Одинокий домик прижался к небольшому озеру. Сюда же неведомо как прибежали четыре молоденькие березки. И все. А вокруг — горы, горы. Они живут, они дышат. Весной накидывают на себя зеленый бархатный наряд, зимой улыбаются ослепительной белоснежной улыбкой.

— Знаешь, сынок, что за горами?

— Нет.

— Иди сюда, я тебе покажу.

Старый Жумат легко подсадил Куаншпая на лошадь, вскочил в седло сам и с места пустил коня в карьер.

Через час они были на высокой горе. Прямо из-под ног стлался изумрудный ковер леса и тянулся далеко, далеко. Небо же совсем невысокое. Так и хочется потрогать его руками. В белесой дымке плавают игрушечные деревеньки, играют зайчики — зеркальца озер.

— Смотри, сынок, это все твое, мое, наше.

Жумат широко повел рукой вокруг. — Это то, о чем мечтал твой дед. Эх, мечта!

— А что такое мечта?

— Мечта… Как тебе сказать, сынок? Это наши крылья.

— А у меня они есть?

— Будут, обязательно будут. Только помни, ты их выбирать будешь сам. Сумеешь взять широкие, сильные, как у степного орла, — далеко полетишь, а нет — достанутся тебе куриные.

…Этот давнишний эпизод рассказал мне недавно сам Куаншпай.

— Ну и как? Какие ты выбрал? — спросил я.

Скромный, застенчивый от природы, он и на этот раз остался верен себе.

— Об этом судить рано.

Сын однажды спросил отца:

— Я поеду в Верхнеуральск учиться, в восьмой класс?

Вздохнул старый Жумат. Дед его не учился, сам он за книги не брался, а вот сын окончил семь классов и все мало. Как быть? Он ждал помощника — в доме семеро детишек.

— Ты не беспокойся, — разгадав его мысли, горячо заговорил Куаншпай. — Я каждую субботу приезжать буду, помогать буду.

— Ай, чего там! Айда, сынок!

Пять с половиной дней в школе, полтора — с отцом на ферме. Так неделя за неделей прошли три года.

В доме чабана Жумата Дусмухаметова праздник. Сын получил аттестат зрелости. Пришли гости. Снял Жумат со стены домбру. (Сколько ей лет, никто не помнит. Переходит она из поколения в поколение). Заиграл. Грустная мелодия разлилась по комнате. Замолчала домбра. Потом опять запела что-то тоскливое, тяжелое. Вздохнул Жумат, отложил домбру в сторону.

— Ты почему так играешь? — спросил Куаншпай.

— Эх, сынок, домбра старая, я старый, песня старая.

— Ничего, я научу тебя новым.

Много песен у казахского народа. И среди них есть одна особенная — «Терли». Ее подарил народу неизвестный поэт. Каждый певец сам придумывает продолжение этой песни. Вот и Куаншпай поет «Терли». Поет о том, как поехал юноша в большой город, стал учиться и вернулся домой ученым человеком.

Через несколько дней Куаншпай сдал экзамены на заочное отделение Троицкого зооветинститута.

Учился он хорошо, но не захотел быть одиноким в этом деле. Пришел как-то к своему другу Айдербеку Ташкангузову и говорит:

— Знаешь, я вот уже несколько дней думаю, почему бы тебе не поступить на заочное отделение техникума?

— Что ты, — замахал тот руками. — Я на первом экзамене провалюсь.

— А я тебе кто, друг или не друг? Ну-ка, где твои учебники? Так, все на месте. С завтрашнего дня начинаем готовиться и никаких «но», понятно? — тоном учителя сказал Куаншпай, по не выдержал и звонко рассмеялся.

Сейчас Айдербек — студент-заочник Троицкого зооветтехникума. Там же учатся и другие друзья Куаншпая — Сартуш Андалов, Петр Панов, Каштай Ермуканов, Айса Ишмухаметов, а Казила, сестра Куаншпая — студентка педучилища. На днях Дусмухаметов получил письмо, в котором ректор просит подобрать еще двух человек для поступления в их институт. Опять забота у Куаншпая.

— Брось ты все, — сказал как-то ему знакомый парень, — ни к чему все это. Мы без образования — рабочие. Ты в институте учишься, а тоже от нас никуда не ушел. Тот же пастух. Так ради чего же мучиться?

— Ради того, чтобы лучше знать свое дело, — ничуть не удивляясь, заговорил Куаншпай. — Ради того, чтобы быть человеком сегодняшнего дня. Я чабан и вы чабаны, а вот скажите: почему в вашей отаре половина овец хромает? Не знаете. А это нам с вами знать надо. Придет время, когда каждый чабан и пастух, каждая доярка и свинарка будут зоотехниками и ветеринарными специалистами.

Нелегка чабанская жизнь. Зимой заиграет в степи ветер, заметет, завьюжит, и света белого не видно. Не хочется выходить из комнаты. А надо. Ждут тысячи овец. Нужно подвезти силос, сено, накормить, напоить всех. Ветер валит с ног, но каждый раз в такие дни Куаншпай испытывает какую-то мальчишескую радость: вот, мол, побороли непогоду, сделали свое дело. Что ж, это понятно, ведь ему всего двадцать лет.

…В первых числах июня доярки первого отделения, собравшись на дневную дойку, сидели возле фермы, поджидали невесть куда запропастившуюся Нину Писареву. Здесь же сидели свинарки. Они собрались ехать в лагеря.

— Вот она бежит, — сказала Галя Крылова. — Пошли.

— Девчонки, стойте, стойте! — еще издали закричала Нина. Запыхавшись, она выпалила скороговоркой: — Ой, девчонки, новость у меня какая!

— Какая? — в один голос выдохнули подруги.

— У нас будет новый зоотехник. Отгадайте, кто? — И боясь, что ее опередят, сразу сказала: — Коля Дусмухаметов.

— Ой, девчонки, пропали вы, — испуганно охнула Нина Медведева.

— Почему? Что так? — затормошили ее девчата.

— Вы знаете, какой он! Высокий, стройный, красивый, глаза, как ночь, брови дугой, ресницы длинные…

— Для чего ты нам это говоришь? — перебила ее Галя Кульпина. — Мы его и так хорошо знаем.

— А для того, чтобы вы все в него влюбились, — хитровато улыбаясь, ответила Нина.

— Ой уж, скажет же такое, — роем зажужжали подруги.

— Постойте, постойте, а почему она про нас только говорит? А про себя?

— У меня иммунитет. Я замужняя, — ответила Нина и притворно тяжело вздохнула.

Поднялся веселый шум и смех.

Во время девичьего переполоха Куаншпай (в деревне все зовут его Колей) сидел у главного зоотехника Давида Васильевича Фата.

— Надо смелее смотреть на вещи, — говорил зоотехник. — Ты же на третьем курсе, рано или поздно тебе придется работать зоотехником. Так давай уж лучше раньше начнем. По рукам? Иди, принимай свое хозяйство.

Хозяйство на ферме не маленькое: 448 коров, 3213 свиней, 1100 голов молодняка крупного рогатого скота.

Тяжело приходилось на первых порах. Ведь отвечать надо за весь коллектив. Даже ругал себя за то, что согласился на эту должность. Чабаном было спокойнее.

Видя состояние сына, Жумат однажды завел с ним разговор:

— Помнишь, сынок, про крылья?

— Помню, помню, но тяжело мне.

— Крепись, слабых и ветер валит.

Быстро летели дни. Радовали Куаншпая успехи фермы. Но в последнее время привязалась беспокойная мысль. Зашел в партком к председателю рабочего комитета, а вечером собрал всех доярок и свинарок.

— Неинтересно мы живем, — неожиданно для девушек сказал зоотехник. Они переглянулись, перестали шушукаться, — кроме работы, у нас вроде ничего общего нет. Отработались, и по домам, каждый сам по себе. Давайте-ка поговорим, умеем ли мы думать, мечтать, добиваться намеченной цели. Вот, Галя, скажи, какая у тебя мечта?

Скромная, застенчивая Галя Кульпина порозовела от этого вопроса.

— О будущем муже, — вполголоса сострил кто-то в углу. В тишине слова донеслись до каждого, и все громко рассмеялись.

— Это, девчата, вопрос не пустой, — успокаивая развеселившихся девушек, сказал Куаншпай. — Мы должны мечтать, иметь перед собой определенную цель. Я, например, мечтаю о том, чтобы наша ферма была коммунистической.

Девушки опять притихли. Только Нина Медведева, как всегда, не утерпела.

— Понятно, — иронически протянула Нина Медведева, — значит будем культурно отдыхать, коллективно ходить в кино, все запишемся в библиотеку, в кружки художественной самодеятельности. Вот жизнь начнется.

— Нинка, брось свои шуточки, — зашикали на нее подруги. — Разговор серьезный.

— То, о чем ты говоришь, Нина, мы и сейчас делаем, — поднялась с места Валя Афанасьева. — Конечно, не в такой мере, как это нужно. Но это легко поправить. Главным я считаю работу и наши взаимоотношения. Вот в этих вопросах у нас пробелов куда больше. Нашу ферму часто похваливают. Правильно, есть у нее передовики, но рядом с ними сколько еще отстающих. Это от того, что мы плохо помогаем друг другу, болеем каждый за себя, а не за коллектив. Я считаю, если мы будем бороться за высокое звание, то законом нашей жизни должен стать моральный кодекс строителя коммунизма.

— Будем, конечно, что мы хуже других! — зашумели девчата.

Разгорелся жаркий спор. Куаншпай и сам не ожидал, что разговор, начатый им, затронет всех за живое.

Постепенно дела на ферме налаживались. Видя старания молодого зоотехника, ему охотно помогали опытные животноводы. И ферма заняла первое место в совхозе по надою молока. Не отстали и свинарки. Нина Писарева и Галя Кульпина добились самых высоких привесов. Куаншпай воспрянул духом.

— Ну вот, а ты говоришь — рано о крыльях речь вести, — сказал я ему.

— Рано, — упрямо повторил он. — Еще все впереди. — И вдруг заторопился. — Надо бежать на ферму, дел — ой, ой, ой! Приезжай в следующий раз.

Уезжал я из совхоза и радовался, что Куаншпай идет в гору к намеченной цели.

— Тик-так, тик-так, тик-так, — отсчитывают ходики последние минуты уходящего дня.

— Кап, кап, кап, — перекликаясь с ходиками, падают на раскрытый альбом крупные слезы и, не впитываясь в тонкий картон, расплываются крохотными озерками. «Если это правда — уходи. Уходи из совхоза или из дома!» Это сказал ее Саша. Милый, глупый Сашка! Медленно переворачиваются тяжелые страницы альбома. Каждая фотография — страница жизни. Вот она стоит в черной юбке, в галошах на высоком каблуке. Кофточка креп-жоржетовая, желтая. Получила она ее в подарок. Галоши — тоже премия. Сейчас она бы их ни за что не надела. А в то время так хотелось пофорсить, но было некогда. Шла война.

На всю деревню остались три мужика, надо пахать, сеять, косить, жать.

— Не горюйте, бабы, — подбадривал женщин бригадир Леонтий Кисляков, — как-нибудь управимся. Скоро подмога подъедет. Механизаторы.

— Ох, не говори, Леонтий, — вздохнула Степанида Рыжкова, — знаем мы этих механизаторов: горе в юбках. Моя ведь тоже на курсах.

Встречали механизаторов всей деревней. Забыв на время о трудных, насыщенных тревогой днях, люди смеялись, шутили.

— Гляньте, бабоньки, и Катюша в механизаторы попала, — удивленно всплеснула руками озорная, острая на язык Лукерья Стаханова. — Эта непременно в передовики выйдет. Только вот кто же ее на трактор подсаживать будет. Либо мне в помощники податься?

Из 42 девчат-механизаторов шестнадцатилетняя Катя Березина была самой маленькой. Она и так стыдилась своего роста, краснела при каждом намеке, а услышав слова Стахановой, вовсе залилась ярким, пунцовым румянцем. Переждав, пока утихнет смех, шагнула к Лукерье.

— Зря, тетя Луша, надсмехаешься: я маленькая да жилистая. Язык у меня не такой ловкий, как у некоторых, а вот на руки мои посмотри. Видишь? У нас вся порода работящая.

