Сегодня с Лански мы пришли принимать работу в одной из ночлежек на Мотт-стрит. Прошло полтора месяца с перестрелки в центре города и со встречи с Рузвельтом. Личных встреч у нас больше не было, зато мы встречались с парнем человека, который фактически курировал его предвыборную программу — Джеймса Фарли. Не самими Фарли, до этого уровня я еще не дорос. Но мне сделали несколько прямых намеков на то, какие перспективы нас ожидают, если я возьмусь помогать всерьез.

Практически напрямую сказали, что если мы поможем городу избавиться от гувервиллей, то у меня будет поддержка на самом высоком уровне. До президента пока, конечно, не дойдет, но только пока — они тоже верили в то, что Франклин займет в конечном итоге свое место в Белом доме.

Так что я спешно взялся за этот проект. Через наши с Костелло общие знакомства с мэром мы выкупили с полтора десятка зданий по сильно заниженным ценам. Которые потом купили на деньги фонда уже по завышенным, и все равно получили все обратно в качестве оплаты за финансовые услуги через аффилированные с Лански компании. Ну и акциями, которые частично оставили на вырост, а частично слили по нынешним ценам, отбив затраты.

Моя империя росла, иначе и не скажешь.

Пришлось потратиться на ремонт — здания находились не в лучшем состоянии, но за месяц справились. Помещение было достаточно большим, мы прошлись по комнатам, в которых пахло свежим деревом и краской — ремонт закончили не так давно.

Рабочие таскали простые трехъярусные кровати, тяжелые, но надежные. В итоге в каждом из помещений этого здания находилось по восемнадцать спальных мест, а таких помещений во всем здании было двенадцать штук, по три на каждом из этажей. Итого получается двести шестнадцать коек на здание. А таких зданий пятнадцать.

И это убирало с улиц больше трех тысяч бездомных. А если учесть, что они будут ночевать тут не каждый день, и постоянно будут меняться. Это позволяло убрать гувервилль в том же центральном парке.

Ну еще я распорядился пройтись по району и предложить жителям квартир пускать к себе тех, у кого были деньги расплатиться. За небольшую плату, с субсидиями от нас же, и с обещанием строгого порядка, который держался на авторитете Организации. В общем получалось, что мы нашли жилье семи-восьми тысячам человек.

Удивительно, но мы оказались не единственными, кто это сделал. Мадам Сент-Клер и Бампи устроили ночлежки для своих чернокожих сородичей еще до нас. Без благотворительного фонда, потому что она отказалась работать с нами. Она вообще в последнее время вела себя достаточно дерзко, пусть и не забывала платить положенную мне долю. Впрочем, это компенсировалось почтением, которое демонстрировал Бампи, а он сейчас решал гораздо больше вопросов.

Лански шел спокойно, плечо и бок его уже не беспокоили, все было в порядке. Он в целом быстро восстановился, и это радовало — меньше всего мне хотелось, чтобы он потерял волю к жизни, впал в депрессию, или чтобы с ним случилось что-то подобное.

Кстати, из попавших в больницу выписался и Терранова. Он все-таки пережил инсульт и теперь находился дома, за ним ухаживала Тереза, его дети, ну и нанятые мной врачи. Он даже начал снова говорить, пусть и так, будто ему в рот была набита каша. Но ходить не мог.

— Хорошие печки, слушай, — проговорил он, дотронувшись до одной из печей, которая стояла в углу помещения. Аккуратно потрогал бок, пусть и знал, что не обожжется — печь-то никто не топил сейчас.

— Да, — кивнул я. Печки были как две капли воды похожи на наши буржуйки, большие такие, чугунные. — Бруни нашел поставщика.

— Да я знаю, — кивнул он. — Мы же и их выкупили по завышенной цене. Но тут холодно не будет, даже зимой. И можно, если что, картошки в углях напечь или белье просушить.

— Да лишь бы смотрели, — ответил я. — Только пожара нам еще не хватало.

— Парни присмотрят, — сказал он.

Да, ночлежки — это не только жилье, но и рабочие места. Кто-то ведь должен содержать все в порядке, убираться, ну и следить, чтобы не было конфликтов и драк. Ну и пьянство пресекать — пусть алкоголь до сих пор остается нашим основным бизнесом, я не позволю людям просто бухать и валяться по ночлежкам.

— И вентиляция нормальная, не угорят.

— Не угорят, — кивнул я. — Трупы нам тут не нужны.

В этом помещении кровати уже стояли, и рабочие заносили тонкие, но чистые матрасы. Я сильно опасался того, что тут разведутся клопы — есть такая вероятность, но зимой с ними можно будет легко справиться, периодически выбрасывая эти матрасы на мороз — путь твари дохнут, они его не терпят. Ну и можно будет обрабатывать, наверняка химия какая-нибудь уже есть, пусть я в этом и не разбираюсь совершенно.

Еще в углу была пара простых жестяных умывальников. Но горячей воды не предполагалось — это было бы слишком дорого в обслуживании, свою котельную держать. Да и не было ее в этом здании, как не было и отопления. Поэтому нашим подставным их и продали по бросовой цене.

В целом эта ночлежка у меня ассоциировалась с «Незнайкой на Луне», и с ее антикапиталистическими, даже с антиутопическими мотивами. Были там такие же ночлежки, в которых Незнайка и Козлик ночевали после того, как их опрокинули с акционерным обществом «Гигантских растений» Фига и Мига.

Совсем не детская книжка, но в детстве была одной из моих любимых.

— Что-нибудь еще надумал-то? — спросил я. Мне было интересно послушать про схемы отмывания, которые сообразил Лански. Все-таки он был финансовым гением, а эти ночлежки не требовали больших расходов, из-за чего отмывать столько денег, как через кухни, не получится.

Лански улыбнулся — похоже, что он приготовил что-то интересное.

— Ночлежки закупают белье через те пять фабрик, которые принадлежат нам, — начал он с явным удовольствием. — Простыни, наволочки, полотенца. Это расходы фонда, все задокументировано. А что нужно делать с бельем по мере того, как оно пачкается?

— Стирать, — не задумавшись ответил я.

— Вот то-то и оно, стирать. Реджинелли и Скьяво в доле с Фарино вложились в сеть прачечных. Мы возим белье в прачечные и платим деньгами фонда. Те показывают выручку, платят налоги, а остальное достается нам.

Ну вот, те самые прачечные, через которые «отмываются» деньги. Оно же на английском звучит как «money laundry», что и означает «прачечные для денег». Капоне делал так же, пусть ему это и не особо помогло, но они там просто завышали доход.

— Звучит чисто, — сказал я.

— Это только первый слой, — кивнул Лански. — А еще, как ты и сказал, мы выдаем одежду. Каждый, кто придет сюда, получит комплект простых вещей из расчета один на сезон. Джинсовые брюки, джинсовые куртки, рубашки, носки. И их мы тоже закупаем у наших же производителей. Деньги идут из фонда на фабрику, фабрика показывает производственный доход, платит налоги, выводит прибыль владельцу. Владельцы платят нам.

— Забавно это, — я покачал головой. — Мы платим сами себе через благотворительный фонд.

— Ну, — он поправил очки. — Мы тоже нуждающиеся. Нам нужно бизнес развивать, как ни крути, да и запасы налички уже подходят к концу. Слишком много проектов взяли. Но Куба, к счастью, уже начинает отбиваться. Через год-другой выйдем в ноль, а потом начнем складывать прибыль по карманам.

Я помолчал немного. Да, с Кубы пошли первые потоки денег, но если учесть, что мы делили их с несколькими Семьями, пока что затраты на покупку заведений не отбились. Хотя богатеи местные ехали играть в казино, да и на рекламу мы тратились не зря. Там теперь достаточно интересные люди ездили, промышленники и прочие.

— Все легально, Чарли, все задокументировано, все платят налоги. Подкопаться сложно.

— Захотят — раскопают, конечно, — пожал я плечами.

— Захотят — раскопают. Но любую схему при желании можно вскрыть. А им это пока что не надо, даже самые ретивые не берутся. Мы же делаем их работу.

Мы прошли еще через пару помещений, потом поднялись на четвертый этаж. Там все было готово — чистенько, симпатично. Я подумал о том, что надо бы окна как-нибудь утеплить, чтобы тепло не выходило. Может быть, заложить их на хрен, оставить небольшие? Хотя, тогда это будет слишком уж похоже на тюрьму.

А так пока что вполне нормально.

Потом мы вышли на улицу, где сновали рабочие, таскали все внутрь. Они специально начали с верхних этажей, чтобы сперва сделать всю самую сложную работу. Я достал из кармана пачку сигарет, протянул Мею, но тот только покачал головой. Он практически не курил.

— Не станут они докапываться, ты прав, — сказал я ему. — Мне сказали пару интересных вещей на прошлой встрече.

— И каких? — повернулся ко мне Лански.

— Что если нам удастся ликвидировать гувервилли, он обеспечит содействие. Денег нам, конечно, никто не даст, у них совсем нет. Но прикроют в случае чего, если начнется расследование, помогут затянуть. А еще они готовы продать еще несколько заброшенных городских объектов, из тех, что сейчас пустыми стоят.

— Если они пустыми стоят, то там наверняка кто-нибудь уже живет, — пожал плечами Мей.

— Ну, они переедут в наши ночлежки. А там мы откроем новые.

— А они тебе это прямо сказал? — спросил Мей.

— Достаточно прямо для людей в его положении, — я затянулся еще раз. В последнее время я курил все больше и больше, и все потому, что держался в присутствии Гэй. Воздержание давалось мне тяжело, вот я и компенсировал.

— Это меняет картину, — сказал Мей, обдумывая. — К тому же фонд — это ведь не навсегда. Когда станем его ликвидировать, выкупим по заниженным ценам. Лет через шесть-семь это будут совсем другие деньги.

— Да, — подтвердил я. — И тогда мы откроем здесь дешевые гостиницы, а на базе кухонь — дешевые ресторанчики.

— А через них отмоем еще больше денег, — он улыбнулся. — А это ты неплохо придумал, даже если с точки зрения обычного человека смотреть. Вот человек ютился в фанерной коробке в центральном парке. Он приходит сюда, получает чистую одежду, ночует. Потом отправляется в кухню и получает там тарелку супа. И у него есть целый день, чтобы подработать, заработать какие-то деньги, таская ящики. А голова о том, чтобы где ночевать, и что есть, не болит.

— Я об этом давно думал, — сказал я.

— Подозреваю, что год назад начал, когда никто еще и не думал, что кризис будет в таких масштабах?

— Да, — подтвердил я. — Именно так.

В последнее время я говорил с ним практически открыто, пусть так и не сказал, что это на самом деле моя вторая жизнь, а до этого я был русским криминальным бизнесменом.

— Босс, — отвлек меня голос Марчелло. Я повернулся и увидел его, идущего в нашу сторону с газетой. Ну да, собственно за газетой я его и послал, а то с самого утра поехал, а привычный ритуал пропустил. — «Дейли» не было, купил «Таймс».

Я взял и принялся проглядывать заголовки. Снова снизился индекс DOW, безработица растет, как и очереди за бесплатным питанием.

— Там на пятой странице кое-что интересное, — сказал Марчелло. — Посмотрите.

Перелистнул, посмотрел и увидел небольшую статью на два столбца:

«ПЕРВЫЙ БЕСПЛАТНЫЙ ВРАЧЕБНЫЙ ПРИЕМ ДЛЯ НУЖДАЮЩИХСЯ».

Быстро прочитал — скорость чтения в последнее время у меня выросла, даже с учетом того, что это был не родной язык. Некий доктор Антонио Феликс, практикующий врач с двадцатилетним стажем, как он сам о себе говорил, провел бесплатный врачебный прием. Сорок два человека за шесть часов.

Феликс говорил с журналистом охотно, рассказал про пару конкретных случаев — мальчик восьми лет с воспалением среднего уха, из-за которого тот мог потерять слух, и пожилая женщина с высоким давлением. По его словам, он оказал помощь всем, выписал рецепты. И сказал, что теперь каждую субботу будет проводить такие приемы.

Ну а в конце стандартный абзац о том, что инициатива финансируется благотворительным фондом, основанным Чарльзом Лучано.

— Сорок два человека за один день, — сказал Лански. — Хорошая цифра. А главное — не «Дейли Ньюс», не «Геральд Трибьюн», не таблоид, а «Таймс». Только пятая страница, но это все-таки «Таймс». Чарли — это совсем другой уровень.

— Ты вот на это посмотри, — показал я ему заметку о росте популярности радикальных партий в Германии. Мей проглядел, и я сказал ему. — Понимаешь к чему это ведет?

— И все-таки, ты как будто знаешь будущее, — он покачал головой. — Смотришь вперед на несколько лет. Кстати об этом, написал я нашим в Европе.

— И что? — я повернул голову. Это интересовало меня очень сильно — спасти людей от нацистской машины уничтожения, которая достаточно скоро начнет крутить свои шестерни, перемалывая миллионы.

— Кто как, — пожал он плечами. — Некоторые, знаешь, с тобой согласны, из тех, кто поумнее, как мне показалось. А вот двое лидеров общин настроены ну очень скептично. Говорят, что я преувеличиваю, что они немцы уже в третьем поколении, все перемешались, и что никто их не тронет. Один из Гамбурга, другой из Франкфурта.

— Они ошибаются, — сказал я.

— Люди не хотят верить в плохое, — ответил Мей.

— А следовало бы.

— А нам не следовало бы? — спросил он.

— В каком смысле?

— Мы слишком высоко забрались, Чарли, — сказал он. — Несколько месяцев назад о нас писали только в криминальной хронике. Теперь про наш фонд пишет «Таймс». Если ты еще что-нибудь учудишь, то напишут уже на первой странице. Если плохое, конечно. Выше третьей с хорошим нам не забраться. Да и налоговая может возбудиться.

— До наших деклараций никто не докопается.

— Могут просто сфабриковать, — он пожал плечами.

— И что ты предлагаешь, Мей? — я улыбнулся, указательным пальцем сбил с сигареты пепел, затушив ее, а потом отправил в решетку ливневой канализации. — Ты предлагаешь отказаться от всего, что я строил? Остановиться?

— Я предлагаю быть осторожнее, — сказал он. — Останавливаться не надо — это точно.

— Мейер, я не собираюсь останавливаться, — я покачал головой. — Чтобы остановить бурю, надо самому стать бурей. Так что мы лезем только выше. И намного выше, чем могли представить себе год назад.

Он посмотрел на меня, снова поправил очки и вдруг сказал:

— Иногда ты меня пугаешь, Чарли. Если честно.

— Мы знаем друг друга всю жизнь. Ты не из пугливых, Мей, ты вышел против меня один на один, чтобы войти в мою банду.

— Да, — кивнул он.

Я продолжил листать газету, и на восьмой странице обнаружил небольшую рекламную заметку в аккуратной рамке и с броским шрифтом сверху.

«RKO PICTURES представляет»

«ВАН ХЕЛЬСИНГ»

«В прокате с 31 октября».

А ниже — небольшая гравюра в готическом стиле, силуэт человека с крестом на груди, а позади него — еще один, получеловек-полулетучая мышь с большими клыками. И полная луна. Ниже — слоган, имя режиссера и титульного актера. Тех самых, что студийные боссы предложили, когда я показал им этот сценарий.

Я несколько секунд смотрел на это, и, если честно, не мог себе поверить. Потому что мне удалось привнести в этот мир еще что-то новое после тех смешанных единоборств.

Это был мой фильм, первый фильм, в котором я был исполнительным продюсером, который мы протолкнули. Я знал, что его активно снимали все лето, пока я воевал с Вакси и разбирался с Чикаго. И выходит он в Хэллоуин, как мы и планировали.

— Мей, смотри, — не выдержал я и показал Лански.

— Ван Хельсинг, — прочитал он. — Это тот самый сценарий, что ты писал, пока вы с Беном в Лос-Анджелес ехали?

— Он, — кивнул я.

— Звучит как фон Гельсинг, как у Стокера, — заметил Мейер.

— Так и есть, — сказал я. — Идею я позаимствовал у него, но мы немного поменяли историю, так что…

Я не стал делиться своими надеждами на сборы, доход и все остальное. Потому что пока еще о рассвете ужастиков никто не знает. А если все пройдет совсем хорошо, будет дополнительный прокат, повторный.

— Я там исполнительный продюсер, — сказал я. — И у меня доля в двадцать процентов с правом первого доллара. Это чистые деньги, Мей, никто до них не докопается. И выходит меньше чем через месяц.

— И ты все равно вложишь эти деньги в следующий фильм, — хмыкнул он.

— Не факт, — я покачал головой. — Далеко не факт. Но все равно…

Я делаю кино. Мать его, я делаю кино, причем в Голливуде. Дыхание от этих мыслей перехватывает.

Чего я только не сделал за это время, но такое… Нет, такого делать мне еще не приходилось.

— Ладно, — сказал я, свернув газету и убрав его под мышку. — Поехал я по делам. Мне еще надо встретить Капоне и Торрио — они сегодня приедут.

На Пенн-Стейшн я приехал уже к двенадцати, обычно поезд из Чикаго прибывал строго по расписанию, а опаздывать было не в моих привычках. К тем, кто опаздывает, сейчас относятся очень несерьезно.

На перроне было не так много встречающих — сейчас все больше заняты работой или ее поисками. Мы с Марчелло стояли вдвоем, он — с очень серьезным видом, смотрел на толпу. В машине на стоянке ждал еще один охранник — меньше всего мне хотелось, чтобы кто-нибудь подложил мне в машину взрывное устройство.

Я параноил, Гэй пусть и вернулась домой, но там все равно было сразу три охранника, причем один — из «сделанных», из команды Бруни. Ему я доверял больше всего. И все потому что эта история с гранатой так и не забылась. И меньше всего мне хотелось, чтобы это повторилось.

Крыса все еще была среди нас, но ее поиска не давал никаких результатов. Как и слежка за Мангано и Рейной, которую я так и не снял. Люди Мейера и Бена работали над этим практически круглосуточно.

Подождать нам пришлось чуть больше часа, поезд пришел с опозданием на десять минут, что по нынешним временам считалось совсем ерундой. Номер вагона мы не знали, так что пришлось подождать. И почти сразу после того, как поезд прибыл, я увидел Ральфа Капоне и Джонни Торрио, которые приехали в город по своим делам, но собирались обсудить что-то и со мной. С ними было еще два человека, которых я видел, когда был в Чикаго в августе, но по именам не знал.

В любом случае я не мог их не встретить.

— Ральф, Джонни, — проговорил я, сделав шаг вперед и вытянув руку для рукопожатия. — Парни.

— Чарли, — сказал Торрио, пожимая мою ладонь. — Как дела?

— Нормально, — ответил я, пожимая уже руку Капоне. — Хорошо доехали?

— Нормально, — в тон мне ответил Джонни. — Бедолаги в обычных вагонах мучаются, но мы в первом классе.

И в действительности, на перрон валила толпа. Удивительно много народа приехало из Чикаго в Нью-Йорк. Что им тут нужно вообще? Не из-за моих ли кухонь и ночлежек они сюда рванули?

Нужно срочно распространять нашу практику по другим городам, иначе скоро все бездомные, способные наскрести денег на билет на поезд, рванут сюда. По-хорошему, для этого надо собирать Комиссию и голосовать. Ну и объяснить людям возможности отмывать деньги, которые потом можно будет вложить в легальный бизнес. Они ведь все в курсе насчет того, что сухой закон отменят.

Вот будет смешно, если причиной его отмены стану я. Я ведь сам Рузвельту эту идею предложил.

Лицо у Ральфа уже полностью зажило, только небольшой шрам остался над бровью, как воспоминание о днях, проведенных в подвале Морана. Наверное, он сейчас жалеет, что не сам его убил. Впрочем, у меня и у Капоне шрамы еще хуже, как ни крути.

— Парни, — повернулся Ральф к своим. — Отвезите чемоданы в гостиницу. Нам с Чарли надо кое-что обсудить.

Я заметил, что у него в руках был небольшой саквояж.

— А это что? — спросил я, кивнув на него.

— Об этом позже поговорим, — Торрио чуть улыбнулся. — Не здесь.

Мы вышли с вокзала, сели в машину. Мы втроем на заднее сиденье, Марчелло на переднее пассажирское, ну и водитель занял свое место. И поехали в сторону офиса Костелло — заранее договорились встретиться там. Парни что-то очень хотели обсудить, но детали сообщать отказывались.

— Ну так как дела в Чикаго? — спросил я.

— Идут, — ответил Капоне. — Я бы даже сказал, неплохо идут. После того, как мы зачистили город, бизнес пошел в гору. Поляки теперь работают на нас и платят долю, ирландцы тоже не дергаются. Нитти держит все под контролем. Но есть вещь поинтереснее.

Я посмотрел на Торрио, и тот загадочно улыбнулся. Будто специально хотел, чтобы я спросил.

— Ну, что там такое, говорите уже.

— У прокуратуры в деле Аля появились… Небольшие затруднения, — сказал он. — Несколько ключевых свидетелей больше не смогут дать показаний.

— Передумали? — спросил я.

— Один уехал из страны, — ответил Ральф без особых эмоций. — Куда-то в Мексику, насколько я слышал. Второй вдруг потерял память, да так натурально, что его даже в психбольницу засунули. Третий просто исчез. Полиция ищет, но без особого энтузиазма, потому что… — он прокашлялся, давая понять свое отношение к происходящему, — считает его не самым честным человеком, у них самих накопились вопросы.

Понятно. Значит, одного они то ли убили, то ли заставили уехать, второго засунули в психушку, то ли подкупив, то ли напугав. А третьего просто прикончили, а потом подкупили полицию, чтобы они не рыли.

— Этого, конечно, недостаточно, — сказал Торрио. — Потому что у них наши конторские книги, а в них очень много цифр. С другой стороны, теперь им нужно будет доказать, что эти книги касаются нас, а не кого-то другого.

— Короче, все сложилось удачно, — я улыбнулся. — И дела идут неплохо.

— Очень удачно, — подтвердил Торрио, а потом вдруг помрачнел. — Правда… Окружной прокурор объявил против него личную вендетту, так что все равно в покое его не оставит. Алю нельзя будет вернуться в Чикаго.

— А вести от него были?

— Да, — сказал он. — Говорит, что лечение идет успешно, но займет еще месяца четыре, не меньше.

— Я бы посоветовал ему ехать в Канаду, — сказал я. Сперва думал, что на Кубу, да только вот он все-таки толстяк, и на Кубе ему будет трудно, а огромное количество доступных мулаток могут свести на нет весь результат лечения. — Возьмется за наше дело, поможет перенастроить потоки.

— Я тоже так говорю, — сказал Ральф. — А мы в Чикаго и без него справимся. Теперь точно справимся.

Какое-то время мы ехали, обсуждая внутреннюю кухню Чикаго. Я вкратце обсказал о том, как идут дела у нас в Нью-Йорке. А потом водитель остановил машину около офиса Костелло. Там уже провели ремонт — вставили стекла, и замазали выбоины от осколков. Не могу сказать, что стало лучше, потому что замазывали из рук вон плохо, но Фрэнку на это, похоже, было наплевать.

— Джентльмены, пойдемте, — сказал я и вышел из машины.

И двинулся внутрь здания. Прошел мимо секретарши — женщины среднего возраста. Костелло, в отличие от остальных, не брал себе молодых, в расчете вступить с ними в половые отношения. Более того, Фрэнк не изменял своей жене, вообще никогда. Уж кого-кого, а его можно было назвать самым настоящим человеком чести.

Я вошел в офис, а Торрио и Капоне за мной. Охрана осталась снаружи — должны были следить, чтобы никто не забросил к нам в окно еще одну гранату. А то на этот случай Багси, чтобы поймать ее и выбросить наружу, не было.

— Фрэнк, — поздоровался я.

— Приветствую, джентльмены, — кивнул он. — Джонни, Ральф.

Остальные тоже поздоровались. А Торрио первым же делом прошел к столу, положил на него саквояж и открыл. В общем-то, я сразу предполагал, что внутри будут деньги, но только вот, что их будет столько — даже не думал.

Потому что чемодан оказался набит не просто пачками денег — это были тысячные купюры с Гровером Кливлендом. В прошлой жизни я таких не видел, а сейчас они вполне себе ходили. В основном в банковских и крупных операциях их использовали.

Правда, я слышал про купюры в пять и десять тысяч долларов, но вот их видеть мне не приходилось, и я даже предположить не мог, что за президенты на них изображены.

— Миллион долларов, — сказал Ральф. — Наши сбережения за последние полгода. Легализовать через наши обычные каналы в Чикаго их не получится, так что хотим попробовать через ваш фонд. Есть такая возможность?

Я посмотрел на деньги, потом на Торрио. Миллион был немаленьким вливанием в общее дело, даже если учесть, что мы прокрутим их и выведем в легальную сферу. Потому что деньги в обороте — это, как ни крути, деньги в обороте.

— Возможность есть, — сказал я. — Деньги пройдут через несколько уровней и выйдут чистыми примерно через полгода. Но придется заплатить комиссию — у нас немало расходов.

— И сколько? — спросил Ральф.

— Пятнадцать процентов, — ответил я, прикинув примерно в уме. Если не брать лишнего, то я уверен, что Лански справился бы и за десять, но лишние пятьдесят тысяч — это еще одно выкупленное здание. И не под ночлежку уже, а под одно из наших предприятий.

— Пятнадцать процентов… — сказал Ральф.

— Это справедливо, — повернулся к нему Торрио. — Учитывая риск с вашей стороны.

— Я согласен, — решил Капоне. — Забирайте.

Костелло взял саквояж, закрыл его и отложил в сторону. Наверное, я сам отвезу деньги в офис Лански, особенно если учесть, что мне так и так надо с ним повидаться. Надеюсь, полиция не возьмет меня с ними, иначе мало ли, что может случиться.

— А теперь я хотел бы показать вам кое-что, — Костелло улыбнулся, сел и полез в ящик стола. Он явно готовил какой-то сюрприз. И судя по его лицу, он должен быть приятным.

Костелло достал конверт, открыл его и принялся выкладывать на стол фотографии одну за другой. Мы подошли ближе к столу, наклонились, и я замер, не веря своим глазами.

Да вы серьезно что ли?

На фотографии был мужчина в длинном кружевном женском платье с воланами, и в женском же парике, блондинистом, с кудрявыми локонами. С такой же прической, какие носят танцовщицы на Бродвее.

— Это еще что за хрень? — спросил Ральф, взяв одну из фотографий и посмотрев поближе. — Мерзость какая-то.

— Ты газет не читаешь? — повернул к нему голову Торрио. — Не узнаешь?

А я узнал, потому что видел это лицо еще в прошлой жизни. Еще бы, одно из самых знаменитых лиц в истории.

— Это… — проговорил Костелло с явным удовольствием. — Мистер Гувер.

— Президент? — спросил Ральф, явно не поверив своим ушам.

— Да нет, — я покачал головой. — Джон Эдгар Гувер, глава бюро расследований. Это про это ты говорил мне, Фрэнк?

— Да, — кивнул он. — Снято несколько месяцев назад на одной вечеринке в частном доме в Вашингтоне.

Я взял еще одну фотографию, посмотрел внимательно. На лице Гувера застыло какое-то похотливое выражение. И похоже, что ему было вполне комфортно в этом платье.

Я поморщился. В действительности мерзость.

— Ты откуда это взял? — спросил я.

— Связи, — ответил Костелло. — У меня есть знакомые в определенных кругах, которые знают, что это может быть нам интересно. Парни, вы даже представить не можете, сколько денег мне пришлось отвалить за это фото.

— А с ним кто? — спросил Ральф, кивая на вторую фигуру на фотографии — мужчину, тоже в платье, только в более скромном.

Его я, впрочем, тоже не узнал.

— Клайд Толсон, его заместитель, — сказал Костелло. — Они, судя по всему, большие друзья. Очень большие друзья.

— Большие друзья, — со всей той же улыбкой проговорил Капоне. — В том смысле, в котором я это понимаю?

— Они вместе живут? — спросил Торрио, положив фотографию, которую рассматривал, на стол и посмотрев на Костелло.

— Практически, — Фрэнк продолжал улыбаться. — Каждый день обедают вместе, ездят на отдых вместе, и судя по этим фотографиям — иногда устраивают вот такие вот приватные вечеринки.

Ральф посмотрел на фото еще раз, а потом вдруг расхохотался.

— Вы серьезно? — спросил он. — Директор бюро расследования и вот так вот снимается в женском платье?

— Ну, судя по всему, он не знал, что его снимают, — сказал Костелло. — Я не знаю, как фотограф это провернул, но…

Да. В нынешние времена фотошопа еще не было, как и нейросетей, которые могли менять одно лицо на другое. Фото настоящие, и любая независимая экспертиза подтвердит это. И тогда карьере Гувера конец, сейчас не десятые годы. Да и тогда это определенно повредило бы — в обществе куча консерваторов.

— Есть еще похлеще, — сказал Костелло с заговорщической ухмылкой и принялся собирать фото обратно в конверт. — Но я их показывать не буду.

— Согласен, — сказал Капоне. — Иначе я пойду блевать.

— Чарли, — повернулся ко мне Торрио. — Ты понимаешь, что это значит?

Еще бы я не понимал. Это означало, что у нас в руках имеется рычаг давления на человека, который мог стать самым опасным врагом для организованной преступности в стране.

Так вот в чем дело было в той истории, которую я знал. Он ведь в действительности до шестидесятых не трогал мафию. Сперва ловил одиночек-грабителей, объявив их врагами общества, пользуясь тем, что они пересекают границы штатов, что вводит их в юрисдикцию федерального агентства. А потом сосредоточился на «настоящих» врагах Соединенных Штатов. Коммунистах.

А потом Джо Валачи попался с наркотиками и сдал всех. Только после этого ФБР официально признало существование мафии.

И более того, я знаю, что Валачи уже сейчас с нами. Более того, он — «сделанный» член Семьи Рейна. И я даже планировал с ним разобраться заранее, только руки пока не доходили. Да и сделать это нужно будет так, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов. Томми же не поверит, если я скажу ему, что этот человек в будущем предаст нас и станет причиной таких проблем, что Организацию к девяностым загонят в глубокое подполье.

— Я понимаю, — кивнул я. — Это значит, что Гувера бояться нам больше не следует.

— Именно, — кивнул Костелло. — И с ним даже ничего делать не нужно будет. Если он решит направить свои усилия против нас, достаточно будет показать ему эти фотографии.

— Только не сейчас, — сказал я. — Не будем с ним ссориться. Да и если он узнает, что мы в курсе этого, он станет гораздо осторожнее. Или ударит первым, чтобы избавиться от угрозы. Но если начнет…

— Тогда мы поговорим, — кивнул Костелло. — И просто намекнем, что эти фотографии вполне могут оказаться разосланы по самым крупным газетам в Америке. Думаю, этого будет достаточно.

Страховка. Именно она нам и нужна, и теперь она у нас есть. Помимо того, что я делаю с этим фондом, ну и влезая в выборы, чтобы помочь Рузвельту занять губернаторский, а потом и президентский пост.

— Фрэнк, — сказал я. — Эти фото надо сохранить в надежных местах. Желательно наделать копий и разместить их в банковских ячейках под разными именами. Чтобы точно никто не докопался.

— Уже сделано, Чарли, — ответил Костелло. — Это — тоже копии, оригиналы в надежном месте, как и другие.

— Хорошо, — кивнул я. — Но следите за тем, чтобы вся эта история не утекла в прессу раньше времени. Только этого нам не хватало.

Я подумал немного. Костелло — это хорошо, но нельзя отдавать ему слишком много власти. Да, он верен мне, но доверять полностью нельзя никому — это я понял достаточно давно.

— И я бы хотел копию для себя, если возможно, — сказал я. — Пусть у меня тоже побудет.

— Сделаю, — сказал Костелло. — Кофе хотите?

— Я не против, — сказал Ральф.

Торрио только кивнул.

Фрэнк отошел к двери, приоткрыл ее, сказал несколько слов секретарше, после чего мы расселись. Он предложил нам еще и сигары — у него на столе лежал ящик с кубинскими, которые мы в последнее время возили все активнее, пряча среди груза с сахаром.

— Ну надо же, парни, — покачал головой Ральф. — Вы меня удивляете все сильнее и сильнее.

Дальше пошло обсуждение дел. Ничего особо важного не было, но Ральф и Торрио планировали расширить свое присутствие в Канаде, а у нас там тоже были интересы. Но ничего, смогли договориться, пусть это и заняло около часа.

Потом Торрио посмотрел на часы и сказал:

— Нам пора. Но мы задержимся на пару недель — у нас есть еще кое-какие дела, — он поймал мой взгляд и добавил: — Это не касается Организации, личное. Да и после того, что было, хочется просто отдохнуть. Возможно, поедем в Атлантик-Сити, навестим Наки.

Поправился он, потому что Семья из другого города не имела права вести дела там, где уже имелось свое подразделение Организации. Мы распрощались, и они уехали.

— Ты меня удивляешь все сильнее и сильнее, Фрэнк, — сказал я, когда чикагские ушли. — Надо же до такого додуматься.

— Для этого и нужен консильери, Чарли, — он снова улыбнулся.

— Да, и мне определенно повезло, что у меня есть такой человек, — только и оставалось ответить мне.

Так и есть.

После встречи с нашими чикагскими друзьями я отправился в социальный клуб на Малберри, где решил еще несколько вопросов. И только потом домой. Приехал около шести вечера.

С того нашего разговора я старался возвращаться раньше, пусть у меня это и не всегда получалось. Ну и проводить выходные дома. По реакции Гэй было видно, что она это ценит.

Оставил машину на парковке, поздоровался с охранниками, которые были сегодня на дежурстве. Потом швейцар открыл мне дверь, я поднялся на лифте на нужный этаж, открыл дверь ключом и вошел. Снял шляпу и повесил ее на крючок. В последнее время постепенно начинало холодать, так что скоро снова надо будет носить пальто. Будет промозглая нью-йоркская осень, а потом холодная зима. Вроде как скоро будет зима совсем холодная, одна из самых морозных в истории, но я не помнил, когда именно.

Из кухни доносился вкусный запах чеснока и томатов. Послышались шаги, и в прихожую вышла Мария. Это наша кухарка-домработница, которую мы наняли месяц назад, немолодая итальянка из Сицилии. Мы выбрали ее, потому что она знала миллионы, наверное, рецептов настоящей итальянской кухни, а не нью-йоркских вариаций на тему. А еще она говорила не только по-итальянски, но и на английском. Для меня-то это проблемой не было, а вот Гэй знала только английский и русский.

Гэй, кстати, поначалу сопротивлялась, говорила, что сама справится, но Мария ей понравилась. А может быть, просто смирилась. Сейчас она жила в комнате, которую мы выделили для нее специально.

— Добрый вечер, дон Лучано, — сказала она на итальянском. Со мной она предпочитала говорить так.

— Добрый вечер, Мария, — сказал я, поворачиваясь. Она поняла все сразу, помогла мне снять пиджак, а потом аккуратно, чтобы не помять, сложила его. — Что сегодня готовите?

— Свиные ребра в томатном соусе и поленту, — ответила она. — И суп с фасолью перед этим.

— И Гэй согласилась есть ребра? — удивился я. Несмотря на беременность, моя жена старалась беречь фигуру.

— Я сказала ей, что худая женщина не может родить здорового ребенка. Вот моя кузина…

Она заговорила про какой-то пример из прошлого. Ну тогда понятно, что убедила, за полсотни лет у нее набралась куча примеров в жизненном опыте.

— Правильно сказала, — проговорил я, когда она замолчала.

Мария хмыкнула, после чего с пиджаком двинулась в гостиную. Сейчас аккуратно повесит его на вешалку. Она и стирала, и мыла полы, и пыль протирала. Я же разулся — было у меня такое правило, ко мне в дом в обуви даже другие мафиози не ходили, все снимали.

Я снял кобуру с пистолетом, отправил ее в ящик тумбочки, отправился за Марией, и увидел Гэй, которая сидела на диване и читала. Когда я вошел, она подняла голову и проговорила:

— Ты сегодня рано.

— Удалось освободиться, — сказал я. — Разобрался с делами пораньше.

Я сел рядом с ней, ослабил узел галстука, откинулся на спинку дивана. Гэй была в домашнем платье, волосы убраны. А еще появился округлый живот, пока небольшой, но его уже отчетливо было видно.

Там растет мой сын или дочь. Надеюсь, что сын, потому что с ним мне будет проще. Дочь нужно выдавать замуж за хорошего человека, хотя я сомневаюсь, что хоть кто-то решится ей навредить, зная, что ее отец — сам Лаки Лучано. А сына можно воспитать, выучить и приставить к бизнесу. К легальной его части, конечно.

Я не удержался, протянул руку и положил ладонь на живот. Не щупал — просто положил. Хотелось уже почувствовать, как ребенок толкнется, пнет ногой или рукой, но пока еще рано. Он маленький совсем.

Гэй опустила книгу и посмотрела на меня с удивлением.

— Что? — спросила она.

— Да ничего… — ответил я и немного погладил живот. — Он пока не пинается?

— Нет, доктор говорит еще рано, — она улыбнулась.

Я убрал руку, снова откинулся на спинку дивана, закрыл глаза.

— Ты знаешь, я порой тебя совсем не понимаю.

— Что именно? — спросил я.

— Ну вот… Ты — Лаки Лучано, как о тебе говорят. Сидишь и гладишь мой живот, как будто там какое-то чудо.

— Там и есть какое-то чудо, — успел вставить я, прежде чем она продолжила.

— Запретил мне курить и пить, нанял кухарку. Я отметила — уже год прошел с тех пор, как ты резко изменился. Ты меня даже «куколкой» уже на называешь, как раньше.

— И это плохо? — я приоткрыл один глаз и посмотрел на нее.

— Нет, — она покачала головой. — Просто ты стал другим. А теперь, когда узнал, что я беременна, стал еще более другим.

— Я просто тебя берегу, — ответил я. — И нашего ребенка будут беречь, всегда.

— Ты всегда был добрым со мной, — сказала Гэй. — Но я никогда не думала, что ты такой семьянин, если честно. Я знала, что когда мы уже встречались, у тебя были другие женщины. А теперь, говорят, ты на других даже не смотришь.

— А ты расспрашивала?

— Да, — кивнула она. — Я спрашивала у Роуз, а та спросила у Винни.

— И что она говорит?

— Я уже сказала.

— Кстати, — я открыл глаза и сел. — Как там у них дела обстоят?

Винни я повысил как только он приехал из Чикаго. Собрал всех капо и объявил, что он теперь один из них. Никто не ворчал, все спокойно выделили по одному человеку, и у него собралась нормальная команда. И насколько я слышал, он рулил ими железной рукой.

Что ж. Если мой сын не пойдет по моим стопам, я думаю, что Винни когда-нибудь сможет рулить этим городом. А больше на эту роль никто не подойдет. Фарино — слишком незаметный, Анастазия — хороший боевик, но не лучший управленец, Скьяво и Реджинелли слишком склочные, быстро рассорятся и все это понимают. Бруни — верен, но не лидер. Коппола слишком нелюдимый, он мрачный парень.

Остается Костелло. Но его его положение устраивает. Возможно, за его спиной он станет серым кардиналом.

Хотя, откуда у меня вообще такие мысли? Я умирать пока не собираюсь, слишком много всего надо сделать.

— Нормально, — ответила Гэй. — Роуз говорит, что Винни все больше пропадает на работе. Но денег стало больше, хотя это ее счастливой не делает. Боится, что его рано или поздно убьют.

У меня в горле встал ком. Сказать, что не убьют, я не мог. Это означало бы соврать, потому что я не знаю, что будет в будущем. По крайней мере касательно конкретного человека.

Из кухни продолжился звон посуды и бурчание Марии на сицилийском — когда она готовила, то часто разговаривала сама с собой. Язык, кстати, отличался от привычного итальянского, но не настолько, чтобы не понимать оба варианта.

— Как день-то прошел? — спросила Гэй.

— Нормально, — пожал я плечами. — Встретил людей из Чикаго, немного обсудили дела.

— И дела идут хорошо?

— Дела идут хорошо.

И это правда. Все снова более-менее устаканилось. Еще бы узнать, кто нас тогда пытался убить…

Потом Мария позвала нас на ужин, и мы отправились на кухню. Мария поставила блюдо на стол, но сама с нами не села — она считала это неправильным, и ела уже после нас, а потом мыла посуду. В общем-то, я был бы не против, чтобы она ела одновременно с нами, и, может быть, даже с кем-нибудь вроде члена Семьи.

Сперва был суп, хороший, наваристый и густой, со свиной рулькой. Потом я поел немного похлебки из кукурузной муки, а потом принялся за ребра. Есть их вилкой и ножом я не умел, так что взял руками и просто стал обгладывать.

— Она готовит лучше, чем я, — призналась Гэй.

— Потому что она посвятила этому сорок лет жизни, — ответил я. — Ты посвяти столько же — тоже будешь готовить хорошо.

— Значит через тридцать пять лет ее можно будет отпускать, — она хмыкнула.

Ужин мы прикончили быстро, я помыл руки после томатного соуса, отметил, что на рубашке не появилось ни одного пятнышка — умел, как ни крути, есть аккуратно. Мы вернулись в гостиную, я опять сел, а она рядом. Взяла книгу.

Какое-то время мы сидели вот так, Гэй снова углубилась в чтение, а я просто лежал, закрыв глаза и держа ее за руку. Не знаю, сколько прошло, но я посмотрел на большие часы, и увидел, что время постепенно подходит к выпуску новостей.

Поднялся, подошел к радио, включил, отрегулировал громкость. Заиграл джаз, негромкий, но это, пожалуй, было то, что нужно. Если честно, то мне немного не хватало музыки из будущего, хотя нынешняя нравилась. А вот кино не хватало очень сильно, потому что нынешнее казалось примитивным. Хотя для людей сейчас это настоящая революция, еще три года назад оно вообще все было немым. Появился бы в этом мире раньше — можно было бы не только на коротких продажах заработать, но и вложиться в акции компаний, производящих звуковое оборудование.

Но ладно, и так неплохо вышло. С деньгами проблем нет, единственное, о чем я в этом плане жалею — это то, что мне не удалось прихватить бабки Шульца. У этого скряги их должно было быть действительно много.

А потом началась передача. Диктор представился и начал читать сводку.

— Биржа продолжает медленное восстановление после кризиса. Эксперты расходятся во мнениях относительно темпов этого восстановления. Президент Гувер сегодня выступил с заявлением об устойчивости американской экономики…

Ага, это с учетом того, что индекс DOW упал еще сильнее — я читал об этом в газетах.

Надо будет Рузвельту предложить идею «бесед у камина». Может быть он и сам до этого додумается, все-таки в реальной жизни он это делал на протяжении почти двенадцати лет.

Я читал об этом. Первую его речь слушало шестьдесят миллионов человек, он рассказывал об экономике и банковской системе, и это даже привело к тому, что люди снова начали возвращать деньги в банки. А в банках деньги не просто так лежат — они работают, выдаются в качестве кредитов, и приносят людям процент. Правда, банки зарабатывают на этом больше, но тут уж без вариантов — им тоже надо на что-то жить.

— Он всегда что-то такое говорит, — проговорила Гэй.

— Власти всегда так, — я хмыкнул. — Главная цель власти — сохранить устойчивость и вертикаль.

— А у вас тоже так? — спросила она вдруг.

Я покачал головой.

— У нас, если дела идут плохо, то лучше пусть все об этом знают. Мы работаем сообща, у нас правила.

— В Европе, — продолжил диктор. — Германский рейхстаг продолжает дискуссию о мерах выхода из экономического кризиса. Напомним, что Национал-социалистическая немецкая рабочая партия на сентябрьских выборах набрала восемнадцать целых и три десятых процента голосов и получила сто семь мест в рейхстаге, чем значительно усилила свое представительство.

Я выдохнул. История идет своим чередом. Идет и идет. А в итоге социальная нестабильность и приход Гитлера к власти. Ну вот твою же мать.

— Что случилось? — спросила жена, посмотрев на меня.

Я посмотрел на свои руки и заметил, что невольно сжал их в кулаки. Для того, чтобы разжать, пришлось сделать над собой усилие.

— Из-за этого будут проблемы, — сказал я.

— Из-за немцев?

— Да, — кивнул я. — Когда я говорил о большой войне в Европе, я имел в виду именно немцев. Они все начнут.

— Но ведь у них даже армии нет… — проговорила она. — Как так?

— Это пока нет, — ответил я. — Долго ли ее набрать?

— И им дадут это сделать? — удивилась Гэй. — За ними ведь все смотрят — Англия, Франция. Я помню сводки о той войне, немцы выпили очень много крови у них. Как и у нас.

— Дадут, — подтвердил я. — Сейчас у всех кризис, все будут смотреть на это сквозь пальцы, им не до внешних проблем. А когда спохватятся, будут проблемы.

— И нам стоит об этом волноваться? — спросила она. — Где Европа, а где Америка?

— Войны тут не будет, — я покачал головой.

Об этом я точно знал из прошлого — не было никакой высадки в США, только бомбежки со стороны Японии. Хотя, люди будут задирать головы и стараться уйти с улицы, когда будут видеть летающие в небе на учениях американские же самолеты. Бомбежек будут бояться, после того, что нацисты сделают в Британии.

— Тогда и нечего волноваться, — она, кажется, чуть успокоилась. — Ну будут они там убивать друг друга в Европе, и что с того?

— А Россия? — посмотрел я на нее. — Россию тоже втянут в эту войну.

— Не знаю, — она покачала головой. — С Россией меня уже ничего не связывает. Да и там наверняка сейчас все совсем по-другому, после того, как большевики взяли власть.

— Это уж точно, — кивнул я, вспоминая сводки из учебников истории и прочитанных мной книг и статей. — Все совсем по-другому.

— Ты что-то знаешь? — она снова чуть подалась вперед, посмотрела мне в глаза.

— Ну, там в ближайшее время начнется голод, — ответил я. — Большевики вывозят очень много продовольствия на продажу, чтобы заплатить за станки и технологии. Но цены на зерно упадут. Начнут вывозить больше, станут отбирать у людей последнее. И в конечном итоге…

Черт, как же мне повезло, что я не оказался там. Даже не знаю, что делал бы, если так вдруг получилось бы — оказаться в России в то же время. Мне по-своему повезло, что я в Америке, да еще и в теле достаточно влиятельного человека. А если учесть, что за этот год мне удалось стать еще более значительным…

— Это страшно, — сказала она. — Я помню что такое голод.

— Это будет не такой голод, как в Петрограде, — я покачал головой.

— А какой?

— Не важно, — сказал я.

Не рассказывать же мне в самом деле, что крестьяне будут есть собственных умерших детей для того, чтобы накормить оставшихся. Или о том, что будут отправлять их нищенствовать в города в надежде, что те смогут хоть как-нибудь прокормиться. Не для беременной женщины эта история.

— И откуда ты все это знаешь?

— Просто умею смотреть в будущее, — ответил я. — Наблюдать за событиями и предполагать, что будет дальше. Но это не так важно, родная, главное для нас сейчас — это ребенок, которого ты носишь.

А об остальном я попытаюсь позаботиться. Сразу же после победы Рузвельта на выборах, мне нужно выйти на посла США в Германии. А потом связаться со Штрассером. И скорее всего, придется лететь в Берлин.

И обязательно выйти на итальянских донов, пусть Муссолини и загнал их в подполье. Пусть отправляет людей в Германию, пусть натурализируются там. Мне нужна агентурная сеть. Насколько я знаю, сицилийцы уже относятся ко мне с достаточным почтением.

Я посидел еще немного, а потом раздался звонок в дверь. Я посмотрел на часы — почти девять вечера. Слишком поздно для обычного визита посторонних. И «наши друзья» тоже понимают, что в такое время надо уже звонить по телефону, а не приходить. Звонки — совсем другое дело, могут и в два утра разбудить, и в три. Но никто не придет к боссу в это время.

Я подошел к двери, открыл ящик тумбочки и достал из него пистолет. Взвел курок и спрятал за спиной.

Посмотрел в глазок и увидел троих — двое в полицейской форме, и еще один в штатском. И это на самом деле еще ничего не значит, потому что к Маранцано мы тоже ходили в полицейской форме. Точно так же кто-то мог додуматься прийти и за мной.

Но лица незнакомые, хотя и это не аргумент.

— Кто? — спросил я.

На их месте, если это киллеры, я бы начал стрелять прямо через дверь. Они же услышали мой голос. Но нет, никто из них оружия не достал.

— Полиция, — ответил голос за дверью. — Откройте, мистер Лучано.

Я постоял немного, обдумывая ситуацию. Они прошли мимо охраны — это много о чем говорило. Скорее всего, те их так просто не пропустили бы, а значит они показали какие-то бумаги. Ну а стрельбы не было, ее я бы услышал.

Я вдохнул, выдохнул, после чего снял пистолет со взвода и убрал обратно в тумбочку, но закрывать ее не стал. На случай, если все-таки придется стрелять.

Потом приоткрыл дверь, но цепочку скидывать не стал.

— Ну и чего вам нужно, парни? — спросил я.

— Мистер Лучано, — сказал тот, что в штатском, доставая из кармана лист бумаги. — Вы арестованы по подозрению в убийстве Ирвинга Векслера.

Я снял цепочки, открыл дверь полностью, после чего протянул руку.

— Давайте сюда, мне нужно внимательно прочитать это.

Детектив в штатском протянул мне бумагу. Я посмотрел на патрульных поверх нее — те явно были не в восторге от задания, один так вообще смущенно кафель ковырял носком ботинка.

— Ордер на арест, — повторил детектив, рыжеватый ирландец. — Вы задержаны по подозрению в убийстве Ирвинга Векслера, более известного, как Вакси Гордон. Прошу вас пройти с нами.

Я все-таки прочитал бумагу. Все было оформлено правильно — подпись судьи, дата, статья, пояснения. Не фальшивка, все как должно быть. Значит реально копы.

Твою мать. И как же умудрился проколоться?

— Понял, — спокойно сказал я и вернул бумагу. — Дайте мне минуту.

— Мистер Лучано…

— Дайте мне минуту, — повторил я. — У меня беременная жена, а вы пришли ко мне домой. Мне надо успокоить ее, и потом я приду.

Детектив кивнул. Я повернулся и увидел Гэй, которая стояла в дверях гостиной — она и так все услышала. Лицо у нее было белым, а руки судорожной хваткой сжимали книгу.

— Чарли… — тихо проговорила она.

Я сделал несколько шагов к ней и обнял, прижал к себе.

— Все будет нормально, — сказал я ей на ухо. — Это просто недоразумение, я разберусь с этим.

— Но они говорят, убийство…

— Я знаю, что они говорят, — я чуть отстранился и взял ее за руки. Они оказались холодными, буквально ледяными. — Послушай меня. Прямо сейчас позвони Костелло, скажи ему, что произошло. Он знает, что делать, и через пару дней я буду дома.

— Ты уверен? — спросила она.

— Уверен, — кивнул я.

Хотя это было вовсе не так. Если они в действительности что-то на меня накопали, то придется проводить операцию. Костелло не оставит меня в беде, вытащит, но тогда скорее всего придется уезжать из страны. Твою ж мать…

И все из-за этого ублюдка Гордона. Он ведь сам нарвался. И теперь из-за него могут сорваться дела, которые касаются судьбы целого мира.

— Еще, скажи ему, чтобы прислал сюда Винни и Роуз, — продолжил я. — Пусть Винни будет при вас постоянно. И…

— Мистер Лучано… — снова проговорил у меня за спиной детектив.

— Да сейчас, — уже едва скрывая раздражение, проговорил я. — Сейчас.

— Все будет хорошо, — я чуть наклонился и поцеловал ее в лоб. — Твоя цель — сообщить все, кому надо, и чтобы с ребенком все было хорошо. И не выходи больше из дома, по крайней мере одна. Поняла?

— Да, Чарли.

Я снова поцеловал ее, после чего повернулся и двинулся к выходу, прямо так, в рубашке.

— Готов, — сказал я.

Один из патрульных сделал шаг вперед, с наручниками, и я протянул ему руки. Удивительно, но настаивать на том, чтобы скрепить их за спиной, он не стал, да и выкручивать тоже. Достаточно бережно застегнул браслеты.

Я бросил последний взгляд внутрь квартиры и увидел Гэй, по лицу которой текли слезы. И Марию, которая приобнимала ее и что-то шептала на итальянском.

Мы вышли из квартиры. В коридоре никого не было, и это хорошо — никто не увидит, как меня арестовали. Спустились вниз, потом прошли мимо охранника в холле, и тот взглядом спросил — стоит ли ему вмешиваться. Я покачал головой — только перестрелки и мертвых копов у меня дома не хватало.

На улице стояло сразу две машины, возле них — еще двое патрульных. Один из них открыл мне заднюю дверь и проговорил тихо:

— Прошу вас, мистер Лучано.

Голос его звучал как-то виновато даже, что удивило меня еще сильнее.

Детектив сел в другую машину, патрульный рядом со мной, второй — за руль. Он завел двигатель, и несколько секунд спустя оба автомобиля тронули по дороге. Сейчас меня отвезут в участок и начнут колоть, скорее всего.

