Автобус стоял, и салон его был пуст. Осмотревшись, Васильев встряхнулся как пес, потер ладонями лицо, вздохнул поглубже, выдохнул:

«Вот теперь я точно в 'Хопре»! Ладно, как говорил на свадьбе подвыпивший гость, любитель подраться: «Сиди — не сиди, а начинать надо!».

Поблагодарив водителя за то, что разбудил вовремя — не то уехал бы Серега куда-нибудь в Тобольск, подхватив сумку и чемодан, сержант вышел из автобуса. Закурил, осмотрелся… И в очередной раз вздохнул: память Васильева-старшего не то, чтобы подводила, но… Память — это вообще очень несовершенный аппарат.

«Спрашивается: на кой хрен помнить, что в каком-то восемьдесят… не помню точно каком году, на свадьбе у знакомого Серега 'накидался» до безобразия? И ведь не пьяница был, совсем не пьяница: если и выпивал в компании, то не больше двух-трех рюмок. Ладно, пусть будет — четырех. Рюмок. Имеется в виду. А тогда… Как с цепи сорвался, чес-слово! Может, причиной стала Оксанка Александрова, тогда еще Ильина? Хороша была девка, ох и хороша! И велась же, велась на все его ухаживания. А зачем тогда напился? Да бог весть! Нет бы выпить, как всегда, свою норму, чувствуя себя «в плепорцию», ну и отодрать красотку… Так ведь — нет, назюзюкался так, что помирал на следующий день как распоследний алкаш. В общем, и чувствовал себя хреново, и девка «непоиметой» осталась. А еще хреновее, что… Да-да, все его непотребство происходило на глазах у его жены, Галины. Совсем разум потерял тогда Васильев. И разум потерял, и совесть. Стыдно было перед супругой на следующий день — ой, как стыдно! Поначалу-то Галка на гулянке посмеивалась, глядя на его павлиньи выхаживания вокруг Оксаны, потом — удивилась, а потом… Уволокла муженька домой, спатиньки. И ведь до чего умная женщина! Она вдруг как-то незаметно для Сергея взяла, да и подружилась с Оксанкой, и — все, не стало у Васильева «методов против Кости Сапрыкина». Потому как в той жизни у товарища Васильева были «прынципы»: не иметь видов на подруг жены.

Х-м-м… Вот на какой пенис они нужны, такие «прынципы»? Как там было в анекдоте, когда молодая жена высказывает мужу: «Сволочь! Ты переспал почти со всеми моими подругами!», а тот в ответ, удивленно: «Что значит — 'почти»? У тебя еще есть какие-то подруги?«. Так что мы внимательно приглядимся к этим самым принципам: они вообще нужны, или на хуй их 'с парохода современности»?

М-да… Так вот, я про память сейчас… Зачем помнить тот случай? Он что — какой-то «градообразующий» был, вельми важный? Сомневаюсь. Тогда — зачем?'.

Докурив сигарету, аккуратно бросив ее в урну, Васильев снова осмотрелся. Размышления о памяти шли оттого, что Сергей сейчас очень смутно помнил всю вот эту окружающую его действительность.

«Наверное, с этого тысяча девятьсот семьдесят пятого года и до момента его 'убытия» в лоно Вечности в двадцатом году следующего века, прошло слишком много лет. Сорок пять, если быть точным. Занесло песками десятилетий память молодого Сереги. «Заросло травой место наших встреч!».

Рядом возвышалось здание автовокзала города Кировска, построенное года два назад. Новое даже на вид здание, двухэтажное и полностью стеклянное по фасаду. Выступал за границы стен вместительный тамбур, из которого большие двери вели в зал ожидания, заставленный рядами удобных длинных диванов, обтянутых кожзамом.

«Это тебе не те, якобы хайтековские металлические скамьи-убожества из будущего, на которых сидеть невозможно: сиденья короткие, не откинуться на спинку — жопа съезжать начинает. А зимой… Сцука! Этого сраного дизайнера, что придумал эту хрень, зимой в Сибири заставить бы посидеть на этой скамье часика три — в ожидании автобуса, чтобы он все себе отморозил, вплоть до гланд. Отморозил бы и не размножился, на радость людям!».

Странная конструкция получилась у того дизайнера-извращенца: даже в отапливаемых залах уже через полчаса сидения на этом дырчатом «изыске» почему-то начинала мерзнуть задница — от самого металла, что ли? Как будто вытягивала тепло конструкция, и чем дольше сидишь, тем больше немеет от холода тело. Долго не рассидишься, общем. Приходится вставать и бродить по залу, а вокруг бродят как зомби такие же, как ты пассажиры. Забота о людях в полный рост, и эргономика, как наука будущего.

Слева от зала ожидания — ряд касс, справа — довольно уютный буфет со стоячими столиками. Если смотреть прямо от входа, из зала ожидания ведут несколько дверей: там и небольшая столовая на пяток столиков, и парикмахерская, и киоск «Союзпечати». Здесь же двери на второй этаж: там справа — администрация вокзала и служебные помещения, а слева — несколько номеров маленькой гостиницы, с самым минимальным комплектом удобств. Почему Васильев все так хорошо знал, даже не заходя в здание? Так он же мент с большим сроком службы здесь, в Кировске, и в памяти был эпизод, когда в гостинице разодрались «гости с юга». Хорошо разодрались, с поножовщиной, на все деньги: одного в морг увезли, второй на «кичу» уехал.

А благоустройство вокруг объекта не закончено: отсыпали строители щебня вокруг здания и по всей территории, укатали его и все на этом, бросили. На щебень уже натаскали слой земли — колесами транспорта, ногами пассажиров и встречающих-провожающих. В общем, не лепота, совсем не она! Что хорошо, так это то, что по всему периметру участка высажены в несколько рядов ранетки. Сейчас они еще совсем маленькие, но Васильев помнил их в будущем: высокие, метров шести раскидистые деревья: и тень в знойное лето, и пыль сдерживают, и шум существенно снижают. Да и от дождя как-никак укрыться можно!

Пассажиров и прочей публики вокруг не наблюдалось: приехавшие, пока сержант был в раздумьях, уже разошлись, а ожидающие автобусов сидели в здании вокзала.

Где располагался райотдел, Васильев знал прекрасно, ведь отработал там без малого тридцать пять лет.

«Х-м-м… Это одно из немногих зданий девятнадцатого века в Кировске. Нет, не так! Одно из двух или трех двухэтажных именно кирпичных зданий. Как еще говорят здесь — каменных зданий!».

Так-то старых построек в городке хватает, но они были либо полностью деревянные, пусть и двух, а то и трехэтажные; либо первые этажи кирпичные, а вторые — бревенчатые.

«Если разобраться, городок Кировск похож на все остальные малые города Сибири: большая часть — частный сектор, бревенчатые дома разной степени достатка и внешнего вида, немногочисленные вкрапления жилых многоэтажек и разной же этажности административные здания. Да и в России, там — за Уралом — полно таких мелких городков!».

В Кировске, так же, как и повсюду в Сибири, многоэтажное строительство было начато совсем недавно — буквально в шестидесятые годы. До этого страна восстанавливала свою европейскую часть, почти целиком разрушенную во время войны. Да сейчас в Союзе повсюду сплошная строительная площадка: строится как жилье, так и различные предприятия, а также объекты соцкультбыта.

«Х-м-м… И, что характерно, пока Кировск асфальтовым покрытием улиц похвастаться не может: таковое имеется только на двух центральных магистралях города. Естественно, это улицы Ленина и Советская, а какие же еще? В каждом городе страны в обязательном порядке имеется улица Ленина, и, пусть не с такой обязательностью, но повсюду встречаются улицы Советские. Блин! Дождь здесь прошел, что ли?».

Щебененные прочие улицы городка, а чаще и того пуще — обычные грунтовые, имели на себе многочисленные лужицы, лужи, а то и небольшие озерца, потому Сергею приходилось идти медленно, чтобы заранее выбирать путь и не крутить головой, уперевшись в очередное «море-окиян»: как сие преодолевать или обходить?

Но дышалось после ливня легко, и это откровенно радовало Васильева: воздух в таких населенных пунктах был хорош. Чистый, наполненный запахами умытой листвы и цветов в многочисленных палисадниках. Не воздух, а амброзия!

«А еще он наполнен звоном комаров, мать их так!», шлепнув себя по лбу, вспомнил Васильев еще об одной стороне жизни в Сибири. Да, с насекомыми здесь было тоже все хорошо…

«С перебором даже!».

Начало лета здесь — это засилье летающих кровососов: комаров, мошек…

«Мошка́! Правильно говорить: мошка́. Ты вспоминай, вспоминай побыстрее местные особенности и говор — в том числе!».

Ага… Так вот: комары, мошка, слепни-пауты, овода. И у каждой твари свой срок: комары и мошка — те больше в начале лета злодействуют; по мере повышения температуры появляются «мессершмитты»-овода. Ловкие, сука, верткие — хрен собьешь его в полете. Да, ловкие, но — тупые! Если сел — бей его, заразу, пока он тебя не «жёгнул», ибо весьма больно кусаются.

«Х-м-м… Ну вот уже начинают всплывать в памяти местные словечки: „жёгнул“ — укусил, значит, но может использоваться еще в значении — шлепнул, резко ударил. К примеру: жёгнул ремнем по заднице. Да-да, потом пойдут разные словечки: „вихотка“, „пимы“, „шиньгать“, „фуфайка“ и прочие… „хахаряшки“. Ладно, этнографическими изысками будем заниматься потом!».

Васильев перепрыгнул неширокую лужу, что вольготно расположилась прямо на тротуаре… Х-м-м… На тротуаре? Да просто на тропинке вдоль домов! Тротуары здесь и сейчас — это не разноцветная плитка будущего, и даже не асфальтовая пешеходная дорожка, это… Это узкие дощатые настилы, набитые на короткие обрезки бревен. Не умеешь по ним ходить? Тебя будут ожидать различные интересные приключения! И провалиться можно, сломав подгнившую доску, и концом этого самого тротуара по физиономии получить — когда один край уже не держится на основе, а ты на другой край вдруг наступишь, не подумав. Эти дощатые тротуары могут тянуться на многие километры, прерываясь лишь в местах пересечения с другими улицами и переулками.

«Так что там… Блядь! Шлеп! Сука, больно укусил! Что там с этими тварями? Ага… После оводов следуют слепни. В отличие от овода, или паута — по-местному, слепень не жужжит самолетом, он, сцука, тихушник тот еще. Услышишь его, когда он уже вопьется тебе в кожу белую, нежную. И кусает тоже… Проникновенно! В августе вся эта мразота пропадает, ну — кроме как в лесу, там-то — до „белых мух“. Ближе к осени начинают сходить с ума мухи, обычные мухи, бляди такие! Тоже кусаться начинают, суки нехорошие!».

Видов тех же комаров — много. Здесь и обычные, серые, среднего размера — обитают в основном в населенных пунктах. Почему-то. Еще есть серые мелкие — именно городские, они как интеллигенты среди всех этих тварей: сами меленькие, незаметные, гудят почти неслышно, кусают тоже незаметно и почти не больно.

«Ну — интеллигенты же!».

А вот рыжие, лесные… Это вам не цацки-пецки! Эта тварюга крупная, наглая, особо кусачая. И что характерно — их много, очень много. Овердохуя! Зайди на пару секунд в лес, и они устроят тебе похохотать. Столько их там, что и дышать нужно умеючи, иначе — полный рот гудящей сволочи. А одежда превращается в шевелящийся рыжий ковер. Но, что характерно: люди, здесь живущие к этому настолько привычны, что и не замечают всего этого летающего свинства вовсе:

«Ани нас не кусают: ани местные и мы местные!».

Городок вытянулся вдоль речушки Аян длинной кишкой — как бы ни километров на десять, если все пригороды и выселки считать. А вот в ширину — километр, может, чуть больше. Поэтому от автовокзала до райотдела — и тот и другой, почитай в центре — минут пятнадцать неспешной ходьбы. Рядом, за огородами!

Центральная площадь городка. Ленина, само собой! Именно из нее проистекает и улица с одноименным названием. Вокруг этой площади расположены все основные административные здания: милиция, горком партии, почтамт, редакция местной газеты, аптека, гостиница с рестораном на первом этаже. Вторая ветка власти — горисполком — расположен немного подальше, на улице Ленина.

«Но — рядом. Здесь все — рядом!».

Сергей остановился перед таким знакомым зданием: Васильев-старший здесь проработал всю свою жизнь. Двухэтажное, конца девятнадцатого века, довольно красивое — сохранившее в себе некоторые изыски сибирского стиля архитектуры. Сибирское барокко. Даже решетки на окнах первого этажа — кованые, «купецкие». Балкончик кабинета начальника райотдела — тоже кованый. Елочки вдоль всего здания.

«Серега… Ну на хрена, а?» — вдруг ворохнулось что-то внутри от горожанина до мозга костей Евгения Плехова, — «Ну, сидел бы себе в Тюмени. Жил-поживал, добра наживал. Тем более, родители тебе помогли бы во всем. Зачем⁈».

И сам с собою же заспорил:

'Нашел себе город — Тюмень! Она и в двадцатом-то веке до миллионника не доросла, а сейчас и вовсе — тысяч триста. Деревня! Х-м-м… А это не деревня? Это — не деревня⁈ Это, блядь, еще какая деревня! Да ладно… Васильев-старший здесь всю жизнь прожил и вроде бы счастлив был. Ну-у-у… Я-то — не Васильев, признайся честно. Придется же снова привыкать ко всему. М-да… Ничё! Он привык, и ты привыкнешь. Или заскучал по маменьке — красавице Клавдии Сергеевна? Признайся себе, ведь не сдержался бы, завалил бы в койку красивую женщину? Вот-вот… Пиздец семье называется: маменьку — ебем, папеньке — рога ставим. И это основная причина? Нет, ну-у-у… По совокупности причин, так сказать. Но и это — одна из главных, да. Зачем поганить жизнь хорошим людям? Дурную блажь по отношению к этой красавице так просто из башки не вытрясти, как оказалось.

А записку я им оставил. Коротко, но довел до сведения. Пусть Клавдия успокоится и не боится младшего сына — он ее не тронет!'.

А вокруг — тишина патриархальная: воскресенье, вторая половина дня, еще и после прошедшего ливня. Ни тебе машин, ни людей, только птички оживленно чирикают в сквере, через дорогу от райотдела.

«Дверь РОВД — настежь! Вот как живут люди — в открытую, ничего не боясь и никого не стесняясь. Ни тебе наглухо запертых дверей, ни „переговорника“ сбоку от двери, ни тебе бетонных блоков перед отделом, ни автоматчика на тумбочке в фойе здания. Расскажи сейчас кому о будущем виде органа внутренних дел — сочтут за сумасшедшего, у виска покрутят!».

В вестибюле — тишина и полумрак, потому как окна выходят на теневую сторону. А вот гул комаров здесь слышится отчетливо. Темное большое окно «дежурки».

«Спят они все, что ли?».

Васильев помнил, что по выходных дням в семидесятые-восьмидесятые здесь было настоящее сонное царство: ни тебе начальства, ни заполошных «потерпевших», ни хмурых жуликов, ни деятельных оперов и вальяжных следаков. Кроме дежурного наряда — никого! Даже следственно-оперативная группа зачастую «дежурила» по домам, «на телефоне». Хотя с телефонами сейчас в Кировске все грустно, мало их, совсем скудная АТС-ка. Дежурную машину гоняли за сотрудниками, доведись оперативному собирать группу.

Васильев поставил чемодан и сумку на скамью в фойе, внутренне встряхнулся и пошел «сдаваться» внутрь «Дежурной части».

«Ха! Знакомые все лица!».

Навстречу ему из помещения вышел невысокий, крепенький старшина, лет тридцати с хвостиком. Был старшина бодр, брав и насмешлив. Фуражка чуть набекрень, китель с оттопыренной кобурою полой, бриджи, начищенные до блеска хромовые сапоги. В гармошку!

«Коля Матвейчев, он же — Матвей, он же — Котик. И как всегда — чуток навеселе!».

Старшина встал посредине прохода, загородив Сергею вход в дежурку, и, покачиваясь с пятки на носок, усмехнулся:

— И кого это такого красивого к нам занесло?

Сергей чуть улыбнулся, встал по стойке смирно и, браво вскинув руке к козырьку фуражки, отрапортовал:

— Сержант милиции Васильев! Прибыл для дальнейшего прохождения службы. Назначен на должность участкового инспектора Кировского РОВД.

Матвей удивился, с некоторым запозданием, но не торопясь, этак — с ленцой, кратко махнул рукой возле фуражки и протянул:

— Так-так-так… Васильев, значит. Ага… Шмаков уже пару раз звонил, интересовался: прибыл, не прибыл такой-сякой Васильев. Значит, ты им и будешь…

Из полумрака дежурки, а, скорее — из телетайпной, что была расположена за помещением дежурной части, раздались голоса, потом смех, переходящий в хохот. И Сергею послышалось, что, кроме мужского голоса, был и женский. Точнее — парочка женских голосов.

«Эх, Матвей, Матвей… А в телетайпной сидит — рубль за десять — Витька Лаптев, водитель. Эти двое — та еще сладкая парочка, редко когда их по вечерам в отделе можно было найти. Дежурный „козлик“, рация для связи и „пофестивалили“ по всему Кировску. Матвей — кобель тот еще, и молодого Лаптева на кривую дорожку нацелил. Да и такое бывало частенько — когда фемины сами в отдел приходили. Нет, не средь белого дня, конечно, но по вечерам и вот так — по выходным — нередко. А дежурным у них — Коля Лантарев, тоже работничек тот еще. Этот состав одной из дежурных смен не менялся как бы не лет пятнадцать-семнадцать, пока действующие лица на пенсию не повыходили!».

В милиции Кировска проходили службу разные люди. Были вполне серьезные, ответственные товарищи. Таковых было больше среди старых сотрудников, еще фронтовиков. К работе они относились серьезно, без разгильдяйства, но тоже почти все имели небольшой по нынешним временам, простительный недостаток — со спиртным они были дружны. Меру знали, но трезвенниками точно не были.

Другая категория — люди помладше. Здесь уже всякое бывало: совсем тунеядцев не любили, старались либо сплавить куда-нибудь, либо вовсе подвести под увольнение. Основная же масса была вот из таких, как Матвей: когда надо — работают, но сами работу искать не будут.

Самые молодые сотрудники… Здесь характеристику дать сложно — разные люди были, разные! Кто-то доработал до выхода на пенсию, но многие увольнялись. Сами ли, или по приказу о наказании.

В дежурке снова засмеялись, и Матвейчев, поморщившись, рявкнул, чуть обернувшись:

— Тихо вы там! Витька! Лаптев! Крикни в люк, пусть Спиря поднимется.

Из телетайпной комнаты люк, спрятанный под половицами, вел вниз, в подвал здания, в «капэзэ», то есть к камерам предварительного заключения. Именно к тем, что впоследствии будут называться «изолятор временного содержания».

«Вот еще один „кадр“: Спиря или Спирька. То есть, Серега Спиридонов. Забавный такой парняга!»

В КПЗ обычно дежурили по двое: постовой милиционер и выводной милиционер, то есть — один бдит за столом дежурного, второй выводит задержанных и административно-арестованных по необходимости.

«А Спирю этого — куда только не пихали! И помощником дежурного в вытрезвитель, и водителем, и патрульным… Сейчас, получается, он в КПЗ? Нет, так-то парень он безобидный и вполне работящий, даже какая-то капля ответственности в нем присутствует, но… Деревенский увалень и сибирский валенок. Ну и да, глуповат. И судьбинушка у него непростая: вечно где-то накосячит, куда-то встрянет, во что-то влипнет. Вот такой вот милиционер: Спиря, одним словом! Кстати, а ведь я в прошлой жизни именно у его тетки комнату и снимал. Но что-то повторять не хочется: вредная старушка оказалась, вредная и вечно сующая нос не в свои дела!».

Где-то что-то забрякало, грохнуло железом, раздалось ворчание и вот из дежурки на белый свет выполз младший сержант Спиридонов. Помятым на нем было все, без исключения: китель, форменные брюки, фуражка со сломанной тульей, даже физиономия и та была помята.

«Спал. Точно — спал! Причем спал сидя за столом: вон на щеке рубец остался, от постового журнала, не иначе!».

— Ну чего тебе, Матвей? — недовольно пробурчал постовой.

Помдеж покосился на Васильева и сердито сделал замечание:

— Не Матвей, а товарищ старшина или товарищ помощник дежурного. Ты, Спиря, совсем страх потерял: работаешь без году неделя, а дрыхнешь на посту как настоящий дембель. Ладно там — Трофимыч, ему до пенсии чуть больше полугода… В общем, слушай сюда: вот сержант Васильев, он прибыл к нам работать участковым. Шмаков распорядился отвести его в гостиницу коммунхоза, там переночует.

— А чё я-то сразу? Чуть что — Спиря, Спиря. Вон — Витек пусть отведет, — загундосил явно недоспавший постовой.

Матвей нахмурился, и засоня, почувствовал, что ветер переменился, сразу поменял и свою точку зрения:

— Это к Зиннуровне, что ли? Ладно, отведу, — и не стесняясь, зевнул.

Повернувшись к Сергею, спросил:

— Слышь… У тебя сигареты есть? Курить хочется, а «Прима» моя вся высыпалась, зараза. И Трофимыч, куркуль, газету не дает, чтобы самокрутку забацать. Новая, говорит, газета, не всю еще прочитал.

«Да уж… Как говаривал Остап Ибрагимович: 'Это не Рио-де-Жанейро!». Или вот так даже: «Потому что, сынок, это наша родина!».

— Есть сигареты! — кивнул Сергей и, обратившись к Матвейчеву, уточнил:

— А мне дежурному разве не нужно доложиться?

— Дежурному? Так на обеде сейчас дежурный, — вильнул взглядом помдеж, — Зачем тебе его ждать, я и сам ему скажу.

На крыльце райотдела Спирька угостился сигареткой, смачно затянулся и «выдал базу»:

— «БТ». Богато живешь! — но потом, как опомнившись, сунул Васильеву руку:

— Серега… — представился, то есть.

— Серега! — скопировал постового тот.

— Это чё это? А-а-а… Тезка, значит! — кивнул Спирька, — Ладно, пошли…

Спиря повел Васильева не по нормальному спуску к «подгорщине», где была расположена гостиница коммунхоза, а по неширокой, крутоватой тропинке, что вилась между двором гостиницы «Сибирь» и зданием горкома партии.

— Здесь короче! — буркнул парень, глубоко затягиваясь «халявной» сигаретой.

«Ну, я бы не сказал, что здесь короче. Ладно… А вот Зиннуровна — это кто? Не помню я, кто сейчас заведует этой „общагой“!».

По пути они зашли в ограду двухэтажного деревянного дома, что был расположен буквально через переулок от гостиницы, прошли в дощатые сени, откуда крутая деревянная лестница вела на второй этаж, здесь же были расположены еще две двери квартир первого этажа. Спирька беспардонно замолотил кулаком в обитую потертым дерматином дверь, заорал:

— Зиннуровна! Зиннуровна, я к тебе постояльца привел.

«Пожалуй, именно таких ранее и называли оглашенными. Чего так орать?».

Брякнул дверной крючок, и вышедшая в сени женщина принялась сердито отчитывать Спиридонова:

— Что ты орешь? Чего разорался? Нормально говорить не можешь? — потом повернулась к Васильеву.

«Татарка. В возрасте. А вот сколько ей лет — так сразу и не скажешь. Есть у всех восточных женщин эта особенность: девушка, молодая женщина, потом — раз и женщина уже зрелая. После определенного возраста стареют быстро. А сколько лет? Да хрен ее знает: от тридцати пяти и до пятидесяти!».

— Исэнмесез! — машинально поздоровался Сергей и даже чуть наклонил голову — как положено при встрече с женщиной старше тебя.

Вовсе не круглолицая, как можно было бы ожидать, смуглая, довольно стройная, и глаза без привычной раскосинки, почти европейские. В простом домашнем платье и фартуке поверх него, женщина вытирала руки кухонным полотенцем и разглядывала Сергея:

— В командировку, что ли? Повезло тебе: у меня как раз все жильцы разъехались. Ладно, меня ваш замполит о тебе предупреждал. Подожди минутку, сейчас пойдем, селить тебя буду. А ты чего встал здесь? — повернулась она к Спирьке, — Все, топай отсюда. Привел и топай назад. Ходит, орет… Ниндидер юлэр.

Серега с трудом сдержал улыбку: женщина «припечатала» Спирьку смешно и точно. Васильев не понимал татарского языка, но какие-то расхожие фразы и отдельные слова знал: натаскался от знакомых в прошлой жизни. Однако и Спирька по контексту понял, пробубнил:

— Ругается еще… — после чего, насупившись, собрался уходить.

— Постой-ка, тезка, — придержал парня за рукав Васильев, — Не посоветуешь, где у вас поесть можно, а то я с самого утра ничего не ел.

Спиря, сдвинув свою инвалидную фуражку на затылок, ожесточенно почесал чуб:

— Поесть, говоришь? Т-э-э-к-с… В воскресенье-то, к вечеру? А нигде! Столовки все закрыты — выходной у них. На вокзале, что ли? Но там я тебе не советую, разве что с голодухи. Кулинария… Не, тоже вряд ли — не пекут они много в выходные, к вечеру пусто там. Остается только кабак.

— Кабак? — переспросил Васильев.

— Угу, кабак. Напротив отдела как раз. Трехэтажка серого кирпича: второй и третий этажи — гостиница «Тобол», а первый этаж — кабак, то ись, ресторан «Сибирь». Вот там можно поесть. Тока… Тока есть две прамблемы…

Спирька демонстративно вытянул перед собой руку и загнул один палец:

— Дороговато там. Даже если без бухла… Пельмешки там, салатик, то-сё… Рупь выйдет, а то и полтора. А если с графинчиком «беленькой» — считай меньше трехи не получится. А то и вся пятерка.

— Нет, — помотал головой Сергей, — Какая «беленькая»? Меня завтра на планерке представлять отделу будут.

— Тоже верно, — вздохнул Спиря, — Тогда рубля полтора готовь. Однако вторая прамблема… Не забоишься?

— А чего я должен бояться? — усмехнулся Сергей.

— Д-а-а… Парни в Кировске больно резкие: у них гулянка без драки — деньги на ветер. К тому же «синева» там частенько сидит, гуляет. Бо́рзые!

— «Синева», я так понимаю, это ранее судимые? — нехорошо улыбнулся Васильев.

— Ну, — кивнул Спирька.

— Нет, Серега, не забоюсь. А вот жрать хочется все сильнее. Так что, наверное, схожу, поужинаю.

— Ну-ну… Ты это… Совет такой: в третьем салоне не садись — там как раз вся эта шлоебень и ошивается. В первом сядь или во втором. Ну а если что — на крыльцо выскочишь, да ори погромче. Отдел же напротив, мы услышим, прибежим. Выручим, чего там… Ты же теперь из наших будешь.

'Третий салон… Третьим салоном в местном кабаке называли третий, дальний отсек ресторанного зала. Залы эти идут анфиладой от входа: в первом располагалась барная стойка, напротив нее небольшая эстрада, танцпол, между ними — проход на кухню и к внутренним, служебным помещениям; второй салон, ну и третий.

Именно в третьем располагаются те, кто не хочет, чтобы все посетители глазели на них. Здесь частенько сиживают сами менты — по разным поводам; или жулики, те, кто помоложе и поборзее. Это кажется странным, но, если подумать, ничего странно в том нет: просто жулики далеко не всегда в бегах, то есть особых претензий у ментов к ним в данный момент не имеется. И вообще, подчас эти компании — ментовские и воровские, сиживают за соседними столами, а то и прямо за одним. Это когда «публика» уже совсем «теплая». Специфика маленьких городов, однако: менты и жулики, в большинстве своем, росли по соседству, а то и были приятелями в детстве. Жизнь часто разбрасывает людей и по территории, и по мировоззрению!'.

Ткнув Васильева кулаком в плечо, Спиря усмехнулся покровительственно и, широко шагая, как будто что-то в штанах мешало, удалился.

Спустя еще пару минут ожидания во дворе, Васильев вслед за заведующей прошел к общежитию. Та болтала без остановки, строчила, что твой пулемет:

— Говорю: повезло тебе — в воскресенье приехал. Нет никого, разъехались. А ты надолго, нет ли?

Сергей пожал плечами:

— Не знаю, как получится. Я ведь не в командировку, я работать приехал. Вот… Пока ничего лучше не найду.

А сам размышлял:

«Х-м-м… Она платье переодела. Была, выходит, в домашнем, а надела яркое, цветастое. Любят же они все цветастое, и чтобы цветы были яркие, большие. Как цыгане, честное слово. А зачем переоделась? Здесь ведь только переулок перейти и вот она — гостиница!».

Все было, как и сохранила память Васильева-старшего: бревенчатое, далеко не новое, приземистое строение. Тип: барак обыкновенный. Вход один, посредине здания. Вправо и влево — длинный коридор с неровным, покатым кое-где полом.

«Балки половые уже сгнили, что ли? Чего пол так перекосило-то? М-да… А во дворе дощатый туалет, „обозначенный на карте буквами 'эм“ и „жо“, как говаривал Лёлик. Мест этак на шесть посадочных, но хоть не воняет от туалета, так — хлоркой немного несет. Наверное, все же прибираются, возможно, даже моют. Иногда. А ведь и впрямь было написано — „М“ и „Ж“. Здесь что — и женщины, что ли, проживают?».

Прислушался к тому, что продолжала говорить заведующая:

— А чего лучше искать-то? Зачем искать? Городская-то гостиница — по рублю в день платить будешь, какой зарплаты хватит? Живи у меня, да и все тут.

Как часто бывает у татарок: трещала она, что твоя сорока, — даже не прислушиваясь к тому, что отвечает Сергей.

— Я спрашиваю — вам какой интерес в том, что я здесь жить буду? — усмехнувшись, повторил Васильев.

— Какой интерес? Какой интерес… Милиционер ведь ты! А у меня тут кого только не селят. Люди разные, плохие бывают… Пьют ведь, чуть не каждый вечер пьют, а то и драться начнут. А ты будешь жить — побаиваться будут, мне спокойнее. В прошлом году, веришь ли, двух молодых бабенок поселили… Вот есть голова у того, кто их сюда селить вздумал? Они молодые, бабенки-то эти. Ну и давай хвостами крутить перед мужиками. А те — что? Правильно! Напились, давай ругаться: кто баб этих сэктем будет. Поругались, подрались, за ножи схватились. Ужас! Перебили, поломали сколько… Кровью все устряпали. Представь, да? А кто потом все это прибирал, порядок наводил? Рашида Зинуровна!

Она остановилась, улыбнулась Сергею:

— Это меня так зовут: Рашида Зинуровна. Но ты можешь называть Рашида.

Татары в Сибири — это отдельная тема разговора. У Васильева в прошлой жизни были многочисленные знакомые среди татар-мужчин: вполне себе нормальные люди. Но! Если они не в толпе среди своих. Тогда — возможны варианты. Не раз сталкивался Сергей, особенно в сельской местности, с таким явлением, как круговая порука. Среди татар-односельчан может быть разное: дрязги, склоки, неприязнь, порой длящаяся годами, а то и поколениями. Но для чужих: «у нас все хорошо», «ничего не знаю, товарищ милиционер», «не видел — спиной стоял», или вообще: «мая-твая не понимай!».

Последнее, кстати, не шутка: Васильев был поражен, когда обнаружил, что рядом, на шестидесятом году советской власти… Да что там — советской власти⁈ Через четыреста лет после прихода Ермака в Сибирь, люди, живущие по соседству, пусть и в своем национальном селе, по-русски разговаривают… «Хайландер», спустившийся с гор Кавказа в долину за солью, просто русский филолог Розенталь по сравнению с какой-нибудь старушкой из соседнего села Тузаклы.

Татарские женщины же… Х-м-м… В молодости они бывают очень хороши. И внешне и — да, в сексе: яркие, горячие, неутомимые. Но вот характер… Это — что-то! Как в том анекдоте: «И мне похую на каком ухе у тебя тюбетейка!».

«Да уж… Имел неосторожность Васильев-старший пару раз в той жизни иметь любовниц-татарок. Пару раз… Первого раза, видно, не хватило для понимания. Потому на будущее: разок-другой — можно, но дольше — нахуй, нахуй!».

Там ведь как? Чем дольше связь, тем больше претензий возникает у женщин. Это в какой-то мере относится ко всем женщинам, вне зависимости от национальности, но татарки переплюнули всех — собственницы они по натуре. А также злопамятны и мстительны. Пусть не все, но — маемо, шо маемо!

«Или мне тогда просто не повезло? Дважды? Нет, я и от своих знакомых подобное слышал. Да и мужики-татары, посмеиваясь, подтверждали. Правда, смех их был с грустинкой!».

Кстати! Татары в Сибири — разные. Внешне разные. Есть привычные, априори определяемые: круглолицые, узкоглазые, роста, как правило, невысокого. Это, как понимал Васильев, именно сибирские татары.

Были другие, больше похожие на арабов или цыган. Их называли бухарцами: вроде бы потомки бухарских купцов, что многие века сплавлялись сюда по Иртышу, торг вели. Так это или нет, Васильев точно не знал: за что купил, за то и продал.

Ну и третья, совсем редко встречающаяся категория: казанские татары. Белобрысые и высокие, вполне себе европейцы, на местных они не походили ни разу. Мало их здесь было, но тем не менее были.

А Рашида все тарахтела и тарахтела, брякала какими-то ведрами, швабрами, убирала в какой-то кильдым стоявшие в коридоре стулья. Суетилась, одним словом!

— Рашида… К-х-м-м… Зиннуровна! — начал было Сергей.

— Зачем Зиннуровна⁈ — всплеснула руками женщина, — Говори: Рашида.

«Вот как… Интересно. Если бы она была помоложе и если бы она была русской… все-таки психотипы разные… Я бы решил, что она со мной кокетничает, даже заигрывает. Но… Х-м-м… Ты вчера Жилкину трахал, девушку красивую и стройную. А здесь… Нет, Рашида вовсе не страшная, а лет десять бы назад и вовсе… А так… Ну, в голодный год за корочку хлеба. Блядь! Успокойся уже, а! Все неймется ему, готов уже пожилых женщин… Это самое, сэктимить. Все! Надо устраиваться, переодеться и топать что-нибудь пожрать. А то брюхо уже рулады выводить начинает. „Синева“ там сидит, видите ли. Ой, боюсь, боюсь!».

— Рашида! Ты уж скомандуй мне, куда размещаться, — улыбаясь, попросил Васильев.

Женщина зыркнула на него, и, вытирая руки какой-то тряпкой, принялась отпирать крайнюю левую дверь:

— Вот. Самая хорошая комната, между прочим. С Рашидой дружить будешь, хорошо жить будешь.

Васильев ожидал худшего, честно говоря.

«Думал, пару-тройку дней перекантуюсь и найду чего-нибудь более подходящее. А здесь… В прошлый раз было хуже, точно!».

Комната была небольшой, но и не совсем маленькой: три на четыре, примерно. У левой стены, ближе к окну, стоял диван-книжка. Почтенного возраста, с видимыми потертостями на обшивке, но все же это не была старая кровать с продавленной сеткой. У окна — прямо от двери — большой стол, способный заменить и кухонный, и стол для занятий — реши Серега заняться писаниной. По другую сторону от стола — высокая этажерка, представитель винтажного поколения бытовой мебели. Пара стульев…

«Стульев, а не табуреток, как стоило бы ожидать!».

Платяной двустворчатый шкаф, рукожопно крашенный бежевым колером. Даже умывальник был за занавеской, из породы деревенских, с соском в верхней емкости. Завершала композицию небольшая печь справа — сразу у двери.

«Х-м-м… Как для холостяка, по нынешним временам, хоромы!».

— Ну как, нравится? — стояла рядом, уперев руки в бока, заведующая, — Говорю тебе: с Рашидой дружить надо, хорошо жить будешь. Сюда только хороших людей селю, серьезных.

Васильев осмотрелся: порядок бы навести, пыль протереть, пол помыть. Было похоже, что уже с месяц в этой комнате никто не жил.

— Хорошо! — кивнул он, — Сейчас переоденусь только…

И выразительно посмотрел на женщину: мужчине нужно переодеться, понимаете, женщина? К его удивлению, та, как будто не поняла и принялась смахивать пыль со стола.

«Да и хрен с ней, со старой извращенкой!».

Сергей достал из чемодана спортивный костюм, быстренько стянул форму… В платяном шкафу обнаружились самодельные, свитые из толстой проволоки плечики.

— Баб не водить! — строго отчеканила заведующая.

— Что? — переспросил Васильев.

— Говорю: баб не водить сюда. Ты вон какой красивый — высокий, сильный, беленький…

Рашида подошла к стоявшему в некотором раздумье Сергей, и ласково потрепала его по волосам:

— Беленький. Говорю: парень ты красивый, бабы липнуть будут. Сюда приводить не вздумай!

«Смотрит на меня, как лиса на петуха… Тьфу ты… От некоторых словечек нужно отвыкать. Здесь и нормальный, гражданский человек на „петуха“ негативно отреагирует, а уж менты и тем более, жулики — однозначно взовьются! Пусть тогда: как кошка на сметанку. Вот же встрял, а?».

— К-х-м-м… Рашида… Мне бы ведро какое, что ли? И где воды набрать можно?

— Зачем тебе? — удивилась женщина.

— Да приборку небольшую хочу сделать: пыль вытереть, пол помыть. Покрывало с дивана выхлопать. Может, еще что…

— Эта… Диван лучше разложи сразу, тут спинка упасть может — крепление старое, плохое. А убраться… Я тебе помогу: не надо мужику бабским делом заниматься, если баба под рукой.

«А сказано так, что… Блядь! Изнасилуют тебя, похоже, Серега. К тому все идет!».

— Тогда… Тогда, может быть, обмыться где-то можно, с дороги-то?

— Обмыться? — прищурилась женщина, — Обмыться можно… А у тебя полотенце-то есть? Нет — так я дам…

«И опять: это „дам“, прозвучало именно как — „дам“!».

— Обмойся вон, у бочки. Бочка за углом во дворе, через калитку к огородчику. Там вода дождевая, чистая. Дождь же у нас тут был, ой, какой сильный дождь. Полная бочка там!

Полотенце у Сергея было в дорожной сумке. Достав его, скинув футболку, Васильев направился во двор.

«Зачем футболку снял, телепень? Вон какой взгляд Рашида кинула: масляный настолько, что ножом резать можно!».

Возле старой, но годной еще деревянной бочки, полной чистой воды, Серега постарался обмываться подольше: то ли рассчитывал, что женщина, закончив приборку, уйдет, то ли оттягивал… Х-м-м… Неизбежное.

Когда он вернулся к комнате, женщина, согнувшись, заканчивала мыть пол у самого порога. Причем…

«Платье-то она как высоко подоткнула, прямо чуть не до… М-да… А ляжки у нее, кстати, ничуть не стариковские. Ладные такие ляжки, полные и крепкие. Еще когда сюда шли, заметил, что икры у нее красивые. И смуглые. Она вообще вся — смуглая. И ляжки у нее соответствуют икрам. Такие ляжки вполне подходят женщине лет сорока, вряд ли больше. И никакого целлюлита не видно. Васильев! Ты же Ритку драл, а Ритке-то уже к сорока пяти. А Рашиде этой… Тоже где-то так же. Понятно, что Марго — дама вся ухоженная, красотка — не отнять, не убавить. Но эта-то — тоже еще ничего, таких на помойку не выкидывают. Так чего ты межуешься? Х-м-м… Получается: будем иметь все, что шевелится?».

Пока Васильев в раздумье пялился на голые ноги заведующей, та, в свою очередь, повернув голову, с усмешкой наблюдала за ним.

— Ну и чего встал? Чего стоишь и пялишься? — негромко засмеялась она, — Баба перед ним раком стоит, а он стоит и все. Или не знаешь, что с бабами делать? Так давай, я подскажу…

Васильев выматерился про себя, шлепнув по заду, втолкнул женщину в комнату.

«Нечего на пороге этим заниматься — вдруг кого нелегкая принесет?».

Подхватил за талию, перенес к столу, нагнул… Рашида понятливо уперлась руками в столешницу, потом, видимо, спохватившись, принялась задергивать висящие на проволоке старые, выгоревшие и пыльные занавески:

— Увидит кто… — хихикала она.

Серега еще приподнял платье, рывком стянул белые ситцевые трусы…

«Х-м-м… А здесь все в порядке: тепленько, влажненько, гостеприимно. М-м-м… И даже неожиданно плотно, даже тесновато!».

— Ох, ты какой… — промычала Рашида, — Как чувствовала, что хорош!

Серега, отгоняя от себя мысли о своем падении со статуса «ебарь красоток» до «кого попало», принялся резко, с некоторым ожесточением, вбивать «жизнь» в тело заведующей. Женщина, немного помедлив, поддержала Васильева в этом начинании — активно подавалась навстречу.

— Нравится? — прошипел он и повторил по-татарски, — Сина рэхэтмэ?

— Й-е… Бик яратам, — простонала та, и еще активнее принялась подмахивать.

Дождавшись, пока женщина обмякнет, придерживая ее за плечи, несколькими «подачами», дошел сам, но все же поинтересовался:

— В тебя… Можно?

— Можно…

«Ф-у-у-х… Аж голова закружилась. А она — очень даже! Приятная такая, внутри!».

Рашида подалась вперед, соскальзывая, а потом развернулась и — в очередной удивила Сергея: встала на колени и принялась облизывать и высасывать все, что осталось.

«Блядь! Мне начинает нравиться сервис в этой гостинице!».

— Хорошо… — почти мурчала она, иногда поднимая голову, заглядывая Васильеву в глаза и улыбаясь, — Молоденький, красивый, вкусный.

«Блин… Еще немного и получится как в глупом фэнтези. А потом она меня съест!».

Но есть его женщина не стала, а развила бурную деятельность: самого Васильева погнала снова к бочке:

— Там никто не увидит, подмойся, а я пока диван застелю.

«То есть, продолжение следует? Ненасытная она, что ли? Или давно никого не было?».

Когда Серега вернулся в комнату, Рашида как раз заканчивала стелить постель. Развернулась к нему, скомандовала:

— Ложись, сладенький… — сама метнулась к двери, накинула крючок, и по пути назад выскользнула из платья.

«Да нет… Она вполне еще… Бедра широкие, ляжки полные, талия имеется, хотя небольшой животик и присутствует!».

А вот лифчика женщина снимать не стала: видно, стеснялась обвисшей груди.

«А в лифчике-то у нее титьки смотрятся: как бы не „тройка“!».

Встав на четвереньки, поглядывая на парня, Рашида принялась приводить его в готовность «к бою и походу». Делала она это умело, и Серега в очередной раз удивился:

«Да она фору даст не только Ольге, но и Ритке. Не говоря уж о Светке!».

— Как хочешь? — масляно глядя на него, спросила женщина.

Тот без слов поднялся, установил ее в той же позе, только чуть дальше, к середине дивана:

— Вот так!

Рашида, протянув руку, помогла «разместиться» и хихикнула:

— Мне тоже так больше нравится.

«А задница у нее — очень даже! Большая, но не рыхлая, а упругая, не хуже, чем у Верки!».

Но «в третьей серии» выпросила его на «по-офицерски»: поглубже захотелось женщине. Эта серия получилась существенно дольше: особого желания Васильев уже не испытывал, просто делал дело, молча и сосредоточенно. Но — качественно! Настолько качественно, что в конце, запыхавшаяся женщина начала подвывать.

«Точно — сожрет. То, как зверь она завоет, то заплачет как дитя!».

Потом они по очереди сбегали к бочке. Здесь Сергей осмотрелся, вытираясь уже изрядно промокшим полотенцем:

«Блядь! А ведь где-то здесь… Может быть, чуть дальше по берегу и стоит нужный мне металлический столбик. Но сегодня я туда точно не пойду, не к спеху. И прикрытие в смысле — милицейская форма — здесь в самый раз: мало ли чего мент на берегу искать может?».

Довольная Рашида вдруг стала предельно деловой:

— Вот тебе посуда — какая-никакая. Постельное белье меняю один раз в неделю. Плиткой пользоваться нельзя…

— А чайником электрическим можно? — уточнил Сергей.

— Чайником? — озадачилась заведующая, уточнила, — Магазинным, с кипятильником? Да, таким можно.

— А утюг?

— Утюг… Сейчас принесу. Только никому не давай: или сломают, или пропьют.

Серега переоделся в гражданку. Модные джинсы и кроссовки надевать не стал:

«Хрен его знает: может, такая одежда подействует на местных как красная тряпка на быка. Опять же — раздеть-разуть „залетного фраера“ в модном „клифте“ — классика жанра. Я, конечно, раздеваться-разуваться не собираюсь, но зачем провоцировать местную босоту? Присмотрюсь сначала — в чем здесь ходят, чем здесь дышат!».

Уже у выхода из общежития придержал заведующую:

— Ключи…

— Ах да… Вот этот — от твоей комнаты, вот этот… Смотри! Я тебе даю запасной, не потеряй — от входной двери в общежитие.

Васильев, чувствуя такую необходимость: выразить благодарность, приобнял женщину и коротко чмокнул в губы:

— Еще придешь?

Та засмеялась, шлепнула его по руке, что уже снова начала потискивать женские ягодицы, негромко ответила:

— Только если по выходным, когда в гостинице нет никого.

— Буду ждать! — усмехнулся Серега.

Рашида напомнила напоследок:

— Я на людях строгой буду, и с тобой — тоже. Сам пойми…

Васильев кивнул, подмигнув в ответ. Женщина же вдруг вспомнила:

— А ты что же — по-татарски говоришь?

— Нет, — засмеялся Сергей, — Сапсем-сапсем плоха, аднака…

Не желая привлекать к себе особого внимания аборигенов, Васильев оделся неброско: обычные серые брюки и светло-серая сорочка с коротким рукавом. А то, что и брюки хорошей ткани и непростого пошива, да и туфли — не тяп-ляп, так кто в том разбирается-то? Особенно в этих ебенях.

Сергей шел по улице, ведущей в верхнюю часть города. Здесь так и определяли, где и что находится, говорили: «на горе» или «под горой», еще — «подгорщина», то есть в пойме речушки Аян. Этот самый Аян петлял, что твой пьяный заяц, или вариант: «как бык поссал».

«Грубовато, конечно, но в большинстве своем местный менталитет далек от интеллигентского. Люди здесь живут в основном простые, в тонкостях русского языка особо не разбирающиеся. И многие, если вдруг удалить мат из общения, будут по большей части мычать и разговаривать путем интенсивной жестикуляции!».

Речка то удалялась от горы в луга, то приближалась к этой самой горе чуть ли не вплотную, оттого «подгорщина» то сужалась до одной улицы, то расширялась до трех, а то и четырех. Улиц, имеется в виду. А еще имелась куча всяких переулков и проулков — хрен разберешься, если не местный. Да и местные-то подчас задумчиво чесали в затылке, не сразу вспоминая, где находится какой-нибудь Болотный проулок, или откуда лучше заехать на улицу Подгорную.

Речная, Береговая, Прибрежная, Подгорная, Аянка — сам черт не разберет все эти трущобы. Опять же — какие трущобы? Да все боль-мень приличные люди предпочитали селиться и строится в верхней, нагорной части Кировска: очень уж «подгорщина» была подвержена весенним подтоплениям. Да и летом-то, в жару, воды в здешних канавах всегда хватало: либо болото, либо грунтовые воды высоко проходят. Васильев не был геологом, потому принимал сложившуюся ситуацию, как данность: весной и осенью на некоторые подгорные улицы лучше не соваться. Даже на «Урале» и «сто тридцать первом» «Зиле». Здесь К-700 мог утонуть по самую кабину — легко, и попробуй вытяни потом этого «бегемота»!

В городке было с десяток человек, которые знали все улицы досконально: ночью пьяного разбуди — подскажет безошибочно. Это водители «Скорой помощи» и водители дежурной части райотдела. Мало того что все они знатные «краеведы», так еще и виртуозы по части вытаскивания вверенного автотранспорта из здешних хлябей.

По вышеозначенным причинам видок местного домостроения был не очень: покосившиеся, утонувшие по окна избушки, избушенки и прочие бараки. Местный люд свою судьбину принимал стоически — привычно, то есть. Власти проблемы «подгорщины» понимали и периодически пытались что-то сделать, как-то помочь: то углубляли канавы, спуская излишки воды в тот же Аян, то подсыпали улицы, то выделяли какие-то деньги, людей и технику, чтобы отремонтировать стремительно гниющий «жилой фонд». Помогало это ненадолго, честно говоря: через пять-шесть лет природа брала свое и ехидно посмеивалась над никчемными потугами людишек.

Здесь всегда было много заброшенных домов: улучив момент, жители сбегали туда, где повыше, где посуше, бросая догнивать свои неказистые жилища. Этому были рады окрестные ребятишки — есть где развернуться в различных игрищах. Кроме детей, «заброшками» беззастенчиво пользовалась алкашня и прочий люмпенизированный элемент. Головных болей у ментов здесь было немало: «малины», «хавиры» и прочие места обитания преступного элемента, стабильно приносили немалый процент тяжких и особо тяжких преступлений.

Но вместе с тем, нормальных людей здесь проживало все-таки большинство. По какой-то неизвестной Васильеву причине «подгорщина» являлась основным местом проживания большей части татарского населения города. Бытовала некая забавная, даже анекдотичная легенда, что Ермак, придя в здешние «палестины», наводя порядок тяжкой рукой в окольчуженной перчатке, пинками скидывал супротивников под гору, намереваясь утопить последних «кучумовцев» в Аяне. Однако соратники отговорили: дескать, потом из этого болота назад, на гору тяжко будет подниматься. Еремей Тимофеевич, подумав, согласился. Да и бражка, опять же, уже «но́лита», на солнце греется, вкусовые качества теряет. Так и остались татары проживать под горой, постепенно размножились, восстановили численной состав, расправили плечи.

У татар же была своя версия давно происшедшей истории: когда они все-таки утопили Ермака, то шибко устали — мужик-то был здоровущий, силы немеряной. И лень им стало подниматься назад в гору, так и остались проживать на берегу.

Как все это сочеталось с тем фактом, что по преданию Ермак погиб несколько севернее, и на Иртыше, что протекает километрах в шестидесяти от Кировска — это, если по прямой, а вовсе не в мелком и нешироком Аяне — бог весть! Поэтическое допущение, не иначе.