— Ай да Катюшка! — весело протянул Кисляков. — Здорово она тебя, Лукерья, отбрила. Язык, мол, одно, а вот руки…

Весну 1942 года Березина встречала за рулем. Ее «ХТЗ» смело шел на поблекшую щетинистую стерню, оставляя позади плуга черную дымящуюся полоску. В те дни Катя впервые в жизни почувствовала запах земли. Запах этот взбередил ей душу, наполнил ее радостью.

А напарница Лена Магдалюк заплакала:

— Брошу все я, уйду. И что это за работа: дома моюсь, моюсь, одеколона «Фиалка» полфлакона на себя вылью, а приду в клуб от меня все равно на версту бензином и мазутом тянет.

— Дуреха! — ласково успокаивала ее Катя. — Да ты гордиться должна этим. Узнают наши на фронте, что ты трактористка, то-то у них радости будет!

— Пока они радуются, у меня молодость пройдет.

— Ах, вот ты о чем печешься, — зло сверкнула глазами Екатерина. — Тогда валяй отсюда, иди.

И Ленка ушла. Когда Катя опомнилась, та была уже далеко.

— Лена, Ле-на! — кинулась вслед Катюшка. Догнала, подхватила подругу, отдышавшись, заговорила:

— Лен, ты меня прости, погорячилась. Но ты пойми, там фронт и здесь у нас фронт, а ты дезертируешь.

— Оставь ты! — Лена зло дернула руку. — Тоже мне агитатор нашелся. Меня не проймешь, один раз в жизни живу.

— Вот ты какая?! — опешила Катя. Остановилась посреди дороги, долго смотрела на удаляющуюся фигуру, потом неожиданно разрыдалась. — Гадина, эгоистка! — шептала она, размазывая слезы по грязному, обветренному лицу.

Ленка так и не вернулась. Катя не выдержала, пошла к ней домой. Та гладила яркое цветастое платье, мать развешивала тюлевые шторы.

— Проходи, проходи, Катюша, — засуетилась тетка Дарья, — к нам ведь почти никто не ходит, а Леночке так не можется, так не можется. Она ведь у меня с детства хворая.

— Брось ты, мама, стонать, — оборвала дочь. Потом хмуро спросила Катю: — Что, опять агитировать?

— Нет, — усаживаясь на сундук, сказала Катя. — Просто хочу спросить, есть ли у тебя совесть.

— Со-весть? — насмешливо протянула Лена. Неожиданно дернула со стола платье, бросила на пол и, прищурив черные красивые глаза, подступила к Кате: — Есть! Все у меня есть! Совесть, красивые платья, туфли, сама я видишь какая… А ты? Кто на тебя посмотрит? Кнопка в комбинезоне.

Обидой захлестнуло грудь, захотелось вскочить, ударить по этому красивому, кривляющемуся лицу. Сдержалась. Встала, пошла, у порога остановилась и тихо сказала:

— Кукла ты, без души, без чувств.

— Девочки, да что это вас мир не берет, — запричитала тетка Дарья. — Леночка, как тебе не стыдно, ведь она гостья.

Хлопнула дверь, и в комнате стало тихо.

Осталась Катюшка без напарницы. Подымалась утром разбитая, с тяжелой головой, брала с собой небольшой узелок с краюхой хлеба и картошкой и шла к своему «ХТЗ». Приходила домой поздно вечером. Устало, прямо в комбинезоне валилась на пол, сонно бормоча:

— Мамочка, я только на минутку, а потом встану и поем. — Тут же засыпала, а перед глазами плыло, кружилось черное поле. Напрасно Евдокия Ивановна старалась разбудить ее. Катя не просыпалась. Тогда мать садилась рядом с дочерью, гладила огрубевшей, изрезанной глубокими морщинами рукой мягкие волнистые волосы и смотрела на руки дочери. Хотя они не касались камня, не купались в глиняном растворе, но были точно такими же, как у матери.

Как было ни трудно, кроме Ленки, никто из девчат не отступил. Прошедшие дожди, теплая солнечная погода вселили в народ надежду: будет урожай. В один из таких дней Катя прибежала домой такая же солнечная, яркая.

— Мама, — с порога выпалила она, — меня премировали! Разверни, посмотри, что там. А то у меня руки…

Креп-жоржетовая желтая кофточка и галоши на высоком каблуке выпали из свертка на стол.

…Не слышно, как осенние листья, падают упругие страницы альбома. Вот еще одна фотография. Группа смеющихся девушек, и среди них она. Это ее подруги, доярки.

На ферму она пришла после того памятного дня…

Вести с фронта приходили одна другой радостнее. Женщины все чаще стали поглядывать на дорогу. Ждала окончания войны и Катюша. Ждала и мечтала. Вот приедут односельчане и удивятся: Катька-то — кнопка, а гляди-ка — трактористка. А она и виду не подаст, дескать, что здесь особенного. Теперь она работала на «Универсале». «Как раз тебе под рост», — пошутил бригадир, вручая ей новый трактор. Катя была довольна машиной. Смазывала каждый винтик, чистила, мыла керосином. Леонтий Кисляков часто похваливал ее, ставил в пример.

Однажды, весело напевая, Катя делала перетяжку подшипников.

— Так, милый, теперь все в порядке, — как врач с пациентом, разговаривала она с машиной. — Сейчас мы посмотрим, как ты работать будешь.

Достала заводную рукоятку, подошла к радиатору. Рукоятка поворачивалась туго. Собрав все силенки, Катя резко крутнула. И в тот же миг рукоятка сыграла в обратную сторону, со страшной силой ударила по руке. Охнув, Катя присела. «Подшипники затянула крепко», — мгновенно пронеслось в голове.

— Катька, что с тобой? — бросилась к ней подружка Любаша Соловей.

— Да вот закапризничал мой «Универсал», погладил меня рукояткой по руке, — стараясь улыбнуться, ответила Катя.

Улыбка получилась жалкой, вымученной. Любаша посмотрела на безжизненно повисшую руку, на бледное лицо с росинками пота и побежала на стан к бригадирской лошади. Дорогой, покачивая ноющую руку, Катя пыталась шутить: «Ничего, Любка, до свадьбы все заживет, ты не расстраивайся». Любаша страдальчески смотрела на нее и торопливо погоняла лошадь.

Доктор Кате не понравился с первого взгляда. Толстый, как куль с мукой, холодные, бесстрастные глаза за двойными стеклами очков. Он почему-то повторял бесчисленное множество раз слово «милая».

— Все ясно, милая, — осмотрев руку, сказал доктор, — перелом. Отработалась, милая, на тракторе.

Кате показалось, что эти страшные для нее слова доктор произнес даже с радостью. И после его слов сразу стало пусто на душе, удесятерилась ноющая боль, и она горько заплакала.

— Кать, не надо, — обнимая вздрагивающие плечи подруги, торопливо выдыхала Любаша, — не прав доктор, он же не знает, какая ты.

Доктор оказался прав. К трактору ее больше не допустили. Первое время на молочно-товарной ферме Кате казалось тесно и скучно. Манили к себе поля, бередила душу песня моторов. Потом пообвыкла, с головой ушла в работу. Подруги скучать не давали. Вечерами собирались все вместе в клубе или просто на улице, на бревнышках. Катя играла на гитаре, а подруги пели. Вот в один из таких вечеров заприметил ее Сашка Калашников. Он и раньше ее знал, учились в одной школе, но никогда не обращал внимания: были девчонки другие. А тут встретил и удивился.

— Вот ты какая стала? Не узнаешь, — присаживаясь к Кате, не скрывая восхищения, сказал он.

— Какая? — насмешливо спросила она.

— Ну, как цветок, пока не расцвел, его и не видно было.

— О-о, ты, как поэт, говоришь, — рассмеялась Катя.

Скоро Катя стала женой Александра Калашникова. Родилась Таня, за ней Галя.

А потом в их семье появилась еще одна Таня, Таня маленькая. Катя принесла ее не из роддома. Принесла, бережно положила на кроватку и тихо сказала:

— Саш, ты понимаешь, я не могла поступить иначе. Ты знаешь, чья это?

Александр подошел, осторожно откинул одеяльце, постоял, повернулся к жене, обнял ее и еле слышно прошептал:

— Я все понимаю, наша будет!

Сейчас Танюшка ходит в четвертый класс. Она удивительно похожа на своих сестер. Такие же голубые, широко раскрытые глазенки, мягкие шелковистые волосы. Вот только озорные веснушки у нее одной. Как будто кто-то шаловливо махнул кистью и рассеял по лицу коричневые горошинки. Характер у Тани веселый, озорной. Никто не помнит, чтобы она когда-то загрустила.

…В хлопотах проходили дни. Хорошие, радостные. То Таня старшая чем-то порадует, то Таня младшая развеселит, а Галинка та больше удивляет. Есть у нее пушистая полосатая шубка. Как-то мать в разговоре обронила, что ей износа нет. Галинка, невесть как, услышала эту фразу. На следующий день пришла мокрая с ног до головы и заявила матери:

— Мамочка, правда, шубка не изнашивается, я сегодня в ней с горки на животике каталась и ничегошеньки.

Галинка какая-то особенная девчонка. В куклы совсем не играет. Чаще всего листает мамины книги, смотрит картинки, потом берет ножницы и вырезает из чистой бумаги маленьких мальчиков и девочек. Раскрашивает их. Все мальчики у нее обязательно кудрявые.

— Почему они у тебя все кудрявые? — спросила мать.

— Странная ты, мама, — невозмутимо ответила Галинка. — Ленин маленький тоже кудрявый был.

Мать поражается: откуда у нее такая наблюдательность? Может от того, что в семье все любят книги, картины.

Весной 1959 года Катерина решила выйти на работу. Снова родной совхоз, вновь знакомые лица подруг.

— Давай, Катюшка, свинаркой, — предложила Анна Матвеевна Стукалова, — у нас в этом деле знаешь какой размах, — итак приветливо, обнадеживающе улыбнулась, что отказать ей было просто стыдно.

Получила группу, состоящую из 16 свиноматок и 120 поросят. Каждому поросенку месяц, а ростом с рукавицу. Не бегают, а еле ходят, и то их ветром качает. Екатерина начала с сортировки. У которой матки вымя пополнее — той и поросят побольше. Не беда, что чужие, выкормит. Для особо слабых принесла из дома бутылку с соской, кормила насильно, прямо из рук. Каждую неделю устраивала для всех поросят баню. Первые дни визгу было много, Екатерина успокаивала поросят, говорила много ласковых слов, называя каждого по кличке.

— Смотрите, девочки, Катюха наша что выделывает, — подшучивали свинарки. — За поросятами, как за ребятишками ухаживает.

Катя не обижалась, смеялась, несмотря на то, что ныли руки от усталости, особенно правая, переломленная, чужой становилась спина. Но все это, и боль, и усталость, сглаживалось от сознания значительности ее труда. Она спешила поделиться ею с Александром.

— Знаешь, как приятно чувствовать, что ты делаешь доброе дело людям, что ты занят красивым делом. Правда ведь?

— Ну конечно, правда, — смеялся Александр. А потом серьезно добавлял: — Наверное любая работа человека красит. Вот гляжу я на тебя и удивляюсь: как ты похорошела.

— Спасибо, родной, спасибо.

К отъему поросят от маток Катя всех удивила. Видно на пользу пошло им купанье, кормленье из соски, заботливый уход. Эти самые поросята, что на ветру качались, в двухмесячном возрасте весили по 15—16 кг. Свинарки не поверили, пришли к весам. Проверили, точно. Некоторые вздыхали, удивлялись, а многие просто задумались.

— Катя, ты наверно каким-то секретом владеешь? — спросила ее Валя Мухина.

— Секрет? Есть такой, — рассмеялась Екатерина, — могу поделиться. Руки, желание, любовь к работе — вот и весь секрет. Помнишь, вы подсмеивались надо мной. И я смеялась. Уходила вместе с вами с фермы, а потом, чтоб не видели вы, возвращалась назад. Не позволяла мне душа дома сидеть.

— Любовь, — задумчиво повторила Валя, — к работе, к животным. Откуда же она у тебя?

Откуда? Катя и сама не знает. Может быть, ее привила мать, настоящая русская женщина, крестьянка, умеющая жать, косить, молотить, метать сено, выкладывать стены.