Надо продумать, что отвечать. Надо очень хорошо подумать об этом. Потому что «не знаю», «ничего не видел» не сработает.

— Это… — вдруг проговорил патрульный рядом со мной, а потом замолчал.

— Что? — я чуть повернул голову в его сторону.

— Ничего, — ответил он. Но было видно, что до этого хотел сказать что-то другое.

Дальше мы ехали молча по пустому ночному Нью-Йорку. Никто ничего не говорил, даже копы не переговаривались. Достаточно быстро мы добрались до семнадцатого участка, типичного для начала двадцатого века четырехэтажного кирпичного здания. Я отметил висевшую над входом большую зеленую лампу и патрульные машины на стоянке. И даже пару мотоциклов — что совсем странно, они были совсем уж редкостью.

Потом мне помогли вылезти из машины и, не прикасаясь, повели в сторону входа. Там нас встретил немолодой дежурный офицер. Он увидел меня, прищурился и вдруг спросил:

— Мистер Лучано?

— Да, я, — кивнул я.

Началось оформление. Никаких вещей у меня с собой не было, надо было хоть сигареты прихватить, что ли. Хотя их все равно отобрали бы, это точно. Но меня все равно обыскали, после чего отвели чуть в сторону и попросили подождать. Мне и осталось только стоять у стены и смотреть вокруг.

Ничего особенного не было, я на эти полицейские участки в своей жизни уже насмотрелся.

А потом меня накрыло. Там было одиннадцать трупов и еще патрульный. Да меня на пожизненное посадят, хотя скорее всего ждет электрический стул. Или сейчас ими еще не пользуются? Да нет, пользуются, я читал об этом в газете, а смерть это очень неприятная. Твою ж мать.

Воздуха вдруг резко стало не хватать, я схватился за грудь, голова закружилась. Несколько секунд я стоял так, а один из патрульных повернулся ко мне и спросил:

— Вам плохо, мистер Лучано?

— Нет… — непривычно хриплым голосом ответил я. — Все в порядке.

— Может быть, принести воды?

Этот вопрос меня уже совсем добил. Я просто не понимал, что происходит, это сюр какой-то. Но я только кивнул, а он двинулся прочь. И через минуту в действительности вернулся со стеклянным стаканом, полным воды. Я сделал несколько глотков, и мне стало легче.

— Отведите его в камеру, — обернулся детектив.

— Да, — сказал сержант. — Сами знаете куда.

Ну что ж, похоже, что сейчас это все почтение и прочее закончится. И меня сунут в самую вонючую дыру в этом участке.

Один из патрульных взял ключи, кивнул мне, чтобы я шел за ним, и мы двинулись по коридору. Мимо одной общей камеры, второй, подошли к незаметной металлической двери. Он открыл ее. Я заглянул внутрь и обомлел — это была маленькая совсем камера, но вместо нар тут была нормальная кровать, и даже окошко зарешеченное у потолка имелось.

— Подождете здесь до допроса, — сказал полицейский, снимая с меня наручники.

— А… — я хотел было спросить с чего такие почести, но не стал. Вместо этого спросил: — Можно прикурить?

Я так-то это спросил исключительно для того, чтобы прощупать границы дозволенного, но он вдруг ответил:

— Конечно.

Достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, после чего посмотрел на нее и протянул мне всю пачку. И складную упаковку барных спичек.

— Мистер Лучано, — сказал он. — Я… Мои дети ходят в одну из ваших столовых. И семья моего брата тоже. Я просто хотел сказать вам спасибо.

— Хорошо, — кивнул я, и мне вдруг все стало ясно. — Хорошо, что ходят. Для этого столовые и нужны — кормить людей.

— Да. Спасибо, сэр. Проходите. Только спрячьте куда-нибудь сигареты и спички, и не показывайте никому.

Я только кивнул ему и вошел. Дверь за мной закрылось, послышались щелчки замка. Сел на матрас — белья тут, естественно, не было, но матрас, к моему удивлению, оказался даже чистым. Нечасто сюда кого-то сажали, похоже.

Взял пачку сигарет — это оказался привычный мне «Лаки страйк», сунул одну в зубы, прикурил, остальное сунул под матрас — там не найдут, если что. И крепко задумался.

Итак, меня арестовали за убийство Вакси.

И нужно думать, как выкрутиться. Уже к утру Фрэнк пришлет Дикси Дэвиса, который после смерти Шульца стал плотно работать с нами. Он молодой, амбициозный, и попытается выгрызть меня. В противном случае, Костелло попытается отбить меня, когда станут везти в суд или в тюрьму. Это тоже обговорено. Правда, тогда придется уезжать из страны.

Надо думать. И первое, что надо понять — это что у них есть. Ордер — это значит, что имеется что-то конкретное, какой-то свидетель или улика, которую они посчитали достаточной для ареста. Просто так ордер на арест по убийству на человека с таким положением, как у меня, судья не выдаст.

Вот она перестрелка. Одиннадцать трупов, включая Вакси, и убитый патрульный. Одна расстрелянная машина, и несколько разбитых, сломанный гидрант. Потом я шел в мокрой одежде, но недалеко — практически сразу же спрятался в переулке. Пистолет они найти не могли — я разобрал его и выбросил в решетку ливневой канализации, а там столько всего плавает, что его никогда не найдут.

На вокзале меня встречал Бруни с людьми. Двое из них мертвы, но они из соучастников, и о том, что они связаны лично со мной, никто не знает. Если бы арестовали Сэла — я бы об этом уже знал, мне бы позвонили и сообщили первому. Или за ним приедут только сейчас?

Мокрую одежду я тоже выбросил, все равно от нее не было никакого толка. Саквояж со своими вещами забрал, документы тоже.

Значит, остаются только свидетели. Это главный вопрос. На улице во время перестрелки было достаточно людей, они разбегались в разные стороны, но некоторые могли что-то разглядеть. Или это тот бездомный из подворотни, которому я дал сигареты и мелочь? Он-то меня узнал.

Хотя свидетельствовать против меня точно не стал бы. Такие, как он, ходят в мои столовые, а теперь будут жить еще и в ночлежках. И носить новенькую одежду с моей фабрики.

Я докурил, затушил сигарету о пол, оставив черное пятно, после чего не выдержал, вытащил вторую и прикурил. Сигарет было достаточно — почти полная пачка, а вот спичек осталось всего шесть штук. Это значит, двенадцать сигарет, если курить по две за раз, и прикуривать одну от другой. Ну и если руки дрожать не будут.

Твою мать, о какое ерунде я вообще думаю? Меня могут на электрический стул отправить, а я тут жалею, что покурить нормально не получится.

Главная проблема в том, что я в действительности был там, я был на той улице, и я стрелял в людей Вакси. И более того, я добил его самого, что уже однозначно выходит за рамки самообороны.

И даже если попытаться играть от того, что это самооборона… Это означает признать то, что я стрелял в людей, а это само по себе ставило меня в неудобное положение. Потому что бросало тень на мой образ благотворителя.

Алиби. Мы с Костелло заранее договорились о том, чтобы выстроить алиби. Несколько человек должны будут подтвердить то, что мы сели в машину на вокзале, спокойно добрались до моего социального клуба на Малберри, где я провел весь день. Как оно и было после перестрелки. Причем не только из сотрудников, но и из посетителей этого клуба.

Вопрос только в том, насколько это алиби крепкое против того, что могли предъявить следователи.

И кому вдруг понадобилось меня посадить. Копы? Так им это просто не нужно, они и сами этому не рады, их семьи ходят в мои столовые.

А что если?..

Да нет, быть не может.

Впрочем, как я ни пытался отогнать от себя эту мысль, она лезла обратно в голову. Я прикурил третью сигарету от окурка второй, чтобы сэкономить спички.

Неужели Дьюи? Вот уж кому-кому, а ему точно хотелось меня засадить.

А ведь, если подумать, то это вполне возможно. Неужели после того, как Багси упустил его в Лос-Анджелесе, он ломанулся в Нью-Йорк? Он вообще бесстрашный что ли, мать его?

Если он подумал, что его приехали убивать, то… Вдруг вместо того чтобы сбежать подальше, просто взял и вернулся в логово льва. И про него при этом ничего не было ни видно, ни слышно.

Я глубоко затянулся, посмотрел на пепел, собравшийся на кончике сигареты, стряхнул его пальцем. Неужели все-таки он?

А ведь это вполне логично. Вопрос только в том, как высоко он умудрился забраться за эти месяцы, если получил достаточно влияния, чтобы на меня выписали ордер. И что он смог на меня получить?

Не пистолет, не машина — она никак с нами не связана. И никто не стучал, я уверен. Чтобы человек настучал, надо чтобы его перед этим взяли — а никого из наших в последнее время не арестовывали, бизнес шел хорошо.

Получается, свидетель? Просто случайный свидетель с улицы, который видел меня?

Выходит, что так. А это означает то, что будет опознание.

А пока надо подготовиться к допросу. Говорить нужно как можно меньше, а лучше так вообще через адвоката. Но сейчас вообще нет законов о том, чтобы вызвать к себе адвоката. Да, Гэй сообщит все Костелло, и тот достанет из рукава козырь в виде Дэвиса, но ведь им еще надо выяснить, где я сижу. То есть потратить время. Допрашивать меня начнут раньше. А сейчас время такое — отказался, значит виновен.

К тому же, в отличие от обычных патрульных, детектив явно настроен не слишком хорошо ко мне.

Я затушил сигарету — нужно было экономить. Спать, я подозреваю, мне сегодня уже не придется, всю ночь буду думать, что и кому говорить, чтобы не навредить себе. Снял ботинки, носки, чтобы дать отдых ногам, улегся на кровать, закинул руки за голову.

И вместо рациональных мыслей в голове появился образ Гэй. Она сейчас наверняка сидит одна, а точнее с Марией — та-то живет с нами, в комнате для прислуги. Уже позвонила Костелло и сообщила обо всем. Значит, скоро к ней приедут Винни и Роуз, они ее поддержат.

Как она отнеслась к тому, что меня арестовали за убийство? Хотя… Она ведь уже видела, как я убивал, тогда, на Кубе, чтобы спасти ее. Так что знает, что мне это не впервой. Но я, даже с учетом того, что раскрылся жене, старался держать ее подальше от бизнеса.

Черт его знает. А она беременна, а что я отчетливо помню из прошлой жизни — это то, что беременным волноваться нельзя. Как и только родившим — молоко может пропасть. Но молоко сейчас — не самое страшное, можно просто кормилицу нанять, денег хватит, а вот с остальным…

Усилием воли я выкинул эту мысль из головы.

Вариантов несколько. Первый — утром приходит Дикси Дэвис, они предъявляют, что у них есть. Доказательства оказываются слабыми, он инициирует досрочное судебное разбирательство, и меня отпускают под залог, после чего я спокойно забираю Гэй и уезжаю в свое поместье на Кубу. Откуда буду рулить делами.

Второй — у них есть что-то серьезное, и начинается настоящий судебный процесс. Который может привести меня как к серьезному тюремному сроку, так и к смертной казни. Хотя в последнее мне, если честно, не совсем верится, потому что Дикси умеет подмазать нужные шестеренки.

Неужели история все-таки не меняется, и Дьюи засадит меня? За проституцию этого сделать не получится, там я обезопасил себя со всех сторон, так возьмут за убийство.

С другой стороны, Рейну должны были убить год назад, а он все еще жив, рулит своей Семьей и вообще умирать не собирается.

Есть еще совсем уж крайний вариант — суд присяжных. Их набирают из обычных людей, зачастую из бедняков, и там хоть один, но проголосует против обвинения — я сделал достаточно много для города. Из-за этого дело отправят на пересмотр.

И это позволит затянуть дело, разобраться с уликами, свидетелями.

Ладно, не пропаду. Наверное, не пропаду. Особенно если Костелло догадается начать обеляющую меня компанию в газетах, будет писать про то, что городские власти взялись за того, кто делает их работу. Он может и митинги устроить за то, чтобы меня отпустили, и люди на них пойдут. Пойдут, как миленькие.

Короче, варианты есть. Не зря я столько работал над своим образом благотворителя и благочестивого семьянина. Сперва я работал на этот образ, а теперь он пусть поработает на меня.

И так, продолжая гонять эти мысли в голове, незаметно для себя самого я все-таки уснул. Наверное, сказалось нервное напряжение.

На следующее утро меня отвели на допрос. И я естественно ничего им не сказал — ничего не видел, ничего не знаю, ни в какой перестрелке не участвовал. И вообще с вокзала доехал до Малберри-стрит и весь день провел в своем социальном клубе. Именно так мы заранее договорились с Костелло.

На второй день я понял, что отсидка затянется, и быстро меня никто не выпустит. Но только тогда мне дали поговорить с адвокатом, он появился и сказал, что у них есть свидетели, которые видели меня во время перестрелки. Естественно, во избежание давления, ему никто имен этих свидетелей не назвал, иначе я бы вышел уже завтра.

Сказал держаться и молчать. Мне только и оставалось держаться.

На третий день я понял, что меня маринуют специально, чтобы сломать. При этом удивительно, но полицейские относились ко мне хорошо, как будто саботировали это решение. Они давали мне сигареты и спички, и даже кормили нормальной едой, пусть и всего два раза в день.

Я делал зарядку, курил и ждал — больше мне ничего не оставалось. Ну и мысли естественно в тишине — без этого вообще никуда. Хорошо хоть Дэвис шепнул, что с Гэй все хорошо, с ней сейчас Винни и Роуз. А они не дадут ей наделать глупостей.

А в четверг меня повели на опознание. Меня и пятерых других мужчин, так, чтобы мы были примерно одного роста и возраста, завели в помещение и поставили у стены, на которой было изображено подобие ростомера. Меня поставили вторым справа. Где они взяли всех остальных — понятия не имею, но похожи мы были не особенно — один был блондином с квадратной челюстью, двое — вообще рыжие. Еще двое — не моей комплекции. У меня было такое чувство, чтобы их подобрали специально для того, чтобы было проще указать на меня.

Сперва вошла группа людей, среди которых я сразу же опознал усатого мужчину спортивного телосложения. Увидел его, и у меня тут же кулаки сжались невольно. Это был Дьюи, именно он и никто другой. Значит, он все-таки тут замешан.

Помимо самого Дьюи тут был и детектив, который меня допрашивал, забавный ушастый парень с фамилией Фелпс, и еще двое. Они что-то обсудили, Фелпс кивнул и приказал позвать свидетелей.

Первым вошел парень, и я сразу узнал его — тот самый, из-под которого Багси вытащил стул, когда Вакси и Мейер подрались в клубе. Вот как, значит они и до этой истории докопались. Надо же, я не ожидал совсем, честно говоря, что это вспомнится.

Хотя эта история однозначно дает мне мотив убить Вакси. Вот только они не рассчитали одного — я в той драке участия не принимал, даже никого не ударил. Дрались Багси и Лански, а я их наоборот разнимал.

Парень был одет в хороший костюм, что подтвердило мою мысль о том, что это чей-то богатенький сынок, который случайно оказался не в том месте и не в то время.

— Посмотрите внимательно, — сказал Фелпс. — Не торопитесь. Кто из этих людей участвовал в той драке.

Парень прошелся взглядом вдоль шеренги, задержался на блондине с квадратной челюстью, потом на мне, потом снова на блондине.

— Второй справа, — вдруг сказал он. — Это он дрался в том клубе. С ним было еще двое, один из них выдернул из-под меня стул.

Я сжал зубы. Понятно, теперь у них есть однозначное свидетельство о том, что я в том клубе был. Хотя это подтвердить как раз было бы несложно — нас видели все гости и персонал, все обратили на нас внимание.

— Вы уверены? — спросил Фелпс.

— Да, — кивнул тот. — Это он.

Я поймал торжествующий взгляд Дьюи и ухмыльнулся ему в ответ самой жуткой из арсенала своих улыбок, что было достаточно легко, учитывая шрамы, которые покрывали мое лицо. Он не выдержал, отвел взгляд.

Свидетеля вывели. Следом вошел второй из этой же компании, он посмотрел на меня и сразу же сказал, что видел меня там.

— Только он не дрался, — вдруг заметил он. — Дрались другие — коротышка-еврей и красавчик. Он наоборот эту драку прекратил.

— Но он там был? — спросил вдруг Дьюи, причем по его лицу было заметно, что он едва сдерживает раздражение.

— Да, он там был, — кивнул тот.

— Тогда выходите.

Жаль, что Дэвиса нет, но адвокатов на опознание не пускают, такие уж правила. А потом вошел какой-то незнакомый мне мужчина средних лет в кожаной куртке и простых брюках. Я отметил рабочие ботинки на нем. Он посмотрел на меня, на его лице появилось изумление, и он вдруг спросил:

— Мистер Лучано?

Просто вырвалось, очевидно. Но он меня узнал, хотя я его никогда не видел. Впрочем, мое лицо после того интервью видела примерно половина города, в газетах-то. Я едва заметно кивнул мужику: да, это я. Пусть и заметил, как Дьюи уставился на меня своим ледяным взглядом.

— Кого из этих мужчин вы видели на улице во время перестрелки? — спросил Фелпс, не называя свидетеля по имени. Специально, очевидно.

Мужчина посмотрел на нас, потом глянул на меня и вдруг сказал:

— Да, знаете, я никого из них вроде бы и не узнаю…

— Обратите внимание на второго справа мужчину, — вдруг проговорил Дьюи. — Это он?

Вот ведь сука. Он ведь специально давит для того, чтобы назвали меня. И до него уже дошло, что этот мужик против меня свидетельствовать не будет. Скорее всего, потому что он сам ходит в мои бесплатные столовые.

— Нет, вы чего, — покачал головой тот. — Мистера Лучано я бы сразу узнал. Но его я там не видел. Там был какой-то другой итальянец, похожий, но это точно не он.

Дьюи снова посмотрел на меня ледяным взглядом, а потом слегка качнул головой, мол, выходите. Было видно, как он стискивает зубы.

Потом ввели следующего свидетеля, женщину средних лет.

— Внимательно осмотрите этих мужчин, — сказала она. — Кто-то из них участвовал в той перестрелке?

Она посмотрела на нас по очереди, тоже задержала взгляд на мне. И похоже, что тоже узнала. И ничего не сказала — так и осталась молчать.

— Вы узнаете кого-нибудь из них? — снова спросил Дьюи вместо детектива. — Может быть, это второй справа?

— Похож на него… — проговорила она. — Но я смотрела из окна, без очков, да и далеко было. Не смогу поручиться в том, что это он. А под присягой врать не буду — вдруг вы его в тюрьму посадите не за что.

Дьюи снова посмотрел на меня. Похоже, что до него дошло, кого именно он схватил. Он взял человека, которого горожане любят и ценят, который кормит если не их, то их знакомых и их семьи. Так что нет, не получится у него ничего. Я снова улыбнулся, глядя ему прямо в глаза.

— Можете идти, — сказал Фелпс.

Ввели третьего, пожилого мужчину с тростью, и он повторил почти то же самое.

Все трое явно понимали, чего именно от них ожидают, им практически указывали на то, кого они должны были назвать. Но ни один не произнес «да это он», однозначно указав на меня. Они ведь не только помнили о моей благотворительности, они еще и боялись меня. Потому что знали, что, несмотря на то, что я кормлю людей, я — гангстер с очень длинными руками.

Потом четвертый и пятый. И снова то же самое.

Дьюи стоял в углу, и по его лицу было видно, что он начинает злиться все сильнее и сильнее. И уверенность, которой он буквально светился с самого начала, сошла на нет. А потом он шепнул что-то детективу, и патрульные повели меня прочь, обратно в камеру.

В коридоре сидел Дикси Дэвис, увидев меня, он встал со стула, и я покачал головой — мол, нет, никто меня не опознал. Он улыбнулся едва заметно, самыми уголками губ и кивнул. Может быть, он по каким-то своим каналам выяснил имена свидетелей и успел поработать с ними? Толстый конверт, например, в нынешние времена легко может убедить людей потерять память на какое-то время.

Особенно если учесть, что среди свидетелей были обычные люди, никого богатого. Богатенькие как раз свидетельствовали против меня, но только вот доказать этим факт моего участия в перестрелке полиция не могла.

Когда меня отвели в камеру, я вошел и увидел, что помимо моей кровати там появился матрас. А на кровати уже сидел мужик лет тридцати, крепкий такой, без двух пальцев на руке, и с наколкой якоря на плече.

Я вошел, и дверь за моей спиной закрылась.

— О… — проговорил он. — А ты — Лучано, что ли?

— Он самый — ответил я. — А теперь слезь с моей кровати, я первый ее занял.

— Конечно-конечно, — сказал он и тут же вскочил. А потом уселся на матрас. Запустил руку в карман, вытащил из него пачку сигарет и тут же протянул мне. — Будешь?

Я взял. Тут с первого взгляда все было понятно, воняло подставой. Дьюи пробил, чтобы ко мне посадили подсадного. Совсем идиоты, что ли? Они ведь знают, кто я такой, и однозначно в курсе, что я не стану ничего говорить никому постороннему. Про омерту они слышали, пусть наверняка и не уверены, что она называется именно так.

Он достал зажигалку и дал мне прикурить. Ага, сейчас, я поверил, чтобы копы оставили какому-то рабочему зажигалку и сигареты, не заметили их. Да их ему специально дали для налаживания контакта.

— Слыхал я про тебя, — сказал он. — Говорят, ты — правильный мужик, столовые открыл. Я ходил в них, вкусно кормят, по нынешним временам так вообще как у мамы.

— Хорошо, что ты смог поесть, — сказал я и затянулся казенной сигаретой.

— А тебя за что взяли? — спросил он.

— Да так, ни за что, — я покачал головой. — Подозревают в убийстве. Чушь, конечно, думаю уже через пару дней отпустят.

— Во, — сказал он. — Лучше бы эти легавые нормальных преступников ловили. По тебе же сразу видно, что ты — хороший человек. Да и, говорят, ночлежки откроешь. Вот, как только выйду, сразу пойду туда, хоть будет переночевать где.

— Сходи, — кивнул я. — Там тебе еще и нормальную одежду выдадут.

— Вот спасибо! — кивнул он. — А меня за драку, прикинь. Вот ведь повезло — думал в общую камеру сунут, но там места нет, а тут, считай, номер первого класса. Слушай, а давай меняться? Ты одну ночь поспишь на кровати, потом я посплю? А то у меня спину ломит, я вообще в доке работаю, надрываюсь каждый день. Мне бы нормальную работу, я в общем-то все умею, и морду кому-нибудь набить могу, если надо.

— И не надейся, — я покачал головой.

— Ну ладно, понимаю, тебе статус не позволяет на полу спать. Сам посплю, лишь бы тут крыс не было. А то, знаешь, приходилось мне в таких местах бывать. И видел, как одного крыса укусила, так он потом дерганый стал, воды стал бояться, а потом у него вообще пена изо рта пошла, так и умер.

Я ничего не ответил, продолжил курить. Да уж, нынешние методики психологического воздействия какие-то совсем примитивные. Особенно если учесть, что у него татуировка морская, он говорит, что работает в доках, а еще — что ему негде жить, и он ходит в мои столовые. В общем, легенда вообще не сходится. А что еще глупее — это то, что его приняли за драку, а ни синяков, ни сбитых кулаков нет.

В будущем подсадные действуют гораздо аккуратнее, так, что реально поверить можно. Я знаю, потому что мне приходилось и с подобными персонажами общаться, но я так ни разу и не раскололся. А пихать в пресс-хату человека моего положения легавые не решались. К тому же они знали, на что я способен, и понимали, что прольется много крови.

Но сейчас послушать интересно. Что ж, будем ждать, пока перейдет к делу.

— Слушай, а у вас вообще что происходит? Говорят, кто-то Гордона завалил, или как там этого жида звали?

Я не ответил, продолжил курить. Он понял, что ответа не дождется, хмыкнул и попробовал еще:

— Слушай, а если по-честному, ты держись тут. Копы — такие, знаю я их, они тут специально тебя держат для того, чтобы сломать. Может адвокату скажешь, чтобы шум какой-нибудь устроил?

Я продолжил молчать, хотя внутри уже начинал закипать. Причем не из-за его болтовни, а потому что они держат меня уж совсем за дурачка. Ну неужели я им не показал, что я достаточно умен, чтобы не купиться на такую банальную разводку?

— Слушай, я не знаю ваших этих итальянских порядков. Но может тебе кто-то из своих подгадил? Знаешь таких, кто это быть мог бы?

Я снова ничего не ответил.

— А еще — меня выпустят скоро, думаю, уже завтра суд будет. Если надо, я могу записку какую-нибудь передать одному из твоих, думаю, они не обидят.

— Слушай, — я затушил сигарету об пол и сказал ему: — Ты можешь заткнуться уже наконец?

— Да ты чего? — он сделал вид, который я обычно называл оскорбленной невинностью. — Я же так, помочь хочу, ну и заработать немного.

— От тебя за милю свинской подставой несет, — сказал я, сознательно назвав полицейских «свиньями», хотя обычно этого слова относительно них не употреблял. — Я не дурак, если что. И с первым встречным разговаривать не буду. За сигарету спасибо, но заткнись, пожалуйста.

Он сделал вид, что обиделся, а потом демонстративно разлегся на своем матрасе и повернулся к стене, пробурчал что-то.

Я тоже лег на кровать, закрыл глаза, хотя спать было нельзя — это точно. Мало ли, вдруг они решат закрыть проблему радикально, и этот придурок просто попытается придушить меня во сне. Значит, придется ждать.

Но на опознании у них ничего не получилось — и это уже радует. Значит, у них есть только клуб, и все. Предъявить они мне ничего не смогут.

Дьюи зол — это точно, он явно рассчитывал, что уже накопал на меня достаточно, чтобы закрыть. А свидетели вдруг, как один, раздумали говорить. И то ли им просто не говорили, против кого они на самом деле идут свидетельствовать, то ли Дэвис успел подсуетиться. Но это не так важно.

Другое дело, что они могут продолжить копать. Вопрос только в том, когда будет суд, и на чьей стороне будет судья.

Они могут специально затянуть этот процесс и оставить меня тут еще на несколько дней. Причем копам это как будто и не надо, заинтересованы в этом ровно два человека — Фелпс и Дьюи. Я подозреваю, что из-за каких-нибудь карьерных или политических амбиций.

В той истории, которую я знаю, и которую уже порядком поменял, Дьюи ведь потому и пытался упрямо посадить Лучано, что хотел получить симпатии избирателей и занять губернаторское кресло. А сейчас…

А сейчас все тоже интересно. Потому что если он работает над таким делом, значит уже прошел испытательный срок. А кто его брал на работу? Да получается, что Таттл, который не так давно сложил с себя полномочия — он не имел права продолжать работать прокурором, при этом участвуя в предвыборной кампании.

Республиканец, соперник Рузвельта, который надеется все-таки стать губернатором. И до них могла дойти информация, что я собираюсь поддержать Рузвельта на выборах. И именно тогда Дьюи дали команду «фас», «ату его».

Неужели, как только я сделал первые шаги в политику, меня сразу же попытались заткнуть? Нет, если уж совсем честно, то действовал я достаточно дерзко, и влетел не просто с ноги, а сразу с двух ног в эти дела.

Страшные вещи, страшные вещи, ничего не скажешь.

Ладно, выкручусь как-нибудь, адвокат у меня хороший, он намекнул, что кампания в газетах уже разворачивается, и скоро выйдет куча обличающих статей, да еще и вкинут пару скандалов про полицию в эти дела.

А вот про Дьюи сказать ничего не получится. Да потому что он, мать его, идеальный. Не пьет, не курит, делает зарядку, как будто собирается жить вечно. И с женщинами не гуляет. Правда, с женой развелся, как я узнал, когда уезжал из Нью-Йорка. Может быть, через нее накопать что-то получится?

Хотя нет, ничего она нам не скажет. Да и банально ничего не знает.

В общем, остается только ждать, вопрос только в том, как долго.

В итоге не спал я всю ночь, потому что слышал, что храп этого то ли моряка, то ли докера уж слишком нарочитый. И только под утро его увели, и я смог расслабиться.

Больше подсадить ко мне никого не пытались.

Меня мариновали долго, в конечном итоге провел за решеткой я целую неделю, и только в понедельник объявили, что сегодня будет суд. Мне не дали даже переодеться, прямо в том виде, как я сидел, и повезли в здание суда в наручниках. Наверное, на этом тоже настоял детектив, чтобы я выглядел как отъявленный злодей — заросший, с нечесаными волосами.

А когда машина остановилась, и меня достаточно бережно вывели из нее, я обнаружил, что возле здания суда собралась целая толпа. И не просто люди, там были еще и журналисты. Не удивлюсь, если Костелло специально собрал их. Фотоаппараты щелкали затворами повсюду, так что завтра эти фото появятся во всех газетах. Вопрос только в том, какие статьи будут это все сопровождать — будет там написано о волке в овечьей шкуре или о несправедливо обвиненном благотворителе.

Когда конвоиры повели меня через толпу, одному из них пришлось вытащить дубинку, чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений. Мы подошли к крыльцу, и тут я услышал позади крик.

— Мистер Лучано не виноват! Свободу мистеру Лучано!

— Свободу мистеру Лучано! — поддержал кто-то.

И через несколько секунд уже вся толпа скандировала это. Я повернулся, посмотрел на них, и мне в голову пришла мысль — а кричали ли бы они так же, если бы узнали, что я в действительности убил Гордона. Хотя кто-то наверняка кричал бы.

В зале суда журналистов было не меньше. Меня усадили за стол защиты, а рядом Дэвис разложил папку с бумагами.

— Все нормально, — шепнул он мне на ухо. — У них ни хрена нет.

— А почему я вообще тут? — спросил я у него таким же шепотом.

— Дьюи упрямый, — ответил он. — Надеется, что косвенных доводов будет достаточно.

Я чуть повернул голову и увидел Дьюи за столом обвинения. Выглядели мы достаточно контрастно: если я — немытый и нечесаный, то он в идеально отглаженном костюме, и даже усы, мать его, подстриг. Он к этому заседанию готовился и однозначно хотел произвести впечатление на судью.

Потом появился судья — пожилой мужчина с обвисшими щеками. Он занял свое место и объявил заседание открытым. Гул почти мгновенно стих, люди замолчали, ожидая процесса, а самое главное — развязки. И только было слышно, как на улице продолжают скандировать требование освободить меня.

— Слово предоставляется обвинению, — проговорил судья.

— Ваша честь, — Дьюи поднялся. — Обвинение намерено доказать, что подсудимый Чарльз Лучано причастен к убийству Ирвинга Векслера, более известного, как Вакси Гордон. А также к серии сопутствующих преступлений, включая поджог и организацию преступного сообщества.

Он говорил уверенно, четко проговаривая каждое слово. Я повернулся к нему, он на мгновение повернулся ко мне, и я увидел, что того азарта, который я видел во время опознания, уже нет. Он заранее знал, что проиграл.

И это меня несколько успокоило.

— Начнем с личных мотивов, — продолжил Дьюи. — Первого августа между подсудимым и погибшим произошел конфликт в клубе на Сто Двадцать Пятой улице. Обвинение вызывает первого свидетеля.

Помощник вызвал молодого парня в дорогом костюме, того самого, из-под которого Багси тогда выдернул стул. Парень подошел к свидетельской трибуне и нервно поправил галстук.

Потом была клятва говорить правду и только правду. И после этого Дьюи обратился к нему:

— Расскажите суду, что вы видели в клубе первого августа.

— Была… драка, — сказал он. — В ней участвовали пятеро мужчин. Один — невысокий в очках, второй покрупнее. И еще трое — один такой красивый, видный, и двое — кажется охрана того, что покрупнее.

— Скажите, участвовал ли подсудимый в драке?

— Мистер Лучано их разнимал, — ответил парень.

— Разнимал каким образом? — продолжил спрашивать Дьюи. — Он наносил или получил удары?

— Нет, — покачал головой парень. — Он крикнул, что это приличное место, и чтобы они вели себя прилично. И чтобы все успокоились. Они его послушались.

— Вы уверены, что подсудимый не наносил ударов?

— Уверен, — кивнул парень. — Тот красивый из-под меня стул выдернул, и я упал. А мистер Лучано пытался это остановить. И у него получилось.

— И что было дальше?

— Мы не знаем, — он покачал головой. — Тот красивый извинился, попросил принести для меня новый стул, и… Заказал нам напитки. Но мы не стали дожидаться и ушли. Нам не нужны были неприятности, сэр.

Дэвис поднялся для перекрестного допроса.

— То есть свидетель подтверждает, что мой клиент действовал как миротворец, а не как участник конфликта?

— Да, — однозначно кивнул парень.

— Больше вопросов не имею.

Парню предложили занять место в зале, и он сел. Дьюи вызвал второго свидетеля из той же компании, он повторил все почти слово в слово — драка была между другими мужчинами, а Лучано просто разнимал их. Я осмотрелся и увидел, что несколько журналистов с бешеной скоростью строчат что-то в блокнотах.

— Обвинение вызывает Мейера Лански, — сказал Дьюи.

Я посмотрел на Дэвиса, и тот пожал плечами. Я сильно удивился — неужели они реально вытащили Мейера на суд? И неужели он все-таки явился? Хотя, может быть, ему Дикси подсказал, что так будет лучше, потому что уж кто-кто, но Мей точно не станет свидетельствовать против меня.

— Торжественно, искренне и истинно заявляете ли вы и подтверждаете, что показания, которые вы собираетесь дать, будут правдой, всей правдой и ничем, кроме правды? — спросил судья.

Ну да, он же еврей, ему нельзя клясться на Библии

— Торжественно подтверждаю, — ответил Мейер.

Дьюи поднялся и спросил:

— Мистер Лански, какие отношения связывают вас с подсудимым.

— Мы друзья, — ответил тот. — Очень хорошие друзья.

— У вас общий бизнес? — задал следующий вопрос Дьюи.

— Я могу сказать, что оказываю Чарли финансовые услуги. В основном консультационные.

— Мистер Лански, в августе вы были ранены в перестрелке. Вашего охранника убили, а вы были госпитализированы в «Белвью», где вам провели операцию.

— Было, — кивнул Мейер, тут уж отпираться было бесполезно. — Меня действительно ранили, но я понятия не имею, кому нужно было пытаться пристрелить обычного финансиста.

— Расскажите, что вы помните о том вечере.

— Да практически ничего не помню, — Мей развел руками. — Я вышел из своего офиса, пошел к машине. Услышал несколько выстрелов, а потом я почувствовал боль в руке и тут же в боку. Упал, все поплыло перед глазами, и я потерял сознание.

— Ваша честь, у нас есть справка из больницы, — сказал Дэвис. — Мистер Лански в действительности потерял много крови в тот день. И чудом остался жив.

— Мы примем во внимание медицинские документы, — согласился судья. — Прокурор, продолжайте.

— Вы узнали кого-нибудь из нападавших? — спросил Дьюи.

— Нет, — покачал головой Лански. — Я почувствовал удар, упал и сразу же вырубился.

— Вы можете подтвердить, что стреляли по вам по приказу мистера Гордона?

— А мне-то почем знать, — он хмыкнул. — Его людей я там не видел. Когда я лежал в больнице, за мной никто не приезжал и не пытался добить.

— Однако первым, кто приехал к вам, был именно подсудимый?

— Нет, — покачал головой Мейер.

— А кто?

— Протестую! — заявил Дэвис. — Это не относится к делу.

— Протест принимается, — заявил судья.

— Да я отвечу, мне скрывать нечего, — ответил Мейер. — Первым делом ко мне приехал наш общий друг, Бенджамин Сигельбаум. Но это неудивительно, он всегда был для меня как младший брат, и он беспокоился за меня. Потом приехал Чарли, убедился, что со мной все в порядке.

— Он оставил дополнительную охрану? — продолжал давить Дьюи.

Идиот. Уж на кого нет смысла давить — так это на Лански. Он никогда никого не сдаст, в этом я определенно уверен. Он, пусть и не итальянец, но все равно человек чести.

— Нет. Но несколько наших друзей согласились присмотреть за мной. Понимаете, год назад, когда Чарли порезали какие-то ублюдки…

— Мистер Лански! — сказал судья. — Держите себя в руках. Вы в суде.

— Простите, ваша честь, — кивнул Мейер. — Когда Чарли порезали какие-то неустановленные лица, которых полиция так и не нашла, его пришли добивать, а полиция то ли не захотела, то ли не смогла обеспечить его безопасность. В итоге ему повезло уехать раньше, а в больнице произошла перестрелка, и один из наших друзей погиб. Неудивительно, что мы попросили друзей присмотреть за мной.

— Мистер Лански, — обратился к нему Дэвис. — Как вы считаете, ваше ранение связано с этим делом?

— Я вообще не понимаю, почему меня вызвали, ваша честь, — Мейер обратился к судье. — Я не понимаю, как мое ранение связано с Чарли, кроме того, что мы друзья. Меня подстрелили какие-то бандиты. Вы знаете, я — финансист, у меня куча недоброжелателей среди конкурентов и среди тех, кто не хочет возвращать долги. При чем тут Чарли я вообще не понимаю, честно говоря.

По залу прошел смешок, судья постучал молотком, призывая к порядку. Дьюи покраснел и попробовал зайти с другой стороны:

— Какой именно общий бизнес связывает вас с мистером Лучано?

— А мы обязаны раскрывать свои схемы? — повернулся к нему Мей. — Я боюсь, что это конфиденциальная информация. Здесь достаточно журналистов, и если я сейчас расскажу вам все, то ими начнут пользоваться все. Скажу только, что у нас все законно. Мы совместно инвестируем, и оба среди учредителей благотворительного фонда, который кормит тысячи людей в день.

— Мистер Лански, обвинение вопросов больше не имеет, — сказал Дьюи, резко выдохнув.

— Защита тоже вопросов не имеет, — кивнул Дэвис

— Вы свободны, — сказал судья.

Лански отошел и нашел себе место в зале, сел. Дьюи заглянул в папку и сказал:

— Обвинение располагает сведениями, что особняк Ирвинга Векслера был сожжен людьми, связанными с подсудимым.

— Протестую, — сказал Дэвис. — Это дело не является юрисдикцией прокуратуры Нью-Йорка. Это даже не Джерси — это вообще Филадельфия.

— У нас есть свидетель. Детектив отдела поджогов из полиции Филадельфии.

— Вызываем третьего свидетеля, — сказал судья.

Там вообще получилось смешно. Вышел какой-то толстый мужчина в костюме и просто зачитал отчет о том, что были найдены следы поджога. Канистры из-под бензин, и что возникло несколько очагов возгорания.

— Есть ли у обвинения прямые доказательства связи поджигателей с моим подзащитным? — спросил Дэвис у Дьюи.

Тот пожевал губами, после чего покачал головой и сказал:

— Прямых доказательств нет. Мы предполагаем связь, исходя из мотива.

— Предположения не являются доказательствами, ваша честь, — тут же вставил Дэвис. — К тому же мотив не доказан. Причин конфликта моего подзащитного с потерпевшим нет. Они никак не связаны между собой.

Судья кивнул и что-то пометил в бумагах. Я заметил, как Дьюи бросил быстрый взгляд на своего помощника, и лицо у него резко стало жестче.

Ни хрена у них на меня нет, если только сейчас не выйдет свидетель и не скажет, что это был я. Вот только на опознании меня никто не «узнал». И есть все шансы, что этого и не случится.

— Переходим к главному эпизоду, — сказал Дьюи. — Перестрелка двадцатого августа, в которой погибли двенадцати человек, включая Ирвинга Векслера и патрульного офицера Алекса Мерфи.

Зал притих. Дэвис рядом со мной чуть напрягся.

— На месте перестрелки обнаружены тела двух людей, аффилированных с Сальваторе Бруни, который является членом преступной группировки, возглавляемой подсудимым.

— Протестую! — тут же заявил Дэвис. — Это голословное обвинение. Факт существования преступной группировки ничем не подтвержден.

— Протест принят, — сказал судья. — Обвинение, будьте более сдержанны в выражениях.

Дьюи вздохнул, а потом вызвал первого свидетеля.

Ввели мужчину средних лет в кожаной куртке, я запомнил его с опознания. Он занял место и нервно огляделся по сторонам, посмотрел на меня, а потом на Дэвиса. Кажется, они все-таки переговорили.

— Расскажите суду, что вы видели, — попросил Дьюи.

— Я гулял, — сказал он. — Потом услышал резкий визг шин, а потом — выстрелы. Спрятался в одном кафе, хорошо хоть меня хозяин не выгнал, он тоже испугался. Увидел, как из машины стреляют — они буквально изрешетили вторую машину, кого-то точно убили. Потом задние двери открылись, из них вышли двое. Началась перестрелка.

— Вы узнали кого-нибудь из участников? — спросил Дьюи.

Мужчина замялся, посмотрел на меня, потом снова на Дьюи, после чего сказал:

— Я был далеко, видел только силуэты. Лиц не заметил, к тому же все были в шляпах.

— Однако на опознании вы указывали на некоторое сходство с подсудимым.

— Я говорил, что кто-то похож, — уточнил мужчина. — Они были итальянцами — это точно, в хороших костюмах. Но я не могу утверждать под присягой, что это был именно мистер Лучано. Слишком далеко было, да и я старался не смотреть.

Дьюи этот ответ явно не устроил. Он попытался надавить еще, стал задавать наводящие вопросы, явно пытаясь заставить мужчину указать на меня. Потом Дэвис заявил очередной протест, заявив, что Дьюи намеренно добивается того, чтобы свидетель оговорил меня.

Судья протест принял, и мужика отпустили, но он в зале задерживаться не стал и ушел наружу. Потом было еще двое с опознания. Женщина на суд не явилась. Дьюи предположил, что на нее оказали давление, Дэвис заявил, что обвинение слишком много полагается на предположения, судья принял это.

Потом судья посмотрел на Дикси и спросил:

— У защиты есть что предъявить суду по существу дела?

— Есть, ваша честь, — поднялся Дэвис. — Защита намерена показать, что подсудимый в указанное время находился в другом месте.

Я улыбнулся. Алиби фальшивое, но только вот все, кто будет свидетельствовать, связаны Омертой, даже несмотря на то, что не являются членами Организации. Потому что они посещают мой клуб, и знают, что надо говорить, и когда надо молчать.

И началось — один за другим люди из социального клуба на Малберри-стрит. Им заранее было сказано, что говорить, Костелло с Дэвисом об этом позаботились. Марчелло, старик-завсегдатай из тех, что частенько играли у нас в бриск, еще один молодой парень. Каждый подтверждал, что видел меня в клубе двадцатого августа, что я приехал туда прямо с вокзала. Марчелло так вообще сказал, что это он меня вез.

Дьюи не сдавался, пытался найти расхождения, спрашивал про точное время, но их ответы складывались в одну картину. Да, по сути мы врали судье, но только вот какая разница, если подумать?

Дьюи закончил перекрестный допрос последнего свидетеля и какое-то время молчал, глядя в свои бумаги. Я смотрел только на него, его идеально подстриженные усы уже топорщились, как у таракана — он слишком много раз хватался за них. Я отметил, что костяшки пальцев, сжимавших его папочку, побелели.

— Все, конец, — тихо сказал Дэвис, наклонившись ко мне. — У них ничего нет.

— Ты уверен? — все-таки спросил я.

— Они ни мотива не смогли доказать, ни действия. Все закончится уже сегодня.

Судья закрыл папку с бумагами, посмотрел на Дьюи, после чего спросил:

— У обвинения есть что добавить, прежде чем суд примет решение?

Дьюи медленно поднялся, открыл рот, чтобы сказать что-то, закрыл. Выдохнул через нос и проговорил:

— Ваша честь, обвинение настаивает, что совокупность представленных фактов указывает на причастность подсудимого к произошедшим событиям. Мы настаиваем на том, чтобы оставить его под стражей для проведения дополнительного расследования.

— Проблема в том, что фактов нет, и все это — совокупность предположений, — заметил судья. — Мистер Дьюи, я выслушал показания свидетелей, и ни один из них не подтвердил присутствие подсудимого на месте преступления. Показания о драке в клубе, напротив, характеризуют подсудимого как человека, который пытался предотвратить конфликт. Связь с поджогом в Филадельфии не доказана вовсе. А алиби подсудимого подтверждено несколькими независимыми свидетелями.

Дьюи промолчал, хотя по набухшим желвакам на его скулах было понятно, чего ему это молчание стоило.

— Суд находит, что представленных доказательств недостаточно для передачи дела на рассмотрение большого жюри, — продолжил судья. — Оснований для оставления подсудимого под стражей не имеется. Чарльз Лучано подлежит немедленному освобождения из-под стражи. Заседание объявляю закрытым.

Он стукнул молотком, и зал тут же взорвался. Журналисты повскакивали со своих мест и ломанулись наружу. Подозреваю, что к телефонным будкам, чтобы успеть сообщить в редакцию, что обвинение осталось ни с чем. За окном по-прежнему были слышны выкрики, люди требовали для меня свободу.

Дэвис повернулся ко мне и впервые за все время нашего знакомства широко улыбнулся.

Я посмотрел на Дьюи, который резкими движениями собирал бумаги в свою папочку. Он повернулся поймал мой взгляд. По его лицу было ясно, что заканчивать он не собирается, и все равно попытается меня засадить. Считает, что проиграл битву, но не войну.

Надо решать с ним как-то, причем как можно скорее. И это будет сложно — я даже не предполагаю, что с ним делать. Хотя теперь у меня появилась кое-какая идея, как даже самого безгрешного человека, каким он и является, выставить виноватым.

Меня выпустили из зала суда, Лански и Дэвис пошли вместе со мной, а вокруг была куча людей, которая что-то одновременно говорила, но подходить ближе они не решались.

А потом я вышел на крыльцо, и стоило мне там появиться, как крики стали громче, кто-то захлопал в ладони, а следом захлопали и все остальные. Я покивал им. Нужно будет сделать заявление.

Только вот сперва меня обступили журналисты со своими блокнотами. Один из них протолкнулся вперед и спросил у меня:

— Мистер Лучано, что вы чувствуете после освобождения?

— Облегчение, конечно, — ответил я, стараясь говорить спокойно, несмотря на то, что в душе все ликовало. Я все-таки умудрился оставить систему правосудия с носом. В очередной раз. — Я рад, что справедливость восторжествовала. Жаль только, что я целую неделю провел в камере, вместо того чтобы работать на благо нашего города.

— Вы намерены подать иск против прокуратуры за незаконное задержание? — спросил еще кто-то.

— Нет, — я покачал головой. — Мистер Дьюи выполнял свою работу. Он ошибся — все ошибаются, даже самые безгрешные из нас. У меня нет к нему личной обиды.

Фотографы продолжали щелкать затворами, Лански чуть отвернулся, чтобы его лицо не попало в кадр, хотя было понятно, что и так попадет.

— Что вы скажете тем, кто считает вас опасным преступником? — спросил кто-то еще.

Я немного подумал, после чего улыбнулся и сказал:

— Будь я действительно опасным преступником, меня бы не задержали. Будь я виновен — дело не дошло бы даже до суда. А еще я рад, что мое дело живо — столовые работают, а ночлежки уже со дня на день начнут принимать людей.

Среди ближайшей части толпы, людей, которые слышали меня, пошел одобрительный гул. Кто-то начал скандировать мое имя.

— А что вы чувствуете по поводу того, что столько людей пришли вас поддержать?

— Пожалуй, я обращусь к ним, — ответил я и поднял руку, чтобы попросить тишины. Не сразу, но толпа послушалась, и люди замолчали, обратились в слух. — Я хочу поблагодарить вас всех, — сказал я, повысив голос, чтобы меня слышали даже задние ряды. — За то, что пришли сюда, за то, что верили в мою невиновность, несмотря на то, что вам пытались доказать обратное. Этот город дал мне очень многое, и я собираюсь вернуть долг. Спасибо вам!

Раздались новые аплодисменты, кто-то выкрикнул мое имя, и толпа снова заскандировала его. Лански тронул меня за локоть и прошептал на ухо:

— Хватит. Пора уходить.

— Мистер Лучано… — проговорил еще один репортер.

— Все вопросы моему адвокату, — ответил я, посмотрев на Дикси. Тот кивнул — громкое дело действительно не помешало бы его репутации.

А мы стали спускаться к машине, которая стояла чуть в стороне. Возле нее уже был Марчелло — похоже, что это он привез Лански. Он открыл нам дверь, и мы сели на заднее сиденье. Сам он быстро обежал машину, уселся на водительское, завел двигатель, и мы поехали. Толпа расступилась, пропуская нас.

— Ну и как ощущения? — спросил Мейер, поправив очки.

— Не знаю, — я покачал головой. — Странные, честно говоря. Я и не думал, что вы соберете такую толпу в мою поддержку.

— Никто ее не собирал, — ответил он.

— Это как? — я повернулся к Лански.

— Они сами пришли, — пожал он плечами, а потом добавил. — Ну а чего ты удивляешься? Ты же именно этого и хотел, когда начал кормить людей.

— Ладно, — сказал я. — Куда мы едем-то?

— Ко мне в офис, на Деланси, — ответил Лански. — Нам надо многое обсудить.

— А что, что-то плохое случилось? — спросил я.

— Увидишь, — он улыбнулся.

Что ж, если бы случилось что-то действительно плохое, он бы так себя не вел. Ну и если честно, я бы предпочел сперва съездить домой, чтобы помыться и переодеться. Но раз уж им хочется сперва поговорить, то пусть так.

Надо будет только позвонить Гэй и сообщить, что со мной все хорошо, и меня отпустили. Хотя она наверняка и так об этом узнает, потому что слушает радио, а уже скоро, в полуденных новостях, расскажут о том, что суд закончился ничем.

Томас Дьюи сидел в приемной федерального прокурора уже двадцать минут, и с каждой секундой усидеть на месте ему становилось все сложнее и сложнее. Он боялся этого разговора, потому что понимал — если уж совсем честно, то ему теперь дорога обратно в частные детективы. Он начал делать карьеру очень резво, прошел испытательный срок, выбился в младшие прокуроры, решив полдесятка финансовых дел, но то, что произошло сегодня…

Секретарша дважды предлагала ему кофе, но он оба раза отказывался. Оставалось только барабанить пальцами по коленям — очень уж хотелось занять чем-нибудь руки. Но когда секретарша обратила на это внимание, он перестал.

Он даже не взял папку с документами — в этом не было никакого смысла. Результат уже известен всему городу, и завтра все газеты будут пестрить яркими заголовками. А в таблоидах они вообще могут быть на первой странице.

Наконец его пригласили войти. Джордж Медали, новый федерального прокурор Нью-Йорка, который сменил на этом посту Чарльза Таттла, сидел за широким столом, заваленным бумагами.

— Садитесь, Томас, — проговорил он, отложив в сторону ручку.

Дьюи сел, по привычке держа спину прямо. Он готовился к этому разговору всю дорогу от здания суда, понимал, что его вызовут. Но не думал, что это будет сам мистер Медали. Потому что при разговоре с ним все заготовленные фразы теряют смысл.

— Итак… — проговорил Медали. — Вы арестовали Чарльза Лучано. Известного благотворителя, человека, о котором пишут все газеты города. И сегодня его отпустили в зале суда, потому что вы не сумели предъявить ничего убедительного.

— Мистер Медали, у меня были свидетели, — проговорил Дьюи, вдруг почувствовав себя школьником, которого распекает строгий учитель. Хотя в его жизни такого и не было — он всю жизнь старался учиться хорошо. — Они готовы были…

— Были, — перебил его Медали. — Ключевое слово — были. Объясните, пожалуйста, что произошло со свидетелями перестрелки.

— Они были готовы указать на подсудимого, — сказал Дьюи. — Они узнали его — я видел это по их лицам. И на опознании они его узнали, но почему-то отказались подтверждать это.

— И как вы это объясните?

— С ними явно поговорили, — сказал Дьюи. — Скорее всего, в полиции у Лучано есть человек, который выдал им имена и адреса. Люди Лучано нашли их и надавили и запугали. Или заплатили. Я не могу иначе объяснить такую перемену показаний — когда человек говорит, что четко видел стрелка, а потом отказывается от своих слов.

Медали покачал головой.

— Или они просто поняли, кого перед собой видят, — сказал он. — И решили, что не хотят свидетельствовать против человека, который кормит их и их семьи бесплатным супом каждый день. И который открывает ночлежки для бездомных по всему городу. Вам не приходило в голову такое объяснение, Томас?

Дьюи промолчал, хотя ему очень хотелось возразить. Но он понимал, что федеральный прокурор прав. Лучано построил себе такую броню из общественного мнения, что ее так просто не пробить.

— Люди боятся не его, — продолжил Медали. — Они не боятся, что их изобьют или застрелят, они боятся потерять его. Потерять то немногое, что у них появилось благодаря его фонду — миску супа и крышу над головой. Для человека, который потерял или на грани того, чтобы потерять работу, это гораздо весомее, чем какая-то эфемерная справедливость.

— При всем уважении, сэр, это не отменяет того, что он гангстер, — сказал Дьюи. — Я уверен, что это он убил Гордона, уверен точно так же, как в том, что солнце завтра взойдет на востоке, а сядет на западе.