«Красиво здесь все-таки: склон горы, обильно поросший бросовым лесом — осинками, черемухой, акациями и прочими кленами; кусты во множестве и во всем разнообразии. Осенью, если со стороны смотреть — буйство красок: красные осины, темно-зеленые елки, желтое — все остальное. Как будто пьяный художник случайно задел стол с красками и рухнуло все его богатство сюда, на гору, перемешалось вольно. Абстракция, однако!».

Но Кировск всегда был очень зеленый городишко. Вся эта зелень старательно ретушировала многие не самые приятные для глаз картины.

«Вот только как бы поскорее привыкнуть ко всей этой летающей сволочи!», подумал Серега, отмахиваясь от кровососов походя сорванной веткой.

Но наверху было получше: ветерком обдувало, неся прохладу и не давая «вампирам» окончательно распоясаться. Васильев вздохнул с облегчением и с удивлением проводил взглядом парочку молоденьких девчонок. Нет, не прелестями юных прелестниц восторгался, искренне недоумевал как можно гулять в таких коротких платьях в условиях полной безнаказанности вредных насекомых?

Перед зданием гостиницы, так же, как и у райотдела, были высажены ели. Пока небольшие, метров пяти высотой, они создавали уютный скверик.

«Здесь везде так: не скверик, так лес, немного облагороженный!».

Вдоль асфальтовой дорожки у гостиницы стояли в ряд лавочки — для отдохновения гостей города и посетителей ресторана, чей вход виднелся на противоположной стороне здания. Эти самые лавочки с завидным постоянством неизвестные «фулюганы» утаскивали за гостиницу, ближе к склону горы: то ли романтизм — встречать рассвет, глядя на обширные луга за рекой, то ли откровенное блядство — продолжить загул после закрытия кабака. А возможно и то и другое. Микст, так сказать!

Васильева немного позабавила бытовая сценка: на одной из лавочек сидела пара — мужчина с женщиной. Женщина, нарядно одетая, что-то негромко пыталась доказать мужчине, а тот, судя по всему — изрядно подшофе, мрачно и молча слушал, неторопливо покуривая папиросу.

«По виду — из ресторана вышли. И мужичок, видимо, приревновал подругу, вот та и оправдывается, успокаивает. Как бы не решил вернуться и навести разборки: я-то спокойно поужинать хотел!».

Серега отдавал себе отчет, что теперь он здешний сотрудник милиции, то есть, увидев непотребство, не сделаешь вид, что «мимокрокодил»: авторитет можно потерять быстро, вот восстановить его — еще как получится.

Крыльцо ресторана, на котором курила еще парочка, только уже молодых мужчин. Куряки, оглядев Васильева, отошли, его пропуская. Вестибюль с небольшим гардеробом, пустым сейчас по времени года, две двери в места общественного пользования.

У барной стойки что-то сосредоточенно писала симпатичная молодая женщина, по кокетливому фартучку и наколке в волосах, если судить — официантка.

«Наколка здесь — не татуировка, не партак воровской, а украшение для волос, что-то вроде розетки: белый бант с узорной вышивкой, кокетливо повязанный!».

Серега, оставаясь верным своей планиде бабника и кобеля, окинул ее взглядом:

'Очень даже! Высокая, длинноногая, при этом красивые, широкие бедра. Короткая — до середины бедра и довольно облегающая юбка: серая, в черную вертикальную полоску. Белая приталенная блузка очерчивает красивую фигуру. Блондинка и, похоже, натуральная, волосы стянуты в узел на затылке. Х-м-м… А ведь я ее знаю. Точнее, Васильев ее знает — Валентина, Валя, Валечка. Интересная деваха, на Ренату Литвинову в молодости немного походит. Правда, без той чрезмерной манерности и придурошной богемности. Нормальная она девка, Валька эта. На передок слаба — это точно, но… К-х-м-м… Не с кем попало и не в любой момент: к ней подход нужен, и Васильев этот подход знал. Да было, было несколько раз тогда, в прошлой жизни. Отношения, кстати, у Сергея с ней были вполне хорошие, не амор-амор, а больше дружеский перепих с разговорами и взаимными подначками.

А я на Рашиду разменялся, придурок! Но кто же знал, что Валька здесь будет? Да и не помнил я про нее до последнего момента, только сейчас в башке всплыло. Интересно получается: я сейчас могу даже рассказать — какая у нее родинка на левой груди, и какой шрамик у нее на попе, чуть сбоку. «Тонкий шрам на любимой попе…». Нет, не любимая, но вполне симпатичные ему и попа, и девушка: приятельница, можно сказать. А Валька меня сейчас вообще не знает. Забавно!'.

Хотя забавное сразу оказалось смыто другим воспоминанием: Валю через несколько лет убьет заезжий козел, работник геологической партии. «Геологоразведка» осенью рассчитывала своих работников, возвращающихся из экспедиций, вот и гуляли в Кировске все эти бичи, прежде чем разъехаться по стране. А Валентина… Ну, вроде бы мужик был видный с деньгами на кармане, чего там! И с манерами, с подходом, не сразу полез под юбку. Только в итоге… Васильев тогда в Тюмени работал, опером в розыске. Случайно узнал, от знакомых. Жалко было бабенку — страсть! Может, сейчас получится уберечь девку от такого?

Получалось, что Васильев знал не только Валентину, но и ее безалаберного муженька — Кольку Скоблина. Вот и такое бывает, когда парень дружит с девушкой со школы, потом — армия, потом — свадьба. Лепота, не правда ли? Так, да не так. Колька тот был балбесом и придурком всегда — так рассказывали знакомые. Ну, а Валя? На кой хрен он ей такой сдался? Но — жила, погуливая, правда. Коля ее ревновал дико. Ага, ревновал, но не потребовал уволиться из кабака, как сделал бы нормальный мужик. Крутил баранку в каком-то АТП, не перерабатывая особо. Зарплата никудышняя? Зато напрягаться не надо: Валька всегда при деньгах.

Тот, кто помнил Союз, знали, что официальная зарплата продавцов в магазинах, официантов, парикмахеров и прочих людей сферы услуг и торговли была плевая. Вот прямо — издевательская была зарплата, как будто изначально было так задумано: «сия тварь сама прокормится!». Ну и кормились как могли, а возможности были. У Валентины в первую очередь это — чаевые. Подпитой клиент, видя перед собой симпатичную официантку, мог начать сорить деньгами — если они у него были, конечно же. Да и другие посетители свято верили, что не дать на чай в кабаке — прослыть жадиной позорной. Потом — обсчет, обвес клиента, такое тоже было в ходу. Весьма ходовая схема, да! В общем, деньжата у Вальки водились. А что приходится терпеть пьяных, приставучих мужиков, так, то — издержки профессии.

Вот так, как-то невесело получилось. Вальку убил пьяный клиент, Коля — разбился на машине уже в девяностые. Последний раз Васильев слышал эту фамилию, когда в 1995, в новогодние дни в Грозном погиб Скоблин Виктор Николаевич, сержант-контрактник двести пятой мотострелковой Моздокской бригады. Сын, то есть. Хоронили его в Кировске.

Но сейчас Сергей постарался задвинуть всю грусть-печаль подальше и поглубже, потому как Валька сидела перед ним — живая, молодая и красивая.

«Эк она сидит-то: одной ножкой на высокий барный табурет присела, бедро крутое юбкой обтянуло, ножка в чулке — длинная, стройная, приоткрылась предельно. Вот же… Что-то меня опять не туда… Ведь полчаса только прошло, как Рашида все соки высосала — и в прямом, и в переносном… Признакомиться мне с Валькой, что ли, заново? А чего? Ну — просто познакомиться, на будущее. Нет, так-то мне поужинать и спать идти: день завтра непростой. Хотя… Если вдруг выгорит — почему нет? Хороша же девка!».

— Добрый день, красавица Валюша! — чуть придавив голос, постарался добавить бархатистости в него.

— Добрый… Ой, а ты — кто? — девушка подняла голову, видимо, ожидая увидеть знакомого, а здесь — Васильев, весь такой красавец-мужчина, но — незнакомый.

— Я? Сергей. Сергей Васильев.

— Да? Х-м-м… А откуда ты меня знаешь?

— Иду я, значит, сюда — поужинать. А на крыльце двое каких-то… Ну и разговаривают они… Один говорит: что-то Валька сегодня особенно красива. И второй — кивает, соглашаясь. Вот я и думаю: что же здесь за красавица… Выходит, не соврали эти двое: все так и есть — есть Валентина, и она красавица!

Девушка засмеялась:

— А если бы ошибся? Может, они не про меня говорили — мало ли…

— Ну-у-у… Мог и ошибиться, конечно. Только ясно одно — здесь и сейчас красивее тебя, Валюша, никого нет.

Официантка порозовела щечками, кокетливо поправила наколку в волосах:

— Так ты поужинать хотел?

— Сначала — да, просто поужинать. А теперь и с тобой познакомиться.

— Ишь ты… Скорохват какой! — в шутку возмутилась девушка, — Много вас таких…

— Здесь ты и права, Валечка, и не права…

— Это как же — права и неправа? — фыркнула девушка.

— С одной стороны — права в том, что сейчас в ресторане я не один тобой восхищаюсь, но с другой… С другой стороны, таких как я больше нет.

Официантка замерла на секунду, а потом расхохоталась:

— А ты от скромности не умрешь, Сережа!

«Ну вот — мое имя она все-таки запомнила. Это уже хорошо!».

— Да я вообще с этим делом бы не спешил. В смысле — помирать. А уж от скромности помереть — вот же скукота, согласись. Лучше уж помереть… От любви, к примеру.

— Ой, да ладно… От любви помереть… Такое только в книжках бывает! — с улыбкой отмахнулась Валентина.

— Ну почему же — только в книжках? В жизни нередко такое происходит…

— Да? Не верю! — поджала губы девушка, а в глазах поблескивал смех.

— Ну как же… Разве не слышала такого: мужик в возрасте помер на даме — сердце не выдержало.

— Ах вон ты о чем⁈ — снова зашлась в смехе девушка, — Тогда — да, такое бывает… Только это же не от любви. От блуда, скорее: сил не рассчитал, бедолага.

— А почем ты знаешь, может, он ее и впрямь любил? А если даже не любил, то мужчина… Когда он — это самое, понимаешь? В самый кульминационный момент, так скажу… Так вот, мужчина в такой момент точно любит свою даму — пусть пару секунду, но любит.

— О-о-о… — протянула Валя, пристально глядя на Васильева, — А ты опасный тип, Сережа.

— Да чем же я опасен, Валюша? — развел руки парень.

— Опасен, опасен… Я уж знаю, не девочка семнадцатилетняя. Решишь поболтать с таким, как ты… Просто поболтать, без всякого там… Вроде поболтаешь, а потом — раз, и обнаруживаешь себя на спинке с раздвинутыми ногами.

— А ты, оказывается, девушка с пониманием… — протянул в ответ Сергей, отчасти передразнивая красотку, — Как же мне нравится общаться с такими умными красавицами.

— Ладно, ты, наверное, всех так убалтываешь, но меня-то не обманешь.

С грустным видом Васильев кивнул:

— Это я сразу понял: не получится ничего… Ты ведь особенная.

Девушка удивилась:

— Это почему же я — особенная? Обычная я…

— Э-э-э, нет. Вон ты какая… — Васильев провел взглядом — с головы до ног, стараясь передать побольше нежности и восхищения.

И с удовлетворением увидел, что девушка опять зарделась и поправила прическу, потеребила локон:

«Клюнула рыбка, клюнула! Теперь нужно сделать перерыв, чтобы она немного пришла в себя, пораздумала, да и сама же себя и накрутила!».

— Ну так что, Валюша… Поужинать я смогу? Места-то у вас есть?

Официантка задумчиво посмотрела на парня, вздохнула и кивнула:

— Конечно, есть места. Сегодня воскресенье, посетителей немного — всем же на работу завтра. Пошли, я тебе место покажу. Ты же один сидеть хочешь, не так ли, или все же в компанию тебя подсадить?

— Нет, ты права, если можно — свободный столик. Завтра тоже на работу.

Столы в ресторане были добротные, не какой-нибудь пластик будущего в летних кафешках, а светлый массив. Стулья — не стулья, а некие недокресла — это когда не только сиденье и спинка присутствуют, но и подлокотники имеются.

«И тяжеленькие такие, чтобы, значит, посетители на кураже не размахивали мебелью!».

Присев за стол, Васильев осмотрелся: зал был наполовину пуст. Или — наполовину полон, здесь уж кому как. Отделка ресторана была… Понятно, что никакого хайтека и близко не было: все по старинке…

Сергей рассмеялся про себя:

«Какой — по старинке? Все здесь и сейчас!».

Стены залов были отделаны темным деревом и бордовой винил-кожей. Или что сейчас шло за кожзаменитель? Было довольно уютно, но темновато. Перегородки между залами — тоже дерево, с той же отделкой, только еще небольшие зеркала добавлены. Найдя себя в одном из отражений, Васильев самодовольно хмыкнул:

«А ничего себе такой молодой человек — вполне приятной наружности. Светловолосый и коротко стриженный. Мордаха несколько юна, но это сглаживает шрам на щеке — придает брутальности. Типа — молод, но уже повидал виды. Одет, опять же, аккуратно, но без ненужной моднявости!».

Начал присматриваться к посетителям: вот компания из трех женщин среднего возраста, уже явно подшофе. Внимания заслуживала, пожалуй, лишь одна, но… Увидев, что привлек ответное внимание дам, Васильев поспешил уткнуться в меню:

«Не-не-не… Мне только поужинать. Вот если бы Валька, то я бы — да. А так — нет!».

Женщины сидели в первом зале, напротив барной стойки, а вот напротив Васильева через широкий проход, веселилась компания побольше: трое мужчин и четыре женщины. Отмечали, как понял из громкого разговора и смеха, возвращения одной пары с крымского отдыха. Васильеву было интересно, он бы и послушал невзначай, но подошла Валя:

— Ну что — выбрал?

Серега отложил меню и улыбнувшись:

— Меню…

Девушка поморщила и попросила:

— Вот даже не начинай, а? Здесь каждый второй норовит с этого начать заказ. Надоело — хуже горькой редьки.

— Ты про что сейчас, Валюша? — удивился Сергей.

Официантка хмыкнула:

— Ну, ты же сейчас решил схохмить по поводу «меню», «тебю», не так ли?

— Даже не думал! — помотал головой Васильев, — Да мне этот анекдот никогда не нравился.

— Правда? Ну хоть кто-то с нормальным чувством юмора, — облегченно выдохнула девушка.

— Я другое хотел сказать: меню не передает знаний, что можно в конкретном ресторане заказывать, а что — не рекомендуется. Лучше попросить совета у официанта, не так ли? Тем более, если этот официант настолько красив.

— Принимается, — улыбнулась Валентина, — Тебе просто поужинать или…

— Просто поужинать! — кивнул Сергей.

— Тогда не нужно ничего выдумывать: бери пельмени с бульоном — они у нас всегда неплохие, салат… Даже не знаю… Оливье? Есть еще витаминный, ну, знаешь — морковка, свежая капуста…

— Знаю. Давай витаминный.

— На второе… Возьми бефстроганов, — девушка, не дождавшись реакции Васильева, чиркнула себе в блокнотик, — Пить, что будешь? Графинчик беленькой принести?

— Нет, спасибо. Говорю же — завтра на работу.

— Так что там пить-то? — удивилась официантка, — Маленький — сто пятьдесят всего, побольше — триста граммов.

— Не… А то еще пахнуть будет! — сморщил нос Сергей, вызвав улыбку девушки.

— Или ты спортсмен? — кивнула она на мускулистые предплечья парня.

— И это — тоже. В хорошей компании могу выпить пару рюмок… Вот, к примеру, с тобой я бы с удовольствием выпил шампанского.

Валентина улыбнулась и призналась:

— А я как раз шампанское не очень… Лучше уж коньяка рюмку выпить, а лучше — коктейль. Кстати, могу смешать тебе…

— Не, Валюш, вот если бы вдвоем…

— Сережка, я на работе, — притворно построжела девушка.

— Тогда… Тогда — компот! — махнул рукой Васильев.

Валентина хихикнула:

— Правда, компот? Серьезно? В ресторане парень пьет компот, очуметь! Может быть, пиво? Или хотя бы сок?

— Ну, давай сок. Томатный.

— Нет, Сергей… — покачала она головой, — Какой ты все-таки интересный тип.

— Кстати… А ты до скольки работаешь? — решился он.

— Не скажу! — показала краешек языка Валюха, — Ты мне выручку не делаешь, вот и не скажу!

— Эх, Валюша! Да я тебе и так отдам, сколько скажешь, только бы разрешила себя проводить.

— Вот еще… Еще я от мужчин денег не брала! — строго поджала губки красотка.

— Ты чего? Я же про другое: про выручку твою.

В этот момент официантку окликнули от другого столика. В ожидании заказа Васильев уставился в раскрытое настежь окно. Плотный тюль не позволял что-либо разглядеть, и Сергей попробовал отодвинуть его в сторону.

— Не вздумай! — проходя мимо, бросила Валентина, — Комаров налетит — не продохнуть будет.

Пельмени с бульоном были и впрямь хороши. Бульон наваристый, а сами пельмешки — крупные, плотного теста, с горячим и сочным содержимым. Бефстроганов… Ну, так, на четверку, не выше. Насытившись, Васильев, прихлебывая сок, закурил в раздумьях: продолжить ли осаду официантки Валентины или оставить ее пока в покое, а самому отправится спать?

— Слышь, мудило… — вдруг послышалось слева сзади, — А чё это ты к нашим бабам пристаешь?

«Сука. А я уже думал, вечер пройдет впустую. Ан — нет, куда там. Ничего здесь не поменялось, все, как и в тот раз было. Ну, хоть какая-то стабильность, что уже радует!».

— Нет, ты посмотри, Колюня, этот козел томатный сок пьет. Томатный сок в кабаке, бля буду!

— Ой, не могу! Да он еще и салат с капустой жрал. В натуре — козел. Слышь, козлик, тебя спросили: ты чего к нашим бабам пристаешь?

«Как я метко выразился: аборигены. Они и есть! Модные-е-е — по самое нимагу!».

У обоих «хаеры» до плеч…

«Но голову все же мыть надо, хотя бы иногда!».

Рубахи с такими яркими огурцами-петухами, что глазу больно, а воротники — друг с дружкой спорят, который длиннее. Клеши — ну куда же без них — у одного полосатые, как у Сонни, когда он пел известную песню с Шер, у другого — обшитые понизу куском медной застежки-молния.

Один — высокий, даже длинный, но худой, как жердь, именно он был принаряжен в полосатые штаны. Второй ростом пониже, поплотнее, в общем, создавал впечатление более серьезного противника.

«Не, это не жулики, те из себя таких клоунов не корчат. Гопота это местная, но, видимо, приблатненная. Из третьего салона вышли, иначе я бы их раньше увидел. У одного из-под манжеты рубашки на внешней стороне кисти выглядывает наколка „Север“. Понты голимые: такие наколки раньше — еще при Хозяине и чуть позже, делали зэчары мурые. А этот „штымп с дырочкой“ к таким никак принадлежать не может — возрастом не вышел. Босота, одним словом!».

Васильев допил сок, аккуратно затушил в пепельнице сигарету и, улыбнувшись, ответил:

— Рот закрой, парашей несет.

Длинный-полосатый задохнулся в самом начале следующей фразы и пару секунд глотал пастью воздух. Тот, что плотнее, был посообразительней:

— Чё сказал?

— Да ты еще и глухой. Блядь, как же над вами природа подшутила: один глухой, другой — заика. Вам, ребятки, не по кабакам ходить, вам бы на паперти сидеть — глядишь, кто и подаст из жалости.

— С-с-с-у-у-ка… — удивленно прошипел сообразительный.

— Очень приятно! А я — Сергей! — чуть склонил голову Васильев.

От соседнего стола раздался хохот: притихший было в ожидании развлечений народ, оживился.

— Это что здесь такое? — возмущению Валентины не было предела, — Гарик! Мать твою… Тебя сколько раз предупреждали — еще раз и хрен ты в ресторан зайдешь!

Длинный отмер, шутовски поклонился официантке и, разведя руками, сказал:

— Так мы уже и уходим, Валюша. Чего ты ругаешься? Уходим уже. Только вот этого фраерка с собой позовем, на поговорить.

— Ну пошли, поговорим… — Васильев встал, улыбнулся девушке и пообещал, — Я сейчас вернусь.

Неприятным было то, что вслед за ними потянулись и все посетители ресторана: бесплатный цирк, не иначе.

«Людей можно понять: скучно им. Уверен, что если завяжется что-то серьезное, то вон те мужики в стороне стоять не будут!».

Сошли с крыльца и влево — за угол.

«Здесь всегда и дерутся, чтобы от милиции видно не было. А ты, Васильев, как-то раз именно здесь, в этом самом углу, с этой самой Валентиной… М-да… Ну что поделать, если девушка была нетрезва и ей остро захотелось. И ты, Серега, был тоже не особо трезв. А чего? Новогодние же праздники были, люди имели право немного выпить. А блуд на морозе? Да какой там мороз — и двадцати градусов не было. Теплынь. Валька потом, вспоминая, смеялась, что, дескать, мы с тобой, Васильев — пингвины, а я поправлял — не пингвины, а белые медведи. Вот, хоть есть что вспомнить!».

Сергей, шедший впереди, развернулся и сразу же отбил руки длинного, который уже тянулся к воротнику рубашки. Отбил и тут же, правой — бздынь — под дых жердяя!

«Не хер свои грязные „пакши“ к чистой одежде тянуть!».

Ф-у-у-х-х… Васильев пригнулся, и кулак второго просвистел над головой.

«Левша, что ли?».

Ф-у-у-х! Снова пропустил удар перед собой, отклонившись, приставным ушел левее и захватил правую руку гопника своей левой. Ты-ц-ц… Короткий, правым кулаком в область печени. Добавки не понадобилось, парнишка сложился пополам.

«Все, что ли? Что-то быстро. Или они не ожидали? Такие чаще базаром давят, да численным преимуществом: вдвоем-втроем на одного. А здесь — нежданчик!».

Мысли Васильева озвучил и один из вышедших сюда крепко поддатых мужиков:

— Эт-чё, все што ли? Ну-у-у, ребята, что же это за драка?

«Прям расстроился бедолага!».

Неподалеку стояли и те три женщины из ресторана, переговаривались между собой, шептались, поглядывая на Васильева. Компания тоже была здесь, а где-то возле крыльца мелькнула белая блузка Валюхи.

— Стоять! — из-за спин зрителей кто-то рявкнул, и сквозь расступившихся людей на арену пробрались Спирька, Витька Лаптев и Матвей.

«Кавалерия из-за холмов!».

— Тихо, тихо… Свои! — Васильев сделал шаг назад и поднял руки на уровень плеч, демонстрируя коллегам пустые ладони.

— Эт Васильев, ты што ли? — удивился старшина, — А чего тут…

Матвейчев обошел постанывающих лежащих, рыкнул на смачно приложившегося ботинком к заднице длинного Спирю:

— Спирька, мать твою…

Потом повернулся к зрителям:

— Так, граждане… Расходимся, расходимся. Здесь уже все закончилось, нечего стоять. Идите, продолжайте отдыхать.

— Так это ваш парнишка, что ли, Котик? — спросила у Матвея одна из женщин.

— Наш, наш… — укоризненно покосился на Васильева старшина.

Витек Лаптев занимался делом, охлопал на всякий случай карманы потерпевших-гопников:

— О! Гагик… Снова ты? Вот не везет же тебе, бгодяга. То там опиздюлишься, то здесь.

Лаптев забавно картавил, отчего прозвище в райотделе имел — «Француз».

— Ну что, болезные… Вставайте, пойдем в трезвяк! — как будто даже посочувствовал побитым Матвей.

— Точно! — поддакнул Спирька, — Или вы думаете, мы сюда за вами автомобиль подгоним?

Васильев с коллегами сопроводил хулиганов в медвытрезвитель, который был расположен в том же подвале РОВД — только вход с другой стороны, не с площади, а с улицы Базарной.

Пока суть, да дело, Матвейчев спросил у Сергея:

— Рапорт писать будешь? Если что — я подскажу как.

— А надо? — переспросил Васильев.

— Да как сказать… Вроде бы и нет — придурки это известные, и натворить они ничего не успели… Ты же не представлялся им сотрудником милиции? Вот… Так что… «Появление в общественном месте, в виде, оскорбляющем человеческое достоинство и общественную нравственность». Десятка штрафа. А если рапорт напишешь, их завтра к судье сведут, там, может быть, и «пятнаху» оформят. Пятнадцать суток, в смысле, административного ареста.

— Да за что «пятнаха»-то, Матвей? — завопил разоблачаемый, в смысле: раздеваемый сотрудниками медвытрезвителя длинный Гарик.

— За что, за что… За яйца! — вызверился Матвейчев, — Нехуй на нашего сотрудника прыгать!

— Да кто ж знал, что он ваш? — подал голос плотный.

— А чего он Гарик? — спросил, кивнул на длинного Сергей.

— Гарик… Пригарин его фамилия. Пригарин, оттого и Гарик, — фыркнул недовольно старшина.

— А второй? Ну, мне чтобы знать: глядишь, двоих из местной гопоты уже знать буду, — объяснил Васильев.

— А второй, приятель этого ушлепка Гарика, Плотный.

«Смотри-ка, как прозвище точно приклеили — он и впрямь плотный!».

— Потому как — Плотников его фамилия, — разочаровал Серегу Спирька, сидевший на стуле сбоку от стола дежурного, и сейчас тщательно исследующий свой нос.

Внимательно исследовал Спиря содержимое, тщательно разглядывая, вытирая о боковину стола — пока дежурный не заметит.

«Нарывается, однако, тезка! За такие выкрутасы, как минимум — надо его заставить стол мыть. Свои отношения здесь между ментами, и мне они пока неизвестны!».

Сергей хмыкнул, почесал затылок и, кивнув Матвейчеву, предложил выйти на пару слов:

— Гарик этот — родственник твой, что ли?

Матвей поморщился:

— Да не родственник… Там это… В общем, бабенка одна есть… Я к ней заезжаю иногда, а этот Гарик — ее брательник.

— Так чего ж сразу не сказал? — удивился Васильев, — Могли бы их сюда вообще не тащить: пнули бы по разу в задницу, да отпустили.

— Э, нет! — покачал пальцем Матвей, — Надо, чтобы они хоть чуток запомнили. Вот в «трезвяке» переночуют, потом их и отпустят.

Затем Матвейчев заглянул в «предбанник» и крикнул дежурному, устраивающему «сидельцев» по камерам:

— Васятка! Рапорта не будет, утром выпинывай обоих на хер!

«Васятка этот тоже кадр тот еще! Маленького роста, но боевой, даже бесшабашный мужичок. Лейтенант милиции Василий Мартынюк, он же — „Мартын“, он же — „Хвостик“. А „хвостиком“ его прозвали за его член, который, по слухам, — чуть ли не сорок сантиметров. Васильев, понятно, не замерял, но слухи — ходили, и Вася их сам постоянно и активно культивировал!».

«Мартын» на слова Матвея ответил возмущенным ором:

— Матвей! Нах вы их тогда вообще притащили? У нас и так дебиторская задолженность — как у коня хуй! Меня опять Гаврюшка полоскать будет.

— Они в кабаке разбушлатились, вот и притащили, — миролюбиво объяснил старшина, — А что по задолженности… Что у коня хуй, что у слона… Она все одно меньше не станет. А ты, Васятка, на них можешь протокол составить: все тебе «галочка» пойдет — доставка из общественного места. Ты никуда не ездил, бензин не тратил, а доставка и протокол — есть!

«А Гаврюшка, стало быть, это начальник медвытрезвителя, капитан Гаврилов. Странный тип: мне всегда казалось, что он несколько не в себе!».

— Бля… Мужики! — вспомнил Васильев, — Я ж в кабаке не рассчитался!

Лаптев и Спиридонов переглянулись и дружно заржали:

— Да и ладно! Давай нам, мы сейчас на вокзал съездим, пока не закрылся — сигарет купим.

— Не, ребята… Пулемет я вам не дам! — пробормотал Серега, вызвав еще больший взрыв хохота: народ знаменитый фильм любил и почти весь растаскал на цитаты.

А Васильев рысцой…

«Негоже так — за полтора рубля-то позорится. Да и Валюха же там. Вдруг все же чего, да и обломится!».

В ресторане уже было пусто, все посетители разошлись.

С девушкой он чуть не столкнулся возле барной стойки — та выходила из кухонного коридора:

— Ф-у-у-х-х… Думал, опоздаю. Я же тебе денег не отдал…

— Вот-вот… А я уже думаю: смотри-ка, парень с виду был приличный, а денег не заплатил, — глаза Валентины смеялись.

— Вот… Двух рублей хватит? — протянул Сергей две бумажки.

— Да там и меньше хватило бы, ты же и на полтора рубля не наел.

— Возьми, возьми… Правила хорошего тона гласят, что в хорошем ресторане, где тебе понравилось, нужно непременно оставлять чаевые. А уж такой красивой официантке — сам бог велел!

Возникла мимолетная пауза, когда Сергей не знал, что еще сказать, а девушка молчала, пряча улыбку.

— Валь… Это… Можно я все-таки тебя провожу? — вот за что Васильев себя корил, так это за то, что при всем своем опыте, допускал такое вот: «ме» и «бе».

«Мачо сраный! С девками он разговаривать умеет, любую „на раз-два“ разводит, а как поймает ступор, то, как телок сопливый. Самому противно, чес-слово!».

Валюха с усмешкой и как-то изучающе осмотрела Сергея, потом, видимо, приняв решение, кивнула:

— Ну, проводи. Только ни на что не рассчитывай: я, между прочим, женщина замужняя.

«Где-то я такое уже слышал. Совсем недавно!».

— Сейчас я только кассу подобью. Девчонки на кухне плиты отключают… А хочешь, я тебе пива налью? У нас хорошее пиво, местного завода.

— А с тобой можно — по пиву? — закинул удочку «насчет выпить» Серега.

Валя засмеялась:

— Нет, Сережка, я пиво не люблю. Нет, так-то — можно, если в выходной день, да с вяленым язем. Но сейчас… Сам же знаешь: выпьешь пива, а потом… В туалет тянет, что при ухажере совсем неловко.

— Тогда и я не буду! — решил Васильев, хотя память его прежнего говорила, что местное, кировское пиво было очень неплохим.

«Года эдак до девяноста пятого, пока „прихватизаторы“ по-дурничке не развалили напрочь завод. Идиоты, мля!».

Девушка управилась быстро: пощелкала счетами, почиркала на бумажке и грохнула дверцей сейфа:

— Ну все, я готова!

«Знать бы еще — к чему ты готова?».

Валентина крикнула куда-то в сторону кухни:

— Аня! Нина! Я ушла! — и без разговоров подхватила Васильева под руку.

Короткий приталенный пиджачок укрыл белую блузку, сделав вид официантки более строгим, но — вот интересный эффект — и более сексуальным.

«Нравится мне здешняя женская мода, нравится. Не то что мужская!».

— Ну и куда мы пойдем? — насмешливо поглядела на парня «замужняя женщина».

— Ну, я так-то в гостинице коммунхоза квартирую… — попытался Серега, вызвав веселый смех Валентины:

— Это ты меня так провожать собрался? Ой, умора… Нет уж, милый мой, никаких гостиниц, тем более — коммунхоза. Погулять с тобой немножко я еще соглашусь, а так… Даже не мечтай.

— А почему — тем более коммунхоза? — обескураженно спросил Васильев.

— Ну-у-у… Потому что я себя все же повыше ставлю. А в тот барак только малолетки бегают, или уж совсем пропащие бабенки.

— Так я же тебя не вообще в барак приглашаю, а к себе. И чтобы ты знала, там пока, кроме меня, никого нет.

— Да-а-а? — издевательски протянула девушка, — Это, конечно, меняет дело. Кстати… А ты когда туда заехал? Ах, сегодня… Ну, тогда ладно.

— И чего это — ладно? — не понял Сергей.

— Я к тому, что тебя еще Рашида изнасиловать не пыталась? — заглядывая ему в лицо, девушка чуть подалась вперед и приблизилась.

Серега обескураженно хмыкнул, но постарался сделать «рожу тяпкой»:

— А что — должна была?

— Ну-у-у… Ты человек у нас новый, не знаешь, конечно… Но Рашида — та еще блядь старая. Она и раньше-то была блядью, а сейчас… У нее, похоже, на этой почве «ку-ку» замкнуло.

— Вот как? — неопределенно хмыкнул парень, — А ты откуда все это знаешь?

— Да у меня мамка живет в соседнем с нею доме. Ее двухэтажка, а рядом — наша! Я с детства помню, как ее Асхат сначала гонял, а потом рукой махнул. Да и болел он в последнее время сильно. А ее еще тогда частенько пьяную домой на машинах привозили. Выгрузят, а она то без трусов, то вообще без белья.

— Странно… А мне она показалась такой… Вполне ухоженной женщиной, не алкашкой какой-нибудь.

— Да я и не сказала, что она алкашка, а блядь — это другое, согласись. Причем… Я почему спросила? Она прямо кипятком ссыт от ментовской формы. Ее, пожалуй, половина вашего райотдела переебло…

Валюха вдруг смутилась:

— Сережка… Ничего, что я вот так — с матами? Что-то разболталась совсем.

— Да нет… — отмахнулся Васильев, — Меня это не коробит, если ты об этом. Когда мат передает суть, а не просто — ради ругательства… В общем, я считаю, что порой мат вполне уместен.

— А-а-а… Ну тогда — ладно, а то уж я подумала… Решишь еще, что я как халда базарная, или как зэчка старая, лаюсь.

«Блин! А ведь это — совсем рядом. Идти — всего ничего, а у меня никакой стратегии по ее соблазнению. Похоже, ждет тебя, Сережа, облом!».

Он поневоле сбавил шаг, не зная, что предпринять. Валя была явно не дура и поняла это на счет «раз».

«Она никогда дурой и не была. Да… Дурой не была, а тогда, в последний свой блуд чего-то… Сдурковала!».

Сергей помнил, как ему, уже после его возвращения из Тюмени в Кировск, рассказывали коллеги:

— Эта мразь, по всему судя, не сразу ее убила. Измывался над Валентиной: в заднице у нее палка была вбита, влагалище все разворочено. Руки связал, ну и… А потом придушил и в Аян сбросил. Знаешь, там — подальше от нового моста, ближе к Кузнецкому.

Почувствовав перемену его настроения, женщина подалась к нему, пихнула вбок:

— Ну ты чего, ухажер, затих? Разве ж так нужно ухаживать за женщиной? Ладно… Пойдем, я тебе одно место покажу, недалеко от твоей гостиницы и от моего дома. Про это место мало кто знает, только те, кто по соседству живет. Вроде совсем у речки, а комаров нет: их там ветерком с лугов сдувает.

Это был как раз тот проулок — между домом Рашиды и гостиницей.

— Только здесь не разговаривай: вдруг кто еще не спит, а голос возле воды далеко слышно, — шепнула Валя.

Они крадучись прошли по проулку и вышли на берег Аяна.

«А уютно здесь: комаров и правда нет, ветерок легкий, а еще — от проулка кустами ивы закрыто, не видно ничего. И лавочка со столиком как нельзя кстати!».

— Вот здесь уже можно говорить, — негромко сказала Валя, — За кустами неслышно будет. Только кричать не стоит.

Валентина села на лавку, откинулась на спинку и вытянула ноги:

— О-о-х-х… Знаешь, за день так набегаешься, что к вечеру ног не чуешь. Я поначалу, как только устроилась в кабак работать, вечерами даже плакала: ноги ныли, хоть зубами скрипи, хоть губы кусай. Мамка мне водкой ноги растирала, чтобы не так болели.

— Привыкла?

— Привыкла, ага…

— Может, тебе другие туфли подобрать стоит? На каблуках-то весь день…

— Ага… Скажи еще, в тапочках работай! — засмеялась Валя.

— А хочешь, я тебе массаж сделаю? — предложил Сергей, — Боль снимет, усталость уйдет.

Девушка негромко засмеялась:

— Полапать меня хочешь?

— Ну почему — полапать? Я серьезно — про массаж. Я же физкультурный техникум заканчивал, на тренера учился. Нас учили этому.

— Ой, не смеши меня… Знаю я ваши массажи: сначала плечи, потом — «шпалы-шпалы», потом — ноги и задницу, а потом — хлоп! И тебя уже ебут.

— Не, — немного обиделся Васильев, — У меня не так…

— А как же у тебя? — улыбаясь, смотрела на него Валентина.

— Ну, во-первых, массаж — это и правда — массаж. А во-вторых… Во-вторых, вот это твое «хлоп» мне не нравится. Как-то это быстро — «хлоп». Мне нравится, когда долго и чувственно, до беспамятства.

— Ишь ты… — усмехнулась девушка, — Прямо — до беспамятства? Эх, может, я бы тоже так хотела, но после двух смен по четырнадцать часов… Понимаешь, Сережа, ничего не хочется.

Сергей закурил, глядя на темное небо. Валя откинулась на спинку скамьи еще больше и запрокинула голову:

— Знаешь… Здесь в августе очень хорошо сидеть. Звездопад такой, что дух захватывает. Красиво — словами не передать!

Васильев присел на краешек стола, докурил сигарету, глядя на девушку.

— Ну, чего ты на меня так смотришь? — улыбнулась она.

Сибирская июньская ночь. Не темнота вокруг, а скорее синеватый сумрак.

— Сереж… Я же говорила: ничего не будет.

Он наклонился и довольно беспардонно, но аккуратно, ухватив ее за лодыжки, потянул вверх.

— Ах… Ты чего это надумал? — возмутилась девушка.

Но Васильев не думал останавливаться: аккуратно снял с нее туфли…

— О-о-о-х-х… — задохнулась в восторге Валентина.

«Как будто кончила, честное слово!».

— Когда устали ножки, нужно сесть, а лучше — лечь и вытянуть ноги вверх, чтобы кровь отошла от ступней, — принялся негромко, медитативно нашептывать «массажист», — Вот так…

«Блин… Ножки у нее — высший класс, а в памяти Васильева почему-то такого не сохранилось. И чулки еще так заманчиво поблескивают!».

— Вот так мы начнем… Ступню… Пальчики… Пяточку…

— М-м-м… — чуть слышно простонала девушка, — Здорово. Продолжай, пожалуйста…

— Оно, конечно, нужно бы чулки снять…

Раздался тихий смех:

— Оно — конечно, массажисту было бы лучше, когда б я была без чулок…

— Не только массажисту, — бормотал Сергей, — А в первую очередь — пациенту… В этом случае — пациентке. Надо признать, очень красивой пациентке.

Девушка замерла, прислушиваясь к себе, потом удивленно спросила:

— Так ты не врал, когда говорил, что ты массажист?

— Я не говорил, что я массажист. Я говорил, что я тренер, но нас немного учили…

— Х-м-м… Немного… Я, когда в школе училась, в спортивку на лыжи ходила. Были у меня случаи, когда мышцы потянешь… В кабинет лечебной физкультуры направляли. Там было больно, я это точно помню. Очень больно. А у тебя… Совсем не так.

— Ну, все-таки спортивный массаж — это несколько иное. Там старались тебя максимально быстро в строй поставить, чтобы тренировалась, чтобы на соревнования ездила. А здесь — больше восстановительный массаж. Да и руки у меня легкие. Я сейчас не хвастаюсь, мне многие так говорили.

— И правда — легкие. Просто… Очуметь, какие легкие.

Васильев тем временем, размяв девушке ступни, перешел на икры:

— В ваших каблуках какой еще вред? Они не только травмируют стопу, они постоянно держат в напряжении икроножные мышцы. А постоянное напряжение — это не есть гут! Совсем не есть. Здесь даже очень тренированный спортсмен дуба даст, а уж молодой девушке…

— Но ведь красиво!

— Да, согласен: девушка на каблуках — это очень красиво. Но бегать на них по четырнадцать часов в день…

— Я же не все четырнадцать часов на каблуках: только когда ресторан открывается.

— Хрен редьки не слаще…

— М-м-м… Сереж… Вот так да, да… Еще здесь разомни. Слушай, у тебя руки не только легкие, они… Какие-то теплые, что ли. Прямо мурашки по коже…

После некоторого молчания, когда уж Васильев решил, что девушка уснула, Валя попросила:

— Расскажи о себе…

— Х-м-м… А что рассказывать…

И правда — рассказ не затянулся надолго. «Пациентка» засмеялась:

— А я сразу поняла, что ты из ментовки. Не в самый первый момент, но — сразу.

— А как поняла?

— Ну-у-у… У вас взгляд какой-то… Такой… Только меня смутили твои блядские глаза.

— Вот как? Мои глаза — блядские? — опешил Сергей.

— А какие они еще? Как их назвать? Ты так меня осмотрел, что я чуть не сомлела. Прямо — раздел и… А потом… Они же разные, глаза твои. Раньше я такого не видела. Но красивые — страсть! Ты не заметил разве — я старалась тебе в глаза не смотреть. Как только взгляну, так и плыву сразу же. И еще… Они такие… Обещающие, глаза твои. Не просто наглые, хотя и это тоже, но — обещающие, зовущие…

«Х-м-м… У нее как будто дыхание изменилось. Может, стоит перевести массаж на область чуть выше коленей? Только аккуратнее, не спугнуть бы!».

— Колени у тебя красивые, Валюшка. Часто у спортсменок коленная чашечка довольно массивна, это от постоянных нагрузок… А у тебя — маленькая, аккуратная. Колени тоже нужно погладить, полечить… На них ложится большая нагрузка, как бы не самая вредная.

— Сереж… Ну что ты меня замурлыкиваешь, как тот кот мышку? Х-м-м… Пошли уже в твою гостиницу. Только… Сережа, мне дома нужно быть часа через полтора, не позднее. Мамке скажу, что опять касса не сходилась, у нас такое бывает. Приходится все пересчитывать на десять раз. Полтора часа, Сережа…

Однако, как Васильев не торопился, открывая двери в гостиницу, а потом и в комнату… Замки эти сраные, сто лет никем не смазанные! Только девушка, похоже, хотела не меньше его: даже нетерпеливо притопывала каблучком о пол. Раздеваться они принялись от порога: каждый сам и как солдаты — на норматив под бдительным и строгим оком сержанта.

«Спичка горит пять секунд! Блядь, салаги неумелые, возитесь как беременные тараканы!».

Когда Валя успела скинуть пиджачок, блузку и юбку — Васильев не заметил, был занят своей одеждой.

«Пуговки еще эти, на рубашке: мелкие, петли не разношены, пока их все расстегнешь… На хрен! Через голову ее!».

Штаны спали моментально, Сергей только и успел, что подхватить их и бросить на стул. Отлетели куда-то в сторону туфли, носки.

— Сережка, — тихо засмеялась девушка, — Помоги…

Да, крючки на лифчике не враз расстегнешь! Сергей придержал эту деталь туалета, прихватив Валентину за груди, наклонился и провел языком по шее, сзади — от начала длинной шеи до волос.

— Ай! — тихонько засмеялась она, — Щекотно…

Лифчик упал на стол. Чулки у Вали были на резинке, широкой плотной розовой резинке.

«Так вот почему у нее ни пояс, ни пажи через юбку не проглядывали!».

Демонтажу чулок Серега воспротивился:

— Оставь. Мне очень нравится, когда девушка в чулках.

Серега опытно пропустил соски меж пальцев, принялся целовать нежную кожу шеи.

— М-м-м… — застонала красавица, — Сереж… Времени нет…

И сама спустила с себя трусы. Он попробовал наклонить ее…

— Нет-нет-нет… Не так! Пока по-простому… — она потянула его за собой на диван.

Васильев навис над Валей, уперевшись руками.

— Ох, как же мне это нравится… — она ухватилась за член, — Какой он у тебя… Уже готовый.

— А что именно тебе нравится? — спросил Серега.

— М-м-м… Вот этот, самый первый момент. Ты только не торопись… Давай я сама.

Парень вглядывался в сумрак, пытаясь разглядеть эмоции партнерши. Валя лежала, широко раздвинув ноги, чуть согнув их в коленях, запрокинув голову и крепко зажмурив глаза.

— М-м-м… Вот, вот… Сейчас… Прошу, не торопись… — шептала красавица.

«Я и не собираюсь. Мне самому нравится этот момент!».

— Ой, мамочки… Как же мне хорошо… — она даже закусила губку, чтобы не застонать.

«Абсолютно согласен. Словами не передать, как хорошо. Только бы побыстрее все-таки!».

Боялся ли Васильев чего-нибудь «намотать»? Нет, совсем не боялся: ни в случае с Рашидой, ни сейчас. Благодаря своему «дару», «сновидец» мог навскидку определить — есть ли у женщины какие-нибудь проблемы в этой сфере. И та и другая были чисты.

«Честно говоря, я думаю, что даже если и нет, то я смог бы справиться с „болячкой“. Другое дело, что… Нет, не противно, но как-то неприятно. А ты вообще, Васильев, абсолютно не брезгливый тип, да?».

Тем временем Валентина продолжала растягивать удовольствие: одной рукой придерживала, сопровождая его, другой — уперлась Сереге в живот, чтобы пресечь его возможную торопливость.

— М-м-м… Вот-вот-вот… Сереженька… А теперь давай просто полежим минуточку, дай я тебя в себе прочувствую.

«Да она гурман!», хмыкнул про себя парень, но не с издевкой, а наоборот — восхищаясь.

«Вот таких нюансов в памяти не было. Была просто оценка: Валька хороша в этом деле. Но именно из этих деталей и складывается то, отчего потом понимаешь: стоит повторить, или — ну ее на фиг. Похоже, Валюшку упускать нельзя, только жаль, что времени совсем мало. А так бы — эх! Испить ее всю до донышка, испробовать всяко-разно!».

Девушка начала понемногу подаваться навстречу, снизу, сама.

— Я тебе скажу, когда начать… Да не виси ты надо мной! — хихикнула, — Ляг на меня, поцелуй.

— А тебе тяжело не будет? — засомневался Серега.

Валя со смехом раскрыла глаза — это было видно даже в сумраке:

— Да где же тяжело? Ты же худой, не капли жира. Только мышцы, как веревки крученные.

Целовалась она тоже очень умело, и язычком пользовалась с явно ощутимым удовольствием. Двигались они навстречу друг другу в унисон.

— Вот… Вот сейчас уже можно посильнее.

Серега «поддал» скорости и амплитуды. Девушка застонала, крепко обхватила его руками за шею и уткнулась в грудь шепнув:

— Только подольше, хорошо?

Васильев менял скорость, «угол атаки», силу и глубину. В общем, показывал женщине свой потенциал. Валя же, хоть и затихла, помогать ему снизу не прекратила, делала это все активнее.

«Нравятся мне эти похабные звуки: шлепки тела о тело и похлюпование. Буквально будоражат, до вздыбленных волос на затылке и мурашек вдоль спины!».

— Н-н-н… Не останавливайся… — захлебываясь, простонала красотка, — Ну же… Глубже, еще глубже… О-о-о-х-х… Да-да-да… Сейчас я… А-а-а.

«А она громкая. Это хорошо, конечно… Но место и время для встреч нужно будет выбирать. Иначе она здесь в общаге спать никому не даст!».

Девушка на последних секундах приподнялась, крепко обхватывая его и руками, и ногами, повисла на нем.

«Мы сейчас как два ленивца, ей-богу… Видел такое видео дикой природы: самка и детеныш. Только я не самка, и Валька не детеныш. Х-м-м… А еще — она не пушинка, стоит признать!».

Взвизгнув напоследок, Валя вцепилась зубками ему в плечо.

«Съест, иль не съест? Вот в чем вопрос. Достойно ли терпеть… Ладно, потерплю!».

Наконец, пару раз судорожно вздохнув, девушка обмякла и повалилась на диван. Но Сергей тоже опустился следом, не желая выходить из такого сладкого, мягкого, теплого и влажного уюта.

— Ой-ой-ой… — восстанавливала дыхание Валя, — Что же это такое… Это же… Просто представить невозможно. Ты что со мной сделал, гад?

Васильев опешил: «Вот-те — нате, хрен в томате!».

— Валя… — начал он осторожно, как сапер на минном поле, — Ты сейчас о чем?

— Молчи… Подожди: я отдышусь и мысли в кучку соберу. А ты пока… Да не лежи ты, как мертвый… Уснул, что ли? Ты двигайся, двигайся… Это же так сладко!

Еще через пару минут Валентина открыла глаза уже осмысленно, протянула руку и погладила Сергея по щеке:

— Какой ты… Славный. Такой молоденький, а уже… Умеешь бабу с ума свести.

— А почему ты меня гадом назвала?

— Я тебя гадом назвала? Х-м-м… Нет, так-то все верно: гад ты, Сережа, конечно…

— Почему? Объясни, а то я не понимаю, — Васильев немного прибавил скорости.

— Эй, так я ничего тебе объяснить не смогу, — засмеялась Валя, — Я же сейчас опять орать начну.

— А вот так? — Серега искал правильный темп.

— М-м-м…

— Или так?

— О-о-о… Нет-нет-нет… Иначе мне сейчас голова откажет. Помедленнее и не так глубоко. М-м-м… Да, пожалуй, так… Очень хорошо, но и голова немного соображает…

— Так почему я гад? — улыбаясь, смотрел сверху на женщину Васильев.

— Почему ты гад? М-м-м… Ну-у-у… Ой… Не надо так глубоко. Гад ты, Сережа, потому что… Причин, вообще-то, несколько…

— Ну же, объясняй. Можешь внятно говорить?

— Ох… Это ты надо мной сейчас так издеваешься, да? Вот же… Ты не просто гад, дружок, ты еще и сволочь изрядная. М-м-м… Да что же такое-то? Сереж… Я же сейчас опять «начну», и никакого разговора не получится. Так вот, слушай… Во-первых, гад ты… Потому что у тебя охуительный хуй. А вообще, можно так сказать: охуительный хуй? Это же эта… Как ее там?

— Тавтология? — подсказал парень.

— Угу… Она самая. Да и хрен с ней, мне этот русский язык еще в школе надоел до чертиков. Так вот… У тебя бесподобный хуй. Вот прямо… Что в длину, что в толщину.

— Мой любимый цвет, мой любимый размер… — пробормотал Серега.

Девушка фыркнула, попыталась сдержаться, но не смогла — расхохоталась в голос. При этом… У нее «там» все принялось так сжиматься и вибрировать, что Васильев застонал в голос от ощущений и принялся… В общем, разговор прервался.

