Это тоже. Но фактчекинг – нечто более многогранное. К примеру, сегодня мы изучали активность в социальных сетях претендента на должность управляющего директора для одного культурного фонда. И при этом выяснилось, что семь лет назад он лайкнул несколько комментариев одного правоконсервативного блогера на «Фейсбуке»[21]. Слава богу, что мы это обнаружили. Иначе он бы на следующей неделе подписал контракт!

Еще пять минут назад Хайко надеялся, что я забуду о его наркодилерском прошлом шестилетней давности. В этом смысле я находил его подход к высказываниям других людей на удивление спортивным. С моральной точки зрения. Но социальные сети – отнюдь не мой мир.

– Хорошо. Значит, мы оба обязаны своим благополучием нашим клиентам. – Я попытался подчеркнуть профессиональную общность между нами.

– Ну да, – заметил Хайко. – Но я воспринимаю работу фактчекера в более широком общественном контексте, чем работу адвоката по уголовным делам.

Я осознанно постарался не истолковывать это высказывание как обесценивание моего труда. Я ограничился восприятием содержащейся в нем оценочно-нейтральной информации о том, что Хайко, очевидно, был уверенным в себе человеком.

– В отличие от вас, адвокатов, мы, журналисты, вынуждены демонстрировать свою позицию.

Вынужденные действия всегда вызывали у меня подозрение.

– Разве позиция – это не что-то очень личное? Для меня позиция – это нечто вроде… пениса! Его или имеют, или не имеют. Но постоянно демонстрировать его всем подряд совсем не обязательно.

Вместо того чтобы вникнуть в мои аргументы, Хайко дал им оценку:

– Шовинистическое сопоставление гендерных идентичностей – это полная противоположность позиции.

На мой взгляд, это изречение было полной противоположностью аргумента. Но у меня хватило толерантности не акцентировать на этом внимания.

– Это всего лишь пример. Я просто хотел сказать, что позиция есть что-то такое, что другие могут увидеть и без постоянной ее демонстрации…

– Демонстрировать позицию, – постарался объяснить мне Хайко, – это значит выступать за открытое общество. В котором пол, возраст и этническое происхождение не играют никакой роли. Ее следует четко демонстрировать, и тут не может быть никакой альтернативы.

Я совершил ошибку, ответив на аргумент безальтернативности упоминанием альтернативы:

– А если кто-то считает, что общество, опирающееся на ключевые данные, записанные в удостоверении личности, также имеет свои преимущества? Это ведь тоже позиция. Просто она другая.

– Против открытого общества выступают только представители правого крыла.

Еще один убойный аргумент. Надо побыстрее сменить тему. О чем еще можно беседовать с человеком, который добровольно закрыл для себя половину возможного горизонта мышления? Машины! Эта тема всегда сгодится.

– У твоего «порше» есть двери? – спросил я Хайко и этим сбил его с панталыку.

Он озадаченно посмотрел на меня. Как человек, только что слетевший с детской карусели, вращающейся вокруг него самого.

– Само собой, у моего «порше» есть двери. А что?

– Ну, тогда твое представление об открытом обществе тоже, очевидно, ограниченно.

– Я не понимаю…

– Одни очерчивают границы открытого общества вокруг своей страны. Другие – вокруг своего «порше». Так что мнения не столь уж различаются. Ты просто очерчиваешь более узкие границы.

Я был очень горд тем, что этой аргументацией объединил нас, а не наоборот.

– Ненависть – это не мнение, – тут же отреагировал Хайко.

Как-то не заладилось у меня с ним. О чем бы мы ни говорили, я все равно видел в Хайко законченного идиота, сыплющего банальностями, который спит с моей бывшей женой и неизбежно встретится с моей дочерью.

Я вспомнил упражнение по осознанности от господина Брайтнера. Он называл это безоценочным дистанцированием:

Я попробовал применить это упражнение к Хайко.

Из клубка моих отношений с законченным идиотом, сыплющим банальностями, который спит с моей женой и неизбежно встретится с моей дочерью, я мысленно извлек мою бывшую жену и мою дочь.

Если посмотреть безоценочно, оставался только один сыплющий банальностями законченный идиот.

Все, что мне еще нужно было сделать, это спросить о причине.

– Почему ты занимаешься этим фактчекингом? – спросил я.

– Потому что общество имеет право на истину.

– На чью истину?

Хайко опять озадаченно посмотрел на меня. Похоже, этот вопрос оказался палкой, с хрустом вставленной в его моральную механическую коробку передач.

Я предпочел отозвать свой вопрос, пока рассогласование между нашими истинами не привело к болезненным деформациям в картине мира Хайко.

– Забудь. Как все-таки работает этот ваш фактчекинг?

Я как завороженный слушал Хайко, который показывал свой, абсолютно чуждый мне мир. Он с воодушевлением объяснял, каким образом он и его сотрудники уличают тех, кто распространяет хейт и фейковые новости: путем сравнения содержания сомнительных текстов с признанными публикациями в свободном доступе.

Если посмотреть безоценочно и с любовью, такая методика не вызывала особых возражений.

Примерно то же самое Католическая церковь с успехом применила к Галилею, Копернику или Кеплеру.

Отрадно было сознавать, что Хайко и этим астроидиотам помешал бы распространять их конспирологические теории о том, что Солнце – это главное светило. Да они же просто гелиоцентристы и землеотрицатели.

Хайко говорил и говорил, и мне становилось все яснее, что профессия фактчекера покоится на многовековой традиции. Правда, в последние десятилетия она претерпела значительные изменения ввиду стремительного технического прогресса.

В прежние времена публикации, которые противоречили общепринятому мировоззрению, приходилось изымать или сжигать перед Берлинской Оперой, что было довольно хлопотно.

Сегодня их можно удалить простым нажатием клавиши.

Еще в середине восьмидесятых годов прошлого века фактчекеры были вынуждены, сидя в плохо проветриваемых подвалах Лейпцига, Дрездена или Восточного Берлина, вскрывать конверты с письмами над водяным паром, чтобы проверить их содержание на отклонения от общепризнанной нормы.

Теперь можно было делать то же самое, сидя с ноутбуком в любом кафе мира. Интернету конверты ни к чему. Профессия фактчекера с годами освободилась от всех барьеров.

Теперь, для того чтобы сделать мир лучше – безопаснее, однороднее и свободнее от ненависти, не требовалось даже минимальных когнитивных способностей, необходимых для разжигания огня или нагревания воды до ста градусов. Достаточно одного клика.

Я все с большим трудом сдерживал раздражение из-за того, с каким чувством собственной непогрешимости Хайко говорил о своей профессии.

Но благодаря осознанности я каждый раз возвращался в состояние благодарности.

Хайко черпал свое ощущение морального величия из того обстоятельства, что он восседал на плечах гиганта по имени Свобода мнений.

И не замечал, что постоянно мочился этому гиганту за воротник.

Я был благодарен Хайко за то, что он существует.

Он ясно показал мне, что такое толерантность.

Во всяком случае – толерантность этого гиганта.

В конце встречи я смог совсем уж безоценочно установить: Хайко и я живем в совершенно разных пузырях. Что для меня проблемой не было.

К слову о пузырях: для меня жизнь была как бокал шампанского – много разных пузырьков, каждый из которых стремится наверх, и я считал это признаком качества.

Тогда как для Хайко жизнь скорее была похожа на лаволампу, в которой один вращающийся вокруг самого себя пузырь ждал, пока другой лопнет и освободит ему дорогу, – и это я тоже мог принять.

Мы с Хайко не были на одной волне. Но ему это было и не нужно. Ему нужно было нравиться не мне, а Катарине. И пока он ей нравился, и пока я не видел прямой угрозы для Эмили, мне не было нужды враждовать с ним.

Эмили сама составит о нем представление.

В определенных рамках, конечно, под моей защитой и присмотром Катарины.

И за такую возможность я тоже испытывал благодарность.

Мы трепались минут сорок пять, и за это время Хайко не задал ни единого вопроса о моей теперешней жизни. Я полагал, что все актуальные факты обо мне он уже проверил.

Однако, когда мы пожимали друг другу руки на прощание, он все-таки меня удивил:

– А ты расскажешь Катарине о нашем общем прошлом?

Я совершенно растерялся.

– А что, я должен? – ответил я. – Я думал, что ты расскажешь ей правду.

Хайко помедлил секунду.

– Я не буду ей лгать, – сказал он наконец. – Обещаю.

Только позже я узнал, что между «не лгать» и «рассказать правду» есть разница. И заключается она в той части правды, о которой человек просто решил умолчать.

Я вернулся из своих воспоминаний в реальность.

Я лежал в кровати где-то во французских Пиренеях. И медитировал на то, кто будет заботиться обо мне в будущем.

Хайко, пожалуй, вряд ли.

И я задумался о том, что для меня значит семья в классическом понимании. Я снова достал дневник паломника и сделал еще одну запись:

Уже следующим утром при одевании на меня снизошло первое паломническое вдохновение. В форме вопроса: если я взял с собой трое трусов и три футболки, надеть ли мне в первый день паломничества свежий комплект белья, или можно оставить тот, в котором я был накануне?

Всякий раз, когда я по какой-то причине был одет во вчерашнее нижнее белье, во мне возникало некое чувство временно́го скачка. Я был на пути в только-только начинающееся будущее, но в плане одежды находился еще в прошлом. Это чувство было знакомо мне уже несколько десятилетий. В детстве, когда я болел. В армии, когда за 36-часовые сборы я не имел возможности сменить белье. Или во времена учебы, когда, переночевав с девушкой после вечеринки, я ехал утром на велосипеде домой, пьяный и счастливый, и на мне было потрепанное исподнее, а мимо шел рабочий люд в свежей одежде.

И вот я стоял в гостиничном номере во вчерашнем белье и смотрел на свой рюкзак. Я не был болен. И это были не сборы. И уже несколько лет секс и похмелье не состояли для меня в причинно-следственной связи.

Я задумался: если я начну первый настоящий паломнический день в старом белье, то, значит, я начну первый паломнический день не свежим, а с запахом моего старого Я на самом себе. Если же я начну этот новый этап в свежем белье, то хотя внешне я и буду свеж, но старое белье при этом придется носить с собой. В рюкзаке. И в любом случае я буду обязан постирать вечером два из трех имеющихся комплектов.

Я принял первое философское решение в своем паломничестве – остался в старом белье. С совершенно прагматичным обоснованием: во мне было так много моего Я, которое я должен был открыть, что немножко того старого Я, пребывавшего во вчерашнем белье, ни на что не повлияет.

За завтраком оказалось, что мое тело, похоже, придерживается иного мнения. Все зудело и чесалось, хотя я только что принял душ.

Мы с Роландом договорились встретиться у отеля в восемь часов.

Я стоял у дверей, а мимо шагали целые полчища паломников. Группами. Группками. Поодиночке.

– На Камино это все рассосется, – объяснил Роланд, приблизившись ко мне и правильно истолковав мой скептический взгляд.

– Это как в восемь часов утра у входа в супермаркет. Ранние покупатели толкутся у дверей, за которыми простирается безлюдный торговый рай с переполненными полками.

Это несколько развеяло мои опасения о том, что четыре недели мне придется ходить в толпе паломников.

– Что теперь? – спросил я Роланда.

– Теперь мы идем закупиться. У тебя ведь нет с собой ни посоха паломника, ни раковины гребешка святого Иакова.

Тут он был прав. Я и впрямь не рассчитывал найти свое Я путем копирования внешних атрибутов чужих Я на Пути Святого Иакова.

– Мне это не нужно, – ответил я.

Роланд улыбнулся:

– Даже если тебе это не нужно, в чем я сомневаюсь, это нужно другим паломникам. Паломничество, при всей своей индивидуальной направленности, все-таки коллективный опыт. Иначе ты мог бы с тем же успехом просто прошагать те же восемьсот километров на тренажере в подвале своего дома. Посох и раковина – наши опознавательные знаки.

– Больше, чем рюкзак и один и тот же маршрут?

– Если бы Бог хотел, чтобы опознавательным знаком на Камино был рюкзак, он бы обвешал лодку с телом Иакова рюкзаками. Но он этого не сделал.

Мы зашли в ближайший сувенирный магазин, и я купил себе походный посох и раковину. Тогда я еще не подозревал, что то и другое действительно сослужит мне хорошую службу в будущем.

Судя по надписи «Made in China», обе эти вещи уже и без меня проделали более длинный путь, чем предстоял им со мной.

Мы двинулись против основного потока паломников, в восточном направлении, чтобы, покинув Сен-Жан-Пье-де-Пор, попасть в монастырь «Братства посланников Господа» и оставить там наши письма паломников. Средневековая постройка находилась примерно в пятнадцати минутах ходьбы от городка и на первый взгляд казалась совершенно неприметной. Без Роланда в качестве гида я бы принял ее за старую ферму. От проселочной дороги к монастырю вела только одна подъездная дорога без указателей. Монастырь был окружен двухметровой стеной из натурального камня. Перед стеной высилась заросшая живая изгородь. Закрытые деревянные ворота препятствовали въезду на частную территорию. Справа от ворот, между стеной и живой изгородью, стоял, частично скрытый зеленью, каменный ящик с крышкой, в которой прорезали щель.

Письма паломника представляли собой не что иное, как сложенные вчетверо листы формата А4, на которых были написаны имена, чтобы можно было снова вручить их нам в Сантьяго-де-Компостела. Только вот на моем письме имя значилось как раз не мое, потому что я не хотел, чтобы содержащееся в нем откровенное признание когда-нибудь можно было связать со мной. Тем не менее мне было любопытно, узнаю ли я через четыре недели в этом письме другое Я.

На пути к монастырю нам встретилась горстка паломников. Стало быть, обычай писать письма все-таки был не совсем забыт.

Мы с Роландом просунули в щель наши письма, написанные накануне.

Итак, мое паломничество началось.

Для первого этапа мы выбрали короткий маршрут, чуть меньше восьми километров. Но эти восемь километров были не такие уж легкие: дорога шла исключительно в гору. Июльское солнце поднялось очень быстро и очень высоко. Даже если бы я утром сменил белье, оно пропиталось бы потом уже через полчаса.

Зато пейзаж сразу за Сен-Жан-Пье-де-Пор превратился в бесподобное природное зрелище: пологие холмы, за которыми угадывались настоящие горы, луга, усеянные валунами, отдельные участки леса. Много зелени. И над всем этим – безоблачное темно-голубое небо.

Правда, из путеводителя я знал, что именно первый отрезок Пути Святого Иакова, от Сен-Жан-Пье-де-Пор до Ронсесвальеса, в зависимости от погоды мог быть одним из самых опасных. Горы каждый год требовали жертв. При резкой перемене погоды дело часто ограничивалось не только травмами лодыжек, полученными на мокрых камнях. Как раз в последние годы на этом отрезке пути то и дело пропадали паломники.

Приятной чертой в Роланде было то, что он не навязывался ни с какими разговорами. По счастливой случайности оказалось, что ходим мы в одном темпе, и уже через двадцать минут я и бывший прокурор молча шагали рядом друг с другом, как пожилая супружеская чета.

После первой тысячи монотонных шагов мои мысли тоже отправились блуждать.

И добрели до моей дочери.

– Месяц – это сколько? – спросила Эмили, когда я сказал ей, что меня не будет один месяц.

– Месяц – это четыре недели.

– А четыре недели – это сколько?

– Четыре недели в днях это…

Эмили раздраженно закатила глаза.

– Ты же знаешь, что я имею в виду! Сколько это эпизодов «Биби и Тина»?[22]

Чтобы дать Эмили представление о времени, я привык использовать в качестве понятной ей единицы измерения продолжительность телевизионного эпизода «Биби и Тина». Один эпизод «Биби и Тина» занимал без малого тридцать минут.

В пересчете на мое детство – пол-эпизода «Улицы Сезам»[23].

Поездка на машине от Катарины до меня длилась как пол-эпизода «Биби и Тина».

Поездка к матери Катарины длилась как один эпизод «Биби и Тина».

Когда мы отправлялись в отпуск, то делали остановки самое большое через четыре эпизода «Биби и Тина».

В нашей семье эпизоды «Биби и Тина» с успехом использовались для обозначения коротких временных отрезков.

Но когда врач-уролог задала мне вопрос о работе моего мочевого пузыря, а я ответил, что посещаю туалет максимум через пять эпизодов «Биби и Тина», это вызвало у нее некоторое замешательство, и мне пришлось объясняться.

Итак, передо мной встала проблема: пересчитать четыре недели паломничества в эпизодах «Биби и Тина».

Я достал из кармана смартфон и открыл калькулятор.

– Двадцать восемь дней умножить на двадцать четыре часа, умножить на два эпизода в час составляет… тысяча триста сорок четыре эпизода «Биби и Тина».

По лицу Эмили было видно, что из этого ответа она поняла не больше, чем из новости о том, что я уеду на месяц.

Однако ей было совершенно ясно, что это очень долго.

Она крепко взяла меня за руку:

– Это для меня слишком много.

Для меня тоже, предпочел бы сказать я. Но мне больше не хотелось ставить под вопрос мой намеченный отпуск.

– Да, мое солнышко, это очень долго. Но смотри-ка… – Я судорожно искал какую-нибудь другую единицу времени, чтобы понятнее объяснить ребенку, насколько это долго – один месяц. – Месяц – это… четыре раза сходить на танцы.

Уже полгода я водил Эмили в детскую танцевальную школу.

И эта детская танцевальная школа тоже некоторым образом была причиной того, что я вышел из города Сен-Жан-Пье-де-Пор с бундесверовским рюкзаком за плечами.

В детской танцевальной школе я раз за разом все яснее осознавал: я не знаю, чего хочу.

В последние полгода я провел много часов своей жизни в зоне ожидания этой танцевальной школы, пока моя дочь вместе с девятнадцатью другими пятилетками разучивала танец хупа-лупа[24]. Двадцать детей, и у каждого свое представление о синхронности. Через прозрачную стеклянную стену я мог наблюдать за Эмили и при этом слушать, как матери этих не самых талантливых детей беседуют о каркасных бассейнах, которые их вечно отсутствующие мужья установили в саду, несмотря на полное отсутствие свободного времени.

И тогда я каждый раз задавался вопросом: а не стоит ли мне проводить время осмысленнее – например, заниматься решением реальных проблем, связанных с наркотиками, сексом и насилием. Чтобы потом с чистой совестью посвящать себя дочери.

Когда я сижу в детской танцевальной школе, я сижу в детской танцевальной школе.

Когда я руковожу мафиозной организацией, я руковожу мафиозной организацией.

Вот она – настоящая осознанность.

Однако моя проблема заключалась в том, что я не знал, чего хочу больше: находиться в детской танцевальной школе или заниматься делами мафии.

В прежние времена расписание заставляло меня метаться туда-сюда, разрываясь между проверками обоснованности ареста, устными переговорами и оказанием давления на контрагентов. Тогда я больше хотел быть с моей дочерью.

С тех пор как я стал сам себе начальником с массой свободного времени, я метался туда-сюда вместе с дочерью. Разрываясь не только между танцами хупа-лупа, посещением зоопарка и аквапарками с теплой водой.

Эмили тоже металась туда-сюда, разрываясь между своими желаниями.

Эти кроссовки. Нет, другие. В зоопарке сначала посмотрим обезьян. Нет. Лучше львов. Идем на большую водную горку. Нет. Лучше спустимся по лестнице. А, нет – лучше опять поднимемся.

Присматривать за коварным мафиози было существенно проще, чем за непоседливым пятилетним ребенком.

Итак, с тех пор как я выбыл из «великой канцелярии», места и люди сменились.

Но метаться приходилось все так же.

Я по-прежнему чувствовал, что мной управляют внешние обстоятельства: работа моей бывшей жены и импульсивное поведение моей пятилетней дочери.

Бывали моменты, когда я, пусть и мысленно, укорял дочку за то, что она сбила меня с курса.

Так я отрицал тот факт, что у меня вообще не было никакого курса.

Господин Брайтнер со своим анализом моего дня рождения попал не в бровь, а в глаз.

Мне следовало безотлагательно задуматься о том, чего я, собственно говоря, хочу.

Благодаря осознанности я вернулся к корню всех моих проблем.

Я должен был наконец-то найти себя.

Не в последнюю очередь для того, чтобы стать таким отцом для моей дочери, который наслаждается жизнью и может разделить с ней это наслаждение.

Во всяком случае, смена единицы измерения времени с «Биби и Тина» на расписание танцевального кружка произвела на мою дочь должное впечатление.

– Четыре раза сходить на танцы? – удивленно спросила Эмили. – Тогда ладно. А я получу подарок?

Я всегда привозил дочке что-нибудь из поездок. Даже если они длились совсем недолго.

– Конечно же, я привезу тебе подарок.

– А может быть, ты заранее подаришь мне подарок?

Моя дочь была отличным переговорщиком.

– Почему заранее? – поинтересовался я.

– Чтобы мне было не так одиноко, когда ты уедешь.

– И что бы ты хотела получить в подарок?

– Кролика.

И вот я здесь. На Пути Святого Иакова. За четыре занятия танцами и одного кролика.

Я сделал мысленную заметку для дневника паломника:

«Ориссон» состоял из полутора домов и был не поселком, а альберге на тридцать человек. Мой первый паломнический приют на Камино.

Мы с Роландом прибыли туда вскоре после полудня. Нас направили в нижнюю общую спальню, где стояли шесть двухъярусных кроватей. К спальне примыкали туалеты и душевая. Мы с Роландом заняли одну двухъярусную кровать.

До ужина у меня было достаточно времени, чтобы принять душ, постирать белье и облачиться в очередную треть моего гардероба.

Чистые и счастливые, мы устроились на террасе напротив главного корпуса и скоротали время до ужина за бокалом красного вина. Дешевое, плотное местное вино нам подали, ввиду теплой погоды, с одним кубиком льда в бокале. Ужин ожидался в шесть часов.

Мы приветственно подняли бокалы и сделали по глотку. Потом Роланд поставил свой бокал на деревянный парапет террасы и достал маленькую черную записную книжку, очень похожую на мою.

– Ты ведешь дневник паломника? – с интересом спросил я.

– Нет, я веду дневник вопросов.

Я бросил на него недоумевающий взгляд, и Роланд продолжил:

– Я не особо религиозный человек. Но я верю в Бога. И я думаю – нет, очень сильно надеюсь, – что после смерти смогу предстать перед Ним и задать Ему все вопросы, на которые не получил ответы при жизни. Эти вопросы я и собираю. И кто знает, может быть, так я сохраню их в памяти и после смерти.

Интересный подход.

– И что это за вопросы? – спросил я.

Роланд полистал наполовину исписанный дневник. Наконец он остановился на одной странице и указал на свой бокал с вином.

– Вот. Здесь, к примеру, вопрос об алкоголе и опьянении. Мой мозг нуждается в алкоголе для наслаждения, потому что он несовершенен? Или мой мозг может наслаждаться алкоголем только потому, что Господь сознательно сделал его таким?

– Это один из вопросов, которым ты озаботился в своей конечной жизни?

– Это один из вопросов, которые я задам в своей бесконечной смерти. Ведь тогда у меня будет на это время.

Роланд продолжал перелистывать страницы, а я достал свой дневник и записал в нем:

– Роланд-Бьорн-да-этого-не-может-быть! – приветствовал нас знакомый женский голос на входе в столовую «Ориссона».

Очевидно, у Эви Мон Шери была такая же цель на первый день паломничества, как и у нас. Мне тут же стало ясно, что пример Роланда с супермаркетом как нельзя точен. Покупатели, с которыми входишь в супермаркет, сначала разбегаются по разным рядам. Ненадолго. Но в определенных точках вы снова встречаетесь: у полки с фруктами, у мясного прилавка или на кассе, где вместе стоите в очереди. Или же в первом паломническом приюте.

Эви была еще взволнованнее и разговорчивее, чем накануне. Мы даже не заметили, как она оттеснила нас к деревянной скамье. И мы втроем на нее уселись.

В столовой стояли шесть длинных столов, накрытых скромно, но с любовью для примерно пятидесяти паломников. На белых бумажных салфетках лежали столовые приборы для каждого, стояли стаканы, бутылки с водой и графины с красным вином. Имелись даже цветочки. В помещении был низкий деревянный потолок из балок. На одной стороне находилась стойка, на другой – маленький подиум с микрофоном, назначения которого я поначалу не уловил.

Итак, за ужином Эви, Роланд и я оказались рядом. Роланд с краю, Эви посередине, а я справа от нее.

Столовая заполнилась счастливыми, взбудораженными людьми, большинство из которых, так же как и мы, вчера начали свое первое паломничество. Мы все были словно дошкольники перед первой ночевкой в детском саду[26].

Ровно в шесть часов нам подали деревенский ужин – тушеную свинину и жареную кровяную колбасу. Будучи соседом Эви по столу, я все узнал о том, какой свиньей был ее бывший муж и как он завел роман с ее сотрудницей, – видно, ему захотелось молодой крови.

Бывший муж, по словам Эви, бросил ее, хотя точно знал, что она страдает от гипертонии. После их разрыва у нее еще больше повысилось кровяное давление.

Теперь она не может быстро ходить. Из-за бывшего мужа, который ее бросил, несмотря на ее высокое давление, и этим еще больше его повысил.

Теперь ей приходится носить в основном красную одежду, чтобы отвлечь внимание от своего лица, которое часто бывает красным. Из-за ее бывшего мужа, который ее бросил, несмотря на высокое кровяное давление.

Удивительно, как долго человек может присутствовать в жизни другого, после того как он добровольно из жизни этого другого исчез. Бывший муж Эви, хотя я его никогда не видел, уже проехался с нами в такси и теперь сидел с нами за одним столом. И полностью отбил у меня аппетит к кровяной колбасе.

Я сделал мысленную заметку для дневника паломника:

Когда ужин закончился и убрали посуду, хозяин альберге по имени Миха, добродушный полноватый мужчина с окладистой бородой и жизнеутверждающей улыбкой, поднялся на подиум, снял микрофон с подставки и объявил нам на английском языке с сильным французским акцентом, что теперь каждый желающий может коротко представиться.

