В этот раз пробуждение сновидца Евгения Плехова было… Не сказать, чтобы приятным. Нет, физически он чувствовал себя вполне сносно. Но чувствовалась какая-то то ли усталость, то ли опустошенность. Поймал себя на мысли, что сейчас там, в Ноксвилле, в домике Бружеса, Гюнтер Майер на пару с приятелем Паулем Киршбаумом вовсю морально разлагаются-греховодят, и не то чтобы зависть, но что-то кольнуло вдруг. Как будто сожаление, что не остался там, в этом не сразу ставшем близким сне.

«Вроде бы уже не первый эксперимент. Не первый раз я живу чужой жизнью, и в других случаях тоже все было ярко, выпукло, интересно. Но почему-то впервые я вдруг почувствовал такое острое сожаление — а ну как не получится вернуться туда, в этот сон? Хотя… Каннут мне тоже был вполне симпатичен, и посмотреть, как дальше пойдут дела поручика Плещеева, очень хотелось бы. Когда же случится серия, как обещала Алла?».

С Аллой тоже все было — не слава богу. Нет, они не поссорились, но, видимо, опытный психолог сумела распознать некий надлом в психологическом состоянии пациента.

«Или, может быть, то, что я не потащил ее сразу в койку? Это тоже, знаете ли, разведпризнак!».

Сновидец погрузился в задумчивость. Хотя какая это была, к черту, задумчивость? Никаких особых связных мыслей у него и близко не было. А что было? Депрессия? Так ведь тоже нет. Меланхолия одолела? Уже ближе, но не то. Стараясь быть сдержанным, хотя иногда нападала изрядная раздражительность от необходимости снова и снова преодолевать все тернии опросов, уточнений, сравнений, Плехов дисциплинированно работал подопытным кроликом.

Через несколько дней Алла Дмитриевна, прервав очередной «допрос», потянулась всем своим стройным телом, искоса посмотрела на Евгения и, улыбнувшись, спросила:

— А ты не мог бы сделать мне массаж?

— Массаж? — несколько отстраненно переспросил Плехов, — Х-м-м… Почему бы нет?

«Вообще-то, я все делаю не так. Прошло уже несколько дней после пробуждения, мы проводим вместе и наедине бог знает сколько времени, а я ей еще ни разу не „вдул“. Здесь не только опытный дипломированный психолог удивится, но и любая женщина. Удивится и обидится. Жень, ты чего, а? Не ты ли домогался этой красавицы? Я. А почему тогда… М-да… Импотенция подкралась незаметно, что ли? Или Алла так разонравилась? Нет, не импотенция — вон сегодня утром как торчком стояла простыня после пробуждения. Да и Алла за эти несколько часов, пока я пребывал во сне, хуже не стала. Все такая же стройная, красивая женщина „чуть за сорок“. Только вот… Излишне сухопарой она мне сейчас представляется, что ли? Вот это — да! Привык в прошлом сне к женщинам „в теле“? Х-х-а! А ведь и правда — там только Гленна была настолько же стройна, остальные-то были — женщины в соку!».

Пока Плехов размышлял, Алла, не отрываясь, глядела на него, как будто изучая, наблюдая, продолжая эксперимент.

— Пойдем! — мотнул головой парень.

— Только это… Я действительно говорила именно о массаже, а не о чем другом! — подняла пальчик вверх психолог, — Мне просто интересно — не продвинулся ли ты в этом мастерстве. Потому пойдем не к тебе в комнату, а именно в массажный кабинет.

«Угу… Можно подумать, что-то помешает мне отодрать тебя в том кабинете. Она же не настолько наивна? Или это продолжение исследований? Черт их поймешь, этих упертых в свое дело, в науку то есть, людей!».

В кабинете все было в порядке: массажный стол, как бы не получше, чем у Плехова дома, набор масел, стопка чистых простыней и полотенец. Причем не одноразовых, неудобных и неприятных на ощупь, а нормальных — белых, чистых и теплых даже на вид.

— Ну-с… Красавица… Не все мне быть подопытным кроликом, сейчас я оторвусь на тебе! — заметно повеселев, Евгений принялся разминать кисти, разогревая кожу ладоней.

— Слова-то какие! — насмешливо фыркнула женщина, — Оторвусь… На тебе… Жень! Мы говорили только про массаж, не забывай об этом.

«Ню-ню» — как сказал в каком-то анекдоте персонаж. Нет, начну я и впрямь с массажа, но вот потом!'.

Алла скинула медицинский костюм, оставшись в узких трикотажных трусиках салатового цвета и в тон к ним лифчике, принялась укладываться на стол, где хитромудрый массажист уже успел застелить простыню.

— Алла, Алла, Алла… — укоризненно протянул Плехов, — Ну что это за ненужный официоз между нами?

Оттянув резинку трусиков, он звонко шлепнул ею по коже красавицы.

— А уж лифчик во время массажа и вовсе не нужен. Он здесь явно мешает!

Снова фыркнув, Алла, приподнявшись, ловко стянула лифчик и откинула его на кушетку.

— То есть, мы упорствуем в нежелании полностью оголиться? — нараспев произнес «массажист» и постарался изобразить сатанинский смех, — А вот я сейчас трусики-то маслом и залью!

— Женька! — взвизгнула женщина, — Не вздумай! Знаешь, за сколько я этот комплект покупала⁈

— Могу себе представить: комплект и впрямь красивый. И тебе очень идет.

— Ну так что же ты…

— Мой ход! Ну так что же ты не снимешь их? — Плехов чуть наклонился и прошептал:

— Как будто мне впервой видеть тебя голой.

— Ну что с тобой поделать… — и вздох, и сожаление были явно притворными.

Прогнувшись и приподняв аккуратную, небольшую и спортивную попу, Алла разоблачилась.

«Вот же черт… А ведь я и впрямь отвык от гладкого, чистого тела… Там. Вот можно ли за несколько часов отвыкнуть от того, что привык видеть годами?».

— Ты чего притих? — не поднимая головы, с подозрением спросила пациентка.

— Х-м-м… Ты знаешь… Ты такая красивая… Ну… Там.

Алла рассмеялась:

— Это ты успел за полтора года во сне привыкнуть к небритым промежностям? Вот что значит — глубокое погружение. Женя! Мы договаривались на массаж.

— Да, да… Сейчас.

Согрев кожу, Плехов принялся массировать тело женщины.

«Разогреть. Потом — размять, почти по-спортивному. А вот потом… Потом — релакс и постараться наяву применить свои способности. Получается? А вот хрен его знает! Но Алла как-то подозрительно затихла. Затихла? Х-м-м… „Вы еще кипятите? Тогда мы идем к вам!“. В смысле — переходим к эротической составляющей сего действа!».

Ему по-прежнему было непонятно, действует ли его «сила лекаря» в реальности. Вроде бы и есть что-то, но опять же — непонятно где. То он чувствовал тепло в кончиках пальцев, то это тепло… Непонятный и размытый его источник обнаруживался в районе груди.

«А вот сейчас как будто что-то в животе: теплое и урчащее, как большой, лохматый кот!».

Он даже увлекся своими ощущениями, попытками локализовать их, превратившись в эдакого сумасшедшего доктора, который, экспериментируя, полностью позабыл о пациенте. А пациент тем временем…

«М-да… Это сколько же раз она кончила, если вся простыня мокрая? Батюшки — ссветы, как говаривала моя бабка… Так я ее еще и изнутри пропальпировал, что ли? К-х-х-м-м… Похоже, не только влагалище, но и попу. Вот же… Эгей! А Аллочка жива ли, вообще? А, нет, жива!».

Женщина чуть слышно простонала и пошевелилась:

— Женя… Жень… Все, я больше не могу…

«Вот же… Но что мне делать с эрекцией? Так дело не пойдет, придется ей еще чуток потерпеть!».

Подхватив Аллу со стола, он перенес ее на кушетку и практически без ее участия, поставил на четвереньки.

— Ох, нет! Я больше не выдержу, — попыталась воспротивиться «мадам доктор».

А ведь пришлось, пришлось. И не только… к-х-м… банальный секс, но и «перенос огня» во вертикали. Алла только пискнула в процессе переноса, но Плехов постарался подать силу на кончик… Хвоста. И женщина смирилась.

Через некоторое время, застонав, она приподняла голову и слабым голосом потребовала:

— Неси меня в душ. Насильник. Ну как так можно издеваться над бедной женщиной…

— Разве это были издевательства? — лениво усомнился негодяй.

— А я не знаю, как это назвать. Я и помню-то не все и очень смутно…

— А это очень плохо для исследователя. Что же ты за ученый такой, если хода эксперимента совсем не помнишь? — с серьезным видом спросил он.

— Он еще издевается… Но ведь и прав, подлец — как же мне сделать вывод, если память отшибло?

После этого эпизода Плехов как будто воспрянул. Не совсем, но уже и не куксился, как в начале, после пробуждения. А Алла потребовала повторения эксперимента через пару дней. И что? Они повторили, примерно с теми же результатами. И в третий раз…

— Черт! Хоть ставь здесь какого-нибудь стороннего наблюдателя! — расчесывая волосы после душа, с раздражением пробормотала докторша.

— Да уж… На что только не пойдешь ради торжества науки, да, Алла? Еще и датчики разные на нас навешать, — с иронией протянул Евгений.

— Датчики? — как будто в раздумьях замерла женщина, — Нет, датчики — это лишнее. Да и мешаться будут.

— Точно! Сторонний наблюдатель мне тоже больше нравится, — кивнул сновидец, — Особенно если это будет молодая симпатичная женщина. Вот, к примеру…

— Сейчас как дам! Молодая симпатичная женщина… Групповуху будешь со своими подружками устраивать! — «показала зубки» психолог.

— Ал, ты чего? Я же ради науки, ради точности замеров и исследуемости феномена.

— Точности замеров… — снова задумалась Алла, — Действительно, как замерить? И исследовать? Может, здесь и нет ничего необычного? Просто ты как любовник хорош, и ничего экстраординарного нет и в помине. А как понять? Вот бы сойтись с твоими подружками поближе. Интересно, а они согласятся на эксперимент?

— Товарищ доктор! — опешил Плехов, — Вы это о чем? И зачем? Х-м-м… Они-то, может, и согласятся. Особенно, Юлька. Она вообще склонна экспериментировать. Иногда. Но вот готовы ли вы сами в процессе эксперимента… Скажем прямо — к лесбийскому сексу?

Алла заметно порозовела щечками и возмущенно уставилась на парня:

— Ты совсем уже сдурел, что ли? Я нормальная зрелая женщина и воспитывалась в те времена…

— Ага! Когда космические корабли бороздили просторы Большого театра.

Подруга покачала головой и засмеялась:

— Все же попозже. Но мне как-то все эти современные веяния… Не близки.

Плехов был в настроении подурачиться, а потому, приподнявшись на локтях, прищурился и, подпустив хрипотцы в голос, негромко предложил:

— А ты попробуй… Попробуй. Вдруг, да и понравится? Знаешь, Юлька иногда бывает очень убедительна в своих уговорах. А уж насколько ласкова…

Алла ошеломленно помотала головой:

— Нет уж! Даже думать не хочу. Все, признаю: мои мысли об эксперименте с твоими подружками были ошибочны. Я, конечно, человек науки, но не до такой степени!

Изрядное количество поводов для ухудшения настроения давали и все эти бесконечные опросы. Алла все заполняла и заполняла какие-то сложные карты на своем рабочем компьютере, все терзала Плехова уточнениями и дополнениями. А Евгений, прислушиваясь к себе, все никак не мог понять — почему все это его так раздражает? Ведь не первый раз проходил через эти мытарства, и понимание необходимости и даже определенной неотвратимости всего этого было, да и какая-никакая привычка уже должна начать вырабатываться, а вот — поди же ты! И что-то не давало расслабиться и войти в конструктивное русло. Предчувствие какое-то, что ли? А чего предчувствие — как понять?

Пока средством для поднятия настроения сновидца был только секс. Но ведь и это весьма приятное занятие не могло длиться с ночи до утра, захватывая и светлое время суток. И он не робот, и женщина — тоже не деревяха, которую можно «натирать» до появления дыма. Да и работа же у нее есть! Та работа, которая и занимала большую часть суток у этой одержимой, у этой маньячки от науки — как называл Аллу про себя Плехов. Значит, что? Значит — спорт! Он вытребовал у психолога время для занятий: утром — пробежка по парку, интенсивная и довольно загруженная разминка; потом, эдак часиков с четырех пополудни — полноценное занятие в тренажерном зале, весьма интенсивное. И вот это вполне поспособствовало выдуванию из дурной головы всей этой мерехлюндии, всей это рефлексии и самокопания. Голова становилась пустой и звонкой, что тот барабан. И пусть Алла Дмитриевна весьма раздражалась от необходимости прерываться в исследованиях, но…

«Ничего, ничего! Пофыркает и на ту же попу сядет. А я еще и разомну эту попу при очередном сеансе массажа!».

— Аллочка некоторым образом встревожена, — прогуливаясь по дорожкам парка, доводил диспозицию до Плехова Карпов, — По ее мнению, есть определенные признаки деформации твоей личности. Резковат ты стал, черты нетерпимости проявляются…

Сама эта беседа с руководителем проекта говорила Плехову, что все заканчивается. Заканчивалась и исследовательская часть этого этапа программы «Сны».

«Ага. Профдеформация. 'С окружающими груб стал и туп!». Ты, Женя, из вполне цивилизованного человека, хорошего юриста с неплохим образованием, вырождаешься в некое «чудище лесное». Драчлив, еблив и молчалив. А чего они хотят, если все три последних сна мне то и дело приходилось умерщвлять себе подобных разными способами. Иногда вполне вычурными и страшноватыми — для современного человека. Вот возьми последнего, «проводника» этого долбанного. На кой хрен я срубил ему башку? Мало было просто застрелить из револьвера? Мало? Х-м-м… А ведь мало. Вот даже сейчас чувствую — мало! Все правильно сделал Гюнтер Майер — пусть бояться, суки сутулые! А то ишь, моду взяли — по рейнджерам стрелять. А так — чик! И нет башки у паскудного янки. А слушок-то пойдет, пойдет, куда ему деться. Глядишь, и забоится в очередной раз очередной янки свой «шпалер» из кармана доставать. А то и вовсе непопулярной станет на Севере это деятельность — сопровождать беглых черножопых. Хотя это — вряд ли. Дело-то для не боящихся опасности парней выгодное, аболиционисты платят им за «проводки» очень неплохо.

Черножопых? Ты, Женя, сейчас сказал… Тьфу, ты! Подумал, конечно же — «черножопых»? Мля… Вот уж не ожидал у себя увидеть этот расизм. И раньше вроде бы такого не было. Получается, Алла права? М-да уж… Интересно, а в реальности я смог бы убить человека? Там-то, во сне — уже сколько… Эх, бля… И ведь признайся себе — в башке-то у тебя уже вполне сложилась такая мысль — при необходимости, при определенном стечении обстоятельств — да, смог бы. Нет, не прохожего, ни в чем неповинного, не детей в песочнице, и не стариков на лавочке, а именно тех, кого в данный момент четко отнесешь к категории «враг». И не просто — «враг», а «враг опасный». Писец. Кино и немцы. А ведь время сейчас не то, каким оно было на Кавказской войне, и не Средний Юг САСШ в преддверии Гражданской войны. Здесь либерализм права и правоприменительной практики цветет и пахнет, и общество имеет очень гуманистические ценности. Точнее, эти ценности ему, обществу этому — навязали. Но это дело не меняет. Здесь, скорее, запрут за решетку терпилу, которому вдруг взбрело в голову сопротивляться нападению, чем преступника-налетчика. Да-а-а… А что делать? Да я… Хрен знает!'.

Плехов отогнал рой мыслей и покосился на Владимира Семеновича, который терпеливо молчал, вышагивая рядом с парнем по дорожке, поглядывая тем не менее, на сновидца с интересом.

— Нет… Вы что-то ждете от меня? — удивился Евгений, — А что я могу сказать? Что нет ничего подобного и Алла ошибается? Не знаю… Она специалист, ей виднее. Но… Опять же… Если вы полагаете, что я, выйдя за ворота этого заведения, немедленно побегу причинять добро и наносить справедливость — так это зря! Я не совсем выжил из ума, чтобы насильно гнать людей в лучшее завтра. Да и не заслуживают они этого. Ни с плохой стороны — не заслуживают, ни с хорошей. Пусть их… Будто мне нечем больше заняться!

Карпов покивал головой во время спича собеседника, однако сказал несколько другое, чем ожидал Плехов:

— Да я не о том сейчас. В отсутствие здравости тебя никто не подозревал. Здесь другое… Просто… Пока ты полностью не вышел из-под воздействия сна, точнее — императивов времени, в котором находился почти два года…

Евгений хмыкнул:

— В клетку меня запрете? Или в глухую тайгу отправите?

— Ну зачем ты так, Женя? Никто тебя ни запирать, ни отправлять куда-либо не собирается. Хотя… Если и отправлять тебя… То, скорее не в тайгу, а…

Плехов с ожиданием уставился на начальника.

— Куда-нибудь, где сейчас погорячее, — кивнул своим мыслям тот. — Но опять же — нет, нет и еще раз — нет! Я уже говорил тебе, что терять одного из сновидцев… Вас и так — по пальцам пересчитать, а уж такого перспективного… И опять же… Там, где горячо, там всем рулят дуболомы в погонах с большими звездами. А уж им гвоздь микроскопом заколотить — вполне привычное дело. А вот…

И Карпов снова ушел в размышления. Но вынырнул из них довольно быстро:

— Х-м-м… Есть у нас на планете такие места, где интересы нашего государства имеются, но их не спешат демонстрировать. Точнее, они интересы эти… Как бы это… Могут быть весьма превратно восприняты. Да что там — могут быть⁈ Именно так их и воспримут во всем мире, а уж в стане наших «зарубежных партнеров» — однозначно! И там эти интересы продвигают уже не люди в погонах, а некие, в реальности вовсе не существующие, вооруженные формирования. В них, в этих формированиях, работают тоже люди в погонах, только — бывшие, те, кого система исторгла из себя по причине их большего ума или удачливости. Сам, полагаю, знаешь, что ни одна из систем не потерпит в себе индивидов, которые благодаря уму, способностям адекватно воспринимать новое и быстро реагировать на вызовы, явно выделяются из массы прочих. Такие системе не нужны. Более того, система их воспринимает как явную для себя опасность…

— Вы сейчас про ЧВК? Угу-м… Это не про… имени одного композитора…

Карпов усмехнулся:

— И про них — тоже. Но это вовсе не единственная структура. Просто «музыканты» наиболее известны, а вот в их тени прячутся другие, и вовсе не в единичных количествах. М-да… Ну да бог с ними! У нас это разговор вполне себе отвлеченный. Никто тебя не собирается отправлять на кудыкину гору: говорю же — ты нам очень дорог и терять тебя, даже от «неизбежных на море случайностей» мы совсем не хотим. Однако стоит признать, что после такой командировки, некоторые возможные странности в твоем поведении были бы вполне объяснимы, что и дало бы нам… Некую ширму. Ну да бог с ней! Говорю же — этого не будет. Все, закончили об этом.

«А закончили ли? Он что — и вправду случайно завел разговор об этом? Да ну — бросьте! Не верю!».

После разговора с Карповым Плехов изрядное время провел в задумчивости. Во время таскания разных тяжестей в спортзале. Нет, он не раздумывал всерьез о контракте с некими головорезами, но…

«А ведь это действительно было бы максимально приближено к моим снам. Там, насколько я знаю, все упрощено в угоду эффективности. Упрощены взаимоотношения „начальник-подчиненный“, нет „уставщины“, нет морализаторства и „бла-бла-бла“ про права человека, правила ведения войны и прочей лабуды, что немалым слоем нанесло за прошедшие века. Можешь — делай, взялся — отвечай, получил по морде — ответь тем же, а лучше — ударь превентивно, дабы не получить самому!».

«Не-не-не… Ну его нах… У меня есть жизнь, которая меня вполне устраивает. Все! Хотя… Говорят, что и платят этим… которых как будто и нет вовсе… Очень даже достойно!».

Все же Алла решилась! Нет, речь не про Юльку с ее «закидонами» и не про Черткову…

«А вот сомневаюсь я, что Светка согласилась бы на такое. Даже ради установления непонятной для нее самой истины!».

Все было проще. Свои умения в массаже Плехов продемонстрировал на той самой медсестре, которая принимала его в самом начале карьеры сновидца. Демонстрация растянулась на десять полноценных сеансов. И таки да, Алла — присутствовала! Правда, датчики на женщину повесить не представилось возможным: действительно мешали. Поначалу симпатяга-медсестра Наташа изрядно стеснялась, как понял Евгений — даже не самого процесса и не массажиста, а именно присутствия при всем этом «безобразии» Аллы. Массаж включал в себя и оздоровительные процедуры — основная тема исследования, так и… х-м-м… Воздействие неизвестных лечебных факторов на женский организм. Нет, до секса не дошло. Посмеиваясь про себя, Плехов размышлял: это психолог его ревнует, а оттого — ограничивает в методах, или и впрямь решили ограничиться пока… Без полноценного соития. Наталья была в шоке после первого опыта — никак иначе назвать ее состояние было невозможно. Потом… Потом — вошла во вкус, и уже было заметно, что присутствие Аллы Дмитриевны, внимательно следящей за процессом и чиркающей что-то у себя в блокнотике, изрядно досаждает женщине.

Ну и напоследок, Алла вновь свозила его к специалистам-языковедам. После первого «втыка» от Карпова, женщина не забывала и про этот пунктик в исследованиях. Получилось, правда, всего одно посещение. Ибо, как объяснила Алла:

— Французский проверять не будем: не думаю, что здесь что-то поменялось. Ты же не общался с носителями языка? Нет? Ну вот и ограничимся одним спецом. Говорят, что она весьма сведуща как в немецком, так и английском.

Женщина в возрасте, по виду — типичный преподаватель «вуза», гоняла Плехова на протяжении полутора часов. Ну как погоняла? Собеседование на английском переходили на немецкий в произвольной форме. Общались много и плодотворно, по завершении чего «препод» высказалась:

— Я изучила прежний этап лингвистического анализа. Признаюсь, что, по моему мнению, там содержится явная ошибка: никаких особенных «изысков», присущих верхнегерманским диалектам середины девятнадцатого века в нашем собеседовании я не обнаружила. Да, имеются некоторые слова и выражения, а также остаточные признаки, присущие северным германским землям…

— Извините. Все это вы изложите в заключении, — прервала Алла филологиню, — А пока — в двух словах, чтобы нам только понять — что характерно…

Дама была явно недовольна вмешательством, а потому рубанула со всей лаконичностью:

— Немецкий язык характерен для американцев, выходцев из германских земель. Там и по сей день полно немецко-говорящих слоев населения: целые штаты населены потомками эмигрантов. Северная и Южная Дакоты, к примеру. Английский же… Точнее, его американский вариант, с явным наложением все того же немецкого языка… Простите, молодой человек… Вы долгое время жили в США?

— Вопрос отклонен! — моментально вмешалась Зацепина.

— Извините… — с раздражением покосилась на Аллу филолог, — Молодой человек свободно говорит на американской версии английского языка…

И не преминула завершить шпилькой:

— Экая деревенщина, прости господи!

По выходу из здания, повеселевшая Алла пятерней взъерошила Плехову волосы и заявила:

— Все, свободен. До следующего раза. А пока… Можешь морально разлагаться со своими подружками! — и ускакала в закат, кобылка этакая.

«Х-м-м… Разлагаться со своими подружками. А с ней мы что — повышали моральный облик? М-да уж…».

И снова: «Хум, свит хум!».

«Вообще-то, эти якобы „командировки“ по месяцу, а то и полтора, они как-то „вымораживают“. Не в плане, что физически трудны, а просто вышибают из привычного ритма жизни. Хорошо, что так выпало — пятница сегодня, то есть два дня на адаптацию есть. А то бы… Если завтра ехать в контору — то не „айс“, совсем не „айс“!».

После расставания с Аллой, на всем протяжении пути домой, настроение Плехова съезжало с оценки «твердая четыре» до настоящей — «три, возможно, с минусом!».

«Хорошо еще, что клининг работает на „ять“, а то и уборку пришлось бы делать!».

Евгений осмотрел свое жилье — придраться было не к чему, чистота, порядок, как будто владелец и не отсутствовал вовсе.

«А вообще… Вот если разобраться-то… На кой хрен я вообще его купил, лофт этот? Нет, я понимаю, что — „дорого-богато“, но… Понты же! Понты голимые и корявые. Понимаю еще, если денег куры не клюют, и покупка этого здоровенного помещения сродни покупке пачки сигарет в ларьке, на бегу. Но как подумаешь, сколько лет мне за него платить — так ведь грустно становится. Ну, купил бы нормальную квартиру в новом доме с хорошим расположением. Парковка там, охрана, консьерж. И ведь на четверть, а то и на треть вышло бы дешевле. Так нет же… Юльку послушал, балбес!».

Подружка уже дважды устраивала у него «пати» для своих знакомых. Нет, все было вполне пристойно, да и народу было немного — только самые ее близкие знакомые. Побухали в меру, поплясали, повеселились.

«Надо было все же ту 'блонди», которая явно клеилась ко мне, отодрать. Надо было. Но не захотел с Юлькой ругаться. А может, и не поругались бы? Может, у них отношения… Ну как бы это сказать? Нетривиальные. Вон как они тогда «чмоки-чмоки» делали — не дежурно, не «на отъебись», а вполне с чувствами. Хотел же еще Юльку подколоть после, но забыл. Да и по хрену мне было, одна мысль в голове крутилась: «поскорее бы все свалили!».

Плехов заставил себя разобрать сумку с вещами, отсортировать: что в стирку, что на полки. Побродил по квартире, почесывая задницу, решил уточнить — где сейчас территориально существует подруга. Подруга пребывала в славном городе Краснодаре, в гостях у родителей, проездом с очередного аудита.

«Печаль, однако. Кто же мне постель согреет? Нет, не ради блуда, а ради человеческого тепла. Вот сказанул! Сам-то понял, что сказал? Юлька… А Юлька вообще — она про тепло, или именно про блуд? Вроде бы и да, а вроде бы и нет: в любом смысле, в каком ни понимай!».

Евгений позвонил Светке. Белобрысая красотка оказалась… На работе!

«Ничёси! Они что, за последний месяц график работы сменили? Контора же категорически не любит, когда сотрудники работают допоздна!».

— Жди, сейчас приеду! — бросил он в трубку и принялся собираться.

«Хотя бы просто ради движения. А то один в квартире я волком взвою!».

Черткова была в кабинете одна. Уткнувшись в экран компьютера, завалив стол вокруг какими-то справочниками, папками, документами. И было видно, что красотка явно пребывает в состоянии полной «запарки».

«А что красотка, то — красотка, ни отнять, ни прибавить! Даже вот сейчас, когда вид у нее явно замученный и заморенный. Как всегда: короткая плиссированная юбка, что чуть повернись, открывает обзор на длинные, ровные, но сильные ножки спортсменки; светлая блузка, которая в „обтяг“, подчеркивает красоту спины и — наоборот, фронтальной части. Пиджачок наброшен на спинку стула. Короткий пиджачок, приталенный. Казалось бы, простой хвост светлых волос — а длинная шея — напоказ. Все продумано, все подобрано. Хороша, одним словом!».

— Ты что же, мать, себя совсем заморила? — возмущенно развел руками Плехов, — Стоит тебя только чуть оставить без внимания — все, в работу с головой. Ты что же творишь-то?

— Чуть оставить без внимания… — обиженно протянула Светка, — Сам, как уехал, так больше месяца — ни слуху ни духу. А нас здесь завалили работой — не вздохнуть, ни… пукнуть.

— Ну, иди ко мне, красавица! Иди ко мне. Дай я тебя обниму и расцелую! — снова развел руки Евгений, только уже не в возмущении, а для объятий.

— Жень… — жалобно пропищала подруга, — Только я сейчас ну ни на что не годна! Вот вообще ни на что…

— Да ладно тебе, что же я — не понимаю, что ли? Давай, собирайся. Сейчас заедем в ресторан, поужинаем и ко мне. А там: массаж, джакузи, вот и оживешь.

— Ресторан… Массаж… Джакузи… Звучит, как сказка, — выдохнула, прикрыв глаза, девушка.

— Все, пошли! — уже потребовал Плехов.

— Погоди, погоди! Нужно все в сейф прибрать, не годится так бросать. Там, знаешь, какие бумаги, в папках этих? Что ты! Да за эти бумажки в некоторых кругах не один десяток «бакинских» заплатят, не торгуясь. Тысяч, я имею в виду! — и Черткова принялась собирать материалы со стола, аккуратно укладывая их в сейф.

Уже в машине разговор был продолжен:

— А что, нас опять грузят аналитикой? — спросил сновидец, поглядывая на красивые ножки попутчицы.

— Если бы аналитикой, мать их всех! — выругалась девушка, — Там, Женечка, сплошь всё финансовая разведка. Что не копни, то либо срок за «десятку», либо пуля в башку.

— Не понял… — протянул Евгений, — Мне же Иванов обещал, что нас прекратят привлекать по таким делам.

— Обещал, не обещал… Мало ли что я на тебе обещал! — грустно вспомнила анекдот Светлана, — Только сдается мне, там и Иванова не больно-то спрашивали: сказали — делай, вот и делай! Видно, понравились где-то наверху те наши справки.

— М-да… Как говорится: кто везет, на том и едут! — кивнул зло Евгений.

— Ото ж… А еще: кошка скребет на свой хребет. Вот мы тогда и наскребли, — согласилась Черткова.

После вкусного ужина Светка ощутимо расслабилась и явно осоловела. Но Плехов с неудовольствием отметил, какие взгляды бросали на его подругу некоторые особи мужского пола, что имелись в зале ресторана. Ладно те явные «бизнеса», которые на конфликт не пошли — стоило лишь Плехову зыркнуть на них зло, чуть оскалившись в усмешке. А вот два кавказца зрелого возраста — те точно раздумывали, не следует ли осадить молодого наглеца, то есть самого Плехова, не отжать ли у него столь видную дивчину. Но, видимо, решили не связываться, ибо и сам Евгений вполне шел за «своего»: темноволосый, с немаленьким носом, высокий и крепкий — чем не горец?

— Гх-лоза дуалда! — кивнул он «чехам», когда они с подругой проходили мимо столика «гостей с гор», направляясь к выходу.

Те удивления не выказали, а выказали удовлетворенную вежливость, чуть склонив головы: «точно, свой это, из нохчий!».

Светка, уже садясь в машину, хихикнула:

— А что ты этим сказал? Ну, этим абрекам?

— Пожелал приятного аппетита, — пожал плечами сновидец.

— Вот скажи, Женька, откуда ты все знаешь: английский, немецкий, французский… Еще и по-чеченски можешь объясняться.

— По-чеченски я совсем плохо говорю. Понимаю — более или менее, а говорю плохо. А вообще… А вообще — просто я умный! — подмигнул он красотке.

— Да-а-а? — улыбаясь, протянула она, — А еще — скромный.

— Да. Умный, скромный. Обаятельный. Красивый еще! — принялся загибать пальцы «скромник», — Или скажешь — некрасивый?

— Красивый, красивый! — рассмеялась Черткова, потом, перегнувшись через «торпеду», уткнулась лбом в его плечо и призналась:

— А я соскучилась. Правда, соскучилась…

Плехов приобнял подружку, чмокнул ее куда-то в район ушка:

— Сейчас домой приедем, я тебя в порядок приводить буду.

Приведение красавицы-блондинки в порядок состояло из двух частей: первая — довольно безобидная — тот самый массаж. Хороший массаж, тщательный, когда отрабатывается все тело — от лица до пяток. Где ласково, даже нежно, а где и с попискиванием пациентки. Потом вторая часть, та, что была уже отработана на Аллочке. Здесь результат был более зримый и отчетливо яркий: все же Светка была существенно моложе, да и просто эмоциональнее в этом плане. Но когда подружка обессиленно замерла, распластавшись по массажному столу, перед Плеховым встала немалая проблема. Именно — встала, и именно — немалая.

«Ну, я так считаю, что немалая. Да и знакомые женщины говорят, что — вполне. Так что, будем считать, что „проблема“ хорошего размера. Выше среднего показателя, по крайней мере!».

Пошевелившись, Черткова приподняла голову, быстро локализовала проблему визуально и простонала:

— Жень… Я сейчас даже рукой толком пошевелить не могу. И что будем делать? Ты сам виноват: отправил бедную меня в нирвану. Кто тебя самого сейчас расслабит?

— Да уж… Ладно! Нырнем в ванну, там и расслаблюсь.

Джакузи уже бурлила в ожидании их тел.

Здесь сновидец мягкой губкой сам вымыл подружку, проявив опять же — нежность и такт. Светка лежала чуть ниже, опершись спиной в Плехова, мурча от удовольствия. Потом затихла, повозилась:

— Нет, я так не смогу! Ну что я, как свинья неблагодарная? Я же чувствую, что ты по-прежнему на взводе. Пошли в койку, благодарить тебя буду. Тем более что твоими стараниями я изрядно взбодрилась.

Когда они, оба должным образом расслабленные, проголодались, запивая кофе наспех сооруженные Евгением бутерброды, Светка вдруг задумалась и насупилась.

— Ты чего опять? — удивился сновидец.

— Да… Жень… У нас в конторе непонятные шепотки появились…

— Да? И о чем же шепчутся в нашей конторе?

Видимо, девушка приняла решение не таить и уставившись в глаза Плехову, пробормотала:

— Шепчутся, что наше руководство не очень довольно твоими частыми и продолжительными командировками. Дескать, человек, безусловно, опытный, грамотный, но вот…

— Ага, как слуга двух господ, — задумался, в свою очередь, Евгений.

«Нет, это-то понятно. Я и сам уже удивлялся: как так, отчего не выказывают недовольство мои непосредственные руководители? Если посчитать, то почти половину года я провожу в командировках. Мало того что отсутствую, так ведь и зарплату, весьма немалую, приходится мне платить. А отдачи именно для нашей конторе — нет. Предложат уволиться? Х-м-м… А вот сомневаюсь! Во-первых, давно работаю, а потому разного рода секретов и секретиков во мне… Овердохуя! Нет, ничего „особой государственной важности“ там и близко нет, но и того, что есть… А это темы финансов, а пуще того — связей разного рода „передовиков капиталистического труда“, как по вертикали, так и по горизонтали. В девяностых и за меньшее прикапывали: носителей „сакральных“ знаний, имею в виду. Но сейчас не девяностые, а потому… Могут предложить некое половинчатое решение. А какое? Такое, чтобы и на „притужальнике“ держать, приглядывая, но и не очень производительный ресурс с себя скинуть. Скорее всего, конкретики того, чем я занимаюсь у „мозголомов“ у моего начальства нет, но то, что работаю на эту „мутную контору“, наверняка уже пробили. Ладно, чего множить сущности сверх необходимого? В ближайшее время узнаю!».

— Угу… — пробормотала Светка, — А еще… А еще нам стажера добавили. Точнее, стажерку. Девчонка совсем молодая, но ничего так, старательная и умненькая, на лету все схватывает. И грамотная, хорошая юридическая школа чувствуется: питерский универ.

«Группа наша изначально строилась из трех работников. Если добавили стажера, то, значит… Списали меня, что ли? Да нет, вряд ли. Да и что я голову ломаю, в понедельник приеду в контору, сам все выясню!».

Однако появление Плехова в офисе осталось почти незамеченным. Нет, не так. Его появление никакого ажиотажа не вызвало: знакомые здоровались без каких-либо вопросов или внимательных, а то и ехидных взглядов.

«Может, Светке что-то привиделось?».

Евгения почти сразу вызвал к себе Иванов. Замдиректора был показно дружелюбен, а потом и подчеркнуто деловит:

— Хорошо, что ты вернулся. По предложению…

Иванов неопределенно помахал рукой чуть выше головы.

— Вам снова поручен анализ складывающейся ситуации вокруг N-ской горнопромышленной компании в свете ее договора с немцами. Там, знаешь ли, очень интересные варианты развития событий складываются. М-да… Ну, не буду тебе докучать подробностями, ты и сам их почерпнешь из материалов. Вопросы, просьбы, предложения? Ну, раз нет — так и нет. Ступай, работай!

«Странно. Хотя чего странного? Может, решение еще не принято окончательно. Или все-таки Светке почудилось?».

Денис Ковалев встретил «начальника» с неприкрытой радостью:

— Ты не представляешь, шеф, как достало бабье владычество в нашем, отдельно взятом коллективе, — шепнул парень, — Не поверишь: мужского духа в кабинете нет вовсе. Одни духи и прочие женские ароматы витают в воздухе.

— А ты что же не привнесешь долю мужских ароматов? — усмехнулся Плехов.

— Привнесешь здесь, ага… Меня гоняют в разгонах с утра до вечера: Денис — то, Денис — это. Я уж и сам не пойму, кто я? То ли юрист, то ли завхоз, а то и вовсе — курьер, — продолжал «жалиться» крепышок.

Но было видно, что парень вовсе не в обиде: кабинетная работа все же не его конек.

Стажером оказалась совсем молоденькая девчушка — только-только из универа. Была она именно что «девчушка»: совсем невысокая и худенькая. Однако, в целом — симпатяга, и глазки такие умненькие. Мышонок, — окрестил девчонку про себя Евгений. Звалась новенькая Елизаветой.

— Но можно и Лизой! — согласилась «мышонок», забавно, этак царственно склонив голову.

Плехов засел с Чертковой за документы. Светка вводила его в дело грамотно, подчеркивая те или иные нюансы, и Евгений снова и снова чертыхался: дело не просто пахло какими-либо финансовыми махинациями или банальным воровством, там торчали ушки… Как бы не шпионажа, если можно было верить собственным ощущениям.

«А ведь это вообще не наше дело. Здесь впору уже грамотное прикрытие, а то и физическую охрану заказывать. Вот же блудняк, самый настоящий блудняк!».

По истечении нескольких дней Плехов решился и напросился на прием к Иванову, где и изложил свои подозрения и доводы. Тот не стал рубить сплеча, принимая решение…

«Да. Где Иванов и где — „рубить с плеча“⁈».

— Я доложу твои соображения выше, — кивнул тот, — а пока продолжайте работу.

«Продолжайте работу, продолжайте работу… Нам скоро ноги ломать начнут, за эту работу. А то и башку проломят в темном переулке!».

А к концу недели вернулась Юлия-красавишна. Беспардонно ворвавшись в кабинет юристов в середине рабочего дня, Юлия Михална мельком поздоровалась с присутствующей здесь «мышкой», без тени смущения прихватила Плехова за ягодицы, поцеловала его взасос, заявив по окончании последнего:

— Соскучилась. Сильно соскучилась!

И лишь после этого почмокалась с Чертковой возле щечек: «чмоки-чмоки!». Елизавета искоса смотрела на происходящее, стараясь скрыть удивление, а Светка просто улыбалась.

— Так, девочки! Я у вас этого кобелька на сегодня украду, — заявила «радость наша».

На попытку Евгения усомниться: «середина дня еще!», госпожа Полонская ответствовала, что директора в конторе нет, Иванов укатил на какую-то встречу, и секретарь Екатерина Сергеевна заверила, что до конца дня его не будет. А второй заместитель директора, Тумашевская Кристина Владимировна, эту кражу санкционировала.

«М-да… И как здесь спорить?».

Уже в дверях кабинета Юлька вновь вогнала в ступор только-только опустившую удивленные брови «мышку»:

— Свет! Завтра же суббота, приезжай вот к нему… — Юлия ткнула Плехова пальчиком в грудь, — ближе к обеду. Что-нибудь придумаем, повеселимся.

«Повеселимся» прозвучало как-то… Фривольно, что ли? Евгений успел заметить, как рассмеялась Черткова.

«Юлька — это Юлька! Это на работе она Юлия Михайловна, стервь и змеища, а если во внерабочее время, да с людьми, которым она доверяет — это такая зажигалка, что просто — ой!».

Но Светка так и не приехала, отговорилась по телефону срочными делами.

— Это она боится! — довольно хмыкнула Юля.

— Тебя? Или меня? — не понял Плехов.

— Меня, конечно же. Тебя-то что бояться? — засмеялась подружка, — Черткова не хочет погружаться в пучину греха, блюдет моральные нормы.

— Да? А я уж думал, ты ее того — совратила уже, — подначил брюнетку Евгений.

— Пока нет. Но я своего добьюсь! — решительно тряхнула гривой волос красотка, — А тогда… Тогда мы просто побаловались, потискались-погладились, но Светка сумела взять себя в руки и сбежала.

Когда — тогда, Евгений не знал, да, в общем-то, ему и неинтересно это было. Завзятой лесбиянкой Юлька не была, это была больше игра, раскованный и почти не скрываемый вызов обществу.

«Опять же — какой вызов, если вокруг уже полно вполне себе „продвинутых“ девиц и женщин. Вот у тех — да, все всерьез, а у Юльки — просто забавы!».

Все выходные молодые люди были предоставлены сами себе и наслаждались покоем и друг другом. Когда Евгений в очередной раз проводил сеанс массажа подруге, та, мурлыкая от удовольствия, вдруг затихла и спросила:

— Жень… А ты мог бы сделать одно доброе дело?

— Для тебя — почти все! То есть, все, что в моих силах.

— Это хорошо. Я тебя вот чего попросить хотела… Ты не мог бы провести полный комплекс массажа для Кристины?

— Для Кристины? — не понял парень, — Для какой еще Кристины?

— Жень, не тупи! Для Кристины.

— Погоди… Это… Это для Тумашевской, что ли? — опешил Плехов.

— Ну да. А что здесь такого? Сам же знаешь, как она мне помогает. Можно сказать — покровительствует. С определенного момента вся моя карьера развивается только благодаря ей.

— Ну-у-у… — Евгений не знал, что сказать, — Я знал, что у вас неплохие отношения. А ты что же — уже подругой ее стала?

— Подругой, не подругой, но отношения и впрямь вышли за рамки чисто служебных. Приятельницы, вернее сказать.

Плехова вдруг посетило игривое настроение, и он уделил повышенное внимание зоне бикини красавицы.

— Приятельницы? Или… Уже не только?

— А вот не твое дело, Женечка! — фыркнула Юлька, — Или ты вдруг стал ревновать меня к женщинам?

— Не… — помотал головой тот, — До такой дурости я еще не дожил.

— Ну так как? Полечишь Кристину? — уставилась на него своими карими глазами подружка.

— Х-м-м… А почему — полечишь? Речь же идет просто о массаже.

— Ой, да ладно тебе… — отмахнулась Юля, — После твоего массажа и я, и Черткова выглядим на все сто! И это, кстати, замечают посторонние люди. Вот Кристина заметила. Одна из первых, между прочим. И очень-очень заинтересовалась.

— А ты и рассказала! — чуть укоризненно протянул Плехов.

— Ну-у-у… Да. Да и не всем же, а только ей. А уж она точно теперь не посторонняя. Мне, по крайней мере.

Евгений помолчал в раздумьях.

«Тумашевская — тетка, конечно, лютая. Для подавляющего большинства работников нашей конторы. Завести с ней хорошие отношения… К тому же — заместитель директора. Не знаю, как там в учредительных документах, но, сдается мне, что на деле ее слово повесомее слова того же Иванова будет!».

Здесь сновидец-массажист развеселился:

— Мне ей только курс массажа провести… Или?

К его удивлению, Юля совершенно серьезно посмотрела на него и улыбнулась:

— Молодец, Женечка! Взрослеешь, похоже. Если ты, кроме своего волшебного массажа, еще умудришься ее… К-х-м-м… Только здесь нужно быть очень, очень старательным. Вот прямо — очень-очень!

Подруга опустила голову на подушку стола, закрыла глаза и, помолчав, призналась:

— Порой мне кажется, что именно Кристина является руководителем всей нашей конторы. А Гайдамака… Да это просто свадебный генерал. Иванов… Х-м-м… Даже не смешно. А Тумашевская — этакий мужик в юбке. Причем очень жесткий и умный мужик!

— Так, может, будет более правильным вообще не лезть к ней? Может, ну ее вовсе?

Юлька негромко засмеялась:

— А теперь, милый мой, уже поздно. Сначала я, а потом, за мной, и ты…

Евгений нахмурился:

«Категорически не хочется плясать под чью-то дудку. Ублажай еще эту змею! Прямо проститутом каким-то себя почувствовал, противно вдруг стало!».

Юлька, похоже, наблюдала за ним сквозь прищуренные ресницы:

— Зато, Женя, в нашу сторону никто и чихнуть не посмеет. Так что… Давай дружить: я, ты и Тумашевская.

— А Светка? — ляпнул, не подумав, Плехов.

— Ну и Светка, конечно же, куда же без нее?

А еще через несколько дней, вечером на телефон Плехова позвонили. Поморщившись, ибо телефон был незнакомый, а всяких утырков-мошенников сейчас не перечесть, Евгений ответил. Приятный женский голос окликнул его по имени…

«Очень приятный женский голос. Не девичий, и не девчоночий, то есть не звонкий, а такой… Немного хрипловатый и несколько грудной. Таким нужно говорить негромко и с придыханием, тогда у мужиков мурашки табуном по спине и штаны становятся тесными!».

— Да? — невпопад вякнул сновидец, ибо пропустил мимо ушей то, что говорила ему незнакомка.

— Евгений… Вы меня слышите? — озадаченно спросила дама.

— Ах, да-да, конечно, слышу… Только извините — что вы говорили, я прослушал. Вслушивался в ваш голос: он, знаете ли, этакий… Его можно слушать вечно, не вдаваясь в суть сказанного. Бархатный такой… И обволакивающий. Просто хочется слушать, слушать, а потом упасть в обморок. В голодный имею в виду. И от обезвоживания тоже. Потому как слушать такой голос короткое время — суть преступление против красоты.

Женщина помолчала, потом чуть слышно засмеялась. Смех был тоже… Так может смеяться богиня, доведись ей вдруг случайно позвонить смертному.

— Хорошо. Я повторю: это Кристина Тумашевская вас беспокоит. Ну, теперь-то можете разговаривать?

И впрямь последнее заявление было для Евгения сродни холодному душу.

— Да, Кристина Владимировна… Конечно, могу. Слушаю вас внимательно! — и самому стало противно от готовности угодить.

«Сука! Женя, ты чего это? У тебя же за плечами жмуров хрен знает сколько. Ты мужиков осаживал не раз, казачками и охотниками командовал, в бой их водил. А здесь — что? Чего ты мямлишь, как первокурсник перед деканом? То во сне, говоришь? Ну и что — и здесь, и там был ты. А реальность или сон… Да какая, к Бениной маме, разница! Уволят тебя из конторы? Вряд ли. Да если и уволят — похуй! Чего ты, работы не найдешь? Пусть не юристом, контора и впрямь может сделать тебя обладателем „волчьего билета“. Да вон — хоть массажистом пойду. Лофт этот — продать, к черту. Взять нормальную квартиру и просто жить!».

«Что-то это становится хреновой традицией: снова болит башка. Уже третий из четырех снов начинается именно с этого. Снова бабахнулся „бестолковкой“ о камень? Или опять какой-нибудь балкой по лбу прилетело? Самое слабое место сновидца Евгения Плехова, получается. Хотя нет! Скорее, наоборот: твердость черепа выбираемых персонажей стремиться к абсолюту. Сколько там по шкале Роквелла? Похоже, близко к титану, если иначе — не в кого вселяться было бы. А так — бей, не бей его по башке, только след на дубовой балке в виде вмятины, и трещина в камне от удара. Но надо отдать должное: башка в этот раз болит вполне терпимо. А вот тело…».

Не спеша «приходить в себя» для возможных окружающих, не подавая вида, Плехов принялся изучать прежде всего свое тело.

«Верно первое ощущение: башка в этот раз подверглась не самому разрушительному воздействию. А вот все остальное?».

Все тело ныло и ломило. Болела, казалось бы, каждая мышца, каждый сустав и каждая косточка.

«Как в мясорубке побывал. Или в камнедробилке. Что же произошло со здешним жителем такого, что ощущаю себя форменной отбивной у хорошего повара⁈».

Чуть пошевелить руками начиная с кончиков пальцев… Нет, переломов вроде бы нет. Ноги? Ноги тоже… Х-м-м… В относительном порядке. Но вот все тело…

«Палками его лупили, что ли? А кто? И — зачем? Может быть, я сноп пшеницы девятнадцатого века и местные пейзане пустили меня в обмолот? Как там назывались эти палки для выколачивания зерна? Цеп? Вот-вот… Либо цеп, либо дубины, либо… Молотки? Нет, после молотков и кости целыми бы не остались!».

Если представить себе что-то вроде компьютерного сканирования, тело сновидца… Точнее, то, в котором он очутился, представляло бы собой сплошное красное пятно, где яркость цветов варьировалась бы от розового до темно-бордового.

«Нет, так-то совсем фатальных повреждений нет, все это лечится. Быстро или нет? Пока непонятно. Руки вот…».

Плехов постарался пошевелить руками. До какой-то степени свободы — таки да. А потом — нет!

«Это чего такое? Меня что — привязали к кровати? А на хрена? Или я буйный сумасшедший? Вот еще не хватало! Только в психов я еще не попадал. Хотя нет… Привязаны только предплечья. Точно свободны плечи и кисти рук. Пора открыть глаза?».

Но открыть глаза удалось не сразу и не совсем. Поначалу они были как будто склеены чем-то, а потом, когда все же удалось продрать их, что-то мешало раскрыть их полностью — щелки какие-то невнятные.

«Это я чего — монгол какой-то? Или — бурят? Э-э-э… Нет. Просто морда этого лица тоже пострадала, и глаза заплыли кровоподтеками. Надо хоть так осмотреться!».

Помещение, в котором находилась тушка сновидца, было немаленьким: высокие потолки, но простые, без каких-либо вычурностей. Высокие потолки, похоже, побеленные известкой.

«Хреново побеленные, кстати. Вон мазлы видны, хотя и освещение далеко не айс!».

Потолки высокие. Слева — стена. До середины стена была выкрашена какой-то не совсем темной краской, а выше — все та же побелка.

Потрогал пальцами поверхность, к которой были привязаны руки.

«Ага… Прохладный металл. И определенно — уголок. Так это просто металлическая кровать. И слава богу, что на этот раз никакой доски под спиной нет, видимо, эскулапы существенно продвинулись в своей науке. И вообще — похоже на больницу!».

Осторожно, чтобы не встряхнуть боль в голове, посмотрел направо.

«Ну, точно. Вот штатив капельницы, катетер, игла у меня в вене. Потому и привязали, чтобы случайно не сдернул все это хозяйство!».

Чуть дальше, в тусклом желтом свете дежурного освещения, виднелась еще одна кровать, на которой, укрытый белой простыней лежал… Лежала? В общем, эта «гора» гендерно не определялась. «Гора» периодически похрапывала, при этом заметно увеличиваясь в размерах.

Дальше, за кроватью с «горой» стояла еще одна, но кто на ней лежал, было не видно вовсе: просто виднелась еще одна металлическая спинка решеткой. Меж кроватей стояли стойки с какой-то аппаратурой. Вот только вид у них был…

«Х-м-м… Странно, а где все эти дисплеи и прочее?».

Однако удивиться несуразному виду архаичной аппаратуры Плехов не успел: в «ногах» его кровати открылась дверь, и в палату…

«А что это еще может быть? Палата и есть!».

В палату зашла медсестра. Сквозь щелки распухших век Евгений не смог определить ее возраста, да это и неважно сейчас было. Женщина, не обращая внимания на пациента, подошла к штативу, удовлетворенно хмыкнула, перекрыла кран и довольно беспардонно выдернула иглу из вены. Плехов ойкнул, больше от неожиданности, чем от боли.

— О! Пришел в себя, что ли? — удивилась медсестра, — Вот и славно, значит, долго жить будешь.

— Вашими молитвами… — прохрипел парень.

Женщина хмыкнула, качнула головой:

— Ну-ну… Нашими молитвами. Хочешь чего?

— Да… Пить. И — наоборот.

Похоже, именно это «наоборот» и заставило парня прийти в себя. Медсестра, ничтоже сумняшеся, сдернула простыню с Плехова. Оказалось, что он полностью гол.

«Гол как сокол!», почему-то взбрело в голову.

Бесцеремонно подхватив рукой самое дорогое в жизни каждого мужчины, «циничная медработница» сунула его в подхваченную из-под кровати «утку».

«Холодная же! Бля… Ну и сервис здесь… Очень ненавязчивый!».

Но наступившее облегчение заставило Плехова смириться с дискомфортом. После этого энергичная дама сунула в его губы носик какого-то чайника. Стараясь не думать, поили ли уже кого-нибудь из этой посудины, Евгений принялся хлебать прохладную воду.

— Ну все, все. А то сейчас обопьешься, а через пару часов снова утка понадобится.

Несмотря на никуда не девшуюся боль во всем теле, Плехов воспрял:

— А вы не могли бы меня отвязать?

— Ах да! — всплеснула руками медсестра и шустро размотала его руки.

«Жить стало лучше. Жить стало веселее!».

— Извините… А вот то, что этот дедушка так храпит — это нормально?

Женщина, споро сматывающая бинты, служившие средством привязи пациента, машинально ответила:

— Это не дедушка, это бабушка.

Потом прислушалась к звукам, издаваемым «горой», ойкнула и выскочила из палаты. А потом началась суета. Кровать с Плеховым споро выкатили из палаты, а вокруг «горы» заметались медики.

В коридоре, где возле поста дежурной медсестры бросили кровать со сновидцем, было существенно прохладнее, чем в палате. И здесь Плехов, что называется, почувствовал разницу: воздух в коридоре был куда свежее и даже — как показалось в первые мгновения — вкуснее, чем тот — спертый, с неприятными запахами.

Суета закончилась минут через сорок: Евгений разглядел на стене рядом с письменным столом часы. Усталый, весь какой-то мятый мужик в белом халате, проходя мимо сновидца, равнодушно буркнул:

— Очнулся, значит? Это хорошо. Но — завтра, все — завтра!

Стукнула дверь, и по бетонному полу коридора, поскрипывая и постукивая колесами, покатили носилки с «горой», по-прежнему укрытой простыней. Только простыней бабка была укрыта с головой.

«Весело здесь у них, мля!».

За это время Евгений смог не только насладиться прохладным, свежим воздухом коридора, но и изрядно продрогнуть. Превозмогая боль во всем теле, скукожился и замотался в простыню. Вернулась на пост медсестра, уселась и принялась что-то писать в большом журнале, больше похожем на амбарную книгу.

— Извините… А нельзя ли какое-нибудь одеяло? Или плед…

Женщина подняла голову, несколько секунд смотрела на Плехова, не понимая, потом потерла глаза и кивнула:

— Сейчас…

«Вот так-то лучше!».

Пригревшись, сновидец вознамерился подремать, ибо такое желание было, но почему-то сон не шел. Усталая медсестра к общению тоже не была расположена, все занималась какой-то писаниной.

«Больница, значит. И я здесь… Почему?».

Сквозь щелки век он огляделся.

«О как интересно!».

Чуть ниже часов на стене, за шкафчиком поста, он разглядел отрывной настенный календарь, что был кокетливо прикреплен к какой-то картинке с букетом роз.

«Нет, ну нормально, да?».

Календарь показывал «Двадцать седьмое марта одна тысяча девятьсот семьдесят пятого года».

«Писец! Семьдесят пятый год, Союз, эпоха Брежнева, „махровый застой“. И что я здесь делаю?».

Плехов не был ни поклонником Советского Союза, ни его противником. Он вообще не помнил этого времени, ибо родился в восемьдесят пятом. Когда он начал хоть что-то соображать в окружающем его мире, этой страны уже не было. К лучшему ли, к худшему…

«Бате сейчас… Двенадцать, что ли? Маме — на год меньше. Мля… Ну и сон мне выдался. Что я здесь делать буду? Раньше-то — приключения разные, магия даже. Кавказ, САСШ. Пиф-паф, ой-ой-ой… А здесь… Строить социализм, зная, что через десять лет все кончится? Спасать СССР, как делали многие „попаданцы“ в книжках? А я знаю, как его спасать? Ни хрена я не знаю. Нет, так-то читал что-то, интересовался, но не сильно!».

Семья Плеховых, в общем-то, вполне нашла себя в новом мире капиталистического труда на отдельно взятой территории бывшего Союза. Отец — грамотный и опытный инженер-строитель, мать — бухгалтер в той же строительной компании. Доходы семьи вполне позволяли жить довольно безбедно. Не олигархи, даже близко — нет, но… Нормально чё!

Лихолетье «святых девяностых» прошло-промелькнуло перед Плеховым как-то быстро, мимолетно даже. Не соображал он тогда толком. Помнил, конечно, что далеко не все из его одноклассников, а потом и однокурсников жили хоть на таком, вполне комфортном уровне. Но в юности это все воспринимается… Неблизко, так скажем! Эгоизм? Возможно. Или просто юность и молодость, которые все невзгоды воспринимают куда проще и легче: «Все нормально! Это просто временные трудности!».

«Ладно. Попал, значит, попал. Поживем — увидим. Здесь нужно в первую очередь разобраться с тем, в кого попал. Как говорится, „эго сум, кви сум!“, что означает: „Я тот, кто я есть!“. А кто я есть?».

И снова Евгений был шокирован открывшимися обстоятельствами: попал он в тело двадцатилетнего парня. Но не это шокировало сновидца. Выбило из колеи то, что, кроме воспоминаний этого паренька, в памяти была вся его жизнь от «сейчас» до самой смерти в довольно далеком будущем.

«Получается, что тот прожил вполне достойную и немалую жизнь и помер в… А в каком году? О как! В две тысячи двадцатом. Выходит, мы современники с тем пожилым человеком? Если не брать во внимание, что мне в двадцатом тридцать пять, а ему было шестьдесят шесть. Поколения все же разные. Но… Сейчас дело в другом. Как в этой голове могут одновременно сосуществовать воспоминания, а, возможно, даже личность этого парня, того деда и моя, сновидца Евгения Плехова? Это же — бред! Раздвоение личности психиатрической наукой описано, это давно известный факт. Но вот растроение? Такое разве бывает? По-моему, даже слова такого нет: „растроение“. И чего делать?».

Но спустя некоторое время Евгений немного успокоился: воспоминания этих людей в голове были…

«Правда, пока непонятно — насколько эти воспоминания полны и корректны. А то, знаете ли, ложная память мозговедами тоже вполне описана!».

«Ага… Воспоминания есть, а вот признаков тех самых личностей… Х-м-м… Что-то не ощущаю. Это, наверное, к лучшему!».

Все это было странно и довольно забавно, как будто три папки на рабочем столе компьютера — вот папка двадцатилетнего парня, его мысли, чаяния, желания; вот папка пожилого мужчины, с его опытом, знаниями, сформировавшейся личностью; а вот он сам — Евгений Плехов, сновидец.

«Наверное, пусть пока так и остается. Пользоваться буду по мере необходимости, а то… А интересно было бы попробовать — взять и вывалить все это в кучу и перемешать! Как там у Джеймса, нашего, Бонда: „Смешать, но не взбалтывать!“. М-да… Интересно, но страшновато. Как бы в процессе этого „взбалтывания“ „крышей“ не отъехать далеко-далеко. Взболтаешь и окажешься в палате с мягкими стенами и в уютной смирительной рубашке. Ха! А где именно у меня съедет крыша — здесь или там, в реальности⁈».

Евгения даже передернуло от страха — а ну как и впрямь такое возможно?

«Ку-ку. Я сошла с ума. Какая досада!».

«Вот Аллочке-то будет работа: разбираться со сбрендившим сновидцем. Смешно. Но — ну его на хрен!».

Плехов сделал вид, что задремал, так как видел, что периодически медсестра поглядывает на него. Вид сделал, но сам принялся разбираться: «кто есть ху!».

Сергей Николаевич Васильев, двенадцатого апреля одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года рождения…

«Это что — чуть больше, чем через две недели у парня днюха? Что называется — третий десяток разменял. Разменял же? Ну да, первый год третьего десятка прожит. Опять же, ну „свезло“ бедолаге — угораздило родиться в День космонавтики. Конечно, День космонавтики появился позднее, чем родился Серега, но это дело десятое. Насколько помню, этот праздник в Союзе отмечался и отмечался не формально. Это примерно, как для мужчины родиться Восьмого марта: вроде и день рождения, но кто про него вспомнит, если все вокруг отмечают совсем другое?».

Так, так, так… Все как у всех: школа, восемь классов, потом физкультурный техникум в Свердловске, потом — служба в армии. А здесь опять «все не как у людей»: угодил Васильев служить не в «нормальные», привычные войска, а в не так давно созданные СМЧМ. «Эсэмчеэм», кто не знает, это специальные моторизированные части милиции. Ага, срочники, но — милиционеры. Части эти относятся к внутренним войскам, однако, форму носят милицейскую. Да и задачи их тоже милицейские: патрулирование общественных мест, служба при проведении общественно-массовых мероприятий и прочие, им подобные.

«Интересные части. В них, подобно 'кремлевскому» полку или «погранцам», существует строгий отбор. Требования к росту призывника — не менее ста семидесяти шести сантиметров, спортивное телосложение, а лучше — активные занятия спортом, и… Славянская внешность. М-да… Ни «кавказцев», ни представителей среднеазиатских народов. Вот из памяти Сергея: основа — русские, много хохлов и белорусов, даже несколько прибалтов есть. Ну, типа внешность нордическая, наряду с аналогичным характером. Что еще? Почти «уставщина». Для первого года — точно! На втором году возможны некоторые послабления, но все равно: дисциплина, дисциплина, дисциплина.

Кемеровский батальон СМЧМ, в котором проходил службу Васильев, состоял из трех патрульно-постовых рот плюс авторота.

«А еще — взвод связи, взвод управления, ну и прочие тыловые подразделения. И угораздило же Сереге попасть в первый взвод первой роты. А чего? За время обучения в физкультурном техникуме парень „набежал“ на первый разряд по лыжным гонкам, да и вообще — физически развит был очень неплохо!».

Первый взвод первой роты считался спецвзводом. То есть, углубленные занятия… Нет, не строевой подготовкой. Хотя и это было в количестве, но уже — в качестве наказания за провинности. Углубленные занятия по специальной физической подготовке — боевое самбо и армейский рукопашный бой; тактико-специальная подготовка, в том числе — новое в тактике — действия по пресечению массовых беспорядков. Новомодными дюралевыми щитами и резиновыми палками батальон был снаряжен в полном объеме. Огневая подготовка тоже велась всерьез. Отрабатывались знания и навыки уверенного владения как автоматом, так и пистолетом Макарова, и даже снайперской винтовкой Драгунова. С последней, правда, уже не так углубленно — на то штатные снайпера имеются. Занятия теоретические перемежались стрельбами до одури. И «физо», «физо», «физо»!

Как вишенка на торте: командир взвода, переведенный откуда-то из подразделения охраны особо важных объектов. Старший лейтенант, а впоследствии — капитан Кожухов, был настоящим зверюгой. Солдаты первого взвода были уверены, что сие божья кара за все их прежние прегрешения, вольные и невольные, а также были уверены в том, что для этого садиста занятий, кроме спортивных и спортивно-боевых, не существует вовсе. Не было для Кожухова ни кинотеатров, ни цирков, ни… Ничего не было, даже женщин! Как казалось истязаемым.

Первому взводу сочувствовали все, даже другие офицеры. Переводом в первый взвод пугали нерадивых военнослужащих, пусть этот перевод и был из области фантастики. Не переводили из других рот и взводов в первый взвод, вообще и никогда. Вот из него — да, случались переводы, но большей частью по причине пошатнувшегося здоровья или полученной травмы. Как вариант: регулярные, чаще всего — преднамеренные, косяки и залеты. Но здесь можно было не просто в другую роту перевестись, а — на усмотрение командования батальона — уехать в обычные ВВ. В те «вэвэ», которые охраняют зэков за Полярным кругом, отбиваясь от приставаний песцов и нападений белых медведей. Так что — так себе вариант. Когда же старший лейтенант Кожухов пошел на повышение и стал командиром первой роты — взвыла уже вся рота. А первый взвод глумливо хихикал: «Вот так-то, мля. Не все коту масленица!». Оно же и понятно — приятнее, когда не только ты мучишься, но и другие рядом с тобой помирают.

Одна привилегия была у первого взвода: его не так часто отправляли в патрули. Точнее, его почти никогда не отправляли в обычные, повседневные патрули, задействовали лишь по большим государственным праздникам и масштабным общественно-массовым мероприятиям.

Вот такое место службы выпало Сергею Васильеву. И что характерно: в СМЧМ даже просились на призыве! Просились сами призывники, просили за них ходатаи, заранее набивая тропки к нужным военкомам и секретарям, от которых зависело «переложить папочку с личным делом в-о-о-н в тот шкафчик!». Почему? Потому что дембелям из СМЧМ были настежь открыты двери всех райотделов милиции на всей территории Советского Союза — от Путивля до Камчатки. Их не просто брали без разговоров и прочих собеседований, их усиленно «покупали» еще загодя, до приказа на ДМБ.

«Готовый, знающий и опытный милиционер. Причем не только знающий и опытный, но и дисциплинированный, даже замуштрованный до состояния стойкого оловянного солдатика. Почти идеальная машина для несения службы при любых погодных условиях!».

Сам Серега ничего не делал для попадания на службу именно в милицейский батальон. Ни он сам не делал, ни его родные. Может, звезды так совпали? Спортсмен, русак, комсомолец, без залетов до призыва. Хорошие оценки и в школе, и в техникуме. Кто знает, что щелкнуло в мозгах военкома, когда парня определили именно в эту «команду»? Сергей и сейчас не поручился бы, что готов пойти работать в органы внутренних дел. Васильев пока не задумывался об этом, рановато об этом думать, хотя дембель — вот он, буквально через пару месяцев.

«Да! На постоянной основе личный состав батальона, повзводно выезжал для несения службы в другие города и поселки Кемеровской области. Даже в другие, соседние области, бывало, ездили. Реже, но — ездили. Загонят взвод „пэпсов“ в какой-нибудь Мухосранск на пару недель, а то и месяц. И несут службу солдатики по охране общественного порядка. А что? Всем хорошо: населению — порядка на улицах становится больше, а беспорядков, соответственно, меньше; местным властям и ментам… Хотя нет. Местные, что власти, что менты, как раз-таки и не любили приездов „вот этих сопляков“: сопляки жили и служили по Уставу, приказ командира — воля божья, а все остальное — от Лукавого. Потому гребли все и всех, невзирая на чины, звания и регалии; для них не было „кума Василия“, не было „нужного человека“, не было „через завсклад, через товаровед, через директор магазин“. Если подумать — страшные люди, ведь для них не существовало ничего „святого“, того, чем так хочется обладать некоторым несознательным индивидам нашего социалистического общества!».

«Убивайте всех! Господь разберет, где свои!».

Не убивали, конечно, но…

«Действия данного гражданина подпадают под признаки правонарушения, предусмотренного статьей… дцать, пункт два!». Значит, в кутузку. И «ниипет», что данный гражданин «уважаемый», «нужный» человек, которого знают все в Зажопинске. Кем он уважаем, кому он нужен, кто его знает? Нам это до лампочки, причем — абсолютно! Пусть потом командиры разбираются, у них вон какие погоны красивые и головы светлые, умные.

Потому, когда батальон подкинули по тревоге, особого удивления у бойцов это не вызвало: тренировки всего и вся проходили регулярно. Вот потом, когда оказалось, что и батальон грузится в «зилы» и «уралы» почти в полном составе; и в часть машин грузят щиты и дубинки… Оружия, правда, не выдавали. Странно! Но «солдатский телеграф» — явление древнее, куда там проводной и беспроводной связи. Именно по этому телеграфу прошло невнятное сообщение: «В Н-ске зона взбунтовалась!».

— Да нет в Н-ске зоны, там СИЗО! — поправляли более знающие, видимо, побывавшие уже в том небольшом городишке.

Но это было, в общем-то, не так уж и интересно: «Зона там или СИЗО… То есть, тревога ни хрена не учебная!».

Везли их довольно долго. Движение в большой колонне, это, вообще-то, ни хрена не «Формула-1». Скорость — километров сорок, пятьдесят в час, вряд ли больше. Солдаты, одетые в серые бушлаты, бронежилеты поверх последних, зимние шапки и шлемы СШ-68 поверх тех, через некоторое время успокоились, бурные обсуждения предстоящего постепенно прекратились. На мартовском солнышке тенты машин немного нагрелись, а потому служивых сморил сон. Лишь ноги, обутые в юфтевые сапоги — а в СМЧМ «кирзы» нет вовсе — немного мерзли от досок пола. Но это не беда, ежели умеючи: ставь ногу на ногу, да меняй ногу вовремя — всего делов-то!

Уже на въезде в городишко колонну остановили и последовала долгожданная команда: «К машинам! Пять минут на оправку!». Честно говоря, зассали снег напрочь. Да он и был-то уже ноздреватый, грязный, изрядно подтаявший под пусть и несмелым пока мартовским солнышком.

Далее колонна двигалась со скоростью пешехода: кружили-крутили по каким-то промзонам, частному сектору и не очень определяемым окрестностям. Наконец, встали. Снова: «К машинам!».

Ротные рявкали голодными тиграми, взводные суетились и матерились. Построились, приняли команду «Смирно!». Косили взглядами влево, где метрах в пятидесяти собралась кучка начальников. Непонятные здесь гражданские лица, парочка в шинелях, с папахами на головах. Комбат смотрелся в этой компании бледно. Было видно, что подполковник пытается что-то объяснить или оспорить, но его не особо-то и слушают.

Влево и вправо, дальше, насколько было видно — редкой цепочкой стояли милиционеры, вперемежку с «зелеными».

«Менты местные и „дубаки“ в оцеплении. Маловато их что-то. Если вырвутся эти черти — прорвут на счет „раз!“. Но если до нашего приезда не вырвались, то не очень-то и хотят. Интересно, а чего они вообще бунтовать-то вздумали? Ну да, кто же простым солдатам про это расскажет⁈».

Вправо косить взглядами почему-то не хотелось. Там тянулась высокая, как бы не шестиметровая, кирпичная стена следственного изолятора. Именно туда им и предстояло идти, и даже распоследний «салага» сейчас понимал, что ни хрена не пирогами их там встретят. Мимо строя протащили на руках какого-то мужика в черной телогрейке. Голова его была разбита и сочилась кровью.

— Переговорщика, видно, засылали. Из актива, наверное. Ишь как его отоварили… — зашептали в строю.

«Х-м-м… Вот все всё и всегда знают. Откуда?».

Наконец «торги» у начальства закончились, и комбат при этом выглядел понуро. Один из «папахоносцев» резко отмахнулся рукой и направился к строю солдат, а подполковнику ничего не оставалось, как проследовать за ним.

— Смирно! — рявкнул комроты-раз.

Последовала недлинная речь незнакомого полковника, который «отечески напутствовал» солдатушек на штурм забаррикадировавшихся преступников, наведения порядка на территории «режимного учреждения», подавление сопротивления и неповиновения. Про социалистическую законность и ее соблюдение напомнить не забыл.

«Правильно! Надо же свою жопу прикрыть. Первая заповедь любого начальства, между прочим!».

Машины отогнали на сто метров дальше, а батальон выстраивался на подъезде к воротам СИЗО. «Свиньей», как водится.

— Первый взвод! На острие клина! В две шеренги… Становись!

Васильев обратил внимание, что ротный встал первым, на самом кончике: «Мужчина, чё!». Рядом — взводный. Потренировались:

— Первый взвод! Черепаха… Дела-а-й… Раз! — с бряком и скрежетом щиты от второй шеренги и дальше поднялись, и прикрыли солдат сверху.

— Дела-а-й… Два! — щиты вернулись к груди.

Повторили несколько раз. Первый взвод ожидаемо — сколько их «дрочили», делал все на «ять». Прочие… Не без огрехов. Тем временем впереди, у самых ворот суетились тыловики.

«А чего это они… А-а-а… Понятно. Ворота не распашные, а сдвижные. В сторону, стало быть. Сейчас пытаются привязать трос потолще, чтобы сдернуть ворота. Вон уже и бульдозер подогнали!».

С первой попытки отодвинуть массивное полотно ворот не получилось: трос слетел. Со второй попытки этот трос порвали.

«М-да… Клоуны. Было бы смешно, если бы не было так печально. А за воротами и стеной какая-то нехорошая тишина. Ни тебе криков, ни мата, ни требований к „жандармам“. Чего они нам приготовили?».

— Парни! — негромко окликнул рядом стоящих солдат Сергей, — А кто знает, сколько там может быть зэков?

Помолчали, потом откуда-то сзади негромко сказали:

— Не знаю, как здесь… У меня дядька «дубаком» работает в СИЗО. Тоже небольшой, примерно как этот. Как-то говорил, что до двухсот человек у них бывает.

«Народ» зашевелился, повеселел:

— Двести человек? Всего-то? Да нас тут не меньше трехсот. Чего мы… Двести человек не задавим, что ли?

Наконец, ворота сдвинулись и с мерзким скрежетом и хрустом, рывками, отошли в сторону. За воротами ожидаемо располагался «приемник»: «пятак», ограниченный металлическими столбами, опутанные «колючкой». Здесь останавливается автозак, когда привозит очередную партию арестованных. Или увозит тоже партию, но уже осужденных. «Приемник» был ожидаем, а вот то, что в нем стоит «автозак», нет. Но — минутная заминка, пока командиры решат, что с этим делать, и команда:

— Вперед… Шагом… Арш! — и приставными шагами, как учили, подняв щиты до уровня глаз, дубинка в поднятой правой руке завалена на плечо.

Их запустили в «приемник». Клин строя развалился надвое, обтекая машину с двух сторон. А потом… А-а-х-х! Ф-ф-у-у-х! Вспыхнул вдруг, весь разом, «автозак». Откуда прилетела бутылка с бензином, Васильев так и не понял. Солдаты и справа, и слева отшатнулись от жаркого пламени, разошлись еще дальше. И вот в этот момент отовсюду: от административного здания, от хозблока, от двухэтажного корпуса с камерами, хлынула толпа разномастно одетых людей. Палки, черенки от хозинвентаря, металлические прутки — все пошло в ход.

Серега оказался на левом фланге шеренги, что развалилась сейчас на две части. Прикрываясь щитами, щедро раздавая удары дубинками, они пятились влево и назад, но, на свою беду, в створ ворот уже не попадали. Их теснили, теснили, теснили… Пока не зажали между стеной КПП и еще какой-то постройкой. Толпа бесновалась перед ними, нанося беспорядочные удары кому попало, куда попало и чем попало. Это было страшно.

Но страшнее было то, что Васильев отчетливо понял: вот это, то, что перед ними, это сейчас не люди. Это звери, безумные, с вытаращенными глазами, в которых не было ни грамма смысла и разума; с перекошенными ртами, которые изрыгали даже не маты, а что-то бессвязное, рыки и визги какие-то. Однако вслед за волной страха поднялась и другая волна — волна лютой злобы и даже остервенения. И желание, дикое желание ударить наотмашь именно в это мерзкое рыло, в эту гнусную харю, чтобы брызги крови и соплей в разные стороны — фонтаном! Какая уж тут социалистическая законность…

И раздражение, точнее, просто переполняющая его злость оттого, что в руках у него не железный прут, не деревянный черенок, в конце концов, а эта дурацкая ПР-73, «палка резиновая». Что ей сделаешь? Погладить только. А здесь не гладить надо, здесь наповал бить хотелось. Семь человек, пусть и неплохо подготовленных, физически более сильных — против толпы. Сначала выдернули щит из рук Вадима Власова, и это послужило началом конца, ведь именно щит принимал на себя львиную долю ударов. Потом Власов упал. Парни постарались сомкнуться, прикрыть собой товарища, но толпа качнулась, надавила… Как он сам оказался без щита, Васильев сказать бы не смог: просто вот он есть, а потом — рывок — и он может прикрываться только левой рукой. И удары, удары, удары — сверху, по шлему, по плечам, по рукам; сбоку… Но здесь «броня» выручала. Кто-то умудрялся бить и снизу, по ногам. А дальше…

Откуда вынырнул этот невысокий и тощий мужичок, Сергей не понял. Только колол, колол, колол этот мозгляк арматурой, расплющенной на конце и заточенной — что твоя швейная машинка! Васильев успел отдернуть голову вбок — иначе остался бы без глаза. Стук! — заточенная арматура скользнула по бронежилету под руку.

— В подмышку его, суку, коли! В подмышку! Там у них пансыря нету! — завизжал кто-то.

— Ща-а-а-с… Щас мы его, курву, как поросенка в левую подмышку! — деловито отозвался мелкий сученыш.

Краем глаза Васильев видел, что продолжают отбиваться двое или трое солдат, остальных месили ногами на затоптанном снегу. Здесь и его самого повалили. «Копейщик», ощерясь, примерился, ткнул «пикой» вниз, и только ужиная ловкость помогла Сереге увернуться. Бок все-таки обожгло болью.

«Гнида… Запорет же меня сейчас!».

Рывком солдат потянулся и перехватил правую руку бандита. Не обращая внимания на сыпавшиеся сбоку удары, взревев, прямо в руках ушлепка развернул пруток острием к хозяину и, выдохнув, изо всех оставшихся сил потянул того на себя. Мужичок заверещал убиваемым подсвинком и задергался.

«Нет уж, пидорасина… Не вырвешься!».

А потом… Очередной удар по голове все-таки погасил сознание бойца.

«Думаю, все это продолжалось очень недолго, буквально несколько минут. И „кавалерия из-за холмов“ подоспела вовремя, иначе я не лежал бы сейчас здесь в отделении, на кровати!».

Под утро Плехов, он же — Васильев, задремал. Буквально на несколько минут, ибо попытка повернуться во сне на левый бок ужалила болью. Стиснув зубы и зашипев, он обматерил себя всяко разно. Медсестра засмеялась, но сразу построжела:

— Ишь как лаяться научился! А ведь мальчишка совсем.

Потом поднялась, потянулась всем телом и спросила:

— Ну, хочешь чего?

Сергей одернул себя, ибо не хватало еще озвучить мелькнувшую мысль, и сам себе удивился: «Выздоравливаю, что ли? Чего это меня на пошлости потянуло?».

Сказал же совсем другое:

— Вы не могли бы помочь дойти до туалета?

Женщина очень удивилась:

— А еще что надумаешь? Куда тебе вставать-то? Лежи, сейчас помогу.

— Категорически неловко пользоваться при всем этом помощью женщины…

— Ты не бубни давай, а делай свое дело, — засмеялась медсестра.

Про «не бубни», она была права: разбитые в толстые сардельки губы, забитый непонятно чем нос и перекошенная в целом физиономия дикцию Васильева не облагораживали.

— Пить хочешь? — по окончании «процедуры» спросила женщина.

Сергей прислушался к себе: пить хотелось — это однозначно, но и еще откуда-то из глубин организма вырастало желание закинуть чего-нибудь в желудок.

— А нельзя ли у вас попросить… чаю, — рискнул пациент.

Медсестра снова удивилась:

— А тебя что — не мутит разве? Явное же сотрясение…

И снова диагностика организма показала, что если и есть такое, то совсем немного, а вот жрать хочется все сильнее. О чем он и поведал женщине.

— Странно. Значит, наш доктор ошибся по поводу твоего состояния. Хотя раньше диагноз ставил вполне четко, — пожала она плечами, — Полежи пока. Сейчас в ординаторской чайник поставлю. Да и сама с тобой попью.

Через некоторое время она появилась в коридоре с двумя чашками, слегка парившими и подававшими явные ароматы хорошего чая.

— Давай кровать тебе поднимем повыше, — с помощью самого Сергей, женщина перевела изголовье на больший уровень, — Точно не тошнит? А то заблюешь мне тут все. Вот, бери чашку. Руки не дрожат? Смотри-ка — совсем хорошо. Воду я тебе разбавила кипяченой водой, чтобы не горячо было. Пей не торопясь.

Совместное чаепитие дело такое — способствует общению:

— А что с бабулей-то случилось? — вдруг вспомнил Васильев.

— С бабулей? С какой бабулей? А-а-а… — женщина поморщилась, но ответила, — Обычное дело. Пошла бабка с утра пораньше по магазинам, назад возвращалась нагруженная авоськами. Остановилась на лестничной площадке дух перевести — возраст все-таки — а ее и повело назад. Так по всему лестничному пролету… А на нижней площадке еще и батарея на стене. В нее она головой и влетела.

— Бывает… — задумчиво вздохнул парень.

— Бывает, — кивнула, соглашаясь, медсестра.

— А я что хотел спросить… Наших много к вам в больницу привезли? — это было уже не досужее любопытство.

Женщина насупилась, но снова ответила:

— Двенадцать человек поступило в приемное…

— А тяжелых сколько? — уточнил Сергей.

— Четверо, если с тобой считать. Но троих сразу на аэродром увезли. Слышала, что на военном самолете в Москву отправят. По тебе, выходит, ошиблись. Думали, что ты нетранспортабельный. А оно — вон как!

— Жив, здоров и невредим мальчик Коля Бородин, — пробормотал парень.

— Ну уж… И не здоров, и про невредимость тоже перебор, — хмыкнула медсестра, — но и правда — удивительно.

«Работают! Работают, значит, здесь мои способности! Вон какая регенерация поперла!».

— Что-то я с тобой совсем заболталась, — нахмурилась женщина, — А мне еще писанины… Писать, не переписать! Все, отдыхай и не мешай мне.

— Последний вопрос… — Сергей дождался хмурого взгляда медсестры и все же спросил:

— Двенадцать доставлено. Троих отправили в Москву. Я здесь. Еще восемь, выходит, здесь, в больнице?

— Нет, не здесь! — буркнула та, — Тут такой переполох стоял, шум до небес. Столько вашего начальства набежало! С нашими ругались, ругались, но определились, что пострадавшим у нас первую помощь окажут и в вашу медсанчасть на лечение. Там тяжелых больше не было: у кого перелом — в гипс; ссадины, ушибы, рассечения — подштопать, подмазать, замотать и отдать.

«Прячут, значит. Но оно и понятно: такой „косяк“ с этим СИЗО получился — что ты! Там наверняка кипиш до небес. Москва сейчас будет разборки устраивать и крайних искать, а местное начальство — стрелочников назначать. И лишним обо всем этом „гембеле“ знать совсем необязательно!».

— А вот еще… — тихонько попытался…

— Все, цыц! Любопытный какой… И чего я так с тобой… Язык — как помело, а ведь раньше не замечалось, — ворчала про себя женщина.

— Это потому, что я обаятельный, — буркнул Васильев.

Медсестра замерла, подняла голову от журналов и вдруг расхохоталась:

— Ой, не могу… Ну, насмешил! Ты себя в зеркале видел, обаятельный? — потом осеклась, поняв, что сболтнула лишнего, и уже всерьез рассердилась, — Или ты сейчас спишь, или я тебя… Снова в палату закачу!

— Все, все, все… Уже сплю! Совсем сплю. Даже похрапывать начинаю…

Чуть развернувшись к стене, сделав вид, что спит, Васильев продолжил «осмотр» тела.

«Нет, ну легко же отделался! Синяки, ушибы, шишки и ссадины — это вообще мелочь, за неделю все сойдет. Что у нас на левом боку? Х-м-м… Похоже, что просто порез. Глубокий, правда, но — порез. Проникающего нет, это — гуд! Вот же сучок мелкий, чуть не пропорол меня. Интересно, а я его „обнулил“ или как? Хотелось бы, чтобы да, а то такие озлобленные поганцы… Лишние они в жизни общества. М-да… Привык уже в своих снах решать такие проблемы радикально — шлеп в башку пулю, и нет проблем. Или там — шашкой по „бестолковке“. Здесь же… Не поймут-с! Общество, пусть и не дошло до „полной толерантности“ к преступникам, но уверенно движется по этому пути. А институт необходимой обороны при Союзе — это как тот суслик из фильма: он вроде бы есть, но его все равно, что и нет. Да уж… Придется как-то смирять „души прекрасные порывы“. Может, права Алла Дмитриевна, которая считает, что у меня профдеформация началась — решать все подобные проблемы с помощью оружия?».

Продолжил изучение тела, путем его ощупывания. Морда лица… Сплошь вздувшаяся подушка, где отдельные черты не слишком-то выделяются.

«Краса-а-а-вец! Квазимодо — слащавый, прилизанный метросексуал в сравнении со мной. Еще и этот мудак Гуинплена пытался из меня сделать. Нос… Совсем пичалька! Сразу вспоминаются строки поэта: 'Ах ты, русская дорога, семь загибов на версту!».

В памяти Васильева имелись сведения: до последнего случая нос парню ломали трижды. Первый раз — еще в восьмом классе школы. Есть такая русская забава — школа на школу или район на район. Хоть Серега и не был законченным хулиганом, но «бытие определяет сознание» и стыдно было перед приятелями, если те шли на драку, а ты, по какой-то причине — нет. Стыдно и не хотелось статус «правильного пацана» ронять. Статус — дело такое, уронить его несложно, а вот восстановить…

Потом, уже учась в физкультурном техникуме… Свердловск, он же — Ёбург, город в большой степени рабочий. А у русского рабочего люда и их отпрысков — все те же забавы и времяпрепровождение в чести. И здесь учащиеся техникума были изрядным раздражителем. Во-первых, чужие, приезжие; во-вторых — «а ты чё, сильный, да? а чё такой дерзкий?»; в-третьих… Опять же — привычно — девчонки в техникуме учились крепкие, здоровые, фигуристые и привлекательные. Значит — что? Правильно — надо отвадить местных лезть к нам в общагу. Все логично!

А потом та самая СМЧМ и взводный, как фанат спортивно-боевых упражнений. Рукомашество и дрыгоножество, ага. «Пятак» тебе разбили? Тьфу ты, нашел из-за чего расстраиваться. Губы в лепешку? Заживут через пару дней. Ухо сломали? А ты ему тоже сломай!

В итоге… Сейчас уже четвертый перелом хрящей носа. Тенденция, однако.

«Хотя и привыкать почему-то не хочется!».

Шрам-то на лице он, пусть и не сразу, и не полностью, но сведет. А ведь… Шрам этот был и в жизни Сергея Васильева, того, который из второй папки на рабочем столе. Первые несколько лет после армии шрам изрядно мешал парню. Что-то с мимикой было не так: отметина шла от левого угла рта и тянулась почти до виска. Приметная физиономия, что и говорить. И улыбка получалась до того пакостной, издевательской и даже где-то скабрезной, что ли… До того, что Васильев старался поменьше улыбаться. Опять же, если человек вынужденно не улыбается, то это не может не отразиться на его характере, не так ли?

После шести часов утра — а Васильев видел часы на стене — в отделении затеплилась жизнь. Зашаркала шваброй по полу санитарка; вышел из ординаторской заспанный, но не выспавшийся доктор, прошоркал шлепанцами в сторону туалета; встрепенулась постовая медсестра, потащила куда-то стопку книг и журналов.

«Надо в хирургию проситься. В смысле — в отделение. Это же, насколько я понимаю, реанимация? Так вот — не хрен тут делать, место суетное и совсем невеселое. Насмотришься тут, блин!».

У Васильева-старого опыт был, и опыт этот был богатый. Больше «тридцатника» в милиции — не хухры-мухры, насмотрелся разного. Да и самому полежать в больницах и госпиталях пришлось не раз, тоже опыт.

Ближе к восьми часам отделение начало наполняться персоналом. Пробежалась стайка женщин разного возраста, прошли степенно несколько мужчин. Все с профессиональным любопытством косились на лежащего на кровати Сергея. Но вопрос задал только один — лет сорока на вид, с характерным взглядом опытного живодера:

— Зиночка! А чего это у нас боец здесь прохлаждается?

Медсестра негромко — не разобрать — что-то забубнила на ухо «любопытному». Тот выслушал, кивая, подытожил:

— Бабка, значит… Этого следовало ожидать. Я ведь говорил Семенченко…

И пошел по коридору дальше.

— Главный ваш? — шепотом поинтересовался Васильев.

— А? Ах да… Завотделением, — машинально кивнула постовая медсестра «Зиночка», — Опытнейший хирург. Скольких он с того света вытащил — не перечесть.

— Серье-е-езный дядя! — поддакнул Серега.

— Угу… Строгий, правда, жуть!

Потом его кровать потянули назад в палату, что донельзя огорчило Васильева: какой-никакой, но «движ» в коридоре был, а в палате? Лежи себе, в потолок пялься. А если и второй сосед, которого он пока не видел, не приведи бог, «кончаться» начнет? Вот где веселье, вот где развлечение.

«Нет, надо проситься в отделение!».

Чай, поданный Зиночкой, через почки уже проследовал в мочевой пузырь, и в животе явственно поквакивало, требуя хоть какой-то пищи.

«Твою мать! Даже не у кого спросить: здесь, в реанимации, пациентов хоть кормят? Или только капельницы ставят, да утки подают? Хотя здесь и утки-то подавать… А чем ее наполнить?».

Завтрака почему-то не было.

«Нет, ну правильно: здесь либо мрут, либо в отделения переводятся. На кой хрен еще тратиться на питание?».

В общем, к началу обхода Васильев окончательно созрел для бунта. Старшим группы захвата… тьфу ты… обхода был все тот же «любопытный», но строгий завотделением.

— Та-а-к-с… Молодой человек… Значит, пришел в себя. Это — хорошо! — начал было доктор, но Васильев пробубнил чуть слышно:

— А уж я-то, как рад!

Врач как будто поперхнулся словами и с удивлением уставился на больного. За его спиной кто-то явственно хмыкнул.

— Ага… — быстро пришел в себя «зав», — Шутим, значит? Это вообще отлично!

— Чего здесь отличного? Ничего отличного я не вижу… — снова пробубнил пациент.

— А чем вы, собственно, недовольны, товарищ солдат? — приподнял бровь доктор.

— Я сержант, — начал было излагать претензии Серега, но здесь живот вмешался, издав сердитое рычание.

Наверное, поэтому Васильев не нашел ничего лучшего, как продолжить цитатой из фильма:

— А в тюрьме сейчас макароны дают…

Завотделением задумался на секунду и хмыкнул. Позади послышался тщательно сдерживаемый смех, оттого звучавший как откровенное хрюканье.

— Да… Это же надо было так ошибиться с диагнозом и фактическим состоянием поступившего пациента? — «зав» почесал мочку уха, выглядывающего из-под высокой белой шапки.

— Нет, ну а что? Вон какая суматоха вчера была в приемном, — заступился за всю местную «медицину», выглянувший из-за плеча начальника незнакомый Сереге врач, — Носились все как наскипидаренные. Лучше уж так, чем наоборот.

— Это точно. Лучше так, чем наоборот. Ну и как вы себя чувствуете, товарищ сержант, — взял бразды в руки старший.

— Чувствую… Да как себя чувствую? В полном соответствии с внешним видом, полагаю, — недовольно протянул Васильев, и из вежливости добавил, — Товарищ заведующий отделением.

— А правда, почему его завтраком-то не накормили? — чуть повернулся к сопровождающим лицам завотделением.

— Это… Кто же знал, что он вдруг воспрянет… так быстро. Думали, глюкозкой прокапаем, а там видно будет. Еще вечером же без сознания валялся. Опять же, «зэчеэмтэ», все дела. А ну как ушиб головного мозга? — начал кто-то оправдываться из-за спин коллег.

— И что? — сердито спросил старший, — По нему разве не видно, что никакого ушиба нет? Понятно все с вами…

По последнему, протяжному «поня-а-а-тно» стало ясно, что кому-то будет «ата-та!». А Васильев, решив во чтобы то ни стало вырваться из этого отделения, подлил масла в огонь:

— Это что же, «помыли» мою пайку, да? Объели бедного солдатика?

Заведующий перевел сердитый взгляд на Сергея:

— А ты тут жалистную песню не заводи, не поверю. И вообще… Если бы не твой внешний вид, я вообще принял бы тебя за симулянта. Шутит он тут… Юморист!

Доктор вновь повернулся к коллегам:

— Значит, так… Анализы… Все! Взять. Позвонить в лабораторию, чтобы прямо сразу… О готовности доложить мне. Очень уж мне хочется посмотреть… Что это за чудеса у нас такие? Не могли мы так ошибиться с диагнозом.

Сергей пробубнил:

— Да мне родители еще с детства говорили, что как на собаке все заживает.

Бросив раздраженный взгляд на говорливого пациента, завотделением, бурча:

— Как на собаке… Да уж…

Развернулся к по-прежнему неизвестному Сергею соседу по палате. Свита сместилась вслед за главным, полностью перекрыв Васильеву весь обзор на происходящее. Слышен был только негромкий доклад:

— Федоров Владимир Николаевич…

А потом, как водится у «людей в белых халатах»: «быр-быр-быр», «трым-трым-трым» и прочая латынь. В общем, ни хрена непонятно. Да, в принципе, не очень-то и интересно. После обхода Серега ожидал пусть и не обильного, но питания, однако…

— Тэк-с… Ну что, товарищ военнослужащий, — бодро начал энергично вошедший в палату доктор, — стало быть, требуют от вас всех анализов. Сейчас мы этим и займемся!

Этот врач был молод — около тридцати, вряд ли больше, высок, поджар и носил модные сейчас усы подковой. Медицинский халат на нем резал глаз ослепительной белизной и был безукоризненно отглажен. Еще из модного на нем была массивная роговая оправа очков.

Следом за доктором в палату не торопясь зашла медсестра, миловидная женщина средних лет. Только вот длинный, существенно ниже коленей, халат не давал понять, насколько соответствует лицу ее фигура. Понятно только, что не толстая.

«Да, в будущем медицинская одежда все же красивее будет. Но… Но ведь симпатичная дама! Х-м-м… Точно, выздоравливаю. Не напугать бы только их, а ну как на опыты оставят⁈».

— Сейчас мы тебя в процедурный доставим… — пропыхтел доктор, стараясь отодвинуть кровать от стены.

— Так это… Может быть, я сам попробую? Ну — ногами?

Медики задумчиво переглянусь, потом врач возразил:

— Главный увидит, снова нагоняй получим. Все, Альбина, катим пациента в процедурный.

В процедурном кабинете ничего нового для Васильева не было: анализы и анализы. Всяких МРТ, МСКТ и прочих томографий еще нет и долго не будет. Но вот при попытке отбора банальной мочи Серега запротестовал:

— Нет, нет и нет… Вы как хотите, но я вовсе не умирающий лебедь, чтобы молодая красивая женщина мне в этом деле помогала. Я уж сам как-нибудь, — и Васильев решительно сел на кровати.

Медсестра растерялась: с одной стороны — она красивая молодая женщина, что — приятно, с другой стороны — пациент бузит. Непорядок!

— Оставь, Альбина. Давай посмотрим, чем дело кончится, — вмещался доктор, — Если что, мы его подстрахуем.

Покряхтывая, как старый дед, морщась от боли в теле, Сергей встал на ноги. Постоял, чуть покачиваясь, прислушался к себе.

— Голова кружится? В глаза[ не потемнело? — испытующе глядел врач.

Стиснув зубы, парень покачал головой:

— Не… Все нормально. Боль только по телу…

— Х-х-а! — всплеснул руками доктор, — Еще бы! Кровоподтеки повсюду… Кстати! Хотел спросить — а отчего синяков на теле нет. На руках и ногах — места живого не видно, лицо распухло, а на теле — ничего. Как это?

— Ой! — только сейчас до Сергея дошло, что стоит он — в чем мать родила, лишь наличествовала повязка вокруг тела в районе груди, а Альбина и не смущается.

«Вот до чего же циничны женщины-медики! Насмотрелась, видно, на разные виды. Как-то неловко вышло!».

И Васильев поспешно замотался простыней, сдернутой с кровати.

— А что по телу синяков нет, так дело-то понятное: мы же в бронежилетах были. «Броня» поверх бушлатов, под теми еще — «хэбэ», а под ним и нательное белье зимнее. Так что нас по телу и пробить-то — не пробьешь. Вот эти суки по конечностям и наяривали!

— Ага… — задумчиво протянул врач, — Я просто с бронежилетами не сталкивался, у нас в институте на «военке» их и не было. Выходит, полезная вещь!

Васильев угукнул и, приняв от медсестры баночку, подошел к раковине, проделал все «дела». После этого, пользуясь случаем, принялся рассматривать себя в висевшее на стене небольшое зеркало:

— Ну, блин… Квазимодо отдыхает в сравнении со мной!

Видок был и впрямь — не очень. Одутловатое нечто, сине-фиолетового цвета; щелки глаз, сквозь которые еле видны красные вурдалачьи буркалы. Нос… От одного его вида наворачивались слезы: напоминала эта часть физиономии, знак доллара, только что без двух вертикальных полосок. Дополнял картину свежий, а оттого багровый шрам, от края рта до виска.

— Крас-а-а-вец…

— Да брось ты! Шрамы украшают мужчин, — довольно равнодушно высказалась медсестра.

— Да, да… В курсе этой глупости, — кивнул парень.

— А почему глупости-то? — удивился доктор.

— Как почему? Кто-то брякнул такое, а остальные-то и ну повторять! Вот скажите, доктор, вы не отказались бы обзавестись такими украшениями? А? То-то же! Или вот давайте женщину спросим: Альбина! Извините, не знаю, как вас по отчеству! А вы были бы рады такому ухажеру?

Медсестра отвела взгляд, но попыталась отговориться:

— Ухажер! Молод ты для меня, ухажер…

— А я сейчас не о возрасте. Возраст — что? У красивых женщин вообще возраста нет. От шестнадцати и до… До скольки она сама решит — красавица.

— Так уж — до скольки решит? — усмехнулась женщина.

— А чего? И в пятьдесят женщина может быть красоткой на зависть девочкам. Это если женщина сама того хочет.

— Ишь ты, знаток женщин выискался! — сарказм женщины был не очень приятен, — Самому-то сколько? Лет двадцать есть ли?

— Двадцать один. Но это к делу не относится. Я не имею в виду мой личный опыт. Есть картины, скульптуры, фотографии, есть книги и стихотворения. Опыт и из них можно черпать. Вон, к примеру, Майя Плисецкая! Сами же видели: женщине уже к пятидесяти, а она…

— Ну, вспомнил Плесецкую, — усмехнулась медсестра, — Таких как она — одна на тысячу! Кстати… Ты вообще поросенок неблагодарный: тебе Юрий Александрович так щеку зашил — любо-дорого посмотреть! Шовчик ровный, как по линейке, и тонкий… Тонкий, тонкий…

Это медсестра увидела недоверчивую гримасу Васильева, разглядывающего сейчас именно эту деталь своего экстерьера.

— Не смотри, что он сейчас страшноватый. Это он просто свежий. Потом опухоль спадет, сам оценишь. Юрий Александрович у нас вообще… Золотые руки! Золотые и легкие.

Медсестра продолжала нахваливать доктора. По смущенному виду Серега понял, что именно этот врач и есть тот самый «кудесник».

— Перестань, Альбина. Там и рана-то была поверхностная, мышцы не задеты…

Васильев уже и сам определил, что — да, не вышло у плюгавца пропороть Серегину морду насквозь: кроме опухоли, на внутренней поверхности щеки ничего не ощущалось.

— А недавно… — продолжала вещать вошедшая в раж медсестра, — Юрий Александрович и вовсе одной женщине, пострадавшей после аварии, нос восстанавливал.

— Альбина! — уже строго осек женщину врач.

Что характерно: медсестра ойкнула и сконфуженно замолчала.

«Ага! То есть, эта помощь пострадавшей, в виде восстановления носа, в функционал конкретно этого доктора не входит. И операцию, скорее всего, он делал нелегально или — полулегально. Такое, как я слышал, бывало в советской медицине!».

— А что, дорогие мои служители Асклепия, не поможете ли и мне в этом деле? — повернулся Васильев к медикам.

Доктор очень выразительно посмотрел на медсестру и перевел взгляд на парня:

— Что ты имеешь в виду?

— Так это же понятно: не поправите ли вы мне это убожество, называемое носом?

— Ты, вообще-то, не по адресу обращаешься… — начал было «пластический хирург».

— Да ладно вам! — отмахнулся Сергей, — Я, что — рисунков не видел, как нос исправляют?

— Это где же ты мог их видеть? — удивился «эскулап», — Уж не в медицинском ли училище ты учился?

«Ага… Было и такое в моей биографии, но мы об этом, по понятным причинам, промолчим, ибо не здесь было, а в реальности!».

— Не… Я в физкультурном техникуме учился, на зимние и игровые виды спорта. Но и боксеры у нас были, то есть и носы у них были соответствующие. А еще… Еще у меня подружка была в техникуме, вот она и впрямь закончила к тому времени медучилище. У нее разные справочники были, а там картинок, картинок…

— По акушерству и гинекологии, скорее всего! — фыркнула медсестра, а на возмущенный взгляд доктора, пояснила, — Ну а что еще может интересовать пацанов в тех картинках?

— Не буду спорить, и такой интерес был, — согласился Васильев, — но как носы правят, тоже запомнил.