Новую группу Екатерина набрала из «остатков». К концу двух месяцев после опороса в группах обычно остаются одна-две свиньи с поросятами. Хозяйству да и свинарке не выгодно ухаживать за одной-двумя свиньями, вот и собирают последышей в одну группу. Но Катя не побоялась трудностей. Группа набралась большая — 40 свиней и 300 поросят. По ведру на каждого в день и то надо разнести по клеткам 340 ведер. А ведра с каждым часом становятся все тяжелее и тяжелее. Мучение, а не работа. Но это продолжалось недолго. Зачастила Екатерина в библиотеку. Из книжного магазина принесла домой стопку учебников. О чем-то подолгу спорила с бригадиром, уговаривала его и он поддался.

Разобрала Калашникова все преграды, выпустила поросят на волю, установила общие колоды прямо в проходе. Поросята быстро привыкли к этому. Бегают на улице, а как есть захотят, бегут к колодам, на ночь же каждый поросенок бежит к своей матери. Пришел как-то на ферму управляющий отделением и поразился.

— Ты что наделала? — закричал он. — Эдак все перепутаются, сама днем с огнем не разберешься.

Калашникова с бригадиром смеются.

— А мы уже разобрались. Наукой было доказано, а мы на практике проверили. И правильно, расхождений нет.

Поворчал управляющий, ушел. Не думал он, что пройдет всего лишь год, как поедут к ним на ферму делегации из Бредов, Полтавки, Кизила, Варны, Нагайбака, будут ходить животноводы учиться, как получать крепких, здоровых поросят, удивляться тому, что на ферме нет падежа, допытывать Екатерину Калашникову, отчего у нее поросята растут как на опаре.

Сейчас по ее примеру работают все свинарки. И Катя радуется, что другие свинарки получают и выращивают в год по 800—1000 поросят.

В феврале 1962 года Екатерина прибежала домой раньше обычного.

— Саша! — едва открыв дверь, радостно крикнула она. — Приняли! Ты понимаешь, приняли! А я так волновалась, но все обошлось хорошо. Вот смотри, карточка.

Александр взял карточку, торжественно и громко начал читать:

— Коммунистическая партия Советского Союза… Ого! Теперь девчонки с мамой только на «вы», она у нас авторитет. Коммунист — раз, депутат райсовета — два, ударник коммунистического труда — три, член местного комитета — четыре, лучший свиновод области — пять…

— Писатель — шесть, — не сдержав ликующей радости, выпалила Галинка.

— Ну, допустим, в писатели ей рано записываться. А впрочем, кто его знает, может и писателем будет. Наша мама на все способна, правда, девочки?

Дел на работе уйма. Но все же приходится изворачиваться, выкраивать время для учебы, для беседы с людьми. Сегодня надо обязательно сходить к Парфенюковым: опять Екатерина жаловалась на своего Ивана. А у Екатерины Дронь муж совсем сбился с пути, как тут оставить человека в беде. У Бориса Рябова и Кулая Галеева дома все в порядке, а вот на работе их то и дело песочат. Плохо относятся к своим обязанностям. Не накормят, не напоят вовремя скот. Поговорить надо, разобраться, откуда у ребят такое пренебрежительное отношение к труду.

Так в хлопотах проходили дни. Не думала Екатерина Васильевна, что есть у нее завистники, недоброжелатели. Она шла ко всем с открытой душой, в коллективе ее любили и уважали, шли к ней не только по работе, но и по своему личному, наболевшему. И вдруг такое…

— Слышала? — таинственно шептала Настя Цветкова своей подружке Валентине Давидченковой. — Катька-то Калашникова спуталась. Знаешь с кем?..

— Да ну? — тая от радостного изумления, протянула Давидченкова. — Так вот она каким макаром в передовики-то вылезла. Ха-ха-ха.

Поползла сплетня по деревне, как пролитые чернила по белой скатерти. Дошла «новость» до Екатерины. Пошатнулась она, как от удара, прошептала побелевшими губами: «Кто это придумал? За что?» Не успела опомниться, узнал об этом Александр. Не поверил, вскипел. Но потом вдруг резанула дикая, нелепая мысль: «Может и правда. Почему она каждый раз домой поздно приходит? Почему?» Под влиянием этой мысли тяжело бросил:

— Если это правда — уходи! Уходи из совхоза или из дома.

…Тик-так, тик-так… Спят ребятишки. А она сидит, думает, думает. Как же можно уйти из совхоза. Как же можно бросить, что ей так дорого: и работу, и подруг, с которыми столько пережито. Тяжело, но что ж сделаешь.

— Ты что это раскиселилась? — спросила Екатерину на следующий день Нина Ивановна Богановская.

— Уйду я, наверное, из совхоза, — тихо сказала Екатерина, — невмочь мне, стыдно.

— Это от кого же тебе стыдно, от нас, что ли? — взорвалась Богановская. — Тем должно быть стыдно, кто сплетню пустил. Эх, Катюха, Катюха, я думала ты крепче на ногах стоишь. К тебе люди за советом, за помощью идут, ты в ночь-полночь идешь, добиваешься. А как самое коснулось — сникла, не можешь оградить себя от грязи.

— Людям, тетя Нина, помогать легче.

— А мы для чего? — сердито заговорила Богановская. — Сама знаешь, у нас за хорошего человека весь совхоз горой встанет. А ну-ка, бабы, — загремел ее голос на весь коровник, — пойдем до начальства! Мы сейчас кое-кого на чистую воду выведем.

Какая чудесная эта тетя Нина. Более 25 лет на ферме работает дояркой, и никто не помнит, чтобы она хоть раз опоздала или прогуляла. «Я крепкая, мне износу нет», — частенько говорит она. Фигура у нее, действительно, плотная, крупная. Голос тяжелый, грубый. А душа? Мягче, отзывчивее, пожалуй, нет во всем совхозе. Главное в жизни Богановской — забота о других.

Перед октябрьским праздником вручили ей бесплатную путевку в Крым. Она на следующий день пришла в рабочком и напустилась на председателя:

— Вы что-нибудь думаете, когда путевки распределяете? Ежели такие здоровые, как я, по курортам разъезжать начнут, то и работать некому будет. Заберите-ка путевку и отдайте ее лучше Василисе Черкас. Без доктора вижу, подлечиться надо бабенке.

— Я Катьку еще вот эдаконькой знала, — гремел в конторе голос Богановской, — не может она себе этакого позволить. Она, как стеклышко, у всех на виду.

— Да ведь и мы не верим, — пытались успокоить Богановскую, — мы тоже отлично знаем Калашникову.

— Тем лучше, значит надо успокоить человека, а сплетников за ушко да на солнышко.

Из конторы делегация направилась к Калашниковым. Что они говорили на квартире, Екатерина не знает. Вечером Александр подошел к ней и виновато сказал:

— Катюша, ты прости, что я, в горячке мог подумать так плохо о тебе.

— Ничего, ничего, всякое бывает в жизни. Я не сержусь на тебя, — глядя прямо в глаза, сказала Катя.

Вновь звенит смех в квартире Калашниковых, вновь спешит Екатерина Васильевна в родной коллектив.

…Небо не всегда бывает чистым. Так и жизнь человека не безоблачна. Но чуть сгустятся тучки, подует ветерок, развеет их, и опять светит солнце. Екатерина Васильевна знает, что ветерок этот породили большие сердца, теплое дыхание наших людей, ласковых и добрых, суровых и беспощадных, смелых и дерзающих. Богата и щедра душа советского человека!

Когда солнце скрылось за горизонтом, по деревне Херсоновка поползли серые вечерние сумерки. Алексей Дробин вытащил на середину двора сани и, взяв с крюка столба узду, направился в конюшню за лошадью.

— Только что с работы и вот уже едет на центральную усадьбу колхоза, чтобы на занятии кружка всеобуча поделиться своим опытом механизатора и кукурузовода, — говорили о Дробине колхозники, находящиеся на конном дворе. — И когда только он отдыхает? Очень беспокойный человек…

Мне много хорошего приходилось слышать об Алексее Панкратовиче Дробине, довелось и видеть его в труде.

— Тяга к творчеству — самая примечательная черта характера Алексея Панкратовича, — сказал мне как-то главный агроном колхоза «Путь к коммунизму» Евгений Павлович Снежков. — Какое бы задание он ни получил, всегда старается выполнить его как можно быстрее, с меньшими затратами. Часто поисками нового он занимается даже на тех участках, обслуживание которых не входит в круг его обязанностей.

Вспоминается случай, происшедший на току шестой бригады несколько лет тому назад. Бурты сильно засоренного зерна начали прорастать. Маломощные веялки с установленными возле них моторами шатались из стороны в сторону от приводных, ремней и не успевали подрабатывать даже десятой части поступающего от комбайнов зерна. Дробин пришел на ток, остановился, постоял в раздумье. Потом обошел вокруг веялки, покачал головой, сказал: «Ну и дела!» — и направился дальше.

Вечером Алексей Панкратович осмотрел старую, давно заброшенную конную молотилку, а также списанный комбайн «Коммунар». Не откладывая дела в долгий ящик, он стал свозить к бригадной кузнице различные части «Коммунара». Потом жители деревни Херсоновки видели, как Дробин несколько вечеров строгал, сверлил, клепал. Однажды утром, придя на ток, колхозники увидели веялку-сортировку. Возле нее был Дробин. Закончив регулировку машины, он сказал:

— Попробуем.

Так на току шестой бригады колхоза «Путь к коммунизму» появилась сортировка А. Дробина с производительностью 30—35 тонн зерна в смену. Тогда же Алексея Дробина назначили мотористом зерноочистительных машин. Созданная бригада отсортировала зерно в своем колхозе, а потом, перевезя механизмы, оказала в этом большую помощь соседям.

Это один из многочисленных примеров творческого, созидательного труда тракториста Алексея Панкратовича Дробина. Он всегда там, где наиболее трудно. В тяжелую зиму 1941—1942 годов шестнадцатилетний Алеша поступил на курсы трактористов в Троицкую школу механизаторов. Весну 1942 года он уже встретил за рулем трактора. А через год стал механиком-водителем танка. Участвовал в боях с фашистскими захватчиками. Орденом Красной Звезды, медалями за освобождение Будапешта и Вены, медалью «За победу над Германией» отмечен его боевой путь тех лет. Демобилизовавшись, Алексей стал инициатором овладения несколькими профессиями. К специальности тракториста добавил специальности комбайнера, плотника, слесаря, электромонтера, радиста. Но владея столькими профессиями, он стремится, чтобы и другие овладели ими.

— Дорогие друзья, — выступил он как-то на молодежном собрании колхоза, — вы видите, как широко развернулся сейчас в сельском хозяйстве поход за высокую культуру земледелия и животноводства, как люди стремятся использовать свои силы на многих работах. Думаю, что вы не будете стоять в стороне от этого. Мы же, имея некоторый опыт, поможем вам овладеть одной-двумя специальностями.

Это не просто слова. В колхозе «Путь к коммунизму» на протяжении ряда лет сами готовят трактористов из молодежи, работающей прицепщиками. Алексей Панкратович на занятиях курсов по подготовке трактористов регулярно выступал в качестве преподавателя, умело увязывая теорию с богатой практикой. В колхозе теперь десятки людей, владеющих двумя-тремя специальностями.

С каждым годом Дробин повышает свое мастерство, тщательно изучает новые сельскохозяйственные машины, чтобы полнее их использовать. В 1959 году он пришел в правление колхоза и попросил:

— Разрешите мне заняться выращиванием кукурузы.

Это было время, когда в артели организовались комплексные механизированные звенья по возделыванию «королевы полей». Алексея Дробина утвердили звеньевым. С ним вместе стал работать тракторист Владимир Михайлович Ляпин. Звено вырастило хороший урожай. А Дробин еще не был доволен результатами своего труда. — Кукуруза, — размышлял он, — решает судьбу повышения продуктивности скота. Но нельзя ли сделать так, чтобы силос из этой культуры обходился колхозу дешевле. От этого во многом зависит снижение себестоимости продуктов животноводства.

Эта мысль не давала Дробину покоя. Такой у него характер — если поставил перед собой какую-то задачу, не успокоится пока не решит ее. Его мысли были направлены на то, чтобы не только обеспечить комплексную механизацию возделывания кукурузы (этого звено в основном достигло), но и производить ее при меньших затратах. Он прикидывал, а нельзя ли возделывать «южанку» не звеном, как сейчас, а одному — от сева до конца уборки. Вечером, возвратившись домой, читал технические журналы, газеты, изучал опыт знатных механизаторов страны — Николая Мануковского и Александра Гиталова, стремясь найти ответ на волнующий его вопрос. Творческие поиски Дробина дали свои результаты. Когда он придумал для техники приспособление, то пришел к бригадиру комплексной бригады В. Ф. Астахову:

— Как ты смотришь, Вениамин Федорович, если с весны будущего года я буду выращивать кукурузу один?