Я сразу понял: мне оно не надо.

Моя последняя краткая самопрезентация у господина Брайтнера и привела меня сюда. Поскольку с тех пор я пока не приобрел никаких новых знаний для описания себя, я не собирался повторять уже известные мне факты перед большой аудиторией.

Микрофон передавался от стола к столу. Тот, кто ощущал в этом потребность, брал его, вставал, называл свое имя и немного рассказывал о себе.

Вопреки моим ожиданиям, цикл презентаций оказался замечательным развлечением.

Небольшие истории, которые давали минимальное представление о моих собратьях-паломниках, отлично демонстрировали все многообразие человеческой жизни.

Одна молодая канадка рассказала, что хотела бы просто на несколько недель отказаться от социальных сетей. И при этом она снимала себя на видео с помощью селфи-палки.

Один маленький и толстый сорокалетний итальянец надеялся на Камино стать или на пятнадцать килограммов легче, или на пятнадцать сантиметров выше.

Шестидесятилетняя англичанка в первый раз после смерти мужа куда-то поехала одна.

Один австралиец лет тридцати сообщил, что семейный терапевт посоветовал ему и жене провести отпуск по отдельности. Камино был самым дальним пунктом назначения, который он нашел, так что это гарантировало ему самый долгий отпуск.

В какой-то момент микрофон добрался до нашей скамейки. Мой непосредственный сосед справа взял его и поднялся.

– Так, всем привет, я Кладди.

Что это за имя такое? Я впервые пристальнее посмотрел на человека рядом со мной. До сих пор я только краем глаза замечал, как он во время выступления каждого нового оратора суетливо листал что-то в своем мобильнике.

Он казался примерно моего возраста. Волосы были коротко подстрижены, виднелись седые пряди.

– Вообще-то, меня зовут Клаус-Дитер, но друзья называют меня Кладди. А друзей у меня довольно много.

От него пахло кондиционером для волос. Он носил отрепетированную улыбку и клетчатую рубашку от Джека Вольфскина. Предполагалось, что она подчеркнет его хорошую физическую форму.

– Я, скажем так, рантье. На Камино я потому, что люблю природу. Дома я тоже много хожу. Я охотник.

Его лицо не было безобразным, но ему как будто недоставало характера, настоящих эмоций. Оно походило на лицо модели с флакона кондиционера для волос.

– Больше всего я жду забега быков в Памплоне. Ну там, Хемингуэй, все дела… Это мой четвертый Камино. Может быть, на этот раз я наконец дойду до Сантьяго. Так что «Буэн Камино»!

Он поднял бокал красного вина и поприветствовал зал. И большинство приветствовало его в ответ. Этот Кладди напомнил мне тех самых расфуфыренных позеров, из-за которых я не ходил на вечеринки для тех, кому за сорок.

Кладди передал микрофон мне. Я, никак не представившись, передал его дальше, Эви.

Через десять минут хозяин альберге прервал Эви, чтобы и другие тоже могли вставить пару слов.

Подошла очередь Роланда, который не стал откровенничать, как накануне со мной, а просто сказал, что хочет пройти Камино второй раз спустя сорок лет.

Я все равно охотно его слушал. После без малого тридцати часов знакомства я уже принял Роланда как родного.

Когда Роланд закончил и вручил микрофон ближайшему столу, Кладди наклонился ко мне и доверительно прошептал:

– Гм, этот милый господин, к сожалению, забыл сказать, что он прокурор и у него рак.

Я обалдело уставился в лицо Кладди. Откуда он об этом знал?

Этим доверительным шепотом сосед пытался установить со мной контакт, возможность которого я сразу же отверг.

– Вы знаете этого господина? – спросил я его как можно более нейтральным тоном.

– Я знаю здесь многих. Всегда полезно быть в курсе, с кем имеешь дело, нет? Но очень мало кто знает меня. Как я сказал, меня зовут Кладди.

Он протянул мне руку, слишком маленькую для его молодцеватого вида.

Застигнутый врасплох, я протянул ему свою и был одарен вялым, мягким рукопожатием.

– Бьорн Димель.

Кладди снова схватился за свой бокал с красным вином. Меня грызла одна мысль.

– Если вы с ним незнакомы, откуда вам известны его профессия и состояние здоровья? – спросил я наконец.

За соседним столом в это время выступала японка, и какое-то ее замечание вызвало смех в зале. Клаус-Дитер склонился ко мне еще ближе:

– Я люблю собирать информацию. Например, австралиец, который ходит со своей женой к семейному терапевту, на самом деле обрюхатил коллегу. На Камино он хочет уяснить для себя, что ему делать: выбрать одну из двух женщин, бросить обеих или продолжать вести двойную жизнь.

Если бы Кладди рассказал мне только об австралийце, я бы счел это просто трепом, но наличие точных сведений о Роланде меня переубедило.

– Откуда вы все это знаете?

– Я знаю гораздо больше. Интересно?

Вообще-то, нет. Этот парень был мне несимпатичен. Но я хотел знать, в каких отношениях Кладди находился с Роландом.

Несмотря на искреннее желание закончить разговор, я кивнул.

– Но это останется между нами, да? – заговорщицки сказал Кладди. Я опять кивнул. – Тут на Камино есть еще один фрик, у которого на совести восемь жмуриков и развалившийся брак. Только я пока не знаю, здесь ли сегодня этот урод, или он ломанулся сразу в Ронсесвальес.

Мой открытый рот Кладди истолковал не как признак неожиданной паники, а как знак моего восхищения.

– Не волнуйтесь. Еще до Памплоны я разузнаю, кто этот тип. На этом пути все встречаются рано или поздно.

В глазах у меня потемнело. Пальцы озябли. В груди стало тесно. Сердце бешено заколотилось. Я забыл, как дышать. С последним воздухом из легких я выдохнул вопрос:

– Вы же все это выдумываете, да?

– Нет. Я даже могу доказать.

– Но как? – Я снова вдохнул.

– Тут есть один монастырь недалеко от Сен-Жан, там паломники оставляют письма самим себе. Такое, типа, откровение, почему они паломничают. – Он таинственно подмигнул мне. – Крышка почтового ящика хоть и тяжелая, но не закреплена. Я люблю иногда туда заглянуть.

Меня охватила несказанная ярость. Этот тип читал письма паломников. В лучшем случае он был мерзким извращенцем, который тащился от душевных мук других людей и ради этого нарушал тайну переписки. Однако столь же вероятно – и что гораздо страшнее – его преступные наклонности этим не ограничивались.

Пока что он не установил связи между мной и письмом, подписанным ложным именем. Кроме того, в письме я умолчал о своей профессии. Но прочитанное Кладди все равно могло представлять для меня большую угрозу. В конце концов, письмо было написано от первого лица и моим почерком.

– Вы вскрывали письма паломников? – возмутился я.

Он помахал указательным пальцем перед моим лицом, как будто поймал меня с поличным.

– Ах, смотрите-ка. Вы знаете, какие письма я имею в виду!

Черт. Так он может догадаться, что и я написал письмо паломника. Но, похоже, пока еще эта мысль не пришла ему в голову.

– Это же… – Я не находил слов.

Он поднял руки, защищаясь:

– Кража? Ерунда. О краже не может быть и речи. Все письма я потом обратно кладу в почтовый ящик. После того как сфотографирую. Они же не запечатаны, а просто сложены.

Он похлопал себя по нагрудному карману рубашки, в котором, очевидно, лежал его мобильник.

– Я… значит… – На самом деле я не знал, что сказать.

В нагрудном кармане моего соседа по столу находилась фотография признания. Написанного моим почерком!

– Эй, – осадил меня Кладди. – Что ж ты так волнуешься? Там не было письма Бьорна Димеля. К тому же я умею держать язык за зубами. Я занимаюсь этим уже четыре года и еще ни разу никого сознательно не скомпрометировал. До сих пор все платили вовремя.

Моя ярость перешла в страх, который тут же превратился в дикую панику.

– Ты это о чем? За что платили?

– Скажем так. Сколько бы стоило этому австралийцу, чтобы я не пересылал его паломническое письмо его пока-еще-жене?

– Ты шантажируешь паломников?

Кладди снова поднял руки, защищаясь:

– Я тебя умоляю. Я предлагаю человеку услугу ради его душевного спокойствия. Хороший сервис должен хорошо оплачиваться. А мне приятнее паломничать с этим небольшим приработком. Представляешь, сколько будут стоить восемь покойников?

Мое письмо паломника, задуманное как капсула времени из тяжелого настоящего в свободное будущее, грозило превратиться в бомбу замедленного действия. Бомбу, которая со взрывной силой прошлого может сдетонировать в настоящем и разнести мое будущее на куски. И все это из-за сидящего рядом со мной человека.

Прежде чем я смог произнести хоть слово, мне пришлось взять под контроль свои жизненно важные функции.

К этому времени у меня имелся достаточный опыт осознанности, чтобы даже в окружении других людей, совершенно незаметно для них, выйти из стрессовой ситуации.

Я попробовал выполнить упражнение Йошки Брайтнера против панических атак:

«Сконцентрируйтесь тремя разными органами чувств на том, что вас сейчас окружает. Начните с ног и ощущения почвы, на которой стоите. Затем подключите еще два органа чувств. Опишите для себя самого, что именно вы воспринимаете. Вскоре вы заметите, что и восприятие собственной паники у вас изменится».

После душа я сменил бундесверовские ботинки на вторую пару паломнической обуви – пляжные шлепанцы. Я выскользнул из шлепанцев и поставил ступни в одних носках на холодную каменную плитку, чтобы почувствовать пол под собой.

Прохладный. Твердый. Шершавый.

Я поднес бокал с вином ко рту и сделал вид, что пью. На самом же деле я пытался незаметно задействовать еще два органа чувств.

Сначала обоняние: я ощутил аромат плотного деревенского вина.

Виноград. Земля. Древесина.

Затем я позволил капле вина скользнуть на язык, чтобы оживить чувство вкуса.

На вкус вино было горьким, плотным, терпким.

Мне стало немного лучше, и Кладди даже не заметил, что земля едва не ушла у меня из-под ног.

Пока что он знал обо мне меньше, чем я о нем. Это было хорошо. Но надо бы еще поднажать.

Чтобы скрыть свою немалую растерянность, я решил заговорить о чем-нибудь пустячном.

Нужно побольше узнать о Кладди, чтобы понять, как я могу устранить исходящую от него опасность. И притвориться, что мне плевать на письма, которые он ворует.

– Ты каждый год на Камино?

– Только от Сен-Жан до Памплоны. Всегда в начале июля. Я люблю забеги быков. По вечерам в первый день Сан-Фермина я всегда сижу рядом со статуей Хемингуэя в кафе «Ирунья» и пью дайкири.

Сан-Фермин – фестиваль в Памплоне, который длится одну неделю. На протяжении нескольких столетий он всегда проводится в начале июля. В рамках фестиваля устраиваются ежедневные забеги быков через Старый город. Хемингуэй описал их в своей книге и сделал всемирно известным.

Я уже включил забег быков в свой паломнический маршрут в качестве туристического аттракциона и даже забронировал номер в Памплоне, чтобы во время Сан-Фермина можно было переночевать в Старом городе.

– И ты читаешь письма паломников, чтобы финансировать эти поездки?

– И еще потому, что там классные истории! Эти письма меня вдохновляют. Я пытаюсь представить себе, кто эти люди, написавшие их. Я наблюдаю за ними. Это почти как охота. Когда-нибудь я напишу об этом книгу. Как Хемингуэй, который ведь тоже был охотником и писателем. Взять хотя бы этого Роланда. С точки зрения финансовой он совершенно неинтересен. Но теперь я держу его на прицеле как источник вдохновения. Прокурор, которому сократили пожизненный срок. Какое преступление он совершил, а? Упек за решетку невиновного? Или отпустил виновного? Рак ведь может быть и наказанием!

Рядом со мной сидел тип, который не только использовал проблемы своих ближних для шантажа, а еще и видел в элементарных жизненных кризисах и проблемах источник вдохновения. Допустим, я тоже так иногда поступал. Но все же в совершенно ином контексте! Кладди был преступником, да еще и хвастливым. Он ставил свое непомерное тщеславие выше самых интимных нужд других людей.

Факт оставался фактом: правда о моем прошлом содержалась в телефоне моего соседа по столу – написанная моей рукой. Меньшее, что я должен был сделать до Памплоны, это уничтожить мобильник Кладди.

Паломники продолжали представляться, но я полностью сосредоточился на соседе. В упоении от самого себя, он продолжал трепать языком, полагая, что нашел во мне благодарного слушателя.

Правда, этот рантье, который был – как Хемингуэй! – охотником и писателем, уже через несколько фраз сдулся до профессионально непригодного страхового агента с лицензией на оружие и курсом народного университета[27] по писательскому мастерству.

Кладди работал в маленьком филиале большой страховой компании. Однажды один отчаявшийся страхователь решил выяснить, по какой такой причине работодатель Кладди отказался выплачивать ему деньги по страховке, и для этого пришел как раз в тот филиал, где работал Кладди, размахивая игрушечным пистолетом, который выглядел весьма правдоподобно. После этого Кладди больше не мог выносить психологическое бремя своей работы. С тех пор он очень даже неплохо жил на пособие, назначенное ему по случаю утраты трудоспособности.

В целях самозащиты он сделал себе разрешение на оружие и от скуки записался на курс по писательскому мастерству в народном университете.

Клиента с игрушечным пистолетом, разрушившего, по мнению Кладди, его жизнь, приговорили к условному сроку. В качестве смягчающего обстоятельства было учтено, что страховая компания неправомерно отказалась выплачивать ему деньги.

– Условный срок! За то, что этот тип испортил мне жизнь. Где мы вообще живем? – заканчивал Кладди наш разговор, который в основном был его монологом. – А я скажу тебе. Наше государство размякло. Потому что такие прокуроры, как он, – Кладди кивнул в сторону Роланда, – гораздо больше защищают интересы преступников, чем жертв. Поделом, что у него рак.

– Извини, – вклинился я, – но рассматривать рак как Божье наказание – это уже чересчур, не находишь?

– Да, ты прав. – Кладди дал задний ход. Так я подумал. Но на самом деле он просто взял разбег. – Такое должно бы наказываться без Божьей помощи. Иногда мне даже хочется узнать, каково это – разрушить чужую жизнь. Как тот тип, разрушивший мою. Просто берешь винтовку – и ба-бах! Благодарю покорно!

Перед моим мысленным взором вдруг разбился бокал. Без всякого воробья. Я спросил себя, как далеко зашел бы такой человек, как Кладди, чтобы испытать это чувство. Я считал его тупым трепачом, который хотя и был готов перейти любые вербальные и даже некоторые уголовные границы, но вряд ли годился в киллеры. Но я не имел понятия и о том, как далеко может зайти столь озлобленный человек, прежде чем поймет, что эта озлобленность никуда его не приведет.

Цикл презентаций тем временем подошел к концу, и первые паломники потянулись к выходу из столовой. Эви заговорила со мной. Она вся была возбуждена из-за переизбытка эмоций. Кладди тут же отстал от меня и повернулся к своему соседу справа. Такими уж были встречи на Камино: мимолетными. Но от внимания Кладди не ускользнуло, что Роланд присоединился к нашему с Эви разговору. И он не мог не заметить, что мы с Роландом дружны.

Потом в какой-то момент Кладди поднялся, воскликнул «Буэн Камино!», хлопнул меня по плечу и исчез.

Встреча с ним представляла угрозу. Он излучал негативную энергию.

Если не считать конкретной опасности из-за кражи моего паломнического письма, наша встреча меня вдохновила, хотя и растревожила. Охваченный этим смешанным чувством, я сделал еще одну запись в своем дневнике:

С мобильником Кладди я собирался разобраться той же ночью.

Украсть телефон у спящего паломника в общежитии легче легкого.

Я лежал на верхнем ярусе нашей двухэтажной кровати и выжидал, пока все улягутся. Наконец последний паломник вернулся из туалета, выкурил у дверей сигарету, с шумом упаковался в свой хрустящий спальный мешок, с шипением открыл бутылку воды, а затем с шумом стал пить из нее.

Если этот саундтрек будет сопровождать все тридцать предстоящих мне ночей, то я, пожалуй, уже хочу другой фильм.

Когда этот паломник, сначала постанывая, наконец захрапел, я тихо встал и прошерстил все спальни приюта, но нигде не нашел Кладди. Зато я нашел Эви, которая даже во сне что-то бормотала. Я проверил каждую кровать, но Кладди, по-видимому, не остановился в Ориссоне.

С точки зрения осознанности здесь и сейчас означало только одно: я не смогу уничтожить его мобильник сегодняшней ночью. Ну, значит, в другой раз.

Счастье, что за столом я случайно оказался рядом с Кладди, иначе я бы никогда не узнал, что он сфотографировал наши с Роландом письма.

Или он выбрал это место вовсе не случайно? Может, его ненависть к органам юстиции была так велика, что он специально старался быть поближе к Роланду? Может, Кладди уже знал, кто такой Роланд, еще до того, как тот представился?

Я понял, что «правило супермаркета» Роланда, действенность которого уже подтвердилась с Эви, применимо также и к Кладди: на Пути Святого Иакова можно сколько угодно избегать друг друга, но рано или поздно вы встретитесь снова.

Кладди рассказал мне о своем увлечении Хемингуэем и забегами быков в Памплоне. Памплона лежала у меня на пути. И до забега быков оставалось несколько дней. Накануне Кладди будет сидеть в кафе «Ирунья» в Памплоне, рядом со статуей Хемингуэя. И пить дайкири. Я встречу его там.

Я вернулся в спальню и сделал то, чего не делал с последней моей ночи в армии. В комнате, наполненной храпом взрослых людей, я забрался на двухъярусную кровать, вставил в уши беруши и в изнеможении заснул.

Проснувшись на следующее утро чуть раньше семи, я обнаружил, что в спальне отсутствует около трети паломников.

– Куда все подевались? – спросил я Роланда, который только что вернулся из ванной, и указал на пустые застеленные кровати.

– Это так называемые ночные паломники. Отправляются в путь в три часа утра.

Мне не пришло в голову ни единой разумной причины, по которой я мог бы в три часа утра променять кровать на рюкзак. Разве что если бы кто-нибудь заорал «Пожар!».

– Это что-то типа фетишизма или как-то помогает исцелению души? – спросил я Роланда.

– Ни то ни другое. Просто они хотят до полудня достичь дневной цели и обеспечить себе кровать на следующую ночь.

– Которую они потом покинут в три часа утра?

– Точно.

– С точки зрения эволюции они даже ниже людей, которые еще до завтрака кидают свое полотенце на шезлонг у бассейна. Те хотя бы им попользуются потом до конца дня.

Роланд пожал плечами:

– Бог для чего-то сотворил и таких людей. Я потом добавлю этот вопрос в мой перечень. Завтрак?

Мы взвалили на плечи рюкзаки и пошли на террасу. Погода за ночь переменилась. Небо затянули облака. Когда мы переходили улицу перед альберге, заморосил дождь.

В конце улицы, уходящей на восток, маячило что-то красное – накидка от дождя, покрывающая паломника вместе с рюкзаком. Судя по всему, это Эви уже стартовала и двинулась в направлении конечной цели второго этапа – Ронсесвальеса.

На террасе под навесом от солнца, теперь защищающим нас от моросящего дождя, мы с Роландом выпили кофе и съели сэндвичи, которые заказали накануне.

После завтрака мы достали наши дождевики и натянули защитные чехлы на рюкзаки. У Роланда чехол был ярко-желтый, у меня – ярко-красный.

Когда я уже собрался закинуть рюкзак на плечи, Роланд вдруг предложил:

– Ты не против, если я понесу твой рюкзак?

Я не совсем понял.

– Вместо моего. Я бы охотно поменялся, – объяснил Роланд. – Сорок лет назад я шел этим же путем, что и сегодня, с таким же рюкзаком, как у тебя. Исполни это маленькое желание ностальгирующего старика.

Я ничего не имел против. Так что мы обменялись рюкзаками. И в результате больной прокурор, приближающийся к концу своей жизни, покинул альберге «Ориссон» со старым ярко-красным рюкзаком здорового адвоката, находящегося в середине своей жизни.

И, ничего не подозревая, шагнул навстречу смерти.

Мне было очень приятно, что мы с Роландом, как и в прошлый раз, шагали молча. Мои мысли воспользовались тишиной утра и монотонностью ходьбы, чтобы тоже прийти в движение. Я думал о дочке. И о ее матери. И о новом друге ее матери.

Я вспоминал день после первой встречи с Хайко.

Днем я сводил Эмили в детскую танцевальную школу. Катарина после работы зашла за ней ко мне. Эмили рисовала акварельными красками в своей комнате и хотела перед уходом закончить картину, так что у нас с ее мамой образовалось несколько минут наедине.

Я сварганил нам два капсульных эспрессо. Катарина заговорила о вчерашнем вечере:

– Хайко когда-то был твоим клиентом?

– Да, шесть лет назад. Он сказал тебе, в чем было дело?

– Что-то связанное с трудовым правом. Его шеф хотел его выгнать.

Это не было ложью. Но и правдой было всего на десять процентов.

– И это все? – спросил я с такой нарочитой небрежностью, что Катарина тут же насторожилась.

– Отнюдь. Он рассказал, что у него был тогда ужасный период. Разве все мы хоть раз в жизни не перегибали палку? От ошибок прошлого всегда что-нибудь да останется. Хорошо, что Хайко смог с ними разобраться.

Ловко проделано. «Ужасный период» и «перегибать палку» – отличные эвфемизмы для обозначения любого сомнительного прошлого, будь ты хоть Нерон, хоть папа Бенедикт. А детали можно великодушно опустить.

– Хайко говорил что-нибудь о кокаине? – Я не хотел, чтобы это сошло ему с рук.

Это было ошибкой.

– Послушай, Бьорн. Хайко откровенно рассказал мне о неудачах прошлого. Если ты теперь наезжаешь на него, хотя, как его тогдашний адвокат, должен бы быть на его стороне, то это выглядит ревниво и мелочно.

Вот как: ей важнее не сам поступок, а его мотив.

В конце концов, все сводилось к тому, как мне – по возможности без трений – уладить «проблему Хайко». Понятное дело, я не мог искоренить ее совсем. Самое главное – не допустить, чтобы это навредило Эмили. Поэтому я не имел права излишней откровенностью настраивать против себя Катарину. Расскажи я ей, что сознательно представил тогда в прокуратуру фальшивое алиби для Хайко, – это не принесло бы мне дополнительных очков в ее глазах. Ясно как день. Как-никак одной из причин нашего с ней разрыва стало то, что я в то время слишком яро отстаивал права моих клиентов-преступников. Теперь Катарина явно поступала с Хайко великодушнее, и это задевало мое эго. Но, учитывая положение вещей, лучше было не углубляться в этот вопрос.

– А в остальном? Хайко понравился вечер? – спросил я Катарину.

– Вчера вечером Хайко интересовался, не причисляешь ли ты себя к правым, – шутливо заявила она.

– И? – спросил я, протянув ей эспрессо и кивком пригласив за стол. – Ты дала ему короткий ответ или длинный?

– А какой есть какой? – Катарина села за стол. Я устроился напротив нее.

– «Это не твое дело» – короткий. «Это вообще не твое дело» – длинный.

– Он думает, ты не воспринимаешь всерьез его работу. Но меня это не касается.

Как профессионально. Значит, фактчекер уже маркировал меня. Однако я не стал защищаться, потому что не хотел участвовать в обсуждении этого обвинения. Любая попытка вбить аргументативный клин между Катариной и Хайко закончилась бы тем, что Катарина отдалилась бы от меня.

– В любом случае это было очень мило – снова встретить Хайко после столь долгого перерыва, – попытался я разрядить обстановку.

– Правда? Почему же тогда ты с такой завистью высказывался про его «порше»?

Катарина во многих отношениях поступала точно так же, как и я: когда ей казалось, что разговор зашел в тупик, она меняла тему и заговаривала о машинах.

– Я упомянул его машину в совершенно другом контексте. Марка его автомобиля – это факт, на который я не могу повлиять и который не играет для меня никакой роли. Если он считает иначе, то мне жаль.

– Надеюсь, ты не стал шутить насчет того, что его «порше» – это замена пениса?

Я посмотрел на нее как можно более невинно.

– Я даже не пошутил насчет того, что его электрический «порше» – это замена вибратора.

– Он тебе просто не нравится, да?

И зачем я, собственно говоря, все время выдвигал аргументы, если эмоции были гораздо важнее? Ладно, я рассказал ей, что думаю.

– Я не исключаю, что он, может быть, идиот.

– Признайся – ты немного ревнуешь!

Катарина посмотрела на меня почти с любопытством. Казалось, она потешалась надо мной.

– Нет. А даже если и да. Моя ревность – это же не оправдание для него, чтобы быть идиотом. Но, впрочем, мне совершенно все равно…

Я склонился к Катарине, взял ее за руки и посмотрел ей в глаза, чтобы она осознала масштаб моей толерантности:

– Ты имеешь полное право путаться с любым идиотом в мире. Даже с Хайко.

Катарина высвободила руки:

– Прекрати. Мне важно, чтобы из-за Хайко между тобой и мной ничего не изменилось. Ради Эмили.

Я знал, что моя ирония не поможет Эмили принять тот факт, что у ее матери появился новый ухажер. Так что я перешел на серьезный тон:

– Ничего и не изменится. Обещаю. И чтобы Эмили почувствовала, что я совершенно нормально воспринимаю твоего нового друга, нам, возможно, стоит встретиться всем вместе.

Теперь Катарина с облегчением взяла меня за руки:

– Вот он, мой понимающий бывший муж. Давай в следующую субботу в зоопарке, около двух.

В субботу я, вообще-то, собирался совершить длинную прогулку в своих старых ботинках, после того как Катарина заберет Эмили около полудня.

– А может, в воскресенье?

Катарина опять убрала свои руки.

– Лучше в субботу. В воскресенье мы с Хайко приглашены на охоту.

– Хайко охотится?

– Нет, но один заказчик пригласил нас в свои охотничьи угодья.