— Вы уверены, — кивнул Медали, и его лицо резко стало жестче. — Только вот ваша уверенность не является доказательством. Вы арестовали человека и устроили над ним публичный суд. Только вот его половина города считает святым, а обвинение развалилось за одно заседание. И завтра все газеты напишут о молодом амбициозном прокуроре, который преследует невинного благодетеля.

— Он не невинен, — сказал Дьюи тихо.

— Возможно, — в голосе Медали послышались стальные нотки. — Но пока у вас нет железных доказательств, ваши слова стоят очень немного. И то, что вы сделали, серьезно ударило по репутации прокуратуры.

Он замолчал, побарабанил пальцами по столу. Дьюи ждал, понимая, что сейчас ему скажут что-то очень неприятное. И что он в этом сам виноват — схватился за дело, которое свалилось на него, нашел связь с Лучано и… Не предусмотрел всего. Ему очень сильно хотелось его посадить.

— Вы понимаете, почему я вызвал вас сегодня? — спросил Медали. — Не ваш непосредственный начальник, а именно я?

— Нет, сэр, — покачал головой Дьюи.

— Потому что сегодня днем мне позвонили, — сказал федеральный прокурор. — Из мэрии, из пары изданий и даже губернатор лично поинтересовался, что происходит в моем офисе. Понимаете? Рузвельт. И все спрашивают одно и то же: почему молодой прокурор без должных оснований арестовал человека, который кормит половину безработных города в разгар депрессии.

— Я уволен? — спросил Дьюи, и его голос дрогнул, несмотря на то, что он старался, чтобы слова звучали ровно.

Медали посмотрел на него и покачал головой.

— Нет. Пока нет. Вы — толковый юрист, Томас, и вы — честный человек, что совсем уж редкость в наше время. Но я требую от вас впредь действовать осторожнее. Пока у вас нет твердых доказательств и реальных улик, вы не тронете этого человека.

Дьюи почувствовал, как у него невольно сжались кулаки. Не тронуть этого человека. Да если его посадить — это сделает всю прокуратуру звездами не хуже чем те, что играют в кино. Особенно если все правильно обставить. А уж какой это будет триумф для нью-йоркской фракции республиканской партии. Если уж сам Рузвельт благоволит Лучано, и если вскроются факты коррупции в Таммани-холл, где тоже в большинстве своем сидят демократы…

Это, правда, если он заговорит. А в чем Дьюи уверен точно — так это в том, что этот ублюдок со шрамированным лицом будет молчать. Ничего не скажет. Но это не помешает отправить его на электрический стул.

— Вы ведете расследование конкретно против него, так, Томас? — спросил федеральный прокурор.

— Да, — кивнул Дьюи, решив сознаться. Все-таки у него была отдельная папка, куда он собирал все, связанное с Лучано. Записи, которые молодой прокурор составил о борделях, газетные вырезки и прочее.

— Прекратите его, — сказал Медали. — Нам не нужен скандал. Я не удивлюсь, если в газетах об этом будут писать много, так что очень прошу вас… Не высовывайтесь.

Дьюи кивнул, хотя это далось ему нелегко. А еще он знал, что сейчас врет своему начальнику. Он не прекратит сбор доказательств — это точно.

— Это все, — сказал федеральный прокурор, снова взяв в руки ручку. — Можете идти.

— Всего доброго, сэр, — сказал Дьюи, поднимаясь.

— Всего доброго, — кивнул он.

Дьюи вышел из кабинета, потом из приемной и остановился в коридоре, чтобы немного перевести дух. И сейчас он почувствовал, что злоба, которую он едва сдерживал весь разговор, начинает требовать выхода наружу.

Полиция. Да, вот на кого нужно перевести стрелки. Пусть полиция работает, а сам он какое-то время побудет в стороне. Их обязанность — ловить тех, кто нарушает сухой закон. Лучано — один из них, причем один из самых крупных бутлегеров Нью-Йорка. И рано или поздно кто-нибудь из его людей заговорит — это точно.

Он спустился по лестнице и вышел на улицу, чтобы просто подышать воздухом. Рядом стоял молодой помощник прокурора по фамилии Салливан, они периодически пересекались по работе. Он стоял и курил.

У Дьюи не было друзей, но Салливан был относительно близким человеком. И Томасу очень хотелось выговориться, потому что все, что сегодня произошло… Было очень несправедливо.

— Отчитали? — спросил Салливан, выпустив изо рта струю дыма.

Дьюи поморщился — он не любил запах табака. И надеялся, что когда-нибудь настанут времена, когда курить будет уже не модно.

А еще вся прокуратура уже в курсе этой истории с арестом. И теперь будут судачить об этом, говорить о провале Томаса за его спиной.

— Отчитали, — ответил Дьюи. — Но не уволили.

— Это уже хорошо, — Салливан попытался улыбнуться. — Могли. И все-таки, как так вышло — у тебя были свидетели, и тут никто из них не указал на Лучано?

— Не знаю, — Дьюи покачал головой. — Медали думает, что они просто испугались потерять человека, который кормит их и дает им ночлег.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что люди Лучано каким-то образом выяснили о них и поговорили до опознания. У них было несколько дней, и если кто-то слил информацию… Заплатили или пригрозили — у этих бандитов ведь один ответ на все. Я видел их лица, я уверен, что они узнали его сразу.

— Думаешь, среди наших есть крыса? — тут же посерьезнел Салливан.

— Не знаю, среди наших или среди полиции, — Дьюи покачал головой. — Имена свидетелей знал очень ограниченный круг людей. Лучано… Этот ублюдок…

— Выглядит так, будто для тебя это личное, — заметил Салливан.

— Ничего личного, это просто правосудие, — ответил Дьюи, сам про себя подумав, что врет. — Он смеется над нами, над всей системой. Строит из себя благодетеля перед журналистами, а сам приказывает сжигать особняки. И убивает людей. А другие аплодируют ему на ступенях суда, как будто он — герой, а не какой-то паршивый бандит.

— Ну, мелким его назвать точно нельзя, — Салливан хмыкнул. — Определенно.

— Да, — кивнул Дьюи. — Он — крупная шишка в их организации. И убрать его — это единственный шанс разобраться с ней. Отруби голову змее, и ее тело уже ничего не сможет сделать, будет только в конвульсиях биться.

— Или на ее месте отрастет сразу три, — сказал Салливан и затянулся. — Как у лернейской гидры.

— Может и так.

— Так что Медали-то сказал?

— Приказал оставить его в покое.

— И ты перестанешь?

— Нет конечно, — Дьюи хмыкнул. — Просто в следующий раз, когда судья будет подписывать ордер на его арест, у меня в руках будут железные доказательства. Поверь мне, я упеку его за решетку. А еще лучше — отправлю на электрический стул.

— И все-таки это личное, — хмыкнул Салливан.

— Может быть и так, — нехотя согласился Дьюи. Потому что говорить о своих политических амбициях ему не хотелось вообще.

Томас кивнул Салливану и отправился обратно в кабинет — вроде бы злость прошла, да и выговорился.

Пусть Лучано думает, что победил. Никто в этом мире не неприкосновенен.

Скоро мы приехали на Деланси-стрит. Я отметил, что там снаружи теперь дежурило три человека охраны от Лански — похоже, что после того покушения он был настороже. Да и это было логично с его стороны, особенно если учесть, что того, кто приказал бросить нам в окно гранату, мы так и не нашли.

Я приказал Марчелло остаться внизу, и мы двинулись наверх. Едва я вошел в офис Лански, как меня встретили аплодисментами. Здесь оказалась куча народа — Фрэнк Костелло, Сэл Бруни, Альберт Анастазия, Винни Фавара, Майк Коппола и, естественно, Багси. Куда уж без него. Они расселись кто куда, некоторые стояли у стены.

Я заметил, что окна закрыты шторами, а под потолком горит лампочка, несмотря на то, что на улице день. Еще одна характерная черта — боятся стрелков.

Бен поднялся со стула Лански, подошел ко мне и тут же обнял.

— Ну наконец-то, Чарли, — он усмехнулся. — А то мы уж думали, что тебя там на всю жизнь оставят.

Хотелось попросить его сплюнуть по русской традиции, но я только усмехнулся, ответил на объятие и проговорил:

— Не дождетесь. Меня так просто не возьмешь.

— Я даже в церковь сходил, — заявил Анастазия. — Попросил отца Доменико помолиться за разрешение твоих проблем.

— И как, он помолился? — спросил я.

— Не знаю, — качнул головой Альберт — Я ему двести баксов дал, так что думаю, что помолился.

Винни и Сэл тоже поздравили меня, Коппола только пожал руку и кивнул — он всегда был немногословен. Я подошел к окну и встал сбоку от него, а Лански уже хлопотал — доставал из ящика стола бокалы, а потом извлек бутылку — я отметил, это был ром, нашел. Причем не белый, а выдержанный уже почти год.

Он разлил нам всем, кивнул, и мы взяли бокалы.

— За возвращение нашего счастливчика, — сказал Лански.

Мы выпили. Ром прокатился по пищеводу, бомбой взорвался в животе, а в груди разлилось приятное ощущение. И не только из-за хорошей выпивки, но и потому что я снова оказался среди своих. Самые близкие мне люди Семьи собрались тут.

— Ну, рассказывай, как там было, — сказал Бен. — Как сиделось?

— Да нормально, — я усмехнулся. — Вы удивитесь, я таких уважительных полицейских никогда не видел. Снабжали меня сигаретами, и даже отдельную камеру выделили. С кроватью, можете себе представить?

— А ты чего хотел, босс, — усмехнулся Винни. — Ты вообще-то кормишь их семьи.

— Да, похоже, что это сработало, — кивнул я. — А еще ко мне пытались подсадного подсунуть.

— Eccu sti fissa! — покачал головой Бруни. — И они действительно думали, что ты расскажешь хоть что-то незнакомому человеку?

— Ну, я не рассказал, — я улыбнулся. — А на кого-то другого, может быть, и сработало бы. Но он совсем тупицей оказался, ему даже не попытались нормальную легенду придумать.

— Я бы ему шею свернул, — сказал Багси с улыбкой. — А потом сказал бы, что он с кровати упал.

— Вот поэтому ты, скорее всего, и сел бы, — сказал Лански.

— Парни, у меня вопрос, — вспомнил я и сделал еще глоток. — Как так вообще вышло, что у Дьюи было полно свидетелей, а потом ни один из них не признал меня на опознании? Вы смогли поговорить с ними?

Мои товарищи вдруг резко замолчали и стали переглядываться. Я посмотрел на одного из них, потому на другого, остановил взгляд на Фрэнке.

— Чарли, — проговорил он. — Мы пытались узнать, кто там будет, честно пытались. Но только вот… Не вышло.

— Это как? — спросил я.

— Вот так. О свидетелях знало всего несколько человек, я раздал кучу денег, чтобы добраться до них, но никто в итоге ничего не сказал. И Дэвису никто не стал ничего докладывать.

— Погодите-ка… — я посмотрел на него, потом на остальных парней. — А почему они тогда не стали против меня свидетельствовать?

— Ты же сам это понимаешь, — сказал Лански. — Потому что они не знали, на кого именно им скажут показать пальцем. А потом выяснилось, что это тот самый Чарльз Лучано, который кормит их и их семьи. Вот поэтому-то они и не показали на тебя.

— Чего? — я не поверил своим ушам. — То есть вы хотите сказать… Что я не сел, или того хуже, не отправился на электрический стул только из-за случайности?

Они снова переглянулись, веселья у них на лицах больше не было. Похоже, они ожидали, что я сейчас начну их распекать.

— Чарли, — проговорил Мейер. — Ты же сам понимаешь, что это не случайность. Мы с тобой провели огромную работу со всеми этими кухнями и прочим. И я думаю, ты все равно не сел бы — хоть кто-то из присяжных, но все равно был бы на твоей стороне.

— Ну и, опять же, мы обеспечили тебе алиби, — сказал Костелло. — У нас была куча свидетелей из социального клуба, которые были готовы сказать, что ты приехал туда с Марчелло, а потом провел там весь день.

— Твою мать, — я покачал головой, а потом залпом влил в себя содержимое бокала. Подошел к столу, поставил и жестом показал Лански налить еще. Тот налил, я сделал еще глоток и отошел. — В таком случае мне сегодня крупно повезло. Очень крупно.

— Да брось, — сказал Мейер. — Ты же сам видел, суд полностью на твоей стороне. Ничего нового они по этому делу не нароют. А этот придурок Дьюи — он даже меня вызвал.

— Ага, — кивнул я. — Только вот радоваться рано. Дьюи не отступится — это даже не рассматривается. Он продолжит копать.

— Да брось, — Бен махнул рукой. — Наверняка он сейчас сидит и его начальство распекает. На цыпочках будет ходить, в твою сторону даже не посмотрит.

— Нет, — сказал я и поймал взгляд Мейера — он, похоже, понял, что я опять использую знания из будущего. — Он упрямый, парни. И я видел его лицо сегодня в зале суда — он понимает, что проиграл, но не собирается сдаваться. И он чертовски амбициозен, хочет построить на моем деле карьеру.

— Тогда надо решить вопрос раз и навсегда, — проговорил Багси. — Давайте просто прикончим его? Я готов хоть сейчас поехать, только прикажи, Чарли.

— Это вообще самое тупое, что мы можем сделать, Бен, — я покачал головой.

— Почему? — Сигел нахмурился. — Одна пуля, и все проблемы закончатся.

— Неа, — я покачал головой. — Во-первых, стоит ему получить пулю, как это сразу же свяжут с моим делом, и я очень быстро перестанут быть благодетелем. О нем будут писать как о мученике, а не как о человеке, который пытался несправедливо посадить благотворителя. Скажут, что мафия убивает честных прокуроров, которые пытаются бороться с преступностью.

— Когда же мы им объясним уже, что не существует никакой мафии, — сказал Винни.

Я не выдержал и улыбнулся — он отлично разрядил обстановку своей шуткой. Остальные тоже посмеялись. Это ведь основное правило для любого мафиозо — отрицать существование Организации перед посторонними.

— А во-вторых, на его место может прийти кто-нибудь еще злее, — сказал я.

— Логично, — кивнул Анастазия, задумчиво покрутив бокал между ладонями. — Хотя жаль, конечно, я бы с удовольствием съездил с Беном.

— Терпение, парни, — сказал я. — С ним надо разобраться по-другому.

— И как? — вдруг подал голос Коппола. — Судя по тому, что ты говоришь, его не купить.

— Не купить, — я покачал головой. — И частный детектив, которого мы отправили за ним следить в прошлом году, так ничего и не нашел. Но у меня есть идея. Для журналистов он слишком удобная мишень, и сейчас его начнут песочить почем зря.

— Ты прав, Чарли, — сказал Костелло. — Я уже поднял свои связи. А завтра по мотивам суда выйдут разгромные статьи сразу в нескольких газетах. Если уж он захотел войны, то он получит ее.

— У меня есть еще одна идея, — сказал я, повернувшись к нему.

— Так? — спросил Костелло.

— Нам надо намекнуть на то, что это дело связано с политикой, — сказал я. — Дьюи на работу взял Таттл, начальник у него — Медали, и все они — республиканцы. Таттл сейчас баллотируется в губернаторы против Рузвельта, уже в следующем месяце.

— А ты открыто поддерживаешь Рузвельта, как сейчас, так и на выборах, — вдруг улыбнулся Костелло. — И тут получается, что молодой прокурор из республиканцев несправедливо арестовывает известного благотворителя, который открыто поддерживает демократов. И информация о том, что ты встречался с Рузвельтом, уже вышла, в паре газет были заметки — я читал.

— Вот как? — удивился я. — На встрече же не было репортеров, она частная.

— Кто-то пролез, — Костелло улыбнулся еще шире. — Или кто-то проговорился. Но ничего плохого там не писали, никто сейчас против Рузвельта не пойдет. Просто о том, что известный меценат увиделся с губернатором и они что-то обсудили.

Ага, если бы они еще знали, что мы обсуждали. Новый курс, отмену сухого закона и все такое. Хотя если бы мои товарищи узнали, что я посоветовал Рузвельту отменить сухой закон, на котором мы зарабатывали безумные деньги… Они бы меня, мягко говоря, не поняли бы.

— Я понял, к чему ты ведешь, — сказал Костелло. — Это пахнет уже не просто несправедливым обвинением, это пахнет скандалом. Еще бы уговорить кого-нибудь из знакомых демократов об этом открыто заявить… Идея хорошая, так мы и поступим, только чуть позже.

— А что сейчас будет? — спросил я.

— Сперва статья про суд, она выйдет уже завтра, — ответил Фрэнк. — Потом будет еще несколько интересных моментов. Свидетели обвинения теперь известны, и я хочу поговорить с ними, чтобы они… сказали, что прокурор давил на них, требовал нужных ему показаний.

— Не надо, — сразу сказал я.

— Почему? — спросил Бен. — Это же его просто похоронит.

— Потому что не надо, — повторил я. — Это будет слишком легко проверить и опровергнуть. Сработаем по политическим мотивам. Если получится договориться с кем-нибудь из демократов — хорошо. А пока что я хочу, чтобы ажиотаж по этому делу не падал. Пусть в газетах каждый день пишут по заметке по этому поводу. Если будет надо — я сам дам интервью.

— И что скажешь? — спросил Лански.

— Скажу, что в полиции со мной обращались очень уважительно, что они — настоящие профессионалы. Нужно же и их немного задобрить, — я улыбнулся. Полицию редко хвалили в газетах, там все больше скандалы были, так что неплохо было бы умаслить их, чтобы немного изменить мнение о себе. — И намекну на политическую тему. А вот если после этого кто-нибудь из демократов скажет то, что об этом думает…

— Я тебя понял, — кивнул Костелло. — Попытаюсь поднять свои связи в Таммани. Хорошо бы, конечно, если бы это сделал сам Рузвельт.

— Это вряд ли, — я покачал головой. — Он в эти дела не полезет. Ему нельзя, впереди выборы.

— Помечтать уже нельзя, что ли, — усмехнулся Костелло.

— Да мечтать всегда можно, Фрэнк, — сказал я. — Если мы перестанем мечтать, то рано или поздно утонем в рутине. Только мечты могут заставить нас стремиться к высоким целям.

— Вот и я так говорю! — тут же встрял Багси. — И я тоже мечтаю. Знаете о чем? О казино. Я обязательно построю свое казино, на участке, который мы на Кубе купили. Оно будет огромное, с лучшей отделкой, а назову я его… «Фламинго». Точно.

Он в последнее время все чаще начинал об этом говорить, и парни смеялись, а меня передергивало. Потому что я ценил Багси, любил его как младшего брата. Да, сумасшедшего слегка, но все равно младшего брата. И знал, к чему в конечном итоге привела эта страсть в той истории, которую я помнил.

Багси какое-то время рассказывал о казино, парни смеялись, даже Коппола, который обычно был совершенно невозмутим. Но тут уже и алкоголь сделал свое дело. Я охлопал себя по карманам, и Лански тут же предложил мне пачку сигарет. Я взял, прикурил и какое-то время просто слушал, о чем они говорят.

После недели в одиночной камере находиться в компании друзей было хорошо. Даже очень хорошо, черт его дери.

Я посмотрел на Винни и вспомнил о том, что приказал Костелло отправить его к Гэй. Он был единственным из Семьи, кому я мог уверенно доверить мою жену. Ну и еще Фрэнку, наверное, но Фаваре больше, потому что Гэй дружила с Роуз. А вот с Лореттой не так чтобы сильно.

— Как Гэй, Винни? — обратился я к нему.

— Все хорошо, босс, — кивнул мне Фавара. — Роуз почти постоянно сидела с ней. Они, правда, немного поспорили с твоей кухаркой по поводу сицилийской кухни. Но в итоге вроде как помирились.

— Это хорошо, — кивнул я. Да, здорово, когда женщины ссорятся из-за рецептов, а не по каким-то другим причинам. — Спасибо за то, что позаботились о ней.

— Не за что, босс. Она мне как сестра, да и Роуз она очень помогла. После той истории на Кубе.

Я кивнул, повернулся, оглядел взглядом остальных. Лански побултыхал ром в бутылке, и мы быстро снова наполнили бокалы. А потом я сказал:

— А теперь рассказывайте, как обстояли дела, пока я сидел за решеткой.

И пошел разговор уже о делах. В общем-то, никаких особых проблем не было — парни отчитались о бизнесе, и все шло нормально. Особенно мне понравилось то, что сказал Лански — Семья теперь зарабатывала в месяц около семисот тысяч за счет работы с другими городами и заведений на Кубе. Не чистой прибыли, естественно, а валового дохода, а еще деньги уходили на отмывание, но это все равно было приятно. Полгода назад мы едва зарабатывали полмиллиона, и большая часть этих денег была черным налом. А тут — вполне себе чистые.

Это, конечно, еще не «мы больше, чем U. S. Steel», но уже хорошо.

Единственная новость, которая мне не понравилась — это то, что между Анастазией и Мангано снова проснулся конфликт из-за контроля над доками. Я едва сумел погасить его в прошлом году и заставить их работать вместе со мной, но теперь все снова становилось плохо. Но теперь я мог приказывать, так что сказал Альберту сидеть смирно, и что я сам со всем разберусь.

Ну а когда разговоры закончились и вторая бутылка рома уже была допита, я встал и проговорил:

— Ладно, парни, я домой. Устал как собака, да и помыться и переодеться тоже не мешало бы.

— Это уж точно, — усмехнулся Багси. — А то воняешь, как… Как человек, который неделю провел в тюремной камере.

Я только на него махнул рукой. На его шутку я даже оскорбиться права не имею, как ни крути, мы практически с самого детства вместе.

— Отдыхай, Чарли, — сказал Бруни.

— Да, отдыхай, босс, — кивнул Анастазия.

Я попрощался со всеми, пожал им руки, после чего двинулся наружу. Костелло, к моему удивлению, пошел со мной. На улице мы остановились, и он сказал:

— Не переживай насчет Дьюи. Он совершил очень крупную ошибку, так что его карьере конец.

Я не был в этом уверен. А еще подумал о том, что если мы в действительности загоним его в безвыходную ситуацию, он ведь может пойти мстить. Причем нашими методами. Например, обвинит меня во всех своих бедах и попробует застрелить.

Мне, естественно, придется стрелять в ответ, и кто-то из нас убьет другого. И попробуй еще докажи, что это младший прокурор по какой-то причине на меня напал. Ага.

— Надеюсь, — тем не менее сказал я. — Спасибо тебе, Фрэнк.

— Да не за что, — кивнул он. — Отдыхай Чарли.

Марчелло уже увидел нас, вышел из машины, чтобы открыть мне дверь, но я кивнул ему — мол, сам сяду. Сел на заднее сиденье, откинулся на спинку. Все-таки даже в эти времена Кадиллак хорош своим комфортом.

— Куда, босс? — спросил водитель.

— Домой, на Парк-авеню, — ответил я.

Он завел двигатель и тут же тронулся с места. А я наконец-то впервые за эту неделю позволил себе расслабиться. Впереди меня ждала горячая ванна, вкусная еда, которую готовит Мария, и отдых. А самое главное — Гэй.

Вроде бы всего неделю ее не видел, а соскучился. Странно — когда ездил в Чикаго, а до этого в Лос-Анджелес, так сильно не скучал. А теперь вот соскучился.

Хотя может быть, это потому что у нее раньше живота не было. А теперь есть. И в нем мой ребенок.

Несмотря ни на что, проснулся я рано, рассвет только начинал просвечивать через занавески. Гэй лежала рядом, все еще спала, и какое-то время я смотрел на то, как поднимается и опускается ее грудь. После недели в камере наблюдать за этим было приятно.

Аккуратно, чтобы не разбудить ее, я поднялся и отправился в ванную комнату. Там умылся, почистил зубы — я старался делать это два раза в день, чтобы сохранить их здоровыми, потому что со стоматологами этого времени встречаться не хотел — потом поскоблил лицо безопасной бритвой. Вернулся, оделся и вышел.

— Доброе утро, дон Лучано, — сказала Мария, выходя с кухни — похоже, что уже готовила завтрак. — Кофе?

— Да, пожалуйста, — кивнул я.

— Газеты уже принесли, лежат на столе, — проговорила она и двинулась обратно в помещение.

Я побрел в гостиную, и в действительности на столе увидел несколько газет. Взял «Геральд Трибьюн» — как-то уж так сложилось, что меня там любили, и часто писали, в большинстве своем хорошие вещи. Развернул, и уже на первой полосе увидел заголовок.

«ОБВИНЕНИЕ ПРОТИВ ЧАРЛЬЗА ЛУЧАНО РАЗВАЛИЛОСЬ В СУДЕ. БЛАГОТВОРИТЕЛЬ ОСВОБОЖДЕН».

Интересно — первая полоса. Вот почему-то, как я кормлю людей и организовываю ночлежки, печатают на третьей странице, а стоит речи зайти про проблемы с законом, так это сразу на главной.

Я хмыкнул. Организм требовал никотина, поэтому я собрал сразу все газеты и отправился в кабинет. Открыл окно, взял сигару, обрубил кончики, прикурил. Набрал дыма в рот, выпустил, а потом принялся читать.

«Вчера завершилось предварительное слушание по делу Чарльза Лучано, обвинявшегося в причастности к убийству известного бутлегера из Нью-Джерси Ирвинга Векслера, более известного по имени Вакси Гордон. Заседание, собравшее беспрецедентное количество зрителей и представителей прессы, завершилось решением судьи об освобождении подсудимого в связи с недостаточностью представленных доказательств».

Я пыхнул сигарой еще пару раз, после чего вынул ее изо рта и половижил на край пепельницы. Посмотрел на свое фото — как я выхожу из зала суда, а меня обступают репортеры. Грязный, нечесаный — не таким я себя хотел видеть в газетах. Хотя, может быть, это наоборот хорошо, так я был больше похож на обычного человека, а не на гангстера.

«Обвинение, которое представлял младший окружной прокурор Томас Дьюи, попыталось связать мистера Лучано с серией преступлений, включая перестрелку двадцатого августа, в которой погибли двенадцать человек, в том числе вышеупомянутый Ирвинг Векслер и офицер полиции Алекс Мерфи. А также с поджогом особняка мистера Векслера в Филадельфии. Однако ни один из свидетелей, вызванных обвинением, не смог однозначно подтвердить присутствие подозреваемого на месте преступления».

Подробно, очень подробно. Это Костелло постарался или кто-то еще? Черт знает, если честно, вполне может быть, что журналисты из «Геральд» сами решили, что лучше так написать. Может, кстати, выслуживаются передо мной, им ведь может понадобиться финансирование, Депрессия и по газетам ударила. А теперь в эти времена становится понятно, что я набираю авторитет. А про то, что у меня есть деньги, и без того все знали.

'Особенно показательными оказались сведения, предоставленными свидетелями драки, произошедшей первого августа в одном из клубов города между Мейером Лански и Ирвингом Векслером. Оба свидетеля подтвердили, что мистер Лучано, вопреки утверждениям обвинения, пытался предотвратить конфликт, а не участвовал в нем.

Защита, в свою очередь, представила несколько независимых свидетелей, подтвердивших алиби подсудимого на момент перестрелки'.

Фальшивых свидетелей, и мне очень не хочется, чтобы это когда-нибудь всплыло. Нужно быть осторожнее, однозначно надо быть как можно осторожнее, не высовываться, мать его. Сидеть смирно, решать вопросы, и никого не убивать. В общем-то, у меня в планах и нет убийств в ближайшее время, профсоюз уже полностью под Лепке, а дальше мне наоборот надо помочь Рузвельту.

«Стоит отметить, что мистер Лучано в последние месяцы приобрел широкую известность благодаря своей благотворительной деятельности. Основанный им фонд обеспечивает бесплатным питанием десятки тысяч нью-йоркцев ежедневно, а на прошлой неделе одновременно открылось пятнадцать ночлежек для бездомных».

Ночлежки открылись уже? А Мейер не сказал, однако, хотя бизнес мы обсуждали. Может быть, забыл просто? Лански, правда, ничего не забывает, но там и радость из-за моего освобождения, и алкоголь, да и вообще много чего.

«После освобождения мистер Лучано обратился к собравшейся у здания суда толпе с коротким заявлением, поблагодарив горожан за поддержку. Он также заявил, что не держит зла на прокуратуру, потому что они выполняют свою работу, просто в этот раз совершили ошибку».

Ну чисто, мать его, благодетель, мужская версия матери Терезы. Пострадал, но ни на кого зла не держит, просто считает, что ошибка. А на самом деле я зло-то как раз держу, но уж так получается, что я настоящий, и я, образ которого рисуют в газетах — это совершенно разные люди.

«Представители прокуратуры от комментариев отказались».

Ну и дураки. Это вообще худшее, что они могли сделать. Выступили бы с пресс-конференцией, принесли извинения, и все было бы нормально.

Мария принесла мне кофе прямо в кабинет. Я отпил из чашечки и продолжил чтение.

Просмотрел другие новости. Фондовый рынок упал еще сильнее, безработица в США растет — уже пять миллионов без работы сидят. Очереди за бесплатным питанием становятся все больше.

Были новости и от моего нового друга — Рузвельта. Он выступил с речами о помощи безработным и фермерам, а еще покритиковал Гувера за недостаточные меры против кризиса. Ну вот, похоже, все-таки после моих слов удостоверился в том, что нужно идти на президентские выборы. Ну и хочет заслужить симпатии — очень мало кто сейчас любит республиканцев.

Забавно, правда, что про меня писали на первой странице, а про Рузвельта только на второй. Это что, получается, журналисты мое дело важнее считают, чем его?

Продолжались расследования по тому, что мы устроили в Чикаго, но ничего конкретного полиция найти так и не смогла, хотя писали о гангстерских разборках, но там сейчас все тихо, с учетом того, что Торрио и Капоне до сих пор в Нью-Йорке, как мне сообщил вчера Лански.

Несколько крупных пожаров и аварий случилось, но ничего особо проблемного.

Экономика, политика. Интересно, и я даже кое-что подметил, особенно с учетом того, что про нацистов в Германии писали почти каждый день.

Я снова взял сигару — потухнуть она еще не успела — пару раз набрал дыма в рот, выдохнул. Посидел немного так и взял следующую газету — «Таймс». В ней была небольшая заметка о суде, но ничего особенного. И она была написана скорее в скептическом тоне. Тут обо мне, как о благодетеле, не отзывались, но это нормально — у них бизнес, аналитика и все прочее.

Внимательно прочитал и перешел к третьей газете — «Сан». И с заголовка на первой же странице мне оставалось только покачать головой.

«НЕВИННЫЙ БЛАГОТВОРИТЕЛЬ ПРОВЕЛ НЕДЕЛЮ В ТЮРЬМЕ ИЗ-ЗА ОШИБКИ ПРОКУРАТУРЫ».

Тут тон был совсем другой. Они практически открыто обвиняли прокуратуру в халатности и в том, что они сунули меня за решетку, ни в чем не разобравшись. И писали, что время, которое я провел там, я мог бы работать на благо города.

В общем, я несколько охренел. Это при том, что контактов с «Сан» я не имел. Но, может быть, это Костелло постарался, у него там наверняка связи имеются.

Но о политике пока не писали. И это хорошо — рано пока. А сейчас Дьюи и остальных по плану будут периодически песочить, чтобы эта история не закончилась.

Я услышал голос Гэй, затушил сигару, часть бумаг убрал, на другую часть положил пресс-папье, чтобы ветром не унесло, после чего поднялся и вышел из кабинета.

— Ты чего не разбудил? — спросила жена, увидев меня.

— Да зачем, — сказал я. — Все равно ничего не делал, просто газеты читал. А тебе спать надо.

— Да и так сплю почти круглые сутки, — улыбнулась она.

— Потом будет не до сна, — я покачал головой. — Первый месяц ребенок будет спать. А потом будет кричать постоянно. Кушать хочет, обкакался, живот болит, зубки болят.

— А ты откуда знаешь? — спросила она. — У тебя уже есть дети?

— У меня были младшие сестры, — ответил я.

— Да?

— Завтрак готов! — послышался с кухни голос Марии.

— Пойдем, — Гэй улыбнулась и взяла меня за руку. — А то она целую лекцию прочитает о том, что беременной нужно хорошо есть.

И мы пошли завтракать. Потом Гэй приняла ванну и стала одеваться, намекая на то, что ее надо выгулять.

Отправились на прогулку, причем Гэй делала вид, что не замечает охраны, которая следовала за нами, хотя она была в курсе. Прошел небольшой дождь, и в воздухе висела сырость, но так даже приятнее было — он почище, чем летом. Всю висящую в атмосфере дрянь прибило к земле.

Вернулись, пообедали, и Гэй снова отправилась спать — во время беременности ее постоянно в сон тянуло. Я расслабился, послушал трансляцию бейсбольного матча, пусть и не понимал ничего в этих всяких «базах» и «хоум-ранах».

Играли «Янкис» против «Рэд Сокс» из Бостона. Подумал, слушает ли сейчас наш друг из Бостона трансляцию или нет. В конце комментатор сказал, что сезон в любом случае возьмет команда из Филадельфии, и я даже задумался, не выкупить ли мне какую-нибудь команду. Ну а что, Абрамович же зачем-то купил «Челси», а я чем хуже?

Надо будет спросить, сколько это стоит. Сомневаюсь, что те же «Янкис» мне по карману, за них, наверное, попросят очень много денег. Это статус, конечно, в первую очередь — статус, а во вторую — доход.

Билеты, продажа еды и сувениров на стадионах, продажа прав на трансляцию, ну и фарм игроков, естественно. На этом можно заработать при желании, и лет через пять команда должна будет окупиться. Вопрос только в том, как бы повесить все на менеджеров, чтобы они не утопили команду, но при этом не вмешиваться самому.

Дурацкий спорт.

Вот бы сейчас телевизор, а. Да, не огромный 4К-телек, к каким я привык в прошлой жизни, а пусть и даже маленький, с черно-белым экраном размером с пачку сигарет. С другой стороны…

С другой стороны, телевизоры пусть и будут, но вещание на них нормальное организуют не сразу. Стоить они будут как хорошая машина. И насколько мне помнится, во время Второй мировой их даже выпускать перестанут, а показывать будут только мультики, а еще иногда бейсбол и американский футбол. Если я, естественно, не смогу воплотить в жизнь свои планы.

Короче, для того чтобы посмотреть нормальное телевидение, мне придется ждать шестидесятых, не раньше. Только вот мне самому тогда уже будет за шестьдесят. Может, имеет смысл вложиться в эту тему, кстати говоря. Только вот тут не столько деньги нужны будут, сколько развитие научно-технического прогресса.

А без Второй мировой прогресс несколько остановится. Может быть, ядерного оружия не будет, ну и в электронике такого развития не начнется. А уж если не будет космической гонки… Как бы так не вышло, что еще в двухтысячных все будут смотреть маленькие черно-белые телики.

Ладно, еще посмотрим, еще посмотрим.

Потом позвонил Костелло, спросил, читал ли я газеты. Мы обсудили немного, и он сказал, что пара репортеров уже заинтересовалась темой политического давления, но пока просят подождать с деталями. Я ответил, что это и так в планах, главное — не дать людям забыть историю.

Ближе к вечеру Гэй проснулась, мы вместе поужинали, а потом сидели в гостиной и слушали радио. Жена читала книжку — она вообще постоянно читала, оказалась очень образованной, я решил присоединиться. Взял книгу «Маленький Цезарь» Уильяма Райли Бернетта, взялся за чтение.

Это была известная штука даже в моем мире, в девяностые издавалась на русском, и я ее, естественно, читал. И знал, что в следующем году по ней выйдет фильм, который предопределит жанр гангстерского кино.

— Похоже на то, что в жизни? — спросила Гэй, усмехнувшись.

— Не особо, — я покачал головой. — У нас был совсем другой Цезарь.

Так мы и провели вечер за книгами, сидя на диване. Ближе к десяти решили отправиться спать. И едва я переступил порог спальни, как в прихожей зазвонил телефон. Гэй ругнулась по-русски, посмотрела на меня и пожала плечами — мол, иди отвечай.

Я двинулся наружу, снял трубку и сказал:

— Слушаю.

— Чарли, это Винсент, — послышался голос Мангано. — Нужно поговорить.

Что, неужели их конфликт с Анастазией вышел за рамки, и ему потребовалось вызвать босса напрямую? Альберт ведь говорил о чем-то таком, и я прямо сказал ему сидеть спокойно и не высовываться.

— Винченцо, — проговорил я. — Что случилось?

— Извини за поздний звонок, — сказал он. — Но дело срочное.

— И что за дело?

— Я хотел поговорить о парнях, которые следят за мной уже неделю. И я знаю, чьи это люди, Чарли.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Да, мы в действительности следили за Мангано, только не неделю, а гораздо дольше. А он, похоже, заметил слежку только сейчас. Какими бы люди Мейера ни были профессионалами, но все равно в конечном итоге спалились.

— И чьи же?

— Не делай из меня дурака, — в голосе Мангано послышалось раздражение. — Твои люди ходят за мной хвостом уже неделю, может больше. Я хочу это обсудить лично и сейчас же.

— Хорошо, — ответил я после короткой паузы. — И где встретимся?

— В Гарлеме, — ответил он. — У нас тут образовались дела, но место подходящее. Старый склад на Сто Сорок Седьмой, приезжай, мы тебя встретим.

— Хорошо, — сказал я. — Буду через час.

И повесил трубку. Ну вот, очередной звонок, после которого надо куда-то ехать. Причем на встречу с боссом другой Семьи, пусть и слабой, но все-таки независимой — я сам дал им свободу. Просто чтобы показать парням, что я не Массерия, и что они могут делать деньги и не платить долю.

Правда, Винсент все равно не стал бы работать подо мной. Он наверняка попытался бы меня убрать рано или поздно. Или он и так попытался? Черт его знает.

Я поднял трубку и начал набирать номер Бруни. Потом остановился, нажал на рычажок, и стал крутить барабан телефона заново. Мне нужен был другой человек на случай, если ситуация повернется плохо. Да, когда в деле Анастазия, может пролиться много крови, но тут его люди подойдут лучше.

— Слушаю, — послышался в трубке знакомый голос.

— Альберт, — сказал я. — Ты мне нужен, и твои люди. Возьми человек шесть или семь, пусть берут оружие и приезжают ко мне. И сам приезжай.

— Что за дело? — деловым тоном спросил он.

— По дороге расскажу, — ответил я.

— Буду через полчаса.

Вот что значит деловой человек. Но наверное его настроило на нужный лад именно то, что я приказал взять оружие.

Я же отправился в спальню.

— Кто звонил? — спросила у меня Гэй, приподнявшись на кровати. Она уже успела надеть ночную рубашку.

— Работа, — ответил я. — Мне нужно съездить кое-куда.

— Опять? — спросила она.

— Дела не ждут, — я покачал головой, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Хотя до спокойствия мне было далеко — конфликт между Семьями, когда Дьюи плетет дело против меня, а на носу выборы, мне был совсем не нужен. И добавил: — Ложись спать, я постараюсь не задерживаться.

— Ну поцелуй хоть… — проговорила она.

Я поцеловал ее в лоб, а потом принялся одеваться. Закончил быстро, взял в руки пиджак, вышел в коридор. Надел подмышечную кобуру, сверху пиджак, сунул в карман пачку сигарет и зажигалку. А потом вышел из квартиры и двинулся к лифту.

Что-то подсказывало мне, что встреча будет совсем не простой.

Мы подъехали к складу на Сто Сорок Седьмой около полуночи. У входа горел фонарь, но разглядеть, что внутри, не было никакой возможности — свет там не горел. Пахло ловушкой, буквально воняло, иначе и не скажешь.

Я посмотрел на Анастазию, он хмыкнул и размял ладони.

— Ну что, идем, босс? — спросил он.

— Идем, — кивнул я и вышел из машины.

Следом за мной из нашей и еще одной машины вышли остальные. Семь человек, не считая меня и Альберта. Все были вооружены — «Томми-ганы», «траншейные метлы» и прочее. Я запустил руку за лацкан пиджака и достал пистолет, большим пальцем взвел курок.

— Входим и убиваем всех, кого увидим? — спросил Анастазия.

— Нет, — я покачал головой. — Первыми не стреляем. Сперва зайду я, посмотрю, что там.

— И тут-то тебя и прикончат, — хмыкнул Анастазия. — Джек, ты пойдешь первым.

Здоровенный детина с дробовиком только усмехнулся. Мы группой двинулись к складу. Удивительно, но возле него не было никого. Может быть, как раз потому что это ловушка, и Винсент ожидал, что я приеду один и сразу ворвусь внутрь? Хотя он должен понимать, что я достаточно умен для того, чтобы идти в такое помещение один.

Мы подошли к складу, детина рванулся вперед, вскидывая дробовик, и тут же заорал:

— Руки! Все подняли руки, быстро!

Я вжал голову в плечи, ожидая, что сейчас будут выстрелы, но нет, ничего не было. Потом Джек снова обратился к нам:

— Заходите, здесь всего трое!

Мы с Анастазией переглянулись, и я двинулся вперед, продолжая сжимать ладонью рукоятку Кольта. Вошел и в действительности увидел посреди совершенно пустого склада припаркованную машину, а возле нее троих — Мангано и еще двоих его людей. Огляделся по сторонам. Стрелков спрятать было негде, нет тут ни ящиков, ни чего другого.

— Винченцо, — проговорил я, сделав несколько шагов вперед. Оружия у них в руках не было, а вот у меня за спиной восемь злых вооруженных парней. Стоит Мангано и его людям дернуться, как в них наделают дыр, как в швейцарском сыре, мать его.

— Чарли, — кивнул он в ответ, обвел взглядом мою свиту и покачал головой. — Ты что, приехал на войну? Зачем тебе столько народа? Я думал, поговорим спокойно, а ты целую армию притащил.

— Если бы ты приехал к Костелло или ко мне в офис — разговор был бы другой. Но склад, ночь. Ты сам понимаешь. Да и когда мне звонят посреди ночи и говорят, что за ними следят мои люди, и что хотят об этом говорить — это не может не напрягать.

Мангано хмыкнул, но спорить не стал.

— Ладно, — сказал он. — Тогда поговорим. Мои люди заметили слежку с прошлой недели, два человека, которые ходили за мной везде. Я думал, что это копы, но мой человек узнал одного из них — он работает на Лански. Сам Коротышка этого делать не стал бы. Так зачем ты за мной следил, Чарли? Я хочу знать, зачем ты это делаешь.

— Граната, Винни, — ответил я. — Кто-то бросил в офис Костелло гранату сразу после того, как ты уехал. Ты сам понимаешь, что это вызывает вопросы.

— Сразу после того, как я уехал, — он вдруг хмыкнул. — И ты, естественно, подумал, что это я. Почему не Рейна?

— За ним тоже следят, — ответил я.

— Понятно, — он кивнул. — Ладно, я тебя не виню. Только хочу, чтобы ты знал — ты мне очень сильно помог. Я стал боссом благодаря тебе, ты же освободил меня от доли. Если бы у нас возникли разногласия, я бы подошел к тебе и мы решили бы вопрос вместе.

— Так у нас есть разногласия, — встрял Анастазия.

— Об этом потом поговорим, — сказал Мангано. — Но ты оказался не так уж и неправ. У меня есть для тебя подарок. Парни, доставайте.

Только сейчас я заметил, что на заднем сиденье его Паккарда кто-то сидит — в темноте этого видно не было. Парни Анастазии качнули стволами, провожая телохранителей Мангано, а те вытащили из машины человека и толкнули его в мою сторону.

У него были связаны руки за спиной, костюм оказался местами порван и перепачкан, а на голове был мешок. Винсент сделал несколько шагов вперед, а потом театральным жестом снял этот мешок с его головы.

Я не сразу узнал его, все-таки лицо мужчины оказалось в синяках и запекшейся крови. И только потом до меня дошло — это Фрэнк Скализе. Консильери Семьи Мангано, который совсем недавно был боссом. И фактически сместил его я.

— Фрэнк? — спросил я, сделав несколько шагов вперед. — Однако. Я не ожидал увидеть тебя в таком виде.

— Чарли… — прохрипел он. — Чарли.

— Я и сам догадался, почему ты за мной следишь, Чарли, — проговорил Мангано. — То, что я уехал, было подозрительно, и я на твоем месте поступил бы так же. Именно поэтому я не воспринимаю это как оскорбление.

— Я рад, — кивнул я.

— А еще я скажу тебе, что в кабинете Костелло должны были убить и меня. И Рейну. Нам просто повезло, что мы уехали раньше. Я понял, что ты ищешь крысу, и сам стал искать среди тех, кто знал о той встрече. И поговорил с секретаршей Фрэнка, которая рассказала мне, что к нему в последнее время зачастили интересные люди.

— И кто же? — спросил я.

Мангано подошел к Скализе и без замаха ударил его по затылку ладонью.

— Скажи ему то же самое, что сказал мне, Фрэнк, — сказал он.

Скализе закашлялся, сплюнул на землю кровь, а потом заговорил.

— Это я, — сказал он. Голос его звучал хрипло, каждое слово давалось ему с трудом. — Я слил информацию про встречу в офисе Костелло.

Вот как. Значит, все это время я попросту не там искал. Интересно, мать его, это очень интересно.

— И кому? — спросил я.

— Людям Антинори, — ответил Скализе. — Из Тампы.

Антинори. Антинори, мать его. Участие в этом деле Антинори ложилось в эту историю очень хорошо. Формально у нас мир, он тоже входит в Комиссию, но вот когда мы голосовали за запрет наркотиков, он был против. Потому что это большая часть его бизнеса, и она приносит ему немалые деньги.

Нельзя сказать, что я не подозревал его, но дело в другом. С его ближайшим капо, Санто Траффиканте, мы вместе вели бизнес на Кубе, и уже стали получать первые деньги. И я рассчитывал на то, что он предупредит меня. О том, собственно говоря, и был договор с ним — он должен был рассказать, если Антинори снова начнет торговать наркотиками или попытается добраться до меня.

А если он тоже в сговоре? Скажем, хочет отобрать у меня бизнес на Кубе. У него, естественно, легко это не получилось бы при всем желании, парни Лански держатся за те дела крепко.

Но с другой стороны, без меня это все-таки становилось возможно.

— Только вот зачем ему это понадобилось, не говорит, — Мангано снова ударил его по затылку, так сильно, что у Скализе щелкнули зубы. Не любили эти двое друг друга.

— Это и так понятно, Винни, — ответил я. — Потому что если бы мы там все легли после взрыва, то он снова стал бы боссом. Так ведь, Фрэнк?

— Да… — ответил он. — Расчет был на это. Умираешь ты, Костелло, Рейна и Винсент. И тогда я становлюсь боссом, и мы снимаем запрет на торговлю наркотой.

Вот ведь твари. Ну сколько раз им говорить, что именно дела с наркотой рано или поздно похоронят Организацию, как это и было в той истории, которую я знал. Зря я, что ли, столько времени потратил на то, чтобы разорвать все контакты с этими делами. Да я даже Дженовезе убил, потому что именно он в моей команде был связан с этим бизнесом.

Что ж. Кое-кто нарвался, очень сильно нарвался. И что еще интереснее — мы можем собрать Комиссию, пусть и в усеченном составе. И проголосовать — оставить ли Антинори в живых или разобраться с ним. Хотя какое тут в действительности может быть голосование, и так ведь все понятно.

Я посмотрел на Скализе. Тот не оправдывался, не просил за себя, просто сидел на коленях и молчал. Похоже, что и так прекрасно понимал, что с ним будет дальше.

— Кто бросал гранату, Фрэнк? — спросил я. — Твои люди или его?

— Его… — ответил он. — Его люди, трое, они приехали в город… Они и сейчас тут. Джимми Пикколо — старший из них.

— То есть они приехали и никому не представились? — уточнил я. Это уже само по себе было нарушением правил.

— Да, — кивнул он. — Они ждут следующего приказа. Только вот ты не подставляешься. Вы не собираетесь в одном месте…

— И ты им рассказываешь о том, что творится у нас тут, верно? Шпионишь за нами, следишь? — Винсент снова ударил его по голове ладонью.

— Д… да, — кивнул Фрэнк, снова щелкнув зубами.

— Где их найти? — спросил я.

— Мы встречались в случайных местах. В кафе, в кино. Иногда они звонили мне в офис и назначали встречу.

— Где их найти, Фрэнк? — повторил я. — Адрес, где они остановились.

— Бруклин… Дом на углу Тридцать Восьмой и Снайдер, квартира шесть. Мои люди проследили, они остановились именно там.

— Хорошо, Фрэнк, — кивнул я. — Хорошо… Альберт, — я повернулся к Анастазии.

— Да, босс, — тот же сказал тот.

— Езжай туда. Старшего возьми живым, остальных можешь отправить на тот свет, к Деве Марии. Отвези его на какой-нибудь склад, что у тебя в доках, ну, сам знаешь, у тебя их полно. Потом сообщишь.

— Да, босс, — кивнул он. — А что дальше?

— Завтра днем встретимся там, — решил я и кивнул в такт своим мыслям. — Все, иди. Оставь мне троих, чтобы могли до дома довезти.

— Пойдем, парни, — повернулся Анастазия к своим. Они вышли, и через пару секунд снаружи послышался звук заведенного двигателя. Сейчас поедут и сделают дело, я в этом не сомневаюсь. Целым этот Джимми вряд ли останется, но в то, что его привезут живым, я вполне себе верил.

— Винченцо, — повернулся я к Мангано.

— Да, Чарли? — спросил он.

— Завтра тебе позвонят, приезжай, куда скажут, и привози этого куска дерьма, — кивнул я в сторону Фрэнка. — Мы соберемся все вместе и обсудим, что случилось.

— Да, Чарли, — кивнул он. — Мне и самому хотелось бы добраться до этого ублюдка. Он ведь и меня пытался убить.

— Понимаю, Винни, понимаю, — кивнул я, а потом шагнул в его сторону. — А еще я хочу принести свои извинения за то, что мои люди следили за тобой. За недоверие.

Я протянул ему руку. Он несколько секунд смотрел на нее, затем глянул на меня, а потом криво усмехнулся и пожал мою ладонь.

— Без обид, — кивнул он. — Я бы тоже так поступил на твоем месте, если бы мне что-нибудь угрожало. К тому же, как выяснилось, крыса была все-таки в моей Семье.

— Я рад, что ты все понял, — только и оставалось кивнуть мне. — Тогда до встречи.

— До встречи.

Я двинулся наружу, где осталась одна из машин Анастазии и трое его парней. Меня на секунду передернуло — уж очень они своеобразными были, и если бы Альберт решил избавиться от меня, то сейчас был бы чертовски подходящий момент. Но он, несмотря на наклонности маньяка, был еще и верен мне.

— Поехали, отвезете меня домой, — сказал я.

Альберт Анастазия сидел на переднем сиденье. Машина ехала, подпрыгивала на выбоинах дорожного покрытия. Джек — здоровенный детина и один из его приближенных людей, несмотря на то, что ему никогда не стать членом Организации, потому что его отец ирландец — сидел за рулем.

Сзади разместились еще трое, им пришлось потесниться, но и так нормально, машина большая, сиденья просторные. Хорошая машина, жаль, что после сегодняшнего дела от нее придется избавиться. Она ему нравилась.

Ночь выдалась холодной, и стекло машины слегка запотело. Он даже протер его рукавом, чтобы лучше видеть номера домов и уличные указатели, чтобы не проехать мимо.

Ночь холодная, но ничего, они сегодня согреются. Раз уж впереди такое дело. Трое всего — самый нормальный вариант для того, чтобы разогнать кровь, но при этом не ввязываться в слишком опасное дело.

Ехали они, не обращая внимания на ограничение скорости, да и улицы были уже пустыми. Один раз им вслед засвистел своим свистком постовой, но они попросту уехали от него, и тот все равно ничего не смог сделать.

Через час они добрались до места. Угол Тридцать Восьмой и Снайдер оказался тихим местом. Дома невысокие, и почти во всех окнах свет уже не горел — это хорошо. У них был номер нужной квартиры, а значит все пройдет совсем легко.

Джек остановил машину, но двигатель глушить не стал. Посмотрел на своего босса.

— Эннио, ты остаешься в машине, — сказал Альберт. — Садись за руль, мотор не глуши, уходить будем быстро. Остальные — за мной, но держитесь чуть поодаль. И да, постараемся на этот раз обойтись без стрельбы.

Анастазия же на всякий случай засунул руку в карман — у него там лежал револьвер. И стрелять можно прямо так, через ткань, все равно бой, если и начнется, будет происходить на дистанции удара ножом. Целиться практически не нужно.

Они вышли из машины и двинулись в здание. Естественно, что никакого консьержа тут не было, люди здесь живут небогатые, и им не до такой роскоши. Нужная квартира находилась на третьем. Свет в подъезде тоже не горел — похоже, что экономили. Или лампочка перегорела.

Анастазия остановился напротив нужной квартиры и постучал в дверь костяшками пальцев. Около минуты ничего не происходило, а потом он постучал еще раз. За дверью послышались шаги, а потом Альберт услышал голос, говорящий на итальянском.

— Кто там? — спросили с той стороны.