— Парень… — нерешительно начал Юрий Александрович, — Понимаешь… Я за такое могу по шапке получить и очень даже просто…

— Понимаю! — кивнув, перебил доктора Сергей, — Потому и не собираюсь никому ничего рассказывать. У меня, правда… Сами поймите — что взять с солдата? Но уж бутылку хорошего армянского коньяка…

Васильев перевел взгляд на женщину:

— И коробку шоколадных конфет я организовать смогу. Вам, опять же, бесплатная практика с не самым простым случаем. Разве же плохо? А завтра-послезавтра меня переведут в отделение, и мы с вами больше не увидимся.

Продолжая дожимать медиков, Сергей негромко пропел:

— Об этом никто не узнает, об этом никто не услышит. А если узнает, а если услышат, то это меня не колышет!

Оба медработника помолчали, усваивая информацию, а потом Юрий Александрович, сняв очки, тщательно протер их чистым носовым платком, извлеченным из бокового кармана халата, и усмехнулся:

— Нет, ты посмотри, Аля, какие нахрапистые солдаты пошли. Все-то он продумал, все-то он решил.

«А вот я почему-то сразу подумал, что этого доктора и эту Альбину связывают не только служебные взаимоотношения. Видимо, не ошибся!».

— Так какое будет ваше положительное решение? — уставился Васильев на доктора.

— Х-м-м… Вот что… Я сегодня на «сутках», Альбина — тоже. Вечером, когда все, кроме дежурных уйдут…

— Вас по-о-о-нял… — комично-медленно кивнул Сергей, отыгрывая Романа Карцева в известной сценке, и показал, как закрывает рот на замок, а ключ выкидывает в мусорное ведро под раковиной.

Васильева все-таки накормили после возвращения в палату. Однако каша была явно жидковата, да и порция ее величиной не поражала. Ну — хоть что-то, а то терпеть муки голода становилось и правда сложновато. К тому же насколько помнил Плехов прежние сны, в период выздоровления его паранормальные способности очень активно тянули силы из организма, отчего жрать хотелось еще сильнее.

Ближе к вечеру его, в сопровождении Юрия Александровича, навестил заведующий отделением. Главный, ознакомившись с результатами анализов, еще раз лично осмотрел парня и пробурчал, что…

— Сегодня у нас переночуешь. Завтра берем повторные и по результату решим — переводить ли тебя в отделение.

Уже после ужина, который был, по мнению Васильева, и жидок, и скуден, когда отделение затихло, не тревожимое неожиданными напастями в виде срочных и тяжелых больных, за ним в палату зашла Альбина.

«Так ведь и не поинтересовался ее отчеством, невежа!».

Следуя за медсестрой, Сергей оценивал вид сзади:

«Да нет, вполне она, вполне. Хотя мне и рано обо всем этом думать, но… Рано, но почему-то думается!».

Врач был деловит и собран:

— Так, Сергей, анестезия только местная. Сам должен понимать — усыплять мы тебя не будем, потому, возможно, придется и потерпеть. Ты как, готов?

— Аки пионер, — хмуро заверил парень, хотя должной уверенности в своей готовности не испытывал: изрядный мандраж имел место.

— Отлично! Тогда садись на стол. Вот так, поближе к краю. Можно было бы на стул, но извини: мне тогда совсем неудобно будет: низковато получится. Лампу вот сюда, ага! — доктор вроде бы командовал, но получалось, что больше сам для себя, — Аля… Кювету, а лучше почкообразный лоток. Да, подойдет. Теперь четыре укола: сюда, сюда… И два — вот сюда, с другой стороны.

Несильные тычки пальца Юрия Александровича, показавшего медсестре, куда ставить уколы, отозвались ощутимой болью для пациента.

«А как ты хотел? „Пятак“ еще не зажил полностью, а в него снова тыкают. Но это и хорошо, что не зажил, пусть лучше уже правильно заживает, а не так, как сейчас!».

— Сергей! Ты покрепче за край стола держись, — посоветовал доктор, и Васильев, увидев шприц в руках медсестры, выдохнул и крепко зажмурил глаза.

— По кубику каждый, — продолжал командовать хирург.

Противный хруст хрящей отозвался в голове парня, и мелькнула трусливая мысль:

«А может, ну ее на хрен, ринопластику эту? Живут же как-то люди и с кривыми носами?».

Но сдать взад уже не позволяло самолюбие. И присутствие красивой женщины, чего уж там скрывать!

После четвертого укола Васильев медленно выдохнул и открыл глаза.

— Ты сейчас ртом дыши, — посоветовал врач, — Нужно подождать минут пять, пусть наркоз начнет действовать.

Поглядывая на Серегу, Юрий Александрович с помощницей отошли к окну и, раскрыв одну створку, закурили.

«Интересно. Можно ли вообще курить в отделении реанимации? Хотя… Мы сейчас в отдельном кабинете, и курят они практически в окно. Да и вообще — где-то слышал или читал, что в это время вполне было в норме курить в рабочих кабинетах, дома или в общественных местах. Никакого тебе ЗОЖ! Да чего там — слышал, читал, если у меня под рукой вся память Васильева-старшего?».

Получалось, что сам Серега Васильев не столько курил, сколько баловался. За компанию там или еще как. И таки — да, курили все и везде. На рабочих местах и дома, на улицах и даже в транспорте, если только не в общественном. Курили и мужчины, и женщины. Последние, правда, не на виду, не на людях, если не желали умышленно эпатировать публику. Даже спортсмены курили, но приходило уже к ним понимание, что спорту это все-таки вредит. Так что ничего особенного в этом перекуре медиков не было: не в операционной же, и не на глазах у начальства.

— Ну-с… Приступим! — решил доктор, напяливая на себя коричневый дерматиновый передник — Аля! Кювету в руки и становись у него за спиной. Ага, вот так. Повыше подними, под самый подбородок!

Ощущения были двойственными: холодная эмаль лотка неприятно холодила подбородок, а вот сзади… Сзади все было наоборот: теплое и мягкое прижалось к спине парня, заставив замереть испуганным сусликом.

— Дыши ртом. Ровнее. Спокойно, Серега. Все будет хорошо, а то я и сам боюсь! — усмехнулся хирург.

«И шутки у него дурацкие!» — успел подумать Васильев, до того, как боль ударила в голову. Пальцы худощавого доктора оказались на диво сильными, как губки плоскогубцев ухватили Серегу за многострадальный «шнобель» и…

«Блядь! Что же там хрустит-то так отвратительно⁈».

— Спокойно, больной, спокойно… Ты же сам просил подсобить. Вот я и исправляю… Так… Сейчас…

Что-то холодное, металлическое полезло в нос.

— Вот так. Сейчас придется потерпеть…

«Еще терпеть? Куда же больше-то?».

— Посиди-ка смирно… — сквозь приоткрытые, но заливаемые слезами глаза Сергей смутно видел, как Юрий Александрович с профессиональным интересом разглядывал «операционное поле».

«Да ладно бы разглядывал… Чего он меня на кончик носа тянет? Ай, бля!».

— Ну вот… Почти нормально. Сейчас еще поправим чуток. Аля! Кювету выше!

В очередную передышку сквозь слезы Васильев увидел, что доктор сворачивает длинные жгуты из бинтов.

«Куда же такие длинные-то⁈ Как это? Ой-ой-ой!».

В следующую минуту парню довелось испытать и куда, и как… И прочие «наслаждения»!'.

Наконец, Юрий Александрович удовлетворенно хмыкнул и пробурчал:

— Все, можешь расслабиться.

«А вот эта „задняя теплая подставка“ могла бы и подольше постоять. Это единственное, что было приятным в этой процедуре!».

Но — нет, медсестра, убедившись, что пациент падать в обморок не собирается, отошла к раковине.

— Братцы-живодеры! За что же вы меня⁈ — пробормотал Васильев, осторожно спускаясь со стола.

— Ишь ты, какие солдаты пошли просвещенные! — удивился доктор, — Ты где Булгакова читал?

«Где, где… В Караганде!».

Но вслух Васильев прогнусавил другое:

— Читать люблю. А у нас дома библиотека хорошая.

— Да? Ладно. Как себя чувствуешь? — спросил, опять отходя к окну, хирург.

— Хотел бы сказать, что замечательно, но это было бы неправда. А меня с октябрятского возраста учили, что врать нехорошо. И вообще… Мне бы сейчас рюмку коньяку… Ну, или водки. Но учитывая местопребывание, согласен на спирт.

Сзади расхохоталась Альбина:

— Нет, ну каков нахал!

— Солдат же! — одобрительно улыбался Юрий Александрович, — А русский солдат…

— Тетенька! — пропищал Сергей, — Дайте водички напиться, а то так жрать хочется, что переночевать негде.

Медики еще больше развеселились.

— Нельзя тебе сейчас алкоголь… — начал было доктор.

— Чего это нельзя? — насупился Васильев, — Не пьянки ради, здоровья для! Это как средство релаксации.

— Нет, ну ты посмотри, какие грамотные военнослужащие пошли! — удивился хирург, — Ты в институте не учился?

— Не… Сами мы не местные. Это я просто умело притворяюсь начитанным.

Врач, отошедший к раковине мыть руки, задумался:

— А может, и правда… Граммулек по тридцать, ежели? Какой вред от такой гомеопатической дозы? Алечка, там у меня в шкафчике…

— Знаю, — кивнула женщина, — сейчас принесу.

Закуской для них — а Альбина тоже приняла «пятьдесят» янтарной жидкости — послужили конфеты «подушечки».

— Ну как ты? — прищурив глаза от дыма, спросил Юрий Александрович.

— Катарсис, мля…

А вот сигарету Васильев попросил зря: повело его, если честно. Повело. Пришлось медикам сопровождать пациента до кровати. Зато в сон бухнулся, как в омут: «и ни дна ни покрышки!».

Утром равнодушная санитарка привезла в палату все ту же кашу и кусочек хлеба с маслом. Почему равнодушная? А потому что на намеки о добавке не реагировала вообще. Каша не была шедевром поварского искусства, но хоть что-то. А здесь…

«Чтоб ее в старости так внуки кормили!».

На обходе заведующий отделением, внимательно осмотрев Васильева, цыкнул уголком рта и сердито пробормотал:

— А вы, Юрий Александрович, как я посмотрю, так и продолжаете свои экзерсисы. Я же вас уже не раз предупреждал. А вы все за старое?

Хирург, оказавший помощь Сергею, виновато молчал. Пришлось парню самому вступаться за человека:

— Товарищ заведующий! А что в этом плохого? Человек откликнулся на просьбу пациента. Причем обратите внимание — просьба именно на медицинскую тему. И если у врача легкие руки и хорошие знания, почему бы ему и не помочь больному, при этом нарабатывая навыки? Или вы предпочли бы, чтобы я остался с тем кривым сучком, в который превратился мой многострадальный нос?

Заведующий мрачным взглядом вперся в «исправленный орган», усмехнулся:

— Адвокат выискался. Навыки нужно нарабатывать именно те, что требуются в нашем отделении, а не заниматься черт знает чем.

— Ринопластика — новое слово в пластической хирургии, между прочим! — поднял палец вверх Васильев, — Представьте, скольким людям сможет помочь хороший пластический хирург. А как многие женщины обрадуются!

Похоже, говорил Серега сейчас не то, что требовалось, ибо сам Юрий Александрович попытался сменить тему:

— Обратите внимание: несмотря на проведенную вечером операцию, опухоль почти полностью спала. И вообще… Лицо приходит в норму, даже синяки желтеть начали. У парня и правда очень неплохая регенерация.

— Да что вы мне здесь устроили? — возмутился заведующий, — Цирк с конями какой-то, а не отделение неотложной терапии. Так, все! Больного готовьте к переводу в отделение, и к обеду чтобы и духа его здесь не было!

— А анализы? — попытался «вякнуть» кто-то из свиты.

— К черту анализы! И так видно, что он ускоренными темпами идет на поправку. Все! В отделение я сказал!

И уже часа через полтора две медсестры катили носилки с Серегой Васильевым по коридорам больницы.

— Куда его? В хирургию? — послышался вопрос задней «лошадки».

— Нет. Было указание — в госпиталь, — буркнула передняя.

— В какой госпиталь? — удивился Сергей.

— Здесь по теплому переходу — госпиталь для ветеранов. Вот туда тебя и покатим.

«Х-м-м… Интересно. Могу предположить, что это сделано специально, чтобы меня народу меньше видело. Там, в госпитале, народ все больше мужского пола, да и к разным ранениям и травмам привычен. Опять же — расспросов меньше, меньше и разговоров!».

Проблема образовалась сразу на въезде в отделение госпиталя. Буквально — в дверях из теплого перехода. Вида эта проблема была монументального: затянутая в кажущийся ей тесным халат дама весьма немалого роста, так как взирала на «перевозчиц» Васильева сверху вниз. И взирала она нехорошо: эдак инспектор санэпидстанции может взирать на собачью какашку, увиденную на территории инспектируемого детского учреждения.

— Стоять! — негромко, но очень весомо скомандовала дама, — Это чего вы к нам заехали? В переходах заблудились, что ли?

— Нет, — буркнула в ответ «передний привод» Серегиной каталки. — Сказали нам: катите его в госпиталь, вот мы и прикатили.

«Врач сказал: в морг! Значит, в морг!» — хмыкнул про себя Васильев.

— К нам? В госпиталь? — удивилась дама, — Точно не перепутали?

— Вот! — вспомнила вдруг передняя и подала даме какую-то бумажку.

— Т-а-а-к… Постойте-ка здесь. Видно, ошибка какая-то… — и дама, строго зыркнув на чужих медичек, как будто пришпилив тех к полу, отправилась вдаль по коридору, к медсестринскому посту.

— Вот ведь зараза какая, эта здешняя старшая, — пробормотала задняя медсестра, — Не дай бог с такой старшей медсестрой работать.

— И не говори… — негромко ответила ей передняя, — Я бы сразу перевелась. Вот про нашего «зава» говорят, мол, строгий. Вроде бы и да, но как с такой вот столкнешься, так сразу понимаешь — ничего подобного, наш заведующий — просто душка.

Про себя Васильев тоже отметил, что старшая медсестра на него как на пустое место взглянула, вроде и внимания не стоит.

«Да уж… Сдается мне, что тут чаем лишний раз не угостят, а уж про стопку коньяка и говорить не приходится. Это не старшая медсестра, а какая-то… Фрекен Бок, вот! И сколько же мне здесь лежать?».

Из памяти Васильева-старшего что-то ничего не припоминалось, но это-то было и понятно: там все сейчас происходящее было в далеком прошлом. Вроде бы отлежал Серега здесь недели две, что ли. Никакой конкретики!

— Пошли… — буркнула передняя медсестра, — Вон, видишь — рукой машет.

Когда носилки с Васильевым подкатили к посту, старшая с очень недовольной физиономией продолжала разговаривать с кем-то по телефону:

— Да. Да, я поняла. Хорошо. Но это… По-моему, это какая-то полная ерунда. Да, вот еще: в какую палату его класть? Не слышу… В какую?

С трубкой в руке дама подняла голову и удивленно уставилась на Серегу:

— Еще раз — в какую? В триста седьмую? Это не может быть ошибкой? Хорошо, хорошо, я поняла.

Старшая положила трубку и уставилась на Васильева. С неприязнью уставилась и с непониманием, вроде как с вопросом: «что же это за зверушка такая, совсем непонятная?».

Потом, как будто очнувшись, скомандовала:

— В триста седьмую его!

Уже позднее Васильев понял, чем было вызвано недоумение старшей: палата под номером триста семь была для старшего командного состава. От полковника и выше. А Васильев на такового никак не походил.

С любопытством Серега поглядывал по сторонам. Вроде все обычно: крашенные до середины светло-голубой краской стены, выше — побелка; бетонный, а точнее — мраморной крошки пол, залитый в виде некоей абстрактной геометрии. Однако на посту мебель посимпатичнее, напротив поста что-то вроде зоны рекреации — довольно большой холл, со стоявшими здесь диванами и креслами, телевизор на тумбе в углу, горшки с цветами и декоративными деревцами. Даже картины на стенах промелькнули. Его доставщицы явно старались убраться отсюда побыстрее — чуть не бегом докатили носилки до двери в дальнем краю коридора.

«А палата-то и впрямь непростая, на трех человек всего. И дверь сразу от входа слева: не иначе как санузел. Блатная палата. Но я-то не блатной. Значит — что? Похоже, поступила команда: спрятать меня получше, чтобы поменьше глаз видело. Спрятать, а потом побыстрее выпихнуть в часть. Ну, это согласуется с моими планами — не хрен мне здесь делать!».

Своего единственного соседа по палате Васильев разглядеть не успел: тот вроде бы и посмотрел на вновь прибывших, но потом, потеряв интерес, повернулся к стене и, укрывшись с головой одеялом, как будто уснул.

— Это чего еще? Он у вас голый, что ли? — спросила у медсестер «Фрекен Бок», — А где его одежда?

— Так не было одежды, — пожала плечами одна из медсестер, — В приемном надо спрашивать. А у нас вы сами знаете, ни халатов, ни пижам не выдают. Теперь это ваша забота…

— Это же солдатик, из воинской части. Ну, из тех, что позавчера привезли. У него вся форма в негодность пришла… — добавила вторая.

«Фрекен» поджала губы, помолчала и буркнула:

— Разберемся. Перекладывайте его на кровать.

— Да я и сам могу… — попытался «вякнуть» Васильев.

«Я солдат еще живой!».

Однако медсестры быстренько уложили его на кровать, укрыв простыней, после чего попытались смыться, прихватив каталку.

— Стоять! — рявкнула местная «домомучительница», — История болезни — где?

— Вот… — пискнула одна из медсестер и подала старшей нетолстую подшивку бумаг, что запуталась было в одеяле, на котором доставлялся «ранбольной».

— Свободны… — «милостиво повелевать соизволила» дама, сопроводив слова величественным кивком.

Выданная Васильеву пижама была явно не нова, но выстирана и даже отглажена.

«А что и куртка, и штаны заметно коротки, так то не проблема. Так, мелкое неудобство. Широковата она мне, но зато байка мягкая, уютная даже!».

Вот кожаные шлепанцы модели «Ни шагу назад!» заставили недовольно поморщиться: были побольше, чем надо размером, и растоптаны вдрызг, отчего на ноге держаться категорически не желали, так и норовя свалиться при каждом шаге. Чтобы больной от медиков не убежал, стало быть!

«Как говорится, „жить стало лучше, жить стало веселее!“. Посмотрим еще, как здесь кормят!».

Кормили, если честно, неплохо. Поданный на обед гороховый супчик был хоть и жидковат, но на вкус — вполне. Пюрешка с неким гуляшом тоже зашла на «ура». На третье — компот, как водится, из сухофруктов.

Надо сказать, что обед Васильеву и его соседу, худощавому деду лет семидесяти на вид, привезли в палату. Привезла молоденькая санитарка, шустро расставившая тарелки по прикроватным тумбочкам. На взгляд Сереги, была санитарка хоть и молода, но вида не имела: мелка и худа. Этакая сикотуха! То есть, мелочь, внимания не стоящая, нечто суетливое и бестолковое. Опять же, судя по взгляду санитарки, брошенному мельком на парня, Васильев ей тоже не приглянулся.

«Ага, приглянулся бы, как же! Морда сине-багрово-желтая, шрам опять же. Опухоль хоть и начала сходить, но… Красавчик, одним словом!».

Перед обедом военнослужащий вежливо представился своему соседу:

— Меня зовут Сергей. Сергей Васильев…

— Яков Кузьмич… — буркнул в ответ дед.

Кроме вежливости, Серегой двигало и некоторое опасение: если палата не для простых — в каком чине и звании пребывал сосед? А то, что дед явно и давно закончил службу, так у таких отставников вполне могут быть очень даже серьезные и непростые сослуживцы помоложе, подчиненные, ученики — как ни назови.

«Самое время разобраться, в кого я попал. Время… Время понятно. Хотя непонятно, на кой хрен мне все это снится? Ну да, ладно. Поживем, увидим, как жили наши родители, что тоже неплохо. Так сказать — своими глазами. А то в интернетах срач стоит — мама не горюй! Одни вещают, что все было плохо, прямо вот — „тюрьма народов“; другие — что реки текли молочные, с кисельными берегами. Полагаю, что истина, как всегда, где-то посередине. Вот и оценим!».

Разобраться с тушкой, в которую попал Плехов…

Серега Васильев, как уже было сказано, двенадцатого апреля одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года рождения. СССР, Сибирь, семьдесят пятый год.

«Х-м-м… Надо признать, с реципиентом мне повезло. Не детдомовский какой-нибудь пацан, то есть база у парня — очень даже ничего, не с нуля начинать!».

Сергей Николаевич Васильев родился не с золотой ложкой во рту. Он не был ни сыном члена Политбюро, ни внуком легендарного большевика, соратника Ленина. Нет, нет… Даже рядом нет, но…

«Скажем так — не с золотой ложкой во рту, но с серебряной!».

А как еще назвать того, чьи родители являются пусть и областной, но все же номенклатурой? Отец Сереги — главный инженер передвижной мехколонны, без пяти минут директор оной. И мехколонна эта — ни разу не мелкое предприятие в глухом углу какого-нибудь мухосранского района Западной Сибири. Структурное подразделение «Строительно-монтажного управления» под номером «один» в Тюменской области. Организация сия весьма велика, возводит объекты самой разной направленности по всей Сибири, начиная от Крайнего Севера и до… И в Казахстане объекты имеются. Причем объекты именно разной направленности, недаром парень не раз слышал от отца, что СМУ это часто называют СпецСМУ. Нет, именно объектов военного назначения не строят, но вот инфраструктуру вокруг таковых — вполне и часто. А что есть транспортная составляющая в любой строительной организации? Транспорт в таком деле есть — все! А потому и папашка Серегин — человек довольно известный среди строителей, да и не только строителей. Не только в Тюменской области, но и как бы не в масштабах всей Западной Сибири.

«Неплохо, неплохо. Как там говорилось в одном забавном рассказе? 'Нормально, Георгий? Отлично, Константин!».

Мамаша… С мамой у парня все было тоже очень и очень неплохо. В семьдесят пятом году, в СССР, иметь маму — заместителя главного бухгалтера Управления торговли Тюменского облисполкома… Скажите — плохо? Да нет, не скажите вы такого. Потому как это неплохо. Это, можно сказать, очень неплохо!

Только вот… Только вот сам Серега почему-то это не ценил. Сволочь? Свинья неблагодарная? Да нет, вполне адекватный типус, этот Васильев. Просто характер такой, «поперечный». Оглядывая земной путь Сергея Васильева… Из той, второй папки, где «от сих пор и до самой смерти».

«М-да… Серега-то был этим… Как его там⁈ Дауншифтером, вот!».

Пусть здесь и сейчас не знают пока, кто это такие и чем они занимаются — дауншифтеры эти самые, но Плехов-то — знал. А потому и отчетливо употребил сей термин по отношению к реципиенту. Характер у Сергея Васильева был — как говорил не раз папа-Васильев — в маму. Упрямый и несгибаемый. Что в голову себе вобьет — хрен, чем выбьешь!

«Батя… Х-м-м… Батя? Батя… А почему бы и нет? К тому же самому Васильеву-старшему нравится, когда младший сын его так называет. Потому именно — батя. Так вот, батя говорил, что родители мамы, а также все ее предки из казаков!».

Северный Казахстан, ранее называемый Барабинскими степями, в свое время принял к себе очень немало выходцев с Дона. Получилось Сибирское казачье войско. Вот эти-то казачки, те из них, которых не «уконтропупили» в период Гражданской войны и несколько позднее, и проживали сейчас в тех краях, откуда родом Васильева, в девичестве — Преженцева, Клавдия Сергеевна.

«У бати с родичами мамы откровенно не сложилось. С самого начала их совместной жизни. Батя-то сам — из переселенцев на юг Омской области. Из крестьян европейских губерний России. А когда это „казара“ хорошо относилась к „русскому мужичью“? М-да уж… Времена изменились, а вот гонор казачий — нет, так и отзывается в потомках, выявляя себя изрядным снобизмом, заметным высокомерием и пренебрежением к „прочим“. И упрямством, конечно же!».

Вот так и бывает в жизни: живут фактически по соседству люди, и вроде бы они вполне похожи, на одном языке разговаривают, а копнешь чуть глубже… Так что родичи Николая Тимофеевича Васильева, отца Сергея — с юга Омской области, из крестьян, а родные Васильевой Клавдии Сергеевны — с Севера Казахстана, из казаков. И те и другие — по паспорту русские, а вот не сильно-то роднятся меж собой. И даже то, что самого Сергея назвали в честь деда, отца матери, одна сторона приняла благосклонно, вторая — с плохо скрытым недовольством.

«Да бог с ними! Монтекки и Капулетти, блин! Что с Серегой-то?».

А Серега, в отличие от старшего брата — который пошел по характеру в отца — был, по свидетельству родных, с пеленок дитятей упрямым и своевольным. И многажды, и регулярно применяемый метод воспитания — кожаный ремень, помогал только до поры. Потом… Нет, Серега не пошел по наклонной, но своеволием не раз заставлял мать демонстративно пить валерьянку и корвалол.

«А батя-то внешне поддерживал мать, но посмеивался, когда та не видела!».

Учился он в школе хорошо, но… После восьмого класса фактически сбежал из дома, поступив в Свердловский физкультурный техникум.

«А чего? К тому времени парень вполне набегал до первого юношеского по лыжным гонкам. Но мать-то… Мать-то планировала сыну высшее образование! Желательно — торговое, как у нее самой, но и строительное или автомобильно-техническое, как у отца — тоже неплохо. А здесь — бам-с! Такой демарш!».

И в армию ушел, не послушавшись мамашу, которая предлагала «решить вопрос», благо знакомства позволяли.

«Это она еще не знает, что Серега планирует после армии снова сбежать из дома, уехав куда-нибудь в городок поменьше. И работу, точнее — службу, уже выбрал. Нет, ну, уйти на пенсию в звании полковника — не „карьера всем на зависть“, но вполне достойно, вполне!».

Опять же… Сергей не был совсем уж бессребреником и альтруистом и понимал возможности родителей. То есть, помощь от них принимал, особенно потом, когда мать все же смирилась с выбором сына. С выбором и стези, и семьи. Да, мамаша и здесь пыталась влиять. Ну, как — пыталась? Даже влияла.

«Здесь Серега чего-то слабину дал!».

Хотя понять парня было можно. Дочь маминой подружки, Софочка Коган — после первого брака… В девичестве она была Емельяненко. Да, Софья была очень уж сильным аргументом. Для Сергея. На тот момент.

«Красотка, чего уж там! То ли Светличная, то ли Кустинская — по типажу. Яркая, умная стерва. Тоже из „торгашей“, как и мама. Ну и блядь отменнейшая — по жизни. Хотя… Нет, я бы не так сказал. Блядь — это по воспоминаниям самого Васильева, очень уж он зол в свое время на нее был. Если по впечатлениям моим, Евгения Плехова, то Софья вполне вписывалась в модель поведения молодых женщин — только уже из двадцать первого века. Красотка строила свою жизнь, как она это понимала. Достаток — прежде всего. Связи, знакомства. Муж — послушный и симпатичный. Потом, попозже — дети. А что блядовала — так это не блядство, а умение вовремя понять — с кем сейчас нужно „возлечь“. Чтобы выгоду получить, чтобы жизнь получше наладить!».

Серегой она до поры до времени была довольна.

«Ага. Драл ее регулярно и со всем прилежанием!».

Опять же — высокий, красивый, спортивный. В компании не теряется. И в меру жесткий — для неприятных окружающих. Самец, одним словом. Ну, а когда их, молодых оперов, чуть не «приняла» прокуратура…

«Ну да, опера тоже люди. И им иногда хочется пивка попить в пивбаре. А то, что в той пивнушке „синева“ эта появится, и барагозить урки начнут, кто же знал? Х-м-м… Сломанная челюсть у одного молодого „сидельца“. И еще парочку помяли изрядно… А прокурорским тогда нужно было „палку“ срубить на „ментах“. Тоже — кто мог знать, что „звезды так сойдутся“?».

Как ни пыжилось тогда оперское начальство, но прокуратура требовала крови: закусило их, «око государево». Поэтому одному оперу пришлось уволиться, чтобы получить условный срок, уже будучи «на гражданке».

«Чтобы статистику УВД не портить!».

А еще двоих, включая Васильева, начальство попрятало по «дальним аулам». Так, Сереге пришлось вернуться в Кировск, небольшой районный центр Тюменской области, где он и начинал милицейскую карьеру в должности участкового инспектора, сбежав после армии от упрямой «маман», ибо та наперед знала, что требуется младшему сыну. И вот здесь-то он и прожил всю свою оставшуюся, не такую уж и короткую жизнь.

«И что характерно — был вполне доволен ею, жизнью этой. Бывает же так: отказываешься от заведомо выгодных предложений, от карьеры — уж это отец и мать Васильеву могли устроить, тянешь лямку долгие годы, под конец службы получаешь должность начальника райотдела и звание полковника. Да даже не это главное! Для Сереги вся эта жизнь вполне укладывалась в понятие — „нормально“. Он был доволен! Жена, двое сыновей, дом. Друзья и хорошие знакомые. Привычная работа — пусть не особо благодарная, но — нужная, чего уж там. Счастливый человек? А почему — нет? Скорее всего — да. Так что не буду я влезать в жизнь Васильева, пусть идет как идет. Только вот этот первый брак и сам перевод из Кировска в Тюмень — на хрен не нужны. Нет, Софью можно „оттоптать“ при случае, здесь кто против — баба-то она смачная, чего там. А уж мастерица в делах постельных– ой-ой-ой! Только зачем для этого жениться?».

Васильев, он же — Плехов, поворочался на кровати, пытаясь выгнать из памяти вдруг всплывшие образы первой жены. Образы уходить не желали, навязчиво цепляясь… Цепляясь. Было у Сереги, за что цепляться, было! Об этом ему и Софья, да и прочие дамы не раз говорили. Сновидец негромко про себя фыркнул:

«Х-м-м… Да, с этим делом мне определенно повезло: здесь Серега Васильев природой был наделен неплохо. Размер не главное? Это вы другим говорите!».

Да, Васильев в своей жизни монахом не был. Совсем не был. Пусть после второй женитьбы и не искал приключений целенаправленно, но…

«Не ты выбираешь присягу, а присяга выбирает тебя!».

Приключения его сами находили. Пусть и сдерживался, и уже не бросался на каждую симпатичную дамочку, как голодный пес на кусок хлеба, но…

«Черт! Точно — выздоравливаю. По шевелению в нижней части пижамы явственно ощущаю. Вот только другая напасть — а как? Точнее — с кем? М-да… И „где“ — тоже актуально!».

Проделав дыхательную гимнастику, провентилировав легкие, парень немного успокоился и решил:

«Так что выздоравливаем, идем на дембель, немного погуляем дома и — вперед, к милицейской карьере. В Кировск? Х-м-м… А почему — нет? Васильев там состоялся как человек, обрел не только семью, но и малую родину. Даже какая-то ностальгия в его памяти присутствует. А что городок совсем невелик — так и что с того? Не у всех, видимо, есть эта тяга — переезд в большой город, к „благам цивилизации“. Как видим, и по-иному бывает!».

Васильев, надо признать честно, город Тюмень не особо-то и любил. Да и своей родиной не признавал. Не нравился ему, выходит, этот город. Да ему и другие большие города не особенно нравились. Суета, шум, экология хреновая, опять же.

Свердловск? Нет, так-то интересный город, с историей. Опять же — рабочий, что накладывает свой отпечаток.

«Ага! Бывало, так „наложит“, в лице юных горожан учащимся техникума, что просто — ой! Потом и мы научились сбиваться в стайки и тоже „накладывали“. Дальше как-то смогли притереться. Но город — он и есть город. Как говорил Немец в одном фильме: город — страшная сила. В общем, Ё-бург в целом Васильеву тоже не понравился, если вспоминать!».

Омск, где Сергей учился заочно в Высшей школе милиции, поначалу пришелся по душе парню. Чем? Был это тоже сугубо рабочий город, как и Свердловск, со статусом закрытого — «оборонка» же! В восьмидесятые было заметно, что власти стараются облагородить город, приукрасить его. Зелени много, за зданиями следят, новые строят, порядок поддерживают. Множество учебных заведений, по факту молодежный город. Вот потом, бывая в Омске уже в девяностых и позднее, сильно разочаровался: в экономике разруха, на улицах бардак, дороги «убитые». И масса, просто чрезмерное количество всякого рода «суперпупермегамаркетов», «торговых центров» и прочих лабазов. И реклама, реклама везде — растяжки, несуразные баннеры и плакаты с разным, порой откровенно глупым содержимым.

«Нет, такой хоккей нам не нужен!».

А в том Кировске… Утром встанешь — воздух волшебный, чистейший! В частном секторе — а это восемьдесят процентов территории городка — петухи орут, как в деревне. Собаки перегавкиваются, перекличку проводят. Коровы в стайках мычат, хозяек зовут на утреннюю дойку. Думаете, сарказм и издевка? А вот и нет, Сереге старому это и впрямь все нравилось.

И все рядом, пешком дойти можно. Ну, почти везде, все-таки городок вытянут вдоль поймы Аяна — это речушка такая, приток Тобола — почти на десять километров. То есть, дойти-то можно, но небыстро.

А леса вокруг? Грибы, ягоды. Да и просто отдых, прогулки — уже хорошо. Рыбалка, опять же… А Васильев со временем стал заядлым рыбаком. Нет, не с удочками на зорьке посидеть, хотя и это тоже, а с сетями или неводом на озеро выехать.

«Озер там — полно!».

Браконьерство, говорите? Ну как сказать. В месячник, когда рыба икру мечет — да, но Васильев с друзьями это соблюдал свято, в это время на воду — ни ногой. И потом… Они же не выскребали водоемы начисто. И размер ячеи, что в неводе, что в сетях — тридцатка, не меньше! Да и не нужна была им рыба в промышленных количествах. Две, три тони́. Ладно, пусть — четыре! А потом — костер, уха, чаек на ночь… Опять — ладно! Перед чаем, под уху — по паре рюмок, для аппетита. Но потом-то все же — чай!

Да и люди там, фактически в деревне — куда проще, лучше городских. Культуры в них, может быть и поменьше, но честнее они, более открыты, без камня за пазухой.

«Так что — решено, едем в деревню! 'В деревню, в глушь, в Саратов!».

Васильев-Плехов усмехнулся про себя:

«А девки — они и в деревнях водятся в нормальных количествах. По крайней мере, сейчас, пока девяностые и последующие не начнут „выметать“ молодежь из глубинки с мощью промышленного пылесоса!».

«Уеду, уеду в деревню. Корову куплю непременно…» — всплыла в голове какая-то песенка.

На следующий день после завтрака и обхода, его вызвали в ординаторскую. Придерживая рукой норовящие сползти пижамные штаны, покряхтывая от боли в теле…

«Как ты не крути, какими бы волшебными способностями не обладай, а для полного выздоровления все-таки нужно время. И двух дней здесь явно недостаточно: ушибы и ссадины, пусть и заживают ускоренными темпами, но… Ладно! Не такая уж и сильная эта боль, терпеть можно. Примерно, как от молочной кислоты в мышцах, когда позанимаешься в зале больше необходимого. А вот шлепанцы эти — это нечто, мать их так!».

Выходивший из ординаторской с весьма недовольным видом доктор окинул заинтересованным взглядом разноцветную физиономию Васильева и поспешил по своим делам. В довольно уютном помещении со столами и диваном, парня встретили…

«Парня встретила дружная, фронтовая семья. Всюду были товарищи, всюду были друзья!».

Товарищами, и уж тем более — друзьями, присутствующих назвать было сложно. Один лишь майор милиции был знаком Сергею. Майор Кумарин был замполитом их батальона. И надо признать, что, несмотря на все присущие политработникам закидоны, в полной мере имевшиеся в этом невысоком, полноватом офицере, как человек Кумарин был не так уж плох. Нормальный мужик, если сделать обязательную сноску на «бойца политфронта».

«Возможно, это потому, что майор пришел в батальон не из внутренних войск, а из милиции, а туда — в свою очередь — из территориальных совпарторганов. То есть, портупеей не испорчен, и морщина на голове не одна, от фуражки. Кстати, насколько помнит сам Васильев, как лектор, майор довольно интересный, знающий человек!».

Вторым присутствующим был незнакомый капитан из «зеленых». По всему виду, по выправке, а особенно — по невозмутимой, даже отрешенной физиономии, Васильев сразу заподозрил:

«Сдается мне, что это — „молчи-молчи“. Причем ранее Серега его никогда не видел, то есть, этот „истинный ариец“ из чужих. А вот откуда? Не из округа ли? А может, даже из Москвы?».

Третьим был довольно молодой — на вид лет двадцати семи — старлей в зеленой форме. И петлички на его вроде бы обычной армейской форме были интересные: щит и скрещенные за щитом мечи.

«А у особиста — обычные, общевойсковые!».

То есть, что? Правильно — скорее всего, старлей из военной прокуратуры.

«Да и общий вид „прокурорского“ — не по чину простому старлею иметь такую „наетую“ „будку“. Такие „ряшки“ либо у „военпрокуроров“, либо у „фиников“, сиречь — финансистов. Даже у тыловиков щекастеньких старлеев не бывает — не по сроку службы такие морды наедать!».

Эти размышления больше относились к опыту Сергея Васильева — старшего, но не нынешнего сержанта Васильева, и уж тем более — не к опыту Плехова, ибо последний о таком и не слышал вовсе, так как ни в войсках не служил, ни в органах милиции не работал.

— Ишь ты, как тебя, Васильев, разукрасили, — покачал головой замполит, — Но это — ничего! Синяки и шишки пройдут. Вот что жив остался — вот это хорошо. А то уж… Сначала-то… Говорили — совсем плох.

Замполит замолчал, как будто поперхнувшись под равнодушным, ничего не выражающим взглядом особиста, одернул китель и уже полным официоза тоном продолжил:

— А у нас к тебе разговор…

«М-да… Не военный человек майор Кумарин, не военный. Кто же со срочником так разговаривает? Вон капитан — представился так, что и непонятно, что за „ктан Тыр-быр-дырский“, а „ксиву“ предъявить — даже не подумал. Фразы строит — как дрова рубит: отчетливо, продуманно, ни слова лишнего, никаких „словесей“ развесистых!».

— Вам все ясно, товарищ сержант? — «это он ко мне обращается?».

— Так точно, тащ ктан! — вытянулся во фрунт Васильев.

— И что вы будете говорить на вопросы досужих граждан — где вами получены телесные повреждения? — «нет, ну морда у этого „молчи-молчи“ — Дольф Лунгрен отдыхает!».

— Телесные повреждения мной получены… При автоаварии, тащ ктан!

— Неплохо. А что за авария? — уставился на Серегу своими буркалами «Дольф».

— Мы грязное белье из части в прачечную возили. Вот в нас какой-то обормот на «газике» и въехал.

«Лунгрен» помолчал, видимо, прокатывая в мозгах эту версию, и кивнул:

— Вполне. Вот так и говорите тем, кто будет спрашивать. А сейчас… Распишитесь здесь, здесь… И вот здесь! — ткнул пальцем в несколько бумажек, которые и подписал Васильев.

После этого капитан враз потерял интерес к Сереге. А Васильев, мысленно почесав затылок, вдруг сам обратился к «молчи-молчи»:

— Тащ ктан! Разрешите обратиться к товарищу майору.

В общем-то — неправильно, и совсем наоборот нужно было сделать, но что-то говорило сержанту, что в этой случайной, временной, так скажем, паре офицеров никак ни майор Кумарин был старшим. Бог его знает, какое на самом деле может быть звание у этого особиста. Судя по тому, как майор покосился на «Дольфа», а тот, складывая бумаги в папку, машинально кивнул, Серега был недалек от истины.

— Обращайтесь…

— Тащ майор! Просьба у меня будет… Нельзя ли кого из наших попросить, чтобы в расположении собрали мои «рыльно-брильные» принадлежности и при оказии доставили их мне? А то — не умыться толком, ни зубы почистить. Да и трусы… В пижаме на голое тело ведь хожу.

Кумарин кивнул:

— Сделаем. Старшине вашей роты поручу. Завтра привезут.

Уже собравшись уходить, капитан как будто вспомнил:

— Да, сержант… Тут с вами хочет побеседовать следователь военной прокуратуры.

И кивнул на сидевшего по-прежнему молча старлея.

Но не успел старлей приободриться после убытия более старших офицеров, как в ординаторскую шумной гурьбой ввалились врачи.

— Так, товарищи… А вы что же — еще не закончили, выходит? — неприятно удивился один из медиков.

— Нет. Мне нужно допросить военнослужащего Васильева, — попробовал объясниться старлей.

— Нет, ну это выходит за все рамки! — развел руками доктор, — Вы, значит, будете выполнять свою работу, а мы, получается, должны ждать? Да вы пройдите в палату, там и разговаривайте.

— Допрос — это процессуальное действие, которое проводится конфиденциально… — начал было прокурорский, но медики уже не особо и слушали, принялись занимать свои места в ординаторской.

«Как-то не сильно-то они уважают толстоморденького старлея!».

— Этот молодой человек из триста седьмой, я не ошибся? — спросил у кого-то все тот же доктор, — Ага. В триста седьмой сейчас только один больной. И, насколько я помню, он сам в недавнем прошлом занимал весьма немалый чин в ваших структурах. Так что секретность ваша не пострадает, я думаю. Все-все-все, уважаемый — пройдите в палату. А нам… Нам тоже работать нужно.

Васильев, под конвоем изрядно рассерженного «страшного» прокурорского лейтенанта, вернулся к себе в палату.

— Вот, товарищ старший лейтенант, присаживайтесь! — «гостеприимно» повел рукой Серега.

Выбора у прокурорского особо и не было: стул в палате имелся всего один. Усевшись, старлей с укором уставился на соседа Васильева: дед сейчас читал газету «Известия» и на вошедших никак не отреагировал.

— К-х-х-а… К-х-х-а… — попытался привлечь к себе внимание старший лейтенант, — Э-э-э… Уважаемый! Не сочтите за труд прогуляться по коридору минуток десять: нам с вашим соседом нужно переговорить.

Дед как будто с недоумением посмотрел на «следака»:

— Нет… — проскрипел он, — И не сочту, потому как не прогуляюсь. Почки, знаете ли, шалят. А при таком неудобстве гулять мне крайне некомфортно.

— Но… — растерялся старлей, — Мне нужно провести некоторые процессуальные действия…

— Так проводи, я, что — мешаю? — хмыкнул больной.

Прокурорский вновь начал «закипать», физиономия его покрылась пятнами, прищурился этак… Якобы грозно. Что на его сугубо штатской, щекастенькой физиономии смотрелось забавно. Дед вздохнул, протянув руку, открыл прикроватную тумбочку и, достав оттуда «краснокожую книжицу», приказным тоном распорядился:

— Сюда иди, лейтенант… Видишь? Вот и успокойся.

Судя по озадаченной и даже несколько сконфуженной морде прокурорского, Васильев не ошибся: дед был явно не из простых. Поглядывая искоса на «доброго дедушку», а таковым Сереге все больше казался его сосед, старлей, усевшись наконец на предложенный стул, вытащил из портфеля кучу бланков и найдя нужный, приступил:

— Фамилия, имя, отчество… — и далее по до боли знакомой Васильеву-старшему процедуре.

Обдумав на тот момент линию своего поведения, сновидец завел шарманку: «привезли, выгрузились, построились, пошли». Совсем уж тупого-тупого служаку изображать посчитал излишним: хрен его знает, может, старлей не так уж глуп и сумел подготовиться к допросу, хоть сколько-то «пробив» личность допрашиваемого. Но, опять же, откуда простому сержанту знать, кто и какие распоряжения давал возле того взбунтовавшегося СИЗО? Сам-то он давно сделал вывод: причиной происшедшего стала архихреновая подготовка штурма. Ни разведки — хоть маломальской, ни анализа обстоятельств, ни изучение «контингента», ни знания объекта. Ни-че-го! И как подозревал Васильев, тому немало способствовали те два полковника, что явно командовали всей операцией — недаром у комбата был такой смурной вид. Но… Кто он такой, чтобы вываливать на следака свои соображения? Да и здесь же как? Говори поменьше, а то, неровен час, крайним окажешься. Многолетняя работа в милиции, опыт общения с не самыми законопослушными гражданами… И с прокуратурой многажды приходилось сталкиваться. Васильев-старший был матерым «полканом», на кривой козе не объедешь!

Лейтеха посмурнел в процессе допроса, видимо, понял: легко не будет. Однако решился выложить свой козырь:

— Что вы можете пояснить по поводу убийства подследственного Филипова?

— Кого? — опешил Сергей.

— Филипова. Подследственный Филипов, Захар Егорович, одна тысяча девятьсот тридцатого года рождения.

— Понятия не имею, тащ старший лейтенант, о ком вы речь ведете, — помотал головой Васильев.

«Значит, того сморчка, который арматурой размахивал, звали Филипов Захар Егорович? И я его все же кончил? Хорошо! Это — хорошо. Просто здорово, что я все-таки смог эту гниду на ноль помножить. Но… Вот эту радость от содеянного нужно спрятать подальше!».

— Ну как же… А вот допрошенные Касько, Игнатов и Флаух говорят, что именно вы боролись с Филиповым во дворе изолятора. Что упали оба… — напирал старлей.

«Дурилка ты картонная, а не следователь!» — развеселился про себя Васильев, — «Скажи еще, что они меня опознать могут. Ага… В той свалке! А мы еще — все одинаковые, в бушлатах, в „броне“ и касках. Да хрен там, кто кого опознает! Но надо отдать должное: за эти пару дней материал они уже накопали изрядный!».

— Вот вообще не понимаю, про кого вы ведете речь, товарищ следователь! — с самым честным видом заявил Сергей, — А кто все эти люди?

Старлей явно расстроился, физиономию скорчил — как будто лимон разжевал.

— Это все следственно-арестованные, которые в момент бунта содержались в СИЗО.

— Ага… Раз они что-то там утверждают, эти самые люди были в первых рядах, нападавших на военнослужащих нашей части, не так ли? То есть, фактически преступники, что покушались на жизнь и здоровье сотрудников милиции.

— Оценку их действиям даст следствие и суд… — со скукой в голосе протянул прокурорский, — Мы же сейчас ведем речь об обстоятельствах…

— Так-так-так… Если вы про того сморчка… Извините, тащ старший лейтенант, вырвалось! Если вы про ту с-с-суку… Ой, не хотел, честное слово. Если вы про того человека, что размахивал заточенной арматурой и тыкал ею в нас… То есть, в меня и моих товарищей…

Серега аккуратно почесал шрам на щеке, с притворным стоном потянулся и прижал руку к боку, где через низко расстегнутый ворот пижамной куртки, виднелись бинты.

— То — да, был там такой. Он больше всех на нас наскакивал. А так… Сами поймите, там такая сутолока была, толпа напирала, крик-шум… Мы защищались как могли. Ну да, нас с ног сбили. А когда и почему упал этот Филипов… Если мы вообще про одного и того же человека. Говорю же — сутолока, шум. Да и удары сыплются со всех сторон, попробуй тут запомни хоть что-то.

— Но Филипов упал рядом с вами…

— Там рядом со мной падали и мои товарищи! — чуть повысил голос Васильев, — Вот за этим я больше смотрел, а не на кого-то там… зэчка. И если эта мразь вдруг при падении наткнулась на свою же заточку… Видно, бог не Яшка… Хотя здесь скорее: бог шельму метит. Вот он и пометил — от души!

— Какой — бог, сержант, вы же комсомолец! — опешил следователь.

— Да это просто присказка такая, товарищ старший лейтенант. Просто присказка. Вы же и сами, наверняка ее слышали.

— Присказки у него еще… — пробурчал старлей.

Чуть успокоившись, следак вновь попробовал вести ту же линию:

— И все-таки… Как мне известно, у вас резанная рана щеки и такая же — на левом боку. Вы помните, кто и при каких обстоятельствах ее нанес?

— Угу… Этот мудак… Извините, этот Филипов и нанес.

— Ага… То есть, в сутолоке вы увидели, что удары заточкой нанес именно Филипов?

— А там больше ни у кого заточек не было. Палки разные — были, даже куски арматуры были, но с заточкой… Точнее, даже с целым копьем из заточенной арматуры, был только один человек. И понятно, что когда я почувствовал боль от пореза на лице, то огляделся и увидел, кто представляет наибольшую опасность…

— И что же вы сделали? — подался вперед следователь.

«М-да… Язык мой — враг мой! Говорил же себе — поменьше болтай, а здесь, получается, я имел время и возможность оценивать уровень опасности. Нехорошо!».

— А ничего не сделал: сбили меня с ног, упал я. А потом ногами месить начали, я сознание и потерял.

— То есть…

— То есть, понятия не имею, как, когда и при каких обстоятельствах упал этот Филипов. А может, его сами зэки и прирезали? Может быть, он с кем в конфликте был?

Старлей откинулся на спинку стула и со злостью уставился на Серегу.

— К-х-а… К-х-а… Ты, старший лейтенант, чего на сержанта-то наседаешь? — проскрипел со своей кровати дед, — На что его раскручиваешь?

— А вас, тащ полковник, я попросил бы не вмешиваться! — взвился было следователь.

«Точно! Полковник он. Ну, я же предполагал!».

— Ты на кого голос повышаешь, лейтенант? — вроде бы тихо, но очень весомо протянул сосед, — Ты совсем, что ли, нюх потерял? Ты берега-то не путай. А то возьму вот и позвоню вашему Сизову. А то и Тихонюку. И уедешь ты, товарищ следователь, песцов пересчитывать… Куда-нибудь в солнечный Магадан.

Следователь заткнулся и весь как будто опал. Последующий допрос не затянулся: старлей быстренько набросал все, что сообщил Васильев. Один фактаж, без каких-либо оценок и попыток анализа: мал еще чином сержант, чтобы действия вышестоящего руководства оценивать.

«Ага! И анализы проводить!».

Когда весь взъерошенный прокурорский убыл, Серега, чуть помедлив, поблагодарил соседа.

— Пустое! — отмахнулся тот, — А ты, сержант, болтай поменьше, думай, что и кому говоришь.

— Так это… Тащ полковник… Я это… Я тогда испугался сильно, в последний уж момент. Думал — все, капут совсем. А когда здесь, в больнице очнулся, прямо вот… Как накатило — так жизни обрадовался.

Дед хмыкнул, глядя в потолок:

— Это-то и понятно.

Потом они пообедали. Молча. Затем — тихий час, который Васильев, сам того не ожидая, выполнил неукоснительно: упал и продрых, пока не разбудила медсестра.

«Перенервничал, однако. Потом расслабился, вот и отпустило меня в сон!».

— Задницу готовь, товарищ военнослужащий. Уколы буду делать.

Сосед по-прежнему на контакт особо не шел, как будто и не было его вмешательства в действия прокурорского, не было той поддержки сержанта Васильева. Все ограничивалось дежурными: «Доброе утро!», да «Приятного аппетита!».

Как и обещал майор Кумарин, на следующий день его позвали к посту дежурной медсестры, которая сунула Сереге трубку телефона:

— С первого этажа звонят, с поста. Пришел к тебе кто-то.

— Х-м-м… Так может, я это… Спущусь, а? Там сослуживцы мои, наверное, приехали. Просил я их привезти мне мыло там, зубную пасту и прочее.

Медперсонал отделения госпиталя, где сейчас излечивался Васильев, не видел, в каком состоянии его привезли изначально, оценивал больного по его нынешнему виду. А вид — что? Ну да, побил кто-то солдатика, синяки присутствуют во множестве. А так — ничего серьезного. Дежурная подумала секундочку и разрешила:

— Только аккуратнее там… По лестнице пойдешь — за перила держись, не хватало тебе еще и по ступенькам сбрякать.

В вестибюле первого этажа Сергея встретил старшина роты Мурзин. В СМЧМ надо признать, с этими званиями… Звания-то соответствовали армейским, ведь к внутренним войскам батальон относился. А значит — что? Правильно говорить — прапорщик Мурзин, ибо и был тот самый Мурзин именно прапорщиком. Но в милиции, в отличие от войск, звания прапорщика пока не было, а посему на форме старшины роты присутствовали погоны старшины.

«Это чтобы враги запутались, не иначе! Но путаются почему-то именно молодые солдаты, только что призванные в часть!».

Мурзин и подобные ему военнослужащие предпочитали, чтобы их называли именно — прапорщик. Многие из молодых салаг на это дело, то есть именно на погоны, «покупались», но «не верь глазам своим». Мало ли что погоны с широкой продольной полосой? На самом деле это тот самый страшный зверь, что «Есть такая профессия — Родину расхищать!». И нарываться на обиду старшины роты — чревато, ибо может случиться как в том анекдоте:

— И ничего, Василий Иванович, мне за это не будет?

— Точно, Петька! Ничего тебе не будет: ни коня, ни сабли, ни бурки!

Чем среди прочего, отличается старослужащий от «молодого, необученного»? Правильно! Старослужащий от салаги отличается хорошими отношениями со старшиной. В данном случае — с прапорщиком Мурзиным. А Серега Васильев был правильным старослужащим, потому с этим «сверчком» был в нормальных, подчас даже — в деловых отношениях.

Сам по себе товарищ прапорщик выглядел… Как прапорщик. Лет сорока, коренастый, с чуть заметным брюшком, с испещренным уже видимыми морщинами лицом, с умудренным взглядом того, кто в цирке давно уж не смеется.

— Здрав-жлав тащ прапорщик! — выпрямился сержант, отдавая дань уважения более старшему по званию и по опыту… Да что там? По-житейски более мудрому человеку!

— Привет, Васильев! — кивнул старшина, внимательно разглядывая Серегу, — Нет, ну горазды же болтать наши люди. А говорили-то… Вроде как почти мертвого увезли. А я вижу — вполне нормальный солдат, этот сержант Васильев. А что синяки… Помню, был я в молодости в отпуске, в родном колхозе… Эх-хе-хе! В общем, застукал меня как-то кум со своей женой. На сеновале, как водится. Нет, ну куму-то я тогда сопатку поправил. А чего? Он же один был. Вот потом он еще братовьев своих позвал. Так тогда у меня синяки были не в пример хужее, чем у тебя.

— Ото ж, товарищ прапорщик! — кивнул Васильев, — Вот и я говорю — хрен они все дождутся, чтобы на моих поминках киселя похлебать!

Когда Мурзин передал Сереге довольно скромный узелок с личным имуществом, Васильев озвучил свою просьбу:

— Тащ прапорщик… Просьбишку имею: меня тут в реанимации встретили как родного, отнеслись с пониманием. А один доктор — прямо кудесник — даже нос выправил.

Васильев осторожно потрогал упомянутый шнобель.

— А то видели бы вы, товарищ прапорщик, какой пятак навели мне эти гостеприимные черти из СИЗО города Н-ска. Тут не то, что девки, я сам на себя в зеркало смотреть боялся.

Мурзин внимательно посмотрел на Васильева:

— Х-м-м… Нос как нос. Даже вроде бы прямее стал. Он же у тебя ломаный был, насколько я помню.

— Так, а я о чем? Вот я и думаю: надо бы медиков из реанимации как-то отблагодарить.

— Резонно! — кивнул старшина, — Медицина — дело такое — к ним, конечно, лучше вообще не попадать, но если уж попал, если уж помогли — скупиться не стоит. Что думаешь?

— Да есть у меня у каптера нашего заначка — родители присылали, я-то думал парней на «днюху» угостить… Тортик там, газировка. Но раз так уж вышло… Не могли бы вы, тащ прапорщик, как будете попутно двигаться, купить бутылку коньяка и коробку конфет.

— Х-м-м… Нормально! — кивнул Мурзин, — А в какую цену коньяк и конфеты планируешь.

— Ну… «Двин» тут вряд ли найдешь, а хороший армянский… Звезд на пять, а лучше — КВВК, ну и конфеты — что-нибудь получше.

— Запросики у тебя, однако, — покачал головой старшина, — Ну да, ладно. Есть у меня один знакомец, сделает. Ты сколько тут еще будешь лечиться?

— Так кто ж их, медиков, знает? — пожал плечами Васильев.

— Значит, лучше побыстрее, — подумал вслух Мурзин, — Завтра… Край — послезавтра завезу.

— Ага, заранее — спасибо! С меня, так сказать, причитается. А что там у нас в батальоне, тащ прапорщик?

Старшина поморщился, как от зубной боли:

— Да что там может быть? Понаехали всякие, землю сейчас роют. Комбат, как я понимаю, крайним останется. Ну да, то не нашего ума дело.

— Эт-точно! А мне, выходит, надо подольше здесь поваляться, — задумался Серега, — Пока эти «понаехи» не уберутся.

Старшина хмыкнул на новое слово, уточнил:

— Да вряд ли они больше недели проторчат. Им тоже не улыбалось надолго от места службы отлучаться.

— Тогда — неделю, а лучше десять дней. Спасибо, тащ прапорщик! Буду вас ждать.

Казалось бы, бывают в жизни разные мелочи, на которые и внимания-то не обращаешь, а вот поди ж ты — отними у тебя эти мелочи, и жизнь становится куда тусклее и бесприютнее. С каким наслаждением Васильев помылся в душе — это же не описать! Плюхался, что твой енот, все натирал и натирал себя найденной здесь же, в санузле, мочалкой. И плевать ему было, что неизвестно — чья это мочалка, кто ею раньше мылся. Особое удовольствие приносило то, что в процессе процедуры, все тело покалывало и пощипывало, а это значило — сходят синяки, пропадают шишки. Выздоравливает, стал быть, солдат.

А с каким удовольствием Серега натянул на себя чистые трусы — что ты! Трусы-то самые что ни на есть простецкие — черные, сатиновые «семейники». Однако человеком себя почувствовал. Кайф!

«И как те ваххабиты вообще без трусов ходят? М-да… Дикие люди, дети гор. Точнее, пустынь!».

Завалился на кровать, а тут и сосед негромко засмеялся:

— Сколько же ты мыться можешь… Я уж думал, случилось, может, чего? Ан нет — слышу, напевать чего-то стал. Значит, думаю, все в порядке.

— Да, знаете, такое удовольствие получил, как будто сто лет не мылся. Конечно, лучше бы в баньку, да попариться, да, чтобы с веничком. Эх! Но и душ в нашей ситуации — очень даже ничего.

— Ну да, выздоравливаешь, значит. А ты, выходит, деревенский, раз о бане заговорил? — полюбопытствовал дед.

— Я-то… Я-то нет, не деревенский. Но это же и не нужно быть деревенским, чтобы любить баню.

«Интересно, чем вызвано это любопытство соседа? И рассказ мой тому следаку он выслушал внимательно, хоть вида и не подавал. А если дядя из органов, пусть и в прошлом, да еще матерый такой… Если ему лет за семьдесят, как можно сделать вывод по внешности, то он начинал службу как бы еще не при Дзержинском. С такими „дедушками“ нужно ухо держать востро!».

Коньяк и конфеты он вручил, передав в реанимации медсестре Альбине, которую вызвал через постовую. Она вроде бы отнекиваться начала, но услышав, как отчетливо булькнуло в замотанном коричневато-серой оберточной бумагой свертке, усмехнулась и приняла отдарок.

А лечения Васильеву никакого и не назначили. Нет, ну правильно — чего его лечить-то? От чего лечить? Кровоподтеки и ссадины заживают штатно. Примочки, что ли, ставить? А на кой? Само за неделю пройдет. Его бы вообще выпнуть из госпиталя, пусть амбулаторно долечивается, но принять такое решение мешал, как полагал Сергей, его непонятный статус. После раздумий «эскулапы» вынесли вердикт: недельку еще подержим, посмотрим, как рана подмышкой заживать будет, а ну как нагноение? Однако даже первокурснику медучилища было бы ясно, что и там ничего серьезного нет: шкуру вспороли, но рана неглубокая и мышцы не повреждены.

Поэтому Васильев наслаждался ничегонеделанием. Точнее, самому Плехову-то было бы скучновато, а вот Сереге Васильеву — очень даже комфортно. Чтобы понять такое, нужно быть военнослужащим, где даже дембелю всегда занятие найдется. Ибо и дембель вынужден держать вид предельно занятой, пусть эта занятость — всего лишь контроль над салагами. «Ибо… ибо… ибо…». Ибо вид прохлаждающегося военнослужащего предельно противен и даже омерзителен для любого мало-мальски значимого командира.

«В роте пять утюгов, а солдаты небритые!».

Чтобы совсем уж не опухнуть от безделья, Плехов принялся анализировать свое состояние. И вообще — параметры и «тэтэха» доставшегося ему в этот раз тела. Сам он, понятно, пока осмотреть себя не мог: и условий не было, да и внешний вид был — без содроганий не обойтись: разукрашен на славу! Потому копошился в воспоминаниях Васильева.

«А чего? Вполне нормальная тушка: рост — один метр восемьдесят четыре сантиметра. Оптимально, я считаю. А в это время — очень даже немало!».

Пока Плехов занимался на курсах массажистов, овладевал знаниями полного курса медицинского училища, приходилось штудировать многочисленные учебники и пособия. Среди прочих, в целях общего развития, пролистывал и околомедицинскую литературу. И попалась ему одна, довольно интересная брошюра — об особенностях развития людей в зависимости от мест проживания, а также — от экономического уклада общества. Ну и генетика сюда же каким-то боком приплеталась. Довольно известный факт, что скандинавы, к примеру, в среднем выше прочих жителей планеты. Опять же, фламандцы-голландцы разные. Выходило, что тип этот складывался не то, что годами и десятилетиями — столетиями. Здесь и питание, и основные виды деятельности и прочая, прочая… Русские, а также украинцы и белорусы своими параметрами не поражали: плелись где-то то ли на пятом, то ли на шестом месте. И если подумать, все логично: испокон веков жителям нашей страны, подавляющему их большинству, приходилось питаться крайне скудно. Скудно и однообразно.

«Большой рахмат за такое дело властям предержащим. Те-то питались вполне, часто даже с перебором. Вот и получалось, что к двадцатому веку правящая верхушка и народ — как будто два разных вида человеков. Рослые, красивые представители правящей элиты и низкорослые, согбенные, с многочисленными телесными изъянами, рано стареющие остальные. РКМП, мать их!».

Только в советский период правительство что-то постаралось сделать для исправления ситуации. Но поначалу методы хозяйствования на земле, полудохлое сельское хозяйство, что немногим отличалось от такового же веке в семнадцатом, а потом подготовка к войне, сама Война… И только в пятидесятых в СССР удалось в какой-то мере искоренить голод. Не наладить полноценное питание, нет, а лишь голод победить!

«М-да… Именно поколение семидесятых и восьмидесятых, получив полноценное питание и, в придачу к нему — медицину, образование, физкультуру и культуру в целом, смогло сократить разрыв в том же росте населения, выйдя, насколько помню, на третье место в мире. Но — ненадолго. Так как уже поколение девяностых снова скатилось назад. Капиталызм! — как говаривал старина Арни в старом фильме. И хотели вроде как посмеяться создатели фильма, а получилось: не в бровь, а в глаз!».

Прежняя жизнь Сереги Васильева, вполне себе спортивная, особенно последние два года, когда взводный не давал продыху со всеми этими физическими занятиями, включая мордобитие и прочие «самбы», превратило парня в метр восемьдесят сплошных мышц и сухожилий. Нормально. Размер форменного обмундирования — пятидесятый. Хотя штаны вполне можно было натянуть и сорок восьмого размера. Широкоплечий, сухопарый, высокий парнишка: «десятку» бежит легко, не напрягаясь; на турнике и брусьях крутит все, что сейчас известно. Раздел боевого самбо, опять же, усвоен, если не на пять…

«У взводного, который потом ротным стал, пятерку на зачете получить — дело, невозможное в принципе. Капитан всеми силами, умениями и навыками, которых у него было в избытке, доказывал претендентам, что не бойцы они, а так — „писюны косопузые“!».

В общем, нормально все с «физикой» у Васильева. Недаром же после предыдущего «дембеля», когда их «годки» ушли на гражданку, Сергея повысили до сержанта и фактически — замкомвзвода.

— Ты чего все натираешь и натираешь себя? Что твой кот — все вылизываешься и вылизываешься! — снова усмехнулся сосед.

— А я не натираю, — пояснил парень, — я массаж делаю. Правильный спортивный массаж уменьшает боль от травм и ускоряет выздоровление.

— А ты что же — умеешь его делать? Спортсмен, что ли?

— Да, перед армией закончил Свердловский физкультурный техникум. Специализация — лыжные гонки и биатлон. А так… Тренер по игровым видам спорта. Пока учились, сами понимаете, тренировались, тренировались и тренировались. А там же как? При таком режиме без травм и растяжений обойтись практически невозможно. Вот и пришлось освоить. Волей или неволей. Кстати! Вы, я слышал, по ночам стонете и зубами скрипите. Почки беспокоят?

— Они… — неохотно пробормотал дед.

Васильев видел, как дважды в день старика увозят на каталке на какие-то процедуры. Лекарский дар сновидца позволил увидеть явные неполадки в области почек, но что именно — здесь Плехову не хватало ни знаний, ни умений.

— Х-м-м… Видите ли, Яков Кузьмич… Я, кроме массажа, еще кое-что могу. После «физо» сослуживцам часто помогать приходилось. У меня немного лечить получается. Почему так? Точно сказать не мог. Вроде бы прадед у меня был костоправом хорошим, так родные рассказывали. Да и бабка по линии отца тоже что-то такое умела: и травами людей лечила, припарками, да и прочими… Заговорами. Я, как комсомолец, в это не сильно-то и верю, но… Люди говорят, что получается у меня что-то. Боль, говорят, хорошо снимать умею.

— Да? — довольно скептически протянул сосед, — Ну, ладно. Давай попробуем. Я чего только в своей жизни не насмотрелся, бывали и странности всякие. Лекари разные, шаманы северные… Что делать-то надо?

— На живот лечь и поясницу оголить.

Покряхтывая, сосед выполнил требования. Зачем Плехов предложил деду свои услуги, он и сам не очень понимал. То ли чтобы расположить того к себе, то ли чтобы попробовать, как работает дар в здешних условиях. А может, и то и другое…

«И можно без хлеба!» — пробурчал кто-то внутри голосом Евгения Леонова ака Винни-Пух.

«Нет, разговаривать с самим собой иногда можно. И даже — нужно. Вдруг тот, внутренний, что-то путное предложит? А в условиях, когда внутри тебя живут еще двое — Васильев-молодой и Васильев — старый, так и вообще, целую дискуссию развернуть можно. Только бы „крышей“ окончательно не съехать!».

Плехов привычно для себя растер руки, согревая пальцы и ладони. Кожа старика на пояснице была дряблая, бледная и отдавала в синеву.

«Красивых женщин-то разминать куда приятнее: и для глаз, и для рук. И для ума, особенно того ума, что ниже основного расположен. Хотя здесь еще вопрос — какой ум у молодых мужчин является основным — нижний или верхний!».

В процессе старик замер, как будто прислушиваясь к себе, только громкое сопение выдавало то, что он еще жив. Плехов, а точнее — теперь уже Васильев, особо не напирал ни с массажем, ни с вливанием силы, помня слова своего учителя из первого сна: переборщить, значит — навредить. Но и этот десятиминутный сеанс принес результат, сосед зашевелился, хмыкнул:

— Смотри-ка ты, а боль-то и впрямь ушла.

Потом осторожно сел на кровати, помолчал, оценивая свое состояние:

— Видно, и правда что-то умеешь.

Васильев не был убежден хоть в сколь бы то ни было положительном и продолжительном результате: все-таки и болячка это была явно застарелой, да и возраст пациента не особо располагал к мечтаниям о полном излечении. О чем он прямо и сказал деду. Тот кивнул согласно, мол, сам понимаю.

Серега стоял возле окна размышляя… Да ни о чем не размышляя, просто пялился через стекло в скверик, куда выходила эта стена здания. Скверик был откровенно мал: от здания до чугунного забора госпиталя метров пятнадцать-двадцать, не более. Голые стволы рябин и берез, остатки грязного снега повсюду. Сторона, как уже понял Васильев, была теневая, не солнечная, а потому и снега здесь еще хватало. По словам-то окружающих выходило, что последние несколько дней выдались откровенно теплыми, солнечными, и снег сходил везде, буквально на глазах, заполняя улицы потоками талой воды. Об этом же — о долгожданном тепле — говорил и топот каблучков по утрам и вечерам, когда приходил и уходил медперсонал. Женщины, как всегда, торопили весну, желая скинуть опостылевшие за долгую зиму тяжелые пальто и шубы, сменить их на легкие платья, пройтись по асфальту в туфельках.

«А топить продолжают как не в себя, от батарей жаром так и пышет. И окна не открыть, даже форточки открывать запрещают. Духотища!».

За прошедшую неделю эта палата, холл с кадками с растениями и телевизором, само отделение госпиталя изрядно поднадоели парню. Шишки на теле уже рассосались, ссадины поджили, синяки превратились в слегка желтоватые пятна. Даже шрамы существенно опали и посветлели, как будто им не десять дней, а все полгода. На это обращали внимание: сосед, пациенты, младший и средний медперсонал и даже врачи.

— Поразительная скорость заживления. Поразительная! — бормотал заведующий отделением на ежедневных обходах, — А скажите-ка, больной, вот с глазами у вас интересная история: один зеленый, другой — ярко-синего цвета. Это было всегда?

— Да нет, — пожал плечами Васильев, — Раньше оба голубыми были.

— Гетерохромия. Х-м-м… Раньше только на картинках в учебниках доводилось видеть. Но при черепно-мозговых травмах такое случается, если нам не врут светила медицины. М-да, интересно…

«Ну хоть что-то постоянное в этих, таких разных снах!».

С соседом получилось не то, чтобы подружиться, но отношения их стали вполне доброжелательными. Дед даже иногда что-то рассказывал: разное, из своего или чужого опыта. И каждый раз интересно. С другими же больными полковник практически не общался, вот, видимо, и заскучал старик.

Сергей подлечивал Якова Кузьмича помаленьку, но ежедневно. И было заметно, что отставник-«энкавэдешник» начал оживать, да и внешне выглядел уже куда лучше, чем изначально. Врачи приписывали эти метаморфозы правильно выбранному лечению, на что старик лишь усмехался, но и не опровергал мнение медиков. Дважды за эту неделю к полковнику приходила пожилая женщина — супруга — и приносила разные вкусности, большая часть из которых перепадала парню.

На втором сеансе массажа Васильев осмелился и спросил у деда:

— Яков Кузьмич, мне вот интересно: а вы, почему в тот раз перед следователем за меня заступились?

Дед покряхтел в подушку и пробормотал:

— Терпеть не могу таких прохиндеев.

— Прохиндеев? — переспросил Сергей.

— Ну а как его еще назвать, следователя так называемого? В этой истории с самого начала было понятно, что действия твои и твоих сослуживцев полностью правомерны. Вы действовали по приказу, так? Так. Приказ на пресечение массовых беспорядков в следственном изоляторе был законный? Без сомнения. Вот исполнение, конечно, через жопу. Но то уже вопросы не к солдатам. А этот прощелыга в таком дерьмовом деле решил еще и «палку» срубить: раскрыть убийство. И кого? Зэчка беспредельного солдатом, которому отдали приказ. Ну и кто он, старший лейтенант этот? Мудак. Мудак и больше никто!

— А вы тогда пригрозили ему, фамилии какие-то назвали. Это ваши знакомые, сослуживцы? — продолжал интересоваться парень.

Старик цыкнул, пошевелил головой:

— А ты не много ли вопросов задаешь, сержант?

— Виноват. Больше не повторится! — несколько демонстративно припечатал Серега.

Полковник вновь хмыкнул:

— Да там и секретов особых нет. Сизов тот — начальник следственного управления в военной прокуратуре. А Тихонюк… Тихонюк — заместитель военного прокурора округа. И с тем, и с другим мне не раз приходилось работать вместе.

Сеанс закончился, и дед сел на кровати, поправив пижаму:

— Тихонюк вообще из нашей конторы, в прокуратуру позднее перешел. Он в самом начале службы у меня в подчинении ходил. Да и вообще… Взбесило меня, что с этим дерьмом, со спецконтингентом этим, цацкаются как… Не знаю, как назвать. Нет, к добру это все не приведет. Раньше же что? Подогнали бы танки, снесли ворота и разогнали бы толпу. А потом — вытаскивай их по одному, по двое из разных щелей и вяжи.

«А если кто от танка отбежать не успел, тот сам себе злобный Буратино!».

Старик, скрипнув зубами, продолжил:

— А сейчас — гуманизм, права человека. А по сути, если? Человеки — это те, кто по воле ходят, в цехах или колхозах работают честно. Детей учат, людей лечат. А ты, если попал за решетку, по своей ли воле, по глупости ли своей — сиди и не чирикай. А если бунтовать вздумал — ну тогда не обижайся, когда спрос будет самый жесткий. Сейчас же валандаются с ними…

Рассказывал полковник немного и о себе:

— Призвали меня в тридцать пятом. Мне как раз двадцать лет исполнилось…

«О как! То есть ему сейчас всего шестьдесят. А я-то думал — далеко за семьдесят. Эк его покорежило-то!».

— Я после «фэзэу» на заводе работал. Вечерку закончил, думал в техникум поступить. А тут — вишь, ты… Попал я в конвойные войска НКВД. В сопровождении мы ездили: грузы разные, то, сё… Потом уж — непосредственно конвоями занимались. Почти всю страну объехал. Да уж, всю страну объехал, а видел только то, что из оконца вагонзака и высмотрел. Потом школа младших командиров. А к концу службы предложили мне на двухгодичные курсы поехать. Х-м-м… А я и согласился: втянулся, что ли. Перед самой войной и закончил.

— В «Смерше» служили? — не удержался Васильев.

Здесь уж не Васильев спрашивал, здесь самому Плехову интересно стало. Ну как же — знаменитый же «Смерш»!

Дед усмехнулся:

— Нет. Поначалу в особых отделах послужить пришлось, в разных подразделениях. А потом, с сорок третьего — да, и в «Смерше» служить довелось. А ты, откуда про «Смерш» знаешь?

— Ну как же⁈ Богомолов же! «В августе сорок четвертого».

— А-а-а… Ну да, ну да, — хмыкнул сосед.

— И как там, в книге-то? Правдиво описано? — весь подался вперед Васильев.

Старик пожевал губами, поскреб со скрежетом подбородок, уже изрядно покрывшийся седой щетиной:

— Правдиво ли, спрашиваешь? И как ответить… Вроде и да, а вроде и нет. Там же, в книжке-то, надо, чтобы интересно было. А в жизни — оно чаще по-другому бывает. Грязи много, беготни пустой еще больше, а вот сна и отдыха было куда меньше. Это как в куче навоза жемчужину искать. Пообщаешься с разной мразью, выпачкаешься весь с головы до ног, а толку — чуть! Да и куда больше с разным дерьмом дело приходилось иметь: уголовщина, что в тылу распоясалась; дезертиры, предатели всякие, что убежать с немцами не смогли или не захотели. Шпионы или диверсанты? Те тоже были, но их-то куда меньше случалось. А может, это мне так не везло?

— И на Западной Украине служить доводилось? — продолжал любопытствовать Сергей.

Полковник глянул остро:

— А про это — откуда знаешь?

— Да батя у меня с сорок пятого по сорок девятый там служил. Танкист. Он немного, но рассказывал. Хотя больше плевался, когда «западенцев» поминал.

— Ну и правильно, что плевался. Дрянной народишко. Места там хорошие, земля благодатная, а вот народ — хреновый! Мне тоже доводилось там служить.

Старик как будто машинально потер плечо, на котором, как уже видел Сергей, «красовался» изрядный, рваный и некрасивый, давно заживший шрам.

— Оттуда отметина? — спросил парень.

Сосед глянул остро, но ничего не ответил. Да ответа и не нужно было: Плехов и сам был наслышан, как приходилось рубиться «смершевцам» и войскам НКВД с бандеровским подпольем.

У Васильева… Хотя здесь было несколько непонятно, чья именно мысль мелькнула в голове: Васильева-младшего, самого Плехова или же Васильева-старшего. Впрочем, последнее — вряд ли.

«А ведь этот дед, этот полковник, еще насколько лет назад бывший заместителем начальника областного Управления КГБ, товарищ-то очень авторитетный. Может быть, поправить немного жизненный путь Сереги Васильева, в смысле — строить карьеру не по линии МВД, а по линии „Конторы Глубокого Бурения“?».

Но сам себе сразу же и ответил — нет! И это «нет» было предельно четким. Самого Плехова не прельщала служба в рядах «внуков Дзержинского»: очень уж мутными они представлялись, эти борцы с внутренним врагом, да и державу, как ни крути, профукали именно они, допустили крамолу как по всей стране, так и в собственных рядах. А Васильев-старший и вовсе был расположен к «комитетчикам» самым не комплементарным образом: этот опытный «ментяра», отслуживший с эпохи «махрового застоя» до две тысячи десятого года, помнил, как в начале восьмидесятых, после скандальной отставки, а потом и смерти Щелокова, ломали милицию через колено. Как пришедший в МВД Федорчук наводил свои порядки, действуя, что твой слон в посудной лавке, увольняя заслуженных сотрудников милиции пачками, не разбираясь, кто прав, а кто виноват, кто «балласт» никчемный, а кто нормальный сотрудник. Да и пришедшие вослед за новым министром укреплять и реформировать МВД «чекисты», как правило, сами ничего не умели, но вот гонору и апломба было — хоть отбавляй! Все же специфика службы и задачи были несколько другими, да и Комитет делился с МВД не самыми лучшими кадрами.

«Кто же отдаст своих лучших сотрудников? Как в той присказке: „Жену отдай дяде, а сам иди к бляди“? Не, дурных нимае, цикава людына самому потрибна!».

Вот и ломали выходцы из «конторы» все что под руку попадалось, и лихорадило министерство чуть не до конца восьмидесятых.

«А может, это было специально задумано? Так сказать, один из пунктиков плана по развалу страны?».

В общем, нет. И первое — уже решил, что вмешиваться в жизнь Васильева не будет…

«Хотя все равно что-то пойдет не так. Изменения будут. Просто кардинально ломать ничего не буду!».

Да и хоть немного зная события в той жизни Сереги, можно более или менее планировать эту новую жизнь: избегать ошибок, не делать явных глупостей, выправить то, что выправить можно. Помочь кому-то, если представится такая возможность.

«А страна? А что — страна? Здесь, похоже, ничего сделать не выйдет. Как говорил один персонаж, „все уже украдено до нас“. То есть, закладка на развал уже сделана и этот самый развал уже идет, пусть и незаметно пока. Но похрустывает уже что-то в глубине механизма, что-то пощелкивает в фундаменте, поскрипывают несущие конструкции. Здесь не один случайный сновидец нужен, а целая команда опытных кризисных управляющих, подкрепленная матерыми и не боящимися крови „волкодавами“. Однако те кризисные управляющие давно почили в бозе, кто естественным образом, а кого и к стенке прислонили. И „прислоняли“ именно те мрази, что закладывали мину под все здание страны!».

«Да и чего это я? Я же давно решил быть просто наблюдателем, этаким зрителем. Интересно же: проживать жизни разных людей в разные эпохи и в разных странах. Вот и будем оставаться таковым. Да и вообще… Кто сказал, что это именно моя страна, моя история? Вдруг это все фантом, воспаленная фантазия некоего спящего и видящего сны индивида? Как там у одного интересного художника: 'Сон, навеянный полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения!».

Далеко не юный УАЗ-«буханка» погромыхивал всяким-разным на кочках, ямках, выбоинах и колдоебинах. На небольших подъемах он начинал истерично подвывать двигателем, что твой «газон», и тогда младший сержант Игнатюк, водитель этого «пепелаца», матерясь, принимался переключать скорости. В требухе «таблетки» что-то начинало скрежетать, хрустеть, завывать, и машина практически останавливалась на месте. Шипя, как самовар, Игнатюк, стискивая зубы, рвал рычаг переключения «на себя», «от себя», и тогда приходилось подключаться прапорщику Мурзину. Товарищ старшина поворачивался лицом к водителю, хмурился и тянул:

— Игнатюк, мать твою, уважаемую женщину… Мы будем ехать или нам пешком пойти?

Водитель делал «жалистный вид» и канючил:

— Тащ прапорщик, а я тут причем? Я уж скольки раз твердил нашему зампотеху, что коробку нужно перебирать. А лучше — вообще выкинуть ее на х… Извиняюсь, тащ прапорщик.

Васильев, сидевший в салоне автомобиля возле передней стенки, глядя вперед, хмыкнул про себя:

«Вот же хитрый хохол, этот Игнатюк. Если разобраться, как водитель, он полный ноль. Именно он и довел своим стилем вождения коробку до полной непригодности. И скорее всего, Мурзин это тоже понимает, как понимают и командиры нашей автороты. Однако Мыкола пришелся ко двору тыловикам, ибо, как и большинство хохлов, отлично разбирается „что почем“ в этой жизни!».

С первого взгляда сержант определял, где и что лежит хорошо, а что — плохо, и что нужно сделать, чтобы то, что лежит хорошо, стало лежать похуже, а то и прямо перешло в разряд «плохо лежит». Он бы и совсем размахнулся, но здесь уж ему мешал порядок, заведенный в батальоне, а также длинная иерархическая цепочка вышестоящих тыловых фокусников-иллюзионистов, которые виртуозно могут извлекать кроликов из цилиндров… Отставить! Как раз-таки, наоборот: они мастерски могут прятать кроликов и прочее имущество не только в цилиндрах, но даже в карманах форменных бриджей. Миколе бы на сверхсрочную остаться, там-то были бы перспективы, но хохол, не скрываясь, сетовал на то, что с родом войск и подразделением, где он вынужден нести службу, ему не повезло. Игнатюку бы куда-нибудь в стройбат — вот где разлюли-малина, или, на худой конец, на склад ГСМ какой-нибудь захудалой танковой дивизии. А так… Не повезло, в общем, этому селюку!

Игнатюк был младше на год призывом Васильева. Но надо отдать должное: уже на третий месяц службы Мыкола оказался в автороте, а еще через три месяца сел за баранку «этого пылесоса». Видно, удобен был парубок хозяйственно-тыловому племени. О своей службе Игнатюк языком не трепал, но старших призывом товарищей нет-нет да задабривал то пачкой сигарет, то парой бутылок лимонада. В общем, нормальный водила.

«Только зачем он от госпиталя в батальон поехал какими-то замысловатыми путями? Нет бы по нормальным улицам ехать, так Мыкола закрутил по неизвестным улочкам и переулкам. Х-м-м… Я вот два года в Кемерово отслужил, но о наличии всех этих закоулков понятия не имел. А Игнатюк баранку крутит уверенно, будто каждый день здесь катается. А может быть, так и есть: я-то из располаги вылезал нечасто, а хохол уже полгода носится тут — хвост дудкой!».

Как будто услышав мысли Васильева, Игнатюк пояснил:

— Сейчас на центральных улицах движение — упасть, не встать. Столько всяких долбо… Извините, тащ прапорщик. Столько всяких рукожопов встречается — страшно становится. Кто им только права дает?

«Ну-ну… Кто только тебе на той Житомирщине права выдал, вот бы посмотреть. В какой такой автошколе водительское удостоверение за двух баранов выписывают?».

В очередной раз УАЗик влетел правым передним колесом в яму, и снизу что-то хрустнуло. Васильев поморщился и взглянул на прапорщика: стало интересно — отреагирует ли старший машины на столь лихую езду водителя. Но Мурзин и бровью не повел.

— И вот, тащ прапорщик, интересует меня вопрос: а что, горкому партии наплевать на состояния улично-дорожной сети? — возмутился водитель, явно перекладывая ответственность за состояние вверенного автомобиля на местные власти.

Прапорщик расценил последнее замечание Мыколы, как нападки на устои и вертикаль власти, а потому процедил:

— Ну, ты это… Про партию-то не надо. Зарываешься, товарищ сержант.

— Так нет же, тащ прапорщик! Я не конкретно, а вообще… Ну что такое, в самом деле: яма на яме, а потом крайним водитель остается…

Сергей снова усмехнулся про себя:

«Насколько помнится, когда Игнатюк пришел в часть, то по-русски — ни бельмеса, все бормотал что-то на своем суржике. Но быстро вспомнил „великий могучий русский“ и сейчас шпарит — куда там какому-нибудь рязанцу. Наносное это все, наносное и наигранное!».

Сам Васильев не особо вслушивался в бормотание водителя. Когда сошел «на нет» суржик, Мыкола натянул на себя личину эдакого простецкого молодца, «рубаха-парня», стал болтлив и вроде как неумен. Вот и сейчас ни на минуту рта не закрывал.

«Хитрый, поганец!».

Серега вовсю глядел по сторонам. Плехову было очень интересно, чем живет Страна Советов на… Почти шестидесятом году Советской власти. Было интересно, но и особо удивительного ничего не увидел. Нет, так-то людей на улицах не сильно много, но — опять же — рабочий день же в разгаре. Люди сейчас — кто где: взрослые на работе, дети — в школах. По улицам лишь пенсионеры в некотором количестве по своим пенсионерским делам бредут. Машин мало — если с будущим сравнивать. Легковых машин — еще меньше, и разнообразием они глаз не радуют. Опять же, по этим, выбранным Игнатюком улицам и в Первомай вряд ли больше народа ходит и машин ездит.

«М-да… Пока ничего сказать не могу, увиденного мало, мало информации для осмысления. Разве что одежда… Нет, она не убогая, не плохая, а какая-то… Светлых тонов мало, вот!».

В этот момент машину вновь ощутимо тряхнуло. Даже не тряхнуло, а изрядно подбросило — Васильеву рукой в потолок упереться пришлось. «Буханка» застонала и заметно просела справа сзади.

«А вот сейчас, похоже, рессорам пиздец пришел!».

Терпение прапорщика закончилось:

— Я тебе, мать твою, сраный хохол, сейчас устрою веселую жизнь! Ты, Игнатюк, совсем охренел⁈ Ты как едешь⁈ Ты куда рулишь, паскуда⁈ Все, приедем, и я тебе перевод обеспечу. Вон — в первый взвод первой роты, к этому самому Васильеву. Побегаешь там у меня, поскачешь. Там из тебя быстро всю дурь твою деревенскую выбьют, поганец!

Водитель заткнулся и натянул на себя обиженную личину. Слава богу, дальше до самого расположения части, молчал.

Когда стало ясно о выписке, Васильев допросился до телефона и позвонил дежурному по батальону. Капитан Гнутов выслушал военнослужащего, потом созвонился с кем-то и пообещал:

— Завтра в районе двенадцати дня за тобой заедут. Жди!

Сергей успел вякнуть, пока дежурный не положил трубку:

— Тащ к-тан! Таш к-тан! Только это… Мне же надеть нечего, я в больничной пижаме обретаюсь. Пусть захватят с собой что-нибудь из формы.

Капитан на том конце линии хмыкнул:

— Да уж понятно, не голым же тебя забирать. Придумают чего-нибудь. Все, отбой связи!

Но до последней минуты Сергей переживал: а ну как забудут, и что тогда? Прикрываться фиговым листом? Так нет их здесь: фиги, они же — инжирные деревья, в Сибири не произрастают. А сейчас, по времени года, даже лопухи не растут. Просить у медперсонала старый списанный халат? Позорище для дембеля, как есть утрата лица!

Но прапорщик Мурзин опять не подвел: с собой у него был целый ворох форменного обмундирования, закрученный для удобства в бушлат.

— Бушлат твой пришел в полную негодность: его как будто собаки драли. А остальное обмундирование в норме. Постирали, подшили, отгладили. Его еще носить — не переносить!

Вприпрыжку Васильев утащил все к себе в палату, где и переоделся.

«Подумать только, насколько психологически комфортным становится существование, если человек надевает привычную одежду. В этом случае — форму!».

Нательное белье, потом — «хэбэ», свое, привычное, стиранное-перестиранное, изрядно вылинявшее, но — свое! Портянки на ноги, юфтевые сапоги…

«Как уже говорил: в СМЧМ „кирзу“ не носят. Внутри расположения, на занятиях, хозработах и прочем — юфтевые сапоги. На службу, в патруль — строго хромовые. Никак иначе!».

Хотя некоторые солдаты утверждали, что не юфтевые их сапоги, а вовсе даже яловые, что еще круче. Как будто яловые сапоги положены лишь курсантам военных училищ и военнослужащим, проходящим службу за пределами Советского Союза. То есть, милицейские части срочников снабжались вещевым довольствием не в пример лучше всей прочей «непобедимой и легендарной». Но Васильев разницы между юфтью и яловыми сапогами не знал, потому пусть будут — юфтевые.

«Хэбэ», опять же, вроде солдатский пошив, но вот цветом — темно-серое. Сейчас по причине длительного ношения, изрядно посветлевшее. Бушлат, что тоже — не совсем норма в других частях и соединениях, и тоже серого цвета. Головной убор — не пилотка…

«Приказ уже был, что ли, о переходе на летнюю форму одежды? Шапку-ушанку-то не привезли!».

Так вот… Головной убор — не пилотка, и не кепи — до того еще долго времени должно пройти, а берет. Но не синий, как у десантуры, и не черный, как у морпехов, а вновь — серый. И не суконный, а хлопчатобумажный, плотный. Брезентовый, вроде как. Но толстый и мягкий.

В общем, когда Васильев «в темпе вальса» привел себя в порядок, то увидел в небольшом зеркале санузла палаты вполне себе бравого солдатика. Морда лица, правда, отдает в желтизну — это синяки еще не совсем сошли, да шрам на щеке бугрится. Повел большими пальцами под ремнем, сгоняя складки бушлата назад. Да там и складок-то не было! Еще одно отличие спецчастей милиции от остальных: в батальоне были швейная и сапожная мастерские, где обмундирование и обувь подгонялись по военнослужащим. Не дело это — выходить в патруль по общественным местам в виде… Пленных румын.

Вышел в палату, показался соседу.

— Орел! — усмехнулся старик.

«Как оказалось, какой он старик? Просто пожилой старший офицер!».

— Ну, как договорились, если что-то нужно будет — звони, не стесняйся! — хлопнул Сергея по плечу Яков Кузьмич, — Не передумаешь, все-таки в милицию решил податься?

— Никак нет, не передумаю, тащ полковник, — браво ответил Васильев, — Разрешите идти?

— Иди уже… — по-доброму улыбнулся сосед.

— Есть! — «лапу к уху, и — выполнять!».

«Все же неплохо получилось. Да, неплохо. И живым остался, и подлечился. Кузьмич, опять же, нормальным дедком оказался!».

И только в машине Васильев понял, что ни фамилии Якова Кузьмича, ни его телефона он по-прежнему не знает.

«Вот ничего себе! Это что же — он играл все это время со мной? А как голову-то заглумил! Ни фамилии, ни телефона… Как будто мошенник был, честное слово: говоришь, говоришь с человеком, вроде бы все нормально, а потом — оп-па! А я же про него ничего не знаю. Хотя что-то все-таки знаю. Но если он так себя повел — может, и правильно, на хрена длить знакомство, если никакой перспективы встретиться в дальнейшем. Помер Максим, да и хрен с ним. Живем дальше!».

В расположении батальона прапорщик приказал остановиться после КПП:

— Васильев! Вот твои документы, тебе — в санчасть. Я в штаб. А ты, лишенец, — хмуро уставился Мурзин на водителя, — машину в бокс. Я расскажу зампотеху про твои выкрутасы.

Когда подъехали к санчасти, Игнатюк предложил перекурить. Сергей, хоть и не курил всерьез, согласился.

— Ты зачем машину гробишь? — спросил он у водителя, принимая от того предложенную сигарету, да не абы какую, а с фильтром.

— Да это… Мне бы сейчас на ремонт встать. На месяцок, а лучше на два, — непонятно протянул Мыкола.

— Так тебя сейчас отдерут же, — хмыкнул Сергей.

— Да ладно, отдерут! — сплюнул водитель, — Машину и впрямь в ремонт надо ставить, об этом все знают. А мне сейчас в ремонте спокойнее, проще.

Васильев подумал и решил, что это все дела тыловые, ему непонятные и оттого вовсе не нужные.

— А что вообще в батальоне творится? А то я, считай, две недели как на другой планете жил.

Задумчивый Игнатюк поковырял носком сапога асфальт:

— Да что творится… Поговаривают, что комбата — того, снимают. Кстати, ротного вашего — тоже.

— А ротный-то здесь при чем? — удивился Сергей.

— А я знаю? — пожал плечами водитель, — Что слышал, то и говорю. Ладно, ехать мне надо…

И уже садясь в машину, окликнул Сергея:

— Ты про Вадима-то Власова слышал уже?

Еще в госпитале Сергей, размышляя о случившемся, вороша воспоминания Васильева-старшего, предполагал самое худшее, то есть и слышать подтверждение такому не желал, а потому, нахмурившись, кивнул:

— Слышал.

— Вот-вот! — покивал Игнатюк, — Вот так, мля, и живем…

Проскрежетав коробкой, УАЗ уехал, а Серега, не торопясь, докурил сигарету и пошел сдаваться уже родной медицине.

Санчасть батальона представляла собой отдельно стоящее двухэтажное кирпичное здание. Небольшое здание, прямо скажем. Но вмещала медико-санитарная часть все необходимое для поддержания здоровья личного состава на приемлемом уровне: даже зубной кабинет был свой, неплохо оборудованный.

«Слава всем богам, Васильев имел отличные зубы, и в этот пыточно-садистский кабинет не захаживал. Впрочем, в других побывать пришлось не раз!».

Как уже говорилось, их ротный полагал, что лучшее обучение бойца — это обучение через боль. Потому и всяких-разных телесных повреждений военнослужащими первого взвода первой роты получалось очень немало. Серьезного не было — все ограничивалось сломанными носами и ушами, однако ушибы и ссадины бойцы получали регулярно.

Командовал батальонной медициной капитан Фирсов, высокий и коренастый молчун. Было еще двое военных медиков в офицерских званиях: терапевт, старший лейтенант Бреус, и зеленый выпускник мединститута — лейтенант Камышин. Штат санчасти включал в себя еще двух прапорщиков, точнее, прапорщиц — ибо это были женщины. Одна — полная и вредная жена прапорщика Никитина, дама ближе к пятидесяти. Второй же женщины Васильев не видел все два года службы. Поговаривали, что она из декретов не вылазит, родила уже третьего ребенка.

«Демографию улучшают, стало быть!».

Стоит признать, что отсутствие женского пола в медчасти батальона было осознанной позицией командования части. Оно и правильно: пятьсот рыл молодых, здоровых и крепких пацанов, находящихся в начале расцвета репродуктивной функции — это такой гембель, что просто — ой-ц! Эта мина и так может рвануть в любой момент, а добавь им взрыватель, в виде молодой и симпатичной, на которую смотреть можно, а вот трогать — ни-ни? Как говорят в Одессе, «шоб вы так жили!». Комбат ли сам, замполит ли, или это было общее решение старших командиров, но молодых или не очень молодых, но хоть сколько-то внешне привлекательных женщин в расположении не водилось. И поварихи в столовой батальона, и немногочисленные штабные работницы — все были явно старше сорока и внешность имели… Ну, не совсем Квазимодо, но… В общем, вполне оправдывали свое предназначение как заменитель брома.

Оставалась проблема: личный состав постоянно выходил и выезжал из расположения для несения службы на улицах и площадях города. А там девушки водятся, и молодые женщины в изрядных количествах. Однако, то ли «лишний состав» был крепкого «облико морале», то ли командованию до поры до времени удавалось удерживать бурление гормонов на приемлемом уровне, однако факт оставался фактом — происшествий на почве разделенной или неразделенной любви зафиксировано не было. В увольнениях бойцы, конечно, пытались знакомиться со слабым полом, у кого-то это даже удавалось более или менее удачно, но… Да и какой опыт мог быть у этих сопляков? И что можно сделать в практической области взаимоотношений полов, если времени на «увал» давалось четыре часа и далеко не каждый месяц? Особенно на первом году службы.

«Нет, надо дослуживать эти пару месяцев и — домой, домой, домой. Вот там-то… 'мы медленно, медленно спустимся с горы…».

Прибытию Васильева для дальнейшего излечения в медсанчасти удивились не сильно. Ну, да — прибыл. Состояние — на удивление неплохое. Так что долечивайся и в расположение роты — шагом марш!

В санчасти находились двое парней, из тех, кто пострадал при штурме СИЗО. Вася Малых со сломанной ключицей, и Николай Кузин — с трещиной в голеностопе. Настроение у сослуживцев было довольно вялое: шок от случившегося уже прошел, «болячки» заживают нормально, бойцов настигла скука.

— Привет! — с гримасой боли, придерживая согнутую и закованную в гипс левую руку, поднялся с кровати Малых, — Смотри-ка ты, а говорили-то, говорили…

— И что говорили, если не секрет? — улыбаясь, пожимал руки товарищам Васильев.

— Говорили, что — все, не жилец, — то ли пошутил, то ли сказал правду Кузин.

— Слухи о моей смерти сильно преувеличены! — бодро ответил Сергей.

— Он уже шутит. Даже Марка Твена вспомнил, — усмехнулся Василий.

«Точно! Среди призывников в СМЧМ одно из основных условий — полное среднее образование. Ну, или как у меня — среднее специальное. То есть, совсем уж неграмотных нет, парни все больше вполне умные. Один Мыкола Игнатюк — хитрый. Но это можно отнести к национальным особенностям!».

— Ну давайте, рассказывайте: какие новости, как вы тут поживаете, — предложил Васильев.

— Да что рассказывать… — пожал плечами Кузин, — Вроде бы и нечего особо…

Но помаленьку парни разговорились.

— Прикинь: говорят, что после окончания проверки наш призыв уволят раньше обычного.

— Раньше обычного — это насколько? — заинтересовался Сергей.

«Обычно дембелей отпускают не ранее конца мая. Но до этого еще больше полутора месяцев. То есть, ранний дембель — это, конечно, гуд. Если солдатский телеграф не брешет!».

— Говорят, что после Дня Победы начнут отправлять партиями! — с довольной улыбкой ответил Малых.

— А не врут? — засомневался Сергей.

— Толька Крутаков из штаба это своими ушами слышал. Вроде как начальству лишние свидетели их «обсёра» не нужны.

— Ага… А что, с вас подписки тоже взяли? — почесал затылок Васильев.

— Со всех взяли. Тут вообще чуть не каждый день накачка идет: что говорить можно, а что — категорически нельзя. Всякими карами грозятся. Даже к нам в санчасть несколько раз замполит приходил.

Сергей окинул взглядом палату санчасти:

— А чего вас только двое? Разве больше никто не огребся?

— Да поначалу-то куда как больше было, обе палаты были забиты…

«А обе палаты — это мест двенадцать, если память не изменяет!».

— А потом, у кого переломов и трещин рентген не показал, в располагу отправили, вроде как и там можно синяки и шишки лечить.

— Ага…

Потом в палату зашла вредный прапорщик Никитина и заставила Васильева переодеться в пижаму.

Потянулись довольно скучные дни ожидания полного выздоровления. Кроме перевязок, других развлечений не было. Они до одури наигрались в шахматы, потом из роты им принесли нарды. Это было более интересно, ведь шахматы же что? Игра интеллектуальная, а Васильев был спортсменом-лыжником, Васька — вообще в батальон призвался после железнодорожного техникума, хоть профессия и техническая, но все больше с гайками, болтами и прочими механизмами связана. Кузин же был тоже ни хрена не математик и не физик-теоретик, после десятого класса-то. То есть, в шахматы играть умели все, но вот ум морщить любили не слишком.

— О! Вот и ужин подоспел, — обрадовался Василий.

Кормили их очень даже неплохо. В батальоне вообще кормежка была на уровне, пусть без изысков, но вкусно и сытно. А уж в санчасть порции наваливали «с горкой», к тому же санинструктор, «молодой» из их роты, частенько баловал их выпечкой, носимой из офицерского буфета — там часто оставались под вечер невостребованные «вкусняхи».

«Так и брюхо отрастить вполне возможно. Нет, надо в роту проситься: обрыдло здесь уже все!».

Так что через десять дней Васильев попросил начмеда выпустить его на волю. Здоровяк хмуро глянул на бойца, довольно беспардонно ощупал шов на боку, растягивал своими пальцами, больше похожими на сардельки, щеку. Затем крепко ухватил за нос, как будто вновь его сломать вознамерился, слегка покрутил:

— А неплохо тебе носовую перегородку выправили, неплохо… Значит, в роту просишься?

— Так я здесь скоро такой «мамон» наем, — демонстративно пошлепал Сергей себя по животу, — что и мужского достоинства видеть не буду. А мне это рано: авторитет отращивать.

Капитан хмыкнул, молча принялся что-то писать на типографском бланке. Потом чиркнул пару строк на каком-то обрывке, протянул бумажку Васильеву:

— Обязанности ротного сейчас ваш взводный исполняет. Ему передашь. От «физо» освобождаю на две недели, рановато тебе пока нагрузки давать, а то знаю я ваш взвод: оглянуться не успеешь, как ты снова с носом набекрень ко мне припрешься. Все, свободен!