Я знал, что Катарина была отнюдь не равнодушна к символам статуса. С соответствующим энтузиазмом она рассказала мне, что этому заказчику принадлежат многочисленные онлайн-порталы, каждый из которых подлежал неустанной проверке. Да еще и собственные охотничьи угодья в придачу.

Так что моим ботинкам придется немного подождать.

– Ладно, тогда вы в воскресенье подстерегайте дичь. А в субботу мы с Эмили подстережем вас в зоопарке.

Катарина одобрительно похлопала меня по руке. Я еще не пал настолько низко, чтобы меня это обрадовало.

Мы договорились встретиться в кафе зоопарка в три часа дня. Мы с Эмили пришли немного раньше и уже совершили первый обход.

Для Эмили зоопарк был целительным миром. Она любила животных. То, что они сидели в клетках, было необходимо, в ее понимании, для их защиты. Эмили, пожалуй, и в самом деле могла бы затискать до смерти парочку тигров, если бы не прутья решетки.

Наши посещения зоопарка всегда проходили одинаково: сразу у входа мы фотографировались, а затем шли прямиком к киоску в центре зоопарка, рядом с кафе.

В детстве я всегда на накопленные карманные деньги покупал себе здесь сок «Капри-Зонне» и матчбротхен – суфле в шоколадной глазури, сплюснутое между двумя половинками булочки.

И ровно то же самое мы с дочерью проделали и сейчас. Через сорок лет. И я снова почувствовал себя ребенком.

Первую булочку мы разделили и съели еще у киоска.

После этого мы, потягивая «Капри-Зонне», пошли к вольеру для сурикатов слева за киоском, а дальше к фламинго.

Пока мы уплетали вторую булочку, Эмили попыталась выпросить у меня какое-нибудь домашнее животное.

– Можно мне завести суриката?

– Нет. Сурикатам нужен собственный вольер, чтобы рыть норки.

– А носорога можно? Они не роют норки.

– Носорог слишком большой.

– А кролика?

– Это нужно обговорить с мамой.

– Сомневаюсь, что мама разрешит мне завести домашнее животное.

Как только Эмили узнает, что маме разрешили завести себе нового друга, трудновато будет отказать ей в кролике. Но моя дочь, вероятно, поймет это и сама.

– Мама тоже скоро придет в зоопарк.

– С кроликом?

– С другом.

– С каким другом?

– С человеком, с которым ей нравится проводить время. У тебя ведь тоже есть друзья.

– У меня есть подруги. С мальчиками я не играю. Я хочу кролика.

Хайко будет с ней не очень-то легко. Я был несколько напряжен.

– Мамин друг, вообще-то, очень славный, я его однажды…

– Посмотри-ка, фламинго. Какие красивые. Все розовые!

Может быть, Хайко стоит купить себе розовый свитер. Это поможет найти контакт с Эмили.

Катарина и Хайко уже сидели в кафе и пили кофе. Эмили гордо воткнула в волосы перо фламинго и бросилась к Катарине.

– Мама! Мы видели фламинго. Ты непременно должна пойти с нами.

Эмили потянула Катарину за руку, но та не двинулась с места.

– Мышонок, подожди. Знакомься, это Хайко.

Эмили коротко взглянула на Хайко, но ничего ему не сказала и демонстративно отвернулась.

– Почти все фламинго стоят только на одной ноге!

– Посмотри-ка, Эмили, я тоже могу стоять на одной ноге! – Хайко встал и подогнул одну ногу.

Он показался мне почти жалким в своей попытке втереться в доверие. Поначалу Эмили милостиво не стала это комментировать. Но когда через три секунды он потерял равновесие и встал на обе ноги, она все-таки высказалась:

– Ты не фламинго. Фламинго не падают.

Теперь они, по крайней мере, вступили, пусть и не в самый приятный, но диалог.

Хайко показал на перо в волосах Эмили:

– Но ты, мне кажется, маленькая фламинго, да?

– Я индианка.

– А, ты из первых наций[28]. – Хайко решил сделать высказывание моей дочери политкорректнее.

Каким маленьким стал мир. Едва пятилетняя девочка в Европе воткнет себе в волосы перо фламинго, как кто-нибудь тут же посчитает своим долгом позаботиться о том, чтобы ни один коренной житель Северной Америки этим не оскорбился. Я был благодарен Хайко, что он взял эту работу на себя. Вот только Эмили еще не совсем понимала ее смысл.

– Нет, я индианка из Америки.

– Значит, коренная американка, как красиво!

– Нет, я…

Катарина вмешалась:

– Как насчет того, чтобы купить в киоске «эскимо» и всем вместе погулять по зоопарку?

Возможно, Хайко мог бы поправить Катарину, сказав, что лучше нам взять мороженое «инуит»[29], но Эмили уже успела возразить:

– Нет, спасибо. Мы уже съели матчбротхен.

У меня камень свалился с души. Хорошо все-таки, что мы никогда не говорили Эмили, как эти булочки назывались раньше[30]. Я присел перед дочкой на корточки и вытер ей рот от остатков того, что со времен моего детства сменило десятки названий, но в чьем липком составе ни разу ничего не поменялось.

– А знаешь что? Даже если мы сыты, все равно можно еще раз пойти с Хайко к киоску и съесть напополам один «Райдер»[31], давай?

Хайко опять взял слово:

– Но теперь он называется…

– Я знаю. И меня это не колышет.

Эмили, Катарина, Хайко и я направились к киоску и купили там четыре «Твикса» и четыре бутылки воды. В витрине была хорошо видна упаковка марки «Dickmann’s», из которой продавщица полчаса назад достала два «пенных поцелуя» для наших с Эмили матчбротхен. Я еще раз попытался разрядить напряжение между мной и Хайко.

– На этой упаковке тоже можно было бы написать что-то более гендерно-нейтральное, чтобы никого не оскорблять, как ты считаешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, может, не стоит высмеивать жирных людей с пенисами. Если «Dickmann’s»[32] с этого момента не будут называться «Adiposus» или «Adiposa»[33], то я больше не стану их есть.

В отличие от меня, Хайко все это не забавляло.

– Меняющееся общество нуждается также и в меняющемся языке, – отозвался он и откусил от своего «Твикса», который, несмотря на переименование, содержал такое же ничтожное количество полезных веществ, как и прежний «Райдер».

Мы прогулялись мимо вольера с табличкой «Сурикат» и направились в переднюю часть зоопарка. Я спросил себя, не задевает ли надпись на табличке чувства сурикатш. Или тех сурикатов, которые идентифицируют себя как самки пингвинов. Я задумался, не обратиться ли с этой проблемой к смотрителю зоопарка, но решил, что это слишком рискованно. Собственно говоря, в нашем нетолерантном обществе могли быть только две реакции на такое обращение: пожизненный запрет на посещение зоопарка или абонемент с 50 % скидкой для сопровождающих лиц.

– Куда пойдем теперь? – спросил Хайко мою дочь.

– К фламинго, – сказала Эмили.

– Но ты ведь уже их видела, – заметила Катарина.

– Я – да. А твой друг может научиться у них не падать.

Начало было положено. Теперь Эмили познакомилась с Хайко и знала: отец, в принципе, не против, что у мамы появился друг.

Была ли сама Эмили не против – это другой вопрос.

А Хайко пришлось уяснить, что Эмили, очевидно, обитает в совершенно отличном от его пузыре.

Я чуть не поскользнулся, и это вернуло меня в настоящее. Я находился не с Хайко в зоопарке, а с Роландом на Камино, под дождем. Мои старые бундесверовские ботинки получили шанс доказать свое качество на крутом, каменистом и скользком участке подъема. До перевала Ибаньета оставалось еще несколько метров. А где-то позади находился – надеюсь, в пределах досягаемости – мобильный телефон Кладди. Как я только что обнаружил, мой мозг проделал весьма короткий эмоциональный путь от Хайко до Кладди. Оба исходили из того, что ковать счастье – это внешняя услуга и никто не способен быть кузнецом своего счастья без их руководства.

Судя по тому, что рассказал мне вчера Кладди, вся его жизнь чеканилась ошибками других. Страхователя, который нагрянул в его филиал. Прокурора, который не потребовал для этого преступника серьезного наказания. Судьи, который поддержал мнение прокурора.

Я вынырнул из своих мыслей и повернулся к Роланду:

– Можно задать тебе вопрос?

– Давай!

– Какое твое профессиональное решение было самой большой ошибкой?

Роланд задумался.

– Кроме выбора профессии?

– Не знаю, было ли это ошибкой.

Роланд снова задумался. Наконец он ответил:

– Трудно выделить какую-то одну.

– Значит, у тебя их было много?

– Ну конечно. Не совершать ошибок – тоже плохо. В конце концов, на ошибках учатся.

– Но ведь из-за твоих ошибок страдают другие. Когда ты слишком жестко обходишься с невинно обвиняемым, страдает он. Когда ты требуешь слишком мягкого наказания для виновного, страдает жертва.

– Но именно терпимость к ошибкам и определяет наше правовое государство. Кто не признает ошибки, тот не нуждается и в том, чтобы ему предоставили возможность их исправить. А заканчивается все тоталитарным притязанием на всемогущество. Ошибки, которые я, несомненно, допускал, всегда можно было исправить в следующей инстанции. И на ошибках, которые я совершил в одном процессе, я мог подчерпнуть полезное для следующего. Как профессионал и человек.

– Ты не сожалеешь ни об одной ошибке?

– Мои ошибки сделали меня таким, какой я есть. Избежать ошибок невозможно. Признать как можно больше ошибок впоследствии – вполне реально. Даже если та или иная ошибка причинила страдание, за большинство из них я благодарен.

Я мысленно сделал пару заметок для своего дневника:

Если смысл ошибок заключается в том, что они нас чему-то учат, то, может быть, смысл жизни в том, чтобы она чему-то научила нас?

Я тоже был благодарен. За эти разговоры с Роландом. Пусть даже я знал его всего лишь сорок восемь часов.

Благодарен. Это было последнее слово Роланда.

Мы молча прошли бок о бок еще три километра. Роланд справа от меня, может, на полшага впереди.

А потом вдруг ни с того ни с сего голова его взорвалась алым облаком.

В мою сторону полетели капли крови и мелкие частички мозговой массы. Осколки черепа Роланда пронеслись мимо моей головы. Повинуясь инстинкту, я резко развернулся влево, так что примерно половина мозгового вещества Роланда растеклась по ярко-желтому чехлу его рюкзака, который я нес на своих плечах.

Звук выстрела я услышал доли секунды спустя.

Прошли еще одна-две, прежде чем я осознал ситуацию, и у меня осталось только одно непреодолимое чувство: голый страх.

Я стоял на высоте почти 1100 метров над уровнем моря в испанских Пиренеях на влажной земле в роще, где все, казалось, излучало умиротворение. И только что в нас с Роландом, уже второй раз за двадцать четыре часа, стрелял снайпер. Сегодня он для разнообразия отказался от глушителя.

Моя удобная теория о том, что вчера вечером воробей взорвал кубик льда, пописав на него, только что рухнула вместе с Роландом.

Однако я не мог узнать ни откуда, ни тем более кто стрелял в Роланда. Из-за моросящего дождя контуры пейзажа расплывались. Стояла абсолютная тишина. Выстрел заглушил все звуки природы. Ни одного животного не было слышно. Ни малейшего шума. Безжизненное тело Роланда неподвижно лежало на земле, уткнувшись лицом – или тем, что от него осталось, – в мокрую лесную почву.

Но что это было?

Я прислушался.

Торопливые шаги удаляющегося человека?

Мы с Роландом вышли из «Ориссона» последними. За все время нашего похода мы не видели ни одного паломника.

Но теперь я услышал шаги на некотором отдалении, как будто кто-то убегал. Справа от меня.

И тут раздался еще один звук. Глухие удары. Они становились все громче. Как будто кто-то барабанил. Очень быстро.

Это было… мое сердце. Оно бешено колотилось.

Что я должен делать в этой ситуации? Погнаться за стрелком?

И что это даст? Только подвергну себя смертельной опасности.

Должен ли я позвать на помощь? Я посмотрел на Роланда. Вернее, на его тело. Тут уже ничем нельзя было помочь. Полголовы снесло.

Справа на лбу виднелось пулевое отверстие примерно с центовую монету. Левая половина головы полностью отсутствовала. Пуля на выходе вынесла с собой все, что до этого было у Роланда в черепушке.

И теперь это «все» отчасти стекало по рюкзаку Роланда, который сегодня нес я. И капало на влажную лесную почву, смешиваясь там с красно-коричневой лужей, которая натекла из раны Роланда.

Это был не первый труп, который я видел в своей жизни. Но первый, в появлении которого я не был виноват.

У меня подкосились колени. Я споткнулся, отшатнулся назад и шлепнулся на землю. Бесформенный рюкзак Роланда не дал мне упасть на спину, и я принял сидячее положение.

Нужно было сначала привести в порядок свою голову, прежде чем заниматься фрагментами головы Роланда. Мне припомнилось упражнение по осознанности от Йошки Брайтнера. Оно называлось «Слепой художник».

Я ненадолго закрыл глаза, чтобы представить себя зрячей личностью. Вот такой парадоксальной бывает осознанность. Я открыл глаза и начал тихо бормотать себе под нос.

– Я в лесу. Лес очень разреженный. Деревья перемежаются скалами. Передо мной… небольшая группа деревьев. Может быть, дюжины две.

– Что за деревья? – поинтересовалось мое слепое альтер эго, тут же присоединившееся к упражнению.

Я огляделся вокруг. Умею ли я определять деревья по листьям? Нет, не умею.

– Без понятия… я недостаточно четко вижу листья на деревьях.

– Может, на земле перед тобой есть листья?

Я посмотрел на землю.

– На земле передо мной камни, корни, несколько веток, кости черепа, кровь, мозговое вещество…

– Пожалуйста, мысленно убери все, что нас тревожит.

– Вот! Это не кость. Это буковый орешек. Здесь полно буковых орешков.

– Значит, это буковый лес.

Мое слепое альтер эго было гораздо спокойнее меня. Но оно ведь не видело и всей этой крови. Так что я продолжил описание, стараясь не смотреть на труп.

– Вокруг повсюду лежат камни разных размеров. Почва очень неровная. В двадцати метрах слева от меня небольшое ущелье.

– Камни тяжелые?

Я взял в руки один камень.

– Может, килограммов пять.

– Откуда тебе это знать? У тебя нет рук!

Слепой компонент моего расщепленного сознания и в самом деле очень серьезно отнесся к нашему заданию.

– Опиши-ка лучше передний план картины, главный мотив и фон.

Если старательно не смотреть на Роланда, то картину можно было бы описать словом «гармоничная».

– На переднем плане лежит старый армейский рюкзак, упакованный в непромокаемый защитный чехол. На пластике маленькие лужицы от дождя. Позади видна небольшая группа деревьев. Верхушки деревьев смыкаются и словно образуют крышу.

– Еще не успокоился?

Я прислушался к себе. Мое сердце перестало нестись вскачь. Ум прояснился. Упражнение сработало.

Что теперь делать? Кто бы там ни стрелял и почему, в настоящий момент он не представлял для меня опасности. Иначе он бы уже по-тихому прикончил меня, пока я выполнял свое маленькое упражнение.

Итак, я остался один с трупом Роланда.

По собственному опыту я знал, что трупы вызывают вопросы.

Если я, как планировалось, отправлюсь в монастырь Ронсесвальес и там, как не планировалось, уведомлю власти, то мое паломничество закончится уже на второй день. Прежде всего потому, что тогда испанская полиция задастся теми же вопросами, что и я сейчас: кто стрелял в Роланда? И зачем? Почему кто-то застрелил смертельно больного человека?

С каждой минутой, пока я искал и не находил ответа на этот вопрос, у меня появлялось все больше сомнений, что стрелок вообще хотел попасть в Роланда.

В дождливую погоду и Роланд, и я были плохо различимыми мишенями даже для опытного стрелка. Строго говоря, в роще нас можно было отличить только по сигнальным цветам наших водонепроницаемых чехлов для рюкзаков. У Роланда он был ярко-желтый, у меня ярко-красный. Роланда застрелили, когда он нес мой рюкзак. Если неизвестный стрелок намеренно целился в красную мишень и поразил ее, то вполне вероятно, что он рассчитывал попасть в меня. А вчера пуля просвистела так близко от моей головы, что не так уж нелепо предположить: та пуля тоже предназначалась мне и никак не бокалу с вином и воробью.

Я смог припомнить только одного человека, который, отрезав мизинец кое-кому, уже ясно выразил свою заинтересованность в моей кончине: китаец. Но что он мог сделать? Он ведь даже не знал, кто я, а тем более – где.

Изменилось ли что-то с тех пор?

Вчера мимо альберге «Ориссон» проходил какой-то китаец с гитарным футляром. Может, это он только что стрелял?

Сам я его не видел. А если бы даже и видел? Я ведь и господина Куана никогда не лицезрел воочию.

Если полиция заподозрит, что я и есть цель кого-бы-то-ни-было, то я окажусь в фокусе расследования.

И тогда испанская полиция тоже займется одним из моих паломнических вопросов: кто я, собственно, такой?

Как раз из-за этого вопроса я и находился на Камино.

И на этот вопрос я бы предпочел ответить сам, а не предоставлять полномочия полиции. У меня не было желания ввязываться в неприятности именно сейчас, из-за убийства, которого я не совершал.

Но могу ли я не сообщать о смерти Роланда?

Представим, что мы расстались по дороге. Обычное дело среди паломников. Правда, даже мертвый прокурор с половиной головы, отсутствующим мозгом и чужим рюкзаком, обнаруженный с задержкой в день-два другим паломником, вызовет некоторые вопросы.

Пожалуй, лучше, если труп Роланда вообще не найдут.

Мы были на перевале Ибаньета. Паломники здесь, бывало, срываются вниз. Обычное дело, местность скалистая.

Без трупа семья Роланда сообщит о его пропаже только через несколько дней. Связь Роланда со мной была не более тесной, чем с большинством других паломников, которые в тот же день, что и мы, выдвинулись из «Ориссона». Нет трупа, нет проблемы – простое уравнение.

Разве я не говорил только что своему слепому альтер эго про ущелье?

Не вставая, я снял с себя рюкзак Роланда и наконец поднялся на ноги. Я внимательнее осмотрел ущелье, которое мое зрячее Я описывало своему слепому товарищу. В самом деле, в двадцати метрах от трупа Роланда начинался обрыв глубиной метров в пятнадцать. Там внизу тоже была небольшая роща, но через нее не проходила дорога. Похоже, добраться туда сумел бы только альпинист.

А что, если Роланд свалился туда? И проломил себе череп? И его нашли только через несколько месяцев или лет?

За это время мозг, даже если бы и оставался внутри черепной коробки, все равно бы в значительной степени истлел или его сожрали бы дикие звери. Так что его отсутствие не вызвало бы вопросов. Правда, судмедэксперты заинтересовались бы, почему на сохранившихся фрагментах черепа имеется пулевое отверстие.

А если бы череп Роланда при падении так раздробился о камни ущелья, что фрагменты костей стало невозможно реконструировать?

Разве я не держал только что в своих несуществующих руках камень весом в пять килограммов?

Итак, нужно снять с Роланда мой рюкзак, надеть на него его рюкзак, разбить вдребезги его череп, выбросить обломки костей в ущелье.

И тело Роланда следом.

Мне снова вспомнилось последнее слово, произнесенное Роландом: «Благодарен». Если потусторонняя жизнь существует, то, возможно, он будет благодарен, что смерть настигла его таким образом. Она покончила со всеми его проблемами. Быстро и безболезненно. Ему не придется, как он опасался, угасать от страшного недуга. И в ближайшем будущем задыхаться от рака легких в кругу своей семьи.

Роланд был вырван из самой гущи жизни, даже не успев ничего понять. Паломничество изменило его. Вот только проститься с прежним собой он не успел.

Последнее, что я сделал, – бросил в ущелье испачканный кровью камень. За короткое время нашего знакомства я и правда проникся Роландом. Но с рациональной точки зрения было бы лицемерием сожалеть об обстоятельствах его смерти.

Я мысленно сделал заметку для своего дневника паломника:

Быть внезапно вырванным из жизни – значит полноценно прожить до смерти.

Но мне недоставало Роланда. Я бы хотел узнать его получше.

Следы на дороге уже почти смыл непрекращающийся дождь. Свою одежду и лицо я без проблем отчистил от всех брызг крови водой из походной фляги.

Из-за отсутствия тела испанская полиция в обозримом будущем не займется вопросом, кто стрелял в Роланда.

Так что у меня было какое-то время, чтобы вдобавок к моим трем вопросам о паломничестве заняться еще и вопросом о том, кто ответственен за смерть Роланда.

Я надел свой рюкзак и продолжил путь к монастырю Ронсесвальес.

Я прошел едва ли сто пятьдесят метров.

А затем споткнулся.

О винтовку.

Она выглядела как старая добрая винтовка HK G3 моих бундесверовских времен. Только оснащенная телескопическим прицелом. И лежащая в грязи. Поперек дороги.

Итак, я не ослышался ранее. Кто-то и в самом деле убегал после выстрела. Стрелок выронил свою винтовку. Это, по крайней мере, позволяло заключить, что он не был хладнокровным киллером. Профи не убежал бы после первого выстрела. Профи для верности пристрелил бы нас обоих. Хотя бы ради того, чтобы устранить свидетеля. И профи уж точно не выронил бы винтовку при бегстве и не оставил бы ее лежать поперек дороги.

С одной стороны, это было хорошо. Дилетант оставил меня в живых. С другой стороны, это было плохо, потому что число возможных преступников значительно увеличивалось. Это мог быть любой идиот, имеющий доступ к оружию.

«Идиот, имеющий доступ к оружию». Это описание не совсем подходило китайскому профессиональному киллеру. Китайский киллер, вероятно, использовал бы не оригинальную бундесверовскую винтовку, а контрафактную копию. Или это тоже расистское предубеждение?

Итак, кто же имел доступ к оружию, расшатанные нервы и неведомую причину стрелять в Роланда или в меня?

Не требовалось обладать слишком уж богатой фантазией, чтобы сообразить, что под все три пункта подходит Кладди.

Разве Кладди не поведал мне вчера вечером, что у него есть лицензия на оружие? И что он хотел бы однажды сам испытать, каково это – разрушить чью-то жизнь? Он обладал криминальными наклонностями. На мой взгляд, Кладди не походил на хладнокровного убийцу, а вот на того, кто стреляет, а потом роняет оружие, – вполне. И он, по-видимому, испытывал ненависть к Роланду. По крайней мере – к прокурорам.

Я разберусь с этим вопросом в Памплоне. Мне же все равно придется стащить у него мобильник.

Мысль о том, что это Кладди стрелял в Роланда, несколько успокаивала. Во всяком случае, больше, чем идея о том, что в меня целился неизвестный китайский киллер. Какая это была бы ирония! Идешь по Пути Святого Иакова, пытаешься преодолеть кризис середины жизни, и вдруг один-единственный выстрел переносит середину твоей жизни на полжизни назад.

Но сейчас мне надо прежде всего решить чисто практический вопрос: что делать с оружием? Оставить лежать здесь? Об этом не может быть и речи: обнаружение винтовки вкупе с исчезновением Роланда вызовет вопросы.

Я также не мог бросить ее в ущелье к Роланду. Это не прибавит правдоподобия тщательно продуманной истории его падения.

Брать с собой винтовку в паломничество несколько абсурдно. Посох паломника можно считать аксессуаром, но винтовка на плече – это, пожалуй, не прокатит. А в рюкзаке винтовка не поместится, даже в разобранном виде. Разве что в гитарном футляре.

И тут мои мысли снова вернулись к китайцу.

Будь убийцей китаец, он бы успокоился после своей панической атаки. Потом обнаружил бы, что выронил винтовку. В какой-то момент засомневался бы в том, что убил того, кого надо. Тогда, вероятно, он бы подождал в Ронсесвальесе, пока не появится живой Роланд и не подтвердит факт моей кончины. Если Роланд не появился бы, китаец, вероятно, еще раз попытался бы убить меня.

Я достал свою старую «Нокиа» из кармана брюк. Никакого предостерегающего эсэмэс от Саши, отправленного через Катарину.

Как бы ни был велик соблазн, я не стану с этого телефона звонить Саше. И даже не из-за покушения. Этот мобильник был окошком к моей семье. Он не должен был стать вратами, через которые мир вторгнется в мое паломническое путешествие, что бы ни произошло.

В плане осознанности я был уже не новичок. Я не буду рассматривать покушение как проблему, над решением которой мне надо ломать голову.

Я буду видеть в нем источник вдохновения и посмотрю, смогу ли путем медитации выяснить, какой шанс изменить жизнь оно мне дает. По крайней мере, я твердо вознамерился это сделать.

Покушение, впрочем, заставило меня переосмыслить свои цели на Пути Святого Иакова. Если мне не удастся изменить жизнь, я буду вполне удовлетворен тем, что она продолжится. Уже на второй день паломничества в роще на перевале Ибаньета мне стало ясно, как сильно я привязан к своей жизни.

Что-то меня нервировало. Что-то можно было улучшить. Но одного я не хотел ни при каком раскладе: чтобы мои проблемы разрешились таким же образом, как у Роланда. Приложит ли к этому руку китаец Монтажная Пена, Кладди или еще кто.

Вау! Какое открытие после такой короткой медитации. Почти пугает, насколько вдохновляющей может быть смерть других людей.

Я высоко поднял телефон, как будто это распятие. С миром я связываться не хотел. Небеса проявили благосклонность ко мне и к моим намерениям: сигнала не было. Но по крайней мере, были две рабочие теории.

Во-первых, возможно, Кладди хотел застрелить Роланда и, собственно, так и сделал.

Во-вторых, возможно, китаец хотел застрелить меня и напортачил.

Для меня предпочтительнее была теория номер 1. Я не пойду дальше, в монастырь Ронсесвальес. Это для меня рискованно из-за теории номер 2. Я также не пойду обратно в «Ориссон». Он слишком близко отсюда, а это опасно, даже если верна теория номер 1. Миха, хозяин альберге, может случайно узнать меня и станет задавать вопросы.