— Мы от Фрэнка, — ответил Анастазия. — Фрэнка Скализе. У него проблемы, Мангано все узнал. Нужно убрать его, пока он не донес Лучано.

Замок щелкнул, дверь приоткрылась, и в проеме показался невысокий мужчина с заспанным лицом в трусах и майке. Он увидел Анастазию, который стоял ближе всех к двери, его глаза чуть сузились — похоже, что он его узнал. Но было уже поздно.

Потому что Альберт изо всех сил ударил в дверь ногой так, что цепочку сорвало с креплений. Створка распахнулась, отшвырнув в сторону человека Антинори. А секунду спустя люди Альберта уже ворвались в помещение. Один остановился возле упавшего человека, резким движением перевернул его на спину, и надавил коленом между лопаток.

А остальные рванулись по сторонам. Квартира была типовой планировки, люди Альберта, естественно, такие знали, и им уже не раз приходилось врываться в подобные и брать людей живьем.

Из соседней комнаты послышался короткий вскрик, потом несколько хлестких ударов.

— Вы кто такие? — проговорил голос из спальни. — Да вы хоть знаете, кто я такой?

А следом — звук удара, и свист выходящего из легких воздуха. Через несколько секунд оставшихся двоих уже выволокли в прихожую и уложили лицами вниз. Альберт кивнул своим людям и отправился вглубь квартиры, чтобы обыскать ее.

Навыками обыска он тоже владел превосходно, умел видеть то, что пытались спрятать от обычного человека. Прошелся по шкафам, где не было ничего кроме одежды, потом проверил матрас и вытащил из-под него несколько пачек денег. Мелкие купюры, двадцатки, но много, на вид тысяч двадцать долларов. Это, похоже, парням на оперативные расходы.

Он взял саквояж, лежавший рядом, и покидал туда деньги. Ценности особой для Чарли они не имели, но их потом можно будет разделить между парнями, расплатиться, так сказать, за услугу.

Нашлось и оружие. Два автомата в разобранном виде, упакованные в футляры от скрипок, четыре пистолета, но самое главное — шесть ручных гранат. Это тоже можно будет забрать, лишнее оружие — не лишнее. По крайней мере гранаты точно — их не отследить, в отличие от остального, потому что одноразовые. А Анастазии нравились гранаты и нравились взрывы.

Быстро оглядев спальню, он вышел в гостиную и увидел, что на столе горит настольная лампа. Подошел туда и увидел несколько листов бумаги и авторучку. Подобрал один из листов, наполовину исписанный, и взялся за чтение.

Написано было на итальянском, но он его знал, потому что вырос в Калабрии, а в США приехал, когда ему было уже семнадцать лет. Не так давно, кстати говоря, уже взрослым практически.

'Дон. Пишу тебе, чтобы держать в курсе того, что происходит в городе. Лучано вышел из тюрьмы, суд закончился ничем, обвинение развалилось на первом же заседании. Свидетели побоялись говорить против него, все знают про его столовые и ночлежки, и никто не захотел рисковать. Теперь в газетах о нем пишут, как о святом, а еще там хорошенько пропесочили прокурора, который пытался его засадить.

Он в действительности ведет себя как святоша, ходит в церковь регулярно, и теперь мы понимаем, почему он не хочет связываться с нашим бизнесом.

Лучано по-прежнему ищет того, кто слил информацию про встречу в офисе Костелло. Мы заметили слежку за Мангано и Рейной, он подозревает их, и это нам только на руку. Есть идея: если не получится сделать дело самим, то нужно организовать бойню между ними. Винченцо — жесткий парень и может отреагировать резко, если мы сольем ему информацию о том, что за ним следят.

Если дашь приказ — мы так и сделаем. Если нет — будем дальше ждать подходящего времени. Но мне уже начинает казаться, что ты был неправ — он не собирает местных боссов, а они рулят независимо от него. Даже командовать не пытается.

После этой истории с гранатой все начеку, подобраться к нему просто так не получается. У него даже у дома теперь дежурят пять человек: и днем, и ночью. Если не хочешь пытаться поссорить их, я бы первым делом убрал Костелло — он не такой осторожный.

Несколько попыток подкатить к его людям провалились — они действительно верны ему. Я не понимаю, как он это сделал, но один раз дело чуть не дошло до драки, хорошо, что рядом оказался полицейский и разнял нас. Того парня закрыли, а Фрэнки успел убежать.

Джимми

p.s. Да, пришли, пожалуйста, еще денег — у нас заканчиваются.'.

Альберт прочитал письмо дважды и усмехнулся — однако парень, которого отправили сюда, был, похоже, не рядовым бойцом, а достаточно образованным. По крайней мере, в письме он не матерился, да и ошибок в нем практически не было.

Но письмо было адресовано Антинори. Интересно, почему было просто не позвонить ему? Хотя, наверное, это чтобы никто ничего не заподозрил — мало ли, вдруг рядом оказался бы Санто, с которым у босса договор, и подслушал бы этот разговор.

Но это однозначное доказательство вины этих парней. Только конверта с адресом Тампы не хватало.

Он свернул письмо и убрал его в карман. Потом взял со стола записную книжку, пролистал — тоже на итальянском, не только имена, но и адреса и прочее. Эти парни следили за местными гангстерами из верхушки Семьи. За самим Анастазией нет, а вот за одним из его людей — да.

Он тоже бросил ее в саквояж — Чарли наверняка будет потом интересно посмотреть, что там пишут.

На всякий случай он проверил и кухню, но там уже ничего интересного не нашел, хотя даже в холодильник заглянул. Но там оказалась бутылка холодного молока, он взял ее и двинулся в коридор. Отпил немного прямо из горла, после чего посмотрел на трех лежащих на полу парней.

— Спрашиваю один раз, — сказал Альберт. — Кто из вас — Джимми Пикколо?

Никто не ответил. Анастазия повернулся к Джеку и спросил:

— Который из них был в гостиной?

— Вот этот, — Джек кивнул в сторону парня с зачесанными назад волосами. Он лежал на полу, повернув голову, и было видно, что под его глазом уже наливается внушительных размеров синяк.

Анастазия наклонился, взял правую руку парня и осмотрел ее. И в действительности, на его пальцах были пятна от чернил. Получается, что именно он писал это письмо, а оно было однозначно подписано Джимми.

— Что же ты так, парень? — спросил у него Альберт. — У тебя под матрасом двадцать тысяч баксов лежит, а ты пишешь своему боссу и просишь прислать еще. Получается, обманываешь.

Тот дернулся, а Анастазия врезал ему по затылку ладонью.

— Ты Джимми или нет?

Парень не ответил, и тогда Альберт воспользовался безотказным методом — сунул палец ему в глаз и слегка надавил. Парень задергался, закричал, но наученный опытом боец сразу же заткнул ему рот.

— Ну, ты или нет? — спросил Альберт и отхлебнул еще молока.

Тот кивнул.

— Свяжите его и наружу, — приказал Анастазия, поднимаясь, а потом запустил руку в карман и вытащил из него стилет. Бутылку аккуратно поставил на пол.

Нажал на кнопку, выщелкивая лезвие. Остальные им были не нужны, и Альберт не мог отказать себе в удовольствии расправиться с ними лично.

Первому он вогнал нож под лопатку поставленным ударом. Провернул, выдернул. Тот дернулся пару раз и обмяк — умер. Со вторым он сделал то же самое.

Джимми, который наблюдал за этим, снова дернулся. Его руки уже успели связать самым обычным кожаным брючным ремнем. А потом Джек и еще один из бойцов схватили его и потащили наружу.

— Идите, парни, я сейчас, — сказал Альберт.

Он вытер нож об одежду одного из убитых, сложил лезвие и убрал в карман. А потом взял бутылку, сделал еще несколько глотков, достал из кармана носовой платок и прошелся по квартире, стирая отпечатки везде, где касался. И в тех местах, где могли оставить отпечатки его люди.

В последнюю очередь он протер саму бутылку, оставив ее на столе. Двинулся наружу, перешагнул через один из трупов, и в этот момент телефон, стоявший на тумбочке зазвонил.

Альберт остановился на несколько секунд, после чего через платок взял трубку и прислонил ее к уху.

— Кто? — спросил он, стараясь сделать голос более хриплым.

— Джимми… Джимми, это ты? — послышался голос через помехи. Аппарат на съемной квартире был старым, так что давал сильные искажения.

— Да, — ответил Альберт. — Кто это?

— Это Джо…

— Какой еще Джо?

— Джо Валачи.

Альберт улыбнулся. Понятно. Значит, не только у Мангано в Семье была крыса. Все мафиози в городе были так или иначе знакомы, и Джо Альберт знал — они несколько раз пересекались в клубах и выпивали. Это был солдат Семьи Рейна и жадный парень. И насколько знал Анастазия, он приторговывал наркотой на стороне. Да, знал, что если об этом узнает Томми, то убьет его, но все равно торговал, очень уж ему хотелось денег.

— Ты хоть знаешь, сколько времени, черт тебя дери? — сказал Анастазия. — Чего тебе надо?

— Фрэнк… — снова послышалось сквозь помехи. — Фрэнк Скализе, его взяли парни Мангано. Вам надо уезжать как можно скорее, этот слабак по-любому вас сдаст. Уже к утру обо всем будет знать Лучано, и за вами придут.

— Хорошо, спасибо за предупреждение, — проговорил Альберт. — А ты что будешь делать?

— Томми не узнает, он не подозревает меня, и про слежку, которую устроил Лучано, не в курсе. Так что вы….

— Мы уедем, завтра же, — сказал Альберт. — Но нам надо встретиться.

— Зачем?

— Нужно оставить тебе инструкции, что делать дальше. И деньги, которые у нас остались. Это не телефонный разговор. Ты с нами или нет, Джо?

— С вами… — ответил Валачи. — С вами. Где встречаемся?

— Через час около церкви на Малберри-стрит.

— Что? — не понял Джо. — Это же территория Лучано. Прямо у него под носом.

— И ты думаешь, он будет искать нас прямо у себя под носом? Ты же знаешь, он верит в себя, и верит в своих людей, считает их безгрешными…

— Хорошо, хорошо, Джимми, — ответил Валачи. — Я буду через час.

— Вот и хорошо. Приходи один — никто не должен знать, о чем мы будем говорить.

— Принято.

— До встречи, — ответил Анастазия.

Надо же, дела складывались как никогда хорошо. Значит, он сможет взять не только человека Антинори, но и Валачи. А завтра они запоют. Скорее всего, после этого босс отдаст приказ на убийство Антинори.

Вот бы он отправил его. Альберт сделал бы это с очень большим удовольствием. Просто из любви к искусству.

Он положил трубку, протер ее на всякий случай платком, после чего тщательно протер дверь, чтобы смазать все отпечатки, вышел и захлопнул ее. Тут был обычный английский замок, и он, естественно, закрылся.

Альберт протер дверь еще раз, уже снаружи, после чего двинулся вниз. Парни стояли возле машины, Джимми видно не было — скорее всего, его уже запихнули в машину, на заднее сиденье. Никто не смотрел, окна в здании не горели, людей тоже не было. Глубокая ночь, работяги уже спят, потому что им завтра на смену, а те, кому не повезло лишиться работы, тоже дрыхнут, потому что завтра им есть бесплатный суп, а потом ехать на подработку.

— Парни, — сказал Альберт, передавая саквояж одному из своих людей. — Езжайте в порт, сами знаете, куда его засунуть. Джек, нам с тобой нужно заглянуть в еще одно место. Добудь какой-нибудь транспорт.

— Да, босс, — кивнул Джек и отправился в сторону ближайшей машины, Форда Модель А.

Альберт пошел за ним. Тот достал из кармана длинной кусок металлической линейки, засунул его под уплотнительную резинку, и секунду спустя дверь оказалась открыта. Уселся внутрь, открыл пассажирскую, и Анастазия занял место внутри.

Джек вырвал рулевую колодку, соединил провода, и секунду спустя машина завелась.

— Куда, босс? — спросил он.

— На Малберри, к церкви, — ответил Анастазия. — У нас там еще дела.

Не задавая лишних вопросов, за что Альберт его и ценил, Джек завел машину и тронул ее с места. Улицы Бруклина снова замелькали вокруг. Ехать было относительно недалеко, но тут и машина не такая быстрая.

— Не гони, время есть, — сказал Альберт. — Нам не срочно.

Джек послушно сбросил скорость, повернул руль, потом еще раз, и двинулся в сторону Бруклинского моста.

Альберт же смотрел на улицу и думал. Он был чертовски доволен результатом своего небольшого расследования. И вот не повезло же Валачи позвонить в квартиру людей Антинори, именно когда он был там.

На полчаса раньше — и парни Анастазии уже никого не застали бы, свалили бы. Не зря парни так гнали машину, чтобы успеть.

Он вытащил из кармана пачку сигарет, прикурил, затянулся. Все получалось даже лучше, чем он рассчитывал изначально. Обычно такие дела заканчиваются проще — взял человека, привез, допросил. А тут вдруг выстроилась целая цепочка удачных совпадений, будто бы так решила сама судьба.

А потом он подумал о Чарли. Все-таки хорошо, что все вскрылось, Альберту не хотелось терять своего босса. Он был… Хорошим человеком, да, так и можно сказать, несмотря на то, что слишком мягким стал за последний год. Хотя иногда и действовал решительно.

Многие в Организации банально не понимали, что у него в голове, а еще он брался буквально за все подряд и упрямо, даже уверенно лез в легальный бизнес, хотя черные и серые дела приносили гораздо больший доход. Но это работало — Семья зарабатывала все больше, а за счет этого росли доходы и обычных ее членов. Да и сам Альберт стал зарабатывать больше.

И вдвойне хорошо, что Чарли будет доволен.

К утру следующего дня на одном из складов Анастазии собралась куча народа. Стульев на всех не хватило, поэтому нам пришлось разместиться на грубых ящиках с каким-то товаром.

Я сидел в центре помещения и курил — тут и так было накурено, рабочие особо не церемонились. Да и не бензин здесь хранится, так что можно вполне. Хотя я слышал, что мука тоже взрывается, если проскочит искра. Правда, это на мельницах происходит и на фабриках всяких, а не на складах.

Да и не хранили тут муки. Здесь больше наш товар держали, который мы возили с Кубы.

Напротив меня разместились Ральф Капоне и Джонни Торрио, которые еще не успели уехать. Подозреваю, что задержались они специально для того, чтобы узнать, чем закончится история с моим заключением. Может быть, хотели помочь или просто посмотреть. Хотя это их понятным образом волновало — я помогал им самим не попасть в лапы закона, а в конечном итоге сам чуть не угодил на электрический стул.

Мангано сидел чуть сбоку и тоже курил. Джо Профачи устроился на стуле, но где-то в углу, он никогда особо не выступал, несмотря на то, что был боссом собственной Семьи. Здесь был и Фрэнк Костелло, он стоял, прислонившись к столбу, поддерживающему крышу.

И даже Бонанно, хотя после смерти Маранцано и после создания Комиссии мы почти не контактировали. Он вел свои дела независимо, не лез к нам, и хорошо зарабатывал при этом. Но наши дела его не интересовали.

Наших неитальянских друзей не было — это было дело внутри Организации, и приглашать их было нельзя. Хотя я все равно потом им это перескажу, конечно.

У стены под присмотром двух людей Анастазии и самого Альберта на коленях стояли Скализе, Джимми Пикколо и Джо Валачи. Его присутствие оказалось для меня сюрпризом, но Анастазия вкратце объяснил мне, что случилось вчера ночью. Это меня даже порадовало — разобраться с человеком, который в будущем должен был сдать Организацию федералам — уже хорошо.

Выглядели они одинаково жалко, были крепко избиты — парни Альберта поработали над ними, для того, чтобы они были посговорчивее. И выглядели они просто сломленными, иначе и не скажешь.

Мы ждали Томми, он еще не приехал. Но уже скоро снаружи послышался звук двигателя машины, потом маленькая боковая дверь открылась, и в помещение вошел Рейна вместе с каким-то из своих людей. Он осмотрелся, хмыкнул, а потом увидел Валачи, поднял на меня глаза и спросил:

— Какого черта, Чарли? Что здесь делает мой человек?

— Сейчас узнаешь, — ответил я и кивнул на соседний ящик. — Присаживайся, Томми, разговор предстоит долгий.

— Надеюсь, ты все объяснишь, — сказал он, сделал несколько шагов и сел. Ругаться сразу не стал — после того, как я спас его жизнь, Рейна прекрасно знал, что я ничего не делаю зря.

— Фрэнк, — повернулся я к Скализе. — Повтори еще раз то, что ты рассказал мне с Винсентом этой ночью.

Скализе поднял голову, посмотрел на собравшихся боссов и заговорил все тем же хриплым голосом — подозреваю, что его просто не поили.

— Это я слил информацию про встречу в офисе Костелло, — сказал он.

— И кому ты ее слил? — спросил я.

— Ему, — кивнул он на Джимми.

— А он кто такой?

— Человек из Тампы. Работает на Антинори.

— Видите, джентльмены? — повернулся я к остальным. — Скализе слил нас Антинори. Потому что считал, что если нас всех убьют, то он снова станет боссом после Мангано. Займет его место в Комиссии. Джимми, ты лично бросил гранату в то окно?

— Нет… — проговорил он, а потом бросил взгляд на Анастазию, и, похоже, что-то увидел в его глазах. И тут же исправился. — Да.

— Антинори не только это сказал, — вдруг проговорил Фрэнк. — Он сказал, что если дело выгорит, меня не только снова признают боссом. Он говорил, что снимут запрет на наркоторговлю, и он возьмет меня в долю. И мы заработаем столько денег, что нынешние доходы вообще ничего значить не будут.

— Сукин сын, — проговорил я. — Интересно, не правда ли? Босс Тампы настолько хочет торговать наркотой, что готов развязать новую бойню. И это после того, как мы открыто запретили это на встрече Комиссии, мы голосовали, мать его. Джимми, а теперь ты расскажи, зачем ты сюда приехал, и кто тебя прислал.

Пикколо облизнул разбитые губы, помолчал секунду, будто собираясь с мыслями, а потом заговорил, стараясь смотреть вдаль, на закрытые ворота склада. Как будто надеялся, что сейчас туда ворвется подкрепление и их освободит. Хотя, подозреваю, что на самом деле он просто не хотел встречаться со мной взглядом.

— Нас троих прислали следить за верхушкой Нью-Йорка и докладывать обо всем, — сказал он. — И убрать Чарли, а еще лучше — всех, потому что вы голосовали на Комиссии против запрета. Скализе рассказал нам о встрече, и мы решили, что это подходящий момент. Я… Я бросил гранату в окно, и мы уехали. Понятия не имею, как вам удалось выжить.

— Это потому что гребаный Багси Сигел спас нам всем жизнь, — проговорил Костелло. — Кто бы мог подумать, что я буду обязан жизнью этому психу.

Я запустил руку в карман и достал оттуда письмо, которое мне передал Анастазия. Оно служило неопровержимым доказательством того, что все это было правдой.

— Ознакомьтесь, джентльмены, — протянул я лист бумаги Мангано. — Очень любопытное чтиво.

Он прочитал, шевеля губами, отдал следующему — Рейне. И так в итоге письмо прочитал каждый, пока оно не дошло до Профачи.

— Забавно, — проговорил Джо. — Денег просит. Что, спустили все на виски и шлюх, а, Джимми?

Тот ничего не ответил — понимал, что это просто подкол, и отвечать на это себе дороже.

— Кстати, Фрэнк, — сказал я. — Когда ты успел сговориться с Антинори?

— Еще на Кубе, — прохрипел тот. — Когда мы встретились для того, чтобы организовать Комиссию.

— Figghi buttana, — выругался Мангано. — Слышал, Чарли? Мы ели и пили за одним столом, а эти ублюдки думали, как бы нас убрать.

— Слышал, Винсент, — кивнул я.

Да, не один я ходил там и налаживал знакомства. Ну а чего я хотел, я самый умный, что ли? Антинори тоже не дурак, пусть и слишком жадный. Послушался бы меня, и мог бы ведь жить да жить.

— А ты, Джо, — повернул я голову к Валачи, который весь сутулился, будто пытался уменьшиться, чтобы не привлекать внимания. Надеялся, что мы про него забудем. — Ну и какое место ты занял в этом плане?

— Мы просто вели общий бизнес с Джимми. Я позвонил ему и предупредил, что Скализе взяли. О том, что они собираются убивать, я не был в курсе.

Я посмотрел на него и улыбнулся.

— Это ложь, — сказал я. — Я подозреваю, что дело было не в этом. Думаю, парни из Тампы привезли с собой героин, чтобы оплатить им оперативные расходы. И на продажу они его выдали тебе. Скажи, все так, Джимми?

— Да, — кивнул Пикколо.

— Вот ведь ублюдок! — выругался Рейна. — И я собирался отдать за тебя свою дочь, Джо. Я верил тебе, приблизил тебя к себе, а ты…

— А еще ты следил за Томми, — продолжил я. — А так как вы следили за нами, значит в действительности собирались убрать всех. Скажи мне, Джимми, с кем еще договорился Антинори? Кто еще из боссов хочет нашей смерти?

— Я не знаю, — покачал он головой. — Дон мне ничего не рассказывал. Я просто исполнял приказ.

— Ладно, достаточно, — сказал я. — Картина, в общем-то, ясна. Антинори хотел убить меня, и вас тоже, потому что вы… — говорить, что они будут голосовать в Комиссии так, как скажу я, значило их оскорбить, поэтому я смягчил формулировку, — согласны с запретом на наркотики. Потому что достаточно умны, чтобы понимать, что от этого бизнеса больше проблем, чем выгоды. А потом хотел инициировать новое голосование, снять запрет.

— Интересно, это когда-нибудь закончится? — проговорил Мангано, качая головой. — Ты ведь специально устроил все так, чтобы все были равны. Принимаем решения сообща. Я поэтому и пошел за тобой, Чарли, против Массерии и против Маранцано. А теперь тебя снова пытаются убрать.

Отвечать, что переформатирование сознания займет какое-то время, я не стал. Меня просто не поняли бы.

— Но дело в том, парни, что я знал, что Антинори не успокоится, — проговорил я. — Не думал, что он действовать начнет так быстро — это да, но то, что его не устроит наше джентльменское соглашение — было и так понятно.

— Но ты его не подозревал, — заметил Винсент. — Твои люди следили за нами с Томми, а…

— Не подозревал, — кивнул я. — И в итоге я оказался не так уж и неправ. Ваши люди замешаны в этой истории, сами ведь видите. Но это не важно. Я раскрою карты: я знал обо всем, но меня должны были предупредить. У меня был договор с Траффиканте, его правой рукой. У нас общий бизнес на Кубе, и он должен был предупредить меня, если Антинори устроит что-то подобное.

— Но не предупредил, — заметил Рейна.

— Не предупредил, — я покачал головой. — И вот это интересно — он не знал или просто не захотел влезать?

— И как мы об этом узнаем? — спросил Мангано.

— Очень просто, — сказал я. — Я ему сейчас позвоню.

Я поднялся, бросил окурок на пол, раздавил его носком туфли, после чего отправился к столику в углу, на котором стоял телефон. Взял трубку, дождался соединения с оператором, после чего продиктовал номер в Тампе.

Ждать придется долго, соединение пойдет практически через всю Америку. Черт, когда же уже появятся мобильники? Правда, когда они появятся, их сразу же начнут прослушивать, благо сделать это гораздо проще, чем обычный телефон, что весьма забавно. А колумбийцы и прочие будут болтать по мобильникам, думая, что их подслушать никто не может.

Черт. А ведь в действительности, через пятьдесят лет сюда придут колумбийцы. И Организации придется воевать с ними за влияние. Меня, правда, скорее всего уже не будет, я столько не проживу, до восьмидесяти так точно. Но в моих силах сейчас заложить основы, сделать мафию достаточно сильной, чтобы она могла выдержать.

— Думаешь, он замешан? — спросил у меня Костелло.

Из трубки раздавались только щелчки, придется ждать, очень долго ждать. Так что пока что можно спокойно поговорить.

— Не знаю, Фрэнк, — я покачал головой. — Может быть нет, может быть — да. Но его стоит выслушать. К тому же, если он в действительности замешан, то побежит рассказывать об этом своему боссу. Тот наверняка задергается, а когда человек напуган, он совершает ошибки.

Ждать пришлось минут двадцать, и мы продолжали обсуждать дела. Я прикурил новую сигарету, сделал пару затяжек, и только тогда в трубке что-то щелкнуло, и тихо и хрипло, будто издалека, послышался голос.

— Слушаю.

— Санто, это Чарли, — сказал я.

— Чарли… Что-то случилось?

— Случилось, — подтвердил я. — Твой босс организовал покушение на меня и верхушку Нью-Йорка. Люди Антинори бросили гранату в мой офис. Скажи мне честно — ты знал об этом?

Повисла пауза, а потом послышался голос, торопливый и сбивчивый.

— Клянусь Богом, Чарли, — проговорил Траффиканте. — Я об этом ничего не знал. Если бы знал, я бы тебя предупредил, мы же договорились. У нас общие дела, в конце концов.

— Ты уверен? — уточнил я.

— Да, Чарли, — ответил он твердо, и в его голосе послышалось отчаяние. Пример того, как я расправился с боссами, которые встали на сторону Маранцано, все еще помнили. И он боялся, потому что понимал, что если мне будет нужно — я уберу и его.

Я понял — он не врет. Потому что умел чуять ложь, и потому что логика говорила о том, что он не пойдет против меня. И потому что знает, кто я такой, и потому что у нас есть совместный перспективный проект, который принесет гораздо больше денег, чем если торговать дурью.

— А ты точно знаешь? — спросил он. — Ты уверен, что это он?

— Точно, — подтвердил я. — У меня тут Джимми Пикколо, и он мне все любезно рассказал.

— Тогда это он, — сказал Санто. — Джимми решает для него деликатные дела, один из ближайших людей. Что делать, Чарли? Мне его убрать?

Мы договорились об этом раньше. Антинори нарушает правила, мы убираем его, и он становится боссом. Но сказать об этом прямо я, естественно, не мог, особенно при других боссах.

— Ты же понимаешь, что я не могу тебе этого сказать? — спросил я и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Это должна решить Комиссия. Мы обсудим, и председатель вынесет вердикт.

— Ты хочешь собрать Комиссию?

— А все, кто нужен, уже тут, — ответил я. — Жди, Санто, с тобой свяжутся. Удачи.

— Хорошо, Чарли.

Я положил трубку и обратился к остальным.

— Санто клянется, что не знал, — сказал я. — Говорит, Антинори действовал сам, даже ему ничего не сказал.

— Веришь ему? — спросил Капоне.

— Пока да, — кивнул я. — У меня нет причин ему не верить, а у него нет причин меня убивать.

— А если он хочет перехватить бизнес на Кубе? — спросил Костелло.

— Лански все равно не даст ему это сделать так просто, — я покачал головой. — К тому же в доле еще и Буккола. Так что… Теперь меня интересует вопрос — что делать с Антинори. Мы все в Комиссии, и мы имеем право принимать решения. Джонни.

— Высказывайтесь, парни, — сказал Торрио. — Мы должны все высказаться и выслушать. Чарли, начни ты.

— Я считаю, что его нужно убрать, — сказал я. — И не потому что он попытался убить меня — это я мог бы решить и диалогом. Уладить наши разногласия. Его нужно убрать, потому что он поставил свою волю выше решения Комиссии. Джимми, он ведь продолжал торговать наркотой?

— Немного, — ответил Пикколо. — Большую часть мы развозили по тайным местам, он опасался торговать в открытую. Но кое-что сбывал.

— Вы сами все слышали, — я развел руками.

— Мое мнение вы знаете, — сказал Рейна. — Он объявил нам войну, когда попытался нас убить. Этого нельзя простить, иначе завтра каждый решит, что можно попробовать провернуть то же самое. А у нас и так достаточно проблем.

— Согласен, — кивнул Мангано. — Меня чуть не убили, а я с ним даже не ссорился. А этот ублюдок… — посмотрел он на Фрэнка. Да, прощения ему точно ждать не стоит, подозреваю, что он сегодня же отправится на дно реки в бетонных башмаках.

— Джо, твое слово, — сказал я, повернувшись к Бонанно.

— Валить, — ответил он. — В ближайшее же время. Нам не хватало только еще одного Цезаря. После прошлого-то никак разобраться не можем.

Ну да, у него все еще были проблемы в Семье, не все признавали его власть. Другое дело, что за помощью он все равно не обращался, и все проблемы пытался решить сам.

— А ты, Джо? — повернулся я уже к Профачи.

— Я бы сказал, что это не мое дело, — покачал головой тот. — Но если вы спрашиваете, скажу прямо. Если оставить все без ответа, то уже через неделю он узнает о том, что мы взяли его людей. И может пойти на открытую войну. Нам это не нужно.

— Ральф? — повернулся я к Капоне.

— Такого прощать нельзя, — сказал он.

Все, все высказались. Торрио посмотрел на всех по очереди, после чего сказал:

— Тогда так. Кто голосует за его смерть — поднимите руки.

Подняли все. Торрио кивнул, завизировав решение Комиссии.

— Дело сделать должен Траффиканте, — сказал Джонни. — Если он справится, никто не будет спорить, что он достоин занять место босса. Я лично передам ему приказ, только дай мне его номер.

И тут он снова прав. Потому что если бы приказ отдал я, то это выглядело бы не как решение Комиссии, а как личная месть. А если это сделает председатель, тогда совсем другое дело.

Это было вполне разумно. А вот то, что Санто станет боссом — он, очевидно, делает мне личное одолжение. Потому что одно дело — вести дела с капо, а совсем другое — когда твой партнер — лично босс. Это добавит ему ресурсов и позволит развернуться на Кубе гораздо круче и сильнее. А уж когда сработают мои связи, которые я наладил с Батистой… Он ведь там тоже времени зря не теряет, как рассказывают мои информаторы.

— Следующий вопрос, — сказал я. — Что будем делать с этими тремя?

Я кивнул на пленников, которые так и сидели. Скализе и Джимми склонили головы — они были уже готовы покориться любой судьбе. Валачи поднял взгляд, напоминая мне побитую собаку. Хотя я никогда в жизни не бил собак, я животных вообще очень люблю.

— Скализе я забираю, — сказал Мангано. — Очень уж хочется с ним побеседовать.

Я кивнул, принимая его решение — это его право. Потом повернулся к Рейне.

— Что с твоим, Томми? — спросил я.

— Да какой он мой, — хмыкнул он. — Паскуда. Разбирайтесь с ним сами, мне он не нужен.

— Хорошо, — кивнул я. — Альберт, разберись с обоими, сделай так, чтобы никто их никогда не нашел. Нам сейчас не нужен шум в газетах, у нас и без того проблемы.

— Сделаю, босс, — кивнул Анастазия. Для него это было обычное поручение, более того, он даже получал от этого удовольствие.

— Тогда расходимся, джентльмены, — поднялся я на ноги. — Джонни, сообщи, что тебе ответит Санто, можешь звонить ко мне домой или в социальный клуб, если там никого нет.

— Конечно, Чарли, — подтвердил он.

Я вышел, а следом за мной и все остальные, все отправились к своим машинам. Я подумал — все-таки это подозрительно, что у какого-то склада собралось так много дорогих машин. Наверняка докеры что-то подумали, а уж если учесть, что люди Анастазии отогнали их отсюда и никого не подпускали…

Я кивнул Марчелло, который стоял и курил около машины, и он открыл мне дверь. Усевшись внутрь, я откинулся на спинке сиденья. Мой водитель тем временем занял свое место, завел двигатель.

— Куда, босс? — спросил он.

— В клуб на Малберри, — ответил я.

Ничего не сказав, он тронул машину с места и на малой скорости поехал к выезду из порта. Я достал из кармана пачку сигарет, покрутил между пальцами, после чего убрал обратно. И так слишком много курю в последнее время, хватит пока.

Черт. А ведь мне стало легче, как ни крути. Хотя бы потому что враг показал свое лицо. До этого история с гранатой порядком напрягала меня, и было непонятно, что делать. А тут выяснилось, что виноват во всем этом Антинори, а Мангано и Рейна все так же остаются союзниками.

Правда, Рейна уже второй раз пускает в свою Семью крысу. Впрочем, в этом ничего удивительного нет — Валачи отличился во время войны, убрал несколько важных людей, так что вступление в Семью он заслужил. Если бы не его жадность, то наверняка смог бы пробиться гораздо выше.

В общем история идет своим чередом. Теперь он не сможет сдать Организацию федералам, дать против нее показания. Хотя черт его знает, в итоге вполне может найтись кто-то другой.

Ладно. Завтра будет новый день и новые проблемы. Но пока остается только ждать вестей из Тампы. Надеюсь, Траффиканте не станет тянуть и сделает свое дело быстро.

А еще радовало, что Комиссия работает. Собрались, пусть и в неполном составе, проголосовали и вынесли приговор. И все идет так, как нужно.

Это тоже хорошо.

Игнацио Антинори сидел за столиком на террасе «Палм Гарден Инн», потягивая утренний кофе и слушая, как молодая девушка — его новая подруга — оживленно рассказывает про новый сорт роз, который ей привезли из Мексики. Девушка была молода, хороша собой, умела в постели. Пусть у нее и был ветер в голове. И Антинори с удовольствием наблюдал за тем, как она жестикулирует, увлекшись собственным рассказом.

Напротив сидел его старый приятель, Эмануэле Грассо. С ним Антинори вел дела еще с начала двадцатых, когда они только начинали разворачивать бизнес в Тампе. Он большую часть времени проводил на Корсике, где улаживал дела с поставками, а тут приехал в США, и они не могли не увидеться.

Утро выдалось теплым, но не изнуряюще жарким, как это нередко бывало в Тампе. Терраса отеля, увитая зеленью, создавала приятную тень. Антинори было хорошо на душе — день был очевидно неплохой.

— Помнишь, как мы начинали с тобой здесь? — неожиданно для самого себя спросил Антинори.

— Да, — кивнул Грассо. — Мы торговали сигарами, которые возили из Кубы. Помнишь? Сигарами! Господи, да то, что мы возим сейчас, дает в миллион раз больше прибыли. Но мы были довольны.

— Неа, — Игнацио покачал головой. — Я не был доволен. Но я еще тогда говорил, что через десять лет мы будем самыми уважаемыми людьми в городе.

— Как в воду глядел. Хотя… Теперь уже, наверное, не в городе, а в стране.

— А вот тут ты не совсем прав, — Антинори покачал головой.

Настроение Грассо ему чуть подпортил, хотя он и не был в этом виноват. Его люди в Нью-Йорке молчали уже неделю. Но никаких новостей не приходило, так что наверняка они просто залегли на дно. Если бы с ними что-то случилось, он бы однозначно узнал — им же удалось завести знакомства в местных Семьях.

Девушка рассмеялась и проговорила:

— В стране, Игнацио, в стране. Ты слишком много думаешь в последнее время. Лучше посмотри, какое платье я себе купила.

Она поднялась на ноги и немного покрутилась так, что подол стал развеваться в разные стороны. Глядя на это, Антинори улыбнулся. У нее был легкий характер, она так же легко относилась к жизни и умела разряжать обстановку одним своим жестом. Именно поэтому он и любил проводить с ней время. Особенно в воскресенье, когда особых дел нет.

А Лучано сейчас наверняка на мессе, и потащил туда всю свою Семью. И зачем ему это, все ведь знают, что он не святой, и уже укокошил кучу народа. Может быть, пытается замолить грехи? А какой смысл — они на этой войне — солдаты, а солдаты в ад не попадают.

Хотя назвать его просто солдатом нельзя. Сейчас это самый влиятельный человек в их кругах.

Антинори посмотрел в чашку и увидел, что кофе в ней закончилось. Он повернулся и махнул рукой официанту. Тот появился уже через минуту со свежим на подносе, забрал чашечки, поставил новые, после чего спросил:

— Синьор Антинори. Не желаете ли что-нибудь еще?

— Пока нет, спасибо, — ответил босс Тампы, махнув рукой.

Официант отошел, а Грассо принялся рассказывать про свою последнюю поездку на Корсику. Что именно они возили, он не говорил, а рассказывал про поставки героина, как про обычный импорт. Про то, как местные партнеры пытались выторговать более выгодные условия на свои поставки.

Антинори слушал вполуха, девушка тоже заскучала и принялась ковырять ложечкой пирожное. На улице за оградой террасы прогуливались редкие прохожие.

Он не услышал, как за его спиной поднялся человек. Сделал несколько шагов в их сторону. Грассо увидел это, удивленно посмотрел на него, и, проследив за взглядом своего друга, обернулся и Антинори.

И увидел, как мужчина достает из-под плаща обрез двустволки. Лупару, практически ритуальное оружие, которое в ходу в их родной Сицилии.

Кармен вскрикнула, увидев оружие, но было уже поздно. Выстрел прогремел просто оглушительно. Заряд дроби пришелся Антинори прямо в лицо, отбросив его на стол, из-за чего во все стороны разлетелась посуда. В сторону отлетела и ваза со свежими цветами, которая стояла там же.

Незнакомец выстрелил во второй раз, и еще один заряд дроби снес боссу Тампы затылок. Необходимости в этом уже не было, но такой был приказ — сделать все наверняка.

Грассо бросился в сторону — у него с собой не было оружия, и отстреливаться было не из чего. А Кармен поднялась во весь рост, обхватила голову руками и завизжала тонким голосом.

Гильзы вылетели и покатились по полу, а незнакомец вставил в стволы новые патроны, защелкнул и взвел курки. И двинулся по кафе следом за прячущимся под столами Грассо. Он шел спокойно, не обращая внимания ни на разбегающихся посетителей, ни на прячущийся персонал.

Грассо перебирался под столами от одного к другому, пока не оказался в тупике — дальше было открытое место, и прятаться было некуда. Он высунулся, схватил вазу и в жесте отчаяния метнул ее в незнакомца. Тот спокойно уклонился и выстрелил.

Заряд дроби пришелся Эмануэле в грудь, и он опрокинулся на спину. Дышать стало тяжело, и он тут же почувствовал, как рот наполнился кровью. А мужчина подошел ближе, навел стволы в голову Грассо и нажал на спуск.

Этого выстрела тот уже не услышал.

Незнакомец — а на самом деле один из молодых подручных Санто, которому за это дело было обещано место в Семье, огляделся, убедившись, что стрелять больше не в кого. Девушка так и орала на высокой ноте, продолжая держаться за голову, ее платье было испачкано ошметками, которые дробь выбила из головы ее бывшего любовника.

Незнакомец бросил лупару на землю, после чего рванул с места и перескочил через борт террасы, мягко приземлился на землю. И побежал прочь. Дело было сделано.

Через пятнадцать минут прибыла полиция, оцепив территорию отеля, но к тому времени стрелок уже давно растворился в утренних улицах Тампы, и никто из перепуганных свидетелей не мог дать сколько-нибудь внятного описания. Все говорили только то, что он был в плаще и итальянцем. А таких в городе достаточно.

Известие о смерти Антинори разлетелось по городу очень быстро. Скоро об этом знали уже все, кто имел отношение к делам итальянской общины Тампы.

Санто Траффиканте в это время был на мессе в Приходе Пресвятого Имени Иисуса Христа — небольшой церкви, в которую ходили в большинстве своем итальянцы. Ее даже называли итальянской.

Он стоял в очереди к причастию вместе с остальными прихожанами, сложив руки перед грудью. И старался казаться человеком, целиком поглощенным молитвой. Очередь двигалась медленно, и он терпеливо ждал, наблюдая за тем, как падре Кармайн подает каждому облатку, произнося тихие слова благословения.

Когда подошла его очередь, он опустился на колени перед алтарем, и священник вложил ему в рот тонкий пресный хлебец. Санто перекрестился, поднялся и вернулся на свое место, сложив руки и опустив голову.

Мысли его, впрочем, витали далеко от происходящего. Он думал о том, что сегодня произошло на террасе «Палм Гарден Инн». Все должно было уже закончиться, если только парень не подвел его в последний момент.

Служба продолжалась уже минут двадцать, падре прочитал заключительную проповедь, потом благословил прихожан, и люди стали медленно выходить из храма, собираясь у входа, как и всегда. Санто задержался ненадолго, перекинулся парой слов со знакомыми, поинтересовался у молодого мальчишки, как здоровье его бабушки, и не надо ли дать денег на врача — они были друг другу дальними родственниками.

Наконец он вышел на улицу, спустился по ступеням и остановился в тени раскидистой пальмы. Достал из внутреннего кармана пиджака сигару, обрезал кончик специальным ножом и не спеша закурил.

Прихожане расходились, в большинстве своем пешком. Санто повернул голову и увидел, как к нему идет Поли — «сделанный» член Семьи и ближайший его приближенный.

— Только что узнал, — сказал он. — Дело сделано, Антинори мертв и Грассо тоже.

Санто набрал дыма в рот, выдохнул, после чего кивнул.

— Стрелок? — спросил он.

— Ушел, — ответил парень. — Выбросил ружье и сбежал. Так что дело сделано.

Достаточно грязно, конечно, полиция возбудится, начнутся рейды, будут искать. Опять будут говорить про мафиозные разборки. Но так было нужно, иначе никак — убийство Антинори должно было выглядеть как казнь. Уже сегодня, как только Торрио узнает о том, что случилось, весть разойдется по другим боссам. Комиссия приняла решение устранить того, кто нарушил правила.

Поэтому и лупара.

— Значит, все получилось, — проговорил он.

— Да, — кивнул Поли. — Я поспрашивал у своих людей в полиции — свидетели ничего не говорят. Даже подруга Антинори, которая там была — она только плачет и заикается.

— Хорошо, — кивнул Санто. — Пусть парень все равно уедет на Кубу, на пару недель. А когда вернется, получит свое место.

— Так… — Поли сделал паузу, после чего спросил. — Ты теперь босс?

— Похоже, что так, — Санто снова набрал дыма в рот, выдохнул и улыбнулся. — Подождем голосования, и когда Комиссия завизирует свое решение. Но на всякий случай запомни — мы скорбим о том, что нам пришлось исполнить это решение. Антинори был нашим боссом, и мы были верны ему, но он нарушил правила. Однако решение Комиссии выше решения одного босса.

— Я это понимаю… босс, — кивнул Поли. — Поймут ли остальные?

— Поймут, — кивнул Санто. — Не сразу, но поймут.

Вот к чему вообще эти сложности были? Антинори мог войти в их бизнес на Кубе, и зарабатывать большие деньги — не меньше, чем на героине с Корсики. И все было бы нормально.

Но нет, ему хотелось много и быстро, потому что барыши с острова пойдут не сейчас, а через год-другой. И поэтому он рискнул. И проиграл.

Но лезть на Лучано — это надо совсем мозгов не иметь. Этот парень не только очень умен, но еще и совершенно безжалостен. Убить одного за другим двоих боссов всех боссов, просто прихлопнуть их. А потом продавить перед остальными свою волю.

И создать структуру, шестеренки которой еще не притерлись, но уже работают. Сегодняшний случай, например, это доказывает — человек пошел против воли Комиссии и был убит. И теперь у Тампы будет другой босс.

Тут ведь абсолютно очевидно, на чьей стороне нужно быть. И не только разумнее, но и выгоднее по всем статьям.

— Подгони машину, Поли, — сказал Санто. — И собирай людей, сегодня вечером нам надо будет поговорить.

— Да… босс, — кивнул тот и двинулся на соседнюю улицу, где стояла машина.

Санто еще раз пыхнул сигарой. Теперь остается только сообщить Торрио о том, что дело сделано. И все.

На Пенн-Стейшн мы приехали ближе к полудню, чтобы проводить Ральфа и Джонни, которые наконец решили возвращаться в Чикаго после почти двухнедельного пребывания в Нью-Йорке. Приехали порознь, естественно, должны были встретиться на перроне, чтобы обговорить дела.

Потому что вчера пришли новости из Тампы. О том, что известный криминальный авторитет Игнацио Антинори был убит. Застрелен в кафе, вместе со своим компаньоном. Из двуствольного дробовика, который стрелок бросил на месте убийства.

В общем они устроили казнь, так решили. Решение с моей точки зрения было сомнительным, но с другой стороны я понимал, что это необходимо. Потому что остальные члены Организации по всей стране должны были понимать, кто и зачем это сделал. Чтобы у них было меньше мыслей повернуть против Комиссии.

А после такого… Не думаю, что в ближайшее время кто-нибудь решиться заартачиться.

Марчелло остался ждать в машине, а я двинулся на вокзал, прошел через здание на перрон и остановился. Носильщики таскали чемоданы, пассажиры прощались с провожающими, а чуть дальше стояли Капоне и Торрио, с двумя охранниками, которые никого не подпускали к ним. Капоне спокойно курил сигару, Торрио просто ждал.

Меня, естественно, пропустили. Я поздоровался с ними, и Торрио проговорил:

— Ну что, Чарли. Слышал новости из Тампы?

— Слышал, — кивнул я. — Лупара, ресторан. Ну чисто как на Сицилии, честное слово.

— Ты же понимаешь, что это было необходимо? — посмотрел он на меня.

— Необходимо, — кивнул я. — Но привлекать столько внимания мне все равно не по душе, если честно. Полиция возбудится, начнет трясти всех подряд, пройдут рейды.

— Это не важно, — сказал Ральф. — Тут главное, чтобы в Организации все поняли, о чем идет речь. Джонни донес до них информацию.

— Ага, черт подери, — кивнул Джонни. — Ты бы знал, сколько мне в итоге пришлось за междугородние звонки в отеле отдать. Но теперь все знают — Антинори пошел против Комиссии, пытался убрать вас и продолжал торговать наркотиками. Вот и был убит. Классическая казнь. Все правильно.

— И как отреагировали парни из Тампы? — спросил я.

— Спокойно, — сказал он. — Они уже признали Санто боссом, вчера ночью собирались. Мы ведь специально позаботились о том, чтобы это выглядело как казнь от имени Комиссии, а не личное решение Санто. Он сам объяснил это своим капо, сказал, что скорбит о необходимости исполнить приговор, но воля собрания выше воли одного человека.

— И никто не возразил? — спросил я. — Никто не будет мстить?

— Грассо мог, — сказал Капоне. — Но его похоронят рядом с Антинори.

— Некоторые ворчали, — подтвердил Торрио. — Но недолго. Когда узнали о том, что Антинори пытался тебя убрать, поняли, что это гораздо лучше, чем если бы вы в открытую пошли войной друг на друга. Санто объяснил им, что ты мог отправить людей, которые пролили бы там немало крови. Так что успокоились.

Я кивнул. На самом деле у меня груз с плеч упал. Эта история с гранатой тянулась уже пару месяцев, и мы никак не могли разобраться, кто это сделал, кто пытался нас убить. А теперь я вроде как разобрался со всеми проблемами из тех, что касались Организации. Остался Дьюи.

— Санто попросил тебя связаться с ним, — сказал Торрио. — Говорит, что раз уж сам теперь решает, куда направлять ресурсы Семьи, то хочет расширить сотрудничество.

— Хорошо, — кивнул я. — Я свяжусь с ним на неделе, обсудим детали.

На Кубе надо расширяться. Желательно там построить такой отель, чтобы его можно было потом на открытке напечатать. Прямо на берегу, благо подходящие участки есть. Сделать хорошие красивые фото, растиражировать потом, чтобы все местные богатеи хотели туда попасть. А мы на этом сделаем деньги.

А еще неплохо не только азартными играми заняться, но еще и здоровье поправить людям. Что-то типа санатория сделать, в общем, только без урановых ванн и прочей хрени, которая сейчас очень распространена. Нанять несколько хороших врачей, из тех, что согласятся туда поехать — и нормально.

Прозвучал гудок паровоза и объявили посадку на чикагский поезд. Торрио протянул мне руку, и я крепко пожал ее.

— Спасибо тебе, Джонни, — сказал я. — Без тебя это дело сильно затянулось бы.

— Не за что, Чарли, — он слегка улыбнулся. — Для того мы создавали Комиссию, не так ли?

Ральф тоже пожал мне руку и сказал:

— Держись, Чарли. И постарайся не сесть. Что-то мне подсказывает, что этот ваш Дьюи не успокоится.

— Постараюсь, — кивнул я ему.

Они направились к вагону, а я остался стоять на платформе. Потом паровоз выпустил клубы дыма, состав тронулся, медленно набирая скорость. И через пару минут скрылся за поворотом.

Я развернулся и двинулся обратно к выходу с вокзала, чувствуя, как настроение постепенно улучшается. Когда оказался на улице, услышал:

— Экстра! Экстра! Скандал в прокуратуре! Читайте все подробности!

Повернулся и увидел мальчишку-газетчика, который стоял с пачкой свежих газет под мышкой. И двинулся к нему — интересно же почитать, что именно там случилось.

Я дал ему дайм, а от сдачи отказался, и мальчишка тут же расплылся в улыбке, поблагодарив меня и передав газету. Я развернул ее и спросил:

— Где про прокуратуру?

— На третьей странице, мистер Лучано, — сказал он.

— А ты откуда меня знаешь?

— А мы с матерью в вашу столовую ходим, — сказал он. — Вас весь город знает, мистер Лучано.

Я потрепал его по голове, после чего открыл нужную страницу и увидел над заметкой в пару абзацев заголовок:

«МЛАДШИЙ ПРОКУРОР ДЬЮИ ВНОВЬ ПОД ОГНЕМ КРИТИКИ. ПРЕСЛЕДОВАНИЕ МОЖЕТ ИМЕТЬ ПОЛИТИЧЕСКИЕ МОТИВЫ».

Я быстро пробежал глазами текст, статья оказалась короткой и без прямых обвинений, но между строк читалось все достаточно ясно. Журналист как бы невзначай упомянул, что Дьюи начинал карьеру под руководством Чарльза Таттла, который сейчас баллотируется в губернаторы от республиканской партии против действующего губернатора-демократа Рузвельта.

Дальше шла фраза о том, что арест известного благотворителя, открыто симпатизирующего демократической партии, именно в разгар предвыборной кампании выглядит странным совпадением. А дальше была короткая ремарка о том, что источники в прокуратуре отказались от комментариев по этому поводу.

Формулировки были подобраны аккуратно, и никто не мог бы придраться к этому, просто потому что там были указаны факты, которые расставлены рядом друг с другом в специальном порядке. Но формально для обвинений в клевете этого не хватило бы. Да и не станет прокуратура накануне выборов ссориться с газетчиками.

Понятно. Костелло решил, что пришло время разыграть и эту карту.

По персоне Дьюи последнюю неделю частенько проходились. Раз в день его точно упоминали, более того, уже не только в статьях, посвященных его фигуре, он стал еще и кем-то вроде дежурной шутки, иногда его имя вворачивали и просто так, когда речь шла о каких-нибудь глупых предположениях и недоказанных обвинениях.

Я представил, как он сейчас бесится из-за этого. Всю жизнь следил за своей репутацией, а теперь вот так вот — превратился в посмешище.

Настроение улучшилось еще сильнее, дела шли действительно неплохо. Примерно так, как я планировал изначально.

Я подошел к машине, возле которой меня ждал Марчелло, и он открыл мне дверь. Я уселся на заднее сиденье, а водитель занял свое место.

— Куда, босс? — спросил он. — В социальный клуб или домой?

— Нет, — я покачал головой. — Давай просто покатаемся. Хочу немного подумать.

Он завел машину и тронул ее с места, выезжая на оживленную улицу. Я откинулся на спинку сиденья, посмотрел в окно на проплывающие мимо дома. Пейзаж Нью-Йорка тридцатых годов воспринимался уже привычно. И мне даже начинает казаться, что за этот год я стал забывать, как выглядит Москва моего времени.

Интересная же ситуация сложилась. Дьюи сейчас чувствует себя вообще не лучшим образом. Думаю, начальство его уже вызвало к себе и отчитало за то, что он сделал, а теперь еще и пресса методично подтачивает его репутацию, регулярно высмеивая. А теперь еще и намекнули на политическую подоплеку его действий.

Кресло под ним шатается — это точно. А как гласит правило — падающего подтолкни.

В другой ситуации я бы действовал иначе. Пришел бы к нему и предложил руку помощи. В моих силах ведь закончить эту травлю, а потом, возможно, и подкинуть ему какого-нибудь из моих мелких конкурентов, чтобы молодой прокурор его посадил, и все плохое забылось.

Но вот не получится у меня дружбы с Дьюи. Как ни смешно, по тем же политическим причинам. Если уж я с Рузвельтом работаю, а он метит именно на его место.

Дьюи упрямый, он так просто не отступится, даже если ему напрямую это запретят. Он продолжит копать под меня, искать зацепки… А что если дать ему то, что он ищет? Подложить ему дело, которое будет выглядеть так, будто вобьет в гроб моей карьеры гвоздь?

А потом в самый ответственный момент это дело развалится точно так же, как развалилось предыдущее. Только в этот раз история будет еще более постыдной, потому что он арестует меня зря во второй раз.

Только что тут придумать можно? Подсунуть ему свидетеля, который клятвенно пообещает дать показания, заставит Дьюи снова пойти на публичный арест. Еще и журналистов подговорить, чтобы выставить его героем, который охотится на опасного преступника. А потом окажется, что свидетель — подставной, на него давили.