СМЧМ, или милицейский батальон располагался на окраине города, даже несколько на отшибе. Так как подобные части стали создаваться совсем недавно, буквально в конце шестидесятых, то и все «хозяйство» подразделения было почти полностью новой постройки. Из старых, красного кирпича зданий были лишь гаражные боксы автороты да длинный пакгауз, приспособленный в настоящее время под склады. Было похоже, что здесь ранее обитало какое-то транспортное предприятие. Все прочие же строения были новыми, как говорится, муха не сидела.

Новой была и казарма: четырехэтажное кирпичное здание из серого силикатного кирпича. На каждом этаже — расположение рот и ротные кубрики, причем на каждый взвод свой. Это уже не те дортуары старых казарм, куда впихивали «невпихуемое» — человек по двести в одно длинное, бесприютное помещение. То есть, условия для подразделения были созданы вполне приличные, этот вывод Плехов сделал, заново осмотрев всю располагу: не полагался Евгений на память ни Васильева-младшего, ни тем более, Васильева-старшего. Как говорится, доверяй, но проверяй. Память человеческая, она подчас такие кренделя выписывает, диву даешься — откуда что берется!

«Память Сереги Васильева — дело, конечно, хорошее, но и свое мнение составить необходимо. Вон, к примеру, в „папочке“ Васильева-старшего вроде бы вся жизнь имеется, но с такими лакунами: мама, не горюй! Хотя чего удивляться: в конце жизни память человека становится, что твое решето: тут помню, тут не помню. Да и по жизни: какой-то мелкий, не очень-то значимый эпизод вписывается в башку — топором не вырубишь, а что-то важное — шалишь! Либо нет его вовсе, либо какой-то мутной канвой обозначено, как будто все в тумане. Так это было, не так — пойди сейчас разбери!».

Представляясь взводному по случая прибытия в часть после выздоровления, Васильев обратил внимание, что «лейтеха» был изрядно смурной. Понять его, в принципе, было можно, карьера только началась, а здесь такой конфуз: действия неудачные, штурм, вылившийся в кровавую мясорубку, потери среди личного состава, проверка вышестоящего командования по всему этому непотребству. И кто знает, как это может отразиться в дальнейшем, какие записи будут внесены в личное дело молодого офицера.

— Ты как себя чувствуешь? Сможешь на себя что-то из взводных дел взять? А то мне тут писанины навалили, за месяц хрен разгребешь, — исподлобья уставился на сержанта взводный.

— Чувствую себя хорошо, выздоровел полностью. Окажу всю требующуюся от меня помощь, — четко отрапортовал Сергей, — Только вот по рукопашке… Слабоват еще, боюсь, что в полной мере не потяну. Врачи посоветовали пока башку поберечь.

Ощутимо расслабившийся от рапорта лейтенант кивнул:

— Я и сам тебе хотел предложить то же самое: многие еще от побоев не отошли, не совсем восстановились. Так что — легонько давай, без усердия. В порядке разминки. Договорились?

А записку начмеда Серега взводному так и не отдал: решил, что ни к чему это.

Взвод, пусть и заметно поредевший, встретил своего «замка» оживлением:

— Эгей! А нам говорили, что месяца три в госпитале проваляешься! — хлопнул по плечу Мишка Старостин, годок Васильева.

— Скучно там, парни. Скучно и медичек симпатичных не было, — улыбнулся Сергей.

— Да ладно! Прямо так уж совсем-совсем не было? Что-то не верится! — засмеялся Борька Семенов.

— Нет, честно, пацаны! Это же госпиталь для ветеранов войны. Там одни старички лечатся, а где одни старички — там и девчонкам делать нечего. Утки им выносить не хочется, клизмы ставить — тем более. Так что там только старушки работают. А старушки на меня внимания не обращали: молод, дескать. Да и я на них — тоже. Я, братцы, все дембеля жду — вот когда оторвусь по-взрослому.

Так что — как, почему и зачем — вопросы сыпались со всех сторон. Сам Плехов с облегчением подумал, что за два года у Васильева не появилось здесь закадычных друзей. Приятели — да, а вот «закадык» нет. И это было к лучшему: служить им оставалось хрен да ни хрена, а потому и рвать по живому не придется.

— Так. Товарищи военнослужащие! — повысил голос Сергей, — Командиром взвода мне поставлена задача: привести наше подразделение к нормальному бою, что твой автомат Калашникова. А то расслабились тут, животы отпустили, морды наели. Предупреждаю: с утра возобновляем привычную физподготовку.

Дружное «у-у-у» было ему ответом. Но по улыбающимся физиономиям парней стало ясно: заскучали хлопцы. Оно и правильно: когда тебя два года гоняют как бобика, ты волей или неволей…

«Скорее — неволей, вспоминая ротного!».

Ты волей или неволей втягиваешься. А потом — раз! И вынужденный простой. Поначалу радуешься — расслабуха, а пройдет пару недель и уже чего-то не хватает. Встряхнуть нужно ребят, встряхнуть.

— Вы должны прийти на дембель поджарыми, как мартовские коты, сильными и ловкими, голодными до вольной жизни и женских ласк. А не отожравшими пузяки кастрированными кошаками. Так что… Вешайтесь, желудки! Вспоминайте «кээмбэ» и нашего ротного. Легко не будет!

«Смеются. Это хорошо!».

Нет, Васильев не погнал с места в карьер — все-таки вынужденный простой был, и нужно было вводить парней в режим плавно. Зачем еще нужны были эти занятия? Дембелей же чуть не треть взвода, чему их учить и зачем? Здесь Плехов, отталкиваясь как от своего опыта, так и от опыта Васильева-старшего знал, что вот эти последние месяц-два всегда оказываются самыми сложными. Сложными в плане ожидания. Если человек занят — физически ли, умственно, то время бежит незаметно. А если человеку заняться нечем, то эти недели будут тянуться как хорошая резина — противно и бесконечно.

«Бездельный солдат — потенциальный преступник! Отчебучат что-нибудь, это к ворожее не ходи. Солдаты — это те же дети, только письки у них большие и автоматы настоящие!».

А когда вся дурь будет выходить потом, когда вечером всех мыслей: как бы побыстрее спать завалиться, то и время пролетит незаметно.

«Так что пусть ворчат. Поворчат, поворчат и на ту же жопу сядут!».

Да и самому Васильеву нужно было чем-то занять и голову, и руки. С ногами. Ибо…

«Уж не знаю, как там было у Васильева… Хотя знаю, но физически и психологически — не ощутил, потому знания мои об этой стороне жизни парня неполные!».

В общем, Серега выздоровел окончательно. А с выздоровлением пришло и то самое томление, которое не дает по ночам спокойно спать парням и молодым одиноким мужчинам.

«Томление, томление… Эрекция это называется, а никакое не томление. Бабу мне надо, бабу! Не греховодничать же, не рукоблудничать, право слово. И стыдно таким заниматься, да и… Негде! Как гласит солдатская мудрость: „Дрочить не западло. Западло попасться!“. Так что терпи, Серега, терпи. Вот приедем домой, мы им за все отомстим!».

Но мысли срамные о том, как можно мстить женщинам, из головы уходить не желали. Как мстить, где мстить, в каких позах мстить, сколько раз эта «мстя» желательна. В день! Ну и ночью — тоже.

Плехов, чтобы отвлечься от всего этого, старательно размышлял о том, что будет, когда он вернется домой. Нет, не о бабах размышлял. Не о них…

«Не о них, я сказал! Блядь, да что такое-то⁈ О чем ни подумаю, а мысли все время именно туда и сворачивают. Как в том анекдоте про кирпич: 'А я о ней всегда думаю!».

«Так… Ладно. Как мне выстраивать отношения с матерью и отцом Васильева. С отцом-то — там все более или менее понятно. А вот мамаша Серегина — это нечто. Прямо Кабаниха какая-то получается. Может, поэтому Серегин батя так много времени проводит в командировках? Вроде и не молоденький инженер, а смотри-ка ты: что не месяц, так пару недель, точно, разъезжает по всей Западной Сибири. Однако, назвав 'маман» Кабанихой, я неправ. Женщина она, как раз-таки, привлекательная. Даже, можно сказать, красивая: напоминает, если память парня не врет, то ли Чурсину, то ли Хитяеву, то ли Быстрицкую. Типаж такой. Красавица, честно говоря. Но при этом характер — полный писец! Есть мнение ее, а остальные — неправильные. И одновременно — умна, это, без сомнения. Этакое воплощение стервы: умная, довольно циничная, резкая… Красивая.

М-да… Все как ты любишь, да, Женя, мильффакер сраный? Стоп! Куда это меня мысли заводят? Совсем сбрендил, сновидец хуев⁈ Спокойно, Ипполит, спокойно…

Ладно. В Кировск от такой мамочки я сбегу — это однозначно. А вот до этого? А ну как раскусят они меня, что не их это дитятко? Да ла-а-дно… Ерунда какая. Пацан свалил из дома по причине такой мамаши, в пятнадцать лет. Больше трех лет учился в Свердловске, дома бывал хорошо, если пару раз в год по нескольку дней. Потом армия. Два года. Итого — пять лет вне семьи. Даже побольше! Мог он измениться? Да, естественно, мог! Точнее, стопудово изменился. Потому не паримся. Я таков, каков есть и более никаков!'.

Плехов-Васильев снова и снова погружался в память парня. Пока только парня. До взрослого Васильева дело еще дойдет, но позже.

Васильевы не всегда жили так, как живут сейчас, то есть, очень даже неплохо по меркам Союза. Понятно, что есть и более благополучные, точнее — более обеспеченные люди, но все же Васильевы живут в достатке. Так вот… Сам Сергей не помнил того, но до переезда в Тюмень, в Омске, где жила их семья, им приходилось ютиться то в каких-то бараках, то по съемным углам. И это несмотря на то, что батя работал в крупной автоколонне не один год. И институт заочно закончил, механиком стал.

«Что-то не складывалось у него во взаимоотношениях с руководством, поэтому и переехали в Тюмень!».

Но и в Тюмени, насколько помнил парень, пару лет они жили в таком же бараке, что и в Омске. Потом новая общага, малосемейка. Вчетвером на двенадцати метрах. Вот когда Сергей уже учился в четвертом классе, они въехали в новую двухкомнатную квартиру. Лепота!

Мама заочно закончила ЗИСТ, — Заочный институт советской торговли.

«С двумя детьми за плечами в Москву на сессии ездила. Похоже, что и в карьере напролом шла. Сильная и целеустремленная женщина, что ни говори!».

Как отец получил другую квартиру, в которой они сейчас живут, Серега не знал. По всем канонам они не могли получить: «трешку» давали только, если дети были разнополые. Но получили. Причем в доме для руководства строительно-монтажного управления. Квартиры нетиповые, метраж очень даже неплохой.

«Хотя здесь понятно: батя стал уже главным инженером мехколонны!».

Пока отец строил карьеру и попутно отдыхал от жены, разъезжая по городам и весям Сибири, последняя плотно занималась воспитанием сыновей. Васильев не мог сказать, как воспринимал меры воспитательного характера со стороны матери его старший брат, Иван, но сам он все чаще вел себя как ёж — ощетиниться всеми иглами и фырчать погромче и пострашнее!

«Да чего там — Иван. Тоже, та еще зануда!».

Брат был старше Сергея на три года. Характер…

«Характер, ага. Поганый у него характер. Заучка и перфекционист, высокомерная скотина!».

Но и здесь Васильев чувствовал, что неправ. Иван был просто очень целеустремленным человеком. С самого детства. Учился так, что его всегда ставили в пример младшему. На Доске Почета школы висел. Решил заняться спортом, встал на лыжи и накатывал, и накатывал километры лыжни. На второй взрослый к десятому классу накатал.

«А здесь-то я его обошел!» — проснулось ехидство где-то внутри Васильева, — «Я-то на первый набегал. Правда, уже в техникуме!».

Отношения между братьями были сложными: если в школе старший всемерно заступался за младшего, поддерживал Сергея, то дома от подзатыльников и щелбанов, презрительных нравоучений пацана ничего не спасало. В общем, старший был всегда и во всем примером младшему.

«На хрен такие примеры!».

Окончив школу всего с двумя четверками, остальные пятерки, Иван поступил в шестьдесят девятом в Военно-медицинскую Академию в Ленинграде, на кафедру ВМФ.

«Так он в этом году должен заканчивать. Вот еще не хватало встретиться с ним дома, в Тюмени. Ничуть я по братцу не соскучился!».

Как только они переехали в Тюмень, мамаша решила приобщать младшего сына к культуре и отдала его в хореографическое отделение Дворца культуры, что был расположен неподалеку от места проживания семьи. Мнение мальчишки, понятно, никто не спрашивал. А уж сколько насмешек и издевок он вытерпел от окрестных пацанов — что ты! Хореография среди малолетней шпаны тогда не котировалась. «Балерина», «девчонка», «колготочник». Сереге рано пришлось учиться драться: сначала его колотили, потом и он чему-то научился. Но в десять лет его терпение лопнуло окончательно: это был его первый бунт в семье.

«Хорошо, что батя в тот момент был дома, иначе меня и слушать бы не стали. Но — выслушали, затем родители поругались немного между собой, потом досталось на орехи и мне!».

Однако выторговать хоть что-то он смог. С хореографией распрощался, однако было поставлено жесткое условие: аккордеон в том же Дворце Культуры. Стиснув зубы, пацан разучивал гаммы и этюды. Отдушиной стало то, что рядом располагался класс гитары. О, игре на гитаре он хотел учиться страстно! Ну как же — вон какие авторитетные пацаны, те, что по вечерам во дворе на гитаре бренчат.

Мамаша об этом поначалу не знала, это стало их с батей совместной тайной. Отец и оплачивал уроки гитары, поставив условие, что и аккордеон Серега не бросит. Впрочем, подполье с гитарой продержалось совсем недолго: чтобы научиться играть, заниматься нужно много, в том числе дома. И когда отец на Новый год подарил Сереге болгарскую «Кремону», матушка устроила форменный скандал. Как уж отец тушил этот пожар, история умалчивает.

Но ведь и учиться в школе было нужно. Хорошо учиться! И опять: «Ваня — то, Ваня — это», «Ваня — отличник, а ты — балбес!». Может, хоть это как-то объясняло отношение Сергея к брату?

«Да, было нелегко. Было сложно!».

Но еще сложнее стало тогда, когда Васильев-младший в шестом классе решил заниматься лыжами. Аргумент: «вон, Ванька же занимается спортом!», матерью воспринят не был. Но с подачи отца в доме появился лыжный костюм и неплохие ботинки.

Под неусыпным контролем матери, под ее раздраженным шипением, приходилось заниматься и тем, и другим, и третьим. В ущерб аккордеону, честно говоря. Ну и школьная учеба страдала, не без того. Времени на все это уходило — масса. Еще же хотелось и мячик с пацанами погонять, и за гаражами покурить, и на драку с соседями сходить.

«Ничего взрослые не понимают в проблемах детей. И никакой толерантности к детским желаниям!».

В общем, к окончанию восьмого класса он подошел с не лучшими показателями в учебе: не отличник, даже близко — нет. Но без троек закончил, без троек. Кое-как сдал экзамен по классу аккордеона, «отлично» по классу гитары. Фактически «на зубах» докатил до первого юношеского по лыжным гонкам.

«А что? Очень неплохие показатели для пятнадцатилетнего пацана, я считаю!».

Но «маман» так не считала и устроила сыну капитальную выволочку: сразу по всем фронтам. Вот тогда у Сереги окончательно созрела мысль о физкультурном техникуме. Действуя, как подпольщики в тылу врага, когда «гестапо» лютует нешуточно, забрали документы из школы. Отец дал Сереге две сотни рублей и отеческий поджопник: лети, голубь сизокрылый, если хочешь жить своей жизнью. Вот как-то так все оно и вышло.

Через десять дней, плавненько и без встрясок, сержант Васильев вывел взвод на «десятку». Не торопясь, но поспешая. Норматив… Какой норматив? В час пятнадцать уложимся — отлично! Побежали, побежали, побежали.

«Он сказал: побежали, и они побежали!» — из какого это мультика, вспомнить бы.

Добежали, но с трудом.

— Расслабились, желудки! — шипел на выстроившихся товарищей «замок», — Тащитесь, как мешки с дерьмом. Так. Полчаса на приведение себя в порядок. Потом построение и шагом марш на завтрак. После… Час перерыва и жду вас на спортплощадке.

— Серега, — негромко спросил Старостин, когда молодые зашли в расположение, — Тебя, случайно, капитан Кожухов не покусал? Чего-то ты перебарщиваешь, не кажется тебе такое?

— Миха… Мы-то через месяц-полтора уйдем, а молодые останутся. А если им снова такой изолятор выпадет, как прошлый раз? Пусть уж сейчас пот проливают, чем там — юшку.

— Ну да, помогли нам эти упражнения в том дворе… — цыкнул зубом Старостин.

— Можешь верить, можешь — нет, но помогли. Сильно помогли. Если бы не Кожухов с его «дрочкой», мы бы все там остались.

— Ага… Вадику тоже помогли, да?

— Вадим просто поскользнулся, понял⁈ Не повезло ему. Просто — не повезло! — зло оскалился Васильев.

— Ну-ну… — покачал головой сослуживец.

— Ты не «нукай», ты делай. Как я делай, и все!

А сам подумал: стоит ли сейчас, на финише, портить отношения со своими годками? Вроде бы и нет, но…

«Да ну нах! Как задумал, так и будет. Потерпят, недолго здесь осталось!».

— Старостин. Семенов. Исаев. Берете сейчас по пять молодых и вперед, на железяки. По кругу: «рукоход», турник, брусья, гири. Рассказ, показ и отработка.

Сам Васильев решил проверить, насколько он сдал за время вынужденного отдыха. Уже в техникуме для него подтянуться двадцать раз не было проблемой. Под «чутким руководством» взводного догнал этот показатель до тридцати.

«Даже тридцать пять, если быть точным!».

Двадцать семь, получилось. М-да… Сдал, сержант. После этого — брусья. Вообще-то, некоторые индивиды в их взводе и по сто двадцать раз отжимались от этих параллельных «палок».

Гири. Сергей не признавал ни рывок, ни толчок, только жим, плавный и небыстрый. Догнав до пятидесяти, решил остановиться. Хватит пока. Но заниматься нужно, это точно.

Потом вольная программа на турнике: выход силой — правая, левая; выход на две, раз, другой, третий. Подъем переворотом — чисто, без рывков. Сержанту вспомнилось, как полгода назад он соревновался с уходящим на дембель Серегой Никифоровым, тот тоже был большим любителем перекладины. Никифоров тогда сделал двадцать четыре подъема, а Сереге — двадцать семь. Но фофаны дембелю ставить было неловко, потому сделали вид, что и не было уговора.

Дальше каскад фигур, выполняемых на турнике: змейка, солдатская вертушка, скрепка, стул. Закончил горизонтальным флажком. Спрыгнул, мышцы изрядно забились и приятно ныли усталостью.

— Закончить занятия. Взвод, становись. Сейчас водные процедуры, привести себя в порядок. После обеда — час отдыха и в спортзал, приемы отрабатывать.

На ворчание подчиненных — «мы как будто в спортроту попали», Сергей не обратил внимания.

Как такового спортзала в батальоне не было, до такой благости командование не додумалось, либо ресурсы не позволяли. Потому капитан Кожухов смог выбить помещение в складском пакгаузе, с отдельным входом в торце строения. Силами взвода навели порядок: где надо подмазали, что возможно — побелили. Отдельной песней было то, как выбивали из тыловиков старые, потрепанные матрасы. Зато и место для занятий рукопашкой более или менее оборудовали. Даже некоторые тренажеры, из тех, что возможно сделать самим, изготовили.

Как и говорил взводный, ударной техникой сейчас не занимались. Упор делали на различные приемы защиты — от ножа, от палки, от захватов, от удушения. Плехов с удовольствием подумал, что Серега Васильев в этом деле если не дока, то очень и очень неплох: приемы выполнялись четко, уверенно и резко.

«Пригодится, точно. Сколько раз у Васильева-старшего бывали моменты, когда все это выручало? Много раз, не раз и не два — точно. Надо бы еще сплести с теми уроками, которые давал инструктор Илья в реальности. Там мы неплохо мордобоем позанимались!».

Перед отбоем сержант выловил в боксах автороты Миколу Игнатюка:

— Мыкола! А ну — подь сюды!

— Ну шо? — недовольно отозвалась задница водителя, выше пояса скрывающегося в недрах родного УАЗа.

— Шо, шо… Та ни шо! Подь сюды, тэбе казав. Або давно в «душу» не получал? Таки я тебе это обеспечу.

Сдавленно матерясь, Игнатюк ужом выполз наружу и хмуро уставился на Васильева:

— Ну шо?

Глядя на перемазанное маслом и солидолом лицо Миколы, Сергей присел и придурошно хлопнул себя по коленям:

— Ни, вы бачьте, який гарный парубок у нас тута робить! — потом выпрямился и, сменив тон, протянул:

— Пошли, разговор есть.

Когда зашли за угол бокса, туда, где стояла лавочка и «обрез», спроворенные «водятелами» из неизвестных далей, Сергей предложил:

— Перекурим?

Игнатюк, почесал висок, еще больше пачкая его грязными руками:

— Так ты же не куришь.

— За компанию и жид удавился. Ну давай, доставай свои блатные. Давай, давай… Стоп! Где у тебя сигареты, а то ты все перепачкаешь.

И сержант достал из внутреннего нагрудного кармана комбинезона водителя пачку болгарских «БТ».

— Ты посмотри, как богато живут наши маслопупы! Семьдесят копеек за пачку. Однако! Колись, хохол, ты за сколько родину продал?

И глядя на обескураженную физиономию Мыколы, Васильев от души рассмеялся:

— Ладно. Разговор есть, как я уже сказал. Мне тут нужно человеку подарок сделать. Две бутылки коньяка. Хорошего коньяка, не клопомора какого-нибудь. Смекаешь, Мыкола?

Игнатюк шмыгнул носом, вгляделся в огонек сигареты и пробормотал:

— А я тут причем?

«И опять чисто по-русски, без долбанного суржика!».

— Причем, причем… Коля, не тупи. Можно подумать, я не знаю, что у тебя возможности в любое время из части выйти. Да и достать ты тоже знаешь где.

— Так я же на ремонте сейчас стою! — возмутился водитель.

— Ой, я тебя умоляю! На ремонте он, видите ли, стоит. Не тяни кота за все подробности, Коля. В общем, вот тебе двадцать пять рублей. Десять процентов — твои. Но через два дня у меня должно быть две бутылки хорошего… Хорошего, Коля! Коньяка.

Игнатюк вздохнул, не отводя взгляда от сиреневой бумаги:

— Через Тамарку придется делать…

— Через какую еще Тамарку? — удивился Сергей.

— Да буфетчица из офицерского буфета.

Васильеву вспомнилась дебелая горластая бабенка, с обесцвеченным перманентом на голове.

— Да хоть и через Тамару, мне это сугубо параллельно.

— Так я же и говорю — десяти процентов мало. Эта курва точно себе трояк потребует.

— Ей трояк, тебе — два рубля. На двадцать рублей — литр «конины». Нормально, чё! — удивился Серега.

— Два рубля… — вздохнул Игнатюк.

— Мыкола… — начал злиться Васильев, — Не гневи бога: два рубля как будто с пола поднять — тебе мало? В общем, вот денежка. Через два дня жду коньяк. И имей в виду: он для Мурзина. Если хреновый коньяк притащишь, тебе же горько станет.

— Тащ прапорщик! Разрешите обратиться, — все-таки Васильев смог выловить Мурзина, пока тот был один и в таком месте, где никто не помешает переговорить с глазу на глаз.

— Васильев? — вынырнул из своих дум старшина, — Чего ты козыряешь, не на плацу. Чё хотел-то?

— Поговорить бы, Александр Захарович.

— Поговорить… Х-м-м… Я после обеда на складе буду, подходи. Поговорим.

В маленькой комнатушке, этаком кильдыме при складе, отгороженном от основного помещения дощатой перегородкой, было по-своему уютно. Пошарпанный, но еще крепкий стол с парой каких-то потрепанных складских «гроссбухов», стул, на котором восседал старшина, неказистый табурет. Стеллаж со свертками и мешками. Небольшое, зарешеченное окно под самым потолком. Чисто.

— Чай будешь? — мимоходом спросил прапорщик, доставая из стола пару обычных алюминиевых солдатских кружек.

Электрический чайник с черным витым проводом парил носиком на краю стола.

— Чаю решил хлебнуть, а то что-то забегался сегодня. Не одно, так другое. Не другое, так третье, — негромко говорил старшина, впрочем, даже не поднимая взгляда на пришедшего Васильева.

Из бумажного мешочка Мурзин щедро сыпанул пригоршню заварки в одну кружку, в другую и накрыл обе обломками какой-то фанерки.

— Ну так что хотел-то? — успокоился наконец-то прапорщик и поглядел на Сергея, мельком отметив противогазную сумку на плече сержанта.

Присев на табурет, Васильев аккуратно снял и поставил сумку рядом на пол:

— Александр Захарович… А нельзя как-то «хэбэ» свое забрать по дембелю.

— Свое «хэбэ»? — немного удивился Мурзин, — А на кой оно тебе?

— Ну-у-у… Удобное, немаркое. Еще крепкое. Разве ж не пригодится в хозяйстве?

— Ну, если в хозяйстве… Да без вопросов!

Серега замолчал: как начать дальнейший разговор, он не знал. Точнее, знать-то — знал, но вот с чего начать?

— Чего ты молчишь? — усмехнулся старшина, — Чё еще хотел?

— Ну… Если можно — форму. Всю. В смысле — именно мою форму! — пояснил Васильев, увидев, как поднялись брови прапорщика на заявление «забрать всю форму».

Мурзин хмыкнул, почесал нос. Потом почесал подбородок.

— Это что же… Ты в милицию решил пойти, правильно я понял?

— Правильно. Оттого и забрать все свое хотел. Там же как? Форму-то выдадут, но вот какого размера, сколько и чего именно? А здесь все по мне подогнано, подшито. Да и обмято мной уже. И полный комплект.

— Это понятно. Свое — оно и греет лучше, — задумчиво кивнул прапорщик.

Сергей помешкал, но все же достав из сумки, поставил на стол бутылку коньяка. Хорошего. Как и просил Игнатюка. Коньяк был армянский, «Ахтамар». Плехову самому хотелось бы попробовать этого напитка, ибо в реальности его отец с ностальгией вспоминал советские коньяки, утверждая, что были они ничем не хуже дорогих французских, постсоветской эпохи. Однако дело важнее. Да и не стоит оно того — пить в расположении части. Выпьешь на копейку, а проблем может возникнуть на все сто рублей. Все-таки дисциплина в батальоне была серьезной.

Прапорщик усмехнулся:

— Это что же — взятка?

— Ну скажите тоже, Александр Захарович! — возмутился Сергей, — За-ради уважения, а не взятка.

— Ишь ты, за-ради уважения… — старшина взял бутылку, покрутил ее, разглядывая этикетку, потом убрал коньяк в стол, — Что еще?

— Да я вот подумал… Формы-то той немало получается, если с сапогами. Обоими… В смысле, и с хромовыми, и с яловыми.

— Ну! — поторопил его Мурзин.

— Да вот думаю, что может почтой отправить сподручнее будет. А у вас, насколько я помню, супруга в одном из отделений работает.

— Ха! — усмехнулся прапорщик, — Гляди-ка ты! Все продумал.

— Ну а як же ж! — развел руки Васильев, — Я хоть и не Игнатюк, но голову имею, и соображать она у меня тоже может. Так что… Вот.

Вторая бутылка коньяка встала на стол. Мурзин цыкнул зубом, покачал головой:

— Соблазнительно все-таки. Так и тянет попробовать.

— Так попробуйте, кто же не дает? — удивился Сергей.

— Э-э-э, нет. Это мне не по чину, такой коньяк распивать. Он у меня в какое-нибудь дело пойдет.

— Ну, воля ваша. Так как — мы договорились? — приподнялся на табурете Васильев.

— Договорились. Форма после дембеля все одно в «бэу» перейдет, во второй срок. А форма ладная, почти и не ношенная. Жалко! А так ты носить ее будешь и вспоминать прапорщика Мурзина. Спишу я ее. Да ты чай-то пей, куда бежать собрался?

Дисциплина в батальоне была серьезной, здесь уж ничего не попишешь. Не прямо уставщина-уставщина, но… Особенно для первого года. Второму году позволялись некоторые отклонения от строгого выполнения Уставов. А уж после приказа Министра обороны и вовсе. Нет, товарищи дембеля не пили горькую прямо на тумбочке дневального, не водили блядей в расположение, не шлялись по роте в расхристанном виде — ничего такого не было и быть не могло. Но пожарить картофан в каптерке — каптер к тому же тоже был дембелем из их призыва, и сейчас натаскивал на свое место отслужившего первый год. Так вот, картофан, хлеб с маслом, доставленные представителями кухонного наряда, чай в пятилитровом, старом и немного помятом с одного бока чайнике, гитара, что уволокли на время из ленинской комнаты. Да, еще одно условие должно было присутствовать в таких вот дембельских посиделках: дежурный по батальону должен быть из пула «нормальных офицеров», которые службу хоть и несли, но особого рвения не проявляли.

Они, эти самые офицеры батальона, подразделялись на два вида: пришедшие в батальон по какой-то причине «менты», и «вояки», то есть те, кто заканчивал военное училище внутренних войск. Хуже вторых были только офицеры, пришедшие из других родов войск. Таких было немного, но они были. «Менты», как правило, уставщиной не страдали, относились ко всем требованиям с практической точки зрения: нарушений нет, все идет по плану? Ну и слава КПСС! «Вояки»? Но и здесь были возможны нюансы, не все они были «волками бешеными».

Васильев, подойдя к каптерке, посмотрел вопросительно на дневального, мнущегося возле тумбочки шагах в в десяти, мотнул головой в сторону двери, вопросительно приподнял брови. Дневальный, «молодой, зеленый», секунду подумал и решительно кивнул.

— Тук, тук, тук-тук-тук, — этакий клич «Спартак — чемпион!».

Пару секунд стояла тишина, но потом замок звякнул и в приоткрытую щель высунулся нос «молодого» каптера:

— А-а-а… Та-а-щ сержант. Заходите!

В каптерке царила душевная атмосфера: в громадной, как бы сантиметров не пятьдесят в диаметре, сковороде, одурительно пахла жаренная на сале с лучком картошка, сало же… Очень правильное сало, с красно-коричневыми прожилками мяса, мелкими частичками чеснока, с крохотными зернышками тмина было нарезано не тонко и не толсто — грамотно было нарезано сало! Свежий ноздреватый хлеб — хлеборез не смог противится настойчивой просьбе дембелей. На другом столе парил ароматным дымком свежезаваренный чай.

Кто-то скажет, мол, скудный стол. Тот, кто в армии не служил, тот, кто продолжает смеяться в цирке. И получит в ответ: «Да пошел ты на хрен, шпак гражданский! Ты жизни не видел, портянок не нюхал, а туда же! В общем, иди, куда тебе сказали, иди и не возвращайся!».

— О, Серега! Место нашему «замку»! — негромко загомонили товарищи.

«М-да… К такому столу, да граммулек бы по сто водочки. Но — низ-з-я!».

После плотного перекуса, когда все отвалились от стола, лениво прихлебывая чай, Матвей, ротный санинструктор, спросил:

— Не тянет? — и кивнул на шрам на физиономии Васильева.

— Поначалу тянуло. Даже рот толком не открывался. А сейчас — ничё, нормально. Привык уже, наверное, — неохотно ответил сержант и, чтобы разговор вновь не свернул на тему бойни в СИЗО, протянул руку к лежавшей на стеллаже гитаре, — А ну-ка, подайте.

— О как! — засмеялся Старостин, — Наш Вася решил в кои-то веки взять в руки гитару.

«Вася», это была кличка Сереги с самого раннего детства, по понятным причинам. Она же перекочевала в техникум, а потом и в армию. И слова приятеля про гитару, они были сказаны не просто так, были причины. Несмотря на то, что гитарой Васильев овладел на хорошем уровне, к хоть сколь бы то ни было публичным выступлениям он не привык. Не привык и не тянуло: учась еще в седьмом классе, прослышал как-то Васильев, что будто бы в школьный ансамбль набирают людей взамен уходящим десятиклассникам, и преисполненный внутренней гордыни, приперся на прослушивание. Прослушивание и впрямь было, проводили его те самые десятиклассники, и когда Серега показал какой-то этюд, из тех, что вполне сносно исполнял в кружке ДК, был жесточайшим образом высмеян и посрамлен. Дескать, игра его сугубо академичная, так себе игра, без изысков и драйва, а последующее пение таковым назвать нельзя, ибо и мартовские коты орут более мелодично и интересно.

«Даже десятиклассники хоть и большенькие, но все одно — дети. А дети часто бывают бестактными и жестокими, не понимая того, что наносят душевные раны!».

Обструкция была тем более болезненна по причине того, что все это происходило в присутствии Оксаны Демьяненко, ученицы десятого класса, общепризнанной школьной красавицы и певицы школьного ВИА. И Леночки, как называли школяры пионервожатую, тоже девицы весьма красивой и фигуристой. Девушки смеялись вместе с великовозрастными оболтусами.

«Но тогда парни действительно комментировали смешно, надо это признать!».

Васильеву от этого было не легче. Потому-то он и избегал игры на гитаре и пения в больших компаниях. Закомплексовал, в общем. Позднее, уже в техникуме, играл от случая к случаю, и только для хороших знакомых и приятелей. В армии же брал в руки гитару всего несколько раз.

«Интересно, что и в дальнейшей жизни Васильев-старший не ублажал слуха многочисленных знакомых женского пола игрой и пением. К той давней школьной истории добавился еще и этот шрам, который изрядно перекашивал морду. А вообще-то — дурак! Закомплексованный, напуганный дурак. Я-то уж точно такого делать не буду. Вот только восстановлю навыки и примусь покорять сердца красоток дивной игрой и медоточивым пением. Уж я-то им покажу Кузькину мать. Шутка. А может быть, и нет!».

Проверив строй гитары, сержант удивленно посмотрел на товарищей:

— Ну и как вы играете на этой балалайке? Она же расстроена вусмерть.

— Да она вообще не строит! — фыркнул Старостин.

Все-таки Васильев попробовал. В чем-то приятель был прав: по большому счету инструмент, и с нова-то не бывший «скрипкой Страдивари», пройдя через массу рук, настраиваться отказывался напрочь. Но что-то Сергею сделать удалось. Осторожно, как будто вспоминая…

Их преподаватель игры на гитаре был забавнейшим персонажем. Лет ему было далеко за шестьдесят, ростом был мал, телом — щупл, на голове имелась изрядная лысина, обрамленная пушком реденьких седых волос, почему-то всегда торчащих в разные стороны. Звался Викентием Станиславовичем, по фамилии был — Киршиц. С виду забавный, даже смешной, во время урока «Викеша», как звали его ученики, преображался.

«Деспот! Истинный деспот и тиран!».

— Васильев! Криворукий ты оболтус. Я тебе сколько раз говорил, что пальцы твои кривы от постоянного ковыряния ими в носу? Где твой большой палец? Где — я тебя спрашиваю? Почему он на грифе сверху? Ах, так тебе удобнее работать с шестой струной. Вон оно что… А вот так если⁈

И Серега получал по этому большому пальцу длинной линейкой. Больно получал!

— У тебя четыре рабочих пальца. Их — достаточно. И забудь про большой палец, просто забудь. Каждый раз, когда я увижу твой палец там, где не надо, ты будешь получать линейкой. Усвоил?

Поименование препода «Викеша» не носило в себе ни презрительного, ни уничижительного характера. Оно было вполне уважительным и даже, с некоторым допущением, ласковым. Произносилось, как правило, с пацанячей любовью и беспримерным уважением.

Было у «Викеши» одно хобби, переросшее в любовь и даже страсть. Называлось оно испанская гитара. Далеко не всем ученикам Киршиц раскрывался с этой стороны. Далеко не всем! Только тем, в ком он видел потенциал и желание совершенствоваться, а также искреннюю любовь к гитаре, как к музыкальному инструменту. И вот тогда препод соловьем разливался, рассказывая об Андресе Сеговии, о его манере игры и высочайшем профессионализме; как несомненного мастера фламенко упоминал Пако де Лусию и показывал, показывал ученикам расгеадо и альтернадо, пульгар и легато, раскрывал тонкости гольпе и тремоло в пять ударов. Сетовал на отсутствие в Тюмени хороших мастеров, которые могли бы правильно установить на деку инструмента гольпеадоре — специальную пластинку, что предохраняла инструмент от ударов во время исполнения гольпе. И про нейлоновые струны не забывал упомянуть, а также про сложности с их приобретением.

Серега не стал виртуозным гитаристом: для этого нужно было бы забросить все и полностью отдаваться только гитаре.

«Кто бы ему такое позволил? Да и сам он изрядно разбрасывался по жизни. Впрочем, большинство детей так и делают!».

И сейчас он лишь попытался вспомнить то, чему учил годы назад старый «Викеша». Не торопясь, пробуя и ошибаясь. Сама собой всплыла в голове мелодия из фильма, который Плехов как-то смотрел в реальности, «Консьон дель Мариачи»:

После довольно продолжительного разглядывания проходивших мимо девиц и женщин, Васильев сделал вывод:

«В целом — неплохо, вполне себе… А вон те две дамочки лет двадцати пяти — очень даже! Модницы, одеты со вкусом, с макияжем — без перебора и фигуры… Ну, судя по стройным ножкам, очень даже ничего. Правда, с поправкой на здешние стандарты красоты!».

По регулярному обсуждению товарищей по оружию, памяти Васильева-младшего, Сергей понял, что сейчас «в тренде» красотки… Как бы это… С полпинка определение не вытанцовывалось. В теле, в общем! Это не значило, что здесь боготворят или исходят слюной по пышечкам, вовсе нет. Но девушка должна иметь попу и грудь, в представлениях «аборигенов».

«Песочные часы?» — подумалось сновидцу, но опять же — нет. «Песочные часы» — этот вид фигуры был в моде в шестидесятые вроде бы. А сейчас… В общем, чтобы было за что подержаться. Худые не считаются красивыми, но и толстые тоже не в чести.

«Хотя по последним, то есть по пышкам: во взводе есть явные любители таких пропорций. Причем любители таковых не в количестве единичных особей, это точно!».

Сам же Васильев… А здесь Серега удивил Плехова, очень удивил: парень был всеяден. То есть, для него и худышки были симпатичны — некоторые из них, по крайней мере; но и от пышек Васильев не отмахивался.

«Х-а-а! То есть, все, что шевелится? Однако!».

Здесь Плехов явно передергивал: предпочтения все же у Сергея были. Нравились тому высокие, спортивные девушки. Причем, как имелось в памяти, даже девицы, ростом выше самого Васильева — что уже было нонсенсом, вспоминая его метр восемьдесят четыре, не отторгались парнем.

«В общем, не комплексовал Серега, даже и не думал. И это — правильно. Чего там рослых дам стесняться? Когда в койку лягут — все одинакового роста. В смысле, что технологически совпадают полностью!».

Да и вторая супруга Васильева, Галина, роста была явно выше стандартов конца семидесятых — начала восьмидесятых. Сто семьдесят девять, не хухры-мухры! Однако своей жены даже на высоких каблуках Сергей не стеснялся, не считал должным. А учитывая ее фигуру тренера по конькобежному спорту, с развитыми бедрами и крепкими, полными, мускулистыми ногами… Нет, Сергей свою жену любил.

«Или как это назвать? Когда мужчина сначала женщину вожделеет, потом просто желает, потом… Потом относится к ней с нежностью. А потом — с уважением. Это любовь или нет?».

А то, что периодически все-таки изменял ей, так это… Дело житейское.

«Хороший левак укрепляет брак!».

«Пошло, конечно, но имеет право на существование, что-то в этом есть. Некие крупицы истины, так скажем!».

Влечение к рослым женщинам, наверное, стоило искать в прежней жизни Васильева-младшего: была у него в техникуме связь с подобной девицей. Причем девица была старше него почти на три года и выбрала парня сама. Именно выбрала, как бы цинично это ни звучало.

Когда Сергей перешел на второй курсе, Инга поступила в их техникум. За плечами у нее уже было медицинское училище. Очень неплохая лыжница, решила пойти по спортивной медицине: папа ее был спортивным чиновником средней руки в Латвии. Для поступления в Лесгафта, чтобы получить какие-то льготы, девушке требовалось достичь неких результатов в спорте. Вот и оказалась Инга Апинис в Свердловске. Почему в Свердловске? Девушка решила выйти из-под плотной опеки родителей, попробовать самостоятельности.

Целеустремленная и неглупая, с практичным складом ума, она очаровала Сергея своей прибалтийской красотой. Надо отдать должное: Инга сразу расставила все точки над «и», заявив, что ни про какое замужество и речи не идет. Так что — никакой «любови», только чувственные отношения, в смысле — секс. Ну и поддержка, конечно, ибо первое время красавица-блондинка пребывала не в своей тарелке, улетев из родительского гнездышка на «далекий и дикий» Урал. А Серега к тому времени уже смог себя поставить в «технаре», так что подставил свое хоть и юное, но вполне крепкое плечо девчонке.

«Угу… Так вот, Инга была высокой. Даже по меркам спортивного учебного заведения, где имелась масса девчонок неординарного роста: волейболистки и баскетболистки. Поначалу она заметно возвышалась над Сергеем, но потом они сравнялись, а к выпуску он был уже выше нее!».

Серега остался благодарен латышке за свое явное «обтесывание» с точки зрения знаний, навыков и культуры. В том числе и в постельных делах: девушка была продвинута в этой области.

«Да со всех точек зрения она на него повлияла благоприятно. Правда, добавился некоторый цинизм, но и это в определенной степени пошло на пользу!».

Их расставание было для парня все же болезненным: ему предстояла армия, «ей в другую сторону». Однако, будучи исподволь подготовленным подружкой, смог пережить и это.

«Так-так-так… А вот это мне совсем не нравится!».

Кроме разглядывания девушек и женщин, Васильев уделял внимание и мужской части публики, фланирующей по проспекту. Но с другими мыслями: он просто оценивал, как и во что одеты люди, как ведут себя, как общаются. Парни и молодые мужчины, за редким исключением носили длинные волосы — эдакие «битлы» на минималках.

«Нам такого не надь!».

Не нравились Сергею и другие атрибуты нынешней мужской моды: усы, в том числе — подковообразные, а также бакенбарды.

«Гусары, мать их етить! Нет, такой хоккей нам не нужен!».

Васильев в прошлой жизни на какое-то время тоже увлекся этой модой, но сейчас Плехов был твердо уверен: не бывать сему! Никаких усов и, тем более, бакенбардов.

Опять же — брюки-клеш, доходящие подчас до абсурдных, буквально клоунских размеров. А уж их расцветка — это что-то с чем-то!

«Башмаки с тупыми, чуть закругленными носками, толстыми подошвами и явно подбитыми, наращенными каблуками — это зачем? Что это за „копыта“ такие? Рубахи с длиннющими воротниками „ослиные уши“, про расцветку рубах стоит вовсе умолчать. „Вырви глаз“ — так это вроде бы называется. Что это за стайки „бременских музыкантов“? Нет, мне только классику, а не это вот все!».

А потом началась демонстрация, и мимо оцепления потекла густая, широкая, казалось бы — бесконечная река разных предприятий, учреждений, учебных заведений. На пару со Старостиным он нашел себе занятие: не размахивая руками и не привлекая к себе внимания со стороны командиров, переглядываться с симпатичными демонстрантками, некоторым даже подмигивать и негромко обсуждать с приятелем стати красоток.

Плехов отметил для себя, что люди, в массе своей, настроены очень доброжелательно, были веселы и оживленны. Это был действительно праздник, а не та вынужденная рутина и «обязаловка», про которую талдычили в реальности критично настроенные отечественные «общечеловеки и либералы».

С середины апреля по городу прошли многочисленные субботники…

«Х-м-м… А я раньше думал, что субботники проводились только в день рождения Ленина!».

По итогу которых город стал значительно чище и благоустроеннее. Зелени, правда, еще почти не было, но то такое: Сибирь все-таки, позднее будет куда симпатичнее. В батальоне тоже две недели все скребли, мыли, чистили, красили и подбеливали — чтобы все блестело, как у кота яйца!

'А город-то в целом откровенно сероват, яркости в нем сейчас не хватает, с будущей реальностью не сравнить. Хотя там тоже — с рекламой, тупой и навязчивой, явный перебор. Здесь лишь многочисленные транспаранты с лозунгами заменяют и расцветку, и рекламу. Х-м-м… Мне вот интересно: а на кой хрен их так много, транспарантов этих? Призывы всяческие, цитаты из основоположников… Неужели власти не понимают, что все это уже давно приелось, что люди и внимания на них не обращают? А чтобы прочитать и вникнуть, а уж тем более — заинтересоваться, обратиться к первоисточнику — это даже не смешно. И вдалбливание в головы студентам и учащимся истории партии — это зачем? Начетничество в самом его неприглядном виде. А мы еще спорим — что послужило причиной развалу Союза! Да вот это и послужило. Нет, не главной причиной, но одной из основных, как мне кажется. Когда идея замыливается, когда она становится рутиной, сводящей скукой челюсти…

«Словно девка, брошенная в полк!».

Здесь поэт, конечно, соврал: следствие намеренно перепутал с причиной. Хорошая девка в приличном полку, безотказная как трехлинейка, опытная и неглупая, она же как сыр в масле кататься будет. Ее на руках носить будут, а не затрут до состояния полной профнепригодности. А здесь именно так и получилось: затерли, затаскали и выбросили за ненадобностью — надоела, мерзкая и страшная старуха! И кто все это проделывает? Да верхушка партии и проделывает. Нет, я не думаю, что все из ЦК… Или что у них сейчас за верхушку считается? Что все из ЦК — явные враги и вредители. Там больше приспособленцев, откровенных попутчиков… А кто про попутчиков говорил — Ленин? Не помню. А ведь надо помнить, знать надо: ты ведь сейчас, Серега Васильев, комсомолец, а потому — должен. Ну, хотя бы в общих чертах. Так вот… Ага, попутчики. Нет, враги тоже наверняка есть — как без них-то? Они всегда и везде есть не только в СССР, но и в других странах. Вон, Маккарти и прочие Гуверы в США, они не марксисты-начетчики, они знали, что делали — врагов искореняли, как раз-таки коммунистов и им сочувствующих. Так что и в СССР, даже в самой его верхушке, наверняка есть либо явные «засланцы», либо агенты влияния. Да вон, этот… Как его там? Яковлев, вроде бы? Да и прочие, фамилии даже перечислять устанешь. Но здесь, как мне кажется, другое: здесь дураки делают гораздо больше вреда, чем явные враги. Возьми того же главного идеолога страны… Х-м-м… Андрей Суслов? Не… Андрей это вроде бы кто-то другой, режиссер, что ли, какой-то… Михаил? Точно — Михаил Суслов! Идеолог, мать его ети. Засушил на хрен весь марксизм-ленинизм, на корню уничтожил даже небольшие ростки чего-то нового: мыслей, предложений, споров, нарождавшейся философии. Идиот? Похоже, да. Но как явный идиот достиг таких вершин? И даже показной его аскетизм, и неприятие стяжательства его ничуть не извиняют: ты-то аскет, часть зарплаты своей отдаешь на благотворительность, а рядом с тобой — кто? Тот же Дзержинский вел себя более умно: сам аскет, но и меры предпринимал к прочим, аскезу не принявшим. Суслов… Суслов. Да не думаю я, что он один там такой «пыльным мешком ударенный». В общем, хреново как-то все в королевстве Датском. Сейчас престарелые, выжившие из ума старцы, которым на смену придут откровенные воры и предатели. И мне чего — как тому хлопцу из Ламанчи бросаться на все эти «мельницы» с ножиком наперевес? Ага, нашли дурака. Тут даже не пережуют и выплюнут, тут просто походя раздавят подошвой, не заметив, как таракана. Может, только что ототрут ботинок брезгливо о травку, как собачье дерьмо и все: пошли дальше!'.

— Серега! Ты куда пропал? Эй, Васильев! Чего в себя ушел, как та продавщица из ларька: «Ушла на базу. Вернусь нескоро!», — ткнул его кулаком в плечо Старостин, — Ты лучше посмотри, какие цыпочки идут. Ай, хороши! Ай, красотки!

Васильев хмуро покосился на тротуар: мимо них действительно шли, перешептываясь меж собой, постреливая глазками и улыбаясь, три девчонки. Плащики расстегнуты, юбки короткие, ножки точеные. Да и на мордашки — явно не на три с плюсом. Здесь если не пять, то близко к этому.

— Малолетки! — буркнул Серега.

— Какие малолетки⁈ — опешил приятель, — Ты сдурел, что ли, Серый? Лет по шестнадцать, а то и семнадцать девкам. Самый сенокос!

— Да ну их… — поморщился еще не пришедший в себя после раздумий Сергей, — Хороши-то они — хороши, только им запаришься объяснять, что тебе от них надо. А даже если и объяснишь, то расфыркаются, и обзовут похотливым козлом. По морде еще надают: может, они еще и вовсе целки. Ну и на кой черт мне все это нужно? Нет, Миха, если бы я и решил с ними познакомиться, то только ради того, чтобы выпросить телефончик их мамочек. К примеру, вон у той брюнетки: явно же в маму пошла. То есть, если она такая красотуля, то и мамочка у нее — очень даже ничего.

— Х-м-м… — недоверчиво, задумчиво, но и с явным сожалением проводил Старостин взглядом девчонок, поцокал языком, — Да ну, скажешь тоже — мамочка. Если девчонке лет семнадцать, то мамочке-то — все тридцать пять. Старуха!

Васильев расхохотался:

— Ох и дурак ты, Миха! Ох и балбес! Тридцать пять — это старуха, по-твоему? Тридцать пять, к твоему сведению, это и есть — самый сенокос. Она уже умна по-житейски, шишек набила, обожглась… Опытная. Однако физиология еще вполне нормально работает. То есть — что? То есть, желания еще никуда не делись. С нею все проще: если она пошла на контакт, то знает, чего хочет. Она и накормит тебя, и напоит, и спать уложит. Спать уложит, что характерно, с собой. Но спать не даст. Вот так-то, друг мой Миха!

Старостин задумался, пожевал губами, уставившись на колонну демонстрантов незрячими глазами и небыстро отмер:

— Да ну тебя… Вроде и так, но как-то — не так. Хочется же молодую девчонку…

— А это зависит, мон шер Мишель, оттого что именно тебе хочется. Если большой и чистой любви, то — да, ты прав. Сходить с ума, не спать ночами, бредить наяву, ревновать, пытаться понять, что именно она хочет…

— Ничего себе! Да ты поэт, Вася! — рассмеялся Старостин.

— Э-хе-хе… Э-хе-хе, Старостин, это к тому: ты только что узнал, что я поэт? Начинающий, быть может… Да, начинающий! — кивнул, как будто решив что-то для себя Серега, — Но вот увидишь, пройдет немного времени, и ты еще будешь гордиться знакомством со мной. Так и будешь говорить внукам в старости, шамкая беззубым ртом…

Васильев показно сгорбился, поджав руки, мелко затряс кистями, отвесил челюсть и невнятно пробормотал:

— Помню я: с самим Сергеем Николаевичем Васильевым рядом спали. В армии. Кровати наши рядом стояли, а как жа… Дружили мы с им — что ты! Не разлей вода были, ага…

Увидев такую картину, вдруг звонко расхохотались две мимо проходившие женщины. Серега успел оценить: очень даже ничего дамочки. Кивнув вслед оглядывающимся на солдат дамам, Васильев сказал:

— Вот, Старостин, мой контингент. Именно о таких феминах я тебе и говорил!

Товарищ внимательно посмотрел вослед демонстранткам:

— Нет, ну ничё так… Но все равно — старые.

— Ладно, товарищ Старостин. Умом природа тебя обделила, будем надеяться, что понимание придет с опытом…

В общем, время на демонстрации Серега проводил весело и плодотворно, с точки зрения вживания в нынешние реалии. По пути в часть Васильев задумался:

«А про поэта… Ты был серьезен? Думаешь, воровать песни и тем жить? Х-м-м… Нет, как я и решил, переиначивать жизнь Васильева мы не будем: был ментом, ментом и останусь. Да и жить на гонорары от уворованного… Это где-нибудь в Москве или в другом большом городе возможно заявить о себе, а в том Кировске: где этот маленький сибирский городишко и где слава поэта-песенника? Петь-то я… Скорее всего — буду, просто из интереса и кайфа, ну и дамочки, опять же… А вот жить…».

Память старого милиционера говорила о том, что денежное довольствие…

«Россия нас не балует ни славой, ни рублем…»

«Хотя, если разобраться, служащие Закону люди государством Российским никогда высоко и дорого не ценились: что при царях, что при Советах, что в новом капиталистическом раю российском!».

Пусть это было и непонятно, но так оно и было.

«Сия тварь и сама прокормится!» — слова Петрухи за нумером один вроде бы относились именно к слугам Престола. «Пистолет выдали, а там — крутись как хочешь!» — и веселье анекдота явственно отдавало горечью. Государство как будто само подталкивало своих «держиморд» к взяткобратию, мздоимству и крышеванию всего и вся. Чем и занимались люди в погонах.

Одно время в СССР это прекратилось — главенствующая в обществе мораль не позволяла, да и наказания были… х-м-м… суровыми. Однако с отмиранием морали, при наличии «примеров хорошей жизни», все возобновилось. Не все, далеко не все, но… Сам Васильев этого избежал.

«Ну как избежал? В начале девяностых, когда явная нищета уже обрыдла, почуяв, откуда ветер дует, с парой своих гражданских знакомых он организовал индивидуальное предприятие: влез в бизнес лесозаготовок. Сам стоял в сторонке, но контролировал и помогал по мере сил. А силы к тому времени уже были: занимал Серега тогда должность начальника участковых, а немного погодя — начальника милиции общественной безопасности. Это, если кто знает — знакомства, знакомства, знакомства. Потом хитрый и опытный ментяра, ощутив новое дуновение и смену отношения властей к этому, чаще всего грабительскому делу, вовремя подсуетился и вывел деньги из бизнеса. Оформил на жену новое предприятие, уже автотранспортное: пассажирские и грузоперевозки. Предприятие было откровенно маленькое, всего несколько единиц техники, однако приносящее небольшой, но стабильный доход. Так, чтобы детишкам на молочишко… И в глаза не бросается. 'Жить стало лучше, жить стало веселее!».

Потом старший сын подрос, отучился, пошел по стопам отца, но немного в другой сфере — в ГИБДД делал себе карьеру младший Васильев. Сергей все вбивал и вбивал, вкладывал и вкладывал в голову молодого офицера: не лезь в мутные схемы, не суй голову в петлю, работай честно. Ну, почти честно: по тому же принципу сын оформил ИП на жену. Те же грузоперевозки, а также перекупка и перегон машин. И жил неплохо, и вопросов к нему нет, со всех сторон хорошо!'.

Однако встал вопрос: как жить Васильеву Сереге не в девяностых, до которых еще как до Китая раком, а сейчас, в середине семидесятых, в самый расцвет эпохи застоя? На полторы сотни официальной зарплаты? Нет, одному-то, может, и хватит, если не шиковать и внимательно, и ежедневно подсчитывать, сколько копеек остается до следующей зарплаты. Но Евгению Плехову это как-то не улыбалось.

«А если семьей обзаведется молодой участковый, тогда как? Вот то-то же!».

Нет, как уже решил Евгений: линию жизни парню не менять, то есть и с женитьбой погодить. Первую жену… Да ну ее! Побаловаться можно, но позволить себя «окольцевать», как в прошлой жизни?

«На хуй, на хуй!» — кричали пьяные пионеры'.

Но потом-то, в начале восьмидесятых… Снова годами жить в общаге с женой и маленьким ребенком? Что-то совсем «не климатит». И таки — да!

«Вы хочите песен? Их есть у меня!».

«Как это называется — рояль в кустах? Да пусть будет: большой, белый, концертный „Стейнвей энд Сонс“! Х-м-м… Жизнь, она порой подносит очень интересные сюрпризы. Жаль только, что не всем и очень далеко не всегда!».

У Васильева было таковое знание, и отказываться от него он не собирался. В подававшие надежды сытые и спокойные двухтысячные в городе Кировске собрались делать крупное благоустройство.

«Почему — собрались? Его и выполнят. В будущем я имею в виду. Очень на то надеюсь!».

Одним из пунктов программы по созданию комфортной городской среды, значилось обустройство отдельных районов городка. В их числе — создание пешеходной зоны вдоль берега речушки Аян. Красиво было задумано, да и воплощено немногим хуже. Популярным местом в городе стала эта набережная!

При производстве работ расчищалась прилегающая территория. Вот строители и наткнулись на вкопанную в землю металлическую трубу: кто-то и когда-то ее использовал в качестве опоры для забора. С трудом выкорчевали железяку и тогда обнаружили внутри нее стеклянную литровую банку. Содержимым сей тары были банкноты, но к расстройству работяг банкноты это были советского времени. Поматерившись с досады, рабочие вызвали ментов — на всякий случай. Следственно-оперативная группа приехала, поводила носом и, решив, что и более серьезных дел у всех хватает, скинула материал в дежурку. Материалом заинтересовались опера: а ну как удастся раскопать что-то по нераскрытым прошлых лет? Однако пустышку тянули. Нет, криминал-то был, но…

На пустыре, прилегающем к месту стройки, еще до начала семидесятых стоял жилой дом, обычный бревенчатый пятистенок. В доме том, как свидетельствовали немногочисленные соседи — жители этих мест в большей степени уже сменились — проживала семейная пара, муж с женой. Бездетные, пожилые. Потом жена заболела и умерла, а вдовец, и ранее казавшийся странноватым и нелюдимым, стал попивать горькую и все больше «ехал крышей». В один, не самый приятный момент, дом его загорелся. Ничего удивительного, если хозяин пьет с утра до вечера, забывая, кто он и что он. Тем более, если на голову скорбен. Дом как-то затушили, а в надворных постройках обнаружили хозяина, висевшего на бельевой веревке. Вроде бы проверка и судмедэкспертиза показала, что телесные повреждения на теле покойного, кроме странгуляционной полосы на шее, отсутствуют. Самоубийство, все ясно. Прокуратура вынесла постановление об отказе в возбуждении уголовного дела за отсутствием состава преступления. Все.

Сыскари покопались в личности самоубийцы: заготовитель местного райпо. Работал в этой организации долго, как бы не с самого послевоенного времени и до момента своей смерти. Заготовитель, если кто не знает, это такой человек, который мотается по селам и деревням, и скупает у населения все, что можно впоследствии переработать и выгодно продать: мясо и масло, рыбу и дары леса. Даже лыко скупали в товарных количествах! То есть, работа такая, что при должной сноровке и хитрости без прилипшей к рукам копеечке не обойтись. А за годы и даже десятилетия подобной трудовой деятельности вполне можно накопить на безбедную старость где-нибудь на побережье Черного моря. Ну, или на статью девяноста третью прим Уголовного Кодекса РСФСР, где санкция — вплоть до высшей меры. Как говорится, у кого какая фортуна.

Интересным было и то, что некоторые давно ушедшие на покой работники данной сферы раскрыли некоторые хитрости профессии: заготовители скупали все поименованное у частников, иначе и быть не могло. Колхозы же сдавали все государству как в рамках плановой поставки, так и сверх того, при наличии излишков. Однако между размером оплаты колхозам и оплаты частникам — за единицу сданной продукции, был небольшой люфт. Правда — небольшой, копеечный буквально. Но при определенных объемах сдачи, суммы полученные, а потом и поделенные между руководством колхоза и заготовителем — внушали. «Бэхээсэс» не дремал и периодически «хитромудрые товарищи» залетали. Но — не все, далеко не все.

По итогам всего этого исторического «ковыряния» был сделан вывод: именно о таком хитрожопом заготовителе и шла речь. Опера с горя «бахнули» водочки: никакой реализации — жулик давно помер, колхозов тех нет, кого и где искать — непонятно. Да и смысл? А в банке было около восьмиста банкнот, разного достоинства. Пара десятков сотенных, треть от вместимости — пятидесятирублевых, остальные — сиреневые «четвертаки».

«Васильев точную сумму и не помнил, но что больше двадцати тысяч — это точно!».

Огромная по этим временам сумма.

«Ладно, пусть не огромная, но большая. Очень большая!».

И все эти деньги лежат себе в той самой трубе и дожидаются…

«Все-таки не зря я принялся гонять весь взвод, без разбору. Не зря!».

Когда есть чем заняться, время течет стремительно: не успели встретить Первомай, и вот уже День Победы на носу. И снова — глажка и чистка формы, проверки и проверки. Строевые, опять же. Благо еще, что батальон на парад не привлекали, ограничивались оцеплением и охраной общественного порядка.

Новый ротный, до недавнего времени — взводный-раз второй роты, немного не рассчитал: и построение на проверку формы одежды начал раньше и закончил быстрее, потому, чтобы «зольдатен» не разбредались по расположению, согнал всех задействованных на мероприятие в ленинскую комнату: «сидеть здесь и не чирикать!».

От нечего делать, Васильев взял гитару, начал что-то наигрывать, не что-то конкретное, а так — сам не зная что.

— Давай, Серега, сбацай че-нить! — оживился Старостин, — Новое что-нибудь.

«Новое? Х-м-м… Новое!».

Вступление. Нарочито дворовое, на трех аккордах.

Фибровый небольшой чемоданчик Васильеву презентовал прапорщик Мурзин. Чемодан был неновый, с небольшими потертостями кое-где на боках, но вполне целый и добротный. По размерам Сергею подходил полностью: все свое имущество он отправил посылками. Не сам отправлял, Мурзин взял на себя все эти хлопоты, сержант только оплачивал почтовые услуги. Так что в чемодан вместились мыльно-брильные принадлежности, поношенный трикотажный спортивный костюм, как сменка в поезде, да порядком затасканные кеды. Ехать Серега решил в повседневной форме, оно и понятно — на кой хрен парадку затаскивать?

«И со временем удачно вышло: основная масса дембелей стартует попозже — в начале и середине июня, а в конце мая редко кого отпускают!».

Не то чтобы парень сторонился демобилизованную публику, но… В начале лета и в конце осени в вагоны подчас набивалась такая масса молодых людей в разнообразной форме, что эта толпа становилась попросту неуправляемой. Пить все равно будут, и пить — чаще всего — много, а где такая пьянка, там обязательно возникает сакральный русский вопрос: «ты меня уважаешь?». И составляемый в спорах рейтинг родов войск часто носит бескомпромиссный характер. В спорах рождается не только истина, но и драки, приходится это признать. А «вэвэшники» или — «вованы» вершин этого рейтинга никогда не занимали. Потому…

«Ну и зачем мне это надо? Бить чужие морды, подставлять свою и „красавцем“ домой приехать?».

В кассе железнодорожного вокзала народа было много: начинался сезон отпусков, и авангард граждан, стремящихся куда-нибудь подальше от мест проживания, рос на глазах. Благо, что в воинской кассе людей было куда меньше. Чуть постояв в сторонке, Васильев дождался, пока опустеет пятачок перед полукруглым оконцем, снял фуражку и, сунув ее подмышку, протянул кассирше военный билет и требование:

— Девушка! Мне один билет в купе на барнаульский до Тюмени.

«Девушка» лет тридцати пяти с пергидрольной завивкой буркнула:

— Не положено купе, плацкартом ехай.

— А вы в военном билете посмотрите! — как можно более ласково улыбнулся Серега, чуть не засунув голову в небольшое окно.

Кассирша хмыкнула и раскрыла документ:

— Ой… Тут ты деньги забыл.

«Пятерка», заблаговременно размещенная под обложкой, вспорхнула и плавно слетела женщине на колени. Васильев улыбнулся еще шире:

— Вы ошиблись, я ничего не забывал. Это, наверное, ваше…

«Блондинка» покосилась влево на коллегу, работающую в соседней кассе за перегородкой из оргстекла, и негромко пробормотала:

— Доплатить все равно придется, купе-то куда дороже стоит.

— А я готов! — мгновенно отозвался Сергей, — Я, как тот пионер, всегда готов. Сколько с меня, красавица?

«Красавица», с округлыми пухлыми щечками и намечающимся вторым подбородком, покосилась на Васильева, прикусила губку и ответила:

— Пятнадцать рублей с тебя, товарищ милиционер.

«Сервис ненавязчивый, говорите? Грубости и хамство в сфере услуг? Это вы просто не умеете людей должным образом стимулировать. Не пожалейте чуток от щедрот своих и будет вам счастье!».

Тщательно разместив билет в «военнике», Васильев поразмыслил и направился в буфет: подзаправиться по солдатской традиции никогда нелишне и всегда к месту.

Купейный вагон был чист и почти тих, лишь в самом конце его громко переговаривались и смеялись пара малышей: девочка лет пяти и мальчуган несколько младше. Постучав в дверь своего купе, сержант выждал несколько секунд — мало ли чего, и зайдя, поздоровался:

— Добрый день! У меня билет на место восемнадцать, буду вашим попутчиком до Тюмени.

В купе три места были занято, и Серега не ошибся бы, если бы решил: семьей едут. Отец, мать и дочка. Отец, сидевший возле окна худощавый мужчина лет сорока пяти на вид, темноволосый, но с изрядной проседью, оторвавшись от газеты «Труд», молча кивнул. Мамаша, полная женщина примерно того же возраста, расположившаяся напротив мужа, отвлеклась от вида из окна, невнятно поздоровалась, окинув неприветливым взглядом парня. Дочь… Х-м-м… Дочь была интересной, но совсем юной девицей лет пятнадцати. С интересом уставившись на Васильева, она будто бы позабыла поправить полы коротенького ситцевого халатика, что бессовестно задрался, сполз по поставленной на полку ножке.

«Красивые ножки, не отнять. Х-м-м… Даже краешек белых трусиков виднеется!».

Однако мамаша блюла и коротко, почти беззвучно что-то прошипела девчонке. Та с досадой покосилась на мать и села правильно, одернув халат.

«Здесь одергивай, не одергивай, а все одно — коротко. До середины бедра ножки на виду. Так, Серега! Ты тут завязывай на малолеток пялиться!».

Васильев закинул на свое место чемоданчик и, спросив разрешения у мужчины, присел на нижнюю полку. Тот, аккуратно сложив газету, полюбопытствовал:

— А вы, значит, товарищ милиционер, в Тюмень едете? По службе?

Серега широко, со всем удовольствием улыбнулся:

— Домой. Демобилизовался сегодня.

Мамаша, поджав губы, коротко посмотрела на сержанта и вновь уставилась в окно.

— Это как же, позвольте спросить… У нас что же — милиционеров мобилизовывают? — удивился мужчина.

— Ну да, если милиционеры эти — срочной службы.

Потом помолчали, пока поезд не тронулся от перрона. Прихватив спортивный костюм и кеды, Васильев поспешил в туалет. Тот, к счастью, был чистым.

«Да, годы идут, а в этом плане в нашей стране ничего не меняется. Мужчинам приходится переодеваться в туалете: не принято как-то просить дам выйти из купе. А вот с их стороны — вполне нормальным почитается!».

Кроме помощи Сергею в отправке формы домой, Мурзин помог ему и в другом:

— Вот, возьми. Я попросил наших швей пошить такой вот полотняный мешок: если куда едешь, а форму помять и испачкать не хочешь, то переоделся, форму на плечики и в мешок. Сам всегда так делаю.

Чехлы для одежды появятся еще не скоро, а здесь у Васильева уже есть. Не синтетический, а из грубоватого полотна, не на замке-молния, а на пуговках, но свою функцию выполняет исправно.

Когда Серега вернулся в купе, девчонка уставилась на него, удивленно подняв брови. Потом рассмеялась и пояснила:

— Как интересно! Вот что, оказывается, форма с людьми делает. Казался взрослым мужчиной, а получается, ты совсем молодой парень. Я Рита!

И по-простецки протянула ручку. Васильев аккуратно пожал узкую прохладную ладошку:

— Сергей. Сергей Васильев.

Завязалась непринужденная беседа. Больше говорила Рита, парень лишь успел ответить на вопрос, где он учился до армии.

— Ах, вон оно чего — физкультурный техникум! — протянула девчонка, — А я-то думаю — ничего себе, какие у тебя плечи широкие.

Круглолицая, с чуть курносым носиком, русоволосая, с хвостом на затылке и озорной челкой, она была очень мила. Казалась и вовсе болтушкой, но пару раз Сергей успел заметить хитренький взгляд девушки, как будто оценивающий — какое впечатление она производит. Парню приходилось не только стараться воспринять тот поток информации, который вываливали на него, поддакивать в нужных местах, но и всеми силами отводить взгляд нет-нет, да соскальзывающий на ножки девчонки. Ножки были длинные, стройные, с матово-белой нежной кожей.

«Прелесть, что за ножки!».

А взгляд, стоило лишь чуть расслабиться, все скользил и скользил по этим красивым ногам, норовя забраться туда, где скрывалось под коротким подолом…

«Нет, ну это как-то уже нездорово. Это испытание какое-то. Да и мамаша все косится, неодобрительно поджимая губы!».

— А как ты относишься к балету? — спросила вдруг Рита.

— К балету? Х-м-м… К балету… — очнулся Сергей.

«Так вон оно чего… Она же говорила сейчас, что занимается в балетной студии при Алтайском институте культуры. Понятно, отчего так притягательны ее ножки!».

— Балет… Это красиво! — не нашел лучшего Васильев, — Только, видишь ли… Я его и видел-то только по телевизору. А по телевизору, согласись, это совсем не то. Правильно?

С облегчением дождавшись какой-то остановки, Сергей, буркнув, что выйдет на перрон покурить, выскочил из купе.

«В девятый класс она перешла, чертовка этакая, типа взрослая совсем. „И целуй меня везде, я ведь взрослая уже!“. Ага, так вот поцелуй, а потом за нее дадут больше, чем она весит! Вот же… Встрял, что называется. Лучше бы с какими-нибудь булдырями ехал. Тем-то — что? Сунул пару раз в печень, отбой скомандовал и все. А здесь… Сиди, слушай и жги нервы пачками, стараясь не косить глазом, куда не надо!».

Однако, когда Васильев вернулся в купе, оказалось, что обстановка изменилась кардинально: Рита была переодета в трикотажный, невзрачный костюм — такой же, как у самого Сереги, и уложена на верхнюю полку спать. Мамаша несколько расслабленно откинулась на стенку купе, а на удивленный взгляд парня ответила негромко:

— Голова у нее разболелась, спать легла.

«Ф-у-у-х-х… Слава тебе, добрая женщина! Да, добрая и бдительная женщина, сняла такую тяжесть с души. Слава мамашам, бдящим за целомудрием дочерей!».

— Ну, тогда и я спать завалюсь. Как говорится, солдат спит, а служба идет! — хмыкнул сержант и рывком закинул тело на свою полку.

Однако мелькнула подленькая мыслишка:

«А может, потому и бдит, что там целомудрия уже нет? Вон какая Ритка веселая и обаятельная. Резвая девушка, что ни говори!».

Уже засыпая, Сергей вспомнил, как прощался со своим приятелем Мишкой Старостиным:

— Ты, Миха, если надумаешь бросить свое сельское хозяйство, в смысле — его механизацию, — Старостин закончил механическое отделение сельхозтехникума, — Приезжай ко мне. Шоферские права третьего класса у тебя есть, я точно смогу тебя к бате в мехколонну пристроить. А там и деньги совсем другие, и рядом, опять же, будем. Ну чего тебе в твоем Кургане делать?

Старостин обещал подумать.

«Вряд ли… Вряд ли Миха сорвется к нам в Тюмень. Сейчас отгуляет дембель, устроится на работу, а там… Охмурит его какая-нибудь деваха и все — спекся Миха Старостин!».

Разбудили Васильева громкие голоса. Не успел глаза продрать, а его уже за ногу трясут:

— Гражданин! Гражданин, проснитесь. Проверка документов.

Свесившись с полки, Васильев спросонья разглядел двоих ментов: старшину лет сорока с гаком, и молодого парня — сержанта.

— Ваши документы, — затребовал старшина.

«Черт его знает, то ли ищут кого, то ли у них обыденность такова. Линейщики, это ясно. Сопровождающая смена, похоже!».

— Сейчас. Одну минуту, — Сергей спрыгнул с полки, стараясь не угодить лапами на ноги старшины, сидевшего внизу, — Документы в кармане.

Старшина явно озадачился, увидев знакомую форму в мешке:

— Чья форма? — да строго так, как будто вора за руку ухватил.

— Моя. Вот военный билет, — протянув документы, Васильев уселся напротив проверяющего, позабыв спросить разрешения у мамаши Ритки.

— Ага… — опытный мент тщательно просмотрел все страницы «военника», мельком сверил фото с реальным обличием, — А удостоверение где? Разреши посмотреть.

— Не положено, — развел руками Сергей.

— Чего не положено? — удивился старшина, — Нам-то именно, что положено проверять документы, в том числе — служебные удостоверения.

Васильев засмеялся:

— Да нет… Вы не поняли: нам не положено иметь служебные удостоверения. Военный билет наш документ. А удостоверения нам выдавали только на время несения службы.

Проверяющий нахмурился:

— Чего ты мне голову морочишь? Все сотрудники милиции имеют служебное удостоверение. Все имеют! И должны носить его при себе. А ты мне рассказываешь… А ну-ка… Встань!

Последнее было именно что командой, поданной как положено: внятно и отчетливо.

— Семенов! Проверь у него карманы и прочее…

Сергей повернулся лицом к полке, с которой на него смотрела с испуганным любопытством Рита, и едва сдержал смех:

«Это меня за мошенника какого-то приняли? Вот же ж… Глупость какая!».

Не удержался, подмигнул девчонке, потом чуть развернулся, не мешая, впрочем, сержанту Семенову шмонать себя, и обратился к старшине:

— Товарищ старшина! Мой военный билет у вас в руках. Какие могут быть подозрения?

«Черт! Там же просто номер части и все. Ну, аббревиатура еще — СМЧМ, но кто знает эту абракадабру?».

— Твой военный билет я вижу. Но откуда у тебя милицейская форма? — все еще недоверчиво, сварливо даже вопрошал старший наряда.

— Я же говорю: я демобилизованный военнослужащий, военный билет у вас в руках. А форма — так служил я в специальном моторизованном батальоне милиции. Там в военном билете так и записано: СМЧМ. И это… Семенов! Ты уже прекращай меня так лапать, ага. Ты думай, куда ты лезешь своими ручонками, лишенец. Здесь граждане посторонние, между прочим. И девчонка вон… Не целованная. Чего они могут подумать про сотрудников милиции? Сам подумай!

Прикрыв руками лицо, захихикала Рита, фыркнула со своего места Риткина мамаша. Даже отец девчонки — насколько мог видеть Васильев, и тот прикрыл низ лица своим паспортом.

— Ладно, Семенов, оставь его. А ты, шутник, садись и рассказывай, что это за часть у тебя такая хитрая, — подвел итог старшина.

Присев на нижнюю полку, Васильев объяснил:

— СМЧМ. Специальная моторизованная часть милиции, «вэчэ» номер «дцать», место дислокации — город Кемерово. Форма одежды — милицейская. Я сержант Сергей Васильев, замкомвзвода один первой роты батальона. Основным документом военнослужащих батальона и вообще — СМЧМ является, как и у других — военный билет. На время несения службы по охране общественного порядка выдается служебное удостоверение сотрудника милиции, установленного образца. Перед службой — получил, закончил службу — сдал. Вот… А вы меня уж приняли невесть за кого…

В последнюю фразу Серега постарался вложить немного обиды.

— Тьфу ты, черт… — покачал головой старшина, — А я и впрямь уж подумал… Ну ты… Ладно, Васильев, извиняй. Сам понимаешь — служба. Случается, знаешь ли… Бдительность — она никогда лишней не бывает. А ты, Семенов, учись: вон как сержант грамотно доложил, не то, что некоторые… Бе-ме, и ни хрена не понять!

Старшина пожевал губами и вдруг вспомнил:

— Так это у вас там СИЗО… — потом осекся и покосился на гражданских, — До нас доводили, без подробностей, однако…

Васильев почесал нос и хмыкнул, выразительно поглядев на старшего по званию.

— Ага, ага… Понимаю. Так ты это там? — и старшина как бы невзначай потер щеку, явно намекая на шрам Сереги, на что тот в ответ цыкнул уголком рта и прикрыл глаза.

— Ишь ты… А ведь у меня племяш тоже говорил про эти… как их там? «Чээмы» твои. Хочу, говорит, там служить, — почесал затылок старшина, — Ты это, парень, расскажи — что там и как. Ну, в части того, что можно рассказывать, ага.

— Тогда… Тогда пока присядьте, тащ старшина, а я сейчас чайку сгоношу. За чаем-то оно лучше рассказывается и слушается! — предложил Васильев и, уже выходя из купе, спросил у «гражданских»:

— А вам чаю принести? Рит… Ты как, если по чайку?

Девчонка соскочила с полки и заявила, что она поможет ему с обеспечением чаем всех присутствующих.

Рассказ сержанта затянулся чуть не на час. Старшине особенно понравилось, что военнослужащие этих частей и питание, и вещевое довольствие получают куда лучше милиционеров «на земле». Новые здания, кубрики взводные, занятия по всем видам подготовки. А служба… А что — служба? Служба — она везде служба: в дождь и в снег, в мороз и в жару. Днем и ночью.

Расставались они если и не друзьями, то уже вполне благорасположенными друг к другу людьми.

— Если что — мы в бригадирском вагоне! — потряс Васильеву руку на прощание старшина, — Где ты сходишь? В Тюмени? Подойдем проводить.

В купе же обстановка ощутимо улучшилась: и мамаша больше не смотрела на Серегу волком, и отец Риткин как-то доброжелательнее стал. Вот только дочка беспокоила: в глазах девчонки поблескивало что-то восторженно-непонятное. И отчего-то — пугающее!

— А что, Сергей… Сейчас ужин будут комплексный разносить… Не вмазать ли нам с тобой коньячку по рюмочке? — обескуражил сержанта отец.

— Веня… — попыталась остановить мужа женщина.

— Да что — Веня? — возмутился тот, — Я же не предлагаю напиться. А по рюмочке, под горячий ужин — почему нет? Да и ты с нами причастишься.

За ужином познакомились. Васильева они уже знали.

— Вениамин! Тамара! — представились родители юной красавицы.

Только вот Ритка была явно обижена, что ей коньяка не досталось. Даже рюмки. Впрочем, Сергей и сам, выпив две малюсеньких дорожных рюмахи, от продолжения твердо отказался, чем заслужил одобрительный взгляд Тамары. Одобрительный, но и какой-то задумчиво-оценивающий, если в свете дочери, сидевшей рядом «надутой мышкой».

— А шрам у тебя откуда? — не выдержала Ритка.

— Да это… Это у нас учения были. Вот в лесу веткой оцарапался, — с улыбкой пожал плечами Васильев.

— Ну-ну… Веткой он оцарапался, — наливая себе очередную рюмку, развеселился Вениамин, — Ты мне-то, хирургу с двадцатипятилетним стажем, не рассказывай. Что я — ножевое от царапины не отличу?

«Вот кто тебя, дядя, за язык тянул?» — с досадой подумал Сергей, увидев, как восторженно вспыхнули глаза девушки.

С Ритой они болтали еще часа два, стоя у окна в коридоре — не хотели мешать ее родителям, которые после ужина решили вздремнуть. Потом она сопроводила парня на перрон очередной станции, когда он вышел покурить. Прохаживаясь с ним под ручку, отчего еще больше млея, девчонка вдруг озадачилась:

— А у тебя девушка есть?

Васильев хмыкнул, пыхнул дымом в другую сторону:

— Нет.

— А чего так? — как будто искренне огорчилась за него Рита.

— Ну-у-у… Разные обстоятельства. Да и, если честно, мне не хотелось переживать в армии: где она, с кем она. Вот и не завел…

— Как ты смешно сказал: не завел, — развеселилась девчонка, — Как будто собаку или котенка.

— Мы в ответе за тех, кого приручили, — ляпнул, не подумав Васильев.

Не подумав, ибо глаза Риты снова сверкнули восторгом:

— Ты и читать любишь? Это же Экзюпери! Он мне та-а-а-к нравится!

— А как же? Конечно, люблю. Как вообще жить без книг? — удивился парень.

— Я тоже очень люблю читать. Вот у меня две страсти: балет и книги! — заявила девушка.

— Все две? А учеба? — с ехидной усмешкой переспросил Сергей.

— Х-м-м… Ты не подумай, я учусь хорошо! — важно кивнула Ритка, — Но мы же сейчас говорим о страсти, не так ли?

— Хочешь, я тебе один мужской секрет открою? — подкинул интриги Васильев.

— Спрашиваешь! Конечно, хочу, — она вцепилась в его локоть с еще большей силой.

— Ну тогда слушай, — понизив голос, нагнетая обстановку, протянул Серега, — Мужчины — они разные, и им нравятся разные женщины. Но умным мужчинам нравятся именно умные женщины. А где взять ума в наше время? В книгах, конечно же. Читай, думай, анализируй. С внешностью у тебя все отлично. Теперь ум отшлифовать и все — от поклонников у тебя отбоя не будет.

Сказав про внешность, Сергей увидел, как снова вспыхнули глаза девочки, хоть она и старалась изо всех сил казаться равнодушной.

— П-фе… Поклонники! — отмахнулась Ритка, — Да у меня знаешь, сколько их?

— Мальчики, да?

— Ну… И мальчики тоже. Хотя они мне неинтересны, — сморщила носик красотка, — За мной даже курсант один ухаживал. Он в нашей школе учился, а потом в Омск уехал, в училище поступил. Говорит мне: «Ты, Рита, дождись меня. Я отучусь и за тобой приеду!».

«Боже! Какой она все-таки еще ребенок. Но женщина из нее уже вырастает, это отчетливо видно. И вырастет, если я не ошибаюсь, первоклассная стерва: красивая и умная. Ну, а чего? Со стервами хоть и нервно, но интересно!».

Они подошли к ларьку, закрытому сейчас по причине позднего времени. В свете фонарей большие стекла сейчас работали как матовое зеркало: темное и загадочное.

— Х-м-м… Сережа! Ты посмотри, как мы с тобой хорошо смотримся: ты такой высокий, широкоплечий…

— А ты такая хрупкая и изящная, как из сказки Андерсена.

— Правда-правда! Здорово, да? Знаешь, у нас в институте появилась новая секция, называется — спортивные танцы. Ну, танцы с элементами акробатики. Так там пары вот так и подбирают: парни все рослые, широкоплечие, а девочки — невысокие, изящные. Вот смотри сам: из нас бы вышла хорошая пара.

Девчонка и впрямь была ростом едва ли по плечо Сергею. Внезапно ощутив какую-то непонятную нежность к этой пигалице, Сергей приобнял ее за талию и прижал к себе. А та с готовностью подалась ему навстречу.

«Что ты делаешь, лишенец? Что ты творишь, придурок? Вот сейчас втрескается в тебя девчонка по уши, напридумывает себе бог знает что… И что ты будешь делать?».

От нервов Васильев вытащил и прикурил еще одну сигарету, пытаясь унять страх за возможные последствия. Выручила его проводница, которая загнала их в вагон:

— Отправляемся! Зеленый дали. Быстро заходите в вагон!

Ритка, похоже, была готова еще постоять в тамбуре, но Васильев — такой противный — легким шлепком пониже спины придал ей направление на купе:

— Спать пора!

Крадучись пробрались в купе, и Сергей с легкостью подсадив девчонку на ее место, улегся сам. Не спалось. А с другой полки поблескивали глаза Риты, спать совсем не желающей.

— Спи! — шепнул он одними губами.

Девчонка услышала, рассерженно фыркнула и развернулась к стенке. При этом так задорно оттопырила попку, что Васильеву тоже пришлось отвернуться и уткнуться в стену.

«Это у нее просто возраст такой: девочкам в эти годы хочется романтики. А здесь я, такой весь из себя мачо, что просто — ах! Блядь… Придурок ненормальный!».

Сергей вышел из здания вокзала и, отойдя чуть в сторону, закурил.

«Что-то ты часто курить начал, товарищ сержант. Раньше едва ли одну сигарету в несколько дней: больше за компанию, а сейчас смолишь и смолишь одну за другой, как заправский курильщик. Х-м-м… Так, понятно же — что-то последние деньки все больше нервными получаются. Вот и сейчас — все в кучу — и некоторый мандраж от предстоящей встречи с родителями, и сущее расстройство от расставания с этой малолеткой Риткой. Запала тебе в душу девчонка, признайся? Да как-то… Не то чтобы запала, а… Жалко ее, честное слово, жалко. Напридумывала что-то себе, накубатурила, а сейчас и самой расстройство одно, да и родителям — головная боль. И ведь — на ровном месте, ни с чего! Хотя… Стоит признаться: поведи я себя по-другому — ничего бы и не случилось. Нет, ну а как я себя повел-то? Как там Саахов говорил: 'ничего не сделал, только вошел, да!».

Выматерившись про себя, сплюнув в сердцах, Васильев бросил окурок в урну и, прикинув оставшуюся наличность, решительно направился к стоянке такси. От стоянки этой то и дело отъезжали «Волги»: в основном старые «двадцать первые», но были уже и «двадцать четвертые», пока еще редкие. Машины подъезжали к немаленькой толпе приехавших людей, забирали их понемногу и разъезжались. Но Васильев курс держал не туда, а к тем автомобилям, что продолжали оставаться на месте.

«Бомбилы, мать их за ногу! Застой, застой, а все как в будущем — особо блатные и наглые таксисты занимают особую нишу, „касту“ неприкасаемых. Нет, ну сейчас-то я кого-то из них огорчу. Как говорится, хороший мент и до столба… х-м-м… прикопается!».

Подойдя к кучке водителей, Серега молча уставился на выглядевшего самым старшим. Старший не подвел: здесь авторитет зарабатывается не только наглостью, но и умом все-таки:

— Извини, сержант, я на заказе.

Васильев чуть приподнял бровь, однако «старший», слегка добавив в тон вины и раскаяния, повторил:

— Нет, ну точно тебе говорю — на заказе я! «Эсвэ» жду московский, «Москва — Пекин», артисты какие-то приезжают.

Чуть кивнув, сержант повернулся к следующему «бомбиле». Этот был модным: кожаная короткая куртка, вытертая донельзя, где лишь немногие элементы говорили, что ранее она была коричневой, была расстегнута до пупа, открывая всем на обозрение тельняшку; черные брезентовые брюки от рабочей спецовки были чисты и даже наглажены; туфли — не «скороход», а вполне недешевые, как бы не румынские, в тон брюкам; на голове — черная дерматиновая кепка клиньями с пуговкой наверху. Лет тридцати на вид, не старше, был сей представитель якобы пролетариата.

«А на пальцах-то — наколочки воровские. Не помню, что значат остальные, но вот эта — картежная, точно! Катала, что ли?».

Лениво цыкнув зубом, водила протянул:

— Смена кончилась, в парк еду.

Улыбнувшись, Васильев потребовал:

— Водительское удостоверение, техталон, и путевой лист — к досмотру.

Покатав желваки, таксист как будто набрал воздуха для отповеди, но потом «сдулся», видимо, получив непонятный для Васильева знак от коллег:

— Сержант! Ну чего ты прицепился-то ко мне? Говорю же — смену откатал, устал как ломовая лошадь.

— Удостоверение, техталон, путевой лист! — подпустив стали в голос, повторил Васильев и, поставив чемоданчик на асфальт, протянул руку.

Водила вздохнул, обреченно махнул рукой и полез в салон за документами.

— Когда говоришь, смену начал? — почесывая лениво подбородок, уточнил сержант.

— Да чего там… — качнул головой «ловкач».

— Когда начали смену, товарищ водитель! — негромко рявкнул Васильев.

— Ну, в четыре… То ись, в шиснацать часов.

— И чего это — у вас смена длится всего три часа? — нарочито удивился «ментяра», посмотрев на привокзальные часы.

«М-да… Поезд все-таки опоздал на три часа. Должны были приехать в семнадцать ноль-ноль, а приехали почти в восемь вечера. И все это время мне пришлось наблюдать все более смурную мордочку Ритки!».

— Ну так… — таксист явно не знал, что отвечать.

— Какой таксопарк? — продолжал мытарить нерадивого таксиста сержант.

— Так там же… В путевом-то листе — написано! — заскрипел зубами «модный».

— Я спросил: какой таксопарк? — скучающим тоном повторил Сергей.

— Пятый! — сказал, как выплюнул, «таксер».

— Ага… А почему в путевом нет подписи выпускающего механика? Что-то я смотрю — у вас в пятом совсем расслабились, мышей не ловят.

— Да что б тебе… — не выдержал водила, но сразу поправился, — Извините, товарищ сержант, вырвалось. Да ты скажи, чего тебе надо, а то непонятно же!

Последнее уже больше походило на мольбу.

— Садись за руль, поехали! — скомандовал Васильев, а когда сел в салон «Волги» сзади справа, распорядился:

— Включай счетчик!

— Да ладно, я тебя и так довезу! — устало пробормотал таксист.

— Включай счетчик, я сказал. Или ты глухой? Как тогда шоферскую комиссию прошел? — как будто удивился сержант.

Когда машина покатила по улицам города, Сергей чуть расслабился и откинулся на спинку сиденья.

— «Партаки», я смотрю, у тебя «шпильмановские». Может, ты не таксуешь, а «катаешь»? То-то от «бана» уезжать не хотел, — с насмешкой взглянул на «извозчика» сержант.

«Здесь „клиента“ с крючка отпускать не следует: посадил, так веди. Но и перегибать палку тоже не дело, а то звезданет монтировкой по башке и — ага, парнишку Митькой звали!».

— Да чего ты? «Партаки» эти с «малолетки» еще, по глупости наколол, — таксист убрал правую руку с руля на рычаг переключения скоростей, как будто спрятал.

Сергей рассмеялся:

— Ты мне-то по ушам не езди: на «малолетке» он по глупости наколол! Да тебе бы пальцы пообрубали, нечем было бы баранку крутить.

— Слушай, сержант… — как-то задушевно спросил водитель, — Ты чего такой злой-то, а? Ведь молодой же совсем, я же вижу — недавно в «мусарню» устроился. Недавно устроился, а такой злой, как пес цепной.

Выпустив воздух, Васильев как будто и сам сдулся: и правда, чего это я? Но усталым и немного грустным тоном ответил:

— А не люблю я вас. Вот — как на духу — терпеть не могу. Всю вашу блатату синелапую. Ладно еще, если кто по-дурничке до «хозяина» залетел, как говорится: «от сохи на время», а всех, кто воровским ходом идет… Веришь, нет ли — терпеть ненавижу!

Теперь уже водила удивленно взглянул на пассажира в зеркало заднего вида и протянул:

— Ишь ты… Как тебя перекорежило-то. Это кто же из «бродяг» тебе так насолил? Или ты из-за этого? — ткнул себе в щеку таксист.

— И из-за этого тоже! — согласился Васильев.

Когда машина подъезжала к дому, где жили Васильевы, Сергей попросил остановить немного загодя: захотелось прогуляться. Скрупулезно отсчитав таксисту все до копейки — по счетчику, он вышел и «напутствовал»:

— Гуляй, бродяга, пока ветер без камней!

Через заднее стекло автомобиля успел заметить, как водила, покрутив головой, сплюнул в боковое и рванул куда подальше от сумасшедшего «мента».

«Бойтесь меня, урки, я злой и страшный Каа!», — усмехнулся про себя Серега, — «Нервишки, что ли, подлечить требуется?».

Васильев осмотрелся. Точнее, осмотрелся сейчас именно Плехов — было интересно. В Тюмени Евгению бывать приходилось, по работе. Но ведь как бывать? Прилетел, вышел из аэропорта Рощино, сел в такси, уехал в гостиницу. Потом от гостиницы, тоже на такси — до места работы. Два-три дня, ладно, пусть — неделю и назад, в Москву. Город видел только из окна машины. А в спальных районах и вовсе не бывал.

Здесь и сейчас строили комплексно. Что это значит? А значит, это, что при планировке рассчитывают, сколько домов сюда войдет, сколько жильцов в них будут жить, а уже от этого — сколько потребуется детских садов, школ, учреждений дополнительного образования. Медицина, опять же: поликлиники, аптеки, больницы даже. Ну и торговые точки: продовольственные, промтоварные. Объекты культуры — Дома и Дворцы культуры, всяческие школы искусств. Сюда же и спорт: спортшколы, стадионы.

«В общем — масса всего. Расчетов, расчетов — „ужос-нах!“. Зато людям комфортно жить было. А потом-то — точечная застройка, когда всем плевать, что тесно будет, что скверы и парки уничтожают, озеленения нет, что спортгородки и детские площадки уходят в небытие. М-да… Долбоебы, сэр!».

Из памяти Васильева-старшего было известно, что и ширина междомовых проездов, а также улиц и площадей рассчитывалась, исходя уже не из комфортности проживания, а из более серьезных и невеселых причин: подготовка к возможной глобальной войне. Улицы и проезды должны были быть отнесены от строений на треть высоты зданий — на случай частичного или полного разрушения города. Транспортные магистрали обязаны работать в любом случае, даже если вокруг одни руины, нельзя терять время на расчистку дорог. Вот и получались в новых городах Союза широченные улицы и площади.

«Количество магазинов и их площади рассчитывались от численности населения: сколько этот магазин сможет обслужить народа, если снабжение будет переведено на нормированные „рельсы“. По карточкам, как в войну. Чтобы и обслужить могли, и ажиотажа лишнего у горожан не создавать: зачем без причин злить и так ошарашенных происходящим людей? Рассчитаны были цифры, население — приписано к тем или иным объектам. Здесь и упомянутые магазины, и медучреждения, и те же бани, кстати!».

«Коммунисты, говорите, были дураки? Ага, ага… Как бы ни так! Дедушка Ленин говорил: 'Социализм — это учет и контроль!». Вот и старались все учесть, предусмотреть, рассчитать. Не всегда получалось правильно — людям свойственно ошибаться, иногда выходило и вовсе — через жопу, ведь головотяпство тоже никто не отменял, но по большей части была проведена огромная работа. Просто немыслимо огромная!

Еще — кстати! Отсюда и прописка людей по месту жительства, ведь как проводить расчет, если не знаешь, сколько людей у тебя живет на территории? А лая-то сколько было у демшизы, сколько визгов и воплей: «ГУЛАГ! Крепостное право! Деспотия и тирания!».

Дебилы, блядь! Самые настоящие идиоты. Но среди этих идиотов — к ворожее не ходи — прятались те, кто прекрасно понимал, зачем вся эта структура создана, и ставил себе цель разрушить ее, парализовать ее работу.

На особый угрожаемый период и на случай начала конфликта было определено, сколько людей должно остаться в каждом городе, чтобы выполнять все предназначенные функции: работа предприятий и организаций, а также их жизнеобеспечение. Остальных: стариков, детей, других людей, которые не были задействованы в производстве — в сельские районы областей. В эвакуацию, чтобы не попали под удары вероятного противника. И здесь тоже — кого, куда и как вывозить, ведь группы эти маломобильны. Далее — куда и как расселять. И опять — расчеты, расчеты, расчеты.

Нет, ребята! Коммунисты были вовсе не дураки. И Правительство Союза думать и работать умело. Не идеально, конечно, но где он, тот идеал? Нет его и никогда не будет. А кивать на Запад — это ума не иметь, либо ничего про тот Запад не знать. Там своих… «В каждой избушке — свои погремушки!». Проблем на Западе хватало своих, и придурков у власти — тоже хватало.

Но ведь пытались же рассказывать людям, что ничего хорошего там, за границей, нет. Пытались, но, видимо, плохо пытались. У «рупоров Перестройки» получилось лучше. Некоторые причины понятны, но… Бесполезно их перечислять: историю с пути не свернешь, она, сцука такая, всегда по-своему в будущее лезет!'.

Все это Васильев-старший знал. Знал, ибо всю жизнь свою — так или иначе — был к этому причастен. На местном уровне, конечно. Поначалу, будучи участковым, сам участвовал в многочисленных мероприятиях-учебах по гражданской обороне, как в милиции, так и на предприятиях, расположенных на его административном участке. Потом, будучи начальником отделения, уже работал в разных комиссиях, составлял разные планы по Единой дислокации постов и маршрутов, расстановке сил и средств. А уж начальником милиции общественной безопасности, сиречь заместителем начальника РОВД, и вовсе был одним из главных исполнителей всех этих планов. Сам начальник РОВД — без вопросов — входил в пятерку лиц, принимающих определенные решения на уровне района.

Только вот Васильев знал и то, что в будущем, имеющиеся и там планы… Как бы сказать помягше… Эти планы под собой мало что имеют. Вот! Пусть будет так. Они должны быть, планы эти? Да. Так они есть, вот они! «Ви хочите их посмотрэть? Извольте!». Только там правды, в этих красиво оформленных стопках бумаг — ни на грош! Ибо нет уже всей той мощи государства, которая была еще в восьмидесятых. Нет той техники — она сгнила, заржавела, разворована, растащена по углам. Нет обученных людей, которые могут, ибо — профессионалы.

«Ха! Подавляющее большинство населения России в будущем — противогаз-то надеть не сумеет!».

Ничего нет. Не совсем, конечно, нет. Какие-то крохи остались, но те, кто помнил, чем могло оперировать государство еще лет тридцать назад… Им оставалось только грустно вздыхать, горько плакать, бессильно материться. Впрочем, те, кто горько плакал или матерился, до этих лет не дожили — сердце не выдержало смотреть на все то блядство, которое «ширилось, множилось и развивалось».

«Да что же такое-то? Чего меня так колбасит последнее время? Я это так психую или это Васильев-старший во мне смог воочию сравнить, убедиться в разнице: того, что было, и того, что стало со страной? М-да… Непонятно!».

Оказалось, что все это время Серега сидел на лавочке возле одного из соседних домов. Сидел и курил, бездумно глядя на окружающую его действительность.

«Блин! Сигарет в пачке „Родопи“ почти не осталось. Сколько же я скурил их, сидя здесь?».

Смеркалось. Ребятишек на улицах давно уже не было, лишь откуда-то издалека доносился смех — молодежь гуляла. Света в окнах домов становилось все больше. Васильев в раздумьях снова посмотрел на пачку сигарет в руке:

«Нет, ну их на хрен. Уже во рту горько от никотина. Да и вообще — надо прекращать так много курить. Поберечь здоровье на будущее. Так что с завтрашнего дня — подъем привычно в шесть часов, интенсивная зарядка… Ну и делами надо будет заняться. Или дембель отгулять, как положено? Х-м-м… А у тебя есть здесь, с кем его гулять? Уехал в пятнадцать лет, почти шесть лет здесь не жил. Кто у тебя из знакомых-то остался? И остался ли вообще? Ладно, решим что-нибудь. Пора домой идти, родакам сдаваться. Сиди, не сиди — идти надо!».

В сумерках Серега неторопливо, слегка помахивая чемоданом, шел по проезду, ведущему к его дому. Дома, в основном кирпичные пятиэтажки, здесь были выстроены колодцами. Четыре дома на границах участка, а в середине — школа, детский сад или еще что-нибудь из социально значимых объектов. В их дворе был именно детский садик.

«Помнится, пятнадцатилетнего Васильева всегда поражал и даже ужасал тот шум, который издавали „спиногрызы“, когда летом их выводили на прогулку на детскую площадку. Зимой-то не так слышно, а летом… Летом балконные двери и форточки открыты, и весь тот визг, крик врывался в квартиру!».

— Убивают их там, что ли? — пробурчал он как-то утром, заходя на кухню, где отпускная мама готовила поздний завтрак для каникулярного сына.

«А ведь это было именно тем летом, когда я сбежал в Свердловск!» — вдруг почему-то вспомнилось очень ярко.

Мама засмеялась и выдвинула свою версию:

— Или они кого-нибудь убивают. Ты только представь, каково это — работать воспитателем в детском саду? Представь — всю жизнь вот в таком шуме.

— Кошмар! — покачал головой Серега, — Святые люди, должно быть, там работают.

Васильев все-таки не удержался: остановился у своего подъезда, потоптался нерешительно и, присев на лавочку, вновь закурил. Искоса поглядывал на окна квартиры на третьем этаже, на свои окна.

«Это кухня, свет приглушенный, наверное, в холле ночник включен. А дальше — моя и брата комната, понятно, что света нет. Зал и спальня родителей выходят окнами на другую сторону дома. Х-м-м… Ладно: сиди, не сиди, а идти надо!».