Для начала надо избавиться от оружия и получить кое-какую информацию.

Я разберу винтовку, заверну ее в защитный чехол и пристегну к рюкзаку.

И я сегодня же отправлюсь обратно в Сен-Жан-Пье-де-Пор. Это добрых двадцать пять километров назад. Правда, большей частью под гору.

Я попробую позвонить Саше. С общественного телефона. Может, у него появилась какая-то информация про китайца. Может, Катарина просто еще не отправила мне эсэмэс.

И как только я избавлюсь от винтовки и получу информацию, то продолжу паломничество. Для начала встречусь с Кладди в Памплоне, чтобы похитить его телефон с фотографиями моего письма.

Может быть, при этом я приближусь к истине и узнаю, был ли он убийцей Роланда.

А после этого, надеюсь, на всем моем дальнейшем пути в Сантьяго-де-Компостела не будет никаких препятствий.

Буэн Камино!

Поздним вечером я прибыл в Сен-Жан-Пье-де-Пор. Я не вернулся в отель, где был два дня назад и где меня могли узнать. Но спать с разобранной HK G3 в общественном приюте для паломников я тоже не хотел. Я совершенно сознательно не стал утилизировать отдельные части винтовки по дороге, на природе.

Спускаясь, я вспомнил, что рассказывал мне Роланд вчерашним утром. Братья-монахи, бесплатно перевозившие письма паломников, также доставляли за деньги обычный багаж.

Итак, первым делом я отправился в монастырь во второй раз за два дня. В кустах возле почтового ящика я сложил отдельные части винтовки в водонепроницаемый чехол для рюкзака, соорудил идеальный сверток и заклеил его пластырями из моей аптечки первой помощи.

Последним пластырем я закрепил на посылке купюру в 50 евро в качестве почтовой марки.

Затем взял шариковую ручку и написал крупными буквами на водонепроницаемом пакете: «Драган Сергович. Сантьяго-де-Компостела».

Положил его на почтовый ящик и направился обратно в Сен-Жан-Пье-де-Пор.

Я зарегистрировался в первом же попавшемся частном пансионе и, смертельно усталый, рухнул в кровать.

Спал я без сновидений и проснулся только поздним утром. Завтрак в пансионе уже закончился. Я упаковал свои вещи и отправился на поиски кафе, где есть общественный телефон.

Я нашел то и другое неподалеку от уродливого здания туристического офиса, заказал себе круассан, черный кофе и прошел в заднюю часть кафе, чтобы позвонить.

Саша взял трубку после двух гудков.

– Родительская инициативная группа «Как рыбка в воде». У аппарата Саша. Чем могу помочь?

– Это я.

– Бьорн? Ты уже нашел себя?

– Нет, брось это дерьмо. Но возможно, кое-кто нашел меня.

– Что случилось?

Расскажи я Саше правду о покушении и моих теориях по этому поводу, то уже через двадцать четыре часа на Пути Святого Иакова было бы больше охранников Вальтера, чем паломников. Я хотел этого избежать. Если моя теория насчет Кладди верна, то нападение на Роланда все равно уже произошло. В этом случае я мог бы беззаботно продолжать свое паломничество.

Так что я ответил расплывчато.

– Был тут один инцидент… Не уверен, но, возможно, в этом замешен китаец. Есть новости про этого господина Ква… Кви…

Саша не раздумывал долго.

– Мистер Желтолицый? По моим сведениям, он по-прежнему в Китае.

– А слышно что-нибудь о Шайенн или Санди?

– Они еще не объявились. И это в принципе говорит о том, что они в отпуске на четырнадцать дней и их рабочие телефоны отключены.

– Это также может говорить о том, что они мертвы.

– Почему это они должны быть мертвы? Не хочешь рассказать мне, что случилось?

– Я… нет. Только то, что я познакомился здесь с одним особенным человеком. – Мой голос дрогнул.

В этот момент я осознал, что пережил большую утрату. Я потерял первого, единственного и лучшего друга среди паломников.

– Бьорн? Все норм?

– Да, все норм.

– Похоже, это паломничество – довольно жесткий эмоциональный опыт.

Саша даже не представлял себе, насколько он прав.

Но я уже овладел собой, и мысли немного прояснились. Если ничего нового о господине Куане не всплыло, то, вероятно, целью покушения и в самом деле был не я, а Роланд.

Мне впервые в жизни довелось стать свидетелем убийства, которое совершил не я. Эмоционально это было нелегко. Вот только я не мог позволить себе сломаться.

Роланд наверняка желал бы, чтобы я прошел Камино до конца. Хотя бы для того, чтобы через сорок лет еще один бундесверовский рюкзак оказался в Сантьяго.

В любом случае я должен добраться до Памплоны, чтобы там изъять из обращения мобильник Кладди. И если немного повезет, я, может быть, смогу там проверить, был Кладди убийцей Роланда или нет.

– Саша, если узнаешь что-то новое о девочках или китайце, то все как договорились: Катарина отправляет мне от тебя эсэмэс со словами «Буэн Камино», а я тут же тебе звоню.

– Нет проблем! Счастливого паломничества.

Затем я позвонил в отель в Памплоне и спросил, могу ли приехать на два дня раньше своей брони. В городе все было зарезервировано только на дни фестиваля, так что мой номер пустовал. Я вернулся к своему столику, съел круассан, выпил кофе и попросил официанта вызвать такси.

За первые четыре дня паломничества я ночевал в приюте для паломников ровно один раз, а теперь и вовсе собирался преодолеть расстояние в четыре дня пути на такси.

Но я не был обязан давать отчет никому, кроме себя самого. В конце-то концов, это только мое паломничество. Мои действия представляли собой полную противоположность тщательно спланированному ежедневному перемещению на короткие дистанции. Но после всего произошедшего я это заслужил.

Подъехало такси. Я встал из-за стола и отправился в Памплону.

Забег с быками в Памплоне, прозванный энсьерро, имеет давнюю традицию. Это обязательная составляющая фестиваля Сан-Фермин в честь святого Фермина. Фестиваль проводится с 1324 года и длится несколько дней. Изначально его устраивали в октябре.

В 1591 году Католическая церковь перенесла фестиваль и забег с быками на начало июля. Потому что в результате 267-летних погодных наблюдений было установлено, что летом, как правило, бывает теплее, чем осенью.

В те времена люди еще не торопились с выводами по поводу климата.

Святой Фермин, сын Памплоны, был миссионером во Франции и добился там некоторой известности, которая, как и в случае со святым Иаковом, распространилась и на его кости.

Кости святого Иакова притягивали и продолжают притягивать людей со всего мира в Сантьяго-де-Компостела. При этом паломники надеются исцелить свою душу за счет того, что во время пешего похода укрепляют собственные кости.

Мощи святого Фермина притягивали и продолжают притягивать людей со всего мира в Памплону, чтобы там на протяжении семи дней они могли исцелить свою душу за счет того, что подвергают опасности собственные кости.

А самое классное – и то и то работает. Что бы там ни думали другие люди о подобном обращении с костями, участники фестиваля счастливы.

Счастливые посетители энсьерро в Памплоне, начиная со второго дня фестиваля, собираются на улицах Старого города ровно в восемь часов утра. Там устроена огороженная гоночная трасса длиной 875 метров. По ней каждое утро шесть боевых быков бегут из своих стойл на арену Памплоны. Сопровождают быков несколько волов, которые, предполагается, должны действовать на них успокаивающе. И десятки тысяч людей, которые воздействуют на них противоположным образом.

Трасса для забега отлично подготовлена. Входы во все дома, все магазины по пути закрыты, все боковые улицы перегорожены. Бегущие люди и быки ведают только одно направление и одну цель: арену.

На участниках забега белая одежда с красным поясом и красным шейным платком. Они стараются бежать как можно дольше перед одним из быков и как можно ближе к нему. В надежде, что после этого на их одежде прибавится как можно меньше красного цвета.

Первые шесть столетий существования Сан-Фермина энсьерро было уютной домашней традицией, и никто за пределами Испании о ней не знал. Потом в 20-е годы прошлого века господин по имени Эрнест Хемингуэй за одну ночь сделал ее всемирно известной благодаря своему роману. С тех пор сотни тысяч гостей посещают ежегодный фестиваль, сопровождаемый забегом быков.

Бег с быками не так уж безопасен.

С 1900 года десятки его участников погибли.

Сотни были тяжело ранены. Тысячи – легко.

И в этом тоже заключается притягательность забега.

То, что с начала забега лишь меньшинство быков переживают фестиваль, – прискорбный факт, значение которого пропорционально растет по мере удаления от Памплоны.

Город переполняли люди со всего мира. Я знал в нем, кроме себя самого, единственного человека – Кладди. Для меня это было первое посещение Памплоны, он же чувствовал себя здесь как дома. Я попросил таксиста высадить меня возле отеля.

Фестиваль официально начинался на следующий день ровно в двенадцать часов.

В принципе, испанцев я тоже видел. Но больше всего было американцев, очень много австралийцев и какое-то количество азиатов. Китайцев я не обнаружил. Во всяком случае, те азиаты, которых я видел, в основном бежали группами за бело-красными флагами, которые хоть тематически и соответствовали цветам Сан-Фермина, но, вообще-то, были государственными символами Японии.

Я заперся в своем номере и провел остаток дня в постели. Марш-бросок предыдущего дня меня почти доконал. Дорога все время шла под гору, и это стало тяжелым испытанием для моих коленей.

На следующее утро я все-таки отправился прогуляться по городу. Люди веселились, пили и танцевали на улицах. Во время семидневного фестиваля десятки разных пеньяс[34] организовывают празднования, шествия и танцевальные представления. С точки зрения хореографии Сан-Фермин мало чем отличался от немецких карнавалов.

В первый день фестиваля забега с быками не было. Вместо этого около полудня перед ратушей собралась толпа, и все ожидали выстрела красной осветительной ракеты ровно в двенадцать часов. Это был сигнал к официальному началу фестиваля. Только когда ракета поднималась в воздух, истинные санферминцы по традиции надевали красные шейные платки. И не снимали их целую неделю, до окончания празднества.

Те, кто считал, что забег с быками – это слишком большой риск, могли уже в первый день поучаствовать в прыжках с фонтана.

На площади Наваррерия находится фонтан Наваррерия.

Храбрецы всех степеней опьянения залезали на стоящий в центре фонтана цоколь примерно четырехметровой высоты и прыгали оттуда вниз головой в толпу.

Если толпа хотела, то прыгуна ловили.

Если толпа не хотела, то не ловили.

Потом дома прыгун всю жизнь мог рассказывать, что его хромота – это следствие травмы при забеге быков в Памплоне.

Но я не хотел ни бегать, ни прыгать, ни хромать. Все, что я хотел сделать в Памплоне, – найти Кладди. Или, если быть точным, мобильник Кладди.

И я хотел выяснить, был ли Кладди убийцей Роланда.

Мои скудные сведения о Кладди ограничивались тем, что в первый вечер Сан-Фермина он будет сидеть в баре кафе «Ирунья». Это заведение являлось средоточием общественной жизни города. Прежде всего во время проведения Сан-Фермина, но не только. Кафе открыло свои двери в 1888 году в день электрификации Памплоны. С тех пор оно притягивало и продолжает притягивать со всего мира каждую светлую и не очень светлую голову. Хемингуэй стоял прямо там, у барной стойки, пока ему не отлили бронзовую статую, которая и теперь все еще там стоит, хотя Хемингуэй уже чертовски давно сюда не заглядывал.

В предвечерний час во время своей второй прогулки по городу я зашел в кафе и увидел, что Хемингуэй там уже не один. Рядом с ним сидел Кладди. В белых брюках, белой рубашке с красным поясом и с красным платком на шее. Он походил на пародию немецкого актера, который играл испанского участника забега быков.

И пил, как и было заявлено, дайкири.

Я протиснулся к переполненной стойке и занял место в поле зрения Кладди. Я решил, что с тактической точки зрения будет умнее, если он якобы первым заметит меня, а не наоборот.

Прошло всего несколько минут, и Кладди подошел ко мне:

– Привет, паломник-сотрапезник. Бьорн, не так ли?

– Кладди! Да этого не может быть!

Кладди демонстративно огляделся вокруг:

– Твой друг-прокурор одолел переход через горы?

Пусть Кладди думает, что его вопрос застал меня врасплох.

– Ну, – объяснил он мне, – для человека с терминальной стадией рака перевал Ибаньета наверняка физическое испытание.

Это объяснение было не менее двусмысленным, чем вопрос.

– Я не видел Роланда после «Ориссона», – ответил я, зная, что обратное может быть известно только стрелку.

– Что ж, а я-то думал, вы двое всегда вместе.

Это замечание тоже не уменьшило моих подозрений насчет того, что Кладди мог иметь какое-то отношение к смерти Роланда.

– Очевидно, нет, – нейтрально отозвался я.

– Ну да, что прокурору делать в Памплоне? Чтобы убежать от смерти, ему необязательно бегать быстрее, чем бык. Достаточно, чтобы он какое-то время бегал быстрее, чем рак.

В эту секунду мне стало совершенно все равно, убил Кладди Роланда или нет. Так или иначе, это была несправедливость судьбы, что Кладди еще жив, в то время как останки Роланда покоятся в одном из пиренейских ущелий.

Но здесь и сейчас мне нужна была не ссора с Кладди, а его мобильный телефон. Кладди выглядел так, как будто он уже выпил не один дайкири. Может, будет совсем легко взять у него мобильник и столь же легко не возвращать его. Я подавил свой гнев и по-дружески приобнял Кладди за плечи.

– Как прекрасно, что я встретил тебя здесь. Пойдем, сделаем фото на память.

– Я только «за». – Кладди тоже приобнял меня за плечи и ухмыльнулся в воображаемую камеру.

То, что никакой камеры не было и в помине, он не заметил. Мне пришлось сначала обратить его внимание на этот факт.

– На мой телефон селфи не сделать.

Кладди в недоумении воззрился на меня, что делало эту сцену еще более комичной – два человека стоят в баре, положив руки друг другу на плечи, и ждут, пока кто-нибудь их сфотографирует.

Свободной рукой я порылся в кармане брюк и показал Кладди свою старую «Нокиа».

– Здесь нет камеры. Селфи не сделать. Придется взять твой мобильный.

И вот Кладди тоже снял руку с моего плеча и похлопал по карманам брюк. Только после третьего хлопка к нему пришло осознание.

– Черт. Он в отеле. Аккумулятор сел. Завтра к бегу быков должен быть полностью заряжен.

Из этого высказывания я почерпнул негативную информацию: его мобильник сегодня вечером будет вне моей досягаемости. И позитивную: завтра ситуация может измениться.

– Ты участвуешь в забеге? – спросил я.

– Само собой! Это так щекочет нервы. Невероятно!

– Но безумно опасно, нет?

– Не «но», а «потому что».

– Ты побежишь ради опасности?

– Бой быков – единственный вид искусства, в котором художник рискует жизнью.

Это изречение не мог придумать Кладди.

– Кто это сказал? – поинтересовался я.

– Вон тот парень. – Кладди указал на статую Хемингуэя.

– Я не знаю, но, может, эта цитата относится скорее к классическому бою быков? Когда мужчина в одиночку сражается с быком? А не когда десять тысяч пьяных туристов убегают от шести быков?

– Ой, да ладно! – Кладди попытался повернуть все в свою пользу. – Быки ведь бегут к арене. Путь художника к работе тоже часть искусства, разве нет?

– Тогда, значит, бык – художник, который рискует жизнью?

– Не будь таким узколобым. Бык. Борьба. Бег. Жизнь. Все это искусство.

Если жизнь была искусством, то в случае Кладди – очень абстрактным.

Да без разницы. Я не хотел спорить с ним об искусстве или литературе, я хотел его мобильник.

– Не покажешь мне, как это происходит? Забег как вид искусства? – спросил я.

– И как ты себе это представляешь?

– Давай… завтра побежим вместе, – сказал я, ни на секунду не задумавшись о последствиях своих слов.

Кладди тоже размышлял недолго. Он был художником и нуждался в публике.

– Идет. Завтра в восемь утра я хочу быть на Курва-де-Эстафета. Там гоночная трасса делает поворот на девяносто градусов. Быки прибегают на всех парах с небольшого прямого участка трассы, притормаживают на повороте и дальше снова мчатся на всех парах до самой арены. Если мы стартуем оттуда, то сможем бежать с ними довольно долго.

Я никогда в жизни не собирался доказывать свою мужественность подобными безбашенными выходками, но у меня созрел очень смутный план, как разлучить Кладди с его телефоном и оставить последний себе, а от Кладди, наоборот, отделаться.

Кладди воспринимал бег быков всерьез. По меньшей мере настолько, что он решил больше не напиваться. Ему нельзя сегодня быть на рогах, потому что завтра он должен быть на ногах. Мы выпили вместе еще по одному дайкири и договорились встретиться на следующий день в полвосьмого утра около его отеля.

Для многих участников бег быков в Памплоне как секс. Он не длится и трех минут, большинство бегунов во время действа выглядят не очень эстетично, и это либо фатальное событие, либо кажется впоследствии абсурдом.

В дни проведения Сан-Фермина город бурлил и переливался разными красками уже с 7:30 утра. Бело-красное море дополнялось разными оттенками синего и некоторыми вкраплениями желтого.

Многие люди провели ночь на улицах и были пьяны до посинения еще со вчерашнего дня.

Другие быстро довели себя до нужной для бега быков кондиции путем употребления изрядного количества красного вина.

И только люди в желтых жилетах были абсолютно трезвыми и все контролировали: чтобы на гоночной трассе были закрыты все двери, устранены все препятствия и не околачивались пьяные в стельку туристы.

Как было условлено, я встретил Кладди у его отеля.

Мне сразу бросилось в глаза, что мобильник при нем. Он болтался на шее на толстом шнуре. Незаметно похитить телефон не представлялось возможным.

Мы поздоровались как старые друзья, приобнявшись и похлопав друг друга по плечам, и вместе направились к Курва-де-Эстафета.

– После ужина в «Ориссоне» я тебя не видел. Рано вышел? – попытался я завязать легкую светскую беседу.

– А я там и не ночевал. В Сен-Жан я взял напрокат замечательный горный электровелосипед и ночью проехал восемь километров обратно.

– Но это значит… ты паломничаешь не пешком? – спросил я, несколько озадаченный.

– В «Ориссоне» я был ради ужина и хорошего настроения – как и все другие. Что в этом такого?

– Ну, все другие хотят в паломничестве найти себя.

– Другие находят себя. А мне нравится находить других. Так что мы все ищем одного и того же. Разве что я еще и немножко зарабатываю на поиске ищущих себя.

Я кипел от негодования, но приходилось сдерживаться.

– И? Преуспел? – спросил я с большим самообладанием.

– Еще как. От жены австралийца я узнал их адрес. А от австралийца я потом получил в Субири пятьсот евро за то, что не воспользовался своим знанием. Полагаю, у меня еще божеские расценки.

Деревня Субири была следующей целью после Ронсесвальеса. Так что утром Кладди мог приехать на горном велосипеде из Сен-Жан-Пье-де-Пор на перевал Ибаньета и застрелить Роланда. А потом, не останавливаясь в Ронсесвальесе, отправиться в Субири и шантажировать там австралийца.

– А что с другими письмами?

– Я над ними работаю. Но сегодня – только бег быков.

Перед паломничеством я планировал просто позволить себе увлечься атмосферой забега Памплоне. Теперь же, совсем скоро, меня увлекут сами быки. Не потому, что я искал близости с ними. Моя потребность быть сбитым с ног при бегстве от быка стремилась к нулю. Однако еще меньшей была потребность быть уличенным как убийца и подвергнуться шантажу из-за фотографии моего рукописного письма.

Перед самым началом забега моя проблема заключалась только в отсутствии четкого плана. Я попытался и на нее посмотреть как на источник вдохновения.

Может, еще до того, как появятся быки, просто сорвать мобильник с шеи Кладди и дать деру?

Или выждать, пока Кладди положит куда-нибудь свой телефон и случайно оставит его там?

Я колебался между бездействием и активным действием.

Мне припомнилось одно упражнение по осознанности от Йошки Брайтнера. Упражнение называлось «Палка в озере». Господин Брайтнер объяснял мне его так:

Палкой был мобильник, озером – Кладди. В качестве камней у меня были пока только мои слова. Я на ходу осознанно бросил первый камень. Очень топорно.

– Можно мне взять твой мобильник?

– Это еще зачем? – Кладди не замедлил хода.

– Чтобы… сделать наше фото.

– Сейчас у нас на это нет времени. Надо первым делом занять хорошую стартовую позицию. Туристическое фото мы всегда сможем сделать после забега.

Так, этот камень мимо.

Около восьми часов мы стояли перед деревянными барьерами на Курва-де-Эстафета.

Каждый забег быков начинался с громких взрывов двух ракет, слышимых по всей трассе. В этот миг открывали загон для животных в начале дистанции, и вся орда устремлялась в ущелья памплонских улочек.

Нашей точки на трассе быки достигнут менее чем через минуту после стартовых взрывов.

Мы нашли свободное место по левую сторону этого участка пути. Кладди тут же начал растягиваться и разогреваться, как профессионал перед большим забегом. Он подпрыгивал, вставал на одну ногу и высоко подтягивал к себе голень другой, имитировал все, что делали испанцы вокруг него. Он не делал только одного – не фотографировал. Я бросил второй камень. Следует признать, довольно мелкий.

– Давай! Нужно же сделать фото перед забегом!

Кладди перестал разминаться и ухмыльнулся мне:

– Хорошая идея! Картинки до и после – это важно. Иди сюда!

Он протянул мне руку, а другой рукой снял с шеи мобильник.

Но он не дал его мне, а положил руку на мое плечо и щелкнул селфи. А затем снова надел на шею шнурок с телефоном.

– Так, – сказал он, – с этой минуты больше не фотографируем. Теперь будем снимать видео.

Второй камешек тоже безрезультатно плюхнулся в озеро.

Кладди включил на телефоне режим видео. Этот парень хотел снять весь забег от первого лица.

Однако он все-таки слишком серьезно оценивал потенциальные риски этой гонки, чтобы между делом еще и снимать себя одной рукой. Поэтому он носил камеру на шее.

Два выстрела сигнальных ракет прозвучали почти подряд. Толпа взревела. Менее чем через шестьдесят секунд быки и волы будут здесь. Мне нужно действовать. Быстро.

Я взял следующий камень.

– Дай мне свой телефон! – проорал я сквозь нарастающий рев толпы.

– Зачем? – крикнул в ответ Кладди.

– Я буду бежать рядом, с краю, и снимать тебя на видео!

– Но ведь тогда ты совсем не получишь острых ощущений?

– Я это переживу. Зато у тебя будет весь забег, снятый как в фильме.

Это сработало. Кладди отдал мне свой мобильник.

– Какой у тебя пароль? – спросил я.

– Четыре три два один.

Какой креативный парень. Теперь мне больше всего хотелось убежать с этим телефоном. Но я стоял в огороженной со всех сторон «трубе», по которой прямо сейчас в одном направлении помчатся полдюжины быков и тысячи людей. Убегать можно было только с толпой. Если я хотел удрать от Кладди, то я должен быть быстрее Кладди и быков.

Или бросить еще один камень, чтобы потерять Кладди на трассе.

– Ты настоящий друг. Я буду помнить это всю жизнь. – Кладди со смехом хлопнул меня по плечу.

В этот момент мы оба и понятия не имели, как хорошо он сдержит это обещание.

Мы услышали топот и голоса на подходе к Курва-де-Эстафета. Первые бегуны ворвались в наше поле зрения.

Потом появился целый отряд.

И вот наконец показались рога первого вола.

А за ним черные быки.

Люди вокруг нас начали разбегаться. Кладди тоже ринулся на середину улицы. Я был слева от него и двигался в его темпе. В крови у меня бушевал адреналин, и он-то и руководил моими действиями. Я больше не следил за тем, куда направлена камера. Более того. Я вообще засунул телефон в задний карман брюк, чтобы он не мешал мне бежать.

Кладди посмотрел в мою сторону. Как и накануне вечером в кафе, он второй раз за двенадцать часов глупо ухмыльнулся в несуществующую камеру. За его плечом два вола и один бык все увеличившись в размерах.

– Где камера? – раздраженно прорычал он мне.

Я посмотрел на него.

Этот тип крал письма паломников и шантажировал незнакомых людей их самыми сокровенными тайнами.

Я увидел рога первого вола в восьми метрах позади Кладди.

– Она нам не нужна, – прорычал я в ответ.

Этот тип считал, что рак Роланда – справедливая Божья кара.

Рога первого вола были уже в шести метрах позади него.

– Но ты же хотел… – удивился Кладди на бегу.

Этот тип имел разрешение на оружие и наверняка знал, где раздобыть подержанную винтовку HK G3.

Рога первого вола в четырех метрах от Кладди.

– Да, я хотел. Но больше не хочу! – взревел я.

Этот тип жаждал испытать, каково это – разрушить чью-то жизнь. И он наверняка разрушит и мою жизнь, как только обнаружит связь между письмом и мной.

Рога первого вола в двух метрах.

Я увидел вопросительный взгляд Кладди.

И первого вола непосредственно за ним.

В этот момент я понял, что подразумевал Йошка Брайтнер под последним камнем. Требовалось лишь одно минимальное усилие, чтобы окончательно разлучить Кладди с его телефоном.

Один-единственный осознанно брошенный камень.

В этот момент я был абсолютно уверен, что Кладди убил Роланда.

Я не исключал, что тут отчасти сыграл роль и мой эгоизм. Если Роланда убил Кладди, то мне нечего было беспокоиться о киллере, который на самом-то деле собирался убить меня.

Уверенность в том, что Кладди виновен в смерти Роланда, избавляла меня от необходимости взвешивать, насколько пропорциональна эта мера – убивать Кладди из-за фотографии в телефоне.

Убить потенциального шантажиста, не попробовав сначала более мягкие методы. Это моя совесть сочла бы несколько чрезмерным.