— Теперь ты… — все еще задыхаясь, требовательно уставилась на него девушка, — Я уже два раза спустила. Давай… Ну же…

— А куда…

— Не в меня! — замотала головой подруга, — О-о-о… Какой вид. Вот что, ты сейчас будешь спускать, а я буду тобой любоваться.

— Только имей в виду… — пробормотал Сергей, — Думаю, морда у меня в этот момент — не очень приятная.

— Да ладно… Мне же интересно.

Он поднажал.

«А чего она опять повизгивать начала. Хотела же побыть наблюдателем, а вот — снова!».

Но подружка успела прийти в себя и, приподняв голову, очень внимательно смотрела, как Васильев изливался ей на живот и чуть выше.

— Ну что — понравилось смотреть? — спросил он.

— Очень! И твое лицо рассматривать, и как это все на меня брызжет, — почему-то сейчас девушка говорила это без улыбки, чуть склонив голову и разглядывая что-то в лице Сергея.

— А вот так… — решив проверить, насколько далеко он может зайти, Серега подхватил кончиком пальца капельку жидкости с ее животика, поднес палец к ее рту.

Прищурившись, Валя секунду как будто раздумывала: то ли на хрен послать такого хама, то ли вообще оскорбиться и уйти. Но — нет!

— Вот потому ты, Сережа, гад и сволочь, — она, чуть приоткрыв рот, слизала все с пальца, а потом обхватила губами и сам палец, принялась ласкать его языком и посасывать.

— А еще? — снова подхватил пальцем сперму Васильев.

— Давай! — кивнула девушка.

«Пиздец. Все ей скормил!».

— Слушай, Валюха… Тебе не кажется, что мы с тобой какие-то… — почесал затылок Серега.

— Сумасшедшие? — уточнила она.

— Угу…

— Кажется. Только я такая, потому что ты мне позволяешь быть такой, — довольно смутно выразилась девушка, — Вот еще и поэтому ты гад и сволочь. Я же так с тобой совсем распущусь.

— А у тебя бывают какие-нибудь странные желания, от которых самой потом стыдно становится?

— Гад. Гад и сволочь, — отвернулась Валя.

— Может… Может, когда-нибудь расскажешь? И если они мне тоже понравятся — мы опробуем?

— Попробовать он решил… Мало ли что я себе нафантазирую. Нужно же оставаться в каких-то рамках, пусть уж не приличий, но…

— Где-то читал: все, что происходит между мужчиной и женщиной в кровати — все правильно.

— Да? Х-м-м… Ты еще и умный, что ли? Хотя… Сразу была видно, что не дурак. Прикури мне сигарету, пожалуйста…

Когда Сергей попытался вновь приласкать Валю, та воспротивилась:

— Все, Сереж… Пора мне. Правда — пора. Мне и так сейчас от мамки влетит, опять начнет: шлюха, блядуешь все…

Васильев с удовольствием смотрел, как не стесняясь его, курила, стоя возле окна, голая красивая молодая женщина.

— Так, ты мне и не сказала, почему я сволочь и гад. Нет, я понял, что мой член тебе пришелся по нраву. А еще почему?

Валя сосредоточенно принялась одеваться.

— Значит, хочешь знать, да? Ну, про хуй мы уже знаем… Что еще? — негромко комментировала она, — Еще умение им пользоваться. Знаешь, я далеко не святая…

Она фыркнула, засмеялась негромко:

— Да что там… В общем-то, правильно говорят: блядь я изрядная. Но… Редко, когда можно встретить мужика, который… Дождался бы, пока баба кончит. А уж чтобы несколько раз⁈ Да ты сам подумай… Бывают же у вас, кобелей, мысли: вот та — хороша, а эта — так себе? Вот и здесь примерно так же. Вот я, к примеру, как тебе?

Васильев рассмеялся:

— Если по пятибалльной системе? Тогда на шесть с плюсом.

— Не врешь? Ладно, сделаю вид, что поверила. Так вот… Ты, как ебарь, сейчас для меня… По пятибалльной системе — на десятку.

— Так не бывает, — усмехнулся Сергей.

— Вот и я думаю — не бывает. А оно — есть. Кстати, Сереженька, чтобы ты не обольщался… Бабы таких мужиков чаще просто побаиваются.

— Почему же? — удивился он.

— Почему, почему? Что у тебя за вопросы дурацкие? Потому что засасывает такое, как в трясину. Привыкаешь, хочется еще и еще. А как тогда быть с другими мужиками? Ну — как, сам подумай? Пресно же будет, пресно и неинтересно. А может, даже противно.

— М-да… Не ожидал. Но мы-то с тобой еще встретимся, Валюшка? А то как-то впопыхах получилось.

— А вот я и думаю — нужно ли мне это?

— Но я же тебе и сотой доли того, что умею, не показал…

— Вот! — девушка, подтягивая чулок, замерла и подняла палец вверх, — Вот я о чем и говорю. Или ты не понял?

— Понял. Только все одно хочется с тобой встретиться. Ты как работаешь?

Валя, застегивая блузку, пробормотала:

— Два через два. И это, Сережа… У меня просьба: ты на людях со мной не любезничай, хорошо. Не надо подавать вида, что мы…

— Да понимаю я это!

— Да-да… Все понимают, только делают все равно по-своему. А о нас со Светкой и так каких только сплетен не ходит.

— А Светка — это…

— Сменщица моя, тоже официанткой работает. Светка Митрохина.

«Что-то в голове крутится… Митрохина Светлана. Светлана Митрохина. Невысокая такая, пергидрольная блондинка. Х-м-м… Она еще хорошо на гитаре играла и пела неплохо. Память хренова, толком ничего не вспомнить!».

— Все! Ты меня не провожай, хорошо. Тут дойти-то — тридцать метров. И это… Меня искать будешь, чур — Светку не кадрить.

— Обещать не могу, — покачал головой Васильев, — Если ты меня избегать примешься, почему нет? А она что — легка на подъем в этом деле?

Валя фыркнула:

— Да еще похлеще, чем я!

Поцелуй их был нежен, как заявка на будущее.

— Валенька… Помни, я даже сотой доли тебе не показал.

— Вот это меня и пугает! — засмеялась девушка.

Завалившись на диван, Васильев раздумывал:

'Как-то очень насыщенно встретил меня в этот раз Кировск. Что-то не припоминаются такие приключения в первый же день. В памяти вообще ни первый день, ни первый месяц — никак не просматриваются. Да что там: день, месяц? Я вообще про первое время в Кировске помню очень смутно. Может, как-то проявляться начнет?

А Валя — хороша, не отнять. Причем и как баба хороша, и просто как человек интересна. Часто люди все упрощают, лепят штампы: «блядь, и все тут!». А порой эта блядь, как человек поинтереснее иных морализаторов будет. Да чего там — порой? Чаще всего и интереснее: у ревнителей морали все, как правило, двух цветов: черное и белое, никаких оттенков.

Но возвращаясь к теме: Васильев-старший никаких воспоминаний в этой части не оставил. Их с Валей и любовниками-то назвать было нельзя: случайные встречи, расставания на недели и даже месяцы без сожалений. Зарубкой в памяти только сама смерть женщины: как будто саднит застарелая, почти забытая рана. Нет, этого допустить никак нельзя, никак! Вот читал же — спасти СССР, спасти Союз… Здесь эту женщину спасти бы — уже хорошо. А как это сделать? Ведь я ничего не помню: когда, кто… С самой Валькой надо разговаривать, чтобы вела себя посерьёзнее, не кидалась очертя голову в очередные скоротечные романы. Послушает ли? Ну-у-у… Надо как-то достучаться, добиться, чтобы послушала.

А того мудака стоит разыскать, стоит. Если он с Валюхой такое сотворил — стопудово у него за душой подобные грехи были. Но помнится, что говорили: посадили его, «пятнаху» дали, хотя содеянное явно на «вышку» тянуло. Здесь можно даже предположить — почему. Хороший адвокат, репутация Вали, как шлюхи, типа спровоцировала чем-то, небось приплел состояние аффекта — вот и отмазал от пули в башку. Надо подумать…

Стоп. Чикатило же! Вот кого я бы на ремни резал, похохатывая от удовольствия. А что я помню про этого упыря? Да ничего не помню, никогда особо не интересовался. Был какой-то семинар в Универе, но не столько по Чикатило, сколько по серийным убийцам в целом. Х-м-м… По-моему, «промышлять» этот гад начал в конце семидесятых. А где он жил? В Ростове или в Шахтах? Опять не помню. А что вообще можно сделать? Как его прихватить на «горячем»? Думаю, очень сложно все это. Проще взять, съездить туда и грохнуть падлу. Рука не дрогнет? Да прямо там, ага! Вот ни капельки суку не жалко. Но ведь он еще пока не начал убивать. И чего? Да превентивно шлепнуть, на кой ждать пока начнет? Но опять же — не все так просто, здесь думать надо. Время пока есть — буду думать!'.

Васильев поворочался, глянул на часы.

'Вроде трахались-то недолго, а два часа смело — как Фома хуем! Четвертый час уже… И сна — ни в одном глазу. М-да… Интересно, а ведь Валька ни словом не обмолвилась о своем супруге, сказала только, что она замужняя женщина и все. Да и раскаяния от блуда у нее никакого не было. Еще из той жизни припоминается, что они со Скоблиным так и жили: пару-тройку месяцев — нормально, потом Коля начинал за всякую хуйню женщине нервы трепать, месяц такой нервотрепки и разбежались. Поживет она с ребенком у матери, а Колюня похолостякует месяц-другой и идет мириться. И так — раз за разом, годами. Коля-то — так себе был человечишка, гниловатый какой-то. Вроде бы и ничего, но что-то в нем было не так. Валька виновата? Не знаю. Это же сейчас — как? Если мужик баб кроет напропалую — молодец, самец, герой. А если она перепихнется — шлюха, блядь, проститутка. Как-то нечестно выходит: если мужик имеет право налево, то и женщине такое же право предоставь! Вон, если взять меня, Евгения Плехова как сновидца… Уверен ли я, что в мое отсутствие Юлька не спит с другими мужиками? Нет, не так… Не регулярно спит, но какой-то адюльтер возможен ли? Да и Светка Черткова… Вот про Светку — она, как раз-таки, больше похожа на верную подругу, чем Юлька. Юлии Михайловне, если шлея под хвост попадет — хрен удержишь. Так что… Может, может Юлька перепихнуться с каким-нибудь понравившимся ей мужиком. Светка — сомнительно.

Эх, ладно… Хоть пару часиков покемарить, да начинать форму готовить: как-никак мне сегодня первый день на службу выходить. По одежке встречают, и первое впечатление таковым остается навсегда, или уж — надолго!'.

Но дрема у Васильева не удалась: как только начнет впадать в забытье — сразу же какая-то гудящая тварь норовит прямо на нос приземлиться! Шлеп ее… Точнее — себя по морде, и сон пропал. Опять чуть задремлешь — и снова «у-у-у» где-то совсем рядом.

«Вот же идиот! Форточку-то я забыл закрыть, когда Валя покурила. Дебил, теперь терпи все это!».

А за окном уже даже не синело: там было уже вполне светло, только солнце еще не взошло. Снова взгляд на часы… Пять доходит — какой уж смысл пытаться уснуть? Сергей грустно вздохнул: тяжким и длинным будет этот день.

«А еще совсем не озаботился хоть каким-то завтраком. Придется на голодное брюхо на работу подаваться!».

Васильев поднялся, вышел во двор и принялся делать зарядку: руками помахать, комаров и сон отгоняя. К шести закончил и принялся готовить форму: тщательно готовил, не хуже, чем перед заступлением в серьезный наряд в армии.

«Отцы-командиры в отдел приходят к восьми. Даже пораньше. В восемь часов — сдача/прием дежурства в кабинете начальника. В половину девятого по понедельникам… А у нас сегодня как раз понедельник и есть. В половине девятого — планерка личного состава. По четвергам — планерки по подразделениям, по пятницам — командирское совещание. Именно по пятницам на том самом совещании, проходила и кадровая комиссия — это такой суд над всеми „залетчиками“. Серьезное дело: если кого на эту „голгофу“ вызвали — без „выговоряшника“ не оставались. Выговор — это минимум, дело могло дойти и до „неполного стакана“, то есть неполного служебного соответствия. Последняя ступень перед увольнением, однако! На „неполный стакан“ Васильев никогда не нарывался, а вот выговоряшки и строгачи у него были, все больше не за дисциплину, а за разные служебные залеты. Без них службы не бывает!».

Таков порядок, насколько помнил Сергей, был заведен издревле и не менялся даже в десятые годы двадцать первого века. Ну и правильно: работает — не лезь!

В начале восьмого хозяйки, отгоняющие коровенок в общественный табун, могли увидеть молодого, но бравого милиционера, который с кожаной папкой подмышкой почти строевым шагом следовал по улице имени немецкого товарища Карла Либкнехта, держа направление на райотдел милиции.

И опять дверь отдела была нарастопашку, но сейчас она демонстрировала все гостеприимство милиции, которая, как известно, плоть от плоти народа. В дежурке было людно: старая смена поспешно дописывала многочисленные книги и журналы, новая уясняла сложившуюся обстановку.

«А вот и Коля Лантарев, дежурный, которого я вчера так и не увидел. Вот же мудак — даже головы не поднял на мое приветствие. Откуда и что берется: сам — никто и звать никак, но гонору, гонору! И ведь он так всю жизнь, до самой пенсии и будет со всеми через губу разговаривать. Впрочем, не со всеми: с начальством он и поулыбаться мог и даже какие-то шутки отпускал. Мудак, одним словом!».

А вот Матвейчев поручковался с Серегой уже как со своим. Кроме упомянутых, здесь находился и заступающий дежурный, лейтенант Коля Воронин, и его помощник тоже Коля, но Фомичев. Коллеги с Васильевым вежливо поздоровались, но в открытую не пялились или расспрашивать о чем-либо посчитали преждевременным.

«И ведь всех их я знаю. Вместе проработали не один десяток лет, только им этого не расскажешь. Оп-с… А вот и начальство в отдел прибыло. Ну что же, Серега, давай, начинай службу. А начинать ее, как известно, надо с представления о прибытии!».

Васильев вышел в коридор, ибо в дежурке и так уже было тесновато, одернул китель и, дождавшись, когда начальник отдела, подполковник милиции Винниченко, вместе с замполитом Шмаковым выйдут сюда из вестибюля, четко сделал пять уставных строевых шага навстречу и:

— Товарищ полковник! Сержант милиции Васильев прибыл для дальнейшего прохождения службы. Представляюсь по поводу назначения участковым инспектором Кировского районного отдела внутренних дел!

Высокий седовласый Винниченко Александр Иванович усмехнулся, чуть наклонив голову, негромко сказал Шмакову:

— Ну вот, Петр Дмитриевич, ты говорил: какую-то серую лошадку нам подсунули, а здесь — гляди-ка ты — здесь не серая лошадка, а целый строевой жеребец. И неплохой, видно, жеребец, а? Что думаешь, замполит?

— Разберемся! — прогудел майор Шмаков.

Васильев всегда поражался телосложению этого человека: рост как бы не под два метра, в плечах — пусть не косая сажень, но около того. Голос — ему бы с амвона «аллилуйя» трубить. Вид до того представительный, что поневоле чувствуешь уважение к человеку.

«Ума бы еще ему побольше. Но вслух я этого говорить не буду!».

Почему такое пренебрежение к своему начальству? А это не пренебрежение, это досада. Досада на обстоятельства: был Петр Дмитриевич Шмаков человеком хоть внешне и представительным, но, как порой бывает — довольно вздорным. «Настоящий» замполит, в худшем смысле этого слова. Любил поговорить с личным составом, только беседы эти всегда носили назидательный характер.

«И до того, блин, назидает, что уже через пять минут самому выдержанному человеку тошно становится!».

Говорить Шмаков любил страстно — по поводу и без повода, но, честно говоря, говорить он не умел. Глаголил штампами, «жег сердца», а точнее — нервы, лозунгами. И даже обычный разговор мог очень быстро свести к нравоучительной политинформации. При всем этом любое маломальское возражение терпеть не мог, начинал злиться, повышал голос, что в его случае превращалось в оглушительный ор. Спорить с ним было себе дороже: ко всему прочему замполит был человеком злопамятным.

Потому-то и взяла досада Васильева: он, надеясь на память о прошлой жизни, полагал, что Шмаков этот либо уже ушел на пенсию, либо — вот-вот уйдет. Видеть его, а уж тем более, общаться с ним, никакого желания не было.

Вот такой был человек, этот самый замполит Шмаков, Петр Дмитриевич.

«Дерьмо человек, честно говоря. А учитывая его габариты и характер — огромная куча дерьма. После его проводов на пенсию, сотрудники помаленьку и потихоньку принялись делиться с вновь пришедшими молодыми сотрудниками информацией, скольких людей этот самый Шмаков „сожрал“, подвел к увольнению, просто испортил жизнь и карьеру, придираясь к мелочам. Не понравился человек, сказал что-то не так — все, жди неприятностей!».

Да и в быту, как потом узнал Васильев, был замполит той еще «душнилой» и «какашкой»: трепал нервы не только своей жене, но и детям. Последние отплатили папашке той же монетой, постаравшись вырваться из отчего дома, как только возраст позволил.

«А ведь — участник войны!».

Сергей намеренно обозначил Шмакова именно так: участник войны, а не фронтовик. То есть, участвовал, но не воевал. Сам замполит не раз рассказывал, что он начиная с сорок второго и до самой Победы, воевал в кавалерии, в том же статусе: то есть, был политруком, а потом и замполитом кавалерийского эскадрона. Тогда уже Васильев удивился: «Это же где такого коня найти, чтобы этакую глыбу-человека возил? Першеронов-то на фронте было не сказать, чтобы много!». Но информация постепенно доходила до людей, в том числе и до Сергея, раскрывая истину, как было на самом деле. Шмаков действительно был политруком эскадрона, только не в боевых частях, а в войсках охраны тыла.

«А это несколько другое, не так ли? В сабельных рубках Шмакову бывать не доводилось — это точно. И в атаку на пулеметы Петр Дмитриевич не скакал на боевом коне, размахивая шашкой. Не ходил он в глубокие рейды по тылам фашистов, в те самые рейды, откуда возвращались хорошо еще, если один из пяти. В общем, участник, а не фронтовик!».

Нет, в тех условиях и этим армейским подразделениям приходилось несладко, и служба у них была нелегкая, но, несомненно, нужная, и потери они, бывало, несли, но… Не на «передке» воевал товарищ Шмаков.

«Нет у него причин нос задирать и в грудь себя колотить: „я воевал, я кровь мешками проливал!“. Из наград у Шмакова было: медаль „За боевые заслуги“ и другая — „За победу над Германией“. Орден „Отечественной войны“ второй степени Шмаков получит как бы не к юбилейному восемьдесят пятому!».

Шмаков пришел в отдел из местных парторганов, в начале пятидесятых: те, похоже, определившись, какого кадра приобрели, постарались побыстрее сплавить его на сторону.

Но! Нужно было крепиться и, стиснув зубы, ждать, пока на смену этому «бравому» политработнику не придет следующий — Самарин Иван Васильевич. Тот тоже был не подарок — краснобай, хитрован и скользкий тип, но все же почеловечнее был Самарин, не эта штамповка картонная.

«Все же не так долго осталось. Вот-вот это наступит, потому как Шмакову уже явно за шестьдесят. Поскорее бы свалил, этот дуболом!».

Винниченко, начальник райотдела. Этот был из «варягов», как называли руководителей, что приходили ненадолго, используя эту должность, как очередную ступеньку к вышестоящему посту. В памяти Васильева Александр Иванович почти не сохранился: после прихода на службу Сергея, Винниченко примерно через год ушел на должность заместителя начальника областного Управления уголовного розыска. Вроде бы сдержанный, серьезный руководитель, а более Серега ничего не помнил.

— Ладно, Петр Дмитриевич… Забирай этого бравого хлопца и веди его к себе, проводи все мероприятия — что там у вас положено по кадровым вопросам. Но в половине девятого представь его на планерке, — распорядился начальник.

Поднимаясь на второй этаж здания, Серега вновь подивился насколько крута здесь лестница:

«Помнится, как мы корячили большой, еще дореволюционный сейф по этой лестнице вниз. Как тогда все живы остались, как никого не придавило этой махиной?».

Издавна так сложилось, что первый этаж здания занимали службы и подразделения, которые относились к милиции общественной безопасности, как сказали бы в девяностых и позднее: ГАИ и участковые, детская комната милиции и паспортный стол, вневедомственная охрана и противопожарная служба, разрешительная система и инспекция исполнения наказаний. Кабинетишки были малюхошные и сидеть приходилось друг у друга на головах. Несколько лет назад к основному зданию РОВД сделали пристройку… Даже две пристройки: с одной стороны, и с другой, — двухэтажные, как будто продлевающие здание вглубь двора, и замкнули эти пристройки одноэтажной перемычкой. Получился этакий колодец с внутренним двориком. В одноэтажной перемычке разместили гаражи и склад, а двухэтажные части разбили кабинетами, существенно увеличив их число. Однако сразу же оказалось, что и в этом случае отделение профилактики расширение не получило: участковые продолжали тесниться в одном кабинете, впятером. На их ворчание начальство ответило вполне логично: мол, ваши кабинеты — на обслуживаемых участках, в опорных пунктах милиции. И нечего тут…

Второй этаж более свободно и вольготно занимали привилегированные службы: следствие и розыск, эксперты и БХСС, кадры и бухгалтерия. Ну и все начальственные кабинеты располагались, конечно же, здесь.

Замполитовский кабинет был все тем же, что и помнил Сергей по прошлой жизни. Разве что видом был попроще: сколько впереди еще ремонтов предстоит.

— Присаживайся, сержант… — Шмаков повесил на крюк вешалки фуражку и тяжело опустился на стул, — А личное дело с тобой передали, или мне его еще полмесяца из Управления ждать?

— Со мной, тащ майор! — кивнул Серега и, достав из своей папки большущий картонный пакет, опечатанный сургучными печатями, передал его замполиту.

Вообще-то, это было нарушение — нельзя передавать личное дело сотрудника с ним самим, но Светка постаралась подстраховаться и запечатала «Дело» всеми мыслимыми и немыслимыми способами: и как уже было сказано — сургучом, и несколькими бумажными лентами, наклеенными на все сгибы и швы конверта. На лентах тоже красовались печати, только уже мастичные.

Шмаков, бурча под нос, принялся распаковывать все это «народное творчество»:

— Я пока распечатываю, ты мне расскажи о себе — вкратце, — прогудел он Васильеву.

Вопрос, который еще возник у Шмакова, был задаваем Васильеву уже не первый раз: почему Кировск? И сержант постарался ответить пусть не совсем кратко, но, чтобы и не растекаться мыслями по древу.

А еще через некоторое время Сергей стоял в Ленинской комнате, перед всем личным составом РОВД. Хотя весь личный состав — это было громко сказано. Отпуска, больничные, командировки никуда не делись. И службу в режиме двадцать четыре на семь — тоже тянуть надо, потому здесь сидело человек пятьдесят с небольшим.

Справа от него, на небольшом возвышении, за могучим темным столом разместилась тетрархия: начальник и его заместители. Кроме уже названного замполита Шмакова, присутствовал «зам по опер», майор милиции Федоров Геннадий Петрович, невысокий, плотного телосложения, серьезный офицер. Именно он станет начальником райотдела после Винниченко и пробудет на этом посту долго, аж до начала девяностых. Такое тоже бывает, когда «варяг», ищущий карьеры, вдруг «приживается» на временном месте, пускает корни и уже никуда отсюда не рвется — ему все нравится. В памяти Васильева, Федоров был хорошим начальником: вдумчивый, с хорошим аналитическим складом ума; неплохой политик, умеющий балансировать между интересами правоохранительных органов и местных властей; имеющий «подвязки» в УВД области. И к личному составу относился нормально, с пониманием, шашкой сплеча рубить не торопился. Со временем начали проявляться и негативные черты: стал более вспыльчивым, мог «отстрогать» не разобравшись. Но! Чего даже в этом было не отнять у Федорова: «остыв», поняв, что был неправ, не чурался извиниться перед человеком. В общем, в сравнении с последующими, это был очень неплохой руководитель.

«Правда, в конце восьмидесятых, начале девяностых попивать начал. Но здесь как? Время было такое: тогда многие пытались утопить в водке свое непонимание происходящего, свое бессилие в той вакханалии, что творилась на территории бывшего Союза!».

Третьим замом Винниченко был тоже майор милиции, но уже по фамилии Чупраков. Василий Романович. Называлась его должность — заместитель начальника РОВД по службе. Его обязанности были довольно размытыми, вроде бы все, что касается непосредственного несения службы отдела милиции. Скорее, что-то вроде начальника общественной безопасности будущего: курировал Чупраков все, кроме розыска, БХСС, следствия и кадров.

«Тоже, кстати, предпенсионер, как и Шмаков. У них и отношения меж собой приятельские!».

Лет шестидесяти, коренастый, с изрядным брюшком, товарищ. Также, как и Шмаков, довольно дуболомный и строгий, но все же поумнее приятеля. Что в нем было примечательного: знал Чупраков район — как свои пять пальцев. Не только территорию и населенные пункты, но и большинство начальства — большого и малого. Да и простых жителей знал множество!

«Коренной житель же, здесь понять можно. Иной раз с ним и посоветоваться было не грех!».

Этот был настоящим фронтовиком: честно заслуженных орденов и медалей на широкой груди было немало. Воевал в разведке: сначала в полковой, а потом и в дивизионной. Под рюмочку и хорошее настроение, среди своих иногда мог рассказать такое, что у послевоенного поколения глаза на лоб лезли: головорез, мать его, настоящий головорез. После окончания войны, прослужив еще несколько лет на Западе страны, после очередного ранения в мирные уже, вроде бы годы, вернулся на родину и пришел работать в милицию.

«Несмотря на его характер и властную натуру, уважать дядьку есть за что!».

Опять рассказывая о себе, Сергей посматривал в зал и видел своих сослуживцев, тех, с кем Васильев-старший так или иначе, но отработал все свою жизнь. Разные это были люди, подчас — очень разные. Хорошие и не очень, трудяги и лентяи, которые пошевелиться могут только под воздействием хорошего мотивирующего пинка. Умные, грамотные менты и туповатые служаки… В общем, разные это были люди. И на него смотрели по-разному: кто с ленцой, дежурно приглядываясь — чего от тебя, мил-человек, ожидать, а кто и с прямым интересом. В числе последних были его непосредственные товарищи: участковые инспектора. Сейчас здесь их было четверо, именно городских участковых — сельские собирались один раз в месяц, на подведение итогов работы.

«Юра Ложников, старший лейтенант, ему сейчас двадцать семь. Мой наставник, надежный товарищ и хороший человек. Наверное, один из немногих, кто действительно похож на киношных ментов: умный, внимательный к мелочам, неравнодушный к чужим бедам. Для Юрки всегда было важнее помочь человеку, чем „нарубить палок“. Как он сам говорил, первейшей целью для него являлось, к примеру, найти, кто стащил у бабки старые простыни, сушащиеся на бельевой веревке, чем раскрыть кражу из магазина. Нет, второе он тоже раскрывал, но — приоритет в делах расставлял именно так! Ложникова знала распоследняя собака на административном участке, да и в городе в целом, и долго еще, даже когда он перешел в другую службу, приходили люди и спрашивали в дежурке именно Юрия Владимировича. Показатель, однако! Как было записано в Приказе МВД по участковым инспекторам: „Основным показателем работы участкового является уважение населения, авторитет инспектора на обслуживаемом участке“. Юрка соответствовал этому на все сто процентов!».

Сысоев Сашка, лейтенант. Александр Григорьевич. На год старше Ложникова, он поздно перешел с сержантской должности, несколько лет отработав и водителем, и помощником дежурного. Тоже вдумчивый, грамотный сотрудник. Но — больше себе на уме, сдержанный, лишней работы не любит. Свое дело сделает, однако по сторонам лишний раз смотреть не будет.

Пашка Сергиенко, лейтенант. Тоже из сержантов, по характеру в чем-то схож с Сысоевым, но…

«Хитер, хитер Павел. С ним стоит быть повнимательнее, любит он на чужом горбу в рай въехать. Не подставит в серьезном, но словчить по мелочам — как за здрасти! С хорошим чувством юмора, любит подъелдыкнуть близкого. Но не совсем уж обидно, границы позволенного знает, лишнего не допустит!».

Рядом со знакомыми коллегами сидел…

«Х-м-м… А этот почему здесь? Нет, так-то я его знаю — Степка Городня. Но он же в охране должен работать — то ли командиром взвода, то ли старшим смены ПЦО. Перешел он к участковым, когда Васильев уже уехал в Тюмень. И к возвращению Сергея в Кировск Степки уже не было: он разбился на своем служебном мотоцикле… Году этак в семьдесят девятом, что ли? Чё-т тут не так, какие-то изменения непонятные!».

Городню Сергей знал плохо: до своего отъезда в Тюмень, он лишь изредка пересекался со Степаном по службе: «Привет-привет, пока-пока!». После возвращения, мужики, вспоминая Степку, улыбались, типа распиздяй по службе и хитрован в быту. Но мужиком, по рассказам же, был надежным: прикрыть спину мог всегда.

«Ах да! Он же бабник-потаскун отъявленный. Ебет все, что шевелится. А что не шевелится — считает своим прямым долгом расшевелить и все одно — изъебать! Так что спину ему доверять можно, а вот жену или подругу — никак нельзя!».

Мельник, Николай Петрович, капитан. Сейчас и долгое, очень долгое последующее время — начальник отделения профилактики, он же — начальник участковых инспекторов.

«Что сказать? Хохол. Наглый, хитрый хохол. Если вина — то точно не его, а если заслуги — то только благодаря его чуткому руководству. Подставить подчиненного, чтобы отвести неприятности от себя — всегда! Но сам пакостить не будет. Что еще? Работу знает, это точно — сам лет двенадцать отработал „околоточным“ в Кировске, на разных участках. То есть, опытный работник. С грамотешкой у него… х-м-м… так себе, связываться с чем-то боль-мень сложным никогда не любил, но подсказать что-то — может. При этом засыплет случаями, когда — все без исключения — дураки, а он — д’Артаньян. Дай ему волю, поддакивая и кивая, он дойдет и до рассказов о прямых советах Министру внутренних дел. Любит прихвастнуть, в общем. Но… Но в целом — вполне себе человек. Когда Мельник уже был на пенсии, Васильев с ним общался нормально, почти приятельски!».

Когда Васильев закончил представляться и получил разрешение начальника сесть на место, именно Мельник покровительственно похлопал по спинке свободного сидения рядом с собой типа «Садись сюда!». Серегу дважды приглашать нужды не было, он с облегчением уселся и, обведя взглядом Ленкомнату, задумался.

«А вообще, служба участковых инспекторов милиции формально была создана почти одновременно с окончанием Гражданской войны. Почему формально? Да потому что эти функции исполнялись полицейскими чиновниками и до Революции: околоточные надзиратели работали повсеместно — от Польши и до Дальнего Востока. В Союзе наименование должности неоднократно менялось, сначала — участковый надзиратель, потом — уполномоченный, потом — инспектор. И снова уполномоченный, и снова — инспектор! Никак не могли определиться власти, что более присуще этой 'скотинке» — надзирать и инспектировать, или же исполнять полномочия, которыми ее наделили. Метания продолжались все время существования Советской власти, и даже немного после ее окончания. Впрочем, с уголовным розыском все обстояло примерно так же.

Вот окладец-то и не порадовал. Нет, Васильеву это было известно, но мне, Плехову, как-то… Что ж за власть такая у нас в России, что так своих служивых людей не любит? Ажник сто десять рублей оклад! Ну, сорок еще добавят, когда первоначальное звание придет: младший лейтенант милиции. Только когда это еще будет? Первое звание-то — Москва присваивает, то есть месяца три, а то и четыре — жди и не чирикай! И получится — сто пятьдесят рублей. Не разжиреешь, мля, с такой зарплаты. Пусть будет еще районный коэффициент плюсом — учитывая, что в Тюменской области он составляет двадцать пять процентов от зарплаты — еще тридцать семь рублей с копейками. Итого — сто восемьдесят семь рублей. Х-м-м… А вот хрен там! Забыл про подоходный налог и налог «на яйца». Съедят эти налоги весь этот коэффициент! Будет у тебя выходить, Серега, аж сто шестьдесят рублей. Упасть, не встать! Нет, через два года получишь «лейтеху», добавят червонец — гуляй, рванина, от рубля и выше! И это притом, что обычный шофер или какой другой работяга здесь, в Сибири, за сто семьдесят рублей — еще и подумает, стоит ли вообще связываться?

Слабым утешением являлось то, что сержантский состав тащил службу вообще рублей за сто тридцать — сто сорок. Ну, ладно… Васильев еще молод, не женат. Сто шестьдесят рублей… Пожрать здесь в любой столовке можно копеек за пятьдесят, примерно. Завтрак и ужин… Х-м-м… Кидаем на круг — на жратву будет уходить рубль или чуть больше в день, то есть в месяц… Пусть будет — сорок рублей. Остается сто двадцать… С одной стороны, вроде бы и неплохо, а с другой… Бля! А как здесь женатики вообще живут, на такие-то деньги? Там же и ребятишки в наличии.

Вот другой повод, чтобы подольше не жениться. Серега вон — женился, когда уже стал капитаном. Это второй раз… Первый-то — вообще считать не будем, я уже об этом не раз думал… Ха! Бывшую свою тещу, которая таковой здесь не станет, я уже — того, отодрал. Осталось еще бывшую женушку оприходовать — для комплекта, тык-скыть!

Ладно… Капитаном Васильев получал уже немного за двести: в восьмидесятых ментам зарплату добавляли. Причем не раз добавляли! К «концу времен», которым стал девяноста первый год, Сергей уже получал рублей… Х-м-м… Около трехсот. Все равно печально! Надо идти «ухоронку» откапывать, без нее я как без рук!'.

Мельник несильно ткнул Серегу вбок, шепнул раздраженно:

— Не спи, слушай.

Васильев встрепенулся, уставился в «президиум». Чупраков как раз закончил говорить, и слова взял замполит.

— Ну, сейчас начнется… — послышался сзади чей-то шепот.

Шмаков не стал говорить с места, как предыдущий докладчик. Выйдя к небольшой трибуне, обстоятельно одернул китель и принялся…

«Вот за это его и не любят. Блядь! Зачем эти лозунги? Зачем эти призывы и цитаты из… А какой, кстати, съезд партии прошел? Не помню, надо будет уточнить!».

— И наконец, товарищи… — гулко, как в бочку, грохотал замполит, — Вместе с тем, отдельные наши сотрудники работают спустя рукава. Или же вообще — непонятно чем занимаются! Клименков! Да, я к тебе обращаюсь. А ну-ка, встань, чтобы тебя товарищи видели.

Васильев закрутил головой: из правого ряда кресел поднялся молодой лейтенант в зеленой форме пожарной охраны. Худой, длинный, но уже с усами, реденькой полоской окаймлявшие рот подковой. Встал «лейтеха» и принялся озираться с видом: «А что я? Я ж ничего!».

— Скажи мне, Клименков… Вот ты в Елизаветинку ездил с неделю назад, якобы проверять правила пожарной безопасности в частном секторе. И чего вы там с Градовым напроверяли?

«Витьку Градова я помню. Хороший мужик, веселый, и участковый неплохой. Правда, как у большинства сельских участковых, есть у него недостаток: грамотешки маловато, оттого он бумажной работы не то, чтобы боится, но старается избегать. Как помнится: приедут сельские „Анискины“ в город, вывалят гору материалов перед Мельником — помогай, начальник. Тот, недолго думая, растасует и селян, и их материалы по городским участковым: вместе дорабатывайте материалы, и чтобы результат был! И приходится городским корпеть над горой бумаг, выискивая „жемчужные“ зерна из горы навоза. Но надо отдать должное сельским: „горожанам“ они тоже помогают чем могут — кому машину дров за полцены, кому — мяска кусок, мешок картошки или пару мешков комбикорма, для пропитания домашней живности. Да и случись к ним в гости попасть — накормят, напоют, в баньке попарят и спать уложат. На охоту или рыбалку тоже к ним!».

Пожарный инспектор Клименков пожал плечами:

— Как обычно, все, тащ майор… Проверили печное оборудование, электропроводку, протоколов маленько составили. Градов по своей линии работал: паспортный режим, борьба с самогоноварением…

— Вот-вот-вот… — Шмаков даже помахал рукой инспектору, дескать, продолжай, — Вот здесь поподробнее, лейтенант. Самогоноварением, значит, занимались…

— Нет, товарищ замполит, мы занимались не самогоноварением, а борьбой с ним! — помотал головой «пожарный».

— Ну и как у вас та борьба проистекала?

— Выявили одну самогонщицу, товарищ майор! — браво доложил лейтенант, — Бражку в канаву вылили, акт составили.

— Так-так… А самогонку куда дели?

— Так, это… Частью вылили, а немного я для экспертизы забрал, на пивзаводе же нужно экспертизу сделать, чтобы Градов потом мог протокол составить.

— Да уж… А вот гражданка Марущак обратилась с жалобой, что вы с Градовым бражку вылили, а самогонку — забрали. Так, где экспертизу делали: на пивзаводе или вы с Градовым, как эксперты?

«Лейтеха» поблымал глазенками и решил стоять до конца:

— На пивзаводе, тащ майор!

— Шесть литров самогона ты увез на пивзавод? — пронзил грозным взглядом Клименкова Шмаков.

— Да каких шесть литров? Там всего-то одна трехлитровка была! — возмутился «зеленый».

Винниченко, прикрывшись рукой и посмеиваясь, указал замполиту:

— Петр Дмитриевич! Давай уж, прекращай это все. Мельник!

Начальник Васильева подскочил с кресла.

— Ты проследи, чтобы протокол Градовым был составлен как положено. А эту самогонщицу — в суд, чтобы думала впредь: на кого и за что жалобы писать. Костин!

Теперь уж поднялся со своего места «зеленый» майор, начальник Клименкова.

— Ты, Юрий Данилович, в следующий раз проверяй, во сколько и в каком состоянии возвращаются из рейдов твои офицеры. Так, товарищи… Еще вопросы будут? Нет? Тогда — по рабочим местам!

— Уголовный розыск! Пять минут на перекур и в мой кабинет! — сделал последнее объявление «зам по опер» Федоров.

С некоторым веселым недоумением Васильев смотрел, как рванули на выход опера, лишь дождавшись ухода начальства. С недоумением, потому как хоть и помнил, что так было всегда: розыск как привилегию почитал выходить с планерки сразу после начальства, но детством это попахивало изрядно. Чтобы, значит, не толпиться перед дверью, дожидаясь очереди на выход.

«Еще не хватает веселого крика: 'Кто последний, тот дурак!».

Следом, уже неторопливо, блюдя свой авторитет, потянулись следователи.

«Самая женская сейчас служба в милиции: аж три женщины в подразделении из семи человек!», хмыкнул про себя Васильев, потому что помнил, как стремительно заполнялась женским полом милиция в нулевые, достигнув к моменту его ухода на пенсию двадцати пяти процентного рубежа.

«Двадцать пять — это еще что⁈ К двадцатому году как бы не половину штата женщины замещали!».

Сам Сергей полагал, что ничего хорошего в этом нет: работа в милиции/полиции — явно неженское дело, слишком уж корежит она натуру слабого пола. И кроме того, в «острых» ситуациях никакая женщина не заменит мужика.

«Да уж, Синтия Ротрок — товар штучный!».

Потянулись к выходу сотрудники других служб. Профилактика и пожарные вставать не торопились: так тоже было всегда. Мельник негромко объявил:

— У меня сейчас соберемся, пятиминутку проведем и с новым сотрудником поближе познакомимся.

Пропустив «зеленых», с планерки выходили дружно, всем отделением профилактики.

«Опять интересно: участковые сейчас подчиняются 'заму по опер», то есть заместителю начальника по оперативной работе. Вместе с детской комнатой милиции, «околоточные» и составляют ту самую профилактику.

А в детской той комнате работают сейчас и будут работать еще долго, две оченно интересные мадамы. Одна звалась Татьяной… Танька Молчанова. И Зоя Болотова. Обе еще недавно обучали недорослей в местных школах, но судьба сделала финт ушами — и эти две молодые женщины сейчас этих же недорослей терзают по ментовским застенкам, кровь пьют у юных правонарушителей.

«Кровавая „гэбня“! Низабудим-нипрастим!».

Васильев-то раньше… И-эх! С этими дамами ограничивался легким флиртом, смехуечками и дружеской перебранкой. Что ты — на работе же нельзя! А женщины и впрямь интересные. Вон они впереди идут: Танька — невысокая и худенькая, но попа у нее весьма привлекательная и ножки длинные, красивых форм. Сейчас это заметно, ибо юбка у Тани здорово облегает ее ягодички, да и коротка… Нет, не по самую попу, но красивых коленей подол не прикрывает. Да и на мордашку Танюша хороша: не сказать, чтобы прямо красотка, но весьма симпатичная. И на язык… В смысле, лишний раз ругаться с ней не хочется: отбреет так, что над тобой потом весь отдел потешаться будет.

Зоя — та по-фактурнее: высокая, статная. Там и с попой, и с ногами все в порядке, да и грудь — ух! Уверенная «тройка». И на мордашку Зойка, стоит это признать, красивее Татьяны.

Молчанова — зажигалочка по характеру, а Болотова — этакая флегма, но юные воришки и хулиганы ее почему-то боялись больше. Ладно… Вот и кабинет начальника отделения профилактики. Об остальных статях и привлекательных сторонах своих коллег подумаем позднее!'.

Кабинет начальника отделения профилактики был первым на первом же этаже по правую руку от вестибюля, и номер его соответствовал расположению. Было это служебное помещение хоть и не маленьким, но каким-то несуразным: метра три в ширину и не менее пяти, а то и шести метров в длину — этакий длинный, узкий пенал с высоченными потолками. Меблировка кабинета оставляла желать лучшего: ни функциональности, ни уюта.

«Хотя сейчас большинство служебных помещений именно такое: ни два ни полтора, то есть — ни к душе, ни к сердцу!».

Два стола, составляющие букву «Т»: ближе к окну и чуть левее от входа. В дальнем углу у окна — «гробина» древнего сейфа, в который можно было бы смело запрятать немаленького человека, не будь этот сейф разделен на две части.

«Но и так засунуть туда кого-нибудь вполне получится, если человек небольшой — вон, как Танька, к примеру, если она в каральку свернется!».

Тумбочка с телефонами напротив, по другую сторону окна, платяной шкаф сразу у двери справа, также у двери — только слева — книжный шкаф, который всегда был битком забит различными картонными папками с документацией, отчетами, справками и прочей трихомудией.

«Это уж — как водится! Весь этот бумажный мусор всегда имеет свойство накапливаться. Я и сам в будущем, бывало, соберусь с силами, наберусь терпения, разгребу эти „авгиевы конюшни“, выдохну облегченно: ф-у-у-х, пусто. Ну — почти пусто. Но к концу года смотришь, а шкаф опять битком набит и уже весь этот хлам так и норовит высыпаться, если дверцу открыть неосторожно!».

От платяного шкафа и до самого сейфа вдоль стены были расставлены разнокалиберные стулья. Эту деталь интерьера собирали, похоже, по разным свалкам и помойкам: до того они были неказистые, кривые-косые, да и двух одинаковых среди них никогда не водилось. Именно на этих стульях сейчас рассаживались участковые. Васильев, как самый молодой, логично уселся у самого шкафа.

Мельник, как начальник и хозяин кабинета — понятно, на коронном месте. За вторым столом расположилась Таня, Болотова села рядом, в торце стола.

«Х-м-м… А Танька сейчас, получается, заместитель начальника отделения профилактики? Старший инспектор детской комнаты милиции всегда был замом главного профилактора. Или профилактория? Ладно, замом Мельника, так вроде бы лучше звучит. Ха! Забавно. У Танюшки стол с одной тумбой и никак не закрыт с внешней стороны, то есть сейчас ее красивые ножки на виду у мужиков, а юбка — ух и ко-р-р-о-о-ткая!».

Но участковые никак не вдохновились открывающимися видами — либо были уже привычны к такому, либо стойкие «облико морале».

«Быть может, просто вида не показывают? Так-то я знаю, что здесь монахов вообще нет. Пашка Сергиенко хоть и тихушник, но похаживает налево, это я знаю из той, прежней жизни Васильева. Сашка Сысоев… Примерно, как и Пашка, но иногда может поддержать хорошую и веселую компанию „девочек и мальчиков“. Юрка… Ну, с Юркой-то мы в свое время пофестивалили, да. Он хоть и человек вроде как правильный, но отдать дань женской красоте никогда не чурался, только разборчивым был: хрен когда угодишь с подружками. Степка… Про Степку я ничего не помню, не работал с ним, но судя по хитрой морде — не скопец, эт-точно. Да и отзывы о нем были — те еще!».

Юбка у Болотовой была хоть и уставной длины — пониже коленей, но красивых, полных голеней не закрывала, а когда Зоя села — так обтянула крутые бедра, что Васильев, сглотнув невольно, отвел взгляд.

«Вот про Зойку ничего конкретного сказать не могу: тогда ходили какие-то невнятные слухи, что с кем-то у нее было, но как-то совсем глухо. Могли и приврать мужики, ложью добавляя себе 'очки». Да и считали Болотову всегда какой-то… Странноватой, несколько тормознутой. А Танька… Танька бабёха веселая. Только периоды веселья у него сменялись периодами служебного рвения и серьезности во всем. Так и шатало Молчанову — то какие-то истории с романами, в том числе и с коллегами, то целеустремленность в работе, включая карьерный рост. Уже в девяностые ушла на пенсию с должности заместителя начальника отдела — начальника штаба, подполковником милиции. Между прочим, была единственной в области женщиной — начальником штаба РОВД. Ушла на пенсию и уехала в Тюмень, а потом и следы ее затерялись.

Х-м-м… А уж ни в это ли самое время у Танюши развивается роман с этим самым Мельником? Не помню точно, в каком году, но был еще некий скандальный случай, когда их застукали за этим самым прямо вот в этом кабинете.

С начальником розыска, с Лешкой Гордеевым она еще, помнится, мутила. А ты, мудило Васильев, так и не сподобился Таньке присунуть, все порядочного из себя корчил. А ведь даже был случай, когда на соревнованиях по стрельбе… Не помню, где их проводили. Ночевал в одном номере гостиницы с Танькой. Поднабрались мы, помнится, в тот раз, заняв третье место в области — событие, чё! Отметили, поднабрались и решили возвращаться домой на следующий день. Вот тогда пьяненькая Танька и заявила, что, дескать, все вы кобели, один Васильев приличный человек, потому спать она будет в его номере. Сергей тогда принял это как должное, придурок. А по сути-то… Должно быть обидно: слышать такое мужику про себя, ан — нет.

Не, вы как хотите, а я повторять подвиги того, прежнего Васильева не собираюсь. Так что и Молчановой, да и Болотовой тоже — появись такая возможность — я точно впендюрю!'.

Все эти мысли, промелькнувшие в голове сновидца, уложились в пару-тройку секунд, пока народ рассаживался по местам, доставал свои блокноты и ежедневники и готовился выслушивать начальственные, а оттого и предельно необходимые, правильные речи и наставления.

Мельник пристукнул костяшками пальцев по столешнице, пресекая шепоток Степки:

— Так… Ну что, Сергей Васильев… Ты, давай, расскажи нам про себя поподробнее: нам же вместе службу тащить и работу делать. А то в Ленкомнате оттарабанил все, как анкету зачитал. Так что — давай: где родился, где крестился…

Васильев вздохнул, перевел взгляд с коленок Молчановой на бедра Болотовой, еще раз вздохнул, и — начал.

— Постой-ка… — услышал интересное для себя Юрка Ложников, — Свердловский физкультурный… Разряды имеешь?

Юрка был спортсменом всю свою жизнь: бег и лыжи, футбол и волейбол. И железки в зале тягал, и грушу избивал нещадно. Он вообще был похож на Дольфа Лунгрена, широкоплечий, в меру накачанный, с брутальной, как будто топором высеченной мордой. Только вот ростом не вышел — до ста семидесяти недотянул!

— А как же… — скромно улыбнулся Серега, — Первый разряд по лыжным гонкам. Хотя по диплому-то я тренер по игровым видам спорта…

— Наш человек! — с довольной миной, шлепнул себя по колену Ложников.

Сысоев спросил другое:

— А в армии… Ты какую-то абракадабру произнес: «эс» и еще что-то.

— СМЧМ, — кивнул Сергей, — Специальные моторизованные части милиции. В конце шестидесятых их начали создавать по крупным городам. Их еще называют милицейскими батальонами, хотя, насколько я знаю, в Москве и Ленинграде не батальоны, а полки.

— Ага… — с удовлетворением протянул Мельник, — То есть, в нашем деле не совсем новичок.

Васильев пожал плечами:

— Смотря как… Патрульно-постовая служба была основным нашим занятием.

— Да? А правовая подготовка была?

— А как же⁈ Все административные статьи, которые чаще всего используются органами внутренних дел; Уголовный кодекс тоже, в части касающейся, немного криминалистики.

— А с оружием как? — спросил Сысоев.

— Нормально. Пистолет Макарова, автомат АК-74 — как «Отче наш»! Немного — винтовка Драгунова. Я, вообще-то, в первом взводе первой роты служил…

— И что это значит? — переспросил Мельник.

— Первый взвод первой роты — спецвзвод. Применение оружия, спецсредств, боевые приемы борьбы, задержание особо опасных и вооруженных преступников.

— Ничего себе! — удивился Городня, — Прямо «осназ» какой-то.

— Ну, не «осназ», конечно, — заскромничал сержант, — Но тоже кое-что можем.

— Погоди… А что там Шмаков говорил про правительственную награду? — уставился на Васильева своими светло-голубыми хохляцкими, оттого наглыми очами Мельник.

Серега с досадой вздохнул: «все одно когда-нибудь наружу вылезет!»:

— За действия в составе батальона при пресечении бунта в Н-ском СИЗО Кемеровской области. Медаль «За отличную службу по охране общественного порядка».

— Ни хера ж себе… — вытаращился начальник участковых, пока его подчиненные переглядывались не менее удивленно, — Да у нас во всем отделе ни у кого такой нет.

Женщины существа эмоциональные, то есть интересовало их несколько другое:

— А шрам этот — оттуда, да? — склонив голову чуть набок, внимательно смотрела на Серегу Танька.

— Ну… — кивнул парень, как будто смутившись.