Также не торопясь, Сергей поднялся по лестнице на третий этаж, остановился перед дверью квартиры. На довольно большой площадке, куда выходило три двери, было сумрачно: то ли мощности лампы в стеклянном плафоне не хватало, то ли так и было задумано, он не знал или не помнил. Хмыкнул, поставил чемодан чуть дальше от дверного проема, чтобы в глаза не бросался, вздохнул пару раз, как будто перед прыжком в воду, и, вдруг разозлившись на самого себя, нажал на кнопку дверного звонка. Через дверь, обклеенную поролоном и затянутую в черную искусственную кожу, перекрещенную, как пулеметными лентами, полосками крепежа, бормашиной зажужжал звонок. Васильев усмехнулся:

«Уж сколько лет мама требует от отца заменить эту дьявольскую машинку, а тот, посмеиваясь, утверждает, что так звонок поневоле не пропустишь, услышишь даже во сне!».

Послышались приглушенные шаги…

«Батя. Точно — батя. У мамы шаги легкие, я бы не услышал. Хорошо, что он не в командировке, мне проще будет. А чем проще? Не знаю, но с батей мне всегда проще было!».

Васильев успел надвинуть козырек фуражки пониже, прежде чем дверь открылась, и, четко вскинув руку к виску, понизив голос до баска:

— Добрый вечер! Сержант Васильев. Проверка паспортного режима.

Отец, в первый момент не разглядевший в полумраке Сергея, удивился:

— Паспортного режима?

Из зала донесся голос матери:

— Коля, кто там?

Чуть повернув голову, батя с некоторой досадой ответил:

— Да говорят какая-то проверка паспортного режима. Сержант пришел…

Потом, как будто прозревая, отец, вглядываясь в тень из-под фуражки, переспросил:

— Как вы говорите, ваша фамилия?

А потом… Ну что тут сказать? Кто проходил через такое, знает, что словами это не описать: чувства, эмоции, вдруг возникшую мокроту в глазах. Смех отца, вскрики матери, обцелованные щеки, отбитые ударами плечи…

Серега, через некоторое время придя в себя, обнаружился в холле, с фуражкой набекрень, с повисшей на одном плече мамой, с другой стороны — все еще тискающим сына отцом.

— Ой! Извините, а мы уж думали, у вас случилось что… — с площадки в квартиру смотрела незнакомая женщина, через плечо которой с любопытством выглядывала девичья мордашка.

— Сын! Сын из армии вернулся! — пожалуй, громче, чем было необходимо, возвестил батя.

— Ты посмотри-ка… — ахнула женщина, — Тогда поздравляем вас. Радость-то какая!

Потом он с родителями, все еще не желающими выпускать из рук сына, ввалились на кухню. Здесь уж расселись, по-прежнему ошарашенные.

«Ну и чего ты боялся? Вон как тебя встретили. Как положено встретили, как любимого сына! Нет, ну с батей-то все ясно, а вот мама… М-да… Видно, и у нее бывают такие вот моменты просветления, когда через броню холодной, вредной стервы, вдруг проглядывает что-то человеческое и теплое, женское, материнское. Ладно, поживем, увидим!».

— Сын! Я не понял, а почему ты в милицейской форме? — очухался наконец отец.

— Так я же и служил в милиции, — хмыкнул Сергей.

— Как в милиции? Ты же писал, что во внутренних войсках.

— Нет, батя. Ты, видно, не понял: я писал, что служу в милицейском батальоне. А такие подразделения относятся к внутренним войскам, это — да.

— Ой, да ладно вам! — всплеснула руками мать, — Сережка! Ты же, наверное, есть хочешь? Сейчас я… Я же толком ничего не готовила, так только… Вот котлеты есть, вот пюрешка. Коля, не сиди — принеси с лоджии огурцы и помидоры.

У Клавдии Сергеевны Васильевой имелась и хорошая черта: она была очень неплохой кухаркой. Готовила, правда, редко и только самое необходимое, нечасто баловала родных изысками. Но готовить умела, не отнять. Видимо, это с детства и юности повелось: «казахстанские казачки» вкусно поесть любили, вот и обучилась в свое время девчонка. Поэтому, услышав про котлеты, Серега поневоле издал утробный звук брюхом, отчего изрядно смутился. К тому же и батя расхохотался:

— Солдат — он всегда ест, ежели не спит!

— Мне бы сначала в душ… — поправил порядок действий Васильев-младший.

— Правильно! — уже начав суетиться, кивнула мать, — Вот пока ты в душ ходишь, я и приготовлю все на стол. Погоди-ка… А у тебя есть во что переодеться?

— Ну… — пожал плечами сын, — «трикошки» есть. Правда, я в них сутки в поезде ехал.

— Коля! — вот сейчас тон матери был прежним, каким помнил его Сергей, — Коля, не сиди сиднем. Посмотри, во что сыну переодеться можно. В шкафу… Может, Иваново что осталось. Или у себя посмотри, у тебя точно что-нибудь будет. Так… Форму… Форму в шкаф, на плечики!

Васильеву это все явственно напомнило службу: приказы четкие, недвусмысленные, препирательств не предполагающие!

Вдруг Клавдия Сергеевна застыла в ступоре, потом отмерла и заголосила:

— Коля! Коля! Николай! А ну-ка, иди сюда!

Отец, вышедший из кухни, был вынужден резво вернуться:

— Что случилось? Клава, ты чего?

А женщина, замерев на месте, ткнула пальцев в сторону сына:

— Сергей! Это чего это у тебя на щеке?

«Началось!» — с тоской подумал парень.

— Да это… — машинально потер пальцами шрам, — Это у нас учения были. По лесу бегали, вот я на сучок и наткнулся.

— Ничего себе — наткнулся! Как без глаза-то не остался⁈ Без глаза… — мать внимательно разглядывала сына, — А с глазами у тебя что?

— А что у меня с глазами? — попытался «съехать» с темы Серега.

— Так это… Разные они у тебя: один зеленый, а другой — голубой. Раньше же серые были. Вроде бы…

— Ах, это… Это, мама, сейчас так модно, — отшутился сын.

Отец растерянно топтался рядом:

— Смотри-ка ты… А я сразу-то и не заметил: ни шрама, ни цвета глаз.

— А ты, Коля, когда-нибудь и что-нибудь в жизни замечал? — теперь голос хозяйки сочился ехидством, — У тебя жену умыкнут, так ты и того не заметишь. Или помру я в одночасье, так тоже… Пока соседи не скажут…

— Ну чего ты начинаешь, Клава? Вон радость какая — Серега домой вернулся, а ты снова-понова!

Но женщина уже переключилась на сына:

— Так, Сережа… Что с глазами? И шутки мне тут не шути!

— Да… Бывает, — недовольно дернул уголком рта парень.

Видя, что так просто не отделаться, Серега выложил одобренную Особым отделом округа версию:

— Дорожное у нас было. Ну, в смысле — происшествие. Везли мы как-то белье в прачечную, на нашем «зилке». А тут какой-то «крендель» на «газике» нам вбок втерся. Я о борт машины башкой и ударился. Но ничего страшного, как видите — жив, здоров и невредим. А врачи сказали, что такое бывает, дескать, от ударов головой цвет глаз меняется. Гетерохромия называется. Редкое дело, но случается.

— Господи! — всплеснула руками мать, — Редкое дело, он говорит! А ведь я говорила, я предлагала, когда еще… На кой черт тебе нужна была эта армия? Учился бы сейчас в институте…

— Ты, Клава, не права! — рубанул кулаком отец, — И тогда была неправа, и сейчас — тоже. Вот сама посмотри: уходил мальчишка, а вернулся — мужчина! Армия…

Но что именно: «армия» бате мама договорить не дала:

— А я когда у вас права бываю? Я всегда у вас неправа. Сыну вздумалось — он в тот дурацкий техникум уехал, потом вздумалось — он в армию ушел. Сам — тоже… Мотается по всем Северам, как молодой кобелишка за сучками. Уже главный инженер такого предприятия, а все никак не успокоится…

«Понятно теперь, почему Серега из дома „сдриснул“? Вот то-то же!».

Наконец, спор затих: мать успокоилась, вспомнив, что нужно кормить сына. А последний отправился принимать душ.

«А неплохо, неплохо…» — раздумывал Васильев, намываясь под струей воды, — «Ванная комната совмещенная, нестандартных размеров, не как в обычных хрущевках. Метров десять квадратных, как представляется. Свободно. Хотя все довольно стандартно: унитаз, ванна, раковина. Вот стиральная машинка новая, вся эмалью светиться: „Вятка-Автомат“. Ишь, ты! Выходит, здесь уже „автоматы“ выпускают? А Серега не помнит такую, значит, родители ее купили, когда он уже в армию ушел!».

Но ничего стандартного не было, это просто Плехов хреново ориентировался в здешнем быту. Присмотревшись, Сергей обнаружил, что сантехника вся — финская, и шкафчик на стене со всеми нужными и ненужными банными атрибутами был какой-то импортный. Создавал, по крайней мере, такое ощущение.

«Х-м-м… А шампуни, оказывается, уже существуют. Французский, что ли? Однако. Нет, и так было понятно, что мамаша у парня — „шишка“ в местной торговле, потому стоило ожидать чего-то подобного. И… Трампам-пам! Туалетная бумага. Точно! Туалетная бумага. Х-м-м… Но к хорошему привыкать все-таки не стоит: свалю в Кировск, а там в качестве туалетной бумаги: газеты или лопухи по летнему времени!».

Вот вода была лишь теплая, заметно остывающая в процессе мытья. Но сержанту Васильеву к такому было не привыкать: в батальоне тоже частенько приходилось мыться холодной. Вечно летом то ремонт в котельной, то еще какая напасть. Серега повеселел: чистым-то быть куда лучше, чем ежели иначе!

«Может, и здесь на лето отключают? „Хэзэ“, как говорится, и чего-то память Васильева-младшего о таком молчит!».

В дверь постучал отец и передал парню спортивные штаны и какую-то простенькую ситцевую сорочку:

— Вот, возьми, что нашел наспех.

— Бать… — вспомнил Серега, — У меня там, в чемоданчике, трусы запасные, чистые. Принеси, а?

Когда Сергей натягивал на тело одежду, обнаружил, что и штаны коротковаты, и сорочка — рукавами.

«Это я батю перерос, что ли? Однако!».

Сорочка, к тому же и в плечах оказалась тесноватой. Поцокав языком, Сергей подвернул короткие рукава, а саму сорочку оставил «навыпуск» и наполовину расстегнутой.

— Ну вот, чист аки «андели небесные». Мам, так же говорила баба Фрося? — спросил сын, заходя на кухню, — А у вас чего — тоже на лето горячую воду отключили? У нас в батальоне такое частенько бывало.

Остановилась опешившая мать, потом ее взгляд сменился с растерянного на язвительный прищур:

— Коля… А ты что же — газовую колонку не запустил, что ли?

Отец, сидевший на кухне, закусил губу, чтобы не расхохотаться, хлопнул себя по коленям и воскликнул:

— Так все же — быстрее, быстрее! Коля то, Коля — это. Коля туда, Коля — сюда. Ну… Вот и забыл!

Клавдия Сергеевна, набрав воздуха в грудь, собралась уж было высказать… Но ее опередил Сергей:

— Да и ладно! Холодная вода полезна для тонуса кожи. К тому же она сначала вполне теплая шла.

Покачав головой, мать объяснила:

— Да это я, придя с работы, душ принимала. Ну ты, Коля, все-таки…

— Ну все, мать, все! — примирительно поднял руки супруг, перевел взгляд на сына и нашел другую тему:

— Нет, ты посмотри, Клава, сын-то как вырос! Ему моя сорочка мала. Да и штаны коротковаты.

Женщина оценивающе оглядела парня и согласилась:

— Да уж… Это же весь гардероб менять придется. Ну ничего, в субботу соберемся, я с Риткой и переговорю.

— С какой — Риткой? — озадачился Сергей, ибо сразу же в памяти всплыл образ юной прелестницы.

— С какой, с какой… С Емельяненко. Ты что же — тетю Риту не помнишь, что ли? — удивилась мать, — Сколько раз у нас дома вместе сидели, друзья же наши уж сколько лет.

— А-а-а… — с облегчением протянул Серега, — Тетю Риту? Конечно, помню. Красивая такая…

— Красивая ему тетя Рита — фыркнула мать, раскладывая по тарелкам котлеты и картошку, — Вот Софья у них и правда красивая. А тетя Рита… Она и есть — тетя Рита.

«Ну-ну… Это как раз и есть бывшая теща Сереги. Женщина замечательная во всех отношениях: красавица, умница… Но дочка у нее — блядь! Хотя… Похоже, там и мама… х-м-м… Яблоко от яблони, как говорится!».

— Это с чего бы так? — притворно возмутился парень, — Если женщина красивая, как она может быть — тетей? Она просто Рита, Маргарита, ну или Маргарита Зиновьевна. На худой конец.

Батя хохотнул:

— Это правильно — я сейчас про «на худой конец»! — потом под гневным взглядом жены сник и пробормотал, — Нет, ну а чего? Шутка, признаюсь, была неудачной. Но — вырвалось, вырвалось, я и подумать не успел.

Сергей улыбнулся про себя:

«Вообще-то, батя — тот еще матерщинник. Как он объяснял: самые матерщинники в СССР — это строители. А так как его мехколонна плотно работает именно со строителями, то… Издержки профессии. Впрочем, как-то на гулянке подвыпившая маман заявила, что это он не знает, как выражаются бухгалтера, когда в январе у них годовой отчет не сходится. Да и слышал Серега иногда, как мать, разговаривая по телефону… „Вырвалось. Не сдержалась!“ — оправдывалась женщина. Но у родителей было негласное соглашение: дома — ни-ни!».

Мать присела, закончив приготовления, притворно вздохнула и пожаловалась неизвестно кому:

— Господи! Ну что за семейка⁈ Один шутит все время по́шло, другой пожилых женщин называет красивыми…

— Мам! Ну в самом деле — какая она пожилая? Сколько ей? Сорок с небольшим? Ты ее еще старушкой назови! Вот сама посмотри на себя в зеркало: красавица, стройная, умная… Возрастом чуть больше тридцати, всего лишь, — продолжал возражать Сергей, жадно оглядывая стол, явно лицемеря по поводу возраста.

А посмотреть было на что: кроме упомянутых котлет с картошкой, на столе стояли тарелки, тарелочки, вазочки и салатницы, и все они были не пусты. Соленые огурцы и помидоры, соленые же груздочки и маринованные маслята. Нарезки: сырная, как минимум из двух сортов; колбасы тоже пара видов; что-то из копченостей… Гусь, что ли? А еще — копченая рыбка, истекающая сейчас жирком. Даже помидоры и огурцы свежие. И это в Сибири, в начале лета!

«Х-м-м… Это точно из тепличного хозяйства, их в Тюмени несколько. Но — дефицит, как ни крути. А я разве не говорил, что Васильевы живут очень неплохо?».

— Э-хе-хе… — мать взъерошила сыну волосы, — Подрос, подрос, ничего не скажешь. И, похоже, такой же кобель вырос, как и отец. Вот же горе-то где! Хоть Ванюшка приличным человеком стал, одна радость у меня.

— Ты, мать, брось нас охаивать, никакие мы не кобели. Ну, я-то уж — точно! А Серега… Так он из армии только, а там вынужденный целибат. В общем, женщина взрослая, сама понимать должна. Это… Сын! Ты как считаешь — не грех ли нам будет к такому столу, да по рюмашке чего-нибудь горячительного?

И отвечая на укоризненный взгляд жены, отец, разведя руками, пояснил:

— Я же не говорю — бутылку! Я говорю: по паре рюмок. Сын из армии пришел — разве не повод?

— Я, батя, считаю, что как раз-таки грехом будет к такому столу не хряпнуть пары рюмок.

— Сережка! — горестно уставилась на него маман, — Ты не выпивать ли там, в армии, начал?

Васильев-младший расхохотался:

— Мам! У нас дисциплина была — только держись! Я за два года ни грамма спиртного… Хотя нет, вру! Как-то раз в увольнении по кружке пива выпили. А возвращаясь в расположение, от страха тряслись: а ну как учуют? Так что — нет, выпивать я там не начал.

Снова обратил на себя внимание отец:

— Х-м-м… Так это… Что: коньяк или водку?

Младший Васильев еще раз обозрел стол и решил:

— Коньяк — он как бы предпочтительнее, но вот стол… С таким столом, полагаю, нужно пить водку.

Старший подмигнул сыну: «Секешь фишку!» — и достал из морозильного отделения холодильника «Зил-Москва» вмиг запотевшую бутылку «Сибирской».

— Клав… Ты переставай дуться. Тебе плеснуть?

— Плеснуть! — решительно ответила мама, — Но только рюмочку!

Серега со скопившейся во рту слюной смотрел, как холодной, как будто густой и тягучей струйкой льется в хрустальные, семидесятиграммовых лафитники водка. Нет, Васильев не был заядлым выпивохой — когда бы он успел пристраститься, но в целом «натюрморт», размещенный на столе, способствовал бурному слюноотделению. Маме отец налил напитка в пузатенькую рюмку поменьше.

— Ну, как говорят мамины родственники — будьмо! — подняв рюмку на уровень глаз, отец глянул на просвет и чокнулся с родными.

— А як жеж — мэртвым бчолы не гудуть, а гудуть — так тыхо-тыхо! — подхватил сын.

Мать дзынькнула рюмкой молча, лишь укоризненно покачала головой.

Ледяная водка скользнула в горло Сереги, как будто пташкой, однако где-то посредине вдруг замерла на секунду, но… Провалилась дальше, распространяя по телу холодок.

«Черт! Крепкая… Ага, она же сорок пять, а не сорок. Вроде разница невелика, но пьется все же жестковато. Нет, водка все-таки не мой напиток. Вот коньяк, тот — да! От коньяка тепло по всему телу и опьянение мягкое, приятное. Здесь же — как кувалдой по башке!».

Парень постарался побыстрее закусить, чтобы убрать неприятное царапанье в горле.

— Ты рыбку, рыбку бери! Славная рыбка, такую в магазине не укупишь! — указал вилкой батя.

— Это отец недавно из командировки приехал, из Уренгоя. Вот и привез… — пояснила мамаша.

— Вот муксун, вот чир. А вот это — нельмушка! — рассказывал отец.

Сергей угукал, закидывал в пасть очередную пластинку тонко порезанной «вкуснятины» и, прикрывая глаза, блаженствовал. Рыбка, в меру посоленная и подкопченная, расплывалась жирком по языку, дразнила нёбо, норовя проскользнуть дальше.

— Дай ты ему котлет поесть, остынут же! — досадовала хозяйка.

— Ничё, ничё, мамуля! Они у тебя как всегда — выше всяких похвал. Такие «котлетосы» и в холодном виде, аки нектар райский!

Васильев-младший, отделив вилкой кусок котлеты, засунул его в рот и демонстративно застонал от наслаждения. Мать довольно засмеялась:

— Ну, ты уж не представляйся так, что вроде от блаженства сознание теряешь. Котлеты как котлеты, ничего там особенного нет.

— Э-э-э, нет, Клавдия Сергеевна! — покачал вилкой Серега, — Не понимаете вы всей глубины… наших глубин. После армейского харча, это не банальные котлеты, это… Нет у меня сравнений, чтобы донести всю меру наслаждения, которую я сейчас испытываю. Вот вас, женщин, на пару лет бы в армейку, чтобы прочувствовали.

— Правильно, сына! — засмеялся батя, — А мы бы их ждали, письма писали.

Мать с явным недоверием покосилась на мужа:

— Ага… Ждали бы вы нас, как же! Так ждали бы, так ждали… — потом резко переключилась на другое, выразив всю озабоченность услышанным — А что, в армии так плохо кормили?

Сергей усмехнулся:

— Ага… И на плохих харчах я бы наел такую ряху?

— Да где ряха-то? — внимательно осмотрела сына мать, — Никакой ряхи нет и близко! Худой, как кот мартовский.

Хмыкнул батя:

— Кот мартовский такой худой, потому как у него нет времени на «поесть», у него другие заботы. А что, Серега, правда плохо кормят?

— Да где плохо-то? — возмутился парень, — Кормили нас вполне! Без изысков, конечно, но — вкусно и порции большие. А что худой… Да и не худой я, нормальный! Просто гоняли нас, как бобиков. Там что ни съешь, все сгорало через пару часов.

— Что гоняли… — с наставительным тоном протянул отец, наливая тем временем по второй, — Что гоняли, так это правильно! Солдата и надо гонять как сидорову козу. Иначе мысли в голову дурные приходят, уж я-то знаю!

Выпили по второй. Серега пометал еще со стола, на что глаз падал, но быстро понял, что — все, хва, больше некуда! На предложение бати — по третьей, ответил отказом, прислушавшись к себе. По телу расплывалась приятная нега, в голове слегка зашумело с непривычки, что только подтвердило решение: «больше не надо!».

— Вот и славно! Вот и правильно! — обрадовалась мама, — А я сейчас чайник поставлю: чая попьем. Или ты, Сережа, кофе хочешь? У нас есть: растворимый и такой… Молотый, но его варить надо. А еще у меня тортик остался, вафельный. Подружки вчера в гости забегали, так мы чай с тортом пили.

— Чай, мамуля, чай! — с улыбкой, расслаблено, кивнул Сергей.

— Ты как — курить не начал? — спросил отец, — А то, может, выйдем, подымим?

И кивнул на раскрытую дверь лоджии.

Квартира Васильевых, как уже вспоминал парень, была не типовой, а какой-то столичной постройки, далеко не простой серии. Имелась лоджия, что шла вдоль всей стены квартиры: от кухни до спальни сыновей. Две двери, как положено, из обоих помещений. Был еще балкон, выходивший на другую сторону, но туда дверь была из зала.

— А мать пока со стола уберет и под чай все организует, — закончил фразу Васильев-старший.

— Не то, чтобы курить начал… Но сам, батя, понимаешь — за компанию и жид удавился! — кивнул Сергей.

Помолчали, покуривая. Сергей, а точнее, именно в этот момент Плехов, исподволь, как будто случайно поглядывая, рассматривал Васильева-старшего.

«В принципе, понятно, отчего парень получился… Может и не совсем уж красив, но очень недурен собой. Мамаша у Сереги — красавица, это точно. Даже ее сорок пять пока эту красоту не испортили. Батя… Батя тоже — гроза всех баб. Типаж такой… То ли Ивашов, который актер. Помнится, белогвардейца еще играл, то ли Любшин из „Щита и меча“. Но такой вот красивый зрелый мужик!».

Та волна чувств и эмоций, которая накрыла Плехова в первый момент встречи, она была явно от Васильева-младшего. Но сейчас Плехов особых родственных чувств к этим людям не испытывал, не чувствовал он в себе сыновьей любви. Симпатия к этому мужчине — да, есть такое. Что-то доброе и… Отчего-то хочется подружиться с этим мужиком, серьезным, опытным и грамотным руководителем, но в то же время и умным человеком с чувством юмора.

«А ведь Васильев-старший явно любит младшего сына. И не нужно этого портить. Ничем не нужно. Постараться соответствовать его ожиданиям, стать другом. М-да… Планы какие-то, прямо как по Дейлу Карнеги. Ладно, здесь как раз-таки умственные рассуждения могут только испортить, здесь нужно постараться сердцем… Или душой. Х-м-м… Иногда воплотить в слова мысли и чаяния бывает сложно. В общем, будем жить!».

А вот мать Сереги внушала Плехову нешуточные опасения. Ну, во-первых, видя перед собой такую шикарную женщину, Евгений всеми силами давил в себе те ростки, которые вдруг начали проклевываться. Это… Это вообще уже за всякой гранью. Это точно совершенно не нужно!

«Хотя… История, как говорят, знавала такие сюжеты. Да-да, Эдипов комплекс называется. Но мы же не древние греки, на хрена нам такое? Нам такое не надь. Вот и будем… Впрочем, уеду в Кировск и глаз сюда казать не буду: чем не выход?».

Во-вторых, при всей своей красоте и несомненном уме, мамаша явно привыкла повелевать. Именно — повелевать, самое точное определение.

«Царица Савская, чтоб ее… Екатерина Вторая, ага! Хотя не Екатерина, та была при всей своей монархичности и самодержавности, бабенкой веселой. В некотором роде. А здесь — другое. Х-м-м… А ты уверен, что другое? Что я могу знать о жизни родителей Васильева? Ничего. И сам Серега ничего такого в памяти не имеет. Да если бы и имел — претили бы ему такие знания, точно! У любого человека есть некие табу на знания некоторых сторон жизни родителей, это — нормально. Да и не интересно мне это!».

Васильев-Плехов разозлился на самого себя, как будто ненароком подглядел что-то, что и видеть-то не следует. Не следует, однако мерзкий червячок любопытства все равно шевелился где-то внутри. Что-то сродни вуайеризму: знаешь, что неправильно, гадко, но — все равно тянет. И даже если пересилишь себя, то мысли все равно: нет-нет да случаются.

«Тьфу ты, черт! Нет, уезжать отсюда надо. Вот — надо и все тут! У меня же во снах этих уже некоторая фишечка сформировалась: была масса подруг существенно старше моих героев, и это наложило, тык-скыть… Блядь! Настоящим мильффакером стал, мать твою! Мамаша Стифлера, мамаша Стифлера… Извращенец, мать твою за ногу!».

В голове Васильева всплыла вдруг — откуда ни возьмись — песня:

— Уеду срочно я из этих мест…

— Серега! Ты меня слышишь? — вдруг донеслось как будто из сна, — Ты чего окосел, что ли?

Васильев с силой помотал головой, отгоняя все мороки и дурные мысли:

— Да нет, батя, просто задумался.

Отец хмыкнул:

— И о чем же?

«Ага, так я тебе и рассказал!».

— Да вот… Знаешь, как бывает… Как будто во сне. Ведь я вчера еще стоял на нашем батальонном плацу, в шкуре этой милицейской. Замполита нашего слушал, который распинался, напутствуя нас. И все казалось таким привычным… Знаешь, я ведь дембеля этого даже боялся. Да, боялся — в глубине души. Бывает же — ждешь всеми силами, желаешь этого, а — боишься! Боишься потерять все это: привычное, пусть и неказистое, которое надоело до чертиков. Да-а-а… Боишься. Мне парень в техникуме… У нас были там дембеля. Так вот… Парень тот мне посоветовал: заставь себя вникнуть в службу, врасти в эту шкуру, понять, что другой жизни у тебя нет. Нет, не на два года, а как будто — на всю жизнь. И тогда служить станет легче, будто просто живешь. Без натуги и раздражения, не считая дни до дембеля. Я смог. А сейчас… Как змея кожу меняет. Мы же не знаем, может, ей больно в этот момент. Так вот и мне: непривычно, неудобно, как будто новая шкурка тонкая, нежная, очень чувствительная. И каждое касание… Нет, не знаю, как объяснить.

Васильев-старший слушал сумбурную речь сына очень внимательно, даже про сигарету в руке позабыв.

— А знаешь, Серега… Ничего объяснять и не надо. Ты уже все объяснил, я — понял. И вот еще… Ты, Серега, повзрослел, это точно. Взрослым мужиком стал. Молодым — да, но взрослым. Я… Я рад этому. А шкурка эта… Она быстро потеряет излишнюю чувствительность, станет прочной, даже покроется мозолями и шрамами. Это — нормально, так всегда бывает. Только не хотелось бы, чтобы эта шкурка у тебя совсем уж задубела, коростой покрылась. Иногда надо чувствовать, вот что я тебе скажу, сын.

Закурили снова. В молчании. А зачем что-то говорить? Иногда надо помолчать.

— Ну что, пойдем чай пить, а то мать уже заждалась.

— Погоди, батя… Сейчас. Пойдем-ка, покажу тебе кое-что.

Они прошли по лоджии в спальню. Васильев-младший, торопясь, чтобы не передумать, открыл чемодан, нашел в кармашке коробочку с медалью и удостоверением:

— Вот, батя… Это государственная награда. Не захотел таиться от тебя. Сначала не хотел рассказывать… Да и подписку давал. Но сейчас — вот! Только не спрашивай — за что она. Потом как-нибудь расскажу, хорошо?

Васильев-старший машинально кивнул, внимательно разглядывая медаль, прочитал удостоверение:

— Так шрам — оттуда?

— Ну… — кивнул сын.

— А говорил — ветка, сучок, наткнулся… Ладно. Потом поговорим, как надумаешь. А пока — пошли пить чай.

Впервые за долгие годы Сергей спал на своей тахте. Если быть точным, его был диван, на тахте спал брат, но сейчас брат был далеко, а на тахте спать все-таки удобнее. Да и не спал Серега. За столом вроде бы уже начинал клевать носом, а стоило лишь лечь — сон как рукой сняло. Ворочался, ворочался… В башке какой-то сущий сумбур.

«Бредятина какая-то, прости господи!».

Махнул рукой, встал и вышел в лоджию. Закурил. Воздух был холодный, все же конец мая в Сибири — это совсем не лето. Пахло свежестью, немного зеленью, только-только начавшей распускаться на кустах и деревьях. В доме напротив светилось лишь пара окон. Да и как светились? Так, ночниками, скорее всего. Вспомнилась вдруг Ритка, не «тетя Рита», а именно: Ритка, юная красавица из поезда. В сердцах Васильев чертыхнулся: вот оно мне надо — на сон грядущий?

«М-да… А ведь чуть не оскоромился товарищ сержант, чуть не влип в историю!».

В купе Сереге не спалось: и душновато было, да и общение с девчонкой спокойствия не добавило. Крутиться — вертеться в ожидании сна тоже не получалось: только повернись на правый бок, и перед глазами, в свете ночника — руку протяни — на соседней полке аккуратная попка Ритки в трикотажных штанишках. Попка была и впрямь небольшой, но настолько аккуратной, таких правильных очертаний, что… Нет, на правый бок поворачиваться не стоило!

Васильев обреченно вздохнул, нашарил на сетчатой полочке на стене купе пачку сигарет, спички и, очень осторожно спустившись с полки, натянув кеды, вышел из купе. М-да… Только прикурил сигарету: вот-те, нате — хрен в томате!

— Что-то не спится! — надув губки, пробурчала девчонка, — Я с тобой тут постою.

«Э-хе-хе… Грехи наши тяжкие!»

— Ну стой, мне что — жалко, что ли?

Молчали, впрочем, недолго.

— И чего ты молчишь? Рассказал бы что-нибудь девушке, — «ой-ой-ой, какие мы обиженные!».

Васильев, не придумав ничего более, рассказал какой-то анекдот — детский, что-то из серии дорожных приключений. Да он и сам бы не вспомнил, что за анекдот это был, но девчонка рассмеялась. Хорошо она смеялась: звонко и очень заразительно, так, что и сам Васильев глупо растянул в улыбке губы. Потом еще анекдот, и еще… Вот четвертый… Не нужно было его — довольно откровенный он был. Но смешной, и снова Ритка хохотала. Потом… М-да… Потом, как будто пошатнувшись на каком-то рельсовом стыке… Там и толчок-то был почти неощутимый! Она как будто пошатнулась, ну и…

«Так себе уловка, старая и всем известная!».

А что было делать ему, если девушка так тесно прижимается? Машинально… Нет-нет, правда — машинально! Он приобнял ее за талию. И увидел столько желания, столько зова во взгляде…

Целоваться было откровенно неудобно: Рита была ниже его значительно, едва дотягиваясь своим носиком до его плеча. Потому: ее запрокинутая голова, его — максимально, до хруста в шейных позвонках склоненная. И руки сержанта сами съехали на попку девушки, стиснули ее и приподняли. Чтобы удобнее целоваться было. А ноги ему на поясницу она уже сама закинула, он здесь ни при чём!

Попа ее была идеальных пропорций. Может быть, Сереге хотелось и поокруглее, и помягче, но — красивая попа, чего уж там! На ощупь — жестковата, согласен. А какими сильными были ее балетные ножки, как она стиснула ими его бока⁈ И руками шею оплела, будто задушить пыталась. Воздуха не хватало — то ли от эмоций, то ли от столь тесных объятий. Не иначе как от недостатка воздуха Серега перевел поцелуй с обычного во французский, с языком. И тут девчонка абсолютно точно и недвусмысленно потекла: начала постанывать, тереться от него.

Васильев-то, пенек таежный, сразу и не понял, почему она опустилась чуть ниже и, поерзав, затихла. А вот когда эти «потирушки» начались, вдруг как понял-понял! Понял, но уже ничего поделать не мог: просто не был в состоянии прекратить это. На самого какая-то истома напала, мог лишь помнить, что нужно держать, держать девчонку обеими руками под попу. Упадет ведь, ушибется, да и пол в тамбуре был далек от идеальной чистоты. Целовал ее в губы, а когда она утыкалась ему в грудь, целовал все, что попадалось ему под губы: ушки, шею, просто виски и даже затылок.

Когда она застонала в голос, Васильев и сам обмяк как тряпка. Довела, значит, девчонка и себя, и его. До самого, до этого… Потом они постояли в прежней композиции, очухиваясь от нахлынувшего безумия. Стояли, пока Сергей не почувствовал, как пропитывает влага его трико и трусы.

«Ага… Если у меня штаны и трусы были мокрыми, представляю, что у нее… Да мы и еще бы стояли. А может, и на что более серьезное решились?».

Но Сергей вовремя заметил через пыльное стекло тамбура и не менее мутное стекло вагона, что из их купе вышла Тамара, мама Ритки. Пшикнув девчонке, привлекая ее внимание, отстранился:

— Твоя мама идет. Стой ровно. Я курю и рассказываю тебе анекдоты, а ты смеешься. Поняла? Все.

— Рита! Ты с ума сошла? Утро уже скоро, а ты все болтаешься по вагону. А ну — спать быстро!

— Мам… Да не спалось что-то. Сережа просто курит и анекдоты мне рассказывает.

Непонятно было: поняла ли мамаша, заметила ли что-нибудь? Потом Васильев, наскоро застирав трусы и трико, посильнее отжав их, в мокром одеянии мышкой проскользнул в купе и затихарился на своей полке.

Как известно, любое животное обладает двумя видами рефлексов: безусловные, данный животному при рождении, так сказать, от природы, и условные, вырабатываемые жизнью данной особи в непосредственной среде обитания за какой-то определенный временной период. Человек, конечно, не животное…

«Ха! Еще какое животное! Подчас всем животным — животное!».

Так вот… Условные рефлексы человеку тоже присущи. Одним из таковых является приобретенная способность просыпаться в одно и то же время. В армии этот условный рефлекс приобретается особенно быстро — под воздействием внешних факторов, как то: пронзительный звон электромеханизма, на флоте называемый «сигналом громкого боя», хотя уже давным-давно никакого боя там и близко нет. Ну, то понятно — традиция, ведомая еще от рынд, то есть бронзовых колоколов. Однако этот самый, сцука, звоночек имеется в наличии не только на кораблях и в экипажах — здесь имеется в виду казарма плавсостава, а не общность людей, служащая на одной «коробке», имеется он повсеместно — везде, где наличествует подразделение «непобедимой и легендарной».

«Ага… Итак, первое — звонок, а лучше назвать его сиреной, ибо до того противен этот звук сердцу каждого военнослужащего, что вызывает зубовный скрежет и невнятно произносимые маты!».

Второе… Крик дневального по роте — исполняемый непосредственно с «тумбочки». Крик этот издается с разной степенью музыкальности, но никогда не тихо — функционал у него такой. Третье — маты сержантского состава, пинки этого же состава по койкам, шконкам и прочим нарам. Четвертое — возмущенные словеса офицерского состава, исполняемые куда менее громким тоном, чем минутами ранее — сержантами. Тон-то менее громкий, но куда более действенный, даже можно сказать — проникновенный, ибо проникает он не только в уши молодых людей, одетых в одинаковую одежду, но и несет за собой наряды вне очереди, разъяснительные удары «в душу», и военно-морские и прочих родов войск «калабахи». Последнее — со стороны сержантов и служащих более ранних призывов в свободное от несения службы время. Как правило, после отбоя.

Все вместе взятое, действует поистине волшебным средством появления тех самых условных рефлексов — куда там всей династии Запашных с их хвалеными методами дрессуры. То есть, по всей территории Союза имеется большая масса людей, которая уже обладает этим рефлексом: в шесть пятьдесят…

«В некоторых частях время разнится!».

В шесть часов пятьдесят минут местного времени эта масса людей подскакивает со своих мест очень временного отдыха и матерясь, чертыхаясь, спотыкаясь, бредет: кто в места оправления естественных надобностей, кто — в курилку, кто — в умывальные комнаты. Безусловный рефлекс, слюноотделение, кстати, включается чуть позже, когда наступает время перехода личного состава к месту приема пищи.

Указанный условный рефлекс имеется и упомянутого выше сержантского состава, ибо нет того сержанта, который бы еще в недалеком прошлом не был простым солдатом. И вот сержанты-то во всем вышеперечисленном являются не агрессивной, изначально черной и злобной силой, а как раз-таки самым несчастным воинским сословием, так как просыпаться и вылезать из теплой, родной постельки им приходится существенно раньше остальных военнослужащих. Карма у них такая: они ее понимают, принимают, но добрее от этого не становятся.

В разных частях и подразделениях подъем сержантского состава происходит за полчаса до подъема личного состава: чтобы умыться, привести в порядок форменное обмундирование, начистить до зеркального блеска сапоги или что там у них в смысле штатной форменной обуви. И к сигналу подъема, крику дневального, хороший сержант уже представляет собой образец военнослужащего, пример для подражания остальным солдатам: умыт, тщательно выбрит, отглажен и воротничково-подшит, а про сапоги и упоминать не пристало.

«Оттого-то и злы товарищи сержанты: завидуют этим ушлепкам, этим ложкомоям и телепням, которые спали больше их самих ажно на полчаса!».

В этом есть глубокий замысел и даже какая-то философическая мысль воинских теоретиков и больших военачальников: злой сержант поутру придает такой импульс подчиненным, такое желание служить родине, что летают они аки птахи весь день до благословенной команды «отбой». Нет, в течение дня их тоже приходится периодически «стимулировать», придавать бодрости и веселья, но утренний посыл — он все же куда важнее, именно он пробуждает в «этом теле» солдата, чей смысл пусть не всей жизни, но двух лет — служение.

«Служение здесь — с большой буквы! А чего это меня так торкнуло с утра? Непонятно. Дембель же, дембель! А я, как будто в родной роте — шесть нуль-нуль — уже на ногах!».

Почему — шесть нуль-нуль? А Серегин взводный, который потом и ротный, полагал, что сержант куда лучше подготовиться к несению службы, имея в запасе не полчаса времени, а — цельный час!

Васильев, почесываясь и позевывая, сидел на тахте и соображал — куда ему направить стопы, в плане утренней физзарядки. Получалось, что кроме родной школы, расположенной в соседнем дворе-колодце, ничего лучше в округе и нет.

«Там, конечно, толком не побегаешь — круг школьного стадиона даже не четыреста метров, чуть не вдвое меньше, но все „железяки“, как: турник, брусья, наклонная скамья, рукоход — имеются!».

Крадучись, чтобы не побеспокоить еще спящих родителей, он покинул стены родного дома. Воздух бодрил, причем бодрил — изрядно!

«Ну-с… Побежали, побежали, побежали!».

Для чего это было нужно Сереге? Не хотел он вот так сразу отдавать на съедение лени и бездельности хорошую физическую форму самое себя. Жалко было, откровенно жалко. Васильев в прошлой жизни был мужиком вполне подтянутым и даже в какой-то мере, спортивным. Предметно заниматься спортом не очень-то позволяла служба, но при малейшей возможности старался двигаться: катался зимой на лыжах, играл со знакомыми в футбол и волейбол. Не пренебрегал, в общем.

Второе дыхание эти занятия получили, когда, «окольцевавшись» во второй раз, он получил в жены тренера по зимним видам спорта. Галка поначалу вела все больше секции конькобежцев, но постепенно перешла на лыжные гонки. Причиной тому стал повсеместный развал детского спорта в девяностые: лед стали заливать все реже и все хуже, материальная база конькобежцев в спортшколе сокращалась и становилась все скуднее. Лыжи все-таки можно было продолжать вести при меньших затратах. Именно жена и подстегнула его физическую активность.

«Порой и вне зависимости от его желания. Не мытьем, так катаньем вытаскивая мужа в свободное время на стадион!».

В молодости Васильев даже играл за сборную района по футболу. Футбол он любил и играть умел, не так уж профессионально, конечно, но на приличном уровне. Став постарше, продолжая тренироваться на лыжах с женой, ездил на соревнования по служебному биатлону за РОВД, весьма неплохо выступая, кстати: в десятку лучших спортсменов-биатлонистов УВД области входил.

Все это позволило чувствовать себя нормально лет до сорока пяти — сорока семи. Как ни крути, физкультура и спорт помогают поддерживать здоровье на весьма приличном уровне.

«Эгей! Как я забыл-то, что вокруг всей школы со всем ее хозяйством имеются асфальтированные дорожки. А ведь если использовать их вместе со школьным стадионом, то куда более протяжённая трасса получается. Метров пятьсот, если не шестьсот!».

Вокруг всего учреждения имелся забор из крашеного штакетника, но он не стал преградой для физкультурника. А высоченные сетчатые заборы вокруг всех учебных заведений остались в далеком будущем.

«Вот тоже дурь несусветная — типа оградились от злоумышленников, ага! Террористы и прочие враги проникнут за эту ограду играючи, а вот самим школярам и учителям, как разбегаться, в случае чего? Дебилы, блядь!».

Наматывая в быстром темпе круги по выбранной траектории, Васильев продолжал размышлять:

«Так, сегодня, не откладывая дела в долгий ящик, нужно посетить военкомат и встать на учет. Скоро посылки начнут приходить, было бы неплохо с батей переговорить: куда их пока складировать, чтобы у матери лишних вопросов не возникло. В гараж? Ну, как вариант!».

Личный автомобиль у Васильевых был. Когда Серега уходил в армии, батя изредка выгонял из гаража «Москвич-412». Почему изредка? Да потому что Васильев-старший большее время проводил по командировкам, чем, сидя в конторе в Тюмени. И гаражный кооператив располагался по соседству. Гараж был шикарный по нынешним временам: кирпичный, очень даже капитальный, со смотровой ямой, с небольшим погребом для хранения всяких заготовок, с печуркой в углу и небольшим запасом дров. Верстак для мелкосрочного ремонта, диван со старым журнальным столиком. Отличный гараж, просто превосходный!

«Да там у многих такие гаражи: работники СМУ все-таки, а не какой-то бюджетной организации. Возможности имеются: стройматериалы под рукой, транспорт — мехколонна своя!».

Занимаясь, Сергей не забывал поглядывать на часы: тайм-менеджмент, а как же! Пробежав примерно шесть километров, размялся должным образом и перешел на турник и брусья.

«Ш-ш-и-т! Надо было на полчаса раньше вставать, не успеваю к семи часам. А хочется еще успеть и душ принять, пока родители не проснулись!».

Душ принять было не судьба, потому Серега лишь быстренько обмылся по пояс, умылся и зубы почистил. Потом пошел на кухню, пошукать по шкафам, что тут и где. С вечерних посиделок оставалось немало, но то все было закуской, а не легким завтраком, которым он решил накормить родителей.

Плох тот мужик, который не может обеспечить пропитание себе и своим близким. Васильев-Плехов допускал, что где-то в мире будущего живут люди поколения next и прочие зуммеры, которые и пельмени из упаковки сварить неспособны…

«Мама! А где брать красную воду для борща?».

Но ни сам Плехов, ни Сергей Васильев к таковым не относились: Женя Плехов, учась в универе, кормил себя сам, а потом и приехавшую на учебу сестру.

«Тоже, кстати, та еще „прынцесска“: готовить ведь умела, но, увидев, что у брата все уже давно налажено в этом плане, села ему на шею, и ножки свесила. Только изредка могла что-нибудь изобразить. Не приготовить, а именно: „изобразить“!».

Серега Васильев в этой области вообще был подкован на «ять»: сначала в молодости долгое время живя один, готовил вполне сносно — знакомые, в том числе женщины удивлялись; потом, после того инфаркта и выхода на пенсию, когда одыбал, вообще увлекся этим делом, частенько балуя жену Галину блюдами из разных кухонь мира. Ничего особо экзотичного, но все остальное, приемлемое для русского глаза и вкуса — вполне получалось.

«Так-так-так… И чего мы имеем? Х-м-м… Микроволновки и близко нет, но, если подумать, духовка даже лучше. Вот противень помыть надо, маман, видимо, сюда давненько не заглядывала!».

Сказано — сделано! Когда на кухню, позевывая и прикрывая рот рукой, вошла Клавдия Сергеевна, Сергей вовсю готовил ингредиенты для горячих бутербродов.

— Ты чего шумишь-брякаешь непонятно чем с утра пораньше? И чего встал в такую рань? Это нам с отцом на работу, а ты мог бы еще спать и спать…

— Я, милая матушка, решил не прерывать физзарядку по утрам, не то в момент вырастет живот, а толстых девушки не любят.

— Смотри-ка ты, он уже о девушках заговорил. Хотя, это понятно… И вот что: не смей ко мне так обращаться: «милая матушка», а то я чувствую себя старушкой из сказок Андерсена. Сам же мне вчера дифирамбы пел, что и красива, и молода еще, так что выбирай обращение тщательнее. Что касается живота, Сережка, то тебе до него, как до Ки… Далеко, в общем. Нет у тебя живота и не предвидится в обозримом будущем. Ты, похоже, в отца пошел, а тот, хоть к пятидесяти уже, поджар как гончак. Но ты мне так и не ответил: что ты сейчас творишь здесь, на моей кухне?

— Что творю? Пытаюсь сообразить вам с отцом сносный завтрак, а ты мне, честно говоря, мешаешь.

— Завтрак? Ты готовишь завтрак? — мать отняла ладошку ото рта, прекратив зевать от неожиданности, — А ты умеешь? К-х-м-м…

— Милая Клавдия Сергеевна…

— Опять неудачно! Так я себя чувствую, как на работе. Это как когда какой-нибудь бухгалтер-прощелыга из захудалого райпо приезжает свои ошибки в отчетах объяснять, да пытается с себя вину переложить на какого-нибудь, лапшу мне на уши вешает.

— Да что же такое-то? То — не так, другое — не эдак! Мамулечка…

— Ай, Серега, сегодня явно не твой день. Комедии Гайдая я тоже люблю, так что не надо мне тут…

— Все, прекращаю. Готовить я умею. Когда научился? Если ты не заметила, я отсутствовал дома около шести лет. За это время люди не только «калинарные техникумы» закончить успевают, но и профстаж приличный нарабатывают. Потому не мешай мне. Лучше пойди душ прими, я колонку уже давно зажег.

Мамаша фыркнула и предупредила, впрочем, без особой злобы:

— Вот так, походя, ты обвинил мать в невнимательности к судьбе сына. Это — раз! Второе: отправляя меня в душ, ты как будто подчеркиваешь, что я грязна и от меня плохо пахнет. Хреновый из тебя ловелас пока выходит, сынуля: попробуй-ка ты так какой-нибудь девице сказать — отошьет тебя в ту же секунду. Ну и третье… Если ты, сыночка, насвинячишь на моей кухне, убираться будешь долго и упорно: я сама чистоту и порядок у тебя принимать буду, и тебе ваш старшина… Или кто у вас там за порядком следил в армии? Ага! Тебе тот старшина покажется вшивым интеллигентом. Уж я тебе шею намылю, за мной дело не станет. Вот так-то! — и удалилась в стиле английской королевы, величаво и гордо неся всю себя.

Все это время Васильев не прекращал готовку: нарезал чуть подсохший вчерашний белый хлеб, поглядывая на разогревающуюся духовку. Хлеб слегка намазал майонезом…

«Да, да… У мамаши и это в холодильнике имеется, а ведь тоже: 'дифцыт, вкус — спицфичский!».

Потом приготовил нарезку вчерашней же колбасы… Подумал и присоседил к ней тонкие ломтики копченого гусика. Натер все тот же сыр из нарезки, что было, прямо скажем, непросто — тереть сыр все же лучше большим куском.

«Ага… Помидоры свежие где-то были, не все же они в салат вчера ушли. Вот… Помидоры и огурцы. Шик-шик-шик их потоньше пластинками! А вот ножи стоило бы подточить, но этим я займусь попозже!».

Чеснок… Чеснок решил не добавлять: людям на работу, с коллегами общаться.

«Вот мамаше такую каверзу устроить можно было бы. Можно, но не будем!».

Смазывать ли противень маслом? Вопрос. Решил, что не стоит, ибо капризность конкретно этой духовки ему была неизвестна. А вот бумага пергаментная — в самый раз!

На кухню зашел отец.

— О, Серега! А ты что же… Х-м-м… А мать где?

Сергей кивнул на смежную стену, где в окне под потолком горел свет и слышался шум воды.

— Однако… — отец прислушался, удивился еще больше, — Это чего… Она поет, что ли?

— Ну, а что такого? У мамы с утра хорошее настроение, душа поет, и она следует ее зову.

— Ну-ну… Вообще-то, она с утра обычно суха, резка и язвительна. Это наша мама так на работу настраивается.

— Ну и работа у человека… Ужос-нах! — не прерывая готовки, согласился сын, — Это как же нужно сопротивляться профессиональной деформации, чтобы оставаться человеком?

Батя засмеялся и, пройдя в лоджию, закурил:

— А ты с утра не куришь?

Серега приподнял голову, задумчиво почесал нос:

— Я же говорил: я вообще курю нечасто, чтобы не втянуться. А ты с утра…

И пропел:

— Или куришь натощак…

Отец со смехом подхватил:

— Или пьешь с похмелья! Эх, раз, да еще раз…

На кухню вошла свежая, чуть покрасневшая лицом, но по-прежнему красивая мама:

— Так, певцы доморощенные… Один — в ванную, умываться, а второй… Показывай, чем ты нас отравить собираешься.

— Стоп-стоп-стоп! Куда в духовку⁈ Сядь пока в сторонке! — возмутился повар.

Отлученная от плиты хозяйка возмущенно фыркнула и, покидая помещение, ничего хорошего не предвещающим тоном, протянула:

— Ла-а-а-дно. Я пошла собираться, одеваться, но через двадцать минут чтоб завтрак стоял на столе. И если я останусь голодной, ты, сынок, сильно пожалеешь!

«А весело у них в семье, у Васильевых-то!».

Потом, завтракая и вгрызаясь в бутерброд, прислушиваясь к себе, хозяйка невнятно пробормотала:

— А фто… Нифиго так. Фкуфно!

— Ты ешь осторожнее, не обожгись! — улыбаясь, говорил Сергей, — Видишь же — сыр еще горячий.

И аккуратно поправил салфетку, заправленную за воротник блузки «товарища заместителя главного бухгалтера Управления торговли Тюменской области».

— Бать… А тебе как? — повернулся сын к отцу.

— Отлично, Серега! Такой завтрак я готов вкушать каждый день, — подмигнул Васильев-старший.

— Да, мам, что спросить хотел…

— М-м-м? — покосилась, не отрываясь от «бутера» женщина.

— Ты говорила, что у нас где-то молотый кофе есть. А где? И еще — вроде бы у нас турка была?

— Турка? — мама, вздохнув, отложила недоеденный бутерброд, погладила себя по животу:

— Большеват такой бутерброд для меня. Вот мне-то точно стоит последить за собой, чтобы живот не вылез. Ага… Значит, молотый кофе и турка? Это поискать нужно, ты сам не найдешь. Дождись меня, никуда не лезь, чтобы мне потом снова порядок не наводить.

— А вы как к кофе относитесь? — посмотрел Сергей на родителей, — Ну, там… Давление, сердце — в порядке? Проблем не будет?

Отец усмехнулся, постучал по столу:

— Тьфу, тьфу, тьфу… А к кофе я отношусь хорошо. Правда, нечасто доводится его пить.

Жена восприняла это как укор в свою сторону:

— А чего — я? Я сколько ни пробовала его варить — то убежит, что потом плиту полдня мыть приходиться, то какая-то гадость выходит.

— Ага… Ну, значит, завтра попробую вас угостить, — кивнул Сергей.

— А ты что, и кофе варить умеешь? — поразилась мама.

— Да там особых сложностей и нет. Вот каким способом его варить — вопрос.

— И что — есть разные? — переспросил батя.

— А то! Куча разных способов, но вот не все из них можно пробовать в домашних условиях! — цыкнул ртом в сожалении сын.

— Это — как?

— К примеру — на раскаленном песке. Или — на углях. Или кофе глясе. Хотя для последнего только мороженое требуется, а сам способ…

Клавдия Сергеевна покачала головой:

— Слышишь, Коля… Может, наш сын не в армии был, а где-нибудь в сочинском ресторане подрабатывал?

Разговор прервал звонок телефона. Взявший трубку отец, коротко переговорил и кивнул матери:

— Через десять минут машина у подъезда. Собирайся!

Васильев-младший удивился:

— А вы что же — не на своей?

— Да прямо там! — отмахнулся старший, — Мне сегодня — хвост дудкой — по всей Тюмени носится. Буду я еще на своей кататься! Ах да… Серега! Вчера как-то забылось: мы же с матерью через неделю в Ленинград едем.

— Отпуск? — сообразил Сергей.

— Ну как — отпуск? Скорее, часть его. У Ивана же выпуск, вот мы и решили: недельку там с ним провести, а неделю — по городу погулять.

— Ну и куда же выпускается это будущее светило медицины, этот новый Пирогов и Мечников? — с усмешкой спросил Серега.

— А вот ты бы не язвил, Сережка! — мать, допившая чай, поставила чашку на стол и щелкнула младшего сына по носу, — В отличие от тебя, Ваня очень ответственный и целеустремленный человек. Я за него спокойна.

— Ваня — очень ответственная и целеустремленная зануда! — парировал Васильев-младший.

Отец хохотнул, но мгновенно заткнулся под взглядом жены.

— Куда-то в районе Мурманска, на север, — ответил батя, поправляя галстук, — А я сейчас дела довожу до ума, надо до отъезда успеть. Так, все, я побежал. Покурю и подожду машину у подъезда. А ты, дорогая, не рассусоливай здесь, а то опоздаем оба.

Хлопнула дверь, и Васильев, подойдя к матери, поправлявшей помаду у зеркала, пробасил, передразнивая отца:

— Дорогая! Не рассусоливай здесь.

Женщина не удержалась, фыркнула и укоризненно взглянула через зеркало на сына:

— Сережка! Ну что ты наделал? Вот… Помаду размазала.

— Погоди, дай я помогу…

«Как они могут так эротично наносить помаду? Посмотришь — вроде бы ничего такого, а почему-то мурашки по коже табуном!».

Васильев кончиком салфетки осторожно вытер лишний мазок, легший чуть выше, чем нужно, еще чуть-чуть…

— Вот. По-моему — неплохо!

Все это время удивленно смотревшая на него в зеркало женщина тихо спросила:

— Откуда ты все это умеешь?

Парень хмыкнул:

— А я много что еще умею. Хочешь, покажу, как правильно макияж накладывать?

Она приподняла бровь, пробормотала:

— Макияж накладывать… Обалдеть. Да, ты прав, нам стоило бы с тобой поговорить. Ладно. Чем сегодня займешься?

— В военкомат схожу, на учет встану. И буду бездельничать!

— Ох, как я тебе завидую, ты бы только знал…

— У тебя отпуск через неделю, — напомнил сын.

— Да сколько того отпуска? Две недели. И то еле выпросили, что я, что — отец.

С улицы донесся сигнал машины.

— Все. Это отец уже злится. До вечера, сын.

— До вечера, мама. Стой! Погоди, что спросить хотел…

Уже стоя в раскрытых дверях, женщина нетерпеливо обернулась:

— Ну что?

— Ты вчера сказала: в субботу соберемся. У нас что — завтра гости?

Мать вздохнула, покачала головой:

— Ты все же балбес, Сергей Васильев. У нас, вообще-то, сын из армии пришел. Событие! Вот мы и пригласим наших друзей, посидим, отметим. Да народа много не будет, человек шесть — восемь. Или ты хотел кого-нибудь пригласить?

Парень пожал плечами:

— Да кого мне приглашать? Я здесь не был шесть лет, понятия не имею, кто и где из моих знакомых. Да и стоит ли их вообще приглашать? Друзей-то у меня особо и не было.

— Ладно, вечером поговорим. Все, пока!

Оставшись в квартире один, Васильев ощутимо расслабился. Все же, как ни крути, это были не его родители, и он ощущал себя не в своей тарелке. Как по тонкому льду крался. Лицемерить не приходилось, нет, но постоянно внутри себя был готов к провалу: а ну как что-то такое брякнешь-ляпнешь, и тут же: «Хальт! Партизанен? Ганс, фойе!».

«Тьфу, ты, черт! Как-то в прежних снах проще начинать получалось. А здесь еще и мама Серегина: ну, красотка-красоткой! Как ни старайся, а не получается мне смотреть на нее, как на мать. Наверное, правильно говорят, что мать у человека всегда одна. Вот и сейчас — мать у меня моя, Евгения Плехова, а не эта, буквально еще три месяца назад совершенно незнакомая мне женщина. Как там говорил Горбатый? „Баба — она сердцем чует!“. Спалюсь же, спалюсь! Это хорошо, что они уезжают. Постараться за время их отсутствия все оформить к поступлению на службу и — ноги, ноги! Эту неделю бы еще как-то продержаться!».

Мысли, что в будущем все равно придется общаться с этой женщиной, Плехов старательно гнал от себя.

«Сведу к минимуму это общение. Изредка приехал, а то если совсем не приезжать — тоже подозрительно. Приехал весь в делах и заботах: здрасти, здрасти и — до свидания! Вариант разругаться вдрызг, тоже не вариант: причина этой ругани — где? Вести себя по-скотски совесть не позволяет, вон как отец на меня смотрит, с любовью. Отеческой. Получается, если я правильно понял, старший сын — мамина гордость, младший сын, вопреки канону, батин. И заглядываться на его жену — не по-скотски? Ага, на свою мать, получается. Вообще, за гранью!».

Плюнув в сердцах, Сергей разделся, побросав вещи, где попало и с расстройства пошел в душ: помыться после интенсивной зарядки все же надо, и сейчас ни он никому не помешает, ни ему никто. Отмывался яростно, до скрипа кожи, как будто старался смыть с себя все срамные мысли.

«А она стильно одевается. Костюм: короткая — до колен — облегающая юбка, короткий приталенный жакет. Костюм светло-серого цвета, с вертикальной тонкой темной полоской. Очень ей идет: подчеркивает все изгибы тела. Красивые, правильной формы, по-женски полные ягодицы, талия, ну — и выше… Ноги длинные, стройные, в чуть поблескивающих чулках или колготках. Изящные туфли в тон костюму, на небольшом каблучке. Каблук-то небольшой, но как выгодно подчеркивает красивую, полную голень. М-да… Вкус в одежде у нее есть, этого не отнять. Плащ только… Модный-то он — модный, болоньевый, черный, чуть ниже юбки. Но прямого фасона, мешковатый такой. Хотя там же поясок имеется. Да, поясок! Лицо… Лицо правильного овала, тонкий нос, полные губы, как будто всегда готовые к улыбке. Только улыбка эта, как представляется, либо с издевкой, насмешливая, либо… Да что же такое-то⁈ Чего мне все это в голову лезет? Зачем это все? А кожа у нее смугловатая, красивая такая. Ну да, есть же в памяти Васильева, что там кто-то из казашек в ее породе отметился. Оттого и разрез глаз немного удлиненный. Шамаханская царица какая-то! Шея высокая, гордая. Волосы — чуть не смоль, длинные и густые. Она их все время шпильками подкалывает, но тяжелые они, все норовят рассыпаться по плечам. Блядь, блядь, блядь… Это морок какой-то! Влюбился, что ли, сновидец хуев? М-да… Может и так, в такую женщину сложно не влюбиться. Прямо вот как увидел, так и — тюк по башке кияночкой, и нет разума у бедного Женечки!».

Серега обнаружил себя, сидящим в ванной, под струями воды, бьющей в темечко. И таки — да…

«Как там было? „Это самое“ — не западло, западло — попасться. Охренеть, не встать: в фантазиях нескромных — родная мать этого тела!».

Поднявшись на подрагивающих ногах, Васильев полностью отключил подачу горячей воды и, повизгивая и трясясь осенним листом на ветру от воды очень бодрящей температуры, принялся натирать себя мочалкой — по второму кругу. Продрогнув до костей, вылез наконец из-под душа и также яростно утерся полотенцем — до боли в как будто ошпаренной коже.

«Проголодался, извращенец? А то угощая завтраком родителей, сам ни крошки не съел, как-то забылось!».

Жадно доел все остывшие бутерброды — даже тот, что недоела женщина, запил все парой кружек горячего и до оскомины на зубах крепкого чая, а сладкого — как бы чего не слиплось!

«Ладно. Живем дальше, Серега. В военкомат ехать пока рановато: там тоже люди работают, а кому понравится — не успел ты в кабинет войти, а к тебе уже посетитель ломится?».

Парень решил заново ознакомиться со своей квартирой. Серега здесь прожил лишь год: родители получили ее, когда младший сын учился в седьмом классе, а старший заканчивал десятый. Потом, после восьмого, парень уехал в Свердловск. Ну — и так далее!

Спальня, если можно так сказать — детская…

«Какая детская, если оба уже — те еще детинушки?».

Спальня была немаленькой, квадратов шестнадцати, примерно. Как уже было сказано: у одной стены диван-книжка, под полосатым пледом; у другой — тахта.

«Кстати — пока еще не заправленная. Свин ты, товарищ Васильев!».

Исправив недостаток, Сергей пошел по кругу, стараясь не пропустить ни одной мелочи. Гитара на стене, да — та самая «Кремона». Снял, присел на диван, тронул струны, чуть поправил строй: так будет правильнее. Но отложил в сторону, пообещав красивому инструменту обязательно вернуться.

Стол у окна, двухтумбовый.

«Правая тумба — Иванова, левая — моя. Почти пустые обе. Ан — нет, не пустые! Фотоаппарат „Зенит-М“, несбывшаяся мечта папаши, чтобы Серега освоил это дело. А почему — несбывшаяся? Жизнь что — кончилась? Нет, только начинается. Так почему бы и не исправить упущение подростка? Займусь обязательно, вот только смогу ли хоть сколько-то времени на это выделить, там ведь тоже все непросто. Ну, постараюсь!».

Книжные полки по стенам: у брата немногие оставшиеся здесь книги, все больше справочники — по химии, биологии, анатомии.

«Ха! А вот этот учебник я штудировал, учась заочно в медучилище. Смотри-ка, я и не знал, что его так давно издали. Это все Ванькины книги, когда он еще только готовился к поступлению в свою Академию!».

На полке над диваном — художественная литература. Сборники советской фантастики, русская классика…

«Шолохов. „Тихий дон“, обе книги и „Поднятая целина“. Обязательно заберу их с собой. Мощные вещи! И Васильев в течение жизни перечитывал их не раз, и я люблю!».

Платяной шкаф с почти пустыми полками; в большом отделении на плечиках сиротливо висела Серегина форма.

«А так-то и все! Впечатления жилой комната не производит. Ну, правильно: жильцы выехали давно. Порядок наводится, но и не более того!».

Васильев перешел в зал, снова пошел по кругу: диван, два кресла, журнальный столик. Все как у всех сейчас, может быть мебель получше, более качественная и нарядная, но… Плехов совсем не разбирался в советском быте. Совсем от слова — вообще! Было интересно. Интересно и полезно, мало ли где какие разговоры придется вести?

«Зачем этот ковер на стене? Нет, я слышал, что так было модно, но — все-таки? Какое у него практическое назначение? На полу-то — понятно, но на стене?».

Сам Васильев предпочел бы, чтобы стены были заняты… Картинами, например. Или фотографиями.

«А вот еще одна достопримечательность этих времен: стенка называется. Раз, два, три… Четырехсекционная. Интересно — это дерево или все тоже ДСП, покрытое шпоном? Светлое какое-то, вычурные ручки и металлические детали дверей. А хрусталя-то, хрусталя! Как мне кажется, именно это сейчас и называется — дорого-богато. А вот это интересно!».

Сергея заинтриговала коллекция «винила». Упакованные в картонные — яркие и не очень, квадратные конверты «диски» были аккуратно и продуманно расставлены.

«Точно! Это батя специально заказывал такие вот вставки в стенку. Ругани с матерью было — не пересказать!».

Все диски были вставлены в свои отсеки. Аккуратно так, по линеечке — самый вредный старшина не прицепится. И было этих дисков…

«До хрена! Просто — до хрена. Как бы не три сотни штук. Батя — тот еще меломан, гребет под себя все, что выпускается сейчас в Союзе. А пользуясь связями и возможностями маман — и импорта тут много! Что-то послушает раз или два, оценит, если не нравится — дарит знакомым. А что-то, что почитается им самим и ему подобными за классику или мировые шедевры, размещается на полках. У отца где-то и каталог личной фонотеки имеется, в этом деле он очень скрупулезен!».

Семейное предание, которое Сергей слышал не раз с самого детства: маму батя завоевал в том числе и владением то ли патефоном, то ли граммофоном. Для конца сороковых, когда полстраны лежало в руинах, а вторая половина вытягивала и себя, и ту, что восстанавливали, это было немалое богатство.

— Представляете: чуть не с первой получки купил. Там, скорее всего, получки и не хватило бы. Занимал, признайся? — смеялась мать.

Отец хитро жмурился, но тайну своей первой дорогой покупки хранил.

Залежи различных вещей, вещиц и прочего, чем были наполнены полки и ящики «стенки», можно было разбирать и разглядывать долго. Васильев решил заняться этим позднее, полагая, что знание деталей жизни семьи Васильевых для него, несомненно, важны.

Сергей вышел из зала и остановился в коридоре. Покачался на носках, раздумывая. Посмотреть на спальню родителей хотелось, но останавливало некая мысль, что есть в том что-то неправильное, стыдное. Впрочем… Помотав головой, чтобы вытрясти всю хрень из готовы…

«Это не извращение. Это необходимое знание деталей, черточек, нюансов жизни как самих Васильевых, так и других людей в этом времени. Без этого мне никак, а то вляпаюсь, как тот разведчик, что, намереваясь испить чая, размешал сахар в чашке и оставил в ней ложечку. Так что — вперед, без страха и сомнений! Методику осмотра и обыска ты знаешь как теоретически, так и практически. Только повнимательнее и аккуратнее, чтобы ничего не заметили!».

Спальня родителей была существенно больше детской, по размерам почти как зал. Большая двуспальная кровать…

«М-да… Халаднакровнее, Сирожа! Не нужно представлять на ней Клавдию Сергеевну в неглиже!».

Покрывало на кровати, подушки на ней, а также постельное белье — Сергей аккуратно приподнял все это — казались далеко не из дешевых тканей.

«Ну точно, что не как армейское!».

Дальше… Трехстворчатый платяной шкаф, называемый сейчас шифоньером. Да с антресолями! Одежды здесь много, не сравнить с тем, что было в детской. В основном и это было естественно, так было всегда: женская одежда занимала большую часть немалого пространства шкафа.

«Тут хрен все пересмотришь! А хотелось бы, дабы понимать, что сейчас носят женщины. Ладно, тоже оставляем на потом!».

Открыв отделение с полками, Серега сразу чертыхнулся: пара полок была занята именно женским бельем. Почувствовав нарастающую волну, подобную той, что накрыла его в ванной, Васильев резко закрыл дверцу, но, постояв секунду — снова открыл ее. Не трусики и бюстгальтеры заинтересовали его…

«Да и они тоже, чего себе врать-то⁈».

В просвете выдвижного ящичка, до конца не задвинутого на место, он заметил некие коробочки…

«Ага. „Кохинур“, но не карандаши. Это то, что мне точно понадобится в ближайшее время. Я говорю: точно понадобится, иначе я просто лопну или „крышу“ сорвет! А здесь их немало, немало. Если я умыкну пачку-другую, заметят ли родители? Или в открытую у отца попросить? Неловко. Да, неловко. А чего — неловко-то? Дело-то житейское. Вот и эти люди, совсем нестарые еще… Пользуются, ага. Но… Ладно, потом, когда они уедут!».

В ящике ниже Васильев обнаружил несколько упаковок колготок. Новые, нераскрытые.

«Здесь же, насколько я понимаю, эти ГДР-овские колготки дамами очень ценятся? За ними гоняются, за них платят двойную, а то и тройную цену. М-да… Еще бы найти кому их предложить — за определенные услуги. Что же меня колбасит так? Да уж, спермотоксикоз разбушевался не на шутку!».

Форма, висевшая в шкафу, была во вполне приемлемом виде. Оно и верно: сколько он ее носил? В располаге, в день увольнения утром — надел отутюженную, отстоял на построении, да доехал до «жэдэ». Здесь, в Тюмени тоже — от вокзала до дома.

«Только брюки отгладить — складку от плечиков расправить!».

Тактика, продуманная сержантом Васильевым, принесла плоды: в военкомате служащие уже втянулись в работу, но и поглядывали на часы, ибо до обеденного перерыва часа полтора, потому надо этого вдруг возникшего сержанта в милицейской форме спровадить поскорее, чтобы не опоздать на обед. Пожилой подполковник не очень-то строевого вида, приняв документы, оформляя бланки, спросил:

— В милицию пойти надумал, так ведь?

— Вы очень проницательны, тащ полковник, — вытянулся во фрунт сержант.

— Да какая там проницательность, — хмыкнул «подпол», — Ваши почти все туда и намыливаются. Имей в виду, как устроишься: у нас тебя с учета снимут, стоять уже будешь в УВД.

Все это Васильев и так знал, но все равно поблагодарил офицера за информацию.

— А, вообще-то, интересно: чего ты домой вернулся. Обычно вас еще в части «покупатели» разбирают. Да и рановато ты как-то… — почесал затылок подполковник, — Х-м-м… А это что?

Мужчина ткнул пальцем в запись в военном билете:

— У тебя и впрямь имеется легкое ранение? И где же ты его сподобился получить, сержант? Ты посмотри-ка… У него еще и правительственная награда! Расскажешь?

Васильев пожал плечами:

— Не могу, тащ полковник: я под подпиской о неразглашении.

«Подпол» с интересом поглядел на Сергея, покачал головой:

— Однако… Ну ладно, сержант, иди, — офицер подал парню уже проштампованный и с нужными записями «военник», — Паспорт по военному билету тебе возвратят в РОВД, знаешь, где это? Ну вот и славно. И это, сержант… Молодец! Правильно службу понимаешь. Успехов тебе, Васильев.

Вернувшись домой, Серега почесал головенку: а не поразить мне родителей поварским искусством? Пошарился в морозилке, потом в овощном ящике под окном — так называемом «хрущевском» холодильнике, еще раз почесал затылок:

«Мясо по-французски? Все для этого вроде имеется. А почему — нет? Вперед!».

К приходу родителей у него было все готово: колбасно-сырная нарезка в наличие, овощной салат на столе, мясо томится в духовке. Вина только не хватало, но в холодильнике стояла лишь недопитая бутылка водки, а своих денег у новоиспеченного «гражданского» не было. Не считать же те копейки, что остались после возвращения. Печаль, однако!

Щелкнул дверной замок, и из прихожей донесся усталый голос матери:

— Сережка! Ты дома? Помоги мне…

Как и подобало нормальной советской женщине, мамаша вернулась домой с оттянутыми кошелками руками. Сергей подскочил, вытирая руки кухонным полотенцем, подхватил авоськи и чуть потянувшись, чмокнул женщину в щеку:

— Привет тебе, добрая и красивая женщина!

Мать, остановившись на полпути со снятой обувью в руках, удивилась:

— Это что-то новое. Очередная попытка подобрать обращение, да? И опять не очень удачная: назвать меня доброй может лишь человек, кто со мной совсем не знаком. Красивая? Ну ладно, принимается наполовину.

Васильев постарался побыстрее вернуться на кухню: смотреть, как женщина, чуть изогнувшись, вешает плащ на вешалку, было выше его сил.

— А чем это так вкусно пахнет? Отвечай, сын. И потрудись предъявить кухню к осмотру, — вроде бы шутливо потребовала женщина, входя на исконно свою территорию.

— Ма… Ты бы переоделась, что ли. Да и руки помыть, умыться… Ну что там ты еще делаешь, возвращаясь с работы?

— Ты меня выгоняешь из кухни и еще смеешь командовать? — приподняла она красивую бровь.

— Ну что ты… Просто предлагаю поскорее выйти из рабочего режима и войти в функционал домашней милой женщины.

— Функционал, функционал… Интересное слово, не слышала раньше. Это я-то домашняя милая женщина? — переспросила мать, — Даже не знаю, что сказать на это. Ладно, я ушла, но в этом случае ты разбираешь сетки. Надеюсь, поймешь, что и куда разложить?

Отец все-таки успел прийти вовремя, картошка еще неокончательно засохла в духовке.

— Так-так-так… Это чем же сегодня нас будут потчевать? — потирая руки, спросил он.

— Мясо по-французски. Хотя его называют и наоборот: картофель по-французски. Как правильно, я не знаю, но полагаю — неважно сие! Только вот вина нет, а вроде бы полагается красное сухое.

Заходя на кухню, мать деловито осмотрелась, бросила сыну:

— В кладовке не смотрел? Или ты забыл про ее существование?

Сергей демонстративно шлепнул себя по лбу:

— Забыл, как есть забыл. Но, опять же, откуда я мог знать, что там есть вино?

«Точно! Ведь в конце коридора, там, где в разные стороны расходятся двери в спальни, есть темный шкаф, или как его еще называют — встроенный. Немаленькое такое помещение, два на три, примерно. А когда осматривался в квартире, я и внимания на эту дверь не обратил. Индеец Зоркий Сокол, мать твою!».

— Там посмотри, там много чего есть… — сказала мать и с укоризной — уже к отцу:

— Коля! Что ты как маленький? А руки помыть, а переодеться?

«Ага, ага… Вот выключатель!».

Встроенный шкаф этот был оборудован с умом: слева, по всей стене имелась горизонтальная штанга, на которой сейчас висели зимние вещи Васильевых.

«Еще одно свидетельство, что отец с матерью живут очень даже не кисло!».

Мужская светлая дубленка, похоже, импортная; мужское же пальто на меху… Но преобладали, конечно же, вещи женские: шуба цигейковая длинная соседствовала с шубой каракулевой, холодной, но красивой, кокетливо-короткой — на выход; пара демисезонных пальто — короткое и длинное; еще какие-то куртки… Понизу этой стены, так же, впрочем, как и поверху, шли полки с обувными коробками.

Справа вдоль стены располагались полки, занятые различными вещами. Здесь были и стопки постельного белья, и какие-то одеяла, и пледы, тоже в стопках.

А вот в торце шкафа располагались полки со съестными припасами, теми, что не требуют для своего хранения низких температур и прочих особых условий. Здесь же Серега нашел целую батарею разнокалиберных бутылок с различным содержимым. Чего здесь только не было: вина и коньяки, ликеры, водки и настойки… Шампанское и даже несколько бутылок с иностранными этикетками — тоже были.

«Однако! Тут всем нашим взводом бухать можно несколько дней! Хомяки Васильевы. Хомяки или же куркули, как еще назвать?».

Сергей выбрал красивую бутылку:

«О! Мукузани от „Самтреста“. Хоть что-то знакомое. Производится, насколько помню, из винограда Саперави. Пойдет!».

Но мама сначала сморщила носик:

— Лучше бы «Медвежью кровь» взял, мне оно больше нравится.

— Ах, маменька! — притворно всплеснул руками, — Ну какая же «Медвежья кровь»? «Медвежья кровь» — оно же полусухое, то есть десертное. А к горячему мясному блюду полагается только красное сухое!

— Вздор! — парировала женщина, — Десертные — это сладкие и полусладкие вина. Полусухое вполне подходит к мясным блюдам.

Отец, с интересом посматривающий на них и слушавший перепалку, с удивлением протянул:

— А чего это — водку, ну или коньяк к этому блюду нельзя?

— Коля! Ну какая водка? Какой коньяк? — развела руками женщина, — Тебе бы только водку… Или — коньяк!

— Не, ну а чего… — начал было отец.

— Батя! — прервал его Сергей, — Водка — это такая зараза, что при желании она ко всему подходит.

— Вот! — обрадованно поднял палец вверх Васильев-старший.

— Ой, помолчи, а… — укоризненно уставилась на него жена, — Вы там со своими строительно-транспортными замашками… Вы же и спирт пьете!

— Нет, а как же? — возмутился муж, — Шило — оно на берегу Ледовитого океана самый востребованный продукт. Не красное же сухое пить, при минус пятидесяти. Серега, скажи ей!

Но хозяйка уже не хотела слушать мнения мужа, отмахнулась, походя:

— Меня вот другое интересует: откуда у нашего сына такие познания — что и с чем пить? Это вас так в физкультурном техникуме готовят? Или — в армии?

— Это, Клавдия Сергеевна, говорит о том, что у вашего сына есть глаза, чтобы видеть и даже иногда — читать всякое-разное. И уши тоже имеются: чтобы прислушиваться, что говорят не самые глупые люди. Вот… Как-то так!

Снова влез отец, усмехнувшись:

— А я вот что не пойму… Сын! А ты чего мать как-то по-разному называешь: то матушка, то мамуля или мамулечка. То маменька — как сейчас, а то и вовсе — Клавдия Сергеевна?

— А это, Коля, твой сын вроде как вырос, и ему уже не пристало называть меня по-прежнему — мама. Претит ему это. Вот он и пытается подобрать более подходящее обращение, только ничего у него пока не выходит, фантазия и словарный запас скудноваты.

— Ничего не скудноваты, — возмутился Сергей, — Просто тебе никак не угодишь: что ни скажешь — все тебе не нравится! Я уж и так, и эдак…

В голове всплыло четверостишье, которое Васильев-младший не преминул исполнить:

— Уж я к ней и так и эдак, со словами и без слов,

Наломал немало веток, наломал немало дров!

Батя кивнул и молча показал большой палец: «нормально!».

— Что за песня, почему не знаю? — встрепенулась мать.

— Ай, потом как-нибудь… — махнул рукой Серега, — Нет, граждане, мы есть сегодня, вообще-то, будем, или у нас нечаянно Великий пост начался?

— И правда, заболтались что-то мы, — согласилась женщина, и Васильевы все же уселись за стол, но не все.

— Так все-таки… Серега! Мы не определились, что: водка или коньяк? — спросил отец, замерев перед холодильником.

— Бать… Я как представитель нашего племени, поддерживаю все начинания старшего в стае, — определился со стороной конфликта сын.

— Предатель! Соглашатель и конформист! — усмехнулась мать.

— А что делать, матушка, что делать? — с лицемерным раскаянием пожал плечами Сергей.

— Да, мам… — отставил кружку с остатками чая Сергей, — Ты обещала мне показать, где хранится молотый кофе и где найти турку.

— Угу-м… — уткнулась носом в чашку женщина, — сейчас только отдышусь от съеденного.

— Батя… — несмело начал сын, — А вот когда вы уедете… Что вообще у нас с машиной?

Супруги переглянулись: отец задумчиво, мать — с беспокойством.

— Серега, а у тебя что — права есть? — спросил Васильев-старший.

— А как же! — усмехнулся сын и, выскочив из-за стола, метнулся мухой в комнату, — Вот, сам посмотри: третий класс, категории А, В, С. У нас в техникуме автодело было.

— Неплохо… — пробормотал отец, разглядывая красную книжицу и вкладной талон.

Талон был чист, ни одного прокола, не успел еще Васильев «накосячить».

— Тут такое дело, Серега… — почесал подбородок батя, — Я ведь «Москвича»-то — продал.

— М-да… То есть машины у нас сейчас нет… — сдулся сын.

— Это почему — нет? Есть машина, я тебе просто не успел сказать… Я «Жигули» купил. «Тройку», цвет — коррида, салон — искусственная кожа песочного цвета.

Слова отца прозвучали с плохо скрываемой гордостью.

— Отлично! «Тройка»-то — куда лучше машина, чем «Москвич», ну — красивее, по крайней мере. На мой взгляд… — обрадовался Сергей.

— Вот! — Васильев-старший наставил палец на жену, — А ты все — «Москвич», «Москвич».

— А тебе зачем машина? Девок катать? — с подозрением уставилась на сына женщина.

— Мама… — рассмеялся парень, — У меня пока девок — даже на горизонте не виднеются!

— Это только пока! — фыркнула мать, — Стоит только проехаться пару раз по улице, они — тут как тут!

— Ага-ага… Прямо вот на ходу в машину сами запрыгивают, и уже в прыжке раздеваются! — продолжал посмеиваться Серега.

— Хватит говорить при мне всякие пошлости! — отчеканила женщина, пристукивая при этом по столу ладошкой.

Но вот долгий взгляд на мужа, от которого тот поежился, говорил, что тема эта у Васильевых поднималась не впервые.

— Мать, ты чего? Я-то тут при чем? — забубнил Васильев-старший, — Я вообще пожилой и больной человек, какие ко мне могут быть вопросы? Да и жена у меня — красавица, зачем мне какие-то девки.

— Коля, Коля… — женщина не сводила взгляда на мужа.

— Бать! — постарался перевести разговор сын, — А я вот спросить хотел… А почему — «Москвич» или сейчас «Жигули». Почему не «Волга», двадцать четвертая?

Отец воспрянул от перевода бдительного ока жены на сына, явно расслабился и, усмехнувшись, начал объяснять:

— Тут, Серега, дело такое… Почти политическое! Ведь, по сути, «Волга» у нас — что? «Двадцать четверка» у нас сейчас — показатель статуса владельца. Их, если личные брать, на всю Тюмень, может, штук десять всего, ну, может быть, пятнадцать. То есть, купил, к примеру, я «Волгу» и этим самым заявил: вот я каков, смотрите на меня! А кто такой Николай Васильев? Главный инженер мехколонны СМУ-1. Должность, согласен, немалая, но и повыше моей должности люди имеются. И всем этим людям я, вроде как, нос утру. Потому — зависть, пересуды, сплетни разные. А оно мне надо? Так ведь — нет. Потому — «Жигули». Машина новая, ты сам сказал — красивая, встречается пока не так уж часто. То есть, статус соблюден, никто не обижен.

— А деньги-то у тебя на «двадцать четвертую» нашлись бы? — стало любопытно Сергею.

— Деньги-то? Ну-у-у… Если поджаться, если «Жигули» продать…

— Если по госцене… — продолжил перечисление сын.

— Не, если по госцене — точно были бы деньги, — кивнул отец, — Но, как я тебе сказал — ни к чему это.

— А если не «двадцать четвертую», а, к примеру, «двадцать первую»?

Отец засмеялся:

— На кой хрен мне этот рыдван?

— Так уж и рыдван? — усомнился Сергей.

— Ну, посуди сам… — отец отхлебнул из кружки остывшего чая, — У «двадцать четверки» на десяток лошадок больше, а это существенно. Порезвее она, прямо скажем. Расход бензина… Хотя это и не существенно для меня, но все же… Расход бензина у «двадцать первой» побольше. Да и габариты у нее — ну сарай же вылитый.

— Остальное — почти все одинаковое! — нашел, казалось бы, аргумент сын.

И здесь вмешалась мать:

— Сережка, ну как ты не поймешь? Только что про статус говорили. Так вот «двадцать первая» — это уже не статус, их уже и в частных руках не одна сотня. Отца просто не поймут, вот и все!

— Сложно все, как мне представляется, — покрутил головой Серега.

— Да уж, непросто! — кивнул отец, — В обществе, сын, жить — это значит от общества и зависеть. Вот мы с матерью живем неплохо, а если сравнивать со многими другими — так и вовсе хорошо. Но зачем трясти своим достатком перед людьми? Глупо это, весьма глупо.

— Ладно, многоуважаемые родители… Мам! Ты посуду приберешь-помоешь? А то я побежал.

— Куда ты побежал? — удивилась мать.

— Ну как куда? Спортом заниматься. «Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка!», — пропел Васильев-младший.

— Так ты же утром занимался? — не могла понять женщина.

— Правильно! Утром занимался, и сейчас, вечером — тоже позанимаюсь. Спать с устатку крепче буду!

«Ну не объяснять же ей, что мне сейчас это нужно. Сублимация называется. А то мысли всякие, нехорошие. В том числе, кстати, и в отношении нее — тоже!».

Времени было не так уж и много — не более половины девятого. Смеркаться, правда, начало, но до полной темноты еще далеко. Сергей пробежался по аллеям и стадиону школы, намотав, по его же оценкам, около «пятерки», покрутил на турнике, отжимался на брусья.

«Фу-х-х! Достаточно или нет? Эй, мышцы, вы как? Ноете? Ну правильно, вы и должны ныть. Значит, еще пару подходов „турник-брусья“!».

Васильев шел прогулочным шагом к дому, когда из беседки, обсаженной по кругу густым «забором» «ранеток», покрытых сейчас молодой листвой, послышались голоса.

«Молодежь сидит. Эх, мне бы сейчас… Хотя — нет. Мне эти малолетки — никуда не уперлись!».

Тем не менее, когда из беседки его окликнули, он остановился:

— Серега! Ты, что ли? Нет, ну точно — Вася! — из беседки показались несколько пацанов, заметно младше Васильева.

«А кто это? Че-т не помню. Ну, что не ровесники мои — точно!».

— Даров, Серый! А мы думаем — Вася это или не Вася! А ты, балбес, спорил еще! — вокруг загомонили, затолклись юные — лет по шестнадцать-семнадцать, пацаны.

Васильеву пришлось покрутиться, пожимая протянутые руки.

— Серега! Ты же на дембель пришел, да? — спросил смутно знакомый паренек.

«Это получается, что, когда Васильев учился в восьмом классе, им было лет по десять-одиннадцать. Откуда же они меня помнят? Выходит — какой-никакой пацанский авторитет у Сергея в том возрасте здесь, по месту проживания, уже был. Неплохо!».

Внутри беседки было сумрачно: заросли деревьев и кустов вокруг, затеняли эту деревянную конструкцию. Потому сидевших толком было и не разглядеть, лишь силуэты были видны, белели лица, да голые коленки девчонок.

«А вот Серега эту беседку совсем не помнит!».

Здесь располагалась довольно большая компания: пацанов человек семь, и девчонок — около того.

«Сумерки мерцали огоньками сигарет…».

— Ну че ты… Расскажи: где служил, как служил, а то вон Ушастому осенью призываться, Боне еще. Да и остальным интересно. Ты куришь? Во, бери, хорошие сигареты: «Стюардесса».

Отказываться, обижая пацанов, не хотелось, и Сергей закурил.

— Служил… Нормально служил. В милицейском батальоне.

— Где? А чё — такие бывают? Интересно! — посыпались вопросы.

Но и это протяжное «Где?» показывало, что не всем пришлось по нраву место службы Васильева.

«А чего ты хотел? Здесь фактически рабочая окраина, значит, и пацанов около- и полукриминальных — в достатке!».

Сергей вкратце рассказал, да и что рассказывать было? Физо, служба, занятия. Так это везде так. Но слушали внимательно, только в конце все тот же паренек негромко пробубнил:

— Западло в ментовке служить…

Все затихли, ожидая ответа Васильева, а Серега усмехнулся:

— Западло в ментовке служить, говоришь? Ну, для тебя, может, и так. Только тогда тебе не в армию нужно, а сразу на зону — вот где школа жизни для таких, как ты. Среди вас нет тех, кто на «малолетке» чалился? Ага… Значит, нет таких. А если среди знакомых таковые найдутся, вы поменьше слушайте их завиральные бредни: про воровской ход, про арестантский уклад и прочее. Чтобы вы знали: даже среди матерых сидельцев «малолетка» сейчас котируется как полный беспредел. Там такие волчата подрастают — просто — ой! Ума-то еще нет, на взрослой зоне никто из них не был, «законов» правильных не знают, потому и понятия они устанавливают свои, такие, что даже «зэка» с пятью «ходками» за плечами, за головы хватаются. Вот так-то! А если про ментов… Кто помнит, как лет семь назад у мужика с сотого дома «крышу» сорвало? Помните, как он с топором по двору бегал?

Подала голос одна из девчонок:

— Точно! Я помню, он еще жену свою зарубил, жуть какая!

— Вот-вот, правильно говоришь — жуть! И кто его «стреножил»? Кто на тот топор бросился? Не помните? А участковый наш. Сам я не видел — родители говорили. Вот сами и прикиньте: кто более смел — тот, кто ларек ночью идет «подломить», или тот, кто не боится на топор идти?

Помолчали. Звякнула в тишине гитара.

— Ой! Сережа, я же помню, как ты играл здорово. Сыграй, а? — снова голос той девчонки.

«А на лицо-то и не разглядишь уже. Да и коленки в темноте еле проглядывают. Что за красотуля, как зовут — ничего не знаю!».

Васильев взял протянутую гитару, провел пальцем по струнам, подтянул немного, а где-то наоборот — ослабил «чутка». Взял несколько аккордов, изобразил некий испанский этюд, отчего народ сразу зашушукался:

— Клево! Четко лабает! Да ваще зыко!

Сергей хмыкнул, повел головой влево-вправо, пытаясь рассмотреть хоть что-то в потемках:

— Я надеюсь, тут люди все взрослые, да? А то песенка такая… Игривая! Мамки-папки мне претензии не предъявят?

Вокруг засмеялись.

— Тогда слушайте…

Плехов слышал эту песенку несколько раз в реальности. Казах, который ее исполнял, был настолько на кураже, что немудренная песня заводила людей «неподецки»:

Чем хороша молодость? Много чем она хороша. В том числе и тем, что ты можешь всю ночь употреблять крепкие спиртные напитки с друзьями или приятелями, заниматься всяким-разным с приятными барышнями, в общем — активно проводить время. Но утром… Утром ты как огурчик! Вроде бы это связано с метаболизмом, но на таком уровне Плехов в физиологии силен не был, да и не старался задумываться об этом, потому принял как факт: около шести часов утра начал возиться на тахте, сон перешел в дрему, а в голове возникла мысль:

«Че-та дневальный совсем мышей не ловит. Почему не будит сержантский состав?».

Мысль полностью сформировалась, покрутилась в голове, стукаясь о стенки черепной коробки, и в итоге совсем прогнала сон. Сержант открыл глаза и уставился в потолок:

«Блин… Какой дневальный, какой сержантский состав? Я дома. Дембель, мать вашу так!».

В упомянутом, не заполненным мозгами объеме возникла другая мысль:

«А классно с Ольгой вчера погуляли! Все-таки отличная она девчонка, и продолжение следует. Ну, я на это надеюсь. Да нет же — я твердо в этом уверен!».

Последнее привело Серегу в отличное расположение духа, и он со смачным протяжным зевком с удовольствием потянулся. Да хруста в суставах и скрипа в сухожилиях.

«Ну, если сам проснулся, то чего лежать? Вперед на зарядку!».

Сегодня занималось как-то особенно хорошо: и кросс пробежал в хорошем темпе, почти не запыхавшись, и на турнике с брусьями пыхтел с внутренним наслаждением. Подтянуться получилось тридцать два раза — неплохо! Разминка, растяжка и — домой.

«Обещал же побаловать родителей кофе. Хотя… Клавдию Сергеевну не стоило бы, ну да — ладно!».

К тому времени, когда Сергей, приняв душ, принялся возиться на кухне, родители еще не вылезли из своей уютной спальни. Хмыкнув, парень отогнал видение женщины, которая волей судьбы и бога сна сейчас приходилась ему матерью: не нужно ему это, совсем не нужно! Прислушался, не выходя из кухни — нет, ничего не слышно, но и понятно: субботнее утро же! А ведь нет ничего хуже, чем хороший, но остывший кофе: мало того, что вкус уже не ахти, так и сожаление о том, что угроблен хороший напиток присутствует. Потому приготовил все ингредиенты для его приготовления, но ставить турку на плиту не спешил.

Разбирая вчера сумку и авоськи, принесенные матерью, обнаружил в них очень неплохие и довольно сложные сейчас к добыче продукты: «Шпроты» — несколько банок; болгарские консервы — огурцы, помидоры, зеленый горошек и перцы; небольшую банку сельди тихоокеанской, пряного посола; колбасу — как копченую, так и сыровяленую; еще какие-то консервные банки с непонятным содержимым, майонез и даже три баночки красной икры.

«Ну да, сегодня же гости придут, вот мамаша стол и будет готовить. А так как что родители, что их знакомые — люди, которых сложно удивить разносолами… Непростые все люди, не работяги от станка или сохи. Торговля, она и есть торговля, а уж в советское время — это вообще „государство в государстве“! То есть, стол нужно приготовить хороший!».

В голове сновидца начало формироваться возможное меню, благо, что содержимое холодильника и кладовки он более или менее знал: успел за пару дней покопаться. Только вот как это воспримет «маменька»? Покушение на устои?

«Ладно, предложу ей помощь, а там — ее дело! Если нет, так попрошу у бати ключи от гаража, посмотрю на „ласточку“, может, даже прокачусь немного, если отец разрешит!».

Серега хмыкнул: стаж вождения-то у него был преизрядный, как бы не сорок лет, но как это объяснить отцу? У Сергея Васильева, в прошлой жизни, первым автомобилем… Служебный мотоцикл «Урал», которым он овладел и водил, можно сказать, виртуозно, вспоминать сейчас не стоило. Первым автомобилем у него была именно «тройка», купленная с рук. Изрядно поюзаный автомобиль требовал приложения сил, знаний и денег, что, с помощью знакомых, Сергей и проделал. Далее особых проблем «бибика» не приносила, катала и Васильева, и его вторую жену исправно.

«Даже жалко было продавать, но Галка… „Девятка“, „девятка“. Модно, красиво!».

Это было уже в начале девяностых. Потом-то Васильев машины менял за малым, не как перчатки: «Мазда-626», бестселлер своего времени; «Мерс» в сто двадцать третьем кузове; «Мерс» лупоглазый; «Бумер». На «бумере» он и остановился — очень уж по душе машина пришлась.

«И я, Плехов, с ним по этому поводу абсолютно согласен. Сам люблю изделия „БайеришеМоторенВерке“!».

Потом Сергей отдал «бумера» жене: ему предложили «Крузера», «семиспятку», в отличном состоянии, пусть и ненового. Атмосферный дизель, клиренс, полный привод и проходимость, все дела. Очень уж тот подходил Васильеву в плане охоты, что было нечасто, и рыбалки — постоянно.

«Хотя тоже — вопрос! Опыт-то у меня остался в прошлой жизни, а здесь моторики Сереги Васильева — а ну как не хватит? Ведь все ограничивалось небольшим пробегом на учебном „четыреста восьмом“, да на „газике“ и „сто тридцатом“. Х-м-м… Ладно, помаленьку, осторожненько!».

— Доброе утро! — пробурчала вошедшая на кухню мать.

— Привет! — как можно более приветливо отозвался «сын».

— Ну и где обещанный кофе? — присела она на стул.

— Сейчас будет! Я же не знал, когда ты встанешь, — ругаться с самого утра Серега не хотел, да и чувствовал некоторую вину за грубость, высказанную ночью.

«Оно вроде бы и не грубость, но все-таки с матерью так нельзя!».

Женщина прошла к двери в лоджию, выглянув наружу, передернула плечами:

— Б-р-р… Что-то сегодня прохладно с утра. Вроде бы и солнышко, но — холодно.

— А мне — ничё! — пожал плечами сын, — Я уже и побегать успел, и на турнике позаниматься.

Мать покосилась с недовольством, фыркнула:

— Ну, ты же у нас спортсмэн. Вон какой бодрый и жизнерадостный!

Подойдя к двери на кухню, плотно закрыла, переставила стул к двери в лоджию и села:

— Сереж… Подай мне пепельницу, вон там в шкафу чистая стоит.

О том, что мать курит, Васильев знал. Так же как знал, что и отцу это известно, и хоть и не одобрял батя этого, но мирился.

«Сейчас вообще все курят. Мужики — так как бы ни лет с пятнадцати, за очень и очень редким исключением. Женщины — многие, но редко на виду, в общественных местах, это уже считается эпатажем. А вот в своей компании — запросто!».

Сергей подал требуемое, принялся варить кофе, поглядывая на женщину.

«Вечером, когда я приехал, и вчера, она была в длинном, чуть не до пят, салатового цвета халате. Шелковом, похоже. Его вообще можно было отнести к неглиже: с запа́хом, весь струящийся, с какими-то гипюровыми вставками, он был ей очень к лицу — ничего не скрывал, выгодно облегал и подчеркивал фигуру. Сегодня попроще: тонкий, байковый, очень домашний. Однако как говорится, „нашему подлецу — все к лицу“. Шел ей и халат этот короткий, без рукавов, пояском затянутый на талии. Черт… Ну очень красивая женщина, очень красивая!».

Сергей налил кофе в чашку, поставил последнюю на блюдце и подал матери. Получилось, как у халдея в хорошем ресторане. Женщина удивленно приподняла бровь, но промолчала. С интересом отпила кофе, прищурилась оценивающе, протянула:

— Однако… Очень неплохо!

— Отцу как — сразу варить или чуть погодя? — поинтересовался парень.

— Вари себе, если хочешь: он еще час проспит — точно. Любит в выходные подольше поваляться.

Сергей, не чинясь, принялся готовить кофе. Пару раз заметил на себе изучающий взгляд матери.

— Так с кем ты вчера гулял? — все-таки задала она вопрос.

— С Ольгой Жилкиной.

— С Ольгой Жилкиной… Эта та, с которой ты танцевал в школе? — припомнила мать.

— Ага… Одна из двух.

— Угу, знаю ее. У нее мать в нашей поликлинике работает.

— Мам… А тебе есть разница, с кем я гуляю?

Женщина возмущенно всплеснула рукой, хорошо, не той, что держала кофе.

— Ну а как ты думаешь? Как мне может быть все равно⁈ Ты пришел из армии, и сейчас найдется масса девиц… Им только одно и подавай — замуж поскорее выскочить!

— Мама! В чем я тебя точно могу заверить: в ближайшие годы я жениться не собираюсь. Видишь ли… Перефразируя тебя: мне сейчас только одно и подавай. Но это точно не свадьба!

Она фыркнула, но пригрозила пальцем:

— Не смей при мне пошлить, Сережка! Ишь, взрослым себя почувствовал.

— Мама! Если ты не заметила — я и есть взрослый. А про пошлости… И не собирался, просто стараюсь быть честным. Вы же сами меня с батей учили: быть честным всегда, во всем и со всеми.

— Кстати! А почему ты сказал — в ближайшие годы? Это что за жизненная позиция? — вспомнила вдруг женщина.

— А здесь… Как бы это объяснить? Вот есть выражение про девушек: она ждет принца на белом коне. Так вот и я: буду искать свою принцессу, и пока не найду, пока не удостоверюсь, что это именно она, не женюсь.

И снова она протянула:

— Однако…

— Угу, все так и есть, — согласился Сергей.

С чашкой кофе он уселся напротив матери, принялся смаковать напиток.

«Кофе, кстати, получился — так себе. А почему? Вода, что ли, не та? Или сам кофе — не очень? Х-м-м… Нет, ну как она сидит, а?».

Халат облегал крепкие бедра женщины, поясок подчеркивал талию, а верх одежды чуть разъехался в стороны, открывая смуглую кожу.

«Вниз же — вообще лучше не смотреть. Мало того что у нее изначально были открыты колени, так она и села — нога на ногу! Очень аккуратные, кстати, колени. Небольшие, изящные даже, коленные чашечки. И голень — полная, ровная и красивая. Опять кстати — ноги, по крайней мере голень, выбрита аккуратно. Ага… Так вот, пока она сидела и разговаривала, полы халата у нее несколько разошлись, и теперь можно оценить, что и верх ножек у моей „мамы“ красивый. Полные, ровные и очень красивые ножки!».

— Сережка… — чуть слышно позвала женщина.

— М-м-м? — вдруг спохватился он и прикрыл лицо чашкой.

«Спалился, придурок. Как есть — спалился! Вот чего ты так вылупился на нее, а?».

— Сереж… Ты чего на меня так смотрел? — тон женщины был растерянным и как будто испуганным, ошарашенным, можно сказать.

— Как я на тебя смотрел? Нормально я на тебя смотрел. Ты чего, мам? Показалось, наверное, — забормотал он.

— Да уж… Ты, Сережа, совсем обалдел, что ли — так на свою мать смотреть? — женщина выговаривала ему совсем негромко, косясь на дверь кухни.

— Мама… Мама, мама… — выставил перед собой раскрытые ладони Серега, — Послушай… Только спокойно послушай… Я просто смотрел на тебя… Просто смотрел и все!

— Да-а-а? — «а вот сейчас она пришла в себя и, похоже, разозлилась!», — Ты мне сейчас рассказываешь… Я что — мужских оценивающих взглядов не знаю? Ах, ты гаденыш!

«Так. Похоже, сейчас начнется. Как это погасить, а? Как⁈».

— Мам… Я долгих шесть лет не был дома. Долгих шесть лет. И я, выходит, уже и не помнил, какая ты у меня красивая. Вот я и… Просто любовался. Просто любовался тобой. Вот и все!

— Да? — сейчас это «да» было кратким, но явно с издевкой.

— Да! — для большей убедительности он яростно кивнул.

— Сопляк. Кого ты пытаешься обмануть? У тебя же все на морде написано. И сейчас, и чуть раньше. А раньше на нем была — похоть! — уставила на него палец женщина.

«Маникюр, кстати, классный!».

— Нет, ты не права!

— Да, я права! — она тоже кивнула и, чуть наклонив голову, с усмешкой победительницы уставилась на парня.