Вышибить не какого-то, а моего потенциального шантажиста и к тому же убийцу Роланда из моей – и его собственной – жизни одним-единственным камнем – дело совсем другое.

Мне предстояло пройти еще многие километры. Я хотел сделать это с миром в душе и забыть о случившемся с Роландом. И вот мне подвернулся случай осуществить оба желания одним минимальным телесным движением, выполненным безоценочно и с любовью.

– Сердечный привет Роланду! – крикнул я Кладди, отправляя в озеро последний камень.

Правда, я его не бросил. Я его пнул, выставив свой правый ботинок под левую ногу бегущего Кладди.

А потом стал наблюдать за художником в действии.

Кладди тщетно пытался удержать равновесие. Он наверняка упал бы лицом вниз на мостовую. Если бы ему не помешал рог первого вола.

Вол подхватил споткнувшегося Кладди между ног и величавым движением головы перебросил его назад через себя. Кладди один раз перевернулся в воздухе вокруг своей оси.

В полете он наверняка мог бы разглядеть глубокую прореху на своих белых брюках, которая еще в воздухе окрасилась в красный цвет. Но, похоже, ему было не до разглядывания всех этих декораций. Его тело, перенасыщенное адреналином из-за бега, должно было в первую очередь отреагировать на тот факт, что быки и волы теперь не позади него, а совершенно очевидно под ним. Во всяком случае, на какую-то долю секунды. Пока он не грохнулся позади вола. На задницу. И тогда первоначальный порядок был почти восстановлен. За исключением того факта, что Кладди не бежал, подставив преследующему быку спину, а сидел, подставив ему живот.

Быку, по-видимому, было все равно. Он просто пробежал по Кладди, опрокинув его на спину. Вес быка оказался слишком велик для нежного затылка художника. Ну и все. Я мог больше не беспокоиться о Кладди.

Когда орда людей и животных пронеслась мимо меня и обратный путь оказался свободен, я пошел назад к Курва-де-Эстафета.

Только команда санитаров спасательной службы в ярко-красных жилетах спешила мне навстречу.

Я перелез через барьер, отделяющий беговую трассу от остальной части Старого города Памплоны, и прошел еще немного, миновав два переулка. Всего в пятидесяти метрах по прямой от места несчастного случая с Кладди Памплона была безлюдна и спокойна. Только здесь я заметил, насколько взвинчен. В ушах у меня шумело, сердце колотилось, руки дрожали.

Неудивительно: я только что поучаствовал в забеге быков в Памплоне да еще и убил человека. А это был тот способ решения проблем, от которого, как мне казалось, я, вообще-то, отрекся.

Я больше не хотел убивать. Даже неосознанно.

Причем если быть совсем точным, то убил Кладди, разумеется, бык. Просто-напросто осуществил на практике угрозу, которая и заманила Кладди принять участие в забеге.

Моя подножка только внесла посильный вклад.

Ведь я мог и не сознавать в тот момент, к каким последствиям приведет этот шаг. Я мог чисто случайно споткнуться, а моя нога – оказаться на траектории движения Кладди. Разве нельзя посмотреть на проблему под таким углом? Видимо, все-таки нет. Истина заключалась в том, что я осознанно убил Кладди. С помощью быка.

Маленький дворик за многовековой аркой выглядел умиротворяюще. Я прошмыгнул под нее и внезапно оказался посредине композиции из костлявого оливкового дерева в большом глиняном кувшине, деревянной скамейки и мусорного бака, обрамленной с трех сторон задними стенами дворика. Чтобы успокоиться, я встал спиной к стене между оливковым деревом и деревянной скамейкой. Запахи из мусорного бака я проигнорировал и приступил к небольшой медитации в положении стоя. Ноги на ширине плеч, грудь вперед, руки свободно свисают, плечи отведены назад.

Я ощутил многовековую твердую землю под ногами и представил, как мне передается ее надежность. Мое дыхание, руки, весь организм пришли в состояние покоя.

Чувство удовлетворенности разлилось по всему телу.

Опасность, что из-за письма меня раскроют, будут шантажировать и, может быть, даже заявят на меня, была устранена.

Кроме того, я отомстил за смерть Роланда.

Тот факт, что при этом умер человек, нельзя было отменить.

Однако меня будоражила не столько смерть Кладди, сколько отравляющее чувство мести.

Йошка Брайтнер однажды сказал мне кое-что очень верное о плохих мыслях: «Мстить – значит перекрывать чью-то вину собственной, потратив при этом очень много энергии. Гораздо эффективнее простить человека и использовать энергию конструктивно».

Я прислушался к себе. Смогу ли я простить Кладди за убийство Роланда?

С каждой минутой, которую я провел за медитацией в этом дворике, я замечал, как гнев на Кладди стихает. Чему в немалой степени способствовало, что Кладди мертв. Теперь я мог его простить, и я ощущал, что и Кладди простил меня. А вдруг он был мне благодарен?

Или даже гордился? Вероятно, подобная смерть стала бы его единственным настоящим достижением, столь же впечатляющим в реальности, как и в воображении.

Профессионально непригодный страховой агент с разрешением на оружие и курсом народного университета по креативному письму, который называл себя охотником и писателем наравне с Хемингуэем, и в самом деле умер как истинный художник. Если, конечно, можно считать искусством то, что самец коровы затоптал тебя насмерть. Имей он друзей с такими же заскоками, он определенно выглядел бы в их глазах героем.

Укрепив свой дух этим маленьким упражнением на расслабление, я вернулся в здесь и сейчас.

Для санитаров спасательной службы Кладди был очередным туристом, распрощавшимся с жизнью во время забега быков. Никто не станет задавать вопросы по поводу этой смерти и уж тем более расследовать ее.

Я разблокировал телефон и зашел в галерею. Кладди сфотографировал несколько писем. Я не стал читать ни одно из них, а просто очистил всю память. Сим-карту вынул из слота и разломал. Телефон положил на землю и растоптал. Обломки выбросил в мусорный бак.

Было только 8:30 утра. В безоблачном небе светило солнце. Я уже поучаствовал в беге быков, убил человека и простил предполагаемого убийцу. Я уничтожил фотографию своего паломнического письма, а в отеле лежал мой упакованный паломнический рюкзак.

Я был свободен.

И наполнен позитивной энергией.

Я хотел отметить этот день.

Незапланированно, в отличие от моего дня рождения. Не с чужими людьми, которые не знали о причине моего торжества.

А интенсивно и спонтанно. Исключительно наедине с самим собой.

Я хотел в ознаменование этого дня заняться тем, чего с такой радостью ожидал после первого паломнического тренинга у господина Брайтнера: паломничеством.

Я пошел в свой отель, надел рюкзак на плечи, расплатился и в первый раз один ступил на Путь Святого Иакова.

Я вышел из Памплоны. И шел. И шел. И шел.

Я ощущал себя живым. Ощущал плавный, равномерный ритм своих шагов, мышцы ног, воздух в легких.

Я наслаждался покоем.

Остаток дня я ни с кем не разговаривал. Я только прислушивался. К себе. И при этом услышал, что говорить я ничего не хочу.

Я шел через полузаброшенные деревни в направлении гор, проходил мимо ветряков, современных скульптур паломников, пересохшего колодца и живописного моста. Я встречал паломников по дороге. И ни с кем не разговаривал.

Через пять часов бодрого, безостановочного марша я пришел в маленькое местечко Пуэнте-ла-Рейна.

Я нигде не резервировал номер и просто зашагал к первому же приюту на обочине дороги.

Как оказалось, это был церковный приют на девяносто с лишним коек. Я получил место в большой общей спальне с неоновыми лампами на потолке и белым плиточным полом.

Я принял душ, сменил белье и постирал одежду, которую носил сегодня. Я не знал никого из гостей, остановившихся здесь на ночь, и не хотел ни с кем общаться. Все молча приняли это, и никто не пытался завести со мной беседу.

Я сел на один из пластиковых стульев в саду приюта, достал свой дневник паломника и записал несколько мыслей, которые занимали меня по дороге:

Сидеть в сторонке за ужином в столовой и наблюдать за жизнью моих собратьев-паломников, не принимая в ней прямого участия, – вот что делало меня счастливым. И я находил покой в мысли о том, что для каждого из них я тоже всего лишь анонимный собрат-паломник.

Ночью мне приснилась Эмили. И приснились два кролика. Во сне Эмили и я, преисполненные гордости, смотрели, как в первый учебный день два кролика поступают в кроличью школу. Это был очень реалистичный сон про двух очень реальных кроликов, которых мы с Катариной подарили Эмили перед моим отъездом.

Мы хотели отчасти переключить внимание Эмили на кроликов. А чтобы единственный кролик не чувствовал себя одиноко, когда Эмили нет дома, мы решили удвоить количество кроликов. Катарина и я вместе зашли в зоомагазин и купили новых питомцев для Эмили и все необходимые принадлежности. Чтобы в будущем удерживать количество кроликов в разумных пределах, мы купили двух самок.

Каждый из нас выбрал по одному кролику.

Катарина – немецкого вислоухого кролика, чрезвычайно милого.

Я купил Эмили ангорского кролика. Это животное тоже выглядело чрезвычайно мило. Хотя больше всего оно походило на распушившийся тампон без нити.

В комнате Эмили мы устроили клетку для кроликов. Восторженные крики радости Эмили при виде обоих кроликов еще долго звенели у меня в ушах.

Эмили полюбила своих новых подружек. Это сразу стало ясно уже по тому, что она дала им нормальные имена. Обычно Эмили называла свои игрушки чисто описательными именами. Их звали «барби-русалки», «блестящая лошадка» или «коричневая кошка».

А вот кроликов она назвала Шалунишка и Милашка.

Один только шалун Хайко не находил кроликов милыми.

Для создания семейной атмосферы Катарина еще в день заселения кроликов пригласила его на ужин. А Эмили к тому же пожелала, чтобы оба новых члена семьи, Шалунишка и Милашка, разделили ужин с нами, пусть и в своей клетке.

Чего в большинстве своем не понимают бездетные – так это элементарной разницы между семейным «ужином» и «пойдем-поужинаем-в-ресторане» у одиночек.

«Ужин» – это комбинация приема пищи и семейных привязанностей.

«Пойдем-поужинаем-в-ресторане» – это почти обязательный ритуал перед сексуальными действиями.

Хайко явно не видел этой разницы.

Приглашение Катарины принять участие в семейном ритуале в качестве нового друга – в кругу семьи, где царит полное взаимопонимание, хотя некоторые и проживают отдельно, – он понял неправильно, а именно: «Я сегодня без ребенка, так что давай потом потрахаемся».

Соответственно расфранченный, он позвонил в дверь моего бывшего дома. И соответственно напрягся, когда дверь ему открыл я и сообщил, что стол уже почти накрыт.

Его попытки сохранить хорошую мину в этой непонятной для него «игре в папу-маму-дочку» окончательно провалились, когда Катарина не смогла его поцеловать, потому что Шалунишка как раз залез на ее плечо, а Эмили, с самыми дружескими чувствами, собралась посадить ему на руку Милашку.

– Смотри! Шалунишка – вислоухая, а Милашка – ангорская.

Хайко с отвращением отвернулся:

– Ну, это уже переходит всякие…

Я опасался чего-то подобного. И твердо вознамерился на этот раз высмеять Хайко перед моей дочерью, если он опять скажет какую-нибудь политкорректную чепуху.

Но то, что сказал Хайко, оказалось значительно хуже:

– У меня аллергия на ангору.

– Что такое аллергия? – поинтересовалась Эмили.

Значит, он решил разыграть карту «здоровье».

– Если я прикоснусь к ангорской шерсти, это может вызвать у меня затруднения с дыханием.

Я коротко откашлялся, чтобы не рассмеяться.

– Что это такое? – поинтересовалась Эмили.

– Это значит, что Хайко потом будет кашлять. – Я несколько снизил градус столь серьезного медицинского заключения.

– Вплоть до удушья! – драматизировал Хайко.

– Хорошо, – совершенно прагматично заметила Эмили. – Тогда ты просто не прикасайся.

С Милашкой на руках она направилась к накрытому столу.

Катарина попыталась обуздать не только всех шалунишек, но и саму тему.

– Я даже не знала, что у тебя такие серьезные проблемы со здоровьем, – сказала она.

– Не серьезные. Но у меня положительный аллергический тест на ангору.

– Это значит, что у тебя еще никогда не было удушья при поглаживании кроликов? – уточнил я.

– Нет, но существует конкретная опасность.

– Чисто теоретическая, – конкретизировал я.

– Но мы же не должны ее провоцировать. Кроликам необязательно сидеть с нами за столом, – попыталась Катарина учесть интересы всех присутствующих.

– Какое расстояние для тебя безопасно? – дружелюбно спросил я.

– Их волоски могут летать по воздуху даже на два метра. А кожные чешуйки еще дальше, – ответил Хайко.

– Ну тогда садись в гостиной. Я сделаю тебе бутерброд с колбасой, – предложил я решение этой проблемы.

– Почему я? Ведь опасность исходит от ангорского кролика! – возразил пациент из группы риска.

Я попытался прояснить ситуацию, приведя некоторые статистические факты.

– Для семидесяти пяти процентов присутствующих здесь лиц ангора не представляет никакой опасности. Если ты будешь есть в гостиной, то этим мы защитим тебя как группу риска, а в остальном ужин пройдет без всяких ограничений. Конечно, мы от всей души приглашаем тебя присесть с нами за столом. На твой страх и риск. В конце концов, ты взрослый человек.

– Но это несолидар… – начал было Хайко, но его прервала Катарина, предложив свое решение:

– Эмили, почему бы нам не перенести клетку с Шалунишкой и Милашкой наверх, и пусть они поедят там?

– Но это их первый вечер! Мы же не можем заставить их есть одних! – Эмили чуть не плакала.

– Почему бы Эмили не пойти с кроликами в ее комнату? – внес предложение Хайко.

– Эмили не угрожает опасность ни от шерсти кроликов, ни от них самих. Почему же именно она должна отказываться от семейного ужина? – Я почувствовал, что мои дипломатические ресурсы на исходе.

– Из солидарности. В конце концов, волоски могут оказаться на ее свитере, и она вряд ли захочет быть виноватой в том, что я задохнусь.

Вот тут мне стало окончательно ясно – пора заканчивать этот абсурд. Вместо того чтобы изолировать уязвимое меньшинство, мы должны полностью ограничить самого слабого представителя неуязвимого большинства? Представление Хайко о солидарности было, на мой взгляд, гораздо абсурднее, чем его страх перед ангорой.

– А что, если ты просто… – начал я, но тут увидел беспокойство в глазах Катарины.

От нее не ускользнуло, что мы с Хайко взяли прямой курс на конфронтацию.

К счастью, уже многие годы я был успешным адвокатом как раз потому, что обладал способностью идти на компромиссы. По крайней мере, тогда, когда не мог обвести вокруг пальца все остальные вовлеченные стороны в пользу моего клиента. И теперь я осознанно включил эту способность.

– А что, если Эмили, Милашка, Шалунишка и я поедим в детской, а ты и Хайко здесь внизу побудете немного вдвоем? Я уложу Эмили спать, а после этого тоже уйду.

Эмили была в восторге.

– Мы вместе поедим в кровати?

Я кивнул:

– Ну конечно!

Катарина была благодарна за такое предложение. Правда, Хайко, наверное, больше всего хотел бы, чтобы я немедленно свалил. Но, возможно, его сощуренные глаза были всего лишь симптомом непереносимости ангоры.

Мы с Эмили отнесли клетку с кроликами в ее комнату. Поели в кровати вместе с Шалунишкой и Милашкой. Позже, когда я читал дочке еще одну сказку на ночь, оба кролика спрятались в маленьком деревянном домике внутри своей клетки. Эмили была счастлива. Этого даже Хайко не мог изменить.

Когда я спустился, чтобы попрощаться, Катарина была на кухне. Хайко пил пиво за столом.

Йошка Брайтнер настоятельно требовал, чтобы я ясно высказывал свои желания ради собственного душевного спокойствия. Поэтому я сел рядом с Хайко за свой бывший обеденный стол и положил руку ему на плечо.

– Хайко, мы взрослые люди. Что происходит между тобой и Катариной, меня не касается. Но если я еще раз узнаю, что ты ставишь свои истерические страхи выше потребностей моего ребенка, то аллергия на ангору будет наименьшей причиной твоего будущего удушья. Мы поняли друг друга?

Просьбой это, конечно, не назовешь – но суть я донес предельно четко.

– Ты мне угрожаешь? Чем?

Напротив меня за моим бывшим обеденным столом сидел маленький, сморщенный борец за равноправие, попивал пивко, милостиво дозволял своей подруге вкалывать на кухне и все больше борзел. С меня было довольно. Я отвернулся от Хайко и крикнул Катарине на кухню:

– Катарина? Я ухожу.

– Малышка заснула?

– Да, без проблем.

– А аллергик?

– Олаф ждет за столом.

Маленькая пауза на кухне.

– Кто такой Олаф? – спросила Катарина.

Бывший Олаф, нынешний Хайко, мгновенно насторожился.

Глядя на него в упор, я пальцем зажал одну ноздрю и шумно втянул, словно дорожку наркотика, воздух через другую. Свободной рукой я безмолвно сигнализировал ему, что отныне глаз с него не спущу.

– Никто. Но об этом я расскажу тебе в другой раз. Хайко тут еще пьет свое пивко и размышляет об этом вечере. Я ушел.

– Спасибо тебе. Завтра созвонимся.

– До завтра.

В этот момент Хайко наверняка понял: он переступил границу, которую я больше не позволю нарушать. До моего отправления в паломничество все было тихо и мирно. И я исходил из того, что это не изменится и после моего возвращения.

В Памплоне во мне будто развязался какой-то узел. В последующие дни я жил исключительно здесь и сейчас. Я был паломником. Вставал утром, паковал вещи и отправлялся в путь. Я нашел свой ритм. Я наслаждался природой. Я чувствовал себя хорошо, ограничиваясь самым необходимым. Я любил боль в каждой своей утомленной мышце. Потому что она заставляла меня чувствовать мое тело. И я чувствовал еще кое-что – желание сохранить в себе красоту, которую я мог постигать в одиночестве, чтобы позднее разделить ее с Эмили. Я каждый день радовался тому факту, что я отец. И совсем не думал о своей работе.

Вечером, перед тем как в изнеможении упасть на кровать, я записывал в своем дневнике паломника знания, приобретенные в этот день. Но бывало также, что через сутки я зачеркивал вечерние записи, чтобы осознанно переписать их.

Например, однажды незадолго до отхода ко сну меня вдохновили носки храпящего рядом паломника, подвешенные для проветривания на кровати, и я записал:

После смерти мне надо не забыть спросить у Бога: какой смысл в том, чтобы закрывать ночью только глаза, а уши и нос – нет?

На следующее утро во мне сильно прибавилось осознанности и любви. И получилось примерно следующее:

Сам я не против жертвовать. Я сожалею, когда жертвовать приходится другим.

Абсолютной паломнической кульминацией первой недели стал момент, которого я с нетерпением ждал каждый день, – первый субботний телефонный разговор с Эмили.

Я почувствовал себя так, будто наконец могу на полной громкости послушать любимую песню, которую все время проигрывал в голове.

У меня не было такого чувства, как будто этот телефонный звонок переместил меня в другой мир. Не существовало Бьорна старого и Бьорна нового. По крайней мере, пока, после первой недели паломничества. Было только чувство, что среди всех вопросов, которые я себе задавал, один не ставился под сомнение: моя дочь и наша семейная ячейка.

Я рассказал Эмили о пейзаже, о еде, о трудностях пути и о животных, которых я видел по дороге. И о том, с каким нетерпением я жду встречи с ней.

Эмили рассказала мне о кроликах. Что они теперь живут в саду, чтобы Хайко не пришлось чихать. И что она скучает по мне. И что сейчас ей надо уже непременно покормить Шалунишку и Милашку. Она передала трубку маме.

Я спросил Катарину, почему Шалунишка и Милашка больше не живут в комнате Эмили. Возможно, мой вопрос прозвучал несколько агрессивно.

Катарина привычно и с достоинством не обратила на это внимания. Хайко раздобыл потрясающую деревянную клетку для кроликов. Благодаря этому в доме витало существенно меньше аллергенов. Я не стал спрашивать Катарину, а не свихнулась ли она часом, раз позволяет этому недоумку распоряжаться кроликами Эмили. Хотя вопрос уже вертелся у меня на языке.

Я сдержался по двум причинам.

Во-первых, потому, что я паломничаю. Потому что я удалился на тысячи километров от дома, чтобы найти себя. Я не хотел перечеркивать свои паломнические достижения из-за одного законченного идиота.

Во-вторых, потому, что я четко осознавал, что ярость ничего мне не даст, если я не смогу использовать ее энергию во благо. Я был в ярости, потому что Хайко трусливо вторгся в любимую мной семейную ячейку. Несмотря на мое недвусмысленное предостережение. Он выждал, пока я уеду, и вопреки моему ясному указанию проигнорировал желания моей дочери.

То, что это приведет меня в ярость, он наверняка просчитал. Вероятно, именно такова и была его задумка. Разгневанный, ревнивый бывший муж, отправившийся в тур по самопознанию, ищет по телефону ссоры с бедной бывшей женой, которую затем утешает преисполненный понимания новый друг.

Со мной это не пройдет. Тут я, преисполненный любви, спутаю ему все карты. Кое-что о ярости я усвоил на курсе по осознанности у Йошки Брайтнера:

«Ярость разрушительна. Она возникает чаще всего из-за того, что с вами или людьми, которых вы любите, поступили несправедливо. Не концентрируйтесь на несправедливости. Концентрируйтесь на любви. Преисполнившись любви, вы можете гораздо эффективнее противостоять несправедливости, чем дрожа от ярости».

Я был уверен, что Катарине не совсем уж наплевать на то, что творит Хайко. Я попытался преобразовать свою ярость. В любовь.

– Мне очень жаль, что тебе приходится возиться с заскоками Хайко. Как вообще обстановка?

Мое исполненное любви понимание открыло дверь, которую Катарина тут же захлопнула бы, пойми она, что я в ярости.

– А что я, по-твоему, должна была делать? Хайко в выходные был на какой-то конференции. Когда он вернулся, то пришел к нам с этой огромной деревянной клеткой для кроликов. И что самое мерзкое – она розовая.

Гендерные стереотипы Хайко, возможно, осуждал – но если они были ему на руку, то о своих прежних речах он с легкостью забывал.

– Ты можешь впускать в свой дом кого хочешь. Но ты можешь и выгонять из своего дома кого хочешь, – провозгласил я.

Выдавать собственные желания за предложения для собеседника – как стратегия общения – уже не раз хорошо себя зарекомендовала. И по реакции Катарины я понял, что тактика сработала.

– В любом случае этим своим поступком Хайко нельзя сказать чтобы склонил меня ответить «да» на его предложение руки и сердца.

Только, очевидно, этого все-таки не хватило для однозначного «нет». Но паломничество сделало меня непритязательным. На первое время эти слова меня удовлетворили. Хайко копал могилу не мне, а себе.

Я рассказал Катарине о своей первой паломнической неделе и планах на следующую, опустив все эпизоды с насилием.

Через два дня я собирался посетить винный фонтан Ираче. Там на одной из наружных стен винодельни[35] установили два крана. Из правого течет вода. Из левого – красное вино. То и другое бесплатно.

Собственно говоря, на Пути Святого Иакова не было ни одного паломника, который не воспользовался бы этим фонтаном. Будь то для питья или – если целью паломничества было преодоление алкогольной зависимости – для укрепления силы духа в борьбе с ней.

Катарина пожелала мне приятного путешествия, а я ей – крепких нервов.

Через несколько дней после моего разговора с Катариной я опять встретил старую знакомую – Эви.

К приходу в Ираче она, похоже, уже оставила на Камино все силы. Цвет ее лица и одежда опять отлично гармонировали друг с другом: то и другое были ярко-красными.

В этот день я довольно поздно выдвинулся из Наварры, так как в первой половине дня хотел спокойно осмотреть Королевский дворец. Этому романскому зданию было более восьмисот лет, и за свою историю оно пережило немало. От монаршего блеска уже мало что осталось. Какое-то время бывшая королевская резиденция использовалась как тюрьма.

Даже власть сильных мира сего преходяща.

К счастью, пешие переходы день ото дня давались мне все легче. Я уверенно шел в сторону Ираче. Эви же двигалась в темпе, лишь ненамного превышающем скорость смещения континентальных плит. Было очевидно, что она совершенно вымотана.

– Эви! Рад тебя видеть. Не хотел бы показаться бестактным, но с тобой все в порядке? – приветствовал я мою подругу-паломницу.

Эви для начала растерянно огляделась, и ей явно потребовалось какое-то время, чтобы понять, кто перед ней. Когда она меня узнала, то отреагировала спонтанным потоком слез.

– Бьорн, ты… что я тебя… здесь… Я не могу больше.

Мы стояли посреди дороги. Эви дышала с трудом. Я поддерживал ее под руку. Мы особо никому не мешали: дорога была довольно широкая. Любой желающий мог без проблем пройти мимо нас. Тем не менее в тот момент, когда Эви налегла на меня большей частью своего веса, меня кто-то толкнул. Рюкзак у меня на спине немного сдвинулся. Я поднял взгляд и увидел невысокого азиата с волосами, собранными в конский хвост. Он поднял руку в извиняющем жесте – на запястье у него свободно повязан шейный платок. Пробормотав «Буэн Камино», он поспешил дальше не оглядываясь.

Было очевидно, что Эви не доберется до Ираче без посторонней помощи, хотя пройти оставалось всего пару сотен метров. Я взял ее рюкзак и отдал ей свой посох паломника. К сожалению, груз в виде двух рюкзаков, который я взвалил на себя, не компенсировался тем, что Эви стало намного легче. Она ковыляла рядом со мной по дороге к маленькому городку, в то время как я внутренне прикидывал, когда и я свалюсь на Пути Святого Иакова под тяжестью двойной ноши.

Я попробовал мотивировать Эви тем, что винный фонтан Бодега Ираче совсем недалеко, но эта попытка потерпела акустический крах: Эви так шумно и тяжело дышала, что никакие произнесенные мною слова не имели шанса достичь ее барабанных перепонок.