— Идея, что и говорить, заманчивая, — после некоторого раздумья ответил бригадир, — Посеять и обработать ее ты, конечно, сможешь, поскольку и сеялка, и культиватор навесные. А вот убирать одному, тут, брат, вряд ли что выйдет. Впрочем, действуй…

Одобрил план Дробина и инженер колхоза Григорий Степанович Пестов. Он согласился также с тем, чтобы за Дробиным вместо гусеничного закрепили трактор «Беларусь».

…1960 год. Хорошо подготовив землю и как следует отремонтировав сеялку «СКГН-6», Дробин приступил к севу. Рабочий день начинался так: на тракторе «Беларусь» с прицепленной к нему бестаркой подъезжал к зернохранилищу, нагружал мешки с семенами кукурузы и ехал в поле. Сам насыпал семена в банки сеялки. На концах загонок сходил с трактора. В точном соответствии с требованиями инструкции перемещал и устанавливал натяжные колы. Потом с трактора менял положение маркера и высевал кукурузу на загонке длиной в 1000 метров.

И тут ему пришлось проявить изобретательность, вызванную непредвиденными обстоятельствами. Дело в том, что он вынужден был высевать кукурузу, имеющую всхожесть до 60 процентов. Заменить семена было нечем. Дробин должен был приспосабливать сеялку к повышенной норме высева. Для этого он удалил делитель, перекрывающий семяпроводы. В каждом сошнике сеялки «СКГН-6» имеются два семяпровода. Дробин оставил один. Мерная проволока с шагом между шайбами в 140 сантиметров была переоборудована на шаг в 70 сантиметров (путем отключения одной шайбы от каждой пары).

Все это обеспечило высев четырех-пяти зерен в гнездо, что компенсировало недостаточную всхожесть семян. Квадраты получились хорошими. Но всходы все же в ряде мест оказались изреженными, хотя семена заделывались на глубину шесть-восемь сантиметров в хорошо разделанный влажный слой почвы.

До начала уборки Алексей Панкратович сделал приспособление к комбайну «СК-2,6», позволяющее регулировать работу его механизмов с сидения трактора.

— Раньше, когда на агрегате нас работало двое, — рассказывает Дробин, — комбайнер не мог влиять на скорость движения агрегата, приходилось давать команду трактористу, а тот не всегда ее быстро выполнял и от этого страдало дело. Теперь же я «чувствую» машину в ходе уборки и трактор веду на нужной скорости.

Дробинское приспособление дает хозяйству большую выгоду: высвободился один механизатор для других работ, прямые затраты на уборку одного гектара кукурузы уменьшились более, чем на 60 процентов. Дробин убирал за день по 8,6 гектара кукурузы, вместо шести по норме, и имел самую высокую производительность среди одиннадцати агрегатов, работавших тогда в колхозе. Его примеру последовали кукурузоводы колхоза Гончаров, Косолапов, а позднее и другие.

Алексей Панкратович умеет доброжелательно выслушивать мнение людей, пусть это будут его товарищи по работе или приезжие со стороны. В свое время Троицкий городской комитет КПСС, одобрив ценность инициативы Дробина, сделал многое для того, чтобы о ней было широко известно труженикам села. Узнал о приспособлении и механик Репинского отделения Кособродского совхоза Александр Иванович Сикорский. Этот человек сам придумал и внедрил немало рационализаторских предложений в своем хозяйстве. Вполне понятно, почему он так загорелся, когда узнал о приспособлении Дробина. Прихватив с собой своего кукурузовода Владимира Мефодьевича Лопана, он уже на следующий день был в колхозе «Путь к коммунизму».

— Ну, показывай нам, Алексей Панкратович, свою новинку.

Коммунист Дробин всегда рад поделиться своим опытом. Подведя гостей прямо к комбайну «СК-2,6», который стараниями новатора стал как бы полунавесным, он подробно объяснил, как и что им было сделано для этого.

— Спасибо, Алексей Панкратович, за консультацию, — благодарил Сикорский. — Ты додумал то, что конструкторы комбайна упустили. Попробуем перенять твой опыт. Думается, однако, что можно еще кое-что усовершенствовать. Мне кажется, что высоту среза и подъема мотовила можно регулировать при помощи гидросистемы трактора.

Это была вдохновенная беседа творчески мыслящих людей, прекрасно владеющих техникой. И уже в 1961 году немало кукурузоводов убирали «южанку» по методу Дробина — Сикорского — Лопана.

В 1961 году Алексей Дробин взял социалистическое обязательство на площади 140 гектаров вырастить не менее чем по 300 центнеров зеленой массы кукурузы с гектара. Применив высокую агротехнику и наиболее совершенные методы обработки, он собрал с каждого гектара более чем по 350 центнеров зеленой массы с початками.

Теперь сельский умелец был занят поисками нового. Он попросил старшего механика колхоза купить два зеркала, какие устанавливают шоферы с внешней стороны кабины автомашин.

— Для чего?

— Во время полевых работ мне приходится поворачиваться назад, чтобы видеть работу расположенных за трактором машин и орудий. С зеркалом я смогу работать, не поворачиваясь.

— Купим, — пообещал механик.

— Мне нужно еще небольшое наждачное точило, — говорит А. Дробин. — При обработке междурядий кукурузы или уничтожении сорняков в предпосевной период подготовки почвы надо, чтобы лапы культиватора были всегда острыми.

— Но ведь в бригаде имеется наждак.

— Верно, имеется, — подтвердил Дробин. — Но он очень громоздкий и с собой на поле его брать не будешь. А если дадите наждачный круг, я поставлю его вместо шкива на тракторе «Беларусь», буду затачивать лапы и любой инструмент прямо в поле, когда в этом будет нужда…

В 1962 году, несмотря на неблагоприятные климатические условия, Алексей Панкратович по урожайности зеленой массы кукурузы завоевал второе место по колхозу на общей площади 182 гектара. Кроме того, он возделывал на десяти гектарах сахарную свеклу и получил с каждого из них в среднем несколько больше 150 центнеров корней.

— Мало, очень мало, — с горечью говорит Алексей Панкратович. — Мы использовали не все имеющиеся у нас возможности. В нашем колхозе самый высокий урожай получил механизатор третьей бригады Чигин. С каждого из 23 гектаров сахарной свеклы он снял в среднем по 204 центнера корней, в том числе с 10 гектаров — по 250 центнеров. А другие, работая в таких же условиях, собрали в два, а некоторые и в три раза меньше. Тут каждому из нас есть над чем подумать.

Дробину чуждо самоуспокоение. Он стремится критически осмыслить и понять все, что сделал за год с тем, чтобы достигнуть лучших результатов. У него немало замыслов и расчетов. Много думает он над дальнейшим удешевлением производства сочных кормов для скота.

— Сейчас уже почти все хозяйства нашего производственного управления имеют агрегаты из трех прицепных кукурузных сеялок и получают квадраты без мерной проволоки, — говорит Алексей Панкратович. — А вот с созданием таких агрегатов из навесных кукурузных сеялок все еще как-то не получается. Знаю, многие заняты поисками решения этой проблемы. Работаю над этим и я. На это не следует жалеть сил. Ведь каждый строенный агрегат позволит высвободить два трактора и несколько человек.

Пане Щепеткиной было 12 лет, когда в дом ворвалась беда: погиб на фронте ее отец. Это было в 1941 году. К тому времени Пана окончила четыре класса, а чтобы учиться дальше, надо было ездить за 10 километров в соседнюю деревню. Не поехала Пана, осталась дома помогать матери. А вскоре и сама пошла на работу. Мать дала ей наказ:

— Ты, доченька, на ферму просись. Там, правда, работа потруднее и вставать надо рано, зато уж дело свое всегда знаешь. Что сделано, что недоделано — сразу видно. Что хорошо — на виду, и плохо — тоже на виду.

У каждого человека свой интерес к жизни, и у Анны Гавриловны, матери Паны, тоже. Любила она животных, вся жизнь ее прошла на ферме. И никогда не появлялось у нее желание уйти в бригаду на сортировку зерна или на другой участок, где поспокойнее. И дочери своей Анна Гавриловна внушила то же уважение к ферме.

Сначала работала она на конном дворе, потом — телятницей. Когда же с Первомайки угнали коров и привезли свиней, стала свинаркой.

Свиньи были разные — и большие и маленькие. Ухаживать за ними никто не хотел. Уж больно трудное это дело.

— Может быть пойдешь на свинарник? — спросили Паню Щепеткину.

— Почему же не пойти? — ответила девушка.

— Работа там не из легких, — предупредили ее.

— Знаю, что не из легких, — сказала Пана.

Закрепили за ней группу из одиннадцати основных свиноматок. Много это или мало, Пана тогда сказать не могла. И норму-то еще никто не знал. Работы, во всяком случае, хватало. Вставала чуть свет, а то и до свету, и шла на свинарник. Чистила клети, разносила корма. Мало ли было дела! Ведь только кажется, что свиньи животные неприхотливые. На самом деле, от каждой мелочи они болеют. То, глядишь, простынут, то на солнце перегреются — едва с ними отводишься. А то и сама не знает, отчего иной раз заболеет поросенок. Глаз да глаз нужен за ними каждую минуту. Уйдет Пана из дому рано, вернется поздно, тут уж не до веселья. И все же с фермы уходить не думает.

Пана и раньше работала добросовестно, но прежде не было так интересно. Другое дело сейчас. Родятся поросята по 700 граммов весом — не больше, вот и выращивай их, да так, чтобы привесы были большие. Растут поросята хорошо пока не исполнится им по месяцу, а тут вдруг похудеют, смотреть на них страшно делается. Приедет начальство — руками разводит:

— Что с поросятами стало? Ухаживаете, наверное, плохо?

Пане и без того досадно, а тут еще скажут такое. Как объяснишь, что вовсе не от плохого ухода поросята похудели. Сейчас, конечно, она бы все объяснила. Дело в том, что начинают они в это время питаться самостоятельно, отвыкать от материнского молока. Известно ведь, что желудки у них слабые, непривычные к новой пище, вот и недомогают. Добавит им Пана в рацион крапивы, очень идет она на пользу поросятам, смотришь, начинают поправляться. Тогда она этого еще не знала, только переживала.

Быстро росли поросята, и Пана получила при нервом опоросе по десять поросят от матки да осенью еще по восемь. Вырастила их до двухмесячного возраста и сдала на дальнейшее выращивание. Никто на Первомайке не получал до тех пор такого приплода, похвалили Паню, выдали ей дополнительную оплату за высокие показатели. Воспрянула духом девушка, с еще большим желанием взялась за дело.

Но вскоре пришлось ей столкнуться с большими трудностями. Дело не в том, что на ферму не подвозили корма или кто-то мешал Пане работать. Дело было совсем в другом…

О молодом поэте, композиторе, художнике иногда говорят: «К нему пришло признание». Бывает, что признание приходит поздно или не приходит совсем. Трудно без него работать, нелегко уживаться с мыслью, что люди не ценят твоих стараний. Тогда у слабых опускаются руки, а сильные становятся еще упорнее…

К Прасковье Щепеткиной и Валентине Синицкой признание пришло не сразу.

Вместе с Валентиной Синицкой набрали они группы по 20 свиноматок каждая. Когда на совещании стали принимать обязательства на новый год, спросили и Валю с Паней.

— Сколько поросят вы можете взять?

У свинарок раньше уже было все подсчитано.

— В прошлом году я получила по 18, — сказала Пана. — Тогда у меня было, правда, 11 свиноматок, сейчас — 20. Думаю и в этом году получить по 18.

Валя назвала ту же цифру.

— С Паней мы сработались. Если у меня что-нибудь не получится, она мне поможет и подскажет. Мы уже договорились, — сказала Валентина.

Но все обернулось неожиданно. Свинарок стали уговаривать снизить немного цифру. В прошлом году, дескать, получили, а нынче — мало ли что бывает — можете сорваться. Девчат уговаривали, но они все же настаивали на своем. Так и записали в обязательствах — 18 поросят.

Давно уже закончилось собрание, а Пана все думала и думала. Почему же их так уговаривали? Думают, для красного словца мы говорим. А как же раньше? Ведь получали же раньше по 18 поросят. Значит считают, что случайно. И дополнительную оплату дали только потому, что по закону положено. Не верят нам — и все тут.