Или какую-нибудь встречу придумать, чтобы они приехали туда и… Или убийство. Да, подкинуть ему информацию, что мы кого-нибудь пытаем и убиваем, он явится туда с полицией, а мы с парнями просто сидим там и пиццу едим. Это будет даже смешно в какой-то мере.

Глупость, естественно, тут думать надо хорошо.

После первого его провала общественное мнение уже качнулось в мою сторону. Второй такой же, да еще и чтобы было ясно, что Дьюи снова действовал на основе непроверенной информации, похоронит его карьеру. Медали, как звали нового федерального прокурора, не станет держать его на работе дальше. И республиканцы не захотят связывать свое имя с прокурором, который дважды подряд опозорился с делом против одного и того же человека.

Хотя, наверное, в этот раз его убедить так просто не получится. Он все проверит-перепроверит. Либо история должна быть настолько горячей, чтобы он бросился туда, очертя голову.

И тогда его даже убивать не придется. Он ведь сам себя похоронит, и все на этом.

В любом случае нужен человек, который убедительно сыграет свою роль, представится испуганным свидетелем, который готов сотрудничать с прокуратурой. Кто-то, кого Дьюи и его люди сочтут достаточно надежным источником, чтобы снова решиться на арест без достаточной перепроверки. И этот человек должен будет оказаться лгуном.

Костелло наверняка сможет найти подходящего кандидата, у него всегда находились люди для таких деликатных поручений. Можно будет использовать кого-то из мелких мошенников или шулеров, которые задолжали нам денег. Предложить сделку, освобождение от долга в обмен на маленькое представление перед прокуратурой.

Но спешить с этим однозначно не стоит. Нужно тщательно подготовиться, чтобы не переиграть самого себя. Я могу вызвать подозрения раньше времени, и тогда весь план обернется против меня самого.

Нужно все хорошенько обдумать, обсудить со своим консильери. Спешка в таких делах до добра не доводит, а Дьюи пусть и слишком несдержан и слишком хочет меня посадить, но он не дурак. Если почувствует, что его разводят, это может обернуться последствиями.

— Поехали в клуб на Малберри, — сказал я Марчелло.

— Да, босс, — ответил он и повернул машину в нужном направлении.

В клубе на Малберри оказалось удивительно многолюдно. Куча народа, лишившись работы, пришла проводить досуг одним из немногих доступных им способом. Пили бесплатный кофе, ели выпечку, которую мне бесплатно привозили из ближайших пекарен, играли в карты. На мелочь, так что полиция до этого не докопалась бы, тем более, что ее легко можно было просто высыпать в карман и сказать, что играют они без интереса.

Едва я вошел, как меня выловил Фарино. Он, похоже, ждал меня тут, и Костелло сказал, что после встречи я отправлюсь в социальный клуб, откуда я обычно вел дела. Он был одним из наименее влиятельных капо нашей Семьи, статусом ушел недалеко от обычного солдата, но при этом все равно был членом Организации. И я должен был его выслушать.

Я осмотрелся, убедился, что мой столик в глубине зала свободен, и что никто к нему не подойдет и не подслушает. Сказал ему подождать меня там, а сам пошел к стойке с кофейником и налил себе чашку уже выдохшегося. Сделал глоток, после чего отправился на свое место и сел.

— Ну и в чем дело? — спросил я.

— У меня есть проблема, — сказал он. — Парни Бонанно открыли игорный клуб на нашей территории. Официально он только для своих, они не переманивают наших игроков, но все равно мне это не нравится.

Я поморщился. С чего бы это Джозеф полез на мою территорию? Ему своей не хватает? Бывшая Семья Маранцано, а ныне Семья Бонанно держала огромную территорию, практически весь Бруклин, едва ли не четверть города. Больше, чем у Профачи и Мангано вместе взятых.

— Ты уже что-нибудь сделал? — спросил я.

— Пока нет, босс, — он покачал головой. — Хотел сперва посоветоваться с тобой, прежде чем туда лезть.

— Хорошо, правильно поступил, — кивнул я. — Тогда вот как поступим. Отправь к ним людей, и пусть вежливо объяснят, что это не их земля. Узнай, кто открыл этот клуб. Я позвоню Джо и выясню, с его разрешения ли это произошло.

— Может, ты просто с ним поговоришь? — спросил Фарино. Ему явно не хотелось ввязываться в конфликт.

— Чтобы говорить, нужны детали, — ответил я. — Но давайте без крови, нам не нужна очередная война. Так что… Выясни все, а потом позвони мне и сообщи.

— Да, босс, — кивнул он и поднялся.

И ушел. Я выпил еще кофе, осмотрелся. Социальный клуб воспринимался уже как дом родной, а после отсидки прошла уже неделя, и я снова влился в дела. А то первую пару дней сидел и ловил себя на мысли, что вообще не слушаю, что мне там говорят.

А теперь вот все нормально. Да и…

Марчелло остановил какого-то парня, который попытался подойти к столу. Я осмотрел его — выглядит нормально, обычный работяга, потом жестом показал — мол, пропусти. Он подошел, склонил голову и проговорил:

— Дон Лучано.

— Садись, — сказал я.

Он сел, сложив руки на столе, после чего сказал:

— Я пришел просить о справедливости, дон Лучано.

Мне оставалось только выдохнуть. Ну вот, опять придется решать вопросы, которые на самом деле должна взять на себя полиция. Опять кого-то обидели. Надеюсь, в этот раз хотя бы без сексуального насилия обошлось.

— В чем вопрос? — спросил я.

— Я — таксист, — сказал он, похоже, решив начать издалека. — Вожу людей, работаю как проклятый — нужны деньги, чтобы кормить семью.

— Наемный? — уточнил я.

Сейчас таксисты делились на два рода — наемные и собственники. Наемные брали машину в аренду у компании, многие из которых были аффилированы с нами, а у собственников были свои желтые машины, и они работали на себя. Что-то подсказывало мне, что долго так не продлится, потому что в конечном итоге таксистов станет слишком много — работы у людей нет, а водить машину по городу много ума не надо.

— Нет, — он покачал головой. — У меня собственная машина. Я долго на нее работал, потратил почти все, что скопил, но купил.

— Так в чем вопрос-то? — не понял я.

— Не так давно меня попытались прогнать с одной стоянки, — сказал он. — Там уже было три машины, парни вышли и потребовали у меня уехать, чтобы я не отбивал у них клиентов. Я сказал, что никуда не поеду, и что стоянки общие.

— И что в итоге? — уточнил я, уже понимая, к чему идут дела, и что это первая ласточка будущих проблем среди таксистов.

— Когда я на следующий день вышел из дома, то увидел, что шины у моей машины проколоты, а фары разбиты. У меня ушли почти все сбережения на ремонт. И я думаю, что это те самые парни. Я запомнил их лица и номера машин. А потом сходил к той стоянке, и увидел, что они там постоянно трутся.

— И ты хочешь, чтобы мы с ними поговорили? — спросил я.

— Нет, дон, — он покачал головой. — Я хочу, чтобы вы разрешили мне с друзьями с ними поговорить.

Я на секунду замер. Он серьезно, что ли? А зачем он тогда вообще ко мне пришел?

— Погоди, — остановил я его. — То есть ты хочешь сказать, что тебе нужно мое разрешение, чтобы подраться?

— Да, дон, — кивнул он с достоинством.

Лестно. Лестно, мать его, что даже такие проблемы без меня уже не решаются. А ведь он — горячий итальянский парень, и мог бы поступить совсем иначе — просто собрать толпу своих корешей с битами, прийти, избить самих таксистов, а потом разнести их машины.

— Где эта стоянка? — уточнил я.

— На Деланси, — ответил он. — Рядом с бильярдной.

Интересно. В этой бильярдной постоянно время Сигел проводит. Уж не его ли люди эти таксисты? Надо спросить.

— Стефано, — крикнул я одному из своих подручных, который как раз варил новый кофе. — Подойди сюда.

Он двинулся в мою сторону, поставив кофейник, подошел.

— Съезди с этим человеком, куда он скажет. Зайдешь в бильярдную на Деланси-стрит, спросишь там Бена Сигела, ты его знаешь. Если что, скажешь, что от меня, и узнаешь, его ли это парни. Если его — то пусть разберется с ними, объяснит им, что нельзя обижать простых работяг.

— Да, босс, — кивнул он.

— Если не его… Поговори с ними сам, объясни, и скажи, что за ремонт нужно было заплатить. U caspisti?

— Да, босс, — снова кивнул он. Он вообще был немногословным, но парень крепкий, и даже трое простых работяг ему не смогут ничего сделать.

— Дон, — проговорил парень. — Я бы хотел разобраться с этим сам.

— Зачем? — спросил я. — Они знают, где ты живешь. В следующий раз они подкараулят тебя там, и проколотыми шинами ты уже не отделаешься. Насилие порождает насилие, парень. Лучше решать вопросы словами. К тому же, тут я решаю, кого бить, а кого нет.

Это надо обозначить сразу, чтобы он понял, что монополия на насилие в этом квартале только у меня. Мне не нужны лишние драки.

— Я понял, — кивнул он.

— Все, идите, — сказал я.

Потом подошел следующий проситель. Так продолжалось около часа, я выслушивал, причем приходили и высказать благодарность за прошлую помощь, а кто-то принес долги, и несколько пухлых конвертов с мелкими купюрами отправились в сейф, который находился в задней комнате социального клуба.

А потом позвонил телефон. Марчелло подошел к аппарату, поднял трубку, послушал, что-то ответил, а потом повернулся ко мне.

— Дон, — сказал он. — Это мистер Костелло.

Ну вот, моему консильери что-то понадобилось. Надеюсь, это не какие-нибудь новые проблемы.

Я поднялся, взял трубку и сказал:

— Фрэнк, это я, — повернулся, убедился, что Марчелло встал так, чтобы отсечь потенциальных подслушивателей. — Что случилось?

— Чарли, тебе нужно перезвонить по одному номеру. Записывай.

Голос Костелло звучал немного взволнованно, но вроде не тревожно.

— А кто это? — спросил я.

— Не буду называть его по телефону, — ответил Фрэнк. — Но дело важное, связано с нашим общим другом из Олбани. Перезвони им сейчас же, тебя ждут.

— Диктуй номер, — сказал я. Понятно, значит Рузвельту что-то понадобилось, и он наконец-то решил расширить наше сотрудничество.

Странно как-то даже, неужели я сейчас ему лично в кабинет позвоню?

Фрэнк продиктовал мне цифры, и я записал их, потом поблагодарил его и повесил трубку. Мне стало любопытно, очень даже любопытно. Я набрал продиктованный номер, дождался соединения и услышал через трубку смутно знакомый голос.

— Слушаю.

— Это Чарльз Лучано, — сказал я. — Мне передали, что вы ожидаете моего звонка.

— Мистер Лучано, да, я ждал звонка, — голос на другом конце заметно оживился. — Джеймс Фарли. Мы виделись с вами на приеме у губернатора в августе.

Ага, виделись. Мы обсуждали какую-то ерунду с ним и еще группой людей, и он особо старался не выделяться. И только потом я узнал, что он фактически курирует предвыборную кампанию Рузвельта. Можно сказать, второй в местном отделении демократической партии человек. И дальше я работал с его человеком. А тут он решил выйти на меня лично.

— Мистер Фарли, я вас помню, — ответил я, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно радушнее — важный человек все-таки. — Рад вас слышать.

— Взаимно, мистер Лучано, — сказал он. — Простите, что беспокою вас, но дело деликатное и важное.

— Слушаю вас, — ответил я.

— Мне известно, что вы предлагали губернатору свою поддержку в некоторых вопросах, — продолжил Фарли. Он как-то очень тщательно подбирал слова — это, откровенно говоря, напрягало. С другой стороны, человек его положения связался с бандитом — это тоже многое значило. — И мы рады были бы обсудить, как эта поддержка могла бы выглядеть на практике. Особенно учитывая приближающиеся выборы.

Я невольно улыбнулся. Так вот о чем речь, значит все-таки они дошли до этого решения. Причем, до них не просто дошло, а Фарли решил связаться со мной лично. А это уже достаточно высокий уровень.

— Буду рад обсудить это, — сказал я. — Когда вам удобно?

— Может быть, завтра вечером? — предложил Фарли. — Я знаю, что это довольно скоро, но обстоятельства требуют определенной срочности. Учитывая мой предвыборный график, сложно выбрать другое время.

— Да, я понимаю, у меня тоже много дел с этим фондом и моим бизнесом, — согласился я. В общем-то, так оно и было на самом деле. — Но завтра вечером я вполне могу выкроить несколько часов. Где встретимся?

— «The Colony», знаете это заведение? — спросил он.

— Знаю, — ответил я.

Еще бы, самый роскошный ресторан в городе, известный своей кухней. А еще там ценят приватность, туда не пустят репортеров, и там частенько собираются гангстеры и политики. Я там бывал, естественно.

— Тогда в восемь вечера, — сказал Фарли, а потом на секунду замялся, но все-таки продолжил. — И еще, мистер Лучано, если это не составит для вас затруднений, было бы лучше, если бы вы приехали с супругой. Моя жена тоже будет присутствовать. Так разговор будет выглядеть более естественным для окружающих — обычный ужин двух семейных пар, а не деловая встреча. Не сочтите за неуважение, но вы понимаете, что встречи с людьми вашего рода деятельности нужно проводить осторожно.

— Да, я все понимаю, мистер Фарли, — подтвердил я. — Хорошо, супруга будет со мной.

— Замечательно, — ответил Фарли. — Тогда до завтра, мистер Лучано.

— До завтра, — ответил я.

И повесил трубку. Вернулся к столу, ко мне тут же отправился очередной проситель, но я покачал головой. Нужно подумать.

С одной стороны, показывать Гэй обществу мне не хотелось, особенно с животом. Не то чтобы я скрывал факт ее беременности, люди об этом уже знали, но с другой стороны, там будет достаточно любопытных глаз из высшего света. Кого попало в «The Colony» не пустят, ресторан дорогой, престижный.

Но ладно, это ничего страшного.

На самом деле все гораздо интереснее. У нас с Рузвельтом уже были договоренности — я убираю бездомных с улиц, а он помогает мне в разных делах. Но тут он решил принять мою помощь в выборах, потому что знал, что в моих руках голоса сотен тысяч нью-йоркцев итальянской диаспоры. И профсоюз. Наверняка не потому что под ним зашаталось кресло или что-то подобное, а потому что хочет, чтобы победа демократа выглядела полным разгромом республиканцев.

При этом он старался держать дистанцию на случай, если что-то пойдет не так. Разумно с его стороны действовать через посредника, не такого публичного человека, как сам губернатор. Но то, что Фарли предложил личную встречу, и не в каком-нибудь переулке, а на людях, означало, что интерес серьезный.

А еще, что характерно — они знают о том, что Дьюи пытался меня засадить, но все равно хотят помощи. Для них это не менее важно, чем для меня. Дальше ведь будет все еще интереснее, я наверняка укрепил Франклина в решении баллотироваться в президенты.

Что же будет через два года. Да, что будет…

— Марчелло, — сказал я, обратившись к своему помощнику. — Оденься завтра поприличнее, заедешь за мной к семи, поедем на важную встречу.

— Да, босс, — кивнул он.

— Возьми еще одного человека, будете охранять машину, — сказал я.

Лишним не будет. В последнее время к вопросам своей безопасности я относился все серьезнее и серьезнее. Не то чтобы совсем паранойя разыгралась, но уж слишком многим я перешел дорогу.

Легализовываться надо, причем как можно скорее. Хотя полностью все равно не получится — основные деньги все еще идут с незаконного алкоголя, нелегальных азартных игр и рэкета. Да и не поймут меня.

Ладно, хватит.

Я сделал еще один жест, и Марчелло принес мне еще чашку кофе. Я сделал несколько глотков, и кивнул следующему просителю, мол, пусть подходит.

Этот попросил денег, но я не дал, сказал, что могу найти ему простую работу. Потом пришел один из номинальных владельцев фабрики и долго жаловался по поводу того, что даже с учетом импорта и раздачи одежды сводить концы с концами становится все сложнее.

Мне в голову пришла мысль по поводу того, что может спасти мои фабрики — госконтракт. Скажем, на поставки новой военной формы. Или чего-нибудь попроще — медицинской одежды для больниц или, как вариант, школьной формы. Мощностей, правда, не хватит, но с учетом того, что профсоюзом теперь управляет Лепке Бухальтер, никто не помешает мне выкупить еще несколько. Ну а что, мы же вполне можем устроить на них забастовку, надавить на владельцев, да и вообще.

Я сказал ему, что мы что-нибудь придумаем, хотя мыслей особых не было. Одежду людям действительно было не на что покупать, и все, что мне оставалось — это заверить его, что погибнуть фабрике мы не дадим.

Кризис, чертов кризис. С одной стороны, он давал возможность заработать большие деньги, ведь бизнес шел только так. С другой… С другой людям в действительности становилось жить все хуже и хуже. Хотя я как мог облегчал жизнь.

Были еще кое-какие мысли по поводу открытия новых производств.

Но в голове большую часть времени мысли крутились по поводу завтрашнего вечера. Встреча с Фарли могла принести мне очень много. Начало более тесного сотрудничества с администрацией будущего президента, возможность влиять на политику. Отмена сухого закона, социальные программы.

Это очень важный шаг к тому, чтобы обезопасить себя и свою Организацию на долгие годы вперед. Если все пройдет удачно…

А еще у нас ведь есть и на Гувера компромат, те самые фото. В общем, дела идут как нельзя лучше.

Но есть у меня такое ощущение, что чем лучше идут дела, тем чаще возникают проблемы.

Вдруг Богу помолиться захотелось. Пусть даст мне времени и сил, чтобы закончить задуманное и все-таки поменять историю. Я ведь не просто так это делаю, я планирую спасти множество людей. Не столько для себя ведь.

Ладно, надо подготовиться к завтрашней встрече, прикинуть, какие у меня есть ресурсы для всего этого, и как себя презентовать Фарли. Разговор ведь пойдет о конкретных вещах.

Поток просителей закончился, я откинулся на спинке стула, открыл блокнот и принялся записывать свои мысли. На русском латиницей, как обычно.

Марчелло подвез нас к «The Colony» без четверти восемь. Я вышел из машины, а потом помог Гэй, придерживая ее за руку. Она надела темно-синее платье, достаточно свободного кроя, чтобы скрыть живот. Сверху накинула норковую накидку и увешалась украшениями, которые я периодически дарил ей — я не привык экономить деньги на своей женщине, да и это выглядело бы подозрительно, с учетом того, что раньше Чарли буквально заваливал ее подарками.

— Как я выгляжу? — спросила она, слегка дотронувшись до уголка глаза. Похоже, что она тоже волновалась, потому что я сказал ей, с кем нам сегодня предстоит встретиться.

— Прекрасно, как и всегда, — я улыбнулся.

Марчелло и еще один парень — его свояк, как я выяснил, остались охранять машину, а мы двинулись в ресторан. Вошли, метрдотель сразу же узнал меня, вежливо поздоровался и проводил к столику в глубине зала. Там мы могли побыть в уединении, и никто не подслушал бы, о чем именно мы планировали разговаривать.

Фарли с супругой уже ждал нас, они приехали раньше. И когда мы подошли, оба поднялись.

— Мистер Лучано, — сказал Фарли, протянув мне руку. Я ее пожал, а он чуть склонил голову и добавил. — Миссис Лучано. Рад знакомству.

Фарли не выглядел могущественным человеком, он был забавным, толстоватым и лысым. Хотя и про Капоне можно было подумать, что он просто забавный толстячок, а вот если копнуть глубже… Там волосы могут дыбом встать.

— Взаимно, — ответил я. — Моя жена, Гэй. Это — мистер Джеймс Фарли, а это, я полагаю, миссис Фарли.

— Элизабет, — представилась его жена, под стать ему, тоже полноватая и с добрым лицом.

Мы расселись, официант принес меню. Я заказал томленую говядину и бокал вина — здесь открыто подавали алкоголь, и всем было на это плевать, потому что полиция все равно никогда не вошла бы в это заведение. Гэй — рыбу, супруги Фарли — что-то еще, но я слушать не стал.

Следующие полчаса разговор шел о совершенно посторонних вещах, и болтали в основном женщины. Погода, театральные премьеры, планы на праздники. Элизабет расспрашивала Гэй о беременности, рассказала о своих детях, о родах. Гэй отвечала охотно. Будет забавно, если они подружатся. Такая подруга моей жене, пожалуй, и нужна — не бродвейская танцовщица, и не девушка гангстера.

— А правда, что вы продюсируете новый фильм? — повернулась ко мне Элизабет. — Я видела заметку в газете. Как он там?

— «Ван Хельсинг», — ответил я. — Да, действительно. Более того, я написал сценарий, он по мотивам Брэма Стокера, но без претензий на авторские права.

— Это ужас? — спросила она.

— Ужас, — кивнул я. — В ближайшее время жанр поднимет голову. Нас ждет интересное время.

— Это как-то странно, — заметила Гэй. — Как будто людям не хватает ужасов, которые творятся вокруг.

— Преступность, нелегальный алкоголь, пороки, — кивнул Джеймс Фарли. — Люди идут на все из безнадеги. Я рад, что в нашем городе есть сознательные граждане вроде вас, мистер Лучано.

— Просто Чарли, — ответил я. — Формальности ни к чему.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда меня можете называть просто Джеймс.

— А вы не боитесь, что фильм не пройдет цензуру? Или что его запретят?

— Бетти, я думаю, мы сможем помочь в этом вопросе, — Фарли улыбнулся.

Принесли еду, и какое-то время мы ели. Разговор продолжался во все том же светском русле. Со стороны, наверное, можно было подумать, что мы — две обычные семейные пары, которые решили поужинать вместе.

Потом принесли десерт. Его заказали только женщины. Я залпом допил содержимое своего бокала, а Фарли поймал мой взгляд и едва заметно кивнул в сторону выхода на террасу.

— Не желаете подышать воздухом, Чарли? — спросил он. — Тут вполне неплохой вид на улицу.

— Я бы покурил, — кивнул я и пояснил, поймав удивленный взгляд. — Я не курю при жене. Считаю, что это вредно для ребенка.

— Врачи же говорят, что это полезно, — проговорила Элизабет. — Успокаивает нервы.

— Мало ли, что они там считают, — пожал я плечами. — Не так давно и героин продавали в аптеках, и стоил он считанные центы, считалось, что помогает от кашля. Медицина скоро шагнет вперед, и все поймут, что долгое время мы травили наших жен. Я этого понимать не хочу.

— Тогда пройдемте, — сказал Фарли.

И мы двинулись, оставив женщин за столом, хотя судя по тому, как хорошо у них пошел разговор, это их особо не напряжет — найдут, что еще обсудить. Вышли на небольшую террасу, огороженную декоративными растениями в кадках. Других посетителей не было. Фарли достал портсигар и протянул мне. Отказываться было бы невежливо, так что я взял, прикурил от зажигалки, которую он мне протянул.

— Итак, Чарли, — сказал он, тоже закурив. — Перейдем к делу, раз уж мы одни.

— Слушаю вас, — кивнул я.

— Выборы через две недели, — сказал Фарли. — Губернатор Рузвельт лидирует в опросах и, скорее всего, победит даже без вашего вмешательства. Но нам нужно это лидерство превратить в безоговорочную победу. Тем более, как считаю лично я, эти выборы — всего лишь репетиция перед президентской кампанией через два года.

— Скажите прямо, Джеймс, — проговорил я. — Вам нужны деньги?

Он на секунду замялся, после чего покачал головой.

— Деньги у нас есть, — ответил он. — Достаточно, чтобы провести кампанию как положено. Нам нужны голоса, Чарли, гарантированные голоса. У вас есть влияние на итальянскую общину, ваши друзья тесно связаны с портовым и швейным профсоюзом. Люди, которые… Доверяют вам, должны довериться и тому, кого вы поддержите. А вы открыто заявляете, что вы на стороне демократов.

— Это так, — кивнул я. — Я могу организовать это.

— Более того, — продолжил Фарли, чуть понизив голос, хотя рядом никого не было. — Мне известно о вашем конфликте с прокуратурой. С мистером Дьюи.

— И что с ним? — спросил я. Разговор повернул в неожиданную сторону — я не думал, что он станет говорить об этом. Думал, что мы больше будем обсуждать выборы.

— Дьюи работает под руководством мистера Медали, — сказал Фарли. — А до него работал под руководством Чарльза Таттла, который сейчас баллотируется в губернаторы против нашего кандидата. Оба они — республиканцы, оба из одной команды. А вы, Чарли, открыто поддерживаете демократов, встречались с губернатором лично. Финансируете социальные программы, которые администрация Рузвельта одобряет и поддерживает.

— Так пишут в газетах, — кивнул я. — Что у их преследования помимо всего прочего есть и политические мотивы.

Как будто в газетах пишут не по моему заказу. Точнее не по заказу Костелло — это же он у нас отвечает за связи с общественностью. Как там, «паблик релейшнс», который в будущем будут называть просто «пиар». И очень сильно исказят значение этого слова, называя так обычное продвижение.

— Да, — кивнул он. — Я тоже читаю газеты. Но складывается интересная картина, согласитесь. Молодой прокурор из республиканской команды преследует известного благотворителя, который открыто симпатизирует демократической партии, причем именно в разгар предвыборной кампании. Согласитесь, это выглядит как нечто большее, чем простое совпадение.

Это и не было совпадением. Эти два явления вообще ничего общего не имели на самом деле. Взялся за меня Дьюи еще до того, как я вошел в контакт с демократами. И наверняка у него начальство сейчас требует прекратить докапываться до меня.

Но мне стало интересно — к чему он все-таки ведет.

— Вы хотите сказать, что хотите использовать это открыто?

— Именно это я и хочу сказать, — кивнул он. — Сейчас в газетах об этом пишут журналисты. Но если об этом заявит кто-нибудь из партийных деятелей, а уж тем более сам губернатор… У людей возникнут вопросы, почему прокуратура тратит время на ресурсы и преследование человека, который кормит тысячи безработных. Вместо того, чтобы заниматься реальной преступностью.

— Понимаю вас. И вы хотите использовать это?

— Хотим, — кивнул он. — Но ударить мы хотим не по Дьюи, хотя его это тоже заденет. Если мы покажем, что прокуратура использует свои силы для сведения счетов, это ударит по республиканской партии. Очень сильно. Так что скажете, Чарли?

— Я только за, — кивнул я. — Но мы вроде как говорили о помощи, которую я должен оказать вам, а не вы мне. Если вы сделаете соответствующее заявление — я буду только рад. А чем именно я могу вам помочь?

— А вы готовы?

— Готов, — подтвердил я.

— Агитационные материалы. Нам нужно место под размещение агитационных материалов. Листовки, брошюры, все, что можно распространить среди тех, кто посещает ваши столовые и ночлежки. Люди там сейчас особенно восприимчивы к словам тех, кто реально пытается помочь им пережить трудные времена.

— Присылайте, — сказал я. Это мне вообще ничего не стоило. — Мы расклеим их везде, где только можно, и проследим, чтобы люди поняли, за кого надо голосовать. То же самое мы сделаем в профсоюзах — это тоже в наших силах.

Фарли улыбнулся, явно довольный моим ответом.

— Отлично, — сказал он. — Это именно то, на что мы рассчитывали, — он затянулся, посмотрел куда-то на улицу, после чего сказал: — Скажите, Чарли. Вы давно были в Центральном парке?

— Признаться, не помню, — я покачал головой. — Дела не оставляют времени на прогулки. К тому же там сейчас делать нечего — там далеко не так красиво, как было не так давно. Да и небезопасно.

— Загляните туда на днях, — сказал Фарли, чуть улыбнувшись. — Думаю, вы там увидите кое-что интересное.

— Что именно? — спросил я, не понимая, о чем идет речь.

— Не буду портить сюрприз, — ответил он. — А еще обратите внимание на то, что газеты будут писать послезавтра. Считайте это небольшим подарком от губернатора лично вам.

Я вдруг почувствовал, что человек меня, откровенно говоря, начинает бесить этой загадочностью. Но решил не давить, раз уж человек хочет сохранить интригу. Для него это явно красивый жест.

— Хорошо, — кивнул я. — Учту.

— И еще один вопрос, Чарли, если позволите, — сказал Фарли. — Насколько мы знаем, вы не натурализованы…

Ну да — это тоже было моей проблемой. Я не был гражданином США, на самом деле у меня до сих пор было гражданство Италии. Именно поэтому, если меня возьмут на чем-то серьезном, то скорее всего депортируют в конечном итоге. И тогда вернуться в США окажется очень трудно — будет запрет на въезд.

— Нет, — я покачал головой. — Я не натурализован, я даже декларацию о намерениях не подавал. Как-то времени все не было, честно говоря. Хотя и живу тут уже кучу лет.

— Понимаю, — кивнул Фарли. — Но на вашем месте я бы подал заявление на гражданство в ближайшее время. Попробуйте хотя бы формально.

— Зачем? — спросил я, не понимая, к чему он клонит. — Это ведь все равно займет пару лет.

— Иногда обстоятельства меняются быстрее, чем принято думать, Чарли, — ответил Фарли, слегка улыбнувшись. Очень многозначительной улыбкой. — Особенно когда за человека готовы поручиться нужные люди.

Я посмотрел на него. Что именно он имел в виду, было непонятно, но стало ясно, что стоит воспользоваться его предложением. Мне на самом деле даже никуда идти не придется, за меня все может сделать Дикси Дэвис. А мне не до того будет, потому что придется заниматься агитацией и заниматься всерьез.

Не самому выступать, конечно, агитируя голосовать за Рузвельта. Просто проследить, чтобы никто не накосячил со всем этим.

— Я подумаю над этим, — только и оставалось сказать мне.

— Вот и хорошо, — кивнул Фарли и бросил окурок в стоявшую рядом пепельницу на высокой ножке. — Что ж, полагаю, дамы уже заждались нас за десертом.

Я тоже затушил сигарету, и мы отправились обратно. Гэй и Элизабет оживленно обсуждали уход за ребенком. Элизабет рассказывала про детскую одежду и про портных, которые шьют ее на заказ. Что ж, чувствую, скоро мне придется раскошелиться еще и на нее. Хотя… У меня свои фабрики есть, мать их, они столько, сколько надо сошьют, нужно будет только материал хороший привезти.

Мы присоединились к разговору, и он снова потек в светское русло. Но мои мысли то и дело возвращались к странному разговору на террасе.

С газетой все было более-менее понятно. Значит, они собирались дать заявление о том, что мое преследование было политически мотивированным. Опять же, использовав это не столько для того, чтобы помочь мне, а сколько для того, чтобы лишний раз притопить республиканцев. Воспользовавшись тем, что горожане мне симпатизируют.

Про гражданство тоже понятно — Фарли говорил о том, что губернатор готов за меня поручиться и сделать гражданином США в кратчайшие сроки. С высокими покровителями это не так уж и сложно, и должно получиться сделать быстро. Не до выборов, конечно, голосовать на них я не смогу, а вот на следующих, президентских, в которых Рузвельт тоже будет участвовать — вполне.

Но при чем тут, зараза такая, Центральный парк. Он давно уже в трущобы превратился, там стоят лачуги, построенные из всякого хлама, в которых люди ютятся. Причем у меня ощущение, что ближе к зиме это закончится грандиозным пожаром, в котором погибнет куча народа. Потому что греться они будут огнем, жилища их особо не обогреют, разве что от ветра защитят. А этот хлам очень хорошо горит. Очень хорошо — фанера, доски всякие.

Что ж там такое случилось в последнее время?

— Чарли, — вдруг обратилась ко мне Гэй, и я понял, что потерял нить разговора, и просто сижу и молчу.

— Да? — повернулся я к ней.

— Бетти спрашивает, будет ли в твоем фильме история любви.

Надо же, уже «Бетти», а не просто «Элизабет». Интересно, очень интересно. Вот будет забавно, если она подружится с женой крупного деятеля из демократической партии. Это будет хорошее знакомство, даже очень.

— Ну, я не знаю, оставят ли ее сценаристы, — сказал я. — Но в том варианте сценария, который я писал, она есть.

— То есть вы написали…

— Я оформил все в виде прозы, — сказал я. — Они получили от меня новеллу, а не готовый сценарий. Естественно, его будут перелопачивать, менять так, чтобы было страшнее, динамичнее и интереснее для аудитории.

— Если есть история любви, то я посмотрю, — сказала Бетти и повернулась к Фарли. — Джеймс, мы же сходим на фильм? Может быть, сходим все вместе?

— Посмотрим, — Фарли чуть поморщился — он то ли не любил кино, то ли считал, что сейчас не стоит тратить на него время. — Ты же знаешь, Бетти, у нас сейчас очень много дел из-за выборов.

— Я думаю, вы успеете, — улыбнулся я. — Прокат будет долгим.

— Долго прокатывают только успешные фильмы, — заметил Фарли.

— Я верю в успех этой ленты, — ответил я.

Он улыбнулся.

Ужинать мы закончили около одиннадцати, тепло попрощались с четой Фарли. Он шепнул мне, что распорядится, чтобы материалы для агитации начали привозить уже завтра. Я назвал ему адрес — мой социальный клуб на Малберри. Оттуда мы начнем развозить все по местам. Кстати, некоторые из «наших друзей» тоже держали социальные клубы, вели дела оттуда, так что неплохо было бы и там их расклеить.

Потом спустились вниз, где нас ждали водитель и охранник. Я открыл дверь Гэй, потом сел сам. Марчелло занял место за рулем, завел двигатель.

— Домой, — сказал я, и он тронул машину.

Какое-то время мы ехали молча, Гэй откинулась на спинку сиденья и стала гладить живот. Я не выдержал, тоже потрогал.

— О чем вы говорили так долго на террасе? — спросила она.

— О делах, — ответил я. — О выборах, и о том, как я могу помочь Рузвельту.

— Ну он тебе что-то хорошее сказал? — спросила она.

— Да, хорошее, — кивнул я. — Очень хорошее.

Однозначно хорошее. Потому что сам факт знакомства с таким человеком как Фарли, был очень удачным. А уж если учесть, что он ко мне позитивно настроен…

И только я приехал в клуб на Малберри на следующий день, как началась суета. Когда Марчелло привез меня, я обнаружил у входа целый грузовик Форд Модель АА, и водителя, который ругался с одним из моих помощников. Водитель говорил, что ему приказали привезти сюда этот груз, а помощник говорил, что ничего не знает.

Когда он увидел меня, то сразу же повернулся и махнул рукой:

— Дон Лучано! Мы звонили вам, но ваша жена сказала, что вы уже уехали. Вот, привезли что-то, говорят нам, а мы ничего не знаем.

Ну да, они в действительности ничего не знали же по поводу того, что нам агитационные материалы привезут. Я никого не предупредил, да и поздно было, клуб уже был закрыт.

— Агитация? — спросил я.

— Да, — произнес водитель, поправив кепку. — Мистер Фарли распорядился, чтобы доставили к вам. А этот говорит, что ничего не знает и разгружать не даст.

— Разгружайте, — сказал я.

— Хорошо. Наконец-то.

Марчелло, подошедший ко мне, сунулся было в машину, повернулся и сказал:

— Дон, мы полдня провозимся. Тут же целый грузовик этой агитации.

Я заглянул. Ну насчет целого грузовика — это он соврал, примерно половина. Но в действительности это много, очень много. И куда я должен это деть, в самом деле, для моих столовых и ночлежек столько не нужно.

Я огляделся и увидел группу мальчишек, которые играли чуть в стороне. Их было человек пять, и они гоняли мячик прямо по тротуару, не обращая внимания на проезжающие мимо машины. Но делали это аккуратно, так, чтобы не лишиться снаряда, который у них наверняка был один на всех.

— Эй, carusi! — обратился я к ним.

Они повернулись, и один из них быстро заговорил со мной на итальянском. Наверное, не так давно переехал сюда из Италии.

— Дон Лучано, — сказал он. — Вам нужна какая-то помощь?

— Да, — кивнул я. — Разгрузите грузовик, занесите все внутрь и сложите аккуратно. Получите по доллару. И по… — я повернулся к помощнику. — Выпечку уже принесли?

— Да, — кивнул он.

— По доллару и по сладкой булочке.

Они переглянулись, после чего тот, что говорил со мной — похоже, вожак компании, сказал:

— Мы быстро справимся, дон Лучано. Только можно будет мячик занести, чтобы не украли?

— Можно, — кивнул я.

Вся компания отправилась к грузовику, хозяин мяча отнес его в социальный клуб, и они достаточно шустро взялись за дело. Вытаскивали коробки и стали тащить их в помещение.

Эксплуатация детского труда вроде бы? Но на самом деле я им щедро плачу, очень даже. Доллар — это для них крупная сумма, на доллар можно позволить себе полноценный обед в кафе. А мальчики выглядели совсем не богатыми. А так смогут себе новый мячик купить — у этого, вон, грыжу видно уже, совсем запинали.

— Далеко пусть не несут, — сказал я. — Нам потом это все равно по машинам загружать. И да, сегодня клуб закрыт, никого не пускать, у нас сегодня слишком много дел.

— А если просители придут? — спросил Марчелло.

— Пусть приходят завтра. Сегодня не до того.

Я вошел в помещение клуба и первым же делом отправился к стойке. Взялся за телефон, поднял трубку, подумал немного, после чего набрал номер офиса Костелло. Тот ответил почти сразу — похоже, что уже тоже был на месте.

— Фрэнк, это Чарли, — сказал я, жалея, что сейчас еще нет определителей номеров, а уж тем более мобильников с адресными книгами. Надоело уже начинать разговор с того, чтобы представляться. Вроде влился во время, а при этом все равно некоторые вещи продолжают бесить.

— Чарли, — ответил Костелло. — Как прошла вчерашняя встреча?

— Отлично, — ответил я. — Договорились о том, что мы поможем им с агитацией, а они помогут нам. Обзвони управляющих наших столовых и ночлежек, пусть приезжают сюда, у нас целый грузовик агитации, и его надо развезти и расклеить. И пусть на машинах приезжают.

— Хорошо, — ответил Фрэнк. Ну, нормально, что я на него это дело свалил, не дону же в самом деле всех обзванивать.

— Да, и мне тут Фарли намекнул на еще несколько вещей. Сказал, что хочет расширить сотрудничество. Если тебе позвонит еще кто-нибудь из демократов — сразу звони мне. Или сюда или домой, я не планирую пока отходить.

— Понял.

— И еще. Пришли кого-нибудь, у тебя ведь тоже социальный клуб. И обзвони тех из «наших друзей», у кого есть социальные клубы. Агитация там лишней не будет.

— Хорошо.

— Все, до связи, — сказал я и положил трубку.

Подумал немного. Ладно, с ночлежками, столовыми и социальными клубами разобрались. Сейчас парни постепенно начнут приезжать, разбирать агитацию, потом расклеят у себя, и обязательства будут выполнены. Но это не все, что я обещал — я обещал еще и помощь с профсоюзами. А значит надо вызвать к себе Лепке, Анастазию и позвонить Мангано. Его я вызвать к себе не имею права, но думаю, телефонного звонка будет достаточно.

Сперва я решил набрать Мангано. Номера не помнил, но посмотрел его в записной книжке, которую постоянно таскал с собой. Сейчас все номера не запомнишь, я только самые важные заучил наизусть.

Набрал номер, и тут пришлось немного подождать. После чего трубку взяли, и в ней послышался голос Винсента:

— Слушаю.

— Привет, Винсент, это Чарли, — сказал я. — Мне нужна твоя помощь.

— Помощь? — спросил он. — Конечно, помогу, чем смогу, Чарли.

— На носу выборы, а у нас есть соглашение с демократической партией. Они готовы помочь нам, если мы поможем им с выборами.

— Да, я слышал, что ты общаешься с ними. Так, а я чем могу тебе помочь?

— Винсент, у тебя есть выход на профсоюз докеров. Можешь намекнуть им, что будет лучше, если они проголосуют за правильного кандидата? За Рузвельта?

— Конечно.

— Если нужно будет, я заплачу, — решил я добавить веса своей просьбе.

— Не надо, Чарли, — ответил он. — Я и так понимаю, что это касается всей Организации. Ты ведь не только для себя стараешься, так что сделаем все в лучшем виде.

— Хорошо, — подтвердил я. — Спасибо, Винсент, рад, что ты готов помочь.

— Всегда, босс, — ответил он. — Кстати, хочешь узнать, что стало с этим ублюдком Скализе?

— Не особо, — сказал я. — Главный вопрос — он больше нас не побеспокоит?

— Сомневаюсь, что оттуда, где он оказался, у него это получится.

— Вот и отлично, — кивнул я. Убили Скализе, скорее всего, самым мучительным образом из возможных. Но судя по тому, что в газетах не было информации о том, как нашли труп одного из влиятельных гангстеров, тело они спрятали. — Спасибо. Да, пришли ко мне человека, у меня тут образовалось немного агитационных материалов. Я буду рад, если их развесят в доках.

— Куда?

— В мой социальный клуб.

— Приедет сегодня.

— Спасибо, Винсент.

— Удачи тебе, Чарли.

Я положил трубку. Потом сделал еще два звонка, вызвал к себе Анастазию и Лепке. И только после этого налил себе кофе и отправился за стол. Сел и какое-то время тупо смотрел на мальчишек, которые заносили коробки с агитацией. Гора все росла и росла. Что-то они реально перестарались, куда мы все это девать-то будем?

Ладно, придумаем что-нибудь. Никто не мешает нам, скажем, расклеить их по той же Маленькой Италии. И для этого можно использовать тех же самых мальчишек. А обмануть они не обманут, потому что знают, кто я такой.

Это вообще достаточно интересное ощущение — смотреть на обычных людей, и понимать, что никто из них не решится никогда тебя обмануть. Просто потому что знают, какое наказание за этим может последовать.

Хотя на самом деле это страшные вещи.

Я позволил себе сделать паузу на кофе и сигарету. Заметил, что подошли несколько стариков, которые, похоже, решили заняться обычным для себя делом — просиживанием штанов и игрой в бриск. Но Марчелло отправил их прочь. Никто ругаться не стал, просто ушли.

Мне стало интересно, что там вообще в этих листовках и брошюрах написано. Я подошел, взял одну из коробок, принес к себе на стол, открыл и увидел на плотной бумаге портрет Рузвельта. Видно было, что делали его профессионалы — взгляд уверенный, подбородок поднят. А ниже крупными буквами было написано «ГОЛОСУЙ».

И потом про «Новый курс для рабочего человека».

Понятно, он, похоже, решил, что мои идеи отлично подходят для агитации. Это хорошо, это очень даже хорошо.

Из второго ящика я вытащил брошюру. Там были напечатаны тезисы его программы — помощь безработным, планы по общественным работам, социальные программы. Почти слово в слово то, что я говорил, разве что про готовность пересмотреть сухой закон он писать не стал.

— Дон Лучано, — услышал я позади голос.

Повернулся и увидел Леонарда — управляющего одной из суповых кухонь. Он смотрел на гору коробок с бумагами круглыми глазами.

— Бери одну, — сказал я. — Расклеишь в столовой. На видных местах — у входа, у раздачи еды. Так, чтобы люди точно увидели, чтобы взгляд сам падал.

— Понял, дон Лучано, — кивнул он.

— Если что-то останется… — подумал я немного. — Найдешь среди гостей кого-нибудь, кому подзаработать хочется. Отдашь им, пусть ходят клеят по району. Дашь десять долларов, если сделают все, я тебе компенсирую.

— Понял, дон Лучано, — кивнул он.

— Все иди, — я махнул рукой.

Следующим за ним приехал еще один. Потом еще. Потом Винни — он последовал моему примеру после того, как стал капо, и тоже открыл социальный клуб. Мы с ним немного пообщались, перекинулись парой слов — все-таки нас можно было назвать друзьями. Потом он забрал свою коробку и ушел.

Мальчишки тем временем закончили с разгрузкой, и грузовик уехал. Тот самый, которого я признал за вожака, подошел к моему столу, посмотрел на меня как-то несмело и дерзко одновременно, после чего сказал:

— Дон Лучано, мы закончили.

— Хорошо, — кивнул я, вытащил из кармана кошелек, покопался немного в поисках долларовых купюр. Положил несколько на стол и подтолкнул ему. — Молодцы. Заходите, берите выпечку и кофе, только немного, вам пока вредно.

— Мы могли бы расклеить часть листовок, — предложил он. — Если дадите еще по десятке на каждого.

— Не наглей, carusu, — я поморщился. Но их помощь мне действительно пригодилась бы. — Ладно, делитесь на пары, каждый получит по пятерке. Но чтобы реально расклеили, и на видных местах, а не по подворотням каким-нибудь.

— Хорошо, дон Лучано, — кивнул он.

— Есть-то будете? — спросил я.

— Перекусим, пожалуй, — он улыбнулся. — На голодный желудок не так хорошо работается.

Мне он понравился — хороший малый. И ему лет уже двенадцать, значит теоретически его можно привлечь к нашим делам. Хотя бы в роли посыльного. Ну а что, время такое.

— Ладно. Проверю, — сказал я. — Завтра с утра приходите сюда, получите деньги. Если все будет нормально — с тобой лично переговорю. Может быть, дам тебе еще работу.

— Хорошо, дон Лучано, — кивнул он.

Они отошли, и вся эта группка мальчишек похватала какие-то булочки, налили себе кофе, расселись. Вели они себя тихо, потому что знали, кому именно принадлежит это заведение, вот и понимали, что лучше будет молчать. Я же продолжал ждать. Люди приезжали, забирали свою порцию листовок, а потом уезжали. Время шло.

Потом мальчишки доели и допили, взяли одну коробку и отправились прочь — расклеивать агитацию. А потом наконец-то приехали Лепке и Анастазия. Сперва Луис, но я попросил его подождать, чтобы говорить уже одновременно с ними обоими. И мы отправились в заднюю комнату — такое на людях обсуждать не стоит, даже если они все свои.

Я сел, жестом показал, что им тоже можно, после чего достал из кармана пачку сигарет, прикурил.

— Парни, — сказал я. — У меня к вам важное поручение.

— Мы слушаем, — проговорил за обоих Анастазия.

— Как вы оба знаете, мы лезем в политику, достаточно плотно. Вы фактически рулите профсоюзами. Нам нужно провести агитацию — за Рузвельта. Объяснить, чем его победа выгодна лично каждому.

— Я сделаю, — кивнул Лепке. — Ребята и так за демократов в большинстве своем, конечно. Но…

— Но есть те, кто за социалистов, — заметил я.

— Есть, конечно, — кивнул он. — Со Шлезингером… Он много таких в профсоюз набрал.

— Я знаю, — кивнул я. — И нам нужно убедиться, что ни у кого из людей не возникнет желания голосовать иначе. Нужно напомнить им, что мы о них заботимся, а они нам помогают.

— Сделаем, — Лепке усмехнулся. Он и так прекрасно все понимал.

— У тебя как, Альберт? — повернулся я к Анастазии.

— Да тоже сделаем, — кивнул он. — В лучшем виде. Я не думаю, что среди моих ребят найдется хоть один сторонник республиканцев. А социалистов мы давно уже… Вывели.

— Все равно проследите, — сказал я. — А пока возьмите еще листовок, дадите кому-нибудь из своих, чтобы расклеили на видных местах, там, где рабочие собираются. Ну и смотрите, чтобы агитации республиканцев там не было. Нам она не нужна.

— Да, босс, — кивнул Анастазия.

Все все поняли и разошлись. И тут я вспомнил еще одну вещь, о которой вчера говорил Фарли. Мне нужно подать заявление на натурализацию. Заниматься этим самому, конечно, времени нет, но можно напрячь адвоката.

Так что я вышел из кабинета, снова подошел к телефону и набрал Дикси Дэвиса. Сказал ему собрать все нужные документы, он порадовался, что дело наконец-то не связано с криминалом и попросил всего триста долларов за это. Я согласился. В общем, и с этим дело пошло.

Так прошел почти весь день. Листовки, слава Богу, закончились, и это означало, что завтра мой социальный клуб снова сможет принимать посетителей. Я покинул клуб, раздав указания, Марчелло открыл мне дверь машины, я сел на заднее сиденье. Водитель устроился за рулем и спросил:

— Домой, босс?

— Домой, — кивнул я, а потом мне вспомнилась странная просьба Фарли. Заехать в Центральный парк. И я поправился. — Нет. Заедем сперва в Центральный парк.

Он удивленно посмотрел на меня, но ничего не сказал, пожал плечами и поехал. Наверное, он просто любил водить хорошую дорогую машину. Встречал я таких среди таксистов в прошлой жизни — они когда лимит времени у агрегатора выбивали, просто колесили по району, чтобы потратить время. Просто кайфовали от самого процесса вождения.

Ехали мы минут пятнадцать, и по дороге я гадал, что ж такого могло измениться в парке за неделю, что Фарли сказал мне туда съездить. Что там может быть?

Гадать не хотелось — приеду и увижу на месте.

Когда машина остановилась, я сказал Марчелло ждать меня там, вышел и отправился в парк. И сразу же отметил, что там слишком тихо. И дымом не пахнет вообще.

Углубился в парк, прошел дальше по аллее, и так пока не дошел до центра. И обнаружил, что гувервилля больше нет. Там, где совсем недавно тянулись ряды хижин, сколоченных из ящиков, кусков жести и прикрытых картоном, ничего не было. Просто земля — да, истоптанная, да и грязно, потому что в последнее время все чаще шли дожди. Но этого городка для обездоленных на месте не было, а трава еще вырастет.

Какое-то время я постоял, не веря собственным глазам. Мне ведь раньше нравилось гулять тут, а потом я перестал. Потому что не стоило приходить в место, где живут ничего не имущие люди, в дорогом костюме и с хорошими часами в кармане. Даже пистолет может не помочь, как и статус босса мафии. Им просто нечего терять.

Неподалеку на скамейке сидел пожилой мужчина, он читал газету, держа ее так, чтобы свет фонаря падал на нее. Я подошел к нему, затянулся и спросил:

— Простите. Не подскажете, что тут случилось? Что с людьми, которые здесь жили? Тут ведь целый городок из лачуг был.

Мужчина поднял на меня взгляд, оценивающе оглядел мой костюм, похоже решил, что выгляжу я не как бродяга, и ответил вполне дружелюбно:

— А, вы про гувервилль, — сказал он. — Так его убрали неделю назад. Приехала полиция, но никого не били, не кричали, а просто сообщили людям, что они теперь могут переселиться в ночлежки, которые открыл этот благотворитель. Лучано, итальянец, слышали про такого?

Похоже, что в полумраке он меня не узнал. Несмотря на то, что мое лицо мелькало в газетах последнюю пару месяцев достаточно часто. А уж фотографии с судебного процесса и после освобождения разошлись очень широко. Просто принял меня за обычного хорошо одетого прохожего.

— Слышал, — кивнул я, едва сдерживая улыбку. Не знаю почему, но мне это показалось забавным.

Вот ведь Фарли, вот ведь сукин сын. А у нас был договор с ними — я убираю бездомных из Центрального парка, а они начинают активно оказывать мне поддержку. И получается, что свою часть сделки я выполнил.

— Хороший человек, говорят, — продолжил мужчина, перевернув страницу газеты. — Тут небольшую заметку напечатали об этом, поспрашивали у людей, как там живется. Говорят, там нормальные кровати, тепло, дают одежду, а поесть можно в столовую бесплатную сходить.

Заметка? Я пропустил, похоже, что странно. Хотя ночлежки не стали такой сенсацией, как суповые кухни, так что там вполне могли маленькую статейку дать. А меня и так в газетах упоминали почти каждый день, когда прохаживались по Дьюи.

— А тут хорошо стало, — сказал мужчина. Он, похоже, был расположен поговорить. — Теперь можно снова спокойно гулять, раньше ведь страшно было вечером зайти. Того и гляди, кто-нибудь из этих бедолаг с голодухи набросился бы, или еще что-то случилось бы. А теперь… Ну так красиво, как раньше, конечно, еще долго не будет, траву они всю вытоптали.

— Взойдет, — ответил я. — Весной посадят — вырастет.

Кивнул. Почувствовал я себя, откровенно говоря, странно. Вот он — показатель того, скольким людям я помог. Тут был самый известный и крупный из гувервиллей Нью-Йорка, а теперь его жители переехали в мои ночлежки.

И видеть такое… Это, пожалуй, гораздо нагляднее, чем просто цифры, которые мне показывает Лански. Которые в первую очередь касались того, сколько денег нам удалось отмыть на благотворительности, и сколько получится вложить в уже легальный бизнес.

— Можно посмотреть заметку? — попросил я у мужчины.

— Да, конечно, — он перелистнул газету и протянул мне.

Действительно, заметка всего на пару абзацев. О том, что совместной инициативой городских властей и благотворительного фонда, учрежденного Чарльзом Лучано, была решена проблема и очищен Центральный парк города Нью-Йорк.

Вот ведь ублюдки…

И ведь… Какие же они молодцы на самом деле. Городские власти при поддержке администрации Рузвельта просто решили воспользоваться моментом. Мои ночлежки открылись, и у них появилась возможность расселить людей из парка. И они провели зачистку, которую официально преподнесли как переселение в лучшие условия. А не как выселение бездомных на улицу.