Поскольку в этой ситуации мне не нужен был рот, чтобы говорить, я решил использовать его, чтобы попить. На ходу я принялся нащупывать свою бутылку с водой. Я был вполне уверен, что она, еще как минимум наполовину полная, должна висеть с правой стороны рюкзака. Но она там не висела. Ну и ладно. Найду ее, когда мы будем у фонтана.

Нам понадобилось больше получаса, чтобы преодолеть двести метров, отделявших нас от городка. Я подтащил Эви как можно ближе к фонтану. Мы остановились у стены дома, в нескольких метрах от кранов. Эви была близка к сосудистому коллапсу. Я снял свой, а потом ее рюкзак и поставил оба у стены. Затем помог Эви сесть на землю. Несколько стоящих вокруг паломников, которые уже испили вина из фонтана, заметили ее состояние и немедленно бросились на помощь. Две голландки помогли ей снять обувь. Молодой южноамериканец предусмотрительно придал Эви такое положение, в котором должно было улучшиться кровообращение: лежа на спине, голова уложена на ее куртку, ноги слегка приподняты и покоятся на рюкзаке. То, что Эви было еще хуже, чем когда мы встретились на дороге, мне стало ясно уже по той причине, что она даже не разразилась слезами умиления, пока ей оказывали помощь, – настолько была слаба.

Одна из голландок поднесла к губам Эви бутылку с водой и влила ей в рот несколько капель.

Меня трое помощников не заметили, да они и не нуждались во мне, и я занялся поисками собственной бутылки с водой.

Я предполагал, что она с правой стороны рюкзака – как всегда. Но теперь она висела слева. Возможно, я просто перепутал сегодня утром во время сборов. Я отстегнул карабин и снял бутылку. Вопреки моим воспоминаниям она была не наполовину полна, а практически пуста. Ну уж как есть. Вполне могло быть так, что в дороге я, находясь в трансе от ходьбы, выпил почти всю воду и случайно перевесил бутылку на другую сторону рюкзака. Да и какая разница.

Поскольку Эви на первый взгляд была под надежным присмотром, я пристроился в очередь паломников перед фонтаном. Фонтан представлял собой не что иное, как небольшую нишу в стене дома. Доступ к нему ограничивали решетчатые ворота, открытые по всей ширине заграждения. Устройство в стене всего-то и состояло, что из алюминиевой раковины, как в туалетах на парковках вдоль автобана, только здесь не нужен был ваучер[36] на семьдесят центов, чтобы пописать. Правда, раковину украшали металлические плакетки, ракушки и изящные надписи. Слева и справа на стене висели таблички с предупреждениями и инструкциями по использованию фонтана. Над ним был установлен барельеф святого Иакова.

Из простой раковины с двумя кранами соорудили своего рода алтарь. Чудо!

Или же это просто рекламный ход винодельни. Как бы то ни было, он был благословением для паломников, которые сумели сюда добраться.

Передо мной в очереди было еще три путника, желающих утолить жажду бесплатным красным вином. Первый открыл кран и так и ждал целую вечность, не подставляя стакан под струю. Это поистине «событие» он снимал на мобильный.

После него женщина набрала красного вина в ладонь. Третий же паломник принес с собой большой бокал, ненадолго открыл кран, наполнил бокал на одну пятую и удалился, вращая его, чтобы дать вину «подышать».

Общеизвестно, что все люди разные. И почему же расточительство, безвкусица и декаданс должны встречаться среди паломников реже, чем среди остального населения? То всего лишь маленькие родинки на чистых душах, придающие им хара́ктерности.

Когда подошла моя очередь, я наполнил почти пустую бутылку и вернулся к Эви. Она тем временем немного оклемалась и уже сидела, прислонившись спиной к стене дома. Она разговаривала с голландками и ворковала с южноамериканцем. Выглядела Эви несколько бледной, но в целом была в порядке.

Увидев меня, Эви прервала разговор и крикнула:

– Вон мой друг с первого дня паломничества! Бьорн, это Фридерике и Хайке из Роттердама. А это – Педро из Буэнос-Айреса. А теперь налей-ка мне.

Единственное, чего еще не хватало паломнице Мон Шери, – так это алкогольной начинки. Я поприветствовал наших новых знакомых кивком и улыбкой и протянул Эви свою бутылку. Она приложила ее к губам и сделала такой большой глоток, что на секунду я забеспокоился, как бы она не осушила ее одним махом.

– Огромное спасибо. Именно это мне и было нужно.

Я забрал свою бутылку и только-только хотел сам испить вина, как вдруг заметил вытаращенные глаза Эви. Я отодвинул бутылку ото рта.

– Эви? Все нормально?

Ее лицо покраснело еще больше обычного. Глаза расширились. Она схватила себя за шею, глотая ртом воздух. Захотела встать, но две голландки и южноамериканец удержали ее. Казалось, Эви не могла дышать. Она вырвалась из рук троих помощников и все-таки поднялась на ноги, но тут же стала клониться вперед. Я выронил бутылку и подскочил к ней. Захрипев, Эви упала мне на руки и обмякла. Я не смог удержать ее и плавно опустил на землю.

Педро, очевидно имеющий медицинскую подготовку, снова положил теперь неподвижную Эви на спину и проверил ее жизненные показатели.

– No aliento… no pulso.

Поскольку Эви не дышала и пульса у нее не было, мне не понадобился переводчик.

Еще некоторое время Педро пытался попеременно делать искусственное дыхание изо рта в рот и массаж сердца – безуспешно.

Эви была мертва.

Всем присутствующим стало очевидно, что Эви скончалась от инфаркта из-за чрезмерной нагрузки. Она никогда не скрывала, что страдает от высокого давления. Ни один врач не усомнился бы в естественной причине смерти и не назначил бы вскрытие. Все родственники, все друзья решили бы, что причина внезапной смерти – перегрузка сердца.

Эви отдала всю себя на Пути Святого Иакова и больше не вернется. Вокруг ее тела собралась молчаливая и потрясенная толпа.

Я тоже молчал. Не столько из благоговейного уважения, сколько от шока. За последние несколько дней Эви была уже вторым человеком, внезапно расставшимся с жизнью у меня на глазах.

Я вдруг снова уверился, что носил свою бутылку воды на правой стороне рюкзака и что она была наполовину полна. И что эта бутылка висела там до тех пор, пока кто-то не толкнул меня недалеко от Ираче.

И этот кто-то был азиат.

Должно быть, именно тогда он и подменил бутылку.

Эви умерла не от инфаркта. Она была отравлена.

Правда, по ошибке. Ядом, который предназначался мне.

Я взглянул на бутылку. Она выпала у меня из рук, когда я пытался подхватить Эви. Теперь бутылка лежала на мощеной улице. Вино вытекло. Я поднял ее и понюхал. Сквозь винный запах улавливалась легкая горьковатая нотка.

Смерть Эви положила конец всем сомнениям: кто-то хотел убить меня. И пуля, которая оборвала жизнь Роланда, тоже предназначалась мне. Из-за того что кто-то охотился на меня, на Камино погибли уже два человека.

Строго говоря, три. Кладди тоже умер потому, что я ошибочно принял его за убийцу. То, что я не испытывал из-за этого чувства вины, имело только одну причину: мой страх был так велик, что ни для чего другого не оставалось места.

Паломничество – это не только встречи, но и расставания. Пока другие паломники ожидали машину скорой помощи, которую вызвал по своему телефону Педро, я медленно побрел обратно. Никто не обратил на меня внимания.

Мне нужно было удалиться от всех. Вероятно, для здоровья моих соплеменников было бы полезнее, если бы я держался от них подальше.

Смерть Эви окончательно убедила меня в одном: на Пути Святого Иакова я в первую очередь должен позаботиться о банальном выживании. Однако первый испуг прошел, и я, все больше размышляя об этом, пришел к выводу, что в данный конкретный момент никакая опасность мне не угрожает.

Между двумя покушениями прошло несколько дней. Оба нападения были запланированы и совершены из засады. Кто бы ни был убийцей, вряд ли он предпримет еще одну попытку уже сегодня.

Я надел рюкзак и покинул Ираче. Это место не обещало мне ничего хорошего.

Мои ноги двигались механически, и это запустило некий механизм, который хорошо наладился во мне за последнее время. Пока сам я блуждал по дорогам, блуждали и мои мысли. Сейчас они блуждали вокруг такого вопроса: если смерть Эви – это своего рода вдохновение на моем пути, то на что она должна меня вдохновить?

Совершенно очевидно, что будет большим успехом, если я переживу угрожающий мне кризис середины жизни без потери жизни как таковой.

Но что из этого следует? Должен ли я прервать прямо сейчас свое паломничество? Или мне нужно только найти правильную медитацию для этой несколько жестокой формы вдохновения?

Пока что я не мог представить никого другого, кроме китайца Монтажная Пена, кто хотел бы покончить с моей жизнью. Незадолго до убийства Роланда мимо нас проходил китаец с гитарным футляром. И в этом футляре легко поместилась бы разобранная винтовка HK G3.

Китаец, который толкнул меня на дороге, после чего я не смог найти свою бутылку воды, гитарного футляра при себе не имел. Но ведь и убийца Роланда обронил свое оружие.

Я не видел лиц ни господина Куана, ни китайца с гитарным футляром. О парне, который меня толкнул, я знал только то, что у него азиатские черты и шейный платок на запястье.

Быть может, это были не три разных китайца, а один и тот же?

Но как китаец Монтажная Пена вышел на меня? Он мог выяснить, что мужики с монтажной пеной имеют отношение к Шайенн и Санди. Обе работали на агентство «S-Exclusive». Это он узнал от консьержа. Но на этом его розыски и закончились бы. Официально я не числился директором «S-Exclusive». Им был Драган. А я был всего лишь адвокатом. Зачем кому-то убивать адвоката фирмы, с которой у него свои счеты?

Это имело бы смысл только в том случае, если господин Куан узнал, что разрешение на насилие над ним в конечном счете исходило от меня. А узнать об этом он мог только от Шайенн и Санди.

Пока Шайенн и Санди отсутствовали, оставалось лишь гадать, хочет ли новый шеф триад разделаться со мной на Пути Святого Иакова.

Другой вопрос – как именно преступник нашел меня. Для того чтобы подстеречь меня на перевале Ибаньета, не требовалось большого ума. Каждый паломник проходил здесь или в первый, или во второй день Камино.

Но больше чем через неделю он с предельной точностью наткнулся на меня недалеко от Ираче и произвел манипуляцию с бутылкой воды – для этого уже надо было точно знать о моих передвижениях. Где преступник раздобыл бы эту информацию?

Разумеется, я не мог не думать и о том, что убил Кладди, хоть он и оказался невиновен в смерти Роланда. Правда, он не был так уж невиновен. Без этого шантажиста мир, в конце концов, стал лучше. По крайней мере, мой мир.

И все-таки я его простил. В том числе и за убийство, которое он не совершал. Тем самым я смог избавиться от обременительных мыслей о смерти Кладди и обратиться к актуальным практическим вопросам.

Итак, какие у меня варианты?

Я мог бы взять такси в Лос-Аркосе, который был целью сегодняшнего этапа, отправиться на ближайший железнодорожный вокзал, уехать в Мадрид и оттуда улететь на самолете в Германию. Однако, поскольку я не знал точно, кто и по каким причинам преследует меня здесь, опасность для моей жизни в этом случае не уменьшилась бы – я бы просто привез ее с собой домой. И тем самым подверг бы опасности Эмили.

Я мог бы рассказать Саше, что дважды чуть не стал жертвой покушения. Саша тут же обеспечил бы мне охрану. И после этого я бы продолжал паломничать в компании людей Вальтера. Что было бы равнозначно концу моего паломничества. Но если уж я брался за что-то, то становился упрямым. А этот вариант я отверг еще после нападения на перевале Ибаньета.

Также я мог бы просто продолжать паломничать и соблюдать осторожность.

Я бы вел себя как ночные паломники и путешествовал только в темноте. Днем я бы останавливался в маленьких пансионах, никому не показываясь на глаза, а следующей ночью уходил бы.

Может быть, именно в этом и заключалась та форма медитации, которая поможет мне справиться с пугающими вдохновениями двух убийств.

Итак, я отправился в Лос-Аркос и там снял номер в небольшом отеле. Чтобы иметь возможность уйти из отеля среди ночи, я заранее оплатил комнату наличными. Правда, перед тем как заснуть, я нарушил свой обет цифрового детокса. По аналоговому телефону с дисковым набором номера, стоявшему на ночном столике, я позвонил Саше.

– Бьорн! – Сашин голос звучал издалека, но было слышно, что он рад. – Как твои дела? Что случилось?

– А что-то должно было случиться? – ответил я встречным вопросом.

Так мне не пришлось лгать Саше. Я не собирался ничего рассказывать о двух убийствах. Они были моими вдохновениями. Мне самому предстояло разобраться с ними. Получив немного информации от Саши, я мог бы делать это в более спокойном режиме.

– Просто здесь кое-что… напрягает, – сказал я. – Я несколько раз встретил одного подозрительного китайца. Может, эта чистая случайность. Но хотелось бы подстраховаться. Есть какие-нибудь новости? Господин Куан возвращался в отель? Шайенн и Санди не объявлялись?

– Нет, все по-прежнему. Девочки в отпуске до послезавтра.

– Люди Вальтера все еще охраняют Эмили и Катарину?

– С ними все в порядке. Разве что позапрошлой ночью этот Снеговик, ранее известный как Олаф, вышел из дома, и нос у него был красный.

– Это может ничего не значить. У него аллергия на ангору.

– Аллергия на ангору? Ничего более мужественного в нем не нашлось? Непереносимость кабанов или что-нибудь в этом роде?

– Поверь, ради Эмили я бы поселил прямо в саду целую роту молодых кабанчиков, если бы у него было что-нибудь такое.

– Если верить парням Вальтера, все указывает скорее на то, что этот тип опять вернулся к старым привычкам и покупает себе самосознание в пакетиках.

Это была очень хорошая новость. Хайко ничем не мог навредить Эмили и Катарине – об этом заботились люди Вальтера. Но если Хайко снова стал употреблять кокс, значит что-то, очевидно, выбило его из колеи. Можно предположить, что молчание Катарины в ответ на его предложение – в комбинации с моими теплыми отношениями с ней. При таком раскладе мне практически ничего не стоило положить конец его связи с Катариной. Сразу же, как только вернусь. Бывший кокаинщик, снова подсевший на кокаин, который так не раскрыл свое прошлое, не имел у Катарины ни единого шанса.

– Если этот тип станет угрозой для Эмили, пожалуйста, пусть ребята Вальтера сразу же вмешаются. Если опасности нет – просто ждите моего возвращения.

– Ты очень толерантен к своему преемнику, – заметил Саша.

– Почему бы и нет?

– Ну, в конце концов, ты был у Катарины первым!

– Думаешь, Колумб расстроился бы, если бы через годы после открытия Америки кто-нибудь сказал ему: «Эй, Колумб, я только что тоже открыл эту твою Америку!»

– А почему тогда ты хотел бы поселить в саду кабанчиков?

– Даже если ты открыл Америку вторым, это не дает тебе права обращаться с ней как с чем-то вторичным.

Саша молчал в трубку. Наверно, эта аналогия была слишком замысловата для него. Предполагаю, что мою откровенную ревность он понял бы лучше.

– Ты уверен, что тебе не нужна помощь? – спросил он наконец.

– Я здесь, чтобы выяснить это.

Следующие три дня я паломничал исключительно по ночам. Я вставал незадолго до трех и менее чем через четверть часа выходил на Камино. Ночи выдавались теплые и звездные. Примерно через тридцать минут после того, как я оказывался вне досягаемости любого источника искусственного света, мои глаза привыкали к относительной темноте, и мне вполне хватало лунного света, чтобы различать дорогу. Время от времени я видел вдали блуждающие светящиеся точки. Это были налобные фонарики профессиональных ночных паломников. Со своим искусственным освещением они могли разглядеть только то, что находилось непосредственно перед ними, притом что все остальное тонуло в темноте. Но, кажется, они не парились по этому поводу.

Отныне моим главным приемом пищи был обильный завтрак после прохождения дневного этапа. Как правило, я съедал его около десяти часов утра в каком-нибудь кафе, перед тем как заселиться в отель. Фрукты, хлеб и воду для следующего этапа я покупал днем в супермаркете.

За эти три паломнические ночи я, благодаря медитации, смог по-новому взглянуть на вопрос о смысле жизни и ее наполненности. Мое паломничество приобрело новое измерение. Теперь речь шла не о том, чтобы найти себя. Теперь главное – чтобы меня не нашел кто-то другой. Это превратилось в своеобразный спорт – ускользать от неизвестного противника. Но этот спорт не приносил мне удовлетворения. Он меня выматывал. Я отправился на Камино не для того, чтобы не умереть. Я выбрал паломничество, чтобы жить. Эту мысль я записал в дневнике:

На четвертый день ночного паломничества наконец-то наступила очередная суббота. День Эмили. После завтрака я позвонил Катарине по старой «Нокиа» из своего номера в отеле. Она не сразу позвала Эмили, а сначала сказала:

– Шалунишка и Милашка мертвы.

Я пошатнулся и рухнул на матрас.

– Как?.. Что случилось?

– Хайко устроил в саду загон для кроликов. Прямо у забора Эбертов.

– И?

– У Эбертов в саду растет белладонна. Хайко думает, что несколько листиков и ягод, вероятно, упали в вольер. В общем… два дня назад я нашла Шалунишку и Милашку мертвыми. С широко открытыми ртами. Очевидно, оба отравились.

Картины скончавшейся Эви и мертвых кроликов слились в голове в один ужасный образ. Это было дело рук Хайко.

Хайко воспринимал кроликов как опасность. Он изгнал их в сад. И теперь они мертвы.

Маркировка. Блокировка. Удаление.

Я ни на секунду не поверил в это вранье. Как кролики могли объесться белладонной, если сейчас даже не сезон? Да этот тип болен на всю голову. Травить маленьких кроликов!

– Как Эмили это перенесла?

– К счастью, она не видела их мертвыми. Я обнаружила их, пока Эмили еще спала.

– И что ты сделала?

– Сначала положила зверьков в картонную коробку и отнесла в подвал. Потом оставила дверь загона открытой и положила в клетку маленькое письмо. Эмили нашла его и принесла мне. И я его ей прочитала.

Я нервно сглотнул.

– И что было в письме?

– Там, буквами с кроличьими ушками, было написано, что… – Я услышал, как Катарина тоже сглотнула. – Там было написано, что Милашка и Шалунишка отправляются в путешествие и пусть Эмили о них не беспокоится.

У меня выступили слезы. Я даже не предполагал, что в Катарине так много любви и фантазии.

– Эмили в это поверила?

– Конечно. Для нее кролики отправились в путешествие. Как ты.

– А ты сама во что веришь?

Катарина сразу поняла, к чему я клоню.

– В путешествие кроликов я верю так же слабо, как и в отравление белладонной. Хайко тут уже несколько дней причитает – мол, у него аллергия, из носа течет, и якобы из-за кроликов приходится все время сморкаться. Я не хочу верить, что встречаюсь с человеком, который травит кроликов моей дочери. Но боюсь, что так и есть.

– Гони его в шею.

– Бьорн, если он действительно настолько больной, что способен убить животных, то я не знаю, как он отреагирует, если я его выгоню. Как только ты вернешься, я все выскажу Хайко открытым текстом. Но пока не хочу устраивать перед Эмили драму.

Что может быть большей драмой для моей дочери, чем отравление ее кроликов, – этот вопрос я поднимать не стал.

Я подумал, не рассказать ли Катарине все о Хайко прямо сейчас. И решил, что не стоит. Катарина сама должна принять решение бросить Хайко. Иначе она всю оставшуюся жизнь будет упрекать меня за то, что я разрушил ее отношения. Да и это бы означало конец моего паломничества. А я не собирался заканчивать паломничество из-за Хайко. Только не из-за него.

Катарина и Эмили были в безопасности.

Я сказал Катарине, что она может в любое время звонить Саше, если Хайко слетит с катушек. О том, что ее и так охраняют люди Вальтера, я не упомянул.

– А ты как? – поинтересовалась Катарина.

Я рассказал ей, что теперь путешествую по ночам. Чтобы наслаждаться восходами солнца. Через пять дней я буду у Крус-де-Ферро – самой высокой точки Камино Франсес.

Я хотел положить к железному кресту камень, который дал мне с собой Йошка Брайтнер. Камень забот.

Четыре дня спустя я установил, что противостоять искушению можно только там, где оно есть. Добровольно отказаться от своего мобильника можно только там, где ловит сеть. В моем отеле в Рабаналь-дель-Камино она не ловила. Только около четырех часов утра, когда я уже давно был в пути, где-то у черта на куличках в провинции Леон, телефон сообщил мне, что вчера вечером Катарина отправила эсэмэс. Я посмотрел на зеленоватый дисплей старой «Нокиа»: «одно сообщение».

Я нажал «Показать», и на дисплее появилось послание от Катарины:

И больше ничего.

Было только четыре часа утра. Но я все-таки попытался связаться с Сашей. Однако сеть уже снова пропала. Я положил телефон в карман и пошел дальше.

Через полчаса передо мной из синей темноты ночи проступили очертания деревни Фонсебадон. В прежние столетия это местечко было оживленным и очень популярным у паломников, но в восьмидесятые годы прошлого века полностью обезлюдело: все жители мигрировали в города. С тех пор несколько одиночек вернулись обратно, но Фонсебадон по-прежнему оставался заброшенным местом.

Недалеко от въезда в деревню я заметил, что на моем левом ботинке развязался шнурок. На обочине дороги стояла старая ручная тележка с рекламным щитом винного погребка, очевидно давно заброшенного. Я остановился, поставил левую ногу на колесо тележки и завязал шнурок. Последние полтора часа я был на дороге совершенно один. По крайней мере, я так думал. Однако здесь, зашнуровывая ботинок, я отчетливо услышал шаги в тишине ночи. И шаги вдруг тоже остановились.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Мысли в голове понеслись вскачь, но я заставлял свои ноги шагать в прежнем темпе. В том же темпе я дошел до деревни. По левой и правой сторонам улицы стояли старые, обветшавшие каменные дома. Через пятьдесят метров улица делала небольшой поворот, за которым преследователь не увидел бы меня даже днем. Я воспользовался шансом спрятаться и юркнул в ближайший из полуразвалившихся домов. Оказавшись внутри, я установил, что явно не первым посетил этот дом с тех пор, как хозяева его покинули. Пол был усеян осколками разбитых стеклянных бутылок. Каждый мой шаг сопровождался громким хрустом. Я как можно тише пробрался в бывшую гостиную и стал ждать. Мое сердце колотилось, дыхание казалось слишком громким, кровь шумела в ушах. Я попытался осознанно воспринять окружающую обстановку. Помещение было, наверное, метра четыре на пять. В деревянном потолке, который когда-то придавал этой комнате уют, зияли огромные щели. Через эти щели и почти полностью разрушенную крышу виднелись звезды. Я принял стоячее положение для медитации и успокоил дыхание. Отсюда я мог хорошо разглядеть улицу в голубом свете луны. Меня же увидеть с улицы было невозможно. Между тем дыхание мое постепенно выровнялось, и я снова услышал шаги.

Говорят, походка человека так же уникальна, как и отпечатки пальцев. В этот миг я понял, что это правда. Тот же ритм ходьбы, что и раньше. Это не могло быть совпадением.

Перед поворотом улицы шаги замедлились. Вероятно, мой преследователь спрашивал себя, почему он меня больше не слышит. Затем шаги вновь ускорились.

На видимом мне участке улицы, освещенном луной, появился силуэт. С палкой и рюкзаком. Паломник. Вслед за силуэтом показался сам человек. Он был всего в десяти метрах от меня. Мужчина. С волосами, собранными в «конский хвост» и шейным платком на правом запястье.

Азиат.

Я инстинктивно сделал шаг назад. Это было ошибкой. Тяжелая подошва моего бундесверовского башмака наступила на один из бесчисленных осколков, разбросанных по полу. Раздался всего лишь тихий хруст, но в ночи он показался выстрелом.

Азиат тут же остановился и прислушался. Он точно определил источник шума. Затем медленно повернулся и приблизился к входу в мое убежище. Очевидно, он не был уверен, кто или что было причиной звука. Однако он одним спокойным движением отвел руку назад и вытащил что-то из бокового кармана своего рюкзака. Отблеск лунного света на гладкой стали ясно дал мне понять, что это такое: нож. С большим лезвием.

Я понятия не имел, есть ли тут запасной выход для побега. В любом случае надеяться на это мне казалось слишком рискованным. Мне нужно было каким-то образом заманить китайца в заднюю часть дома, а потом выскользнуть через переднюю дверь.

Я вновь вспомнил упражнение по осознанности от Йошки Брайтнера с озером, палкой и камнями, которое так хорошо помогло мне в Памплоне. Если китаец был палкой, которую я хотел отогнать от себя, то здесь и сейчас в моем распоряжении имелся ровно один камень, чтобы бросить его в озеро: мой камень забот. Камень, который господин Брайтнер вручил мне перед паломничеством, чтобы я возложил его к Крус-де-Ферро. А моя главная забота на данный момент – китайский киллер, который вот-вот обнаружит меня и прикончит. Так почему бы не использовать камень по назначению – отвлечь им китайца? Я медленно протянул руку к правой стороне моего рюкзака и открыл маленький внешний карман, в котором лежал камень. Я взял его в руку и одним плавным движением бросил, как маленький шар для боулинга, на пол, где он, проскрежетав по осколкам, откатился на несколько метров к задней стене дома.

Теперь азиат мог быть уверен, что я в доме. Но он ошибся насчет того, где именно. Я прокрался в сторону от двери и крепко сжал паломнический посох обеими руками, как дубинку.

Мой преследователь приблизился к дверному проему. С ножом в вытянутой вперед руке он переступил порог и направился было к стене, к которой укатился камень. Я размахнулся и со всей силы ударил незваного гостя по запястью посохом.