Обязательство свое девчата выполнили. Сотни поросят отправили они в откормочные группы. Но и это мало изменило положение. Когда прошел год, снова зашла речь об обязательствах. Приехал на ферму зоотехник, собрались животноводы. И снова назвали Пана и Валя свои цифры, взвешенные не один раз.

— 18 поросят от основной и семь от разовой свиноматки. А всего сдадим по 360 поросят каждая.

Зоотехник знал, конечно, как работали свинарки и в предыдущие годы, и все же обязательство опять показалось завышенным.

— Лишнего девчата говорите. Хоть бы по 16 получить и то хорошо, — сказал зоотехник.

— Зачем же по 16? Ведь больше можно. Да вы не волнуйтесь, мы бы зря говорить не стали, если бы не были уверены. Получим по 18 поросят, — настаивали Пана и Валя.

Но зоотехник все же возражал, уговаривал свинарок, дескать, помещение старовато, условий нет, да и вообще столько поросят пока никто не получал.

Но настояли на своем девчата, записали в обязательствах — по 18 поросят. А через несколько дней бригадир привез на ферму газету. Думал, наверно, обрадовать девчат:

— Ну-ка, подружки, почитайте, что про вас пишут. Вот они, ваши обязательства, напечатаны. Теперь уж все про них узнают, надо будет не ударить лицом в грязь.

В небольшой заметке сообщалось, что свинарки Первомайской фермы Ларинского отделения Миасского совхоза Прасковья Щепеткина и Валентина Синицкая взяли обязательство получить за год по 15 поросят от каждой основной свиноматки. Так, видно, и не поверил зоотехник свинаркам, сообщил в редакцию заниженные цифры. Как все-таки это было досадно! Вернули девчата газету назад, сердито сказали:

— Это не наши обязательства, мы их не принимали.

Бригадир только руками развел. Как-никак, это все-таки газета. Думал, дух у девчат поднимется. А получается наоборот. Вокруг уже собрались другие животноводы, свинарки, возчики кормов. Пошла газета по рукам.

— Как же не принимали? На днях ведь был разговор. Правда, цифры здесь немного не те, так велика ли важность? — говорил бригадир.

«Велика ли важность?» Пане просто хотелось плакать. А может и в самом деле никому не нужны ее поросята? Ведь никто ни словом не обмолвился о том, сколько получили они в прошлом году.

Кто-то сказал:

— Напишите опровержение.

— И напишем, — горячилась Валя. — Напишем ведь, Пана, верно? Прямо сейчас. Это уже не первый раз.

Пана только рукой махнула: к чему писать? Наутро первый раз Прасковье не хотелось идти на работу. Проснулась и сразу вспомнила про газету. Слышно было, как за окнами завывал ветер, бушевала пурга. А дома было тепло, тихо. На печке завозилась кошка с котятами. Пана подумала, что сейчас начнется рабочий день и дела хватит опять до самого вечера. В Миассе, на заводе совсем по-другому. Отработала бы смену — и сама себе хозяйка весь день. И заработки там не меньше.

…В свинарнике было тепло. Стали с Валей выпускать свиноматок, чистить клетки. Поросята ухватились зубами за подол халата, потянули его в разные стороны. Маленькие они, играть им надо… Нет, никуда не уйдет, видно, Пана со свинофермы, ни в Миасс, ни в Челябинск. А обязательства? Ну что же, конец года покажет, кто прав.

— Верно, Валя? В конце года, говорю, увидим, какое обязательство будет правильным.

— Мы свое все равно докажем. Ты только, Пана, особенно не расстраивайся. Заметка в газете, конечно, неправильная. Только это не газета ведь виновата, а зоотехник наш. Вот год пройдет и тогда другую заметку напишет, — откликнулась Валя.

С каждым днем прибавлялось работы. Пока поросята маленькие еще ничего. А потом и кормов им надо больше, и концентратов, и силоса, и крапивы, и минеральной подкормки, угля и мела. Только успевай разносить по клеткам. И убирать приходится больше. В каждой клетке надо вычистить, да еще и не один раз в день. И все вручную. Устанут девчата, а все не терпится, каждую минуту торопятся на свинарник. Даже в отпуске и то не сидится дома, забегут на ферму посмотрят.

— Как тут мои поросята?

— Не беспокойся, Пана, — скажет Валя подруге. — Я за ними присматриваю.

А если Валя уходит в отпуск, Пана присматривает за Валиной группой. Так прошел еще один год. И опять сдержали слово свое свинарки, выполнили обязательство. На этот раз уже всем, пожалуй, было ясно: успех свинарок — это не случайность, это результат большого труда. Теперь подруги назвали новые цифры: по 20 поросят от основной и по 7 от разовой свиноматки. А всего сдать по 500 поросят каждая.

Они назвали эти цифры задолго до того, как стали принимать обязательства. Пусть знают все, что взяли их не с потолка, что что плоды тщательных расчетов. Кое-кто опять покрутил головой, а бывший в то время директором совхоза Иван Николаевич Полтарихин сказал:

— Ваше обязательство — вам и выполнять. Сказал — и уехал.

В 1962 году свинарки получили рекордный приплод. Прасковья Щепеткина сдала в откормочные группы 535 поросят, Валентина Синицкая — 507. От каждой основной свиноматки обе получили более чем по 20 поросят. Это был большой успех.

Новый директор Миасского совхоза Э. А. Фалкенберг стал частым гостем на Первомайке. Молодой, деловой, энергичный, он очень нравился свинаркам. У него не было недоверия и той вечной сомнительности, которая так надоела Пане в прежних руководителях. Он никогда не задавал полуиспуганных вопросов: «А получится ли? Не рановато ли замахнулись? Не лишнего ли мы с вами хватили?»

Эрихт Александрович хвалил свинарок, но странное дело — был в душе как будто чем-то недоволен. Однажды он высказался откровенно:

— Трудитесь вы, девчата, здорово и много, только отдача от вашего труда небольшая.

— Как это, небольшая, Эрихт Александрович? — растерялись свинарки. — Поросят разве мало получаем? Или группы маленькие?

— Поросят вы получаете не мало от двадцати маток. Но сейчас этого уже недостаточно. Надо увеличивать группы, специализировать отделения. Посудите сами. Совсем скоро нам придется содержать на отделении до двух тысяч разовых маток. При сегодняшних методах работы для ухода за ними потребуется сто свинарок. Ни на одном отделении не найдется столько рабочих рук. Сама жизнь заставляет нас перестраиваться. Каким путем можно увеличить группы основных свиноматок? Если придерживаться старого метода круглогодового опороса, вам и самим не справиться с большими группами, да это и невозможно — содержать с одинаковых условиях всех поросят — и больших и маленьких. Надо применять туровые опоросы.

…В начале июля 1962 года на Первомайской свиноферме Ларинского отделения Миасского совхоза собрались десятки животноводов, зоотехников, председателей колхозов, директоров совхозов, секретарей партийных организаций. Пояснение давал главный зоотехник совхоза Анатолий Степанович Лебедюк:

— Раньше в свинарнике было 48 станков. Сейчас здесь размещены 102 основные матки, по две-три в каждой клетке. Сократилась заболеваемость поросят после отъема, так как отъем производится постепенно, в клетке сделаны калиброванные лазы, и к маткам попадают только маленькие поросята, отставшие в своем развитии, они питаются материнским молоком. Большие поросята получают все виды подкормки. Для них оборудовано специальное место кормления. А рядом — другое место кормления для маленьких поросят, с более качественными и питательными кормами. Лазы здесь тоже калиброванные. Через лаз поросята из помещения свободно выбегают в выгульный дворик. Вес поросят при отъеме 15—18 килограммов. В местах кормления и в клетках установлены самокормушки, их заполняют концентратами сразу на несколько дней. Поставлены также вакуумные кормушки. В них заливают обрат, и поросята пьют его до тех пор, пока он не кончится. Установлены и автопоилки. Механизация и оборудование свинарника еще не закончены, но уже каждая свинарка имеет 36 закрепленных свиноматок вместо 18.

Со всех сторон сыпались вопросы.

— Сколько даете кормов на свинью? — спрашивал один из гостей.

— Вволю, — ответил директор совхоза Э. А. Фалкенберг, — так на единицу привеса кормов расходуется меньше.

По страницам блокнотов и записных книжек бегали карандаши. Гости торопились записать цифры, основные показатели, заглядывали в клетки, во все уголки свинарника. Паню и Валю к тому времени наградили значками «Отличник социалистического соревнования сельского хозяйства», над дверями фермы каждый мог прочитать написанное крупно: «Здесь работают ударники коммунистического труда тт. Синицкая В. и Щепеткина П.».

Признание пришло к свинаркам. Но они сейчас уже не думают об этом. Главное теперь получать 5 000 поросят. Каждый день поглядывают Пана и Валя, как вырастают по соседству стены новых помещений. Это два новых свинарника-маточника. Только бы строители не задержались.

Животноводы из соседних хозяйств — частые гости на Первомайке. Пана и Валя с удовольствием знакомят их с методом своей работы. Пусть учатся, может, и у себя кое-что применят.

Работается легче, если чувствуешь удовлетворенность результатами своего труда. Сил как будто прибавляется…

День-деньской, круг за кругом идут комбайны. Кажется, еще немного — и не выдержат глаза, руки опустят штурвал. Но нельзя останавливать машины: каждый час дорог.

— Тяжело, Алексей. Меня уж и ребятишки сколько недель не видели. Приду в три часа ночи — они спят, уйду в пять утра — тоже спят, — скажет кто-нибудь из комбайнеров.

А что Алексей? И у него ребятишки дома, и ему, конечно, тяжело. А Николай Фомин? Он первый год на комбайне работает, до сих пор в конторе сидел. Разве легко ему с непривычки? Валентин Захаров сколько дней уже недомогает, но крепится, не уходит с комбайна.

Не мастак Алексей на объяснения. Только и скажет:

— Да ведь надо, ребята, надо, — и махнет рукой. — Вы же сами понимаете!

И опять комбайн коммуниста Алексея Буторина идет впереди, хотя время перевалило уже далеко за полночь. Следом за звеньевым — комбайн Андрея Ярина. Молодец, Андрей! Глядя на них, ведут свои машины и остальные механизаторы, только фары горят в ночной степи. Уже когда совсем отсыреют валки, кончается рабочий день. А через два-три часа снова вместе.

Алексею заботы больше всех. Свой комбайн он осмотрит быстро. А вот ребятам надо помочь, подсказать кое-что. Ведь он, звеньевой, за все в ответе.

Закончилась уборка урожая. На счету звена Алексея Буторина самая высокая выработка. Каждый агрегат обмолотил хлеба по 600 гектаров и больше. Только Валентин Захаров немного отстал от товарищей: не повезло ему, приболел в самые горячие дни жатвы. Сам Алексей обмолотил хлеба на 769 гектарах. А когда привел комбайн на зимнюю стоянку, механик Леонид Ильичев удивился:

— Опять твоему комбайну ремонта почти не потребуется.

— Лишний ремонт — напрасная трата средств, — ответил передовой механизатор.

— Кое-какие части поизносились. Поршневые кольца в моторе заменим, планчатый транспортер потребуется новый, еще кое-что по мелочи. А вообще бережливый ты, Алексей, по-хозяйски к машине относишься. Ну, ладно, ставь комбайн, принимай токарный станок, надо тракторы ремонтировать.

Всегда вот так. Закончит Алексей уборку урожая и сразу идет в ремонтную мастерскую. Он, ведь, пожалуй, лучший токарь в колхозе. В артельной мастерской нет чертежей, точить детали приходится на глаз. Тщательно замерит ее Алексей по посадочному месту и выточит точно, всякий залюбуется.

Первый токарный станок появился в колхозе года два назад. Посмотрел на него Алексей, головой покачал:

— Тридцатого года выпуска. Как раз мне ровесник.

— Станок, конечно, неважный. Видно, что давно уж на нем никто не работал, коробка переключения скорости разбита, шпиндель с подшипниками не поддаются регулировке, тут хорошие руки надо приложить. Придется, видно, тебе, Алексей, браться, — сказал механик.

— Ничего из этого станка не получится, зря его привезли, — говорили некоторые механизаторы.

Буторин рассудил иначе.

— Нам сейчас за каждым болтом в РТС приходится ездить да и там не всегда найдешь, что нужно. На станке мы и сами стали бы кое-что вытачивать. Надо все-таки попробовать.