— Ф-у-у-х-х… Черт возьми… Как же объяснить-то? — пробормотал Серега, почесав лоб.

— А ты попробуй! — «эдак, с издевкой».

— Ну-у-у… Мам… Это…

— Говори четко и внятно, а не мямли! Если уж ты взрослый мужик, как ты сам утверждаешь, — «сарказм можно ножом резать!».

— Хорошо! — прошипел сквозь зубы Сергей, — Хорошо, я объясню. Только не говори мне снова, что я пошляк.

— Ну-ну…

— Мам… Я два года служил в армии. Мне сейчас двадцать один год…

— Ты посмотри-ка, а я и не знала! — усмехнулась женщина.

— Нет, мои биографические данные тебе, конечно же, известны. Но! У меня не было женщины два года. Два года! А что может происходить в башке у взрослого здорового мужчины, если у него нет женщины два года? Ну? Скажи мне, а?

Мать откинулась на спинку стула, закусила губку, но вроде бы успокоилась и взгляд отвела.

— Хорошо, я поняла тебя, но… Это тебя не извиняет!

— Да, конечно, не извиняет! — был готов вспылить парень, но они оба услышали шаги в коридоре.

— Молчи, гаденыш! — прошипела женщина и, подняв чашку, принялась будто бы пить, хотя Сергей и сомневался в том, что там осталась хоть капля кофе.

— Вы чего это — с утра уже и ругаться? — позевывая, зашел на кухню отец.

— Коль! Ты представляешь, этот… Этот свиненок… Пришел домой под утро! — «Ну актриса! Ну… Слов просто нет, так и хочется воскликнуть: 'Верю!».

— Ну и чё? — удивился батя, посмотрев на сына с явным одобрением.

Даже показалось, что подмигнул.

— Нет, ну как — ну и чё? Это все, что ты можешь сказать? — возмущение женщины было очень убедительным, — Он только два дня назад вернулся домой и уже пропадает целыми ночами! А ты: «ну и чё»?

«Мама» интонировала очень здорово: где надо повышала голос, где надо — понижала, даже передразнивала мужа очень похоже. После всего предыдущего разговора это было… Очень контрастно и… Забавно! Пытаясь не расхохотаться, Васильев изобразил «фейспалм» будущего и, поднявшись, направился готовить кофе для отца. Родители препирались: отец — лениво и сонно, мать… Мать была хороша. Похоже, что она сейчас уже не играла, была естественна в своем возмущении.

Серега вновь поймал себя на гнусной мысли:

«Даже в возмущении она хороша. Вон как поднимается грудь… Блин! А халатик она так и не поправила, коза!».

— Ладно. Вы еще поругайтесь немного. Вижу — это придает вам заряд бодрости на весь день. А я пойду… На гитаре побренчу, что ли. Мам! Если что — я готов тебе помочь с готовкой. Могу и сам все приготовить, только тогда нужно согласовать с тобой меню.

Сергей отправился в свою комнату, не обратив внимания на сердитый возглас матери:

— Нет, ты куда пошел? Я с тобой еще не закончила!

«Не закончила она со мной. Вот как скажет… Что у женщин в голове, а? А ведь и правда — интересно, что она сейчас думает о моем „проколе“?».

Парень сначала лениво, потом со все большим интересом, принялся музицировать. Гитара была хороша — не сравнить с теми, на чем ему довелось играть с момента попадания сюда, разве что та «Музима». Но класс игры Васильева — впечатлял. Парень быстро входил в свою прежнюю форму, восстанавливал навыки. И сам не заметил, как в комнату зашли родители.

— Серега! — отец одобрительно покачал головой и показал большой палец, — Все же не зря я тебя тогда поддержал, когда ты решил заниматься гитарой. А вот последнее… Это же испанская гитара, да?

Мать фыркнула и скорчила гримаску:

— А аккордеон? А аккордеон, я вас спрашиваю? Нет, Коля, тогда ты совершил самую настоящую диверсию. Вот если бы он так играл на аккордеоне…

Батя отмахнулся:

— Ну-ка, Серьга, сыграй еще что-нибудь испанское!

— Испанское? Х-м-м… Давай лучше так… Да вы присядьте, что же вы стоите?

«И опять она села на диван — ногу на ногу. Издевается она надо мной, что ли? Вот вообще не буду смотреть в ее сторону!».

Парень задумался, припоминая слова:

«Ага, ага… Не так уж и давно я ее пел!»:

— Уна матина, ми сон звельято,

О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао

Уна матина ми сон звельято

Э хо травато линвасор!

Почти сразу отец начал подпевать ему, прихлопывая ладонями по коленям: песня-то была куда как популярна в Союзе. Но подпевал совсем тихо, ибо жена всегда его третировала по поводу отсутствия голоса и слуха.

«Нормальный у него голос. Да и слух… Вполне в лад подпевает!».

Потом Серега перешел на русский адаптированный текст, но немного сократил его:

— Прощай, родная. Грустить не надо!

О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао

Я на рассвете уйду с отрядом

Гарибальдийских партизан.

Если эмоции бати были яркими, открытыми и сугубо положительными, то вот Клавдия Сергеевна… Она слушала, закусив губку, тиская пальцами полы халата. Похоже, даже глазами чуть намокла, но, дослушав до конца, все же взяла себя в руки и съязвила:

— Ну-у-у… Не Дин Рид, конечно, но — неплохо.

Сергей рассмеялся:

— Мам… Дин Рид — это певец и величина. А я? Я — так, погулять вышел.

— Да ну, Серега! — возмутился такому принижению способностей сына Васильев-старший, — Очень хорошо спел. И сыграл. Даже отлично! Теперь все девки твои.

Последнее уже вызвало возмущенное фырканье матери:

— Так… Покорители девичьих сердец… Кто-то предлагал мне помощь в готовке? Или уже все — желание улетучилось?

Настало время возмущаться Сергею:

— Чего это? Вовсе нет. Я вообще могу все взять на себя, а ты отдыхай. Только нужно обязательно обсудить меню.

Втроем они снова переместились на кухню.

— Так, мамуля… Бери листок бумаги и карандаш, записывать будешь — чтобы потом не критиковать меня беспричинно. Задокументируем, так сказать, намерения. Бумага — она завсегда задницу прикрыть может, не так ли?

Отец засмеялся:

— Растешь в моих глазах, сына. Заказ-наряд и акт выполненных работ, подписанные заказчиком — наши основные документы. Так, товарищ бухгалтер? — обратился он к жене.

Та хмыкнула, покрутила карандаш в пальчиках:

— Я пока не услышала, что мне писать!

Серега сделал глубокомысленный вид, прошелся по кухне туда-сюда и, голосом лектора общества «Знание», начал размышлять:

— Что мы имеем на данный момент…

Отец, веселясь, поднял руку, как на уроке, и отыграл Вицина из кинофильма:

— Извините! Не «мы» имеем, а «вы» имеете!

Сергей поддержал отца:

— Нет! Как раз-таки — «мы» имеем!

— Ну вы будете что-то делать, или продолжим веселиться? — лопнуло терпение у матери.

— Все-все-все! — поднял руки Сергей, — Докладываю: из имеющихся в наличие продуктов возможно приготовить… Кстати! А я до сих пор не знаю — на сколько человек предполагается стол!

Уже хозяйка, чуть задумавшись, начала считать:

— Так… Нас — трое. Потом Емельяненки — двое. Ковалевы, да, Коля? Ковалевы — двое. Лазаренко будет?

Отец покачал головой:

— Не… Генка в командировку упылил, куда-то в район, а Катя одна не пойдет.

— Почему не пойдет? Вера сказала, что придет, а Эдика тоже нету, в Москве он, на учебе.

— Ну-у-у… Как я могу говорить за других? Не придет, значит — не придет. В общем, Лазаренко — не будет.

— Еще раз… — покачав головой, повторила мать, — Нас трое, Емельяненко — двое, Ковалевы — двое, Вера еще. Что-то… Как-то маловато, а, Коля? Обычно меньше десяти человек мы не собирались.

— Ну что поделаешь — жизнь. У людей свои проблемы: Лазаренко вот, Ниязовы ни с того, ни с сего вдруг в Сочи рванули…

— С ума сошли, что ли? В конце мая — начало июня… Какой Сочи? Там же еще холодно, не покупаться же! — удивилась мать.

— Ну что с того? Путевку, значит, горящую подхватили. А Сочи, Клава, это и есть — Сочи. Там в это время уже хорошо: не покупаются, так позагорают, отдохнут от забот, развеются.

— Ладно, бог с ними! — отмахнулась мать, — Получается восемь человек, так ведь? Вот, Сережа, на восемь человек и нужно готовить. Ты как — справишься? Не хотелось бы перед людьми опозориться.

— Мать! Ты чего? Он вон какую картошку забабахал — я чуть язык не проглотил. Ты же сама жаловалась, что объелась, — напомнил батя.

— Коля! Не объелась, а немного переела, всего-то. Разницы не чувствуешь? — укоризненно попеняла женщина.

— Разрешите продолжить? А то время идет, а у нас: ни в шубу рукав. Разрешите? Ага… Предлагается… В морозилке, я правильно понял, баранина, да? Ага… Картошка есть, специи — есть, морковка-лук — в наличие. Мясо в горшочках! Само на ум идет. Горшочки в доме найдутся?

Мать пробормотала:

— Есть, точно — есть. Где-то в ящиках, в кладовке. Мне же дарили их… В прошлом году вроде бы?

— Вот, Клава… — усмехнулся муж, — Дарили тебе их в прошлом году, а ты и не готовила ничего и ни разу!

— Ой, отстань… Как будто сам не знаешь — много у меня времени на готовку? — раздраженно пресекла нападки женщина, — Я сейчас про другое думаю… Сереж, а ты точно сможешь это приготовить?

Сергей осуждающе покачал головой и негромко спел:

— Я все смогу, я клятвы не нарушу…

Вмешался отец:

— Серега! А давай снова ту картошку. Клава, ну что еще? Мне она очень понравилась! Да и тебе, признайся, тоже.

Сын посмотрел на мать. Та, чуть сморщив носик, подумала и, как будто нехотя, согласилась.

— Что имеем: два горячих блюда. Достаточно?

— Если картошки будет полный противень — вполне! — убежденно кивнул отец.

— Ага… Дальше. Салаты… «Мимоза». «Оливье» — здесь сын виновато пожал плечами, — Просто я сам его очень люблю и давным-давно не ел.

Посмотрел на родителей: возражений не имелось.

— Еще — селедка под шубой…

— Здорово! — завопил отец, — Мы его как-то у Еменьяненок ели, Ритка так приготовила — я чуть язык не проглотил. А ты, дорогая, так и не собралась…

— Да ну его! — махнула рукой мать, — Там столько возни…

— Два горячих, три салата, нарезка: рыба, колбаса, сыр. Овощной салат еще можно сделать…

Но родители отказались: очень уж повседневным тот показался.

— Тогда… Тогда — бутерброды как закуска.

— Бутерброды? — неприятно удивилась мама.

— Не такие бутерброды, как едим обычно. Это… Это как канапе, понимаешь? Под водку — очень даже пойдут.

Женщина задумчиво уставилась на сына:

— Коль… А может, он и правда служил не в армии, а где-нибудь в штабе, в офицерской столовой?

Сергей хмыкнул: отвечать второй раз на один и тот же вопрос не посчитал нужным.

— Кстати… На эти бутерброды нужен лимон. Есть у нас лимон? — посмотрел он на родителей.

— М-да… Коль! Придется тебе съездить в магазин. Ну, в тот, где Кирюшина директором. Там и лимонов возьмешь, и тортик к чаю.

— Да, бать… Если есть возможность — купи «Бородинского» хлеба. Он на эти бутерброды лучше пойдет, чем обычный.

— Ага… Тогда я умываться и в путь! — отец явно обрадовался, что можно избежать участия во всех этих хлопотах.

Чистя на кухне картошку — а той на два блюда нужно было немало, Васильев-младший размышлял:

«Ну, кто такие Емельяненко, я знаю. Тесть мой с тещей, из той жизни. Кстати! С тестем у меня были очень даже неплохие отношения. Он и мой развод с Сонькой переживал непросто. Но понимал, как я помню, чем все это вызвано. По крайней мере, ни разу я не услышал от него претензий. Да, честно говоря, Марго тоже не сильно-то за дочь заступалась, понимала, 'чью мясу съела». Нет, заступалась, но как-то так — вяленько, без огонька, не переходя на личность зятя. А вот как раз-таки моя маман, та сколько нудила: «Девочка оступилась, ее нужно простить!». Да-да, оступилась. По паре раз в месяц все оступалась и оступалась, видно — понравилось! Да ты, Серега, сам лопух: неужели было сразу непонятно, что из себя представляет эта красотка? Один только ее первый брак чего стоил. И ведь намекали мне тогда, намекали, нашлись люди. Но видно смазливая мордашка вкупе с шикарной фигурой… Голову потерял. Нет, секс с ней поначалу был фееричен. Ну да… Вот на это все и купился. Ладно, Емельяненко — понятно. Х-м-м… А не покружить ли мне вокруг моей вроде как тещи? Она, как я помню, дама была весьма интересная. Да и… Нет, особых сигналов она тогда не подавала, но… Комплименты зятя ей явно нравились. А тесть? А что — тесть? Дядька он неплохой, юморной такой. У них, как я понял… Не сразу понял, но в итоге: там и Марго погуливала, но и Борис Аркадьевич своего не упускал. Работая начальником отдела СМУ, в подчинении имел немалый коллектив чертежниц и расчетчиц. Теща, помниться, вздыхала и жаловалась, что два десятка «хищниц» вокруг Бореньки постоянно вьются. Да-да… А Боренька? А Боренька… У колодца быть, да не напиться? Х-м-м… Верю, как же! Ладно… Кто там дальше?

Ковалевы. Дядя Артур — высокий такой, темноволосый красавец. Правда, склонен к полноте, но пока вполне еще «ястреб женский». С батей они — не разлей вода. Строитель, то есть — коллега отца. Охота, рыбалка и прочие мужские увлечения. Жена его… А как ее зовут? Вот, блин… Не помню. Невысокая такая женщина. Врачом еще работает. Точно — заведующая гинекологией в областной! Ишь ты — что-то да помню.

Лазаренко… Лазаренко. Мент, что ли? Да, точно — мент. Точнее, «гаишник». Начальник РЭУ городского вроде бы. Регистрационно-экзаменационное управление. Ну да, знакомые у родичей — люди непростые. Впрочем, я уже об этом думал. А как его зовут? Ее-то — Екатерина, отец же сказал. А его? Черт… Памяти нет, а еще туда же — молодой, молодой! Хотя их все равно не будет, так что — пусть.

Ниязовы еще какие-то. Вообще, не помню!

Вера, которая придет без Эдика. Эдик, Эдик… Помнится, у мамы был коллега — Эдуард, по фамилии… Простая какая-то… Ка-ра-сев! Карасев его фамилия. Он начальник отдела в управлении торговли. Помню его, худой такой, дрищеватый. А еще — занудный. И пить не умеет: как сядет за стол — пара рюмок и все, нудить начинает, спорить со всеми по поводу и без. А вот его жену Веру — вообще не помню.

Да все это и понятно: Серега жил дома до пятнадцати лет. Ну какой интерес, какое может быть дело у пятнадцатилетнего пацана до друзей и приятелей родителей? Понятно какой… Никакого! Так — вежливо — здрасти, здрасти. И — до свидания! Более или менее помню только тех, с кем родители дружат давно, и кто приходил к нам частенько.

Да вон… У матери можно спросить, чтобы ничего не перепутать!'.

Клавдия Сергеевна что-то, видимо, все-таки поняла: переоделась. Сняла короткий и провокационный халатик и сейчас трудилась рядом с сыном в простом трикотажном спортивном костюме. Трудилась женщина в ранге: на подхвате. Морковку помыть и почистить, лук — тоже почистить. Горшки помыть, противень — тоже. Ну и прочее: подай-принеси. Все это, похоже, ей было в новинку, оттого чувствовала себя сейчас некомфортно. Однако и контроль параллельно осуществляла.

Сергей покосился на мать, хмыкнул про себя:

«Поговорка про подлеца, которому все к лицу, продолжает действовать: трико это, пусть и простенькое, но чистое, только что из шкафа, а оттого не растянутое и необмятое. Облегает сейчас даму — что твой гимнастический купальник. Называется: одела женщина нейтральную и невзрачную одежду, чтобы внимания не привлекать. Угу, все так и есть!».

— Мам…

— М-м-м? — отозвалась женщина задумчиво.

— А у Ковалева супругу, как зовут, а то я не помню: не попасть бы впросак.

— Татьяна ее зовут. Но для тебя — тетя Таня.

«Да что ты будешь делать⁈ Непрошибаемый человек!».

— Да-да… Тетя Таня. А вот интересно… Если тебя будут называть тётей Клава — тебе это понравится?

Женщина засмеялась:

— Серега! Ты такой предсказуемый. Нельзя Ритку называть Ритой, и Маргаритой — тоже нельзя называть.

— Ладно. Буду ее называть — Марго. Думаю, ей понравится: королева Марго!

Мать помолчала, но потом пробурчала:

— И чего это она королева? Нашел тоже — королева Марго!

— Вот! Вот тогда будь последовательной, а то я назову Марго — баба Рита, и скажу, что это ты так велела ее наименовать.

— Да не поверит она тебе. Или просто посмеется.

— Да, может, и посмеется. Но ей это точно не понравится, и она затаит…

— Х-м-м… Вот ведь… А ведь может и затаить: Ритка, она по поводу своей внешности…

— А она все такая же красивая? — это уж Серега решил спросить из вредности.

Мамаша помолчала, потом все поняла и, развернувшись к сыну, замахнулась на него немалой длины морковкой:

— Вот как дам по твоей бестолковой голове!

— Не бей меня, добрая женщина, по голове: это мое самое слабое место! — придуриваясь, запищал Васильев.

— То-то и оно, что самое слабое! — засмеялась мать.

— Мама! А Ниязовы — это кто? А то я что-то не помню…

— А ты их не можешь помнить: его к отцу перевели, когда ты уже в Свердловск уехал.

— Ага… Да их и не будет сегодня, мне все проще! — кивнул парень, — А Вера, жена Эдика… Тоже не помню ее.

— По той же самой причине. У Эдика жена умерла пять лет назад. Остался один с ребенком. С сыном. Вот и женился на Вере. Она младше его, но хорошая такая, скромная женщина.

— Погоди-ка… У Эдика… Он же чуть младше тебя, так? Какой же у него ребенок? Там уже взрослый парень должен быть…

— Ну, так и есть: Илье сейчас шестнадцать, он, вроде бы на этих… На сборах, что мальчишек отправляют после девятого класса.

«Кому-то не повезло больше, чем мне: у меня мама красивая, а там — мачеха молодая. Все по канону „лыра“!».

Мать все поглядывала, да поглядывала на Серегу: что он делает, как он делает. Возможно… А скорее — удивлялась, но вида не подавала.

— И все-таки… Ты где всему этому научился? — «все-таки не выдержала!».

— Эх, мама, мама… Хочу напомнить тебе, что я учился в Свердловске, жил в общаге…

— Ну, это ты сам виноват: что решил, то и получил!

— Я не об этом. В столовке кормили нас неплохо, но у спортсменов — тренировки же постоянно, а от этого жрать все время хотелось. По вечерам-то — особенно. Вот и пришлось осваивать это непростое ремесло. Ну и потом…

— Что потом? Чего ты замолчал? — женщина присела на стул, а Серега покосился на ее бедра, ноги, прочее… и сглотнул.

Увидела она это или нет, парень не понял, только женщина, как будто невзначай, расправила кухонное полотенце, которым вытирала руки и разложила его на коленях.

«Ну, хоть так… Хоть бедра и верх ног прикрыла. А вообще-то, интересно: она как будто успокоилась и уже не реагирует так, как утром. То ли поняла что-то, то ли решила поиграть… Хотя, это вряд ли. Это я к ней не испытываю сыновних чувств, но она-то — материнские — должна испытывать? Или нет? В памяти Сереги все время лейтмотивом: старшего брата мать любила больше, а младшему… Младшему все время доставались все подзатыльники, претензии, ругань. Но это такое… Это Серега мог просто обижаться на выдуманные обиды. Да и вообще… Ну чего я „зациклился“ на этой женщине? Красива? Да, без сомнения. Но ведь можно потерпеть немного и с Ольгой замутить, классная ведь девчонка. Но — нет, как увижу эту… Клавдию Сергеевну, так и разум — на выход!».

— Так что ты хотел сказать? — вернула его из сфер раздумий мать.

— А-а-а… Что хотел сказать? М-да… Да и ладно: чего я от тебя скрывать буду? В общем… На втором и третьем курсе, до самого окончания техникума у меня была девушка.

— Ну и что? Ну, девушка и девушка, что здесь такого? — не поняла женщина, вычленив одно: «была!».

— Да как сказать… Что здесь такого… В общем, мы фактически жили с нею.

— Т-а-а-к… — мать подобралась, — Интересно. Она что — родила от тебя ребенка, да?

Серега взглянул на мгновенно подобравшуюся хищницу:

«Ну тигра! Вылитая тигра, ей-богу!».

Не выдержал и расхохотался. Да так, что не удержался и шлепнулся задницей на соседний стул. Посмеялся, успокоился, вытер слезы, выступившие из глаз… Мать смотрел на него с обидой, но хоть тигрицу уже не напоминала.

— Мам… Я не пойму: ты так жаждешь стать бабушкой или здесь что-то другое?

— Какая я тебе бабушка? — прищурившись, прошипела она.

— Вот! Вот и я говорю: ну какая ты бабушка, ты же красотка, каких мало. И возраст у тебя… Х-м-м… Около тридцати пяти, не больше!

— Льстец! — расслабилась мать.

— Отнюдь! Говорю, как есть. Вот в армии в увольнение нас отпускали нечасто, и то — только на второй год службы, потому я девушек и женщин видел редко. Да и потом… Вот сейчас уже… Редко, когда на улице встретишь… Даже не такую, как ты, а хоть отдаленно, хоть немного похожую красавицу.

«Упс! А у нее щечки заалели. Как интересно!».

— Знаешь… Вот, если честно… Не была бы ты моей матерью, ну и я был бы хоть немного постарше, чтобы не смущать тебя… Я бы точно произвел атаку, чтобы отбить тебя у бати. Только — чур! Ему об этом не говорить!

— Да ну тебя! — отмахнулась от него смущенная женщина, — Ты давай, рассказывай, что там с твоей подружкой.

— Да что с подружкой… Была она почти на три года старше меня и, уж не знаю, чем, но выделила из всех парней именно твоего сына.

— Красивая? — несколько ревниво, как показалось, перебила его мать.

— Да, красивая. Латышка, родители у нее… Отец — какой-то чиновник в республиканском спорткомитете. В общем, девица была взрослая и сразу объяснила мне — что почем. То есть — ничего серьезного, мы пара только на время учебы.

— Ну и стерва! — даже как-то восхищенно протянула мать.

— Ну, да… Было такое. Так вот… К чему я? Она была красива, не дура, одевалась очень… Ну, сама понимаешь — Прибалтика.

Женщина кивнула.

— Вот… Мне пришлось как-то соответствовать ей. Во всем. В готовке пищи, в уме — читать приходилось много, в спорте. Смотреть разные фильмы, слушать музыку. Научится пить спиртное: не бухать, как большинство молодежи, а именно употреблять — со вкусом и смыслом. Вот как-то так… Да там много всего было! Теперь понимаешь, почему я так изменился?

Мать задумчиво кивнула:

— Думаю, да — понимаю. Умная женщина может хорошо обтесать своего мужчину. А ведь знаешь… Я бы, наверное, не отказалась от такой снохи.

Серега засмеялся:

— Ну, чего нет, того — нет. Разъехались мы. Я в армию, она к себе на Рижское взморье. Но я сам бы не хотел такой жены, если трезво поразмыслить: очень уж она была продумана.

«А ведь и не соврал ничуть! Примерно все так и было: обкатала Серегу Инга, — как молодого жеребчика!».

— А у тебя ее фотография есть? — «ишь как ее зацепила эта история!».

— Есть, — кивнул сын, — Потом как-нибудь покажу.

За разговорами Сергей не забывал и о приготовлении блюд. Потому как мать все чаще становилась просто наблюдателем, а не помощником, делать приходилось все и сразу. Но здесь уж опыт Сергея Васильева-старшего помогал. Ну и, в какой-то мере, опыт и навыки самого Плехова: повозиться на кухне под настроение, он тоже был не прочь.

— Ножи! — чертыхнулся Серега, — А ведь я хотел их подточить.

Мать хмыкнула:

— Ну вот, сам видишь какой твой отец помощник по дому. Ножи наточить у него времени не хватает!

— Мам, ты батю не ругай, он у нас добытчик. Согласись, основной доход в семье именно от него. Так?

Женщина насупилась:

— Мне уж и поворчать нельзя.

— А рано тебе ворчать, рано. В зеркало посмотри, разве ворчат такие дамы?

— Кстати! А где это запропастился наш добытчик? — вскинулась мать, — Не иначе снова в гаражах с мужиками лясы точит. Отправишь его за чем-нибудь, дел-то на полчаса, а его по полдня дома не увидеть!

Сергей улыбнулся: как все это знакомо из прошлой жизни.

«Хотя Галина у меня была вовсе не ворчунья. Она вообще была позитивным человеком. А почему — была? Она где-то сейчас есть, значит, и будет. Имею в виду — в моей жизни будет. Уж я такую женщину мимо не пропущу!».

Однако дверь негромко стукнула и раздался веселый голос отца:

— А вот и я! Все купил, все привез, как и заказывали.

Мать посмотрела на Сергея:

— Ой! Мы же забыли ему про мороженое сказать. Ну, ты же обещал приготовить нам с девчонками кофе глясе.

— Да уж… Глясе под угрозой! Ты как-нибудь сама его уговори сделать второй забег по магазинам.

Из холла донеслось ворчание отца, но дверь почти сразу хлопнула.

«Ну да, такая женщина кого угодно уговорит!».

Время меж тем шло.

— А пойдем покурим? — предложила женщина и хихикнула:

— Вот до чего я докатилась? Предлагать такое своему сыну.

Они вышли в лоджию, молча покурили. Сергей намеревался что-то сказать, но случайно коснулся рукой ее оголенного предплечья, и его как током ударило. Смутившись, он, тем не менее заметил, что женщина тоже вздрогнула. Попили чай с выбракованными бутербродами: не с закусочными, а с овощными — мясными.

После обеда было видно: мать подустала, потерла руками виски.

— Ты чего, мам?

— Да голова что-то разболелась. Пойду, немного прилягу.

— Ну-ка, стой! Присядь-ка вот сюда, да, на стул. Сейчас я тебе помогу.

Встав позади нее, Сергей принялся массировать виски и затылок, уж это-то у него было отработано давным-давно.

— Х-м-м… Посмотри-ка, а ведь боль и правда ушла. Как ты это сделал? — попыталась повернуться к нему женщина.

— Сиди, сиди, сиди… Я сейчас тебе еще кожу головы помассирую. Боль я снял, но чуть-чуть тонизировать — тоже неплохо.

— И все же… Сережка! Как ты это делаешь? — удивлению матери не было пределов.

— Ну… Я не сказал тебе, но Инга и массаж умела делать. Вот я от нее и нахватался.

— К-х-м-м… Какая замечательная, однако, девушка. Ты прямо заинтриговал меня.

— Ма… Это все в прошлом.

Но потом мать все же ушла прилечь. Вот в одиночестве-то у Васильева все получалось и лучше, и быстрее.

Около четырех часов пополудни хозяйка прошла в ванную, сказав по пути:

— Сергей! Я в душ. Потом мне одеваться еще, подкраситься, с волосами что-то придумать, чтобы лахудрой перед подругами не выглядеть.

«Так и подмывает, как пацану, поставить к окошку стул и постараться незаметно… Вуайерист чертов! Извращенец! За матерью подглядывать⁈».

Мясо в горшочках было, по существу, уже готово, его повар выставил на стол с расчетом перед подачей гостям немного разогреть. Картошка или же мясо, которое по-французски — доходило в духовке. Салаты тоже были готовы, только оливье заправить.

«Майонез или сметана? Сметана или майонез? Здесь есть свои плюсы и минусы. Майонез он дает такой, довольно обыденный вкус. Сметана… Немного кислит, что ни говори. Вот если бы сметана была домашней — густой и желтой… Хотя там тоже проблема: как с такой сметаной все это ровно перемешать?».

«Нет, ну батя, конечно, тоже — фрукт! Доставил мороженое и сквозанул прочь: типа что-то с мужиками в гаражах нужно обсудить. А здесь… Не то что помощи, даже совета — йок!».

Послышался голос матери:

— Сережка! Мне нужна твоя помощь.

— Иду…

Зайдя в спальню, парень остолбенел. И было отчего! Женщина, которая по капризу провидения, вдруг оказалась матерью этого тела, была… Х-м-м… В одном белье.

«Хотя нет. Колготки тоже на ней, вон — телесного цвета, чуть поблескивают при свете лампы!».

Да. Красивый черный бюстгальтер…

«На мой вкус — чересчур закрытый, многое прикрывает!».

Черные же трусы…

«Трусиками это не назвать — широки по бокам, прямо — шортики, а не трусы!».

Колготки. Все!

Однако женщину это не смущало: она была озадачена. Перед собой она держала на вытянутых руках двое плечиков с разными платьями, как будто и прикрываясь ими, но… Между платьями было довольно места, чтобы разглядеть и тело. Остальное уж дорисовало воображение парня.

«А сбоку и чуть сзади — все это отражается в зеркалах трельяжа. Черт! Черт! Черт!».

— Сереж… Я не могу решить, какое платье мне надеть.

«Она издевается? Нет, точно — она издевается. Зачем?».

Плехов, читая различную «развлекуху», не раз наталкивался на такие сюжеты, когда подросток, а то и взрослый молодой мужчина попадал назад в прошлое, в свое тело. Но там он либо сразу целиком и полностью отдавался сыновьей любви к родителям, так что места другим эмоциям не оставалось, либо…

«Мачеха. Как правило. А там уж — возможны варианты. Моральные-то терзания отсутствуют!».

Здесь же… Здесь было все сложно.

Прикрывшись рукой, как будто отстраняясь от ярчайшего света, Серега попытался перевести все в шутку:

— Мадам! Ваша красота настолько ярка, что глаза мои жжет огонь любви. Я не могу поднять взор, ибо понимаю, что недостоин этого божественного зрелища. Готов понести любое наказание…

Женщина засмеялась:

— Сережка! Что ты мелешь? Какой огонь любви? Говорю ему: я платье не могу выбрать, а он здесь какого-то пажа изображает.

Тогда Васильев предпринял еще одну попытку, сказав честно:

— Мам… Я стесняюсь. Ты голая… Я не могу…

— Да что с тобой? Где я голая? Я в белье и колготках. Это все равно что в купальнике, на пляже. Ты меня и в купальнике стеснялся бы?

«Что это за закос под дурочку? Разницы между бельем и купальником не понимает? Нет, этих женщин хрен поймешь. Она ведь точно не дура. Тогда зачем это все?».

— Мама… Ты могла бы привлечь к этому мероприятию отца. Это было бы естественно.

— Твоего отца, пожалуй, привлечешь! Где он, твой папенька? Нет его! Да и если бы был… Ему что не покажи: «Да, дорогая, тебе это очень идет. И это идет… И это — тоже!». Вот и пойми… Сереж… Что надеть-то?

Серега постоял, закрыв глаза, проделал несколько циклов «вдох-выдох», потом… Платьев, как сказано, было два. Одно синее, подлиннее, от пояса плиссированное; другое…

— Это что — маленькое черное платье от Шанель? — удивился парень.

— Да! — гордо и чуть кокетливо пропела женщина, — Я его в прошлом году в ателье на Кузнецком мосту в Москве купила. Кучу денег отдала.

— Если у тебя есть такое платье — какие могут быть сомнения? Конечно, оно!

— Ты думаешь? — женщина отодвинула платье подальше от себя, при этом встав немного боком и открыв вид на себя полностью, — Ну, не знаю… Я ведь его уже пару раз надевала, и подружки видели его.

«Она как будто дает любоваться на себя: фас, профиль. Формы, конечно, изумительные. Нет, не спорю: кому-то, может, и нет, но как по мне — высший балл. Шикарное тело зрелой женщины!».

Стараясь взять себя в руки как можно крепче, Сергей кивнул и деловым тоном, с максимальной убедительностью:

— Здесь и думать нечего, Клавдия Сергеевна. Именно оно. А сколько раз его надевали — дело десятое. Пусть завидуют!

Мать метнула взгляд на сына, поняв, что несколько переиграла. Именно так Серега идентифицировал этот взгляд.

— Ладно, уговорил. Погоди, куда ты… Мне еще нужно помочь замочек сзади застегнуть. Он такой длинный, от самой талии. У меня самой руки не хватит.

«Т-ц-ц… Терпеть, Серега. Терпеть!».

Однако не смог удержаться и, когда женщина, полностью открывшись, изгибаясь змеей, проскользнула в невесомую шелковую ткань, парень, ведя замок снизу вверх, оттопырив палец, провел ногтем по спине — от поясницы до самого верха.

— Ай! — лопатки сведены, спина изогнулась, женщина хихикнула, — Как током ударило.

Потом повернулась, покрутилась перед парнем:

— Ну как?

Платье не было полностью облегающим: на талии и ниже бедер висело довольно свободно. Однако грудь и бедра облегало отчетливо.

— Во! — выставил обе руки с оттопыренными большими пальцами, — Прямо — отпад! Джина Лоллобриджида и Софи Лорен стоят в уголке и, завидуя, отчаянно плачут.

— Да? — взгляд женщины скользнул по парню сверху вниз, — Иди умойся и покури: тебя это сейчас необходимо. Но потом возвращайся: будем что-нибудь делать с волосами и макияжем.

Покраснев от смущения, Серега отправился в ванную, где тщательно, даже несколько ожесточенно умылся холодной водой.

«К чему все это было? Зачем эта провокация? Ведь она… Черт! А у меня еще и стояк. Ну не в койку же она меня собралась затащить. Нет, такое только в книжках бывает, в реальности женщины все же не переходят определенных границ. Издевается, что ли? Вот в это проще поверить!».

Покурил, стоя на веранде, успокоился.

«Х-м-м… Как бы ей ответить на такие демарши? Вот прямо свербит что-нибудь устроить, как-нибудь осадить! Вот же… Самка собаки!».

Не успел войти на кухню, как снова:

— Сереж… Ну, где ты там? Время же идет…

«Ладно. Решила меня добивать дальше? Хорошо… Она меня так, а я ее… А что — я? Ну, продолжу ее удивлять. А что еще остается?».

Вновь войдя в спальню родителей, Сергей увидел мать, сидящей на банкетке возле трельяжа.

«Опять — двадцать пять!».

Теперь уже в черном коротком платье. Подол, сползший от коленей выше, открывал красивые ножки. Прямая спина с красивым изгибом. Да еще и платье, кроме предательского подола, очень уж облегало ее попу.

— Да, мама! — парень старался смотреть куда-нибудь, кроме женщины.

— Сереж… Если уж ты так хорошо разбираешься в женских нарядах, может, и с волосами мне поможешь?

«А я вовсе не говорил, что я разбираюсь в женских нарядах! Тем более, в нынешних. Вот если бы мы говорили о будущем, там — да, кое-что смыслю, так как подружки у меня — что Юлька, что Светка — дамы куда как стильные. И, волей-неволей нахватался всякого: от белья до вечерних туалетов. Но, если уж Клавдия Сергеевна решила, что разбираюсь — пусть ее. А что с волосами?».

Волосы у матери были роскошные: черные, прямые, густые и даже на вид тяжелые. Примерно такие были у Юлии, и Плехову они очень нравились: нравилось запускать в них пальцы и вести от начала до кончиков — как будто в ласковую теплую воду руку окунул. Юлька периодически притворно ныла, мол, надоело ей ухаживать за этой «гривой», что сострижет ее в чертовой матери, на что Евгений тут же начинал возмущаться, грозить всеми карами. Это такая игра у них была.

А как было здорово и очень возбуждающе, намотать вот так эту гриву на кулак, да, чтобы «лошадка», стоящая перед ним на четвереньках, активно двигала «крупом» навстречу, заходясь в стонах…

Сергею пришлось даже помотать головой, чтобы прогнать это видение. Тем более, он имел перед собой не подружку Юльку, а вовсе даже мать своего нынешнего тела. Оно бы, конечно, и эта красотка…

«Твою мать! Как же плющит меня от одного ее присутствия. Так… Успокоился. Быстро успокоился, а то снова придется идти умываться и курить. А я только что оттуда!».

Сергей провел ладонью по женским волосам, запустил в них руку и так же, как с Юлькой — сверху вниз, сверху вниз, благо что длиной они были до той самой красивой попы. И еще, и снова, медленно обходя сидящую женщину по кругу.

— Ну что, Сереж… Поможешь? — прогнала колдовство момента мать.

— Шикарные волосы… Просто шикарные! — пробормотал он.

— Ага… Шикарные! — поджала губки женщина, глядя на сына в зеркало, — Я бы давно уже их обкорнала, да отец не дает.

— И правильно делает! — согласился парень, — Это же не волосы, а чудо какое-то.

— Это чудо, как ты назвал, уже начало седеть, если ты не заметил! — грустно усмехнулась мать, — И ничего не могу поделать, и краска эту седину не берет.

— А басма?

— И басма не берет, — с досадой кивнула женщина.

Он снова прошел позади нее, приглядываясь:

— Ну, ты явно сгущаешь краски: ничего же не видно.

— Не видно… Не видно, но она есть. И с каждым годом ее становится больше!

— Не хнычь. До явно видимой седины еще далеко. Так что ты хотела?

— Ну как что? Чтобы ты что-то посоветовал, как-то помог! — теперь в голосе было полно укоризны.

— Давай подумаем…

«Юльке, кстати, я косы заплетал. Мне это дело самому очень нравилось. А уж как нравилось Юлии Михайловне — не описать словами, буквально мурлыкала как кошка. И по-разному заплетал: бывали у нас моменты, когда идти куда-нибудь лениво, вот и валялись выходными днями дома!».

— Косы, я так понимаю, не предлагать?

— Сереж! Ну какие косы? Мне сорок пять, — снова надула губки женщина.

«Порой кажется, что она переигрывает. Ей самой нравится так со мной играть?».

— Косы бывают разные. Некоторые и на косы-то не очень походят… — продолжал раздумывать Сергей.

— А у этой, твоей подружки, были длинные волосы? — вдруг спросила мама.

— Угу… Не такие длинные, как у тебя, но — да, длинные. Такого… Соломенного цвета.

— Ну, ты же ей помогал с прической? — с надеждой уставилась на него в зеркало женщина.

— Помогал. Но там чаще всего были именно косы. Так… У тебя расчески где? — решился парень.

— Вот! — женщина чуть наклонилась и высыпала из высокой и довольно широкой вазы несколько штук.

— Так… Вот сразу скажу: все металлические расчески — выкинь на хрен! — рубанул рукой Серега, — Они только волосы портят. Не хочешь остаться лысой — выкидывай! Ага… Вот эта, деревянная, подойдет. Еще вот эта… О! Массажка. С нее-то и начнем!

Ему было не очень удобно наклоняться над женщиной, и он притащил из кухни стол:

— Пересядь. Иначе я к окончанию наведения красоты без спины останусь! — приказал он.

— Ты же молодой, какая тебе спина? Ты же спортсмен! — усмехнулась мать.

— Да, молодой. И да — спортсмен. Но это не значит, что смолоду нужно наплевательски относиться к собственной спине.

Он начал медленно расчесывать пряди, от самых кончиков. Аккуратно, чтобы волосы не путались.

— Сережа… — чуть слышно прошептала женщина, — А можно я на спинку откинусь? А то мне… Так мне хорошо, так в негу уносит.

— А как же я тебя расчесывать буду? — удивился он, — Волосы-то — вон какие длинные, а ты их спиной прижмешь. Давай по-другому сделаем… Развернем стул, садись на него верхом…

Мать, хихикая и поглядывая на него, приподняла подол и села, как он требовал.

«Блин! Не подумал: и прогнулась она теперь как кошка, и попа — еще больше притягивает взор и ноги почти полностью голые. С Юлькой-то можно было время от времени расслабляться, та была не только не против, но и горячо — за. А здесь как? Как, как… С головой уйти в работу — вот как! Не обращая внимания на внешние раздражители!».

Но — получилось, получилось. Когда он привел волосы в должное состояние: все ровно, волосок к волоску, обошел «клиентку» по кругу, оценил получившееся.

— Знаешь, что я тебе скажу, Клавдия Сергеевна… — он присел перед лицом матери на корточки, оказавшись буквально лицом к лицу.

— Что? — дрожа губами, пряча улыбку, спросила та.

— Невозможная ты женщина, вот что! Рядом с тобой находится… Это как пытка. И еще: как я завидую собственному отцу…

— Сережка! Держи себя в руках, — не выдержав, засмеялась мать.

— Да я с самого приезда только и делаю, что держу себя в руках! — приглушенно возопил он, но сконфузился, — Причем держу себя в руках… Во всех смыслах.

Мать первую секунду не поняла, потом прыснула в ладошку, но тоже опомнилась и строгим тоном произнесла:

— Сергей! Я просила тебя не пошлить, когда я рядом.

— Пошлить, пошлить… Только и остается, что спасаться сарказмом.

— Кстати! А что ты надумал со мной сделать? — заинтересовалась она, но быстро поправилась, — Я имею в виду — с волосами!

«Да-да… А то я так и поделился с тобой, что я хотел бы сделать!».

— Смотри… Вот так разделяем волосы широкими и густыми прядями… — Сергей показывал, помогая себя двумя расческами, которые выбрал из многих других, — И начинаем их укладывать на затылке, одну под другую. В итоге должна получиться как бы шишка, но не из кос, а… Закрытая такая, гладкая.

— А ты сможешь? — удивилась женщина, — Это же, наверное, сложно?

— Ну-у-у… Не попробуем, не узнаем.

— Ты это прекращай: не попробуем, не узнаем! — возмутилась мать, — Еще я, как не знаю кто, подруг встречу! Вот тогда-то они мне все косточки и перемоют.

— Да уж… Как вы… Свирепо дружите.

Женщина расхохоталась:

— Ну, не совсем уж свирепо. Но подначить другу друга возможности не упускаем.

— Так, все! Сиди, Клавдия Сергеевна, и не чирикай! Где у тебя шпильки? Их нам потребуется много.

Это было и впрямь нелегко. Серега чертыхался, расплетал волосы, расчесывал их, поправлял, снова заплетал. Порой уж хотел и вовсе сдаться, но встревоженный взгляд матери из зеркала заставлял его вновь и вновь приниматься за работу. Сколько прошло времени, он не знал. Но настал тот момент, когда парень, обойдя «манекенщицу» по кругу, опустил руки с расческой и пучком шпилек, сказал:

— Ну вот… Как будто так. Можешь встать и покрутиться перед зеркалом.

Мать, по-девчачьи взвизгнув, вскочила и принялась осматривать себя. Подхватила второе зеркало, ручное, в хорошей костяной оправе, так сказать: одновременный взгляд с двух сторон.

— Сережа! Я потрясена. Обалдеть! Просто…

«Чмок», «чмок», «чмок» парня в обе щеки.

«Вот прижиматься ко мне всеми прелестями — не надо!».

— Все! Я пошел курить, — устало сказал Сергей.

— Погоди… Я с тобой! — она все никак не могла наглядеться в зеркало, — Потом еще макияж нужно… Теперь-то я точно знаю, что доверять тебе в этом деле можно.

— Какой макияж? — опешил сын, — А ты разве не сама… Да я сбегу сейчас!

— Вот! Вот поэтому я говорю тебе: пойдем курить вместе! — хитро прищурилась мать.

С лоджии женщина вела парня, крепко держа за руку, как будто он и впрямь мог сбежать от нее.

— Вот, Сережка! — из нескольких немаленьких шкатулок, она щедро высыпала на лакированную поверхность трельяжа все свои богатства.

Посмотреть здесь было на что, особенно если смотреть стала бы женщина.

«М-да… Торговля, она и есть торговля: возможности, возможности. Да за треть этого „богачества“ мне отдалась бы половина женщин этого города. Начать ее „раскулачивать“, что ли?».

Поглядывая на смирно сидящую — руки ровно на коленях, как у примерной школьницы, мать, Сергей разглядывал и подбирал разные экземпляры косметических средств:

«Это не то. Это… Это не подходит. Вот это вроде бы? М-да… Сейчас это — богатство. Но посмотрели бы женщины, чем владела Юлька, обрыдались бы!».

— Сереж… А почему ты отложил тени: синие и зеленые? — негромко спросила женщина.

Продолжая пребывать в задумчивости, ковыряясь в коробочках, тюбиках и пеналах, Серега ответил:

— Потому что синие и зеленые — это для блондинок. У тебя кожа красивая, эдакая — немного смуглая. Потому для тебя… Х-м-м… Теплые тона. Да, вот, пожалуй, и все. Ну что, Клавдия Сергеевна, приступим?

— А ты для этой… Для Инги и это тоже делал? — шепотом поинтересовалась мать.

Парень рассмеялся:

— Мам… Ты даже не представляешь, что я для нее только ни делал. Рассказать? Или не стоит тебя смущать?

— Сережка! Опять пошлишь, да? Я же говорила…

— Ну что поделать, если ты своими вопросами заставляешь меня… Так мы будем краситься или нет?

— Будем, будем… — стушевалась женщина.

Осмотрев «поле битвы», сын скомандовал:

— Сядь ближе к спинке стула. Сейчас я верхом тебе на колени сяду… Так мне будет удобнее.

— Сережка! — взвизгнула мать, — Ты мне платье помнешь!

— А ты подол подними повыше, — посоветовал сын, — М-да… Как-то это двусмысленно прозвучало.

— Да уж… — пробурчала мать.

— Эх, давно я не сидел у тебя на коленях, Клавдия Сергеевна, — засмеялся парень.

— Ай! Поосторожнее, бегемот, раздавишь. Ты сейчас не столько весишь, сколько в детстве.

— Погоди… Я лампу разверну, чтобы она тебе в лицо светила и тени не было. Вот так… Сначала нанесем немного… Грунтовки. Пудру, я имею в виду. Чуть-чуть, только обозначим скулы.

— Грунтовки… Я тебе что — машина, что ли, чтобы на меня грунтовку наносить? — пробурчала женщина.

— Не бухти! — пресек недовольство парень.

— Сереж… — заканючила она спустя буквально пару минут, — У меня ножки болят, ты же совсем не пушинка.

— Семьдесят три килограмма чистого веса, — уточнил Серега.

— Вот-вот! И эти семьдесят три килограмма давят мне на ноги.

— Мог бы сказать, что красота требует жертв, но и впрямь — жалко давить такие красивые ножки. Вот что… Меняемся местами: я буду сидеть снизу, а ты садись на меня верхом.

Женщина замялась:

— Как-то это…

Серега хмыкнул:

— Да уж… Если батя вдруг вернется и зайдет сюда, думаю, нам с тобой сложно будет объяснить, что мы здесь делаем.

— Он еще часа полтора не вернется, вот увидишь. К семи только ну может быть — на двадцать минут раньше. К самому приходу гостей.

— Тогда что… Сядешь? — приподнял бровь он.

«Х-м-м… А ведь она покраснела. Да все она понимает, эта красавица. По всем статьям то, что мы сейчас делаем — предосудительно. Хотя ничего такого и не делаем! Но попробуй кому-нибудь объяснить. Играет, играет Клавдия Сергеевна. А вот зачем? Да уж… Может, у нее мужика давно не было? Почем я знаю, как у них с отцом? Нету, допустим, мужика, а здесь такое явное восхищение ее внешними данными. Версия? Может, и так. Но… Не заиграться бы!».

Все же она решилась: снова подняв подол, села Сереге на колени, не вплотную, но…

«Камасутра какая-то, прости господи!».

— Сереж… Мне так неудобно и спина затекать будет.

— Ну-у-у… Обними меня, что ли.

Они еще поерзали, устраиваясь поудобнее… Сергей принялся наносить тени на веки: легкими, почти невесомыми мазками.

— Хочешь, анекдот расскажу? — шепнул он.

— Неприличный, конечно же? — хмыкнула мать, и совсем непоследовательно, — Рассказывай.

— Женщина упала в кресло и пробормотала: «Мне бы сейчас в Сочи, купальник-бикини, бокал мартини со льдом в руке. И крепкого, спортивного мужика!». А ей в ответ: «Понятно. Женщина! Стричься-то, как будем?».

Мать на секунду замерла, а потом затряслась, задергалась в приступе смеха. Когда она отсмеялась, Сергей грустно признал:

— Вот сейчас батя нас точно бы не понял. И это… Анекдотов больше не будет, а то я к туше на ресницах перехожу, а она потечь может.

Женщина помолчала, чуть дыша, а потом предложила:

— Сережа! Давай поменяем все.

«Что еще-то?».

— В каком смысле — поменяем все?

— Встаем. Потом я надеваю длинный халат поверх платья. Потом сажусь на стул, и ты заканчиваешь.

«Да. Я и вправду недалек от этого!».

Пока она приводила все в порядок, он вышел покурить, а когда вернулся, никакого эротизма в наряде женщины уже не было: длинный, до пят халат все скрыл — лучше не придумаешь.

— Там картошка у нас не сгорела? — ровным тоном поинтересовалась мать.

— Да я уже давно ее выключил. Готова она.

— Ну все… Давай, крась меня дальше. И это… Постоишь рядом со стулом, не переломится твоя спина.

Когда вернулся отец, они с матерью дружно составляли все приготовленное на обеденный стол. Мать была в туфлях на каблуке, в парадном платье и фартучке поверх него.

«Но фартук этот на ней тоже смотрится пикантно!».

— Ну и где тебя носит, скажи на милость? Коля, ну что это такое? А если бы Сергея не было — что я делала бы одна. Никакой помощи от тебя!

— Ну чего ты, мать? Я поэтому и пошел в гараж, что знал: сын тебе во всем поможет, — добродушно загудел отец.

— Он-то помог… Так, Коля… А чего это у тебя глазки блестят, а ну-ка…

— Да ничё они у меня не блестят, наговариваешь ты… Все, я пошел переодеваться.

— Куда ты пошел? А стол кто в зале ставить будет?

— Серега поставит, вон какой кабан здоровый вымахал.

— Ладно, мам… Здесь мы с тобой уже определились, что и зачем. Пойду и правда стол поставлю. Скатерть надо! А после будем уже все перетаскивать туда, да расставлять.

— Точно… Скатерть, скатерть. Сейчас найду, а то ты сам только в шкафу все перероешь!

Мать осмотрела получившийся натюрморт, довольно вздохнула:

— Отлично получилось. Горячее потом подадим. Ничего не забыли?

— Спиртное, разве что, — пожал плечами Серега.

— Да это мы всегда успеем: водка в холодильнике, вино в кухне на столе. Коньяк? Да просто из кладовки возьмем. Нет, ну что-то же я забыла… — и женщина принялась осматриваться.

И вдруг — крик!

— Коля! Коля, иди сюда!

— Ну что случилось? — застегивая на ходу рукава сорочки, заглянул в зал отец.

— Коля… У нас же сын не одет! Через десять минут гости придут, а он — в старом спортивном костюме. А ну-ка… Пойдемте в комнату. Коль… Сорочка нужна. Где та, про которую ты говорил, мол, большевата она тебе? Нет, не эта. Да и не эта тоже! Да что же такое-то? Как надо — так ничего же найти нельзя! Ага… Вот! Ну-ка, Сережа, примерь.

Сорочка подошла. Хотя Плехов бы сказал, что рукава все-таки коротковаты. Потому взял и закатал их на пару оборотов:

— Вот! Так нормально.

— Да где же нормально? — разозлилась мать, — Будешь, как шпана дворовая. Но она и правда немного коротковата. Коля! Подай галстук. Нет, не этот. Вон тот, в полоску давай. Сереж… Ворот застегни. Что значит — не застегивается? Как он может не застегнуться?

Воротник был явно тесен.

— Да что же такое-то? — расстроилась женщина, — Почему все так нескладно?

— Это потому, что у Сереги шея как у бычка-трехлетки, — хохотнул отец, — Наел, на казенных-то харчах!

— А если верхнюю пуговичку не застегивать, а галстуком подтянуть? — пробовала все же «экипировать» мать сына.

— Так я буду выглядеть, как сельский механизатор, приехавший на совещание в райсельхозуправление, — пробормотал парень, понимая, что активное сопротивление сейчас бессмысленно, мало того — оно крайне опасно.

Батя заржал конем стоялым, показал сыну большой палец.

— Ладно, — смирилась мать, — Ничего не поделаешь, придется вечер так походить.

— А это… Стесняюсь спросить… Клавдия Сергеевна, а мне вот так быть, да? — и Сергей покрутился, оттягивая руками трикотажные штаны, — Нет, я, может, в армии отстал от моды, но как-то… Классическая сорочка и трико?

Женщина всплеснула руками и пригорюнилась:

— Брюк-то у нас и нет. На тебя я имею в виду. Отцовы коротки будут, проверили же.

— Погоди, мать… Там это… В кладовке, на полке… Помнишь, ты мне брюки покупала, а я тебе говорил еще, что не буду носить штаны, которые по земле волочатся.

— Так-так-так… А я все думаю, куда они запропастились? А ты, выходит, их в кладовке спрятал, чтобы не надевать? Ну, Коля…

— Чего — Коля? Я для сына штаны сберег, а ты — Коля, Коля! — как будто обиделся отец.

— Где они? — и женщина рванула в кладовую.

— Мам… Давай я их сам поглажу. А ты присядь, передохни. Не суетись, не надо: ты должна встретить гостей веселой и жизнерадостной, а не запыхавшейся, как лошадь после гандикапа.

— Погоди! Вот, утюг возьми и покрывало. На чем гладить-то собрался?

«Да уж… Как будто две разные женщины: та красотка, что кокетничала напропалую, и вот эта — заботливая и домашняя, пусть и немного суматошная!».

Серега спокойно погладил брюки, примерил их. Штаны были вполне: классической длины, не клеши, но и не дудочки. На поясе сели несколько… к-х-м… свободно, но под ремень — вполне.

Из приоткрытой двери в лоджию доносился негромкий разговор отца с матерью…

«Покурить вышли, наверное!».

— Коль… Ну признайся, ты же там в гараже точно пару рюмок замахнул?

— Не было такого…

— Да я что — запаха не чувствую? Ох, ты, горе мое, луковое. Глаз да глаз за тобой нужен. Вон еще — сын добавился, тоже тот еще… Теперь и за ним приглядывай!

«Такие женские инсинуации — по поводу рюмок в гараже, нужно немедленно отметать, как явный поклеп и наговор. А то стоит лишь раз признаться… Это как с изменой: „дорогая — это вовсе не то, что ты подумала!“. А батя все же забавный типус!».

Из прихожей донесся звонок.

— Гости! Это точно Емельяненки, Ковалевы-то вечно опаздывают! — к входной двери зацокали каблучки матери.

Разглядывая себя в зеркало, наводя лоск, Сергей слышал, как загудел шмелем мужской басок:

— Клава! Ну что же ты со мной делаешь? Так нельзя, Клава: ты с каждым днем только красивее и красивее становишься. Все! Я решил: ты разводишься с Николаем, я развожусь с Риткой, и мы сочетаемся с тобой счастливым браком!

«Тестяра! В смысле — мой бывший тесть. Точно — он! А вот насчет матери — хрен ему по всей морде, пусть бате остается, красотка эта. Эхма… Ну что же так-то, а? Уж лучше бы она была маленькой, толстенькой женщиной, такой домашней и уютной. А не это вот все!».

— А где ваш демобилизованный военнослужащий? Дайте посмотреть на хлопца! — переключился на другую тему «гудящий шмель».

Васильев вышел…

«Как на поклон!».

— Добрый вечер! — поздоровался, а сам принялся беззастенчиво разглядывать «подругу Ритку».

«Очень даже ничего, эта самая моя бывшая теща. Я бы даже назвал ее красивой, но вот после родной матушки, которая вполне идет за эталон…».

Они были разные, эти две женщины: мать Сереги и вот эта… к-х-х-м… фемина. Мать Сереги — высокая, а Рита — чуть выше метра шестидесяти. Мать — яркая брюнетка, а эта — блондинка, пусть не платиновая, а такая… Русоволосая. Мать смуглая красотка с неуловимым шармом Азии, эта — типичная европейка, с матово-белой кожей, небольшим ровным носиком и серыми глазами. Но фигура у «Ритки» была тоже — очень даже, что подчеркивал сейчас ее костюм с короткой юбкой. Как бы даже не короче эта юбка, чем платье мамы Сергея.

«Интересно… Всегда знал, что мама Соньки и, соответственно, сама Сонька — еврейки. Это никогда и не скрывалось. Но вот где вся эта русоволосая, северная красота и — еврейка? Как это понять? И опять же — Борис Аркадьевич, то есть — тесть, вылитый, буквально каноничный еврей, а — Емельяненко! Полный пердюмонокль!».

Меж тем пауза, похоже, затянулась, и маман, ничтоже сумняшеся, но крайне незаметно, пребольно ущипнула сына за филей. Сергей встрепенулся и протянул руку бывшему… будущему… несостоявшемуся… тестю:

— Борис Аркадьевич! Мое почтение! Не побоюсь даже этого слова: Шалом!

Мама замерла сусликом, а «тесть», на секунду опешив, расхохотался:

— Шалом, шалом, дорогой! — потом ткнул парня в живот крепеньким кулачком и поинтересовался:

— Это чем же тебя в армии кормили-поили, что ты таким вымахал?

Серега набрал в грудь воздуха и пропел:

— И Родина щедро поила меня…

«Тесть» со смехом подхватил:

— Березовым соком, березовым соком!

Замолчав и еще раз оглядев парня, развел руками:

— Ну шо я могу сказать? Таки наш человек!

Васильев помнил, что своей любовью к еврейским анекдотам, он был обязан именно Борису. Тот знал их массу и мог часами, не повторяясь, рассказывать. Причем порой это здорово походила на издевку и даже… На антисемитизм.

«Хороший, юморной дядька! Даже неловко будет наставлять ему рога!».

Почему он был так уверен? Ну-у-у… В прошлой жизни Васильев не раз замечал вот этот блеск в глазах тещи. Нечасто, но такое бывало. Тогда он не понимал, чем это вызвано, а потом, в силу обстоятельств, ему стало не до того. А вот сейчас… Сейчас он был практически уверен: зрелая красивая женщина увидела молодого парня, и он ей очень приглянулся.

«Пума на охоте!».

Потому Сереге улыбнулся так, как он только мог: душевно, но и с неким пониманием в глазах. «Я знаю, что ты знаешь!», как-то так.

— Маргарита Зиновьевна! Позвольте вашу ручку…

Всем своим организмом: ушами, волосами, спиной… Пусть будет — задницей! Сергей отследил, что мама с Борисом прошли в зал и там уже засмеялся батя. То есть, «тесть» продолжал сыпать шутками. Кончиками пальцев он принял небольшую, нежную ручку Риты и, не отводя взгляда от глаз женщины, поцеловал. Одними губами, чуть-чуть.

— Сережа! — хрипловато обратилась к нему «теща», — А почему — Маргарита Зиновьевна. Зачем этот официоз?

И эта хрипловатость в голосе ему была тоже знакома: порой слышал он ее тогда, в прошлом/будущем. А, вообще-то, у Риты был приятный, чуть бархатистый голос.

— Видишь ли, Рита… — шепнул он ей на самое ушко…

Женщина в первый момент чуть отстранилась — видимо, от неожиданности, но потом подалась к нему.

— Видишь ли, Рита… Я могу так тебя называть?

Немного ошарашенно «теща» кивнула.

— Понимаешь… Здесь такое дело… Только я тебя прошу — маме ничего не говори, а то будет мне на орехи! Когда мама сказала, кто придет в гости, то я обрадовался: Борис веселый, а ты… Вот нисколько не вру: в своей жизни я видел только двух настолько красивых женщин… Это мама, но мама — она и есть — мама. И ты… Так вот… Я обрадовался и сказал: «Рита придет». А мама…

«Хе-хе-хе! Сказал так и потираю ручки: сделал пакость — на сердце радость. А вот нечего меня здесь гнобить и подкусывать!».

— … а мама сказала: «она для тебя тетя Рита, и никак иначе». Но… Вот это слово «тетя» оно же явно говорит о возрасте. А у красивой женщины возраста нет и быть не может, согласна?

На лице красотки отражались разные, даже противоречивые эмоции: здесь было явное удовольствие от комплиментов и раздражение от такой «подставы» подруги. Рита то улыбалась, то мстительно прищуривалась.

— Ой, Сережа! Ты так повзрослел, стал таким красивым молодым мужчиной. Дай я тебя обниму и расцелую.

«А вот здесь я не против! Здесь я — со всей душой!».

Они обнялись и женщина, поднявшись на носочки, чмокнула его в щеку. Покачнулась…

«Если я все правильно понимаю, то вот так!».

Руки парня, как будто подхватывая женщину, вдруг опустились с талии на попу, сжали ее и даже немного приподняли.

«Смачная задница. Она мне и тогда очень нравилась!».

Рита вновь удивленно приподняла брови и замерла, а молодой нахал, воспользовавшись этим, поцеловал ее. В губы. Это был уже перебор, но…

— Отпусти меня, увидят же! Что ты делаешь… И помаду мне всю съел, — шепотом выговаривала ему, а у самой глаза смеялись.

— Все-все-все! Только обещай, что маме не расскажешь, а то она меня распнет!

— Да я тебя и два раза пну! — послышалось сзади, — Только скажите мне — за что? А уж за мной дело не станет!

«А голос-то какой — мясо морозить можно!».

— Да я… Все! Пойду я, с мужчинами пообщаюсь, — попытался ретироваться Серега, но был остановлен матерью.

— Вон на кухне сиди, сейчас гости будут подходить, встретишь.

«Теща» вовремя нашлась с вопросом:

— А что Ковалевы?

— Да, как всегда: опоздают и придут самыми последними. Живут в соседнем подъезде, а вечно… Как будто на другом краю города!

Щебеча, женщины удалились в ванную — «носики припудрить», а Сергей уселся на кухне. Почти сразу вновь зажужжала бормашина дверного звонка, и парень пошел встречать других гостей.

«А вот и та самая Вера: простая и скромная. Ну что сказать… На лицо — не красавица, лицо округлое, курносенькая. Нет, ради бога — я вовсе не против ни круглолицых, ни курносых — ни-ни-ни. Но… Простоватое такое лицо. Симпатичная, пусть будет так. Но зачем эти дурацкие огромные очки, в не менее дурацкой толстой роговой оправе? Модно так, что ли? Как черепаха, которая пела песенку со Львенком. И лет ей… Со слов матери я решил, что ей лет двадцать пять, ну — двадцать семь. А здесь… Я бы сказал: тридцать… два. А вот одета она… х-м-м… с претензией. Сейчас, как уже заметил, в моде вязаные вещи, все подряд: свитера и пуловеры, юбки и платья, пальто и жакеты. Слышал, что даже купальники вяжут. Или плетут? Хрен их знает, как их изготавливают. А хотелось бы посмотреть, хотелось бы… Так вот, Вера именно в таком вязанном костюме, не домашней вязки, а явно машинной, плотной. Это супер-пупер модная сейчас „лапша“, не просто так! Юбка — чуть ниже коленей, свитер под горло. Х-м-м… Довольно тонкое все. И ведь что характерно: вязаные вещи облегают тело плотно. И сейчас эти вещи свидетельствуют, что фигура-то у простушки Веры — очень даже ничего. Низ, правда, тяжеловат. Опять же заметил: сейчас это частое явление и очень котируется у мужчин. А я и не против! Мне тоже нравится. „Верх“? „Верх“ тоже не подкачал: не меньше двойки. То есть все симпатично и пропорционально. А мне ведь за ней сегодня ухаживать, она одна, без пары. Согласен! Я на все согласный! Пусть лучше так, чем я бы приударил за Ритой. Там и Борис может начать скандалить, про маму я и думать боюсь!».

Все это просвистело-просквозило в голове со скоростью пули автомата Калашникова, модернизированного: семьсот пятнадцать метров в секунду, если кто не знал! А Серега уже обаятельно…

«Ну, думаю, что обаятельно, с поправкой на этот гадский шрам!».

Улыбался и расшаркивался перед гостьей.

— Вы, наверное, Сергей, да? А я Вера, — смутилась женщина и поправила очки.

— Вы не представляете, как я рад вас видеть. Вам очень идет этот костюм… — что еще сказать женщине Сергей не знал — как-то все вылетело из головы, а потому принялся нести околесицу, что так вовремя пришла в голову:

— Вы знаете, Зося, что на каждого человека давит атмосферный столбик массой в двести четырнадцать килограммов. Вы этого не замечали? Это не ложь, а закон физики!

«Какие у нее сейчас анимешные глаза!».

Но женщина вдруг сообразила и расхохоталась:

— Это же «Двенадцать стульев»? Остап Бендер признается в любви к Зосе, — сняв очки, она платочком аккуратно промокнула уголки глаз, — А вы смешной, Сережа!

«Х-м-м… Она влет узнала цитату, когда я и сам не помнил, откуда это. Умненькая! Плюс пять очков к карме. И мне нравятся умные женщины!».

Спасла положение мать:

— Верочка! Извини, меня отвлекли Емельяненки. Что наболтал тебе этот гаденыш, мой несносный сын?

И мать увела женщину в зал, напоследок сделав Сереге «страшные» глаза типа «тебе пиздец!».

«Судя по последней гримасе мамы, Рита „предъявила“ ей за „тетю Риту“. Интересно, а она пожаловалась, что я ее целовал и тискал за попу? Может, мне пора пойти и утопиться?».

Ковалевых, слава богу, встречал отец с Борисом: пока Серега отсиживался в своей комнате.

Зал в квартире Васильевых тоже был больше, чем в обычных, типовых квартирах: как бы не метров двадцать пять квадратных, а то и все тридцать. Поэтому при всей его насыщенности мебелью, а здесь была и мягкая зона с диваном, парой кресел и журнальным столиком; стенка вдоль длинной стены; большая тумба с батиным проигрывателем на внутренней полке и телевизором на ней… При всей укомплектованности мебелью в зале хватило места для большого, раздвижного стола, стульев вокруг него и свободного пространства, чтобы можно было свободно пройти. Даже небольшой уголок оставался — для любителей потанцевать. «Давать джазу» все собравшиеся вряд ли будут — возраст уже не тот, но потоптаться парами в «медляке» места вполне хватит.

Тепло поздоровавшись с супругами Ковалевыми, принял очередную порцию восхищения своим ростом и общей взрослостью, Сергей подошел к Вере, разглядывающей книги на полках стенки. Книг у Васильевых было много: читать любил как глава семьи, так и Клавдия Сергеевна. Последняя, правда, сетовала, что редко доводится посидеть с книгой в кресле, у уютного торшера. По книгам можно было тоже судить о наличии достатка в семье: издания подбирались не только по содержанию, но и по… Обложкам. Чтобы было красиво! Полные собрания сочинений Чехова и Бунина, весь Достоевский и весь Толстой… Джек Лондон, полное собрание — Серегино любимое! Стоило признать, что и отец отдавал дань уважения этому писателю, перечитывая некоторые произведения. Да и мать не раз вздыхала над перипетиями судьбы «Маленькой хозяйки большого дома».

«Блок и Лермонтов, Есенин и Маяковский… Два последних — любимые у Сергея поэты!».

Ильф и Петров, Багрицкий. Лейтенантская проза, ее очень уважал отец. И почвенники, деревенщики, как их сейчас называют: Распутин, Астафьев, Залыгин, Белов и Леонов. Стояли стройными рядами Шекспир, Дюма и Виктор Гюго, Бальзак, который Оноре де.

— Сергей, а тебе что из книг больше нравится? — обратилась к нему Вера.

— Х-м-м… Так, сразу и не скажешь… Много чего нравится. Это же зависит от многих факторов: возраст тот же, время года, настроение. Раньше я зачитывался Джеком Лондоном, впрочем, я и сейчас его очень уважаю. Потом… Потом лейтенантская проза. Тяжелые, пронзительные, но очень нужные произведения. А вот, к примеру, наши деревенщики…

— Да? А кто тебе из них нравится? — женщина, похоже, была немного удивлена.

— Многие, но особенно — Астафьев.

— А у него — что?

— Без сомнения — «Последний поклон». Да и «Ода русскому огороду» тоже.

— Странно, Сережа… Ты же не деревенский житель, горожанин…

— Верочка, ну какой я горожанин? Во втором поколении? Мама и папа родились и выросли в деревне, да и мне не раз приходилось там бывать: на юге Омской области и в Казахстане. И не будем забывать про предков, про генетическую память: сколько веков русских пахарей у нас в крови?

— Ну, а стихи? — женщина с интересом глядела на парня.

— Здесь лидеры давно выявлены: Есенин и Маяковский. Много любимого есть и у других поэтов, но эти двое — бесспорно, гении.

— Можешь прочитать что-нибудь?

«Да что же она прицепилась-то? Я как будто экзамен сдаю!».

— Ну-у-у…

Серега отошел от шкафа, повернулся к окну, подумал и:

Последующие полчаса Васильеву-младшему не понравились категорически: вдруг заговорили все. Кто-то удивлялся, кто-то не верил, кто-то засыпал его вопросами. Задергали вдрызг! Одна лишь Вера молчала и смотрела крайне удивленно, потом спросила негромко:

— Это правда? Это, действительно, все ты готовил?

Сергей пожал плечами и, отмахиваясь от вопросов остальных, ответил женщине:

— Ну чего здесь такого? Ничего сложного здесь нет.

Вера хмыкнула:

— Ну ты и сказал — ничего сложного нет. Да я не то, что приготовить все это… Я про некоторые блюда и не слышала до этого дня.

— Живу долго, видел много, — попытался отшутиться парень.

А потом он сбежал. На кухню. Отговорился, что нужно кое-что поправить на столе: убрать пустые тарелки, заменить некоторые использованные, добавить хлеба, тех же бутербродов: «тестюшка» метал их как не в себя.

Однако сбежать не вышло: через кухню в лоджию прошли все женщины и, оставив двери открытыми, закурили и принялись обсуждать вновь открывшиеся обстоятельства — невиданные поварские таланты сына Васильевых. Мать смотрелась несколько сконфуженной, поглядывала на сына виновато:

— Сереж… Может, тебе помочь?

— Мам! Отдыхай, я сам справлюсь, здесь и делов-то — на две минуты.

— Сережа, а ты мне рецепт картошки этой запишешь? — обратилась к нему тетя Таня Ковалева.

«Да вот хрен там! Пусть тоже будет просто Татьяна. Добью мамулю окончательно. Но и тем самым замаскирую некоторую вольность в обращении с Ритой!».

— Татьяна… Мне можно вас так называть?

Женщина кивнула с улыбкой:

— Конечно. Зачем подчеркивать мой возраст? Да и давай на ты, чего ты «выкаешь»?

На этой фразе парень торжествующе взглянул на мать, а та отвернулась, сделав вид, что все нормально, ничего особенного не произошло.

— К-х-м-м… Татьяна. Видишь ли, в чем дело… Рецепт-то записать несложно, да и он наверняка имеется в каких-нибудь поварских книгах. Дело здесь в другом: имея рецепт, ты, ни разу не готовив это блюдо, наверняка получишь что-то, что совпадает с рецептом полностью, но на вкус… На вкус вряд ли будет похоже. Почему? Тонкости небольшие есть. Вот, к примеру, нарезая мясо полусантиметровыми ломтиками… Х-м-м… А чтобы его так нарезать, нужно это делать, когда оно еще не полностью оттаяло после морозилки — проще выйдет. Потом я его немного отбиваю, чтобы мягче было. Солю, перчу и даю ему немного постоять. Будут такие мелкие подробности в рецепте? Может — да, а может, и нет. Картошка та же… Она не всякая подойдет. Есть картошка с большим содержанием крахмала, так та просто развалится при приготовлении. А вот желтая на срезе подходит лучше. Морковку нужно не нарезать, а обязательно натирать на крупной терке и чуть-чуть пропассеровать в масле. Да много таких, казалось бы, мелочей. Здесь лучше — что? Поучаствовать в этом деле, понаблюдать за тем, кто делает это уже не первый раз. Посмотреть, поспрашивать, понять. Вот тогда и рецепт — в тему, и нюансы понятны.

Все это время Васильев быстро намывал стопку тарелок, а помыв — принялся протирать их.

— Клава… Подружка моя! — вдруг мягко, по-кошачьи, промурлыкала Рита, — А сдай мне Сережку в аренду? Ненадолго. Очень уж хочется мне вот также: вкусно есть, при этом самой ничего не готовя, смотреть, покуривая, как мужчина моет посуду. Вот смотрю я на него и прямо… Ох, достанется же кому-то такой муж. Прямо завидки берут!

Серега мельком поглядывал на женщин, улыбался. Отметил, что Вера только курит молча, но пару взглядов на себя он заметил. Интересных таких взглядов: оценивающе — задумчивых.

«Ничё, пусть дозревает. Авось и закончится сегодня мое долгое воздержание!».

— Ага, в аренду тебе Сережку сдай! — возмутилась мать, — Да… Да у тебя его Борька быстро споит!

— Чего это мой Борька споит Сережу? — как будто обиделась «теща», — Он дома и пьет-то редко, только когда за ужином рюмочку коньяка выпьет. Хотя… Если Сережка… То — да, может: за компанию-то.

— А скажи-ка мне, Клава, ты где эту прическу делала, в каком салоне? — заинтересовалась Татьяна, — Ты посмотри… И накрасили тебя как-то интересно, необычно, но очень хорошо.

Рита с досадой фыркнула:

— Ты, Танечка, этот вопрос буквально сняла у меня с языка. Я сразу заметила, что Клава сегодня какая-то… Особенно хороша. Да вот все терпела, не спрашивала.

Мать виновато зыркнула на сына, что тут же заметили подруги.

— Ой, только не говори мне, что это тоже Сережка! — всплеснула руками «теща» и, не дождавшись ответа от подруги, воскликнула, — Что, правда, он? Ну, мать… Ну… Клава! Вот прямо тебе предлагаю: продай! Продай, а⁈

«Ни хрена себе, какие страсти тут бушуют, какие сюжеты разворачиваются⁈ Продай? Это меня, значит — продай⁈».

— Клавочка! — заюлила Рита, — Ты знаешь… Мне на склад пальто привезли, югославское. Оно такое… Светлое, но не из драпа, даже не из кашемира, а вроде как тканевое, но у него, представь, наполнение в подкладе — пух. Пальто длинное, до середины голени, но легкое-легкое. Прямо не пальто, а пушинка! Стоит, правда, больше сотни. Но, знаешь что? Я его сама оплачу и тебе отдам. А ты мне — Сережку.

— Ритка! — засмеялась мать, — Да ты совсем с ума сошла! То есть я сына, а ты мне — пальто?

— Ну да! — закивала «теща», — Ну хотя бы на полгодика, а? Я тоже хочу принцессой побыть.

Таня и Вера между тем молча разглядывали прическу и макияж хозяйки.

— Клав… А ну-ка, пошли на кухню, здесь света маловато, — предложила Татьяна.

В кухне сразу же стало тесновато: женщины обступили Клавдию Сергеевну, крутили ее как куклу, беззастенчиво вертели ее головой, поворачивая и так и сяк.

— Девки! — взмолилась мать, — Совсем обезумели, что ли? Да что ты меня лапаешь, Ритка⁈ Размажешь же все! А ну, руки убери! Все-все-все… А ну — пошли в зал, за стол. Пошли-пошли-пошли, я вам говорю. Как с ума посходили, честное слово! Сережа… Пойдем, поправишь мне… А то эта… Мне кажется, тени растерла.

Сергей, посмеиваясь, вытирая руки, проследовал за матерью в спальню. Возле трельяжа, прежде чем заняться «ремонтом экстерьера», обнял женщину за талию и спросил:

— Продашь меня Рите? — пряча улыбку.

— Да прямо там! — фыркнула мать, — Самой нужен. А Ритка, кобылка такая, тебя плохому научит.

И вдруг зарумянилась щечками.

— Тук-тук-тук… — прозвучал от двери хитренький голос все той же «кобылки», — Мы здесь с девочками подумали… А покажите, как Сережка тебя подкрашивает, а?

Мать успела сделать шаг назад, чтобы не вызвать «глупых» вопросов подруг.

— Девочки! Красавицы! — взмолился Сергей через пять минут, — Ну я же не могу так сосредоточиться: обступили меня со всех сторон…

Мать сидела, выпрямив спину на все том же стуле, а парень оглядывал ее со всех сторон, то наклоняясь к ее лицу почти вплотную, то отстраняясь, чтобы увидеть все недостатки.

— Еще и напирают, прижимаются разными… «мягкостями».

Женщины рассмеялись, а хозяйка возмущенно прошипела:

— А ну-ка… Хватит мне сына здесь смущать! Ишь… Распоясались совсем.

Что-то сделать все же удалось. «Тетеньки» вновь окружили подругу, но теперь уже руками не лапали, в лицо не лезли, больше молчали-изучали. Подвела итог здравая и уравновешенная Татьяна:

— Да уж… Интересно. Правда — интересно. Необычно: косметики совсем чуть-чуть, но эффект — поразительный. Ты, Клав, как будто моложе смотришься, лет на тридцать пять, вряд ли больше.

«Эх! Это вы еще не знаете, что своим массажем я могу вас точно омолодить лет на десять. Опыт-то с Сюзанной и Амалией у меня был, и опыт тот был успешным!».

Подлила масла, буквально плеснула бензина в огонь, сама хозяйка:

— А знаете… Он меня, когда вот так подкрашивает… Ну, и когда прическу делал… Мне было так хорошо, так… Прямо млела.

— Да, такое бывает, когда руки у мастера легкие, — задумчиво произнесла Татьяна.

— Клава! — завопила Рита, — Продай! Говорю же — пальто! Хорошее пальто, красивое. Ну, хочешь… Сапоги демисезонные, португальские, на каблучке. Серые такие, кра-си-и-и-вые — жуть! Себе хотела оставить, но… Ну, продай, а?

Женщины, смеясь, пошли в зал.

— Ты мне пальто и сапоги и так продашь! — смеялась мать, — А сына — ни-ни!

— А что за пальто, что за сапоги? Какие размеры есть? — принялись расспрашивать хозяйку «нужного» склада Татьяна и Вера.

Мужчины за столом хохотали от очередного анекдота Бориса. Когда они чуть успокоились, Сергей решил добавить своего:

— В магазин канцтоваров заходит покупатель. Время не «напряжное», магазин пуст, а продавец, мужчина в возрасте, скучает за прилавком. Здрасти-здрасти, оба вежливые люди. Покупатель: «Мне нужен ватман». Продавец, все также скучая: «Ватмана ви таки не найдете». Покупатель удивленно: «Почему?» Продавец, лениво: «Ватман уехал в Изгаиль!». Покупатель, догадавшись: «Да нет же! Понимаете: мне для кульмана. Я дизайнер!». Продавец, позевывая: «Молодой человек! У меня таки есть глаза, и я вижу, что вы — не Иванов!».

Гости засмеялись, но больше все хохотал Борис. Утирая слезы, он поднял палец:

— Не знал, не знал… Погоди, Сережа, погоди: надо запомнить. Все! Тгави дальше…

Когда надо, Борис Емельяненко с легкостью переходил с идеального русского на этот «одесский» или же местечковый говор.

— Хорошо, — кивнул Сергей, — Сквер. Весна. Пригревает солнышко. На лавке сидит старый мужчина: пальто, шарфик, берет на голове. В руках трость, на которую он опирается. Рядом садится случайный прохожий, молодой мужчина интеллигентной внешности, хорошо одетый, в очках. Мужчина явно спешил и теперь приводил дыхание в норму. Чуть покачиваясь и пожевывая губами, старик обращается к мужчине: «А ви знаете, что Леонид Утесов вовсе даже Лазарь Вайсбейн?». Мужчина удивляется: «Да вы что⁈». Старик медленно кивает: «Угу». Помолчали. Снова старик: «А знаете, шо Эйнштейн таки — да?». Мужчина, посмеиваясь про себя: «Да ну! Не может быть!». Старик: «Я вас увегяю!». И добавляет: «И сэг Исаак Ньютон тоже — таки да!». Мужчина, скрывая улыбку: «А вы, простите, по национальности?». Старик — гордо: «Да. А вы?». Мужчина разводит руками: «А я — нет!». Дед, поражаясь: «Да вы шо⁈ А шо так?».

Тряхнув головой, Сергей вспомнил кое-что из прошлой жизни, потому принес из комнаты гитару и:

— Трень, трень, трень… — поглядывая на «тестя», ведь именно тот научил Васильева этой песенке.

Не прогадал. Борис вскинулся, как боевой конь при звуках трубы:

— Та-а-а-к, Сигожа… А ну-ка… Пойди сюдой и встань тут.

Вместе они вышли из-за стола и подошли к окну. Сергей, закинув ремень гитары на плечо, взяв инструмент на изготовку, ждал команды. Борис забавно раскланялся и чуть повернув голову к парню:

— Маэстга, я понимаю слов и полагаю, шо ви таки знаете нот. Прошу изобгазить…

Сергей, изо всех сил сдерживая смех, с серьезным видом кивнул и начал вступление. «Тесть» пошевелил головой, размял шею в якобы тесном воротнике сорочки, громко откашлялся, потом, вынув из кармана брук большой платок, шумно высморкался. Все это время парню приходилось раз за разом играть вступление. Наконец, певец должным образом подготовился, сложил платок в карман, чуть покровительственно кивнул аккомпаниатору и, покачиваясь на носках, начал:

— Какая хорошая песня, — задумчиво произнесла Татьяна, — Автор, видимо, романтик. А женщин-то как хорошо знает. Каков мужчина…

— Тань, ты чего? — смешно опешил Ковалев, — Тань… Я это… Я ревновать начинаю!

— К кому, Артур? — пожала плечами жена, — Где ты видишь этого мужчину?

— Ну, я… Гипотетически, так сказать…

— Ага. Скажи еще — превентивно, — усмехнулась Татьяна.

— Ну что, гости дорогие… — начала было мать Сергея.

— Не пора ли вам домой? — спросил, продолжив фразу, Борис.

— Вот еще! — фыркнула хозяйка, — Я хотела сказать, не пора ли подавать мясо в горшочках?

— Мясо в горшочках? Как я приятно удивлен, — потер руки Артур, но сразу же завопил:

— Борька, сволочь! Эта моя тарелка!

— Тебе сейчас другую принесут. И вообще… Ты глухой, Артур? Сказано же: мясо — в горшочках, зачем тебе тарелка? — пробубнил с полным ртом «тесть».

— Так на тарелке еще картошка оставалась! Я же последнюю забрал… В смысле: попросил… — растерянно смотрел на приятеля и на то, как поедается его картошка, Ковалев.

— Вот! — поднял вилку Борис, — Ты нагло, бесцеремонно, пользуясь слабостью и добротой Клавы, выклянчил себе последнюю порцию, оставив других без этого чудесного блюда.

Засмеялся Васильев-старший:

— Как ты, Боря, сказал: нагло, бесцеремонно… Скажи еще: вероломно, без объявления войны.

— А так и было, Коля! Так и было, — «тесть» продолжал доедать украденное блюдо.

— Сережа! Пойдем, поможешь мне, — распорядилась мать.

Когда они зашли на кухню, она снова включила духовку:

— Не пересушим, как считаешь? — спросила у Сергея.

— Да не должны, — пожал плечами тот, — В крайнем случае подсушим сыр сверху. Но внутри-то все должно остаться сочным.

Задумчиво наматывая на палец выбившийся у виска локон, женщина смотрела на сына.

— Мам… Ты чего?

— Да вот не знаю я… Какой-то ты… Сереж… А ты не перебарщиваешь?

— С чем? — удивился он.

— С чем, с чем… Если бы я сама могла понять. Какой-то ты… развесистый стал, раскованный. Прямо душа компании. А песни… Это же… Просто слушать невозможно. Нет, женщинам-то нравится, тут не поспоришь…

— А тебе? Тебе не нравятся эти песни?

— И мне, Сережка, нравятся — кивнула она, — Но ведь здесь другое. Их поешь ты… А это уже совсем неправильно.

— Мама… Не могла бы ты выражаться яснее.

— Могла бы. Наверное. Но почему-то не могу. Если бы ты не был моим сыном… Да, как было бы проще. Но ведь…

Не зная, как выйти из этой ситуации, Васильев решил подурачиться: какой с дурака спрос? Дурак — он и есть дурак! Подпустив хрипотцы в голос, он шагнул к матери, приобнял ее за талию и, глядя в глаза, негромко спросил:

— Красавица! Разве ж я тебе не нравлюсь?

Вопреки его ожиданиям, женщина не оттолкнула его, не возмутилась, не залепила оплеуху, а сама обвила его руками за пояс:

— В том-то и дело, Сережа… В том-то и дело! — потом вгляделась в парня и буквально простонала:

— Да еще и глаза эти… Бесовские. Прямо с ума сводят!

Чуть наклонив голову, Серега поцеловал ее в уголок рта. Слегка, совсем неощутимо. Разрядил ситуацию батя, уже из коридора спросив:

— Серьга! Помощь нужна?

Женщина и ее сын прыснули друг от друга в стороны, как зайцы.

— Да, батя. Не помешала бы… Мы с мамой хотим все горшки на поднос составить, чтобы сразу все унести. А они, зараза, нелегкие. Да и горячие же!

С помощью полотенца Сергей принялся метать упомянутую посуду из духовки на поднос.

— Ух ты! А запах-то какой? — вдохнул аромат отец, и, понизив голос, предложил, — Серега! А давай здесь по горшку съедим, а? А там, в зале, скажем, что не хватило, что, мол, поделить надо.

Возмутилась мать:

— Нет, ну, поглядите на них! Коль… Ты чего? И этого еще подбиваешь. Несите все в зал.

— Только бать, осторожно. Как бы нам их не перевернуть. Прикинь: сколько вкуснятины на полу окажется?

Отец цыкнул зубом:

— А чего… У нас полы чистые. Можно было бы с пола в кастрюлю все собрать, а когда гости уйдут…

Мать рявкнула:

— Да несите вы, в конце-то концов.

Посмеиваясь, они притащили поднос в зал.

— Так… Гости! Осторожнее: там, под сырной корочкой должно быть очень горячо, — предупредила хозяйка.

— Да мы уж как-нибудь… — пробормотал Ковалев, ножом и вилкой колупая расплавившийся и вновь затвердевший в корку сыр, — Ах ты ж…

Пар вырвался из заточения и чуть было не ошпарил торопыге физиономию.

— Так-так-так… М-м-м… А запах⁈ Запах-то… Борька! Признайся — ты же уже обожрался, да? — Артур плотоядно поглядывал на приятеля, точнее — на горшочек перед тем.

— Ничего я не обожрался. Я еще только начинаю насыщаться. И ты это… Давай-ка на чужое рот не разевай! — отвечал «тесть», а вилка и нож в его руках свидетельствовали, что за свое он намерен драться.

— То есть, ты можешь воровать у меня картошку, а как я спросил у тебя… Так сразу и нет⁈ — обиделся Артур.

— Именно так, Артурчик. Именно так, — не очень внятно по причине горячей пищи, отвечал Борис.

— Вот всегда вы так, Боря. А потом делаете большие глаза и высокие брови, вопрошая: а нас-то за шо? — покачал головой Ковалев.

— Шо я слышу? — «тесть» выпрямил спину, поднял голову, казалось, что даже шея у него вытянулась, — Мине не послышалось? Рыта, ты слышала — тут шо-та было за антисемитизм?

— Тебе послышалось! — засмеялась Рита.

— Да? То есть, ты намерена покрывать этого гоя, этого прощелыгу Ковалева? Ой вей! Ой, держите мине семеро! Рыта… Я таки опасаюсь, что ты имеешь до него чувства.

— Успокойся, Отелло! — несильно шлепнула мужа по плечу женщина, — Чувства? А чего? Артур вон какой красавчик: высокий, черноволосый, кучерявый. Поет хорошо. А ты, Бора, даже бруки пошить не умеешь, не говоря уж о польтах.

— Сирожа… — обратился грустно Борис к парню, — Сирожа, куда кати́тся мир. Этот поц, этот Ковалев… И эта неверная жидовка… А ведь оба — члены партии, представляешь?

— Так, может, в партком на них? Жалобу? — посмеиваясь, предложил Сергей.

— В партком? Я бы не преминул так и сделать, но в ихних парткомах кто сидит? У нас в Управлении там верховодит некий Сторжниченко, а это ж хохол, каких мало. В торговле же окопался Брухес, хотя он сейчас и Вильчиков, но мы-то знаем, что он самый что ни на есть — Брухес. И кому прикажешь подавать цею цыдульку? Жалобу, то есть.

— Так Брухесу же! Неужто он…

— Нет, Сирожа, ви таки ничего не знаете. Брухес тот — он родом из Любавичей. А там такие раввины, что просто — ой! Те раввины, они вреднее во сто крат самых отъявленных польских антисемитов. Нет, Сирожа, это не выход. Мое сердце плачет, Сирожа…

Этот диалог Борис вел с таким искренне грустным видом, что Сереге стало даже где-то стыдно за свои намерения в отношении его жены Риты. Однако все упрощалось тем, что вилкой «тесть» работал все это время с завидной четкостью и точностью.

— Это тоже ты готовил? — шепотом спросила Вера.

— Угу… Тебе нравится?

— Очень. Только немного островато.

— А ты его снова водочкой! — предложил Сергей.

Женщина с подозрением покосилась на парня, вздохнула. Однако, когда вновь объявили танцы, выйти с ним не отказалась. Когда же Серега по той же схеме попытался потискать Веру за попу, она подняла голову и, глядя в глаза, шепнула:

— Сережа… Ни на что не рассчитывай. Не надо. Та моя выходка с поцелуем… Это было просто секундное помешательство. Да, помешательство. Вот и все.

Потом посмотрела поверх его плеча на танцующих и пробормотала:

— Как бы все это до Эдика не донесли…

— Ревнив, аки Отелло?

— Да. Хотя, скорее, зануден. Будет нудить и нудить, нудить и нудить. Все мозги мне выклюет.

«Х-м-м… То есть, был опыт? Значит, не все потеряно. Надо пробовать, надо!».

Под конец вечера, по просьбам дам Васильев-младший снова пел: очень уж тем понравилось. Вот и добил их:

Achtung! Аttention! Рozor! Внимание!

В данной Главе наличествуют эпизоды, содержащие… В общем, немаленькие, сами понимаете. Кто-то этого ждал, кто-то это на дух не переносит, но уже в тэгах к книге имелось предупреждение. Так что автор здесь не причем: что выбрали, то и читаете.

P . S . Третье слово в предупреждении — это вовсе не отношение автора к содержанию, это все то же «Внимание», но на чешском. Просто мне понравилась увиденный как-то в Праге большой аншлаг, где так и было написано: «Позор! Полиция ворует!». «Вот ни хрена себе!» — подумал я, — «Что ж это за порядки здесь у них, если правоохранители таким занимаются, а власти вместо того, чтобы принять срочные меры, предупреждает жителей?». Оказалось, все просто, там было написано: «Внимание! Полиция предупреждает!».

Это самое… В общем, предупреждение, с которого начиналась прошлая Глава, продолжает действовать. Сами думайте — надо оно вам, или — нет!

Отец, явно расстроенный, вышел в лоджию и закурил. Сергей, пару секунд подумав, вышел следом и попросил сигарету.

— Серега, ты это… Не стесняйся: в кладовке коробку найдешь, там пару блоков «БТ» лежит — бери сколько надо.

— Угу… Спасибо. А то у меня, честно говоря, денег совсем нет.

Батя шлепнул себя по лбу:

— Итить твою мать! И я ж забыл о таком деле-то. Ну, а ты какого хрена молчишь? Чего скромничаешь? Ладно… Сейчас я тебе пару сотен «на пока» дам.

— Спасибо, пап. Я — как только, так — сразу! — кивнул парень, — Отдам, в смысле…

— Ты это, сына, брось! Отдавать он еще собрался. Когда ты еще устроишься, когда первую зарплату получишь?

— Батя… — Сергей решился открыться отцу, но не знал, как начать, — Бать… Я уже это… Определился. Ну, куда пойду работать.

— Да? — удивленно уставился на него отец.

— Ага… В общем, надумал я в милицию устраиваться.

— Х-м-м… Не, так-то оно — понятно, — отец почесал пятерней затылок, — Да и ничего против я не имею, хотя, конечно… Мне б хотелось, чтобы ты куда-нибудь к нам: в строительство или на транспорт. Там-то я смог бы тебе помочь, хотя бы на первых порах: знакомств-то у меня — полно!

— Не, батя… Ты прости, конечно, но я… Как бы это получше объяснить? В общем, я хочу сам и решать, куда идти, и жизнь свою строить — сам.

Отец покосился на сына. Как показалось последнему: с некоторым уважением.

— Это — хорошо, сына. Это — правильно. Только вот… Зарплата там у них — ну явно не ахти! А ну как семьей решишь обзавестись?

— Здесь дело… В общем, с семьей я спешить не буду, так решил… А про зарплату — я знаю. Но там ведь с каждым званием прибавка небольшая идет, да и за выслугу лет тоже.

Отец задумался, потом кивнул своим мыслям:

— Ты вот что… Ты еще раз обдумай все хорошенько, и так сразу — с плеча — не руби. Давай, когда мы приедем, еще раз сядем и вместе решим.

— Ладно… — согласился сын, правда, про себя подумав:

«Все уже решено!».

— А я вот еще что хотел спросить, пап… Вижу, ты постоянно «БТ» куришь. Они что, сигареты эти — лучшие сейчас?

Отец хмыкнул, покрутил в руке пачку:

— Да как сказать… Нет, ну «Приму» или «Астру» мне курить вроде, как и не по чину. «Беломор» и прочие папиросы — тоже. Да и хлопотно же с папиросами: они все норовят высыпаться, оттого и портсигары мужики носят. Сигареты, то есть, удобнее. А из сигарет… Наши — как нарвешься: одна фабрика вроде и неплохо делает, другая — так себе, ну а третья — вовсе прелую траву забить старается. Да и сырые они — сплошь и рядом, хрен протянешь такие сигареты. А болгарские… Они вроде поприятнее, табак пахнет хорошо. А что про «БТ»: так пачка жесткая, в кармане не сомнешь случайно. Вот «Родопи», к примеру, тоже ничего, но пачка бумажная: то намокнет где-нибудь, то помнется.

— Понятно… Я вот что еще спросить хотел: ты вот в гараж уйти хотел… А чем вы там занимаетесь?

Парню и впрямь было интересно: ну как же — фактически руководитель такого большого предприятия, а ходит в гараж в свободное время, где, в основном мужики попроще собираются.

Отец усмехнулся:

— Ну, если верить нашей маме, то мы там водку пьем, да лясы точим. Однако… Нет, порой по паре рюмашек и пропускаем, но тоже не пьянки ради. Я, Серега, все ж таки механик, и не забыл еще как гайки крутить. Да и интересно мне. Самому интересно! Я и сейчас запросто «двигун» могут разобрать и собрать…

Васильев-старший с некоторой гордостью продемонстрировал свои немаленькие ладони:

— Вот этими руками. Или коробку, или в ходовой поковыряться… Особенно интересно мне, когда машины появляются с новыми агрегатами — как оно там у них? Да и по работе своей я это знать должен. Пусть здесь и не грузовые машины, но ведь и легковые у нас в колонне имеются. Вот… Так что… Отрицать не буду: когда и «козла» с мужиками забьем — не без того, или в «шисятшесть» перекинемся.

— Х-м-м… А это… — сын почесал лоб, — А это не воспримут люди как урон твоему положению, твоей должности?

Старший рассмеялся:

— А какой здесь урон? Люди видят, что их «главный» в машинах разбирается, гайки крутить умеет, в масле, да в солидоле руки испачкать не боится. К-х-м-м… Да и кто у нас в гаражах собирается? Это же все больше наши старые работники — кто квартиры здесь получил. А они меня и механиком еще помнят. Так что — нет здесь урона моему авторитету.

Серега кивнул: мол, понял и пошел в зал, где в ожидании мужчин смотрела телевизор мать.

— Мам… Что хотел предложить… Давай батю отпустим, а? Ну правда, чего он как привязанный с нами сидеть будет? Я все и так тебе покажу, расскажу. А список тот… Мы и чуть позже составим. А потом я пойду суп варить. Как тебе такой план?

Женщина хмыкнула, чуть повернув голову от «волшебного ящика»:

— Это он тебя как адвоката прислал? А чего ты за него заступаешься?

— Ну-у-у… Должна же быть у человека какая-то отдушина? Чтобы от работы отдохнуть.

Мать всплеснула руками:

— То есть, у него должна быть отдушина, а у меня — нет?

Сын с готовностью кивнул:

— И у тебя должна быть. Обязательно! У всех такая должна быть. Вот я тебе, в качестве той отдушины, и расскажу все, что знаю про макияж.

— Ой, да ладно… Пусть идет. А пока… Дай мне передачу посмотреть. Через часок, хорошо?

Сергей покосился на экран большого черно-белого «Горизонта». Какая-то симпатичная женщина с хорошей улыбкой слушала комментарий человека в белом халате. Речь шла, как понял парень, о женском здоровье.

«Так это же и есть — передача „Здоровье“. А ведет ее… Х-м-м… Белянчикова. Юлия, вроде бы? Я их всегда путал: Белянчикову и вторую… Элеонору. Но та все же более породиста, чем вот эта милая женщина. Беляева, точно! И ее „Музыкальный киоск“!».

В размышлениях об интересном феномене советского телевидения: постоянных многолетних ведущих телепередач, парень отправился известить отца об амнистии. Батя сразу же воспрянул, аки боевой конь, понятливо и с благодарностью кивнул сыну, хлопнул того по плечу:

— А может, и ты со мной? Хоть с мужиками тебя познакомлю. У нас там знаешь, какая интересная компания подобралась…

— Не, батя. Думаю, это будет уже перебор: мама не поймет. Решит, что это заговор и предательство, если мы оба сбежим. Да и суп же мне готовить! Ты смотри — к шести часам возвращайся, чтобы на ужин не опоздать, а то опять под репрессии попадешь.

— Все! Я ушел, — подмигнул мужчина и скрылся, пока ветер не переменился.

А Сергей ушел в комнату, принялся перебирать струны гитары.

«Ага… Про ведущих этих. Эти женщины, а еще — Песков, Дроздов, да Сенкевич — их же знал весь Советский Союз. Ах да! Еще — Юрий Николаев! Они как родные люди были — каждую неделю приходили в каждый дом, и их — ждали! Вот где популярность, вот где „звезды“, а ведь никак их звездность не проявлялась. А потом-то, в будущем, кто тех ведущих запоминал? Они же менялись как перчатки, и пустые какие-то были, как говорящие головы. Да уж… Хотя я и телевизор-то там не смотрел, а зачем? Говорил же Преображенский: „Не читайте советских газет!“. Так что там — советские газеты? Вот то ТВ — это уж точно „зомбоящик“. Так… Стоп! Что-то я позабыл… Ага! Ольга же! Созвониться же договаривались!».

Сергей выскочил в холл, по пути крикнул матери:

— Мам! Я телефон к себе утащу, хорошо?

Телефон, стоявший у них в холле на небольшой тумбе, чем был хорош? Шнур у него был длинный, чуть не по всей квартире можно было аппарат таскать. Упав на тахту, он набрал номер: у Жилкиных телефон тоже имелся, благо, что отец подружки был пусть небольшим, но начальником — прорабом в СМУ.

— Алло… Добрый день! А Ольгу можно пригласить к телефону? — «А что это за мужской голос мне отвечал? На отца непохож — молод больно!».

Услышал в трубку, как на другом конце провода какой-то обалдуй заорал:

— Ма! Ольгу к телефону. Не, я к ней не пойду, она меня опять бить будет. Да я почем знаю. Кто, кто… Хахаль какой-то! Хахаль, говорю, ейный!

«Тьфу ты, бля… Похоже, это Ольгин младший брательник — она же упоминала про него, что шалопай, каких поискать. Вот же… Поганец!».

— Да. А кто это? — а теперь, похоже, мать.

«Блин! Совсем не помню, как ее зовут!».

— Здравствуйте! — добавил чуть баска для солидности Серега, — Кто? Это знакомый Ольги. Да вы меня должны помнить: Сергей это, Васильев. Мы с Олей вместе в школе учились. Помните, танцевали еще…

— Сергей Васильев? Ах да… Ну как же — помню! — только вот голос женщины заставлял усомниться, что помнила она — кто такой, этот Сергей Васильев, — Оля! Оля, тебе звонят.

И наконец, сонный, даже на слух теплый и уютный голос девушки:

— Да… Кто это? — было слышно, как она зевнула: негромко, видно — прикрывшись рукой.