И посох, и убийца были китайского производства. Но убийца оказался явно лучшего качества. Мой посох паломника разломился надвое, ударившись о предплечье противника. Зато агрессор все-таки выронил нож. С громким «стук» нож упал на пол. Вслед за более тихим «стук», с которым на пол упала отломанная половина моего посоха.

Я угрожающе держал в руке верхнюю половину посоха. На конце палки болтался на кожаном ремешке гребешок, который мы с Роландом купили в сувенирной лавке в Сен-Жан-Пье-де-Пор. Азиат ничем из этого особенно не впечатлился и сделал шаг ко мне. Я отпрянул назад. И споткнулся о валявшуюся на полу балку.

Падая, я задал себе вопрос: это глупо или умно с моей стороны, что я не снял рюкзак, пока ожидал своего преследователя? Несомненным преимуществом было то, что рюкзак смягчит мое падение и рассыпанные по всему полу осколки не порежут мне спину. Недостатком же будет то, что в результате падения я окажусь словно перевернутая черепаха – беспомощно лежащим на земле.

Не то чтобы я и без рюкзака был готов к бою. Я вообще не боец. Я ни разу в жизни не дрался. Даже в детстве. Раньше я решал проблемы словами, потом – убийствами. Но я был не способен умертвить жертву голыми руками. Вместо того чтобы тягать гантели в спортзале, я сочинял документы. Если до этого я кого-то и убивал, то пользовался такими инструментами, как цепная бензопила или садовый шредер. Сейчас же в руке у меня был только сломанный посох паломника с болтающимся на конце гребешком.

Все это пронеслось в моей голове за те две секунды, которые прошли, пока я летел на пол после того, как споткнулся. Я оказался в положении лежа на спине, и азиат увидел в этом шанс. Он воспользовался моей беспомощностью, чтобы быстро схватить нож. Он метнулся в тот угол, куда отлетело его оружие. Клинок блестел в лунном свете, падающем через щель в потолке.

С ножом в руке мой будущий убийца пошел на меня, уверенный в победе. Лежа на полу, я беспомощно выставил ему навстречу свой сломанный посох паломника.

И что же сделал китаец? Он начал играть со мной! Сделал выпад ко мне. Я отпрянул со своей палкой. Китаец засмеялся. Он пританцовывал, игриво перебрасывал нож из правой руки в левую и готовился сделать еще один выпад.

В этот момент я больше всего на свете хотел просто сидеть в детской танцевальной школе, смотреть через стекло на мою дочь, танцующую хупа-лупа, и при этом слушать трепотню мамочек о садовых бассейнах.

И тут я стал свидетелем того, как подтвердилась великая мудрость Пути Святого Иакова: этот путь дает тебе не то, что ты хочешь, а то, что тебе нужно.

Все, чего я хотел, – это цепную бензопилу и садовый шредер, чтобы обратить китайца в прах и спокойно водить дочь в детскую танцевальную школу дальше. А все, что мне было нужно, – это сломанный посох паломника и болтающийся на нем гребешок.

Азиат допустил роковую ошибку: выпендрежные приплясывания вышли ему боком. Он наступил ногой на брошенный мной камень забот. Камень был не велик, но все-таки вдвое больше каштана и довольно круглый. Этого хватило, чтобы мой агрессор потерял равновесие. В поступательном движении вперед он, с ножом в левой руке, стал неудержимо падать на меня. Я оцепенел от ужаса.

Нож китайца с треском вонзился в правый рукав моей куртки. Совсем рядом с рукой. И одновременно обломанный кончик посоха вонзился в грудную клетку моего агрессора. С громким «хррясь-бдыщ-кррр».

Агрессор навалился на мой посох всем весом. Его голова оказалась в нескольких сантиметрах от моего лица, в глазах читалось недоумение. Удивительно, но он был еще жив. Он напрягся и посмотрел на свой нож. В последние секунды жизни китаец действительно надеялся убить меня. Наверное, все дело в китайской трудовой этике, которой якобы так недостает многим немцам в наши дни.

Но во мне пробудился боевой дух. Я не хотел позволить умирающему умертвить и меня. Однако мне было не дотянуться до его ножа. Так что в моем распоряжении был только привязанный к посоху гребешок.

Я схватил левой рукой ракушку и ее волнистым острым краем чиркнул по шее моего агрессора. Справа налево. Он инстинктивно выпустил нож из руки и зажал себе горло. Что не помешало крови вытекать из вскрытой сонной артерии.

Азиат приподнялся из последних сил. Я вывернулся из-под него. Содрогнувшись всем телом, он рухнул наземь на то место, где только что, оцепеневший от ужаса, валялся я.

В ночной тиши мой телефон заявил о себе, издав двойной гудящий сигнал. Кажется, я снова поймал сеть и еще одно эсэмэс. Я был благодарен за любую смещенную активность и посмотрел на экран, вместо того чтобы наблюдать, как истекает кровью мой неудавшийся убийца.

Очевидно, это эсэмэс было отправлено непосредственно перед сообщением «Саша желает тебе „Буэн Камино!“», но пришло только через пятнадцать минут после него. Первое эсэмэс спасло мне жизнь. Второе – стало загадкой.

Я посмотрел на дисплей. Связь действительно была, и даже не слабая – в этой части дома аж три из пяти делений. Я позвонил Саше.

Он был ранней пташкой, но даже для него половина пятого утра не самое привычное время для разговоров.

– Бьорн! Что случилось?

– Я только что получил эсэмэску от Катарины с твоей информацией. Может, это ты расскажешь мне, что случилось?

– Шайенн и Санди позавчера благополучно вернулись из отпуска. Богатый клиент спонсировал им две недели на Сардинии, «все включено», и они еще на пару дней задержались. Кстати, покровитель – итальянец, а не китаец.

Это в равной мере и успокаивало, и беспокоило. Если господин Куан не имел никаких контактов с обеими дамами, он никак не мог выведать, что существует связь между монтажной пеной и мной. Но одновременно возникал вопрос: по какой такой причине китаец, лежащий здесь на полу, хотел меня убить?

Но в сообщении от Саши был и еще один момент, который стоило обсудить.

– А что значит «Записка навсегда останется в печеньке с предсказаниями»? – поинтересовался я.

Саша расхохотался:

– Это я так хотел сказать, что господин Куан останется в Китае. И теперь уже насовсем.

– Почему это?

– Я подумал над тем, что ты говорил. Ты считаешь, что господин Куан, скорее всего, действует в одиночку, потому что не может никому рассказать, что случилось в его номере на самом деле. Страх потерять лицо и все такое.

– Правильно. И чем нам это поможет?

– Если господин Куан сам не хочет никому рассказывать о монтажной пене, то он не захочет, чтобы и мы раскрыли правду его товарищам.

– Как бы мы это сделали? Ты что, знаешь китайский?

– Нет. Но одна картинка говорит больше тысячи слов.

На полу передо мной как раз обозначились очертания Пиренейского полуострова, нарисованные кровью, вытекающей из китайца. Я постепенно терял терпение.

– Хватит говорить загадками. Просто скажи, что случилось.

– Помнишь, Шайенн в твой день рождения забыла сумочку в гостиничном номере?

– Ближе к делу!

– Шайенн снимает на видео всех своих клиентов. Из соображений безопасности, как она говорит. У нее в сумочке есть специальный кармашек для мобильника, чтобы можно было делать это незаметно.

До меня медленно доходило, к чему клонит Саша.

– Поскольку у Шайенн с китайцем не сложилось, она решила, что кадры этого вечера ей без надобности. В отпуске ей потребовалось освободить в телефоне место для фотографий, и она наткнулась на это видео. И представь себе, на нем Вальтер, Станислав, господин Куан и баллон монтажной пены во всей своей красе. Она не удалила видео и вчера показала его мне.

– А ты что?

– Попросил консьержа раздобыть номер телефона господина Куана и послал ему скриншот из видео. И намекнул, что разошлю его по электронной почте всей фирме, если он еще раз хотя бы помыслит о визите в Германию.

– И что господин Куан?

– Прислал мне сообщение на ужасном английском, что лично убьет всех сотрудников «S-Exclusive», если кто-нибудь из его коллег узнает об этом видео.

– Значит, тебе удалось достигнуть равновесия страха?

– Похоже на то.

Все это звучало обнадеживающе. Разве что не вязалось с тем фактом, что какой-то китаец только что пытался меня убить.

– Просто на всякий случай – у тебя есть фотография господина Куана? Я до сих пор не имею ни малейшего представления о том, как он выглядит, – сказал я.

– Есть. Из паспорта. Консьерж сделал копию. Но едва ли я смогу тебе ее послать на твою древнюю «Нокиа».

– Погоди-ка секундочку.

Я осторожно положил свою «Нокиа» на пол и подошел к мертвому азиату. Перевернул его на бок и обыскал внутренние карманы куртки. Как и ожидалось, там нашелся мобильный. Айфон 10. Он был защищен сканером отпечатка пальца. Я разблокировал телефон рукой мертвеца, открыл «Сообщения» и отправил Саше пустое смс. Затем снова взял свою «Нокиа».

– Саша? Я только что отправил тебе эсэмэс. Пришли пожалуйста фото господина Куана на тот номер.

– Момент…

Телефон китайца коротко пикнул. Я открыл новое сообщение и изучил черно-белую фотографию, которую прислал Саша. Господину Куану было слегка за пятьдесят, и он начал лысеть.

Китайцу на полу было максимум лет тридцать пять, волосы собраны в хвостик.

– Пришло? – поинтересовался Саша.

– Да, пришло, – ответил я, погруженный в свои мысли.

Если это не господин Куан лежал на полу, и если господин Куан ничего не узнал обо мне ни от Шайенн, ни от Санди и, соответственно, не мог передать свое незнание наемному убийце, и если господин Куан в принципе не собирался воплощать в жизнь свой план мести, то кто тогда стоял за покушениями на меня?

– Я могу еще что-то для тебя сделать?

– Нет. Спасибо тебе.

Я завершил разговор по своему мобильнику.

И как раз собрался выключить и айфон, когда на него пришло новое эсэмэс:

Отправитель – Veritas.

Не веря своим глазам, я споткнулся и сделал шаг назад. И наступил на еще один осколок стекла, который с хрустом треснул.

Я стоял в море осколков посреди развалин на Пути Святого Иакова. Хруст под ногами заглушался только мелодией в моей голове, которая становилось все громче. Это был припев из одной назойливой песни Андреа Берг:

Моя дочка обожает эту песню.

Я вдруг увидел внутренним взором многочисленные осколки мыслей, кружащиеся в моей голове.

На одном из осколков было написано Veritas тем же шрифтом, что в эсэмэс.

На другом – VERITAS, как на домашней странице одной фирмы.

Оба осколка были частью одного целого.

Я увидел осколок с Катариной в охотничьих угодьях.

И увидел осколок с взорвавшейся головой Роланда.

Эти осколки тоже совпадали и были частью VERITAS.

Я увидел осколок с двумя отравленными кроликами.

И осколок с умирающей Эви.

Я увидел осколки со мной: в кабачке в финансовом квартале, с Эмили в зоопарке, с Катариной, моющей посуду.

Три других осколка – телефонные звонки Катарине, в которых я рассказывал, когда и в какой точке Пути Святого Иакова будут находиться.

Я увидел осколок с длинной дорожкой кокаина.

Я увидел три осколка со словами «маркировать, блокировать, удалить».

И все осколки сложились в мозаику, которая приняла облик человека.

Этим человеком был Хайко.

VERITAS – так называлась компания Хайко. Он умел обращаться с оружием. Первое покушение он мог бы даже совершить сам. В тот момент он якобы был на какой-то конференции. После этого он мог бы нанять киллера. Хайко имел возможность отравить кроликов Эмили тем же ядом, которым его киллер потом по неосторожности отравил Эви…

Но какой у него мог быть мотив убивать меня?

Ревность?

Любой хотя бы наполовину разумный человек заметил бы, что после развода мы с Катариной остались хорошими друзьями.

Боялся, что я проболтаюсь о его прошлом?

Любой хотя бы наполовину разумный человек заметил бы, что для этого уже давно нет шансов, потому что Хайко своими полуправдами перед Катариной лишил меня всякой возможности навредить ему.

То есть, с учетом всех обстоятельств, уличать меня в том, что я якобы сознательно предоставил двум обвиняемым ложные алиби – это больше дискредитировало меня, чем Хайко.

Для хотя бы наполовину разумного человека сами по себе ревность и страх не стали бы достаточным мотивом для убийства. Но возможно, они могли стать мотивом для того, чтобы снова начать употреблять кокс. В результате чего эмоции, которые надлежит контролировать, получили бы негативное подкрепление даже у наполовину разумного человека.

С моей стороны было роковой ошибкой держать Хайко за разумного хотя бы наполовину.

Если считается хоть наполовину разумным то, что человек исправляет надписи на дверях туалета, переносит магию первого знакомства в приложение, подстегивает работу мозга коксом и травит кроликов из страха аллергии, – что ж, тогда мне однозначно милее другая половина.

Я не скрывал от Хайко, что нахожу его показную серьезность – дурацкой, его лингвистические изыскания – бессмысленными, а притязания на солидарность с другими – изрядно несолидарными. Если бы мы общались в интернете, ему бы определенно хватило всего этого, чтобы меня заблокировать. Но ведь это не могло стать мотивом убийства. Или могло?

Мотив для убийства должен быть невероятно сильным, чтобы человек взялся переступить моральный порог. Но похоже, у Хайко этот порог был таким низким, что мотив для убийства мог и не быть таким уж сильным.

Однако сейчас я находился не в той ситуации, чтобы ломать голову насчет Хайко. Я стоял рядом с обескровленным трупом неизвестного киллера в развалинах дома, где-то в заброшенной паломнической деревне.

Мне нужно было упорядочить мысли.

Я снял рюкзак, который все еще был у меня на спине, и встал посередине комнаты: ноги на ширине плеч, руки свободно свисают вдоль туловища, плечи отведены назад, грудь расправлена. Я сконцентрировался на мудрости от Йошки Брайтнера из путеводителя паломника:

В паломничестве никогда не думайте обо всех шагах сразу. Думайте только об одном шаге – следующем.

Через пару минут я уже точно понимал, что делать.

Хоть я еще и не знал всего пути целиком, но свои ближайшие шаги видел очень ясно.

Я взял мобильник китайца и ответил на эсэмэс от Veritas:

Пусть Хайко думает, что я мертв. Это даст мне время. Как минимум до следующего созвона с Катариной через три дня.

Затем я сменил в настройках безопасности отпечаток пальца на ПИН-код.

После этого еще раз позвонил Саше и попросил его установить наблюдение за Хайко. Я обосновал свою просьбу вполне откровенно: мол, на Камино я достиг просветления и понял, что хорошо бы мне точно знать, чем занимается подсевший на кокс бывший будущий муж моей бывшей жены, прежде чем по возвращении я позабочусь о том, чтобы он исчез из жизни моей семьи.

Саша наверняка догадался, что это не та причина, по которой я звоню ему в половине пятого утра. Но не задал никаких вопросов, а я ничего больше не сказал. Он обещал позвонить мне по номеру мертвого китайца – о котором он, естественно, ничего не знал, – как только Хайко что-нибудь выкинет.

На въезде в деревню я поискал ручную тележку, на которой недавно зашнуровывал свой ботинок. Притащил ее в развалины, стараясь как можно меньше шуметь. Все еще стояла непроглядная тьма. Немногочисленные жители этой деревеньки, казалось, спали.

Я отстегнул рюкзак с азиата, раздел его, положил нагое тело на тележку и вывез из дома.

Затем я уложил в кучу над лужей крови обломки деревянной двери и пару досок из тех, что валялись вокруг, высыпал сверху содержимое рюкзака китайца и его одежду и поджег всю эту кучу.

Наверное, все ночные паломники здесь уже прошли, а местные жители еще нежатся в постелях. Дневные паломники появятся в Фонсебадоне лишь через несколько часов. Если же вдруг какой-то паломник забредет в деревню этой ночью, то, скорее всего, застрянет здесь, чтобы поглазеть на горящие развалины, а я тем временем уже достигну своей следующей цели – Крус-де-Ферро.

Пока развалины позади меня пылали огнем, я продолжал идти по Пути Святого Иакова в кромешной тьме и с обнаженным трупом китайца в тележке.

Крус-де-Ферро стоит всего в двух километрах от Фонсебадона. Чтобы добраться туда с трупом в ручной тележке, мне хватило всего одного эпизода «Биби и Тина».

Для паломников этот крест имеет совершенно особое значение. Самая высокая точка маршрута покорена. А фраза «дальше – только под гору» здесь вызывает небывалое облегчение: все трудности восхождения позади.

Среди паломников сложилась традиция класть под Железный крест один камень. Камень забот. За несколько веков здесь побывало так много паломников, что под крестом возникла гора из гальки высотой в метр. В нескольких сотнях метров от нее высилась гора из гальки, которую заложили римляне по тем же причинам, а она, в свою очередь, стоит рядом с галечной горой кельтов.

Христианская традиция складывания камней уходит корнями в более давнюю, языческую. Почему мусорная свалка забот возникла именно здесь, я понятия не имел. Но зато теперь я собственными глазами видел, что значит выражение «гора с плеч».

Свой камень забот я уже благополучно положил в развалинах дома в Фонсебадоне, получив мертвого китайца взамен. Так что камень был мне больше не нужен. Для возложения к кресту у меня имелся китаец.

Каменная гора Крус-де-Ферро была как будто создана для того, чтобы похоронить там китайца. Он будет отлично сокрыт под заботами других паломников.

Под очередной эпизод «Биби и Тина» я своими руками выкопал в груде камней яму размером с человека. Еще через четверть часа труп и яма снова были завалены камнями.

Солнце всходило на востоке, и я приободрился. Я освободился от своего бремени, и меня охватила легкость, которой я давно не ощущал.

Вместе с солнцем пробудились и краски, и тут обнаружилось, что борьба с азиатом не прошла бесследно для моей паломнической куртки. Многочисленные пятна однозначно выглядели как кровавые. Я свернул куртку, спрятал ее в рюкзак и решил постирать вечером.

Пустую тележку я оставил на верху каменной горы и налегке продолжил свое паломничество.

Следующие три дня протекли совершенно классически. Классически в смысле долгих дневных переходов и ночевок в переполненных паломнических приютах. С храпом, носками и чужими разговорами: я стал более открыт к моим собратьям.

Странствовал я хоть и в дневное время, но молча и один.

Теперь, узнав, что новый спутник жизни моей бывшей жены хочет меня убить, я попытался увидеть в этом в первую очередь не проблему, а источник вдохновения. И использовать его как повод для продолжительных медитаций.

То, что кто-то попытался отнять у меня все, что я любил, привело к неожиданному результату: я начал по-настоящему ценить прежнюю жизнь. Даже детские танцевальные школы, игровые площадки и аквапарки я уже рассматривал не как обузу, а как места, где моя дочь обогащала мою жизнь, делясь своей радостью с отцом. Пока я еще жив.

После гибели Роланда, происшедшей на моих глазах, я больше не боялся смерти как таковой. Я боялся, что перед смертью упущу время жить.

В дневнике паломника я записал три позитивных открытия:

Я достиг своей внутренней цели паломничества.

Теперь я знал, чего хочу во второй половине моей жизни: жить, а не просто выживать.

Намерение Хайко убить меня максимально этому противоречило.

Правда, он не узнает, что опять облажался, до моего следующего звонка Катарине. После этого мне предстояло паломничать еще без малого неделю. Мне казалось невероятным, что ему удастся за такое короткое время нанять нового киллера для еще одного покушения.

Так что я вознамерился и дальше воспринимать его как источник вдохновения, а не угрозу. Благодаря медитации еще до возвращения домой меня наверняка осенит какая-нибудь просветленная мысль. Например, как изменить свою жизнь к лучшему, покончив с его.

Телефонный разговор с Эмили и Катариной в следующую субботу был сродни эмоциональному контрастному душу.

Эмили спросила, не встретились ли мне на пути Милашка и Шалунишка.

– Вчера утром на другом конце поля я видел каких-то кроликов… Может, это они. Хотя я не уверен. – Я не хотел ни прямо лгать дочери, ни лишать ее утешительной фантазии.

– Папа, ты должен после паломничества сходить к глазному врачу!

Я попытался истолковать это позитивно. Очевидно, что она больше заботилась обо мне, чем о кроликах.

Даже по телефону я слышал, что Катарина нервничает. Не из-за меня, а из-за Хайко.

– Он уже несколько дней ведет себя еще страннее, чем обычно. Говорит Эмили что-то вроде: «Я буду рядом, даже если папа не вернется». Он начинает меня пугать.

Немудрено.

– Ты продержишься до моего возвращения?

– Я бы предпочла положить конец этой истории как можно скорее.

Катарина хотела, чтобы Эмили была со мной, когда она выставит Хайко за дверь. Я тоже этого хотел. И пока я не вернусь, пусть их обеих незаметно охраняют люди Вальтера.

Я пройду Камино до конца и потом с наслаждением буду наблюдать, как Катарина вышвырнет Хайко из своей жизни. И я уже рисовал в своем воображении, как после этого выброшу Хайко из его собственной жизни.

– Я вернусь на следующих выходных, – сказал я бывшей жене. Следующая моя фраза вряд ли ее успокоит, но не произнести ее я не мог. – Но если все-таки на последних километрах пути со мной что-нибудь случится, я бы хотел попросить тебя об одном одолжении.

– Бьорн, теперь ты меня пугаешь.

– В Сантьяго-де-Компостела есть один монастырь – монастырь «Братства посланников Господа». Там я оставил кое-что, адресованное на имя Драгана Серговича. Я бы очень хотел, чтобы ты забрала это себе и распорядилась этим в интересах Эмили.

– Бьорн, что происходит?

– Ничего. – У меня всегда плохо получалось скрывать что-либо от Катарины. – Знаешь что? Через три дня я буду в Сантьяго. После этого отправлюсь в Финистерре. Хочу взглянуть на то, что европейцы тысячелетиями называли краем света, а потом наконец вернусь домой. И тогда мы вместе решим проблему с Хайко.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Я положил трубку и убрал мобильник.

Изначально я намеревался поставить его заряжаться на ночь и уже даже вставил кабель в розетку возле кровати.

Но почему-то перед сном я забыл подключить к нему телефон. И как оказалось, эта забывчивость, спасла мне жизнь.

Через три дня после разговора с Катариной я добрался до Сантьяго-де-Компостела.

Достижение внешней цели паломничества – переживание, которое невозможно выразить словами. В том смысле, что много слов тут не требуется, совершенно достаточно двух: ничего особенного.

Сантьяго-де-Компостела был всего лишь конечным пунктом моего паломничества. Моей внешней целью. И то лишь отчасти. Я же хотел идти дальше, до края света. Своей внутренней цели я уже достиг в процессе самого паломничества. Теперь я хотел жить. По-настоящему жить.

К тому же в городе было слишком многолюдно: повсюду сновали толпы одухотворенных, осчастливленных, опьяненных людей с походными рюкзаками. Все мои первоначальные предубеждения против паломников здесь подтвердились бы, если бы я не отказался от них ранее.

Пульсирующая масса, состоящая из паломничающих индивидуумов, находилась в совершенном противоречии с моим личным паломническим опытом, приобретенным за сотни километров пути и в основном в одиночестве.

В Сантьяго я выполнил все положенные формальности. Три четверти часа прождал в давке возле паломнического офиса «Компостела», чтобы забрать свое свидетельство о паломничестве. По предъявлении паспорта паломника, проштампованного печатями каждого альберге, мне вручили некий документ на латыни. Удивительно, но в этом тексте ни разу не встретился «lorem ipsum»[37], но зато стояло мое имя, вписанное от руки.

Затем я отправился в монастырь «Братства посланников Господа». Я добрался до Сантьяго-де-Компостела живым и хотел сам забрать свое письмо. Я прочту его на краю света. Сделаю последний шаг на моем паломническом пути.

Я представился Драганом Серговичем, и мне без каких-либо вопросов отдали лист формата А4, который я бросил в каменный почтовый ящик четыре недели назад, в восьмистах километрах к востоку отсюда.

Из-за этого письма Кладди затоптал бык.

Нарушение тайны переписки бывает опасно для жизни.

О разобранной HK G3 в водонепроницаемом чехле для рюкзака я не стал спрашивать. Пусть братья монастыря как-нибудь сами решат, выбросить это оружие или зарегистрировать в качестве пожертвования.

Письмо паломника я забрал, но читать не стал.

Несмотря на весь свой скепсис по поводу толп паломников, я все-таки посетил местный собор, чтобы поучаствовать в богослужении.

Кульминация церемонии наступила, когда подожгли огромный чан с ладаном и подняли его под купол церкви как горящий маятник. Подобно огромному колоколу, чан раскачивался над головами верующих, источая свой сакральный аромат. А под ним стояли сотни паломников и запечатлевали на свои смартфоны это священное действо, знаменующее окончание их неповторимого путешествия, тем самым лишая его всякой неповторимости.

Я покинул собор, намереваясь еще в тот же день отправиться дальше, на край света. На выезде из города вдруг зазвонил мобильник мертвого китайца.

Это был Саша. И он сразу перешел к делу:

– Мы потеряли Хайко.

– Где?

– Вчера утром он поехал на аэродром и сел в частный самолет. По словам заправщика, самолет принадлежит какому-то интернет-предпринимателю.

– А-а, наверное, компаньону. Может, у него рабочая встреча?

– Команда Вальтера тоже сначала так подумала и ждала на аэродроме. Но самолет не вернулся в тот же день. Поэтому они проверили, где он приземлился.

– Это так просто? – удивленно спросил я.

– Есть бесплатное мобильное приложение. Вводишь идентификатор и узнаешь, в какой точке мира находится самолет в данный момент.

– И где самолет Хайко?

– Поэтому я тебе и звоню. Вчера вечером он приземлился в Сантьяго-де-Компостела.

Как только я положил трубку, экран погас. Наверное, не надо было сжигать в Фонсебадоне зарядный кабель китайца.