Так и закрепили за ним станок. Стал на нем Алексей работать, заказы своей мастерской выполнять. Дела на ремонте машин пошли куда быстрее. А потом колхоз приобрел новый токарный станок.

Не знает Алексей покоя ни зимой, ни летом. Нельзя сказать, что не щадят его в колхозе, но уж если попросят что-либо сделать — не откажется. Да и как же иначе: у Алексея Буторина интересы колхозного производства всегда на первом плане. Многие помнят, как вышел прошлой весной из строя восьмидесятисильный трактор. Работали на нем недобросовестные люди, расплавили подшипники. Не стали они ремонтировать машину. Один, городской, домой подался, а другой просто не захотел возиться с трактором. А он позарез был нужен на полевых работах, рядиться было некогда.

— Может быть ты, Алексей, восстановишь машину? — обратился бригадир к Буторину.

Помянул Алексей недобрым словом трактористов, но отказаться не подумал. Всякий знает, что на ремонте заработок невелик. Тракторист зарабатывает, когда трактор в борозде. Но Алексей не вел об этом речи. Отремонтировал машину, передал ее другому механизатору, а сам опять за токарный станок встал. Надо было обеспечить деталями своих товарищей. Только перед самой косовицей взялся за ремонт своего комбайна, благо дел на нем было не так уж много. Приступил к уборке урожая вместе со всеми.

— Жадный ты, Алексей, на работу, — нет-нет да и скажут ему в колхозе. — Посидел бы лишнюю минуту, покурил бы, что ли.

Ничего не скажет в ответ механизатор. А сам подумает: как ты будешь сидеть, раскуривать, если ремонтники детали ждут?

Нет не уронит Алексей своей рабочей чести. Каждая минута у него на счету. А тех, кто не ценит своего времени, недолюбливает. Есть у них в мастерской один кузнец. Вечно сидит у нормировщика и всегда недоволен, что работу ему неправильно расценили, времени затратил больше, а в наряде записали меньше.

— Как я тебе запишу больше, расценки-то ведь для всех одинаковые, — возмущался нормировщик — тоже Алексей Буторин, только Петрович.

— Неправильные они у вас, эти расценки, — упирался кузнец.

Зайдет Алексей Александрович к нормировщику перед обедом или в конце рабочего дня, глянет на кузнеца, возмутится, но смолчит. Но однажды все-таки не выдержал, отчитал его:

— Ты на эти разговоры больше тратишь времени, чем у горна бываешь. Давно бы уж эти деньги заработал, если бы не просиживал и не рядился.

Механизаторы посмеиваются. Сказал бы кто-нибудь другой — еще и поспорить бы можно. А как ты с Алексеем будешь спорить, он сам больше всех тянет. Поднялся кузнец, шапку поправил и вышел молча. Даже спорить с тех пор стал меньше.

Шумят в мастерской станки, особенно наждак по соседству гудит, надрывается. Тут затачивают диски к сеялкам. С каждым часом вырастает гора этих дисков, спешит точильщик: ждут его механизаторы. С одной стороны хорошо заточит диск, с другой — не очень, лишь бы побыстрее. А гора все равно не убавляется. Не вытерпел Алексей, сказал однажды заведующему мастерской Спиридону Петровичу Ярину:

— Сколько можно эти диски на наждаке точить? Давайте я приспособление сделаю, буду резцом затачивать на токарном станке. Так производительнее будет и качественнее…

— Как ты будешь работать? У тебя времени-то, наверное, нет, — ответил Спиридон Петрович.

— Найду для этого время, — и рассказал о своем замысле.

Выслушал Буторина заведующий мастерской и сам загорелся:

— Не зря, видать, ты выписываешь журналы для сельских механизаторов. Хорошо придумал!

Изготовил Алексей приспособление, совсем по-другому пошло дело.

Пустяковая, вроде, деталь — шайба для шплинтовки гусениц трактора «ДТ-54». Но для каждого трактора надо 168 таких шайб. А работы на станке и без того хватает, да тут еще диски прибавились. И Алексей опять нашел выход: сделал небольшой пресс. Один удар — и шайба готова. Поручили делать эти шайбы слесарю Андрею Зарипову, тот нарадоваться не мог изобретению.

— Где ты раньше-то был? — восхищенно говорил он Буторину.

Работает Алексей — все равно, что играет. Иначе, по его мнению, и нельзя работать. Много ли будет пользы от человека, если не лежит у него сердце к делу. Был у Буторина недавно сменщик на станке. Хороший комбайнер, машину свою освоил — лучше не надо. А вот к токарному делу так и не смог приспособиться. Бывало, поручат ему обыкновенный болт выточить, а он растеряется, скажет:

— У меня такой болт, кажется, дома есть, пойду на обед, принесу.

А точить так и не станет.

— Зачем мы человека мучаем? Он на своем-то месте в десять раз пользы больше принесет, — не раз говорил Алексей в правлении колхоза.

Но комбайнера не освобождали: некем было заменить. Тогда Алексей потребовал категорически:

— Я лучше другого заново выучу на токарном станке работать, только освободите комбайнера.

Дали Алексею нового помощника Павла Ярина, научил он его правильно резцы заправлять, показал, как пользоваться мерительным инструментом, таблицей для нарезки резьбы, объяснил, на каких режимах какой металл обрабатывать. Пошло у Павла дело, стал иногда Буторина заменять.

…Трудовой путь Алексея Александровича Буторина начался в 1946 году. Он тогда окончил семилетку в селе Кочнево, поступил учеником токаря в МТС. Плохо ли, хорошо ли работал, но когда через полгода стал увольняться, директор Егор Степанович Василенко не отпускал:

— Ты нам здесь очень нужен. Оставайся.

— Не могу, Егор Степанович, мать переехала в Уйское. Кроме меня, в семье — еще шестеро ребят, а я за старшего, — говорил семнадцатилетний Алексей.

Так с тех пор и работал токарем в Уйской МТС. С 1950 по 1953 год служил в армии. После демобилизации многие в город подались. Алексей и не подумал об этом. Отдохнул полмесяца и опять в МТС пришел, за станок встал. Станки, правда, были тогда неважные, сейчас в колхозе лучше.

Приходили в Уйское новые комбайны, тракторы, сельскохозяйственные машины. Все чаще заглядывался на них Алексей, завидовал механизаторам, которые машинами управляют. А потом сам решил выучиться на механизатора. Отпросился в Троицкое училище механизации и электрификации сельского хозяйства, а через год вернулся в свою же Уйскую МТС.

Как раз к тому времени началась посевная, принял Алексей трактор «ДТ-54» и выехал в поле. Когда технику передали колхозам, перешел в сельхозартель «Память Ленина». Понадобились здесь его золотые руки! Спокойного, настойчивого Алексея глубоко уважали механизаторы. Его и раньше не раз назначали помощником бригадира, но Алексея не прельщала должность. Его тянуло на трактор, на комбайн.

…Один за другим бегут годы. Каждая уборка урожая, каждый год работы вписывают новые страницы в летопись трудовой доблести лучших колхозников.

Алексею Александровичу Буторину оказали высокое доверие коммунисты, избрав его членом партийного бюро бригады, членом партийного комитета Чебаркульского производственного управления, кандидатом в члены сельского обкома партии. А в марте 1963 года трудящиеся Кусинского избирательного округа избрали Алексея Александровича Буторина депутатом в Верховный Совет Российской Федерации.

Село Кичигино раскинулось на берегу Южноуральского «моря», на противоположной стороне которого, подперев трубами небо, виднеется грандиозное здание электростанции. Длинная набережная улица села протянулась с юга на север, от бора до бора. С востока Кичигино опоясывает шоссе, к которому впритык придвинулись березовые рощицы. Между ними простираются земельные угодья колхоза «Рассвет». Угодья богатые, обширные. Площадь их превышает шестнадцать тысяч гектаров. Пашня занимает десять тысяч.

Колхоз «Рассвет» — один из крупнейших в Увельском совхозно-колхозном производственном управлении. Он объединяет пять комплексных бригад. На его фермах — 2400 голов крупного рогатого скота, тысяча коров, полторы тысячи свиней, две тысячи овец. На полях работает почти четыре десятка тракторов, тридцать комбайнов, больше двадцати автомобилей, десятки электромоторов и много других машин.

В колхозе немало талантливых механизаторов. Но особенно способным считают Василия Михайловича Белоусова. О нем давно разнеслась слава на всю область не только как о даровитом механике, но и как об искусном мастере высоких урожаев. Соседи кичигинцев хорошо помнят, что на полях, где работает Белоусов со своими товарищами, хлеба вырастали всегда отменные. Иное лето все жалуются на засуху, а на полях бригады Белоусова всем на диво наливаются крупные золотистые колосья.

В 1962 году хлеба раскустились хорошо, поднялись так, что было любо смотреть, и выколосились ладно, а в самый налив раскаленное солнце изо дня в день висело на небе, вокруг — хоть бы облачко. В воздухе стояла белесая мгла. На дорогах плясали черные вихри. На деревьях пожухла листва, даже татарник в степи засох. Люди ездили на автомобилях и лошадях вокруг побуревших полос — с тревогой заходили в хлеба, срывали колосья и разминали в ладонях. Ветер подхватывал шелуху, а вместе с ней уносил и зерно. Оно было блеклое, сморщенное, легковесное.

Когда же начался обмолот, результаты оказались невеселые: с гектара собирали только по восемь центнеров.

Однако с полей бригады Белоусова шли и шли на ток машины, груженные зерном. Соседи спрашивали у весовщика:

— Сколько собираете с гектара?

— Вкруговую идет по двенадцать с половиной, а некоторые массивы дают больше двадцати центнеров зерна.

Почему так? Этим вопросом заинтересовались в парткоме производственного управления.

Чуть ни каждую весну бываю в бригаде Белоусова, приезжаю и во время уборки хлебов. И каждый раз вижу там приподнято-радостное отношение людей к труду. Весь коллектив бригады работает дружно, спаянно, по-хозяйски заботливо, с добрым словом и с песней.

Казалось бы, роль механика в бригаде должна быть ограниченной — смотри себе, чтобы все машины работали исправно, чтобы не было излишних простоев и холостых перегонов, чтобы каждый трактор давал высокую производительность, вовремя прошел технический уход и предупредительный ремонт… Одним словом, чтобы все было по инструкции. Но надо, видимо, делать и еще очень многое, что выходит за рамки инструкций. Белоусов является душой коллектива, старшим товарищем. Каждое слово у него, что золото, редкое, дорогое, весомое. Не сторонник он выговоров и прочих взысканий. Но все знают его любимое изречение:

— У каждого человека должна быть совесть.

В конце апреля и начале мая 1960 года стояли по-летнему жаркие дни. Радуясь благоприятной погоде, животноводы выгнали скот в летние лагеря. Но вдруг ночью закрутила вьюга, по-зимнему стало холодно.

…Первой из дома выскочила Евгения Немчинова. На миг остановилась, прислушалась. На дворе куражилась метель. Она срывала с деревьев молодой, зеленый наряд, в одном месте повалила изгородь, в другом хлопнула ставнями, да так, что зазвенели стекла. Покрепче завязав платок на голове, женщина бросилась в ночную тьму.

Бежать было трудно. Ветер обжигал лицо, руки. Особенно злился он за околицей села, там, где бежит Санарка — мелкая, тихая летом речушка и грозная в дни весеннего половодья. За рекой женщина остановилась, вздохнула. В груди неистово билось сердце, становилось трудно дышать. «Спасти во что бы то ни стало», — билось в голове, и она снова побежала навстречу буре.

За рекой Санаркой, на пригорке, стоит летний лагерь. Все-то его хозяйство — изгородь, кормушки да легкие навесы от солнца и дождя. В лагере сотни свиней-откормочников, свиноматок с двух-трехнедельными поросятами. Сразу за лагерем тянутся поля первой бригады, за ними степь, холмы. Оттуда и шел грозный ураган.

— Женя, ты? — обрадованно спросила сторожиха.

Пожилая колхозница стояла под навесом и с ужасом смотрела на промерзших испуганных поросят-сосунков.

— Народ поднимать надо, одна не спасешь…

Женя не слышала, о чем говорила сторожиха. Она понимала, что пройдет час-два, и крохотные поросята не выдержат такого холода. Но как спасти их? Будто назло, с вечера взрослые свиньи, выделенные для откорма, попали под более утепленный навес, чем свиноматки с приплодом. Перегнать их оказалось не так-то просто. Откормочники не шли туда, где разгуливал ветер. Изнемогая от усталости, Евгения Немчинова все же перегнала животных. Всех свиноматок с поросятами разместила в безветренной части навеса, затем стала таскать солому, закрывать щели, утеплять стены.