— Ну, мать, ты даешь! — насмешливо протянул Сергей, — Еще спрашивает: кто это. Я вот как взревную, взревную и прибегу с разборками: кого это ты еще ждешь?

— Ой, Сережка… — негромко засмеялась девушка, — Ты это перестань: взревнует он. Ишь ты, Отелло выискался.

Снова в трубке послышалось постороннее:

— Мам! Это точно ейный хахаль, я тебе говорю: вон как мурлыкать принялась! — тут же послышался звук подзатыльника, звонкий, ловкий и очень удачный.

— Слушай… А сколько твоему брату лет? Вроде постарше должен быть, а ведет себя как ребенок, — заинтересовался Васильев.

— Да придуривается он! Шестнадцать уже, а все детство в жопе играет. Когда его только в армию заберут — сил моих больше нет, терпеть его выкрутасы, — пожаловалась девушка, но потом взбодрилась:

— А ты чего звонишь?

— Вот-те — нате! Так договаривались же: созвониться в воскресенье днем, — немного растерялся Сергей.

— А, ну да, точно. Ты прости меня… Просто дежурство выпало — упасть не встать! Все из головы выдуло.

— Так это… Может, встретимся сегодня, прогуляемся? — предложил он, — Часов в семь?

— Ну-у-у… Только если недолго, часов до десяти. Тут, знаешь, Сережка… У меня на работе проблемка возникла… А ну-ка — скрылся с глаз моих! — вдруг рявкнула девушка, — Поганец! Допросишься ты у меня: я тебе твои лохмы повыдеру.

— Подслушивает? — засмеялся Серега.

— Да если бы… Дразнится, придурок! Я говорю, на работе у меня аврал полнейший: одна медсестра в декрет ушла, другая — на больничный. А еще одна… Курва! По путевке на юг собралась ехать…

И понизив голос, чтобы слышал только собеседник:

— Вот что значит — спать с завом. И отпуск вне очереди, и путевку на юг.

— Да? А ты, значит, «облико морале», — подначил Васильев.

— Ну-ну… Попрошу без намеков! — притворно построжела голосом девушка, но сразу вздохнула:

— Там очередь к телу, мой номер даже не десятый. А уж интриги какие плетутся, куда там мне…

— Да уж… А мне в качестве преференций тебе и предложить-то нечего, — вздохнул Серега, — У меня ни путевок, ни в плане отпуска — глухо все.

— Да ладно, — засмеялась Ольга, — Мне от тебя ничего такого и не надо. Так вот… Всю следующую неделю я буду трудиться… За себя и за того парня! Только к следующим выходным обещают график переделать.

— Слушай… А может, куда в кафе сходим или в ресторан? — вскинулся было Сергей, но тут же вспомнил:

«Дурень! А в чем ты в кафе/ресторан пойдешь-то? В батиных штанах и в тесных туфлях? Стыдоба. Перед девушкой. Да и перед остальными — тоже!».

Но выручила сама Ольга:

— Да ну их… У нас здесь рядом ничего приличного нет. А в центр ехать… До десяти вечера, сколько мы там просидим? Так что давай просто погуляем. А вот когда я войду в нормальный режим работы…

Честно говоря, это обещание: «когда я войду в нормальный режим работы», оно и радовало, вселяло надежды, но и заставляло сомневаться — когда еще они будут, следующие выходные?

«Опять же — родители уедут, будет куда вести девушку!».

Поболтав еще несколько минут, Серега распрощался с подружкой до девятнадцати.

— Все? Наговорился? — немного недовольно осведомилась мать, приоткрыв дверь в комнату.

— А ты чего… Говорила же — часок тебе нужен.

— Да… Там сюжет сменился, мне неинтересно стало.

Расположились все на той же банкетке у трельяжа. Только — вот интересно-то — Сергей сейчас не «наводился» так на эту женщину, как было буквально вчера. Нет, он по-прежнему видел перед собой красавицу, но… То ли ночь с Верой, то ли только что завершенный разговор с Ольгой? Однако мог вполне держать себя в руках, даже на оголенные «предательским» халатиком ножки не смотрел.

«Не смотрел, я говорю! И — да, красивые ножки, без сомнения. Но… Да и пусть их!».

Женщина, видимо, тоже почувствовала какое-то изменение, ибо внимательно разглядывала сына.

— Ты с кем сейчас разговаривал? — все-таки не выдержала.

— С Ольгой же! Я тебе говорил про нее. Договорились, что пойдем прогуляться вечером.

— Опять до утра? — «ехидства бы ей поубавить!».

— Ох, мама, мама… Хотел бы до утра, но Оле завтра к восьми на работу. Я же не изверг, чтобы мучить девушку бессонницей.

Женщина усмехнулась:

— А девушку ли?

— У-у-у… Клавдия Сергеевна… Ц-ц-ц… — с улыбкой покачал он головой, глядя в глаза матери в зеркале, — Нечестная игра. Ох, и нечестная. Грубовато играете, красавица! Прямо вот — неспортивное поведение.

— Чего это… — она обиженно надула губки.

— Слушай! А хочешь, я тебе анекдот в тему расскажу? — развеселился парень.

— Неприличный наверняка, — не столько спросила, сколько «поставила диагноз» мать.

— Ну, решай сама. Так вот, слушай: ругаются мать с сыном, она ему претензии вываливает, он — ей. Чтобы оставить последнее слово за собой, мать, выходя из комнаты, говорит: «И вообще… Я твоих шлюх даже никогда не ругала!».

Женщина посидела секунду, пытаясь не рассмеяться, но потом все же фыркнула.

— Да уж… Жизненный анекдот, ничего не скажешь.

— Слушай другой: у парня день рождения, он позвал своих друзей и подруг. Пришли компанией гости, и сын, зайдя на кухню, говорит матери: «Мама! Среди девушек — моя подруга. Угадай — кто?». Мать хмыкнула: «А чего здесь гадать: вон та!». Сын удивлен: «А как ты узнала?». «А чего там узнавать? Она мне сразу не понравилась!».

Мать засмеялась:

— Всегда знала, что анекдоты точно передают жизнь!

— Ладно… Что мне тебе рассказывать и показывать? — вернулся к цели их занятия парень.

— Покажи, как ты мне волосы тогда укладывал, — попросила женщина, — в следующий раз попробую объяснить в салоне. Очень уж мне понравилось и подружкам моим тоже.

Прежде чем начать мастер-класс, Сергею пришлось немного подготовиться: поставить еще одно зеркало из тех, что побольше, позади матери, чтобы было видно, как он ведет укладку.

— Здесь все вроде и просто, и в то же время — сложно. Вот смотри, я выравниваю все пряди… Потом начинаю сзади и снизу… Локон за локоном… Закрепляю все их на затылке — снизу. И потом — повыше. Видишь, в чем сложность? Их нужно уложить также ровно и закрепить…

Сергей старался делать все не спеша, тщательно, показывая и рассказывая.

— Они ложатся друг на друга, верхние закрывают нижние…

Женщина покрутила головой:

— Действительно: вроде все просто, но и как-то сложно… А сегодня у тебя получилось даже аккуратнее.

Парень хмыкнул:

— А представь — если бы я делал такую прическу по пять раз на дню? Да я бы так руку набил, что не глядя бы это делал.

— Ладно, — кивнула мать, — давай перейдем к макияжу.

— Здесь тоже ничего сложного, просто нужна внимательность и некоторая доля здравого смысла. А еще — чувство меры. Не нужно накладывать тонну штукатурки, этим красоты не добавишь…

Сергей, а сейчас, в большей мере, именно Плехов, рассказывал некие прописные истины зрелой женщине.

«Однако, эти прописные истины — они таковыми стали там, в будущем, с массой глянцевых журналов, с кучей видеоуроков, где визажисты-профессионалы рассказывают и показывают секреты своего мастерства. Да и то — далеко не все женщины всё это освоили. И встречается куча дамочек, которые либо размалеваны, как папуасы из племени „мумбо-юмбо“, либо просто с неудачно подобранным макияжем!».

— У тебя очень красивое лицо: правильный овал, четкий подбородок, тонкий, красивый нос, интересный разрез глаз… Губы полные, но и очерчены идеально. Брови… Красивые брови. Погоди, где здесь у тебя пинцет? Ага… Вот эти несколько волосинок нужно убрать, они немного выбиваются… Вот, так будет лучше. И не вздумай делать ту глупость, которую совершают сейчас многие женщины — ни в коем случае не выщипывай их в нитку. Вообще, не понимаю этого — сначала выщиплют, а потом рисуют их карандашами и тушью. Зачем? Что это за дурь?

Серега рассказывал все это женщине, объяснял и даже не обращал внимания, как она внимательно и в то же время удивленно выслушивает его.

— Немного припудриваем щеки — чуть-чуть, только чтобы изобразить небольшую тень: получится, как будто щечки чуть впалые. Ты запомнила, что для тебя нет синих и зеленых теней? Вот. Только теплые, естественные тона. Может быть, на тон темнее или светлее естественного цвета кожи. Но — не более того! А вообще… Вообще, нужно просто выделить время… В выходной день, к примеру. И попробовать, не торопясь и не отвлекаясь, разные варианты макияжа. Попробовать, внимательно посмотреть, что получилось. Смыть все к черту и пробовать заново. Так, за пять-шесть раз ты поймешь сама — что тебе лучше подходит.

Женщина вроде бы успокоилась и даже выглядела расслабленной. А Серега все курлыкал, как журавль, или мурлыкал, как кот. Так мурлыкал, что сам себя чуть не усыпил. Потому и не заметил, как тронула легкая улыбка уста женщины, чуть прищурились глазки.

— Сереж… — совсем негромко, чтобы заранее не вызвать тревоги.

— М-м-м? — парень сейчас разглядывал веки женщины, пытаясь подобрать более подходящие тени для них.

— Сережка… Признайся… С Верой у тебя… Было?

Бам-с! Как пыльным мешком из-за угла. Сергей опешил:

— Эта… Ты чего, мам?

— Нет, ну, признайся же — ведь было, да?

Он замотал головой:

— Нет. Не было ничего!

— Сереж… Ну как же не было? Как не было-то? Ведь и помада на рубахе — ее, и духами ее она вся пропахла. Я же не дура… Ну, так как — было? — женщина даже подалась вперед, как кошка, которая выцеливает воробья: топ-топ-топ — беззвучно, и замерла… дождалась, когда птичка снова расслабится, и снова — топ-топ-топ… и уже ближе.

Сергей почесал бровь, хмыкнул:

— Мам… Ты сейчас меня пугаешь. Это что за зацикленность: спал я с женщиной или не спал. Не спал. Но… Боюсь я за Веру, с таким настроем дело ведь и до пыток дойдет — в жутких подземельях. Есть у вас в управлении подземелья? Чтобы глубокие, темные и сырые. И там — цепи по стенам, факела коптящие, палачи в кожаных фартуках… И стоны мучеников и скрежет зубовный.

Посмотрел на мать в зеркало и вздрогнул: очень уж она сейчас напомнила Монику Беллуччи то ли в «Братьях Гримм», то ли — в «Братстве волка». Красавица, без сомнения, но и жутковатая — до оторопи и мурашек по спине. А женщина, как специально подыграв, улыбнулась эдак — коварно и как будто пропела:

— Есть подземелья, есть, как же без них? Пусть и не сильно глубокие, и не сырые вовсе. Мы там бухгалтеров-прохиндеев на путь истинный выводим.

А потом расхохоталась:

— Ты чего, Сережка? Испугался, да? А вот то-то же! Будешь знать, как мать обманывать. А то — не спал, не спал… Я же уже знаю — спал, у тебя же все на морде написано. Но вот то, что ты за женщину беспокоясь, все отрицаешь… Это ты молодец. Да успокойся ты, ничего твоей подружке не будет. Так только… Потреплю ее маленько, чтобы знала…

Женщина задумалась, покусывая губы и прищурив глаза.

— Мам… А этот… Эдик…

Мать вдруг рассердилась:

— Ты совсем меня за дуру держишь, сынок? Понятно же, что Эдик ни о чем не узнает.

Пытаясь успокоить расфыркавшуюся как кошка мать, Сергей поспешил уточнить:

— Я не об этом сейчас… Мне вот непонятно, а что у вас общего с этим Эдиком? Ведь зануда же — поискать еще. Да и в компании он…

— А это, Сережка, не так просто… Он, конечно, зануда, но и очень хороший специалист. Мне иногда кажется, что у него в голове арифмометр вместо мозгов. Эдик знает, наверное, все, что связано с торговлей: законы, постановления, рекомендации. И цифры нашего управления помнит, как бы не на десять лет в прошлое. И советы подчас дает такие, что само по себе — дорого стоит. Да, и еще… Тоже немаловажно: все идет к тому, что в скором будущем быть этому Эдику заместителем нашего начальника. Так что… Сам понимаешь: мне с женой такого человека дружить нужно, а не закладывать ее за какую-то мелкую интрижку.

Вот за «мелкую интрижку» Сереге, честно говоря, было несколько обидно:

«Да-да… Я помню, как Верочка то стонала, как „вомпёр“ на солнце, то верещала как… Очень уж ей понравилось, а к утру и вовсе чуть не бездыханной лежала, только сил и хватало, что поглаживать „предмет восхищения“. „Делай со мной все, что хочешь!“. Ну я и делал, а чего? Всяко и с большим разнообразием. Нет, ну задница у Верки, конечно, мое почтение! Очень уж ее было приятно… Х-м-м… Правда, перед отъездом все-таки пришлось женщину подлечить, иначе болело бы у нее все. „У меня как будто колокольчик внутри… Так неслышно звенит и дрожит… Этот звон нарастает, и дрожь эта… А потом — раз, и я как будто сознание теряю!“. В общем, к утру счет был „Семь“ — „Четыре“. А может, и больше: я ж ее не допрашивал, так только могу судить — по наиболее ярким моментам!».

После мастер-класса сын с матерью уселись составлять список необходимых для парня покупок. Нужно было все — от трусов и носков до верхней одежды. Покупать ли сейчас зимнее? Вопрос. С одной стороны — лето только начинается, да и на складе том, по словам матери, могло остаться только то, что не было распродано ранее. С другой стороны, ближе к сезону, вместе с новыми поставками одежды, оживятся и блатные покупатели. Лишний раз туда будет не то, что не заехать, но… Хлопотно будет, ведь Клавдия Сергеевна, несмотря ни на что, не являлась самой большой «шишкой» в лесу. Потому и у Риты могли возникнуть не то, чтобы проблемы, но некоторое непонимание руководства возможно, если Серега вдруг столкнется нос к носу с кем-нибудь из областных «небожителей». Зачем такое? Правильно — ни зачем.

По самому перечню Серега попробовал спорить с мамашей, но потом, в глубине души, махнул рукой решив:

«Все равно по-своему сделаю!».

Список получался большим, парню оставалось лишь чесать затылок:

«А хватит ли вообще у меня денег на все это?».

Мать притащила откуда-то шикарный новый кожаный портмоне «Витхен»:

— Вот, бери, а то будешь, как босяк — деньги по карманам рассовывать. У отца, конечно, получше — английский, а этот всего лишь польский. Но все равно — хороший.

— Мама, я вот уже видел и в «стенке», и в кладовке разные вещи: новое все, в упаковках. Это откуда и зачем вам столько всего?

Женщина пожала плечами:

— Да ты знаешь… Как-то все накопилось. Дарят же: мне дарят, отцу дарят. По разным поводам: Новый год там, или день рождения, Восьмое марта или 23 Февраля. А то и без повода. И вещи все хорошие… Видел, сколько в кладовке постельного белья? Вот, и ведь все комплекты — новые. У отца тех же зажигалок… Не знаю сколько. Бритв электрических штук три. Кстати! Надо тебе бритву взять.

— Да я уж как-то привык станком… — пожал плечами Сергей.

— Одно другому не мешает. Да и станок тот твой… Тоже поменять надо, а то смотреть страшно: облезший какой-то, ржавый. У отца лезвия к станку возьми, у него хорошие есть, не «Нева», уж точно.

«Если все это будет улучшать мою жизнь здесь, делать ее более комфортной — глупо отказываться. Я вам не Михаил Суслов, я не аскет!».

— Мам… Я вот что хотел еще спросить: а где можно подстричься? Чтобы стригли хорошо, а не на отъеб… Извини. Чтобы хорошо стригли, хотел сказать.

Мать осмотрела парня, даже поворошила его невеликую стрижку:

— А зачем тебе стричься? Ты же не оброс еще толком.

— Нет, мама. Не оброс и обрастать не собираюсь: я не Джон Леннон и даже не Пол Маккартни — мне со сцены не выступать. Потому и спрашиваю: в армии привык носить короткие стрижки, мне нравится.

Женщина пожала плечами:

— Интересно… Мужчины обычно стригутся, где придется. А так… Хорошие салоны есть в центре города: «Сказка», «Чародейка». «Мастерица» еще… Но там ведь запись: женщины постоянно туда идут. Я даже внимания никогда не обращала — а есть ли там вообще мужские залы. Хотя… Думаю, все же — есть.

Потом Серега варил суп — как и пообещал бате. Мать снова внимательно наблюдала за тем, что и как он делает. Да там никаких секретов и не было, разве что копченостей для запаха и вкуса добавить.

— Вообще-то, свиной окорок был бы лучше, но так как его сейчас в наличие нет, обойдемся остатками копченого гуся, — объяснял он женщине.

Да, вот еще что: Сергей порезал часть булки на сухарики, кои и приготовил в духовке. И ведь понравилось! И матери понравилось, и отцу. Тот вообще сухари зачерпывал из вазы своей немаленькой жменей и сыпал в суп бессчетно.

— Уважил, Серьга… Уважил! — пошлепал отец себя по животу, — Мать-то супами меня нечасто балует, а ведь мы русские же люди, как нам без похлебки-то? Помню, малым еще был, мамка все время по весне щи варила… Жрать-то особо нечего было, вот отправит меня, да других детей по огороду шариться: где крапивы свежей, только что вылезшей, нарвем, где былинку щавеля… Все в ход шло! А чтобы суп повкуснее казался — на чугунок пару яиц разболтает да выльет. Вкуснятина!

Мать хмыкнула:

— Ну да, вкуснятина… С голодухи-то!

— Ну так, по-разному, бывало, по-разному… Вот ближе к войне в колхозе получше жить стали: и молоко ребятишкам выделять начали, да и зерна побольше на трудодни. Куры опять же… Коровенка у нас своя была. Даже овечек прикупили… А потом — эхма… Все рухнуло. М-да… Так я чего говорю-то? Вот прошу мать такой суп сварить — так не варит же! Слышь, Серега — может, ты сподобишься?

— Да где здесь крапивы-то найти? И щавеля? — возмутилась хозяйка, — Или я тебе должна по дворам и пустырям бродить в поисках?

С Ольгой Васильев тоже погулял хорошо: поболтали, посмеялись, в завершение — от души нацеловались и натискались. Девушка позволяла ему все. Х-м-м… Почти все. Пытался Серега затащить ее в гараж, благо ключ у отца запасной взял, а там — диван… Но Ольга, посмеиваясь, мягко, но непреклонно отвергла все непристойные предложения. Щелкнув Серегу по носу, засмеялась и шепнула на ухо:

— Сереж… Я не против, но вот так — не хочется. Впопыхах как-то, как малолетки, с оглядкой. Давай я эту неделю отработаю, а потом мы с тобой что-нибудь придумаем. Тебе же отец машину брать разрешил? Ну вот видишь — значит, все можно сделать лучше. Просто потерпи, хорошо?

В понедельник утром… Опять же — не с самого утра, а чуть позже — чтобы планерки все закончились, и народ перекурить успел, Васильев прибыл в паспортный стол районного «овэдэ». Паспортистка — «ничётак» молодая женщина, в модных чуть расклешенных брючках…

«Ну вот не нравятся мне нынешние женские брюки, не нравятся! Ну что это за пояс такой, высоченный? Уходит этот пояс чуть ли не к подмышкам, оттого жопка кажется… Как их еще называют: жопка-луковичка! А в принципе-то: вполне симпатичная попа, только пояс брюк нужно опустить и всего-то!».

Молодая женщина с модной короткой прической — беспорядочные букли, в вязаной, опять же, облегающей кофточке, метнула оценивающий взгляд на Серегу. Не показался, видно, он ей — во все тех же батиных коротковатых брюках, в простой рубахе с подкатанными рукавами. Пролистала паспортистка Серегин военник и объяснила:

— Я сейчас к начальнику схожу, паспорта призванных в армию у него в кабинете, в сейфе хранятся. Подождите минуточку.

Однако вернувшись действительно через минуту, предложила парню пройти в кабинет к «боссу», дескать, разговор у того есть. Начальник паспортного стола оказался капитаном лет сорока на вид. Но вид этот, по разумению Васильева, офицер имел забавный: невысокого роста, плотненький, сей сотрудник милиции имел модные сейчас усы подковой, и очень ухоженные, только совсем немного не доходящие до усов, бакенбарды. А брови его были таковы, что капитан явно косплеил самого Леонида Ильича.

«Вроде и немолод, но за внешностью и за модой — следит. Вылитый кот, этакий мордатенький, довольный собой и жизнью, кот!».

— Васильченко, так? — указал капитан Сереги на стул перед своим столом.

— Васильев, тащ ктан. Здравия желаю!

— Ага, Васильев… — капитан встал, прошелся по кабинету, размеренно так, с чувством собственного достоинства, — А зовут тебе как?

— Сергей Николаевич, тащ ктан… — сержант изобразил готовность встать, но был мягко, «по-отечески», усажен на место капитаном.

— Оч-хорошо… — улыбнулся капитан, — А я, значит, буду Геннадием Гавриловичем. Капитан милиции Онищенко моё фамилие. Я, стал-быть, начальствую над паспортным столом нашего РОВД.

Васильеву был знаком такой типаж сотрудников милиции. В общем-то, неплохие люди, может быть, чуть недалекие, но — неплохие. И вот сейчас капитан Онищенко рассказывал Сергею о высоком звании сотрудника милиции вообще, и работника паспортного стола — в частности. Говорил капитан негромко, но убедительно, частенько задавая риторические вопросы, или вопросы, на которые сам же и отвечал. При этом жестикулировал, артикулировал, обращался то к классику и основоположнику, чей портрет, как и полагалось, висел на стене, то к окну, чуть прикрытому бежевыми шторами.

«Хреново, видно, в паспортном столе с кадрами. Нет, так-то кадры есть, но вот с мужчинами здесь явный непорядок: нету их вовсе!».

К чему склонял Васильева этот «кот-баюн»? Так, понятно же к чему: отслуживший в милицейских частях, имеющий среднее специальное образование Васильев, как никто иной подходил, по мнению Онищенко, к занятию должности инспектора местного стола. Типа «отучим», «подучим» и вперед, к повышению уровня работы отдельно взятого подразделения.

«Это и в будущем останется: в паспортно-визовых службах работают одни женщины. Ну кого прельстишь должностью, чей потолок — старший лейтенант? Капитан — только в порядке поощрения, за безупречную двадцатилетнюю службу. А уж майора получить — нужно начальником стать, никак иначе. А как садили потом, в будущем, этих 'пэвээсников»: что ты! Нет, за дело садили, за взятки, не поспоришь. Но… Как будто именно они и выстроили всю ту преступную схему, когда «гости с юга» стали получать российские паспорта легко и с песней. Нет, ребята, та схема обустраивалась с куда более высоких постов и кабинетов. А местные служители — они как те зиц-председатели Фунты, за копейки «брали» «срока огромные, кого не спросишь — у всех Указ».

— Ну так что, Василевич, согласен со мной? — по-ленински, наклонив голову, прищурился на Серегу улыбающийся капитан.

«Нет, не кот-баюн, и даже не Брежнев. Ролан Быков ака „Кот Базилио“. Котелка вот только нет. А так — да, вылитый!».

— Так точно, тащ ктан, согласен. Сам уже думал в кадры УВД обратиться…

— Это же просто замечательно, Семен! — возрадовался, потирая руки, Онищенко, — Давай-ка я сейчас нашему замполиту позвоню, мол, есть у меня «кадр».

— Тащ ктан! Извините… Тут есть некоторый вопрос… Я ведь службы пока не знаю…

Капитан снисходительно согласился, даже посмеялся: ну, конечно, не знаешь, кто бы спорил?

— Службы не знаю, потому не хотелось бы идти оформляться от какого-то конкретного подразделения. А так… Приду в кадры УВД — сам от себя. И уж там — куда Родина пошлет!

Базилио… То есть, — Онищенко явно загрустил, хотя и был вынужден согласиться: да-да, все правильно, куда Родина пошлет, там и службу нести. Политически грамотная, ответственная позиция настоящего комсомольца, не поспоришь!

— Так как, ты говоришь, твоя фамилия? — посмурневший капитан открыл даже на вид тяжеленую дверь сейфа-монстра.

— Васильев, тащ капитан. Сергей Николаевич Васильев.

Посмеиваясь про себя, Васильев вышел из РОВД, просмотрел еще раз свой паспорт, которого он не видел два года, засунул вместе с военным билетом в карман.

«Интересно, а Онищенко эту паспортистку — „того“ или — нет? Дамочка-то вполне. А уж служебных романов за время службы я перевидел массу. И послушаешь людей, так вроде все понимают: не „долби“, где живешь, и не „долби“, где работаешь. А на деле… М-да уж… Ну а ты сам-то — святой, что ли? Так ведь нет, ни разу не святой. И вот что… В святые я записываться пока погожу: по опыту Сергея Васильева-старшего понимаю отчетливо, насколько коротка жизнь. И там-то, на склоне лет очень уж жалеешь, что в той или иной ситуации… Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал!».

До времени, назначенного Ритой, то есть до поездки на склад, было еще довольно далеко, потому Сергей вернулся домой, чтобы перекусить. Даже поваляться с гитарой немного получилось, однако по мере приближения срока, в голову парня полезли разные мысли, в большей части — все более срамные, касающиеся «тещи».

«Ладно. Назначено на пятнадцать, приеду пораньше, к двум. Вдруг получится… Х-м-м… А что — получится? Ну, что-нибудь, да точно получится: либо одежду выбрать, либо… Либо и то и другое. Да-да… Как говаривал товарищ В. Пух, отвечая на глупый вопрос приятеля: 'Нам и того и другого. И можно — без хлеба!».

Васильев, приехав к указанному месту, несколько растерялся: это был не склад. Точнее, это был не один склад, это был комплекс складов. Причем территорию они занимали вполне большую, и даже проходных было несколько.

«Нет, ну… Женщины же, что здесь еще скажешь! Мамаша-то, видно, была здесь уже не один раз, знала, что здесь и как, куда подъезжать. А я-то — впервые, а здесь… Катаюсь вдоль этого забора уже хрен знает сколько времени. Причем, что характерно, аншлаг с наименованием улицы и номером — один, в-о-о-н там, на самом углу. И все. Куда ехать дальше? И сотовых же нет, чтобы связаться с Ритой!».

Но все-таки проходную он нашел. Въедливый невысокий дедок-вохровец тщательно проверил у Сереги паспорт, затребовал документы на машину.

«И ведь до чего тщательный, прямо вот… Карацупа. Правда, без Индуса. 'Мы не сцым с Мухтаром на границе! Мухтар маленько сцыт, а я вообще не сцу!». Но чего ворчать? Здесь «школа» чувствуется, «школа», а не простая вредность. Мимо такого дедка хрен проскочишь… «Товарищ Сухов мимо нас не пролетит и муха!».

Дедок не просто проверял документы, он и позвонил еще пару раз, что-то выясняя. Однако в заключение огорошил Васильева:

— Это тебе не к нам. Тебе от поворота нужно было не вправо свернуть, а влево. Так что… Бывай, паря!

Опешивший Серега переспросил дедка:

— Так… А как мне сейчас быть? Назад-то я не проеду — тут же одностороннее…

— А это уж ты сам соображай! — пробурчал дедок и выставил парня за дверь проходной.

«Вот же мухомор старый, он еще, получается, и развлекается!».

Но — нашел, нашел все-таки! На нужной ему проходной снова проверили документы, снова — звонили-уточняли, но открыли откатные ворота на электрическом приводе:

— Вправо ехай до конца, а потом… Да там увидишь: склад такой небольшой, кирпичный, одноэтажный.

Склад был похож на старинный станционный пакгауз: приземистое, из красного старого кирпича здание, расположенное в углу территории, диссонировало с остальными новыми, здоровенными зданиями из железобетонных панелей. Оставив машину на небольшой стоянке возле торцевого входа, Сергей подергал обшитую жестью дверь — закрыто изнутри.

«До чего же ты, Серега, внимательный⁈ Вот же кнопка звонка справа!».

Дребезжащая, режущая ухо трель донеслась даже через толстую дверь.

«Ничё так… А как же у них внутри-то здорово звенит, должно быть. Да в гулком помещении склада!».

К его удивлению и некоторому разочарованию, двери заветного склада открыла вовсе не «королева Марго», а незнакомая ему полноватая женщина средних лет. Открыла и уставилась на парня с явно видимым ожиданием.

— Ах да! Я к Маргарите Зиновьевне, Меня зовут Сергей Васильев, — немного неловко кивнул парень.

«А чего ты, ушлепок, ждал? Что Марго сама тебе откроет? Ага, в черном пеньюаре и кружевном белье. Чес-слово, озабоченный! Люди, вообще-то, работают, и только тебе спермотоксикоз на мозги давит!».

Женщина кивнула и кратко распорядилась:

— За мной иди…

Склад внутри был довольно благоустроенным: не какие-нибудь невзрачные стеллажи с «богачеством» разным. Нет, стеллажи-то как раз-таки и были, но вполне себе симпатичные, как бы даже не лакированные деревянные. И заполнены те стеллажи, были всякими коробами, коробками и коробочками. Центр всего немалого помещения был отдан именно этим «единицам ответственного хранения». А вот по бокам были размещены шпалеры, на которых висело всякое-разное и тоже в немалом количестве. И пол не какой-нибудь бетонный, а вполне себе мраморной крошки.

Но присмотреться Сергей не успел, ибо появилась хозяйка сего заведения. Рита в этот раз была в некоем сером платье-халате, которое ей, кстати, очень шло: поясок на поясе подчеркивал наличие талии, длиной платье лишь чуток прикрывало колени, а сверху, в вырез этого халатика выглядывала стильная светло-серая водолазка. В общем, Рита соответствовала ожиданиям Васильева, однако голоса нескольких женщин где-то неподалеку давали понять, что сметанки этому котику сегодня не обломится.

— Привет, Сережа, — мило улыбнулась женщина, а на его не очень-то довольный взгляд в сторону голосов, пояснила, — У нас по понедельникам санитарный день, вот девочки порядок и наводят. Пойдем ко мне в кабинет…

Кабинетом оказалась своеобразная выгородка в углу склада.

«А ничего так здесь, уютно!», осмотрелся Сергей.

Стол с настольной лампой, сейф в углу, пара стульев. Однако и диванчик присутствовал. Вроде бы и ничего особенного, однако как-то было по-женски стильно и комфортно: не какая-нибудь берлога скряги-кладовщика.

— Чая хочешь? — улыбаясь, спросила его Марго.

«Я б тебе сказал, чего я хочу, но — не буду, так как бесполезно это!», с раздражением подумал Серега.

— Нет, Рита, я недавно пообедал. Спасибо.

— Ну, нет так нет. Где там твой список, рассмотренный и утвержденный Клавой? — женщина неприкрыто насмехалась над ним, видимо, на морде у Сергея было написано все разочарование от ситуации и несбывшихся надежд.

— Вот… Только я сразу скажу, что все именно по списку я брать не буду! — помотал головой для убедительности парень.

— Да? А чего так? — женщина внимательно изучала «арматурный документ», — Вроде бы все толково написано.

— Костюм я брать не буду…

— Почему? — опешила Рита, — У нас есть очень хорошие костюмы: и наши, и импортные; и «двойки», и «тройки». Хочешь — классические, а нет — так есть и более модные. Такие, знаешь, с накладными карманами, приталенные и с расклешенными брюками.

«О нет! Такое мне точно не нужно!».

— Рит… Я предлагаю поступить по-другому: начнем, пожалуй, с нижнего белья. Трусы есть? Желательно трикотажные, как их еще называют — «боксеры».

— Вот! — кивнула Марго на стопку вещей на полке, — кое-что я приготовила еще до твоего приезда.

— Х-м-м… А размеры откуда узнала? — удивился Серега.

— Ой, Сережка… Какой ты все-таки… Я здесь работаю уже чуть не десяток лет, на глазок навострилась определять, — отмахнулась, смеясь, женщина.

Трусы были именно трикотажными, производства Польши, разных цветов, из оттенков, что потемнее. Здесь же оказалась и стопка носков.

— Думала тебе что-нибудь из наших носков предложить, но… Пока резинку делать толком не научились, да и ткань полностью натуральная, без синтетики. То есть, при носке будут растягиваться, а к концу дня в полное непотребство превращаются.

По списку пришлось все же пробежаться. Васильев запросил пять сорочек, но с обязательным условием — именно «классику», без дурацких принтов, с нормальными воротниками, и вообще — однотонных. Одна белая — на всякие торжественные поводы, и четыре разных тонов зеленые и синие.

«Есть? Есть. Что-то это мне напоминает юмореску, где мужик был премирован посещением такого же склада. Да, там, где Ильченко и Карцев!».

Были отобраны два свитера — особо модной сейчас линейки: «лапша» и «косичка». Оба с широким воротом, чтобы и на сорочку надеть было возможно.

— Терпеть не могу, когда горло что-то сжимает! — пояснил Васильев свой отказ от водолазок любых форм и расцветок.

— Сережа… — довольно жалобным тоном тянула Ритка, — Сереж… Может, посмотрим что-нибудь из костюмов. Мне же Клава потом все нервы вымотает, если ничего не возьмешь.

Скрепя сердце, Серега согласился «посмотреть».

«Выбор здесь, конечно, есть. И расцветка, и ткани — сразу видно — хорошие. Фасоны, правда, все больше непривычные, но то дело такое — времена совсем не те, в которых выпало жить Женьке Плехову. Но все — не то. Хотя… А вот это что такое?»,

Почти в самом углу шпалеры Васильев заприметил… Пиджачок. Твидовый, между прочим. Почти клубный. Расцветка… Ну, такая: «елочка», но зеленовато-бежевого невнятного цвета. И даже положенные замшевые накладки на локтях имелись. Однако! На этикетке значилась неизвестная Сереге фирма и английский лев, вставший на задние лапы.

— Х-м-м… Точно — его? — засомневалась Ритка, — Нет, так-то пиджак неплохой, английский, между прочим. Только он без пары — брюк, то есть нет. И это… Сам видишь, цвет такой, что не каждый наденет.

— А я и есть — не каждый! — засмеялся Серега, — Вот бы еще по размеру подошел…

Пиджак подошел. Под него уже Васильев выбрал темно-серые брюки в тонкую черную полоску, и светло-серые брюки полегче — явно что-то из летнего гардероба. Обувь… Вот обуви на складе было немало, на удивление.

— Ни хрена себе… — удивлялся Сергей, крутя в руках стильные строгие туфли, — Это же натуральные «оксфорды». Х-м-м… Бунде Републик Дойчланд. Бундесы, значит…

— Сереж… А что такое — «оксфорды»? — заинтересовалась Марго.

— «Окфорды», Рита, это модель мужских туфель. Изначально — английские, назвали их так оттого, что их очень полюбили носить студенты означенного учебного заведения. Очень неплохие, стильные, всегда модные. Вот смотри, отличительная их черта — закрытые берцы. Видишь, вплотную друг к другу подходят, язычок меж ними вообще не выглядывает. И узора из перфорации на них нет. Кстати, узор этот сразу говорит, что перед нами уже не «оксфорды», а «броги» или же «дерби». А вот и они, кстати…

— На эти туфли, Сереж, уже многие мужчины нацеливались, но видишь — у них какой-то изъян… Вроде бы они черные, но на носках и сзади почему-то проглядывает коричневый цвет. Окраска кожи некачественная, что ли…

— Да нет… Скорее всего, так и было задумано. В отличие от «оксфордов», которые носятся только с классическими костюмами, эти туфли позволяют некоторые вольности, к примеру, их можно надеть с джинсами. Вот их-то я и возьму.

— А почему не «оксфорды»?

— Ну, я же уже сказал, что костюм брать не буду. А к этому клубному пиджаку «дерби» лучше подходят.

— Сережка! А джинсы? Джинсы-то брать будешь?

Васильев призадумался:

«С одной стороны, сейчас джинсы в Союзе еще не набрали той безумной популярности, которая перейдет в настоящее сумасшествие уже лет через пять-семь. К тому же насколько я видел, молодежь предпочитает в это время джинсы-клеш, а мне, как уже не раз было сказано, такое — на хрен не надо! Вот если будет „классика“?».

Нашлись. Нашлись классические «Вранглер», натуральный деним. Еще Сергею понравились брюки из микровельвета, не джинсовой модели, а как бы классические, но прямые, даже немного сужающиеся книзу. «Юговские» штаны оказались.

Как ни старался Васильев ограничивать себя, брать только самое необходимое, но покупок оказалось много. Благо, что у Риты на складе нашлись картонные коробки, в которые и было уложено все приобретённое. Покупатель оказался требовательным, даже чересчур разборчивым, что заставило «хозяйку Медной горы» уважительно поглядывать на парня. Оно и понятно: попади на этот склад кто-то с улицы, то оказался бы в прострации, как тот Карцев в известной юморной сценке, однако Серега, а точнее Плехов, бывал в магазинах и посолиднее, пусть это и было в реальности будущего. Три больших коробки в результате заполнили багажник «тройки». А потом еще пришлось их и домой перетаскивать, претерпевая, тык-скыть.

А сладенького мальчонке не обломилось! Нет, Рита вовсю флиртовала, заманчиво улыбалась, даже, как показалось Сергею, намеки делала, но вот когда он, улучив момент и оглядевшись, подхватил «тещу» за попу, то возмутилась и принялась шепотом выговаривать, что, дескать, «тут тебе не здесь», и вообще: «я не такая, я жду трамвая!».

«Как их вообще понять? Ведь улыбается, и комплементы явно нравятся, и то, что я так ее… х-м-м… неприкрыто вожделею, сама же и поощряет. А вот ручонками — ни-ни!».

Парень предпринял еще один натиск, когда Рита сама поднялась по стремянке, чтобы достать с верхней полки коробку с зимними ботинками: подошел, опять же — убедившись, что работницы склада где-то неблизко, и провел ладонями по ее ножкам, заманчиво открытым взору снизу. Вверх провел, до самых бедер и попы, затянутых в гладкий капрон. Женщина тихо засмеялась и снова шепнула:

— Ты что делаешь, нахал? Я же сейчас упаду.

— И прямо в мои объятия! Кстати, ты мне чай предлагала — так вот я уже согласный! У тебя на двери в кабинет задвижка крепкая? Никто не ворвется внезапно?

— Даже думать не смей! — фыркнула «теща», — И вообще, Сережка… Вот расскажу твоей матери, что ты здесь мне предлагаешь. Лучше подай мне руку, я спущусь.

Серега почесал затылок и в душе с раздражением плюнул: облом!

А красотка, пребывающая в «ягодном» возрасте, как будто продолжала издеваться: когда они вернулись в кабинет, предложила парню примерить вещи, а то, дескать, она не уверена, что все подобрано по размеру.

«Сама же полчаса назад говорила, что на глазок определяет, подходит вещь или нет. Мужской стриптиз любишь, Риточка? Ну, сейчас я тебе его продемонстрирую!».

Не торопясь, Серега примерил пару сорочек, джинсы, старательно делая вид, что абсолютно не смущается красивой женщины. Да он и не смущался, но вот ситуация складывалась такая, что «тот, кто живет своей жизнью» вдруг на что-то понадеялся и начал «наливаться соком».

— Трусы тоже будем мерить? — покосился на «тещу» с кривой ухмылкой парень.

— О-о-х-х… Нет, не будем. Они тебе точно подойдут, — медленно покачала головой женщина, не отрывая взгляда от места, где под тонким сатином скрывался «налитый соком» проказник.

«А что ж у тебя голос-то такой хрипловатый? А, Ритуля?».

Как будто услышав его вопрос, женщина медленно подошла и, протянув руку, пальчиками провела по шраму у него под левой рукой.

— Сережа… А где это ты так…

— Да так… Было дело… — сглотнув вдруг набежавшую слюну, прохрипел он, попытался снова обнять ее, но Рита отстранилась.

— Ну все, Сережа… Давай все сложим по коробкам, чтобы тебе удобнее было перетаскивать.

Разозлившись, Серега следующую провокацию сделал этак по-мальчишечьи:

— Рит… А у тебя на складе есть… Ну, презервативы?

Женщина хмыкнула и, не глядя на него, ответила:

— Есть. Тебе нужны, да? У тебя уже подружка появилась? Какой ты быстрый.

— Пока не появилась, но я на это очень рассчитываю.

Она отошла к стеллажу и, покопавшись внутри коробки, спросила:

— Тебе сколько? Трех пачек хватит?

Прикинув, что в пачке, скорее всего, три «штучки», Сергей как будто возмутился:

— Всего — три? Да ну, что ты! Это же только на раз!

Рита удивленно приподняла бровь, а потом расхохоталась:

— Сережа… В пачке десять штук. Ты сейчас хвастаешься, да? — и она покачала в руке продолговатой красной упаковкой.

— «Кохинор». Ага, индийские. Слушай, а европейских нет? А то мне парни говорили, что индийские размером маловаты.

— А ты сам раньше ими не пользовался? — с усмешкой наклонила голову «теща».

Серега немного смутился:

— Да как-то… Все больше «ба́кинскими» изделиями приходилось пользоваться.

Судя по всему, желая закончить столь двусмысленный разговор, Рита протянула ему три пестрых коробочки:

— Вот, «гэдээровские». Бывают у нас и итальянские, но редко.

Потом помолчала и лукаво улыбаясь, спросила:

— А ты ничего так… Не стеснительный. Не боишься, что я твоей матери расскажу?

— Думаю, она как раз сама бы это и предложила, только стесняется. У нее вообще это больная тема: все опасается, что меня какая-нибудь вертихвостка окрутит.

— А вот я ее поддержку, Сережка. Это и правда вполне вероятно. Знаешь, какие девки хитрые бывают?

Ужин подготовить парень не успевал, но старательно трудился над этим. Благо, что мясо из холодильника достал загодя, еще приезжая на обед. Обнаружилась квашеная капуста. Сергей попробовал, и ему понравилось: капустка была «с хрустком», с морковкой и свеклой, с брызгучими ягодками клюквы. Парень закинул в рот пару жменек, зажмурился от удовольствия: «Хороша!».

«Тогда и эти груздочки нужно доесть. Капуста, грузди… Х-м-м… Опять закуска под водочку. Мамаша опять будет гундеть, что с отцом 'причащаемся». Ну-ну… «Видит бог: не пьем, а лечимся!».

На горячее Серега придумал сделать отбивные. А вот с панировкой или в кляре? Вопрос, однако! А гарнир? А гарнир… Простая жареная картошка. Простая, но с хрустящей корочкой, на сале и с лучком поджаренным. Вредно, говорите? Ну, да. Но как вкусно!

Отец, как ни странно, с работы вернулся раньше матери. Обычно все бывает наоборот. Мужчина повел носом, заглянув на кухню, и довольно потер руки:

— Ай, молодца, Серьга! Ну и молодца! А я ведь с порога только нюхнул и все — полный рот слюны.

— Погоди, батя… Пока еще не готово. Долго у Риты на складе провозился.

— Да? Ну и как — все купил что хотел? — отец принял деловитый вид.

— Да. Все купил, после ужина покажу. Там у меня деньги остались, почти двести рублей…

Отец отмахнулся:

— Ну, остались и остались, оставь. Наверняка что-то еще купить надумаешь.

Цены на складе и впрямь поражали демократичностью: самой дорогой покупкой, пожалуй, был тот самый твидовый английский пиджак и венгерское зимнее полупальто, как называют подобное сейчас. Плехов же назвал бы его скорее тренчкотом: серое сукно «в елочку», двубортное, с поясом и капюшоном. Чем оно еще понравилось парню? Подстежка у пальто была из натуральной цигейки, а плечи и локти были усилены темно-коричневой кожей. Не дубленка, которую, кстати, предлагала Рита — югославскую, цвета кофе с молоком…

«На хер, на хер! Маркая она, и ухаживать за ней запаришься. Пятно посадить — как два пальца об асфальт, а чем прикажете чистить? Химчисток-то здесь… Нет, в Тюмени они есть, но вот сделают ли правильно, не угробят ли хорошую и недешевую вещь? А в Кировске с химчистками, думаю, совсем все тухло!».

С деньгами стал-быть, у парня стало все вполне благопристойно: две сотни, которые отец дал ранее, да остатки с «отоварки» на складе. Вполне!

«Может, и правда Ольгу куда-нибудь пригласить. Теперь-то я приодет как надо, уже стесняться своего вида не приходится. Х-м-м… Вообще-то, я и сам могу приготовить что-нибудь вкусное не хуже того ресторана, но звать ее домой? А здесь мамаша. Нет, если так, то только после отъезда родителей. Чтобы накормить, напоить… Ну и далее — по программе. Как там пел в КВНе один ушлый армянин? „И контрольный еще — 'отконьячена“!».

Хлопнула входная дверь, и веселый женский голос протянул:

— Ох, чуя я запахи… М-м-м… Сережка! Ты опять думаешь нас обкормить?

«Чмоки-чмоки» в щечки, на вопрос матери о покупках — ну как же женщина может забыть о таком — обещано, что все будет показано после ужина, а пока: «иди переодевайся и руки мой!».

— Мам… Мне нужно еще полчаса.

«Б-з-з-з!» — взвился зубной оскоминой телефонный звонок.

— Рита? Ага, сейчас-сейчас… Я только переоделась… Мужчины! Я телефон забираю в спальню! — подала голос из прихожей мать.

— Ма… Только недолго, полчаса и все, — напомнил сын.

Отец, притворно крадучись, притащил из кладовой бутылку водки и с оглядкой спрятал в морозильную камеру холодильника. Увидев улыбку сына, пожал плечами:

— Ну а чего? Капустка, груздочки, картошечка с отбивными — как тут не оскоромиться граммов да по сто?

Сергей пожал плечами:

— А я ничего и не говорю. Оно же понятно: не пьянки ради, здоровья для!

— Вот! — поднял палец вверх Васильев-старший, — Именно — все за-ради здоровья!

Сын успел сервировать стол, расставив закуски, разложить ужин по тарелкам и даже принялся намывать посуду, чтобы не накапливать ее в раковине.

— Мать! — повысил голос хозяин дома, — Ну, где ты там? А то мы долго ждать не будем, стынет же все!

Серега вытер руки, сложив полотенце повдоль, кинул его на тумбовый стол и развернулся к отцу с улыбкой, решив рассказать вдруг пришедший на память анекдот…

Вид ворвавшейся на кухню матери был страшен. Нет, выглядела она по-прежнему на все «сто», но горящие глаза, растянутые в злой улыбке губы? Подхватив полусырое полотенце, женщина с размаху залепила им по физиономии сына. Васильеву-младшему впору было добрым словом помянуть ротного, что загонял подчиненных на физподготовке со своими «самбами»: успел парень поставить блок, машинально подставил согнутую в локте левую руку. Сырая ткань обвила предплечье, но больно стегнула Серегу по уху.

«Ух ты! Чего это такое⁈».

Шлеп! Полотенце устремилось к «морде лица», но с другой стороны. И опять парня выручила реакция: блок правой рукой и правую щеку обожгло ударом.

— Да что такое-то⁈ — рявкнул весенним медведем Сергей.

Внятного ответа не получил: взбешенная женщина принялась осыпать его ударами все того же полотенца со всех сторон. Сыну пришлось уйти в глухую оборону: выставив локти вперед, ладонями закрыть лицо и ойкать, и айкать, когда полотенце все-таки достигало его многострадальных ушей и шеи.

Отец первые мгновения сидел, опешив, но потом спросил:

— Мать… Ты чего?

— Чего? — дыхание женщины сбилось то ли от быстрых ударов, то ли от переполнявшей ее злости, — Чего, спрашиваешь? Ах ты… Свинья… Ах, ты… Гад! Ах ты… Поганец…

— Мам… Ты чего, взбесилась, что ли? — завопил Сергей.

— Я взбесилась? Я сейчас тебе покажу, кто взбесился! Я тебе… Сначала этот сопляк Верку отодрал… Ах ты, сволочь… Закрывается он! А ну-ка — опусти руки! Я тебе сейчас… Сначала — Верку… Теперь — Ритку… Вот же вырастила на свою голову… Гада… Подружек моих крыть вздумал⁈ Ну, я тебе сейчас…

«Рауфик ва-а-щ-пе неувиновник!». Какая, на хер, Ритка? Не трогал я ее!' — хотелось завопить Сергею, но он как-то понял, что сейчас лучше промолчать.

— Гад… Вот же, гад… А ну, свинья такая… В глаза мне смотри, в глаза! — требовала беснующаяся женщина.

Отец попытался вмешаться: обхватил женщину за пояс и хотел вытащить ее из кухни.

— Руки убрал! Убрал руки, я тебе сказала! — зашипела «валькирия», — А то и тебе сейчас морду расцарапаю!

Решив, что полотенце, как оружие ей не подходит, мать бросила его на пол и принялась хлестать сына ладонями по голове. Это было, несомненно, ошибкой: блоки-то Серега не убирал — что он, совсем дурак, что ли? Пусть часть ударов и перепадало его «бестолковке», но ведь и руки женщина отшибала о локти и ладони наказуемого. Да там и голова ни хрена немягкая, откуда там мягкости взяться, если голова недавно демобилизованного — одна кость! После очередного, особенно неудачного удара, мамаша ойкнула и стиснула ладошкой другой руки отбитую руку.

— Сволочь. Ну какая же ты сволочь… — прошипела она.

Серега осторожно выглянул из «домика»: женщина кривила свои красивые губы, зло смотрела на сына, а отец выглядел ошарашенным, однако уже проглядывали в глазах веселые огоньки.

— Мама… Ты чего себе надумала-то? — негромко спросил парень.

— И правда, Клава, ты чего это все устроила… — опасливо протянул отец.

— Я устроила? — всплеснула руками мать, — Это я все устроила?

Потом, видимо, вспомнила что-то:

— А ну — снимай футболку! — потребовала торжествующе.

Сергей выполнил требования.

— Ага! Вот. Вот сам посмотри, Коленька: видишь шрам у него под рукой, — обличающе уставила руку на сына женщина.

— Ну, вижу. И что? — пожал плечами муж.

— Ты чего? Уже видел его, да? — опешила мамаша.

— Ну да, видел, — кивнул отец, — А ты чего — не видела, что ли? Серега же часто с голым торсом ходит: в душ там, или — из душа.

— А я не видела… — растерянно пробормотала мать, — Откуда у тебя этот шрам, Сергей?

Потом вдруг вспомнила:

— Ну ладно — мы. Дома могли увидеть. А Ритка-то откуда о нем знает? — и снова злая убежденность в своей правоте полыхнула в глазах женщины.

— Так это, мам… Рита попросила меня примерить некоторые вещи, вот и все. Сказала, что не уверена в том, что все подойдет. Вот я в ее кабинете и примерял кое-что. Тогда она, наверное, и увидела.

— Это Ритка-то не уверена, что все подойдет? — усмехнулась мать, — Да у нее — глаз-алмаз! Она не то, чтобы размер одежды влет определяет, она даже размер лифчика у любой бабы на глаз под одеждой определит.

Батя хмыкнул, покачал головой. А мамаша чуть покраснела: ну да, не подумав, разные интимные тонкости выбалтывает.

— Все? Успокоилась? — хмуро спросил Сергей, аккуратно ощупывая свое правое, наиболее пострадавшее ухо, — Мама. Еще раз говорю, я переодевался по просьбе Риты. Все! У меня с ней… К-х-м-м… Ничего не было.

Засмеялся отец:

— Клава… Ну ты уже вообще… И сына ни за что побила.

Женщина сконфуженно села на табурет:

— Нет. Но все-таки… Зачем она предложила тебе мерить вещи, если…

— А может, я ей понравился? — с вызовом предположил Серега, — А? Как тебе такая версия?

Батя снова рассмеялся, хлопнул себя по коленям:

— Ну, Серега… Но Ритка-то какова, а? И это… Мы ужинать-то сегодня будем? И так уже все остыло.

— Я в духовку сейчас все поставлю, за пару минут подогреется. А пока я пойду умоюсь, а то щеки и шея горят. А уши… Уши вообще к утру распухнут! — закончил Серега язвительно, глядя матери в глаза.

Умылся холодной водой, протирая лицо полотенцем, прислушался: на кухне что-то негромко бубнил отец, изредка похохатывая, мать отвечала ему виноватым тоном.

«Ну, уши-то не распухнут. Небольшой массаж и все будет в норме. А вот скаженная эта руки себе об мою башку точно отбила. Ей тоже массаж делать будешь? М-да… Ох и сделал бы я ей массаж… Только — другой! А если рассудить… Она меня ревнует, что ли? Х-м-м… Но ведь по поводу Веры была спокойна. Ну, почти спокойна!».

— Мать… Под такой ужин, да ради успокоения нервов, я думаю, стоит выпить по рюмке водки. Ты как — поддержишь нас с сыном? — ехидно ухмыляясь, спросил отец.

— Поддержу. Налей мне тоже. Нервы и правда чего-то совсем никуда… — буркнула женщина и виновато покосилась на сына.

Серега с подчеркнуто оскорбленным видом, молчал.

— Сережка… Ну, ладно, чего уж там… Погорячилась я, признаю. Но ведь она как сказала мне про шрам… А я ведь — ни сном, ни духом! И потом как в голову что вошло: это же, получается, она тебя голым видела? А как это? Вот…

Васильев-младший буркнул, как будто нехотя:

— Ладно… Но ты тоже… Нервишки бы тебе подлечить, что ли? А то так и на посторонних начнешь бросаться.

Мать примирительно погладила его по руке:

— Ну все, прощаешь?

«Показ модной одежды» норовил затянуться. Серега уже и взмокнуть изрядно успел, а матери все было интересно:

— Только вот пиджак этот… Ни к селу, ни к городу. Расцветка какая-то… Прямо болото-болотом.

Сергей мрачно выдохнул и принялся визуализировать сей гардероб: выбрал сорочку зеленого цвета; напялил серые брюки; туфли «дерби»; повязал галстук в косую зелено-бело-синюю полоску.

— А если вот так? — прошелся он по залу, повернулся туда-сюда.

Мать задумчиво молчала, покусывая ноготок. Хмыкнул отец:

— А чего? Мне нравится. Пусть не классический костюм, но — интересно. Я, кстати, сам бы также одевался. Не на совещание у начальства, конечно, а для повседневной носки. Надо у Ритки спросить, есть у нее еще такие пиджаки. Или сына снова к ней направить? Что, Серьга, съездишь к Ритуле еще разок?

Батя подмигнул сыну, насмешливо покосился на супругу.

— Не, батя, уволь. Я к ней поеду, а потом мне маменька снова уши драть будет.

— Помолчали бы уже оба! — возмутилась женщина, — Посмеиваться они надо мной еще будут. К Ритке той, что один, что другой… Вот же курва! Ладно бы ей хвостом крутить, но не перед такими же сосунками.

«Затаила она на Риту, затаила. Все же бабы, как ни крути, а очень чувствительные натуры. Знать-то могут ничего и не знать, но — чувствуют. Х-м-м… Странно, вообще-то. За Веру она так не нервничала, а вот за Ритулю… Как взревновала, ей-богу! Нет, ну ладно, я та еще скотина. И вкус к зрелым женщинам у меня уже давно сложился… Вот как ни гоню эти греховные мысли, но то и дело… Не могу я на нее смотреть как на мать, не могу. Ну, красивая же баба! Вот бы — как во множестве книг — была она моей мачехой… М-да… А бате, значит, рога ставить совесть позволит? Тоже хреново. Нет, надо уезжать. Надо!».

Бате не понравилось выбранное Сергеем пальто и зимние сапоги:

— Серега! Ну что это за ерунда такая? У нас, сына, Сибирь, между прочим, а не какая-нибудь… Венгрия. Что пальтишко это, что сапоги… Ну что это за «корочки» такие? Ты же в них дуба дашь уже при минус двадцати, а у нас-то морозы куда как серьезнее бывают.

— Бать… Так это же одежда «на выход». Понятно же, что в ней зимой не будешь часами на улице работать.

— Эх, Серега… — отец встал и вышел из комнаты сына, а через минуту вернулся и бросил на диван коричневую куртку с капюшоном:

— Вот, забирай. В ней-то точно не замерзнешь.

Васильев-младший развернул подарок:

— Блин… Это что такое? «Шевретка», что ли? Настоящая? Батя, ты где ее взял?

Отец отмахнулся:

— Да года три назад «летуны» в Уренгое подарили. А я ее и трех раз не надевал, так что — забирай.

Серега накинул знаменитую кожаную куртку. По размеру она подходила — «тютелька в тютельку». Съемный воротник из коричневой цигейки, съемная же подстежка из стриженой овчины. В такой куртушке и зимой не замерзнешь!

— Я тебе еще и сапоги монгольские отдам: их мне в Казахстане презентовали. Валенок не надо, до чего теплые! — пообещал отец, — они у меня сейчас в гараже, в шкафу стоят.

Не одобрил батя и купленную сыном шапку: тот опять «выпендрился» и взял не нормальную, меховую, а замшевую, на цигейке, с отложными ушами и кожаным козырьком. Цыкнул отец: «все форсишь!». Однако здесь вмешалась мать, поддержала сына:

— Коль, ну ты чего? Ему же по городу ходить, а не в тайге по пояс в снегу бродить. Ты ему еще волчий малахай предложи.

— А чего? Отличная вещь, я вам скажу: никакой мороз не берет. Правда, если поработаешь в нем, аж пар от головы валит.

А потом отец снова улизнул из дома — в гараж, конечно же.

— Ладно. Пусть и не все мне понравилось, но вещи все же хорошие, — признала мать, — Пока оставь их в коробках, я на днях все разберу, переглажу и в шкафу развешу.

— Вот еще, будешь ты с утюгом возиться. Что я, сам не смогу это сделать? Мам, знаешь, мне за два года в армии столько пришлось всего перестирать и перегладить — я в прачечную могу идти работать, буду ничуть не хуже тамошних работниц.

Увидев, как женщина, поморщившись, потерла руки, сын хмыкнул:

— Ну вот, руки об меня побила.

— Да! — чуть сварливо, а скорее — жалобно подтвердила мать, — Теперь болеть будут, а еще хуже — синяки вылезут. Что я на работе скажу?

— А ну-ка, пошли в зал! — скомандовал Сергей и потянул мать за руку, — Вот, садись в кресло.

Встав перед женщиной на колени, потребовал:

— Вытяни руку. Да, вот так — положи ее на подлокотник, — и принялся делать массаж, ласково и потихоньку вливая «силу».

Мать откинулась на спинку, поначалу странно поглядывая на парня, прислушивалась к себе:

— Как интересно! И правда — боль проходит.

— Массаж, Клавдия Сергеевна, великая сила! — самодовольно ухмыльнулся «лекарь».

Потом чуть отодвинул кресло от стены, зашел за спинку и принялся массировать женщине виски, затылок. Мать сидела, закинув голову на край спинки, прикрыв глаза, улыбалась и чуть слышно — в шутку — мурлыкала.

— Мам… А ты маски на ночь накладываешь? — поинтересовался он.

— Маски? Да нет, не накладываю. Как-то пробовала, но то лениво, то явная чушь получается. Если только кремом чуть смажу, у меня французский есть, хороший.

Найдя по совету матери тот крем, Сергей несколькими мазками нанес его на лицо красавицы.

— Сейчас я тебе массаж лица сделаю. И шею немного захвачу, — объяснил свои действия.

Мать сидела притихшая, млела.

— Мам…

— М-м-м? — чуть приоткрыла глаза она.

— Я хотел спросить… — и замолчал.

Красавица…

«Черт же все возьми! Ну что такое, а? Пока руки ей массировал, все норовил под подол халатика заглянуть. Сейчас же — глаза сами опускаются, пялятся в низко раскрытый ворот. А ведь там есть на что посмотреть! Даже чуток бюстгальтера виднеется. Красивая грудь, что ни говори!».

Женщина тем временем, широко раскрыв глаза, вовсю разглядывала лицо сына.

— Ну что же ты замолчал? Что-то спросить хотел?

— Да я… Мне интересно стало… Вот вчера ты как-то более спокойно… По поводу Веры. А сегодня прямо вышла из себя. Вот мне и интересно — почему так. Ведь ты же понимаешь, что у меня будут девушки и женщины. Ты всегда так будешь реагировать?

— Вот еще! — фыркнула мать, — Больно интересны мне твои подружки. Как ты анекдот рассказывал? Я про твоих шлюх никогда плохого слова не скажу. Разве что ты решишь жениться? Вот тогда — не обессудь — я внимательно буду смотреть на эту… Вера… Вера она моя приятельница. Просто приятельница, поболтать, посоветоваться, что-то обсудить или просто сплетнями поделиться. Она хорошая, но… Неблизкая. Душу я ей не раскрою, это — точно. А Ритка… Ритка — другое дело. Это моя подруга уже сколько лет. С ней мы уж и ругались столько раз, потом мирились, потом… У меня от нее секретов нет, а у нее — от меня. Мы даже, честно говоря, планы строили, как вас с Сонькой поженить.

Мамаша хихикнула, а сына покоробило: помнил он, что вышло из этого воплотившегося плана в прошлой жизни Сереги Васильева.

— Да? Ну не знаю, не знаю, — притворно вздохнул парень, — Сонька, конечно, девушка очень интересная, но она же замужем. Притом я тебе не лгал, когда сказал, что в ближайшие годы не собираюсь жениться. Даже на Софье.

«Уж тем более на ней!».

— Угу… Так что ты хотела сказать-то? Про Риту?

— Про Риту? — как будто удивилась мать, — про Риту я тебе ничего не собиралась говорить. Вот еще! Просто меня взбесило, что моя подруга… Сучка такая! Решила хвостом покрутить перед моим сыном. А ведь я ее предупреждала, курву… Пусть с другими грешит.

Серега неискренне засмеялся:

— Нет, ну а что тут такого…

— Я тебе покажу — что такого! — рассердилась мать, — Ишь, разговорился он…

— Все-все-все! Успокойся, я пошутил. Просто — пошутил. А ты уж… А вообще… Немного смешно… Анекдот такой есть…

И продолжая массировать лицо и шею женщины, Сергей принялся рассказывать.

— … а мать подумала: «Вот же дура! Как она лежит? Мальчику же неудобно!».

Вопреки ожиданиям парня, женщина не рассмеялась. Она вновь странно посмотрела на него, вздохнула и отодвинул его руки в стороны, встала:

— Вот я и говорю: что-то ты разговорился, Сереженька. Ладно. Все — я пошла спать.

Евгений Плехов в своей жизни не был законченным трудоголиком. Бывали, конечно, периоды, когда, как ни крути, а — надо! Вот лоб расшиби, но надо сделать эту работу к определенному сроку. Все же определенная усидчивость за ним водилась, мог заставить себя выполнять даже то, что было как-то… Против шерсти! А уж когда работа интересная, чего же тогда эту работу не работать? Но и периоды вольной или невольной «расслабухи» на него накатывали, тоже не отнять.

Васильев же, по памяти, если судить, в более зрелом возрасте мог определять: это нужно делать быстро и качественно, а это… Это может и подождать. Как говорится: каждая бумажка должна облежаться. Потому и играми компьютерными не пренебрегал, и с книжкой мог поваляться на диване, и с какой-нибудь новинкой кинематографа познакомиться. Нет, не неделями, конечно же, но периоды лени и безделья бывали.

«Это уже, когда на пенсион вышел!».

Опять же, во второй половине жизни Сергей Васильев проживал в выстроенном им доме, на земле, так сказать, а это накладывало определенные обязательства: и перед семьей, и перед самим домом, да и перед самим собой — добрый ли ты хозяин, или так — погулять вышел? Домашний скот они с Галиной не держали, но дом, постройки, небольшой огород… Кто жил или живет в своем доме, тот поймет: работы там никогда мало не бывает, всегда найдется, чем занять голову и руки. Потому игры, чтение и прочие хобби случались только в зимнее время.

«Да и опять же — рыбалка! Ну и жену куда-нибудь вывезти хотя бы раз в год нужно обязательно, у женщины тоже должна быть отдушина!».

Сейчас же — то ли в связи с молодым возрастом, то ли по другим причинам, но ощущал парень некое шило в заднице, вот прямо на месте ему не сиделось. Как будто кровь кипела пузырьками, бурлила и заставляла постоянно что-то делать, чем-то заниматься. Не сиделось Сереге на месте ровно. Оттого и физзарядку делал не как что-то скучное и обязательное, а от души: до ломоты в мышцах и суставах. Это, кстати, некоторым образом снижало ощущение шилопопости. Да и что там говорить: ощущение силы в мышцах, растяжки хорошей, красоты собственного тела тоже ему были по душе. И взгляды девушек и женщин, которые он нет-нет да ловил на себе — тоже нравились.

«Нет, ну а чего? Как говорится: лучше быть здоровым, чем больным, и лучше быть богатым, нежели бедным. Да и внимание противоположного пола — разве же оно плохо? А? Ну-ка, признайтесь себе — так оно, да? Вот то-то же! А то — развратник, бабник… Нет, ребята, как правильно пел Виктор Рыбин: 'А кто не бабник? Да тот, кто женщины не видел никогда!».

Посочувствовать можно тем, кто по разным причинам не обладает хорошим здоровьем, которое прямо зовет на разные подвиги ради прекрасных дам и их благосклонности.

«Да, как в том анекдоте: „Проследив тоскливым взглядом за девушкой в супер-мини, дед на лавочке взмолился: 'Господи! Если ты отнял силы, забери и мысли!“. А вот разным заднеприводным мы сочувствовать не будем. Нет у нас к ним сочувствия ни капельки!».

Как и обещал Сергей матери: с утра пораньше, после зарядки и завтрака, он принялся за разбор покупок, приведение их в должный вид путем глажки, осмотра и размещения в платяном шкафу комнаты.

«Хорошие кроссовки. Прямо — очень даже ничего. Не „адики“, конечно, но — вполне, вполне. А „адики“ уже где-то есть? Замшевые такие, красные или синие с тремя знаменитыми полосками, на тонкой, но очень комфортной подошве. Нет, скорее всего, они уже где-то есть, но на складе Риты их точно не было!».

Сергей крутил-вертел в руках черные кроссовки «Тиса», с оранжевой стилизованной буквой «Т». Венгры обувь делать умеют, не отнять. Кроссовок он взял вчера две пары: вот эти кроссовки-красотки, и попроще, наши киевские, белые, кожаные, с двумя красными полосками. И цена-то какая демократичная: «угорские» стоили семнадцать рублей, а киевские и вовсе двенадцать. Вот родные можно «убивать» постоянными занятиями, они довольно кондовые, но прочнее даже на вид. А «Тиса» все же тканевые, с кожаными носками и задниками. Но вид — да, этакий — парадно-выходной.

Взял он и два спортивных костюма: полушерстяной «гэдээровский», темно-синего цвета, с двумя полосками на рукавах и вдоль штанин, и замком до середины груди; и наш, ленинградский, тоже полушерстяной, только попроще видом — без полосок и замочка. Спортивный гардероб завершала короткая, синтетической ткани куртка-ветровка цвета «олива».

«Надо все-таки еще обычный спортивный трикотажный костюм купить, а то мой старый уже и растянулся донельзя, и выгорел почти до белизны. И кеды. Да-да, все те же кеды „Два мяча“. Вот в них и буду постоянно заниматься, пока теплое время года!».

Шкаф постепенно заполнялся и приобретал «жилой» вид. Отгладил Серега и сорочки, развешал их на плечиках. Кроме тех, что с длинным рукавом под пиджак, он купил три рубашки с коротким рукавом: пару светлых однотонных и клетчатую — под джинсы. К последним он взял еще пару рубашек «поло».

Кроме ранее упомянутых туфель «дерби», купил Васильев и «лоферы» песочного цвета, тоже под джинсы.

«Лоферы — это туфли такие, с нарочитым внешним швом впереди. Похожи на „мокасины“, но только не на сплошной тонкой подошве, а на невысоком каблучке!».

А еще обнаружились на складе «парусинки», тканевые, полотняные летние серые туфли, которые почему-то назывались на коробке «туфли теннисные». Парень определил их в комплект с летними легкими брюками.

«А вот и раскритикованные батей зимние ботинки. Точнее, это невысокие, чуть выше щиколотки сапожки. Ну да, цигейка в них совсем короткая, да и подошва тонковата, но „на выход“ — в самый раз!».

Продолжая возиться, Плехов задумался:

«Никогда не обращал внимания на развитие моды в нашей стране. За модными тряпками никогда не гонялся, предпочитая сдержанный стиль. А потом, когда переехал в Москву и познакомился с Юлькой, то и вообще — полностью отдался на волю вкуса подруги. А у Юльки вкус есть, этого не отнять. Никакого „кича“, ничего „вырвиглазного“, и полное отсутствие какого-либо гротеска или, как стали называть, дабы оправдывать отсутствие вкуса — вызов обществу. Стоит признать: эти неяркие, но качественные и со вкусом подобранные вещи были куда дороже всех тех шмоток, что любит надевать определенная часть нашего общества!».

Уже здесь Плехов осмотрелся, из любопытства полистал многочисленные мамины модные журналы, посмотрел семейные фотоальбомы…

«А что — это тоже было необходимо, чтобы познакомиться с семьей получше!».

И пришел к неоднозначному выводу: ему больше нравился стиль одежды шестидесятых, с их сдержанностью, чувством вкуса и достаточности. Только вот настораживала повсеместная тяга к новомодным синтетическим тканям. И если в тех же дамских чулках и колготках синтетика вполне уместна и оправдана…

«В купальниках еще. Да-да, чтобы все-все облегало и ничего не обвисало мокрой тряпкой!».

То вот в прочей одежде… Спросил Серега у бати — как ему модная нейлоновая сорочка? Отец сморщился, как будто лимон съел:

— Дерьмо! Полное дерьмо. Чуть солнышко пригреет — так в ней жарко, чуть ветерком повеет — холодно. И тело ни хрена не дышит, к вечеру чувствуешь себя пропотевшим, грязным каким-то, ну полной свиньей, в общем!

Васильев-старший усмехнулся, покосился в сторону зала, где смотрела телевизор жена:

— Вот ночнушки у баб из этой дряни — красивые, не отнять. На ощупь гладенькие такие, все тело облегают. Приятно посмотреть. Ну, и потрогать, само собой.

Но как понимал Сергей, сие поветрие присуще не только Союзу, это сейчас происходит повсюду. Постепенно люди разберутся и что-то уйдет совсем, что-то начнут применять по-новому, более умно и грамотно, что-то преобразуется в удобные и ноские вещи.

«Ага. Так вот — про моду! Если в шестидесятых стиль одежды и мужчин, и женщин был очень симпатичен мне… Мини у дам — опять же! Как же⁈ Это же… М-м-м… Даже не знаю, как сказать. Прелесть, просто, а не стиль!».

То ближе к концу шестидесятых, вначале и середине семидесятых стиль менялся и не сказать, чтобы в лучшую сторону: все эти яркие, даже с перебором, краски, дикие узоры…

«Брюки-клеш, мать их не так! А уж прически у мужиков — это нечто. Вот неужели нет понимания, что на Западе это своеобразный гротеск, присущий больше публичным выступлениям певцов и артистов, и что в основной массе на улице люди такое не носят и так не ходят. Это как впоследствии спущенные до коленей штаны в подражании неграм в Пендосии, а потом и по всему миру. 'Йоу, браза! Айм репер, фака-маза!».

Потом стало хуже — опять же, в понимании Васильева. Мини на девушках пропали, появились миди, а потом и макси, одежда стала мешковатой и невзрачной. В общем, стиль восьмидесятых Сереге «не зашел».

«Разве что лосины на девушках в конце десятилетия⁈».

Ну а в девяностые вкус к одежде в подавляющей массе народа пропал вовсе. Да и не только в народных массах: тогда уже появились зарубежные телеканалы и передачи на ТВ, и то, что демонстрировали «модные» кутюрье на показах, по мнению Васильева, нужно было сжигать напалмом, сразу и без лишних разговоров. В общем, пичалька…

Серега на пару секунд задумался, почесал затылок и расхохотался:

«Разворчался, как старый дед. То ему не нравится, сё ему не нравится. То трава недостаточно зеленая, то девки нехороши, то презервативы чего-то гнутся стали. Мало ты „пофестивалил“ с теми якобы некрасивыми девками в восьмидесятые? И мини снова вернулись, и упомянутые лосины опять же… А в девяностые? Хоть и было уже за сорок, но все равно периодически блудил. М-да… Девяностые, они такие… „Святые“, мать иху! Но опять же — девки были хороши. Тогда вообще народ, как с цепи сорвался, жил как в последний день: вроде и проблем было — ой-ой-ой, а отрывались тогда… Секс стал — как стакан воды выпить. Так что не греши, люди всегда боль-мень одинаковы: есть хорошие, есть нормальные, есть с гнильцой. Ну и конченых уродов тоже всегда хватает. Осмотрюсь сначала, если память Васильева не изменяет, если не приукрасил прошлое в своих рассказах отец Плехова, то люди здесь все же получше, попроще и посердечнее, чем в будущем. Меньше равнодушия, но больше дружелюбия и открытости. Интересно же самому сравнить, да?».

А что непривычны наряды, прически — так что же? Если представить окружающих без всего этого, без временного и наносного — люди как люди. Те же женщины — они что, как-то глобально, целиком и полностью изменились? Так ведь нет: есть худенькие, есть стройные, есть пышки и есть откровенно полные. Низенькие и нормального роста, есть и высокие, как тебе нравится. Нет фитоняшек, целенаправленно строящих свою фигуру? Ну так и в будущем, в реальности, эти красотки обитают все больше в интернетах, во всяких «жежэшках» и «инстаграмах», в «тик-токах» и «тиндерах» с «онлифансами». На улицах, за редким исключением, девушки и женщины обычные, с кем и знакомятся такие же обычные парни и мужчины.

«Так что — не бубни и не ворчи. Х-м-м… Пользуйся тем, что есть. Как там в одном старом… Хотя, как старом? Еще в не появившемся здесь мультфильме говаривал главный герой: „Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое!“. Так и будем жить, а там — куда кривая вывезет!».

В почтовом ящике подъезда Сергей обнаружил сразу три квитанции на посылки. Это значило, что все отправленное прапорщиком Мурзиным начало приходить на местное отделение. Отец предложил использовать шкаф, имеющийся в гараже — чтобы мать раньше времени не обнаружила замыслов сына. Распаковывая мешковину посылок, Серега был приятно удивлен и даже несколько растроган: «прапор», проникнувшись приятием в отношении Васильева, добавил немало от себя. Форменных рубашек по размеру сержанта было штук десять, из них — не только уже ношенные Серегой в батальоне, но и абсолютно новые, ни разу не надеванные. Полуботинок обнаружилась лишняя пара, брюки новые тоже присутствовали как простые, так и бриджи, то есть, по уставу называемые — брюки в сапоги. И чего уж Васильев совсем не ожидал: новенькая, пахнущая складом офицерская армейская плащ-палатка. Фляжка в брезентовом чехле, котелок с крышкой — все было из разряда «муха не сидела». Улыбку Сереги вызвал и тот факт, что кроме мешковины, которая использовалась в качестве верхней упаковки, все присланное было аккуратно упаковано в портяночную ткань: часть в зимнюю, байковую, а другая часть — в летнюю, хлопчатобумажную ткань. Портянок у Васильева вышло — лет на десять вперед! В общем, если рассуждать, по совести: устроившись в милицию, Васильев пару лет мог спокойно обойтись без положенного вещевого довольствия. Кое-как распихал все по шкафу и по полкам гаража, «парадку» Серега пожалел: очень уж тщательно и с любовью была она оборудована.

«Построен мундир», как раньше говорили!'.

Потому принес домой и развешал в платяном шкафу, отгладив предварительно. «Формягу» случайно заприметил отец и не выдержал:

— Клава! Клава, поди сюда. Ты посмотри, мать, какая красота.

Мать пришла, оценила и, чуть подумав, скомандовала:

— Ну-ка, надевай! Хочу посмотреть, как это все на тебе смотрится.

Сергей, посмеиваясь, заставил родителей выйти из комнаты и споро, привычно облачился в форму. Полную парадную, то есть и хромовые сапоги не забыл надеть.

— Орел! — с гордостью рыкнул батя, — Орел! Не отнять, не прибавить. Серега… А чего ты медаль не прицепил? А ну-ка, исправляй нарушение формы одежды.

Мать с недоумением наблюдала, как отец помогал сыну прицепить награду на китель.

— Сережа… А за что медаль-то? — спросила женщина.

— Да там, мама… Было, в общем. Говорить не буду, я подписку о неразглашении давал.

Мать закусила губу, а глаза заметно повлажнели:

— Так вот откуда эти шрамы. А ты все — учения, учения, веткой поцарапался.

И уткнулась головой в грудь сына, стукнув того кулачком:

— Гад такой… Все врешь, да?

С другой стороны парня приобнял отец:

— Ну ладно, мать… Чего там: жив и здоров. Вон какой молодец. Гроза всех девок!

Мать приподняла голову, зыркнула на мужа:

— А у вас все одно на уме: девки, девки…

Поглядев искоса на себя в зеркале открытой двери шкафа, Васильев-младший вдруг вслух подумал:

— Слушайте, родители… А чего бы нам вместе не сфотографироваться? У нас же общих фотографий — раз, два и обчелся. А вы сейчас к Ваньке поедете, вот и увезете ему фотографии. Мы с ним уже больше двух лет не виделись, вот пусть и посмотрит на младшего брата. Посмотрит и призадумается: не все коту масленица, а я помню, как он мне подзатыльники отпускал. Теперь-то — хрен там! Сам щелбанов ему наставлю.

Мать сообразила быстро:

— Ну-ка, развернитесь к шкафу лицом…

В зеркале отразились бравый сержант в парадной форме, крепкий и симпатичный мужчина, красивая женщина «в самом соку». Только родители были в домашнем.

— Молодец, Сережка! Хорошо придумал, надо обязательно сфотографироваться. Только вот успеют ли фотографии сделать? Меньше недели ведь до отъезда осталось.

— Это, мама, как простимулировать фотографа, — усмехнулся сын, — если материальное стимулирование будет достаточных размеров, то и за день выдадут результат.

— Так, все! Коля, завтра с обеда — домой. И ничего не знаю, никаких отговорок не приму. Одеваемся прилично и едем в ателье. Только вот в какое?

Отец внес свою лепту:

— У Ковалева где-то родственник работает… Артурка хвастал, что мастер непревзойденный. Они только у него и фотографируются.

— Х-м-м… А чего мы этого мастера никогда к нам домой не пригласим? Сколько гулянок уже было, могли бы и сфотографироваться на память. Коля, ну ты чего в самом-то деле? Я-то об этом не знала, а ты куда смотрел? Так… Я сажусь на телефон и звоню Татьяне!

«Батя опять виноват остался. Ну, здесь, как всегда — виновен мужчина!».

— А ты, Сережка, завтра после обеда, чтобы дома был: прическу мне сделаешь и подкрасишь.

«И это знакомо: проявленная инициатива всегда… к-х-х-м… инициатора!».

Сам Васильев-младший придирчиво осмотрел себя в зеркало: как ни крути, а постричься придется. Не критично пока, но для фото, а потом…

«Надо будет сразу заказывать и фотографии для поступления на службу: в удостоверение, в личное дело. Только как это сделать, чтобы мамаша не видела? А то устроит мне „восемь лет непрерывного расстрела“!».

Потому с утра пораньше Сергей решил отправиться в центр города, посмотрев вначале на имеющейся карте города, где находятся эти модные ателье. Приоделся, конечно, как говорится, «причипурился!». И то, что был Серега «на колесах»: батя совсем успокоился по поводу навыков сына и давал автомобиль в пользование беспрепятственно, только придавало парню дополнительный, очень весомый лоск.

«Совсем ты „замажорился“, Серега. Как бы нос не задрать от такого-то дела!».

Не успел выехать со двора, а здесь — глядь — Ольга неспешно направляется в сторону своего дома. Серега хмыкнул про себя: «Вот кто мне поможет!».

— Девушка! Здравствуйте! — а на носу у «мажора» висели солнцезащитные «суперские» «рей-баны авиаторы», которые тоже нашлись среди вещей, подаренных в разное время отцу.

Оля мельком глянула на «приставалу» и, не торопясь, походкой от бедра проследовала дальше.

«А ведь хороша! Серая короткая довольно облегающая юбка ей идет — вон как попку выгодно подает. И светлая блузка приталенная… Х-м-м… А со времен школы „верхние девяноста“ у Жилкиной явно раздались: пусть не эталонная „тройка“, но уверенная „двойка“ — точно! Да что я? Сам уже не раз тактильно обследовал. Ножки… Ножки у Оли всегда были — высший класс! Длинные, ровные и полные ножки танцовщицы. Но почему она даже не взглянула? Не узнала? Или я переборщил с образом „мажора“?».

Сергею пришлось быстренько развернуть машину, ибо еще метров пятьдесят и девчонка зашла бы в свой подъезд.

— Девушка! Ну что же вы меня игнорируете? — догнал он идущую по тротуару Жилкину и медленно покатил рядом.

Ольга хмыкнула, поджала губки и процедила:

— А я на улицах не знакомлюсь. И вообще… Может, у меня парень есть?

Васильев не выдержал и расхохотался:

— Мать! Ты чего? Своих не узнаешь? — и поднял на лоб очки.

— Серега? — опешив, остановилась девушка.

Васильев вышел из машины и, подойдя к подруге, приобнял ее за талию и чмокнул в щечку. Ольга отпихнула его и прошипела:

— Совсем уже? День-деньской, а он целоваться лезет. Тут вокруг окон… Мамке быстренько донесут, она уже и так все выспрашивает: что Сергей, как там Сергей, что у вас…

Девушка придирчиво осмотрела парня, кивнула:

— Ну, это было понятно: маменька быстро приодела сыночка. Ишь, какой франт получился — весь в модном.

— Оль… Ты чего? Не с той ноги сегодня встала? — огорчился Васильев.

— Ай, даже не спрашивай! — отмахнулась Жилкина, — На работе совсем задрали. Представь — я только что пришла с работы, спать лечь не успела, как мать выкатила задачу: продукты, дескать, в холодильнике закончились. Вот и пришлось топать в гастроном, а там картошки нет: осталась либо совсем мелкая, такую и поросенку предлагать стыдно, либо гнилая. Остальное-то вроде бы купила…

— Слушай, красавица… А давай поможем друг другу, а? — обрадовался Сергей.

Девушка снова осмотрела парня и дурашливо закокетничала: повернула головку вбок, чуть надула губки, улыбнулась эдак: блондинка-блондинкой:

— Ой, и чем же я могу помочь такому модному парню? Девушки мы простые, куда нам до таких красавцев?

Серега фыркнул, покосился по сторонам и чуть ближе наклонился к подруге:

— Ну, чем ты мне могла бы помочь, ты и сама знаешь…

— Нахал! — картинно прижала ладошку к щеке притворщица, — Как ты можешь мне такое предлагать⁈

— Х-м-м… Такое — это какое? Если мы говорим про одно и то же «такое», так оно нравится как мужчинам, так и женщинам. Или ты не знаешь?

Жилкина «стерла» маску глупышки с лица, засмеялась:

— Ну-у-у… Это, знаешь ли, смотря с кем — нравится. А то бывают такие варианты, что никак это «такое» понравиться не может.

— Кисуня! — заворковал Васильев, — Я сделаю все от меня зависящее, чтобы ты точно была без ума от «такого».

Ольга ткнула его кулачком в живот:

— Ох, Васильев… Я с тебя просто — «не могу»! До того откровенный, что просто оторопь берет. А и правда буду «без ума» или только обещаешь?

— Правда, правда. Я уже даже план составил: что, как и когда. Ну, то есть — в какой последовательности и что буду делать, чтобы ты «без ума» становилась плавно, но непреклонно. Повышая градус, так сказать.

Девушка откровенно хохотала:

— Прямо вот так — план, да? На бумаге?

— А как же? У меня все ходы записаны! — покивал головой Серега, — Правда пока не придумал, с кем посоветоваться — может ошибки какие есть? Так откорректировать, пока не поздно. Ну и у кого этот план утвердить, мне пока непонятно.

Сергей дурашливо почесал затылок:

— Может, ты скажешь — у кого такие планы утверждают? Не в горкоме же, и не в райкоме.

Ольга, вытирая намокшие уголки глаз, ответила:

— Не знаю я, у кого ты его утверждать будешь. Но что точно — так это не у моей матери.

— Да? Думаешь, побьет? А если побьет, то — тебя или меня?

— Васильев! Ну, хватит уже. У меня сейчас тушь потечет! А побьет… Побьет, думаю, обоих. Ты же там наверняка разные гнусности запланировал.

— Это как посмотреть, Олечка, как посмотреть! — скорчил морду Серега, — Если на бумаге — так вроде бы и впрямь — сплошной разврат и неприличности, а если по жизни… А вдруг тебе понравится?

— Да-а-а? Даже интересно стало, что ты там понаписал, — Ольга закусила губу, потом, сдерживая улыбку, призналась, — Знаешь, Комаров… Это муженек Танькин… Ну, Живцовой, понимаешь? Ага… Так вот… Он где-то раздобыл журнал. Ну, такой…

— Неприличный? — насупившись, Васильев постарался изобразить мину Шурика, из известной комедии.

— Совсем неприличный! — кивнула Ольга, — Прямо — совсем-совсем неприличный. Там приличий вообще никаких, даже буквы иностранные и те — неприличные.

— Ц-ц-ц-ц… — покачал головой Сергей, — А ведь еще комсомолец, не так ли?

Ольга посмотрела на него и снова рассмеялась:

— Так ты мне дашь рассказать или будешь меня смешить?

— Рассказывай. Я весь внимание! — убедительно мотнул головой Васильев.

— Нет! Ну я так не могу, Сережка. Я с тобой спокойно говорить не могу, меня постоянно на смех тянет.

— Эх, мать… — вздохнул Сергей, — Лучше бы тебя со мной тянуло на грех, а не на смех.

— Так вот, про грех… — засмеялась Жилкина.

«Интересно — где этот „лишенец“ раздобыл порножурнал? Может, просто эротика?„, — засомневался Сергей, — 'Да нет, Ольга же говорит, что совсем-совсем неприличный. А в эротике — ну что там неприличного? Голые девушки в разных позах? Ну да, не совсем прилично, но ведь и не 'совсем-совсем“. Да и девушкам, как мне помнится, эротика не очень-то и интересна. Вот порно — совсем другое дело. Женщинам это тоже очень заходит, просто большинство об этом никогда не признаются!».

Почему Васильев назвал мужа Татьяны лишенцем? Ну, здесь так просто не объяснить. Наверное, потому что еще помнил свои «воздыхания» по поводу Живцовой. Тогда — еще в школе. И сейчас представить, что какой-то «штымп» безотказно пользуется роскошным телом Танюхи? Сереге это было откровенно неприятно.

«А тело и правда роскошно? Ну как сказать… Для семидесятых, да для пацанов, подростков… Нет, не ври сам себе: Танька действительно была красива. Красива той броской красотой, которую не заметить было невозможно. На нее оборачивались все пацаны в школе, а на улицах — все мужики, от подростков до седых и зрелых „перцев“. Задница — во! Нет-нет, вовсе не здоровенная, как собачья будка, а такая… Х-м-м… Ну, очень отчетливая. Живцову, наверное, в мешок одень и то… Как Мэрилин Монро, ага. В общем, задница у Танюхи была — огонь! Груди… М-да… Это были — груди. „Тройка“, не меньше. И между двумя этими „богачествами“ тонкая талия. Не осиная, но — тонкая. Ноги, привычные заниматься, и заниматься у станка до упада. Крепкие, стройные ножки. Рост, правда… Хотя — как посмотреть. В общем, секс-бомба, а не советская пионерка, а потом и комсомолка. Вот сейчас раздумываю про Таньку, а у самого… М-да… На четвереньки бы ее и… Отставить! „Халаднакровней, Маня. Вы не на работе!“. Так, что там Ольга рассказывает?».

А про порножурналы и тем более — про порнофильмы. В Союзе, лет эдак до середины восьмидесятых… Может кто-то, где-то и приобщался к сему «непотребству», но большинство публики могло знакомиться с таким только с хреновых, мутных, сотни раз переснятых фотокарточек. Да-да, именно тех самых, что продавали «глухонемые» в поездах дальнего следования. Карты, якобы игральные… Хотя — нет, на картах все же была эротика, порнушки там не было.

Васильев все-таки прислушался к тому, что рассказывала подружка.

— Оль… Скажи честно — интересно было? — невпопад перебил он девушку.

Жилкина закусила губу, потом быстро облизнула ее язычком, мелькнувшим меж губ кончиком пионерского галстука, порозовела щечками и осмотревшись, шепнула:

— Сережка… Ты совсем дурак — такое спрашивать?

— Ну а что такого? Мне просто интересно, — пожал плечами Сергей.

— Интересно ему… На улице — вот про такое! — Ольга покрутила головой, как будто воротник блузки внезапно стал тесен, — Знаешь… Это очень…

— Интимно? — подсказал он ей.

— Вот! Точно — интимно, да! — выдохнула Оля, и вдруг решив сменить неудобную тему, нарочито оживленно спросила:

— Так чем тебе помочь-то? — не удержалась, фыркнула, — Только снова не начинай, хорошо?

— Да вот… Решили с родителями сфотографироваться, очень уж им моя парадная форма понравилась. А я посмотрел и решил, что мне необходимо подстричься.

Ольга с сомнением осмотрела парня, провела рукой по волосам:

— Чего тебе здесь стричь?

— Ты не понимаешь: армейская стрижка должна быть… В общем, должна быть и все тут. Хоть трава не расти! Вот я и подумал: я на колесах, могу свозить тебя до другого овощного, а ты потом подскажешь, куда мне направиться, чтобы подстричься.

Жилкина на секунду задумалась, потом повеселела:

— Идет! Тогда я сейчас быстренько купленное домой закину и спущусь.

— Да чего закидывать-то? Потом все сразу и занесешь, — не понял Сергей.

— Ой, Васильев… Ты иногда таким глупым кажешься, прямо вот — не могу! — с досадой протянула Ольга, — Чего, чего… Это мы, значит, по магазинам будем ездить, сам-то одет вон как, а я — что? Почти в домашнем.

— Ну, мать… Ты даешь! Да тебя сейчас сфотографировать и на обложку модного журнала. Оль… Ты прекрасно выглядишь, просто прекрасно, и эта одежда тебе очень идет. Ты знаешь… Вот смотрю на тебя и слюни пускаю. Да что я? Вон, погляди, кот сидит. И он тоже слюной по тебе исходит.

Кот, умывавшийся неподалеку на ветке дерева, прекратил на секунду моцион, с удивлением покосился на них, фыркнул и принялся за свое. Хозяйство, имеется в виду.

Было видно, что девушке очень приятно, но она попыталась скрыть это:

— Сережка, я вот не пойму: ты сейчас врешь… Ну, пусть будет — комплименты высказываешь или правда так думаешь?

— Оленька… Как бы тебе сказать, а? Ладно, пусть мой язык лжив, как ты предполагаешь, но… К-х-х-м… Протяни руку.

— Зачем? — опешив, отшатнулась от него Жилкина.

— Ну, чтобы пощупать и удостовериться, что я тебя хочу. Он-то уж точно врать не будет. А если я тебя хочу, то говорю правду. Логично?

Ольга снова расхохоталась, но украдкой оглядывалась:

— Ты, Васильев, совсем сбрендил. Предлагаешь мне прямо на улице… Слушай, тебя в армии по голове не били?

Серега покаянно кивнул:

— Было дело, били. И не раз. Но это здесь ни при чём.

— Бе-е-едненький… — протянула девушка и снова погладила его по голове, — Я слышала, что иногда те, кто прослужил дольше, куражатся над молодыми.

— Ты про дедовщину, что ли? — удивился Васильев, — Нет, ты неправильно поняла. У нас дедовщины вовсе не было — не та часть. У нас сразу бы карачун навели, если бы кто-то вдруг решил… Все проще было: нас просто так гоняли по физподготовке, в том числе — по боевому самбо, что травмы случались постоянно. То нос сломают, то ухо, а то и челюсть… Последнее, правда, редко случалось: пару раз на моей памяти.

— Ничего себе… Сурово у вас было! — покачала головой Ольга.

— Ну так что? Мы едем? — встрепенулся Сергей.

— А-а-а… Поехали! — махнула рукой Жилкина.

Хорошо, что ничего скоропортящегося в авоськах у девушки не было, стартовали сразу же. Повезло и с картошкой: Серега притормозил возле уличного овощного ларька, и, поинтересовавшись у Ольги, сколько «продукта» ей нужно, сам скоренько подскочил к окошку. Покупателей не было: видно утренние бабки уже отоварились «вторым хлебом», а граждане — работающие еще вовсю трудились на благо Родины — рабочий день начался всего лишь пару часов назад.

— Уважаемая! — обратился Васильев к женщине неопределенного возраста в замызганном, когда-то сером халате, — Мне картошечки пять кило взвесьте, пожалуйста. А вот этот рублик — он сверху цены. Мы поняли друг друга, не так ли?

И улыбнулся продавцу, как только мог сердечно.

«Первый пункт — долой! Как говорится, 'ставь птису!».

— У моей коллеги сестра работает в одной парикмахерской. Простая парикмахерская, но для знакомых делают все отлично. Я и сама там несколько раз стриглась: рубль сверху и никаких нареканий к прическе, — сказав ему, куда ехать, пояснила Ольга.

Парикмахерская и впрямь была самого что ни на есть простецкого вида: два небольших зала и коридорчик между ними. Тот, что женский — чуть побольше и понаряднее, тот, что мужской… Х-м-м… Два изрядно пошарпанных кресла, зеркала перед ними — вот и все убранство. Ольга подошла к молодой женщине и о чем-то пошепталась. По взмаху руки Сергей проследовал в зал.

«Это хорошо, что у них уже есть электрические машинки. В армии-то… Намучаешься-натерпишься, пока тебя стригут ручной!».

— Ну, рассказывайте, молодой человек — как вас стричь? — улыбнулась мастер.

Как заметил Васильев, его одежду женщина окинула внимательным взглядом. Принцип «по одежке встречают» действовал и здесь. Серега начал объяснять…

— Это «канадка», что ли? — не сразу поняла женщина.

— Не совсем… У нас в армии эту стрижку называли просто: «под расческу». Смотрите сами: на висках и сзади — снизу вверх от трех миллиметров и до пяти-шести, не больше. Поверху волосы подровнять под расческу, чтобы длиной они были не более трех сантиметров. Виски косые, окантовка сзади высокая… Вот здесь примерно. И такая… Трапециевидная.

Свой рассказ Васильев сопровождал бурной жестикуляцией.

«Все как всегда: если мастер — он и впрямь мастер, то все получится отлично!».

— Вас освежить? — парикмахерша была довольна, потому что на вопрос — нравится ли ему стрижка, Серега поднял оба больших пальца и закивал.

— Х-м-м… — Васильев задумался: имевшиеся у отца, что «Шипр», что «Тройной» ему не нравились категорически.

— У нас, между прочим, есть новый мужской одеколон. Называется «Саша». Его совсем недавно начали выпускать.

Васильев-старший знал этот одеколон и пользовался им до самого начала восьмидесятых, до тех самых пор, пока на прилавках СССР не стали появляться сразу и «О-жен» с «Флер-о-флер», и «Консул» с «Мифом», и «Дзинтарс 21». Вот только — убей — не помнил, как пахнет этот самый «Саша». Он покосился на сидевшую неподалеку Ольгу и попросил:

— Оль, оцени, пожалуйста, одеколон. Если тебе понравится, то и побрызгаюсь, чего там…

Мастер улыбнулась:

— Доверяете вкусу подруги?

Серега притворно удивился:

— А как же не доверять ее вкусу, если она выбрала меня? Значит, точно — вкус у нее есть.

Женщины развеселились, правда, Жилкина пихнула его кулачком вбок:

— Ты, Сережка, от скромности никогда не умрешь.

— Что есть, то есть, чего скрывать? И скромен я, и остроумен, — с важным видом покивал Сергей, — Да у меня масса достоинств, в том числе — пока скрытых. Это я про те, которыми ты никак не решишь воспользоваться.

И снова получил тычок кулаком вбок, на этот раз — посильнее. Ольга зарделась, а женщина-мастер расхохоталась:

— Оля! А он у тебя — нахал, каких еще поискать.

— Нахал — это слабо сказано, Настя. Ты не представляешь, как сложно мне приходится избегать его домогательств.

Женщина пожала плечами, и Васильев не понял, что она этим хотела сказать: то ли посочувствовала Жилкиной, то ли дала понять, что и сама не понимает упорства девушки. Ольга принюхалась к слабому «пшику», подумала и кивнула:

— Вполне.

— Погодите… Тогда… Нельзя ли мне где-нибудь обмыть шею и голову? А то ведь колоться будет, — попросил Васильев.

Женщина улыбнулась:

— Это можно сделать у нас в бытовке. В женском зале раковина есть, а вот в мужском… Нечасто у нас бывают привередливые клиенты. И — да, вода там будет лишь холодная.

— Это нестрашно! — отмахнулся Сергей, — Я несколько дней назад вернулся из армии, так что к бытовым удобствам еще не привык.

— Хорошо. Оля! Сама поможешь другу или мне доверишь?

Жилкина решила все сделать сама.

«А руки у нее ласковые. Хорошие ручки, нежные!».

Серега представил, как эти руки также нежно…

«Спокойнее, Серега, спокойнее!».

Уже в машине Жилкина потянулась к Сергею и принюхалась:

— Нет, определенно, мне нравится. И тебе идет этот запах.

— Да? Тогда можешь понюхать еще! — разрешил он.

— Да прямо там! — рассмеялась девушка, — Буду сидеть и нюхать, как же… А что люди подумают?

Перед подъездом Ольга задумалась на секунду и, не поворачивая головы к Сергею, попросила:

— Сережа… Ты меня подожди минутку, хорошо? Я только продукты занесу и сразу выйду. Мне с тобой поговорить нужно…

— Так, давай я тебе помогу… — начал было он, но девушка воспротивилась:

— Не надо. А то еще соседи увидят… Потом перед матерью объясняйся. И так уже…

Недоговорив, она подхватила авоськи и забежала в подъезд. А Серега, в который уже раз, почесал затылок:

«Никогда не поймешь их. Что у нее на уме, что задумала?».

Жилкина и впрямь вернулась через минуту. Села на переднее сиденье, уставилась куда-то вдаль и — как будто в воду с разбега:

— Сережа… Покажи мне ваш гараж. Ты же сам предлагал…

«Бздынь! Как будто что-то разбилось в башке, и голова вдруг стала пустой и гулкой. Это чего… Это то, о чем я думаю? Или это что-то другое? Нет, ну а чего я туплю? Вперед, на абордаж!».

Пытаясь сохранить максимально хладнокровный настрой и соответствующий вид, Васильев в душе затрепетал: ну как же — вот-вот… Но вряд ли бы впоследствии вспомнил, как доехал до гаража, как открывал его. Нет, то, что Ольга пересела на заднее сиденье — это он помнил, как и то, что она легла там, шепнув:

— Столик этот дурацкий рядом, а на нем всегда пацаны днем ошиваются. Не хочу, чтобы увидели.

Когда Сергей закрыл гараж изнутри на задвижку и на ощупь подошел к машине, оказалось, что девушка вновь пересела на переднее сидение.

— Может, на диван перейдем? — почему-то несмело предложил он.

— Нет, Сережа, не надо. Просто… Просто он стоит здесь уже столько лет, на нем пыли сейчас больше, чем на асфальте, — негромко ответила Ольга.

«Логично чё! М-да… Об этом я не подумал. Впредь нужно озаботиться каким-нибудь покрывалом!».

В гараже было темно, лишь лампочки подсветки раскрытой двери машины чуть освещали сидящую девушку.

«М-да… С чего начать? А то… По-дурацки выгляжу, надо признать: домогался девушки, предлагал всякое-разное, а как дошло до дела — топчусь на одном месте!».

Васильев не нашел ничего лучше, чем сесть за руль.

«Правая рука, правая рука… Учись работать левой!».

В чем салон этой машины был получше будущих комфортабельных, так это тем, что между передними сидениями не было высокой «торпеды». Нет, тоннель вала был, но все-таки не такой высокий, потому Сергей подвинулся на сиденье ближе к Ольге, приобнял ее за плечи. Жилкина по-прежнему не смотрела на него, сидела, поблескивая глазами и покусывая губы.