— А это… Просто интересно… У тебя что — глаза разного цвета? Зой… Мне не показалось?

Болотова, внешне с ленцой разглядывающая сержанта, подтвердила:

— Угу-м… Один синий, другой зеленый. Я тоже заметила.

— Ну, это… В госпитале врачи сказали, что такое бывает — после черепно-мозговой…

Мельник всполошился:

— Так у тебя черепно-мозговая травма была? А как комиссию прошел?

Васильев пожал плечами:

— Годен без ограничений. Нас два года натаскивали на рукопашку, там столько раз приходилось по башке получать… Чему там повреждаться? Там же одна кость!

Немудреные шутки в милиции были всегда в цене, и народ развеселился. Однако женщины продолжали любопытствовать:

— А родители у тебя — кто?

Серега решил несколько придержать полную информацию, потому вроде бы и не соврал, но:

— Отец — инженер в мехколонне при строительном управлении. Мать — бухгалтер…

И опять — все тот же вопрос:

— А чего к нам, в Кировск?

Васильев решил придерживаться все той же легенды:

— Да как сказать… В сам Кировск — почти случайно. Попросил в кадрах УВД, чтобы отправили в какой-нибудь районный центр, не в Тюмень…

— Почему не в Тюмень? — приподняла бровь Таня.

«Вот же лиса любопытная!».

— Да, там как… В семье у нас, у мамы — точнее, у нее всегда был в чести мой старший брат. В школе — отличник, спортсмен, комсомолец-общественник…

— А где он сейчас? — «Не говорили тебе, Танечка, что любопытной Варваре, на базаре нос оторвали!»?

— Как раз сейчас он заканчивает Ленинградскую военно-медицинскую академию. Родители уехали на выпуск…

— Ага… А дальше? — поддержала в любопытстве подругу Болотова.

— А что дальше? Старший брат, значит, везде и во всем пример… Я в Свердловск уехал, в физкультурном учиться. Потом сразу — армия. И вот — здесь…

Зоя засмеялась своим грудным, памятным еще с прошлой жизни смехом:

— А ты, получается, сбежал от мамаши, неслух?

— Все верно, так и есть! — кивнул парень.

Женщины, посмеиваясь, принялись о чем-то шептаться, а потом Танька спросила:

— А рост у тебя какой?

— Сто восемьдесят четыре…

— Ну, хоть еще один высокий мужчина в отделении будет, — хмыкнула Болотова, — А то все одни шпендели.

— Это кто шпендель? — возмутился Городня, — За сто восемьдесят, если, так это верста коломенская.

— Это ты меня верстой коломенской обозвал? — опешил начальник отделения.

Мельник и впрямь был высок, и Степка смутился, принявшись оправдываться, что, вообще-то, средний рост мужчины — это до ста семидесяти пяти. Но в чем-то Сергей был согласен с Городней, а Зоя была неправа — те же Сысоев и Сергиенко были около среднего роста или чуть выше. То есть, вполне нормального роста были парни в отделении профилактики.

«Наверное, она по себе судит: с ее ростом, с ее статями Городня или же Юрка — курам на смех. И даже Сашка с Пашкой смотреться не будут!».

Наконец, Мельник, потирая подбородок, сказал:

— Ну ладно, поговорили, познакомились… Ты это, Ложников… Бери-ка молодого к себе стажером. Будешь, значит, наставником: расскажешь, покажешь ему все, с документами ознакомишь, с людьми познакомишь. А после стажировки будем решать, какой участок за ним закрепить.

Юрка грустно вздохнул, но согласился: он всегда был «крестным» у вновь назначаемых участковых. Самый грамотный из городских «околоточных», самый работоспособный… А скорее — самый безотказный из всех.

«Кто везет — на том и едут. Так было всегда!».

Под конец планерки в кабинет ворвался уже упоминаемый Гордеев Алексей Леонидович, капитан милиции, начальник отделения уголовного розыска. Сунув руку Васильеву, коротко буркнул:

— Алексей! — и не слушая ответа, громко объявил, — Мужики! Женя Кислый нужен — вот так вот!

Провел кистью у себя под подбородком.

— Затихарился где-то, сучий потрох. Так что: притащить, оформить на «пятнаху». Потом мы сами разберемся. И это… Кто отличится — с меня пузырь!

Собрались уже расходиться, когда Степка как будто мимоходом спросил у начальника:

— А чё — мотоцикл Эрика новенькому отдадут?

Как говорится, возникла немая сцена — на пару секунд. Мельник негромко пробормотал:

— Мля… Мотоцикл же!

Подлил масла в огонь Пашка Сергиенко:

— Петрович… Я видел — Глущенко мотоцикл Эрика в свой гараж закатывал.

— Глущенко? — было явственно видно, как уровень возмущения в глазах Мельника резко устремился ввысь, — Какого хера⁈

Сергиенко молча пожал плечами, мол: «я здесь при чем?».

— И ты молчал? — с прищуром уставился на Пашку начальник.

— Я тебе говорил, Петрович… Дня три назад, в дежурке…

— Подтверждаю! — вмешался Сысоев, — Пашка тебе говорил, я сам слышал.

— Бля… Ну, закрутился! А вы напомнить не могли? А ну — пошли разбираться! — скомандовал Мельник и рванул к выходу.

— Юр… — негромко обратился к Ложникову Сергей, — А в чем дело? А то я не понимаю…

— Эрик Гинтер… Наш старший участковый до недавнего времени, ты, кстати, на его освободившееся место пришел…

— Старшим участковым? — удивился Васильев, — С чего бы это?

— Да не старшим! — с досадой поморщился Юрка, — Просто на свободное место. Да и ладно, потом объясню… Так вот… Эрик перевелся в ГАИ. А у него мотоцикл был, как у участкового… Там не мотоцикл, а игрушка. Не новый, но очень ухоженный, Гинтер с него пушинки сдувал. Эрик его хотел с собой забрать, на свою новую должность, но здесь уже Мельник встал на дыбы — мотоцикл участковых, а потому — не хрен! Разругались они — вдрызг! Эрик в сердцах загнал «коня» к нам в гараж, а ключи на стол в дежурку кинул.

— А Глущенко — кто? — сделал вид ничего не понимающего салаги Серега.

— Глущенко… Глущенко, Серега, это такой геморрой для всего отдела, что… Хохол он, самый натуральный хохол! Ну и по совместительству — старшина отдела.

— Старшина отдела — хохол… — пробормотал Васильев, — Мля… И как вы еще голыми не ходите?

Ложников усмехнулся:

— Вот! Ты — понимаешь.

— И получается, что мой мотоцикл какого-то хера к себе в гараж укатил этот самый Глущенко? Пиздец! А ну-ка, пошли быстрее… — и Васильев потянул наставника за собой.

Даже не знающий, в каком гараже ставят мотоциклы участковые, человек мог без труда определить, куда им было нужно: крик в том боксе стоял до небес! Орали друг на друга капитан Мельник и невысокого роста коренастый тип, с модными в эпоху Александра Освободителя бакенбардами — почти сросшимися с усами подковой. Тип был одет в милицейскую форму со старшинскими погонами. Выражений и та и другая сторона не выбирали. За происходящим с неподдельным интересом наблюдали Сергиенко, Сысоев и Городня. Разница была в том, что Сысоев и Сергиенко свои улыбки старались спрятать, а Степан происходящим наслаждался неприкрыто, даже в носу ковырялся, сохраняя улыбку на лице.

«Помню я этого Глущенко — наглец Величайшей пробы. Получить у него форму было сродни прохождению всех кругов ада, у старшины никогда и ничего не было: совсем никогда и абсолютно ничего! При этом начальство всегда было одето с иголочки. Неплохо одевались еще некоторые начальники служб, и совсем-совсем отдельные сотрудники. Всем прочим приходилось перенашивать форму по два, а то и более сроков. Периодически Глущенко затихал в своей деятельности, и „менты“ начинали одеваться поприличнее, порой же распускался до предела, и тогда с вещевым довольствием наступали совсем черные времена. Все зависело от начальника РОВД, конечно же! Озаботится начальник видом личного состава хоть иногда, и старшина ходил присмиревший; плевать начальнику на внешний вид подчиненных — пиздец, суши весла, чеши грудь. Видимо, Винниченко — за кучей повседневных хлопот забыл, что людей нужно еще и одевать!».

Васильев выждал, пока дискутирующие стороны возьмут паузу для набора новой порции воздуха, и, как будто ни к кому не обращаясь, спросил:

— А что — так можно, что ли?

Сысоев и Сергиенко удивленно повернулись к нему, и даже Городня прекратил на секунду ковыряться в носу. Мельник тоже покосился.

— Что — можно? — не выдержал Сашка Сысоев.

— Ну-у-у… Сержанту капитана с хуя на хуй чихвостить, — Сергей пожал плечами, — У нас в батальоне такого не было и быть не могло.

— Ты, сопляк, слепой? Я старшина! — Глущенко покосился на свой погон.

— Ты, вообще-то, мудак, а не старшина. Тащ ктан… — обратился Васильев к Мельнику, — Может — того?

— Чего — того, Васильев? — поморщился начальник отделения.

— Ну-у-у… По ебасосу!

— По… Чему? По ебасосу? По какому ебасосу? — опешил капитан, и даже Глущенко чуть повернул голову в сторону «сопляка».

— По наглому старшинскому ебасосу, конечно же, — терпеливо разъяснял Сергей не понятые начальством моменты, при этом демонстративно повел рукой, — Посудите сами — лампочки тут тусклые, да и мало их. Железяк же здесь, в гараже — куча, вон — под ногами валяются…

Васильев легонько пнул какую-то железку непонятной, но сложной конструкции.

— Зашел товарищ старшина по делам в гараж, не заметил препятствия и — упал…

Городня заржал:

— И так — восемь раз!

— Да вы совсем охуели, околоточные… — не выдержал обсуждаемый «товарищ».

— А что? Нас здесь шестеро, и все как один подтвердят, что все так и было. Травма на производстве, однако. Побудет на больничном пару недель, впредь будет внимательно под ноги смотреть, — не обращая внимания на старшину, продолжил Васильев.

В гараже повисло молчание, видимо, присутствующие размышляли над предложенным планом «курощения» старшины, сам же «виновник торжества» раздумывал о том, как бы съебаться подальше, пока ветер без камней. Это Васильев так подумал, но не был уверен, что в голове Глущенко бродят именно такие мысли.

— В общем, Гриша, кати мотоцикл назад, — почти по-доброму предложил Сысоев.

Старшина с чувством плюнул себе под ноги и направился к выходу. Васильев, стоявший в проеме приоткрытых ворот, посторонился, пропуская, но пакостный хохол, проходя мимо, попытался двинуть его плечом.

«Дурилка картонная!».

Глущенко вдруг споткнулся и со стоном начал валиться вперед.

— Ну вот! Все, как я и говорил! — радостно воскликнул Серега, — И даже железки под ногами не было — на ровном месте!

«А всего-то — ткнуть легонько тремя пальцами в печень. Эх, товарищ ротный, насколько вы правы были, задрачивая нас на занятиях: в жизни, мол, всякое пригодится. Большущий вам рахмат за науку!».

В Российской империи и даже раньше, народ по территории мала-мала шарохался всегда: с севера на юг, с запада на восток. Ну и в обратном порядке — аналогично. Кто в поисках лучшей доли, кто — по принуждению разному. Однако массовым этот процесс стал в конце девятнадцатого века, и — еще больше — на протяжении всего двадцатого. Здесь и столыпинская реформа, и революция с последующей Гражданской войной. Ну и особо массово — в период Великой Отечественной и после нее. Да и стройки же огромные, повсеместно происходящие в стране Советов! В общем, «все смешалось в доме Облонских». Наверное, поэтому на территории Сибири можно было встретить представителя абсолютно любой нации и народности.

«Зулусов у нас нет, не водятся они здесь — ибо холодно. Даже той зимой, когда листья зеленые!».

Потому-то Васильев ничуть не удивился, когда услышал имя и фамилию: Эрик Гинтер. Ну и чего? Немцев здесь с определенного времени было много. Но с Эриком этим все было непонятно: вроде бы имя и фамилия — немецкие, а сам он и родные его — откуда-то из Прибалтики. Да Васильеву, честно говоря, это было «фиолетово». Гинтера он помнил по прошлой жизни: высокий, поджарый блондин с постоянно постной мордой. Когда другие хохотали, держась за животы, Эрик лишь чуть-чуть искривлял губы: это у него обозначало безудержное веселье.

«Как он умудрялся с таким чувством юмора и с такой мордой баб менять как перчатки — тайна великая есть! Но что было, то было, бабником Гинтер был преизрядным!».

Возможно, на дам действовала его общая брутальность и подчеркнутая чистоплотность? Ношение форменного обмундирования Эриком можно было ставить в пример. Да и морда, честно сказать, была вполне мужественной, из тех, что бабам нравятся.

«Гинтер, Лантарев и еще один поц — Коля Баранов были из 'шестидесятников». Нет, не из ребят с рюкзаками и гитарами, в грязных и прожжённых свитерах, а из тех, кто хрущевский «миллион двести». Сокращенные армейцы, то есть. Если быть точным, все трое в армию из разных училищ выпуститься не успели: на каком-то курсе их выстроили на плацу, вручили погоны младших лейтенантов и — под зад коленом, «в народное хозяйство!».

Учились они в разных училищах, но трудоустроившись в Кировском райотделе, как-то сошлись, составили малую группу «армейцев». Сошлись на почве общей беды с сокращением, не иначе, так как по жизни люди были довольно разные. Вот еще что было в них общего: форму они любили и носили ее даже с некоторым шиком.

«Матвейчев Коля еще был из „сокращенных“, но тот до сокращения был обычным „сверчком“ в частях!».

Так вот, наций и народностей в той Сибири было — как конь насрал. Насколько Васильев знал статистику, правда — недалекого будущего, основной массой, как и везде в РСФСР, были русские. Но на втором месте — кто бы мог подумать, да — всяческие выходцы из хохлов, то есть переселенцы разных времен из малоросских губерний, позже — областей.

«Но следует заметить, что половина все этих людей, чьи фамилии заканчиваются на »-енко', уже давно пишут себя русскими!'.

Потом, если память не изменяла, шли представители коренных народностей — татары, ханты и манси. Ну и далее, по нисходящей: белорусы, немцы, латыши, литовцы, эстонцы…

«И несть им числа, и имя им легион!».

Смешанное население преобладало в городах и наиболее крупных селах, а вот села поменьше и деревни — вполне встречались одного национального состава.

— Блядь! Ворота-то откройте, ироды! — послышался со двора злой голос старшины.

Васильев распахнул обе воротины, а Сысоев и Сергиенко принялись помогать Глущенко закатывать мотоцикл «на родину». Когда «стальной конь», он же — мотоцикл «Урал», он же М-72, в желто-синем милицейском окрасе занял место в боксе, старшина снова сплюнул на пыльный бетон пола, бросил в сердцах:

— Нате, забирайте… — и собрался выходить из гаража.

— Стопэ! — рявкнул Серега и пояснил удивленно уставившимся на него коллегам, — А осмотр? А акт приема-передачи? Кто ж так материальные средства передает?

— А я его на себя не принимал! — ехидно усмехнулся Глущенко.

— Но забираем-то мы его — у тебя! — поднял палец вверх Васильев, — Не хочешь? Так, я сейчас рапортец на коленке состряпаю, да начальнику его подам. А в рапорте том будет значиться, что принял я от старшины райотдела раму от мотоцикла «Урал» — одну штуку, а более на ней ничего не было. И капитан Мельник мне тот рапорт завизирует…

Мельник, стоявший здесь же, хмыкнул, но отрицать не стал.

Глущенко от души выматерился, пробурчав в конце:

— Откуда только такие молодые да ранние берутся?

— Ай, милай… — придурковато шлепнул себя по коленям Серега, — Не поверишь — из тех ворот, откуль и весь народ!

— Да на месте там все… — с досадой пробормотал старшина.

Сам Васильев был — как тот грузин из анекдота про любовь и помидоры: «Ездить научили, ремонтировать — не научили!», потому попросил участковых:

— Мужики! Вы бы посмотрели, а то я ж его первый раз в глаза вижу.

Степа Городня сразу ткнул пальцем:

— Мигалки нет… И это… Сирена снята.

В указанном Степой месте на передке коляски мотоцикла имелась небольшая дырка, в настоящий момент некузяво залепленная черной матерчатой изолентой.

«Штатный комплект милицейского мотоцикла „Урал“ включал в себя сирену, работающую от вала отбора мощности. А вот мигалка…».

— Мигалка участковым не положена! — как отрезал старшина.

— А старшинам она по штату положена, да? — засмеялся Васильев, — А вообще… Мотоцикл старшине отдела разве положен?

— А это — не твое дело, щенок! — ощерился Глущенко.

— Ты, дядя, за базаром следи, ага. А то, не ровён час, оступишься снова, да посильнее сбрякаешь, — цыкнул зубом Серега, — В общем… Пока не началось — тащи мигалку и сирену. Укомплектуем мото как положено, а потом будем смотреть дальше.

Пока матерящийся сквозь зубы Глущенко ходил в свой склад-гараж, Сысоев, почесывая затылок, засмеялся:

— Так это правда, что ты вчера Гарика и Плотного в кабаке уронил? — и пояснил недоумевающим товарищам, — Я до планерки в трезвяк забегал, узнавал — нет ли моих клиентов, ну мне Васек и рассказал, что, мол, новенький у вас появился, да дерзкий такой…

Городня пренебрежительно фыркнул:

— Ну, Гарика, допустим, уронить — невелика победа.

— А Плотного? — насмешливо покосился на Степу Пашка Сергиенко.

— Ну… Плотного — да, уронить сложнее, — признал Степка.

Потом они со Степкой и Сысоевым восстанавливали «убранство» транспортного средства, порушенное алчным Глущенко. Остальные коллеги разбрелись по делам.

— А ты чего — как в Кировск приехал, сразу в кабак побежал? — расспрашивал Васильева Городня.

— Да с чего бы? — возмутился Сергей, не желающий, чтобы его с первого дня определили в выпивохи, — Пока устроился, пока все отмыл, прибрал в комнате… Жрать захотел, а Спирька мне сказал, что все, дескать, закрыто — воскресенье же. Говорит — только в кабак. Ну я и пошел поужинать. А там эти двое…

— А поселили тебя куда? — спросил Сашка Сысоев, крутя гайки.

— В эту… Как ее? В гостиницу коммунхоза.

Коллеги переглянулись и расхохотались.

— Чё опять-то? Чё вы ржете? — обиделся, не понимая причины смеха, Васильев.

Сысоев, продолжая посмеиваться, промолчал, весь погруженный в ремонт, а Городня, усмехаясь, спросил:

— Тебя это… Тебя еще Рашида не изнасиловала? — и снова заржал, жеребец стоялый.

Сергей подумал, почесал в затылке и решил не признаваться:

— А что — должна была?

Сысоев притворно вздохнул:

— Сдает Рашида, сдает… Возраст, опять же.

— Да? — не поверил Степка, — Ну, может быть… Там, Серега, заведующая… Ну, ты ее видел. Рашида…

— Ну да, Рашида Зиннуровна, так она мне представилась.

— Вот-вот… Она еще несколько лет назад была… Эта… Милицейская подруга, во! Всеобщая, притом.

Сашка поднялся на ноги, аккуратно, чтобы не испачкать формы, достал сигареты и закурил. После чего сказал:

— Ну… Всеобщая — это ты, Степа явно брешешь. Но — да, ментов она сильно любила. Только все больше тех, у кого погоны посерьезнее. Шмаков наш там, говорят, не раз отмечался. Да вон — Мельник был очень даже любителем в ту гостиницу нырнуть.

Городня опять расхохотался:

— Ага… В гостиницу… В Рашиду он был любителем нырнуть!

Общими усилиями мотоцикл был приведен в готовность к «бою и походу». Кик-стартер показался Сергею жестковатым, норовил дать сдачи заводящему, но, в общем-то, «моцик» тарахтел ровно, глуховато, солидно.

— У Эрика не забалуешь, — кивнул Сысоев, — Он вообще этот… Ну, чтобы все блестело, как у кота яйца, и работало, как в наставлении написано.

— Перфекционист? — переспросил Васильев.

— А, ну да, он самый! — подтвердил Сашка.

Городня посоветовал:

— Ты Эрику пузырь поставь, что ли — за мотоцикл. Очень уж он переживал, когда Мельник заставил его отдать.

Сергей подумал немного и согласился:

— А что? Законно. Только… А когда у нас, мужики, получка? А то у меня с деньгами как-то…

Степка хлопнул его по плечу:

— Двадцатого, дружище, двадцатого у нас — аванец, а пятого числа «день чекиста», то есть — получка. Ты еще и проставиться должен будешь, понял?

— «Входную» проставить — дело чести, доблести и геройства! — в шутку напыжился Серега, — Только… Что мне там заплатят-то — двадцатого… Я ж тут и отработаю всего несколько дней.

Сысоев подмигнул:

— А ты с Людкой, бухгалтершей нашей договорись: она тебе аванс в полном объеме выдаст, а из получки — высчитает.

— А что — так можно? — удивился Серега.

— Можно, можно… У нас бухгалтер — баба нормальная, с понятием, да и Винниченко мужик хороший, ничего не скажет.

С транспортом в милиции вообще было… Не очень-то. С автотранспортом — вообще печально. На весь райотдел насчитывалось… «Двадцать первая» «Волга» начальника отдела, причем далеко не новая, очень даже поюзаная кем-то в Тюмени. В дежурке имелись: ГАЗ-69, длиннобазый, с металлическим кузовом, да почти умершая «двухкабинка», на базе ГАЗ-51. «Четыреста восьмой» «Москвич» у гаишников, автомобиль «Спецмедслужба», ГАЗ-52 с будкой — в медвытрезвителе. Какая-то машина была еще в охране. И… Пожалуй, все! Потому мотоциклов было много: они были у участковых, они были в ГАИ, они даже у розыска были. Мотоциклы «Урал» хорошая техника, в одном лишь она — не очень! Зимой, то бишь…

«Да-да… Менты в Союзе гоняли на мотоциклах даже зимой. Но! Одно дело кататься на мотоцикле по служебным вопросам в январе — где-нибудь в Сочи, и совсем другое дело — севернее Тюмени. Здесь и при минус двадцати пропадает всяческое желание садиться верхом на верного „росинанта“, а уж при минус сорока… Может получиться удачная попытка быть похороненным под дружеский залп товарищей — от скоропостижной чахотки!».

Потому до самой кончины Союза, милицией использовалась некая схема привлечения к работе стороннего автотранспорта: по согласованию с райкомом партии, автотранспорт с водителями по графику предоставляли организации и предприятия города. Но так как у каждого были свои проблемы, транспорт этот предоставлялся охотнее в выходные дни или же — по вечерам. Его менты и называли: привлеченный транспорт, или просто — привлеченные.

«Получше было с транспортом у сельских участковых: нормальный участковый всегда мог договориться с руководством колхоза о выделении ему какого-нибудь потрепанного, но вполне еще живого „газика“. Нормальный сельский участковый, м-да… Ненормальные участковые на селе, как правило, не задерживались — не та это должность!».

— Смотри: вот КУЗ, то есть Книга учета заявлений, — наставлял его Юрка Ложников, — Сюда дежурный, а, скорее всего, придется тебе это делать самому, заносит все данные по заявлению о преступлении. Видишь, как ведется Книга? Здесь ничего особо сложного нет, нужно просто не торопиться: пошагово, аккуратно вносить данные в соответствующие столбцы. Результатами регистрации, после первоначальной проверки по заявлению, станут либо возбуждение уголовного дела, либо постановление об отказе в возбуждении такового. Это — ЖУИ, то есть Журнал учета иной информации. Сюда вносятся данные обо всем прочем: входящие звонки, что хоть немного напоминают преступление, сообщение из приемного отделения больницы о поступивших пациентах с телесными повреждениями, рапорта сотрудников милиции… Много что еще! Постепенно освоишься. Да у дежурного спросишь, в случае чего — он подскажет. Это… Это Книга регистрации административных протоколов…

— Добрый день, Ниночка! — поприветствовал секретаря Юрка, когда они вдвоем ввалились в секретариат отдела, пояснил женщине, — Вот — наш новый участковый: Сергей Васильев. Знакомлю его, объясняю, что, где и как… Серега! Каждый день… Но не реже раза в неделю…

Миловидная женщина средних лет с ленивым любопытством разглядывала молодого сержанта. На слова Ложникова «не реже раза в неделю» фыркнула и певуче протянула:

— Потому как разгильдяи вы, участковые! Раз в неделю, ага… А сроки? Придет он раз в неделю, а письмо или заявление уже дней пять как здесь валяется. И что? Успеет он в нем разобраться, и в срок ответить? Вот всегда вы так…

Юрка примирительно улыбнулся:

— Ну за что ты, Ниночка, так к нам, к участковым… Бывает, да. Но не постоянно же!

«Ни хрена ж себе у нее задница! Да и грудь… Писец просто!».

Стажер пытался вполуха слушать наставника, а сам все косил, косил на «достоинства» секретаря. Васильев помнил Нину Андреевну — она всю жизнь проработала в отделе, но в памяти почему-то она была уже полной, даже с излишком, женщиной в возрасте. А здесь… Лет тридцати с небольшим хвостиком и стати, очень аппетитные стати. Светлое легкое летнее платье в мелкий цветочек было пошито из какой-то чуть отливающей ткани — как бы не из шелка. И очень выгодно облегало… Видимо, его интерес был настолько явственен, что женщина чуть слышно насмешливо хмыкнула и, отведя плечи назад, потянулась всем своим пышным телом, обрисовывая «верхние девяноста».

«Какие, на хрен, девяноста⁈ Здесь все… х-м-м… сто двадцать будут!».

Ложников же всего этого великолепия не замечал, продолжая принимать «входящую корреспонденцию» и негромко разъясняя Васильеву отдельные нюансы. Секретарь еще раз потянулась, встала и, пройдясь по кабинету, подошла к подоконнику.

«М-да… Есть женщины в русских селениях… И ведь не толстая, совсем не толстая, а такая… Крупная в бедрах и выше. И талия у нее имеется. Ростом, правда, метр с кепкой!».

Женщина, как будто прочитав его мысли, постояла у подоконника в раздумьях, а потом наклонилась, опустилась на подоконник, опершись на локти и выглянула в распахнутое окно. Платье, и так не длинное — чуть ниже коленей, поднялось существенно, оголив не только полные голени, но и часть бедер. А уж как облегало это платье шикарную задницу — Васильев чуть не задохнулся, забыв, как дышать!

«Вот это вид! Вот это… Как она раком-то стоит, как стоит⁈ Охренеть!».

Ложников, почувствовав какой-то подвох, глянул на Сергея и перевел взгляд на шикарную картину, брови его подались вверх.

— А что, Юра, как там погода сегодня? А то я сижу, сижу в кабинете и не выходила-то ни разу за день… — опять нараспев спросила женщина у Ложникова, не оборачиваясь.

Юрка покусал нижнюю губу и машинально ответил:

— Да вроде бы ничё так… Облачно, правда… Как бы к вечеру дождь не влупил.

Наставник ткнул Сергея вбок и кивнул тому на выход.

— Эй, мля… Очнись! — ощерился, развеселившись, Юрка, спускаясь по лестнице, — Ты это… Серега! Даже не вздумай, понял. Ни хрена не получится, а проблемы огребешь полной мерой.

Перед глазами же новенького все стояла картина…

«Как она стояла, а?».

Уже в кабинете участковых наставник встряхнул Сергея за плечи, рассмеялся:

— Ты в обморок не брякнись, Васильев! И это… К Нинке даже не вздумай подкатывать, понял? Понял, я спрашиваю?

— Да понял, понял… — придя в себя, буркнул Сергей, — А-а-а… А почему?

— Ну-у-у… — Ложников задумался, вроде как: говорить, не говорить, но потом выдал, — Нинка… Она в последнее время вознеслась сильно. Раньше-то она вполне компанейской бабенкой была, веселая такая… У нас раньше майор Дорофеев был начальником. Сложный человек, но была у него идея-фикс: все праздники гулять всем отделом. И 23 Февраля, и Восьмое марта, а уж День милиции — само собой. И летом всем отделом на Тобол выезжали не раз. Понятно, что прямо уж всем отделом не получалось, и уж тем более — как он требовал — с семьями… Но все-таки компашка всегда получалась приличная, веселая. Так вот, Нинка… Ну, ты понял? С Дорофеевым она… И здесь ее понесло. Ну и про Винниченко тоже слушки ходят. В общем, баба нашла себя… Характер у нее испортился: высокомерная стала, наглая, хамит нередко… Так что — не вздумай!

Основное время Васильев проводил с Ложниковым: прочие участковые, появившись с утра в отделе, разобравшись с ночи доставленными нарушителями и пьяницами, получив почту и «ценные» начальственные указания, сваливали на свои участки, появляясь к вечеру и то — не каждый день. На вопрос Сергея об «опорнике», Ложников повел рукой:

— Так это и есть мой «опорник». У меня же участок в центре, весь центр — мой. А отдел у нас где? В центре же. Так что — вот!

Вся территория Кировска была разделена на пять административных участков, и участковых, следовательно, в городе было тоже — пять. Границы этих самым территорий были определены странно: вроде бы по всем Приказам МВД на «земле» должно проживать не более четырех тысяч жителей…

«А на старшего участкового — не более двух с половиной тысяч!».

Однако это выдерживалось не всегда. Точнее, почти всегда не выдерживалось: много было нюансов, которые вносили свои корректировки. Здесь и протяженность территории, и количество разного рода учреждений и предприятий, и сложность криминогенной обстановки…

«Да что говорить? И в будущем это всегда было головной болью и причиной споров и постоянного передела границ!».

Еще одной, не самой приятной новостью для Сергея стала та, что «потолки» по специальным званиям сейчас… Х-м-м… Смешные!

«Блядь! А я уже и не помнил, что сейчас „потолком“ для подавляющего большинства должностей стало звание старшего лейтенанта. В будущем-то — вполне до „подпола“ дослужиться можно, даже не являясь начальником отдела или его замом. Да уж… А сейчас — два года от „мамлея“ до лейтенанта, три года — от лейтехи до старлея, четыре года… Если встанешь на должность старшего! Четыре года от старлея до капитана. То есть, девять лет и — все! Служи, мля, капитаном до самой пенсии, все оставшиеся двадцать лет. А то и больше! Нет, есть чисто гипотетическая возможность получить майора — по представлению начальника и при поддержке УВД — на ступень выше звания по должности. Министерский приказ нужен, однако! Но я даже не знаю, какой подвиг нужно для этого совершить. Причем не разово — за разовый подвиг дадут премию или ценный подарок… Ага, часы настенные с кукушкой! То есть, нужно, как тот Мюнхгаузен, включить в свое ежедневное расписание совершение подвига — ежедневно, мля! Сейчас майоров в отделе ровно три — по количеству замов у начальника. А в будущем? А в будущем майоров тех было — как собак нерезаных. Основное звание у офицеров по выходу на пенсию!».

Васильев с утра до вечера штудировал должностные инструкции, приказы и Наставления.

«Блин! Хорошо, что память молодая — впитывает все как губка!».

— Вот! Особое внимание удели, — Ложников ткнул пальцем в принесенный им документ, — Приказ «ноль три» семьдесят третьего года: основания к применению огнестрельного оружия. Чупраков у нас зверюга в этом отношении — требует, чтобы знали наизусть, чтобы от зубов отскакивало!

— Юра! — улыбнулся Васильев, — Я этот Приказ два года подряд штудировал, как монах Псалтырь. На каждом разводе на службу его знание проверяли.

— Точно! — шлепнул себя по лбу наставник, — Все забываю, где ты служил. Но все равно: повтори, чтобы не облажаться. Говорю же — Чупраков зверь во всем, что касается службы.

Во все времена — специфика работы, не иначе — менты обильно вплетали в свою речь элементы блатной фени: «С кем поведешься, от того и наберешься!». Правда, чем выше поднимался сотрудник по служебной лестнице, тем меньше он «блатовал», появлялось понимание того, что диковато смотрится это, и слышится из уст офицера милиции высокого ранга, да и культура сотрудника росла — тоже не поспорить. Но таких — успешных в карьере — было немного.

«С возрастом тоже приходит понимание и осознание стыдности „обезьянничать“ у „контингента“. Но у некоторых такое понимание не приходит до самой пенсии и даже — после нее. Послушаешь такого пенсионера МВД — ну чистый урка, семь ходок по „сто второй“!».

Мельник ему еще подсудобил: потребовал, чтобы Васильев, как стажер, дежурил в следственно-оперативной группе со всеми участковыми. То есть, днем он работал с Ложниковым, а по вечерам — с кем доведется. Сергей понимал, что это одновременно и проверка ему, и тест на выносливость. Ну и способ ускоренного вхождения в должность. Понимал и оттого не возмущался, хотя выматывался к вечеру изрядно. Кражи, «телесняки», драки… К вечеру выезды на простых «семейников», как называли семейных дебоширов, казались уже чистым отдыхом.

Все это время Серега и питался как собака — наскоро, хватая куски на лету. Мужики подсказали, что рядом, буквально в паре кварталов, имеется неплохая столовая, где за полтинник можно вполне серьезно подзаправиться. Все не в кабаке, а то Васильев недотянул бы финансово до аванса. Так что днем — вполне сытно и вкусно, а по утрам и вечерам — как придется. Ложников попытался зазвать его к себе на обед или ужин, но Сергею было неловко: Юрка жил небогато, в однокомнатной квартирушке, выданной райисполкомом, на втором этаже бревенчатого дома. Сам Юрка, его жена и две маленьких дочери… Супруга Ложникова, Лена, работала в библиотеке. А какие зарплаты в библиотеках? Ото ж… Практически, на одну зарплату участкового жили четверо. То есть, объедать товарища он не хотел. Ну неловко ему было, вообще никак!

Начальник отделения периодически заходил, интересовался. Да и просто — приглядывался, Сергей это чувствовал отчетливо. Но не только Мельник оценивал его, внимательно следили все: от сотрудников, с кем доводилось вместе выезжать на происшествия, до дежурных смен. И здесь Васильев тоже понимал коллег: нужно же им знать, чего ожидать от новенького, стоит ли ему доверить спину, не придется ли переделывать за него работу.

«Ничё! Прорвемся!», — стиснув зубы, бормотал про себя новоиспеченный участковый инспектор, — «Привычка нужна, привычка. Сейчас у меня, считай, курс молодого бойца, как в армии!».

Суматоха первой рабочей недели, когда Васильев не по своей воле чувствовал себя как та пробка, что в каждой бочке затычка, подходила к концу. Физически-то он вполне тянул, но вот… Форменных рубашек, которых он брал с собой три штуки, оказалось категорически мало, срочно нужна была всеобъемлющая «постирушка».

'Жара стоит, на грунтовых улицах города, которых здесь большинство — пыль по щиколотку. Хочешь не хочешь, а к вечеру воротник рубашки уже далек от чистого. И как ни крути — круги подмышками от пота — тоже фу-фу-фу!

И бриджей с сапогами я с собой не брал, а «Урал», зараза такая, как ни осторожничай, все одно то здесь маслицем капнет, то здесь чем-то брызнет. В общем, брюки тоже надо стирать, причем — в бензине сначала, чтобы масляные пятна вывести. А они, штаны то есть, от такого обращения линяют зверски, весь вид с них сходит. Не просто так даже в США полицейские — патрульные мотоциклисты и в двадцать первом веке тащат службу в бриджах и сапогах.

Да и… Если честно! Устал немного, мне бы постираться да выспаться по-человечьи!'.

Все это время Рашиду он не видел: уходил — еще восьми утра не было, приходил — хорошо, если чуть за полночь.

Уже в первый день, возвращаясь в гостиницу, услышал во дворе, за кустом сирени негромкий разговор. Постоял, прислушиваясь, и пошел разбираться. Хотя разбираться не пришлось: новые постояльцы, распивая на свежем воздухе, вели себя вполне прилично, однако Васильев счел своим долгом предупредить:

— Добрый вечер! Я участковый инспектор, зовут меня Сергей Васильев. Временно живу здесь в гостинице, в последней комнате слева по коридору. Я вот что, мужики, сказать хочу, — трое разновозрастных мужичков слушали внимательно, — Если в меру и по-человечески, то — ради бога. Но если барагозить начнете — пеняйте на себя.

— И чё будет? — взъершился тот, что был помоложе.

— Чё будет? Сначала вытрезвитель будет, потом — пятнадцать суток административного ареста. И уж я найду средства и методы, чтобы эта «пятнышка» вам запомнилась надолго. Ферштейн зи?

— Я, натюрлих, — к удивлению Васильева, ответил самый зрелый из выпивох, — Да все нормально будет, товарищ участковый. Мы сюда работать приехали, на всю неделю. А работы у нас — как бы не на полный месяц. Так что — не до пьянок нам. Вот сейчас бутылочку раздавим: одну на троих, чтобы спалось лучше, да и баиньки пойдем.

— Зер гут, Вольдемар, зер гут! — кивнул Сергей и с отмашкой отдав честь — скорее для понта, направился в гостиницу.

— Это… Товарищ участковый! — окликнул его тот самый, дисциплинированный, — А откуда вы знаете, что меня Вольдемар, то есть — Владимир, зовут?

— А я, геноссе, на то и участковый, чтобы знать — кто, что и с кем? — прибавил строгости в голосе Васильев, хотя сам еле сдерживался от смеха:

«Бывает же, а⁈ Вот ведь совпадение: пошутить же хотел — анекдот вспомнился, а тут — бац! И прямо в точку!».

В последующие дни нечаянное знакомство продолжилось в том же ключе: умываясь над бочкой с водой — в комнате даже ранним утром было уже душно, да и вода в рукомойнике степлилась — Васильев мельком заметил выходящего из сортира зрелого мужика. К удивлению Сергея, мужчина вежливо поздоровался:

— Гутен морген, камрад участковый.

— Мойнсен, камрад, — машинально ответил Васильев.

— Вы немец, — скорее утвердительно, чем спрашивая, сказал собеседник.

Причем говорил он именно на немецком.

— Найн, — перешел на язык Канта Сергей, — Но я хорошо учился в школе и немецкий язык нам преподавали хорошо. К тому же в моем классе были ребята-немцы. Да и потом…

Васильев улыбнулся:

— Потом, в техникуме, у меня была подружка из Латвии, девушка с немецкими корнями. Как видите, у меня были возможности неплохо изучить язык.

Мужик почесал подбородок:

— А я подумал, что вы чистокровный «дойч». Акцент только такой… Моя бабка, чьи предки — переселенцы из Померании, так иной раз говорила.

— Найн, камрад. Однако, я уважаю немцев. Они хорошие люди, дисциплинированные работники, верные друзья.

Разговор долго не продлился, но Васильев узнал, что эти трое мужчин — слесари из одного довольно крупного села в районе. Приехали в Кировск, чтобы отремонтировать какой-то насос.

— В РТС и ремонтируем. Там база хорошая и помощь всегда окажут…

«Да, было бы неплохо не бросать языки, практиковаться хоть иногда. Но — с кем и когда?».

Видимо, слушок по гостинице о менте-постояльце прошел, так как вся неделя прошла спокойно: Васильева никто не беспокоил пьяными выходками.

А «входную» вредный Мельник взял и волюнтаристски перенес на неопределенную дату в будущем:

— Вот подведение итогов за полугодие пройдет, тогда и будем думать. А пока…

— Николай Петрович, — не выдержал Васильев, — Дайте мне хоть полдня отдыха — мне постираться надо, уже надеть нечего, все рубашки грязные.

Мельник замолк на полуслове, а другие коллеги переглянулись:

— И правда, Петрович — дал бы ты молодому передышку, а то неловко получается: он всю неделю с утра и до позднего вечера, — вступился за стажера Ложников.

Да и Сысоев поддакнул:

— Мы-то в очередь дежурим, а он — каждый день на ремень.

Сергей уже понял, что Мельник не любит, когда ему противоречат, вот и сейчас, выкатив свои белесые, то есть светло-голубые зенки, капитан повысил голос:

— А время лучше планировать надо! Все молодыми были, все в службу втягивались не по полгода. Мог бы и в обеденный перерыв сбегать в гостиницу и постираться. Или… Или Рашиде бы отдал, она бы постирала.

Участковые заухмылялись, а Городня, не выдержав, хохотнул:

— С Рашидой чем потом рассчитываться придется? Ты бы, Петрович, как более опытный товарищ, посоветовал молодому.

— А ну-ка — тихо! — пришлепнул по столу рукой начальник, взбеленившись — Ишь… Развеселились. Городня! А ты, когда материал по «рэмэмэ» леспромхоза сдашь? Где «отказняк»? Ты мне что в начале недели обещал? Или «висяк» решил повесить в конце квартала? А ты, Ложников, сколько будешь возиться с заявлением гражданки Жуковой?

Юрка не выдержал:

— Ты, Петрович, палку не перегибай: этих заявлений гражданки Жуковой у меня по пять штук в неделю. Кто обещал поговорить с судьей, чтобы эту тетю хоть ненадолго закрыли в психушку?

«Да, в каждом населенном пункте имеются граждане, которые буквально заваливают милицию жалобами — по любому поводу. В большинстве своем это обычные психобольные: вот так у них „шиза“ проявляется!».

Васильев, помогая Ложникову с документами, уже успел столкнуться с этой дамочкой неопределенного на вид возраста. Понятно было, что она далеко не молода, но вот… Из материалов проверки Серега узнал, что Марфе Семеновне Жуковой от роду пятьдесят шесть лет. Невысокая, худенькая женщина поначалу даже жалость у него вызвала, пока Васильев не узнал, сколько отказных материалов в год по ее заявлениям приходится делать его наставнику. Да и далеко не безобидны порой бывали ее кляузы: так, некоторое время назад она на голубом глазу обвиняла своего соседа, вполне вменяемого мужика, что тот ее регулярно… Это самое. Насилует. Причем изложила в заявлении: как, в каких позах, и по сколько раз за одно нападение. Фантазия у дамочки была, не поспоришь! Или другой случай — когда Жукова обвинила другую соседку, в том, что та хочет ее отравить.

«Причем притащила в качестве доказательства, пузырек с непонятной, голубоватой бурдой, настаивая, что смогла это добыть в ходе разведывательных мероприятий на территории противника!».

— А ведь еще лет пять-семь назад она работала главбухом в «горобщепите», представь, Серега! — то ли удивлялся, то ли возмущался Юрка, — Вполне опытный бухгалтер, уважаемый человек… Хотя нет! Уважения к ней не было — вредная она была уже тогда. А потом — бам-с — и кукуха съехала. Хрен знает отчего! Ее, конечно, в «больничку» поместили, в психиатрическое отделение. Обследовали и на пенсию выпнули — по группе. А она, сволочь эта, когда у нее «фляга едет», заявления строчит, а когда ремиссия — бухает. Но лучше бы уж бухала, она тогда из дома редко выползает.

Раздав всем сестрам по серьгам, то есть припомнив всем участковым их «грешки», Мельник задвинул «спич» на тему того, как он сам был молодым участковым, как все успевал, как его ценили на обслуживаемом участке.

— Ага… Старики рассказывали, что Мельник сам не раз огребался от того же Чупракова, — шепнул на ухо Васильеву Пашка Сергиенко, — Да и в особой исполнительской дисциплине, говорят, не был замечен, волокитил — только в путь!

— Кстати… — вдруг опомнился Мельник, — Васильев! Ты про рубашки речь завел… А я не понял — откуда вообще у тебя форма?

— Тов-а-а-рищ капитан! — укоризненно протянул Сергей, разведя руками, — Так мы ж в милицейской форме службу несли, в армии-то.

— Точно! — вспомнив, кивнул капитан, — То ись… Формой ты пока обеспечен, правильно? А то, я думаю, к Глущенко тебе, после того выступления с мотоциклом, идти пока рановато. Пусть остынет, а то он твоим вещевым аттестатом жопу подотрет.

— Что-то старшина у вас… То есть, у нас в отделе много на себя берет. Он что — Кощей Бессмертный? Или здоровье у него железное? — вслух задумался Серега.

— Нет. Просто он как та куча несвежего говна, — пояснил Сергиенко, — Не тронь его, вонять не будет. А ты эту кучу изрядно разворошил. К гадалке не ходи: он уже успел наябедничать либо Шмакову, либо Чупракову, либо самому Винниченко. И если тебя пока не тронули, так это говорит о том, что начальство тоже знает, каков у нас Гриша Глущенко. Но он их устраивает, вот в чем дело: их-то он на форму не обделяет.

— Ладно… Так что там с моим отдыхом, тащ ктан? — обратился к Мельнику Сергей, возвращая разговор на самое начало.

— С отдыхом, с отдыхом… — Мельник принялся листать откидной календарь на своем столе, — А кто у нас завтра, в субботу, то бишь, дежурит?

— Я! — поднял руку Саня Сысоев.

— Ага… А сегодня у нас пятница…

Сергиенко фыркнул:

— Петрович! Только не говори, что нам сегодня дежурить в горсаду, на танцах.

— В горсаду, говоришь… — чуть задумался начальник отделения, — Не… Студенты же все разъехались, что там в саду по пятницам делать? «Пэпээсники» сами справятся, в крайнем случае дежурку подтянут. Х-х-а-а! А вот в субботу, дорогие мои, жду вас всех в том самом горсаду…

Участковые дружно поморщились: у всех были планы на субботний вечер.

— А вы мне тут не морщитесь, не морщитесь… Хоть учащиеся наших учебных заведений и разъехались по домам… Но суббота — дело такое… По субботам у нас в горсаду и своих придурков будет за глаза.

Сысоев с довольным видом усмехнулся, потер руки: ему, как дежурящему в следственно-оперативной группе, на танцы идти необходимости не было.

— Так что… Васильев! У тебя свободный сегодняшний вечер, завтрашнее утро и почти весь день. Да, до самого вечера. А в воскресенье — будь добр отдежурить… С кем он будет дежурить?

— Со мной! — поднял руку Сергиенко.

— Вот! Вот и договорились, — с довольным видом заключил Мельник, — А вы все ноете, что начальник у вас не заботится о личном составе. Это я-то не забочусь? Да я, да я для вас — как родная мама!

Городня встрепенулся, скорчил придурковатую морду и пропищал:

— Мама! Мама! Я обписался!

— Да ну тебя к черту, Степа! — отмахнулся от него начальник, — Клоун хренов!

Когда участковые вышли во внутренний двор к курилке, Васильев, покуривая, спросил:

— Если уж у меня выпал свободный вечер… Может, по пивку? Раз «входная» отодвинулась, а аванс я получил, то денежка-то имеется.

Коллеги воодушевились, только несколько вопросов останавливало их от реализации предложения:

— Я же дежурю сегодня, — поморщился Ложников.

Сысоев махнул рукой:

— Да ладно… Пятница, вечер… Что может произойти? А с «семейниками» дежурка и сама справится. Сегодня Коля Воронов дежурит, с ним всегда можно договорится.

— Да уж… — усмехнулся Сергиенко, — Это не Лантратов, тот изноется весь, пока не согласится прикрыть.

— Эта… — еле удерживал в себе возбуждение Городня, — Так на хрена тогда пиво? Может, возьмем литрушечку, да посидим по-человечьи?

Сашка Сысоев засмеялся:

— Знаю я, Степа, твою литрушечку… За ней пойдет следующая, потом — еще. И к утру проснешься — хрен знает где, и хрен знает с кем.

— Ну и чё? Завтра же суббота, на работу только к вечеру, — удивился Степан, — Не отлежишься, что ли?

— Не… Дежурю же я завтра!

— Ах, бля… Точно.

— Да и у меня планы на завтра есть, — кивнул Юра.

— Так что — по пиву тогда? — потер руки Васильев, — А то мне говорили, что пиво у вас в Кировске больно уж вкусное.

— Это — да! — важно кивнул Сысоев, — Пиво у нас — очень даже… Степа! Ты это… По старой памяти к Катюше не заедешь, чтобы с бродилочки налила?

Городня сморщился, вмиг растеряв все предвкушение от предстоящего хорошего вечера и отличной компании, но потом вдруг воспрял:

— О! Мы к Кате возьмем с собой молодого. Сами договоримся, а с нею в цех за пивом пойдет он.

Чувствуя какую-то «подставу», Васильев забеспокоился:

— Это на какие такие мины вы меня сейчас толкаете?

Коллеги дружно заржали, но Сергей настаивал на «раскрытии карт».

— Поехали, по пути расскажу, — махнул рукой Сысоев.

Ехать решили на мотоцикле Васильева: Сысоев угнездился на заднем сидении, а ворчащего Городню сунули в коляску.

— Давай сначала ко мне, — скомандовал Сергею Сысоев, — У меня канистра двадцатилитровая есть, чистая — я ее только под воду использую. Только это… Не гони, понял? Знаю я уже, как ты ездишь… Что Степка, что ты — двое сумасшедших.

Васильев уже знал, где живет Сысоев, домчал в пару минут. Бурчащий недовольно Сашка слез с сиденья:

— Говорил же — не гони! Блядь, ну что вы за сумасшедшие, а? Что Городня, что ты… На хрена все эти развороты на месте, задранные коляски на поворотах?

Степа заржал:

— Это, Сашка, потому что у нас с Серьгой кровь горячая, не то, что у вас. Как пенсионеры живете, все медленно, с чувством, с толком, с расстановкой. Ты, поди, и с бабами также: пока примеришься, все обдумаешь…

— Башку вы себе свернете когда-нибудь, парни с горячей кровью. А и с бабами нужно делать все тщательно, неторопливо, а не впопыхах, как вы.

— И жить торопится, и чувствовать спешит! — продекламировал Васильев, доставая сигареты.

— Во! Слышал, Сашка, чё Серьга говорит? — усмехнулся довольный Городня, — Правильно! Если так все с оглядкой делать, как пердуны старые, то и мохом покроешься…

— Старый конь борозды не испортит! — хмыкнул Сысоев, доставая из недр дощатого гаража зеленую металлическую канистру, — Щас на колонке сполосну…

— Ну-ну… Старый конь — оно канешна, борозды не испортит, однако и пашет неглубоко, так только — шевяки сверху посбивает, — ржал Степка.

Васильев внёс свою лепту:

— А то и вовсе — ляжет в борозду и лежит.

— Во! Молоток, Серега, правильно говоришь.

Меж тем Сергей осмотрелся: дом Сысоева располагался, видимо, на бывшей территории какой-то организации. Да и дом этот был… Каким-то неказистым. Бараком его было не назвать, все же это было капитальное кирпичное строение весьма внушающих размеров.