Три дня назад Хайко узнал от Катарины, что я еще жив. А также он узнал, когда я буду в Сантьяго-де-Компостела. Очевидно, два дня ему понадобилось, чтобы упорядочить свои мысли, сочинить хоть какой-нибудь план и договориться с компаньоном насчет самолета. Значит, со вчерашнего дня он в городе. В том месте, где, как он знал, сегодня буду и я.

Только вот я уже покинул Сантьяго-де-Компостела. И Хайко мне там не встретился. Найти меня было бы нетрудно: в течение дня почти каждый паломник появляется в паломническом офисе. А вот застрелить меня на глазах у всех было бы слишком экстравагантно.

Вероятно, Хайко собирался последовать за мной до Финистерре и там спокойно устранить. Однако для этого я тоже должен оказаться в Финистерре.

Я решил немного изменить маршрут. Из своего путеводителя я вычитал, что к северу от мыса Финистерре есть еще одна точка, расположенная дальше на западе: Кабо-да-Наве. Видимо, даже «край света» – понятие растяжимое.

Я решил принять кое-какие меры предосторожности. Сегодня я переночую не в паломническом приюте, а в каком-нибудь маленьком отеле. Дальше я проеду часть пути на автобусе и только самый последний отрезок до Кабо-да-Наве пройду пешком.

Изменить время, место и скорость моего паломнического путешествия – этого должно быть достаточно, чтобы на первое время отвязаться от Хайко.

На краю света я возьму машину напрокат, поеду в Мадрид и оттуда полечу прямо домой.

С этого момента я уже рассматриваю Хайко не как источник вдохновения, а как проблему.

А устранять проблемы подобного рода я теперь научился.

Через два дня, после четырех недель паломничества, четырех смертей и осознания того, чего я действительно хочу от второй половины жизни, я наконец стоял на краю света, на Кабо-да-Наве. Я смотрел вниз со скалистого утеса на беснующуюся Атлантику.

На этом участке атлантического побережья даже в середине лета бывали холодные, ветреные дни. Этот день был именно такой.

В небе надо мной ветер гнал в сторону материка низко висящие клочья облаков, а над ними был сплошной слой туч.

В тридцати метрах подо мной волны с неукротимой энергией бились о берег Европы. Примечательно, что этот отрезок побережья назывался Коста-де-ла-Муэртэ – Берег Смерти.

Мне захотелось отпраздновать конец своего паломничества. Я снял рюкзак, сел на него и достал из внутреннего кармана куртки дневник и письмо паломника.

Я открыл дневник. На первой странице были написаны три вопроса, которыми напутствовал меня Йошка Брайтнер:

Я открыл первую чистую страницу. Теперь я мог ответить на эти три вопроса и сделал последнюю запись:

Смысл жизни в том, чтобы наслаждаться ею каждый день заново.

Смерть имеет значение лишь в один день – последний.

Для наполненной жизни мне нужны простые будни. Со всеми их проблемами. Со всеми их счастливыми моментами. Со всеми их танцами хупа-лупа.

Я убрал дневник обратно в рюкзак и развернул письмо паломника:

Если посмотреть безоценочно, позади меня теперь лежали восемьсот километров пешего перехода. И число покойников, за которых ответствен я, возросло. С восьми до десяти.

Но я приобрел на Пути Святого Иакова любовь к самому себе. Любовь к жизни. Со всеми ее камнями.

Моя дочь по-прежнему была сияющим мрамором моей жизни. Я только научился еще больше ценить его. Насчет обломков моего брака я теперь думал иначе. Передо мной был выбор: продолжать жить в их окружении или строить новый дом. Ведь Катарине удалось разгрести ее обломки и начать возводить новое здание. Пусть даже она выбрала при этом разваливающуюся хижину с законченным идиотом. Но ошибки бывают, их можно исправить. У Катарины будут отношения после Хайко. И у меня тоже. Я тоже разгребу камни моего прошлого и построю из них дом для моего будущего. Не обремененный жерновами, а защищенный бастионом из жерновов. Увенчанный мрамором моей дочери. Я с радостью смотрел вперед.

Я взял обеими руками письмо паломника и порвал его на множество мелких клочков. Бросил клочки по ветру и смотрел, как их уносит в море.

Вот и все. Мое паломничество подошло к концу. Я возвращаюсь домой.

Я развернулся.

И увидел дуло пистолета. А за пистолетом – Хайко.

– Буэн Камино, господин адвокат! – сказал он с ухмылкой и нацелился в мое изумленное лицо.

– Что… как ты?..

– Как я тебя нашел? Хотя с самого Сантьяго-де-Компостела ты бежишь от меня, как испуганная курица? У тебя в рюкзаке GPS-маячок.

– У меня в рюкзаке что?

– Пеленгатор. Я знал, что ты заберешь свой документ в паломническом офисе в Сантьяго. Люди типа тебя, они такие. Там я тебя и перехватил. Встал в очередь прямо за тобой и сунул трекер в правый наружный карман рюкзака. Убивать тебя в городе я не стал: это вызвало бы слишком много шума. Здесь в разы удобнее.

Первое, что я почувствовал, – досада. Досада на самого себя. Я тут до рвоты прославляю свою философию цифрового детокса, а любой придурок может прикрепить мне пеленгатор? Если я выберусь отсюда живым, мне определенно нужно будет повнимательнее изучить современные технологии.

Затем явилась мысль: тяни время.

Хайко говорил не умолкая, быстро, оживленно. Похоже, он был изрядно под кайфом.

Следующая мысль заключалась в том, что я не испытываю никакого страха. И даже никакого гнева.

Хайко был для меня всего лишь нелепостью. Этот маленький человечек в круглых никелевых очочках отправился на край света, чтобы убить меня. Зачем?

– В чем, собственно, твоя проблема? – спросил я его. – Что, Катарина не приняла предложение?

– Проблема? У меня нет никакой проблемы. Да как только ты исчезнешь, Катарина будет умолять меня жениться на ней. У нас впереди прекрасное будущее. И я не позволю испортить его никому, кто еще живет прошлым.

Наличие проблем с прошлым отнюдь не является причиной для игнорирования настоящего. Только вот у меня не было в руках оружия.

– И как же я могу испортить твое будущее?

– Не прикидывайся. Ты меня ненавидишь.

Я немножко удивился:

– Хайко, по моему мнению, ты законченный идиот. Но я тебя не ненавижу.

– И в чем же, я извиняюсь, разница? – Хайко уже не так крепко сжимал в руке направленный на меня пистолет, и тот слегка опустился.

– Ну, ненависть – это же не мнение, так что и мнение не может быть ненавистью, – ответил я, припомнив его же собственные слова.

– Но твое мнение неправильное.

– Вот это и есть самое прикольное: мнения по определению не могут быть неправильными. Они всего лишь способ смотреть на мир. Так что если ты именно по этой причине стоишь здесь передо мной с пистолетом, то можешь уже его убрать.

Хайко поступил наоборот и снова приподнял пистолет.

– Ты хочешь использовать против меня мое прошлое, чтобы у меня не было будущего.

– Мне жаль тебя разочаровывать. Но для этого ты мне слишком безразличен. Мы с тобой абсолютно разные. Ну и? Зачем мне тратить свою энергию, чтобы это изменить? Все люди разные.

– Люди одинаковые. Прими это. Это даже написано в конституции, – прорычал Хайко против ветра.

Вот опять от Хайко ускользает бо́льшая часть правды.

– Там не это написано. Там написано: «Все люди равны перед законом». Это значит, мы имеем право быть абсолютно разными, исповедовать совершенно разные взгляды на мир, но при этом мы все имеем одинаковые права.

По-видимому, эта дискуссия была для Хайко слишком рациональной. Он снова увел ее в область личного:

– Ты отваживаешь от меня Катарину.

Значит, все-таки мотив убийства – ревность.

– Я не отваживаю ее от тебя. Я просто не преподношу ее тебе на блюдечке. Это совершенно разные вещи. Катарина сама решит, голосовать ей за тебя или против. А поскольку она не совсем уж глупа, она и без меня проголосует против.

– Здесь и сейчас я позабочусь о том, чтобы она не сделала неправильный выбор из-за тебя.

– А-а, я и забыл. Что правильно, а что нет, у нас ведь определяешь ты. А теперь мы можем уже оставить эту чушь? Просто убери пистолет, и мы…

Я сделал шаг к Хайко. Он выстрелил. В землю перед моими ногами. Этот аргумент меня впечатлил.

– Правда в том, что сегодня ты станешь прошлым.

Теперь Хайко целился мне в лоб. Его зрачки странно расширились.

Быть застреленным из-за необоснованной ревности уже само по себе абсурд. Но у меня закрадывалось подозрение, что Хайко вообще не нуждается ни в каких мотивах для своих поступков. Он кайфовал. От себя. От кокса. Его опьяняло чувство собственной значимости.

Учитывая, что меня, скорее всего, собирались застрелить в ближайшие секунды, я не хотел тратить последние скудные мгновения на попытки вникнуть в его изощренную логику.

Но я хотел жить. Свободно и легко. Я прошел многие километры, чтобы узнать это о себе. И я хотел наслаждаться этим знанием как можно дольше. Каждая секунда, на которую я продлевал свою жизнь, была драгоценна. В этот момент я мыслил не годами, днями или часами, а от одной секунды к другой. Продолжая разговор, я мог выиграть время. И если есть что-то позитивное в обдолбанном коксом противнике, то это его навязчивая болтливость, обусловленная наркотиком.

– Еще один вопрос: как ты все это провернул? Ты действительно натравил на меня убийцу, который все четыре недели шастал за мной под видом паломника?

– Нет. – Хайко немного расслабил руку, и теперь пистолет был нацелен мне в сердце. Это было уже кое-что. – На самом деле я хотел проделать все быстро и без лишнего шума. Я же знал от Катарины, что в первый вечер ты остановишься в «Ориссоне».

– Значит, это ты стрелял в меня на террасе.

– Точно. Я стоял в лесочке за домом. Там я еще упражнялся. К сожалению, все пошло наперекосяк.

– Почему ты не стал стрелять второй раз?

– Пуля повредила глушитель: слишком много масла в стволе. А для выстрела без глушителя там было чересчур людно.

– Значит, на следующий день ты поджидал меня без глушителя.

– Ясно же было, что ты появишься на перевале Ибаньета.

– Но не вышло. Ты застрелил Роланда.

Хайко пожал плечами:

– Так вот как его звали… Откуда мне было знать, что ты поменяешься рюкзаками с этим любителем турпоходов?

Типичный Хайко. В его искаженной реальности виноваты всегда другие. Не он промахнулся с целью – это цель, понимаешь ли, оказалась не с тем рюкзаком.

Во мне поднялась ярость. Хайко кичился тем, что у него был пистолет в руке.

А у меня были только слова.

– И после второго промаха за два дня ты осознал, что не способен сам осуществить свой план. Так что ты бросил винтовку и убежал, а потом поручил эту работу другому.

– От Катарины я точно знал, где и когда ты будешь. Мне нужно было только послать туда кого-нибудь.

– И кого ты нанял? Супергероя из твоей команды?

То, что Хайко, несмотря на пистолет в руке, подвергся вербальному нападению, явно выбивало его из равновесия.

– Я… это… у меня есть свои контакты.

– Как у бывшего мелкого дилера? Такие с профессиональными киллерами не водятся!

– Я знаю людей, которые знают других людей. Ты вообще не представляешь, что можно получить в даркнете за деньги – буквально все.

– Как это круто. Каждый может найти себе в интернете какого-нибудь идиота. И совершенно все равно кого – партнера в приложении для знакомств или киллера в даркнете.

Даже Хайко надоело тянуть время.

– Ты сейчас прыгнешь вниз.

Он указал дулом пистолета на бездну позади меня. От края утеса меня отделяло от силы полметра.

– Зачем это мне?

– Ты станешь не первым паломником, который сделает еще один шаг в конце пути.

– Без шансов, – сказал я. – Тебе придется меня застрелить. И тогда в моем теле будет дырка. И это вызовет вопросики.

– Всего за день прибой так разобьет твое тело о скалы, что ни одной целой кости не останется. Это избавит меня от вопросиков.

Тем не менее ни прыгать, ни быть сброшенным с утеса мне все равно не хотелось.

– Еще одно. Как ты провернул это дело с винным фонтаном?

Хайко и впрямь обрадовался, что кто-то проявил интерес к его «работе».

– Когда стало ясно, что ты идешь к винному фонтану, кил… то есть… мой сотрудник предложил эту фишку с атропином. Яд из белладонны. Кто ж знал, что эта толстуха попьет из твоей бутылки. Яд предназначался тебе.

– Яд, который ты испробовал на кроликах моей дочери?

Я пытался и дальше тянуть время.

Путь дает тебе не то, что ты хочешь, а то, что тебе нужно.

Я хотел, чтобы небеса разверзлись и молния разрубила Хайко на две пылающие части. Но Хайко продолжал нести свою чушь, целый и невредимый.

– Я проверил эффект и заодно избавился от еще одной проблемы. Да и кому нужны эти безмозглые твари? Эта твоя глупая соплячка с ее гребаными зайцами…

В этот момент путь даровал то, что мне было нужно.

Дежавю.

Опять чья-то голова взорвалась у меня на глазах алым облаком.

Только на этот раз голова не Роланда, а Хайко.

То, что только что оскорбляло моего ребенка, вмиг исчезло. Остальное тело повалилось вперед, как мокрый мешок. Если бы голова еще существовала как таковая, сейчас она свисала бы над краем пропасти – в тот момент, когда тело Хайко с глухим ударом рухнуло рядом со мной на каменистую кромку утеса.

Как только Хайко перестал заслонять горизонт, мне открылся великолепный вид на женщину с винтовкой, стоящую на вершине утеса слева от меня: Катарина.

– Никто не смеет называть мою дочь глупой соплячкой.

Она спрыгнула с утеса, подошла ко мне и пальнула еще раз в безжизненное тело Хайко. Я никогда прежде не видел Катарину такой взбешенной и такой собранной одновременно. Но я также никогда прежде не видел ее на таком адреналине.

– Катарина? Что… почему ты… что ты здесь делаешь?

– Я пыталась дозвониться до тебя, но твой телефон был недоступен. Я не знала, в чем дело – просто разрядился аккумулятор и ты забыл где-то зарядный кабель или с тобой что-то стряслось…

Катарина стояла рядом с трупом своего бывшего бойфренда и вещала о разрядившемся аккумуляторе. Вполне понятная реакция для того, кто только что впервые убил человека.

– Из-за этого ты поехала за мной в Испанию?

– Я забеспокоилась после нашего последнего разговора. Когда ты сказал, что оставил кое-что на хранение и я должна это забрать, если ты не вернешься. Я испугалась, что ты составил завещание.

– И тогда ты?..

– Я пыталась связаться с тобой. Но твой телефон был недоступен.

– Я забыл зарядный кабель в альберге.

Мимо, рассекая ветер, пролетела чайка и попыталась приземлиться возле тела Хайко. Катарина шуганула ее стволом винтовки, одновременно продолжая говорить и явно пребывая в состоянии шока.

– Я кое-что организовала и отвезла Эмили к своей маме. Вчера я прилетела в Виго, а оттуда на поезде поехала в Сантьяго. Разыскала этих монастырских братьев и сказала, что хочу забрать оставленное для Драгана Серговича.

Письмо паломника она получить не могла, я прихватил его накануне.

– Мне отдали водонепроницаемый чехол для рюкзака, заклеенный мозольным пластырем. Я вскрыла пакет и обнаружила разобранную HK G3. Я тут же поняла, что это ружье Хайко.

– Ты знала, что у этого идиота имеется оружие?

– Я же была с ним на охоте. Он мне показал свою винтовку и всему научил. Как из нее стрелять, как ее разбирать, как собирать. Когда я увидела эту винтовку, во мне что-то кликнуло. Намеки Хайко, что ты не вернешься. Поспешный отъезд Хайко за день до этого, якобы опять на какую-то конференцию.

– Но… как ты нашла нас здесь, на краю света?

– После той истории с кроликами я установила на смартфон Хайко «родительский контроль», приложение для отслеживания местоположения. Такими родители пользуются. Я хотела быть уверенной, что он не ходит тайно к нам домой, когда меня там нет. А когда вчера держала в руках его винтовку и увидела в приложении, что он тоже в Испании… я все поняла. Взяла машину напрокат и поехала за ним от Сантьяго. И вот я здесь.

Цифровой детокс цифровым детоксом, но, пожалуй, мне все-таки стоит овладеть инструментами геолокации. По крайней мере, их позитивные аспекты нейтрализуют негативные.

– Минутой бы позже – и все!

Я обнял Катарину. Она не возражала: все еще пребывала в слишком сильном шоке от собственной решимости, чтобы вообще ощутить мое прикосновение.

Стоя в моих объятиях, Катарина посмотрела на безжизненное тело Хайко.

– И что мы будем с этим делать?

Я посмотрел на то, что осталось от Хайко.

– Выбросим его в море. Самоубийство.

– Самоубийство? С простреленным затылком?

– Ты видишь здесь какого-нибудь фактчекера, который это проверит?

– Нет.

– Если труп хотя бы один день потреплет прибоем, его так разобьет о скалы, что никаких вопросов не возникнет.

– Откуда ты это знаешь?

– Вдохновение и медитация.

Мы с Катариной встретились взглядами и без слов поняли друг друга. Я схватил Хайко за ноги и уложил его тело параллельно краю скалы. Мы с Катариной подставили каждый одну ногу под тело Хайко, беззвучно досчитали до трех и столкнули его со скалы.

– И это туда же? – Катарина указала на винтовку в своих руках.

Я взял у нее оружие и тоже бросил со скалы.

– Туда же.

– Ладно, – была реакция Катарины. – А теперь?

– А теперь мы едем к Эмили.

Катарина в шоке мне нравилась: в этом состоянии она была способна продуктивно взаимодействовать без едких комментариев.

Я последовал за ней вверх по скалам, затем по грунтовой дороге мы дошли до парковки.

Мы молча сели в арендованный автомобиль и покатили на восток.

В пути нам повстречался один-единственный паломник.

Азиат. С рюкзаком. И с гитарным футляром.

По привычке мне захотелось сделать заметку для дневника паломника. Но его последнюю главу я уже закрыл. Может, я оставлю это озарение для другого дневника.

Писать роман – почти то же, что и паломничать. Есть четко определенная внешняя цель. Путь к ней ограничен во времени. Путешествие требует определенной структуры. А по дороге я достигаю внутренней цели – многое узнаю о самом себе.

Я благодарен всем, кто сделал для меня возможным это путешествие.

Прежде всего это вы, мои читатели. Успех первых двух моих романов – отправная точка для третьего.

Соответственно выражаю свою признательность всем продавщицам и продавцам книг. Благодаря вам мои произведения попадают к читателям.

Благодарю всех своих близких, которые позволили мне отправиться в паломничество вместе с Бьорном.

Спасибо моему агенту Марселю Хартгесу. Во-первых – за все. А во-вторых – за дар откровенной, честной, конструктивной критики.

Благодарю всех сотрудников издательства «Хайне», участвовавших в подготовке книги, а особенно Оскара Рауха за сопровождение романа на всем этом пути.

Благодарю Хайко Арнца за его редактуру, которая значительно улучшила текст.

И конечно, я благодарю святого Иакова за то, что он после многовекового пребывания в мертвой тишине фактически отважился покинуть свою могилу. Или – если верить Мартину Лютеру – того, кто положил в его гроб собачьи кости[38].

С сердечным приветом,

Бундесвер – вооруженные силы Германии. – Здесь и далее примеч. перев., кроме отмеченных особо.

Тальцид – антацидный препарат, используемый для снижения кислотности желудочного сока.

 Имеется в виду вымышленный персонаж Отто Нормальбюргер, который в маркетинговых исследованиях описывает среднестатистического потребителя. Прототипом является герой фильма «Берлинская баллада» (1948).

Компанией «Piper Aircraft» выпускаются турбовинтовые самолеты, известные под названием «Cheyenne» («Шайенн»).

Смещенная активность – это непреднамеренное или несоответствующее ситуации поведение, возникающее при внутреннем конфликте или невозможности выполнить желаемое действие. – Примеч. ред.

Вероятно, имеется в виду оперетта Франца Легара «Страна улыбок», одним из главных персонажей которой является китайский принц. – Примеч. ред.

 Классическое юридическое образование в Германии состоит из двух этапов: обучения в университете и почти двухгодичной практики. Каждый из этих этапов завершается сдачей так называемого государственного экзамена, то есть после учебы сдается первый экзамен, а после практики – второй. По статистике лишь 15 % юристов за оба экзамена получают оценку выше удовлетворительной. Данный результат часто является условием для приема в докторантуру.

Гортекс – мембранная ткань, производящаяся фирмой «W. L. Gore and Associates». Применяется для изготовления специальной одежды и обуви. Основные свойства мембраны гортекс: водонепроницаемость, дышащая способность, защита от ветра.

Рождественский календарь – традиционный в Европе календарь на предрождественский период (обычно с 1 по 24 декабря) обычно представляет собой картонный домик с открывающимися окошками, где в каждой ячейке лежит конфета или шоколадка.

 Врата Небесного Спокойствия, или Ворота Тяньаньмэнь – главный вход в Императорский город в Пекине.

 Выражение «Мир! Радость! Блинчики!» (нем. «Friede, Freude, Eierkuchen!») появилось в 1989 году и стало девизом технопарада Love Parade, который главный инициатор мероприятия хотел зарегистрировать как политическую демонстрацию. Friede символизировало разоружение, Freude – роль музыки в достижении взаимопонимания между людьми, а Eierkuchen подразумевало справедливое распределение продовольствия в мире.

Адам Ризе (1492–1559) – математик и автор книг по арифметике; ввел в Германии индо-арабскую цифровую систему. Был чрезвычайно популярной личностью, в том числе среди простого народа. Выражение «nach Adam Riese» (что дословно переводится как «по Адаму Ризе») обратилось в поговорку, доныне употребляемую в Германии и означающую «совершенно точно».

 Раковина морского гребешка является эмблемой паломников, путешествующих к гробу святого Иакова. Его название на многих европейских языках напрямую связано Иаковом Старшим: лат. Pecten jacobaeus, ит. conchiglia di San Giacomo, нем. Jakobsmuschel, фр. coquille Saint-Jacques.

 В Германии есть выражение kontaktschuld – «вина по контакту». Согласно этому понятию, обвинение в вине по контакту выставляется на основе внешнего факта «контакта» с политически виновными людьми, без учета характера отношений и содержания разговоров.

Прозвание связано с чудесным посмертным явлением святого 23 мая 844 года в битве при Клавихо, где астурийцы сражались с сарацинами (маврами). Это явление воодушевило христиан, и они выиграли битву, несмотря на превосходящие силы противника.

 «Доброго пути» (исп.) – пожелание, принятое на паломническом маршруте Камино-де-Сантьяго. – Примеч. ред.

Денглиш – смесь английского и немецкого; термин образован от слов Deutsch (немецкий) и English (английский).

 Вы едете такси начинать дорога Якоба?

 Да, едем (англ.).

Ежегодно производитель пралине «Мон Шери» отправляет шоколадные изделия на летнюю паузу.

Социальная сеть Facebook («Фейсбук»). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании «Meta Platforms Inc.» по реализации продуктов – социальных сетей Facebook и Instagram запрещена на территории Российской Федерации. – Примеч. ред.

«Биби и Тин» – детский немецкий радиосериал.

 Длина одного эпизода сериала «Улица Сезам» с 2015 года составляет 30 минут, до этого, с 1969-го, – 60 минут.

Хупа-лупа – танец из песни «Hupalupa Tanz», исполняемой популярной среди детской аудитории музыкальной группой «Großstadt Engel». – Примеч. ред.

ICE (Inter City Express) – система скоростных железных дорог в Германии.

В Германии существует традиция, согласно которой для детей, в следующем году собирающихся в первый класс, устраивается своеобразный выпускной, в рамках которого они остаются на ночевку в детском саду.

В Германии существует развитая сеть финансируемых государством народных университетов (нем. Volkshochschule), ориентированных на взрослых слушателей и доступных широкому кругу абитуриентов вне зависимости от уровня базового образования. – Примеч. ред.

Первые нации – политкорректный термин, используемый для обозначения групп коренного индейского населения Канады, которые не являются инуитами (эскимосами) или метисами.

 Термин «эскимосы» многие представители этого народа считают неприемлемым, поэтому правительства США и Канады стараются не использовать его в официальных документах. Политкорректное наименование этой национальности – инуиты.

 Раньше в Германии начинка для матчбротхен называлась «голова мавра» (нем. Mohrenkopf) и «поцелуй негра» (нем. Negerkuss). Затем эти названия признали расистскими, и компании изменили их на «шоколадные поцелуи» (нем. Schokoküsse) и «пенные поцелуи» (нем. Schaumküsse).

 Первоначально так назывался батончик «Твикс».

 По-немецки dick – «толстый», а по-английски – «пенис».

 Жирный; жирная (лат.). Строго медицинский термин.

 От исп. peñas – общество любителей чего-то.

Имеется в виду «Бодега Ираче» – винодельня, основанная в 1891 году и расположенная в Айеги (Наварра, Испания) у подножия горы Монтехурра, примерно в 2 км от средневекового города Эстелья.

 На некоторых парковках в Германии действует система Sanifair: после оплаты туалета выдают талончик-ваучер, который можно использовать в кафе на парковке или в другом кафе, где действует такая же система.

Lorem ipsum – условный текст, призванный имитировать будущее содержание печатных или веб-страниц. В сфере дизайна также именуется «рыбой». – Примеч. ред.

 В своих работах Лютер писал: «…неизвестно, кто там лежит: Иаков, дохлая собака или лошадь… Поэтому пусть там и лежит. Пусть идет кто хочет, а ты оставайся дома». Критическое отношение Лютера повлияло на упадок паломничества к мощам святого Иакова. Католическая Испания, напуганная Реформацией, ввела строгие ограничения, чтобы предотвратить проникновение протестантства в страну. В результате паломничество по Пути Святого Иакова стало постепенно сходить на нет и почти полностью прекратилось в XVIII веке.