— Смотри, надорвешься, ступай кличь народ, — прогудел хриплый голос сторожихи, наблюдавшей, какие огромные охапки таскает на себе Немчинова.

— Придет помощь, — на ходу бросила свинарка и снова побежала за соломой.

Она верила, что в лагерь придут люди, не могут же они бросить на погибель артельных животных. Помощь, действительно, пришла.

— Спасибо, дочка, — душевно поблагодарил председатель колхоза Яков Иванович Бойко, когда в полумраке узнал Евгению Немчинову.

Вместе с председателем пришли ночью в лагерь секретарь партийной организации Николай Поляков, бригадир Павел Докшин, животноводы, полеводы.

Теперь, конечно, трудно определить смогла бы одна женщина спасти всех животных в летнем лагере, если бы не подоспела помощь. Но то, что успела она сделать глубоко взволновало всех, кто оказался в ту памятную ночь за рекой Санаркой. Вспоминая подвиг колхозницы, Яков Иванович сказал:

— Если бы ни мужество и находчивость Немчиновой, не досчитались бы мы поросят, да и не только поросят. Посудите сами: к утру до того усилился холод, что в срочном порядке нам пришлось на автомашинах и тракторах вывезти всех свиней из летнего лагеря в поселок.

Своим трудом, своими делами колхозница Евгения Немчинова завоевала любовь и авторитет у односельчан. Она родилась и выросла в Нижней Санарке. Детство пролетело у нее так мимолетно, как мимолетной бывает жизнь подснежников. Сошли с полей вешние воды, вышли на полянку подснежники, послушали звонкие песни залетных птиц, посмотрели на голубое небо, на ласковую улыбку солнца — и все, исчез хоровод первых весенних цветов.

Не только мимолетным было детство у Жени, но и горьким как полынь. Помнят люди четырехлетнюю малышку. Прижавшись к матери, с испугом всматривается она в исхудалое восковое лицо дорогого человека. Не понимала в то время девочка, какое большое горе пришло в их дом, как тяжело будет матери, всей семье без отца.

— Коммунист Иван Федорович Немчинов был бригадиром-полеводом в нашем колхозе, — с грустью вспоминает председатель сельхозартели «Путь к коммунизму» Яков Иванович Бойко. — Он активно участвовал в коллективизации в Нижней Санарке. Однажды при возвращении с собрания Иван Федорович был смертельно ранен бандитской пулей. Не стало отца шестерых детей. «Как быть с такой оравой, как вырастить, воспитать их?» — думала убитая горем жена Ивана Федоровича.

Старшие дети, как могли, утешали мать, обещали ей помогать во всем, а младшие — быть послушными, никогда не огорчать.

Время, возможно, не всегда полностью вылечивает глубокие душевные травмы, но во всяком случае крепко зарубцовывает их. Прошли годы, подросли помощники матери. Последний раз взглянула Женя на Нижнесанарскую школу, смахнула непрошеную слезу. Жалко расставаться со школой, ведь училась-то всего шесть зим. Мало, конечно, но что поделаешь, коли пришла пора прокладывать первую тропинку в самостоятельную трудовую жизнь. Без пререканий шла Женя на любую работу, даже самую неинтересную, трудную. Ну разве интересно девчонке, к примеру, день-деньской в грохоте и пыли трястись на соломокопнителе комбайна? А до чего же нудно целыми часами вытаскивать сорняки на грядках редиски и лука! Выйдут на прополку колхозницы, что постарше — молчат, работают на совесть. А вот молодежь, хотя не отстает, но костерит без вины виноватого бригадира-овощевода, с завистью смотрит, как мальчишки с визгом барахтаются в Санарке. Девчатам хочется искупаться, но понимают — нельзя в рабочее время, каждый человек на счету. Вот кончится война, придут домой фронтовики, тогда полегчает, а сейчас трудись не жалея сил.

В бригаде стали замечать, что смуглянка чаще, чем раньше, стала заглядывать в зеркальце. С чего это?

— Глупенькие, ей-богу, глупенькие, — не поняв девичьей шутки, ответила пожилая колхозница, — да ведь любовь пришла.

Полюбила Женя Николая Немчинова, вышла за него замуж, стала матерью. Прибавилось забот у женщины. Но сильные, умелые руки успевали и дома, и в поле. Однажды Евгения обратилась к бригадиру-свиноводу Престинскому:

— Возьмите меня, Степан Абрамович, к себе на ферму?

— Ну и ну! — протянул бригадир, пожимая плечами.

В ту пору многие женщины неохотно шли на ферму. Уж слишком тяжелое и беспокойное дело у свиноводов! К тому же ходить на ферму несколько раз в день за полтора километра не так-то просто.

— Пошла все-таки, упрямая, — не то с укором, не то с одобрением сказала соседка. — С детьми-то как будешь управляться, ведь их у тебя двое?

Не остались, конечно, дети Немчиновой без присмотра. В свободное от работы время за ними присматривал отец, а когда он был занят, малыши находились у родных. Облегченно вздохнула мать, когда дети стали ходить в садик.

С первых же дней прихода на ферму Евгения пристально всматривалась, как трудятся животноводы, обращалась к ним за советами, задавала часто вопросы бригадиру, специалистам артели. Постепенно накапливался опыт, росло мастерство.

— Когда Немчинова спасала поросят в ту трудную весну, — вспоминает Яков Иванович Бойко, — то обратила внимание, что свиноматки и поросята, тесно прижавшись друг к другу, вели себя спокойно. А ведь у нас в хозяйстве издавна считалось, что если поместить несколько свиноматок вместе, они непременно перегрызутся. Случай ночью убедил, что нужно переходить на групповой метод содержания свиней, в том числе и маток. Немчинова с удовольствием встретила такое новшество.

Когда вдумываешься в дела передовой свинарки, зримо видишь за цифрами огромный творческий труд, подвиг простого человека. Вот эти цифры: в 1961 году Евгения Немчинова для продажи государству откормила 1137 свиней весом более центнера каждую, а в 1962 году — 1325 свиней. Ей удалось почти в два раза снизить себестоимость свинины.

Однажды Немчинова, принимая свиней для откорма на мясо, задумалась: много затратили сил и труда наши животноводы, чтобы получить поросят, сохранить, откормить до определенного возраста, прежде чем передать их для дальнейшего откорма. А что, если и мне заняться содержанием разовых маток да получить от них крепких поросят, ведь таких потом легче будет откармливать на мясо? Поделилась своими мыслями с мужем. Николай Немчинов тоже работает в животноводстве, знает что к чему.

— Предложение дельное, но ведь трудно будет ухаживать и за откормочниками и за матками.

— Ничего, управлюсь, — ответила Евгения Ивановна и пошла в правление артели держать совет с руководителями и специалистами колхоза.

Наряду с откормом животных, Немчинова в 1961—1962 годах получила от 50 разовых свиноматок по семь поросят от каждой. В недалеком прошлом таких высоких показателей не мог добиться ни один свиновод Троицкого района.

Весть о замечательных делах нижнесанарской свинарки быстро разнеслась не только по Троицкому району, но и далеко за его пределами. Евгении Немчиновой присвоили звание «Лучший свиновод области» и звание ударника коммунистического труда.

— Смотри, не зазнавайся, — в шутку заметил как-то муж Евгении — Николай Немчинов. — Слава-то бывает хмельной, голову кружит слабым.

— Нет, Коля, я не слабая, — смеясь, ответила жена.

В один из зимних дней вместе с Николаем Михайловичем Поляковым, бывшим в то время заместителем секретаря парткома Троицкого производственного управления, я решил зайти к Немчиновым.

В доме у Немчиновых чистота и уют. В детской комнате я разговорился с четырехклассницей Таней. Учится она хорошо, много читает. Брат Тани — Костя учится в шестом классе. Он так же, как и Таня, увлекается чтением.

— У нас все любят художественную литературу, — поправляя светлые как лен косы, — сказала Таня. — И мама тоже. Вот только времени у нее нет ходить в библиотеку, так мы ей книги приносим. Прочитала она «Обыкновенную жизнь», говорит — второй раз прочитаю, уж больно интересная, а вчера ей принесли «Соль земли» Георгия Маркова. Вон какая толстая, посмотрите.

— Ничего, осилю, — услышав, о чем идет речь, сказала из кухни Евгения Ивановна.

— И верно, осилит, она у нас знаете какая…

И хотя Таня не досказала, какая у нее мать, потому что спешила в школу, но по выражению ее лица можно было понять: «Сильная, настойчивая!»

…Взволнованная, раскрасневшаяся, Евгения Ивановна медленно идет домой, прислушивается, как хрустит под ногами снег, а сама все думает, думает. Перед ее глазами — зрительный зал клуба, знакомые лица. Один за другим сменяются ораторы. Они говорят о правах граждан страны социализма, о родной партии, о лучшей свинарке Троицкого района, верной дочери колхоза.

— Мама, это правда, что тебя выдвигают в Верховный Совет. Скажи, правда? — сверкая счастливыми глазами, спрашивает Таня.

— Правда, дочка.

— Вот здорово! — убежденно, по-мужски говорит сын Костя.

Время неумолимо идет вперед. Позади остался радостный, счастливый день в жизни колхозницы Евгении Ивановны Немчиновой. 3 марта 1963 года замечательная труженица колхоза «Путь к коммунизму» была избрана депутатом Верховного Совета РСФСР.

Передовая свинарка Евгения Ивановна Немчинова всю свою кипучую энергию отдает тому, чтобы умножить производственные успехи родного колхоза, дать стране больше продуктов животноводства.

Бывают у человека такие минуты, когда прожитые годы просматриваются за короткое время. Будто смотрит человек на свою жизнь со стороны, проверяет ее партийной совестью. Задумался над прожитым и Константин Иванович Туманов, механизатор Борового совхоза Брединского производственного управления.

Деревня Сысоево, разгнездившись на чуть приподнятом берегу озера, страдает в осеннюю непогоду от поперечных стремительных ветров. Они собираются где-то за камышами на многокилометровом водном пустыре и несутся навстречу белым домам.

Нина потуже запахивает телогрейку. Велосипед с полопавшейся краской, весь в царапинах, как в мозолях, привален к окну. Через двор до фермы два шага. Но девушка любит промчаться по улице, еще пустой и холодной, потом свернуть в проулок и выскочить на пригорок. Сразу окатит ветром, будто он только и ждал тебя. Примороженные руки не оторвешь от руля.

Навстречу бросается Женька, глядя на раскрасневшееся лицо подруги, спрашивает:

— Опять с ветром спорила?

Одними глазами, чуть влажными от слез, набежавших непрошено, Нина кивает:

— Спорила.

Нине Лашкуль 22 года. У нее тонкие прямые брови, открытые карие глаза. Ни одной броской черты — все просто и скромно. И вся она как на ладони. На виду у всех росла, всем запомнилась.

Когда Нина впервые вышла на работу, бригадир, осмотрев ее с головы до ног, сказал:

— Мала еще. Сколько лет?

— Пятнадцать.

— Мать будет присматривать?

— Будет.

— Не испугаешься телят?

— Нет.

— Смотри, чтоб не разбежались. Ростом что-то ты не вышла.

…Прошло полтора года. И вот бежит Нина домой, как говорят, на одной ноге.

— Мама, смотри!

— Что это?

— Грамота.

— За что?

— За телят.

— Мои лучше всех. Сегодня им смотр устроили. Показала их и простилась.

— На выпаса погнали?

— Да. Чем сейчас займусь, не знаю.

— Подменной побудешь. Взялась работать — не приучайся бегать с одного места на другое.

Через некоторое время Нина получила группу в тринадцать коров.

Группа была старая. Но за три года дали ее коровы немалую прибавку в надое молока. Подружилась она с животными. Так и говорила всем: «мои друзья».

И тут пригнали нетелей. Больших, немного диковатых.

Бригадир сказал:

— Телки отборные. Им нужны хорошие руки.

Старые доярки не согласились их брать:

— Хлопот много да и не хочется своих коров раздавать. Растили их, а кому-то достанутся.

Бригадир предложил:

— Бери, Нина. Тебе все равно менять коров.

— Возьму.

Бригадир посмотрел ей в глаза.

— Вижу, радуешься. Душа поет. Возни с ними будет много. Зато уж потом отблагодарят.