— Эх, выпить бы сейчас чего-нибудь… — задумчиво протянула она, — Выпить, а потом закурить. Знаешь, когда долго не куришь, после пары затяжек так голова кружиться начинает. Закружит голову, и как в омут…

Серега наклонился и поцеловал ее в шею.

— Так есть же что выпить, — пробормотал он.

После случая с Верой фляжка была заполнена коньяком под пробку.

— Да? — оживилась Ольга, — Так чего же ты молчишь? Давай, спаивай меня, несчастную.

— Вот! Вот сейчас я узнаю мою подругу, веселую, озорную Жилкину, которой палец в рот не клади…

Мелькнула мысль, что про палец в рот — как-то двусмысленно, и Васильев снова заткнулся, а чтобы сгладить вновь возникшую паузу, достал из бардачка фляжку.

— Ты с горлышка будешь или стаканчик достать? — почесал он подбородок в раздумьях.

— Давай так… — Жилкина покосилась на Серегу, отхлебнула коньяка, чуть поперхнулась, — Коньяк? Ну, может быть, так даже и лучше. Сигарету мне прикуришь, коварный соблазнитель?

— Оль… — Васильев снова засмущался и разозлился на себя, — Ведем себя как два подростка. Смущаемся чего-то, слова подобрать не можем.

— Что-то по тебе не видно, чтобы ты смущался! — фыркнула Жилкина, — А что касается меня… Ну, есть некоторая оторопь. Только она больше оттого, что я как-то по-другому себе все это представляла. Но здесь вдруг как накатило…

Ольга натянуто улыбнулась и продолжила:

— Да чего там… Я тебя давно хочу, Васильев. Я сейчас не про школу, хотя там я тебя тоже хотела, но… Там и сама не понимала, что меня так тянет. А здесь… С самого первого момента, как увидела тебя, так что-то заныло внизу, так сладко стало. Разум говорит: держись, а тело… Веришь или нет… Мы, когда с тобой встречаемся, я сразу мокрой становлюсь…

Сергей еще подвинулся по сиденью, прижался ногой к бедру девушки, принялся целовать ей шею. Слегка целовал, одними губами, чуть прикасаясь. Жилкина снова отхлебнула из фляжки, по-прежнему не глядя на парня. Левая нерабочая рука ладонью легла на голое колено и медленно, но верно направилась вверх.

— Может, назад пересядем? — шепнул ей на ушко.

Ольга удивилась, первый раз поглядев на него:

— А разве здесь сиденье не откидывается?

«Опытная, что ли? Ну а почему — нет. Девочка уже взрослая, могла побывать в ситуациях!».

Серега нащупал рычажок, потянул… И не удержал, придурок! На сиденье-то давили вдвоем. Жилкина со смехом опрокинулась назад, отставив руку с фляжкой в сторону. А он не упустил момента сунуть руку под юбку девушке. Нет, не между ног — не хотел торопиться, пока только по внешней стороне бедра.

— Оль… У тебя такая кожа нежная… И ножки крепкие, прямо вот — ух! Ты, наверное, до сих пор танцами занимаешься?

— Скажешь тоже — занимаюсь… — хихикнула Ольга, — Так только… Иногда. Когда к Таньке в ДК прихожу… Вечером в танцклассе пусто, вот мы и придуриваемся порой. Та-а-к… Про Таньку — ни слова! А то знаю я тебя, Васильев… Опять в ступор спадешь.

— Да какой ступор, Оль… Какая Танька, если ты рядом. Вон у тебя какие ножки…

Рука-торопыга норовила перебраться с внешней стороны упомянутой конечности девушки на ее внутреннюю, более нежную сторону. К удивлению Сергея, Жилкина ничего против не имела: сама чуть раздвинула ножки, облегчая доступ. Они принялись неистово целоваться.

— Стоп! — вдруг замерла Ольга, — Знаешь… Давай-ка так… А то я помну сейчас все…

Девушка приподнялась и, сноровисто расстегнув пуговки блузки, сняла ее, закинула на заднюю панель. Потом замерла на секунду, уставившись на парня:

— Просить тебя отвернуться, как я понимаю, бесполезно, да?

— Оль… Ну ты чего, в самом деле? Я так долго хотел полюбоваться на тебя.

— Ладно, любуйся. Только помоги юбку стянуть…

Юбка полетела вслед за блузкой. Девушка задумалась. Сдерживая улыбку, Сергей спросил:

— О чем теперь задумалась, красавица?

— Да вот… Раздумываю, будет ли совсем бесстыже сразу и белье снимать.

— Вот как? Это совсем не бесстыже, но если тебе будет проще, то снимем его в процессе.

— Ты так думаешь? — почесала висок Жилкина, — Не знаю… Только откровенно тебе скажу — трусы у меня уже мокрые. Кстати, Васильев! А ты почему еще в одежде?

Вот это и нравилось Сереге в этой девушке: приняв решение, она не заморачивалась глупыми вопросами. Со смехом он принялся помогать ей разоблачать себя.

— Ничего себе… — несколько растерянно уставилась на него Ольга, — Богато… Ничего не скажешь, богато тебя природа одарила. Можно… Я его потрогаю?

— Оля… — покусывая мочку ее ушка, пробормотал Сергей, — Он в твоем полном распоряжении.

«Ох! Руки у нее и впрямь нежные!».

— Душа моя… Я так могу финишировать раньше срока…

— Да? А может это и к лучшему? Зато потом не финишируешь в самый неподходящий момент.

Она вообще была сама деловитость:

— Так, Васильев… У тебя «резинки» есть? Ага, это хорошо. Правда, я не представляю, как на него натягивать. Ладно, разберемся по ходу дела. А пока… Салфеток, думаю, в машине нет. Что — есть? Вот ты продуманный тип. Все, я готова. Ты, надеюсь, тоже. Погружаемся в пучину разврата.

Трусы у нее были и впрямь мокрые. И влаги в них было тоже в изобилии. Когда Ольга стянула с себя эту деталь туалета, Серега и не помнил: вроде только что были, а здесь — раз — и нет их! Самой девушке тоже много времени не потребовалось: похоже, «взорвались» они примерно одновременно. Выпачкались, правда…

Сергей очухался первым, приподнялся, слегка прикусил губы девушки, провел по ним языком.

— Сережка… Погоди… Дай отдышаться.

— У тебя давно никого не было? — спросил он.

— Угу… Месяцев шесть уже. Нет, восемь — если быть точной, — Ольга приподнялась и принялась тщательно обтираться салфетками, которые Васильев бросил на переднюю панель.

— А чего так? Ты же красавица, тебе стоит только свистнуть…

— Да вот… Как видишь… Свистеть я не умею. Нет, желающие-то есть, только ведь и мое желание тоже должно быть. А его — нет. Точнее, не было, пока ты не появился. Ф-у-х… Серега… Кроме коньяка у тебя попить ничего нет?

— Бутылка минералки в бардачке. Только осторожнее…

Поздно! Жилкина ловко подцепила крышку найденной там же открывашкой и… Ну да, кто же теплую минералку вот так резко открывает? Отсмеявшись, Ольга испуганно покосилась на парня:

— Ой, Сережа… Я же залила здесь все.

— Не страшно! Потом все протру.

— Да? Ну ладно тогда… У-ф-ф… Васильев… А ты чего такой умелый, а? Вон как ловко довел меня. Даже и вставлять не пришлось, — Жилкина пришла в себя и снова стала насмешливо-ироничной.

«Да мне и пальцами-то поработать почти не пришлось. Сама кончила почти моментально!».

— В детстве ходил в кружок «Умелые ручки», — пожал плечами Сергей.

— Да? Ну, судя по тому, как ты здесь все щедро забрызгал, я ходила в тот же кружок! — гордо подняла нос девушка.

Смеялась она заразительно, и Серега не удержался, расхохотался следом.

— Ну что, киса… Вторая серия? — коварно усмехнувшись, спросил парень.

— Подожди… Давай покурим. Я, может быть, еще выпью. Коньяк, кстати, у тебя очень даже вкусный. Слушай… А у тебя другой воды, не минеральной, в гараже нет? Мне нужно… Ну, это…

— Жилкина! Ты девушка взрослая, не пионерка какая-нибудь, изволь изъясняться прямо. Тебе подмыться нужно, что ли?

— Фу, Васильев, фу! Как ты это… Грубо, бестактно.

— Мать… Ты это, прекращай здесь институтку изображать. Обратись к истокам, так скажу. Помнишь, как вы с Живцовой… Две заразы такие! Переодевались прямо при мне, вгоняя меня в краску лицом, и в мучительный стояк — ниже.

— Да это же было… Не специально.

— Это ты кому другому расскажи, ага. Что я — не помню, что ли, как вы при этом хихикали?

— Это не я хихикала, это Танька хихикала. А мне тогда тебя было жалко.

— Жалко ей было, ты посмотри-ка! Если было жалко, так взяла бы и пожалела…

— Ну ты совсем уже, Сережка! Я ж тогда девочкой-припевочкой была, как бы я тебя пожалела? Ну, хочешь, я сейчас возьму?

И Жилкина облизнула губы. Да с таким видом, что Серега моментально воспрянул душой. И — телом.

'Все-таки — какие они разные: Ольга и та же Вера. Верочка была очень неплоха, очень. Но после второго оргазма, который накрыл ее с головой, как-то размякла, стала до того податливой, что прямо… Вот просто стала чересчур податливой, никакой инициативы. Дескать, делай со мной что хочешь, и все тут! Ну я и делал, конечно. Делал все, что мне хотелось. Ага… Прямо — куда захочу и как захочу. И что характерно — Вере это нравилось, кончала она как безотказная винтовка, трехлинейка.

А Ольга… Олечка не так проста, здесь впору сравнить с борьбой — кто инициативу перехватит, кто в танце дальше поведет. Ну и фигурами они, само собой, очень отличаются: Вера та… Не то чтобы пышная, но склонна, чего там говорить. Задница у нее, конечно, мое почтение. Но и заметно сейчас, заметно — после опыта, так сказать, с обеими — Ольга моложе, тело крепкое, танцами закаленное, попка как орех. Ага… Так и просится… Но — фиг вам, называется! Крепкая круглая попка не сдалась на милость победителя. Да нет, я и не просил, но… Ясно же было — что не получишь этого самого…

В общем, Вера мягкая, уютная, теплая и податливая, а Оля… Х-м-м… С Олей так просто не будет, там девушка сама знает, чего она хочет. Кстати, именно «хочет» — минет у Верочки был более нежным, чувствовался опыт. У Ольги же — не как самостоятельный половой акт, а просто как прелюдия. Полюбопытствовала — как оно, показала, что ради него способна и на это!'.

Ведь сейчас — да, минет — показатель либо грехопадения женщины, либо уровень доверия к мужчине. Ведь не дай бог — кто узнает⁈ В реальности будущего это так, почти обыденность, как, впрочем, и «куни», а здесь — истинный «зашквар», как для женщины, так и другое — для мужчины. Нет, так-то делают и то и другое, но чтобы — ни-ни! В памяти Васильева, что молодого, что старого, явно зафиксирована бытовавшая сейчас глупость: если баба «берет в щеку» — она падшая, отношение к такой — соответствующее, а если уж о парне узнают, что он «лизал» — все, чуть ли не пидор. Идиотизм, конечно, и Васильев давно по этому поводу определился. Точнее, его еще Инга в техникуме подтолкнула к определению: «Ты, Василь Иваныч, за большевиков, али за коммунистов?». Плехову же и вовсе такое отношение к обычным между мужчиной и женщиной делам казались дикостью несусветной, потому: «ну вас всех на хер, что хочу, то и делаю, и вы мне — не указ, а будете пиздеть — получите в рыло!».

В общем, если Вера для Сереги была более или менее понятна, то вот про Ольгу такого сказать было никак нельзя. О чем он девушке прямо и сказал, когда они судорожно собирались-одевались в гараже.

«Ага! Хорошо, что Оля напомнила: 'а тебе, во сколько дома нужно быть?».

— Знаешь, Оля… Какая-то недосказанность меж нами образовалась. Ты такое не чувствуешь? Повторить бы надо…

Девушка рассмеялась, пытаясь при скудном освещении, заглядывая в крохотное зеркальце козырька над лобовым стеклом, поправить изрядно сбившуюся прическу:

— Есть такое дело, Сережка. Согласна с тобой на все сто процентов.

— У меня родители в субботу уезжают на две недели. Смекаешь?

Жилкина замерла, осуждающе уставилась на Сергея:

— Вот ты, Васильев… Знала бы — ни за что не отдалась бы тебе вот так: в гараже, в антисанитарных условиях, как глупая девчонка-малолетка.

Сергей хмыкнул:

— Но ведь тебе было хорошо.

— Да. Но представляю, как бы мне было хорошо на кровати, чтобы ни во что не упираться ногами, чтобы все было удобно. И душ рядом, чтобы всегда можно было ополоснуться.

— Мы это непременно опробуем, да, Оленька? — подмигнул он подружке.

После первого петтинга, который, впрочем, был удачен для обоих, последовали еще два «подхода». Тоже удачные. Но — мало! Мало. И Васильев был рад, что девушка оценивала ситуации аналогично.

— Так… Сережка! Сейчас ты выходишь из гаража и осматриваешься. Я сяду на заднее сиденье, а когда ты выедешь, то прилягу, чтобы меня никто не увидел.

— Окей, чувиха! — подмигнул он Ольге.

— Что ты! Прямо хиппи натуральный. Только штаны не те, и хайр короткий, — ответила ему в тон Ольга.

И ведь вроде бы вышел, осмотрелся — никого. А только выгнал машину из гаража, вернулся, чтобы закрыть замок, и тут как тут — дядька Семен, батин гаражный закадыка.

— О, Серега! А я думал, Николай что-то пораньше домой вернулся, да ехать куда-то собрался.

— Ага… Сейчас поедем. Родители решили в фотоателье съездить, чтобы наши фотографии Ваньке в Ленинград увезти.

— Хорошее дело. А Ванька-то как — заканчиват, однако?

— Ну да, куда-то на Север поедет служить.

— Эхма… Север — дело такое. Сурьезное дело, Север-та, — задумчиво согласился дядька, и здесь его взгляд упал на машину.

Лицо пожилого мужика стало вытягиваться, а брови — подниматься.

«Твою-то мать, Оленька! Спряталась, называется. Стекол тонированных сейчас вовсе нет, а девчонка улеглась бочком на сидении, рукой лицо прикрыла, а юбка… Юбка короткая — задралась. Мало того, что ножки наголо, так еще и между ножек трусики белые виднеются!».

Серега сделал максимально серьезное лицо, вытаращил глаза и прижал к губам палец. Дядька поморгал глазенками, потом понятливо закивал и нарочито равнодушно сказал:

— Ага… Вон оно как, значитца… Ну, ехай тада, ехай, Серега. Николаю привет, ага…

Васильев прыгнул за руль машины и споро стартовал, видя в зеркале заднего вида, как, прикрыв рот рукой, трясется от смеха седой мужик.

«Бате расскажет или нет? Хотя… Да и пусть рассказывает. Лица-то он не видел, не знает, кто это у меня в машине трусишками отсвечивал!».

— Поднимайся, товарищ подпольщица, опасность миновала, — хмыкнул Серега, глядя в зеркало на очень красивые ножки подруги.

— Ф-у-у-х-х… Обалдеть, через что приходится проходить, чтобы на часок удоволить одного развратного молодчика, — Ольга приподняла голову, осмотрелась и села ровно, — А юбка-то, юбка… Как на поясе еще не завернулась. Ты чего — не мог сказать, что ли, чтобы я юбку поправила?

— А я любовался, — покачал головой Сергей, — Что я совсем дурак, чтобы от такого зрелища отказываться?

— И что — не насмотрелся еще? — недоверчиво протянула девушка, — В разных позах-то.

— Мать! Да где же в разных-то? Всего в двух: я сверху, и ты сверху. Да и чего там разглядеть-то можно было? Вот я предвкушаю, как ты ко мне в гости придешь…

— Предвкушает он… Я, может, тоже предвкушаю, но молчу же!

— А я и не спорю: ты, Ольга Батьковна, несомненно, сильнее меня характером. Я же как — увидел твои прекрасные ножки и все — головной мозг отключился, включился другой мозг.

Жилкина засмеялась:

— Да-да, тот, что между ног. Так, Сережка… Высади меня во-о-о-н там, ага, где кусты сирени. Там меня от нашего дома видно не будет.

Когда подружка выпорхнула из машины, Васильев, якобы обиженно, протянул:

— А поцеловать? Вот так вы все: получите свое и — шмыг в кусты. А мы… Жди, переживай, думай разное: позвонит, не позвонит…

Девушка остановилась, засмеялась, но, осмотревшись, подошла к машине, наклонилась к боковому окну:

— Скажи еще: думай — беременна, не беременна.

Но поцеловала хоть и быстро, но чувственно.

— Слушай, Васильев… Я в пятницу как раз на «сутки» уйду. В субботу отосплюсь, мамке скажу, что к Живцовой с ночевкой. Понял? В общем, готовься: я буду вся в ожиданиях, в желаниях, в предвкушениях.

Поглядев вслед подружке, Серега шлепнул себя по лбу:

«Хорошо, что она про беременность сказала. Т-а-а-к… Куда я их бросал-то? Ага, вот они голубчики, оба — двое под сиденьем!».

Завернув в какую-то бумажку два «доказательства преступного использования» батиного автомобиля в развратных целях, он избавился от улик возле мусорных баков, глянул мельком на часы.

«Блядь, блядь, блядь… Начало четвертого. Меня маман сейчас линчует, как того негра!».

Мельком осмотрев салон автомобиля на наличие разного рода компрометирующих материалов — и не найдя, как водится таковых — Серега прыжками через три-четыре ступеньки рванул по лестнице подъезда.

— Коля? Коля! Ну что вообще такое, а⁈ Договорились же к трем быть дома, прихожу — а здесь ни одного, ни другого. Где этот паразит шляется?

Сергей только успел снять туфли, как в прихожую выскочила мать.

— Паразит уже дома! — шутливо доложил Сергей и замер с рукой у виска.

А замереть было отчего: Клавдия Сергеевна, полагая, что вернулся именно муж, пылая праведным гневом, выскочила сюда… Нет, ни в чем мать родила. Но в трусиках и лифчике. Черных. И то и другое — имеется в виду.

«Вот так-то… Трампам — пам!».

— Ты где был⁈ — уперев руки в бока, спросила… вроде бы мать.

«Нет, ну мать же она, да? Ну, этому телу. Я понимаю — женщина дома, предполагала, что пришел муж, но… Сейчас-то в таком виде, зачем разборки устраивать?».

— Клавдия Сергеевна… Я знаю, что вы очень красивая женщина. Просто — невыносимо красивая. Какая Лоллобриджида, какая Софи Лорен? Клавдия Васильева — вот мировой эталон женской красоты!

Женщина, похоже, поняла, в какой просак попала и принялась густо краснеть лицом. Ойкнула и пропала с глаз — как и не было!

«Это хорошо, что я с Олей только что… А то бы…».

— Ты где был? — через секунду, уже в халатике, но еще с густым румянцем на щеках, мать вновь появилась в прихожей.

— В парикмахерскую ездил, решил, что уже пора подстричься, — не глядя на мать, буркнул Сергей, — Ма… Я сейчас в душ и через полчаса буду готов, как тот пионер.

Когда он протискивался мимо матери, направляясь в свою комнату, женщина потянула носиком, раздувая красивые, аккуратные ноздри:

— В парикмахерской был, говоришь? Какая парикмахерская, от тебя же блудом несет, как от кошака чердачного.

«Нет, ну правильно — а чем от меня еще должно нести, если блудом я и занимался? Ольга еще и кончала бурно, была настолько мокрой, что и я… Прямо чувствую, что в трусах у меня еще все влажно. В душ нужно немедля, в душ. И трусы поменять! Черт… Сейчас же и в машине… Вот же черт! Хотя… Да и ладно. Я что — пионер тринадцатилетний? А на будущее: трахаться нужно только в нормальных условиях, в нормальных! А не „шпили-вили“ по разным, совсем не приспособленным для этого углам!».

Хотя и понимал сам, что — всякое бывает, и наверняка еще будет.

— Мама… Я же говорю: я сейчас в душ, и буду готов к выезду через полчаса.

Когда он в трусах — демонстративно…

«А чего? Ей, значит, можно, а мне — нельзя? Да вот хрен там!».

— Так ты успеешь сделать мне прическу и нанести макияж? — покусывая губы, уже более спокойно спросила женщина, продолжавшая стоять в прихожей.

— Мам… Я все успею. Все успею, и все будет хорошо, — пробормотал он.

Укладывая прическу — а мать в этот раз была в красивом черном бархатном костюме — Сергей старался не смотреть на женщину. Нет, не по причине вновь возникшего вожделения… Хотя и из опасения такового, если быть честным. Костюм, как уже сказано, был бархатным: юбка и жакет. Юбка была коротка, намного выше коленей — примерно до середины бедра, и облегала эти самые бедра женщины предельно плотно. Жакет тоже выгодно подчеркивал ее талию и высокую грудь.

«Интересно: пуш-апа сейчас нет, а вот высокая грудь у сорокапятилетней женщины — есть. Это как? После двух родов, к тому же. Какие-то женские хитрости?».

Дополняли вид женщины однотонные черные колготки или чулки.

«Х-м-м… Первый раз здесь вижу сей предмет не телесного цвета!».

— С кем ты был? — после весьма продолжительного молчания спросила мать.

— С Ольгой, — кратко ответил сын.

— Х-м-м… А у вас там с этой… Не чересчур ли далеко зашло? — на непутевого сына повеяло холодком.

— Чересчур далеко… Что ты имеешь в виду?

— Не строй из себя дурачка, Сергей. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, — менторским тоном отчитала его мать, — Она у тебя не «залетит» ли, якобы случайно?

— Мам… Ольга не тот человек, камня за пазухой не держит. Мы просто друзья, вот и все.

— Угу… Просто друзья, а… Этим самым вы просто по-дружески занимались, да? — язвительности матери могла бы позавидовать управдомша из «Бриллиантовой руки».

— Представь, и так бывает, — кивнул он.

— Кошмар просто, куда катится молодежь. А может, это только ты думаешь, что вы просто друзья? А у нее другой прицел? — прищурилась мать, глядя на сына в зеркало.

«Х-м-м… А может быть такое? Да нет, все-таки Жилкина не из того теста!».

— Куда катится молодежь? Мам… Вот ты сейчас рассуждаешь как бабки возле подъезда, а ведь ты вовсе не бабка. Да и… Можно подумать, более зрелые люди вступают в сексуальные отношения только в браке или ради брака.

Женщина поджала губы, но помолчав, спросила:

— Сексуальные отношения — это…

— Да-да, именно это. Секс по-английски — это пол. То есть и отношения таковые — половые отношения. Отношения эти весьма разнообразны, насчитывают как минимум три вида, а уж способов…

— Уволь меня от таких лекций. И вообще — это глупо, ведь я старше тебя.

Сергей рассмеялся:

— Мама… Ты как-то забываешь, что каждое следующее поколение людей привносит что-то свое в жизнь общества. Так что не удивлюсь, если вы о чем-то не знаете, что знает молодежь. Это касается и вашего поколения, и поколения ваших родителей. Что-то уходит в прошлое, что-то новое появляется.

— Ты такой умный, что иногда просто тошнит! — сморщила носик женщина.

Серега опешил от такого типично женского демарша, а потом расхохотался. Как-то это не было похоже на реакцию матери, а больше смотрелось простым женским ерничанием.

— Мам… Повторюсь, чтобы ты успокоилась: я не собираюсь жениться в ближайшие пять, а то и семь лет. И смею надеяться, что у меня хватит ума, избежать возможных женских уловок. И вообще… В связи с этим у меня нет никакого интереса к молоденьким девушкам, ведь именно они больше всего нацелены на брак. Нет, они могут мне нравиться, но… Лучше я буду выбирать женщин постарше, с опытом, но не претендующих на штамп в паспорте.

Парень усмехнулся:

— Как вариант — замужние женщины.

— А ты циничен, сынок! — вот сейчас Сергей не смог понять, чего было больше в интонации матери — осуждения или одобрения.

— Не согласен с тобой. Я не собираюсь обманывать кого бы то ни было, навешивать дамам лапшу на уши. Все просто: если ее устраивают такие отношения — я рад. Нет… Ну, женщин вокруг много, и многие из них красивы.

Серега не удержался, чтобы не подпустить двусмысленную «шпильку»:

— Только очень расстраивает, что среди женщин нет никого, кто хоть чуток был бы похож на тебя.

Взгляды матери, что периодически ловил на себе, были непонятными: то ли задумчивость какая-то, то ли осуждение проглядывало, как будто женщина все размышляла и размышляла, а о чем — тайна сие великая есть!

Чтобы сменить тему, Сергей спросил:

— Мам… А вот на тебе сейчас шикарные колготки…

— Это чулки… — хмыкнула она.

— Да ты что? Обалдеть! Чулки — это смерть мужская. Чулки — это дьявольское изобретение, чтобы подчинять мужиков, лишать их воли и способности к сопротивлению. Красивая женщина в чулках — это оружие массового поражения.

— Да? — усмехнулась мать, — А что еще входит в комплект оружия массового поражения?

— Х-м-м… Черные чулки, тонкий пояс к ним, черные или красные трусики, кружевной бюстгальтер того же цвета, туфли на каблучке. Возможен вариант — корсаж. Корсаж — тоже оружие массового поражения.

— Сейчас же не носят корсет, — удивилась женщина.

— А я не про корсет, а про корсаж. Знаешь, есть такие — шелковые или атласные, без всяких там железок или костяных вставок. И талию подчеркнут, и грудь поднимут.

— Х-м-м… — задумалась мать, — Эта латышка тебя многому научила.

— Очень многому! — с улыбкой кивнул он в зеркало, — Ты даже не представляешь, насколько многому.

«Вот Инга удивилась бы, доведись ей отвечать на вопросы моей матери. Кстати, полагаю, что Верочка будет очень вдумчиво допрошена. Или до этого все же не дойдет?».

— Так вот, мама… У меня вопрос: где взять такие красивые чулки и пояс к ним? А также — где взять хорошие колготки?

— Чулки… Чулки постоянно есть в свободной продаже. Даже такие, как эти, иногда появляются. А колготки… Колготки хорошие всегда есть у Риты.

— Значит, нам туда дорога, значит, нам туда дорога, Ритина улица в стране советской есть! — пропел Серега, переиначив слова песни.

— Подарки будешь делать? — уточнила мать, — Это нормально, только мой тебе совет — не переборщи, это не должны быть дорогие подарки. Чулки, колготки. Может быть, флакончик недорогих духов, что-то вроде: «Пани Валевска» или «Быть может».

— Набор «неделек»? — спросил парень.

Женщина фыркнула:

— Хотела сказать, что белье дарят только мужчины, которые уже допущены к телу. Но у вас уже… Но — да, возможно такое. У той же Ритки они есть. Только как ты к ней попадешь, не договариваясь заранее? Да и такие вещи… У Риты будут вопросы, и она непременно позвонит мне.

— Да и пусть звонит, — легкомысленно отмахнулся Сергей, — А ты объяснишь, что сын внезапно вырос и у него сменились игрушки.

— Х-м-м… Ну ты и циник! — покачала головой мать.

— Мам… Да при чём здесь цинизм? Как бы ни гласила женская молва, что мужикам только одно и надо, но именно это «надо» не меньше нужно и самим женщинам. И если пара мужчина-женщина достигли консенсуса, а потом и совместного оргазма — разве же это плохо? Оба довольны, оба радуются жизни.

— Прекрати! — вздохнула мать, — Иногда я сама стыжусь — кого я воспитала.

— Клавдия Сергеевна! Здесь может выдохнуть и расслабиться: не надо брать на себя грех других. Напоминаю, что последние шесть лет я жил без твоей опеки и твоего воспитания, так что твоей вины здесь нет. Другие люди формировали меня как индивида.

Почесав затылок, Серега решил все-таки поинтересоваться — а с кем еще ему можно было проконсультироваться?

— Мам… А вот как определить — какие колготки нужны? Я имею в виду размеры.

Мать усмехнулась, но решила ответить:

— Вообще-то, колготки тоже имеют размеры. Первый — это для совсем юных девочек или для миниатюрных женщин. Второй — обычный, как правило, самый распространенный. Третий… Хотя третий тоже часто встречается. У меня, к примеру, «тройка». Четвертый — это если женщина склонна к полноте или совсем уж высоченная. Пятый и шестой… Вот, знаешь, вроде бы они есть, но что-то мне никогда не попадались. Наверное, спросом не пользуются. Если я правильно помню твою Ольгу… В общем, бери третий, не ошибешься. По крайней мере, лучше почаще их подтягивать, чем не натянуть, когда будешь первый раз пытаться надеть. Разочарование дикое! Тем более что они, колготки эти — недешевы. Наши львовские, еще куда ни шло… Три пятьдесят, вроде бы стоят. А чешские или «гэдээровские» — все семь пятьдесят. Да попробуй их еще найди, в свободной-то продаже. А у спекулянтов — две цены — точно, а то и все три.

— И еще, мам… Пойми правильно: мне же нужно какой-то житейский опыт набирать. Вот чулки же более красивы, почему же тогда колготки у женщин таким спросом пользуются?

Женщина как-то грустно посмотрела на сына и вздохнула:

— А вот твой отец почему-то такими вопросами никогда не интересовался. Вообще никогда. Ладно… Колготки или чулки, спрашиваешь? Чулки раньше носили потому, что выбора вообще никакого не было: были одни чулки и все. Оттого и панталоны женщинам приходилось носить, чтобы не мерзнуть, низ панталон закрывал край чулок. Летом-то — да, чулки куда как хороши. Да летом мало их кто и носит-то! А вот когда попрохладнее становится… А колготки — они все же теплее, можно уже и красивые трусы надеть, а не черт-те какие панталоны. Понятно тебе?

Сергей «угукнул». Они помолчали: парень был занят делом, а женщина внимательно следила за его действиями.

— А ты все лучше и все быстрее делаешь прическу. И макияж накладываешь, не задумываясь, — смотрела на себя в зеркале женщина.

— Как тебе? — положив руки ей на плечи, спросил парень.

Женщина хмыкнула, придирчиво разглядывая результаты его труда:

— А ты как сам оцениваешь?

— Свой труд? На троечку, честно говоря. Такой фактуре, как ты, нужен мастер с большой буквы, чтобы правильно, без ошибок огранить этот алмаз.

Женщина встала со стула, повернулась вправо-влево, огладила себя по бокам, чуть притронулась ноготком к уголку губ, поправляя помаду.

— Хороша. Просто слов нет, как хороша, — признал сын.

В ответ мать фыркнула, подняла носик и прошипела:

— Нет. Ну, где же этот несносный Николай? А ты почему еще не одет? Быстро надевай форму!

Услышав бубнеж в прихожей, где вернувшийся наконец с работы батя пытался оправдаться перед женой, Серега искренне перекрестился:

«Не дай бог иметь такую женушку. С одной стороны — красотка, не отнять. С другой — но характер⁈ Х-м-м… Дамы с таким характером, как правило, очень хороши в постели… Так, что-то меня опять не туда заносит. Товарищ сержант! Отставить вожделеть вашу мать! Форму вон поправь лучше!».

Сергей постарался не выходить из комнаты до тех пор, пока мать не окликнула его из прихожей:

— Сережа! Мы готовы… — и пробормотала потише, — Наконец-то готовы. Нужно выдвигаться, не то опоздаем к назначенному времени.

Васильев-младший вышел из комнаты.

— Нет, мать, ты только посмотри — гвардеец, вылитый гвардеец. Ему бы у Мавзолея стоять…

— Еще добавь: взгляды девок к себе приковывать! — фыркнула женщина.

— А что? Это жизнь, — пожал плечами экипированный в костюм выходного дня Васильев-старший, — Здоров, Серега!

Когда у подъезда отец чуть замешкался, здороваясь с кем-то из соседей, Сергей шепнул матери:

— Пожалуйста, сядь на заднее сидение…

Женщина приподняла бровь и также шепотом спросила:

— Так ты что — в машине, что ли? Ах ты говнюк!

— Мама, давай все потом, хорошо? — и сын галантно распахнул дверь женщине.

Та фыркнула, но села, причем села элегантно, как положено: сначала поместила на сиденье свою красивую попу, а потом плавно перенесла в салон ножки. Разместившись за рулем, Сергей чертыхнулся и передал матери фуражку — все же высота салона отечественного автомобиля оставляла желать лучшего. В зеркало заднего вида парень видел, как мать, брезгливо приподняв губку, тщательно осматривает салон.

— Мама… Веди себя естественно и… Попроще, пожалуйста. Думаю, когда вы с батей только поженились и он работал шофером, у вас были… х-м-м… подобные случаи.

— Нет, твое нахальство переходил все границы, сын! — прошипела женщина.

— Говорят, что наглость — это второе счастье. Не слышала такого? — парировал Сергей, — И еще… У меня просьба: сядь, пожалуйста, за сиденье отца. Не нужно сидеть посредине салона.

— Это еще почему? — фыркнула она.

Парень вздохнул:

— Просто потому, что ножки у тебя длинные, красивые. Когда ты так сидишь, мне видны не только они, но и гораздо дальше… Уточняю: твои трусики мне сейчас тоже видны.

Перепалка их была возможна потому, что отец, похохатывая, трепался с кем-то на тротуаре.

— Сереж… — как-то совсем жалобно протянула мать, — Что-то у нас с тобой…

— Согласен! — кивнул парень, — Не знаю, почему… Может, потому что повзрослел вдали от дома? Я вижу в тебе не мать, а очень красивую женщину. Как бы я ни сдерживался, но меня буквально трясет от одного вида тебя. Как было бы проще, если бы моя мама была пожилой, толстенькой и домашней тетенькой, а не вот такой, как ты.

— Вот еще! Тебе, может, было бы и проще, а мне каково было, если бы я была…

Наконец, батя сел в машину, мамаша замолчала и, отодвинувшись к окну, уставилась в него.

— Ну, сына… Давай, покажи мне свои навыки! — хлопнул парня по плечу Васильев-старший.

Стиль езды у Васильева, как уже сказано ранее, был откровенно пенсионерский. Плавные повороты, неторопливый разгон в пределах разумного… До таких пределов разумного, что и притормаживать почти не приходилось. Батя, в конце концов, не выдержал и хмыкнул:

— Серьга! Ты как будто экзамен по вождению в ДОСААФе сдаешь — аккуратненько так, неспешно. Ты же не за рулем грузовика с пятью тоннами в кузове, мог бы и придавить педальку.

— А зачем? — пожал плечами Сергей, который периодически пялился в зеркало заднего вида, все пытаясь угадать: нашла ли мать хоть что-то из следов «преступления», — Мы же не торопимся, ко времени вполне успеваем. Да и не привык я еще к машине, и опыт у меня — сам понимаешь, совсем небольшой.

То, что поиски компромата идут, он видел, но вот результаты? В процессе этой скрытой деятельности, а мамаша старалась сделать все тихо и незаметно, чтобы не увидел супруг, она вновь сдвинулась к центру заднего сиденья, и Васильев-младший грустно вздохнул: мало того, что «сыщик», забывшись, раздвинула ножки, так и юбка предательски поползла по бедрам. Так что и край чулок был виден отчетливо, да и трусики нет-нет да проглядывали меж ног.

«Ага! Что-то нашла все-таки!».

— Кто весел — тот смеется, кто хочет — тот добьется, кто ищет — тот всегда найдет! — иронично пропел негромко парень.

— Ты чего это вдруг запел, Серега? — покосившись, удивился отец.

— Да так… Что-то песенка вдруг вспомнилась, — отреагировал сын на торжествующий взгляд матери.

А женщина за спиной мужа продемонстрировала сыну несколько блондинистых, кудрявых, длинных волосков, а потом — прижмурив грозно очи — и заколку, точнее, невидимку. Которая — она же — шпилька.

— Я так и знал, я так и знал — не зря тебя я ревновал! — вновь прокомментировал Серега, а женщина, вдруг вглядевшись во что-то на боковой поверхности переднего сидения — на котором, кстати, сидел супруг — потерла это «что-то» пальчиком, некоторое время вглядывалась, пытаясь понять, а потом и принюхалась. Вмиг ее лицо поменяло сразу множество выражений. Васильев-младший смог определить лишь несколько: это было явное смущение от понимания; далее следовала брезгливость, завершало сей визуальный ряд возмущение, переходящее в гнев.

«Нет, ну а какого, спрашивается, начинать все эти оперативно-разыскные мероприятия? Х-м-м… И какова, мне интересно, будет реализация этих самых „орээм“?».

— А это что за песня? — заинтересовался отец.

— Да так… Песенку слышал не так давно в армии, поет ее вроде бы молодая группа, называется «Лейся песня», — ответил Сергей.

— Х-м-м… Не слышал про такую, и песни этой не слышал, — покачал головой батя.

— Они неплохо поют, и тексты у них неплохие. Думаю, еще услышишь о них, — кивнул сын, с внутренним удовлетворением видя, как мать яростно оттирает пальчики платочком.

«А вот не хрен! Сама виновата!».

Остановившись на светофоре, Серега чуть повернулся к отцу и незаметно подмигнул, а когда батя удивленно приподнял бровь, чуть кивнул тому на двух стоявших у края тротуара молоденьких девчонок, чьи короткие юбочки сейчас вовсю раздувал шаловливый ветерок. Отец также незаметно — только саму малость повернув голову, засмотрелся. Серега же, воспользовавшись этим, просунул правую руку меж сидений и пошевелил пальцами. Увидел, как мать вопросительно приподняла брови, правой же рукой сделал энергичный жест, как будто натягивал что-то рукой по бедру — сверху вниз.

«Ага. Поняла, поправила задравшуюся донельзя юбку. Ну вот и хорошо, мне спокойнее!».

— Вы там не перемигивайтесь, Васильевы! — послышался строгий голос Клавдии Сергеевны, — Я все вижу. И вижу, на что вы оба пялитесь!

«Ты посмотри-ка! Вот ведь многозадачность какая: и пальцы оттирать, и юбку поправлять, и замечать, куда смотрят сын с мужем. Страшная женщина! А мне вот интересно — она во что вляпалась: в мою сперму или в подсохшие Ольгины соки? Недаром говорят: „не все коту масленица, будет и постный день!“. Хотя как бы этот постный день у меня самого не случился, после всего этого!».

Вот так, с приключениями, Васильевы добрались до того самого фотоателье, которое располагалось в двухэтажном кирпичном здании с вывеской «Ателье №… Комбината бытового обслуживания населения». В самом здании, кроме заведения фотоуслуг, располагалась парикмахерская, химчистка и еще что-то, по названию трудноопределимое.

— О! А я знаю это ателье, — воскликнула Клавдия Сергеевна, — Мне про него Ритка рассказывала. Только не про фотографию, а про химчистку. Говорила, что здесь хорошие мастера работают.

На втором этаже по коридору налево они нашли довольно уютный холл с рядом кресел как в нынешних кинотеатрах — простых, довольно жестких, обтянутых дерматином, однако способных приютить ожидающих очереди клиентов. В холл этот выходили несколько дверей. Здесь их встретил весьма пожилой фотограф забавного внешнего вида. В чем проявлялась эта забавность? Высокий, худой как щепка, мужчина до оторопи походил на журавля: также выкидывал ноги при ходьбе, покачивался вперед-назад, высоко поднимал голову, как будто тем самым пытался удержать на носу большущие очки в толстой роговой оправе. Нос фотографа тоже внушал уважение — длинный, тонкий, хрящеватый, прямо — клюв клювом. При всем при этом мужчина был одет стильно, даже можно сказать, с некоторой претензией: светло-серые брюки, летний легкий пиджак, в расстегнутом вороте светло-кремовой сорочке виднелся шейный платок. Завершали образ мастера стильные серые туфли. В общем, недешево. Тем не менее облик его…

— Странный тип! — хмыкнул Сергей, пока мастер «лобызал» ручку матери, распинаясь в витиеватых комплиментах, — А он точно фотограф? Больше похож на провинциального артиста.

— Не знаю. Но Артур расхваливал его именно как фотографа, говорил, что лучше него вряд ли кого в городе найдешь.

— Ладно. Будем надеяться, что и впрямь не подведет с фотографиями, — вздохнул Сергей.

Меж тем «журавль» продолжал галантно ухаживать за женщиной. Сергей прислушался:

«Вот ведь… Дамский угодник. Ишь как умно произносит комплименты, впору уроки брать. А мать-то…».

Мать вдруг начала «таять».

— Как я понял, вам нужна серия фотографий, не так ли? — опомнившись, фотограф медленно повернул голову, посмотрев на мужчин.

— Да, устроим фотосессию, — усмехнулся Серега.

— Хорошо сказано, молодой человек! — кивнул дед, — Фотосессия… Да, как в дорогих глянцевых журналах. Тогда… Тогда я закрою ателье, чтобы нам не мешали. Все одно рабочий день движется к завершению.

В самой студии все было вполне предсказуемо: в центре несколько стульев; в углу какой-то реквизит для создания минимального подобия объема и разных видов местности — фанерная березка, фанерные же горы…

«На Кавказ похоже. А сделано неплохо, нужно признать: без этой обычной аляпистости и примитивщины. Если фотограф действительно хорош — вполне сможет добиться некой схожести с натуральными пейзажами. Ладно, посмотрим, что дальше будет!».

А мастер захлопотал вокруг них. Как он только их не снимал: поодиночке, по двое, всех троих вместе. Сидя, стоя, в обнимку и создавая понятные лишь ему «скульптурные композиции».

Сергей с удивлением заметил, что руки у этого странного типа работают четко, не ненужного дерганья и лишних движений. Да и глаз фотографа замечал многое: «вот так будет лучше», «вот здесь чуток поправим», «нет-нет, развернуться лучше в другую сторону».

«Похоже, и впрямь мастер!».

Однако чуть позже… Сначала Сергей, а потом и батя насторожились: очень уж много внимания «журавль» уделял Клавдии Сергеевне. После общих снимков на большую, какую-то древнюю фотокамеру на штативе, он легко уговорил женщину сделать серию снимков. Но снимал уже на фотоаппарат. Причем явно не отечественный и вообще Сереге незнакомый. Хотя последнее было и объяснимо: как фотолюбитель Васильев-младший был равен нулю, и это еще очень комплиментарно сказано. Они с отцом сидели поодаль в имеющихся здесь креслах, наблюдали за процессом.

— Что-то этот… Раздухарился не на шутку, — неодобрительно поглядывая на процесс отец, шепнул Васильев-старший.

— Ревнуешь, батя? — улыбнулся Сергей.

— Да как сказать… Так-то он явно не соперник, ему бы о здоровье подумать, а не плести кружева возле чужих женщин, — прищурившись, прокомментировал Васильев-старший.

— Но раньше-то — явно видно — тот еще ходок был, — подтрунивал над отцом парень.

— Ходок… Как бы у него «ходульки» не отвалились раньше времени.

Но фотограф явных границ приличий не переходил.

«М-да… Больше полутора часов на все это потратили. А бате пришлось не слабо так раскошелиться: около сотни рублей за все, в том числе за готовность фотографий к утру пятницы. Не забыть бы заехать, забрать. Хотя, если я забуду, мне мамаша башку отвернет!».

Выйдя из ателье, все трое с удовольствием вдохнули свежего воздуха, а мужчины и облегченно вздохнули. Долго же, хуже нет, чем ждать и догонять. Но догонять-то — хоть какая-то движуха, а вот так… Отец был хмур, зато Клавдия Сергеевна лучилась довольством:

— Даже не заметила, как время пролетело. До чего же обходительный мужчина!

А у Сереги что-то засвербело в голове, что-то он то ли смутно узнавал, то ли где-то и когда-то слышал. Так, в задумчивости, он и довез родителей до дома. И только здесь обратил внимание, что мать вдруг кардинально изменила обычное свое настроение: куда подевались ее язвительность, придирчивость, стервозность. Женщина была весела и жизнерадостна.

«Чего это она? Ведь по пути туда все исследовала салон машины, и я уж думал, что сейчас мне достанется на орехи. А вот — нет. Щебечет как девчушка юная. Это ее на такое сподвиг тот старый ловелас? Х-м-м… Однако! Может, и впрямь батя мало внимания ей уделяет?».

После ужина Сергей, улучив момент, шепнул на ушко женщине:

— Я сейчас убегу на спортплощадку. Меня не будет часа два, может, и больше. Так что… Не буду мешать, но и вы с батей времени не теряйте.

Женщина возмущенно фыркнула, порывалась что-то сказать, но промолчала, покосившись на дверь зала, где перед телевизором засел супруг.

«Ну и слава богу!».

Серега занимался неторопливо, с расстановкой. Впервые за эти дни «набежал» привычную в «армейке» «десятку», потом прогонял раз за разом комплекс на турнике и брусьях, хорошенько размялся. И все это время пытался вспомнить, что его так насторожило в фотоателье. Вроде бы и ничего такого, но… Очень уж старый «бес» крутился вокруг матери. Нет, так-то понять фотографа было можно, чего там! Сергей, будь у него возможность и не имей он моральных угрызений по поводу этой женщины, и не так бы разошелся: очень уж она была красива в этом своем бархатном костюме.

«Да она во всем красива, что ни надень!».

И ведь не голой же она была! Но… Васильев хмыкнул: образ, который «строил» фотограф-мастер, получался весьма эротичным. Так бывает иногда — вроде все целомудренно на снимке, а такой заряд эротики в нем заложен, что мужчины вздрагивают и ощущают, как волосы на загривке встают. В придачу ко всему прочему.

«Недаром батя, на что уж кажется ироничен и даже флегматичен по отношению к матери, вдруг „ощетинился“ и насупился. Взревновал, видимо, супругу!».

Вспомнил Васильев, что в девяностых, когда населению стали доступны недорогие японские «мыльницы»-полуавтоматы, а цветной пленки вдруг стало — завались… Это пленку в аппарат вставить ума много не надо, а вот проявлять и печатать-то — здесь уже совсем другая история. А люди-то все больше, в массе своей, ленивы, вот и принялись сдавать огромное количество отснятых фотопленок в появившиеся так кстати ателье: на проявку и печать.

Знакомец у Васильева был, еще со времен советских, тот как раз и открыл вот такой небольшой бизнес: проявка пленок и фотопечать, изготовление разного рода открыток, табличек и прочего, вплоть до металлокерамических изображений на надгробья и памятники. Вот Сашка-то Чернов и рассказывал: чего только люди не сдают на тех пленках, дескать, совсем всякий стыд и стеснительность потеряли. От вполне невинной эротики, неумелой, как правило, до откровенных домашних порнофотосессий.

«Но Сашка Чернов по натуре был тем еще „флегмой“, для него это была просто не очень приятная сторона бизнеса. А вот другие?».

Вспомнилась еще история, прочитанная где-то в то же время на страницах «желтой» прессы, что как будто это целая индустрия по отбору таковых кадров и продаже их заинтересованным лицам. А где они, эти снимки всплывут, в каких журналах и журнальчиках? И многочисленные скандалы с разными артистами, и певцами, и прочим бомондом — украли супостаты домашнее видео или фото, разместили на страницах «желтухи», опозорили, обесчестили! Скорее всего, это была такая дурацкая реклама самих «селебрити», но — чем черт не шутит — может, кто-то и правда вот так «встрял» в «историю»?

Сергею почему-то стало неприятно, что этот «прощелыга» может напечатать фотографий «матушки» и… А что «и», Серега и сам не знал. Но — неприятно, да.

«Тоже ревность обуяла, что ли? Ну-у-у… Не ревность, но как-то… Да, чего там! Надо будет у этого „фотографа-порнографа“ негативы забрать. Обязательно. А сколько он мог снимков сделать?».

Сергей принялся вспоминать, сколько раз фотографировал мать этот мастер-фломастер. Получалось, что раз четырнадцать-восемнадцать в разных позах.

«Позы здесь — не те „позы“, а вполне невинные. Вроде бы!».

Что еще зацепило Васильева в том фотографе? Где-то на задворках памяти смутно брезжил образ какого-то прохиндея из фильма: тот тоже «косил» под человека творческой натуры, являясь по факту самым настоящим преступником. А возраст… А что — возраст? Люди совершают преступления в любом возрасте, а уж если жулик матерый, сделавший это своей профессией, то и вовсе — до самой гробовой доски.

Потому для визита к фотографу Сергей вновь надел форму, но не парадную, а повседневную. Родителей уже не было дома, задавать лишние вопросы было некому, а вот в таком деле форма сможет помочь.

«А что „ксивы“ у меня нет, так-то — дело десятое. Здесь еще не вошли в моду „ряженые“, потому человек в форме смотрится и представительно, и честно. Кто вздумает сейчас у „мента“ в форменном обмундировании спрашивать удостоверение? Редко кто, точнее — почти никто. „Не только лишь все!“. Ждать неприятностей от самих же ментов… Да я на машине туда и обратно. Нормально!».

Васильеву пришлось подождать, пока старый козел — так уже себя настроил Серега — отснимет какую-то женщину в возрасте на документы. Потом, сердечно улыбаясь, сержант милиции демонстративно закрыл дверь ателье на внутренний замок.

— Щелк-щелк! — снова улыбнулся парень, глядя в глаза фотографа, — Не правда ли, напоминает звук закрываемого замка в камере.

Мастер почему-то взбледнул с лица, и судорожно сглотнул:

— Ч-ч-то вы имеете в виду, молодой человек? Ваши снимки готовы, можете получить их.

— А чего это мы так побледнели? — чуть повел руками «сатрап»—«чекист», — Неужто молодость вспомнили?

Взбрело вдруг в голову Сереге, что этот старик мог в молодости «привлекаться».

«Эти творческие люди, особенно вот этого поколения, через одного либо „сидели“, либо стучали. А реакция „дедушки“ говорит, что я не так уж и неправ. Ну что, будем сдавать неправедно нажитое?».

Последнюю фразу Сергей намеренно произнес вслух.

«Бздынь! Прямо в цель!».

— О чем это вы сейчас? — попытался было возмутиться старик, но голос отчего-то дал петуха.

— О том, о том… О том самом! — кивнул Васильев, — Вы где срок отбывали?

Старик заметно «сдулся», опустил плечи, прямая как жердь, высокая его фигура вдруг осела как бы не на четверть.

— Какой срок? — проскрипел фотограф.

— Валентин Николаевич… — а Сергей не поленился прочитать доску объявлений ателье, а также — доску персонала, где черным по белому, да с фотографиями…

«О времена, о нравы! Никакой тебе пока прайвеси, никакой ответственности за разглашения персональных данных. Фамилии работников — прямо на доске. Причем, мастер… А он и впрямь — мастер: даже на Доске почета отмечен!».

— Валентин Николаевич… Давайте не будем, а? Мне не составит труда сделать запрос в «информцентр», откуда придет ответ: где, когда отбывал срок Цветаев Валентин Николаевич. И по какой статье. Полагаю, что запираться в таких мелочах глупо. Сотрудничать с органами полезно для здоровья, особенно в вашем возрасте.

— А я… А я и не запираюсь, — проскрипел дед, — Я лишь спросил — какой срок?

«Оп-па! А у фотографа за плечами, выходит, не один?», удивился Сергей, но вида постарался не подавать.

— Последний срок… То есть, пусть будет — крайний, кто его знает — последним тот срок был или нет.

— В «Воркутлаге», — ответил старик и, повернувшись, прошаркал ногами к креслу.

— Да ну⁈ — поразился Сергей, — Это что же… В шахтах уголек рубили? Что-то мне не вериться.

— Говорю же вам — в «Воркутлаге». В государственном драматическом театре города Воркута. В шахтах… Дожил бы я до этих лет, если бы уголь в шахтах рубил.

— Вот и я про тоже. А статейка у вас, извиняюсь, какая была? Не «писятвосьмая», случайно?

Дед тем временем аккуратно уселся в кресло и, достав из кармана пузырек нитроглицерина, закинул одну таблетку под язык.

— Нет. Не надо меня к «троцкистско-зиновьевцам» причислять. Я честно взял свое за валюту.

— Ого! «Бабочка», значит? — удивился Васильев.

— Когда она «бабочкой» стала, молодой человек? — сварливо отозвался старик, — Я к тому времени уже давно на воле был, вот здесь трудился.

— А до того? Ну, я имею в виду, до «бабочки»?

— Там разное было… И «досками» торговал, и спекуляция.

— Фармазонил еще, да? Вдобавок, — засмеялся Васильев, — Фальшивыми «брюликами» торговал? Или золотишком?

— Вот чего вы меня пытаете, если все знаете? — попытался вспылить старый мошенник, но Серега сурово насупил брови, и дед заткнулся.

— Сколько ходок всего? А то, может быть, «информцентр» чего не знает? — уточнил Васильев.

— Три. У вас все записано.

— А ведь давненько, давненько вы у «хозяина» не отмечались, — с фальшивым сочувствуем покивал сержант.

— И не горю желанием. Как можете сами видеть — стар я стал по лагерным шконкам валяться.

— Это сколько вы уже на воле-то? — прищурился Сергей.

— Так без малого уже двадцать пять лет.

— Солидно, солидно… Но на кой хрен вы на старости лет «порнухой»-то занялись? Ведь и статья-то… — двигаясь наобум, вываливая на старика плод своих соображений, Васильев покрутил головой, — Какая-то… Позорная.

— Можно подумать, на эту зарплату я могу нормально жить? — снова воспрянул из раздражения фотограф, — Знаете, какая у меня ставка здесь, в ателье? Аж семьдесят рублей!

«Так этот старикашка и впрямь порнушкой балуется? Как это я в цвет-то угадал!».

— Да бросьте вы прибедняться. Скажите тоже, что «левака» у вас не бывает? Ага, так я и поверил. Свадьбы, юбилеи, выпускные вечера всяческие… Впрочем, ладно, бог вам судья. Вокруг матушки моей зачем увивались?

— Х-м-м… А это и впрямь ваша матушка? Красивая женщина. Очень красивая. Редко такие… Х-м-м… Вот я и расслабился, старый дурак. Нет, надо завязывать с этим делом.

— А как вы моделей находите? — поинтересовался Серега, присаживаясь в кресло напротив фотографа.

«В эти-то, почти пуританские времена. Нет, мне просто интересно!».

— Как, как… Смотрю на женщин, разговариваю. Я, знаете ли, умею разговаривать. Ну и… Деньги-то — они всегда и всем нужны.

— И хорошо платят в этом бизнесе? — усмехнулся Васильев.

— За хороший негатив… Если модель хорошая, красивая… То до «десятки» доходит. Вот сами и посчитайте — тридцать шесть кадров, да по «десятке».

«Ни хрена себе! Триста шестьдесят рублей! За… За сколько можно отснять пленку? Ну, пусть — день работы. При нынешних зарплатах-то!».

— Так вы озолотиться должны были. И бабы здесь должны в очередь стоять, — воскликнул Серега.

Старик хмыкнул, покосился на него:

— Молодой человек… Я вам русским языком говорю — негатив должен быть идеальным. Модель — красивой. Все эти деньги делятся: фотографу, мужчине-натурщику… На руки женщинам получается… Ну, «пятерка».

«И все равно… Сто восемьдесят рублей. Месячная зарплата, однако! За день работы. Может, ну ее на хрен ту милицию? Вот же — золотое дно! Это я смеюсь. Но почему-то грустно!».

— Ладно… Хрен с вами. Живите. Не хочу женщин огорчать, их-то тоже за красивые попы прихватят, случись что… А я женщин люблю. Фотографии наши где? И негативы не забудьте.

— Так… Так вы… Вы зачем вообще приходили? — опешил старик.

— За фотографиями и за негативами. Увидел вашу нездоровую суету, ну вот… Решил проверить.

— Старею… — понурился фотограф.

— Х-м-м… А вот мне интересно… Ведь моя мать не была голой, ни — тем более… А зачем вам это? Куда можно использовать такие снимки?

— По-разному… Некоторые на разные календарики идут. Красивые женщины всегда в цене. Да и просто… Я тоже женщин люблю, между прочим.

— Наверное, коллекцию собираете, да? — засмеялся Сергей, — Интересно было бы посмотреть. Ладно, мастер… К делу!

Фотографии были сделаны очень качественно. Прямо вот — хоть сейчас на обложку журнала. Васильев даже полюбовался на себя: «Экий геройский молодой человек!». Отец тоже вышел отлично — прямо киноактер, с суровой мужской красотой.

«Ковбой Мальборо!».

Мать… Ну что сказать… Клавдия Сергеевна была… Даже в одежде — мечта мастурбатора. И фотограф снимать все-таки умел, этого не отнять.

— Да вы талант, Валентин Николаевич, — задумчиво протянул Сергей, — Что же вы так-то… Сроки эти, отсидки…

— Молодость, молодость глупая, — насупился старик, — Всё денег хотелось, жить красиво, баб топтать… Вот таких вот!

— Э-э-э… Дедушка! Ты ничего не перепутал? — возмутился Серега.

— Да я, к примеру, — махнул рукой дед.

— Другие примеры выбирай, ага!

Васильев встал, поправил форму:

— Я, если чё, не прощаюсь. Может, загляну как-нибудь… С моделями-то своими познакомишь? — подмигнул он фотографу.

Тот опешил:

— Что… Даже и денег не возьмешь?

— Денег… — задумался Сергей, — Денег… Нет. Ты знаешь, не возьму. Это твои деньги. Твои и твоих женщин. Не буду я вас обдирать, неправильно это.

— Ты посмотри-ка… — удивлению старика не было предела, — А вот сейчас и правда — удивил!

— Ну-у-у… Вот как-то так. Но — не балуй! — натянув строгую личину, погрозил Васильев фотографу.

«Правильно ли я сделал? Это с какой точки зрения посмотреть. Если по закону — конечно, нет. А если… Ну, никогда я не считал преступлением ни порнуху, ни проституцию, если, конечно, женщин не принуждают к этому. Тогда-то — да. А так… А так — нет!».

Фотографии родителям понравились. Очень понравились!

— Смотри-ка, не обманул Артурка. Дед-то и впрямь — мастер, — удивлялся отец, — Клав… А ты — прямо киноактриса у меня. Красавица!

— А ты раньше не знал? — притворно возмутилась мать.

— Нет, так-то — знал. Но вот так… — довольно невнятно пытался оправдаться батя.

Дележка фотографий проходила непросто, но весело. Нужно было и Ивану отвезти, и дома оставить. А часть фотографий Серега припрятал для себя. Там женщина получилась особенно хорошо.

«Как там приговаривал грузин из одного анекдота? „Одын. Сапсэм одын. Сапсэм одын, сапсэм одын!“. И настроение его шло в гору после каждого слова!».

Сергей проводил родителей в Ленинград, и душа у него пела и плясала. Нет, вовсе не оттого, что Плехову не понравились эти люди. С отцом у него вообще все сложилось «ровно», там и притворяться-то не пришлось вовсе. Отличный мужик, этот Васильев-старший! А вот с матерью…

«М-да… С матерью Сереги все сложно. Здесь такой клубок чувств закрутился, что впору за голову хвататься. Женщина… В такую влюбиться можно — легко и просто. И потерять голову. Мне было бы куда проще, если бы она с самого начала осекла молодого нахала „на взлете“. Тогда бы… Ну, осекла и осекла, общаемся только по необходимости, позлился бы немного и все. Но ведь она тоже… Чего-то такое ощущает, как мне кажется. Ладно, как решил — так и будет. А будет… К их приезду нужно уже свалить в Кировск, вот и вся недолга!».

Планы Васильева-младшего на предстоящую неделю были просты, и в то же время довольно сложны. Оформление приема на службу в органы внутренних дел идет, как правило, с подачи низового подразделения — тот «кот Базилио» из паспортного стола РОВД был прав. Но Сергей сейчас вовсе не собирался подаваться в Кировск, чтобы постучаться в дверь тамошнего замполита. Во-первых, не хотелось терять времени, а во-вторых… Как его там примут — непонятно. Ладно бы, если он был местным, кировским жителем — это обыденность, так чаще всего и происходит, а вот какой-то «хрен с бугра», решивший почему-то податься «на периферию» из областного центра, просясь на службу? Это как минимум вызвало бы ряд вопросов.

Как получилось в той жизни у Сереги Васильева, Плехов сейчас помнил смутно. Типа получилось и получилось, как будто в кадрах УВД пальцем ткнул в карту области — вот сюда меня направляйте. А вот как именно? Просто оказалась вакантной должность участкового именно в Кировске?

«Ладно. В понедельник нужно будет подаваться в УВД. Как говорил корсиканец Боня, „сначала нужно ввязаться в бой, а там — посмотрим!“. Ага, тоже тот еще авантюрист был!».

Кадры УВД, анкета, автобиография, медкомиссия. Хорошо, что Серега у того «порнографа» заказал нужные фотографии: и три на четыре, и четыре на шесть, и девять на двенадцать.

«Кстати… О порнографе. А все-таки интересный дедок. С ним бы пообщаться побольше. Зачем? Ну-у-у… Ты же хотел освоить фотографическое дело, хоть на сколь-нибудь приемлемом уровне. Ага… И за две недели — прямо вот освоишь, да? Нет, не освою, конечно, но… Изучать хоть что-то лучше под приглядом профессионала, чьи советы порой бывают бесценны. А что касается двух недель… Так я же и потом буду наезжать в Тюмень, кто мне помешает заскочить в гости к старому прохиндею? Ха-ха-ха… Васильев! Ты хоть сам себя-то не обманывай. Моделек решил присмотреть, да? Х-м-м… Моделек… Но вот не думаю, что у мастера все те модели — отъявленные красотки, иначе отчего бы он так на „маман“ навелся. И опять же — дед сказал, что разговаривает с женщинами, оценивает, так сказать, их готовность к согласию… А про мужиков — ни слова. Порнуха-то — она состоит не только из женщин, там и мужчины задействуются. Нет, меня те мужики совсем не интересуют… Или сам решил в порноактеры податься? Вот смех-то… Лавры Роко Сильфреди не дают покоя? Или Лысого из Браззерс? Как его там… Джонни Синс, да? Нет, тут, в стране победившего социализма, тебе скорее шконку на зоне организуют, чем всемирную славу. Ладно… Да просто интересно — как у них все эти подпольные дела организованы. Старик вряд ли расскажет, но, если без „имен, фамилий“, а также „явок, адресов, паролей“, почему нет? Ведь большинству людей интересно заглянуть за ширму этого крайне неприличного дела. И я не исключение!».

Так раздумывал Сергей, готовя то ли поздний обед, то ли ранний ужин. Ольга должна была прийти после обеда — это точно, а вот во сколько?

«Ближе к вечеру, полагаю!».

Васильев с досадой подумал, что не успел связаться с Ритой, чтобы прикупить девушке какой-нибудь подарок, будь то колготки, трусики-«недельки» или же духи.

«Опять же… Какой у Жилкиной размер белье — „хэзэ“, как говорится. Какие духи она предпочитает, тоже непонятно. С этими феминами вообще и всегда — непонятного больше, чем понятного. Одно ясно — нужно сегодня не ударить в грязь лицо. Вот это — точно!».

После проводов родителей Васильев проехался по продуктовым магазинам. К удивлению самого Евгения Плехова, именно — Плехова, как новичка в этой атмосфере середины семидесятых, магазины вовсе не сверкали пустыми полками. Продукты были во вполне приличных количествах. К примеру, хлеба он обнаружил сортов пять: здесь был белый, пшеничный — большая булка по тридцать копеек; просто белый, пшеничный, булка заметно меньше — по двадцать копеек, «серый», как его называли — по шестнадцать копеек. Был еще и ржаной хлеб, в виде круглого, душистого каравая.

— Бородинского нет, разобрали. Его быстро разбирают — к десяти часам, как правило, уже нет, — посетовала кассирша в «Гастрономе».

Кроме этого, из хлебных изделий имелась «сайка» и калач «домашний», завитой большущий красавец по двенадцать копеек. Сдобу-выпечку Сергей не смотрел, не посчитал нужным.

Колбаса в гастрономе была. Трех сортов: «Молочная» по рубль девяноста, «Докторская» по два двадцать и без названия — полукопченая, по три пятьдесят. Последней Серега и взял две «каральки»: на бутерброды.

«Она, может, и не такая полезная, как „Докторская“, но — запах! Запах у нее отменный. А что до полезности, так я молод, здоров телом в целом и желудком — в частности. После армии брюхо готово гвозди переваривать, не то, что что-то „неполезное“. А учитывая мои способности к регенерации — о гастрите задумываться не приходится!».

Удивило Васильева разнообразие «даров моря», прямо вот — удивило: где та Тюмень, а где море? Однако в холодильниках за стеклом имелась рыба разных видов: местная — щука, язь, налим, рыбья мелочь для ухи в виде окуньков и чебаков; морская — от кильки, мойвы и хека с минтаем, до трески, палтуса и камбалы. Но и — что вовсе не ожидал увидеть Плехов — грудами лежали креветки и кальмары! Правда, запашок возле рыбного отдела имелся, чего там говорить. Не совсем уж — дышать нечем, но — имелся.

«То есть, покупая, надо нюхать, чтобы на тухлятинку не нарваться!».

От найденного и увиденного вышел и результат: сейчас Сергей готовил почти пасту карбонару с креветками под чесночно-сливочным соусом. Почему — почти? Да как-то вермишель ему не внушала доверия: не спагетти — это точно, сероватая немного, и как она, эта вермишель поведет себя при варке, Серега не знал.

«Ага… И молочный отдел порадовал. Кроме именно молока, причем в разной упаковке было: разливное молоко, и в бутылках, и в треугольных тетрапаках. В наличие был также кефир, сметана и сливки — в подобной же молочной, но маленькой бутылочке. И где здесь, спрашивается, голод и пустые прилавки?».

И мясо тоже было: говядина, свинина и баранина. Правда, если быть честным до конца — говядина была откровенно темноватого цвета, и это говорило, что убиенное животное было преклонного возраста; свинина же показалась явно жирной — слои сала в ней преобладали. А вот свиной вырезки не было — «разобрали уже», как следовало, опять же, из объяснений продавцов. Баранина… Баранина была сероватого цвета, что свидетельствовало о том, что лежит она здесь уже не первый день.

— Хочешь мяса свежего и хорошего — на рынок поезжай. Вот завтра как раз воскресенье, базарный день. Там любого купишь. Но — подороже, имей в виду!

На рынок Серега тоже заскочил. И не пожалел: увидел и купил брынзу.

«Значит — что? Значит, дополнением к карбонаре пойдет салат „Греческий“!».

Помидоры и огурцы на рынке тоже были. Вот с листовым салатом случилась некузявость — не было его. Пришлось довольствоваться привычным укропом и петрушкой.

«Не думаю, что Ольга где-то успела попробовать классический „греческий“. Скажу, что так и задумано. Брынзу только нужно для вкуса и запаха в маринад поместить. Соль, перец и даже рафинированное масло у матушки для этого имеется!».

А вот по спиртному… Здесь Сергей был в глубоких раздумьях. Нет, он знал, что карбонару с морепродуктами следует запивать сухим белым. Но! Он и сам не был поклонником именно этого вина, и глубоко сомневался, что Ольга вдруг окажется его большой фанаткой.

«В кладовке какое-то белое есть, то ли „Алиготе“, то ли „Шардоне“. Ладно… Красное вино с карбонарой точно не идет. Что остается? Есть венгерский портвейн, но он сладкий. Коньяк, что ли? Или, как пристало русским людям, водкой обойдемся? Нет, чего-то мне водки не хочется, тяжко как-то она ложится на мой организм. Ай! Придет Жилкина, пусть сама и выбирает!».

Размышляя о продуктах в магазинах, Плехов покопался в памяти Васильева-старшего. Не совсем внятно выходило, что особых перебоев с продуктами не было примерно… До восемьдесят второго, может быть, до восемьдесят третьего. Потом все стало неторопливо скатываться к пиздецу.

«Недаром народ распевал частушки: „Леня Брежнев! Открой глазки: нет ни сыра, ни колбаски. Нет ни водки, ни вина — демократия одна!“. Это уже после восемьдесят пятого, после пришествия на престол Углубителя перестроечных процессов, чтоб его на том свете черти в задницу имели!».

Десерта не предполагалось.

«На десерт будет секс!».

Купленное Сергеем мороженое к возвращению домой ожидаемо подтаяло. Пришлось выскребать его из вафельных стаканчиков и помещать в поллитровую банку.

«На кофе глясе пойдет. А стаканчики я съел. Они размякли, конечно, но с остатками мороженого и под крепкий чаек — пошли на ура. Х-м-м… Это сейчас мои рецепторы так расшалились или память Сергея такую оценку подкидывает: мороженое очень вкусное!».

Плехову довелось пробовать мороженое как в России, в разных городах, так и за границей. Мороженое в дорогих и пафосных кафе и ресторанах не гарантировалось вкусным или даже приемлемым: отдашь десятку «евриков» за порцию, а в креманке, вопреки ожиданиям — унылое говно, ничем не лучше любого в российском «Магните», на этикетке которого значится — изготовлено из жиров растительного происхождения. И с удивлением они с Юлькой обнаружили очень вкусное мороженое в Латвии, в Юрмале — в обычной тележке, передвижном холодильнике. Фисташковое, а еще — бело-красно-белое, в цвета латвийского флага.

«А где это было? В Майери или в Булдури? Не помню. А ведь мы потом несколько раз туда ходили, специально за мороженым!».

Ольга пришла — тютелька в тютельку, когда Васильев уже начал сомневаться: надо ли из духовки доставать пасту и пусть она остынет на хрен, или попробовать еще немного подержать на несильном огне? Бормашинка возвестила, что — ага, разврат не сорвется по причине несерьезности подружки.

Девушка была…

— Ты, мать, что-то с каждым разом все хорошеешь. Или мне так кажется? — обнимая Ольгу, шепнул он на ушко.

Это забавное обращение — «мать», девчонки, то есть Жилкина и Живцова, сами откуда-то подхватили. Ну и Сереге, как допущенному к телам — но только на репетициях и во время выступлений — дозволялось. Еще забавнее была другая форма обращения девчонок друг к другу: «Маня». Но это уже несло некий иронично-саркастический подтекст типа «Ты чего, Маня, сегодня танцуешь так не Лиепа? Размялась плохо?». Или: «Ты, Маня, белены объелась — целоваться с Васей Пупкиным? Он же дремучий, как сибирская тайга, и тупой, как валенок оттуда же!».

Они поцеловались. Сначала нежно, а потом — все горячее. Ольга была, похоже, и не против: с места в карьер. Как не против она была и его рук, шаловливых и самостоятельных донельзя: не успели обняться, а они, ручонки эти, уже поднимают платье девушки и вовсю шарят по попе. Даже в трусики норовят залезть, поганки этакие!

Жилкина даже удивленно приподняла брови, когда он вдруг отстранился от нее и, нетерпящим возражений тоном, заявил:

— Сначала — ужин! Потом все прочее. Или я зря все готовил?

— А ты приготовил ужин? — удивилась подруга, — А я все думаю, чем это так соблазнительно пахнет?

Еще в самом начале подготовки к вечеру, Сергей задумался: где накрывать стол? В зале? А не будет ли это воспринято как нечто официальное? На кухне оно проще и душевнее, но… В зале — диван, то есть вполне естественно перейти от стола в горизонтальное положение. А на кухне?

«Вот же черт возьми? И что предпринять?».

Накрыл все-таки на кухне, решил сразу задать комфортный настрой и себе и девушке.

«А „секас“? Ну, на кухне можно ограничиться и небольшой прелюдией, а то и вовсе разговором, плавно переходящим от простого трепа к некоторым двусмысленностям, эдаким пикантностям. Да и вообще… Жилкина — простая девчонка, ей все эти галантности — до одного места!».

— Давай, мать, не тупи. Я сам уже жрать хочу, как медведь бороться. Топай руки мыть! — и Сергей придал некоторое ускорение подружке, слегка шлепнув ее по привлекательной пятой точке.

Некоторую торжественность кухонному столу придавала белая скатерть, живописно размещенные в вазочке салфетки и подсвечник с тремя свечами — на потом, когда стемнеет.

«А вдруг засидимся за столом? Маловероятно, конечно, но — вдруг?».

Салат, хлеб, колбасная нарезка…

«Что еще? Что-то забыл, но и хрен с ним, по ходу пьесы добавим!».

— А что это за салат? — впорхнула на кухню Ольга.

А Серега вместо того, чтобы отвечать, откровенно разглядывал девушку. Светлое короткое летнее платье ей было явно к лицу. И пусть платье это не было из разряда вечерних, но — молодость, фигура, задорный вид… Который усугублял обычный хвост русо-рыжеватых волос на затылке.

— Ты чего, Сережка? — вдруг смутилась Жилкина, — Так разглядываешь меня… Как будто впервые увидел. Или съесть хочешь? Очень уж у тебя выражение лица такое… Еще облизнись, для полноты образа. Ну чего ты молчишь? Знаешь, я думала надеть что-то более интересное, но… По легенде же я ушла ночевать к Таньке, а к Таньке вечернее платье не наденешь, меня мать не поймет.

— Оль… — негромко обратился он к подруге.

— М-м-м? — в недоумении уставилась на него девушка.

— А ты сейчас есть сильно хочешь? — прищурился Серега.

— Я? Я-то не очень, но ты же сам сказал, что жрать хочешь…

— Да я как-то… Передумал. На некоторое время. У меня другой голод разыгрался.

И Васильев шагнул к ней. По пути, правда, незаметно отключил газовую плиту. Приобнял за талию, поцеловал ждущие этого девичьи губы. Для начала простой поцелуй, потом — поэнергичнее, далее — просунул меж губок язык и провел им по ее белым ровным зубкам. Девушка хихикнула, но тут же поправилась:

— Продолжай. Просто это было неожиданно, и у меня отчего-то мурашки волной по спине пробежали.

И Серега продолжил. Губы — тщательно и разнообразно, включая и несильные покусывания, потом — ушко, другое ушко… Вот здесь Оля уже задышала.

«Надо запомнить: ушки — ее слабое место. Что завитки, что мочка!».

Покусал слегка упомянутые мочки, перешел к шее. Все вроде бы привычно и давно продумано, но вот руки, мать иху… Они снова жили своей жизнью! Обе шалуньи уже были под подолом платья, и, мало того, что под подолом, так и трусики были немного сдвинуты вниз, и эти его ручонки вовсю мяли упругую, высокую попу. Потом одна осталась мять прелестные «полушария», а другая — правая, конечно же — рабочая, передвинулась вперед. Ольга ощутимо вздрогнула, когда его пальцы скользнули под резинку трусов. Вот они — густые, кучерявые, жестковатые волосы. И кончики пальцев принялись пробираться через эту преграду…

«Хорошо, что перед этим был сон по США. Там Гюнтеру Майеру постоянно приходилось общаться с „небритышами“, так что меня здесь это не шокирует!».

Задумавшись, не глядя отслеживая продвижение пальцев в трусиках подружки, Серега на какое-то время прекратил поцелуи. И Ольга взяла это дело в свои руки: целовалась она классно — в меру страстно, но без боли в губах, без сильных засосов. Потом вдруг решила «плагиатить»: принялась исследовать кончиком языка его уши, покусывала мочки. И к удивлению Васильева, ему это понравилось. А когда его пальцы коснулись лобка, Жилкина вдруг отстранилась и шепотом заявила:

— Так нечестно! Погоди-ка… — и принялась расстегивать ему ремень брюк.

Брюки упали на пол. Следом за ними, только не так энергично, а как будто стесняясь, не торопясь, сползли по ногам девушки ее белые трусики. Жилкина сама повернулась чуть боком, чтобы ему было удобнее ласкать ее.

— Прелесть какая… — шепнула она, глядя вниз, — Не перестаю любоваться.

А пальчики ее тем временем нежно охватили «предмет любования».

— Вот так… — подмигнула Ольга парню, — А то… Ишь чего удумал: будет тут стоять, поглядывать, как я извиваюсь…

И рука ее принялась чуть покачиваться — вверх-вниз, вверх-вниз.

«Ах ты так? Ну ладно!».

Средний и указательный его пальцы «рабочей» руки раздвинулись и опустились чуть ниже, охватывая с двух сторон мягкие и влажные нижние губки. А край ладони между ними уперся в небольшой бугорок вверху лобка.

«И что скрывает этот бугорок, а? А мы вот так!».

И «читер» принялся подавать свою «силу» в ладонь и пальцы.

— О-о-о… — с придыханием протянула подружка.

Рука ее замедлилась, движения ее стали как будто судорожными: забыла девчонка, что делать надо, только пальцы сильнее сжали ранее «захваченное».

— Сереженька… Милый… Это так… Это так хорошо. Прошу… Давай подольше, милый, не надо быстро.

Васильев ослабил напор, но принялся по чуть-чуть двигать пальцы: раздвинет-сдвинет, раздвинет-сдвинет. Ольга же свободной рукой судорожно охватила его шею, сжала руку в локте.

«Х-м-м… А она сильная. Конкретный такой захват вышел, вполне ощутимый!».

Кончики пальцев принялись играть с нижними губками, и Сергей с удовольствием почувствовал, насколько там мокро. Продолжая цепляться за его шею, Ольга вдруг откинула голову и утробно замычала.

«Пора!», решил парень, и пальцы его скользнули внутрь.

— Ах! — дернулась девушка и принялась, подергиваясь, насаживаться на них поглубже, — М-м-м…

«Пальцы тренировать надо. Ха-ха-ха… Как в интернет-мемах советовали: грузик, шнурок, и качай пальцы, приучай их к длительным сгибательно-разгибательным движениям!».

Но длительность не понадобилась. Ольга выпустила из руки его член, охватила шею парня и второй рукой, крепко стиснула ноги и… Даже дышала через раз, с сипом втягивая воздух через зубы. Она точно бы упала, если вдобавок к ее объятиям, Сергей не подхватил ее одной рукой под попу, а второй… Вторая рука… Точнее, его пальцы оставались все там же: в темном, влажном и мягком. В приятном. Спустя какое-то время девушка шепнула:

— Все-все-все… Вытащи пальцы, не могу больше, — и еще через пару вздохов, — Да что ж такое-то? Ноги не держат…

Сергей еще придержал девушку, пока дыхание ее не стало выравниваться. Уткнувшись в его грудь, Жилкина пробормотала:

— А ты… Нет, что ли? Х-м-м… Сейчас… Сейчас я отойду и…

Услышав, что дыхание ее пришло в норму, Васильев развернул подружку лицом к окну и наклонил. Ольга послушно уперлась руками в подоконник.

«Э, нет! Не так быстро!».

Взяв «его» в руку, принялся водить «головкой» по притягательно влажному и теплому. Девушка затаила дыхание.

«Не время еще!».

— Да что же такое-то? — воскликнула подружка, — Ну же, я жду! Ну, давай же… Серега! Ты что меня мучишь?

И даже притопнула ножкой, а потом сама подалась назад. С влажным всхлипом…

«О-о-о! Теперь мне впору застонать. Как же это… Хорошо!».

Оля все делала сама, двигалась все быстрее и быстрее. Сергею лишь оставалось придерживать ее за бедра, но на заключительном этапе он взял «бразды» на себя: дождавшись, пока девчонка снова отстонется, отвоется, рывком вышел из нее, развернул и с силой поставил на колени.

«Упс!», и еще несколько толчков бедрами. И…

«О-о-о… Ох же как… Ну же!», придерживал ее за голову, пока не излился весь в горячий, тесный рот.

Они постояли так с полминуты. Оля молчала, уткнувшись лицом ему в пах, и Сергею пришлось поднимать ее на ноги. Еще постояли, потом девушка как будто несмело протянула руки и обняла его за шею, пробурчала:

— Ты, Васильев, козел. Самый что ни на есть козлище. Я еще никогда… В рот так не принимала. А чтобы малафью жадно глотать… Это вообще за гранью.

— Это почему же? — спросил парень и, приподняв пальцами ее подбородок, жарко поцеловал в губы, несмотря на вялые и несмелые попытки девушки отстраниться.

— И тебе не брезгливо так-то… Я же вся… И вкус этот во рту…

— Почему я должен тебя брезговать? Ты прелесть, что за девчонка. Ты доставила мне массу наслаждения, а я должен тобой брезговать? Что за ересь, Оль?

— Ну-у-у… — невнятно пробормотала Жилкина.

— И что говоришь — вкус противный? — спрятал он улыбку.

Девчонка хмыкнула, секунду помолчала:

— Да нет… Как раз-таки не противный. Это странно, да? Может, это потому, что это твоя малафья. А меня от тебя… Знаешь, трясти начинает, как только увижу. Головой понимаю, что — дура, а ноги сами как будто подкашиваются и готовы в любой момент раздвинуться.

— А ты что же… Никогда раньше так не кончала?

— Не кончала? А-а-а… Понятно. Нет. Вот так — никогда. Приятно — бывало. Просто приятно и тепло. А вот так, когда голову срывает… Я вообще с тобой как-то… Пала. С ума сойти — я беру в рот буквально на первом свидании!

— Ну, не на первом. Мы же гуляли до этого с тобой, — возразил Васильев.

— Да я не про это! — с досадой бросила Ольга, — Я про постель. Про еблю, так понятнее?

Серега усмехнулся, но с серьезной миной кивнул:

— Да. Так понятнее.

— Вот что, Васильев… Мне нужно в душ.

— Оль… Ты чего — обиделась? — загорячился он, заподозрив, что подруга сейчас обматерит его и уйдет.

— Да с чего бы? — фыркнула Жилкина, — Сама хотела, сама и получила, чего обижаться.

— Ф-у-у-х… А я думал, что ты убежишь сейчас.

— Да прямо там! Нет уж, Сереженька… Если уж так низко пала, то буду падать до конца. Пропадать — так с музыкой. Ну! Научишь меня настоящему разврату, Серега? Я так понимаю — ты еще многое можешь показать, да?

Уважаемые читатели! Данная Глава содержит максимально откровенное непотребство. Она гнусна, груба и порнографична. Думайте сами — читать или не читать, чтобы и себе нервы не портить, и мне потом мозг не клевать. Я — предупредил!

P . S . Я и сам сомневаюсь, стоит ли ее оставлять в тексте.

Здание УВД Тюменской области было типичным для стиля «сталинский ампир». Монументально, солидно, внушает уважение. Только название улицы, где оно было расположено, подвело: ну что это в самом деле: такое важное казенное присутствие, а улица — Водопроводная? Еще бы назвали Кочегарная, или вообще — Ассенизаторская.

Васильев сейчас с интересом разглядывал этот комплекс. Главный подъезд ему был не нужен, «кадры» располагались за углом, и заходить туда следовало через четвертый подъезд.

«Ну да, сколько раз Сергей Васильев-старший здесь бывал? Много раз. Сначала при поступлении на службу, потом… Потом, когда оформлял документы для поступления в Омскую „вышку“, следующий раз — когда назначали начальником участковых. Ну и „замом“, сиречь начальником МОБ, то есть милиции общественной безопасности. И „крайний“ раз — когда проходил процедуру согласования и назначения на начальника РОВД. Это только сам, по своим вопросам. А сколько раз был здесь в качестве обычного курьера — передать какие-то документы, что-то забрать? Не перечесть. И ходатаем приходить сюда тоже доводилось. Все знакомо. Так что — вперед!».

Сергей оделся на этот раз в более приличном стиле. Ну какие могут быть джинсы, рубашки «поло»? Не поймут-с! Еще примут за вольтерьянца. Потому серые строгие брюки, начищенные до блеска туфли, классическая сорочка. Поверх накинул новую ветровку, благо, что вид куртки такое позволял. Даже галстук повязал: однотонный синий и узкий, у бати пришлось одолжить, ибо Серегина пара галстуков была поярче расцветкой.

«В этом случае яркости нам не нужно!».

Почему пришлось надеть ветровку? Да погода изрядно испортилась, что для июня Западной Сибири было вполне типично: то тепло, а может быть даже жарковато, а то дожди на неделю зарядят, и температура падает до весьма прохладной.

В вестибюле его встретил постовой милиционер, подтянутый и внимательный сержант.

«Ну да, здесь везде посты такие — особо не расслабишься. И вовсе не вследствие сложной криминогенной ситуации. Причина в другом: очень уж часто здесь проходят разные „дяди“ с большими звездами на погонах. А сержант — чин невелик, ему и капитана хватит, чтобы отодрал постового, как кота помойного. Потому сержант бдит!».

Постовой, выслушав объяснение Васильева, позвонил по внутреннему телефону и предложил присесть на обтянутую дерматином скамью возле стены:

— Сейчас к вам выйдут.

Ждать пришлось и впрямь недолго.

«А чего здесь долго ждать? Вон дверь в отдел кадровой работы, сразу за столиком постового. За дверью этой, как подсказывает память Васильева, довольно длинный темный коридор с дверями по обе стороны. Там еще и два „аппендикса“ имеется: в одном — кабинет начальника отдела комплектования, в другом… Другой кабинет называется „да ну его на хер!“. Там сидит начальник отдела воспитательной работы. „Воспитатели“ эти, как еще называют сотрудников этого отдела, типа инквизиторов для всех ментов области. Нет, не служба собственной безопасности из будущего… Те-то — безопасники — они сродни внутренней контрразведке, то есть ловят „ментов“ за всякое-разное, то есть за фактически совершенные преступления. А „воспитатели“, они занимаются именно „воспитанием“ личного состава, за разного рода „грешки“, что пока не стали полноценным преступлением. И так оно, „воспитание“ это у них поставлено, что… Это вроде старой бормашины: больно, сцука, и долго! Нервы наматывают на кулак качественно, с душой. Не раз бывало, что после проверки отдела воспитательной работы „воспитуемый“ уезжал в больницу с обширным инфарктом, если не вовсе на кладбище: таковое тоже имелось в памяти Сергея. Еще называют этот отдел, отделом „по борьбе с личным составом“. Попади туда, так проще уволиться и с облегчением послать „воспитателей“ на хуй. Послать с облегчением, от всей души и даже с радостью. О! А вот и мой Вергилий. И сдается мне, что я этого живчика очень даже неплохо знаю!».

Старший лейтенант милиции, вышедший к посту в вестибюле, был невысок ростом, черноволос и обладал внешностью мягкой. Мягкой во всем: в аккуратных румяных щечках, начавшем формироваться втором подбородке, в мягких ладошках и коротких, розовых пухленьких пальцах. В небольшом, пока еще почти незаметном брюшке, Игорек Ковалевский был мягок тоже.

«Игорь Станиславович Ковалевский, старший лейтенант милиции. Васильев его знал как облупленного: частенько встречаться доводилось. Инспектор отдела комплектования, курирует несколько подразделений 'на земле», в том числе — Кировский РОВД. И как раз это сейчас — зер гут!

Как помнится, Васильев и Ковалевский прошагали карьерной милицейской лестницей практически вместе, в один период, а потому и общение их со временем стало довольно неформальным. Игорек этот несколько трусоват по натуре, но и хитроват. Опять же, со временем обтесался, заматерел, досконально изучил все тонкости кадровой службы, и Васильев впоследствии не гнушался посоветоваться с Ковалевским. Утратив постепенно юношеский максимализм, набив шишек, получше узнав людей в целом, и милицейскую службу в частности, Серега… Х-м-м… Тогда уже Сергей Николаевич периодически «подкармливал» кадровиков в УВД: то рыбки им привезет, то медка, то мясца, а то клюквы-брусники или еще каких «даров природы». Елок-пихточек, к примеру, перед Новым годом отправить штук десять, пятнадцать: вроде и немного, и презент недорогой, а — дорого яичку ко Христову дню! И отношения его с кадровой службой складывалось во вполне положительном ключе: когда надо — посоветуют, когда нужно — предупредят. Проверки опять же… Уже, когда он стал начальником РОВД, проверки проходили спокойно, без ненужных инцидентов. Потом, в начале «нулевых» Ковалевский с должности начальника отдела, будучи полковником, ушел на заслуженный пенсион, но — на заранее подготовленное место. И не куда-нибудь в фирму «Рога и копыта», а в одну из «дочек» Газпрома, начальником, опять же, кадровой службы. Хитер Игорек, но человек, в общем-то, неплохой, просто не нужно ожидать от индивида того, что он не может совершить в принципе. Такие, как Ковалевский, с гранатами под танк не бросаются!'.

Обывателю порой невдомек, что сотрудники милиции — это не обязательно усталые и замордованные службой участковые, не туповатые патрульные, не искореженные профессиональной деформацией опера, не равнодушные ко всему, видавшие виды «следаки», не мздоимцы-гаишники. Среди сотрудников милиции очень много тех, чьи должности весьма далеки от работы «на земле»: кадровики и тыловики, сотрудники разных инспекций и служб, «секретутки» и архивисты, штабные и прочие, прочие, прочие. И чем дольше служил Васильев, тем больше становилось в МВД представителей вот таких подразделений. Вроде бы и мент, и форму носит, звания получает, но никогда его не увидит население на обслуживаемой территории; от школы милиции и до пенсии — заслуженный крючкотвор и «делопроизводитель», опытный интриган и подхалим, знающий все ходы и выходы в родном УВД.

«Те, кто „топчет землю“, таких „работников“ терпеть не могут и презирают всей душой. „Штабные“, „увэдовские“, „кабинетные Анискины“, как их только не именуют! В ответ получают такое же презрение: „пехота“, „мыши серые“, „вьетнамцы“ и „дярёвня“. Но! Не мы их придумали, этих „управленцев“, не нам их и искоренять. Да и невозможно это — искоренить полностью кабинетных работников, иначе — потеря связи и управления, развал Системы. Баланс бы только держать правильный, но вот это получалось все хуже и хуже!».

Васильев, доброжелательно улыбаясь, объяснил кадровику причину своего визита. Ковалевский задумчиво почесал затылок мизинцем и спросил:

— А почему сам-то пришел, почему кадровики райотдела не займутся оформлением?

— А я, товарищ старший лейтенант, не в городе хочу служить.

— Не в городе? — вот сейчас удивление Ковалевского стало куда больше, — А где же?

— В Кировске.

— В Кировске? В Кировске… Х-м-м… А ведь и правда: они мне сообщали о вакансии участкового. Знал об этом? — уставился на Серегу кадровик.

— Знал, тащ старший лейтенант. У отца там знакомые, — соврал Серега.

— Ага… Так все же — отчего не в городе? — хитро прищурился Игорек.

Васильев сделал вид, что немного смутился:

— У меня, тащ старший лейтенант, с матерью… Контакта нет. Не складывается как-то.

— А чего так?

— Да-а-а… Знаете, как бывает? Маменька всегда лучше знает, как сыну жить, где жить, даже — с кем жить. Ну, и где работать — тоже.

— Поня-а-а-тно… — протянул Ковалевский, весело хмыкнул, — Да, такое бывает. Так ты, значит, от матери решил сбежать? Ага… Документы с собой? Пойдем ко мне в кабинет, посмотрим, что у тебя…

Постукивая каблуком по плитке пола, напевая что-то себе под нос, Ковалевский дождался, пока постовой запишет в журнал паспортные данные Васильева, после чего бодро потащил его под локоть в тот самый коридор.

«Нашу муху в уголок поволок!».

Кабинет, куда привел Васильева кадровик, был невелик, но по-своему уютен: расположенный на первом этаже здания, окна имел во внутренний двор УВД, перед теми окнами были в ряд высажены ели, потому даже в середине дня в кабинете царил сумрак.

«Приходилось мне бывать в других кабинетах, также выходящих окнами во двор — летом жара там всегда стояла невыносимая. А „кондеров“ пока нет и в ближайшее время не предвидится!».

Кабинет невелик, но, как было сказано, довольно уютен. Платяной шкаф в углу, три стола и три сейфа — при рабочих местах инспекторов. Четвертый стол стоял в углу, пока незанятый: это как раз для таких, как Васильев, претендентов на службу в органах внутренних дел. Здесь готовили копии документов, заполняли анкеты, писали автобиографии. Сейчас в кабинете находились еще двое: высокий, худощавый капитан, внимательно читающий какие-то документы в картонной папке, и молодая женщина в звании старшего лейтенанта.

«А я ее знаю. Это Полянская Светлана Николаевна. Светочка, как ее в свое время называл Васильев-старший. Помнится, уже будучи капитаном, Серега пробовал кадрить эту особу, впрочем, без особого напора, так — дежурно. И без результата. Сейчас ей… Лет двадцать шесть, по-моему. Интересная она женщина, как минимум симпатичная. Может, немного худовата на мой вкус, но фигура неплохая. Ножки длинные и ровные — это точно! Кстати, Света очень умна и грамотна, как работник. Ковалевский-то по первому времени косячил „неподецки“, и Светка его не раз выручала советами и подсказками. И работать здесь она будет еще очень долго, как бы не до самой своей пенсии. То есть, берем на заметку: женщина интересная и, как специалист, нужная. Надо дружить!».

Появление в кабинете Ковалевского с Васильевым особого интереса не вызвало: капитан так и вовсе — приподнял голову от бумаг на секунду, буркнул что-то на «Добрый день!» Сергея и снова уткнулся в бумаги. Полянская аккуратно положила дольку шоколада на высунутый язычок, облизнула губы и вежливо поздоровалась, проявив сдержанность.

— Ну… Давай свои документы, посмотрим, — поторопил парня Ковалевский.

«У них здесь прямо засилье пшеков: Ковалевский, Полянская… Этот… Капитан, который… Смутно его помню. Кожухов? Нет. Кожевников? Х-м-м… Кожухарь, вот! Два поляка и хохол. Как они уживаются в одном кабинете?».

— Ага… — в полный голос принялся зачитывать данные Васильева Игорек, — Васильев Сергей Николаевич… Так-так-так… Пятьдесят четвертого, значит. Угу-м… Военный билет… О как! Так ты из милицейского батальона? Отлично!

Этот факт привел к некоторому интересу капитана и — побольше — женщины.

Васильев по памяти знал, что в настоящее время, в середине семидесятых, служба в «органах» особо привлекательной для населения не была: зарплата, знаете ли, неконкурентоспособная на рынке труда, как сказали бы в будущем.

«Впрочем, она такой всегда и была. Хвастаться особо нечем!».

Однако вместе с тем, и особой текучки кадров не наблюдалась: те, кто пришел на службу — по разным причинам — об этом недостатке знали, и уж если приходили, то служили, не бегали туда-сюда.

«Опять же — не как в будущем!».

Вакансии? Вакансии периодически появлялись — жизнь же, она идет, причины разные и обстоятельства разные возникают. Но уж того дикого некомплекта, каковой образовался в МВД к концу второго десятка двадцать первого века, здесь и близко нет.

— Так… Диплом. Физкультурник. И это очень хорошо! Спортсмен, милицейский батальон… Побольше бы нам таких кандидатов на службу! — продолжал радоваться Ковалевский, — Слушай! А чего вас «покупатели» прямо у КПП батальона не разобрали? Обычно же так и происходит.

Васильев пожал плечами:

— Да у нас там… В силу определенных обстоятельств «дембель» чуть раньше получился. Обычно в июне партии отправляют, а здесь еще в середине мая принялись…

Кожухарь поднял голову от бумаг, с интересом прищурился:

— Какой батальон? Кемеровский. Тогда все понятно. Игорь, ты чего? Не помнишь сводки, которые доводили? Конец марта, начало апреля. Вспоминай давай.

И теперь уже интерес к парню возник у всех без исключения.

— Точно! — шлепнул себя ладонью по лбу Ковалевский и с интересом уставился на Сергея, — Х-м-м… А это… Сергей. Расскажешь, что там у вас вышло?

Васильев сконфузился:

— Тащ старший лейтенант… Я же под подпиской.

Капитан одобрительно кивнул:

— Молодец. Так и продолжай…

Потом были долгие мытарства Васильева с написанием автобиографии, заявления, снятия копий с документов.

«Блядь… Ни тебе ксероксов, ни тебе сканеров. Все ручками, ручками. И этот… Игорек паскудный… Вообще-то, это его работа, а не моя, как кандидата. Но схитрил Ковалевский, схитрил: вроде бы объяснил, что и как, схватил стопку каких-то бумажек, улыбаясь и лебезя, попросил женщину присмотреть за Васильевым и умелся в неизвестные дали!».

Сергей решил делать все как положено. Потому попросил у Полянской линейку, простой карандаш и замерил все параметры документов. Сначала — паспорта, расчертил на листе писчей бумаги графы, принялся заполнять. Краем глаза Васильев видел, как удивленно приподняла бровь женщина, потом не выдержала, подошла к нему и внимательно смотрела, как он изготавливает копию документа.

Вообще-то, близкое присутствие симпатичной молодой женщины сбивало: приятный запах духов; ее бедро, обтянутое серой тканью форменной юбки в непосредственной близости от его плеча; чуть слышное дыхание. Но Серега старался не отвлекаться.

— Смотри-ка… Какой ты аккуратный. И почерк у тебя красивый, — негромко пробормотала «товарищ старший лейтенант».

— А я вообще стараюсь делать все аккуратно, привычка такая. К тому же, полагаю, что «накосячь» я сейчас с копией, вы же переделывать заставите, не так ли? И понимаю, что все эти бумаги пойдут в личное дело. Так что нужно, чтобы все было красиво.

— Х-м-м… Молодец. А как это ты сказал: «накосячь» — это что значит?

Сергей засмеялся:

— Да это… Вроде жаргона: «косячить» — совершать какую-то ошибку, «быть в косяках» — то есть, понаделать этих ошибок целую гору. У нас еще в батальоне офицеры солдатам говорили: это «залет»! Или — «залетел». То есть, «накосячил» и был в этом уличен.

Женщина постояла еще немного, чуть пристукивая каблучком туфли по полу:

— Ладно, продолжай.

Валандался со всем этим Васильев долго. Потом — автобиография, целое сочинение, мать его…

— Проверьте, пожалуйста, товарищ старший лейтенант. Все ли правильно написал?

Полянская принялась читать, покачивая головой…

«Значит, все правильно!».

Потом Сергей увидел, как ее аккуратно подровненные брови поднялись, и она хмыкнула.

«Про родителей, небось, читает?».

— Все правильно написал, — задумчиво почесала мочку ушка приятный «старлей», — Только не пойму — а зачем тебе тот Кировск? Мог бы и в Тюмени остаться.

Пришлось Васильеву излагать «легенду» о вздорной, авторитарной матери. В усеченном виде излагать. Женщина слушала с интересом. Потом прибежал Ковалевский и предложил им сходить на обед, в столовую УВД.

— Как же я туда пройду? — удивился Сергей, — Я же не в форме, и удостоверения у меня никакого…

— С нами пройдешь! — отмахнулся Игорек.

В той столовой Васильеву приходилось бывать неоднократно. Неплохая столовая, кстати. Выбор блюд был всегда большим, цены… Цены были смешными. За обедом разговаривали все больше о приеме Васильева на службу.

— А вот не получится так, что я сейчас оформляюсь на эту должность, а в Кировске тоже подобрали кандидата? — задумался Сергей.

— Ну-у-у… Это не так быстро. В смысле, они не смогут подобрать человека так быстро, ведь вакансия образовалась неделю назад. А потом… Если они начнут какие-то телодвижения в эту сторону, то обязательно поставят в известность меня, — активно работая челюстями, ответил Ковалевский.

— Так может быть их уже и известить, что человек на это место есть?

— Х-м-м… Не так быстро, Сергей! — усмехнулся кадровик, — Мы только начали процедуру. А вдруг ты медкомиссию не пройдешь?

Но Полянская фыркнула:

— Игорь! Ты посмотри на него — это он не пройдет медкомиссию?

— Нет, ну я чисто гипотетически, — почесал подбородок Ковалевский, — А, вообще-то… Я согласен со Светланой: чего тебе там делать, в том Кировске? Ну, деревня же, самая натуральная деревня. Давай я посмотрю последние документы, наверняка в Тюмени есть вакансии в райотделах. Да, Света? Поможешь?

Женщина кивнула, аккуратно поглощая легкий салатик. При этом так слизнула кусочек сметаны с верхней губы, что Серега был вынужден сглотнуть вдруг появившуюся во рту слюну и отвести взгляд.

— Видите ли, товарищи старшие лейтенанты… — начал было Васильев, но Ковалевский его перебил:

— Да ладно тебе… Я Игорь, а она — Светлана… Николаевна, да? — и женщина снова кивнула, в ответ на вопрос коллеги.

Правда, Сергей так и не понял, как ему ее называть: Светлана или Светлана Николаевна.

— Видишь ли, Игорь… В Тюмени сотрудников милиции много, в Кировске — существенно меньше. Согласен? — подбирал аргументы Сергей, — Ага… Так вот, как говаривал в свое время Юлий Цезарь: «лучше быть первым в деревне, чем вторым — в Риме».

Кадровики с интересом уставились на него, а потом Ковалевский рассмеялся:

— Ну, допустим, и в Кировске ты первым не будешь. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас, точно. Это, Сергей, дело очень небыстрое. А с матерью… Ну с твоими проблемами, с матерью… Неужели все так печально?

— Как сказать… Она будет точно против моего трудоустройства в милицию. Да и по диплому мне тоже не работать, тренером, то есть. Скорее всего, она будет сейчас настаивать на моем поступлении куда-нибудь в институт.

— Разве это плохо? — удивилась Полянская.

