<p>Интервью</p>

<p>Глава 1</p>

Интервью

Первое редакционное задание мне решительно не понравилось. Взять интервью у ветерана Великой Отечественной войны для репортажа ко Дню Победы — это, конечно, дело хорошее. Мой прадед тоже воевал, и я с огромным уважением отношусь к подвигу нашего народа, но как подумаю, сколько же этому ветерану сейчас лет, так на душе сразу становится тоскливо… Человек небось на ладан дышит — какое уж тут интервью⁈ Скорее всего, ничего путного из этой затеи не выйдет, но выбирать мне не приходится. Вчерашнему выпускнику журфака, без году неделя в газете, качать права как-то не с руки.

Но ветеран Иван Степанович, сухонький морщинистый старичок, в идеально отутюженных брюках и модной эдак лет сто назад рубашке, к моему великому удивлению, оказался довольно бодрым и весьма словоохотливым собеседником. Мы с ним сразу поладили. Попивая сладкий чай с душистыми травами, я с интересом слушал бесконечные и весьма увлекательные истории о войне, рассматривал скудный интерьер его жилища, выцветшие чёрно-белые фотографии на стенах и извлечённый к моему приходу парадный китель с полковничьими погонами и просто невероятным количеством наград. Буквально через пару часов у меня скопилось достаточно материала, и я уже стал подумывать, как бы мне поделикатнее распрощаться с этим милым стариком, но Иван Степанович, очевидно, заметив мой угасший интерес, вдруг вперил в меня неожиданно тяжёлый, мрачный взгляд и сказал:

— Был у меня ещё один случай, но про такое в газетах не пишут. Ни сейчас, ни тогда.

Я непроизвольно подался вперёд и вновь включил спрятанный в кармане диктофон. А он, пожевав губами, несколько секунд молча рассматривал меня, видимо, решая, достоин ли я этой истории. Наконец, продолжил:

— В сорок четвёртом в Белоруссии назначили меня участковым на освобождённой территории. Район большой, но там после немцев всего пара деревень осталась. Поехал я знакомиться с населением, и в одной избе оказалась наша раненая. Её местные всем миром выхаживали. Молодая ещё совсем девчонка лет двадцати. Невысокая, стройная, красивая…

Иван Степанович закатил глаза под лоб и медленно покачал головой. Должно быть, выражал высшую степень восхищения.

— Она чуть живая из лесу вышла. Бледная, говорят, была как смерть. Но целый арсенал на себе тащила. Карабин немецкий с оптическим прицелом, пистолет-пулемёт, Вальтер наградной офицерский, гранаты разные, патроны. Я охренел, когда всё это добро увидал. А по документам — связистка. Мне её документы сразу не понравились. Красноармейская книжка кровью измазана, фотокарточки нет. Сказала, что, наверное, от крови размокла и отклеилась. Но говорила она уверено, именами да фамилиями командиров прям сыпала, да и пулю из неё достали немецкую. Я это первым делом проверил. Хотя, конечно, могла и от наших партизан схлопотать. Думал сперва её в контрразведку сдать. Многие тогда пытались спрятаться под видом «переживших оккупацию», «отставших от своей части» или «освободившихся из плена». Вот только было в ней что-то такое…

Старик надолго замолчал, видимо, полностью погрузившись в воспоминания, а я терпеливо ждал продолжения истории.

— Словом, решил я к ней присмотреться. И, как оказалось, не зря. Странная она была. Не наша, несоветская. Курила постоянно, пила почище любого мужика! И это после ранения. А уж матом-то как загибала… На неё Фёдор глаз положил. Хороший мужик, фронтовик. Влюбился как мальчишка, даром что лейтенант. Цветы ей дарил, комплименты говорил и прочие ухаживания, а ей всё это побоку. Она ему нос сломала и руку вывихнула. А потом напилась и ходила орала на всю деревню, что, мол, такие как он, и народ предадут, и страну развалят. Союзников сильно ругала…

Доложил я куда следует. Не про Федькин нос, конечно, про слова эти. За ней и приехали. Только взять её не получилось. Она как чувствовала. В лес ушла и оружие своё унесла. Два дня с собаками искали — всё без толку. А месяца через полтора где-то, я уж и думать о ней перестал, вернулась. Гору оружия на телеге привезла и двух пленных. Оба полицаи бывшие. Из Минска. Один, молоденький такой парнишка, умом тронулся. Толку с него никакого. А второй крепкий мужик оказался — он мне всё и рассказал. С трудом, правда. Он после пережитого поседел весь и заикаться начал. Я ему даже сперва не поверил. Ну не может девчонка юная такое утворить! — Иван Степанович в сердцах хлопнул ладонью по столу, тяжело вздохнул и продолжил. — Выследила она банду Гришки Гуцула, бургомистра бывшего. На болотах те хоронились. Места там гиблые, непролазные, одни топи круго́м. Так она, чертовка, все проходы к их острову заминировала. А видать, когда гранаты да противопехотки закончились, ловушек разных хитроумных наставила. И где только наловчилась-то? А тем, кто все её сюрпризы миновать смог, она по коленям стреляла. Ну те сунулись раз, другой, третий, а никак. Так и сидели на острове своём, пока еда не закончилась. А уже, когда они с голодухи друг дружку жрать начали, тогда она сама к ним пришла. Ночью. Тихонько так. И почти всех вырезала. А кто ей живым в руки дался — тех мучила долго и люто. Сашка Клёнов, что участковым вместо меня стал, на то место самолично выезжал. Рассказывал: висели на деревьях трупы изувеченные, как игрушки новогодние. Сашка потом неделю пил без просыху, а на мясо даже смотреть не мог.

— Маньячка какая-то, — прохрипел я неожиданно севшим голосом. В горле пересохло. Я допил чай и вообще не почувствовал вкуса. Хотелось чего-то покрепче. Взглянул на старика, ожидая услышать хоть какое-то рациональное объяснение, но Иван Степанович молчал.

— А тех двух, выходит, пожалела? — прозвучало очень недоверчиво. Я подсознательно пытался найти хоть какие-то логические несостыковки.

— Тот пленный рассказал, что она так за девчонок-связисток мстила. Бандиты их на болоте поймали. А этих двух тогда с ними не было. Они к банде потом прибились. Она им так и сказала: «Пусть вами СМЕРШ занимается».

— Ничего себе связисточка, — растерянно пробормотал я, — бывают же такие…

— Может, и бывают. — пожал плечами старик. Немного помолчал, затем усмехнулся, наклонился ко мне через стол и прошептал доверительно, — Только заика тот божился, что не девушка она вовсе. Будто солдат из будущего в неё вселился. Тоже свихнулся, видимо.

Я рассмеялся. Это вовсе не походило на рациональное объяснение.

— Ну а потом что? Арестовали её? Судили? Или наоборот: похвалили и дали орден?

Старик вновь усмехнулся, но как-то совсем безрадостно:

— Хотел я её задержать. Я ж тогда ещё не знал ничего. Отобрала она наган мой и ушла в лес. А меня потом долго мурыжили. Думал, в штрафбат сошлют, но обошлось. В трибунале во всём разобрались. Хорошо ещё, что наган потом на опушке нашли, иначе б точно разжаловали.

Я сидел молча, переваривая услышанное, а Иван Степанович отхлебнул остывшего чая и спросил устало:

— Вот ты скажи мне, журналист, как такое возможно? Где она, граница эта, между добром и злом, между прошлым и будущим? Получается, что и нет её вовсе…