И ведь самое главное — сделали они это без шума и пыли. Без скандала, который поднялся бы, если бы они просто разогнали людей силой, как это делали в других городах — я читал о таком в газетах.

И получилась история, от которой выиграли вообще все. Город избавился от неприглядного зрелища посреди главного парка, люди получили крышу над головой, политики — благодарность избирателей, а я… А я укрепил свой статус благотворителя, отмыл денег и заработал очков политического влияния.

Вот почему Фарли и демократы в целом так охотно пошли со мной на сотрудничество. Дело было не только в голосах итальянской общины и профсоюзов, а в том, что я решил реальную проблему города. Причем сделал это за свои деньги, ни цента не потратив из бюджета.

Я понял, что гордость во мне смешивается с раздражением. С одной стороны — мой план сработал даже лучше, чем я мог рассчитывать, ведь я получил еще и политический капитал. А с другой… Городские власти ведь использовали ситуацию в своих интересах, не потрудившись даже мне ничего сообщить. Они просто наблюдали, как я делаю грязную работу, а потом взяли все лавры себе. Представив все так, будто это была совместная слаженная операция.

Но, в общем-то, ничего удивительного. Именно так и работает политика на данном уровне.

— Спасибо, сэр, — кивнул я и вернул газету. И отправился к выходу из парка, туда, где оставил машину.

Затянулся, потом еще раз, пока не добил сигарету, отправил ее в урну. Вышел и увидел Марчелло, который стоял, прислонившись к капоту, и курил. Увидев меня, он торопливо затушил сигарету и открыл заднюю дверь.

— Ну как, босс? — спросил он. — Все нормально?

— Более чем, — ответил я. — Едем домой.

Я проснулся рано — сегодня надо было ехать по делам, снова разбираться с агитацией. Листовки уже должны были расклеить везде, где только можно, но я планировал дать еще несколько указаний. Вспомнились примитивные политтехнологии девяностых, когда людям раздавали колбасу, водку и куриные тушки в обмен на голоса.

На самом деле не такие уж они и примитивные, и шли еще с давних времен, с Римской Империи. Когда новый диктатор захватывал власть, он давал плебсу хлеб и зрелище, а армии — деньги. И это позволяло ему удержаться первые, самые дикие годы.

А у меня был почти бесконечный источник еды — суповые кухни. Готовили там много, так, что хватало не только чтобы накормить посетителей и сотрудников, но и чтобы разносить продукцию по домам, тем, кто не мог по каким-то причинам прийти и поесть вместе со всеми.

Но эту еду нельзя было хранить дома. Для этого лучше подошла бы колбаса, скажем, или еще что-то — что долго хранится и не портится. Хоть пеммикан делай, честное слово. Кстати, интересно было бы запустить в продажу заводской пеммикан, такого я пока не видел.

Но вот с колбасой решить вопрос можно было.

У Реджинелли была доля в одной из фабрик, где ее делали. И я собирался встретиться с ним, чтобы заключить контракт на поставку их продукции для наших кухонь — официально. Но на самом деле как раз для раздачи. Ну и отмыть еще денег, естественно.

Но все-таки я позволил себе пять минут полежать, слушая, как дышит Гэй. Только потом встал, умылся, побрился, оделся и вышел в гостиную. Мария появилась неслышно, вышла с кухни и проговорила:

— Доброе утро, дон Лучано. Газеты уже принесли, завтрак почти готов. Вы сперва, как обычно, читать или поедите?

— Поем, — кивнул я. В действительности я что-то проголодался.

— О, grazie a Dio, — выдохнула она. — Мне никогда не нравилось, что вы пьете кофе на голодный желудок. Сейчас я все приготовлю, можете сразу идти на кухню.

— Спасибо, — кивнул я.

Но первым делом все-таки вышел в прихожую, взял с тумбочки газеты, и только потом вернулся в столовую. Пахло очень вкусно, Мария вообще готовила хорошо, а в еде главное не столько вкус, сколько запах. А она, как и все итальянки, любила свежие травы и клала их в пищу в огромном количестве.

Я развернул «Таймс», просто потому что она лежала сверху, и на первой же полосе увидел заголовок крупными буквами. И замер. Последнее, что я ожидал — это увидеть такое.

«ГУБЕРНАТОР РУЗВЕЛЬТ ОБВИНЯЕТ РЕСПУБЛИКАНЦЕВ В ПОЛИТИЧЕСКИ МОТИВИРОВАННОМ ПРЕСЛЕДОВАНИИ ИЗВЕСТНОГО БЛАГОТВОРИТЕЛЯ».

— Minchia! — неожиданно для самого себя я выругался на сицилийском. В последнее время я вообще все чаще и чаще использовал именно этот язык. По-видимому, сказывалась среда, в которой я крутился.

Но я не матерился практически, в отличие от остальных. Но сейчас я был в таком шоке, что вырвалось.

— Дон Лучано… — укоризненно проговорила от плиты Мария.

— Да, я знаю, меня мать тоже била по губам, когда я ругался, — ответил я.

И стал читать.

«Вчера вечером, выступая на предвыборном митинге в Олбани, губернатор штата Нью-Йорк Франклин Делано Рузвельт затронул тему, которая уже больше недели будоражила общественность города. Губернатор открыто прокомментировал историю с недавним арестом и последующим освобождением известного нью-йоркского благотворителя Чарльза Лучано».

Вот так вот? Серьезно? Напрямую?

Когда Фарли говорил прочитать газету, я не ожидал, что все будет так… Открыто, что ли. Да и не думал, что говорить об этом будет сам, мать его, Рузвельт, будущий президент…

А дальше шла прямая цитата:

«Я хочу сказать несколько слов о человеке, чье имя многие из вас видели в заголовках газет в последнюю неделю. Мистер Лучано, независимо от того, что говорят о его прошлом, сделал для жителей города то, чего не смогло сделать наше правительство за год с биржевого краха. Он кормит десятки тысяч голодных семей каждый день. Он дает жилье тем, кто потерял крышу над головой. И когда наша доблестная прокуратура решила, что лучшее применение их сил — это преследовать человека, который делится хлебом с бедняками, у меня возникает закономерный вопрос, чем они на самом деле руководствуются».

— Дон Лучано, вы будете есть? — спросила у меня Мария чуть обиженным тоном.

Я приподнял газету и увидел на столе омлет с томатами, щедро посыпанный травами, и чашку кофе. Взял вилку и принялся закидывать в рот еду, почти не чувствуя вкуса. И продолжил читать дальше.

«Далее губернатор высказался еще более резко, прямо указав на то, что прокурор Томас Дьюи, который вел дело против мистера Лучано, начинал карьеру под руководством Чарльза Таттла, ныне баллотирующегося в губернаторы от республиканской партии».

И снова цитата:

«Странное совпадение, что преследование благотворителя, открыто симпатизирующего нашей партии, началось именно в разгар предвыборной гонки. Я не берусь утверждать напрямую, что это был сознательный политический ход. Но наши избиратели достаточно умны, чтобы сделать собственные выводы».

Я залпом выпил чашку уже успевшего подостыть кофе, а потом показал Марии, чтобы наполнила ее снова. И продолжил есть. И читать.

«Заявление губернатора вызвало немедленную реакцию в политических кругах. Представители республиканской партии назвали высказывание безответственным и попытались обвинить губернатора в заигрывании с криминальным элементом ради голосов. Однако наши репортеры, присутствовавшие на митинге, отмечают, что реакция аудитории была крайне позитивной, а сам губернатор получил после своего выступления продолжительные овации».

Я услышал, как вилка скребет по тарелке. Поднял взгляд и увидел, что омлет уже доел. Отставил в сторону тарелку, взял чашку кофе, сделал еще глоток, поморщился — он оказался горячим.

'Мистер Лучано, чей благотворительный фонд за последние месяцы открыл тридцать бесплатных столовых и пятнадцать бесплатных ночлежек, стал одной из самых обсуждаемых фигур в городе. По мнению многих обозревателей, он символизирует растущее недовольство обычных граждан бездействием властей перед лицом экономического кризиса.

В своем интервью для «Дейли Ньюс» он открыто высказывал сомнения, что правительство под руководством нынешнего президента Герберта Гувера способно принять меры для преодоления кризиса. Также он посетил благотворительный прием для помощи детям в резиденции губернатора в августе этого года и пожертвовал личные средства в размере десяти тысяч долларов.

Мистер Лучано открыто поддерживает демократическую партию, и вопросы о причинах его преследования представляются большинству горожан вполне логичными.

Офис прокуратуры от комментариев по поводу заявления губернатора отказался'.

Твою мать… Вот уж действительно «minchia»… Погодите, это реально?

На самом деле… Это победа. Это однозначная победа. Не удивлюсь, если Дьюи хоть и не вылетит из прокуратуры, то окажется отстранен от дел еще до обеда. После того, что сказал лично губернатор.

И ведь это… Это показывает то, как изменился масштаб моей фигуры за последнее время.

Я — Чарли Лучано, который более известен в кругу, где раньше вращался, по кличке «Лаки». Счастливчик то есть. Босс одноименной Семьи, и одновременно с этим человек, который превратил раздробленные феодальные мафиозные кланы в корпорацию.

Я заработал свое состояние на нелегальном алкоголе — и на том, что гнали в страну мои люди, да и заводы, которые работают в Джерси и производят для меня ром, все еще в строю. Я владею огромной кучей нелегальных игорных заведений. На меня работают ростовщики, которые дают людям деньги под бешеный процент, завлекая все больше народа в кабалу.

Да, у меня есть легальный бизнес. Компания по импорту, отели-казино и клубы на Кубе, рестораны и фабрики в США. Аффилированные со мной люди владеют компаниями такси, грузоперевозок и прочего.

Есть фонд. А еще я теперь кинопродюсер, мать его.

Но только вот это не отменяет того, что я — бандит. И мне приходилось убивать людей, как отдавая приказы, так и лично.

Самое-то смешное, что Вакси в действительности убил я, и Дьюи прав. Да, защищаясь, да, меня вынудили как обстоятельства, так и действия самого Гордона.

Но тем не менее… Я стал не просто бизнесменом или гангстером, я стал политической фигурой, которую используют в борьбе.

Рузвельт ведь это сделал не для меня. Он сделал это для себя, для того чтобы показать, что республиканцам не чужды грязные методы. И что они готовы на все для того, чтобы выиграть выборы. А у кого голова работает, то и сам догадается.

Но это, мать его, тоже грязный метод, как ни крути.

Но все-таки… Кем я стал за этот год? Был просто капо, заработал денег, а теперь читаю, как будущий президент страны защищает меня перед всей нацией и делает из меня пример действительно сознательного предпринимателя, который думает не только о себе, но и о людях. О стране, в конце концов.

Страшные вещи творятся, конечно.

И прокуратура молчит. В их ситуации, конечно, оправдываться себе дороже, но они отреагировать должны хоть как-то. Хотя бы защитить своего.

Хотя кто для них Дьюи? Он пока что еще не поднялся, а подняться должен был именно на моем деле. Но провалил его. Так что он — всего лишь мелкая сошка.

Не выгоднее ли будет его начальству попросту слить его? Чтобы откреститься. Мы тут ни при чем, господин Таттл тут совсем ни при чем, это просто инициатива младшего сотрудника, он уже наказан. А неделя за решеткой для известного благотворителя — всего лишь небольшой перегиб на местах.

Ниже, кстати, было продолжение его речи, но это уже меня не касалось. Рузвельт говорил о необходимости создания программ помощи безработным и фермерам. Постепенно начал продвигать свой новый курс.

Я перелистнул страницу и увидел еще одну статью.

«НАЧАТО СТРОИТЕЛЬСТВО ПЛОТИНЫ НА РЕКЕ КОЛОРАДО В ЧЕРНОМ КАНЬОНЕ»

Черный каньон. Это плотина Гувера. И я читал в июле, что Гувер выделил ассигнования для ее постройки. Но вроде как сама стройка началась гораздо позже. Или это Гувер поднажал для того, чтобы успеть за оставшиеся два года своего срока вернуть себе политический капитал?

А смысл? До конца его срока ее достроить уже не успеют. Вроде как в той истории, которую я знал, открывал ее уже Рузвельт. Нет, может быть они и ускориться попытаются, только вот все равно не получится — за два года успеть ее закончить просто невозможно.

«Президент Гувер заявил о том, что сегодня — великий день в истории США. Начата работа над амбициознейшим проектом. Сила реки Колорадо будет обуздана и пойдет на электрификацию штатов Невада, Аризона и Юта. Строительство будет начато в ближайшие дни. Также он сообщил, что это позволит создать пять тысяч дополнительных рабочих мест».

Пять тысяч рабочих мест… Капля в море. Не так ему надо действовать, надо было начинать то же, что будет делать Рузвельт. Но только вот будущему президенту я это подсказал, а этому не могу. Да и нет мне смысла связываться с республиканцами, именно демократы обеспечивают мне политическое прикрытие.

«Подряд на строительство получил консорциум Six Companies, Inc. — совместное предприятие компаний Morrison-Knudsen Company, Utah Construction Company, Pacific Bridge Company, Henry J. Kaiser W. A. Bechtel Company, MacDonald Kahn Ltd. и J. F. Shea Company».

Это мне вообще ничего не говорит, кроме того, что за дело взялся крупный бизнес, а еще это компании из разных штатов. Действительно, большой проект, девятое чудо света, мать его.

Когда-нибудь, может быть, съезжу отдохнуть на берег получившегося водохранилища. Особенно если к тому времени Вегас превратится в большой город, и там будет несколько моих отелей-казино.

Но это, кстати, еще одна ласточка — значит, в скором времени легализуют азартные игры. И ко мне, кстати говоря, возникнет огромная куча вопросов у моих товарищей. Откуда я об этом знал, и как догадался, что нужно выкупать землю в пустыне Мохаве. В общем, будут спрашивать, хотя все однозначно решат, что это на благо. Очередное предвидение, короче говоря.

Мария уже забрала посуду, а я поднялся, взял газеты и отправился в свой кабинет. Там открыл окно, в очередной раз удостоверившись, что ни одну бумажку ветер туда не унесет, потом взял пачку сигарет, посмотрел на нее. Захотелось чего-нибудь вкуснее, так что вытащил из хьюмидора сигару. Надо будет пополнить запасы — кончаются уже. Но это не проблема, мы их ящиками возим под видом сахара.

Отрубил кончики, прикурил от спички, после чего продолжил чтение. Тон в «Таймс» был тревожным из-за кризиса, много внимания уделялось попыткам властей справиться с безработицей. Ну и конечно, предвыборные темы шли — республиканцы и демократы обвиняли друг друга в неспособности справиться с кризисом. И было несколько заметок от социалистов.

Интересно, а социалистическая партия вообще останется в будущем, или ее разгонят потом? Не помню ничего такого, за политикой США особо не следил в прошлой жизни. Отчетливо только помню, что там будет двухпартийная система. Ну и в целом, президенты от республиканцев и от демократов будут менять друг друга. Хотя будут периоды, когда править долго будет конкретная партия. Как, например, в восьмидесятых, когда будет два срока Рейгана подряд, потом Буш, а потом уже у него перехватит бразды правления Клинтон. Что закончится для него импичментом и похоронит его политическую карьеру. Правда, не помешает его жене в будущем почти стать первым президентом-женщиной.

Взялся за другую газету и нашел статью от знакомого журналиста, который брал у меня интервью по поводу суповых кухонь. И там тон был еще более агрессивным — Джеймс практически напрямую обвинял республиканцев в том, что они пытались грязными методами лишить демократов важного союзника. Но тут, я подозреваю, постарался Костелло, и ему занесли, потому что я и до этого видел статьи от этого же автора с жесткой риторикой.

В общем… Как же оно все повернулось, мать его.

Индекс DOW упал еще на семь с половиной пунктов… Не рано ли я вложился в акции? Нет, играть на снижение смысла уже особого не было, но…

Ладно, в любом случае мы свое отыграем. Потому что взяли надежные акции компаний, которые в любом случае останутся в цене, а потом еще и подрастут. И принесут нам определенные деньги.

Но не люблю я все эти биржевые игры, конечно… В прошлой жизни вообще их избегал, как огня, предпочитая вкладываться в конкретные вещи — товары и производство. Лудоманией это все попахивает, а я лудоманов не люблю очень сильно. Хотя с биржей там вообще интересно — чем дальше, тем больше банки продвигали свои инструменты для инвестиций. И это на фоне того, что индекс Московской биржи падал и падал все сильнее.

Но была еще одна тревожная статья, однако это уже касалось Чикаго. Полиция искала связи между Капоне и местными политиками, и при этом заявляла, что следы ведут в Нью-Йорк. Надеюсь, Нитти и остальные поймут, что надо быть осторожнее, и зачистят следы. Хотя они говорили, что все идет хорошо.

Пролистал остальные газеты, и все они написали про выступление Рузвельта — это была сенсационная новость. Причем если «Таймс» еще упоминал, что на митинге обсуждали не только меня, но и местную политику, то таблоиды на это просто забили. Для них важнее был именно скандал в прокуратуре.

Я отложил газеты, посидел еще немного с сигарой в зубах. Что вообще можно еще придумать со всем этим?

Дверь кабинета открылась, и вошла Гэй, немного сонная, с рубчиком от подушки на щеке и в ночной рубашке. Подошла ко мне, приобняла со спины и проговорила:

— Накурил. А мне, кажется, перестал нравиться табачный дым.

— Это хорошо, — ответил я.

— Но ты же сам куришь, — заметила она. — Может быть, и ты бросишь?

— Может быть и брошу когда-нибудь, — только и оставалось вздохнуть мне. — Работа у меня нервная.

— Работа, работа… — проговорила она, поцеловала меня в щеку и спросила. — А есть возможность, что у тебя получится уйти когда-нибудь? Ну, бросить эти свои дела и заниматься только легальным бизнесом. У тебя ведь уже много чего есть…

— Не знаю, родная, — ответил я. — Не знаю.

Хотя на самом деле знал. Быть членом Организации — это навсегда. И в моем случае, я еще и босс. Сомневаюсь, что мне когда-нибудь дадут отойти от дел. К тому же…

— С другой стороны, как они без тебя, — она вдруг улыбнулась. — Они же как дети неразумные, снова начнут драться и убивать. И в конечном итоге их всех пересажают.

— В этом ты, наверное, права, — ответил я.

Гэй явно обратила внимание на газету, лежавшую на столе, наклонилась, схватила ее и принялась читать. Читала она быстро, потому что в целом это любила, а тут ведь не роман — просто статья, пусть и на всю страницу.

— Подожди… — проговорила она. — Это серьезно? Мне не чудится?

— Не чудится, — кивнул я.

— Значит, сам губернатор тебя защищает? — она пробежалась по странице взглядом еще раз, потом посмотрела на меня. — Да. Сам губернатор… Господи, Чарли, что же это значит вообще…

— Это значит очень многое, — ответил я. На самом деле ее слова вполне себе совпадали с моими мыслями. — В первую очередь то, что я больше не просто бандит, а политическая фигура.

— И ты рад этому?

— Рад, — кивнул я. — Но еще и немного напуган, если совсем честно.

— Напуган? — она явно удивилась. — Чем же?

— Тем, как далеко это все может зайти, родная, — ответил я, посмотрев в открытое окно. — Все вообще не так просто. Чем выше ты забираешься, тем более значимые люди начинают обращать на тебя внимание. И если твои действия идут вразрез с их интересами, то они вполне могут попытаться убрать тебя.

— И что ты думаешь делать?

— Лезть еще выше, — ответил я. — Если уж начинаешь, то дальше только вперед. Чтобы старые угрозы становились не такими значительными. Ты знаешь, Дьюи ведь действительно мог меня посадить, мы были… Примерно на одном уровне. Но теперь, когда за меня вступился Рузвельт, у него вообще ничего не получится. Зато на меня однозначно обратят внимание его политические соперники. И так дальше, а потом еще выше и еще.

— А что в конце? — спросила она. — Министр? Президент?

— Нет, — я покачал головой. — Путь туда мне закрыт. По крайней мере тут.

— Тут? — она посмотрела на меня внимательно. — Это как?

— Ну… — я подумал немного. — Я мог бы, знаешь… Стать президентом какого-нибудь островного государства. Может быть, той же самой Кубы. Если бы захотел.

— И ты этого хочешь?

— Не очень, — я качнул головой. — Мне бы с тем, что у меня есть, справиться, сама видишь. Иногда дела идут хорошо, иногда все буквально валится из рук. Куда мне еще президентство.

— Ладно, — она положила газету, наклонилась и снова поцеловала меня в щеку. — Только вот ты должен не забывать еще кое о чем.

— О чем же? — я посмотрел на нее.

— О своей главной роли. О том, что ты должен оставаться моим мужем и отцом нашего ребенка… — в ее глазах появились озорные огоньки, она выпрямилась и сказала. — Я пойду завтракать. Ты пойдешь?

— Я уже, — я качнул головой.

— Хорошо.

Гэй выпорхнула из моего кабинета. Беременность отнюдь не лишила ее природной грации, двигалась она по-прежнему хорошо.

Я же набрал дыма в рот, выдохнул. Отец и муж. Отец и муж. Семья.

Это навело меня на какую-то мысль, но я пока не до конца понимал, что я на самом деле придумал.

Семьи. К нам в столовые ходят целые семьи, в большом количестве. Отцы и матери, сыновья и дочери. Время тяжелое, стресс, плохое питание, а женщинам приходится присматривать за детьми, хотя они могли бы работать.

А что если… Устроить что-то вроде детских садов, хрен его знает. Или даже яслей скорее. Выкупить несколько зданий, нанять персонал — таких же женщин, обеспечить им рабочие места. И пусть присматривают за детьми, чтобы матери могли работать и зарабатывать на прокорм.

Бесплатно, естественно. Ну либо за какие-то небольшие взносы.

Можно грудное молоко скупать для кормления, причем даже не обязательно за деньги — просто питания хорошего будет достаточно. А я что-то да помню о том, как должны питаться матери кормящие, это на слуху было.

Благодаря Рузвельту, дома для ночлежек мои люди скупили за бесценок, а уже потом продали их фонду по завышенным ценам. И в Таммани-холл об этом знали, просто закрыли глаза. А тут мы сможем еще больше зданий купить, а самое главное…

В будущем это можно будет превратить в сеть частных детских садов. А еще это будет естественным следующим шагом для нашего фонда.

Я достал блокнот, взял карандаш и записал эту мысль. Это стоило запомнить, но начинать будем уже позже. Мы и так много тратим, и у налоговой скоро могут возникнуть вопросы — откуда гроши.

Отметил, подчеркнул двойной чертой, после чего откинулся в кресле и продолжил просто курить. Уже выкинув из головы все мысли. Будем считать это чем-то вроде медитации перед тем, как ехать по делам.

Томас Дьюи сидел в приемной, ожидая вызова к Медали почти час, и у него появилось отчетливое ощущение, что его специально мариновали тут. Это усугублялось тяжелым предчувствием, которое появилось после того, как он прочитал утренний номер «Таймс». Свою роль сыграло и то, как на него смотрели коллеги, когда он приехал в прокуратуру.

С утра он прочитал статью раз пять, наверное, и с каждым разом все сильнее впадал в отчаяние. Даже если бы его имя не было упомянуто, то вот его и так все знали — не зря же чуть раньше о нем постоянно писали в газетах. И губернатор штата не то что намекнул, а прямо сказал, что считает преследование Лучано политическим делом.

А его выставляли не просто некомпетентным прокурором, как после провала в суде, а орудием республиканской партии в грязной игре против демократов. Очернившим человека, которого весь город теперь считал героем.

Дверь кабинета наконец-то открылась, и в проеме появился Медали. Он кивнул Дьюи и двинулся обратно, так ничего и не сказав.

Дьюи поднялся, поправил галстук — он понимал, что нужно выглядеть как можно лучше, а потом отправился следом за федеральным прокурором. Вошел, увидел, что Медали уже сел и смотрит на него.

Молчание затянулось примерно на полминуты, причем прокурор крутил между ладонями карандаш. И смотрел внимательно, как будто думал, что же ему делать с таким проблемным сотрудником.

Галстук сдавил шею Дьюи, и он не выдержал и ослабил узел. В общем-то, все было и так понятно, но предчувствие неприятностей стало еще более явным.

— Садитесь, Томас, — наконец-то сказал прокурор.

Дьюи сел, стараясь держать спину прямо, хотя внутри все сжималось.

— Вы читали заявление губернатора, Томас? — спросил Медали, хотя вопрос был риторическим. Судя по тому, что его напечатали во всех газетах города, читали его все, кто умеют читать.

— Читал, — ответил Дьюи.

— Тогда вы понимаете масштаб нашей с вами проблемы, — Медали наклонился, взял газету, которая лежала там же. «Дейли Ньюс».

Дьюи похолодел внутри. В отличие от «Таймс», в таблоиде речь губернатора свели именно к истории с преследованием Лучано, совершенно не упомянув ничего другого.

— И вы понимаете, что губернатор штата, а по нашим данным, возможно, будущий кандидат в президенты публично назвал вас инструментом политической мести республиканской партии. Томас… Это уже не просто скандал в рамках прокуратуры. Это — часть губернаторской кампании. Вы ведь республиканец, состоите в партии, если я не ошибаюсь?

— Да, сэр, — сказал Дьюи. — Позволю заметить, у меня были доказательства вины Лучано.

И невольно поморщился, потому что слова эти звучали как-то жалко даже.

— Мы это уже обсуждали, — ответил Медали. — Но речь сейчас не о том. Мистер Таттл звонил мне час назад.

Дьюи почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Таттл, несмотря на то, что официально ушел с поста, фактически был главным в прокуратуре. Да и ушел он номинально, потому что собирался участвовать в выборах, а совмещать было нельзя. Более того, прокуратура была полностью республиканской, в отличие от Таммани-холл.

— И что он сказал? — спросил Дьюи.

— Он сказал, что ваши действия, Томас, ставят под угрозу его кампанию, — ответил Медали. — Люди, которые ходят в столовые мистера Лучано, Томас, люди, чьи семьи выживут этой зимой благодаря его ночлежкам и благодаря бесплатным осмотрам у врачей, теперь будут голосовать за демократов. И это те же самые люди, что отказались свидетельствовать против него. Вам есть что сказать?

— Сэр, в моих действиях не было никакого политического умысла. Я просто хотел, чтобы правосудие восторжествовало. Мы все знаем, что Лучано — убийца, и то, что губернатор его защищает, этого не отменяет.

— Да, возможно вы правы, — Медали посмотрел на него так, что Дьюи на секунду в его взгляде померещилось сочувствие. Хотя оно тут же пропало. — Но не имеет значения, правы вы или нет, была ли политика в ваших мотивах… Да мы оба знаем, что не было. Важно, что говорят люди, Томас. Вы стали… нежелательной фигурой. Ваше имя теперь ассоциируется с провалом, который еще и мотивирован политической местью. Вы — человек, который пытался засадить в тюрьму благотворителя. И эта ассоциация может стоить нашей партии губернаторского кресла.

Дьюи невольно отвел взгляд и посмотрел на свои руки, сложенные на коленях. Он соврал — политические мотивы были, но они не были связаны с выборами. Он просто хотел подняться, хотел, чтобы его заметили.

Замечал ли он за собой одержимость этим делом? Да. Имели ли место мысли о том, что правосудие должно восторжествовать? Конечно, он все-таки верил в закон.

Он хотел стать человеком, который очистит этот город от коррупции, гангстеров, продажных судей, которые почему-то в большинстве своем оказались членами демократической партии, и полицейских, берущих взятки на каждом углу.

Он хотел, чтобы его имя ассоциировалось с правосудием, с неподкупностью. Он не пил и не курил, делал зарядку каждый день, и все это ради того, чтобы стать человеком, который может показать людям пример.

Но одновременно с этим… Он поторопился, повел себя слишком опрометчиво.

И стал персонажем чужой политической игры, просто инструментом. Причем даже не для своих, а для демократов, для соперников.

— И какое решение вы приняли по поводу моей фигуры? — спросил Дьюи, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но он, тем не менее, дрогнул.

— Я принял решение отстранить вас от активной работы, — ответил Медали. — Формально мы переведем вас на административные дела, будете разбирать архивные материалы. Увольнять вас я не стану, Томас, вы — толковый юрист, и я не хочу терять хорошего специалиста из-за одного неудачного дела. Но позволить вам появляться на публике или уж тем более мелькать в суде я не могу.

— И надолго это? — Дьюи выдохнул. Он был уверен, что уже практически уволен. А все не так уж и плохо.

— Скорее всего надолго, — пожал плечами Медали. — Пока эта история не забудется. Это будет непросто, с учетом того, сколько всего про вас написали в газетах.

— Лучано владеет газетами, — заметил Дьюи. — Наверняка это его рук дело.

— Возможно, — Медали кивнул. — Но… Вам придется посидеть тихо, пока эта история не забудется. Пока Таттл либо не победит на выборах, либо не проиграет. И тогда эта история перестанет быть такой острой. Газетчики найдут новые информационные поводы, о вас постепенно перестанут вспоминать.

И тут до Дьюи дошло, что его унизили. По-настоящему унизили, гораздо сильнее, чем в прошлый раз, когда его просто отчитали за поспешный арест. Тогда была надежда исправиться, доказать свою правоту в будущем или просто реабилитироваться за счет других громких дел.

А теперь перед ним закрыли и эту дверь. Оставляя лишь тень надежды, что когда-нибудь в будущем, если все будет хорошо, если все сложится, то эта дверь снова откроется.

— Я понимаю, — кивнул он. — Дела партии важнее, чем мои личные, и мистер Таттл должен сделать все, чтобы выиграть эти выборы, — он хмыкнул и добавил с неожиданным для самого себя цинизмом: — Ведь тот, кто выиграет эти выборы, в будущем, возможно, станет президентом.

— Хорошо, что вы это понимаете, Томас. Мне жаль, что так вышло, — проговорил Медали, и в его голосе действительно прозвучало что-то похожее на сочувствие. — Вы верили в то, что делаете правое дело, я это вижу, и я это уважаю. Но политика — вещь грязная. И справедливость в ней бывает редко. Идите.

Дьюи поднялся, поблагодарил Медали коротким кивком и вышел из кабинета. Ноги несли его на улицу, он механически передвигал ими. Удушье становилось все сильнее, и хотелось продышаться, а тесные стены коридоров прокуратуры давили на него.

Он вышел, не выдержал и просто снял галстук, расстегнул две пуговицы на рубашке. Заметил Салливана, который стоял и курил — он вообще часто выходил курить.

— Дай сигарету, — попросил Дьюи, протянув к нему руку.

— Ты же не куришь, — удивился Салливан, но все-таки сунул руку в карман и достал из него портсигар.

Открыл и протянул. Потом дал прикурить.

Дьюи сделал пару затяжек, а потом не выдержал и закашлялся — он не был привычен к табачному дыму. Он знал, что люди курят для того, чтобы успокоиться, но похоже, что такой метод ему не подходил.

Он бросил сигарету прямо с крыльца, во все стороны разлетелись искры.

— Дело дрянь? — спокойно спросил Салливан, сделав очередную затяжку.

— Отстранили, — коротко ответил Дьюи.

— Дьявольщина, — Салливан покачал головой, хотя особого сочувствия в его словах Томас не услышал. — Слушай, Том, я уверен, что это все временно. Все забудется через пару месяцев. Вернешься к делам.

— Не знаю, — ответил Томас. — Если бы знал…

Он задумался немного, осмотрелся вокруг. Октябрьское небо висело густыми тучами над городом, и скоро, по идее, должен был пойти дождь. И это гармонировало с настроением Дьюи. Он был не то чтобы близок к тому, чтобы заплакать, он вообще умел держать лицо, но в душе у него все кричало.

— Да ладно тебе, прорвешься, — проговорил Салливан. — И не такое бывало. Ты просто полез не на того человека. Или нужно было подождать, чтобы он прокололся на чем-нибудь серьезном.

— А убийство в центре города — это несерьезно? — спросил Дьюи.

— Ну тогда за налоги, как тех в Чикаго.

— Ты думаешь, что после того, как он открыл фонд, хоть один присяжный в городе проголосует за его виновность?

Салливан надулся и замолчал. А до Дьюи наконец дошло тяжелое осознание того, что он проиграл.

И Лучано со всех сторон, мать его, белый и пушистый. И даже газетчикам сказал, что не держит зла на прокуратуру, потому что они просто выполняют свою работу.

Это было показное великодушие победителя, снисходительная жалость к побежденному противнику. Но тогда Дьюи себя проигравшим не считал, он думал, что проиграл схватку, а не всю войну.

Теперь же… Любая его инициатива будет остановлена сразу же.

Нет. Как бы Медали ни пытался сгладить углы, это все равно означало конец карьеры. Ничего серьезного Дьюи никогда больше не дадут.

Он вдохнул, выдохнул и отправился обратно в здание. Архив — это дорога в один конец. И жизнь, похоже, кончена.

Дела по подготовке к выборам шли своим чередом. На улицах раздавали продуктовые наборы — колбасу, крупу, кое-какие овощи из тех, что хранятся подольше — картошку, капусту. Ну а что, колбасы нажарил, туда мелко нарезанную капусту кинул, и получится бигус. Вкусно и сытно, нормальное блюдо, и можно будет пару дней не ходить в столовую, а питаться горячим дома.

Мы собрались в офисе Лански на Деланси-стрит ближним кругом: я, сам Мейер, Костелло, Бруни, ну и естественно Багси, куда без него-то. Багси, как обычно, принес кока-колы. Решили выпить по бокальчику, и на этот раз я, к удивлению остальных, смешал виски с колой, хотя обычно предпочитал пить чистый алкоголь. Багси хмыкнул и сделал то же самое, остальные отказались.

С местной колой виски имел другой вкус, все-таки она была гораздо слаще, да и травяной.

Поговорили о финансовой стороне вопросов, потом о том, что происходит в Семье — например, Фарино решил вопрос с Бонанно самостоятельно, и даже обошлось без крови, как рассказал Бруни. Ну а потом разговор пошел на отвлеченные темы, даже личные в какой-то мере.

Настроение у меня было прекрасное, все шло хорошо, а в газетах все так же бурлил скандал по поводу Дьюи. На этот раз еще и наши друзья из Таммани-холл подключились, похоже, что приняли заявление Рузвельта за отмашку, за разрешение вступить в игру. На несчастного прокурора вылили столько дерьма, что ему до конца жизни не отмыться. К тому же, как сообщили наши источники, его отстранили от активных дел. Не уволили совсем, как надеялся я, да еще и чтобы с волчьим билетом, а отправили в архив перебирать бумажки.

— Ну что, парни, — сказал я, откидываясь на спинку кресла, которое занял сегодня, вместо того чтобы встать у окна, как обычно. — До выборов совсем чуть-чуть осталось. За кого голосовать будете?

Вопрос был скорее шуточным, хотя мне в действительности было любопытно. Тем более, что Лански, Костелло и Бруни были натурализованы, а Багси так вообще получил гражданство по рождению. А я — гражданин Италии, несмотря на то, что недавно подал заявление.

Парни расхохотались. На самом деле вопрос был странный с их точки зрения — естественно, голосовать все собирались за нашего политического союзника из демократической партии.

— За Рузвельта, естественно, — отсмеявшись проговорил Костелло. — А что?

— Да вот, думаю, мало ли, кто-то проголосует за республиканцев. И что мне тогда с вами делать? — усмехнулся я.

— Это он шутит, — сказал Багси. — Шутит так. Шутишь же, Чарли?

— Да шучу, естественно, — ответил я. — Ясное дело, что все будете за Рузвельта голосовать. Ну а как иначе, зря мы столько старались, что ли. Тогда единогласно, получается, — я усмехнулся. — Я бы тоже проголосовал, но увы, не могу.

— Думаю, на следующих президентских уже сможешь, — проговорил Лански. — Дикси говорил, что подал документы на твою натурализацию. Приезжал ко мне за справками о доходах.

Я улыбнулся, но развивать эту тему не стал. Потому что я и сам не понимал до конца, что именно имеет в виду Фарли, когда советует мне подать заявление на гражданство как можно раньше. Нет, наверное губернатор может помочь мне… Но не так чтобы совсем уж быстро, верно? Как минимум неделя пройдет.

А даровать гражданство даже он не может. Только президент, наверное, сможет, если ему вдруг это зачем-то понадобится. Но Гувер точно нет. Забавно, но даже с учетом того, что я уже сделал, никто из его правительства не пытался со мной связаться. Хотя казалось бы — Нью-Йорк огромный, отсюда идет большая часть голосов.

Может быть, поняли, что мы с Рузвельтом спелись. Черт его знает.

— Подружиться с губернатором, — покачал головой Лански. — И губернатор выгораживает тебя в прессе. Если бы мне год назад кто-нибудь о таком сказал, Чарли, я бы пальцем у виска покрутил, честное слово. А теперь… Хотя с учетом этих снов, которые у тебя бывают…

— Мей, — выдохнул я. — Нет никаких снов. Я просто смотрю на то, что творится, и умею прогнозировать ситуацию, вот и все.

— Ну ладно, ладно, — ответил он и покачал головой. — Но я представляю, как мы развернемся, когда Рузвельт пойдет на второй срок.

— В легальной сфере, — тут же сказал я.

— Естественно в легальной, — сказал Мейер.

— Я серьезно, Мей, — сказал я. — Злоупотреблять его доверием не стоит. Тот бизнес, что у нас есть — он тихий, но наращивать объемы дальше нет смысла.

— Да помню я, как ты говорил, что сухой закон скоро кончится и бизнес с бухлом лопнет, — Мейер вдруг посмотрел на меня с интересом. — Стоп. Мы собираемся поддержать Рузвельта на президентских выборах, и есть вероятность, что все получится. И ты с ним встречался. Это не ты подсказал ему сухой закон отменить?

Мне оставалось только поморщиться. Тема была достаточно щекотливой. Мы делали на нелегальном алкоголе огромные деньги, и если вдруг выяснится, что это я лишил Организацию такого дохода, то ко мне возникнут вопросы.

К тому же там опять будут проблемы. Наверняка кто-нибудь решит найти сопоставимый источник. А он только один — наркота. И в лучшем случае они попытаются поднять вопрос через Комиссию.

А в худшем… Хотя пример Антинори всем показал, как делать не надо. Торрио постарался донести эту информацию до всех.

— Я что, себе враг, что ли? — спросил я.

— Да нет, — Мейер хмыкнул. — Но было бы забавно, если бы ты не просто знал будущее, но сам его творил.

— Мей, — я улыбнулся и покачал головой. — Никто не знает будущее. А творит свое будущее каждый сам. Все зависит от наших действий.

— Одно дело — наше будущее, другое дело — будущее страны.

Я повернулся и увидел, что парни слушают наш разговор с интересом. Что они там себе думают на самом деле? Хотя влезать не хотят, и на том спасибо.

— Но на самом деле… — проговорил я. — Я думаю, подсуетиться стоит уже сейчас. Можно выкупить пару алкогольных заводов в Кентукки и Теннесси, пусть будут у нас.

— Я тоже думал об этом с тех пор, как ты впервые сказал про отмену сухого закона, — проговорил Мейер. — Но тогда возможности не было, потому что у нас не было достаточно чистых денег. Они ведь все еще работают, делают медицинский спирт, так что совсем дешево их не отдадут.

— Давайте выкупим Джек Дэниелс! — тут же заявил Багси. — Или Олд Таб! Почему нет? У нас тогда этого виски будет хоть залейся.

Мне эта идея показалась маловероятной. Все-таки это крупные производства, да и не продадут их.

— Это хорошая идея, — к моему удивлению сказал Лански.

— Да? — повернулся я к нему.

— Да, — кивнул он. — Покупка завода того же Джек Дэниелс выйдет примерно в полмиллиона долларов. Олд Таб поменьше, но у них два завода. Я думаю, в миллион можно уложиться на все. И отобьем. Хотя бы за счет поставок медицинского спирта в аптеки. Да и для наших дел он может пригодиться.

— А ты сумеешь устроить сделку? — спросил Костелло. — Кому попало их не продадут.

— Я сумею, — кивнул он.

— Тогда покупаем, — сказал я. — Готовь все прямо сейчас, пока не все верят, что сухой закон отменят. И еще… У меня есть идея…

— Какая? — Мейер тут же подался вперед.

— У них есть хорошие источники воды, — сказал я. — Мы можем построить дополнительные корпуса или модернизировать уже имеющиеся и начать готовить там газировку.

Все посмотрели на меня с удивлением. Я отпил из своего бокала и сказал:

— Газировка будет приносить небольшой, но стабильный доход. Но. Когда сухой закон отменят, мы сможем производить готовые коктейли. Вот как этот, — я поднял бокал. — Разливать их прямо по бутылкам и продавать в наших барах. Ну и в розничные магазины. Вопрос тут в первую очередь в лицензии.

— С этим решим вопрос, — проговорил Костелло. — У наших друзей из Таммани достаточно связей и недостаток денег. Они помогут.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Мей, инициируй сделку в ближайшее время. Теперь-то чистых денег на это хватит?

— Хватит, — кивнул он. — И это хорошо. Грязные можно вложить в Кубу, там никто ничего не проверит. А вот чистые лучше тратить в США.

— Кстати, — проговорил вдруг Багси, хлопнув себя по лбу. — Совсем забыл. Я же вам кое-что показать хотел, парни.

Он вдруг поднялся, прошел в угол комнаты и взял тубус. Я на него внимания не обратил сперва, а сейчас подумал, чего это он там лежит. А его Багси, оказывается, притащил.

Он подошел к столу и расстелил чертеж, придавив по углам бокалами, чтобы бумага не сворачивалась обратно. Мы подошли, я посмотрел и понял, что это архитектурный чертеж, явно выполненный профессионалом. На нем было высокое здание, что-то вроде отеля. Широкий фасад с колоннами и балконами, и даже отдельное крыльцо сбоку. Оно-то зачем?

Хотя я уже догадался, что это такое.

— Это что такое? — спросил Бруни.

— Отель-казино, — ответил Багси, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость. — Я его придумал, еще когда на Кубу ездил, ну после той истории с Дьюи. А потом нашел архитектора из Майами, он делал похожие проекты для тамошних отелей. И вот, недавно закончили.

— И как оно будет называться? — спросил Костелло, слегка усмехнувшись.

И я опять понял, что сейчас скажет Багси.

— «Фламинго», — ответил Сигел без малейшего колебания. — Сами представьте, парни. Огромные неоновые буквы у входа, розовые светящиеся фламинго повсюду. А как оно будет выглядеть на фоне океана ночью? Представили? Внушает, а! И люди сразу поймут, куда они приехали.

Лански наклонился над чертежом, разглядывая детали. По лицу его было видно, что он оценивает не столько эстетику, сколько практическую сторону вопроса. Хотя тут опять же я его понимал — заведения на Кубе были, но маленькие, пусть и много.

А вот такое вот роскошное может стать для нас настоящим флагманом. Тем самым, из-за которого люди и поедут туда в туры, чтобы проигрывать деньги.

— Сколько это будет стоить? — прямо спросил Мейер.

Бен на секунду замялся, но потом ответил:

— Миллион долларов. Может быть, чуть больше, если не будем экономить на отделке и мебели, и привезем что нам надо из Европы.

За столом повисла тишина. Бен посмотрел на меня, но уверенности в его лице поубавилось. Миллион долларов был немалой суммой даже для нас, даже с учетом того, насколько выросли наши доходы за последний год.

— Парни, Куба уже приносит неплохие деньги, — продолжил Бен. Не удивлюсь, если он репетировал речь, потому что понимал, что миллион просто так мы выделить не можем. — Схема рабочая. Но нам нужна настоящая роскошь, чтобы привлечь самых богатых людей. Шикарный отель, казино под стать ему. Поедут звезды Голливуда, промышленники, политики, мать его. А сколько денег мы сможем через него отмыть…

Я посмотрел на чертеж, а потом на Бена. Я ведь постоянно вспоминал это. «Фламинго» он строил и в той истории, которую я знал, только не на Кубе, а в Неваде. И проект этот стоил гораздо выше запланированного, настолько, что боссы решили, что Багси Сигел просто наворовал денег и где-то спрятал. И этот проект, его мечта, стоила ему в итоге жизни.

— Миллион долларов — это серьезная сумма, Бен, — сказал я.

— Я знаю, — кивнул он, и в его глазах промелькнула тревога, будто он боялся, что я откажу. — Но я уверен, что это окупится, Чарли. Наш бизнес на Кубе будет только расти, ты сам об этом говорил, и сам хотел вкладываться. А этот отель поднимет нас на совершенно другой уровень.

Я посмотрел на Лански, потом на Костелло, оценивая их реакцию. Мейер задумчиво разглядывал чертеж. Костелло молчал — похоже, что ждал моего решения, не решался высказать своего мнения.

— Это Куба, — проговорил Лански. — Мы можем вкладывать туда грязные деньги, без отмывания. Никто ничего не проверит. И если Тампа тоже вложится…

— А без Тампы? — спросил я. Не хотелось мне втягивать в это дело Санто. Да и хотелось, чтобы Бен отчитывался только передо мной.

— Без Тампы мы тоже можем это себе позволить, — кивнул Мейер.

— И наши планы по покупке вискикурен откладывать не придется?

— Придется, — чуть подумал он. — Но не очень надолго. Если ты уверен в том, что этот твой фильм окупится, мы сможем купить их на эти деньги, причем уже лично на твое имя — ты же продюсер. Так что…

— Хорошо, — сказал я, не дожидаясь продолжения — такое решение меня устраивало. — Я согласен выделить деньги на этот проект.

Лицо Бена расплылось в широкой улыбке. Меня снова кольнуло — он выглядел настолько искренне счастливым, и даже не понимал, чем это ему грозит.

— Но, — добавил я, поднимая руку, чтобы остановить его раньше, чем он начнет благодарить меня. — С одним условием.

— С каким? — спросил Бен, чуть насторожившись.

— Ты будешь заниматься архитектурой и прочим, творческими процессами. У тебя есть чутье на такие вещи, я понял это, когда ты решил, как будем обставлять «Лакис». И я уверен, что ты сделаешь этот отель действительно выдающимся. Но за бюджетом будет следить Мейер.

Бен на секунду нахмурился, будто оскорбился, но секунду спустя его лицо просветлело, и он кивнул.

— Справедливо, — сказал он. — Если честно, я и сам не горю желанием копаться в цифрах. Пусть Мейер этим занимается, у него голова в таких вещах лучше варит.

— Именно, — Лански слегка усмехнулся. — А то знаю я тебя, Бен, размахнешься на итальянский мрамор для пола, а потом окажется, что денег нужно не миллион, а три.

— Ну я же не настолько безрассудный.

— И это говорит человек, который схватил гранату и выкинул ее в окно, — заметил Костелло.

Багси посмотрел на него, а секунду спустя расхохотался в голос. Ну да, эта история с гранатой сделала его знаменитым по всему городу.

— Первый транш будет через неделю, — сказал Мейер. — Начнем быстро. Деньги пойдут мимо налоговой, все-таки Куба вне юрисдикции США. Рабочих будем нанимать на месте?

— Да и нет, — сказал я. — Специалисты все будут американцами, пусть Бен подберет их. Часть рабочих пусть будут местными, а еще часть мы возьмем в Гарлеме. Это будет в какой-то мере даже дешевле, чем платить кубинцам.

— Тогда работаем, — Бен потер ладони друг о друга.

— И еще кое-что, — сказал я, посмотрев на Сигела. — Постарайся следовать бюджету. Я понимаю, что тебе захочется все сделать по высшему разряду, но сперва составьте с Мейем смету, позови и своих архитекторов. Не выходи за рамки. Договорились?

— Да если надо будет, я свои вложу, — сказал он. — Это же проект всей жизни получится.

— Не обязательно, — я покачал головой.

— В смысле? — Сигел посмотрел на меня.

— Ну… — я улыбнулся. — Возможно, тебе придется когда-нибудь построить еще одно казино. Но уже в Америке.

— В Атлантик-сити? — спросил он. — Там уже все поделено. А азартные игры вне закона.

— Увидишь, — сказал я, взял свой бокал и вернулся на кресло.

Они уже скоро все узнают. Меньше полугода осталось, и тогда поймут, какой смысл был в покупке такого количества земли в Неваде. А там можно будет начинать строить заправки, мотели и прочее.

Еще бы, блин, деньги откуда-то на все это найти. Есть понимание, что если мы выделим еще миллион на покупки вискикурен, а перед этим на казино-отель на Кубе… Сколько у нас останется на оперативные расходы?

Да, это, мать его, инвестиции в будущее, и уже к сороковым это все принесет не миллионы, а десятки миллионов. И имущество фонда тоже, конечно. А уж про золото я молчу — уже через четыре года оно в два раза вырастет в цене, и его можно будет очень выгодно продать.

— Мне это нравится, — вдруг сказал Бен, сворачивая чертеж обратно. — Знаете, парни, мне это нравится даже больше, чем-то, чем я обычно занимаюсь.

— В смысле? — спросил Костелло, приподняв бровь.

— Ну, вышибать зубы там, стрелять, — Бен слегка пожал плечами. — Это не так круто. Вот строить что-то красивое, что-то, что будет приносить людям радость, а нам деньги. Это же гораздо лучше.

— Ты постареть резко решил, что ли? — спросил у него Бруни.

— Да нет, почему, — проговорил Сигел слегка обиженным тоном, вкладывая чертеж в тубус. — Просто я нашел то, что мне действительно по душе.

На секунду в помещении повисла тишина, а потом Костелло не выдержал и расхохотался. А следом за ним остальные. Я тоже не выдержал и рассмеялся.

— Бенни Сигел, архитектор, — проговорил сквозь смех Костелло. — Кто бы мог подумать, а?

— Не смейся, Фрэнк, — Бен усмехнулся, но не обиделся. — Может быть, через пару лет депрессия закончится. Все богачи Америки увидят мое казино и захотят, чтобы этот же человек строил им особняки. Открою архитектурное бюро и буду крутиться в высшем обществе, обсуждать с богачами дизайн.

— Представляю тебя на светском приеме, — сказал я. — Будешь с богатыми дамами обсуждать узоры на обоях. И прикинь, даже стулом нельзя будет никого избить.

— А что, было бы неплохо, — Бен подмигнул.

— Но вообще, парни, — заметил я. — Это означало бы, что свою репутацию все-таки можно исправить.

— Это как? — посмотрел на меня Бруни.

— Ну вы слышали анекдот такой, — сказал я и принялся рассказывать: — Заходит старый ирландец в паб, заказывает себе пинту пива. Жизнь подходит к концу, и он начинает ее вспоминать. Говорит: «За свою жизнь я посадил самый красивый сад на всей Эйре. И что, кто-то называет меня Макгрегор садовод? А видели мост, который ведет через нашу реку? Его построил я, и кто-то называет меня Макгрегор строитель мостов? Но стоило один раз отыметь козу…»

Все снова расхохотались, причем на этот раз громче всех Багси, он даже стал колотить себя ладонью по бедру. Смеялись много, практически до слез, прекратили только минуты через три. Потом Костелло неожиданно посерьезнел и сказал:

— Ты смотри, чтобы тебя наш Макгрегор не услышал.

— Да ладно вам, — я улыбнулся. — Вы же все равно никому не расскажете. А если захотите пересказать — лучше поменяйте фамилию.

— Да уж, — Лански покачал головой. — А ведь и ты тоже — пример человека, который изменил свою репутацию. Был гангстером, а теперь за тебя сам Рузвельт впрягается.

— Ну, получается, что старый ирландец был не прав, — я улыбнулся.

— Но ты мне скажи, Бен, — повернулся Мейер к Бенни. — Ты хоть раз в жизни чертежный карандаш держал до этого проекта?

— Нет, — без тени смущения проговорил Багси. — Но я умею видеть красоту, вы же сами видите. Идея-то была моя, а рисовал все уже настоящий архитектор.

— Ну, идея действительно неплохая, — оставалось только признать мне. — Розовые фламинго эти особенно… Как ты их вообще придумал? А так — неоновые вывески, роскошь посреди тропиков. Богачам это понравится, особенно тем, кому захочется сбежать от серости и унылых лиц людей. От кризиса, короче.

— Именно об этом я и думал, когда все это придумывал, — тут же заявил Сигел. — Люди устали от плохих новостей. Страдают-то не только бедняки, но и богачи, многие потеряли почти все. И им нужно место, где можно забыть обо всем хотя бы на несколько дней. Место, где всегда царит праздник.

Я поднялся, поставил свой бокал на стол и кивнул Лански — мол, наливай. Остальные тоже подошли, Мейер разлил по бокалам виски. Я поднял свой и проговорил:

— Ну, тогда за «Фламинго».

Остальные подняли свои бокалы вслед за мной, и мы все выпили.

Разговор продолжился уже на другие темы. Опять выборы, профсоюзы, новости из Чикаго, где обнаружили нью-йоркский след, и как решить проблему. Но краем глаза я поглядывал на Багси, который все так же улыбался, как будто сбылась его детская мечта.

За этот год я узнал его достаточно неплохо, а в памяти настоящего Лучано так вообще была информация о почти всей его жизни. И мы оба знали его как жесткого парня, отчаянного бойца и очень вспыльчивого и импульсивного человека. Пусть и преданного.