— Саш… А сколько квартир в вашем доме? — поинтересовался он.

— Шесть. Три с одной стороны, и три — с другой. Это же раньше ремонтные мастерские были — базы ЭТУСа.

«ЭТУС — эксплуатационно-технический узел связи, точно! И, помнится мне, квартира, в которой живет Сысоев, тоже странной планировки: анфилада больших комнат с высокими потолками. При очень хорошей общей площади квартиры, жить там неуютно: проходной двор, а не квартира. Но сейчас это очень неплохая жилплощадь, просто — цимес! Сашка, конечно, хитрован: договорился с начальством „узла связи“, и те выделили родному участковому эту квартиру. Сейчас построен новый почтамт, в центре, и вся богадельня связистов переехала туда. Правда, почтамт этот еще не полностью введен в строй, какими-то частями заселяется!».

— Так… — рубанул Васильев свое решение, — А теперь рассказывайте, что за засада ожидает меня на пивзаводе. Иначе никуда не поеду!

Степа смущенно пожал плечами и отвел взгляд.

«Прохиндей!».

Сысоев был более разговорчив:

— Да нет там никакой засады, Серега. Ну, берем мы пиво на пивзаводе у знакомых. Свежее пиво, хорошее. А иной раз вообще с «бродилки» набрать получается. Там знаешь какое пивко? Нектар! Амброзия! И заведует складом готовой продукции там Катюха Матюшенко. Нормальная такая бабенка среднего возраста. Правда, одинокая очень бабенка, а оттого шибко жаждущая мужской ласки и тепла. Ну вот…

— Ага. А Катюха эта, страшная, как ядерная война, так? — прищурился в приступе понимания Васильев, — И вы, значит, моим юным телом решили расплатиться за это пиво?

Городня сделал вид, что сильно заинтересовался окрестными тополями, стоящими стеной вокруг бывшей промзоны. Сысоев же был более дипломатичен или, сказать лучше — хитер:

— Ну… Если посмотреть, то Катька не такая уж и страшная. Ну да, бабища здоровая, и на лицо не красавица, но… Серега! Ты же только что из армии, у тебя внутри такой запас любви к женщинам должен накопиться, что… Ну какая тебе разница, а? А коллектив, благодаря тебе, будет пить вкуснейшее, свежайшее пиво. Ну?

— Пиздец… — Васильев, не сказать, что был ошеломлен, но все же пребывал в некоей растерянности, — За пиво мной пока еще не рассчитывались.

— Да ладно, Серега… — поддержал Сысоева Степан, — Чего там… Пока ты не появился, эти козлы с Катькой мной рассчитывались.

— Х-м-м… А если у меня не встанет? — спросил Сергей, сам, чувствуя при этом: встанет, точно встанет.

— Да ладно тебе, — разъяснял ему более опытный товарищ Степа, — Катька и в щеку берет отменно. Она и у мертвого поднимет. Правда, усики у нее…

— Я, наверное, сейчас сблевну… — пробормотал Васильев, — У нее еще и усы…

Сысоев укоризненно покосился на Степку:

— Не усы, а усики. Маленькие. Да, может, она и не потребует ничего, она, бывает, и просто так, под хорошее настроение наливает.

— А другие варианты есть? — совсем упал духом Сергей.

Коллеги переглянулись, Городня почесал затылок:

— Может, к Митричу стукнемся?

Сысоев грустно покачал головой:

— Да какой Митрич? Время — шестой час, пятница. Митрич уже без сознания где-нибудь дудкой кверху валяется.

Васильев пробормотал:

— Опять же… В каждом хреновом случае нужно искать свои положительные моменты — их не может не быть. Вкусное пиво, хорошая компания своих мужиков… На что только не пойдет гусар ради своих боевых товарищей.

«Боевые товарищи» воодушевились:

— Во! Правильно! — хлопнул Сергея по плечу повеселевший Городня.

— Мы тебя не забудем! — заверил парня Сашка.

— Пиздите вы всё, забудете уже через час, еще и подъебывать весь вечер меня будете! — хмыкнул Васильев, — Ладно! Аве, Цезарь! Моритури те салютант!

Сказал, приняв горделивую позу и подняв правую руку — как положено.

— Ух ты… А это чё такое было? — удивился Степка.

— Так в древнем Риме, выходящие на арену гладиаторы приветствовали императора: «Славься, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!».

Городня уважительно посмотрел на Сергея, почесал в затылке и пробормотал:

— Ишь ты… А красиво! Запомнить бы надо…

Хитрый Сысоев прятал морду, чтобы товарищи не видели, как он гнусно хихикает.

— Ну, поехали, что ли? Там мужики уже заждались.

Территория пивзавода была огорожена высоким бетонным забором, что было понятно: страждущих вокруг этого предприятия всегда хватало. Пивзавод был новый, построенный в прошлую пятилетку. Раньше, как помнил Васильев, была в городе лишь небольшая пивоварня, однако старики бурчали, что пиво раньше варили лучше. Ну, это всегда так: раньше и трава была зеленее, и девки красивее, и хрен был куда как тверже.

Заехали они не со стороны проходной и железных ворот, а немного дальше: здесь забор прерывался бетонной будкой, из которой периодически торговали пивом в розлив. Вообще-то, Сергей уже видел местное пиво в магазинах города: «чебурашки» с разными этикетками — в основном «Жигулевское», но попадался на глаза и «Ячменный колос». Знатоки утверждали, что периодически на заводе варят и «Бархатное», но последнее Серега не любил. Он вообще предпочитал пиво светлых сортов, а «Бархатное» — оно женщинам больше нравится. Видеть пиво — видел, но не довелось за неделю опробовать, все в бегах и бегах.

«Валя еще эта… Несколько раз в кабак заскакивал, но в понедельник у них вообще санитарный день был, а во вторник заступила ее сменщица — Светка. Кстати, тоже очень ничего деваха, только ростом невысокая. А вчера, в четверг, то есть, у них обедала какая-то делегация и девушка прошипела: „Потом, потом… Не видишь — некогда мне!“».

То есть, неделя для Васильева выдалась «постной», может потому и согласился «лечь под поезд», в смысле — «пострадать на благо общества!».

«То, что нас не убивает, делает нас сильней!», нахмурившись, но отгоняя от себя дурные мысли, настраивался Васильев.

Подъехали к будке, осмотрелись — вокруг никого не было, а окно раздачи, как если бы они были в столовой, было плотно задвинуто изнутри ставней, сколоченной из внушавших уважение досок: без хорошего тарана штурмовать эту цитадель можно было до морковкиного заговенья.

— Закрыто же! — с некоторым облегчением выдохнул Сергей.

— Закрыто, закрыто… — пробурчал Степа, — Звонка не видишь, что ли? Дярёвня. Тут все по-современному устроено: подъехал, позвонил, открыли, отоварили. Не всех, правда… Имею в виду, припозднились мы. Но — звони, она если не в будке, то со склада подойдет: туда звонок уходит.

Васильев вздохнул и нажал на кнопку звонка.

Кнопку нажал, однако никакого звонка не услышал.

«А, ну да — Степка же сказал, что звонок где-то в помещении склада!».

Минут пять они были вынуждены стоять, глазея по сторонам. Васильев хмыкнул и предположил:

— Может, она уже ушла? Ну, с работы. Рабочий день-то уже закончился.

— Много ты знаешь, — пробурчал Городня, — У нее рабочий день ненормированный. Она к восьми только товар на склад принимать закончит. Мы и в десять, бывало, заезжали — она здесь была.

— А может просто поехать в магазин, да купить два ящика пива, слить в канистру…

Степа аж подпрыгнул от неожиданности:

— Нет, Сашка, ты послушай, что он говорит, а? Два ящика пива, да по тридцать восемь копеек за бутылку… Пятнадцать рублей с лихуем! Ты чего, Васильев, дочь миллионера ебешь? Так замолви за меня словечко — может, у нее подружка есть?

— Так с каждой бутылки минус двенадцать копеек, мы ж бутылки назад отдадим…

— Нет, ты посмотри на этого математика, Сысоев! Молодец какой… Ну да — почти пятерка вернется, но все равно — червонец платить? Чирик целый! Он у тебя лишний, что ли?

Сысоев был более обстоятелен:

— Серега… Дело даже не в деньгах: в складчину заплатили бы. Но там пиво… Нет, может быть, и хорошее попадется, но — просто хорошее. А здесь — с «бродилки»!

Васильеву доводилось в прошлой жизни пивать ячменный напиток с той самой «бродилки», но в памяти было лишь то, что пиво было вкусным, но вот самого вкуса Сергей не помнил.

Наконец, где-то за забором послышались шаги, брякнула щеколда, грюкнул навесной замок по металлу — Сергей живо представил все это. В этих звуках послышались ему вдруг шаги Командора. Если бы Командором была баба.

Из-за ставни послышался раздраженный женский голос:

— Ну и кого там хрен принес? Часов нету, что ли? Не видите, что рабочий день закончился?

Городня сделал умильную физиономию и залебезил прямо в доски ставни:

— Катюша… Привет, привет, красавица! Ты уж извини, что поздновато мы… Решили пивка попить, а к кому ж нам еще ехать, если не к Катерине?

Женский голос стал до предела ехидным:

— Ой! Неужто Степа Городня прикатил⁈ Да неужели? Какая радость, скажите на милость! — потом голос резко изменился, — Городня, прощелыга ты степановская… Какого хера надо, а? Ты, сучок, мне что в прошлый раз обещал? Забыл?

Степа всем видом показал коллегам, что — да, забыл. Даже руки развел, и головой помотал — не помню, дескать!

— Катюш… Ну что ты в самом деле? Мы ж не просто так… У нас новый товарищ появился. Участковый, говорю, новенький. Вот, решили пивка попить, да с тобой его познакомить, чтобы знал, где хорошее пиво водится.

— Ты мне, сучок мелкий, обещал центнер комбикорма привезти. И где этот твой центнер?

Степа был искренне удивлен, даже пробормотал про себя, морща лоб:

— Центнер комбикорма?

— Уймись уже… Другие привезли, мир не без добрых людей.

Снова брякнул засов, и наконец ставня тяжко подалась назад. Из окошка выглянула женщина…

«Мля… У нее и правда усики. Не усы, а — усики, мелкие такие, но отчетливо видимые. Да уж, что не красавица — точно. И лет ей… Да хрен ее знает, сколько ей лет!».

Настойчиво постучалась в башку мысль, что в магазине точно можно купить хорошее пиво.

— Привет, Саша, — вполне спокойно обратилась эта Катя к Сысоеву, но повернувшись в сторону Степы, прошипела все также злобно, — А ты держись от меня подальше, пенек деревенский.

И лишь затем она окинула взглядом Васильева, расплылась в улыбке:

— Ой, и правда новенький. Да молоденький-то какой! Саш, а, Саш… Вы ж, засранцы, за полгода мальчишку испортите. На вас же там клейма ставить некуда: все сплошь пьяницы и бабники.

Потом вновь окинула Серегу взглядом, от которого у Васильева что-то внутри оборвалось и упало куда-то в район задницы. Показалось, что он даже негромкий звон услышал.

— Ты, Катюша, не наговаривай на нас, на участковых. Может, ты нас с операми спутала? Те — да, всё как ты и сказала, а мы-то — совсем другого теста…

Женщина отмахнулась пухлой рукой:

— Да расскажи мне еще, расскажи… Другого теста они, ага. Можно подумать, я в Кировске первый день живу. Ладно… Вам какого — сверху взять, или снизу слить?

Сысоев встрепенулся:

— Снизу Катюша, снизу. Ты же знаешь, я светленькое люблю, а сверху-то — все более темное получается. Это для вас, для женщин предпочтительнее.

Катерина отодвинулась вглубь ларька и фыркнула:

— Ни хера-то вы в пиве не понимаете, а туда же — мужики. Одно название… Эй, новенький, полезай сюда.

Васильев, несколько красуясь, гаркнул:

— А ну-ка… Отойдь… — и ухватившись руками за верхнюю часть рамы окна, рывком поднял тело и вперед ногами влетел в киоск, — Опля — ля…

— Пошли, циркач… — как показалось, одобрительно хмыкнула Катя и вышла из темного помещения киоска.

Васильев шел за женщиной и все никак не мог понять: талия у нее есть или нет? То, что задница имеется и задница эта соответствует ее росту — факт, а вот талия… Черный рабочий халат на пару размеров больше, чем было необходимо, скрывал под собой все. Серега лишь понял, что женщина все-таки нестарая, вряд ли больше тридцати. Мощные икры, уходящие в обрезанные резиновые сапоги, внушали уважение. Такая не то, что коня на скаку…

Потом был переход по каким-то полутемным коридорам, складам, бытовкам и прочим служебным помещениям. Наконец…

— Стой здесь, в цех заходить нельзя! — скомандовала ему Катерина, приоткрыла двери и крикнула, — Ленка! Лена…

И протянула подошедшей к двери женщине канистру:

— Налей снизу. И, Лен, ты посмотри, чтобы без осадка…

Серега уж было расслабился, думая, что на этот раз пронесло, однако бой-баба развернулась к нему, неожиданно сильно прижала к стене коридора и промурлыкала:

— А что, новенький, не поговорить ли нам, пока вам пиво нацедят?

Пахло от женщины неожиданно приятно: то ли апельсином, то ли еще каким-то цитрусовым.

«Блин! Здесь же и газировку льют, вот работники и попивают ее „на халяву“. А может, и „чумой“ балуются, эссенцией, то есть. А в „чуме“ градусов как бы не под сотню, что твой спирт. И пахнет — да, приятно!».

Разозлившись, прежде всего на себя, за свои «целочкины» страдания, Васильев, обхватив и крепко сжав немалые ягодицы женщины, нагло глядя той в глаза, прошептал:

— А что так коротко-то? Я бы такую деваху, как ты драл часа полтора без перерыва. И это — заметь — только на первом подходе. А тут — сунул-вынул и пошел, да?

Женщина очень удивилась, похлопала ресницами и покачала головой:

— Ни хрена ж себе, у ментов новенькие пошли. Однако… Да и не сунул-вынул… Минут двадцать вам цедить пиво будут. Нужно же, чтобы без пены было, зачем вам воздух возить?

— Двадцать минут? Мало… — с досадой цыкнул Серега, — Ладно, не будем времени терять. Куда?

Катерина вновь покачала головой, хотела что-то сказать, но Васильев, открыв первую попавшуюся дверь — буквально рядом — кивнул:

— Нормально! Иди сюда…

Какой-то небольшой складик, скорее — бытовка, ибо в тусклом свете окна под потолком — над дверью, были видны стеллажи, скамьи и большой стол посредине.

— Дверь закрой, скаженный… — протянула женщина, когда Серега принялся мять ей задницу, — Там щеколда есть.

Задрал халат, нащупал край трусов…

«Мохнатость повышенная!».

Женщина ахнула, когда он принялся без особых изысков тискать ей нижние губы. Простонала, что означало — Васильев нащупал «волшебный бугорок».

— Ох… Что же ты… Блядь… Я же сейчас спущу…

«А мне этого и надо!».

Удержать ее было делом непростым — вес был не мал, а обмякла Катя быстро. Но — удержал и усадил на скамейку, посмотрел сверху вниз, куснул губу в раздумье и решительно расстегнул ширинку. Достал и поднес к ее губам…

— М-м-м… — «Ну что — м-м-м? Надо, Катюша, надо!».

Мелькнула испуганная мысль, что сейчас Катя, как встанет, как размахнется своей могучей дланью… «И пойдут клочки по закоулочкам!». Но — нет, принимала. И, похоже, чем дальше, тем более охотно это делала. Даже постанывать начала. Стали слышны похлюпывания, женщина периодически сильно втягивала воздух ртом, добавляя Сереге ощущений.

— Нравится? — негромко спросил он.

— М-м-м… — стало ему ответом, потом, задыхаясь, простонала, — Только не надо так глубоко.

«А это мы еще посмотрим, как это — глубоко или нет!», и продолжил резкими толчками наполнять ее рот.

Через пару минут, насыщенных хлюпами, стонами и всхлипываниями, Серега почувствовал, что — вот-вот.

«Э-э-э, нет, такой хоккей нам не нужен!».

Резко вышел…

— Ты чего? — удивилась женщина.

— Настоящие гусары всегда сначала заботятся об удовольствии дамы… А потому — становись-ка раком.

Катерина хихикнула, пробормотала:

— Гусар… Так я ведь уже… Сначала, когда ты рукой, а потом — во рту…

— Спустила, что ли?

— Ну… — она споро подобрала халат, встала коленями на скамью и упала грудью на стол.

«Ни хрена ж себе у нее задница⁈ Тут работы — непочатый край!».

— Ай! — тихо взвизгнула, когда он рывком вошел в нее, — Что ж ты так… Резко.

— Вытащить? — усмехнулся Васильев.

Женщина засмеялась и начала подаваться ему навстречу. Еще несколько минут были заполнены опять же — хлюпами, правда, другой тональности, постукиванием скамьи о стол, и стонами женщины, которые становились все громче.

— В тебя можно?

— Угу-м… М-м-м… Ох!

«Быстро, еще быстрее… И далее — по всей схеме, без остановки!».

Финальные аккорды были исполнены сильными, резкими толчками. И-и-и… Тишина. Крепко прижавшись к широкой заднице…

«А ведь — хорошо. Правда, хорошо! И отзывчивая она, в этом деле. Не бревно, это — точно. А что не красавица… Так, правильно говорят, что верно оформленный полумрак делает любую женщину красивой и желанной!».

Наконец, Катя пошевелилась и приподнялась на руках.

— Знаешь, о чем жалею? — негромко спросил Сергей.

Она замерла, хихикнула:

— О чем?

— О том, что в задницу не переставил.

— Дурак, что ли… — ахнула женщина, — У меня же под рукой ни вазелина, ни…

«Мать твою! Да она интересная женщина!».

— А подмыться потом — где? — продолжила она, — Перепачкаешься же.

— М-да… Вот что значит — опытная, умная женщина, — пробормотал Серега, — К следующему моему приезду чтобы продумала и по поводу вазелина, и где потом подмыться — тоже.

— А ты приедешь? — с неявно слышимой надеждой спросила Катя.

— Катюш… Сама посуди — много ли сейчас женщин, кто вот так умеет — и в рот, в зад? И к тому же — чтобы ей самой это нравилось. Не знаешь? Так, я тебе отвечу: попробуй-ка, еще найди такую женщину. Так что… Обязательно приеду. Не скажу, что прямо вот — завтра, но… Да и пиво я люблю, этого не отнять. Потому, Катя, наша с тобой будущая встреча предопределена самой судьбой. Все сложилось, как говорится.

— Да уж… Новенький. Тебе сколько лет? Ой… А тебя как зовут?

— Серега меня зовут. Но чаще я сам прихожу.

— Пошли, Сережка, я тебя к себе в кабинет проведу. Там у меня умывальник есть, хоть руки помоешь.

— Ну вот… А ты говоришь — где подмыться можно? Решаемо все Катюша, решаемо.

Когда, подав сначала канистру, Васильев вылез из ларька сам, Степа, пытаясь скрыть ухмылку, негромко спросил:

— Ты как — живой?

— А чего со мной станется? — пожал плечами Сергей, — Как видишь…

«А бряканья замка я не услышал. Катька, похоже, стоит в ларьке, слушает — буду хвастаться или нет!».

— Ну и…

— Что «ну и», Степа? Выражайся яснее.

Сысоев стоял молча, лишь ухмылялся слегка.

— Нет, ну ты… Ее чпокнул?

— Ну что за провокационные вопросы, Городня? Как пьяный подросток, чес-слово.

— Так да или нет?

— Катерина женщина взрослая, хмыкнула и сказала: «Молод ты для меня, Васильев!». И все — как отрезало.

— Брешешь!

— Собака брешет, а я говорю. Все, поехали мужики, время идет.

Как оказалось, в отделе к изнывающим от нетерпения коллегам неожиданно присоединился еще один: капитан Баженов Александр Владимирович, дознаватель РОВД. Невысокий и худощавый, с заметной сединой в шевелюре, лет тридцати пяти, в изрядно помятой форме, Баженов бравого милиционера ничем не напоминал. Сними с него китель, надень ватник, кепчонку на голову — вылитый колхозник из не самого преуспевающего хозяйства. Однако прошлой памятью Васильев знал, что это, пожалуй, один из самых юридически грамотных ментов в райотделе. Впрочем, капитан был весьма подкован не только в юридических науках: отдавший больше десяти лет службе участковых, он и их работу знал на «ять», умел разговаривать с людьми, и обстановкой в городе и районе владел, наверное, ничуть не хуже начальника уголовного розыска.

Узнав, что «околоточные» собрались попить пивка пятничным вечером, капитан сбегал домой — благо жил неподалеку и внес свою лепту в виде нескольких штук отлично провяленных язей, жирных, ароматных, одним своим видом вызывающих процесс бурного слюноотделения.

— Куда поедем? На ментовский пляж? — спросил Городня.

Был такой кусок берега Тобола, открытый, с рано обнажающимся, оттого хорошо просохшим речным песочком. Почему ментовский пляж? Вовсе не оттого, что сотрудники РОВД целиком и полностью «застолбили» его за собой, нет, многочисленные кировчане и парами, и целыми семьями здесь тоже отдыхали. Другое дело, что шпана и прочие мелкоуголовные элементы, а также шумная молодежь собираться здесь опасалась: развеселишься чуть более приличного, пошумишь с перебором, или употребишь лишнего и вот уже могут подойти двое — трое отдыхающих, по совместительству являющихся местными ментами… В общем, ну его, этот ментовский пляж, есть места более либеральные к такой публике.

— Не… Там сейчас, думаю, людей много. На хрена нам там рисоваться с пивом? К понедельнику уже начальнику или замполиту настучат, к гадалке не ходи. Поедем в устье Аяна — и людей там почти не бывает, и ближе, чем тот пляж.

Поехали на двух мотоциклах: васильевском и Степкином.

«Х-м-м… Хорошее место: крупный ивняк чуть подальше, комаров почти нет, берег… Ну, берег оставляет желать лучшего, конечно: немного топковат!».

Но Городня вытащил из багажника своего «Урала» приплюснутое ведро: чтобы воды набрать и после купания ноги от ила отмыть. За исключением Баженова, все дружно полезли в воду, плюхались от души, дурачились, что твои подростки: какой же кайф, вот так вот обмыться прохладной водой после жаркого, пыльного дня. Капитан сидел на бережке, скинув рубашку, довольно щурился на заметно подавшееся к горизонту солнце. Накупавшись, мужики жадно припали прямо к канистре с пивом: первые глотки — самый смак.

— Блядь… Да что вы, как телки к ней присосались? Степа! Где у тебя стаканы? — командовал Баженов, в соответствие и со званием, и по сроку службы.

Потом посмотрел укоризненно на Васильева и, чуть пришепетывая, «поставил на вид»:

— Ты, молодой, транспортное средство в кратчайшие сроки оборудуй как положено: стаканы там, ножик, спичечный коробок с солью, еще чего — по своему разумению. Багажник у тебя на мотоцикле — не только отсек для аккумулятора, и гаечных ключей, но и кладезь всего самого разного, в ментовской жизни полезного.

Пиво было и впрямь вкусным: мутноватым, потому как нефильтрованным, в меру прохладным — нагреться еще не успело, с приятно пощипывающими язык газиками, с совсем легкой, почти не ощущаемой горчинкой. И хмелем отдавало приятно.

Компания затихла, наслаждаясь. Слышались только негромкие постанывания от удовольствия, покрякивания, и первая отрыжка — от газиков. Приняв по второму стакану, мужики ощутимо выдохнули, расслабились, а Баженов, достав простенький, но острый даже на вид перочинный нож, ловко разделал язей.

«М-м-м… Они еще и с икрой! Как тут язык не проглотить?».

За икру случились небольшие потасовки, так — шутейные. Почти все — кроме спортсмена Ложникова, закурили, щурясь благостно, и потихоньку начались разговоры. О чем могут разговаривать в компании молодые — в основном — мужики? Да о разном могут. Про работу, к примеру, про дела семейные: все, кроме Васильева, были мужьями и отцами, про… Про баб — самая что ни на есть, распространённая тема, между прочим. Но зачем разговаривать про все это, если есть — молодой, необученный, только что пришедший на службу? И началось обучение всякому-разному, милицейскому, чаще всего — на примерах из жизни. Здесь Баженов — по авторитету и знаниям — опять был на коне.

— Что есть самое сложное в работе участкового? — хитровато поглядывая на сержанта, спросил капитан.

Городня, вылезший было с заметкой про «сраные бумажки», был уничтожен одним взглядом.

— Ну-у-у… — Васильев почесал затылок, — Работа с людьми?

— Точно! — кивнул Баженов и даже ткнул кулаком Серегу в плечо, в знак согласия, — А с какими людьми?

Сергей опять обратился к стимулированию умственного процесса посредством энергичного массажа кожи головы в области затылка.

— С ранее судимыми? — высказал предположение.

Васильев посмеивался в душе: сколько ему самому пришлось проводить подобных бесед с подчиненными — ужоснах! Но не мог сейчас показать, что он здесь — дока. И опять же: повторение — мать учения! А вдруг что-то новое или хорошо забытое старое услышит?

— Ранее судимые — да, это, конечно, та еще сложность! — согласились все «околоточные».

— Нет, мля… — снова вылез Городня, — А я вот — убей меня — не могу понять, как его, суку, профилактировать? Ты ж с ним за ручку целыми днями ходить не будешь — просто времени на это нет, да и много их, жуликов разных. И ходить не будешь, и спать с ним — не будешь. А тут как? Только отвернулся ненадолго, а он, сволочь, уже что-нибудь натворил! Меня вот на планерках дерут — за что? Рецидив, пьяная преступность…

Степка в сердцах плюнул.

— Какой, нах, рецидив, какая пьяная преступность, а? Если в целом по стране — сами же статистику зачитывают — пьяная преступность чуть не сорок процентов, рецидив — не меньше трети! Везде! Везде так, а дрючат Степу Городню!

— А ты, Серега, что думаешь по этому поводу? — с хитрецой уставился на него Баженов.

Затянувшись дымком, Васильев, глядя на солнце, катящееся к закату, пробормотал:

— Что я думаю… Х-м-м… У нас в армии, в батальоне, то есть, всегда были разные приказы. Они, вроде бы направлены на помощь патрульным — объясняют, разжевывают все пошагово, как для дураков, в общем… А если по жизни взять… Патрульные всегда виноваты — что бы ни случилось. И каждый раз начальство носами нас тыкало: вот ведь написано для вас, долбоебов. Только я думаю, цель этих самых приказов, не помощь оказать, не объяснить нам, тупорылым, как и что делать, а в любом случае — жопу начальства прикрыть. Дескать, они, такие умные, все предусмотрели, все расписали, а солдатики, тупиздни, опять накосячили. И всем проверяющим, всему командованию понятно: да, человеческий фактор, чтоб ему пусто было. Бояре-то хорошие, просто крепостные тупые.

Участковые рассмеялись, но Баженов с некоторым удивлением протянул:

— Ишь ты, понимает. Такой молодой, а суть уже схватил.

Степка напомнил:

— Так, а я здесь при чем? Ну, рецидив там, пьяные эти…

Баженов вновь поднял руку, призывая других не вмешиваться:

— Давай, Васильев, прикинь — чего это до Степки доебались?

— Ну-у-у… Думаю, дело тут не в рецидиве и не в пьяной преступности. За это можно любого на каркалыку одеть, это понимают все: и Министр, и начальник Управления, и наш начальник, и даже Мельник — и тот понимает. Просто если у человека другие показатели нормальные, за судимых и пьяных его могут так… Поцарапать профилактически. А если обувают всерьез, значит, и другие показатели не блещут. Только по рецидиву и пьяной преступности… Ха-ха… Формулировка в приказе о наказании будет выглядеть красивее. И этим же приказом можно перед вышестоящим начальством прикрыться: вот, дескать, ведем работу, задачи понимаем правильно, вот намедни Ляпкина-Тяпкина наказали за упущения в работе…

«Нах я это все говорю? Вон уже, мужики поглядывать задумчиво начали. Мне бы, рот раскрыв, их слушать, а не этими сентенциями делиться. Пивко меня так расслабило, что ли?».

Меж тем разговоры продолжались на другие темы.

— Самое поганое на обслуживаемом участке — эти самые общежития. Да не учебные, не там, где студенты и учащиеся, а — рабочие общежития. В учебных-то — что? Ну, парни к девкам лезут — дело понятное, ну — подерутся пацаны за тех же девок. Житейское все это, так было всегда. А вот рабочие общежития… — Сашка покрутил головой.

Остальные мужики согласно кивали.

— Погоди, Серега… Это у них получки пока не было, а как получка или аванс — сливай воду, туши свет! — подмигнул Васильеву Сергиенко, — Там дежурным нарядом не обойдешься, там целую бригаду отправлять приходится. В каждой комнате либо пьянка, либо мордобой, либо блядство. А то и все вместе!

— А когда у них зарплата? — поинтересовался Сергей.

— Как правило: пятнадцатого и тридцатого. Скоро будет, в общем…

Пиво пили все по-разному: кто с аппетитом, явный любитель пенного напитка — как тот же Сашка Сысоев, кто — смакуя, как Пашка Сергиенко, кто вовсе цедил в час по чайной ложке — как Юрка Ложников. Степка пил без особого интереса, просто — за компанию.

— Степа! — обратился к нему Баженов, — Кинь-ка мне китель мой… Да осторожнее, остолоп! Не разбей…

Из внутреннего кармана кителя капитан достал «мерзавчик», болтнул в руке:

— Будет кто, мужики?

Отказались все, кроме Городни.

— Пиво без водки — деньги на ветер! — засмеялся Серега.

— Вот! Правильно глаголешь, сын мой! — уже пьяненько хмыкнул Баженов, — Хорошо сказал, надо запомнить.

Канистру уже допивали практически в темноте.

— А как Степка поддатым за рулем поедет? — негромко спросил Сергей у Ложникова.

Юрка засмеялся:

— А у нашего Степана все наоборот: если он загашенный, то ездит предельно аккуратно. Так что, если увидишь Степу, едущего тихо-мирно, повороты включающего заблаговременно, без безумных обгонов и прочего — значит, Степка изрядно принял на грудь.

«Получается, что разбился он, будучи абсолютно трезвым? М-да… И вот как это предотвратить? Что-то у меня долги начинают накапливаться: Валя, теперь вот — Степка. А что делать — пока никаких мыслей!».

Утром Васильев проснулся привычно, в шесть часов. Прислушался к себе, но никаких признаков похмелья не обнаружил. Да и сколько они пива выпили-то? По три литра, если и вышло на брата — с чего болеть? Ну, может, чуть больше. Но сидели-то часа четыре, не меньше! Так что — не доза это, совсем не доза.

«Баженов со Степкой, конечно, зря тот „мерзавчик“ пили. На пиво, как водится, это легло хорошо, повело мужиков!».

Кроме привычки рано вставать, Васильева разбудило еще одно обстоятельство… Да-да, именно тот самый «будильник», который свидетельствовал, что пиво — отличное мочегонное средство. Причем настолько сильно свидетельствовал, что Серега, шипя сквозь зубы, натянув кроссовки и «с низкого старта» рванул в уборную.

«Ох, бля… Кайф-то какой, а⁈».

Казалось, что даже ноги ослабели от накатившей истомы, а тело стало сродни сдувшемуся воздушному шарику: легким и независимым.

«Всем хорошо пиво — вкусное, даже говорят — полезное в разумных пределах, но вот этот эффект…».

Вернувшись в комнату, Васильев подумал пару секунд, кивнул сам себе и, прихватив мыло, полотенце, отправился к той самой бочке за углом гостиницы. В самом заведении, как, похоже, чаще всего и бывает по выходным, никого не оставалось. И бочка та стоит, как Рашида сказала, так что ни с улицы, ни от дома самой Рашиды ее не видно — вроде бы. Потому трусы долой и с головы до ног — сначала обмыться, потом — намылиться, а потом… Снова обмыться.

«Ух, мля… Хорошо-то как! Водичка бодрит, весь сон как рукой сняло. Кстати, а Рашида сегодня придет? Она же вроде бы по выходным порядок в гостинице наводит. Это чё еще… Опять на блуд потянуло? Ты же вчера той Катерине „вправил“. Нет, ну, так-то — да, но разве ж это блуд был? Так — отбывание общественной повинности, тык-скыть, пива ради для други своя! Валька… Вот же тоже — „динамовка“. Но что винить женщину? У нее что — своей жизни нет? Есть. И еще — Валюха тебе ничем не обязана, если что. Потому товарищ участковый, нужно всегда иметь запасные варианты, чтобы не накапливать в себе всякое… Всякий негатив, да. Все то, что приводит к излишней раздражительности и посторонним мыслям. От этого, между прочим, граждане страдают. Вместо доброжелательности к населению на обслуживаемом участке — излишние придирки и даже грубость. Никуда такое не годится, никуда!».

Васильев прошел в гостиницу, где в торце коридора у заведующей имелся свой «кильдым», взял оттуда пару обычных оцинкованных тазиков.

«Решил же стираться, да? А то на танцах в горсаду буду выглядеть как настоящий „чушпан“. Хотя… Не на танцах, конечно, а на мероприятии по охране общественного порядка. Но это никак не извиняет хренового внешнего вида!».

Ткнул в розетку полный чайник воды — а где еще горячей воды на стирку взять? Пошел замачивать: рубашки — в воде, а штаны — в бензине. Благо, что вчера по возвращении не забыл слить с бака двухлитровую банку. Своего «железного друга» Сергей ставил во дворе райотдела.

«Мужики, в основном дома у себя мотоциклы ставят. Вон, у Сысоева даже небольшой дощатый гараж для этого сколочен!».

Напевая негромко всякие песенки, Васильев занимался хозяйственными делами и…

«Привычка, наверное, какая-то дурацкая выработалась?».

Раздумывал о вчерашнем. Чем всегда нравились Васильеву такие посиделки? Именно с пивом. Тем, что продолжаешь оставаться «при памяти» дольше. Водка — что? Даже под хорошую закуску довольно быстро проявляется сакраментальное: ты меня уважаешь? А здесь — сидим, тихо-мирно разговариваем. В таких «пивопитиях», а не «водкожратиях», в разговорах часто можно услышать то, что в будничном общении и не услышишь. Особенно актуально это именно для Сергея, как для новичка и в подразделении, и вообще — в Кировске. Информация правит миром, так сиди, впитывай эту информацию и мотай на ус.

— Эрик Гинтер начинал в ГАИ, потом уж в участковые перешел. Служил, служил и дослужился до должности старшего участкового, — рассказывал Сашка Сысоев, — А здесь должность начальника отделения профилактики ввели, вот у них с Мельником «терки» и начались. Мельник-то, кстати, тоже гаишник в прошлом, но участковым дольше работал, да и опыта у него, как ни крути, побольше. Ну и давай они с Эриком друг другу «каки» строить, чтобы перед начальством выслужится и эту должность занять. Как видишь, победил Мельник. Тогда Гинтер окрысился и назад в ГАИ подался.

— А сейчас он…

— Старшим ДПС назначили.

— А мне Гинтер никогда не нравился, — влез Городня, — Он какой-то… Как рыба мороженая, как и не человек вовсе. Робот он. Ни эмоций, ни компанию поддержать… Бирюк латышский!

— Так он все-таки, кто: немец или латыш? — уточнил Васильев.

— Латыш… — ответил Сысоев, — Но в роду у него немцы точно были, он сам как-то обмолвился.

Пашка внес свою лепту:

— Да Эрик и на участке-то работал — лишнего не ломил. От сих — до сих, а остальное — не мое дело.

Снова прицепился захмелевший Городня:

— Так ты Катьке вдул или нет?

— Степ… Я же тебе уже сказал, что повторять-то? — отмахнулся Сергей.

— Не верю! — помотал головой коллега.

Сысоев рассказал:

— Кстати… Мы с этой Катькой в параллельных классах учились. Она лет до шестнадцати была красоткой, а потом как будто заболела чем-то — в рост поперла и вширь. Ну и на лицо… Сам же ее видел.

«Похоже, гормональный сбой какой-то. Стоит лишь посочувствовать!».

— Так она и замужем не была?

Степка засмеялся:

— А ты бы взял такую?

Сашка, не обращая внимания на насмешника, поморщился:

— Да жила она с каким-то… Выгнала. Похоже, детей у нее быть не может, да и пил этот хорек здорово.

— А ты, Серега… — внушал Васильеву пьяненький Баженов, — Ты это… Руки сильно не распускай. Одно дело жуликов крутить, другое дело — «семейников» из дома по бабской заяве забирать. «Семейники», они — что? Они обычные мужики, нормальные работяги. Ну, выпил лишнего, домой пришел, а жена — скандал ему. Ведь не всегда мужик бабу гоняет, часто бывает, что взбеленится долгогривая и ну ментов вызывать.

— Ни за что! Он, может, и пальцем ее не тронул… — покачал у Сереги перед носом пальцем капитан, — А наше дело какое? Приехали, есть заявление? Забирай. А куда деваться? Но руки — не распускай.

Васильев пожал плечами:

— Так, я и не распускаю. Если он по-человечьи себя ведет — чего ж распускать? А нет… Ну так лапу к уху заверну и до машины доведу. Я же не бью никого.

— Вот и не распускай! — не особо логично требовал своего Баженов.

— Так, говоришь, десятка — твоя любимая дистанция? — переспросил Ложников у Васильева, — Силен, что и говорить. Это же молотить нужно все время! Пятерка — что, ее на одной ноге проехать можно. А с футболом у тебя как?

— Ну, как… Нормально, вроде бы… — почесал затылок Сергей, — В техникуме два по сорок пять отбегаешь и как будто не устал. Нет, конечно, я не Шестернев, и уж тем более не Блохин…

— Угу-м, это понятно. Ты вот что… Я сейчас на «Королеву» уеду, это на неделю, примерно. А потом соберемся как-нибудь, да на стадионе мячик попинаем: мы с мужиками там тренируемся, — предложил Юрка, — У нас, знаешь, как нормальных спортивных мужиков в команде не хватает? Сильно не хватает. Тренироваться всерьез хрен кого заставишь, пузяки понаели, тараканы беременные. Играть вроде бы умеют, а вот побегать подольше — хрен там. Второй тайм пешком ходят. Оттого-то мы выше шестого-седьмого места в области никогда не поднимались…

Даже Евгению Плехову было известно, что физкультура и спорт в стране Советов всегда были под пристальным вниманием партии. Видов спорта было и развивалось великое множество, но все-таки на разных территориях культивировались свои, более подходящие как по географии, так и по климатическим условиям. Во всех регионах проводились соревнования областного или республиканского уровня. И почти повсеместно, дважды в год «Королевы спорта»: по зимним и летним видам спорта.

В прошлой жизни Васильев, несмотря на периодические занятия спортом, и даже кое-какие успехи — в десятку-то лыжников района он входил, это точно… На областные соревнования никогда не стремился, а потому и на тренировках жилы не рвал. Вот и в футбол играл — в свое удовольствие, это — да. Именно в футболе каждое лето проводилось два первенства: на Кубок облисполкома и, как уже было сказано, на «Королеве спорта».

«Это примерно, как Чемпионат мира и Олимпийские игры — на самом низшем уровне!».

Мужики пили пиво не торопясь, не торопясь, велись же и разговоры. Компания то разбивалась по кучкам, где разговаривали о своем, то вновь объединялась по интересным темам.

Через некоторое время Васильев прислушался к спору Ложникова и Городни:

— Нет, ты мне скажи — как так? Этот сопляк катается по всему городу на новенькой «Яве». Каково, а? — распинался Степка, — Я, когда в школе учился, все лето в колхозе упахивался на посевной и уборочной, чтобы накопить на занюханного «козлика», а этот… Новая «Ява», блядь!

Сергиенко и Сысоев прислушивались, улыбаясь, а Юрка пытался объяснить:

— Ну и что? Да он тоже постоянно работает, понял? Уже несколько лет работает. Причем не просто маме с папой помогает, а вкалывает, как взрослый мужик. Ну и везет ему, тоже не отнять… А как он в футбол играет, а? Это же — песня! Год назад из Тюмени представитель «Геолога» приезжал, звал его и еще парочку пацанов к себе. Жить в интернате, тренироваться — сначала за молодежку, а потом — в дубль. Да у нас таких случаев, чтобы кто-то наших спортсменов куда-то приглашал — на пальцах одной руки пересчитать.

— О чем речь, мужики? — негромко спросил у Сысоева и Сергиенко Васильев.

— Да Степа вдруг взревновал… — также негромко ответил Сашка, — Видишь ли, у него нет «Явы», а кого-то — есть.

— Завидует наш хохол, вот и все! — хмыкнул Пашка.

— А о ком речь — вообще?

— Да есть у нас парнишка один, — пояснил Сысоев, — Ему… Как говорится, как будто черт ворожит. Вроде бы тонул он в детстве, и у него что-то в башке замкнуло. А потом… Представь! Он выиграл в лотерею «Спортлото». «Волгу»! Они, то есть, родители его, машину брать не стали, а на деньги эти дом купили. Хороший дом! На гитаре играет… Я в этом не разбираюсь, но хорошо играет, как знатоки говорят. Спортсмен хороший, постоянно на каких-то соревнованиях. Вот Юрка за него-то и заступается: парню этому «Яву» купили…

— Ага! А Городню закусило. А два года назад парнишка этот снова отличился: козла одного задержал, — продолжил рассказ товарища Сергиенко, — Тот пидор ребятишек хотел измордовать, а парень как-то увидел… Нехорошая, вообще-то, история получилась.

— Х-м-м… Почему нехорошая? — удивился Васильев, — Парень-то, выходит, герой…

— Угу… Только сволочь эта у нас в «подвале» сидела, в ожидании суда. А выводным у нас в «капэзэ» работал его дядька. Вот дядька «Калину» и отпустил, типа помыться перед судом, да пожрать по нормальному…

— Как это — отпустил? — опешил Сергей, — Отпустил арестованного?

— Да он на «пятнашке» сидел, не следственно-арестованный, — поморщился Пашка, — «Условник» он был, понимаешь? Ну, условно осужденный. И по новому делу у него подписка была, а не арест.

— Понимаю, — кивнул Васильев.

— Миша этот, Калинин, кличка «Калина» — с детства сволочь конченная. Лет с двенадцати на учете в детской комнате стоял. Сколько за ним было ларьков и магазинов — пиздец просто! Поначалу вообще ничего сделать не могли — ну как — малолетка же. Потом, когда подрос — один условный срок, потом — второй… Это у нас суд, мля, такой гуманный. Вот он накосячил в очередной раз, а у него на носу — день рождения, восемнадцать стукнет. То есть, прямая дорога в зону, а если все в кучу сложить — надолго. Чтобы он не сбежал, мы с операми ему «пятнашку» организовали…

— Как это? «Пятнашку» — несовершеннолетнему? Нельзя же…

— Можно, в исключительных случаях, — отмахнулся Сысоев, — А куда было деваться? Отпусти его, он лыжи смажет, а через годик вернется и снова косорезить начнет. Вот и договорились с судьей.

— Дядька его, паскуда, взял и выпустил: типа Миша хороший, в баньке помоется, харчей в дорогу возьмет и вернется. Тишком отпустил, конечно, об этом и не знал никто.

— Охуеть… — покрутил головой Васильев: ситуация в голове не укладывалась.

— Вот-вот… Мы тоже все охуели, когда это произошло, — кивнул Сергиенко.

— Короче… Мразь эта и правда, помылась в бабкиной бане. А когда возвращаться пора пришла… Там в РТС семья молодая жила, двое ребятишек у них: девчонке лет семь, а пацану… Шесть вроде бы. Родители на работе. Вот «Калина» и решил…

Сергей передернул плечами от вдруг возникшего холодка вдоль позвоночника, остальные хмуро молчали.

— В общем, когда Юрка… Он говорил, что случайно заметил, как «Калина» в тот дом зашел… Когда он туда забежал, сука эта… Пацан без сознания лежит, с разбитой головой, а эта мразь на девчонке платьице рвет.

— Пиздец… — пробормотал Серега.

— Ага, причем — полный пиздец! Вот они и схватились там… Должику в тот год всего четырнадцать было, а «Калине» почти восемнадцать, как уже сказал. Да он Юрке еще и по голове и плечу «сечкой» зарядил…

— А «сечка» это… — прищурился Васильев.

— Да кесарь такой, нож здоровущий, им еще лучину на растопку щиплют. В общем, Должик как-то скрутил эту гниду, и на улицу выполз… В кровище весь…

— М-да… Убивать надо таких. Просто — убивать. Но, сука, закон не разрешает, — проскрипел зубами Сергей, — Ну, а с пацаном этим — что? И ребятишки как?

— А что с пацаном? Одыбал Должик в больничке, сейчас снова в футбол играет, да на «Яве» своей рассекает, девок катает. Ему за этот случай от УВД Почетную грамоту дали и наручные часы как ценный подарок. Сам Осипов приезжал, который начальник УВД сейчас. Правда, он тогда еще замом был. Ребятишки… Живы остались, уже слава богу. А уж что они тогда натерпелись…

— Не успели они натерпеться, Юрка вовремя подоспел, — бросил Ложников.

— И сколько этой мрази отслюнили? — покусал губы, спросил Серега.

— Восемь лет. По совокупности, так сказать…

— Мало. Совсем мало.

— Все так считают, однако суд…

— А почему Должик? Фамилия такая, да? — почесал затылок в задумчивости Васильев.

— Да нет, это у него вроде клички такой, с детства. Так-то фамилия у него — Долгов. Юрка Долгов.

«Нет такого случая в памяти Васильева-старшего!», — в растерянности курил Сергей, — «Понятно, что я приехал сюда позже, через два года после случившегося. Но ведь рассказать — точно бы рассказали. Такие случаи и для большого-то города неординарны, а для Кировска и подавно. А здесь хрен его знает, почему… Но — нету. Пусто!».

Мужики снова пошли искупаться — напоследок, перед отъездом.

Замочив брюки в бензине, помотыляв ими в тазике, Сергей перешел к замачиванию рубашек. Стирального порошка у него не было — не озадачился заблаговременно, потому накрошил складным ножом хозяйственного мыла не жалея. Оставив тазы с содержимым в покое, Васильев принялся делать зарядку и разминаться.

«Нет, с тренировками нужно что-то решать, однозначно. Все эти „рукомахи“ и „дрыгоноги“ не заменят полноценного кросса и занятий на турнике и брусьях. Растренированность наступает очень быстро, глазом моргнуть не успеешь. Поэтому на неделе нужно проехаться отсюда и до стадиона, посмотреть, по какой улице будет сподручнее бегать…».

Хоть и плевался презрительно Сергей в нынешний вид своей разминки, однако взмокнуть все же — взмок. Походил, поглядывая по сторонам и восстанавливая дыхание…

«Это сегодня здесь никого. А в будние-то дни гостиница — почти полная, и уже с шести часов начинаются брожения, перекуры, разговоры. Даже не размяться толком!».

Кипящую воду из чайника сливал в ведро, накапливая для стирки. Заодно чая попил с остатками черствой булки. С недоверием придирчиво осмотрел вытащенные из тазика с бензином брюки: пятен вроде бы не было, но вот когда высохнут, масло может и проявиться. Прополоскал на два раза, тщательно отжал и принялся стирать.

«М-да… Это ни хрена не машинка-автомат, здесь принцип таков: „нажал“ на кнопку и спина в мыле! Как сейчас бабы вручную стирают? Это же пиздец какой-то. Ладно, вроде бы брюки готовы. А вообще… Нужно выбирать время и подаваться в Тюмень, форму еще привезти — на смену. А еще… Еще нужно позвонить по данному Марго номеру и прикупить у „спекулей“ всякого разного — бабам на подарки. Чувствую, что нужно целую сеть подружек организовывать, чтобы не зависеть от капризов одной Валентины. Вот сегодня проснулся, а — ага! После опорожнения мочевого пузыря явно подкатила эрекция. Интересно, Рашида придет или нет? А если придет, то в каком настроении? М-да… Бабушек уже принялся „охаживать“. Нет! Ну, какая она бабушка? Она еще… к-х-м-м… Куда с добром!».

После брюк последовали в стирку все три рубашки. Солнышко уже встало и изрядно припекало, потому в очередной свой забег для наполнения чайника — кипятка требовалось немало, Васильев скинул старые трикотажные штаны и напялил на себя спортивные трусы, алые с белыми полосками по бокам и вырезами — по бокам же. В который раз отметил про себя, что непривычна сейчас спортивная одежка: и трусы эти куда короче тех, из реальности будущего, да и футболки — тоже:

«Блин! Зачем футболки делать такими прилегающими по талии? А рукава до того короткие, что лучше бы их и вовсе не было. Нужно больше на пару размеров брать!».

Сам Плехов очень уважал в реальной жизни стиль «оверсайз»: нигде не давит, нигде не жмет, ткань висит свободно. Но такого здесь еще не было. И если у девчонок такая приталенная и прилегающая одежда оправдана — куда лучше смотрятся спортивные фигурки…

«Вон, та же Ольга Жилкина: футболочку как напялит, так сразу игривые мысли в голову приходят!».

То у парней как-то все иначе. Но местные ходят, им привычно.

«А мне — нет!».

Плавки под трусы Серега не надел: во-первых, так приятно утренним ветерком обдувает, а во-вторых — а кто его здесь видит? Плехов же и вовсе любил спать голым — тело дышит, и под домашние или пижамные штаны никогда трусов не носил.

«А с Юлькой и голым по квартире ходить привык. Юлия Михайловна смеялась, что это придает ее жизни тонус!».

Потому, когда брякнула щеколда калитки гостиницы, он, покуривая на крыльце после трудов праведных, с удовлетворением поглядывая на развешанные на веревке брюки и рубашки, особо не вспопашился.

«Кто мог прийти? Рашида. А что нам нужно от Рашиды? Кроме выполнения женщиной своих прямых обязанностей — уборки гостиницы… Х-м-м… Понятно, что мне нужно!».

— Ну и чего ты тут расселся, мудя вывалил? — сердито «предъявила» ему женщина.

— А что… Оп-с… Извиняюсь! — парень опешил, приоткрыв рот.

Женщина была не одна. Очень даже не одна! С Рашидой Зиннуровной пришла девчонка. Точнее, девушка. Только молоденькая. И… Совсем красавица. Высокая, как бы не повыше самой заведующей, а та не была коротышкой, стройная, длинноногая… Это Васильев отметил особо: простенькое ситцевое платье девчонки было очень уж коротко. Такое больше пристало совсем маленьким девочкам, детсадовского возраста, с гольфиками, что носят.