Ходила с синяками, но не плакала. Жаловаться? На кого? На животных? Они смотрели на нее, будто спрашивали: что ты от нас хочешь?

То время ей снится до сих пор. Простуженные с осени коровы никак не могли отогреться. Телились преждевременно. Болезни с причудливыми названиями не отпускали их. Потом все наладилось.

Бригадир напомнил Нине:

— Помнишь, говорил я тебе: они еще отблагодарят. Немного до трех тысяч не дотянула.

И еще одна радость.

— Смотри, мама.

В руках тоненькая книжечка.

— Что за отличие?

— Ударник коммунистического труда.

Мать покачала головой.

— Легкие у тебя руки, до всего дойдут. — Спросила:

— У Жени тоже такая есть?

— Пока нет, но будет.

Женя прибежала к ней утром. Сама не своя, губы трясутся, слова куда-то исчезли.

— Кто тебя обидел? — не выдержала Нина. У нее был выходной и она возилась на кухне.

— Она пьяная пришла, — выговорила наконец Женька.

— Кто? Да говори ты толком.

— Новенькая, Калашникова.

— Калашникова? Что у нее за праздник?

— А я знаю? Заявилась только что — пахучая. Я к ней: «Клава, не надо, уйди», а она…

Нина сбросила фартук:

— Пошли!

Клавдия стояла у двери, ведущей к выходу. Затягиваясь папиросой, она отгоняла телят.

— Эй, сорванец. Я тебе сейчас распишу бока.

Увидев Нину, Клавдия спросила:

— Тебя кто звал?

— Коров твоих доить буду.

Клавдия усмехнулась.

— Подход с копеечкой, значит. Молодая, чтобы ловчить. Коль ударница, так и наставница. Я и не таких видела.

— Иди, Клава, домой, — тихо сказала Нина, чувствуя, что лицо начинает гореть. Стыдно.

— Не нравится? Или за коров боишься? — Клавдия привалилась к столбу и не собиралась уходить.

— Иди домой, Клава, — снова повторила Нина.

Женька потом говорила Нине, что глаза у нее стали совсем маленькие, словно им было больно смотреть на Клавдию.

— А ты не протягивай мне свои глаза! — вдруг закричала Клавдия. — Я их не возьму. Своими обойдусь. — Она посмотрела на притихших доярок и пошла к выходу.

Калашникову оставили на ферме. Но поговорили с ней здорово. Без скидок, что работает недавно. Нашлись у бригадира слова, самые нужные — не прошли мимо сердца. Тогда и довела Нина до конца свой разговор с Клавдией.

— Ты думала, что только себя опозорила. Нет, мы все за тебя в ответе!

Хорошо помнит Яков Иванович Вихерт те дни, хотя и прошел с того времени не один год. Возвращался он тогда с совещания к себе, в подсобное хозяйство УРСа Южно-Уральской железной дороги. Возвращался домой, а мысленно все еще был там, на совещании.

Скверно чувствовал себя директор подсобного хозяйства. Критиковали его там на чем свет стоит, в каких только грехах не обвиняли. Но вот о конкретной помощи почему-то никто не говорил. А помощь эта нужна была хозяйству, как хлеб для голодного человека. Хотел он выступить на совещании, рассказать все как есть, посоветоваться, но раздумал.

«Выходит, это не ты, сбросив стеганку и засучив рукава, вместе с рабочими старался вдохнуть жизнь в два старых, полуразвалившихся «натика», которые в насмешку называли «тракторным парком». Выходит, это не ты с утра до ночи не знаешь покоя, вертишься, как заведенный…»

Вздохнул Яков Иванович, невесело поглядел по сторонам:

— Эх, кабы нам технику да людей знающих!

Перед тем как зайти домой, Яков Иванович заглянул на ферму.

— Ну, как дела, красавицы? — стараясь быть веселым, спросил он доярок. Одна из них, острая на язык, выскочила вперед:

— Вот, товарищ директор, поглядите, — сказала она, наклонив подойник, — молочка-то чуть на донышке.

— Худо дело…

— Да уж куда хуже, на хлеб с такими надоями не заработаешь. В город надо подаваться.

— В город, говоришь? — Яков Иванович задумался.

Вот и его жена тоже о городе поговаривает. Это верно, прожили бы они там неплохо. Жена у него работящая, и профессия у нее ходовая — штукатур. Да и сам он мастеровой человек, плотничать может, столярничать. Работа хорошая найдется, и никаких тебе взбучек, никаких попреков. Только вот земля, как ее бросить? Что тогда скажут ему его старики? Как бросить землю, если сроднился с ней, если крепко-накрепко срослась с ней душа?

Поздно пришел домой Яков Иванович, усталый. И не только от работы, — к работе он привык, — а от забот, навязчивых мыслей. Как поправить хозяйство? С чего начать?

…Всякие мысли лезут в голову Якова Ивановича, и порой тоскливо сожмется сердце от этих тягостных размышлений. Но время, говорят, мудрей мудрых. Время требует, учит, зовет. Время не стоит на месте.

Предстоял сев. А техники мало. Кормов нет. Люди увольняются один за другим. Кто в город, кто в другие хозяйства. Тяжелое положение. И все-таки изменилось что-то в обличий Якова Ивановича, вроде выше ростом стал и морщин как будто меньше. Походка стала уверенней, тверже. Улыбка, казалось бы совсем без причины, нет-нет да и осветит его загорелое, обветренное лицо. Спокойней стало на душе Якова Ивановича. Читал он материалы декабрьского (1959 г.) Пленума ЦК КПСС. Вчитывался в каждую строчку, некоторые абзацы перечитывал, потом долго ходил по комнате.

И казалось, кто-то подслушал его мысли, раздумья и ответил просто и понятно на мучившие вопросы.

«Круто взялась партия за подъем сельского хозяйства. Дело пойдет»… Знал теперь Яков Иванович, что ему делать, и от этой уверенности становилось легче.

«Надо бы в кузницу сходить. Как там?» — подумал он. Но не успел и ватник накинуть, как вошел в кабинет Павел Султанов, тракторист. Поздоровался, тяжело опустился на скрипучий стул, помолчал.

— Я, значит, вот зачем пришел, — начал Павел, — увольняйте меня. Ухожу.

Словно холодной водой облили Якова Ивановича. Никак он не ожидал такого от Султанова.

— Куда же ты надумал?..

— Э-э-э, была бы шея, — махнул рукой Павел, — а работать я могу, сами знаете. — И помолчав, добавил: — Уж больно заработки у нас низкие, а жить-то по-хорошему хочется.

— Это верно, все хотят жить хорошо. И мы будем жить, да еще как жить.

— Слышали мы все это. Вы бы лучше заявление подписали.

Павел достал из кармана лоснящихся от мазута брюк листок бумаги, долго разворачивал его замасленными пальцами. Яков Иванович смотрел на руки хлебороба и не мог понять, как же это он, выросший на земле, где все ему знакомо и близко, может бросить все это и уехать невесть куда.

— Слушай-ка, Павел, — Яков Иванович пододвинул стул ближе к Павлу. — Ведь ты хлебороб, земля — твоя жизнь, твое дело. Вот я, помнится, читал где-то о чайке. Рассердилась она на море за его неспокойный характер и решила улететь туда, где нет ни бурь, ни ветров. Долго она летала, в разных местах побывала, а все же к морю вернулась. Потому, что ей, чайке, никак нельзя без моря жить. Так вот и хлеборобу без земли.

— Все это присказки, — махнул рукой Павел.

— Раз так, смотри сам. Только ты про эту чайку еще вспомнишь, поимей в виду. А жизнь наша, хлеборобская, во многом изменится, это я сердцем чувствую.

Время шло, жизнь налаживалась. С тех пор многое изменилось в селе. Начали с электроосвещения, провели электричество в дома, на ферму. Раньше плохо было с водой — колодцы вырыли. Электричество воду качает.

Но, пожалуй, самым памятным останется в жизни Якова Ивановича 1960 год. В этом году подсобное хозяйство присоединили к Тахталымскому совхозу. А Якова Ивановича назначили управляющим шестым отделением.

Расширились границы бывшего хозяйства ДорУРСа. Посевная площадь составила ни много, ни мало — 5370 гектаров. Одних коров насчитывалось больше тысячи, а еще свиноферма.

И еще одна большая радость пришла к Якову Ивановичу. В том году в партию его приняли.

Не только для управляющего — для каждого односельчанина тот год был особенным. На отделение пришла новая техника. Новые тракторы, культиваторы, сеялки, комбайны. Сколько народу тогда сошлось посмотреть на новые машины!

Как-то после совещания, которое проводил Яков Иванович с механизаторами, возвращался он домой поздно. Хотя работать ему приходилось больше, усталости не чувствовал. Одно беспокоило — нехватка механизаторов. Техника есть, расценки повысили, стройматериалы завезли, а вот людей умелых мало.

«Надо учить людей, и в первую очередь молодежь, — решил управляющий, — тогда все на свое место встанет».

Не спешил Яков Иванович домой. Приятно ему было пройтись по вечерней улице, спокойно подумать, кое-что вспомнить.

В окнах вспыхивали огни электрических лампочек. И уже по этим ярко освещенным окнам, можно было безошибочно сказать, как надежно в каждую семью приходит достаток. Новая мебель виднелась то в одном, то в другом окне.

Со стороны фермы доносилась веселая песня. И эта нехитрая песня так обрадовала и взволновала управляющего, что он не мог, да и не хотел скрыть своей радости, долго стоял в темноте, прислушиваясь к знакомым голосам, и улыбался.

Возвращалась из армии молодежь. Ребята крепкие, с армейской закалкой, таким и трудности не в тягость. С каждым из них Яков Иванович беседовал, помогал найти свое место в жизни. Владимир Ермолаев, Анатолий Умрихин, Габидула Галимов, Гайфура Зарипов — все они «прошли через руки» Якова Ивановича. И сейчас на отделении нет лучших механизаторов.

Крепко взялись ребята за землю, не жалели ни сил, ни времени. И земля наградила их небывалыми в здешних местах урожаями.

В 1962 году погода была не на руку хлеборобу. И все же на отделении собрали по 15 центнеров ячменя с гектара, по 21 центнеру гороха, по 23 центнера ржи, по 300 центнеров кукурузы на силос.

Теперь в совхоз возвращались и те, кто когда-то ушел из села.

— Землю, что ли, подменили, откуда такая щедрость! — удивлялись они.

Первое время приглядывались, расспрашивали, кто сколько зарабатывает, а потом шли в контору с просьбой принять на работу. Навсегда ушли в прошлое подойники. На ферме ввели электродойку — «елочку» пустили, перешли на беспривязное содержание скота. И все за какие-то два-три последних года. Заглянул как-то Яков Иванович в ведомость зарплаты доярок. Меньше 100 рублей ни одна не заработала. «Вот как шагнули».

И вспомнился ему тот разговор на ферме, когда доярки насчет города поговаривали.

«Широко шагнули, — с удовольствием отметил Яков Иванович. — Люди те же и в то же время не те, каждый стал своим рабочим местом дорожить. Давно уж никто не увольнялся. Наоборот, все чаще возвращаются в родное село те, кто ушел». Так вот наступила и еще одна весна в жизни Якова Ивановича.

Много забот у него, много и радостей. Далеко узнали об успехах тружеников шестого отделения. Приезжали гости из ближних хозяйств, из дальних. Долго осматривали хозяйство, многое им понравилось.

— Рассказали бы вы нам, как таких успехов добились, — попросили они управляющего.

— Рассказать… — задумался Вихерт. — Пожалуй.

Многое приходило ему на память. Но трудно задушевно и просто поведать о том, как благодарен простой хлебороб партии нашей, народу.

— Да что говорить, — развел он руками. — Смотрите сами — все на виду. Есть хорошее, есть еще и плохое, а то, что было…

Но договорить ему не дали. На пороге появился Павел Султанов. Недавно он тоже вернулся в колхоз.

— Здравствуйте, Яков Иванович, — поздоровался Павел, — у меня к вам дело.

— Знаю, знаю, зачем пришел, садись, — пригласил его управляющий и, хитро прищурившись, спросил:

— А что, Павел, выходит, что чайки-то все-таки к морю возвращаются, а?

— Выходит так, — смущенно ответил Павел.

И они повели разговор о совхозных делах, о том, что надо сделать. А гости все никак не могли понять, к чему это управляющий вдруг о чайках вспомнил…