— М-да… Мне двадцать один год. Пять лет в институте. Будет мне двадцать шесть, когда окончу и приду на производство молодым специалистом. А я в двадцать шесть планирую стать старлеем. А это уже — не хухры-мухры, согласитесь, Светлана… Николаевна.

Сергей специально сделал паузу в обращении, но женщина никак не показала своего отношения к этому.

«Да и ладно, пусть будет Светланой Николаевной!».

— Кроме того… Матушка моя как-то быстро начала вставлять в разговор фразы о женитьбе, — посетовал Васильев.

— Да? — засмеялись собеседники.

— Да, — грустно кивнул Сергей.

— А ты, значит, категорически против, — посмотрела на него кадровичка.

— На ближайшие пять, семь лет — категорически! — помотал головой парень.

— А чего так? — улыбаясь, спросил Игорь.

— А бабник он! — хмыкнула женщина, — Скажешь — нет?

И чуть наклонила голову, с интересом ожидая ответа.

«Глаза у нее красивые. Эдакие — карие, но с какими-то золотистыми крапинками!».

— Ну… Не то, чтобы — да, но таки и нет, — уклонился от прямого ответа Серега, — А, вообще-то… Ну сам посуди, Игорь… Вокруг столько красивых женщин…

— А наш Игорь уже женат и имеет двоих детей, так что здесь он не тебе не сторонник.

— М-да… Ну, все же люди — разные, вот у Игоря — так, а у меня… По-другому.

После обеда они вышли во внутренний двор, где неподалеку была расположена курилка под сенью все тех же елей. Ковалевский с удовольствием взял сигарету, предложенную Сергеем, Полянская тоже, но чуть подумав.

— Света! Бросай ты это грязное дело — бросать с куревом, — довольно фамильярно хмыкнул Ковалевский, — Сейчас все курят, и женщины в том числе.

После обеда Серега продолжил возиться с документами, периодически советуясь с женщиной. У той то ли не было срочной работы, то ли чем-то Васильев сумел заинтересовать ее, но Светлана Николаевна не отказывала в советах и проверяла все, что писал парень.

— Так… — в очередной раз ворвался в кабинет Ковалевский, — Завтра с утра едешь в райком комсомола… Ты, кстати, на учет-то уже встал? Нет? Непорядок! Вот и встанешь как раз. Так вот, в райкоме возьмешь комсомольскую путевку на службу в милицию. Это дело необходимое, даже я бы сказал, политическое.

— А мне дадут? — усомнился Сергей.

— Дадут! Я уже созвонился с ними. Это у нас отработанный этап во взаимодействии с комсомолом. Дальше… Дальше, едешь на Первую Северную, в ВВК. Знаешь где это? Ну, найдешь! Проходишь комиссию, вот тебе направление. Постарайся пройти ее за два дня, слышишь меня? Ага… Потом с заключением и комсомольской путевкой — снова ко мне. Все понял? М-да… Что я мог забыть? М-да… Это хорошо, что ты заранее фотографии сделал. Так, глядишь, мы тебя дней за десять и оформим.

«Что-то такое припоминается… Что вроде бы у кадровиков были сроки по закрытию вакансий. А сейчас — июнь, последний месяц квартала. Чем ни повод для Игорька отличиться?».

Вроде бы ничего физически не делал, а вымотался Сергей к вечеру — как будто вагон с картошкой разгрузил. Вернувшись домой, не торопясь, помылся в душе, лениво приготовил себе ужин. Без каких-либо изысков, так только — чтобы брюхо заполнить. И тем неожиданнее для него прозвучал звонок телефона.

— Да, Васильев, слушаю вас!

— Привет! Не ждал? А это — я! — «Меня? Женский голос? А кто это?».

Голос был чуть хрипловатым, очень интересным: обещающим некое приятное, пусть и неожиданное.

— Ну, чего же ты молчишь? — продлил интригу голос.

«Вера? Нет, не похоже. Жилкина, что ли? Да нет же, вообще на Ольгу не походит. А кто?».

— Ну-у-у… Так неинтересно. И чего же ты, Сережка… То приставал, обещал всякое непотребное, а как я осмелилась, так и молчишь.

«Рита, что ли? Ритка? Х-м-м… Похоже, она. И еще раз, похоже, она не очень-то трезва!».

— Красавица! — промурлыкал в трубку Серега, — Я просто не верю своему счастью, просто млею от надежды.

— Млеешь, значит… Х-м-м… Я тут из гостей иду. Подумала, подумала и решила: а почему бы не позвонить мальчику?

— Ты где? — взвился соколом Васильев, — Я сейчас за тобой подъеду.

— Не нужно за мной никуда приезжать. Я сейчас такси возьму, и сама к тебе приеду. И еще… Я немного пьяненькая, но не откажусь еще выпить коньяку. Слышишь меня? Все, жди. Сейчас приеду!

«Ха! А неплохо, неплохо. Жизнь-то налаживается, да?».

Утро выдалось суматошным. Нет, зарядку Васильев не пропустил, хоть и спал… А спал ли Серега вообще? С Риткой унялись около пяти утра. Примерно.

«Х-м-м… Вообще-то, это я унялся, а „теща“ к тому времени уже пару часов была чуть живой. Вяло шевелилась, пыталась что-то сказать, стонала. Именно по стонам я и определял, кончала она или нет. Стоны стали громче — значит, вот-вот. Сколько раз? А я знаю⁈ Сам-то… Норма для молодого мужчины — если женщина хороша — четыре, пусть будет пять раз за ночь. Но здесь… Включил „турборежим“, приводя себя в готовность своими читерскими навыками, и выдал личный рекорд — девять раз. Причем рекорд этот — как для Васильева, так и для Плехова. Ну не было раньше необходимости, так выкладываться, не было! А вот нечего было злить и выводить из себя Сережу Васильева. Повела себя Ритка… Неправильно. Эдак, чуток с ленцой, покровительственно и со смехуечками разными. А вот не надо тут! Ишь, опытная „пума“ нашлась, решила облагодетельствовать мальчонку и поучить всякому-разному. Ну и получила, ага!».

Серега все же не зверь какой, в течение ночи лечил мадам неоднократно: массажем, пальпацией в местах разных, ну и «короночку» выдавал — когда подавал свою «силу» то в кончик языка, а то и в…

«Кончик кончика, ха-ха-ха!».

Зарядку, правда, сделал скомкано: нужно было вовремя вернуться, принять душ, приготовить завтрак для себя и для женщины. Потом приводил Ритку в чувство, массажем, опять же. На этот раз — именно лечебным. На кухне отпаивал бедолагу кофе с коньяком, что, несомненно, взбодрило женщину, но и привело к некоторому пограничному состоянию. Это когда непонятно — она пьяная, просто веселая или здесь что-то третье. К примеру: поднять — подняли, а разбудить забыли.

Рите нужно было на работу к девяти, ему же — на медкомиссию. Пришлось Сергею чуть придавливать «тапку»—«газульку». «Теща» все это время молчала, как будто отрешенно глядя в боковое стекло. Васильев поглядывал на женщину, матеря себя внутренне: раскаяние накатило, как всегда, позже необходимого.

— Рит… Может, тебе все-таки нужно было позвонить и сказаться больной? — погладил он даму по коленке.

— Что? — встрепенулась «теща», — А-а-а… Нет-нет, все хорошо…

— Ритуля… Ты как себя чувствуешь? Вот только правду, без этих — «все хорошо».

— Как себя чувствую? Да так и чувствую: изъебли меня до самой крайности.

— Болит где-то, да?

— Болит? — женщина прислушалась к себе, хмыкнула, — Как ни странно — нигде не болит. Правда… Вообще нигде. Просто усталость… Сладкая такая, как и положено быть после хорошей ебли. Меня, Сережка, давно уже так не драли. Даже и не припомню, когда… Может, в молодости?

— М-да… Ты меня извини, чего-то я… Сорвался, что ли?

Женщина непритворно удивилась:

— Ты за что сейчас извиняешься? За то, что был неописуемо хорош? Глупость какая!

— Так тебе понравилось?

— Х-м-м… Ну, это как сказать… С одной стороны, чисто физически, я на седьмом небе. Внутри все трепещет… Так приятно. С другой стороны… С другой стороны, я возмущена твоим поведением. Ну это же надо так? Я же не девочка двадцатилетняя, Сережа. Я ведь просила тебя… Х-м-м… Не надо в задницу, а ты что?

— Болит? — виновато — сочувственно спросил он.

— Да нигде не болит, я же сказала! А вот возмущение… Прямо вот так: «Р-р-р!», — и Ритка показала, как она возмущена, подняв и развернув в его сторону руки, изобразив пальцами опаснейшие когти лесной кошки.

«Х-м-м… Коготки там немалые, кстати. Это я почувствовал на себе ночью. Бля-а-а… Мне же сейчас раздеваться на комиссии! Я вроде бы полечил спину, но даже не подумал, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Засосы-то на груди и шее я вроде бы свел, но — не уверен, что совсем. Вот я предстану красавчиком перед врачами!».

Васильев прислушался к себе: спина не болела, но ощутимо почесывалась.

«Твою-то мать! Вот же… Ладно. Как говорится, „дахусим!“. Насколько помню, там раздеваться только перед хирургом, а он, как правило, — мужчина!».

Краем глаза Серега заприметил, что Рита немного повеселела: хороший знак.

— Прямо к проходной не подъезжай! — распорядилась женщина, — Не надо меня лишний раз компрометировать.

И сама же рассмеялась:

— Хотя… Чего там компрометировать? Все и так полагают, что на мне клейма ставить негде.

«Сдается мне, что эти „все“ не так уж и не правы!», подумал Васильев, но сказал другое:

— Р-и-и-т… Ну мы это… Повторим? Или ты теперь будешь обегать меня десятой дорогой?

«Теща» повернулась к нему, посмотрела, прикусив губку, но потом не выдержала и засмеялась:

— Хочешь? Правда, хочешь? Н-у-у… Повторим. Если ты пообещаешь быть более нежным.

Кинула взгляд вниз, где его рука уверенно пробиралась по ноге под юбку, и потянулась к парню всем телом. Целовались они чувственно, но без того азарта, что был ночью.

— Все-все-все, Сережка… А то я и сама чувствую, что опять что-то мокреть начинаю. Прямо в молодость меня вернул, поросенок… — женщина отстранилась, поглядывая в зеркало козырька, поправила помаду и прическу.

— Рит… Ты же не забудешь? — начал было Сергей.

— Не забуду что? Ах да… Нет, Сережа, не забуду. Да ты же мне и записал все на листке: размеры, предпочтения, — она опять улыбнулась, — Так что будут твоей подружке и трусишки, и колготки. Духи… Х-м-м… Принесу несколько, на выбор. Но! Как и договаривались: из недорогих. Нечего ее поважать!

Поначалу ночью Ритка возмутилась его просьбе, но Васильев ей доходчиво объяснил, что почем:

— Рит… Как полагаешь, если моя маменька узнает, что мы с тобой «шпили-вили» — что сделает?

Женщина озадачилась, потом хмыкнула:

— Что-что… Да убьет меня на хрен, и все! Хотя… Убить — не убьет, но поругаемся мы с нею сильно, а ведь не хотелось бы…

— Вот! — поднял палец Сергей, — А Ольга и будет нам с тобой той ширмой. Не было у нас с тобой ничего, а вот подарки подобрать ты мне помогла. Как тебе?

Когда женщина уже вышла из машины и готова была закрыть дверь, Васильев окликнул ее:

— Рит…

— М-м-м? — чуть повернула она голову.

— И это еще не забудь… Ну, ты говорила, что у тебя какой-то крем есть, помнишь? Что будет лучше подходить… Ну, понимаешь?

«Теща» «придавила» улыбку и, как будто равнодушно, бросила:

— Не забуду.

«Ну вот… А то — 'Нет-нет, что ты? Я тебе не молоденькая дурочка!».

К зданию комиссии Васильев немного опоздал: не помнил… Нет, само-то здание он помнил, а вот как к нему ловчее подъехать в это время — не очень-то.

«Еще лет пятнадцать ВВК будет располагаться здесь, в этом старом бревенчатом двухэтажном доме. Потом переедет в другое здание: тоже старинное, двухэтажное, но кирпичное. Какой-то особняк середины девятнадцатого века. Да оно и расположено неподалеку — минут десять неторопливой ходьбы отсюда. А это здание снесут при расширении улицы!».

Зайдя в фойе первого этажа, Сергей чертыхнулся про себя: приехал бы к восьми часам — был бы первым. А так… Несколько человек таких же, как он, кандидатов на службу, и изрядное количество «зеленых». Человек пятнадцать, не меньше.

«Уиновцы»? Или пожарные? В петлицах молотки и разводные ключи, значит — пожарные!'.

Сейчас в СССР и до самой его ликвидации, Управление исполнения наказаний и Управление пожарной охраны входили в состав МВД. Так же, как и Управление вневедомственной охраны. В будущем: ФСИН — Федеральная служба исполнения наказаний, МЧС — Министерство по чрезвычайным ситуациям и Росгвардия.

«Монстр настоящий сейчас это МВД. И ведь управляется как-то такая организация. Потом понаделают кучу разных министерств и ведомств, но вот качество управления заметно упадет, а уж про взаимодействие между ними и говорить не приходится!».

Передав в канцелярию направление, Сергей получил на руки «бегунок»: лист, где было все записано — какой врач в каком кабинете, часы приема, перечень необходимых анализов.

«А не рвануть ли мне сейчас в поликлинику, анализы сдавать? Все равно здесь в очереди сидеть часа три, не меньше!».

Это была совсем не призывная комиссия в военкомате, где толпы призывников бродили по кабинетам в одних труселях, и все — бегом-бегом. Здесь в каждом кабинете… Пока разденешься, потом — оденешься… Не считая времени самого «общения» с врачом. Ужоснах! Вернувшись через три часа в ВВК, парень с удовлетворением отметил, что из всех «очередников» осталась лишь парочка «зеленых», которые, судя по всему, уже заканчивали прохождение.

Работники военно-врачебной комиссии — это, надо признать честно, та еще песня. Матерная, как правило. В подавляющем большинстве — женщины. Совсем молоденьких здесь нет, а так… От тридцати и старше. И вроде вполне себе симпатичные встречаются, приодеты неплохо, по-модному, но стервы, в подавляющем большинстве, первостатейные: ни во что не ставят проходящих комиссию граждан, видимо, чувство собственной важности у них зашкаливает.

Психологической деформации подвержены многие профессии, и менты здесь уверенно занимают призовые места. Особенно ярко это видно по женщинам, работающим в милиции. Нет, и мужики-то… Х-м-м… Но женщины — это что-то с чем-то! Слишком уж резким получается контраст с гражданскими дамами. Так вот, все эти суровые и резкие, не лезущие за словом в карман ребята и девчата, как правило, тушуются перед врачами и персоналом ВВК, ибо знают, что возможности потрепать им нервы, а то и затеять какую-нибудь гадость людям в погонах, у этих «мамзелей» вагон и маленькая тележка. И все это усиленно культивируется местными медиками: Васильев-старший сталкивался с этим неоднократно как сам, так и по рассказам коллег.

«Не ебут их, что ли, совсем? Известно же, что хорошо уестествленная дама добра и покладиста, довольна жизнью и мягка в общении. А здесь… Это, как если бы всех этих медичек понабрали из спецконтингента, а проще — из лиц, ранее судимым. Ну, или из их близких родственников. Злые они здесь как овчарки концлагерные, попробуй только слово против сказать — „писец“, сливай воду, туши свет! Они вмиг придумают, что и анализы у тебя хреновые, и здоровье — так себе, и все твои бумажки заполнены криво и косо. И превращается банальная медицинская комиссия во все девять кругов ада. Собаки сутулые! Это хорошо еще, что пока не придумана та методика психофизиологического тестирования, вот где самый „сенокос“! Три, пять, семь тестов: от простецких — вопросов на двадцать, тридцать, до гигантской „простыни“ с без малого шестьюстами вопросами. И психологи те, из будущего, точно набраны из все того же питомника служебного собаководства: специально на ментов натасканы, чуют за версту, рвут в клочья. Нервы — так уж точно!».

А про полиграф… М-да уж… Странно там все! Васильев, будучи в будущем начальником райотдела, не раз сталкивался с таким: приходит проситься на службу парень — нормальный парень, отслуживший в армии, крепкий, настроенный на работу, не дурак. А на полиграфе — отворот-поворот! Не подходит, дескать. И даже объяснений не дают: а чего не подходит-то? Нет и все тут. Но вот какого-нибудь… Ни рыба ни мясо — только в путь, везде зеленый свет.

«Специально так делают, что ли? Вселенский заговор, не иначе!».

Хирург помурыжил его — это было ожидаемо. Старый «мухомор» вертел в руках «военник», хмыкал, щупал шрамы — все сомневался, что прошло всего два с половиной месяца:

— Я бы сказал, что не менее года… А то и все три! — поджимал губы вредный старикашка.

— У меня регенерация тканей отличная. Организм здоровый! — парировал Васильев.

— Регенерация… — повторил врач, — Сам придумал?

— С чего бы это? — как будто обиделся Сергей, — Так врачи в госпитале, в Кемерово, говорили.

А вот на спину Сереге дед внимания не обратил. Ну, почти не обратил. Так, покосился, хмыкнул что-то под нос, и — наконец-то — написал в «бегунке»: «Здоров. Годен без ограничений!».

Нервный патолог оказался женщиной…

«Да их здесь большинство!».

Зачем-то предложила раздеться, хотя Васильев полагал, что постучать молоточком по колену можно и через штаны. Поводила тем же молотком по предплечьям, разглядывая реакцию, потом — перед Серегиной мордой:

— Сознание терял? Обмороки были?

А на заверения Васильева, что, дескать — нет-нет, хмыкнула:

— Чё врешь-то? Неужто сознания не потерял, когда по голове получил?

«Зря я им заключение нашей санчасти показывал, ох зря! Думал, проще будет, а оказалось — хрен там. А про „по голове получил“, так я за два года службы столько раз получал… Были бы мозги — точно отбили бы!».

И уже по окончании осмотра, записав в карточку: «Здоров!», усмехнулась и покачала головой:

— На спине-то… Бурную жизнь ведешь, Васильев.

— Ну так… Из армии пришел две недели назад! — Сергей подумал, что это может быть каким-то оправданием.

— Так… В семнадцатый кабинет зайди, «казанова».

«А семнадцатого кабинета в „бегунке“ нет. Странно. Но лучше не спорить!».

В семнадцатом кабинете…

«Вот же где сука, эта невропатологиня! Дерматовенеролог, бля! Здесь сидит именно „кожник“, как его сейчас называют. Точнее, „кожница“!».

Приятная внешне женщина лет тридцати… Правда, с такой миной на лице, как будто Васильев принес ей весь «букет» срамных болезней. Снова раздеваться, снова осмотр, причем уже такой — изрядно придирчивый.

— Да уж… Весь в засосах, и спина исполосована. Вы, молодой человек, как специально — перед поступлением на службу в органы внутренних дел решили показать, какой вы аморальный тип.

— Это моя подруга, вообще-то. А я — только из армии вернулся! — стараясь быть хладнокровным, внешне спокойно пояснил Сергей.

— Ну-ну… — хмыкнула «сука в ботах» и…

Выписала Васильеву направление на обследование… Куда? Правильно! В «кавэдэ».

«Нет, ну не сука ли, а? Блядина… Нет, не то! Чего блядей оскорблять? Бляди, они — нужная любому обществу его часть. Как пелось в одной песенке: »… что бляди — это тоже часть народа!«. А здесь… Чтобы твоего мужа окончательно полюбила импотенция, чтобы твой любовник… Если такой есть, конечно же! Чтобы он концом опал, и с лестницы ебнулся: язык откусил и пальцы переломал. Ладно… Надо ехать, чего уж там!».

Мазки, соскобы, забор крови — приятнейшие процедуры, однако!

— Когда? Только послезавтра будет готово заключение? Писец…

«Вот и прошел комиссию за два дня. Сцука-блядь!».

Пришлось звонить Ковалевскому, объясняться:

— Да я тут при чём⁈ У вас там в ВВК целое кубло врачей-вредителей окопалось. Да как, как… Подружка у меня… Пару засосов на груди оставила, а на комиссии меня какого-то хрена в «кавэдэ» отправили.

Игорек хохотнул в трубку:

— Нет, что есть — то есть. Там у нас такие грымзы сидят… А ты-то, оказывается, этот… Ходок, да Васильев?

— Да какой ходок? Объясняю же — подруга!

— Да, да… Выходит, Светлана была права в том, что ты бабник.

Одно было хорошо: Сергей, не торопясь, собрал анализы и результаты обследования, и еще время осталось, чтобы дома прибраться. Запускать квартиру он не хотел. И к Рите заскочил, забрал подарки для Ольги. Снова попытался поприставать к «теще» прямо на ее рабочем месте, и снова получил решительный отказ.

На третий день, во второй его половине он опять погрузился в рассадник вредителей. На этот момент ему оставалось пройти лишь главного — терапевта, который и подписывал заключение. Набравшись терпения, он постучал в обитую дерматином дверь. Терапевтом оказалась…

«Х-м-м… Ни хрена себе, какая красотка! И имя у нее такое неординарное: Диана!».

Женщина лет тридцати пяти была и впрямь очень хороша собой. Модная короткая прическа буклями, рыжий цвет волос. На лицо — так вылитая Софочка из фильма «Не может быть!». От двери кабинета Сереге предстал вид на терапевта сбоку: летний светло-зеленого цвета костюм — жакет с недлинной юбкой.

«М-да… А ножки у нее — чудо как хороши. И бедра… Х-м-м…».

— Присаживайтесь, Васильев, — терапевт окинула Серегу равнодушным взглядом.

Женщина листала бумаги, что-то читала, что-то — просматривала вскользь, а Васильев исподволь разглядывал ее и незаметно старался втянуть воздух поглубже: тетя-доктор пахла очень приятно.

«Хорошие духи. Интересно, как называются? Но ведь не спросишь в лоб, неудобно!».

— И что вы, Сергей Николаевич, меня так разглядываете? — не отрываясь от документов, спросила терапевт Диана…

А как ее по отчеству, у Сергея вылетело из головы. Парень чуть пожал плечами:

— Ну как… Редко можно увидеть такую красивую женщину. Вот… Получаю эстетическое удовольствие.

Врач чуть приподняла голову, улыбнулась краешком губ:

— Да? Мне коллеги уже рассказали, что вы ценитель прекрасного, не так ли?

— Ну что вы! Просто стараюсь не пропускать такового в серых буднях повседневности.

— Стихи не пишете, Сергей Николаевич? — уткнулась в заключение терапевт и принялась что-то писать.

— Иногда… — ответил парень, стараясь незаметно вытянуть шею, чтобы посмотреть — что там…

— Годен! — усмехнулась Диана и подняла голову.

— Ф-у-у-х-х… — с облегчением выдохнул Сергей.

Подпись, печать. А Васильев, возликовав внутренне, набрался наглости:

— Извините… И не сочтите за наглость, но у меня вопрос…

Заметив удивленно приподнятую бровь, выпалил:

— А что вы делаете сегодня вечером? Может быть, ресторан…

Женщина секунду глядела на него, опешив, а потом рассмеялась:

— Да уж… Молодой нахал. Сегодня вечером, Васильев, я собираюсь стираться. Двое детей ежедневно пачкают столько вещей, что никакого стирального порошка не напастись. Ресторан? Думаю, что подполковник Разин… Заместитель начальника Центрального РОВД, мой муж, будет категорически против такого времяпрепровождения своей супруги.

Протянув Васильеву заключение, женщина с улыбкой добавила:

— Иди уже, Васильев. Ишь, ловелас какой нашелся!

— Я так полагаю, что просить облобызать ручку, будет тоже сочтено за нахальство? Да? Очень жаль, очень… А товарищу подполковнику Разину можно только позавидовать. Эх! Такая женщина — и не моя!

Аккуратно прикрыв за собой двери кабинета, Сергей осмотрелся: коридор был пуст. Слегка откашлявшись, он, шагая к выходу, затянул:

— Венец творения дивная Диана,

Вы сладкий сон, вы сладкий сон.

Виденьями любовного дурмана я опьянен, я опьянен.

Венец творенья дивная Диана, вы существо, вы существо

В котором нет, в котором нет ни одного изъяна…

Уже выйдя на улицу, обернулся: «тетя-терапевт», улыбалась, стоя возле окна. Сергей не удержался и отправил ей воздушный поцелуй. Та засмеялась и погрозила ему пальчиком.

«Нет, так-то можно было бы попробовать: а вдруг эта крепость сдалась бы после небольшой, грамотно построенной осады? Эх… Но — в Кировск, в Кировск!».

К очередной встрече с Ольгой Васильев подошел продуманно: не кидался на девушку, как голодный пес на кусок мяса, но был нежен. После небольшого перекуса с чисто символическим количеством спиртного последовала прелюдия: он был ласков и изысканно умел, Жилкина же показывала явный прогресс в мастерстве минета. Она вообще подошла к этому делу ответственно, как на экзамене.

«Это так — сбросить пар. Ну а теперь — подарки!».

Оля взвизгнула, увидев набор трусиков:

— Это мне?

— Тебе, тебе… — вальяжно кивнул Серега, — Только это, мать… Нужно примерить.

Подружка уже совсем не смущалась парня. Трусики подошли идеально, и пусть они не были красивыми кружевными из будущего, но в сравнении с тем советским бельем… Пришлось прерваться: Васильев воспылал от показа, Ольга с радостью поддержала сие начинание.

— А как ты угадал с размером? — мурлыкала, переводя дыхание, девушка.

— Ну, мать… В прошлый раз у меня была возможность посмотреть размер на твоих прежних. Сама же их повесила сушиться на полотенцесушителе.

Колготки производства ГДР «Эсда» вызвали очередной приступ фурора. Были они трех видов: обычные, телесного цвета; темно-коричневые, почти черные… Жилкина примеряла их почти не дыша, едва касаясь пальчиками: не дай бог, затяжка! Колготки на голом теле подруги вновь подвигли Серегу на ничем не прикрытые домогательства.

«А как здесь удержаться, если ножки у Ольги — просто атас — стройные, крепкие ножки танцовщицы. И попец такой, что… Голову срывает. И все это немного поблескивает, оттененное колготками!».

— Васильев! Скотина! — взвизгнула подруга, — Порвешь! Затяжек наставишь!

— Сам подарил, сам и порву… А порву, так подарю новые! — рычал в неистовом приступе похоти Сергей.

— Дурак! То, что другие подаришь, я не против, но эти-то зачем рвать? Ну, погоди же… Я хоть сниму их!

Третьи колготки — развратные, черного цвета и в сетку, вызвали неоднозначную реакцию девушки:

— Обалдеть, как они смотрятся. Просто — обалдеть! Но… Сережка… Я в них просто как распоследняя блядь. Разве не так?

«Х-м-м… Ну, что-то в этом есть, да. Выглядит сейчас Жилкина и впрямь… По-проститутски. Но ведь говорить об этом нельзя!».

— Ты, мать, совсем уже… Я видел как-то афиши Ленинградского мюзик-холла, так вот там танцовщицы были именно в сетке: в черной и белой.

— Ну правильно — это элемент сценического костюма, — всплеснула руками Ольга, — Чтобы издалека смотрелось привлекательно. И издалека сетка совсем не видна. А если вблизи? Ну, блядь блядью же!

— Ой, ладно! — отмахнулся Сергей, — Ну, подари их Таньке, что ли…

— Ага! Щас, буду я их дарить Живцовой, — насупилась подруга.

— Оль… Кстати! Там были тоже в сетку, но — чулки. Однако я уже наслушался, что вы сейчас «пищите» именно от колготок.

— Чулки в сетку? Черные? — задумалась девушка, — Здорово! Но куда их наденешь? Это же и пояс нужен тоже черный. Нет, классно, конечно, но — куда их?

— А если я тебе это подарю — будешь надевать их на встречи со мной?

Они уже обговорили это — что Васильев уедет, и, к удивлению парня и даже к его немалой обиде, Жилкина восприняла это довольно равнодушно…

«А ты полагал, что девушка разнюнится: „нет-нет, не уезжай, как я без тебя!“. Но жила же она как-то все эти годы, да? Да и встреча их была, некоторым образом, случайной. А девушка все-таки взрослая, далеко не дура, то есть понимание житейское уже имеет!».

— На встречи с тобой? — усмехнулась Ольга, — Буду.

— А дашь себя сфотографировать в таком виде? — спросил сам, не зная, зачем Васильев.

— Ты совсем уже, Вася, чокнулся! — засмеялась девчонка, — В таком виде, да? В черных сетчатых чулках? Скажи еще — с хуем во рту.

Сергей промолчал, с удовольствием представив эту картину.

— Ты маньяк, Вася! — ущипнула она его, — Но… Я почему-то верю, что эти фотографии никто бы не увидел. Так что… Почему — нет? Но ты же фотографировать не умеешь!

«Все-таки надо пообщаться с этим стариком-фотографом. Надо!».

«Дела идут, контора пишет!», усмехнулся про себя Васильев, в очередной раз направляясь в «кадры» УВД. Вроде бы все «на мази», но вечно что-то приходится приносить из документов, делать копии, что-то уточнять в автобиографии, дополнять личное дело какими-то справками, выписками и прочим.

«Нет, все-таки Игорек Ковалевский не набрал пока того опыта, который будет ему присущ в будущем. Тогда-то он был зубр кадрового делопроизводства, а сейчас… Так, погулять вышел. Если бы не Светлана, не знаю, насколько бы это все затянулось. Но и Полянская не может все проконтролировать, у нее своих дел полно!».

Васильев несколько смущенно хмыкнул про себя:

«Как-то в прошлый раз неловко вышло!».

Придя в УВД с очередными бумажками, Васильев встретил Ковалевского прямо у входа в четвертый подъезд: Игорек, общаясь с каким-то незнакомым капитаном, похохатывал, хлопал от удовольствия в ладоши приговаривая:

— Да ты что? Правда? Не заливаешь? А он чего? Ага… Ну а потом что?

Кивнув Сергею, мельком пожав руку, Ковалевский мотнул головой:

— Заходи в фойе, я сейчас подойду.

Васильева долго уговаривать нужды не было, а кадровик с тем самым капитаном вошли следом, продолжая разговор.

— Ты проходи к нам. Знаешь же где… — махнул рукой Ковалевский, одновременно отмахиваясь от постового.

Сергея здесь и впрямь уже узнавали. Он успел перезнакомиться и поболтать с парнями, заступающими на этот пост, так что возражений от дежурного сержанта не последовало. Пройдя в коридор кадровиков, остановился у нужной двери, поджидая Игоря, а тот все никак не мог оторваться от болтовни со своим знакомцем:

— Да заходи же ты… — с досадой махнул ему Ковалевский.

«Ну, заходи, значит, заходи!».

И Васильев зашел в кабинет. М-да… Как зашел, так и остановился у двери, опешив. Светлана Полянская, стояла за своим столом и, изогнувшись, пыталась… Сначала Сергей не понял, что делает женщина, на другое смотрел: симпатичный старший лейтенант, задрав форменную юбку до пояса, пыталась подшить образовавшуюся сзади стрелку на колготках. И было похоже на то, что стрелка эта, сволочь такая, образовалась на очень неудобном месте: сзади на бедре. Потому и изогнулась Светлана буквой «зю»: нужно было одновременно смотреть, где шьешь; умудриться не исколоть себя иглой, а еще и юбка постоянно норовила опуститься. Наверное, потому и не услышала женщина, как открылась дверь кабинета.

«А ножки у нее классные: ровные, длинные. Х-м-м… Да еще и в колготках. Вид — очень даже привлекательный!».

— Да что же ты будешь делать… — невнятно бормотала «швея» одним уголком рта, противоположным сжимая в зубах пуговичку, — Опять эта долбанная затяжка. Еще пара штук и колготки можно выкидывать!

— Чего ты встал в дверях, — громко спросил Васильева Игорь и подпихнул того дальше от двери, — О! Светик, а что это за нескромный вид?

Полянская подняла голову, с раздражением выплюнула пуговицу и рявкнула:

— А вас стучаться не учили?

Васильев молча развел руками, а наглец Ковалевский, продолжая разглядывать коллегу, резонно заметил:

— А тебя двери закрывать изнутри не учили?

— Выйдите на хрен оба! — прошипела Светлана, — Дайте мне три минуты, зашить эту ебаную стрелку!

«Женщины-сотрудницы матом не ругаются, они им разговаривают!».

Это был, конечно, перебор: женщины в органах могли разговаривать вполне культурно. С посторонними гражданами. Со своими коллегами могли быть варианты.

В коридоре Васильев смущенно молчал, а Ковалевский усиленно разглядывал какой-то плакат на стене, покачиваясь при этом с пятки на носок и что-то напевая. Потом Игорь покосился на Серегу, хитро улыбнулся и шепнул:

— А ничё так у Светки ножки, да?

Васильев угукнул и показал большой палец, соглашаясь с оценкой. Здесь уж выглянула сама «оцениваемая» и сердито сказала:

— Все уже… Можете заходить.

— Светик… — пропел Ковалевский, врываясь в кабинет, — А мне вот интересно: зачем ты прикусывала пуговичку?

Полянская пожала плечами:

— Примета такая: если что-то зашиваешь прямо на себе, чтобы память хуже не стала, нужно прикусить что-нибудь. Или ты не слышал об этом?

— Да слышал, слышал… — отмахнулся Ковалевский, — Но ведь это бабкины предрассудки, Светочка. А ты у нас комсомолка… Х-м-м… Хотя ты же уже кандидат в члены партии, да? Вот! Так могут ли быть у кандидата в члены КПСС такие предрассудки?

— Ой, Игорек, заткнись, а? Надоел уже со своими подначками! — раздраженно парировала коллега.

Васильев видел, что женщина изрядно смущена и румянец не торопился покидать ее щек. И нет-нет да косилась Света на Васильева сконфуженно, хотя он и старался делать вид, что ничего такого не произошло.

Именно поэтому сейчас Серега нес в папке, кроме документов, еще и шоколадку…

«Хорошая шоколадка, между прочим: „Седьмое небо“, называется!».

Но, кроме этого, в его папке была упаковка с колготками. Все те же «Эсда» производства ГДР, и Сергей полагал, что «тройка» все-таки подойдет Полянской: пусть она заметно похудее мамаши Васильева, но длина ног была весьма приличной. А еще Васильев надеялся, что за такие подарки он не получит по морде от кадровички и Светлана возьмет презент.

«Нет, ну сейчас это очень неплохо — „гэдээровские“ колготки. Какая женщина от такого откажется?».

Колготки он, конечно же, экспроприировал из шкафа матери, там таких было еще несколько пар.

«Не обеднеет Клавдия Сергеевна. Когда она вернется, я вообще уже — тю-тю!».

Ковалевский известил Сергея, что считает личное дело полностью сформированным и не далее как сегодня он подготовит проект приказа о назначении Васильева на должность.

— А там, в Кировске, уже знают? — поинтересовался парень.

— Конечно! Я сразу после получения заключения медкомиссии их поставил в известность.

— И как они восприняли, что какой-то «варяг» к ним собрался?

Ковалевский хмыкнул, почесал подбородок:

— Ну-у-у… Удивлены были, но ничего против не имеют.

«М-да… Вообще-то, такие кунштюки не совсем обычны. И к таким „чужакам“ относятся настороженно!».

На столе Игоря зазвонил телефон, и тот, ответив, подобрался:

— Есть! Так точно, сейчас занесу, тащ полковник.

— Светочка, Светочка, Светочка… — заюлил Ковалевский, — Меня к себе Гончаренко требует со справкой по вакансиям на конец квартала. Посмотри еще раз дело Васильева, а?

«И убежал, прохиндей этакий!».

Полянская обреченно вздохнула, посмотрела на Сергея, как будто говоря: «Ну вот видишь, с кем приходится работать?» и, взяв со стола коллеги личное дело, принялась его листать.

«Ну что — сейчас?».

Сергей встал и подошел к столу женщины:

— Светлана Николаевна! — женщина удивленно подняла голову, — Знаете… Я вам очень благодарен за помощь в оформлении всей этой богадельни…

Васильев кивнул на папку с документами.

— Потому — вот! — и плитка шоколада легла на стол инспектору, — А еще… Вот.

И если шоколад женщина приняла с улыбкой, то колготки… Улыбка сошла с ее лица.

— Ты, Васильев, с ума сошел, что ли? — ошарашенно уставилась она на парня.

Но Серега видел, как покосилась на заманчивую упаковку Светлана. С вожделением покосилась, чего уж там.

— Ну-у-у… Светлана Николаевна… Ну чего здесь такого? Я же без всякой такой мысли, — замялся Сергей, — Видел же, какая досада с вами в прошлый раз приключилась.

Похоже, последнее он сказал зря: женщина заметно покраснела и поджала губы.

— Светлана… Ну в самом деле… — Сергей отодвинулся от стола и выставил перед собой руки:

— Назад не возьму! Это и правда — подарок.

Полянская встала и, подойдя к парню, хмуро уставилась на него:

— Васильев… Ты понимаешь, что ставишь меня в дурацкое положение? Подарок он решил сделать… — всплеснула она руками, — И какой? Колготки! Ладно бы — шоколад… Шоколад, признаться, я люблю. Но колготки⁈ Еще бы нижнее белье подарил. Сергей, ты дурак?

«А что? Я бы и подарил, но…».

Васильев пожал плечами и демонстративно виновато вздохнул:

— Может быть… Мне, кстати, частенько об этом говорят.

Светлана внимательно посмотрела на него, прикусив губу, потом покачала головой:

— Ох, нет… Ни хрена ты не дурак, Васильев. Ты просто наглец, вот что я тебе скажу. Дарить колготки почти незнакомой женщине, это… Это намек, если хочешь знать. А у меня муж и ребенок, между прочим.

Сергей, не подключая голову, слабо вякнул:

— Эта… Муж не стенка… Ой!

И сам испугался своих слов, даже прижмурился слегка. А что? Запросто может воспоследовать оплеуха. И — за дело, надо признать. Но оплеухи не было, и Серега приоткрыл глаза: чуть-чуть, самую малость. Полянская стояла перед ним, покачиваясь на носках туфель, кусала губы, а в глазах… Не определить было, что было в глазах: то ли смех, то ли злость.

— Светлана… Николаевна. Вы бы прибрали упаковку, а то сейчас Игорь вернется…

Женщина вернулась к столу, со вздохом взяла красивую коробочку, с явно видимым удовольствием оглядела ее:

— Поганец же ты, Васильев. Кто же так делает-то? Нельзя же так.

— Почему нельзя? — осмелев, дал волю удивлению парень, — Хорошие же колготки. А у вас — красивые ножки…

И заторопился, увидев сердито прищуренные глаза:

— В смысле… В прошлый раз-то… Случайно, конечно же. Но ведь… Красивые же! Правда, я не вру!

— Сергей! — негромко сказала Полянская, — Их же в магазине не купить, разбирают мгновенно. А с рук — три цены. Немалые деньги, если что…

— Вот! — обрадовался парень, — Только я не знаю — с размером угадал?

Поглаживая лощеную упаковку, женщина признала:

— Угадал, угадал… Вот же ты, Васильев… Бабник!

— Ну какой же я бабник, Светлана… Николаевна? Я просто женщин люблю, вот и все.

— Вот и я о том же! — хмыкнула Полянская, — Ладно… Я сейчас чай поставлю. С шоколадом твоим попьем.

Через некоторое время забежавший в кабинет Ковалевский застал сугубо мирную картину: Полянская и Васильев пили чай, вприкуску с шоколадом.

— О! А неплохо вы устроились, скажу я вам! — Игорек беспардонно ухватил дольку плитки и закинул ее в рот, — М-м… М-м… М-м… Хороший шоколад! А где взяли?

Ехидно хмыкнув, Светлана пропела:

— А это мне Сергей принес, за помощь в оформлении дела!

Игорь возмутился:

— Ничего себе! Я, значит, все оформляю, бегаю, суечусь — а шоколад лопает Светочка! Васильев, чего-то я не понял сейчас — это как воспринимать?

Сергей засмеялся и достал из своей объемной кожаной папки бутылку коньяка. Коньяк был в подарочном варианте: трехсот пятидесяти граммовая стеклянная бутылочка в виде фляжки. Коньяк «киновский», с синей красивой этикеткой — не хухры-мухры.

— Это — тебе! Спасибо, Игорь, за твою неравнодушную суету.

— Х-х-а-а! — обрадовался Ковалевский и схватил презент, — Ты посмотри-ка, какая красота. Спасибо, Серега! А тебе, Светка, только шоколадка. И будь довольна! Видишь, как нужно относиться к людям? Я к ним со всей душой, и они это ценят.

Васильев поймал на себе взгляд Полянской и незаметно подмигнул женщине.

Ковалевский же, во время чаепития, заверил парня, что теперь ему осталось только сидеть и ждать:

— Кадровые приказы начальнику УВД на подпись идут один раз в неделю. На этой неделе… Х-м-м… Документы уже ушли в секретариат. Но на той неделе — точно подпишут! Хотя… Есть здесь еще одна возможность… В общем, сиди дома на телефоне, я тебе позвоню. Понял?

— Мне вообще все время дома сидеть? Или можно куда-нибудь отлучиться? — с некоторым недовольством переспросил Сергей.

— М-да… Ладно. Буду звонить тебе в вечернее время, договорились?

Оставалось Васильеву бездельничать: заниматься физической культурой, прибираться в квартире, готовить еду и ждать периодических визитов своих подружек. Ольга и Рита.

«Вот же черт! С Танькой я обломился. Конкретно так обломился! Если Жилкина не врет… А зачем ей врать? Выходит, к Живцовой-Комаровой из командировки вернулся муж. Внезапно. Сука такая! Нет бы недельку еще поработать на благо родины. Он, по словам Ольги, трудится шофером в той же мехколонне, коей руководит Васильев-старший и работает сейчас на строительстве химкомбината в Тобольске. Как почувствовал что-то, комарик этот. Эхма… Хотя… А ты уверен, что Оля не „зажала“ подруге „группен-секс“? Полной уверенности, конечно, нет, но… Не по-дружески тогда поступила Жилкина, ох и не по-дружески!».

Но Серега, в общем-то, не сильно и расстроился. Нет, так-то — расстроился, но… Не сильно. Ему нравились обе женщины: и совсем молодая, спортивная Ольга, и зрелая Марго. К каждой был нужен свой подход, свои навыки. К Жилкиной…

«А она вошла в „охотку“! Прямо вот — ух, какая девка стала!».

С Жилкиной можно было не сдерживать себя: Сергей чувствовал, когда нужно быть нежным, а когда и жесткости возможно добавить. Вперемешку, так сказать.

С Ритой… С той — да, нужно было понежнее, поласковее. Хотя порой женщине тоже хотелось: «Я! Я! Натюрлих! Дас ист фантастиш!». Тогда Серега переходил на фулл-контакт и «хард-порно».

И с обеими дамами Сергей решил опробовать массаж. Тот самый, лечебный. Пусть он не сможет провести полный курс, но — что получится, то и получится. Но с Ольгой все быстро переходило в «борьбу в партере»: где у нее «волшебная кнопка» он определил быстро, а пальпация изнутри…

«Х-м-м… Да, изнутри!».

… приводила к дикому восторгу подруги.

«Есть ли вообще эта самая точка G? Но если есть, то у меня получается на нее воздействовать. Жилкина чуть сознание не теряет во время наших „схваток“!».

С Маргаритой… Там все чувственнее, неторопливее, дольше. Опытная женщина — чего там, она как будто желала «испить» его до конца, до капельки.

«Медленно и печально!».

Печали там не было, но некоторая размеренность все же присутствовала.

Телефон, как всегда, прозвенел неожиданно. В лучших традициях реагирования на сотовую связь будущего, Васильев пробухтел про себя:

«Кому там и какого хуя от меня надо⁈».

— Да! — почти рявкнул в трубку, давая понять, что «нехуй тут!».

— Серега! — с явно слышимой паникой в голосе взвыл Ковалевский, — Серега, ты дома сейчас?

«Нормальный вопрос, чё! А где я, если ты звонишь домой?».

— Дома… — буркнул Васильев.

— Эта… Слушай сюда, Серега! В общем, жопу в горсть и сюда, мелкими, но быстрыми скачками! — захлебываясь от эмоций, проглатывая слова и их окончания, лепетал Игорек.

— Чё случилось-то? Если УВД горит, так я не «ноль один».

— Чё случилось, чё случилось… Пиздец случился! Тебя начальник УВД вызывает.

— Меня — начальник УВД? — пару секунд Васильев помолчал, медленно скрипя шестеренками внутри «бестолковки».

Почему-то вдруг представилось, что Васильев опять стал Васильевым-старшим, из прежней жизни. Тогда — да, такого можно было бы ожидать, но… В случае, когда начальник УВД вызывает начальника РОВД срочно, ничего хорошего ждать не приходится.

— Еще раз, Игорь… Меня вызывает начальник УВД Тюменского облисполкома? — медленно, вкрадчиво даже, тщательно артикулируя, проговорил Васильев.

— Да, да, да… Блядь, ты что, Васильев, оглох, что ли? — взвыл Ковалевский.

«Либо Игорек башкой тронулся, либо я сплю!».

— Игорь… Давай ты успокоишься, посчитаешь про себя до десяти и внятно скажешь… На кой хуй я вдруг понадобился целому начальнику УВД? — последнее Сергей прорычал в трубку.

В трубке помолчали, потом раздался голос Полянской:

— Сергей? Это Светлана. Да, ты все правильно понял, и Игорь разума не лишился. Хотя… Все-таки лишился. В общем, этот мудак Ковалевский… Как он говорит, по твоей просьбе решил ускорить подписание приказа. И положил проект приказа о твоем назначении в папку с проектами о назначении на вышестоящие должности разных руководителей УВД. Ну, знаешь… С разных командных должностей — на вышестоящие. В общем, лежит сейчас твой приказ вместе с приказами разных майоров, полковников и прочих… Наш начальник кадровой службы сейчас рвет и мечет, Игорьку грозит всякими карами. Но похоже начальник УВД воспринял это просто как ошибку: ну, папку перепутали, не туда бумагу положили, бывает. Начал читать… А потом твое личное дело затребовал. Делать ему больше нечего было сегодня, что ли… А там… И копия приказа о твоем награждении правительственной наградой. В общем, наш генерал решил с тобой познакомиться, говорит — редко такие кандидаты попадаются.

— Пиздец… — пробормотал Серега.

— Вот именно. И я с тобой здесь совершенно согласна, — хмыкнула Полянская, — Так что…

— Сколько у меня есть времени? — принялся соображать Васильев.

— На прием вам с Ковалевским к трем часам. Слышишь? К пятнадцати ноль-ноль, то есть.

Сергей глянул на часы и с облегчением выдохнул: время было только двенадцать часов.

— Свет… — негромко обратился к женщине он, — А может, мы не с Игорем к генералу пойдем, а с тобой?

Женщина помолчала, а потом негромко засмеялась:

— Молодец, хорошее предложение…

Как правило, у кадровиков есть возможность обратить на себя внимание: хорошо подготовить документы, грамотно и вовремя их подать. Ну и повод, то есть суть документов должна быть сугубо положительной, чтобы не портить настроение самого высокого в области начальства. И тогда… Нет, не манна небесная, но — вдруг приметят? А если приметят — это хороший такой плюс к карме кадровика.

— Я говорю: хорошее предложение, но… Знаешь, я не привыкла такое делать: шагать через голову своих коллег. Игорь тебя готовил, принимал, вот пусть с тобой и идет, — вздохнула женщина.

— Он там не описается в приемной? В обморок не упадет? — усмехнулся Сергей.

Светлана снова засмеялась:

— Да нет, не должен. Я сейчас его валерьянкой напою. Да шучу я, шучу, успокойся, Игорь!

— Ладно, посмеялись и хватит. Форма одежды? — отрывисто спросил Сергей.

— Форма одежды… — задумчиво протянула Полянская, — Хороший вопрос! Ты же из СМЧМ, форма у тебя есть. Знаешь… А давай-ка — в форме!

— Парадка или повседневная? — уточнил Васильев.

— У тебя даже парадка есть? Богато живешь, Васильев, богато, — удивилась Светлана, — Давай в парадке, будешь там красавцем! Только отгладь ее, почисть…

— Светик… — несколько фамильярно усмехнулся парень, — Ну ты меня еще поучи, как парадку готовить. Да-да, давай.

— Не хами, Сережа! — фыркнула женщина, — В общем, не позднее половины третьего у нас в кабинете, понял?

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — Сергей понизил голос и спросил, помурлыкивая, — Колготки-то померила? Подошли?

Из трубки послышался короткий смешок:

— Да — на оба вопроса. Все, пока-пока!

«Хорошо, что машина под задницей, а то сверкал бы я сейчас золотыми погонами и парадным ремнем по общественному транспорту, привлекая ненужное внимание сограждан!».

Припарковался удачно — буквально в пятидесяти метрах от четвертого подъезда. Знакомый постовой сержант уронил челюсть:

— Серега! Ты куда это такой нарядный собрался?

— Генерал к себе вызывает, — небрежно оперся локтем на край тумбочки Васильев.

— Да брось! — хохотнул сержант, — Тебя — генерал?

— Не веришь, не надо. Только увидел он мое личное дело и говорит: подать сюда Ляпкина-Тяпкина… То есть, Сергея Васильева. Только не на правеж и расправу, а на назначение высокое. Первый зам, говорят, Осипову не нравится. Вот — будет мне предлагать эту должность.

Сержант, не сдерживаясь, заржал.

— А ты не ржи жеребцом стоялым, не серди меня, душевно прошу, — Сергей наклонился и поправил чуть загнувшийся воротник рубашки постового, — А то вернусь и заставлю заниматься строевой. По всему периметру внутреннего двора.

Под хохот сержанта Васильев направился к кадровикам.

В знакомом кабинете было тесно и нервно. Кроме Светланы, Ковалевского и Кожухаря, здесь присутствовали незнакомые Васильеву майор и подполковник. По всему выходило, что «порка» Ковалевского продолжалась. Сам Игорек имел вид донельзя грустный: сгорбившись, сидел на стуле, обильно потел, вытирая мордаху промокшим насквозь платком. Было похоже, что майор-экзекутор уже подрастерял былой пыл и «дрюкал» Ковалевского больше по инерции.

— Товарищ подполковник! — щелкнул каблуками Васильев, — Сержант Васильев прибыл по приказанию старшего лейтенанта Ковалевского.

Внимание старших офицеров ожидаемо переключилось на вновь прибывшего.

— Х-м-м… Орел! — оглядев сержанта, подполковник обратился к майору, — Ладно, Василий Алексеевич… Ковалевский свое уже получил и, думаю, на будущее выводы сделает. Сейчас вопрос в другом… Кто поведет сержанта на прием к генералу?

«Подпол» покрутил головой и «хекнул»:

— Это надо же: сержанта вызывает к себе генерал. Впервые у меня за все время службы.

Начальник снова оглядел Васильева:

— Хоть плакаты рисуй, по правильному ношению формы одежды. Хорошо вас в батальоне натаскивают.

Потом перевел взгляд на Игорька и поморщился: вид у того был уж больно жалким:

— Светлана Николаевна! Придется вам взять на себя такую ношу. Но вы не тушуйтесь, ничего страшного в том нет: зайдете, доложитесь по форме и ожидайте решения. Сам вызов кандидата на беседу говорит о том, что у генерала хорошее настроение, ничего страшного я не ожидаю.

— Тащ подполковник! — вскинув руку к головному убору, обратился к руководителю Сергей, — Разрешите обратиться!

Немного удивленный непривычным в здании УВД строго уставным обращением подполковник разрешил.

— Тащ полковник… Полагаю, что старший лейтенант Ковалевский плохо себя чувствует: кожные покровы лица указывают на обильный приток крови, движение затруднено и несколько замедленно, обильное потоотделение. Боюсь, как бы гипертонический криз у офицера не случился. В медпункт бы ему…

Ковалевский — хитрован этакий — умудрился сделать еще более несчастный вид, даже покачиваться немного принялся.

— Кожухарь… Х-м-м… Действительно, что-то старлею явно плохо. Ведите-ка его, капитан, к медикам. А вы, Полянская, с сержантом — к генералу.

Когда в кабинете остались только Васильев и Светлана, женщина с облегчением вздохнула:

— Кошмар какой… Ну, Игорек, ну, телепень! Заварил кашу, черт бы его драл!

— Света… Получается, он из-за меня подставился, — повинился Сергей, — Неудобно получилось.

Полянская отмахнулась:

— Из-за себя он подставился, а не из-за тебя. Нечего его жалеть: сколько раз ему говорили, что нельзя нарушать сложившийся порядок: не просто так все это выдумано. Распиздяй он, Ковалевский, вот и все!

— И что ему сейчас грозит? — все же Васильев чувствовал некую вину перед Игорем.

— Что грозит? Да ничего не грозит. Ну, поцарапает его еще немного наш майор, поцарапает да простит. Тем более, если прием у генерала пройдет нормально. Ой, блин! Чего это я? Мне же еще себя в порядок привести нужно. Это ты у нас — весь из себя красавец, милиционер с обложки журнала.

Женщина выхватила из лежавшей на тумбочке сумочки что-то из косметики.

— Давай я помогу, — Сергей перехватил у Полянской маленькую косметичку, заглянул внутрь.

— Что ты мне поможешь? Подкраситься? — удивилась Светлана.

— Стой смирно, товарищ старший лейтенант! — картинно рявкнул Васильев.

Правда, рявкнул почти шепотом, но тем не менее подействовало: женщина замерла, а Сергей пояснил:

— У меня подружка была… Из Прибалтики. Модная и ухоженная особа. Вот она меня кое-чему и научила. Несколько раз я своей матери помогал макияж наносить, ей понравилось. Да и подружкам ее — тоже.

Объясняя, Серега чуть отодвинулся от женщины, осмотрел ее прищурившись.

— Верхний свет нужно включить, а то темно здесь у вас. Кстати! Вы же так себе зрение сажаете…

— Уже… — чуть слышно хмыкнула Светлана, замерев и затаив дыхание, — У меня и очки имеются, просто я еще не привыкла их носить. Стесняюсь…

— Ну и глупо! Со зрением шутки плохи, сядет, потом хрен исправишь. Так… Вот здесь локон чуть поправим…

Васильев, достав из внутреннего кармана кителя обычную мужскую расческу, выровнял Полянской волосы на затылке, на висках же и чуть выше, наоборот — немного приподнял, добавив объем. Что было хорошо: прическа у женщины была короткая, почти мужская, особого труда не потребовала.

— Ты в пилотке пойдешь? — спросил он у женщины.

— Да вот не знаю. Наверное, до приемной нужно в пилотке, а там — сниму.

Сергей чуть припудрил щечки Светланы, карандашом поправил небольшие стрелки на верхних веках, сам аккуратно нанес ей помаду.

— Напомни мне после приема… У меня дома есть хорошие тени… Небольшой такой набор. Французские. Я тебе их презентую, — негромко говорил он, возясь с макияжем.

— Да? Ты, Васильев, что-то совсем обалдел. А мне за те тени нужно будет ноги раздвинуть? — шепотом возмутилась Светлана.

— Х-м-м… Даже не знаю, что сказать… С одной стороны, я бы очень этого хотел. С другой стороны… С другой стороны, не хочу портить наши отношения. Но… Помнишь, ты про белье говорила… Так, у меня и «недельки» есть, твоего размера.

«Это хорошо, что я у Ритки выпросил про запас разное: колготки, духи из недорогих, косметику ту же, трусишки несколько комплектов и пару размеров — сорок шестой и сорок восьмой. Правда, почти все деньги отдал, из тех, что мне батя оставил. Ладно, как-нибудь перебьюсь!».

Только вот Марго предупредила, что в таком темпе и в таких количествах снабжать Васильева она не сможет:

— Девок, как я понимаю, у тебя много. А будет еще больше. Я тебе дам номер телефона и адрес. Созвонишься с человеком, договоришься. Имей в виду: там будет десятипроцентная накрутка. И то — только по моей рекомендации, а так-то ребята в цене не скромничают.

«А что делать, если — надо? Приходится мириться. Не проявлять же ментовскую принципиальность, не брать „спекулей“ на притужальник!».

Здесь Полянская фыркнула возмущенно:

— Да? Колготки, шоколад, «недельки», тушь французская. Хорошо иметь маму, начальницу в торговле. Что еще готов мне предложить? Покупаешь меня, да?

— Глупости не говори! Покупаешь… Скажешь тоже! — Сергей укоризненно покачал головой, — А если просто — ухаживаю? Как обычно ухаживает мужчина за понравившейся женщиной.

— Васильев! Ты глухой? Я же сказала: у меня муж…

— А я, Светочка, на брак и не претендую. И ваш разрушать не собираюсь.

— Кобель! — фыркнула Полянская, — Наглый развратник.

— Есть такое дело, — согласился Васильев, — И вообще… Постой ровно, мне еще немного поправить осталось.

Полянская замерла, чуть дыша, прикрыв глаза. И успокоилась.

— М-м-м… Как хорошо-то, я прямо млею. Тебе, Сережа, нужно не в милицию идти, а в хороший салон — отбоя от клиенток не было бы. Вот там ты с блудом развернулся бы! — хихикнула она.

Сергей почесал бровь:

— Не… Не получится. Когда женщины постоянно перед глазами — взгляд замыливается, привыкаешь, ценить меньше начинаешь. А там и до перехода в стан педерастов — рукой подать.

Шутка была такая себе: плоская и грубоватая. Но в закрытых коллективах типа армии и милиции такие вполне котируются. В том числе и у женской половины органов внутренних дел. Оно и понятно: «Чего словеса крутить, шутки юмора тонко закручивая?». Жизнь, она, чаще всего, штука простая, незамысловатая. Потому: «Не множь сущего сверх необходимого!».

Васильев беспардонно расстегнул китель Полянской, и, не успела Светлана возмутиться, как он одернул ее форменную рубашку, чуть поправил сдвинувшуюся юбку, немного подтянул форменный галстук. Вздохнул:

— Юбку бы я тебе чуток ушил. И укоротил. Сантиметров на десять, примерно. Тогда бы она была максимально подходящей под твою фигуру и шикарные, длинные ножки.

Полянская засмеялась:

— У нас в УВД такие юбки носят только секретутки. Прочих же за такое дело нещадно дерут.

— Дерут? Х-м-м… Я бы принял в этом участие. Ну все. Пошли?

— Сейчас! — Светлана раскрыла платяной шкаф, на внутренней стороне двери которого имелось зеркало, осмотрела себя, удивленно покосилась на парня, — Однако!

— Ну дык: фирма веников не вяжет! — дурашливо развел он руки, после чего спохватился, — Ой, вот еще… Чуть не забыл. Блин, помялась…

Из бокового кармана кителя Васильев достал картонную коробочку польских духов «Быть может»:

— Это тебе, красавица.

Светлана всплеснула руками:

— Опять? Совсем офонарел, Васильев? Я тебе все равно не дам, так и знай!

— Жадина! — притворно обиделся Сергей, а сам подумал:

«Что-то часто она про это говорит. „Ноги раздвинуть“, „дам — не дам“. Похоже, сама хочет. Или я ошибаюсь? Но попробовать надо. Как раз сегодня никаких встреч не планировал. Ладно, это все после генерала!».

Они отправились в поход по длинным коридорам Управления. Коридоры, лестницы — вверх-вниз, вверх-вниз, и снова коридоры. Встречающиеся им сотрудники, удивленно оглядывали сержанта «при параде». Полянская шла чуть впереди, справа.

«Эк она попой-то крутит! Восьмерочки аккуратные такие получаются. Это она всегда так, или только сейчас, передо мной?».

Особенно волнительно Сереге было на лестницах, когда — «вверх». Шлица на юбке женщины была явно неуставного размера, повыше и открывала оченно завлекательные виды:

— Какие колготки на тебе классные, в цвет загорелой кожи. Ножки — вот прямо дух захватывает! — шепнул он, улучив момент.

Полянская покосилась на него с недоумением, прошептала в ответ:

— Так это же твои… Те, что ты подарил. Васильев. А ты что — совсем не волнуешься? На ляжки он мои пялится… Тебе сейчас перед генералом стоять, а он тут…

Сергей задумался на секунду:

«Ляжки… Нет, здесь не ляжки. Ляжки же они — что? Полные такие, мясистые и тяжелые, здесь же стройные красивые бедра. А про волнение… Нет, ну какой-то мандраж присутствует, но так — легким фоном, не более!».

— А что — нужно волноваться? — как будто в недоумении приподнял бровь парень, — Не знаю… Мне так просто интересно: не доводилось еще у генерала в гостях бывать.

В прошлой жизни Васильеву-старшему в том кабинете сиживать приходилось. Да и не раз: и когда замом назначали, и начальником РОВД, и потом неоднократно — на разных заседаниях высоких комиссий, где председательствовал начальник УВД.

«Генерал, правда, был другой. А может и кабинет сейчас совсем не тот? М-да… Нет, ну, правда, интересно!».

Светлана даже приостановилась от удивления:

— Ты, Сережка, какой-то…

— Отмороженный на всю голову? Наглухо отбитый, да? — усмехнулся сержант.

Полянская кивнула:

— Да. Что-то вроде этого. Х-м-м… Надо запомнить эти выражения.

— Ты мне вот что скажи… Мне белые перчатки надевать или нет? — вспомнил Васильев про таковые, засунутые некоторое время назад за парадный ремень чуть сзади.

— Белые перчатки? — опешила Светлана, — Понятия не имею, нужно их надевать или нет.

Васильев все же вытянул сей аксессуар и натянул на руки.

Приемная была та же самая, значит, и кабинет начальника — тот же. Отделка правда отличалась, ну так — другое время, другие материалы, другая мода. Светлана доложилась секретарю — пожилой, ухоженной даме со следами былой красоты на лице.

«Х-х-а… Типичный прием больших начальников: дескать, у меня секретарь настоящий, серьезный, а не „соска“ для развлечения. Знаем, знаем… Для развлечений можно и других вызвать, якобы по работе!».

Дама вежливо кивнула и с видом Снежной Королевы, а скорее — ее матушки, прошла в кабинет.

— Проходите! — приоткрыла дверь.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — хрипловато доложилась Полянская.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — продублировал Васильев.

«Всякого рода сокращения и проглатывание части слов типа „тащ генерал“ вместо „товарищ генерал“ здесь уже „не канают“ — уровень не тот, может быть воспринято как фамильярность, что само по себе — чревато!».

Из-за стола поднялся невысокого роста, коренастый генерал-майор.

«Осипов, Николай Петрович. Назначен примерно год назад. Только-только генеральские погоны получил. Х-м-м… Видно, что еще не привык и периодически косится на расшитую красоту. Кайфует мужик!».

Улыбаясь, генерал подошел к пришедшим.

«Ну вот, что и требовалось доказать… Про секретуток имею в виду: вон он, как ощупал взглядом Светочку. Прямо-таки ощупал, раздел и уестествил. Х-м-м… Как бы у Полянской карьера после этого вызова не поперла в гору: сколько я таких случаев в будущем видел. Да-да… Один из самых известных, это когда у Шойгу советница была в звании генерал-майора. Ага! В двадцать-то шесть лет, красотка девица. Наверное, кубик Рубика во рту языком секунд за десять собирала — как же такую не отблагодарить за… 'Стойко переносить все тяготы и лишения службы». И ведь переносили, кисы эти, ох какие они тяготы переносили!

Многие в их сторону плевались и матерились, но… Представьте сами: если бы эти девицы не отсасывали у начальников, не помогали тем сбросить нервное напряжение — какие разносы ждали бы подчиненных⁈ А так… Поработала девчонка губами и языком, начальник сбросил пар, успокоился и неохота уже ему никого «драть» за упущения в работе, расслаблен он и мягок!'.

Васильев рывком стянул белую перчатку и осторожно пожал протянутую генеральскую руку. Начальник осмотрел Серегу, как молодого племенного жеребчика, с усмешкой хмыкнул:

— Хорош, хорош… Гвардеец просто, да, Василий Митрофанович? — повернулся генерал к сидевшему за приставным столом у начальственного места полковнику.

— Да, хорош, товарищ генерал. Неплохо их там, в милицейских частях, муштруют. Хоть сейчас на пост к знамени УВД ставь.

Улучив секунду, пока Осипов возвращался на свое место, Васильев одними губами, уголком рта, спросил Светлану:

— Полковник — кто?

— Карташев, Василий Митрофанович. Зам по службе… — также почти беззвучно прошелестела Полянская.

— Присаживайтесь, товарищ старший лейтенант! — кивнул генерал, указав на один из стульев вдоль стены.

Что характерно, Васильева оставил стоять.

— Ну, товарищ сержант, расскажите о себе, — предложил самый главный областной мент.

«Можно подумать, ты уже в личном деле не прочитал!».

Но куды бечь, пришлось рассказывать. Васильев постарался быть кратким, экстрактным, как сказали бы ранее.

— А почему участковым и почему именно в Кировск? — внезапно прервал доклад полковник-службист.

— Если по порядку, тащ полковник… Участковый — краеугольный камень всей системы органов внутренних дел. Хороший участковый инспектор заменяет собой все службы милиции: он и опер, и следователь — до определенного момента, и профилактик преступлений, и разрешитель, и паспортист, и работник ГАИ, и патрульный… Универсал, если позволите.

Генерал почесал мочку уха, хмыкнул:

— Ну-у-у… Можно, в общем-то, согласиться. А — Кировск?

— Хочу быть самостоятельным, товарищ генерал.

— Значит, бежишь из-под родительского крыла? — засмеялся Осипов.

«То есть, родителей моих он либо знает, либо уже „пробил“. Следовало ожидать!».

— Не то, что бегу… Но полагаю нужным начать самостоятельную жизнь с нуля. Так будет честно, я думаю.

Полковник Карташев хмыкнул и покачал головой. Непонятно было: сомневается ли он в способностях Васильева к самостоятельной жизни, или в искренности сержанта в данный момент.

— А расскажи-ка нам, сержант, что там произошло в Н-ске, по месту твоей службы, — предложил начальник.

Васильев замялся: с одной стороны — как отказать генералу, с другой стороны — подписка о неразглашении:

— Товарищ генерал… Я подписку давал.

— Похвально, сержант, похвально, — Осипов повернулся к своему заму, — Василий Митрофанович! А у тебя какая форма допуска?

— Вторая, товарищ генерал…

— А у меня — первая. У вас, девушка?

— Вторая, товарищ генерал! — вскочила Полянская.

— Да вы сидите, сидите… Кстати! Сержант, присаживайтесь рядом со старшим лейтенантом.

Серега чуть выдохнул и сел на соседний стул, покосился на колени Светланы, что выглядывали из-под полы юбки. Как он уже успел заметить, Осипов тоже несколько раз косился на ножки кадровички. А та…

«Нет, ну что у нас, у русских за пакость в крови? Раболепие, что ли? Ты можешь хаять большого начальника всяко разно… Президента, к примеру! Стучать себя в грудь, какой ты ненавистник существующей власти, какой принципиальный оппозиционер, но стоит вдруг, случайно… Ну, может, бывает такое — оказаться с ним лицом к лицу и все: где эта оппозиционность, где классовая ненависть? Сплошные придыхания и прилив „всенародной любви“ к Гаранту, вплоть до любовного томления и обмороков. Вот и сейчас Полянская алеет щечками и смотрит на генерала как… „Кумир мой, кумир мой!“. Прямо сейчас раком ее ставь и… Не сдюжит старший лейтенант, отдастся безропотно. Хотя какое, к черту, безропотно? Со всем пылом и с жаром отдаваться будет! Может, смутиться немного, что посторонние здесь присутствуют, и только-то!».

— Как вы видите, сержант, допуски у нас позволяют… Не оформляли же на вас «государственной важности». Ну так что же?

Васильеву пришлось вкратце пересказать происшествие в СИЗО. Только «позабыл» про убитого им «зэка».

— Х-м-м… Однако… Я так понимаю, что шрам у тебя, сержант, оттуда? — голос генерала немного потеплел, — И медаль свою ты там честно заслужил. Молодец!

Последовали еще несколько вопросов, больше по спорту: чем занимаешься, какие результаты. Васильеву здесь скрывать было нечего, как, впрочем, и испытывать гордость: нормальный результат — первый разряд по лыжным гонкам, чего там, но не более того.

— И что, товарищ полковник, — больше, конечно, ради проформы задал вопрос генерал своему заму, — Подписываем приказ о назначении?

Полковник пожал плечами и снова повернулся к Сергею:

— Так, может, все-таки в Тюмени останешься? Вон ты какой строевик. Назначим тебя… Командиром взвода ППС в какой-нибудь городской райотдел, это — пока. Наведешь там порядок, а то иной раз посмотришь на наших патрульных — аж стыдно становится, как пленные румыны, честное слово. Покажешь результат и лет через пять — командир роты. А? Как тебе, Васильев?

Сергей, вскочив, чуть пожал плечами:

— Мне бы в Кировск, товарищ полковник…

Карташов досадливо поморщился:

— Упрямый, значит… Ну да — ладно! Так что я думаю: отслужил в наших частях; спортсмен; комсомолец. Награжден, опять же… Подписываем, товарищ генерал, чего там…

Размашистая подпись легла на бумагу, подпись аналогичная, но более аккуратная и куда мельче — на служебное удостоверение.

Осипов поднял голову, поверх очков уставился на Светлану:

— А вы, товарищ старший лейтенант, аккуратно дело сформировали. Прямо показательно аккуратно. Молодцом! Передайте мое удовлетворение работой кадрового подразделения своему руководителю. Полянская, значит, Светлана Николаевна… Х-м-м…

Светка вскочила и смущенно потупилась:

— Товарищ генерал… Дело формировала не я. Старший лейтенант Ковалевский — куратор Кировского РОВД.

Начальник откинулся в кресле, спросил с недоумением:

— А почему же вы…

Вмешался Васильев:

— Товарищ генерал! Разрешите доложить… Старший лейтенант Ковалевский… Вызов ваш был внезапным, разнервничался инспектор с непривычки. Прямо вот… Замандражировал. Похоже, давление подскочило, самочувствие — ни к черту. В медотдел его направили. А руководитель поручил Светлане Николаевне представить меня вам.

Осипов хмыкнул, повернулся к заму:

— Нет, ну ты представь, да? Старший лейтенант, офицер, мужик и расклеился, как кисейная барышня. А вот барышня, наоборот, молодцом держится! И сержант… Васильев, ты как будто ежедневно к генералам на прием заходишь: выдержка, хладнокровие, мысли излагаешь четко.

Сергей чуть улыбнулся, промолчал. Остальные вежливо посмеялись.

— Ладно, Светлана. Передай этому больному — пусть выздоравливает, все-таки инспектор, видно, неплохой. И это… Спортом пусть займется, что ли? Старший лейтенант, молодой мужчина, а как институтка…

Уже выйдя и пройдя по коридору Управления, Полянская и Васильев нырнули в какой-то закуток и перевели дух. Светлана даже к стене прислонилась:

— У-ф-ф… У меня коленки дрожат…

Васильев и сам чувствовал, как по позвоночнику стекают противные, холодные капли пота, накапливаются где-то в районе поясницы, пропитывая ткань рубашки, но вида не подавал:

— Коньячку бы сейчас граммов сто, а лучше — сто пятьдесят.

Полянская кивнула:

— Точно. Было бы очень неплохо.

— Х-м-м… Так может быть — ко мне? Коньяк хороший имеется, я с утра отбивные приготовил, на гарнир — вермишель с сырным соусом. По пути тортик купим, отметим мой приказ и назначение.

— Смотри-ка ты… Он еще и готовить умеет! — фыркнула Светлана, — Коньяк, отбивные… Как соблазнительно! И с родителями своими меня познакомишь, да? Представляю, что твоя мама обо мне подумает: замужняя женщина и — к молодому парню в гости.

— Родители у меня сейчас в Ленинграде. Старший брат медакадемию заканчивает, вот они на выпуск и поехали. В воскресенье к вечеру должны вернуться.

— Нет, ты посмотри, как у него все продумано! — засмеялась Полянская, — Со всех сторон обложил: и квартира свободная, и коньячок хороший имеется, и тушь, опять же, французская припасена…

— Так что — поехали, Света? — чуть подвинулся к ней Серега.

Женщина вздохнула и, ничего не ответив, направилась к лестнице.

«Это — да, или это — нет? Молчание — знак согласия? Ой, далеко не всегда!».

Они еще зашли в Секретариат, куда Полянская передала личное дело на регистрацию приказа. Васильев тут же, расписавшись, получил удостоверение. Потом Светлана ходила к своему начальству, докладывала о результатах, но обернулась быстро:

— Ф-у-у-х-х… Какой же день сегодня нервотрепный выдался… — пробормотала она, усевшись наконец за своим столом, потом вскинулась, поглядела на Сергея:

— А ты чего здесь сидишь?

— Ну как… — немного растерялся тот, — А что мне делать-то? Тебя вот ждал…

— А, ну да… Я сейчас…

Полянская набрала короткий номер на внутреннем телефоне, пояснила Васильеву:

— Сейчас с Кировском поговорю… — и через некоторое время, собравшись — деловито так, даже с командными нотками в голосе:

— Дежурный? УВД, инспектор кадров Полянская. Соедините меня со Шмаковым!

«Шмаков? Шмаков… Х-м-м… А кто это?».

В памяти Васильева-старшего был Шмаков, но…

«Замполит. Но разве он еще на пенсию не ушел? Меня же в прошлый раз принимал Самарин, недавно назначенный замполитом райотдела. Назначенец из райкома партии, выходец из „культуры“, редкостный прохиндей и скользкий тип. А здесь, выходит, пока еще Шмаков?».

Сергей напряг память. Да ее и напрягать, в общем-то, особо не пришлось: Шмаков Петр Дмитриевич, майор милиции, замполитом РОВД был чуть ли не тридцать лет. После ухода на пенсию возглавлял общественную комиссию в райисполкоме: что-то связанное с ветеранскими формированиями. Да, ветеран войны.

«Дед — матерый такой. Матерый и очень въедливый. Не очень умен, но дотошен до ужаса: сколько он нервов потрепал сотрудникам милиции — просто „ой!“. Выходит, он еще работает? Мама миа! Х-м-м… Получается… Накладка какая-то? Что-то по-другому здесь идет?».

Между тем Светлана разговаривала по телефону:

— Да. Да, Петр Дмитриевич, приказ подписан. Васильев сейчас сидит передо мной. Хорошо, передаю трубку…

В трубке забухал, как из рупора, да в пустую бочку, голос замполита…

«Сцука! Точно — он. Вот же труба иерихонская. Мы всегда поражались, как Шмаков мог на митингах без всяких микрофонов выступать!».

— Так точно, товарищ майор, сержант Васильев на проводе. Слушаю вас.

— Значит, так, сержант… Мы завтра с начальником по колхозам едем: плановый выезд у нас такой. Завтра у нас пятница, ага… То есть, в понедельник, к восьми часам ты у нас в райотделе, понятно? Даже так: к половине восьмого — я рано в отдел прихожу. Посмотрю на тебя, что ты за гусь такой. Ну а потом, в половине девятого, у нас планерка личного состава. Там и представим тебя людям. Как понял?

— Понял вас, товарищ майор: в понедельник к половине восьмого прибыть в райотдел.

— Вопросы есть?

Серега прикинул, что к чему:

— Есть, товарищ майор. Один вопрос: мне, чтобы быть утром в Кировске, нужно из Тюмени выезжать в воскресенье. Не могли бы вы мне место в гостинице забронировать? Переночевать-то мне нужно будет где-то…

— Х-м-м… Правильно рассуждаешь, сержант, — громыхнуло в трубку, да так, что Васильеву пришлось чуть отставить «аппарат» в сторону, — Вот что… Ты в воскресенье, как приедешь, подойди в райотдел. Я предупрежу дежурного, проводят тебя в гостиницу коммунхоза, там переночуешь. А то… В городской гостинице-то — платить нужно, а командировочных у тебя не будет. А в коммунхозе я договорюсь, бесплатно переночуешь. Понятно?

Закончив разговор, Сергей задумался:

«Ну что? Начинаем прежнюю, но новую трудовую деятельность? Как там было в одной дурацкой рекламе очередной финансовой пирамиды девяностых: „Ну вот я и в 'Хопре“!„. Ты сейчас, Васильев, в этом самом 'хопре“ по уши. Но что поделать: сам решил ничего не менять в жизни Сергея Васильева. Так что — черпай полной ложкой!».

Видимо, что-то такое отразилось на его физиономии, и Полянская с сочувствием спросила:

— Не пожалеешь, Сережка?

Но упрямый сновидец помотал головой, отгоняя дурные мысли:

— Нет, не пожалею! — потом улыбнулся и уставился на симпатичного инспектора-кадровика:

— А ты… Надумала? Поехали, Света. Обещаю, ты не пожалеешь.

Полянская смутилась, но потом сверкнула глазами:

— А-а-а… Поехали! Но Васильев… Только попробуй меня разочаровать, только попробуй. Сейчас… Я только позвоню…

Нестарый «пазик» бодро двигался по маршруту Тюмень — Тобольск. Старинный Уватский тракт, буквально три-четыре года назад фактически построенный заново, радовал ровным асфальтовым покрытием. Можно было бы и «прикемарить»: ехать-то предстояло больше трех часов, но постоянные остановки возле каждой деревни, посадка-высадка пассажиров, которые молчаливостью не отличались, не позволяли совсем уж расслабиться.

Серега уселся на последнем ряду сдвоенных сидений: ближе к водителю по традиции садились пожилые люди и мамашки с ребятишками, на задние сиденья — вдоль всего задка — молодежь, потому молодой милиционер выбрал место «ни то, ни сё». Ехал он в форме — «гражданка» в чемодане и в дорожной сумке меньше места занимала. Да и брал он с собой одежды по минимуму, надеясь, что в течение месяца сможет выбраться в Тюмень и прихватить все остальное.

«И устроиться же куда-то нужно, иначе куда всю „хурду“ тащить?».

В памяти прежнего Васильева был опыт проживания на протяжении нескольких недель в той самой гостинице коммунхоза, о которой упомянул замполит, майор Шмаков. Жил Васильев в ней, пока не пристроился на постой к одной вредной бабуле, сняв у той комнату в частном доме.

«Да это и не гостиница вовсе, скорее общежитие. Но по сути — барак, бревенчатое длинное одноэтажное здание, с десятком разнокалиберных комнат вдоль длинного коридора. Без всяческих удобств. Точнее, таковые были, но — во дворе. Селились там разные командировочные, кто попало, в общем-то. Помнится, Сереге тогда пришлось пару раз проверять на крепость „фанеру“ у особо беспокойных соседей. Навел порядок, но, когда он съехал, облегчение почувствовал не только он сам, но и местные жильцы. Оно и понятно: кому охота иметь соседом молодого мента, который компании не поддержит, а на вопрос: „ты меня уважаешь?“, норовит „без базара“ сразу же въехать в морду?».

В Тюмени садился — огляделся — может какая молодуха посимпатичнее рядышком окажется? Всё дорогу разговором скрасить можно. Но две смешливые девчонки — очень даже ничего — вышли буквально через час пути. Пичалька. Молодуха тоже случилась, но хоть и стреляла глазками, была в компании суровой свекровки. В общем… Непруха!

«Что еще сейчас хорошо: местным ментам бесплатный проезд по всем внутриобластным трассам. По предъявлении удостоверения, а если в форме, то даже „ксиву“ показывать не нужно — посадят в автобус без разговоров!».

Так как интересной компании не случилось, а спать не получалось, ехал Серега и бесцельно блымал глазами в окно транспорта. Порой было даже интересно: что-то в памяти Васильева-прежнего впечаталось намертво, а что-то казалось новым, незнакомым.

«Порой ловлю себя на том, что как-то… Не особенно некоторые моменты стыкуются с памятью, как будто иначе все было. Бабочку какую раздавил, или мир этот похожий, но другой? Ладно, поживем — увидим!».

За отсутствием других занятий, в башке всплывали недавние моменты. Расставание с Жилкиной прошло очень даже неплохо.

«М-да… Очень даже!».

Девушка немного загрустила, но потом…

— Ты же будешь приезжать, да? Кировск тот — сколько от Тюмени? Двести с небольшим. Ха! Немного совсем. А может, и я когда к тебе в гости соберусь! — повеселела ластящаяся к парню голая подружка.

— С Танькой? — усмехнулся Сергей.

— С Танькой? Ну чего ты опять начинаешь, Сережка? Ну правда же… Откуда я знала, что этот козел домой приедет? И вообще, Вася… Наглый ты, просто — ужас! Я брякнула языком, не подумав, а он уже губу раскатал. Или ты так сильно Таньку хочешь? — и натянула на лицо маску обиды.

— Да как сказать… Сама пойми, Оль: Танька же с детства, считай, фетиш сексуальный. И ты сама виновата! Кто поднывал мне здесь: «ах, не могу справиться; ах, замучил, затрахал!». Сама же и предложила взять в наши игры Живцову.

— А я, может, в шутку предложила? — насупилась Ольга, — А ты и рад… И ведь справилась же, согласись?

— Справилась, справилась… Ты вообще — молодец! А уж как научилась… — Серега поцокал языком.

— Нравится, да? — довольно усмехнулась подружка, — Ну скажи — нравится?

— Очень!

— Нет, ты прямо скажи — нравится, как я тебе отсасываю? — и Жилкина уселась на него.

— Очень нравится, как ты сосешь, Оленька… — Васильев подхватил девушку руками под попу и принялся усаживать ее…

— Погоди, погоди… Ну, давай поболтаем. Знаешь, мне и самой сейчас так нравится…

— Что именно? — поглядывал вниз Серега: руки-то у него заняты, а Жилкина не торопилась поправить… х-м-м…

— Ну что, что… Сосать тебе нравится.

Многим женщинам отчего-то необходимо порой побыть прожженными, отпетыми шлюхами: чтобы им говорили не иносказательно, не завуалированно, а вот так — в лоб, напрямую. Да они подчас называют вещи своими именами, заводит это их почему-то.

— Нравится мой хуй? — старательно подыгрывал подружке Сергей.

— Очень! — задохнулась от восторга Жилкина, — Я иной раз даже на работе… Как вспомню, так сладко становится. И внизу живота так тянет, тянет…

— Ласкаешь себя? Ну, чтобы скинуть возбуждение?

— Вот ты, Вася, какой… Про такие вещи спрашиваешь, что меня, скромную девушку, в жар бросает, — засмеялась тихо Ольга, а сама протянула руку и…

«Молодец. Как она, смакуя, усаживается на него, так от одного ее млеющего вида кончить можно!».

— Так все-таки?

— Ну нет, Васильев! Ты порой становишься совсем невозможным. Ну сам подумай: где я могу на работе… Там же люди кругом постоянно.

Подружка, прикрыв глаза, начала медленно подниматься и опускаться.

— А дома?

— Х-м-м… Дома? Ну-у-у… Бывает. Когда точно знаю, что все уснули.

— А чего… У тебя же своя спальня.

— Вот дурачок… Я же иногда и стонать начинаю.

Жилкина вдруг остановилась и рассмеялась.

— Ты чего, хорошая моя? — опешил Сергей.

— Да-а-а… Вспомнила, как я Таньке рассказывала. Вот — ей-ей, а ведь она кончила от рассказа. Вот я прямо чувствовала, как она слюной исходит… И изо рта и ниже. Да и пахло от нее…

— Так ты — что, прямо вот во всех подробностях, да? — еще больше удивился Васильев.

— Нет, ну ты странный! — всплеснула руками подружка, — А как иначе-то? Иначе — неинтересно. Так что… Да, во всех подробностях. Даже как я языком тебе по хую веду, как облизываю его. Все-все-все… И как ты меня… К-х-м-м… Сзади берешь. Какой ты при этом ласковый и умелый.

— Оля… А ведь ты злая! — хмыкнул Сергей.

— Чего это? — удивилась девушка.

— Ну… Так свою лучшую подругу доводить — разве же это по-доброму?

— Ха! Много ты знаешь… Да, может, ей это в кайф! Она же с этим Комариком… В общем, жаловалась она, что он — никакой совсем. Нет, не так! Говорила, что первое время после свадьбы он был — ух, какой. А потом… Потом — так себе: сунул, вынул и пошел. Так что… Хоть пофантазирует Танюха в свое удовольствие. Да и вообще… Нашел кого жалеть. Она, между прочим, уже в восьмом классе… Ага-ага! И мне, сучка такая, тоже все хвасталась. Вот тогда и я слюной захлебывалась.

— Х-м-м… — не нашел что сказать Васильев.

— Да успокойся ты, Вася! Мы же не умираем прямо сейчас, и завтра не умрем, надеюсь. Так что… Будет еще возможность опробовать. Втроем, как ты хочешь.

— А ты сама не хочешь? — Сергей пальцами принялся ласкать соски подружки.

Девчонка судорожно вздохнула:

— А-х-х… Знаешь… Наверное, было бы интересно попробовать. Даже… Если честно сказать… Хочу! Ну вот — добился своего? Призналась…

— Слушай… А ты с Танькой… Х-м-м… Никогда? Ну — друг с дружкой?

Ольга раскрыла глаза, покачала головой:

— Вот ты наглый какой, Вася! Все-то тебе расскажи, да? Фиг тебе!

Васильев хмыкнул:

— Сейчас я тебя пытать начну. И ты уже знаешь, что, если я это делать начну, ты все расскажешь.

— М-м-м… — закусила губу подружка, потом фыркнула, сдувая с лица выбившуюся прядь, — Давай потом, а? Вот если получится у нас такое… Тогда и узнаешь.

Вроде бы задремавший сержант милиции открыл глаза и ненароком осмотрел салон автобуса: «Никто не смотрит?».

А причина была: воспоминания заставили «чресла» налиться кровью, и теперь его достоинство крайне неудобно упиралось в штаны. Крайне неудобно!

Васильев сделал вид, что поправляет брюки, чуть привстал и поправил:

«Х-м-м… Вот так-то лучше будет!».

Внимательно посмотрел в окно: а вдруг и впрямь задремал и проспал существенную часть пути? Но — нет, память подсказала, что даже половину пути не проехали. Значит, не заспал сержант, так просто — задумался.

«Да, с Ольгой мы простились очень даже неплохо. Этакий задел на дальнейшие отношения. Нет, не брачные, а именно сексуальные, с возможным развитием в виде Таньки. Хорошо!».

Ритке… Нет, Марго он ничего не сказал. В открытую не сказал, просто намекнул, что возможно в ближайшем будущем уедет ненадолго и недалеко. Женщина и внимания особого не обратила: мало ли кто и куда ненадолго уезжает?

«Х-м-м… А вот Ритуля разболталась в нашу крайнюю встречу. Она вообще любит поговорить между „подходами“. И вот что интересно… Проболталась Марго, что моя мамаша, то есть красавица Клавдия Сергеевна призналась подружке: не знает, как себя вести с сыном. Прямо в растерянности красотка! Какие-то чувства непонятные, мысли сумбурные!».

— Если бы дело не касалось тебя, Сережка, я бы, наверное, подумала, что какой-то хахаль у Клавы на горизонте образовался. Очень уж она была в смятении. Говорит… Странно, говорит, получается: посмотрю на сына и какой-то страх внутри — как будто Колька в молодости. Напористый такой, веселый… Дескать, этим он ее тогда и завоевал, не смогла отказать. Ну а так как дело касается сына, то в растерянности подружка. Вот же ты стервец какой — даже мать смутить смог.

Васильев отогнал шалые мысли подальше.

«Лучше я про Светлану вспоминать буду. Это — естественно и не безобразно, никакой перверсии!».

О том, что все выгорит, что все будет как надо, Васильев понял, как только услышал разговор Полянской по телефону. Не подслушивал, нет: просто Светлана, набрав номер, на его вопросительный жест, не выйти ли ему, отмахнулась.

— Мама! Это я… У меня опять внеплановая командировка. Нет, недалеко: в Ялуторовск. Завтра к вечеру дома буду. Ну, так получилось… Ты не забудь Димку с садика забрать, хорошо?

На Васильева женщина не глядела, видимо, все же было неловко лгать при нем.

«Значит — все „хоккей!“. А ты боялся — даст, не даст, а если даст — то не по морде ли? Может, у нее такие „командировки“ частенько случаются. Но почему-то думается, что — нет, непохожа она на прожженную блядь!».

Когда они вместе вышли из УВД, Светлана, увидев машину, хмыкнула и обошла-осмотрела «бибику». Васильев поднял руки:

— Сразу говорю: не моя, батина. Я по доверенности езжу. Прошу…

И галантно открыл двери перед женщиной. В кулинарии Светка выбрала эклеры, а Васильев — на всякий случай — купил еще небольшой черемуховый тортик.

— Х-м-м… А коньяк? Кто-то же обещал коньяк? — напомнила, усмехнувшись, Света.

— Все есть, красавица, все есть! — заверил он женщину.

У подъезда случилась заминка: и машину в гараж нужно поставить, и женщину в квартиру проводить. Решил сначала заняться женщиной!

— Проходи, не стесняйся. Можешь осмотреться, пока машину отгоню.

И — бегом, бегом, пока красотка не сбежала. Но — не сбежала, бродила в задумчивости по квартире:

— Хорошая квартира. Хотя стоило ожидать. Я поначалу твою автобиографию по диагонали прочитала, а потом, когда вникла… Слушай! А зачем тебе вообще милиция? — искренне поинтересовалась Светлана.

— А тебе зачем милиция? — по-еврейски переспросил Сергей.

— Ну-у-у… У меня мать всю жизнь в Секретариате УВД проработала. Отец тоже — опером, сначала «на земле», а перед пенсией — в Управлении розыска. Он умер четыре года назад. Я вообще у родителей поздний ребенок, есть еще старший брат, Родион, Родька. Старшим опером сейчас в Салехарде работает.

— Так у вас целая милицейская династия? И родители, и дети — все в органах, — покрутил головой Сергей.

— Да нет… Я же «пед» закончила, хотела в школе работать, про милицию вообще не думала, а когда с папой вот так получилось… В общем, предложили в кадрах УВД должность. Вот уже пятый год сижу в этом кабинете.

Выходило как-то невесело, потому Сергей решил сменить тему:

— Так, Светлана Николаевна, сейчас я разогрею нам ужин…

— А я пока схожу в душ, — подхватила она, — Есть у тебя что-то, во что можно переодеться?

«Х-м-м… Есть, как не быть? Все тот же батник, что уже так полюбился Жилкиной!».

Но батник Светлана поначалу отвергла: приложила, не снимая с плечиков, к себе, усмехнулась и покачала головой:

— Нет, Сережа, я понимаю твое нетерпение, но… Короток он мне больно и как-то неудобно: сидя за столом, пиздой светить.

Похоже, это была проверка: не шокирует ли такое поведение внезапного любовника. Васильев усмехнулся про себя: нет, не шокирует. Полянская, не дождавшись какой-либо реакции, удивилась:

— И тебя не коробит, что я вот так…

— Нет, не коробит. Я знаю, что такое профессиональная деформация, и в милиции она наиболее заметна. Только… Только сдается мне, что это другое. Таким поведением ты сейчас скрываешь свое смущение.

Сергей подошел и обнял женщину. А та несильно стукнула его кулачком по плечу:

— Откуда ты только такой умный взялся. Ну да, я изрядно смущена. Мне, знаешь ли, непривычно вот так сразу прыгать в койку к молоденькому парню. Я вообще…

«Ой, вот это уже лишнее: „я не такая, я жду трамвая!“. Если она сейчас начнет оправдываться, объясняться, то я решу: ошибся, когда подумал, что она умная женщина!».

Но, к облегчению Васильева, Светлана не оправдывалась:

— Так, сержант Васильев! Ты мне дашь что-то сменное или мне все-таки придется надевать эту рубашку? Интересно, кстати, на которую по счету ты ее уже напяливаешь?

— На вторую… — брякнул Серега.

— Х-м-м… — удивилась Полянская, — Смотри-ка, похоже, правду сказал. А чего так? В смысле — только на вторую?

«Потому как Веру я драл в машине, а Ритка… Марго материн халат не постеснялась надеть!».

Но вслух этого он не сказал, а, пожав плечами, ответил:

— Так я всего три недели как из армии.

Светлана расхохоталась:

— Ой, не могу… Ну, насмешил. Извиняется он, что, дескать, времени было маловато. Ну, Сережка, ну… Но хоть честный, не все в тебе потеряно! Кстати, ты бы и сам переоделся, а то мне форма на мужчинах… Уже изрядно надоела.

— А что… Х-м-м… Муж — тоже…

— Тоже, тоже… Витя мой, засранец, подался в тот же Салехард. Брат его давно уже уговаривал перевестись. Они вместе в Омской «вышке» учились, приятели. А мне те Севера на хрен не нужны. Я мужу так и сказала: катись куда хочешь, он и укатил. Восемь месяцев уже… Все надеется уговорить меня. Слушай, все — больше ни слова об этом. Понял?

Батник Полянская все же взяла, не забыв отпустить очередную подколку:

— Ну, если тебя не смутит… Если тебе аппетит не испортит, то и смотри себе!

Пока Светлана принимала душ, Васильев в темпе «престиссимо» разогревал ужин и накрывал стол. Дверь ванной открылась, и Сергей успел заметить длинные, стройные ножки ниже полы рубахи: Полянская, аккуратно разместив свою форму на плечиках, отнесла ее в шкаф в его спальне. Но через минуту предстала перед ним и даже крутнулась вокруг себя:

— Ну как? Нравлюсь?

Сергей сглотнул: Полянская была хороша. Но основное внимание приковывали к себе именно ноги: длинные, стройные и, как оказалось, мускулистые.

— Очень нравишься. А ножки твои — вообще бесподобны! Занимаешься чем-то?

— Смотри-ка — внимательный. Занимаюсь ли? Ну, так… Периодически хожу в нашу Управленческую самодеятельность. Я же в школе в «художке» занималась, а в институте — в ансамбле танцевальном.

— Сразу заметил: ножки у тебя — просто отпад!

Полянская хмыкнула с довольным видом и повела носиком:

— А чем так вкусно пахнет? Чем ты меня потчевать собрался? А то после такого дня, да после душа, у меня такой аппетит разыгрался, что вот-вот в брюхе урчать начнет. И где, наконец, обещанный коньяк, Васильев?

Ела Полянская, не чинясь, даже урчала от удовольствия:

— Нет, так дело не пойдет. Слушай меня, сержант: на хрен этот Кировск! Если ты так готовишь, и, если… Ну, это еще посмотрим. То мне такой мальчик нужен самой, под боком. Чтобы питаться вкусно, и чтобы еб хорошо. Ты же хорошо ебешь, Сережка?

Коньяк она тоже замахнула сразу, граммов этак сто, да и вторую Серега налил не жалея. Может, поэтому вела себя несколько… Окосела, в общем. А потом у него упала вилка. Да, на пол. И таки — да, вот такая вот «детская» уловка — ну просто очень любопытно стало: правда ли она трусов не надела. Оказалось — правда, а Светка, легко раскусив его, даже ножки раздвинула. И Васильев был вынужден задержаться под столом: сложно, знаете ли, нашаривать, не глядя, вилку, если взгляд прикован совсем к другому месту.

— Ну как, нравится? — засмеялась женщина.

Сергей все-таки нашел в себе силы вернуться в вертикальное положение:

— Очень! Очень нравится.

— А мы с тобой в неравном положении: ты у меня уже все разглядел, а вот я тебя вообще не видела.

— Пора посмотреть, думаешь? — хмыкнул парень.

— Думаю, пора. А обещанный кофе может и подождать.

Поначалу Светлана была несколько скована: прислушивалась, приглядывалась, не торопилась раскрываться. Но когда первый раз кончила, пока без «проникновения» от одних только ласк, простонала:

— Очуметь… Какие у тебя умелые пальцы. А ведь к таким пальцам и «дрын» прилагается немалый.

— Да какой там дрын? Нормальный размер — восемнадцать сантиметров. Средний размер, так скажу.

— Средний размер, милый мой, в России — пятнадцать сантиметров, — усмехнулась женщина.

— А ты откуда знаешь? — удивился Васильев.

— А в «педе», Сережа, девочки не только ямбом и хореем интересуются. Скорее, они интересуются другим. Да и знакомых девчонок-медиков у меня было много, а они, чтобы ты знал, вообще люди в физиологии и анатомии подкованные.

Второй «подход к снаряду» Серега решил проделать опять же — без коитуса. Когда Светка отдышалась, то хихикнула и сказала:

— Все! Теперь я тебя буду звать: Сережа-Волшебный язычок.

А вот с минетом — не задалось, Полянская в этом деле была даже похуже, чем Жилкина до начала обучения.

«А ведь она не стройная, она — худощавая, даже — худенькая. А худые, как гласит молва, они — злоебучие. Х-м-м… То есть, удовлетворить их стоит куда больших трудов, чем более плотненьких женщин. Похоже, молва не врет!».

Полянская с какого-то момента начала «отрываться». То есть, вошла в раж.

— Знаешь, как называется эта поза? — стараясь не сбить дыхание, нависая над женщиной, спросил Сергей.

Светлана, тяжело дыша, хмыкнула:

— Знаю. «Погоны» она называется. Вот я тебя и возвожу сейчас в офицерское звание.

— Ну, это надо посмотреть — кто кого возводит. Все же это именно я сейчас тружусь! — возмутился Серега.

— Слышишь, труженик… Ты не останавливайся… Давай, давай… О-о-о… Да, еще глубже! М-м-м… Как же мне хорошо! Сережка… Поглубже и посильнее!

Уже под утро Полянская рассмеялась:

— А я все думала, зачем он крем возле дивана положил? Ну ты и сволочь, Васильев, все ведь продумал.

— Ну как… Соответствует ли приготовленный мной ужин последующим умениям?

— Не нарывайся на комплимент. Я же уже не раз в течение ночи тебе говорила.

— Да? Ты говорила? Что-то не помню такого. Повторим последний заход? — усмехнулся он.

— Мне сначала в душ надо… А потом… Может быть, и повторим, — легко согласилась женщина.

Васильев в очередной раз приоткрыл глаза: все тот же автобус, часть людей поменялась, но…

«Природа ощутимо сменилась. Если возле Тюмени все больше поля и небольшие околки… Березняк, в основном. То здесь те же околки уже куда больше, подчас сливаются в большие языки леса. А вот там, вдалеке, за Тоболом, все сплошь зелено: там тайга. И здесь куда больше озер — маленьких и больших, речек тоже больше. Местность более холмистая. И мне здесь нравится!»,

Выйдя пораньше за машиной, Васильев спускался по лестнице, когда ему встретилась женщина, соседка — та, что заглядывала в квартиру Васильевых, при его приезде. Он иногда видел ее, здоровался приветливо. Вот и сейчас улыбнулся, и намеревался бежать дальше, но женщина смущенно, негромко окликнула его:

— Сергей! Извините… Можно вас на минутку?

Васильев кивнул, мимолетно, но профессионально, по кобелиному оглядел женщину:

«Лет тридцати пяти. Симпатичная, стройная!».

Женщина, видимо, разгадав его взгляд, смутилась еще больше:

— Сергей… У меня просьба к вам будет…

— Слушаю вас, — кивнул он улыбаясь.

— Сергей… Видите ли, у меня дочери четырнадцать лет. Знаете, такой сложный возраст…

«К чему это она? И что она мямлит, говорила бы скорее — тороплюсь же я!».

— Возраст, говорю, сложный… Переходный. Взрослеть девочка начала, мальчиками интересуется.

«Блин! А я здесь при чем? Я с малолетками никаких дел не имею!».

— Извините… Х-м-м…

— Екатерина меня зовут. Можно просто — Катя, — кивнула соседка.

— Катя, я сейчас не пойму, о чем вы речь ведете? Нет, я готов помочь, только скажите — чем? — Васильев был само дружелюбие, внешне, по крайней мере.

— У вас же трехкомнатная квартира, да? И спальня ваша во двор выходит. Я была у вашей мамы в гостях несколько раз.

— Все правильно говорите, все так и есть, — согласился Сергей.

— Сережа… Не могли бы вы… х-м-м… ночевать в своей спальне, — смущению женщины нет предела.

Видя полное непонимание парня, женщина, как будто набравшись смелости, пояснила:

— Ваш зал через стенку от спальни моей дочери. А стены у нас тонковаты, согласитесь. Ну, и звуки… Разные. Уже который раз. Дочь смущается, пытается мне разные вопросы задавать. А я и не знаю, что ответить…

Серега почувствовал, как стыдом обдало щеки.

«Нет, ну так-то… Я в своем праве. Но ведь и соседей смущать не хочется!».

— А еще, Сережа, вы окна на ночь не закрываете. Дочь у меня — так же… Душно, я согласна. Но… Что же они, подруги ваши, так кричат?

Васильев стоял, опустив голову, ковыряя носком кроссовки бетонную лестницу. Было стыдно. Почему-то.

— Вот я и прошу… Не могли бы вы… Х-м-м… Спать у себя в спальне, чтобы дочь не слышала?

— Сержант! Эй, сержант! Просыпайся, приехали — Кировск. Тебе же здесь выходить?

«Все-таки уснул, мать твою да за ногу!».