«Наклоняться в таком платье — чревато, белье будет видно!» — мелькнула мысль в голове Сереги.

На лицо… х-м-м… его, на первый взгляд, можно было бы назвать простеньким, но только на первый взгляд: правильный овал лица, четко очерченные губы, носик прямой, но на самом кончике чуть вздернутый…

«Обалдеть, как мило!».

И возле этого милого носика были рассыпаны едва заметные конопушки. Серые глаза были чуть прищурены, скрывая, похоже, смех.

«Экий у нее озорной вид! И вот этот недлинный, простецкий хвост из светло-русых с рыжинкой, только придает еще большего шарма юной красотке!».

— Чего рот разинул, я тебя спрашиваю? — с раздражением повторила Рашида, — Елду прибери, вывалилась из трусов… Сидит тут, как кот на солнышке греется. Ты еще ногу задери и яйца вылизывать начни!

«Чего она так взбеленилась?».

А девчонка фыркнула кошкой, но потом, не выдержав, расхохоталась.

— Ой, извините! Я ж думал, что в гостинице никого нет, вот и расслабился! — Васильев вскочил на ноги, машинально одернул трусы пониже.

— Расслабился он… — проворчала женщина, — Вот… Знакомься! Дочка моя, младшая. Асия ее зовут. Напросилась помочь мне в уборке.

Все еще подрагивая уголками губ, девушка протянула руку:

— Асия. Но можно проще: Ася.

— Ага… Это… К-х-м-м… А меня Сергей зовут, — Сергей осторожно взял в руку ладошку девушки и, сам не зная почему, наклонился и поцеловал ей запястье.

— Ой! — удивилась девчонка, — А мне руки еще никогда не целовали…

— Шлеп! — несильный подзатыльник прилетел Васильеву неожиданно, — Ты это, Васильев… Ты тут хвост не растопыривай! Руки он, видите ли, целовать вздумал. Все вы там, в милиции, кобели бессовестные. А девчонке все-то шестнадцать…

Дочка с раздражением покосилась на мать, но переведя взгляд на парня, вновь улыбнулась.

«Блин! Как она мило улыбается. И чуть заметные ямочки на щечках… Если у нее ямочки и чуть выше ягодичек есть, то мне — полный и бесповоротный пиздец! Бля… О чем ты думаешь, Васильев⁈ Тебе же сказали — девчонке всего шестнадцать! Несовершеннолетняя она, понял? За нее дадут больше, чем она весит. Ага… Несовершеннолетняя, как же… А чего у нее такой взгляд насмешливо-понимающий? Я бы даже сказал: оценивающе — блудливый. Самое опасное сочетание для мужиков: внешне девочка-припевочка, а в глазах — блуд. Упасть, не встать!».

— Ай! — Сергей даже чуть подскочил от неожиданности: Рашида пребольно ущипнула его за задницу.

— Я тебе сказала, рот закрой и пойди надень штаны, — прошипела злобная мамаша юной прелестницы.

По выходным дням работы для заведующей гостиницы было немало: нужно было собрать все постельное белье из комнат, упаковать его в большущие холщовые мешки, прибраться везде — влажная уборка и мытье полов, потом разложить чистое белье по кроватям. Затем еще уборка в общих помещениях: коридор, небольшая комнатенка, использующаяся в качестве кухни, ну и в туалете прибраться и во дворе. Получалось, что гостиница, а точнее — общежитие хоть и небольшое, но хлопот хватало.

— Сергей! — рявкнула из-за угла Рашида, — Сыктым анасын… Ты что — всю воду из бочки слил?

— Где ж всю-то? — возмутился в ответ парень, но сбавив тон, пробурчал, — Половину только…

— Мы чем мыть будем, балбес? — сердитая Рашида показалась из-за угла, — Бери ведра и таскай воду из колонки.

Покосившись на девчонку, которая, стоя паинькой, давила в себе смех, Васильев вздохнул и поплелся за ведрами.

«Нет, ну, вообще-то, это справедливо: использовал воду — натаскай! Блин… Ну девчонка, конечно, вообще… Просто — обалдеть! Ладно… Сколько там воды-то нужно? Ведер десять, поди, хватит?».

Благо, что колонка находилась буквально через дорогу, чуть наискосок — поближе к жилым домам. Однако уборщицы воду использовали быстрее, чем успевал носить Сергей, да и куда больше, чем десять ведер. Рашида, раздухарившись, еще и покрикивала на него, подгоняла.

«Ну, блядь… Вот дорвусь я до тебя, я тебе устрою. Бозык карчык!».

Но доставалось не только Васильеву, девчонке мать тоже выговаривала. Больше по-татарски и Сергей улавливал лишь отдельные слова и фразы:

— Ерисен арт ягынны болгап… — ворчала женщина.

«Жопой виляешь? Х-м-м… Очень красивой, надо признать, жопкой. Я бы так и любовался!».

Не понравилось, видишь ли, женщине, что парень любуется девушкой, когда та, вытянувшись в струнку, развешивала какие-то вещи на веревке. Платье ожидаемо поднялось, натянулось, оголив белые трусики. Так и замер Васильев с ведрами в руках.

— Мама, ну что ты ругаешься? — негромко бормотала Ася, а потом тоже перешла на татарский.

Увидев, что вода в бочке убывать перестала, Серега уселся на завалинке за углом и закурил, успокаивая нервы. Но и здесь его настигла «суровая действительность»: Асия пришла набрать воды.

— Плюх! — ведро довольно шумно погрузилось в воду, да так, что брызги полетели в разные стороны.

«А ведь она специально это сделала! Вон как намокло ее платьишко. Вот же чертовка! Нет, ну ножки у нее обалденные. Да еще и загорелые, к тому же. Как капельки стекают по смуглой коже, а⁈».

Васильев сглотнул непроизвольно и поднял взгляд: девчонка стояла, закусив губу, а потом… Подмигнула ему и, засмеявшись, покачивая бедрами, понесла ведра во двор.

«И как мне теперь в комнату идти? Трико ничего не скрывает, а „стояк“ у меня — каменный!».

— Х-м-м… Дай закурить! — потребовала вновь возникшая из-за угла чертовка.

— Ага, дай! Дай — уехал в Китай. Мне потом твоя мамаша морду расцарапает. Мала ты еще курить, — помотал головой Серега, сам понимая, что совсем глупо выглядит: уж чего-чего, а курить к шестнадцати годкам начинали многие девушки.

— Ты дурак, что ли? — возмутилась девчонка, — Мне шестнадцать, а не десять. Да и знает она, что я курю.

«Как-то быстро она на панибратский тон перешла… Увидела, как я с нее млею? Скорее всего, да. Вот же, блядь… Как они быстро „прочухивают“ свою власть над нами!».

Васильев взгрустнул: для самой себя девчонка уже вполне взрослая…

«Да и для окружающих — тоже!».

Но вот закон говорит — несовершеннолетняя. То есть, вроде можно, но осторожно. Но точно не для сотрудника милиции, который должен сам чтить и блюсти закон.

Аська плюхнулась на завалинку рядом с ним и требовательно протянула руку:

— Ну, давай же!

— Не мужское это дело — давать! — ляпнув, не подумав, парень.

Девчонка засмеялась:

— Ага… Если каждому давать — переломится кровать. Согласна. Но мне-то — дай! Я же вижу, что нравлюсь тебе.

— Вообще-то… Вообще-то, это по-другому называется… — пробормотал Серега.

— А-а-а… Точно! Хочешь? — и девчонка, как будто стирая с бедра капельки воды, провела ладонью по красивой, загорелой и гладкой коже.

— Ц-ц-ц… Нечестно играешь, красавица, — покачал он головой.

— Чего нечестно-то? — удивилась девчонка, — Так ты попроси… Может, и дам.

«Ни хрена ж себе заявочки! Хотя… Если у девчонки такая мать, то какова будет дочь? Монашкой, что ли? Яблоко от яблони…».

Накаляющуюся обстановку резко остудила Рашида:

— Аська! А ну — брысь домой! Ходит тут…

Красотка, уже поворачивая за угол, придержалась рукой за край бревна и спросила:

— А ты сегодня на танцы придешь?

— Х-м-м…

— Чего ты хмыкаешь? Я же знаю, что сегодня на танцах участковые будут дежурить, а ты — участковый. Так придешь?

— Аська! Вот было бы тебе восемнадцать…

Девушка фыркнула:

— Ты чего — совсем дурак, да? Где я и где те восемнадцать? Лови момент, Сережа. А то передумаю.

— Аська! Я кому сказала⁈ К Розе нужно сходить, а она тут лясы точит!

Подождав еще с полчаса, Васильев отправился к себе в комнату. Рашида в своем кильдыме перебирала какие-то тряпки. Замерев на секунду, размышляя: ага или не ага, Серега махнул рукой, вернулся к входной двери гостиницы и накинул крючок.

— И что это ты надумал? — как будто строго спросила женщина.

— Что надумал, что надумал… А я вот хотел спросить у тебя: ты чего это на меня покрикивать начала, а? — и, подхватив женщину поперек талии, Сергей потащил ее к себе в комнату.

— Стой! Стой, дурачок! А ну как дочка вернется?

— Да зачем ей возвращаться-то? Ты же ее куда-то отправила…

Пресекая попытки Рашиды вырваться, Серега нагнул ее, уткнув головой в диван, развязал поясок на платье и рывком стянул через голову.

— Ай! — взвизгнула женщина, — Совсем дурак? Чуть волосы мне не выдрал!

Но Васильев, не слушая возражений, принялся стаскивать с нею трусы.

— Да подожди же ты… Вот сумасшедший! Подожди…

Рашида вырвалась и, обхватив его руками, сползла вниз:

— Дурачок… Я совсем не так хотела… Погоди. Давай я сама… Хорошо?

И выжидательно уставилась на него снизу. А руками… Руками она, стянув с него и штаны, и трусы, принялась… Сергей, прикрыв глаза, замер. Почувствовал ее дыхание на головке, короткое движение кончика языка по ней же.

— К-х-а… К-х-а… А почему так? Почему ты решила начать с этого?

Рашида приподняла голову, облизала губы, усмехнулась:

— А чтобы второй раз подольше было. Первый-то раз — бах! И все… А вот второй раз…

— А тебе что — в первый наш раз быстро показалось? — немного обиделся Серега.

— Нет, небыстро. Хорошо было. Только хочется еще дольше…

Сквозь прикрытые от удовольствия ресницы он видел, как мерно покачивается ее голова со сбитой прической. Рассыпавшиеся от его торопливости волосы прикрыли лицо женщины, что было, конечно, не очень хорошо: Васильеву всегда нравилось смотреть, как это все происходит. Однако другое было выше всяких похвал: Рашида умела. Умела и губами, и языком, впрочем, и про руки не забывала: выпуская его изо рта, чуть откидываясь назад, переводила дыхание, поглядывая на Сергея, а руки…

«Кружок „Умелые ручки!“».

Чувствуя приближения кульминации, Серега положил руки на затылок женщине, придержал немного и, дождавшись того, что она замерла понятливо, принялся все сильнее и сильнее…

Васильев лежал, наблюдая, как Рашида поправляет прическу: раз-раз-раз и вроде бы сбившиеся в болотную кочку волосы, опять аккуратно расчесаны, скручены и уложены в большую «шишку» на затылке. Проделывая все это, женщина периодически облизывалась, как большая кошка, только что отведавшая сметанки.

— Нравится вкус? — не удержался от вопроса.

— Вкус? Нравится, — без тени стеснения признала она, потом, погладив его по груди, осторожно прилегла и, приобняв, уставилась ему в глаза.

— А еще что нравится? — хмыкнул Серега.

— С тобою-то? Все нравится, — увидев мимолетную скептическую улыбку, закивала головой, — Нет, нет… Правда, все нравится. Хуй твой нравится — он у тебя такой… И не маленький, но и не совсем большой, то есть хватает его и не больно. Сосать его нравится, вкус его… Мулафья твоя нравится…

Рашида хихикнула, потерлась носом о его грудь:

— Так бы пила и пила ее. Нравится, как ты меня в рот ебешь: негрубо, но и не слабенько… По-мужски это у тебя получается. Прямо вот… А ты почуял, как я вместе с тобой спустила? Нет? Ну вот, что же ты? А ведь я спустила. Нравится вот так лежать в предвкушении, как ты меня сейчас…

Васильев слушал эту зрелую женщину и разглядывал ее:

«Х-м-м… Тело, конечно… Заметно, что ее лучшие годы уже позади. Но, вместе с тем видно, что еще лет десять, пятнадцать назад она была — ух! Да и сейчас еще… Ну да, небольшой животик имеется. Но — небольшой. И целлюлит на ляжках тоже заметен, а куда его деть? Грудь… Ну, для сорока с лишком лет… Кстати, я так и не знаю, сколько ей лет. Учитывая, что младшей дочери шестнадцать, то Рашиде… Да хрен ее знает! В общем, вполне привлекательная еще женщина!».

Рашида тем временем принялась потихоньку сползать вниз, целуя ему грудь и живот, поглядывая в глаза.

— Соси так, чтобы я видел. И еще… При этом смотри мне в глаза.

Женщина чуть приподняла бровь в удивлении, но ничего не сказала. Некоторое время они играли к эти самые «гляделки», и Сергей понимал, что явно проигрывает. А не хотелось бы…

— Садись сверху…

Рашида, чувствуя свою победу, довольно улыбаясь, уселась. Прикрыв глаза, вставила и принялась потихоньку покачиваться, потом как будто вспомнив:

— А тебе нравится, как я сосу?

Васильев негромко засмеялся, покачал головой:

— Очень. Ты очень умелая. И бесстыжая. А это еще сильнее возбуждает…

Женщина усмехнулась, и все быстрее и быстрее… А Серега активно помогал ей снизу.

— Ф-у-у-х… — отдышавшись, приподнялась на нем, — А ты?

— Я? А вот сейчас и посмотрим, насколько ты бесстыжа. Протяни руку, вон видишь — на полочке баночка стоит. Ага. Это крем «Нивея», он после бритья. Смягчает, увлажняет, немного заживляет. Ну, поняла?

Рашида покачала головой, вздохнула:

— Поняла. Ну, давай попробуем.

— Только ты сама… Все также — сверху.

— У-у-у, какой хитрый. Давай я лучше на четвереньки встану…

— Н-е-е-т… Именно так — ты сама, сверху.

Сергей не обошелся без своим читерских навыков: и силу подавал, стараясь и обезболить, и некую вибрацию обеспечить.

«А чего там сложного? Играй мышцами ануса, напрягай их, вот член и будет подергиваться. Этакий вибратор получился!».

Кончили они вместе. А Рашида еще и покусать его за грудь умудрилась, извинялась потом, дескать, не сдержалась.

— Ну вот, попробовали… — покряхтывая, сказала она, — Теперь болеть три дня будет.

— Не будет, — заверил Сергей, — Я кое-что умею… Дед у меня из казачков был, коновалом работал, людей маленько лечил. От него у меня это, видимо.

— Ай! Пальцами? — дернулась удивленная женщина.

— Угу… Лежи смирно, сейчас станет легче, а потом и боль уйдет. Когда я так лечу, все быстро заживает.

Рашида полежала, уткнувшись в подушку, потом пробормотала:

— И правда, болеть перестало. Ах!

— Лежи, лежи… Я еще чуть полечу. Это называется внутренняя пальпация.

Она хмыкнула:

— Тремя пальцами сразу?

— А ты против? — усмехнулся Сергей.

— Нет…

— Ну вот и полежи.

Когда он попытался подняться, женщина придержала его за руку.

— Ты чего, Рашида?

— Ну… Если так… То, может, еще разок попробуем?

Васильев рассмеялся:

— А я знал, что тебе понравится.

Поглядывая на часы и собираясь одеваться, Сергей курил, стоя возле форточки.

— Сережа… — приподнялась с дивана и, положив голову на ладонь, обратилась к нему женщина.

— М-м-м?

— Слушай… А ты — женись!

От неожиданности Сергей сорвался в кашель:

— К-х-а… К-х-а… На ком?

— Ну, не на мне же, — засмеялась подруга, — На Аське женись. Представь: жена — красавица, в Кировске таких красивых девок немного. И я тещей тебе буду хорошей. Сам представь: и бешбармак тебе, и шурпа, и чак-чак. Знаешь, какие я беляши пеку? Все хвалят! Ну и так… Чего только любимому зятю не сделаешь…

— Ага… Интересное предложение! А как Аська узнает? Подеретесь?

— Х-м-м… Не знаю. Нет, сама я точно бы не подралась. Чего за хуй драться? Он же не кусок мыла, не сотрется. А силы у тебя много, нам бы обеим хватило.

— М-да уж… Неожиданное предложение, что и говорить. Нет, в чем я с тобой согласен: Аська — очень красивая девчонка…

Рашида хмыкнула:

— Это ты еще мою старшую дочь Розу не видел. Вот она-то — точно красавица. Эх-х-х… Не успел ты, замуж она вышла. Но с Розкой такого бы точно не вышло: серьезная она.

— Только Асе же всего шестнадцать, как ее в жены брать? — пытался привести веские доводы Сергей.

— И чего? Шестнадцать лет есть, значит, распишут, если она забеременеет. А она, Сережа, хозяйка даже получше меня будет!

— Что-то ты путаешь: расписывают после восемнадцати. Ну, может, после семнадцати, если невеста беременна. Но точно не с шестнадцати!

Рашида отмахнулась:

— Это ты путаешь. Так что?

Сергей напрягся: этот разговор что-то переставал ему нравиться.

— И зять ежедневно драл бы тещу в задницу. Этого хочешь?

— А может, и хочу? И вовсе не против, — с вызовом посмотрела на него женщина.

— Эх, Рашида Зиннуровна… Я бы, может, и не против, но… Еще лет пять, а то и семь не планирую жениться. Совсем. И ни при каких обстоятельствах.

— Это почему еще?

— Ну-у-у… Видишь ли… Вокруг столько красивых баб, чего я себя буду раньше времени в клетку запирать?

— Понятно. Кобель, — как будто с обидой протянула Рашида, — И правда — на хрена моей дочери такой муж? Чтобы Аська психовала, да плакала каждый день?

«Что с ней не так, с той Аськой, если Рашида так хочет ее замуж выпихнуть?».

Как будто услышав его мысли, женщина вздохнула:

— Чую я — созрела Аська. В охоту входит, как бы по рукам не пошла: я же себя в этом возрасте помню. А так — спихнула бы я ее мужу и не переживала.

— А тут ты неправа, Рашида. Все одно переживала бы, не чужая она тебе. Дочь же…

— Эх-х-х… Прав ты, кобель Сережа.

Гладился Васильев хоть и впопыхах, но тщательно. Осмотрел штаны: пятен вроде бы не было, но… Опять неделя на мотоцикле — и снова стирай их в бензине.

Вышел пораньше — нужно было еще заскочить в ресторан, что-нибудь перекусить, ибо жрать хотелось сильно.

«Теща, жена, ага! Хоть одна бы поинтересовалась: а ты что-нибудь ел сегодня, Сережа? Как сэктымиться — так со всем нашим удовольствием, а как покормить мужика — так нету их. Не, даже несерьезно рассуждая — не вариант, вообще — не вариант. И если эти разговоры снова возникнут… Да при любом раскладе: сваливать отсюда надо. Только вот куда?».

В ресторан зашел, осмотрелся. Народа было побольше, чем в будний день — суббота же. Но в первом салоне ближайший к барной стойке стол был пуст, туда Васильев и приземлился. Из кухонного коридора выскочила Светка Митрохина с подносом, кивнула ему коротко и пронеслась дальше, клиентов обслуживать.

«Странно… Вроде бы Валя сегодня должна быть!».

На обратном пути официантка подошла:

— Привет! А ты чего — перекусить заглянул или все Вальку ищешь?

— Одно другому не помеха. Кстати, а где Валюшка?

— А подменилась она, дела у нее возникли, — с усмешкой ответила девушка, — Заказывать-то будешь что-нибудь.

— Да мне перекусить бы, рассиживаться долго времени нет. Есть что-нибудь такое… Наскоро если.

— Беляшей возьми: только-только из кухни забрала.

— Вот! — кивнул Сергей, — Давай-ка мне… Компотов парочку и два… Нет! Три беляша.

Беляши были и впрямь хороши: сочные, с правильной дозой вкусного мяса. А уж горячие были — Васильев не враз смог впиться в первый, все руки обжигал, да дул внутрь, чтобы не обжечься.

Совершив еще пару забегов по залу, Светка присела на стул напротив Сереги:

— Ну, как? Вкусно? Вот… Я плохого не посоветую.

Подперев голову рукой, официантка смотрела, как с аппетитом уплетает вкуснятину парень. Потом вздохнула, сообщила:

— А Валька снова с Колькой сошлась…

Серега с досадой буркнул:

— Ну и дура.

Митрохина усмехнулась:

— Ну да, с тобой-то кувыркаться было бы лучше.

«Значит, все-таки поделилась Валя с подружкой!».

Васильев, запив очередной беляш компотом, кивнул:

— Конечно, лучше… Во-первых, просто потому, что лучше — сам процесс, я имею в виду.

Официантка засмеялась и покачала головой: «ну, нахал!».

— Во-вторых… Во-вторых, потому, что это глупо… Я Вале об этом говорил. Вот скажи — сколько они уже живут?

Света задумалась, пожала плечами:

— Да лет пять… Шестой год, наверное.

— Вот! И сколько раз они уже сходились, расходились? Я тебе так скажу, чисто по-мужски, по мужской психологии, если на то пошло… Кольке просто удобно, он уже привык и его все устраивает. Вот сама посуди — он где работает?

Водитель водителю — рознь, это Васильев знал из памяти реципиента. Водитель в хорошей организации, вкалывая, как бобик, раскатывая по просторам страны, мог вполне иметь рублей четыреста, а то и пятьсот в месяц. И даже эти деньги были не показатель — случались шоферские зарплаты и побольше. Или другой вариант — водитель в строительной организации. Там зарплата будет поменьше — ненамного, но поменьше, однако строительная организация своих работников обеспечивает квартирами лучше всех: года два, три — и ты живешь в нормальной, благоустроенной квартире. Об этом сейчас и говорил Васильев собеседнице:

— А Колька — что? Получает за свои «шаляй-валяй» рубликов сто шестьдесят, может — сто семьдесят, и ему больше не надо: остальное в семью Валька в клювике принесет. И что? Жена — красавица, деньжата у нее водятся, напрягаться, обеспечивая семью? А зачем? И он еще Вальке что-то предъявляет? Свинья он неблагодарная.

Митрохина, накручивая локон на пальчик, хмыкнула:

— Так он же ревнует ее. Вот из-за таких, как ты и ревнует.

— Да, да, как же, — засмеялся Сергей, — Смотри-ка ты какой ревнивец, прямо — Отелло! То есть, когда они в «разбеге», ему по хрен с кем она… Как ты выразилась, кувыркается. И даже, больше того — он, как правило, становится инициатором примирения, значит, в этот момент ему все равно — с кем она была, как она была… Типа — простил неверную, ибо любит так, что зубы сводит… Ну-ну… А поживут они месяца два-три — и снова ревность у него просыпается, да?

— Ты, Васильев, такой умный, аж противно! — фыркнула Света, — А ребенок? Ребенку нужна семья.

— Ребенку, Светочка, нужна прежде всего любовь родителей. А какая там любовь, если они — то сходятся, то расходятся… Ругань постоянная… Кольке, чтобы ты знала — и на ребенка наплевать.

— Ну уж? — усомнилась девушка.

— А я тебе говорю! — убежденно кивнул Сергей. — Вот никогда не понимал я…

Сделав паузу, Васильев принялся за последний беляш.

— Ну, чего ты не понимал? — не выдержала Светка.

— Да вот сама посуди… Что ты, что Валя — вы же красивые, умные молодые женщины… А постоянно на одни и те же грабли наступаете, как будто нравится вам это…

Митрохина фыркнула, протянула раздраженно:

— Ишь ты… А ты, значит, предлагаешь именно на твои грабли наступать, да?

— Не-не-не… — засмеялся Серега, — Наступать не надо, это, вообще-то, больно и глупо — использовать меня таким образом. А вот присаживаться — в свое и мое удовольствие — я только за!

— Ох, и наглец же ты, Сережа… — покачала головой Светка, — У вас в ментовке таких козлов хватает, но ты… Молодой же совсем, а уже вот такой…

— Ты не ругайся, а сама подумай: я никогда и никого из женщин не обманываю, я честно говорю, что на меня рассчитывать всерьез — дело тухлое. Приятно провести время — да, а так… нет.

— Ну, на Вальку-то можешь не рассчитывать… Х-м-м… Месяца два, а то и больше. Искать кого-нибудь будешь, да?

Издевка Митрохиной не прошла, Васильев на такое уже давно не реагировал. Он самым откровенным образом оглядел молодую женщину…

«Лет ей примерно… двадцать четыре — двадцать пять. Примерно, как и Вале. Стройная, даже худощавая. Ростом… Не удалась ростом, тут Валька ей сто очков вперед даст. Сто шестьдесят пять, я бы так сказал, сантиметров рост Светкин. На лицо симпатичная, даже такая… Смазливенькая. И блудлива, ко всему прочему, любит это дело. Хотя память Васильева почему-то относит ту пару эпизодов со Светкой в начало или даже середину восьмидесятых. Да и „слава“ о ней будет ходить именно в то время: дескать, мастерица — каких поискать. Заплыть ей, что ли? Так — на всякий случай, как запасной вариант?».

— Светик… — Васильев наклонился пониже к столу, понизил голос, чтобы и Света тоже машинально наклонилась, — Свет… А зачем кого-то искать, если ты такая красавица?

Митрохина удивленно подняла красиво подведенные брови:

— Да ты охренел, Васильев⁈ Валька — моя подружка, а я, значит, с тобой…

— Валя… В настоящий момент Валя выбрала Колю, ты сама об этом знаешь. Так что я свободен, как Анджела Дэвис.

Светка фыркнула симпатичной лисичкой:

— Ага… А потом, когда Валька снова уйдет в развод, ты к ней переметнешься? Нет уж, Сережа, дурочек ищи в другом месте.

— Да при чём здесь переметнешься, Света? Я парень молодой, спортивный, здоровья у меня хватит даже не на парочку, а — гораздо больше.

Митрохина откинулась на спинку кресла, скрестив руки, подперла ими грудь, и, прищурив глазки, прицелилась в Сергея:

— Вот даже не знаю… Ты такой нахал, что это даже… Восхищает. По морде бы тебе дать, да люди рядом.

— Ну, Свет… Зачем нам конфликт? Смотри сама… Нет так нет, я не настаиваю. Черт, время… Извини, красавица — на службу пора. За беляши — спасибо, они и правда — выше всяких похвал. Ну что — целоваться будем или нет?

Светка покачала головой и засмеялась:

— Вали уже… Ох и наглец… Ну и наглец!

Сотрудники милиции, дежуря на танцах в горсаду служебный и личный транспорт предпочитали оставлять возле райотдела.

— Чревато это, мотоциклы возле горсада оставлять, — объяснял Васильеву Юра Ложников, — Угнать — не угонят, на это уж наглости не хватит, но напакостить — точно напакостят. То колеса спустят, то какой-нибудь гадостью вымажут. У нас как-то «трезвяковский» ГАЗик разули, представь? Ну, там, конечно, Сережа «Гололобый» в косяках… Проспал, скотина! Пока народ с «фулюганами» в саду разбирался… Чёта драка тогда была изрядная. Так вот, пока разгоняли драчунов, пока «винтили» самых буйных, подтаскиваем их к машине, а там — картина: ГАЗик на чурках стоит, а колеса в сторонке в стопку сложены. «Гололобый» с похмелья был, на ужине «подлечился» немного, его и сморило в машине, вот и не услышал, как эта шпана орудовала.

— А «Гололобый», это у нас — кто? — переспросил Сергей.

— Да Сережа Емельянов, водитель одной из смен вытрезвителя. Узнаешь еще… «Гололобый» он потому, что залысины у него… Плавно переходящие в саму лысину на затылке. Балбес преизряднейший!

Васильев все это время крутился больше среди участковых и в дежурной части, и других сотрудников почти не знал. Даже не со всеми операми еще познакомился. Про следаков и говорить нечего: те, как элита РОВД, нечасто осчастливливали плебеев своим снисхождением…

«В смысле — без особой причины со второго этажа отдела не спускаются!».

— Как я понял, нас в горсаду будет пятеро, если Мельник с нами останется? — уточнил Сергей у наставника.

— М-да… Если Мельник останется… Нет, так-то он с нами службу «тащит», но — когда серьезная ситуация складывается. Если народу на танцах будет немного, то в райотдел уйдет. Кроме нас, участковых, на танцах дежурят еще «пэпэесники», но что с них взять — двое их всего.

Васильев уже знал, что патрульных в РОВД было то ли восемь, то ли девять человек. Но патрульными они были лишь номинально: большинство их по факту работало водителями в разных подразделениях…

«В той же „дежурке“ или „трезвяке“!».

Или замещали должности сержантов, тех, кто в отпуск уходил или болел.

«Интересно получается: в „дежурке“ по штату дежурные — есть, помощники дежурных — тоже есть, а водителей — йок! То же самое в вытрезвителе. Даже водитель начальника райотдела по штату — милиционер патрульно-постовой службы. Интересно было бы поспрошать деятеля, который составлял эти „штатки“ для сельских РОВД — чем руководствовался, скотина такая? И ведь такое положение будет еще очень долго, как бы не до конца девяностых годов!».

Мельник же устроил Васильеву небольшую выволочку. Не за работу, нет! С работой у Сереги пока было — тьфу-тьфу-тьфу! Выволочку начальник устроил за незнание Васильевым оперативной обстановки на территории района и города. А еще — за то, что молодой не вникает в «краеведение», мать его за ногу! То есть, хреново ориентируется в городе. Участковые вступились за молодого коллегу:

— Петрович! Побойся бога, парень неделю отработал, а ты уж хочешь, чтобы он ориентировался здесь как местный житель, — взывал к разуму начальника Сашка Сысоев.

— А вот адвокатов нам тут не надо! — помахал пальцем перед носом «личного состава» Мельник, — Я не говорю, что он уже должен ориентироваться… Я прилежания к этому в нем не вижу!

Забредший на огонек, то есть, разносящий зарегистрированные за прошедшие сутки материалы по службам, дежурный Коля Воронин решил не отмалчиваться и вмешался:

— Николай Петрович! Ты не прав. С Васильевым вы вообще, как лотерейку выиграли: он же готовый участковый. Поднатаскается, узнает — где у нас что, и еще всех «старичков» за пояс заткнет, вот увидишь!

— За пояс заткнет… Еще один защитник выискался. Все у тебя? — пробурчал недовольный срывом педагогического процесса Мельник, приняв от дежурного небольшую стопку бумаг, — Ну вот и иди к себе в «дежурку».

Сам Сергей понимал: в чем Мельник прав, так это в том, что нужно быстрее вникать в местные реалии. А нюансов, что называется, хватало.

Из двадцати пяти районов Тюменской области…

«Ямало-Ненецкий и Ханты-Мансийский автономные округа сейчас не рассматриваем!».

Кировск занимал особое положение. Не самое особое, но… Был той еще головной болью как у местного начальства, так и у начальства областного. Являясь четвертым по населению городом области — после самой Тюмени, Тобольска и Ишима — Кировск прочно занял позицию весьма криминализированного населенного пункта. Не Тобольск, конечно, где все было просто: «пиздец» и «ах», но тоже, знаете ли, не фунт изюма.

'Тюмень — понятно, столица области, триста пятьдесят тысяч населения. Там априори ясно, что без преступного элемента не обойтись.

Тобольск — крупный транспортный узел с населением тысяч под шестьдесят, а сейчас туда еще «железку» тянут и новый комбинат начали строить. Наплыв «народных масс» разного толка — мама, не горюй! В общем, всем хватает на «похохотать».

Ишим… Он, конечно, чуть не вдвое больше Кировска — транссибирская магистраль, опять же… Но Ишим все-таки поспокойнее.

А Кировск… Недаром криминальный контингент Тобольска уважительно относится к таковому же, но — кировскому. Если попроще сказать: всякой шлоебени в Кировске хватает с избытком. Отчего так? Да, хрен его знает. Исторически так повелось, стал-быть.

Может, бурный рост в двадцатые-тридцатые — с обычного крупного села… С примерно двух тысяч населения — за пару десятков лет — до двадцати с лишним тысяч. Здесь и ссыльные кулаки, просто ссыльные — политические, и частичный вывод геологоразведки из Тюмени и обоснование этого предприятия здесь…

Небольшое предприятие, но до конца восьмидесятых — до того момента, пока геологоразведка вообще, повсеместно, не дала дуба как государственное направление развития страны — стабильно, дважды в год, приносящее взрывной рост преступлений и правонарушений. Причиной тому служило привлечение сезонных работников в качестве рабочих геологических партий. Вербованные, как их еще называли местные жители, кировчане. Бичи эти, как правило, ранее судимые, или же по складу характера абсолютно антисоциальные элементы, приезжая сюда «вербоваться», вели себя часто по-скотски. А уж осенью, когда партии возвращались, получали расчет за весь летний сезон…

Может, и есть в том какая-то сермяжная правда, свой резон: засунуть бы всю эту махновскую банду в трюм небольшой баржи, вывести ее на фарватер Тобола и… Того. Бульк! И тишина. Только волны по воде. Насколько спокойнее было бы кировчанам и кировским ментам, а? А если такое проделывать лет несколько подряд? Это какой эффект дало бы в масштабах страны⁈ Насколько спокойнее стало бы в городах и весях нашей родины?'.

Надо отдать должное: кировчане к вербованным относились вполне адекватно. Адекватно поведению самих бродяг, имеется в виду. Редкий случай, когда местная блатота была солидарна с местными «легавыми»: на хуй вас, чтобы и не воняло здесь вами. Но местные «бродяги» были не прочь и пощипать залетную вольницу, особенно осенью, когда у тех «деньги ляжку жгут».

Опять же, три зоны только в окрестностях города. Каково? И еще спецкомендатура, которая надзирает за исправлением лиц, к таковому наказанию приговоренных. «Химики», как их в народе называют. Плюсом к этому «тортику» идет пусть небольшой, но леспромхоз с деревообрабатывающим комбинатом и маленький речной порт, с искусственным котлованом для зимнего отстоя небольших речных толкачей и буксиров.

«В общем, городок хоть и мал, но довольно специфичен в плане повседневной жизни!».

— Все, выдвигаемся, — скомандовал Мельник и спросил у Сысоева, — Ты с нами?

Сашка, дежурящий в следственно-оперативной группе, потянулся и, пораздумав, согласился:

— Ай, прогуляюсь с вами. Надоело в «дежурке» побасенки слушать. За весь вечер только на двух «семейников» и съездил.

Васильев хмыкнул про себя: это сейчас с вечерними вызовами все не очень напряженно: имеются в виду именно семейные дебоширы, они же — «кухонные бойцы». Просто потому, что в Кировске с телефонизацией дела пока обстоят не очень-то. Местная АТС мала и может обеспечить связью лишь городское начальство, да руководство организаций и предприятий. Даже не во всех мелких учреждениях телефоны имеются. А вот к началу восьмидесятых, когда полностью введут в строй новый почтамт с узлом связи, количество телефонных абонентов вырастет на порядок. Вот тогда-то и начнутся ежевечерние гонки по городу, когда «дежурка» захлебывалась от количества вызовов и приходилось привлекать к этому делу и вневедомственную охрану, и экипаж ГАИ, и прочих, под руку попавшихся. И состав опергруппы вырос вдвое. Точнее, опергрупп формировали два состава: первый, основной и второй, дублирующий. И работы хватало всем.

«М-да… Сейчас-то — что? Пять-семь регистраций преступлений и происшествий в сутки. А помнится мне, когда таковых было до пятидесяти-шестидесяти. За сутки. Это — в „святые девяностые“ и начало нулевых!».

Прогулочным шагом, переговариваясь и перешучиваясь, «околоточные» выдвинулись на борьбу за общественный порядок и спокойный вечер в преддверии рабочей недели.

— «Семейников» обычно немного, пять — семь вызовов за вечер, в зависимости от дня недели. В будни совсем мало, в пятницу и субботу этого добра хватает. И особые случаи — в период аванса и получки. Ну, мы тебе уже о том рассказывали… — наставлял Васильева Юрка.

— Юр… А ты, когда на «Королеву» едешь? — спросил Ложникова Пашка Сергиенко.

— Завтра. Договорились с мужиками в складчину Петлина заправить, — ответил Ложников, — Команда-то районная уехала еще вчера, сегодня открытие должно быть…

— А где она, «Королева», в этом году проходит? — поинтересовался Серега.

— В Ялуторовске…

— Неблизко так-то…

— Угу… — кивнул спортсмен, — Ты вот что… Меня не будет неделю, в пятницу вернусь, к вечеру. Где ключ от моего сейфа, ты знаешь. Материалы, как мы с тобой договорились, доработаешь, ну и отказники напечатаешь. Особо тебя прошу — доделай материал по заявлению этой суки Жуковой. Веришь — нет, я ее уже видеть не могу, боюсь сорвусь и придушу эту сумасшедшую.

Еще одним поводом для удивления участковых стало то, что Васильев, оказывается, бодро печатает на машинке.

«А чего там особого? Раскладка-то та же, что и на клавиатуре будущего. Правда, пришлось приноравливаться: клавиши у машинки — не клавиатура компьютера, здесь силу прилагать приходится. Но — полдня мучений, и уже к вечеру „стрекотал“ на этой „Москве“ как надо быть. Степа опять расстроился — молодой лучше его машинкой владеет. А как хуже его владеть, если он вообще: как будто клопов давит, медленно, сильно, закусив губу от отвращения. Но с Танькой я, конечно, погорячился!».

Молчанова, заглянув в кабинет по какой-то надобности, была очень удивлена и озадачена. Зашла, прошла к Сереге за спину и минут пять, чуть дыша, заглядывала через плечо, сбивая с мысли и путая пальцы. А как еще — если молодая, красивая женщина опирается о твое плечо мягкой, но упругой грудью и дышит почти в самое ухо? И запах приятный, не перегаром и табачищем, а хорошими духами.

— Сережка… А ты где так печатать научился? — негромко так, даже волнительно у Тани получилось.

— К-х-м-м… Я в техникуме научился. Подружка показала, как печатать, потом рефераты печатал и себе, и ей. Даже какие-то деньги зарабатывал, однокурсникам печатая.

— А машинку где брал?

— У секретаря, прямо в кабинете. У нас были хорошие отношения, доверяли мне.

— Вон оно что… — «Блин, она перестанет на меня опираться и так в ухо шептать? Иначе… Блин. Встал…», — Сережка… А напечатай мне пару бумаг, а?

— Тань… Вот только не говори, что ты не умеешь печатать, не поверю, — помотал головой Васильев.

— Умею. Только не люблю. И знаешь почему? — Молчанова вышла из-за спины, села рядом на пододвинутый стул, вытянула перед Сергеем руки, — Потому что у меня — вот! Ноготки.

«Пиздец! Потому что у меня — лапки!».

— После машинки ногти слоится начинают, лак слазит. И пальчики болят! — поджав губки, пожаловалась хитрая женщина.

— К-х-а… К-х-а… — Васильев покрутил головой в ставшем вдруг тесным воротнике.

«Странно. Чего это он тесным стал? Рубашка-то летняя, без рукавов и воротник расстегнут по-уставному — на одну пуговицу!».

— Тань… У меня еще два отказных… Постановления надо напечатать. И штук пять запросов ответов ждут.

— Сереж… Ноготки… — и опять пальчики к лицу Сереги, дескать, посмотри, пожалей и покайся.

— М-да… Таня… Это… Тьфу ты, черт возьми… Ну, ты сама пойми — нечестно так!

А в ответ: хлоп-хлоп-хлоп ресничками и удивленный взгляд:

— А что здесь нечестного?

— Ладно… Эта… А если вот так? Согласен. Но! За поцелуй.

Молчанова отпрянула, прищурилась и:

— Васильев! Ты совсем оборзел: такое мне предлагать⁈

«Х-м-м… А чего такого-то? Я же не анал ей предложил?».

Покусав губку, Танька с фырканьем встала и подалась из кабинета. А попой при этом подергивала особенно амплитудно, как будто обиду тем самым выражая. Через некоторое время они пришли вдвоем: Молчанова и Болотова. Сели рядышком, пододвинув стулья к столу, где работал «нахал», и уставились своими…

«Х-м-м… Глазищами. А у Зойки глаза красивее!».

В глазах Болотовой возмущения не было, но был плохо замаскированный смех. Танька же пыталась изобразить оскорбленную невинность. Молчание затягивалось. Васильев пытался с крайне деловитым видом работать, хотя хотелось расхохотаться: очень уж забавным выглядели гримаски Молчановой, силящейся изобразить возмущение, негодование или же презрительную холодность. Но вот у Болотовой задрожали губы, как будто женщина пытается сдержать улыбку…

«А вот интересно: исходя из памяти Васильева, почему-то всеми считалось, что Болотова — флегма, или даже бревно бесчувственное — по-разному люди выражались. Характер нордический, стойкий, беспощадна к врагам рейха, ага. А здесь я что-то не вижу этого. Да, женщина старается быть сдержанной, контролировать свои эмоции, но не более того. А еще интересно то, что Зойка выглядит… Нет, не внешне, а по характеру поведения, что ли? Выглядит она старше Таньки, хотя это не так: насколько помню по рассказам, Зоя еще училась в десятом классе, когда к ним учителем иностранных языков после института пришла Татьяна Молчанова. Тьфу ты! Молчановой она тогда еще не была, а была… Хохляцкая какая-то фамилия… Стецюк… Стасюк? Потом Зойка поступила в Тобольский педагогический, а Танька, три года отработав в школе, перешла работать в детскую комнату милиции. И Зойку сюда же переманила, когда та, окончив институт, вернулась в Кировск. То есть, разница в их возрасте лет пять. Выходит, Зойке сейчас то ли двадцать четыре, то ли двадцать пять, а Тане, соответственно, двадцать девять — тридцать. Может, поэтому она возмутилась? Типа сопляк двадцатилетний, что предлагает даме бальзаковского возраста. Ну, может быть. Ссориться с ними мне вообще неохота, да и не нужно этого, потому надо как-то сгладить ситуацию!».

Сергей, забавляясь, как будто в задумчивости, остановился, впялился взглядом в угол, кивнул сам себе и «застрекотал» еще быстрее. Болотова удивленно приподняла бровь и переглянулась с Таней.

— Однако… — протянула Зойка, — Даже Нинка-секретарша с такой скоростью печатать не умеет.

Как будто очнувшись, Васильев перевел взгляд на женщин и уставился на голые, загорелые колени Молчановой. Хотя там не только колени были голыми — там еще на две ладони ножки приоткрылись. Танька заерзала, потом попыталась натянуть юбку ниже. Как и было ожидаемо, ничего у нее не вышло. Зоя… Это как зевнуть: зевнул один, — начинают позевать все остальные. Зоя тоже привстала, поправила юбку и аккуратно села.

«Угу… Еще больше обтянув тканью крутые бедра!».

— Сергей… — взяла на себя роль общественного обвинителя Болотова, — Сергей, ты понимаешь, что повел себя крайне бестактно?

Васильев насупился, повинно опустил плечи и кивнул:

— Понимаю… Готов извиниться.

— И как ты вообще додумался… — набрав воздуха, возмущенно начала Танька.

— Само как-то вырвалось. У меня такое бывает, когда язык поперед головы работает.

— Ты… Молодой мальчишка… Мне скоро тридцать лет…

— Правда? — постарался предельно натурально изобразить крайнюю степень удивления Сергей, — А я думал лет двадцать пять…

Молчанова поперхнулась, захлопала ресницами.

— Татьяна Николавна… Ну, правда… Вы красивая женщина, и вот… У меня и правда времени в обрез… А вы… Ножки у вас — прелесть просто. Как-то само вырвалось…

Болотова удивленно покосилась на коллегу, мельком кинула взгляд той на коленки, хмыкнула. По Таньке же было видно, что, с одной стороны — ей приятно, с другой стороны — вроде бы нужно продолжать экзекуцию, ставить наглого сопляка на место. Зоя принялась «разруливать» конфликт дальше:

— Х-м-м… Ну, все-таки за словами следить нужно, ты же сейчас сотрудник милиции…

«Можно подумать — сотрудник милиции не человек!».

— Кроме того, Татьяна Николаевна старше тебя по званию…

— А вот здесь — падажжите! — поднял палец Серега, — Давайте определимся сразу, как говорится: пока на берегу. Татьяна Николаевна — старший лейтенант милиции и старше меня по званию. Вопросов нет. Но! В изначальной ситуации попросила меня о помощи — кто? Офицер старший по званию или моя коллега Татьяна… Х-м-м… Николаевна. Вообще-то, насколько мне помнится, когда нас представляли друг другу… Ты, Таня, так и предложила — Татьяна, без отчества и уж тем более — без звания. Так?

Молчанова, чуть замешкавшись, кивнула:

— Ну да, предложила… Но я же не думала, что ты мне предложишь целоваться.

Как будто с досадой Васильев пробормотал:

— Я что — такой урод, что со мной целоваться противно?

Болотова фыркнула, с улыбкой посмотрела на подругу, потом ответила:

— Да нет, никакой ты не урод. Даже симпатичный парень, но… Есть же какие-то нормы приличий. И разве Таня давала тебе повод…

«Х-м-м… Таня эта ведет себя порой так, что за повод это примет даже абсолютный чурбан!».

— Согласен, есть. Но вот такой вот я — как увижу красивую женщину… Бам-с! И все, голова не соображает.

— Да? — удивились обе женщины и переглянулись, — Но это же плохо. Как же ты работать в милиции будешь?

— Я постараюсь сдерживаться… — пробормотал Сергей, — Да и говорят, что с возрастом мужчина спокойнее относится к женской красоте.

«В общем, конфликт вроде бы разрулили. Но Танечка, конечно, тогда обнаглела — притащила целый ворох всяких документов, на которые нужно было дать ответы. Эту ситуацию нужно все же разрешать, иначе на шею сядут. А Таньке я бы все-таки „вдул“! А еще охотнее — Зойке. Но с Болотовой, похоже, будет сложно. А вот Танька… Сколько у нее в разное время хахалей в отделе было? Много. В смысле — не все-все, но — не один человек, точно. А я чем хуже?».

Центральный городской парк… Здесь его испокон веку называли: «горсад». Была еще парочка парков, но о них — позже. Васильев прожил в этом городе долго и волей-неволей нахватался разных знаний о нем. Краеведом не стал, но что-то рассказать мог. Здесь, на месте этого самого горсада до революции была базарная площадь.

«Вон там вроде бы. Или — здесь?».

От той самой площади осталось немного — несколько зданий конца девятнадцатого века. К примеру, дом купца второй гильдии Щетинкина: низ — кирпичный, второй этаж — деревянный, бревенчатый, рубленный «в лапу».

«Сейчас это и есть административное здание парка. Кроме служебных кабинетов, на втором этаже имеется что-то вроде актового зала. Потом к этому дому пристроят то ли танцзал, то ли помещение для проведения различного рода массовых мероприятий!».

Имелось еще здание — тоже двухэтажное, в нем сейчас располагалась вечерняя школа, и оно не входило в комплекс горсада. Длинный бревенчатый амбар — ранее купеческий склад, а сейчас — склад разного хлама, который почему-то назывался реквизитом.

Купцу Щетинкину было не чуждо меценатство, потому он значительную площадь обустроил под сад. Не фруктовый, ибо фрукты здесь и сейчас-то растут хреново — климат для них не тот, а место для прогулок и отдыха: немного облагороженный смешанный лес, с тропинками и скамейками. Потом…

«Потом, судя по всему, эту самую площадь стало подтапливать грунтовыми водами, водоотвод — дело муторное и недешевое. В общем, базар, он же — рынок, перенесли на другое место, а эта площадь превратилась в заболоченный пустырь!».

«Савецка власть» при всех ее недостатках, о народе заботилась, в меру возможностей, конечно, потому в двадцатые годы силами молодежи — под эгидой комсомола — были прокопаны канавы, пустырь осушили и разбили парк.

«В общем, на четыре городских квартала сейчас горсад. Насаждения выросли, и место стало действительно интересным: уютным, тенистым, но местами густо поросшим сорными кустами — черемухой, кленами, ранетками. Для ментов надо признать, тот еще геморрой. Как там кричал водитель Копытин Жеглову? „В Сокольники рвется гад, там есть где спрятаться!“. В горсаду тоже было достаточно мест, где можно неплохо спрятаться: кому — для распития спиртных напитков различной степени крепости; кому — для выяснения отношений; кому — для блуда, ибо в Кировске, как в любом уважающем себя населенном пункте, имелось немало девиц „с пониженной социальной ответственностью“. Нет, денег не берут, они — ради самого процесса. „Бессребреницы“, можно сказать. Но стаканчику портвешка будут рады! И те, и другие, и третьи… Нет! Есть еще и четвертая категория — самые поганцы, то есть те, кто использует укромные места для оправления естественных надобностей. Надобности естественные, места для их оправления — неестественные, мать иху растак! До туалета дойти им лень, паскудам!».

В парке было хорошо. Как хорошо бывает в парках, когда вечер только наступает, солнце пробивается сквозь кроны деревьев, легкий ветерок шуршит в кустах… И народа пока немного, и музыка не грохочет, и ментам можно чуток расслабиться в преддверии работы.

От кованых ворот до центральной площадки вела асфальтированная аллея, широкая, со скамьями по обе стороны. Центр был круглой формы, по правую сторону — вход на танцплощадку, по левую — ряд ларьков и киосков, торгующих всякой выпечкой, газированными водами и соками.

«Одно время пробовали пивом торговать, но наш народ очень быстро может свести хорошее начинание в полное непотребство: зассали все окрестные кусты, а „усталые“ граждане принялись „ночевать“ прямо неподалеку, ибо свято выполняли завет неизвестного мыслителя: пиво без водки — деньги на ветер! Ну, и традиционное: „Ты меня уважаешь?“, переходящее в рукопашную форму обмена мнениями. В общем, запретили это дело, ибо — не хуй! А жаль, честно говоря: я бы сейчас от кружечки свежего пивка не отказался!».