И мысль о его судьбе в той истории, которую я знал, не выходила у меня из головы. А я ведь давно дал себе слово, что не дам ему умереть так глупо. Буду внимательно смотреть за этим проектом, чтобы траты не вышли из-под контроля, и чтобы никакие подозрения в растратах или воровстве не омрачили наши отношения.

Бен был неплохим парнем, он мне нравился. И он заслужил шанса построить что-то прекрасное.

В воскресенье утром мы отправились на мессу в Старую Церковь Святого Патрика на Малберри-стрит. Я оделся в лучший костюм, Гэй же наоборот, настолько скромно, насколько это было возможно.

Народа собралось достаточно много, в том числе и «наших друзей» пришло немало. Костелло с женой, Бруни с женой, Анастазия, Винни с Роуз и еще десятка полтора из членов Семьи. Ну и не наших тоже хватало, все-таки это была одна из немногих больших католических церквей в Нью-Йорке, вот и собрались.

Когда мы прошли внутрь, я увидел, что зал буквально переполнен, и даже сесть не всем хватило места. Гэй я усадил, а сам остался стоять, уступив свое место какой-то женщине. Женщин тоже было очень много.

Я заметил, что чем сильнее начинались проблемы в обществе, с этим кризисом и всем остальными, тем больше народа ходило в церковь. Похоже, что люди пытались найти утешение, и с моей точки зрения это было абсолютно нормально. Церковь для того и нужна, чтобы дать людям утешение.

Отстоять мессу — все равно дело привычное. В православных-то храмах я, когда ходил, стоял. И ничего. А вот беременной жене стоять точно не стоило.

Служба началась как обычно, привычно на латинице, и я молился вместе с остальными, крестился, когда крестились все, и дело в целом и общем шло. В последнее время я ходил на мессу не только для того, чтобы поддержать свой образ набожного католика, но и потому что это была пара часов, во время которых можно было отвлечься от повседневных дел. И побыть не большим боссом, а просто человеком, который, как и все остальные, пришел в храм.

Дело шло, мы молились, хор пел. Но когда пришло время проповеди, падре Доменико вдруг заговорил совсем не о том, чего я ожидал.

— Братья и сестры, — начал он, обводя взглядом собравшихся прихожан. — Сегодня я хочу сказать несколько слов не только о вере, но и о нашей общей ответственности. Ответственности перед этим городом, перед этой страной, которая приняла многих из нас, бежавших от нищеты в старой родине.

По церкви пошел легкий шепот удивления, прихожане переглядывались, и никто, похоже, не понимал, к чему вообще клонит священник.

Я тоже удивился, чего уж тут сказать. Обычно падре Доменико ограничивался размышлениями о смирении, милосердии и добродетелях. Ответственность, конечно, в них тоже входила, но при чем тут город и страна? Которую большинство прихожан все равно не считали родной. Это их дети, может быть, внуки, уже забудут итальянский язык, и привыкнут говорить на английском, и будут звать себя уже не итальянцами, а американцами итальянского происхождения. И все, что у них останется — это любовь к пасте, ну и фамилии, которые заканчиваются на гласные буквы.

— Через несколько дней нам предстоит исполнить наш гражданский долг, — продолжил падре. — Тем из вас, кто уже получил гражданство этой великой страны. И я, как ваш духовный наставник, считаю своим долгом сказать вам, что в этот трудный час, когда столько семей страдает от голода и безработицы, нам нужен человек, который действительно заботится о простых людях.

— Вы говорите о доне Лучано? — спросил вдруг кто-то. Похоже, что просто не удержался — потому что прерывать падре во время проповеди считалось недопустимым. Наверное, слишком сильно удивились.

И взгляды почти всех в этом храме обернулись на меня. Сказать, что я смутился — это ничего не сказать, пусть я и постарался выдержать невозмутимое выражение лица. Потому что да — за пределами церкви они подходили ко мне и благодарили, обращали внимание. Смотрели по-разному — кто-то с уважением, кто-то с благодарностью, а некоторые и с плохо скрываемым страхом.

Но нет, говорил он не обо мне. И я понял, куда он клонит. Странно, я же не разговаривал с ним о том, чтобы он нам помог, решил не впутывать религию в такие дела. Меня в прошлом-то порядком бесило, что наша церковь лезет в политику, а если учесть, что для православных всякая власть от Бога, поддерживали они все решения, даже не самые лучшие. Хотя власть в любом случае надо критиковать, власть, которая вообразила себя безгрешной — это худшее, что может быть с гражданами страны.

— Губернатор Рузвельт, — произнес падре Доменико, и по церкви пронесся отчетливый гул. Никто не ожидал, что он станет агитировать за конкретного человека. — Губернатор показал себя человеком, который понимает нужды простых людей. Который защищает тех, кто помогает своим ближним, вместо того, чтобы позволить политикам, заигравшимся в свои игры, загубить репутацию достойных людей нашей общины.

Понятно. Все снова посмотрели на меня. Имени моего падре не назвал, но всем и без того было ясно, кого он имеет в виду. Я опять почувствовал на себе взгляды, и мне оставалось только держать невозмутимое выражение лица. Смущение прошло, и я почувствовал веселье.

Да, в этой борьбе на моей стороне оказался не только простой народ и демократическая партия, но и церковь, пусть и в лице единственного священника. Но только вот даже один священник на самом деле имеет большую власть. И еще один мой план сработал — я ходил почти на все мессы и щедро жертвовал. Вот отец Доменико за меня и впрягся.

Нет, все-таки, какая ответственность упала на мои плечи. За меня выступили очень значимые люди, и все они рисковали, потому что понимали, что если я оступлюсь, если вскроется мое участие в действительно грязных делах — неуплату налогов мы не считаем, потому что по ней меня присяжные не осудят никогда — то головы полетят. Они мгновенно лишатся своей репутации. Потому что концепции правдоподобного отрицания, мол — «я ничего не знал, в партию закрались враги» — сейчас нет.

— Голосуйте по совести, братья и сестры, — закончил падре Доменико свою неожиданную политическую вставку. — Голосуйте за того, кто действительно печется о благе народа, а не только о собственной власти.

Он быстро вернулся к обычной религиозной части проповеди, заговорил о смирении и терпении перед лицом трудности, об испытании, которому нас всех подвергает Бог. Но только вот зерно было уже посеяно, и я прекрасно видел, как прихожане продолжают перешептываться. Они, естественно, все поняли.

Я услышал позади шаги, повернул голову и увидел Костелло, который медленно продвигался в мою сторону. Он подошел сзади, наклонился и шепнул на ухо:

— Ты и к нему людей посылал, что ли?

— Нет, — я качнул головой и ответил так же шепотом. — Я подумал, что это сделал ты.

— Я не делал, — он тоже покачал головой. — Может быть, Бруни? Или Анастазия?

— Я им не приказывал.

— Ладно, — сказал он. — Встретимся после мессы и обсудим это все.

Служба пошла дальше. Причастие, которое из-за количества прихожан затянулось надолго, и которое я принял вместе с остальными, заключительные молитвы, и наконец падре Доменико благословил нас всех, отпуская с миром. Люди стали медленно расходиться.

— Мне надо поговорить со священником, — сказал я Гэй, которая стояла рядом со мной.

— Хорошо, — кивнула она. — Я все равно хотела перекинуться парой слов с Роуз.

Служки убирали атрибутику и прочее, а падре стоял около двери, ведущей в ризницу, и судя по тому, что он смотрел на меня, ждал. Я кивнул и отправился к нему. На его морщинистом лице читалось напряжение, будто он сомневался, правильно ли поступил, произнеся ту проповедь.

— Дон Лучано, — сказал он. Не «сын мой», он называл меня именно так. — Спасибо, что задержались. Я хотел с вами поговорить.

— Падре, — кивнул я ему, даже слегка голову склонил, выражая почтение. Этот человек в рамках итальянской общины обладал не меньшей властью, чем я сам, и это само по себе уже требовало уважения. — Интересная сегодня получилась проповедь.

— Не знаю, дон Лучано, — он слегка улыбнулся, но только вот улыбка получилась настороженной, даже немного заискивающей. Как будто он ждал моей реакции и очень надеялся, что она будет одобрительной. — У меня есть ощущение, что я переступил какую-то черту. Я не хотел показаться навязчивым, да и дела эти меня не касаются.

— Все в порядке, падре, — ответил я. Мне не хотелось, чтобы он волновался, тем более, что его проповедь играла мне только на руку. — Вы вправе говорить со своей паствой о том, что считаете нужным.

Он кивнул, но выражение беспокойства не покинуло его лица. Я решил спросить напрямую — уж очень мне были интересны причины, которые заставили его выступить вот так вот.

— Падре, — проговорил я. — Вы говорили о Рузвельте, и вы знаете, что его победа в моих интересах. Нас связывают кое-какие деловые отношения. Это кто-то из моих людей к вам пришел и намекнул, что именно вам нужно сказать?

— Нет, дон Лучано, — он покачал головой. — Я слежу за газетами, как и все в этом приходе. Я видел, что губернатор говорил о вас. И я должен признаться, эта история заставила меня задуматься о многом.

— О чем именно? — спросил я.

— О том, что вам это будет выгодно в первую очередь. И я очень хотел помочь. Ведь… Дон Лучано, я знаю о вашей репутации, и у меня всегда были сомнения насчет дел, которые вы совершаете. Но за последние полгода вы в действительности сделали очень много для моего прихода. Хотя бы то, что люди больше не голодают, у многих снова появилась работа, а на улицах не видно бродяг — это полностью ваша заслуга.

— Не только моя, — сказал я.

— Вас и ваших людей. И знаете… Вы ведь в курсе, что наш приход живет от пожертвований. В последнее время их становится все меньше и меньше, и я понимаю это — я не имею права требовать от людей отдавать последнее. Но вы и ваши друзья… На самом деле только вы поддерживаете наш храм на плаву. И с тех пор, как вы стали регулярно ходить сюда…

Ему сложно было об этом говорить, потому что по сути приходилось признаться в том, что приход в данный момент существует исключительно и полностью на деньги мафии. И без нас ему пришлось бы туго.

— У меня нет иллюзий по поводу того, что вы изменились, — сказал он. — Я понимаю, откуда берутся эти деньги. Но вы даете людям надежду на завтрашний день. И это однозначно богоугодное дело. Ведь…

— Это тяжелые времена, падре, — сказал я. — Кто-то должен помочь людям пережить их. И если другие не могут этого сделать, то пусть это сделаем мы. И пусть грязные деньги помогут людям.

— Именно так я и подумал, — кивнул он. — Давайте так, чтобы ваша левая рука не знала, сколько дает правая.

— И все-таки? — спросил я. — Кто-то к вам приходил?

— Нет, дон Лучано, — он снова покачал головой. — Я читаю газеты. И когда я услышал, как губернатор говорит о том, как несправедливо с вами обошлась прокуратура, я решил, что должен сказать нечто подобное и со своей кафедры. Хотя признаю, теперь меня немного мучают сомнения, правильно ли я поступил.

— И в чем именно вы сомневаетесь? — спросил я.

Падре Доменико на секунду замолчал, похоже, подбирая слова. А потом все-таки сказал:

— Я поставил свой авторитет… Более того, авторитет церкви. Поставил его на карту ради поддержки политика. А политики, дон Лучано, как известно, часто обманывают ожидания тех, кто в них верит. Я лишь надеюсь, что вы не ошибаетесь, когда поддерживаете его, и что мистер Рузвельт в действительности окажется человеком, который не обманет нашего доверия.

В общем-то было понятно, в чем дело. Он пошел против совести своей, когда полез в политику и стал рекомендовать людям, за кого именно им голосовать. И раз к нему в действительности никто не приходил, то пошел он против совести по своему решению, а не потому что его кто-то вынудил.

Мне стало приятно на душе. Не зря, все не зря. Не зря я так долго работал, выстраивал связи и свою репутацию.

— Падре, — проговорил я. — Вы не ошиблись. Рузвельт будет хорошим губернатором, он в действительности понимает нужды простых людей. И я говорю это не потому, что он поддержал меня в трудную минуту, а потому что я знаком с его планами. Он хочет помочь людям пережить этот кризис.

— Вы уверены? — спросил падре Доменико.

— Уверен, — кивнул я. — Ночлежки, которые мы открыли, мы смогли открыть так быстро благодаря нему. Они продали нам здания по очень низким ценам, потому что иначе у нас просто не хватило бы денег на то, чтобы оборудовать сразу столько. К тому же я говорил с ним. И я в нем уверен.

Я подумал немного, стоит ли говорить об этом, но в конечном итоге решил, что стоит. Падре решил помочь мне по своей воле и теперь сомневался.

— Более того, падре, я думаю, что уже через два года он станет не просто губернатором. Он станет президентом этой страны. И тогда вы сможете с гордостью вспоминать, что были одним из первых, кто разглядел в нем настоящего лидера. Человека, способного вывести страну из кризиса.

Этого в знакомой мне истории у него не получилось. Другое дело, что тогда у него не было советника, который знает будущее. Не знаю, правда, сколько бабочек я уже раздавил, и сколько всего перевернул на новые рельсы, но я ведь в действительности уже подсказал ему много чего. И смогу подсказать еще больше.

— Президентом, говорите, — задумчиво проговорил падре. — Что ж, дон Лучано, если вы правы, и он в действительности сможет вывести страну из кризиса, если ваши слова окажутся пророческими…. Я буду рад, что не ошибся в своем выборе сегодня утром.

— Не ошиблись падре, — твердо проговорил я. — Поверьте мне.

— Спасибо, дон Лучано, — кивнул он. — Ваши слова меня действительно успокоили. Знаете, сложно быть духовным наставником в такие непростые времена. Трудно понять, какое решение будет правильным для нашей общины. Для всего города. Да и, если уж вы так говорите, то для всей страны.

— Вы делаете все, что в ваших силах, падре, — сказал я, запустив руку в карман и доставая из него бумажник. — Этого достаточно.

Я вынул три сотенные купюры и протянул ему. Некоторое время он смотрел на эти деньги, а потом кивнул и взял.

— На нужды прихода, — сказал он. — Благодаря вам и вашим друзьям, мы смогли починить крышу. Не знаю, что было бы этой зимой, если бы вы не помогли.

— Всегда рад помочь, падре, — ответил я. — Церковь очень много значит для наших соотечественников. Людям нужно утешение в эти трудные дни. И церковь много значит и для меня самого, иначе я бы сюда не ходил.

— Благослови вас Господь, дон Лучано, — сказал падре Доменико, осеняя меня крестным знамением на прощание.

Я вышел из ризницы, огляделся и покачал головой. Вот ведь абсурдная ситуация. Священник по своей воле агитирует за кандидата, которого поддерживает бандит, зная о том, что это бандит. А сам мафиозо убеждает его в правильности его политических взглядов.

Дела, конечно. Дела…

Но то, что он сказал, что заметил, как изменились дела в квартале с тех пор, как мы начали благотворительность… Это приятно. Это значит, что в действительности дело идет, иначе ведь он определенно не стал бы вмешиваться. А тут решился и вмешался.

И это означает только то, что я на правильном пути. И это хорошо, пусть так и остается.

На улице меня ждала Гэй, которая оживленно беседовала о чем-то с Роуз. Я кивнул ей, мол, подожди пока, двинулся к Костелло, Бруни и Анастазии, которые стояли чуть в стороне и курили.

— И кто к нему приходил? — спросил у меня Фрэнк.

— Никто, — ответил я. — Он сам принял это решение.

— Сам? — удивился Анастазия. — Не верю. Падре Доменико — самый осторожный сукин сын из всех, кого я знаю. Если уж он начал агитировать за политиков, значит, кто-то на него точно надавил.

— Нет, — он покачал головой. — По делам их узнаете их. Он просто решил помочь мне, чем сможет. Вот и все.

— Дела… — покачал головой Анастазия.

Да. В этом я был с ним согласен — то, что произошло сегодня, было совсем уж неожиданным.

Марчелло шел по Малберри-стрит из дома в дом. Обходил все квартиры с самого верхнего этажа, стучал в двери, расспрашивал людей. За ним следовал его кузен с блокнотом, куда записывал тех, кто проголосует, и тех, кто еще сомневается. Чтобы дополнительно их обработать.

Хотя тех, кто сомневался, было не очень много. Дон Лучано умел быть убедительным, и Марчелло скоро уверился в том, что вся Маленькая Италия проголосует за Рузвельта. Полным составом. И для этого даже не приходилось платить денег — все готовы были сделать это. Почему? Да потому что он так сказал, и все на этом.

Он постучал в одну из квартир, и через полминуты дверь открылась. За ней оказалась пожилая женщина в переднике. Из квартиры пахнуло чесноком и томатным соусом — у Марчелло слюни потекли, он не ел с самого утра, потому что выполнял поручение дона.

— Синьора Валенте? — спросил Марчелло. Фамилию он подсмотрел на почтовом ящике.

— Да, — кивнула она. — А вы…

— Марчелло, — ответил он. — Работаю на дона Лучано. Он попросил меня напомнить, что в этот вторник уже выборы.

— Да, да, знаю, — закивала она, вытирая руки о передник. — Мой Сальваторе уже все уши прожужжал про этого вашего Рузвельта.

— За кого будете голосовать, синьора?

— А за кого еще голосовать? — она хмыкнула. — Если я не проголосую за демократов, то Сальваторе пообещал со мной развестись. На старости-то лет, представляете?

— А вы сами как считаете? — спросил Марчелло.

— Да за Рузвельта, конечно, — ответила она. — За кого еще, после того, как этот Дьюи неделю дона Лучано в тюрьме продержал? Мои внуки ходят в его столовую каждый день, там кормят лучше, чем я сама смогла бы. Конечно за демократов.

Марчелло кивнул, поблагодарил и двинулся к следующей квартире. Там повторилась почти та же сцена, только с молодой парой, которая недавно приехала из Палермо, но уже успела получить гражданство.

Муж, как выяснилось, работал водителем в компании грузоперевозок, которая принадлежала Сэлу Бруни, а жена — на одной из швейных фабрик, аффилированных с Организацией. Они без колебания заверили, что проголосуют именно так, как нужно, а жена еще и согласно кивала все это время. А потом они поблагодарили дона Лучано.

Марчелло почувствовал гордость. Пусть он и не член Организации, но все знают, на кого именно он работает. А там, как откроют книги… Он не сомневался, что скоро ему самому придет время давать клятву на крови.

Потом еще одна квартира, где жила пожилая вдова. Она сказала, что обязательно пойдет голосовать за Рузвельта, но неожиданно для Марчелло спросила, не могли бы они передать кандидату, что неплохо было бы открыть бесплатные ясли. Потому что ее невестка не может работать — ей приходится смотреть за маленьким ребенком. А так им приходится очень тяжело.

Для Марчелло донести эти слова до Рузвельта было бы так же сложно, как до президента или Господа Бога. Но с другой стороны, он мог сказать об этом дону Лучано, и уж тот точно что-нибудь придумал бы. Или в действительности поговорил бы с губернатором. Так что он заверил, что передаст эти слова дону Лучано, а тот обязательно донесет из наверх, до Олбани.

В четвертой квартире его встретил пьяный вусмерть мужик, который сказал, что лично готов идти бить рожи тем, кто осмелится голосовать за республиканцев. Он предложил выпить им вместе за будущую победу Рузвельта. Пришлось отказаться, потому что было слишком много работы.

Марчелло не был в курсе работы политтехнологов, он даже слова-то такого не знал. Но он продолжал ходить по домам, расспрашивать людей, и практически все из них заявляли, что обязательно пойдут на выборы и проголосуют за истинного правильного кандидата, выставленного демократической партией. По крайней мере именно так изволил выразиться пожилой мужчина в очках, который работал в одной из школ учителем.

И даже Марчелло удивляло, насколько же Маленькая Италия стала идеологически накачанной. Его это даже несколько пугало. А что будет, если вдруг Рузвельт по тем или иным причинам проиграет? Не закончится ли это бунтом?

И он удивлялся, как же так вышло, что всего за неделю дону Лучано удалось убедить всех в том, что голосовать за Рузвельта будет правильным решением.

Марчелло был молод, ему не хватало опыта, и он, естественно, не знал всех секретов Организации. И не понимал, что начал его босс эту работу далеко не сейчас, а еще в начале лета, когда только организовал благотворительный фонд. Зарабатывая тем самым политический капитал.

Даже при том, как он уважал дона Лучано, он не мог себе представить, на какого влиятельного человека работает. Но этого ему хватало.

И он шел из квартиры в квартиру, а его кузен делал пометку за пометкой. Сообщивших о том, что они собираются голосовать за республиканцев, не было ни одного. Некоторые сказали, что по тем или иным причинам, возможно, не смогут пойти на выборы — кому-то надо было за маленьким ребенком смотреть, кому-то еще что-то такое, но они все пообещали, что обязательно постараются.

И Марчелло шел дальше. И еще куча парней из соучастников Организации в этот же день обходили другие дома. И картина для всех была одинаковой.

Вечером того же дня Лепке Бухальтер стоял перед собравшимися в тесном зале активистами швейного профсоюза. Их было человек тридцать, и они представляли разные фабрики города. Рядом с ним стоял Беккерман, который стал главой профсоюза после того, как Шлезингер и Дубинский покинули этот мир. Ему удалось занять этот пост без особой борьбы, потому что всем все было понятно.

По поводу выборов их обработали раньше, но теперь собрали еще раз, специально для того, чтобы окончательно вдолбить в голову идею, за кого именно следует голосовать. Немного, но это были самые активные люди в профсоюзе, которые к тому же должны были донести нужное мнение до остальных.

— Леди и джентльмены, — проговорил Беккерман, оглядев присутствующих. — Через пару дней выборы. Я знаю, что среди вас есть те, кто симпатизирует социалистическим идеям. Это ваше право. Но мы настоятельно рекомендуем вам проголосовать за Рузвельта и донести до остальных то, что поступить нужно именно так.

По залу прошел настороженный шепот. Один из активистов, молодой парень с бледным лицом поднял руку.

— Да, Джонни, — сказал глава профсоюза.

— Мистер Беккерман, а разве мы не должны сами решать, за кого голосовать? Это же свободное волеизъявление. Не в этом ли смысл выборов?

Лепке усмехнулся. Ну да, кто же ожидал, что не будет таких вопросов? Но для этого тут он. Специально, чтобы демонстрировать лицо, чтобы показать, что у тех, кто будет задавать такие вопросы, могут неожиданно возникнуть проблемы. Он ведь не простой человек, и все об этом прекрасно знают. И хотя бы то, что формально он не имел никакого отношения к профсоюзу, но все равно был тут, говорило о многом.

— Никто не заставляет, — проговорил Беккерман. — Но напомните — кому из вас задерживали зарплату этой весной?

Руки поднялись, десятка полтора. У швейных фабрик дела шли не очень хорошо в то время, мало кто покупал одежду. Но когда к делу подключился Лучано, стал закупать одежду для своих ночлежек, а до этого наладил экспорт, все стало значительно лучше.

— Кто тогда был в главе профсоюза? Не социалист ли? Шлезингер был социалистом, но он не мог вам ничем помочь. Даже забастовки организовать не решился, — Беккерман улыбнулся. — А теперь пускай поднимут руки те, кому задерживали зарплату в этом месяце. Или в прошлом.

На этот раз никто не поднял. Лепке посмотрел на них, и проговорил:

— Есть тут те, чьи семьи голодали этоф весной? Поднимите руки, не бойтесь.

Подняли, причем на этот раз гораздо больше, человек двадцать.

— А те, кто голодал после того, как открылись столовые? — спросил он.

Никто не поднял опять же.

— Вот видите? — сказал Лепке, разведя руки в стороны. — Мистер Лучано помог вам избежать голода. Никто не говорит, что он святой, но он оказал вам всем услугу. И теперь вам нужно оказать ему ответную услугу, исключительно в благодарность — поддержать того, кого поддерживает он сам.

— Мистер Беккерман, — на этот раз руку подняла немолодая женщина.

— Да, Дороти?

— Но как столовые касаются профсоюза? Да, жить стало легче, но ведь мы здесь все говорим о нашей сфере деятельности.

— Мистер Лучано готов обеспечить нам правительственный заказ, — вместо главы профсоюза ей ответил Лепке. — Они пока не договорились, что мы будем шить — школьную форму или военную. Но работы хватит всем, и денег хватит всем. Он уже улучшил условия для вас всех, и будет продолжать дальше.

— Вы же видите, как дела обстоят… — проговорил Беккерман, посмотрев на Лепке с удивлением. Он-то про госзаказ ничего не слышал, это Бухальтеру Лучано шепнул об этом. — Если бы не помощь мистера Лучано, то очень многие уже присоединились бы к тем бродягам на улице. Которые, кстати говоря, теперь ночуют в ночлежках Лучано. А кто из вас ходил на бесплатные приемы к врачам? Или чьи родные ходили?

Подняли руки, на этот раз пятеро.

— Вот видите? — проговорил Лепке. — Мистер Лучано дает вам работу, он кормит ваши семьи и дает возможность лечиться. Он оказал вам целых три услуги, и делает это на регулярной основе. Так неужели вы не можете отплатить ему такой малостью? К тому же единственное, что он просит — это выполнить свой гражданский долг и проголосовать. Он уверен, что Рузвельт будет хорошим губернатором, потому что обсуждал его программу. А кто печется о нуждах простого народа больше, чем мистер Лучано? Кто доказал это своими делами?

Люди переглядывались, а потом кто-то из них начал кивать. Логика была простой и понятной.

— Я настоятельно рекомендую вам проголосовать за Рузвельта, — добавил в голос стали Лепке. — Потому что иначе у вас могут возникнуть проблемы. Большие проблемы.

Так стало еще понятнее. И если до этого у кого-то были мысли проголосовать за социалистов или республиканцев назло главе профсоюза, который людям, откровенно говоря, не нравился, то теперь они стремительно улетучивались. Потому что все знали, что Лепке за человек.

— Донесите эту мысль до остальных, — продолжил Бухальтер. — И тогда все будет так же хорошо, как идет сейчас, и вы все вовремя будете получать зарплату. А может быть, в будущем все обернется даже лучше. Все все поняли?

Активисты закивали. Лепке посмотрел на Беккермана, и тот проговорил:

— В таком случае собрание закончено.

Бампи Джонсон и Квинни проводили собрание в одном из своих клубов на Сто Тридцать Третьей. Здесь были самые активные из чернокожих жителей Гарлема, часть из них напрямую работали на мадам Сент-Клер, другие просто пользовались авторитетом в районе.

Квинни сидела на стуле, одетая, как настоящая королева, в меха и золото. Бампи стоял за ее спиной, скрестив руки на груди и сжимая в зубах сигару.

Два дня назад к ним привезли целую кучу агитации, приехал один из капо Лучано — Винни Фавара. Бампи помнил его, еще когда тот был просто водителем у Лаки, видел несколько раз. И удивлялся, насколько же быстро он умудрился подняться в мафиозных кругах.

Он же привез от Лучано и записку, в которой была просьба расклеить все это по Гарлему. Именно просьба, а не приказ — он обращался к черным, как к равным. Это подкупало. А уж если учесть, что он закончил вражду с Шульцем и замирил их с Мэдденом, при этом сделав так, что это было всем выгодно… Отказывать ему никто не стал, и агитация за Рузвельта висела по всему району.

Более того, местные стали потихоньку, пока никто не видит, сдирать плакаты, где призывали голосовать за Таттла. Этого у них никто не просил, но почему бы и нет в самом деле?

— Дамы и господа, — проговорила Сент-Клер со знакомым всем и достаточно необычным в Нью-Йорке акцентом. — Как вы все знаете, четвертого числа будут выборы. И нашему большому другу — Лаки Лучано — будет очень приятно, если вы исполните свой гражданский долг и проголосуете за Рузвельта.

— А нам это зачем? — спросил один из негров, лысый и в черной куртке. Реми, тоже с юга, откуда-то из Луизианы, но при этом пользующийся среди местных жителей авторитетом. — Все равно ведь, что демократы, что республиканцы — угнетение не прекратится.

— Вот как? — спросила Квинни. — Вы говорите об угнетении. Но помните ли вы, что было раньше? Когда по Гарлему расхаживали молодчики Шульца с таким видом, будто они здесь хозяева.

— Ну, — ответил Реми.

— А теперь их нет, — продолжила Сент-Клер. — И угнетения стало меньше. К тому же, давайте скажем честно. Мы получили право голосовать не так давно. На юге наши братья до сих пор этого не могут.

— Но мы всегда были на стороне партии Линкольна, — заметил кто-то из них. — Это он освободил нас от рабства.

— Линкольна давно нет, — сказал Бампи достаточно жестко. — Рузвельт — вот наш кандидат. Но нет. На самом деле наш кандидат — Лаки Лучано. А он поддерживает Рузвельта, и мы тоже должны.

— Итальяшка? — спросил кто-то из толпы.

— Кто это сказал? — спросил Бампи, повернув голову — он в действительно не понял, кто именно. — Кто это сказал? Повторите.

Никто не отозвался. Бампи в Гарлеме боялись и уважали.

— Этот итальяшка сделал для Гарлема едва ли не больше, чем отцы-основатели. Так. Если до вас не доходит просто, слушайте меня внимательно. Завтра каждый из вас лично проследит, чтобы люди дошли до участков. Не просто напомнили, а чтобы проводили. Чтобы прошли тест на грамотность, и чтобы не допустили никаких «дедушкиных отговорок», как это называют белые, — официально такого в Нью-Йорке не было, но чиновники на избирательных участках вполне могли устроить. — У кого нет документов — помогите разобраться заранее, время еще есть, пусть и немного.

— А если кто-то откажется? — спросил еще кто-то.

— Никто не должен отказаться, — сказал Бампи, и в его голосе прозвучала настоящая сталь. — Объясните ему, что этот парень, Лучано, единственный из белых, кто открыл у нас в Гарлеме две столовые. Куда ходят ваши старики и ваши дети. Он собирается дать нам работу, это уже обговорено — молодые и сильные мужчины поедут на Кубу.

— На плантацию? — тут же спросил кто-то.

— На стройку, — ответил Бампи.

Все одобрительно закивали. Стройка — это было понятно и даже почетно, одна из немногих работ, где черные могли работать наравне с белыми. Тяжелый физический труд уравнивал их, и более того, они выполняли работу даже лучше, потому что были сильнее от природы.

— Но если люди не проголосуют, столовая может закрыться. Ночлежки могут закрыться. Работы не будет, а белые увольняют нас в первую очередь — вы об этом знаете, — продолжал Бампи. — Так что все, кто сможет, должны отдать свой голос за Рузвельта, — он сделал короткую паузу, а потом проговорил. — Я понятно объясняю?

И так по всему городу. Люди ходили и агитировали, где-то организовывались стихийные митинги. Полиция смотрела на это с неодобрением, но людей было много, и они были накручены, так что офицеров могли просто побить.

Члены всех пяти Семей — Бонанно, Профачи, Рейна, Мангано и Лучано — все они выложились на полную, чтобы как можно больше людей голосовали за Рузвельта. Просто потому что сделать так сказал Лучано.

Даже Оуни Мэдден не остался в стороне. За бутылкой виски он собрал своих лейтенантов из ирландской банды и объяснил им, что нужно заставить людей голосовать. И если потребуется, действовать жестко.

Более того, неделю назад он устроил в своем клубе большой концерт, на котором собрал деньги и отправил их от себя демократической партии. На агитацию. Да, Лучано наводил мосты, но это нужно было сделать и ему. Если уж босс итальянцев лез в политику, то чем он хуже.

А день выборов тем временем был все ближе и ближе.

После нескольких суматошных дней, во время которых мне приходилось разъезжать по всему городу, встречаясь с людьми, и постоянно куда-то звонить, я наслаждался тихим вечером. Все практически закончилось, выборы через три дня, и я был уверен, что сделал все, что мог. Оставалось только ждать.

Жаль, что я сам проголосовать не могу, конечно. Наверное, журналисты сделали бы из этого сенсацию — приходит известный благотворитель и открыто заявляет, что проголосовал за Рузвельта. Но я, мать его, даже не гражданин.

Так что сегодня я просто сидел в своем кабинете, устроившись в кресле, которое пододвинул к открытому окну. Потягивал из бокала виски и курил сигару, периодически стряхивая пепел прямо на улицу. Наблюдал за дымом.

Я набрал дыма в рот, выдохнул, одновременно втягивая его носом. Покачал головой — было хорошо.

Выборы. Во вторник уже выборы, день, который я ждал с напряжением. И да, вроде бы я знал исход событий — Рузвельт должен победить. Он станет губернатором, а через два года пойдет на президентские выборы, на которых буквально разгромит Гувера. Потому что на того повесят всех собак, хотя ему просто не повезло со временем.

Но чем дольше я оставался в этом времени, тем меньше у меня было уверенности в том, что история пойдет по накатанной колее. Я делал слишком много разных вещей, крутился, как мог, чтобы выжить и выбраться наверх. Массерия погиб не так, Маранцано умер не так, другие мафиози должны были оставаться в живых гораздо дольше, чем это было в моей линии времени.

Да и Дьюи должен был построить блестящую карьеру на преследовании организованной преступности. А я выяснил, что теперь он сидит в архиве, разбирая бумаги, и считает это унижением. Были у нас свои люди и в прокуратуре.

А сколько еще бабочек я передавил, даже не замечая этого. Вдруг достаточно для того, чтобы изменить исход губернаторских выборов. Да, это событие гораздо более масштабное, чтобы быть подверженным влиянию одного человека. Но если уж я собирался предотвратить Вторую мировую…

А вдруг история, наоборот, сопротивляется, и пытается провернуть все обратно, не так, как ее пытаются изменить? Ни у кого ведь не спросишь, других знакомых, что оказались в этом времени, у меня нет.

Я сделал еще глоток виски, чувствуя, как тепло разливается по груди.

Да ну эти мысли к черту, так и свихнуться недалеко. В конце концов, я сделал все, что мог. И если уж Рузвельт не победит — это значит, что историю я поменял как-то уж совсем крупно.

Дверь кабинета открылась, и вошла Гэй, почему-то одетая в темно-зеленое вечернее платье с изящной драпировкой, которая должна была скрывать живот.

— Ты не собрался еще? — спросила она у меня с удивлением.

— Собрался куда? — спросил я, разгоняя дым в разные стороны ладонью. Хотя это не особо помогло.

— Чарли, серьезно? Ты забыл? — Гэй всплеснула руками, изображая деланое возмущение.

— Что я забыл? — не понял я и отхлебнул еще виски.

— Премьера, — сказала она. — Твоего же фильма, «Ван Хельсинг». Она сегодня вечером, в «Рокси».

Я замер на секунду, а потом хлопнул себя по лбу ладонью. Из-за всей этой предвыборной суеты я совсем забыл о премьере собственного фильма. А я ведь еще так гордился несколько недель назад, когда впервые увидел рекламу в газете. И ведь действительно, мне же письмо пришло с приглашением на премьеру. Вон оно, на столе лежит под какими-то другими бумагами.

— Minchia, — выругался я на сицилийском.

— Ага, — кивнула Гэй. — Вот именно, что «минхья», или что ты там сказал. Поднимайся, у нас осталось меньше часа на то, чтобы собраться и доехать.

Я поднялся, затушил сигару, допил остатки виски одним глотком и отправился переодеваться в костюм — выбрал самый дорогой. Вот ведь, зараза, и как я мог забыть? Это же проект, который должен был вывести меня на совершенно другой уровень. Это кино, мать его, и если все получится, я не только заработаю миллион долларов на нем, но и утвержусь как продюсер и, что немаловажно, как сценарист.

А еще это был первый фильм, к созданию которого я приложил руку. Да, «Проклятие Аннабель» с той жуткой куклой уже снимали, деньги студия на него нашла, свернув какой-то из своих проектов, ну и воспользовавшись декорациями, уже построенными для «Дракулы». Правда, там большая часть денег пошла на звукозаписывающую аппаратуру — весь смысл фильма был в звуке. Благо ее достаточно купить один раз, а потом можно использовать.

Через десять минут мы уже спустились, и я остановил такси — за руль садиться пьяным мне не хотелось, потому что я опасался за свою жизнь, за Гэй, а главное — за нашего ребенка. И уже скоро мы приехали на Пятидесятую улицу, где располагался тот самый «Рокси» — самый роскошный из кинодворцов Нью-Йорка, и одновременно с этим самый большой кинотеатр в мире.

Когда мы подъехали, у входа уже собралась внушительная толпа, репортеры с фотоаппаратами и прочие. В стране должны были провести сразу две премьеры — одна в Лос-Анджелесе, вторая тут. В Лос-Анджелес ехал режиссер и актриса главной женской роли, а сюда — я и главный герой, а точнее его актер.

— Мистер Лучано! — раздался чей-то возглас, и в мою сторону тут же метнулось несколько журналистов с блокнотами наготове.

— Как вы чувствуете себя на премьере первого вашего фильма? — спросил один из них.

— Волнуюсь, — ответил я, продвигаясь через толпу и помогая пройти Гэй, чуть прикрывая ее своим телом. — Как будто отец на выпускном экзамене у сына.

Кто-то рассмеялся, но больше всех хохотала Гэй. Мы наконец добрались до входа, где нас встретил один из управляющих кинотеатра, лично сопроводивший в отведенную для важных персон ложу, откуда открывался прекрасный вид на роскошный зрительный зал.

Мы чуть опоздали, пришли к самому началу, и зал был уже полон. Едва вошли, как фильм начался. Так я ни с кем и не поздоровался, хотя тут был сам Ричард Дикс, который и играл Ван Хельсинга. И еще мэр Джимми Уокер, с которым мы были знакомы, пара шишек из Таммани-холл и, к моему удивлению, федеральный прокурор Медали. А он-то какого черта тут делает?

И начался фильм. Сперва — совсем недолго — кадры с прошлым главного героя и с его голосом на фоне. Окопы Первой мировой, несколько кадров мирной жизни, а потом — смерть его жены. А дальше были слова о том, что он стал вести личную войну против нечисти.

Действие почему-то решили устроить в Пенсильвании. И потом я понял, что сценарий порядком переделали, переработали материал, который я им передал. Кое-что оставалось узнаваемым, но…

Герой приехал на ферму мужчины, сын которого не так давно скончался от какой-то болезни. Осмотрев его, он сразу же понял, что его укусил вампир, и сказал, что нужно упокоить его до того, как он очнется.

Потом герой отправился в загадочный особняк, очень готический. И застрял в нем, потому что особняк был живой и повиновался своему хозяину. С помощью дочери фермера, рискнувшей собой, он оттуда выбрался.

Сперва я почувствовал легкое раздражение — все-таки они сильно изменили мой замысел, но чем дольше продолжался фильм, тем больше я осознавал, что переработка вышла даже удачнее оригинала. Сценаристы добавили эмоциональной глубины, сделали историю более цельной. Уж эта находка с живым особняком была вообще отличной.

Операторская работа, игра света и тени создавали атмосферу настоящего ужаса. Как ни крути, это было кино, а через прозу передать страх не так уж и просто.

Зал реагировал очень живо: кто-то вздрагивал, а кто-то ахал, когда хлопали двери и перед лицом героя закрывались окна. По мере того, как напряжение на экране нарастало, Гэй сжимала мою ладонь все крепче. А когда злодей появился из тумана за спиной героини, она вздрогнула, сильно, и вскрикнула, зажав рот свободной рукой.

Вампира, кстати, сделали таким же, как они изображались в это время — уродливым, с большим носом, с клыками. Больше похожим на летучую мышь, чем на человека. Не как, мать их, в «Сумерках», когда они стали светящимися на солнце красавчиками.

Потом было и чудовище Франкенштейна, и оборотни. Когда герой понял, что своими силами ему не справиться, он отправился в лес и дал вервольфу укусить себя, а потом из последних сил добил его своим крестом-оружием. И прочитал отходную молитву, после которой оборотень превратился в человека.

А потом произошла трансформация. Дикса нарядили в костюм, естественно никаких компьютерных эффектов не было, не то время, но опять же благодаря операторской работе и гриму, это выглядело хорошо.

Ну и под конец, во время финальной схватки вампира и оборотня, Дикс победил своего соперника и остался сидеть над его телом. Пришла дочь фермера, он набросился на нее, но в последний момент остановился. Человеческие глаза на волчьей морде смотрелись действительно жутко.

Когда фильм закончился, в зале раздались продолжительные и искренние аплодисменты. Зажегся свет, и я увидел, что Гэй сидит с широко раскрытыми глазами. Похоже, что она все еще была под впечатлением от увиденного.

— Все в порядке? — спросил я.

— Чарли, — сказала она, переводя дыхание, и вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони. — Это было ужасно.

— В смысле плохо? — не понял я.

— Нет, — она покачала головой. — Ужасно в смысле страшно, по-настоящему страшно. Я несколько раз чуть не закричала, честное слово. И при этом это было очень красиво, Чарли. Этот особняк, свет, тени, музыка. Я никогда ничего подобного в кино не видела.

Ну да, неискушенные зрители же. Это у нас в будущем мы настолько избалованные, что, чтобы кино сработало на зрителя, нужно очень постараться. И то больше сюжетно — эффекты все равно воспринимаются как мультики, потому что глаза к ним привыкли. А ужастики совсем не страшные.

Тут я тоже не боялся, к тому же знал, к чему идет история, но с точки зрения любителя кино оценил. Для нынешних времен очень хорошо.

И я почувствовал гордость и стыд одновременно. Гордость — за то, что моей женщине понравился фильм, как, судя по аплодисментам, и другой публике. А стыд… Ну я ведь украл историю на самом деле. Да, по мотивам написал, очень многое сам навыдумывал, но основную идею-то украл из будущего.

— Это ты так написал? — спросила она.

— Не совсем, — я покачал головой. — Когда я писал, там все немного иначе было, попроще. Это они драматизма добавили.

— И тебе не обидно?

— Нет, — я качнул головой. — Сценаристы знают свою работу лучше меня. Я дал им идею, основу, они превратили это в сценарий. В таких вещах лучше довериться профессионалам.

Мы поднялись. Ложу пока никто не покидал, все разговаривали, причем не столько обсуждали фильм, сколько на свои темы. Все-таки тут, на премьерном показе, собрались достаточно влиятельные люди. Которых я даже не ожидал здесь увидеть.

— Мистер Лучано, — окликнул меня невысокий полный мужчина, который двинулся ко мне через всю ложу. Потом он кивнул Гэй. — Миссис Лучано. Меня зовут Джош Шелтон, я из RKO. Позвольте поздравить вас с блестящим дебютом. Реакция зала превзошла все наши ожидания.

— Спасибо, — ответил я, пожимая протянутую руку. — Ваши сценаристы проделали великолепную работу, должен признать.

— О, вы еще не видели цифры предварительных продаж билетов, — Шелтон улыбнулся. Он явно полностью и безоговорочно поверил в успех фильма. — Мы уже думаем о расширении проката, возможно даже о продолжении, если публика примет фильм так же хорошо в других городах.

— Продолжение? — переспросил я. К этому я был не готов — писать идею на основе чужого фильма — еще да, но у «Ван Хельсинга» не было продолжения в моем мире, потому что он провалился в прокате. Просто потому что вышел не в то время, это сейчас я воспользовался тем, что жанр ужасов, тем более готических, поднимет голову и будет властвовать в кинотеатрах какое-то время.

— Именно так, мистер Лучано, — кивнул Шелтон. — Если хотите обсудить это, я буду рад назначить встречу на следующей неделе.

— Не на следующей, — я покачал головой. — На следующей — выборы, и у меня будет и без того много работы. Но обязательно обсудим.

А к нам уже направился Ричард Дикс, которого я только что видел в кино. Исполнитель главной роли.

— Мистер Лучано, — он достаточно нагло оттер в сторону студийного чиновника и протянул руку. Он выглядел слегка уставшим, по-видимому волновался. Все-таки для главного актера очень важно, как пройдет фильм, ведь даже одна неуспешная премьера вполне может похоронить карьеру. Потому что стримингов, готовых платить безумные бабки вышедшим в тираж актерам, пока не появилось. — Наконец-то мы познакомимся лично. Ваша история дала мне лучшую роль за последние годы.

— Мистер Дикс, — ответил я, крепко пожимая протянутую руку. — Это честь. Я, признаться, впечатлен вашей игрой.

— Особенно сцена трансформации, полагаю, — он усмехнулся. Сейчас он, похоже, понял, что великолепно выполнил свою работу, вот и слегка рисовался. — Знаете, сколько мне пришлось провести в кресле у гримера ради этих нескольких минут на экране? Каждый раз по три часа, представляете?

— И оно того стоило, — сказала Гэй. — Я чуть не закричала, когда вас укусили, и вы обратились. Очень страшно было.

— Пожалуй, это самая приятная похвала, которую я мог услышать, мисс Орлова, — Дикс склонил голову в легком поклоне.

— Миссис Лучано, позвольте заметить, — вставила Гэй.

— Ой, простите, — Дикс посмотрел на меня и улыбнулся. — В любом случае. Испугать зрителя гораздо сложнее, чем рассмешить, поверьте мне.

— Расскажите, а как вам материал-то? Вы же знаете, что сюжет я сам писал, пусть сценаристы его и переработали, — ну а что, почему бы и не спросить? Интересно же.

— Просто прекрасно, вы проделали большую работу, мистер Лучано. Главное — персонаж, в которого можно вжиться, достаточно глубокий для этого. Это ведь не обычный охотник на монстров, он постоянно чувствуют настоящую боль. И у него есть реальная причина делать то, что он делает. Это давало мне свободу.

Удивительно, конечно. Хорошо прописанный персонаж и дает свободу, несмотря на то, что он в узких рамках работал. Парадокс какой-то.

— Единственное, что, пожалуй, смущало меня — это грим волка. Не сам по себе, просто на площадке стояла жара из-за осветительных приборов.

— А снимали где?

— В Калифорнии, на студии, — ответил он. — Да, я не знаю, почему они выбрали Пенсильванию, наверное из-за созвучности с Трансильванией, откуда берет истоки эта история. Но все же.

Мы переговорили еще пару минут, а потом двинулись прочь. Но не успел я сделать пару шагов, как ко мне подошел Джимми Уокер и хлопнул меня по плечу.

— Чарли! — воскликнул мэр. Вел он себя так, как будто был моим старым приятелем, несмотря на то, что виделись мы один раз, да и то нас познакомил Костелло. — Отличный фильм, просто отличный! Не знал, что у тебя талант к продюсированию, как ты его нащупал-то?

Он был настроен ко мне очень радушно, что неудивительно — я ведь, по сути, делал его работу с этим своим фондом. А еще ему удалось избавиться от нескольких убыточных зданий, пополнив тем самым бюджет города. А еще, как я очень сильно подозреваю, и свой карман.

— Я его не нащупал, Джимми, — ответил я. — Я сам написал сценарий, и сам оплатил производство.

— Подозреваю, что ты заработаешь на этом крупную сумму, а? Как думаешь?

— Не знаю, — честно покачал я головой. — Смотря как прокат пойдет дальше. Но у меня договор со студией на хороших условиях. И завысить расходы, чтобы недоплатить мою долю, у них не выйдет.

— Неужели выбил себе право первого доллара? — он хмыкнул, а потом поправился: — Ладно, это не мое дело. Все равно это отличный фильм.

— Рад, что понравилось, — кивнул я.

— Понравилось — это не то слово, Чарли. Жена теперь будет бояться темных коридоров у нас дома еще несколько дней. А то мало ли, вдруг там Дракула водится.

Он рассмеялся собственной шутке, и я вежливо улыбнулся в ответ.

— Кстати о делах, — сказал Уокер, понизив голос и слегка наклонившись ко мне. Непонятно зачем — вокруг все равно было слишком шумно, чтобы нас услышал хоть кто-то посторонний. Даже в зале народ не расходился, а начинал обсуждать. Я подозреваю, что очень многие в конечном итоге пойдут на фильм во второй раз. Впечатления, конечно, притупятся из-за того, что они знают сюжет. Но с другой стороны, зритель сейчас неискушенный, а уж тем более ужасами.

— Мы заметили, что ты устроил в последнее время, — сказал Уокер. — В своих кухнях, ну и по всему городу. Ты уверен в нашем общем друге из Олбани? У нас в последнее время с ним натянутые отношения.

— Поверь мне, тебе лучше исправить отношения с ним как можно скорее, — ответил я.

— Значит, ты веришь в эти байки, что он пойдет на президентские выборы?

— Верю, — кивнул я. — А еще я верю, что он выиграет.

— Что ж… — он покачал головой. — Ну, посмотрим. Надеюсь, он оправдает наши ожидания. Удачи тебе, Чарли, спасибо за отличный вечер.

Он двинулся дальше, а я потянул Гэй за руку. Очень уж мне хотелось покинуть ложу, а еще лучше — вернуться домой. Слишком шумно, да еще и люди вокруг чужие. А я чувствовал себя более-менее уютно в последнее время, только когда меня окружали члены семьи. Как семьи настоящей, так и Семьи, которая не менее настоящая, пусть и состоит из людей, которые не являются мне кровными родственниками. Если не считать клятву на крови, естественно.

Мы пошли прочь, и в этот момент я увидел, как в мою сторону движется Джордж Медали. А этому-то что понадобилось? Мы были с ним соперниками, как потому что поддерживали разные партии, так и потому что он был в прокуратуре, и его сотрудник очень старался для того, чтобы засадить меня в тюрьму.

— Мистер Медали, — сказал я, когда он подошел ближе, и улыбнулся. Улыбаться нужно всегда при встрече с врагами — это их очень сильно раздражает. — Не думал, что увижу вас здесь сегодня. Вам понравился фильм?

— Я люблю хорошее кино, — сказал он с легкой улыбкой. — А ваш фильм действительно оказался хорош, признаю честно. Думаю, что некоторые кадры я увижу сегодня во сне.

— Приятно слышать, — только и оставалось кивнуть мне.

Гэй явно почувствовала напряжение, крепче сжала меня за руку, будто этим пыталась предотвратить конфликт. Хотя никакой перепалки, да еще на людях, я затевать не собирался.

— Знаете, мистер Лучано, — сказал Медали. — Мне жаль, что мы с вами оказались по разные стороны баррикад в этой ситуации.

— Вы имеете в виду политику?

— Да, — кивнул он.

— Я верю в Рузвельта, — только и оставалось ответить мне. — И верю в то, что я делаю. К тому же я не выбирал сторону — обстоятельства так сложились.

— Возможно, — кивнул он. — Нехорошо получилось. Вы, наверное, считаете, что делаете для этого города то, что должно делать его правительство, а вместо этого вас преследуют. Причем это делают члены конкретной партии.

— Да, вы правы, — кивнул я. — И при этом они верят в свою правоту. Искренне и безоговорочно.

— Знаете, я ведь тоже республиканец, — сказал он. — И я тоже верю в закон, в порядок, и в то, что преступность должна караться. Не питайте иллюзий, мистер Лучано.

— Я стараюсь трезво смотреть на жизнь, — сказал я. — И стараюсь, чтобы иллюзии не застилали мне глаза. Вы хотите мне что-то сказать?

— Я считаю, что вы виновны, — сказал он. — И в преступлении, за которое вас пытался привлечь Дьюи, и в других. Их гораздо больше. Просто доказать это оказалось сложнее, чем он рассчитывал.

— Так может быть, это вы живете в мире иллюзий? — спросил я. — Я — честный бизнесмен. Я делал плохие вещи в прошлом, но свой срок за это уже отсидел. И скажите мне честно, прокурор — почему, если вы так считаете, вы отправили Дьюи разбирать дела в архиве? Мне говорили, что он совершенно разбит. Что считает, что его жизнь кончена. Почему не санкционировали новое расследование?

Он сжал губы. Мне явно удалось его уязвить. А теперь нужно закончить разговор для того, что выйти из ситуации победителем окончательно.

— Подумайте об этом на досуге, — сказал я. — Игра, в которую мы ввязались, слишком масштабна для нас всех. И шахматисты тут не мы. И кому-то приходится жертвовать фигурами, верно?

— В любом случае, удачи вам с фильмом, — процедил Медали сквозь зубы. — И с тем, что будет в следующий вторник. Что бы там ни случилось.

— Спасибо, мистер Медали. Взаимно.

Мы обменялись рукопожатиями, и я снова повел Гэй прочь. Нам удалось наконец покинуть ложу, потом мы вышли из кинотеатра, прошли через толпу и добрались до стоянки такси.

— Кто это был? — спросила Гэй. — Последний?

— А, — я качнул головой. — Всего лишь окружной прокурор.

— И ты не боишься говорить с ним так?

— Не боюсь. Потому что если бы я стал заискивать перед ним, то прямо доказал бы свою виновность. А теперь он задумается.

Да. Теперь он задумается, стоит ли лезть ко мне снова.

Утро четвертого ноября, дня выборов выдалось на удивление солнечным для ноября. Да, прохладно, но по крайней мере нет дождя. И это хорошо — некоторые наверняка поленились бы идти голосовать, если бы с неба лилась вода. А так — нормально. В очередной раз повезло, короче говоря.