Мельник, как старший начальник на месте, распорядился так: «пэпсы», в количестве двух единиц, патрулируют вокруг горсада…

«Там тоже есть где развернуться забубенным головушкам: вплотную к решетке горсада со всех сторон примыкают зеленые насаждения: елки, в основном. То есть, „и под каждым ей кустом был готов и стол, и дом“. Посидеть-выпить-закусить, с подругой пообщаться, а то и „раззудись плечо, размахнись рука“. Кстати! Вон на том углу, в кустах за решеткой, во второй половине восьмидесятых, нашли изнасилованную и убитую девчонку. Вот так вот: в тридцати метрах музыка играет, толпы народа гуляют, а здесь… Трое упырей девчонку раскладывают. Ох, и побегать же тогда нам пришлось, считай, весь город на уши подняли, прежде чем на третий день… Или на четвертый? Прежде чем смогли установить этих мразей. Потом были еще оперативные мероприятия по их розыску и задержанию. А как отмазывался-откорячивался тогда Леша „Браток“, это кличка такая была у подонка, который все это и затеял. Ну да, у Леши тогда за плечами уже две „ходки“ были, опытный. Второй-то… Не помню, как его звали. Второй был откровенный идиот, тупой и жестокий. Третий… Третий — сопляк четырнадцати лет, вот на него-то Леша и пытался все свесить. И опять же… Что же за законы у нас такие, если при всех раскладах „Браток“ тогда отделался девятью годами? Сопляк тот и вовсе — то ли четыре, то ли пять… А шестнадцатилетней девчонки — нет. Нет, все же правильно сделал, что не стал переигрывать жизнь Васильева: хоть с десяток таких упырей на шконку посадить — уже жизнь прожил не зря. Хотя… Честно признаться, как по мне, если — валить таких надо. Просто валить, и все. Нет, не так! Валить, но еще лучше — на площади, при стечении народа, зачитав приговор. И — бац в башку! Чё-т я развоевался, раздухарился… А зачем, что это изменит?».

Народ у ларьков пока тихо-мирно вкушал пончики, запивая их газировкой. Даже мамаши с колясками еще бродили по аллеям, и детский визг раздавался от аттракционов, пролетали над деревьями, справа за пустой пока танцплощадкой веселящиеся люди на карусели «Вихрь». То есть, «детское» время еще не совсем закончилось. Разбившись по парам, участковые разошлись по территории парка. Васильева, к его скрытому неудовольствию, потащил за собой Мельник.

«Нашел же время, когда „отеческие“ наставления давать!».

— Вот скажи мне — с чего должен начать свою деятельность на административном участке участковый инспектор? — менторским тоном начал Мельник.

Сдвинув фуражку на нос, Серега почесал затылок:

— Познакомиться с руководителями всех организаций и предприятий?

— Это — да, это надо, конечно, — согласился начальник, — Но! Не это главное. Это, скажем, должно идти обязательным фоном его работы. Но самое главное — подворный обход жилого сектора. Планомерный, качественный подворный обход!

Мельник даже принялся пристукивать кулаком по ладони — для пущей важности, для придания веса своим наставлениям.

— Изучаешь людей, знакомишься с ними. Проверяешь документы на транспорт; на оружие — у охотников; ведешь профилактические беседы с лицами, ранее судимыми. Попутно выявляешь нарушения разные, но протоколы за это дело составлять не спеши — не надо начинать знакомство с людьми с неприятных для них последствий. На первый раз можно просто пожурить.

«Он прав, конечно же. Не такой уж он „дундук“, если разобраться. Да, звезд с неба не хватает, умом не блещет, любит „картину“ прогнать — вот как сейчас, к примеру. Самолюбование — есть такое у Мельника. Но опыт тоже имеется, все же оттарабанил он „околоточным“ немало!».

— Сколько раз участковый должен проводить подворный обход? — решил проверить начальник знания подчиненного.

— Согласно приказу — не менее двух раз в год.

— Правильно. Вот отстажируешься, участок за тобой закрепим, и в течение трех… Нет, двух месяцев — будь добр отработать жилой сектор. Запомни: я, как твой начальник, должен проверить паспорт административного участка не реже одного раза в квартал.

«М-да… Там такой „гроссбух“, что им убить можно. А Мельник сейчас о новых записях в паспорте говорит, проверяют его чаще всего так: есть новые записи, значит, что-то делал участковый за этот период. Нет записей — ходи сюда, дорогой, становись в позу „мама моет пол“. Но если знать некоторые тонкости — нехитрые, в общем-то, вполне можно обойтись без „взъеб-тренажа“. Однако отработка жилмассива — тот еще геморрой, ведь чтобы качественно это сделать, нужно ходить по домам либо по вечерам, когда все дома, либо — в выходные дни. И потому растягивается такое мероприятие — писец насколько!».

— Николай Петрович! Наше вам с кисточкой! — показно, с усмешечкой, раскланялся с Мельником какой-то молодой мужик.

«Модный, мля… Костюм синего цвета с заметной „искоркой“, значит, из какой-то синтетики. Кримплен, скорее всего. Пиджак — строгое следование нынешней моде: приталенный, с накладными боковыми карманами, лацканы широкие. Поверх пиджака выправлен воротник нежно-розовой сорочки с просто огромными „ушами“. Брюки-клеш, конечно же. Патлы до плеч, ну и усы подковой. В общем, самый писк моды сейчас. Но надо отдать должное: одежда чистая, отглаженная, да и патлы тоже мытые, даже расчесаны!».

— А, Коля, привет! — без особого энтузиазма поздоровался с парнем Мельник, но — за руку, — Ты вот скажи мне — сегодня нам ждать чего-нибудь или мирно все пройдет?

— Сегодня-то… Да должно мирно пройти, если «пристанские» не заявятся. Но таких слухов не было, чтобы эти телепни сюда подкатили. Ну а ежели кто из наших парней решит «постукаться», то уж точно не на танцплощадке.

— Ага… Ладно, бывай. Бате привет передавай! — Мельник кивнул моднику и направился дальше по широкой тропинке, идущей вокруг «загона».

— Петрович! А это кто? — полюбопытствовал Васильев.

— Это-то? Это, Сергей, Коля Селиван. Селиванов у него фамилия. Балбес изрядный: дурню уже двадцать восемь, а он никак не наиграется. На танцы все бегает, девок кадрит, дерется. Но здесь, в горсаду, авторитет имеет. Потому как возраст уже и кулаками машет ловко.

— А чего — у него семьи нет, что ли? Двадцать восемь — вроде бы уже пора?

— Да женат он, — с досадой буркнул начальник, — Только… Балбес, в общем. А живет он недалеко от меня, и отца его я знаю с детства. Хороший мужик, серьезный. А сын — вот!

Постепенно контингент отдыхающих в парке менялся: совсем пропали мамаши с детьми, становилось меньше семейных парочек в возрасте. Аллеи горсада все больше заполняли стайки и компании молодежи. Васильев обратился во внимание: понятно, что парни привлекали его все больше с профессиональной точки зрения, однако на удивление пьяных не было вовсе, а слегка поддатые вели себя вполне мирно. Девушки… Ну здесь — да — Серега предпочитал разглядывать их. Разные: невысокие и очень даже рослые; худенькие и статные…

«М-да… Надо как-то переключиться. Вот поинтересуюсь у начальника…».

— Николай Петрович! Удивляет меня, что пьяных нет, даже выпивших немного. Это у вас всегда так?

Мельник снисходительно посмотрел на Сергея, покачал головой:

— Эх, молодежь… Ну да, ты же не местный. Обрати внимание: сейчас — что?

— Что? — не понял Васильев и покрутил головой.

«Вроде все нормально. Ох, ты ж… Какая краля вон проплыла, а? Обалдеть! И, кстати, да — почему-то очень много симпатичных девчонок. Может, не все из них совсем уж красавицы, но симпатичные, не отнять. И интересно как — толстых девушек почти не видно. Интересно, почему? Их вообще мало, или они просто на танцы не ходят?»

— Да ты не девок разглядывай, — одернул его начальник, — Я тебя про общую обстановку спрашивал. Понял, о чем речь?

— Не, не понял… — помотал головой Сергей.

— Эх ты… Вокруг посмотри, видишь же — светло совсем. Это значит — что? Это значит, если парни сейчас бухать начнут, то мы это сразу заприметим, и откровенно бухих отправим ночевать в вытрезвитель. Потому они тянут: вот как смеркаться начнет, тогда они и добавят для куража. Тогда и пойдет все веселье. Самый сложный период — за полчаса до окончания танцев и сразу после него. Там, бывает, срываются две компании и ну месить друг дружку. А так как тут все друг друга знают, то и с той и с другой стороны, сразу же появятся союзники. Если нам проморгать начало, не пресечь его, то может получиться совсем кисло. Бывает, и по полсотни дураков с каждой стороны друг друга буцкают. Поэтому к одиннадцати часам вечера сюда подтягиваются не только все те, кто в парке дежурит, но и смена вытрезвителя, гаишники подъезжают, экипаж охраны присоединяется. А если сюда в центр «пристанские» заглянут, то и вовсе с самого начала все может кувырком пойти. Даже иной раз танцы закрывать приходится.

— А я вот уже слышал: «пристанские». Они чего — все такие хулиганы? Полные придурки?

— Ну, где-то так… Там вообще в порту и в поселке лесокомбината народ живет непростой. Не скажу, что все идиоты… По одиночке-то — вполне здравые люди. А вот когда в стаю собираются — ой-ой-ой. И молодежь там всегда была отчаянная, и это… Они всегда стайками и друг друга поддерживают. Стоит одного зацепить — вся орава из поселка несется. Туда, если в их клуб патруль заезжает, то двумя экипажами, не меньше. Затопчут! Там для шпаны в тюрьму сходить — как орден получить, редко кто из парней без срока за плечами.

— Прямо какие-то фавелы Рио-де-Жанейро, — хмыкнул Васильев и пояснил, увидев непонимающий взгляд Мельника, — Где-то в журнале читал, что в городе Рио-де-Жанейро, это в Бразилии…

Начальник хмыкнул:

— Ты меня вообще за дремучего держишь? А то я не знаю, где, то Рио находится.

— Да не… Я чего — просто уточнил. Так вот, город этот — просто огромный. Все более или менее приличные заведения и места для жизни расположены ближе к берегу океана, а чем дальше в окрестные горы, тем больше лачуг бедняков. Такие поселки и называются — фавелы. И в эти самые фавелы даже полиция не заезжает — самые бандитские места. А если что-то надо — прямо войсковую операцию проводят — с танками, бронетранспортерами и прочим спецназом.

Начальник усмехнулся:

— Ну, у нас до такого не дошло, конечно, но имей в виду: пристань, лесокомбинат, поселок спецкомендатуры и «Куба» — места не самые приятные в Кировске. Особо страшного ничего нет, но будешь там — головой крути и смотри внимательнее.

— Ага… Понял. А ты назвал — «Куба». Это…

— Это наши юмористы так один хутор прозвали, за поселком спецкомендатуры. Считай, край города. Дальше «Кубы» только поселок аэропорта.

— А почему — «Куба»?

— Так дай же мне рассказать-то… — хмыкнул Мельник, — Поселок этот стоит между одной речушкой, совсем мелкой, которая в Тобол впадает, и местом впадения Аяна в Тобол. Весной там такое половодье, что с этой «Кубы» только на лодке в город попасть можно. Вот и придумал кто-то: остров Свободы, «Куба», то есть. Считай, с начала апреля и по середину июня люди на острове живут. Сколько раз там пытались мостки какие-нибудь придумать — смывает их по весне. О! Так, Степка Городня там живет — спроси у него подробности.

Все это Васильев припоминал и сам. Но — смутно и неотчетливо, потому и считал, что освежить память, расспрашивая коллег, будет вполне понятным окружающим.

«Да, так часто бывает: живешь в одном месте долго, и каких-то изменений не замечаешь, они кажутся тебе незначительными. Одно изменение, другое, третье… А люди, кто давно здесь не был, приезжая, удивляются: „как у вас все изменилось!“».

К началу танцев участковые переместились на «пятачок» перед входом на танцплощадку, отрабатывая две цели. Первая — это отфильтровать возможных пьяных посетителей, чтобы хлопот впоследствии избежать; второе — распределиться, кто и в какой последовательности будет нести службу внутри и снаружи «загона». На «пятаке» уже толпился народ, кому не терпелось попасть внутрь площадки, откуда уже слышались звуки инструментов: музыканты ансамбля «разминались».

Осмотревшись, Васильев обратил внимание, что он привлекает к себе взгляды: любопытные, оценивающие — девичьи, снисходительно-пренебрежительные — парней. Новое лицо в милицейской форме, ничего не поделаешь, многим интересно: кто таков, что от него ждать. И если на первые Серега отвечал нахальной улыбочкой, даже подмигнул пару раз незаметно для начальника, то на вторые — с неким вызовом: вот я вам! В общем, шло обычное самцовое меряние письками.

«Какова публика? Ну, в целом — плюс-минус, что я и ожидал. Одежда соответствует эпохе: от ярко-петушиной, „вырвиглазной“, до вполне нормальной, даже нейтральной. Многие одеты довольно скромно — здесь еще не привыкли кичиться своими финансовыми, а, скорее — „доставательно-дефицитными“ возможностями. Парни подсознательно вызывают некоторое раздражение: и по причине оценки их, с точки зрения „мента“, и как возможные соперники в битве за самочками. Девушки… Здесь более приятные эмоции, оценка идет по все той же схеме: „ябвдул“ или „не-не-не“. И что характерно, к первой категории „самэц“ внутри Васильева, относит большую часть слабого пола. Это такая неприхотливость, не избирательность, вкупе с высоким уровнем гормонов или же девчонки и впрямь хороши по большей части? Непонятно. Но… Ебабельность явно повышенная. У кого бы поинтересоваться ненароком?».

Улучив момент, Васильев негромко шепнул Пашке:

— Паш… Что-то смотрю я на кировских девчонок… И как-то непонятно мне: они и впрямь такие симпатичные или у меня спермотоксикоз начался?

«О том, что уровень спермотоксикоза периодически понижается благодаря помощи Рашиды, мы умолчим!».

— Как ты сказал? Спермо… что? — удивился Сергиенко.

— Ну… Спермотоксикоз — это состояние организма, присущее большинству молодых мужчин, когда вследствие долгого полового воздержания, выработка спермы превышает реальные возможности самца к спариванию, по причине отсутствия партнерши. Сперма давит на яйца, возникает явно ощутимый дискомфорт, появляется раздражительность, перерастающая в жгучее желание кому-нибудь влезть в морду — это представителям мужского пола, ну и кого-нибудь отодрать — в отношении женского. Чем выше уровень спермотоксикоза, тем агрессивнее самец, и тем ниже его запросы к внешнему виду возможной партнерши.

Сергиенко и прислушивающийся к разговору Сысоев замерли на минуту, переваривая и пытаясь понять, переглянулись, а потом расхохотались: Пашка первым, а Сашка — на пару секунд позднее.

— Ну ты и выдал, Серега! — хохотал Пашка, ему вторил Сысоев, хлопая Васильева по плечу.

Заинтересованно подошли ближе и Юра Ложников со Степой. Заразительно хохочущие менты вызвали повышенный интерес у окружающих, лишь Мельник, фыркнув с досадой и покачав головой осуждающе, отправился к контролеру танцплощадки, якобы поговорить.

— Как ты сказал? — продолжая посмеиваться, спросил Сашка, — Это ты где-то прочитал или сам придумал?

— Ну, что-то, где-то читал… Но формулировки не помню, потому сказал сам.

— А повторить сможешь? — поинтересовался Ложников, который и половины фразы Сергея не слышал.

— Дословно? Не, дословно вряд ли… — задумался Серега, — Но, если подумать, я просто сказал, что, когда молодой мужчина испытывает недостаток общения с женским полом, у него начинается процесс спермотоксикоза. То есть, отравление организма избытком спермы. Это не есть хорошо: раздражительность, не совсем адекватная оценка ситуации, все женщины начинают казаться красивее, чем они есть на самом деле.

— Ишь ты… — хмыкнул Городня, — В армии это отчетливо проявляется.

— Вот-вот… — подтвердил Васильев, — Вот я и спросил Пашку: правда ли, что в Кировске настолько красивые девушки, или у меня организм начинает помаленьку отравляться.

Парни опять посмеялись, но уже более сдержанно. Юра, поглядывая по сторонам, сказал:

— А девчонки у нас и правда красивые.

Сергиенко принялся объяснять:

— Это потому, что у нас очень много разных национальностей. Тут и русские, и хохлы, и татары, и прибалты всякие… Немцы есть, и даже кавказцы. Вот потому и смесь получается более интересной.

— Ага… — кивнул Сергей, — Процесс метисации.

— Чего? — влез Степа.

— Процесс метисации, то есть смешивание представителей разных национальностей и даже рас. Ну, помните, у Шолохова в «Поднятой целине» Макар Нагульнов об этом Щукарю рассказывал, что все люди в итоге будут одинаково красиво смуглявые и кучерявые. Где-то в журнале читал, что метисы обладают лучшими качествами: физически более крепкие, красивые, башка у них лучше соображает.

Ложников уважительно посмотрел на Серегу:

— Читать любишь? Молоток! Я тоже постоянно с книжкой.

Городня отмахнулся:

— Да ну их, книжки эти… Они мне в школе надоели, а потом еще и в техникуме читать пришлось.

— Так, я же не про учебники речь веду… — начал было Сергей, но Степа отмахнулся:

— Какая разница? На хер все эти книжки!

Васильев успел заметить, как, пряча улыбки, переглянулись остальные участковые. Последующие танцы, точнее — обстановка на них, немного разочаровали Васильева: ну и где массовые драки, где обещанный мордобой, где толпы «фулюганов». Нет, все было тихо и мирно. Некие назревающие конфликты гасились одним лишь присутствием милиционеров: стоило лишь участковым направиться к группам парней, где начинали шуметь чуть сильнее, как все прекращалось.

— А ты чего — хотел побороться с разными пьяными придурками? — удивился Сысоев, — Хорошо же, когда все спокойно. Но ты учти — так бывает далеко не всегда. Это, можно сказать, даже редкость, чтобы вот так спокойно танцы прошли. К тому же есть разница в том, кто дежурит на танцах: одно дело — мы, участковые, другое дело, к примеру, опера. Операм же — что? Это вроде бы не их дело, вот и стараются они по любому поводу свалить отсюда, сначала — один, потом — другой, а к концу вечера — вообще никого не остается. Вот тогда «веселуха» и начинается. Розыску потом за такое дело от начальника пиздюдина прилетает, но, если ничего серьезнее драки не произошло — спускают на тормозах.

Оценив обстановку, на середине вечера, пробормотав, что у него еще куча дел, «свалил в туман» Мельник. Потом, сославшись на завтрашний ранний отъезд, отпросился у товарищей Юрка Ложников. На территорию горсада «просочились» патрульные и, с согласия оставшегося старшим Сысоева, принялись бродить внутри парка. Васильев, поглядывая на женский пол, обратил внимание на еще одну местную особенность: далеко не все любители потанцевать были совсем юными, немало было и тех, чей возраст явно приближался к «тридцатнику» или даже чуть старше. О чем он и спросил все того же разговорчивого Пашку Сергиенко — Сысоев был постарше, а, скорее, просто более молчаливым.

— Ну и ничего странного, — пожал плечами Пашка, — А куда еще пойти в субботний вечер? В кабак? Ну, может быть… Но в основном народ туда ходит по какому-нибудь поводу: если каждые выходные туда ходить — никакой зарплаты не хватит. А так… Пришли молодые супруги парой, поплясали в свое удовольствие, юность вспомнили, со знакомыми пообщались. Мы с моей Светкой тоже порой сюда забредаем, надо же самому развеяться и супругу выгулять. Это в больших городах с развлечениями получше: кинотеатры там, концерты разные, театры опять же, выставки и музеи… Даже тематические вечера проводят: «Для тех, кому за двадцать пять», к примеру. А у нас — все здесь: и те, кому за пятнадцать, и те, кому за тридцать.

— А что — в других клубах танцы не проводятся? — допытывался Васильев.

— Не всегда и не во всех, — подал реплику Сысоев, — Да и скучновато там: народу меньше, музыка похуже. Да и не попрется же кто-нибудь из центра куда-нибудь в «Дорстрой» или ко мне, на пристань.

Коллеги развеселились:

— Ага, к тебе на пристань… Это же полным придурком надо быть, чтобы на танцы туда идти. Там твои «пристанские» чужих-то любят!

Сысоев обиделся:

— Ну, вы уж совсем… Прямо все «пристанские» дебилы и бандиты.

— А то — нет⁈

— Не, ну есть, конечно, несколько придурков, но…

Смеющийся Степа поправил товарища:

— Скажи по-другому: есть несколько нормальных людей, а остальные — придурки!

— Степа! — возмутился Сашка, — А кто половину пристани уже перетоптал? Не ты ли то туда, то сюда катаешься? А мне потом семейные скандалы разбирай!

Городня хмыкнул:

— Так мне сколько рож там пришлось поправить, пока уважать начали и не лезть по любому поводу? Это ж кошмар какой-то! Там у тебя ребятишки совсем дурные: пока ему пятак набок не свернешь, не понимают.

Пашка «подколол» Городню:

— Да-да… Помнится мне, как мы всем отделением участковых сломанную одному хулигану челюсть заминали. Вот же где «головняк» был!

Степа смутился:

— Так это… Я же потом «поляну» накрыл, за помощь-то.

— Накрыл, кто спорит? Только лучше бы этого вообще не было, — усмехнулся Сысоев.

— Саша! Как не было бы? — возмутился Степан, — Я тихо-мирно приезжаю пообщаться с женщиной, а тут выползают такие три красивых типочка — здрасти вам. Да ладно было бы — взрослые мужики, или там… Муж этой дамы с приятелями. Это я понимаю. Но, мля, малолетки сраные! Мне чё — стелиться перед ними?

— Ну, не малолетки там были… — пояснил Паша Васильеву, — Парни лет по двадцать, но — молодые, да.

Вот так и беседовали, поглядывая вокруг, прогуливаясь по «загону». Васильев в очередной раз поморщился, услышав… х-м-м… недостатки в исполнении музыкального произведения ансамблем.

— Лажают они у вас: часто и грубо! — пояснил свою реакцию коллегам.

— А ты играешь, что ли? — удивился Пашка и, когда Сергей, помахав рукой, отговорился: «немного», объяснил:

— Нет, так-то наш ВИА «Обертон»: ребята вполне неплохие музыканты, но, видишь ли, они сейчас в неполном составе, лето же — отпуска и прочее. Вот и гоняют фактически вторым составом, а дублеры эти — они чуть ли не забесплатно играют, в надежде, что в основу группы войдут. Ну и текучка, поэтому уровень так себе…

А уже ближе к концу танцевального вечера Васильева окликнули.

«Вот же… Блядь такая, а? Все-таки нашла она меня, Аська эта. Хотя чего меня искать: стоим здесь, как три тополя на Плющихе, со всех сторон видимы. Но оно мне надо — с малолетками связываться? Мля… А девчонка она, все-таки — обалдеть, какая красивая!».

Юбчонка и короткая, и облегающая — даже фантазии включать не надо, чтобы понять, что у девушки с попой и ногами все просто отлично. Белая блузка при свете цветомузыки как будто просвечивается, даже лифчик виден. Задорный хвост волос, улыбка озорная.

«Ножки загорелые, в сумраке — как будто в темных чулках красотка!».

— Здрасти, дядя Паша, — звонко поздоровалась девушка с Сергиенко, на что тот саркастически хмыкнул, но ответил:

— Ну, привет, племянница… — и, видя, что в его присутствии девчонка говорить стесняется, тактично отошел в сторонку.

— Привет еще раз, красавица, — Васильев почувствовал, что вопреки его намерениям держаться подальше от «наглой малолетки», губы растягиваются в улыбке.

— Слу-у-у-шай… — Аська бесцеремонно подхватила Сергея под руку и повлекла в сторону, поближе к забору площадки, — Тут такое дело… Выручи, а?

Васильев заметил, как следом за ними, но держа дистанцию метров пяти, двинулась еще одна девушка.

— Выручи в чем? — усмехнулся Сергей, — Одно дело: выручи — займи трешку, другое дело… Может, ты меня попросишь Госбанк ограбить?

Асия рассмеялась:

— Не, Госбанк грабить не прошу, а вот про трешку… Это уже интереснее, буду иметь в виду. Только сам понимаешь, доходов у меня никаких, потому возврата ждать придется долго. Но я сейчас про другое… Видишь девчонку? Подружка моя, Ольгой звать…

«Х-м-м… Тоже очень ничего девица: ростом пониже высокой Аськи, прямые волосы до плеч. Блондинистая такая. Фигура… Немного странная: плечи узкие, худоватые, груди еле заметны — вряд ли больше единички. А вот низ… Низ достойный — попу и бедра платье облегает отчетливо. И, несмотря на довольно скромное светлое платье: даже колени прикрыты, образ создается очень аппетитный. В общем, попец ладный и ляжки хороши. На мордашку? Ну, здесь Аська явно побеждает: нос у девчонки хоть и ровный, но несколько тяжеловат, и губки тонковаты, бантиком сложены. Так что — симпатичная, но не красавица!».

— И что не так у этой девушки? — почесал подбородок Сергей.

— Да что не так: придурок к ней один клеится — пристал, как репей. Точнее, там два придурка: Эдик Богдаша и еще один… Тимурка.

— А чем знаменит этот Богдаша? — довольно равнодушно спросил Васильев: в разборки «тинэйджеров», как сказали бы в будущем, ему вмешиваться не хотелось.

— Чем знаменит? «Богдаша» — это кличка, так-то у него фамилия — Богдашов. Освободился примерно год назад, по малолетке за «насилку» сидел. Тимурка Файзуллин — дружок его, тоже сидевший. Ольга боится их — ужас как!

— Ага… И что я должен сделать? Рыло им начистить? — как-то просто так бить пусть и «сидевших» поганцев Сереге не улыбалось.

— Да ну, скажешь тоже… — отмахнулась Аська, — Хотя, было бы неплохо. Нет, просто… Проводи нас после танцев, а?

«Ну, это-то — можно! Чего там сложного?»,

Скорчив недоверчивую гримасу, Васильев в шутку спросил у девчонки:

— А приставать не будете? А то вдруг у вас имеется умысел надругаться над беззащитным мной?

Асия ожидаемо расхохоталась:

— Надругаться над тобой? Х-м-м… — она отошла на шаг, окинула Сергея взглядом, цокнула языком, — Неплохая идея. А нам можно вдвоем с Ольгой над тобой… Это… Надругиваться? Или как-то по очереди? Хотя… Я жадная, для начала одна надругаюсь.

«Вот же дурень, нашел как пошутить, а? Сам же думал обходить ее стороной, и сам же провоцирую… Это самое… Развитие отношений!».

— Тогда слушай мое условие: я вас провожаю, но никаких этих самых… Обжиманий. Ясно? Ася… Я же сказал тебе, что не играю в любовь с малолетками — я чту Уголовный кодекс…

Девчонка скорчила недовольную мордашку:

— Я чту Уголовный кодекс… Бе-бе-бе… А я тебе уже сколько раз говорила, что я — не малолетка. Ладно… Так проводишь?

— Угу… — кивнул Сергей.

— Вот и хорошо. Тогда мы рядом с вами еще немного попляшем, — повеселевшая девчонка, схватив подругу за руку, ввинтилась в толпу танцующих.

Подойдя к Сергиенко, который поглядывал на Сергея как-то странно, Васильев спросил:

— Паш… А кто такой «Богдаша» и этот… Тимурка Файзуллин.

— «Богдаша»? Эдик Богдашов. Влетел за «насилку», отсидел три с полтиной. Уходил по малолетке, досиживал на взрослой. Поганец тот еще: дерзкий, наглый, как будто на всю голову отбитый… Но! Особого авторитета у пацанов не имеет, сам понимаешь, «взлом мохнатого сейфа» — статья неавторитетная, могли и вовсе «опустить» на зоне. У Тимурки получше — кражи, тоже по малолетке отсидел. А в чем дело?

— Да девчонки пожаловались, что, дескать, пристают…

— Ну, за это шпанятам не предъявишь — нет статьи за приставания к девушкам, тем более — на танцах. Только я, Серега, хочу о другом тебя предупредить…

Васильев повернулся к Сергиенко:

— Ну…

— Что — ну? Ты это… Поаккуратнее бы с Аськой. Это же младшая дочь Рашиды, правильно?

— Ну да, они сегодня в гостинице прибирались, я им помогал — воду таскал.

— Угу… Аська — девка красивая, тут не поспоришь. Но Рашида — баба хитрая, и дочь, похоже, в нее пошла. Ты это… Смотри, чтобы не оженили тебя, вот я о чем.

— Паш… Да ты что? Я с малолетками — ни-ни!

— При чём здесь малолетки? Аське же шестнадцать есть? Ну так, по закону, значит, можно уже, не малолетка она.

Васильев помотал головой:

— Погоди… Как это — можно? Я, конечно, комментарии к Уголовному кодексу не штудировал и в Семейном Кодексе не силен, но разве не с восемнадцати лет…

— Я тоже прокурорским не работал и Семейный Кодекс предметно не изучал, но что-то да знаю. С восемнадцати — это нормальный возраст вступления в брак — для парней. У девок — с семнадцати, но в случае беременности или еще чего — распишут и после шестнадцати…

«Чего-то я не понимаю. Я же изучал в Универе всю эту трихомудию… Точно помню — возраст вступления в брак с восемнадцати лет. В некоторых странах пораньше: где с семнадцати, а где и с шестнадцати. Но не в России. М-да… Половая связь с лицом, не достигшим шестнадцати лет — статья такая имелась. То есть, там у нас — в эту самую связь вступать можно, но здесь-то построже, должно быть. Или — нет? Или… Уже в который раз замечаю, что здесь что-то не так. По мелочам вроде бы, но… Может, это вовсе и не прошлое Васильева? Может, какой-нибудь параллельно-перпендикулярный мир?».

— Да ты не парься так, — хлопнул его по плечу Сергиенко, — У моей жены, Светки, вообще одноклассница после девятого класса из школы ушла, когда живот стал из-под школьной формы вылезать. И чего? И ничего: свадьбу сыграли и живут себе. Речь о другом сейчас: как бы Аська с мамкой не решили, что тебя надо захомутать. Девчонка-то — это… В общем, веселая, слухи такие о ней ходят. Но это — первое, что хотел тебе сказать…

Изрядно задумчивый Васильев хмыкнул:

— А что — и второе есть?

— А как же… И это второе — как по мне — так похуже первого будет.

Увидев, что Васильев обратился во внимание, Сергиенко вздохнул:

— Подружка Аськина — знаешь кто?

— Ну-у-у… Ольга какая-то, так ее Асия назвала, — пожал плечами Сергей.

— Угу… Ольга. А фамилия ее — Шмакова. Усек?

— Х-м-м… Нет, не усек, — помотал головой Серега.

— Вот ты трудный… — вздохнул Пашка, — Похоже, даже Степка посообразительнее будет. Ольга Шмакова — младшая дочь нашего Шмакова. Который — замполит. И этот дядя — если узнает, что ты провожаешь его дочь, может осерчать. Он вообще товарищ дубоватый, прямой как рельс и злопамятный. Тебе нужны неприятности с самого начала службы? Вот и я думаю, что — нет. Так что — думай сам.

Васильев подумал. Пашка был прав во всем. Но…

— Так что же мне — заднюю включать? Типа — не пойду провожать? Как-то это… Не по-мужски.

— Согласен. Тогда постарайся все сделать быстро и без лишних разговоров: довел до дома… Тут, кстати, рядом! Довел до дома и все — пока-пока! И без всяких продолжений: типа давай встретимся на днях.

— Угу… И это… Спасибо, Паш, за разъяснения. Я же пока не знаю ничего, могу в такой блудняк влезть, что потом запаришься расхлебывать.

Дождавшись окончания танцев, а потом и «рассасывания» толпы, участковые двинули на выход из горсада. Васильев шел позади, в окружении двух прелестниц. Коллеги поглядывали на парня: Сергиенко, покачав головой, погрозил Сергею пальцем, Сысоев усмехался, а Степка откровенно ржал.

«Весело им, мля… А здесь не знаешь, как соскочить с этого паровоза!».

— Куда идти-то? — насупившись, спросил Сергей, проводив грустным взглядом участковых, направлявшихся в райотдел.

— А давайте погуляем? — подчеркнуто оживленно предложила Ася, — Погода такая хорошая, комаров наконец-то стало меньше. Кавалер у нас с тобой, Ольга, симпатичный, правда же?

Ольга покосилась на Васильева и согласилась:

— Да, интересный мужчина.

— Тогда хватайся за него с другой стороны, — скомандовала бойкая дочь татарского народа.

Первое время Васильев шел молча: щебетала по большей части Асия. Парень же все копался в себе, стараясь понять — как ему ко всему происходящему относиться? С одной стороны, приятно, конечно же, — две такие девчонки шагают рядом, да еще и прижимаются периодически… Периодически — это Ольга, ситуативно, так сказать. Аська же льнула неприкрыто, прижимаясь к плечу Сергея своей верхней выпуклостью. С другой стороны: голова разумно вопила: ну их на хрен, что одну, что другую! А тело? Тело млело и откровенно начинало топорщиться спереди…

«Очень неудобно, кстати. И штаны не поправить, эти двое в руки вцепились!».

Находясь в полном раздрае, Сергей не сразу отметил, что гуляют они как-то странно — все больше кругами. А потом Аська ткнула его вбок, обиженно надув губки:

— Ну и чего ты молчишь, как пенек деревенский? Ты будешь девушек развлекать?

Сергей принялся вспоминать — что такого смешного можно им рассказать? Сначала выдавливал из себя шутки и анекдоты, а потом и разошелся — не остановить. Девчонки смеялись, поглядывая на него со все более заметной симпатией…

«Так… Что-то я не понял — чего это Оля так ко мне прижимается? Аська — с одной стороны упругой грудью все плечо истерла, другая — с другой стороны — ногу греет своим бедром… Что же такое-то? Я же не железный. Голова пытается сохранить ясность рассудка из последних сил!».

В какой-то момент Ася замолчала и шепнула подружке:

— Вот козлы, позади нас тащатся.

Васильев пришел в себя и, остановившись, покрутил головой: вроде бы сзади, на расстоянии квартала, кто-то свернул в переулок.

— Погоди… Так эти «шманки» за нами следят, что ли? — возмутился он.

Возмутился и сразу заткнулся от охватившего его стыда:

«То есть, слова Аси, что какие-то „полупокеры“ преследуют Ольгу, ты забыл, да? Вот же ты… Правильно Аська назвала тебя пеньком: пенек и есть. Еще мент называется: их пасут, особо не скрываясь, а он развесил уши, обмотался соплями от вожделения — ну как же, две такие красотки на плечах повисли⁈ Даже девчонка Аська сохранила здравость рассудка, а ты… Тьфу ты, прости господи!».

— Сейчас пойду и набью им ебальники! — хмуро пробормотал Серега.

— Ага… Так они и будут тебя ждать… — хмыкнула Ася, — Спрятались, поди-ка.

Краем глаза Васильев отметил, как сникла Ольга. Это еще больше разозлило Сергея:

— Чего они к тебе прилепились?

«Зря спросил, ой — зря! Вот она как покраснела, даже в полумраке заметно!».

— Ладно… — попытался исправить ситуацию недотепа, — Это к делу не относится, это вообще — ерунда. Х-м-м… Вон лавочка стоит, пойдемте, присядем. Что-то мне покурить захотелось.

Беспардонная Асия выхватила у него из пачки сигарету без спроса и уставилась в недоумении: когда прикурить подаст?

— А ты куришь, Оля? — повернулся он к Шмаковой.

— Иногда… — смутилась та.

— Ага… Только когда выпьет! — засмеялась подружка.

Ольга возмутилась:

— Можно подумать, я часто выпиваю⁈

— Ну, нечасто, но бывает… — хмыкнула Ася, — Слушай, Васильев… А давай мы слух пустим, как будто ты с Ольгой… Ну, это… Типа дружишь.

Сергей поперхнулся дымом, а прокашлявшись, сипло спросил:

— А ее папенька меня на лоскуты не порвет?

Оля кивнула:

— Вполне возможно… Нет, не надо никаких слухов, только хуже будет.

— Ну, тогда… Я Петьке Юркину скажу, он им ебальники разобьет! — зло насупилась красивая татарка.

— А ты уверена, что Петька вообще будет заступаться? — усомнилась Оля, — Он тоже… Немногим лучше этих козлов. Да и уехал же он, только к осени появится. Вот если бы Должик… Тот — да, точно полезет разбираться.

— Ха! Где Должик, там и Петька…

«Снова все тот же Должик. Интересно посмотреть на этого героя: то он маньяка задерживает, то — спортсмен отличный, то — вот, защитник девушек!».

— Ладно! Утро вечера мудренее, — решил Васильев, — Завтра выберу время, найду этих мудаков и объясню, что им можно, а что — категорически нельзя.

— Думаешь, поймут? — фыркнула Аська.

— Полагаю, что я сумею им объяснить, — кивнул Сергей и потер кулак ладонью.

— Чё — правда побьешь их? О! А я хотела бы на это посмотреть! — воодушевилась боевитая дочь Рашиды.

— Не, Ася… Это процесс такой, можно сказать — интимный, — покачал головой Серега, чем привел девушек в бурное веселье.

— Ой, не могу… — уткнувшись ему в плечо, подергивала красивыми ножками Аська, — Как сказал… Интимный! Ты их там не того… Ну, не выебать ли решил?

«М-да… Иногда такое режет ухо, когда из уст красотки… Но видимо, нравы здесь простые: как есть, так и говорят!».

Даже Ольга развеселилась, смеялась от души, позабыв про проблему с «ухажерами».

— Ну, ладно… Все! Повеселились и хватит. Расходиться пора, — потерла красивый носик Аська, — Ты, Серега, давай это… Целуй Ольгу, как будто на прощанье. Даже потискать ее можешь — вон за задницу. Видишь, какая она у нее смачная?

И опять вогнала в ступор Васильева, и смутила Ольгу.

— Ну чего вы? — зашипела красотка, — Может, эти козлы сейчас вон из тех кустов на нас зырят? Пусть думают, что Серега тебя «шпехает». Оль… Ну хватит из себя целочку строить! Целуйтесь, давайте… Ему еще меня до дома провожать.

— Так это… — растерялся Сергей, — А мы разве Олю не до дома проводим?

— Так вот же она живет, вот ее дом! — ткнула пальцем в сторону Ася.

«Вот же черт! А я и не знал, что Шмаков живет в этом доме!».

Строительство первых кирпичных благоустроенных домов в Кировске, насколько знал Васильев, начиналось именно с этих трех домов. Еще с начала пятидесятых сталинской постройки трехэтажные дома располагались, как сказали бы раньше, «покоем», с уютным внутренним двориком, с высокими потолками и немаленьким метражом. Буквально в центре города — до райисполкома рукой подать, однако и не на центральных улицах. Заселилась сюда, как можно было понять, «элита» города — партийные «шишки». Чтобы пресечь возможные досужие разговоры, около половины квартир было отдано заслуженным учителям и врачам, а также рабочим — из известных профессионалов, передовиков производства и проверенных товарищей. Как еще называли этот уголок позднее: «дворянское гнездо». Это позднее горкомовцы и райкомовцы стали умнее: дома для себя строили одноэтажные, улучшенной планировки, со всеми удобствами, но скрывали все это в неприметных переулках центра города, за высокими заборами.

«Опять же — с дворцами и замками властей будущего не сравнить. То есть, „скромными“ были товарищи партийцы!».

Васильев, докурив, встал. Поднялись и девушки: Аська, зараза такая, наклонив голову, с любопытством смотрела на происходящее; Ольга же, потупившись, стояла, опустив руки.

«Блядь! Ждут. Обе — ждут. Только одна — со смущенным предвкушением, а другая — с нескрываемым любопытством. Да и ладно, чего там — всего один поцелуй!».

Сергей подошел к девушке, приобнял одной рукой за талию, другой — приподнял безвольно опущенный подбородок.

«А губы у нее хоть и тонковаты, но приятные — прохладные и нежные!».

Поначалу поцелуй был довольно безобидным, но постепенно Серега входил во вкус: начал покусывать губки, проник сквозь них внутрь, провел кончиком языка по ровным белым зубкам…

«Зубки у нее хороши — белые, ровные. Как она задорно смеялась моим глуповатым шуткам!».

Потом бесстыжий язык пролез дальше. Оля сама обняла Васильева за шею, начала отвечать. И руки его, почувствовав безнаказанность, опустились с талии.

«Блин! Задница у нее — отменная! Широкая и высокая, упругая как… Х-м-м… На такой бы заднице покачаться. М-да…».

Васильев с трудом оторвался от девушки, когда показалось: еще чуть-чуть и она начнет постанывать.

«А может — на хуй этого Шмакова, а? Ну, дело-то житейское, все равно кто-то же ее будет „шпехать“, как Аська выразилась. А, скорее всего, уже „шпехает“, не просто же так шпана до девушки доебалась?».

Вновь закурив, Васильев дождался, пока Ольга завернет за угол своего дома. Потом еще постоял в тишине, услышав, как стукнула дверь подъезда.

— Все, пошли! — подхватил он под локоток Аську.

— Да хватит меня тащить-то? — спустя пару минут возмущенно вырвала руку девушка, — Тащит, как… Как пьяного в вытрезвитель!

Они пошли рядом, причем брать его под руку Асия не захотела, шла насупленной, зло прищурившись.

— Ты чего, Ась? Все же сделал, как ты и просила: Ольгу проводили, сейчас тебя провожаю, — покосился он на девчонку.

— Провожает он… Провожальщик нашелся, — пробурчала та, — Ишь, как он ее засосал. Я уж думала — так до утра и прососетесь.

— Ты чего — ревнуешь, что ли? Или завидуешь? — хмыкнул Сергей.

— А ты тут не подъебывай меня, понял? — ощетинилась Аська, — И вообще… И вообще, тебе нужно теперь рот с мылом мыть.

— С чего бы это? — засмеялся парень.

— С чего, с чего… С того, что Оленька в щеку берет! — выпалила красотка.

«Ага! Теперь понятен интерес шпаны. Вот же шакалы, а⁈ Нет, завтра поутру сразу же займусь этими козлами. Сразу же: такое нужно пресекать быстро и безжалостно!».

В памяти Васильева такое имелось: знал, как бывало затюкивали, замучивали такие упыри девчонок, что ошибались в выборе «сердечного друга». Поддастся она на уговоры, разок приласкает поганца, а потом — слушок, молва, сплетни, паскудные смешки за спиной, и безжалостное затаскивание в омут беспредела. И пошла девка по рукам, с ее желаниями и мнением уже никто не считается: стакан портвейна для хмеля и — по кругу, «на толпу», на «хор». Через некоторое время — конченный, опустившийся человек, и редко кто может вырваться из этого гнусного болота. И молва мещанская — «сама виновата».

«Нет, сколько ни говори „сахар“, во рту слаще не станет. Вроде бы шестьдесят лет строят передовое общество советских людей, но обыватель — все тот же. Посмотришь — хорошие же люди, но порой так медалька поворачивается, что маты сами из глотки льются — такие же упыри. Чем этот обобщенный обыватель лучше вот таких подонков, что намеренно опускают человека на дно, чем? Тем, что сам в этой гнуси участия не принимает? Ну, так, — он смакует результат, посмеиваясь: мы-то не такие, мы-то — лучше, чище, безгрешны мы. Ой ли? Так… Что-то я раздухарился… Спокойнее, Серега, спокойнее!».

И Евгению Плехову, и Сергею Васильеву доводилось встречать по жизни разных людей. Были и такие дамы, которые сами периодически… к-х-м-м… любили испытывать «остренькое». Ну, что поделаешь: кому-то попадья, а кому — свиной хрящик.

«Да что там… Чего перед самим собой прятаться? Был такой опыт и у Васильева, попробовал в молодости „групповушки“. И не сказать, что вспоминал об этом с содроганием или брезгливостью: молодость — пора экспериментов. Иной раз даже приятно было вспоминать. Но! Там было все по согласию, никто не ломал другого в угоду своей похоти, и уж — тем более — никто не ломал другого психологически, не растаптывал морально!».

Не осуждал Плехов-Васильев и некоторые перверсии — каждый по-своему с ума сходит, у каждого свои тараканы в голове, и, если ты не мешаешь жить другим — кто тебе доктор? Свингеры разные, да и те же якобы розовые девчонки, что в большинстве своем является лишь баловством… Лишь с брезгливостью относился к педерастам, для него это было где-то за гранью понимания. А здесь был не блуд и даже не похоть, здесь именно желание раздавить морально более слабого, а потому…

«Завтра Богдашу и его корешка ждут не особо приятные ощущения!».

Васильев рывком остановил Асию, подтянул к себе и приобнял за талию:

— Асенька… А скажи мне, красавица, а ты разве не ласкаешь мужчину губками? Не было такого у тебя? Ни разу?

Девчонка как будто возмущенно вскинулась, дернулась, пытаясь освободится от объятий, посопела возмущенно, глядя с прищуром…

«Ну, хоть кричать не начала, значит, понимает, что лишнее это!».

Не отводя от нее взгляда, Васильев шепотом спросил:

— Ну вот и скажи мне: зачем мне с тобой связываться, а? Я, милая моя, когда с женщиной в кровать ложусь, стараюсь дать ей все, чтобы она летала на седьмом небе от ощущений. Понимаешь? Сам даю и хочу, чтобы и она отнеслась ко мне так же. А если то — нельзя, это — нельзя, это не предлагать, или же — я не такая… Ну и на хрена мне это все? Сама прикинь… Потому-то я стараюсь общаться с женщинами взрослыми, у них, кроме этих дурацких подростковых завихрений, уже есть понимание и некоторый опыт. А эмоции разные, дурацкие… Их и в жизни хватает, чтобы еще и в койке стойко преодолевать все преграды и предубеждения.

Васильев отпустил девчонку и пошел вперед. Не торопясь, пошел, достав сигареты и закурив, поглядывая по сторонам.

«И под ноги, блядь, тоже поглядывая. Фонарей на улицах — не сказать, чтобы в избытке!».

Сзади послышались торопливые шаги:

— Подожди… Да подожди же ты! Сережа… Ну, дай мне сказать…

Он повернулся к девчонке так, что та, догоняя, уткнулась ему в грудь.

— Ну чего ты… Н-у-у… Ладно! Я была не права. Со зла сказала, не подумав. Ну, прости, что ли.

Васильев потянулся к ее губам, а потом вдруг остановился. Дождавшись, когда потянувшаяся к нему, но не получившая поцелуя Аська вновь обиженно надует губки, спросил:

— Так что — мне после тебя рот мылом мыть не придется, да? Или же — придется?

Она с чувством шлепнула его ладонью по плечу:

— Вот что ты за язва такая? Ну, сказала же — была неправа.

— Так я жду… — глядя ей в глаза, напомнил Сергей.

— Чего ждешь? А-а-а… Ну… Было пару раз, признаюсь…

— Да? Пару раз? — приподнял он бровь.

— Вот же какой… Ну, ладно, не пару… Больше! — уткнулась девчонка ему в грудь, и ту же вскинулась, — И что теперь? Не будешь меня целовать?

— Как раз — нет, вот сейчас я тебя целовать и буду.

— Ты странный, — шепнула девчонка и потянулась к его губам.

«Х-м-м… Вот здесь губки в самую плепорцию. У Ольги были интересные, а здесь, похоже, идеальной формы и наполнения. И целуется она… Умеет. Интересно, а как у нее с минетом? Стоп! Какой, на хрен, минет? Никакого минета, ясно? Так, просто, поцелуемся немного и по домам разойдемся. Хотя до дома еще дойти надо: если мы у каждого столба целоваться начнем, то и к утру не дотащимся!».

— Ты странный, — повторила Аська, когда они наконец-то расцепились.

— И чем я странен?

— Ну, многим. Даже вот этим самым… Тебе разве не противно, что девушка раньше кому-нибудь… это самое…

— Нет, не противно. Ты же не только что это делала. Или — только что? — грозно нахмурясь, надвинулся он на нее.

Ася рассмеялась:

— Ага… Прямо вот по десять раз на дню сосу.

Васильев хмыкнул:

— Знаешь такой анекдот… Приходит девушка на прием к гинекологу, и тот, в процессе осмотра, спрашивает: «Сколько половых партнеров у вас было?». Она в ответ, смущаясь: «Четверо». Врач удивился: «Всего-то?». Девчонка: «Вот и я думаю: как-то день неудачно начался!».

Аська закатилась смехом, да так, что даже остановилась и ухватилась Сергею за руку. Чуть успокоившись, потребовала:

— Еще!

— Х-м-м… Познакомились девушка с парнем, встречались пару раз, погуляли, в кино сходили, и он пригласил ее в ресторан. Договорились по времени, но он немного опоздал. Запыхавшись, падает за стол, а она, задумчиво так тянет: «Хочу тебя сразу предупредить: у меня до тебя было три парня!». Он — в шоке: «Блин! Да я опоздал-то всего на пять минут!».

Асия хохотала так задорно, что и сам Васильев не выдержал и рассмеялся. А девчонка, стуча ему по плечу, взахлеб стонала:

— Блин! Я же сейчас описаюсь!

И Серега решил добить хохотушку:

— Разговаривают две подруги. Одна у другой спрашивает: «А ты когда-нибудь глаза мужа видела, когда минет делала?». Вторая удивляется: «Нет. Я же в это время вниз смотрю!». Первая задумчиво: «А я видела». «Как это?». «Ну, делаю я как-то минет, а тут муж заходит!».

— Ой! — пискнула девчонка и простонала, — Сережка! Иди вперед… Добился своего, поганец!

Подождав подружку метрах в тридцати дальше, он закурил:

«Классная она девка. Вот без всяких: классная. Но, Сережа, ты же помнишь, что ничего не будет, да?».

Потупившаяся Асия подошла молчком, потом пробормотала:

— У меня еще и тушь потекла. Не смотри на меня, я страшная.

— Да никакая ты не страшная. Выдумываешь ерунду всякую, — полюбовался Сергей на фигурку девчонки — отсвет фонаря от перекрестка позволил это.

— Да? Правда? А что тебе больше нравится? — воспрянула девушка.

Васильев покачал головой, вздохнул:

— Ась… Я что хочу сказать… Ты, конечно, девчонка — самый шик, но в ближайшие пять — семь лет я не собираюсь жениться. Так что…

Аська в ответ фыркнула:

— Ой, а кто тебе сказал, что я собираюсь выходить замуж? Вот еще… Ты этого, что ли, испугался? Во-первых, мне только шестнадцать, и я не из тех дурочек, которые бросаются на любого, только чтобы замуж выскочить…

— Вот про любого — сейчас обидно было, — пробормотал Сергей.