Я приехал в социальный клуб, сам не знаю зачем — мог бы провести этот день дома, все равно уже сделал все, что мог, и от меня ничего не зависело. Но было любопытно. Я и раньше участвовал в таких вот выборах, обеспечивал явку и все остальное, но тогда речь шла о выборах в Госдуму, где и без того сидит куча народа. Тем более, что зачастую на тех выборах вообще никто ничего не решал — там были нормальные кандидаты от партии власти, и кандидаты-спойлеры.

А сегодня мы творили историю. Губернатора крупнейшего штата в США будем выбирать. Не по площади, а по плотности населения, ну и по значимости решений, естественно.

Так что все, что мне оставалось — это ждать результатов. Которые начнут поступать только к полуночи — пока все это пересчитают, пока утвердят, ну и прочее.

В клубе было пусто, и это хороший знак — все на голосовании. Но позже, наверное, соберутся. Только мы и Марчелло там и сидели. Марчелло сварил мне кофе, а потом пришел мальчишка с утренними свежими газетами. Я отдал ему четвертак, после чего сел за стол и развернул «Таймс». Выборы, прогнозы, все остальное. Как будто другой темы нет.

Но на третьей странице я зацепился взглядом за небольшую заметку. Ее легко можно было бы пропустить, если бы не знакомое имя в заголовке.

«ПОМОЩНИК ОКРУЖНОГО ПРОКУРОРА ТОМАС ДЬЮИ НАЙДЕН МЕРТВЫМ. ТРАГИЧЕСКИЙ СЛУЧАЙ».

Я замер. Протер глаза, но нет, текст не менялся. Все как и было. Я сделал глоток из чашки кофе, после чего принялся читать.

«Вчера вечером тело помощника окружного прокурора Томаса Дьюи было обнаружено в его квартире на Манхэттене. По предварительным данным, смерть наступила в результате повешения».

Что? Дьюи повесился? В той истории, которую я знал, он был просто несгибаемым человеком. Пер напрямую для того, чтобы исполнить свои политические амбиции, делал все, что только можно, боролся с преступностью.

Кстати, я, может быть, и не против был бы оказаться в его теле, а не в теле гангстера. Тогда мне не пришлось бы делать те ужасные вещи, которые я делал — все-таки я бандит. Ну а мои знания о мафии позволили бы мне засадить их гораздо раньше, разрушить систему Организации, и в конечном итоге в действительности стать губернатором. А потом и президентом, как он хотел.

Но нет, похоже, раз я был бандитом в прошлой жизни, то и в этой мне суждено было оказаться бандитом.

«Полиция не усматривает в произошедшем никаких признаков насильственных действий со стороны третьих лиц».

Ну… Я такого приказа не давал. Не было такого. Я, конечно, понимал, что он не отступится, и что скорее всего придется его убить. Но меня сдерживало то, что он все-таки помощник прокурора, и это скандал. А тут такое вот.

'Коллеги отмечают, что в последние недели мистер Дьюи находился в подавленном состоянии духа на фоне недавних профессиональных неудач. Его имя часто появлялось в прессе на фоне дела Чарльза Лучано, которое вел мистер Дьюи, и которое закончилось освобождением в зале суда. Бывшая жена попросила прессу уважать ее скорбь в этот трудный час, и не стала давать других комментариев.

Прокуратура от комментариев отказалась'.

Я перечитал заметку еще раз от начала до конца, потом еще раз, но, естественно, ничего не менялось. А внутри меня зарождалось тяжелое неприятное чувство.

Я хотел его уничтожить, да. Я хотел, чтобы он вылетел из прокуратуры с позором, чтобы его карьера рассыпалась в прах, а имя стало символом провала и мелочной мести. И я этого добился.

Я знал, что его придется убить рано или поздно, потому что он все равно не отступился бы. Пошел бы в частные детективы, а потом слил информацию полиции и прокуратуре, после того, как что-нибудь нарыл бы. Хотя бы для того, чтобы восстановить свое доброе имя. Нет, он все равно не успокоился бы.

Но я не хотел такой смерти. Убить его было бы относительно честно, а вот так вот, довести до самоубийства…

— Что случилось, дон Лучано? — спросил Марчелло. Похоже, что он увидел выражение моего лица.

— Ничего, — ответил я, складывая газету и откладывая ее в сторону. — Все в порядке.

Сделал глоток из чашки кофе, прикурил, откинулся на спинку стула.

Ничего ни хрена не было в порядке. Потому что его убил я. Сколько статей заказал Костелло за последние дни, чтобы растоптать этого человека. Сколько унижений он пережил за последние недели: провал на суде, публичная порка со стороны прессы, заявление Рузвельта, отстранение.

Из прошлой жизни я знал, что он хоть и был очень амбициозным, но все равно верил в закон и справедливость.

Зазвонил телефон. Марчелло снял трубку, послушал, потом повернулся ко мне.

— Дон, это мистер Фарли.

Я поднялся, подошел к аппарату, взял трубку, жестом показал своему помощнику отойти.

— Джеймс, — сказал я.

— Чарли, доброе утро, — голос Фарли звучал бодро и очень деловито. — Хотел сообщить хорошие новости. Явка на участках превосходная, особенно в Маленькой Италии, в Адской Кухне и почему-то в Гарлеме. Люди идут голосовать целыми семьями.

— Это хорошо, — ответил я.

— Я думаю, что это благодаря вашему влиянию. Но меня кое-что беспокоит, — в его голосе вдруг прозвучала настороженность. — Вы читали утренние газеты?

— Читал, — сказал я. — Вы про Дьюи?

— Да, — подтвердил он. — И… Скажите пожалуйста…

— Я тут не замешан, — ответил я. — Я не давал никаких приказов, и никто из моих людей его не убивал.

Возможно, я сказал прямо, слишком резко, да и не стоило о таких вещах говорить по телефону — это однозначно. Но я сказал то, что сказал.

— Тогда это печальная история, — проговорил Фарли. — Вы, кажется, волнуетесь?

— Я не хотел его смерти, Джеймс, — сказал я. — Но мы просто раздавили его. Вот он и…

— Вы не должны из-за этого волноваться. К тому же мои источники в полиции уже сообщили, что он сделал все сам. Никаких признаков насильственной смерти, он сам сунул голову в петлю.

— Он оставил записку? — уточнил я.

— Нет, — ответил Фарли. — На его столе была папка с бумагами. Они все касались вас. Дело Векслера и еще старые заметки из газет, ну и кое-какие мысли. Мне пересказали содержимое, он копал под вас еще с августа, как только устроился в прокуратуру. Даже ходил в эти ваши… заведения.

Дьюи ходил в мои бордели? В общем-то ничего удивительного, в той истории, которую я знаю, он закрыл Лучано именно за организацию проституции. Но я реформировал этот бизнес так, что там докопаться было не до чего. И самое смешное, он стал приносить гораздо больше денег, чем раньше. Адонис засылает едва ли не самую большую долю из всех моих капо.

— Вы про варьете? — уточнил я.

— Да, — подтвердил он с облегчением, будто я помог ему подобрать нужное слово. — Про варьете. В общем, вы не должны волноваться, Чарли. Никто не связывает это с вами.

— Но вы же спросили, — сказал я.

— Мы сделали на вас ставку, я должен был убедиться. Ладно, такие вещи, к сожалению, случаются. Не вы толкнули его на этот шаг.

Он был неправ, на самом деле это сделал именно что я. И от этого на душе было погано. Удивительно — избавился от одного из своих самых страшных врагов, но при этом все равно… До чего же паршиво.

— Я, наверное, проедусь по участкам и посмотрю, как обстоят дела, своими глазами. Чуть попозже.

— Да, хорошая идея, — подтвердил Фарли. — Я думаю, это вас порядком развеселит. Все идет хорошо. До скорого, Чарли.

— До скорого, — ответил я и положил трубку.

Вернулся за стол, залпом допил оставшийся в чашке кофе и просмотрел остальные газеты. Они тоже писали про Дьюи, причем в «Дейли» постарались, там заметка была уж очень язвительной. Впрочем, «Дейли» — это вообще моя карманная газета теперь, иначе и не скажешь.

Остаток утра прошел в звонках, докладах от людей, обходивших участки, отчетах о том, как идет голосование. К обеду я решил проехаться лично, как и говорил Фарли. Мы покинули клуб, персонал которого к тому времени уже собрался, сели в машину и поехали.

Марчелло подвез меня к одному из участков в Маленькой Италии, устроенному в здании местной школы. У входа уже выстроилась внушительная очередь, люди стояли и ждали, никто не расходился. Все хотели проголосовать.

Я вышел из машины и двинулся вдоль очереди, здороваясь с теми, кого помнил, и кивая тем, кто узнавал и приветствовал меня.

— Вот я раньше никогда на выборы не ходил! — говорил какой-то старичок. — Но теперь буду на каждые ходить и голосовать за Рузвельта! Кандидат от народа!

Это было забавно, особенно если учесть, что Рузвельт имел происхождение из старых денег, был членом одной из старейших семей Нью-Йорка. И у него дядя — пусть так его назовем — был президентом США.

— Дон Лучано, — окликнула меня пожилая женщина. — Пришли проголосовать?

— Не могу, — я покачал головой. — Я пока что не гражданин.

— Вот незадача, — она покачала головой. — Вы-то уж точно знаете, за кого нужно голосовать.

— А вы и без меня знаете, — я улыбнулся, и она рассмеялась.

Мы проехали еще несколько участков в разных частях квартала, и везде картина повторялась. Длинные очереди, спокойная атмосфера, и люди, которые открыто говорили, что голосуют за Рузвельта. Более того, даже определенная агитация в этих очередях продолжалась. Да мы тут все уши людям прожужжали с этим Рузвельтом, теперь за него проголосуют хотя бы чисто для того, чтобы от них отстали.

Потом я поехал домой, проверить, как дела у Гэй. Там меня встретила Мария, которая сообщила, что синьора уехала голосовать примерно час назад, после того, как к ним заехала Роуз.

Прикинув примерно, где находится ближайший избирательный участок, мы с Марчелло приехали туда. Я надеялся застать там Гэй, ну и просто посмотреть, как проходят выборы в более благополучном районе города. Публика тут порядком отличалась от жителей Маленькой Италии и Нижнего Ист-Сайда.

Этот участок находился в здании библиотеки. Очередь тоже была немаленькая, так что я двинулся вдоль нее. Меня опять же узнавали, но пореже — это в Маленькой Италии я был героем. Хотя многие меня все равно знали хотя бы из газет.

Вскоре я увидел Гэй, которая стояла в очереди вместе с Роуз. Заметив мое приближение, жена окликнула меня.

— Чарли! — сказала она. — Что ты здесь делаешь?

— Решил проверить, как у тебя дела, — ответил я и поцеловал ее в щеку. — Как очередь? Долго стоите?

— Минут двадцать уже, — ответила она, слегка поморщившись. Потерла поясницу — тяжесть живота уже начинала сказываться, и спина у нее, естественно, побаливала. — Ничего, все хорошо.

— Хочешь, я найду тебе стул? — спросил я, оглядываясь в поисках чего-нибудь подходящего. Не увидел, но в крайнем случае прямо в здание зайду и попрошу. Мне не откажут.

— Не нужно, — она покачала головой. — Осталось совсем немного, вон уже вход видно.

— Мистер Лучано, — проговорила Роуз, тоже решила поздороваться.

— Как дела, Роуз? — спросил я.

— Все прекрасно, — она улыбнулась. — Мы даже думаем переехать куда-нибудь в пригород. Винни присмотрел для нас прекрасный домик.

— Неплохой вариант, — кивнул я. — А если захотите просто квартиру побольше, то в нашем доме сдаются. И недорого.

— О, было бы неплохо, — она улыбнулась. — Я бы не отказалась переехать поближе к Гэй.

Я подумал о том, что неплохо было бы уже выкупить эту квартиру, да и еще одну по соседству и подарить Винни. Он заслужил на самом деле. Еще годик, и можно будет, там цены будут уже на дне.

Мы несколько минут постояли вместе, а очередь медленно продвигалась вперед. Здесь, кстати, открытой агитации не было, большинство держались нейтрально. Ну так и люди тут другие живут, не настолько эмоциональные.

— Ты какой-то задумчивый, — заметила Гэй. — Что случилось?

— Томас Дьюи мертв, — ответил я тихо, чтобы этого не услышал никто посторонний.

Гэй замерла и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Как это мертв? — спросила она.

— Повесился, — ответил я. — Написали в газете сегодня утром.

— Это… — начала она и тут же замолчала. Естественно, она не могла задать такого вопроса, когда мы стоим посреди толпы.

— Нет, — я покачал головой. — Я не давал такого приказа. Никто его не трогал, он сам.

Гэй помолчала, потом взяла меня за руку и крепко сжала.

— И ты из-за этого расстроен, Чарли? Он же пытался тебя посадить.

— Я не знаю, — пожал я плечами. — Я такого не хотел. Не думал, что он просто сломается.

— Ты не виноват, Чарли, — Гэй покачала головой. — Каждый сам отвечает за то, как справляется с трудностями. Он, значит, не справился, вот и все. Твоей вины в этом нет.

Я кивнул, хотя все было не так. Если уж кто-то и был виноват в смерти Дьюи, то это я. Но опять же, конкретно его смерть не вызывала у меня никаких эмоций. Я просто не хотел, чтобы это произошло именно так.

Очередь продвинулась, и вскоре Гэй и Роуз оказались у самого входа. Чиновники избирательной комиссии проверили документы и списки зарегистрированных, и пустили их внутрь. Я остался снаружи.

Минут через десять они вышли.

— Ну как? — спросил я, когда Гэй спустилась со ступеней.

— Сделала свое дело, — ответила она, снова взяв меня за руку.

— И за кого проголосовала? — спросил я.

— За Рузвельта, естественно… — Гэй широко улыбнулась. — Знаешь, странное чувство… Я ведь до этого на выборы не ходила, а тут вот так вот, да еще и за кандидата, которого видела лично.

— Демократия, — я улыбнулся. — При всех ее недостатках настоящая демократия дает голос каждому, и он будет учтен.

Да. Правда, в этот раз учли и мой голос. И пусть сам я не мог поставить галочку в бюллетене, но только вот мой голос — это все те люди, которые сегодня пришли голосовать за Рузвельта.

— Хочешь, мы тебя подбросим, Роуз? — спросил я.

— Нет, мистер Лучано, — она покачала головой. — Я поеду на такси, мы с Винни договорились увидеться.

— Хорошо, — только и оставалось кивнуть мне.

Мы разошлись. Мы с Гэй отправились к машине и поехали домой.

Когда мы приехали домой, я отпустил Марчелло, сказал, что если что-то понадобится, то вызову его. Гэй, едва переступив порог, сказала, что очень устала, и отправилась в спальню отдохнуть. Сказала только разбудить ее к ужину, иначе проспит все на свете. Ну в общем-то это нормально, она в последнее время постоянно спала.

Мария убиралась в доме, сметала пыль, а потом, очевидно, собиралась мыть полы — по крайней мере, ведро для этого она уже приготовила и даже воды набрала. Я, чтобы не мешать ей, отправился в кабинет. Снял пиджак, потом галстук, пододвинул стул к окну, открыл его. Потом достал из ящика сигару, отрубил кончики. Налил себе выпить. Подумал — не помянуть ли Дьюи, не оставить ли по русской традиции ему виски с куском хлеба. Все-таки, когда человек, даже враг, кончает вот так…

Нет, надо было отвлечься от этих мыслей. Я уселся на стул, достал блокнот и принялся вычеркивать свои планы, которые уже успел выполнить. Суповые кухни, ночлежки — вот это вот все. Но пришло время строить новые. Как с благотворительностью, так и с бизнесом.

«Аннабель» уже начали снимать, и в прокат она выйдет, я подозреваю, достаточно скоро — если уж вокруг темы ужасов поднялся ажиотаж, то ее будут доить, причем по-быстрому. И тут я в финансировании фильма не участвовал, и договоренностей у меня никаких нет. Но я буду не я, если не продавлю их на десять процентов прибыли. Но уже не с первого доллара, конечно.

Миллион на «Фламинго» уже выделен, и люди, которые должны заниматься проектированием, в ближайшее время отправятся на Кубу, чтобы осмотреть участки на берегу, которые мы купили.

А с Кубой и помимо этого связано достаточно много интересов. Батиста, судя по сведениям, которые мне отправляли телеграммами мои люди, уже начал стремительно заводить друзей. А еще мы нашли связи со студенческими организациями. Так что если я завезу туда оружие, а еще лучше — людей…

Я ведь могу завезти их и под видом строителей. И крепкие гарлемские парни не откажутся поучаствовать в небольшой заварушке за денежку. Не очень малую по их меркам, но для меня это будут считанные копейки.

И тогда, когда Батиста возьмет власть… Главное — направить его в правильное русло, чтобы он не тиранил народ, а нормально правил. Ну и, естественно, помогал мне. Но тогда Куба станет моей оперативной базой, где мы развернем подготовку ЧВК, которой я грезил все это время.

В тридцать пятом году война Италии с Эфиопией, и это шанс свергнуть Муссолини. Сицилия. Что-то я подозреваю, что в достаточно скором времени мне придется туда поехать. А оттуда в Германию. Мне нужна связь с американским послом в Германии, который поможет мне связаться со Штрассером.

И нужно подготовить убийства. Сперва Геринг. Потом сам Гитлер. Без местных профессионалов этого провернуть не получится. Тут помогут связи Лански с евреями и опять же те самые сицилийские мафиози, которые без проблем могут на какое-то время отправиться в Берлин.

В общем, все интересно.

По благотворительности остался, пожалуй, завершающий штрих — ясли и детские сады. И тут все, я сделаю все, что возможно. Но жителям Нью-Йорка и так жизнь облегчил, причем сильно. Можно, конечно, масштабировать кухни и ночлежки, но здесь мы упираемся уже в другую проблему — деньги. Там больше просто не нужно, мы не сможем столько отмывать. Даже с учетом того, что в дело вписался «аутфит» и Рейна с Мангано. Профачи тоже интересуется, что даст нам еще сколько-то сотен тысяч в год, а вот Бонанно не хочет. Он держится сам по себе, и у него свои интересы.

А еще Вегас. И покупка производителей алкоголя. Чем дальше, тем больше, мать его.

Деньги, деньги, деньги. Где бы их взять все. Вот чего Лански было не вложить все имеющиеся у нас на троих семь миллионов. Мы бы сняли двадцать с лишним, и сейчас вообще ни о чем думать не пришлось бы.

С другой стороны, это прям совсем риск был бы.

В общем, планы старые я вычеркнул, а написал в конечном итоге еще больше, чем их до этого было. Даже голова заболела.

И сидел я так несколько часов.

Ближе к шести Мария приготовила ужин, и я разбудил Гэй. Поели вдвоем, потом сели в гостиной и стали читать. Я — газеты, в поисках чего-нибудь, что проглядел, а Гэй — книжку. Я включил радио, и периодически там проговаривали предварительные результаты выборов. Рузвельт лидировал.

А к одиннадцати ночи началось.

— Дамы и господа, — произнес диктор, и его голос звучал очень торжественно. — По данным, поступившим с избирательных участков штата Нью-Йорк, губернатор Франклин Делано Рузвельт одержал победу над своим соперником Чарльзом Таттлом с беспрецедентным отрывом. Губернатор набрал два миллиона сорок тысяч голосов против семисот тысяч у его оппонента.

Я замер, посмотрел на Гэй, та подняла голову. Почти полтора миллиона разницы, это сокрушительная победа, а не просто переизбрание, мать его. По-моему, в реальной истории все было не так внушительно, пусть я этого и не помню толком. Но тут вмешался я. И похоже, что мне удалось переписать историю, пусть и не обеспечив победу против поражения, а просто сделав ее гораздо более внушительной.

— Это самый крупный отрыв на губернаторских выборах в истории штата Нью-Йорк, — продолжил диктор. — Аналитики уже называют это событие явным сигналом того, что демократическая партия готовится к куда более масштабной борьбе на президентских выборах, которые пройдут через два года.

— Это хорошо, да? — тихо спросила Гэй.

— Это очень хорошо, — выдохнул я. Получилось. У меня получилось. Они понимают, что такая разгромная победа у них именно благодаря мне. И это — начало очень хорошей дружбы с очень важным человеком.

— Сейчас губернатор Рузвельт выступит с обращением к жителям штата из своей резиденции в Олбани, — сказал диктор.

И через несколько секунд зазвучал знакомый голос.

— Жители великого штата Нью-Йорк, — начал Рузвельт. — Сегодня вы оказали мне великую честь. Этот результат — не мой личный триумф, это ваш триумф, триумф людей, которые устали ждать, пока правительство наконец обратит внимание на их страдания из-за кризиса, который обрушился на нашу страну. Я всеми силами постараюсь оправдать ваше доверие.

Я невольно покачал головой. Как бы не возгордиться. Часть этой победы принадлежит и мне.

— Я хочу поблагодарить каждого, кто сегодня нашел в себе силы прийти на избирательные участки. Каждого фермера, каждого рабочего, каждую семью. Я благодарю вас за то, что, несмотря на все трудности, вы не потеряли веры в то, что перемены возможны.

— Почему ты улыбаешься? — спросила у меня Гэй.

И я действительно поймал себя на том, что улыбался. Протянул руку, сжал ее ладонь и сказал:

— Выборы выиграл очень хороший человек. Теперь все будет гораздо лучше, чем раньше.

Гэй улыбнулась в ответ, сжала мою руку, и мы остались сидеть так, слушая, как Рузвельт продолжает обещать жителям штата лучшее будущее. То самое будущее, к которому я непосредственно приложил руку.

Манхэттен. Ночь с 1 на 2 ноября 1930 года. Квартира Томаса Дьюи.

Все воскресенье шел дождь, и к вечеру улицы блестели в свете фонарей. Человек в потрепанном плаще поднимался по лестнице. Он выглядел неприметно — среднего роста, среднего телосложения, со стандартной для нынешних времен прической. Его лицо абсолютно не запоминалось людям, и именно это и помогало в его ремесле. За это его и ценили.

Он поднялся на нужный этаж и постучал в дверь. Прошло примерно полминуты, и он постучал еще раз.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось изможденное лицо Дьюи. Выглядел он, откровенно говоря, плохо — лицо заросло щетиной, волосы были взлохмачены, а под красными от недосыпа глазами темнели круги. Он выглядел как человек, для которого бессонные ночи уже стали обыденностью.

— Кто вы? — спросил Дьюи, глядя на незваного гостя с настороженностью.

— Меня зовут Джованни, мистер Дьюи, — сказал гость тихо, почти шепотом. — Я пришел поговорить о Чарльзе Лучано. У меня есть информация, которая может вас заинтересовать.

Дьюи на секунду замер, а потом снял цепочку и посторонился, пропуская гостя внутрь.

— Я вас обыщу, вы не против? — спросил он.

— Конечно, — кивнул гость.

— Тогда лицом к стене, — сказал помощник прокурора.

Тот, что представился Джованни, встал лицом к стене, поднял руки и развел ноги на ширину плеч. Дьюи охлопал его карманы, вытащил небольшой револьвер и внимательно посмотрел сперва на оружие, потом на мужчину.

— Я в бегах, — пояснил гость. — Мне нужно оружие. Вы можете пока забрать его, только верните потом.

Дьюи хмыкнул, спрятал револьвер в карман брюк. Достал из второго кармана незнакомца бумажник, раскрыл и посмотрел на права. Права были фальшивыми, но это была очень хорошая подделка — невооруженным взглядом этого было никак не увидеть. Нашел еще и фляжку, осмотрел, вернул обратно.

Молодой прокурор чуть повернулся и проговорил:

— Проходите в комнату. Не оглядывайтесь.

Он, очевидно, не доверял своему гостю. Он не доверял вообще никому в последнее время. Слишком уж много на него свалилось.

Вместе они прошли в комнату, и Дьюи кивнул на стул.

— Садитесь, — проговорил он.

Джованни сел, положил руки на стол. Дьюи занял место напротив, откинулся на спинке стула, сложив руки на груди, после чего спросил:

— Ну и что вы хотите мне рассказать?

— Я работал на Лучано, — ответил гость. — Точнее, я работал на одного из его людей. Занимался самыми разными делами. В основном связанными с деньгами, но иногда, знаете…

— Вы работаете на Лански? — спросил Дьюи напрямую, перебив его.

— Вы очень проницательны, мистер Дьюи, — кивнул Джованни. — Да, я работаю на Мейера Лански.

— И что вас сюда привело?

— Понимаете… — гость замялся. — Дело в том, что я совершил ошибку. Периодически я брал деньги из того, что Лански собирал для организации Лучано. Сами понимаете, каждому хочется купить себе новые туфли, а время сейчас тяжелое.

— Меня не интересуют ваши мотивы, — перебил его Дьюи. — Конкретнее.

— Я взял слишком много, и Лански заметил это. По нему не скажешь, но на самом деле он — жестокий убийца. И теперь меня ищут. Сперва будут пытать, для того чтобы узнать, где деньги, и сколько еще я украл. А потом убьют.

— И поэтому вы пришли ко мне, — проговорил Дьюи.

— Я пришел к вам, потому что вы единственный, кто может засадить Лучано и всех остальных, — ответил Джованни, отведя взгляд. — Все остальные боятся мести. А мне уже нечего терять. Если я дам показания против Лучано, Лански, и против его организации, вы ведь сможете защитить меня? Свидетель, который готов говорить — это же ценность, разве нет?

Дьюи помолчал немного, обдумывая услышанное. Джованни видел, как в его глазах снова разгорается огонь. До этого они были потухшими, безжизненными, а теперь это были глаза человека, который получил последний шанс. Получил возможность отыграться за все, что ему пришлось пережить, возможность восстановить свое доброе имя и доказать свою правоту.

Дьюи раскрыл свою папку с материалами по Лучано, вытащил чистый лист, положил его перед собой, и сказал:

— Что именно вы можете рассказать?

— Очень многое, — сказал Джованни. — Я связан с финансовыми делами. Например, я могу рассказать многое про благотворительный фонд, и про то, как через него отмывают грязные деньги.

Дьюи неожиданно для самого себя улыбнулся. Вот он — шанс лишить Лучано поддержки. Если все узнают, что фонд на самом деле не для того, чтобы помочь людям, а для того, чтобы легализовать деньги, которые идут с нелегального алкоголя, рэкета, азартных игр и всего остального…

— И как именно? — спросил Дьюи, взявшись за карандаш.

— Схем множество, — ответил Джованни. — Во-первых — здания под кухни и ночлежки. Их выкупили частные лица по заниженным ценам. Потом фонд выкупил их у этих людей по завышенным. Они получили небольшой процент, а деньги под разными предлогами вернулись к Лански и Лучано.

— Каким же образом?

— Частично через акции — эти частные лица покупали акции, а потом фиктивно продавали их людям Лански. Через его компанию, платили будто бы за бухгалтерское сопровождение и инвестиционные рекомендации. Схем много, и рассказывать их все займет слишком много времени.

Карандаш порхал по бумаге, Дьюи записывал все слова этого ночного гостя.

— Расскажите, какие именно.

Он рассказал — все честно и без утайки. Это заняло не так уж мало времени — Лански был очень изобретателен в своих схемах. И если не знать точно, то разобраться в них было бы не так просто.

— Как еще отмывают деньги? Я вижу, что через это отмыли миллионы, но ведь фонд организовали не для того, чтобы один раз отмыть, а потом эти же самые миллионы и потратить.

— Откаты, — ответил Джованни. — Много мелких откатов. Все закупается по завышенным ценам — посуда, оборудование, продукты, кровати, белье, одежда, которую выдают в ночлежках. Все закупается по завышенным ценам, но часть возвращается людям Лучано в качестве платы за различные услуги. За бухгалтерские, за грузоперевозки. Большая часть денег фонда в конечном итоге идет обратно, но уже в виде чистых.

— Интересно они, конечно, придумали, — покачал головой Дьюи.

— И еще работа для членов его организации, — продолжил Джованни. — Они на ней не появляются, но официально получаются от фонда хорошую зарплату.

— А сотрудники? Они тоже дают откаты?

— Нет, — покачал головой гость. — Тут все честно, но платят им минимум. Еда и совсем уж гроши, только чтобы свели концы с концами.

— Что ж, значит, что он не такой уж и благотворитель, как о нем говорят, — молодой прокурор хмыкнул. — Значит, все не так просто. Хорошо, рассказывайте дальше.

И гость принялся рассказывать.

Последние дни Дьюи чувствовал себя униженным. Его отправили в архив перебирать старые дела. Там пахло старой бумагой и мышами, везде валялся помет, а часть дел были погрызены.

Еще хуже ему было из-за отношения коллег. Они смотрели на него с плохо скрываемым сочувствием, и это бесило еще сильнее. И несмотря на обещания Медали, что, когда эта история закончится, он будет восстановлен в должности, Дьюи понимал, что это дорога в один конец.

Но у него появился шанс. Пришел этот человек — несомненно бандит, да еще и вор, который попался на том, что воровал у своих. Но это был именно тот человек, который ему нужен. Он сдаст всех своих бывших дружков, покажет на них на суде, сообщит все, что надо. И тогда они все сядут.

Правосудие восторжествует, а карьера Дьюи будет не просто восстановлена, она получит толчок. И все поймут, что он был прав.

— Кофе будете? — спросил Дьюи. Он почувствовал, что ему надо немного взбодриться. Он понял, что этот разговор продлится до самого утра — не иначе. А в понедельник ему отсыпаться не придется — нужно будет отвезти ночного гостя в прокуратуру, чтобы он рассказал то же самое самому Медали.

— Да, конечно, — кивнул тот, поморщился. — Если честно, я уже два дня ничего не ел. Был бы благодарен.

— Сейчас, — Дьюи поднялся и отправился к кофейнику, поставил его на плиту, чтобы разогреть.

Пока кофейник стоял на плите, он продолжал наблюдать за гостем. Тот явно нервничал, но ничего подозрительного не делал, просто сидел, уставившись на свои ладони. Дьюи подумал, что он сам боится того, что сделал.

Когда кофе разогрелся, Дьюи вернулся к столу с двумя чашками. Поставил их на стол. Гость полез за фляжкой, открыл ее и предложил:

— Будете?

— Я не пью, — покачал головой молодой прокурор.

— А я выпью, — пожал плечами тот и щедро налил в чашку чего-то темного.

Потом гость огляделся, будто на столе чего-то не хватало, и вдруг попросил:

— А сахар можно?

Дьюи нахмурился, а потом кивнул, поднялся, отправился к кухне, достал сахарницу с полки и вернулся. Гость кинул несколько кусочков сахара в кофе.

— Вы тоже добавьте, — сказал он. — Сахар дает энергию, так мне отец говорил. А разговор нам предстоит еще долгий.

Дьюи подумал и сделал то же самое. Он знал, что сахар дает быструю энергию, а сейчас ему этого не хватало.

— А теперь самое главное, — проговорил Дьюи. — Стрельба в августе, когда убили Вакси Гордона. Лучано был там?

— Был, — кивнул гость. — А еще там был Сэл Бруни и двое его людей. Это их нашли убитыми в машине. Я не знаю как, но Бруни и Лучано умудрились перебить всех нападавших. Но это неудивительно — Лучано очень хорошо стреляет, он не одного человека убил за последний год.

— Кого еще? — тут же спросил Дьюи.

— Я не так много знаю, — Джованни покачал головой. — Знаю, что была история на Кубе, которая закончилась настоящей резней. Там двое местных плантаторов поссорились, и один из них натравил на своего соперника наемников. Они украли жену этого плантатора и девушку Лучано. Тот собрал людей, все вместе они напали на похитителей и убили всех.

— И давно это было?

— Около года назад, — ответил мужчина.

Дьюи разочарованно покачал головой. Этого к делу не привяжешь.

— Зато я знаю, кто убил Массерию и Маранцано, — будто почувствовав разочарование собеседника тут же подхватил гость. — С Массерией Лучано лично не участвовал, но это были его люди — Лански, Анастазия, Костелло, Багси Сигел. А Маранцано он убил лично. Они приехали к нему в офис и зарезали ножами.

— Вы были там?

— С Массерией — нет, там собрались только свои. С Маранцано — я был водителем, что именно произошло в офисе не видел, остался внизу. Но когда они спустились, я забрал их и отвез в безопасное место.

— А Шульц? — спросил Дьюи — Его тоже убили по приказу Лучано?

— Этого никто не знает, — покачал головой Джованни. — Я знаю, что у Шульца и Лучано был конфликт, потому что Чарли поддержал местные гарлемские банды. Но насколько я знаю, он его не убивал. И никто ничего не слышал — Шульц просто исчез.

Дьюи, в общем-то, из-за этого не расстроился. Убийства Гордона и убийства Маранцано достаточно для того, чтобы отправить этого макаронника на электрический стул. А вскрывшаяся подноготная по поводу фонда… Этого хватит для того, чтобы инициировать проверки, которые вскроют махинации. И это лишит Лучано общественной поддержки.

Человек, который был для города святым, снова превратится в обычного грешника. А потом отправится туда, куда полагается — в ад. Дьюи проследит за этим лично, и дело тут уже не столько в амбициях. Это дело принципа.

Дьюи зевнул — все-таки столько ночей не спал, так что неудивительно, что усталость взяла свое, посмотрел на своего собеседника. Глаза, откровенно говоря, слипались.

— Вы понимаете, что мне нужна будет защита? — спросил Джованни.

— Понимаю, — кивнул Дьюи. — И мы вам ее обеспечим. Вы сможете покинуть штат или страну, какое-то время вас будут охранять.

— Хорошо, — кивнул Джованни. — Именно поэтому я и пришел к вам лично, а не в полицию. Слишком много полицейских на жаловании у людей Лучано.

— Я вас понимаю, — Дьюи снова зевнул и залпом допил свою кружку кофе. Стало немного легче. — Но вам нужно будет выступить в суде. Вы согласны?

— Согласен, — кивнул гость. — Я на все согласен, лишь бы отойти от дел и обеспечить свою безопасность.

— Тогда мы договоримся… Я думаю, сегодня вы можете переночевать у меня, а завтра мы поедем в прокуратуру, и вы перескажете моему начальству все, что рассказали мне.

— Я согласен, — кивнул мужчина. — Знаете, сэр. Вам не кажется это ироничным?

— Что именно? — спросил Дьюи.

— Ну. Вы все это время были правы насчет Лучано, когда гнались за ним. А теперь единственный, кто может спасти вас — это другой преступник. Странное дело, верно?

— Да… — ответил Дьюи и снова зевнул, откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. — Меня выставили сумасшедшим, политически ангажированным и одержимым идиотом. А я все это время был прав.

— Вы были правы, — кивнул Джованни. — Просто система оказалась сильнее вас. Когда на одну чашу весов ставят справедливость, а на вторую — деньги и связи…

Но Дьюи этого уже не слышал. Он заснул.

Джованни поднялся, посмотрел на Дьюи, который так и остался сидеть, свесив голову. В его фляжке на самом деле был не алкоголь, а такой же кофе, только смешанный с сильным снотворным — хлоралгидратом, которое уже через несколько часов нельзя будет определить в крови. И когда прокурор отказался пить, он отправил его за сахаром, а потом просто поменял чашки местами.

Дьюи все-таки слишком сильно хотел поверить, что ему в какой-то момент наконец повезло. И не заметил подмены. А теперь он уснул и оказался в его полной власти.

Джованни поднялся, вытащил из кармана тонкие кожаные перчатки и надел их. После чего приступил к делу. Первым делом он отправился в ванную и обнаружил там то, что искал — длинную бельевую веревку. Забрав на кухне нож, он вернулся, отрезал веревку и смастерил петлю, после чего накинул ее на крюк для крепления люстры. И поставил под нее стул.

Потом вытащил свой револьвер из кармана Дьюи, поднял самого Томаса, который, так и не открыв глаз, пробормотал сквозь сон:

— Что вы со мной делаете?

— Вы сильно устали, Томас, — ответил ему Джованни. — Я укладываю вас спать.

— Да… Да… Устал.

Джованни заставил Дьюи, который не соображал, что происходит, и совсем не сопротивлялся, встать на стул, после чего накинул ему на шею петлю. А потом резким движением выбил стул из-под ног.

Веревка натянулась, послышался хруст, тело Дьюи выгнулось. Потом послышался звук опорожняющегося кишечника. Все, готово.

После этого он принялся убирать следы своего пребывания. Забрал листы бумаги, которые успел исписать Дьюи его показаниями, оставив лишь те, что были там до этого — материалы по делу Лучано, старые газетные вырезки и заметки. После этого начисто вымыл обе чашки, протер их полотенцем и убрал сушиться. Взял это же самое полотенце и принялся стирать отпечатки со всех мест, к которым мог прикоснуться — со спинки стула, стола, дверных ручек, самой двери. Свет оставил включенным, вышел за дверь, захлопнул ее, протер снаружи.

Убедившись, что никого нет в коридоре, он спустился вниз по лестнице, вышел на наружу и оказался на мокрой от дождя улице.

Он был профессиональным убийцей и знал как действовать так, чтобы не оставлять следов. За это его и ценили.

И очень скоро он растворился в темноте ноябрьской ночи.

Когда Дьюи не явится на работу, кого-нибудь отправят проведать его дома. И они обнаружат его мертвое тело. Тело человека, который так верил в себя и свои силы обеспечить закон и справедливость, что после всего свалившегося на него просто сломался, не выдержал и наложил на себя руки.

Конечно, они будут искать следы убийства. Но не найдут.

Приглашение пришло на следующий же день, причем официальное. Это был плотный конверт с гербом штата Нью-Йорк, который мне доставил домой один из помощников Джеймса Фарли. Меня с женой приглашали на торжественный прием в резиденции губернатора в Олбани по случаю победы на выборах.

По уму, он должен быть гораздо более масштабным, чем тот благотворительный вечер, на котором я был. Потому что к письму прилагался список приглашенных, среди которых я заметил множество знакомых по газетам имен — политики, промышленники, банкиры, представители прессы. И Кеннеди там снова был.

Чтобы добраться до вечера, нам пришлось выехать заранее. Я лично сел за руль своего Кадиллака, и мы с Гэй двинулись из города.

— Как думаешь, чего он от нас хочет на этот раз? — спросила она, когда мы подъезжали к резиденции.

— Не знаю, — честно ответил я. — В прошлый раз он хотел просто познакомиться — это точно. Но в этот раз будет настоящее торжество, да и приглашал он меня не через Костелло, а напрямую. Это значит, что меня признали, родная.

— А это для тебя не опасно? — спросила она. На самом деле Гэй беспокоилась после моего разговора с Медали на премьере фильма.

— Не думаю, — я покачал головой. — Скорее наоборот, хочет поблагодарить. Да и если я появлюсь там публично, то потом людям будет сложнее заявить, что между нами какой-то тайный сговор.

Перед резиденцией стояла очередь дорогих автомобилей, из которых выходили гости в вечерних нарядах. Мы тоже вышли, нашу машину швейцар повез на стоянку, а мы отправились в уже знакомое здание. На этот раз мы были в более теплой одежде, поэтому слуги забрали наши пальто, а потом проводили в главный зал, где собралось действительно большое количество людей.

— Мистер и миссис Лучано! — объявил распорядитель у входа в зал.

Несколько голов повернулись в нашу сторону. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с плохо скрываемым недовольством, но большинство — просто с интересом. Когда известный преступник появляется на светском мероприятии — это уже само по себе многое говорит.

Другое дело, что я вроде как и не преступник теперь, а бизнесмен и благотворитель. И обо мне знали.

Мы прошли вглубь зала, я искал знакомые лица, чтобы присоединиться к ним. Стоять в стороне и молчать мы не могли, в этом и смысл мероприятия, но подходить к незнакомцам тоже нельзя. Необходимо, чтобы тебя представили. Прямо как в нашем деле.

Наконец я увидел Фарли, который беседовал с группой мужчин в строгих костюмах. Это были банкиры, я видел их фото в газетах, ну и еще помнил, что Лански называл их имена. Кого-то из них мы опустили на деньги в самом начале Депрессии, набрав у них невозвратных кредитов. Точнее они-то, может быть, и думали, что смогут их когда-нибудь вернуть, но только вот мы их возвращать не собирались.

— Чарли! — окликнул меня Фарли, махнув рукой. — Рад, что ты смог приехать! И миссис Лучано, вы прекрасно выглядите.

— Джеймс, — кивнул я, подходя к нему. — Впечатляющий прием.

— Губернатор хотел отметить победу с размахом, — Фарли улыбнулся, посмотрел на своих собеседников, и с какой-то гордостью в голосе проговорил: — Особенно с учетом того, какой результат мы показали. Кстати, он спрашивал о тебе, хотел бы поговорить с тобой лично, как представится случай.

— Поговорим, — кивнул я. — Не представишь своих друзей?

— Да, конечно, как я мог забыть, — спохватился Фарли. — Господа, знакомьтесь, это Чарльз Лучано.

— Да мы про него слышали, — кивнул один из них, седой мужчина с большим носом и удивительно большими глазами.

— Бернард Барух, — представил его Фарли. Надо же, акула бизнеса, да еще и человек, который заработал на крахе в десятки раз больше меня. Не думал, что он финансирует демократов. — Джеймс Варбург, Герберт Леман, Джордж Харрисон.

— Приятно познакомиться, господа, — кивнул я им.

— Мне нужно отойти, поприветствовать других гостей, — сказал Фарли. — Развлекайтесь, дамы и господа.

Он тут же растворился в толпе, а мы остались среди этих банкиров. Я почувствовал себя неуютно, хотя нужно сказать, что, наверное, я был наименьшим преступником среди них всех. Как там говорил Маркс? Нет преступления, на которое не пошел бы капитал ради трехсот процентов прибыли. На самом деле утверждение верное, только вот «капитал» тут надо поменять на «человек». И никакие байки про мораль не сработают.

— Я слышал, вы неплохо заработали на крахе, — проговорил Барух. — Джозеф рассказывал о вас, вы вроде как виделись на прошлом приеме?

Джозеф? А, он, наверное, про Кеннеди.

— Да, — кивнул я. — Но думаю, что в разы меньше, чем вы, мистер Барух, — мне не хотелось об этом говорить, потому что это опять же касалось моего знания будущего. — А сам Джозеф тут? Я бы хотел с ним поздороваться.

— Я думаю, он где-то тут, ходит среди гостей и ищет, с кем бы выпить, — хмыкнул Леман. — Ирландец, что с него взять.

— А меня больше интересует другое, — проговорил Харрисон. — Я читаю газеты и давно хотел с вами познакомиться лично. Меня заинтересовало то, что вы говорили о большой войне в Европе.

— Говорил, — кивнул я. — Сами понимаете, эпоха бесконечного потребления закончилась. Крах это показал. И война в Европе будет так или иначе.

— А может быть, это и неплохо? — спросил Харрисон. — Ну сами подумайте, мистер Лучано, где Европа, а где мы? Нас это не затронет, а мы могли бы неплохо подзаработать, продавая им оружие. Ну и это помогло бы нашей стране выбраться из кризиса. Война, как бы это смешно ни было, всегда хороша, когда нужно подстегнуть экономику.

— Это если война не на твоей территории, — ответил я.

— Но вы же сами говорили о Европе.

— Европа — далеко, — кивнул я. — А Япония — рядом. И они вполне могут атаковать Америку, если решат это сделать.

— И все-таки, — проговорил Харрисон. — А на кого бы вы поставили? Кто начнет эту войну?

— Уверен, что русские, — проговорил Барух. — Они грезят своей мировой революцией. Почти уничтожили свою страну, лишились кучи земель, а теперь хотят и весь мир втянуть в эти же дела.

— Я думаю, это будет Германия, — заметил я.

— Вы про нацистов? — спросил Леман.

— Да, — кивнул я. — Именно про них. И я думаю, что вам следовало бы побеспокоиться о ваших соотечественниках в Европе. Я читал труды Гитлера, и он во всех бедах немецкого народа обвиняет именно евреев. В том числе и вас.

— Думаете… — начал Барух.

— Я думаю, что прольется кровь, — перебил я его. — Прольется море еврейской крови по всей Европе. На вашем месте я бы попытался связаться с теми, кто там остался, и предложил им перебраться в какое-нибудь другое место.

— Не думаю, что до этого дойдет, — улыбнулся Леман. — Гитлеру на войну понадобятся деньги, он не станет ссориться с нашими.

— Понадобятся, — кивнул я. — И он их заберет.

Мне стало откровенно неприятно находиться в этой компании. В действительности, кто из нас бандит? Они тут рассуждают о том, как война благоприятно скажется на экономике США, и никто не думает о том, сколько народа при этом погибнет. Плевать им.

— Я, кажется, вижу знакомого, — проговорил я, посмотрев чуть в сторону. — Пойдем Гэй, надо поздороваться.

Мы двинулись дальше, через толпу людей.

— Мерзкие какие, — прошептала мне на ухо Гэй.

— Да, это уж точно, — кивнул я.

— Говорят о войне, как будто это хорошо… Странно, что это тебя называют бандитом, а не их.

Я невольно улыбнулся. Ее мысли сходились с моими. Все-таки муж и жена — одна сатана, так, кажется, говорят.

— Мистер Лучано, — проговорил вдруг человек чуть в стороне.

Я повернул голову и увидел пожилого мужчина с усами и бородкой — что нехарактерно для нынешних времен, потому что модно ходить выбритым начисто — и с пенсне.

— Простите, мы знакомы? — спросил я.

— Мы не представлены официально, — он покачал головой и слегка улыбнулся. — Но я о вас слышал достаточно много в последние месяцы. Меня зовут Генри Моргентау, наш общий друг много о вас рассказал.

Генри Моргентау старший, еще один еврейский банкир, и отец будущего министра финансов. Про него я, естественно, знал из прошлого. А еще помнил смутно о том, что он активно финансировал предвыборную кампанию Рузвельта на президентских выборах. Не удивлюсь, если листовки, которые мы распространили, напечатаны на его деньги.

А наш общий друг — это, очевидно, Рузвельт. Дела, конечно.

— Приятно познакомиться, мистер Моргентау, — кивнул я и пожал протянутую руку.

— Вы — очень амбициозный человек, — заметил он. — Почти как мой сын. Он готов на все ради того, чтобы сделать карьеру.

— Он сделает карьеру, будьте уверены, — кивнул я. — Пройдет всего несколько лет, и он станет каким-нибудь министром. Кстати, а где он? Я бы с ним познакомился.

— Он не смог приехать, — но Генри улыбнулся, ему, очевидно, понравилось то, что я сказал.

Мы поговорили еще немного. Прием тем временем продолжался, гости перемещались от одной группы к другой, слуги разносили напитки и еду. Оркестр продолжал играть, но никто не танцевал — он просто создавал приятный музыкальный фон.

Мы поговорили с ним, потом встретили Кеннеди, от которого действительно порядком пахло виски, несмотря на то, что его здесь не подавали — все-таки резиденция губернатора. Он обратился ко мне как к старому знакомому и сказал, что нам обязательно нужно поговорить о моих делах с фондом. Похоже, что у кого-то накопилась определенная сумма денег, которая должна быть отмыта.

— Мистер Лучано, — проговорила Маргарита ЛеХэнд, незаметно появившаяся откуда-то из толпы. — Губернатор хочет поговорить с вами лично. Если у вас, конечно, найдется свободная минута.

— Конечно, — кивнул я и повернулся к Гэй. — Дорогая, пообщайся с кем-нибудь пока.

— Конечно, — кивнула та.

— Тогда идемте.

Я ожидал, что меня проводят в кабинет, но нет, это была какая-то другая комната. В ней стоял камин, а в кресле возле него сидел Рузвельт. Вот, наверное, откуда он взял эту идею бесед у камина.

— Мистер Лучано, — сказал он, указывая на кресло напротив своего. — Присаживайтесь. Простите, что вытащил вас из общего веселья, но мне хотелось поговорить с вами наедине.

— Конечно, губернатор, — ответил я, присаживаясь.

— Прежде всего, — он сложил руки в «треугольник Меркель», как его называли в мое время. Невербальный жест, который должен показать силу. — Я хочу еще раз поблагодарить вас за помощь в этой кампании. Результат превзошел все наши ожидания, и я прекрасно понимаю, какую роль в этом сыграли ваши люди.

— Я лишь хотел помочь, губернатор, делал то, что считаю правильным, — ответил я.

— Правильным, — он улыбнулся. — Это хорошо, что вы считаете правильным то, что совпадает с моими интересами. Да. И я много думал о том, что мы обсуждали на той встрече. Вы, пожалуй, правы. Эти выборы показали, что люди хотят перемен. Я решил баллотироваться на следующих президентских выборах и внести в свою программу те реформы, которые вы предложили. Мы решили назвать ее «новый курс». Вы же не против?

— Нет, — кивнул я. — И более того, я постараюсь вам обеспечить поддержку и на этих выборах. Я считаю, что вы будете хорошим президентом, мистер Рузвельт.

— Можно просто Франклин, — ответил он. — Но у меня для вас кое-что есть, Чарли. Возьмите со столика, мне тяжело будет дотянуться.

Я потянулся, взял со столика какой-то лист бумаги.

— Небольшой подарок, если так можно выразиться, хотя я, признаться, не имею к этому прямого отношения. Посмотрите.

Я наконец посмотрел. И замер. Это был сертификат о натурализации. То есть о том, что мне предоставлено полное гражданство Соединенных Штатов Америки. Это был плотный лист бумаги с официальной печатью, документ, оформленный по всем правилам, и там было мое имя, вписанное аккуратным каллиграфическим почерком.

— Это… — я неожиданно для себя запнулся. — Губернатор, я подавал заявление всего пару недель назад. Обычно на это годы уходят.

— Обычно да, — кивнул Рузвельт. — Но обстоятельства бывают разными, Чарли. Скажем так, у меня нашлись друзья в федеральных структурах, которые сочли возможным ускорить процесс. Учитывая исключительный вклад, который вы внесли в благополучие жителей этого штата. Иногда закон предусматривает определенную гибкость для тех, кто заслуживает особого отношения.

— Я не знаю, что сказать, губернатор… Франклин, — честно признался я.

— Скажите, что будете голосовать за меня на президентских выборах через два года, — Рузвельт хитро усмехнулся. — Это было бы достаточной благодарностью.

Он мне кость кинул, причем огромную. Я стал гражданином Соединенных Штатов. Не просто временным жителем, не сицилийцем, который застрял в чужой стране, и которого можно депортировать, если он будет сильно наглеть. Полноправным гражданином, положение которого больше не зависит от прихоти миграционных чиновников.

— Это многое меняет, — заметил я.

— Именно поэтому я и хотел вручить это лично, — кивнул губернатор. — Такие вещи стоит делать не через посредников, а лично в руки. Потому что только так люди понимают истинную ценность.

— Спасибо, Франклин, — кивнул я.

— Я бы хотел бы встретиться лично позже, — сказал он. — Вместе с моими советниками. И обсудить мою программу. Когда я пересказал им ваши идеи, они сказали, что это действительно может помочь стране выйти из кризиса. И что они звучат так, будто их придумал человек из будущего. Особенно касательно сухого закона.

— Буду рад, — кивнул я.

Я поблагодарил его, вышел и вернулся в зал, где тут же увидел Гэй в компании каких-то женщин. Я продолжал держать в руках лист с сертификатом о натурализации. Гэй посмотрела на меня и спросила:

— Что это?

— Посмотри, — протянул я ей.

Она посмотрела сперва на лист, потом на меня широко раскрытыми глазами, и проговорила:

— Чарли… Это же…

— Это гражданство, — кивнул я. — Настоящее полноценное гражданство.

Она обняла меня, пусть это было не так и просто, учитывая ее живот.

Остаток вечера мы провели в компании Фарли и его жены, общались с другими гостями, ели изысканные закуски. А я не мог никак избавиться от мысли, что благодаря своим действиям избежал того, что случилось с Лучано в той истории. И дело было даже не в мертвом Дьюи, а в том, что меня теперь нельзя просто так депортировать. На меня распространяются все права гражданина США.

И это было доказательством того, что я сумел изменить свою судьбу. Смог заслужить положение, которое было недоступно человеку моего происхождения и моего прошлого. И еще — Рузвельт выслушает мои идеи по поводу нового курса.

Но это всего лишь инструмент. Америка, политика, деньги, влияние — все это инструменты для достижения куда более значимой цели, которая маячит на горизонте и становится все более явной. По мере того, как я читаю в газетах и слушаю сводки по поводу того, что нацисты из маргинальной партии постепенно превращаются в партию власти.

Но мне нужны другие инструменты. Мне нужна военная сила, которую мне никто не даст взять здесь, в США. Значит, мне нужна частная военная компания. И если людей набрать будет не так уж и сложно, то с лагерями для подготовки, полигонами и прочим все будет не так просто.

Но я знаю одну тропическую страну, остров, на котором все это можно будет сделать. Только вот увы, незадача, сейчас мне этого никто не позволит. А чтобы получить такую возможность, сперва надо устроить там революцию.

На самом деле первые шаги для этого я уже сделал. И у меня есть план, как провернуть все остальное, быстро и без лишних жертв.

Так что жди, Куба, я иду. Но и мистеру Гитлеру осталось ждать не так уж и долго. Доберусь и до него.

Набережные Челны, 2026 год.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.