— А ты помолчи, ага… Сказал сам, дай сказать мне. Во-вторых… Мужиков вокруг — полно и как понять, что он будет тебе хорошим мужем? Нет, я хочу пожить в свое удовольствие и тем временем опыта поднабраться. Чтобы не ошибиться, понял, да? В-третьих…

— О как? Есть еще и в-третьих? — удивился Васильев.

— В-третьих… Знаешь… При всех твоих достоинствах… Высокий, красивый, спортивный… Глаза вон какие блядские. Сережа! Но ты же только-только устроился в ментовку. Какая у тебя зарплата будет? Сто шестьдесят? Упасть, не встать! Нет, Сережка… Я хочу жить хорошо: в хорошей квартире или доме, чтобы мебель была красивая, чтобы… Одежду хочу красивую, и чтобы ее много было. Чтобы не задумываться, в чем на улицу выйти… Так что… Можешь не бояться за свою свободу.

— Не боишься разбросаться своей красотой? — подколол Васильев девушку.

— Х-м-м… Это — да, тут надо думать. Но сам посуди… Я с семи лет занималась танцами и сейчас хожу в ДК, в кружке занимаюсь. Фигура у меня… Красивая же, да? Как не видел? Вот же я! Ах, ты… Ага… Голой меня не видел? Хочешь? Запросто! Побежали…

— Куда? — опешил Сергей.

— Как — куда? К тебе, конечно. В гостинице же сейчас никого вот и буду тебе себя показывать…

— Э, нет… — помотал головой Сергей, — Никакой гостиницы.

— Что значит: «Э, нет!»? Ты дурак, Сережа? — встала девушка посредине улицы, уперев руки в бока — Я, значит, насмотрелась, как он с Ольгой сосется, жопкой тут перед ним кручу, распинаюсь, что ничего мне от него не надо, а он, такой: «Никакой гостиницы!». Как это понимать?

Васильев ожесточенно почесал затылок: выходило и правда — глупо. Как за последнюю соломинку:

— Э-э-э… Мне Рашида глаза выцарапает.

— Тьфу ты… — вот сейчас Ася была искренняя в своем негодовании, и — красива, очень красива — Вот же козел, а? Думаешь, я не знаю, что ты ее уже не раз…

Далее последовала длинная фраза на татарском, экспрессия которой давала ясно понять: это не стихи!

— Ты чего орешь⁈ — прошипел Васильев, — Вдруг кто услышит…

— А ты не выводи меня, понял? — «Блин! А глаза-то как сверкают. Вот поэтому всерьез связываться с татарками — ни боже мой!», — И вообще… Ты… Этот… Как его… Извращенец, вот! Как можно с такой… Она же — старая!

— Ну, она не старая. В возрасте — да, но не старая. И еще…

— Опытная, да? — «А прищур-то какой! Если бы взглядом можно было убивать — валялся бы я здесь бездыханной тушкой!», — Опытная, ага…

— Слушай… — примирительно поднял руки Сергей, — Мы с тобой сейчас лаемся, как супруги.

Асия замерла, а потом рассмеялась:

— Точно. Ладно. Ну, мы идем или нет…

Васильев вздохнул:

— Только ограничимся петтингом и неккингом.

Девчонка удивленно уставилась на него:

— Это еще чё такое?

— Ну… Когда ласкают друг друга без полового акта.

Аська задумалась, хмыкнула:

— Вообще-то… Вообще-то, я хотела попробовать, отчего моя мамаша в последние дни такая довольная. Что ты такое с ней сделал?

— Боюсь, тебе бы не понравилось. Это может быть болезненным.

— Вот как? — широко раскрыла глаза Ася, — В задницу, что ли?

Серега укоризненно покачал головой:

— Ну почему было не сказать — в попку?

— В попку — это если мне. А если ей — то в задницу.

— Ну и отношения, однако, у вас…

— Нормальные у нас отношения. Вот когда я помладше была… Я папку своего любила, а она гуляла от него напропалую. А сейчас — нормальные отношения. Она ко мне не лезет, я к ней не лезу. Еще раз… Как ты это назвал? Пети… Неки…

Васильев рассмеялся:

— Ага, печенеги. Петтинг — это когда пара ласкает друг друга до оргазма, но без проникновения, а неккинг — те же ласки, но не ниже пояса. Или, наоборот — здесь я не шибко хорошо помню.

Ася в сомнении почесала носик:

— Этот неккинг… Как будто кастрированный какой-то.

— Ну, говорят, что девушкам он иногда нравится.

— А петтинг… Это когда девчонка сосет парню или дрочит? — Сергей опять поморщился: «Да, терминология половых отношений здесь предельно упрощена!».

— Не готов сказать, по-моему, и то и другое.

— Х-м-м… А как парень девушку доводит до этого самого?

— О, здесь есть варианты: к примеру — пальцами. Или же языком.

Асия отчего-то густо покраснела и засмущалась. Помедлив несколько секунд, все же спросила:

— А языком это… Когда…

— Ну, да. Когда вот так! — и посмеиваясь внутри себя, Серега изобразил «язычок змеи».

— Ой… — вдруг съежилась Аська.

— Ты чего? Пробовала когда-нибудь? Да? И как? — стало интересно Васильеву.

— Ну… Пару раз — так себе, но один раз вот так — п-ф-ф-ф! — девчонка пальцами изобразила что-то вроде салюта, — Я как будто умерла тогда. И это…

Она от смущения даже носком туфли поскребла пыльную улицу.

— Я тогда даже описалась. Представь — стыдоба! Мне было так стыдно, что я с этим парнем месяца три боялась встречаться.

«Ни хрена ж себе! Это что — у нее сквирт был⁈ Это что за умелец такой ей попался? В это время такое — обалдеть!».

— Ничего себе… — почесал затылок Сергей, — Это кто же такой умелый?

— А вот не скажу! — скорчила забавную мордашку Ася, — Все-то тебе расскажи… Ну что, будешь продолжать глупо упрямиться?

— Пошли! — кивнул Васильев, в душе коря себя за слабость характера и отсутствие противоядия к женской красоте.

— Только пойдем по-другому, чтобы мимо нашего дома не проходить, — предложила девчонка, — Тут один переулочек есть, такой проходик…

Вот за что и не любили менты «подгорщину», так именно за массу вот таких проулочков, проходиков, невидных тропок в, казалось бы, непроходимых кустах: если ты здесь не живешь — хрен, когда определишь все пути отхода криминального элемента. Пару лет назад не было никакого разрыва между огородами и заборами, а сейчас — есть, и тропинки с горы в низину появлялись как будто по волшебству, а иное «частное домовладение» — через огород — обладало своим путем подъема на гору: раз — и ты уже совсем в другом месте, попробуй здесь угадать, куда «сквозанёт» разыскиваемый преступник.

Вот и Сергей с Аськой вывалились из кустов буквально к ограде гостиницы. Здесь девчонка снова тормознула его и впилась в губы затяжным поцелуем.

— Я думаю, ты уже мокрая от предвкушения, — хмыкнул парень.

— Дурак! У девушек такое не спрашивают, — легонько стукнула она Сергея по плечу.

Стараясь не брякать замком, Васильев открыл входные двери.

— Погоди… А что будем делать со светом? — шепнул ей.

— А что с ним делать?

— Ну, окна-то выходят на ваш дом, как бы Рашида не сопоставила твое отсутствие и свет в моей комнате…

Девчонка отмахнулась:

— Да ну… Я после танцев частенько гуляю. Иной раз и к утру только возвращаюсь. А может, и вообще — к обеду, если…

Что «если», Серега постарался отогнать от себя.

«Как там было: „Разве я сторож брату своему?“. Пусть это и не брат, а вовсе даже — сестра, но… Буду считать, что у нас сейчас мимолетный случайный флирт, а дальше у каждого своя жизнь!».

Но все же девушка озадачилась:

— Погоди… У матери в кладовке я видела… Черт! Темно-то как. Посвети зажигалкой, что ли…

И через некоторое время:

— Вот! — показала пару довольно больших огарков свечей.

— Х-м-м… Это будет романтично, — хмыкнул Васильев.

Свечи зажгли и поставили даже не в комнате Сергея, а в коридоре, на полу — чтобы давали лишь подобие слабого освещения. И здесь девчонка «запнулась»:

— А-а-а… А у тебя случайно нет ничего… Ну, выпить?

Серега хмыкнул:

— Есть немного коньяка…

— Ф-у-у… Коньяк. Он противный и крепкий. А что-нибудь сладенького…

— Сладенькое? Это газировку, что ли, ты имеешь в виду?

— Да какую газировку⁈ Ладно, давай свой коньяк…

Сделав по несколько глотков из фляжки, они замерли и уставились друг на друга. Первое мгновение — оно такое — а что делать дальше? С чего начинать?

«Ходу нет — ходи с бубей!».

В этом случае — с поцелуя. Оно и правильно — чего множить сущности сверх необходимого? Аська поплыла буквально сразу, Васильев даже удивился: как так — вроде бы «прошаренная» уже девчонка, а вот поди ж ты! Но, как говорил какой-то классик: предвкушение наслаждения — сродни самому наслаждению, вот девочка уже и сомлела.

«Блин! Ведь просто шикарное у нее тело, просто шикарное! Все, как представляется, в идеале: длинные, стройные ножки, тонкая талия, грудь в пропорцию, но не меньше двойки, лицо — красавица… А еще этот задорный „конский“ хвост на затылке. Похоже, что красивее этой юной татарочки у меня в этом сне пока никого не было. Да и в других… Х-м-м… Она чем-то похожа на Светку Черткову. Разве что у Светки уже тюнингованное фитнесом тело: где надо — подтянуто, где нужно — подкачено, а здесь — все от природы!».

С изрядным усилием, прежде всего — над самим собой, Васильев оторвался от девчонки. Та стояла, покачиваясь с блаженной улыбкой на губах, потом раскрыла глаза:

— Ты чего?

— А покажи мне стриптиз…

Глаза распахнулись еще больше:

— Стриптиз? А как это, я же не умею.

— Ты же танцовщица, медленно снимаешь с себя одежду под музыку, покачиваясь и медленно поворачиваясь вокруг.

— А где взять музыку? — озадаченно прикусила губку девчонка.

— Музыку? А ты представь музыку у себя в голове.

Ася хихикнула, покачала головой:

— Ох и странный же ты… Ты на того парня похож, ну, про которого я тебе говорила. Который — пуф-х! — снова изобразила она фейерверк руками, — Кстати… Ты и внешне на него похож: такой же белобрысый, короткие волосы…

Она подошла к Сергею, потрепала его за волосы, провела рукой по лицу:

— Х-м-м… Нос сломанный, да? Вот и у того так же… И спортивный тоже, подкачанный такой…

— Ты его любила? — спросил вдруг Васильев.

Девчонка замерла, потерлась носиком о его грудь, пожала плечами:

— Любила? Не знаю. За ним многие девчонки у нас в школе ухлестывали. У него подружка была — Ольга Тальвик, одноклассница. Они в параллельном классе учились. Х-м-м… Как раз Ольга Шмакова с ними училась. Так вот… У них все уже по-взрослому было, ну — «шпекались» они. Она иногда подружкам рассказывала, а там, сам понимаешь, как круги по воде. И все ей завидовали: по ее рассказам там — ух! В общем, все наши девки слюной исходили.

— Это в каком же классе? — поразился Васильев.

— В каком? В восьмом. Но начали они «шпилиться» как бы не с конца седьмого. А эта дура, ну — Тальвик, которая, представь: она с его дружком, с Петькой Юркиным «чпокнулась», пока Юрка на соревнованиях был. Нет, Петька-то тоже кобель изрядный, за ним тоже табун бегал и продолжает бегать. Он, знаешь, какой здоровенный? Представь, он даже выше тебя… И в плечах пошире вроде бы. И это — в шестнадцать лет! Ну и на морду он… Такой… Девкам всем нравится. Но одно дело — Петька, другое дело — Юра… Они хоть и дружки, но разные совсем. Петька-то… Козел, по большому счету, ему на девок насрать: сунул-вынул и пошел. А Юрка…

«Х-м-м… Хороший способ: хочешь отвлечь девушку или женщину от секса — дай ей тему посмаковать истории про своих знакомых!».

— И что Юрка — хорош в постели? — и любопытно стало Сергею, и отвлечь хотелось девчонку: все-таки он продолжал глубоко сомневаться в правильности своего адюльтера с ней.

— Х-м-м… Вот ты тоже — как наши девушки — такой любопытный! Ладно… Дай сигарету. И фляжку свою доставай! — девчонка уселась на стул, покачалась на нем и закинула ножки на стол, — Вот как я устроилась. Нравится?

Короткая ее юбка сползла еще больше, приоткрыв между ножек белый треугольник трусиков. Серега чмокнул языком и поднял большой палец:

— Во!

— Ну и любуйся! — фыркнула Аська, и, отхлебнув из фляжки, коротко затянулась дымом, — А что про Юрку… Он тоже такой…

Она покрутила пальцем возле виска:

— Представь, он говорит, что ему нравятся девушки постарше, а то и вообще — женщины…

— Извращенец какой-то, по старушкам убивается, — фыркнула Ася, — Я, знаешь, как перед ним жопой крутила — у-у-у… Нет, так-то мы и жулькались с ним по-всякому. С ним… Вот как с тобой, точно! Вроде целуются все, но с другим и целоваться-то не тянет… Иной раз даже противно! А с ним… И с тобой тоже… Прямо вот… Мурашки по коже. Я уже на все готова была, уже настроилась, у девок все-все расспросила. А он такой: «Я с целочками не связываюсь!». Нет, ну не козел ли? Но потом… Вроде как в извинение, ага. Он мне такой вечер устроил… Сколько раз я спускала — даже не помню. Как он меня до дому провожал — смехота! Он меня под руку тянет, а у меня коленки трясутся от слабости.

— И чего ты с ним не осталась?

— Так, я ж говорю тебе… Я описалась. Так стыдно было, что… Хоть сквозь землю провались! Месяца три от него бегала, не могла в глаза смотреть… А он… Да все вы мужики — козлы! Стоит только отойти ненадолго — хлоп! А он уже другую ублажает.

Затянувшись, Сергей посмотрел на огонек на кончике сигареты и пробормотал:

— Ты не описалась. Это сквирт был. То есть, такое бывает, когда женщина бурно кончает.

Ася замерла, а потом ткнула пальцем в сторону Васильева:

— Вот! Вот и он также объяснял, причем — теми же словами. Слушай… А вы не братья, а? Ну, как в фильмах… У нас в «Победе» фильм индийский крутили, там примерно такое же было, только про сестер. А чего? А вдруг как-то…

— Я родился и вырос в Тюмени, — засмеялся Сергей, — У меня есть папа и мама.

— Да? Ну, может быть… — хмыкнула недоверчиво девчонка.

— Так и что — ты больше с ним… Никак?

— Не, ну почему — никак… Мы с ним даже пару раз переспали потом, позднее, — скучно, а скорее — грустно ответила Ася.

— И что?

— Да ничего! Говорю же — вокруг него бабы постоянно трутся, и он такой: «Я жду свою принцессу на белом коне!». К-о-з-з-ел! Смеется еще, гад… О! А ты тоже что-то такое говорил! Нет, точно вы какие-то братья.

Васильев не стал отвечать, только хмыкнул.

— Ну, ладно! Хватит про этого Должика трепаться… — деловито затушила сигарету в пепельнице девушка.

«М-да… Почему я не удивлен? Опять все тот же Должик. Нет, надо обязательно познакомиться с этим пареньком. Может, он тоже какой-нибудь попаданец?».

— Так как ты говоришь… — облизнула губки Аська, — Представить, что в голове у меня играет музыка, да?

Стриптизом это было все-таки не назвать. Но Ася очень красиво двигалась: плавно, чуть покачивая бедрами, изредка поглядывая на Сергея.

«Блин! Красотка, однозначно. Ей бы еще белье покрасивее, а не это… Надо доставать тот клад. Надо!».

— Ну как? — замерла она перед ним в костюме Евы.

— Нет слов… — покачал головой Васильев.

— Да? Вообще, что ли, нет?

Серега показал пальцем на свои штаны:

— Видишь?

Девчонка хихикнула и облизнулась:

— Вижу. А теперь — ты!

Он опешил:

— С меня танцор, как с говна пуля.

— Нет, ну чего ты… Давай-давай! Ну же… — и она, согнав его со стула, расположилась, вновь закинув ножки на стол.

Васильев, смеясь, постарался изобразить хоть что-то похожее.

— О-о-о… — протянула Аська, уставившись на парня — Какой он у тебя…

— Возьмешь? — прищурил Серега один глаз.

Девушка судорожно сглотнула, кивнула:

— Возьму…

«Зарекался кувшин по воду не ходить…», или как там было?'.

Когда они лежали на сброшенном на пол матрасе, Сергей залюбовался девушкой. Она все еще со всхлипами втягивала в себя воздух, дышала часто, как будто захлебывалась. По смуглому животику скатывались редкие капли пота, ножки были раскинуты бесстыдно, на волосках между ног замерли прозрачные капельки.

«Груди — идеальные, соски большие — торчком. Прямо на картину просится такое… Или на профессиональную, качественную черно-белую фотографию. Может, мне и правда заняться фотографией? Интересно, а она бы согласилась позировать? Не знаю… Может, ее рекомендовать „товарищу порнографу Вязникову“? А что — девчонка учится в медучилище, денег у нее нет, Рашида ей выделяет только небольшие карманные. А здесь… Нет, что-то я уже не в ту степь погнал. Лучше про другое. Вот, к примеру: как себя чувствуют ее сосочки?».

Хоть и назвала Асия неккинг кастрированным, но умения опытного бабника не пропить: кончила она уже от одних ласк верха. Ушки, шея, грудь, животик… И — все, «приплыла» девчонка! Потом он перешел вниз: пальчики ног, ступни, голень, колени, бедра — бзынь! Не дошел до самого главного, а у девицы — второй оргазм. Ну и контрольный, добивающий, так назовем: именно куни.

Взамен? Ну-у-у… Слабенький минет. Желания и энтузиазма в Аське было хоть отбавляй, а вот умения…

Сергей приподнялся, потянулся и тронул губами сосок.

— М-м-м… — подала признаки жизни красавица, повернула голову, приоткрыла глаза, а там — никакого разума, лишь муть неги, — Еще секундочку… Я сейчас…

Васильев встал, покурил в форточку, вглядываясь в предрассветный сумрак и наслаждаясь прохладой, веющей из окна.

— Ай! — резкий щипок за ягодицу прогнал «расслабуху», — Ты чего, взбесилась?

— Иди ко мне…

Серега удивился:

— Тебе разве мало?

— Мало… — чуть слышно донеслось с пола.

«Ну, неугомонная!».

Аська ухватилась за его руку и с силой потянула к себе. Раз! — и он уже свалился на девчонку, а чтобы не придавить ее, замер на вытянутых руках.

— Ты сдурела, что ли? А если бы я не удержался?

— Удержался бы. Я знаю…

— Ну, чего тебе? Ты же уже всякого напробовалась, — усмехнулся парень.

— Не-а… — чуть мотнула она головой, — Не всякого… И самое главное — я не попробовала его… В себе.

— Э-э-э… Мы же договаривались, что без этого, — попытался возмутиться Сергей.

— Мало ли о чем мы договаривались. Это было давно, еще вечером. И вообще… Как ты можешь отказать девушке? Тебе не стыдно? Так что… Помолчи. Вставь его и… И поцелуй меня.

«Твою-то мать… Слабак ты, товарищ Васильев. Слабак! Сам ставишь условия, и сам потом… О-о-о-о… Хорошо-то как!».

Аська была узкой. Она была тугой и горячей. Она была… Просто прелесть! Ощутив наплыв лавины нежности, он постарался сделать все как мог лучше. Даже «читерство» свое привлек. А девчонка размякла, вот прямо — совсем. Хоть куличики с нее лепи. Но периодически оживала и начинала подаваться ему навстречу.

Когда совсем рассвело, они обмывались на улице — возле все той же бочки. Сначала она полила ему с ковша, а потом — он ей, любуясь, как вода скатывается по красивому телу. Асия негромко засмеялась:

— А ведь я подглядывала за тобой. Вон, оттуда, — кивнула в сторону своего дома, — Из наших окон эту бочку не видно, но там дальше у нас огород. Вот я и убегала пораньше — как будто грядки полить. А сама — подглядывала через щели в заборе.

— Понравился? — отфыркиваясь от воды, спросил Сергей.

— А иначе чего бы я здесь делала? — хмыкнула Аська, и совсем неожиданно для Васильева, спросила:

— Хочешь Ольгу?

— К-к-к-а-кую Ольгу? — оторопело уставился он на девушку.

— Какую, какую… Ольгу Шмакову, конечно же.

— Ты это… Ты, Ася, ебнутая девушка, вот что я тебе скажу. А еще меня странным называла. При чем здесь Ольга? — возмутился он.

— При чем, при чем… Она на тебя запала, вот причем. Это она вчера уговорила меня к тебе подойти. Ну так что? Она, кстати, и в рот берет, и в задницу любит.

— Нет, Асечка… Ты… Тебе лечиться надо.

Подремав после ухода Аськи пару часов, Васильев со стоном поднялся и, сцепив зубы, отправился на пробежку.

«Впервые здесь бегу. Расслабился, блин… Вроде бы и пропустил-то всего чуть больше десяти дней, а уже чувствуется. Мешок с дерьмом! Надо восстанавливать форму. Если я правильно засек расстояние по спидометру мотоцикла, то здесь получается… Туда около трех 'кэмэ», назад — столько же. Шесть, выходит. Вроде и неплохо, но… Как и сказал Юрке Ложникову: привычная для этой тушки дистанция, можно сказать — коронка для нее, это «десятка». Но не будешь же носиться по улицам от гостиницы до стадиона и назад дважды. Люди не поймут: здесь еще не принято бегать по утрам, и долго еще это не будет в тренде. Потому: бежим на стадион, там добираем недостающее по стадиону и назад. Как раз около «червонца» и выйдет. А успею по времени? На стадионе еще бы и размяться успеть… Считаем: на бег около часа, разминка — минут сорок. Почти два часа. Много! На работу нужно приходить вовремя, не позднее половины девятого. А получается почти впритык. Плохо. Буду думать.

Вот про Аську сейчас думать почему-то не хотелось. Странно, да? Все же она какая-то «с прибабахом». Вроде все было нормально, но вот это ее предложение про Ольгу Шмакову — это что было? Забота о подруге? Да я вас умоляю! Ага, поверил. Тогда — что? Да хрен ее знает, Аську эту… Ладно, сам искать встречи не буду, это точно. А Ольга? Ну, с той — тем более. Все-таки Пашка прав: узнает про такие фокусы ее папаша и сделает мне «бо-бо». А оно мне надо? А с этими пеньками, с «Богдашей» и его приятелем — надо решать. Вот сегодня и займусь профилактикой преступлений в половой сфере, а то — вишь — выдумали девчонок «на хор» ставить. Да еще кого? Дочь заместителя начальника милиции. Обалдеть! Они бессмертными себя почуяли, что ли? Ведь одно ее слово и им — кирдык! Но… А вот могло ли быть оно, это самое ее слово? Немного зная Шмакова, могу предположить, что ничего бы она папаше не сказала: сама виноватой осталась бы. Нет, он бы, без сомнения, шпане карачун навел, но вот что было бы с самой девчонкой? В монастырь бы сослал? Не, он же партийный, да и нет сейчас монастырей. Но репрессии в отношении девки, позорящей отца, несомненно, последовали бы. И как она вообще докатилась до жизни такой? Натура блудливая? Да что-то не показалась она вчера законченной шлюхой: девчонка как девчонка. Симпатичная. Какой у нее попец, а? М-да… Ну, это можно было бы у Аськи поинтересоваться, но… Нет, искать встречи не буду — пусть идет как идет. Придет сама — пообщаемся. Нет? Ну и ладно!'.

Прием дежурства сегодня проводил майор Чупраков. Выслушав рапорт за сутки — а ничего особенного не произошло — суббота же вчера была, люди отдыхали от рабочей недели, «зам» прицепился к Васильеву: дескать, ты когда собираешься зачет на оружие сдавать?

— Так, как только — так сразу! Я же как тот пионер — всегда готов! — браво доложил Серега и был оставлен пред начальственными очами сдавать тот самый зачет.

Впрочем, Чупраков гонял его по теории и праву не сильно: как показалось Сергею, больше — дежурно. Хороший проверяющий уже по первым словам ответа экзаменуемого, понимает: знает тот тему или нет. Васильев — знал. Видимо, торопясь домой в этот воскресный день, майор буркнул:

— Завтра с утра ко мне с рапортом. Завизирую и в дежурку к Воронину, пистолет закрепить. На ближайших стрельбах примем зачет по огневой подготовке. А то дежуришь в опергруппе, а оружия — нет. Как дружинник, прости господи.

Как помнил Васильев, сам институт «Добровольной народной дружины» в Кировске как-то не приживался. Сколько раз пробовали навести здесь порядок, но — никак. То ли это была особенность всех маленьких городов, то ли народ здесь проживал с таким менталитетом, доподлинно было неизвестно. Периодически по большим государственным праздникам, после накачки в райкоме партии, руководители организаций и предприятий выводили какое-то число народа с красными повязками, но что это была за дружина? Смех один! Дружинники после развода либо почти сразу «растворялись» в улицах и переулках города, что было полбеды; либо сами норовили принять на грудь горячительного, что совсем уж дискредитировало само участие народа в охране общественного порядка. Еще одним, не самым плохим результатом этой работы, было наличие в вечернее время в райотделе понятых, которых, при необходимости, не нужно было искать по окрестным домам: они под рукой. Как правило, такой ответственностью отличались молодые бездетные женщины: и лясы поточить можно, и полюбопытствовать над работой милиции, а то и пофлиртовать с сотрудниками. Нет, по бумагам-то все было чин-чинарем, комар носа не подточит. Но по факту… Потому поименование Васильева «дружинником» было сродни дефиниции — «пленный румын».

Дождавшись убытия начальства к месту проживания, Васильев выложил Сергиенко отредактированную версию вчерашнего рассказа Аськи. Он не стал углубляться в подробности грехопадения «комиссарской дочки», просто сказал, что эти двое: «Богдаша» и тот самый Тимурка, рандомно выбрав жертву среди девчонок духом послабее и имеющих «грешки» в автобиографии, «прессуют» ее психологически, заставляя ту вступить с ними в половую связь, в том числе — в извращенной форме. Вот и вчера они с какого-то перепуга выбрали в таковые жертвы Аську. Пашка почесал затылок и усомнился:

— Чё-т сомневаюсь я… Как-то это все… А чего же девки тогда с жалобами не идут?

— Ну, девчонки так и сказали, что, дескать, они же не насилуют выбранных толпой, просто преследуют, покоя не дают, разные слухи распускают. Вот так и тюкают бедолагам по нервам, пока вконец запуганная жертва не сдастся. Вроде изнасилования как такового нет, она ж сама дала, а что уж они ее довели до такого, так попробуй докажи потом.

— Х-м-м… Нет, я понимаю, что «Богдаша» этот — та еще сволочь. Он все одно рано или поздно сядет. Но как-то схема больно сложная для этого дегенерата. И чего они — до Аськи вчера доебались? Так это не та девка, что будет, как овечка на случку идти.

— Она и сказала, что они вчера изрядно пьяные были, вот, видимо, и ошиблись в объекте. Кстати! Пока я девок провожал, за нами и правда кто-то плелся. Только далековато было, не разглядел я, кто это был. Да я и не знаю этих сволочей в лицо.

— Ну и что ты предлагаешь? — сморщился недовольно Сергиенко.

«А чего ему быть довольным, если можно было домой уйти, а дежурка, случись, что — приедет, поднимет. Здесь же — непонятная работа с неизвестным результатом!».

— Да ты мне просто подскажи, где живут эти ушлепки, а дальше я сам: и съезжу, и профилактику проведу, — постарался успокоить коллегу Васильев.

— Ну-ну, профилактику он проведет… Морды им расхлещешь, а они назавтра в прокуратуру побегут жаловаться. Разборки начнутся, а кто крайним будет? Ты-то еще стажер, а старший у тебя на сегодня — кто? Правильно, я. Нет, вдвоем съездим.

— А у тебя «вязки» есть? — на всякий случай уточнил Сергей.

— Найдутся, — буркнул Пашка, — А на будущее — свои иметь надо!

Это была одна из проблем этого времени: обеспечение милиции спецсредствами хромало на обе ноги. Ситуации, когда задержанного нужно было «зафиксировать», возникали нередко, а вот чем? Наручников в райотделе было ровно две пары: в КПЗ, где постоянно возникала необходимость конвоировать жуликов — то в суд, то в СИЗО, и еще одна пара «браслетов» в дежурной части, но тряслись над ними так, что получить их для работы, пусть и временно, было практически невозможно.

«Сломают же! Им, мля, чё ни дай — все сломают. Потому — не хуй! Сами придумайте, чем „буйного“ вязать!».

Выход из проблемы менты искали кто как мог: у кого-то были обрезки веревок, у кого-то — кожаные или брезентовые ремешки. А кто-то и вовсе не заморачивался: нету ничего, пусть начальство думает, у него башка умная и большие звезды на погонах имеются. В памяти Васильева был случай, когда он вязал задержанного кожаным пистолетным тренчиком.

«М-да… Надо что-то придумывать, не дело это без „вязок“ работать. Вот так скрутишь мудака, а потом — что? Как его на мотоцикле в отдел везти? Он либо сбежит по пути, либо разобьется, выпрыгнув из коляски. А виноват кто будет? Правильно, „дядя Степа-милиционер“!».

— На твоем поедем! — недовольство от сложившейся ситуации Сергиенко не скрывал.

— А куда едем-то? — уточнил Сергей.

— В «пятнашку».

Васильев прикинул: «ага, понятно!». Кировск, начиная с шестидесятых годов, застраивался благоустроенными многоквартирными домами крайне неравномерно. Были у начальства какие-то свои, непонятные для обычных людей, видения разрешения проблемы по обеспечению жильем. Сергей, уже в девяностых, видел градостроительный план и эскиз развития города времен семидесятых годов:

«Нью-Васюки, мля! Чуть ли не город Солнца. И ведь на полном серьезе все это продумывалось, просчитывалось, начинало воплощаться в жизнь. А потом — девяносто первый и — пиздец!».

Потому сейчас отдельные микрорайоны, при сносе частных домовладений пачками, застраивались, как правило, кирпичными трехэтажками. В центре их стояло уже как бы не с десяток, были несколько четырехэтажных домов, и даже — писец как ново для такого городка: первое пятиэтажное жилое здание.

«Потом их будет десятка два, насколько помню. Все, что успела построить советская власть до своей кончины!».

Из-за указанного обстоятельства, многие части Кировска сейчас представляли собой сплошную стройплощадку. Но жителей сопутствующие неудобства: ямы и канавы, котлованы и горы земли, песка и щебня, ни капельки не пугали — ибо видели, что в скором времени все это превратится в новые благоустроенные дома.

«Вот опять же — отличие „сейчас“ и „потом“: люди воодушевленно отказываются от своих неказистых, небольших и не имеющих „удобств“ домишек. Ради новых квартир, конечно же. А после девяностых квартиры эти потеряют свою привлекательность, все будут стремиться „на землю“, массово возводя частные дома, Кировск примется разрастаться в ширину. И это тоже понятно: в девяностые, когда проблемы в коммуналке достигли невиданных „высот“, когда месяцами не было воды, неделями — электроэнергии, а тепло в батареях было совсем призрачным… Да и разваливающиеся предприятия, массово закрывающиеся организации, повсеместные невыплаты зарплат… А в своем, частном доме ты хоть как заготовишь дровишки, посадишь и накопаешь осенью картошки на огороде, а в сарайке похрюкивает „борька“… Жалко, что не Ельцин: с каким бы смаком пейзане пустили „беспалого“ под нож! Так что, прививка от „патернализма“ была весьма болезненной, но народом — усвоенной!».

Еще одна особенность Кировска: Васильев не знал, кто и когда делал разбивку городских территорий по кварталам, но сделано это было весьма замысловато. Нумерация кварталов отличалась редкой запутанностью: рядом мог быть квартал из первого десятка, а через дорогу — с двузначной нумерацией.

«По „улитке“ они их обозначали, что ли?».

Да и в большинстве своем, население не знало этой нумерации, на слуху были лишь кварталы многоэтажек, остальное именовалось по названию близлежащего предприятия. Так, «пятнашка» был благоустроенный квартал, с которого начиналась та самая «придурочно-хулиганская» пристань. С десяток двух- и трехэтажных домов, в окружении частного сектора, и все это плавно понижалось к Тоболу.

— Здесь направо сверни, прямо к подъезду подкатим! — скомандовал сидевший позади Сергея Пашка, — Подожди, я сейчас с человеком поздороваюсь…

Но Васильев, с досадой оглянувшись, направился к подъезду.

— Пятнадцатая квартира, это на первом этаже! — махнул рукой Сергиенко.

Дверной звонок был стандартный — противно-верещащий.

— Здравствуйте! Участковый инспектор Васильев, — Сергей небрежно махнул рукой возле виска, представившись пожилой невысокой женщине, — Эдуард Богдашов здесь проживает?

Из-за плеча женщины выглянула симпатичная девичья мордашка, прищурившись, оценила экстерьер «околоточного» и крикнула куда-то вглубь квартиры:

— Эй, придурок! За тобой пришли.

— Я пройду, с вашего разрешения, — полуспросил, полуизвестил хозяйку о намерении участковый.

В темноватый коридор, кишкой вытянувшийся вдоль внутренних помещений, выглянул невысокий парень лет двадцати на вид.

«Какой-то он неказистый: росточка невеликого, не богатырь — точно, да и на морду… Так себе. Но глаза наглые, даже я бы сказал, злые!».

— Богдашов Эдуард? Участковый инспектор Васильев! — вновь представился Сергей предельно равнодушным тоном, — Со мной пройдемте.

— Куда это? — ощетинился «любитель группового секса».

— Ну, не в библиотеку же, — пожал плечами Серега.

— Чё эта? — прищурился «Эдик».

— То это. Давай, обувайся и выходи. По-хорошему, пока что…

— Никуда я не пойду! По-хорошему еще, ага… А чё будет, если по-плохому? — накручивал себя «Богдаша».

— Хочешь попробовать по-плохому? — как будто удивился Васильев, пожал плечами — Хозяин-барин. Скручу тебя и поведу с лапами за спиной.

— А силенок-то хватит? — оскалился шпаненок.

— Богдашов, ты что — дурак? К чему эти вопросы? Сказал, что пойдешь, значит — пойдешь. Даже побежишь, если я прикажу.

Здесь подала голос хозяйка квартиры:

— Опять что-то натворил, сволочь⁈ — взвилась она на непутевого сына, — Сколько же раз тебе говорили — прекращай, прекращай, а тебе все неймется!

«Это хорошо. Это — очень хорошо! Видно, сынок и мамке успел уже всю плешь перегрызть, если она не на „жандармов“ с кулаками бросается, а с ходу начала его „костерить“!».

— Доброе утро, Зинаида Захаровна! — приветливо поздоровался с женщиной подошедший Сергиенко.

— А, Паша… Привет-привет. Что натворил этот паскудник? — кивнула хозяйка Пашке.

Сергиенко дипломатично пожал плечами, вздохнул:

— Разберемся…

Подталкиваемый сзади матерью, «Богдаша», огрызаясь и бурча под нос, натянул обувку.

— Все, пошли. Некогда нам, — потянул его за руку Сергей и бросил через плечо, — Всего доброго, извините за беспокойство.

Спускаясь по короткой лестнице к выходу, «Эдик» попытался «быкануть»:

— Слышь, ты… Руки убери, по-ял! — и дернул рукой.

— Не бузи, — усмехнулся Сергей, — А то огорчу тебя.

— Огорчит он… Сам не огорчись, ментяра!

— Шагай, шагай… А то споткнешься еще, мордашку разобьешь… — негромко засмеялся Серега.

— Это у кого еще морда разбитой будет, — пробурчал «Богдаша».

— Ну ты прям, в натуре, авторитет, — покачал головой Васильев, — Черной масти, ага.

Когда вышли из подъезда, Пашка кивнул Сергею:

— Сади его пока… А я заскочу за корешком его, он здесь же — в соседнем подъезде живет.

Увидев, как Сергиенко скрылся за дверью подъезда, «Богдаша» попытался покачать права:

— Слышь… Я курить хочу, руку отпусти!

— Стой смирно, «пехота»! — цыкнул зубом участковый.

— Ха! — вдруг повеселел жулик, — Так я тебе узнал! Это же ты вчера этих шлюшек провожал. Аську-защеканку и пидораску Шмакову…

— Я тебя предупреждал, сученыш, веди себя смирно! А за базар нужно отвечать… — усмехнулся Сергей, чувствуя, как накатываешь злоба.

— Так я и отвечу! — заржал «ушлепок», — Ишь ты, Оленька, значит, все-таки папе настучала, да?

— Шлеп! — короткий, но хлесткий удар внешней стороны ладони в район печени достиг своей цели — «Богдаша» булькнул приглушенно и сосредоточенно уставился перед собой.

«Знаю — это больно. Даже очень больно! Когда отрабатывали этот удар — друг на друге тренировались. Взводный — зверюга настоящий. Еще раз: спасибо тебе, товарищ взводный, что учил нас, придурков. А пальцами ткнуть — легко можно переборщить. Лопнет у козла гнилая печенка — отвечай потом за него. А кистью, даже скорее — пальцами, как плетью: эффект не хуже, но последствий практически не бывает!».

— Чего это с ним? — удивленно спросил Сергиенко, понуждая второго «полового хулигана» идти побыстрее.

— Задумался, похоже… О смысле жизни… — пожал плечами Васильев и подпихнул «Эдика» к коляске, — Садись, философ. Только потесниться вам придется, за каждым отдельно мотоцикл гонять — обрыбитесь!

Засунув в коляску не отошедшего пока от приступа боли «Богдашу», Сергей спросил у второго:

— Тимурка, да? Тимурка-мурка… Мурка, ты мой муреночек! Мурка — ты мой котеночек! — пропел негромко и добавил, — Сейчас я из вас Марусек делать буду.

Ткнул кик-стартер, в очередной раз порадовавшись, какой «четкий моцик» ему достался, дождался, когда опешивший, а от того молчаливый Пашка усядется сзади, не торопясь, тронул вперед.

— Раз пошли на дело я и Рабинович. Рабинович выпить захотел. Отчего ж не выпить бедному еврею, если у него других нет дел! — мурлыкал негромко Васильев, с улыбкой поглядывая на «пленных».

Притерся аккуратно к кустам ранеток, высаженных полосой вдоль здания райотдела, заглушил мотоцикл и скомандовал:

— Ну что, братва лихая, выгружаемся! Эдик, чё-то ты побледнел, а? Как самочувствие, а то я уж беспокоится начал, — участливо наклонился Сергей над «Богдашей», — Ты уж потерпи, я сейчас тебя полечу. Лечение болезненное, сразу скажу, но потом такое облегчение тебе будет, что прямо — ой-ц!

Сергиенко придержал его за локоть, когда шпану заводили в вестибюль:

— Серега. Что-то мне твое настроение не нравится… Ты это… Не переборщи, а…

— Да ты чего, Паша? Нормальное у меня настроение, рабочее. Не беспокойся, — подмигнул он товарищу, — Не переборщу. И это… Нас учили, ага.

Когда завели обормотов в кабинет участковых, Сергей повернулся к Пашке:

— Вязки дай…

Тимурка смотрел на все происходящее молча, с явным испугом, а «Богдаша» попытался «качнуть права»:

— Вы чё, менты поганые, совсем охренели⁈ За что тираните? Думаете, на вас управы не найдется?

Васильев опять мимоходом сунул ему вбок кулак, и насильник заткнулся.

— Погоди… Не так! — покачал головой Сергиенко, пошарил за своим сейфом и вытащил пару не опознаваемых сейчас тряпок:

— Прежде чем вязки надевать, запястья им обмотай, чтобы рубцов потом не было.

— Ага, спасибо за подсказку! — кивнул Сергей и рывком подняв со стула Тимурку, развернул лицом к стене, рявкнул:

— Лбом в стену уперся! Уперся, я сказал! — негромкий стук обозначил исполнение требований, — Ноги на ширине плеч!

Парой ударов подбил ноги задержанного как надо.

— Руки за спину! Быстро! — несильный удар по почкам простимулировал быстроту реакции парня.

— Вот! Вот видишь, Тимурка, как у нас хорошо получилось, — Васильев похлопал по плечу «собеседника», — Погоди! А может, ты ссать хочешь, а? А то в процессе разговора обоссышься здесь, а на хрена нам тут вонь и слякоть?

— Это… Это… А чё хотели-то? — пролепетал задержанный, — Может, и без всего этого обойдемся.

— Не, Тимур, не получится. Я бы, может, и согласился, но вот с профилактикой, как быть? Так что — сначала разговор, а потом — катарсис.

Сергиенко булькнул, подавляя смех, прошипел:

— Катарсис… Как чё скажет…

— Ну чё, Эдуард, дошла очередь и до тебя, родной! — Сергей потянул «Богдашу» за воротник, — Вставай, дорогой, вставай. А то пол холодный, простудишься еще…

Пара «расслабляющих» ударов и Эдик оказался в той же позе, что и его «подельник».

— Ну что, половые агрессоры, начнем разговор? — Васильев прохаживался позади поставленных «навытяжку» задержанных.

«Задержанные здесь — не их правовой статус, а фактическое положение!».

— Это… — помялся Сергиенко, — Знаешь… Я, пожалуй, отойду пока. Нет, я понимаю необходимость всего этого, но вот участвовать — с души воротит.

— Эх, Паша, Паша… Не умеешь ты находить удовлетворение от работы. От нашей нелегкой работы…

— Дядя Паша! — взвыл Эдик, — Дядя Паша, не уходи! Слушай, дядя Паша… Э-э-э… Моя же мать вместе с твоей всю жизнь отработала. Ты же меня с детства…

— Заткнись, козел! — рявкнул Пашка, — Я тебе сколько раз твердил: завязывай ты с такой жизнью, а ты что? Кошка скребет на свой хребет, и ты, Эдик, на свой уже наскреб! Заработал — получи! Гнида ты, Эдик, и мать еще приплел… Ты уже сколько лет ей нервы мотаешь, а?

— Паш… Погоди, я их сейчас спарю и тоже выйду. Что-то покурить захотелось. Как гласит поговорка? Большая работа начинается с большого перекура!

Васильев рысцой сбегал в вытрезвитель и выпросил — временно, ненадолго — брезентовые ремни, которыми подвешивают на «ласточку» буйных доставленных. Между прочим, на вполне законных основаниях подвешивают — про то и в Приказе МВД написано: «для прекращения буйства и бесчинства задержанных лиц».

Вернувшись, стреножил Эдика и Тимурку.

— Ловко! — покачал головой Пашка, — Не знал о таком, а ведь я почти три года в трезвяке отработал.

— А это не для вытрезвителей, это из спецлитературы. Взводный наш был дока в этом деле, — Васильев и сам с удовольствием осмотрел конструкцию, возведенную из двух мудаков, двух стульев обыкновенных, канцелярских и некоторого количества вязок и веревок, — Ну что — перекур?

— Пошли! — согласился Сергиенко, — Не удавятся они тут?

— Обижаешь, начальник! — хмыкнул Сергей, — Все как в швейцарском банке — надежно и глухо.

Выйдя из кабинета, Васильев подмигнул коллеге, шепнул:

— Пусть суки промаринуются.

Пашка покачал головой:

— Жестко ты… Даже не ожидал.

— Понимаешь, Пашка… Я баб люблю. Сильно люблю! И терпеть ненавижу тех, кто к ним хуево относится. Ладно, если просто потребительски, но вот так — по-скотски — это за гранью.

Когда они направлялись мимо дежурки во двор к курилке, их окликнул дежурный Лантарев:

— Вы чё там затеяли, околоточные?

Васильев, подняв палец к потолку, глубокомысленно протянул:

— Производятся профилактические работы. Просьба не мешать и проявить понимание.

Дежурный покачал головой:

— Ну, блядь… Повезло же мне сегодня с вами дежурить. Вы там не натворите чего лишнего.

— Все под контролем. Все учтено могучим ураганом!

— Еще один шутничок у нас в отделе появился, — плюнул в сердцах Лантарев, — Я, если что, скажу, что ничего не видел, понятно?

— А как же! Ты вообще спиной стоял. Или журналы заполнял, или в оружейку заходил. В общем, не было тебя, — кивнул Серега.

Во дворе, покуривая, Васильев спросил у коллеги:

— Как считаешь, за ними что-нибудь есть? Ну, кроме того, что они девок топтали?

Сергиенко пожал плечами:

— Да хрен их знает… Хотя, если подумать, не может не быть — не те люди. А ты что — решил их давить до талого?

— А почему — нет? Если уж взяли на притужальник, надо выдавливать из них все грехи.

— Не знаю, не знаю… Это тебе не пацаны-недоноски, у этих по ходке за плечами. Пусть не матерые, но — тертые уже. Так они тебе все и выложат…

— Ну, это смотря, как спрашивать, — усмехнулся Сергей, — Давай поиграем, а?

— Как это? — не понял Пашка.

— Ну, как обычно: злой мент, добрый мент. Я — злой, ты — добрый. Меня они не знают…

— Сомневаюсь я. Они тоже не первый день живут, эти прихваты знают.

— Это смотря как их психологически подготовить. Хорошо подготовишь — они еще и признаются, что и Казань с Астраханью взяли.

— Только без перебора, помнишь, Серега?

— Да помню я, мне прокурорские проверки тоже в хуй не уперлись. Смотри… Ты сейчас зайдешь, ну и в разговоре скажешь, что, дескать, я отслужил в спецбатальоне, где нас натаскивали зэков по зонам давить, пресс-хаты устраивать. В общем-то, недалеко от истины будет. А потом я зайду, как будто сменю тебя… Так, за пару заходов что-нибудь и выплывет.

— Лады… Только, Серега, помни — без перебора!

«На первый взгляд, тактически грамотней смотрится схема: развести их по разным кабинетам… Или даже так: одного оставить в кабинете, а другого на время посадить в „клетку“ дежурки. Блин! Там Лантарев может „залупится“, типа нехуй его сюда сажать. Но ничего — если на часок, то потерпит. Так вот: развести их и „долбить“ поодиночке. Но Эдик этот, тупиздень, может начать играть в партизана типа „невъебенный жулик“, сугубо „отрицалово“, „черная масть“, а „колоть“ его со всем прилежанием все же не хочется: как правильно сказал Пашка — за грань не переходим. И Тимурка этот тоже упрется: расколись он хоть на что-то, „Богдаша“ сразу поймет, кто слил. Поэтому, что тот, что другой будут упираться до последнего. А вот когда они будут рядом… Х-м-м… Может, что-нибудь и получится!».

Кабинет участковых — его можно сравнить либо с музеем древностей, где экспонатами будут служить многочисленные нужные и ненужные вещи; или с развалами старого барахольщика, который тянет в свою нору все, на что взгляд упадет. Участковые музейщиками, конечно, не были, не были они и «плюшкиными», но волей-неволей, а задерживалось в этом тесноватом и темноватом помещении разное: изъятый самогонный аппарат, почему-то до сих пор не уничтоженный. Дожидался этот аппарат либо перемещения на свалку, либо передачи нужным людям, тем, которые… Впрочем, об этом не будем!

Изъятые в разных «малинах», «блатхатах», «хазах» и «хавирах» вещи — как будто краденные, но по какой-то причине не обретшие пока старых хозяев: то ли хозяин не был определен точно, то ли не пришел за своим по какой-то причине. В столах, в сейфах, а также — под столами и на сейфах лежало разное. Лежало оно порой долго: уже и выкинуть пора, но вдруг кто-то потребует своего? Это не вещдоки по уголовным делам, это хлам, мусор фактически, но тем не менее, возможно, когда-то и понадобится.

«М-да… А ведь порядок-то здесь навести нужно. Давно такая необходимость назрела!».

— В «слоника» играть будешь? — Сергиенко достал из стола старый, но еще почти целый противогаз, — Или в карандаши поиграешься?

Пашка встряхнул половинку круглого стоячего пенала, в котором брякали несколько простых карандашей.

— Имей в виду: ручки мои не брать! Их у меня и так не богато, а еще и Степка, паразит, постоянно клянчит или ворует — своих-то у него сроду не было.

По уговору, и Васильев, и Сергиенко никак не показывали своего интереса к задержанным паскудам. А вот те — наоборот — очень внимательно наблюдали за «ментами погаными», в общем-то, понимая, о чем ведет речь Пашка.

«Слоник» — это такой метод оказания давления на человека: надеваешь на связанного противогазную маску без «банки» фильтрующего элемента и, задавая человеку вопросы, стимулируешь его на ответы, периодически закрывая рукой отверстие шланга. Еще можно, для пущего эффекта, ватку с нашатырем в трубку сунуть: мозги хорошо прочищает. И испытуемому, и испытателю понятно, что до смерти никто доводить не будет, но испытывая острую нехватку естественной дыхательной смеси, «клиент» через какое-то время сдается. И овцы целы, и волки сыты. Лишь пастуху — кирдык! То есть, свободе «Анджелы Дэвис» кирдык. Психология, однако!

«Карандаши». Карандаши, вставленные меж пальцев испытуемого, являются здесь явно инородным предметом, лишним попросту. Но дружеское рукопожатие разной степени силы, добавляет массу эмоций в общении.

Испокон веку народная молва гласит, что в органах правопорядка всегда работают лишь фашисты и садисты — и это независимо от исторического периода. К тому же некоторые несознательные и безответственные средства массовой информации периодически подливают маслица в тлеющий костерок этой темы. Нет, нельзя совсем исключить того, что в стройных рядах «солдат правопорядка» не окажется вдруг какой-нибудь извращенец-психопат, испытывающий наслаждение от мук ближнего своего. Бывает, но крайне редко. Таких, при выявлении, нужно испомещать в те же места, куда планировалось поместить испытуемого, а еще лучше — как в недобрые старые времена — увезти его на ознакомительную экскурсию на тот же полигон, куда он пачками отправлял своих подопечных.

«Была все же какая-то справедливость, когда в расстрельные подвалы уводили вчерашних следователей: какой мерой меряешь, такой и тебе отмеряно будет!».

Но чаще всего, просто-напросто это рукожопые и тупые исполнители-испытатели портят весь процесс добычи доказательств. Именно по своей рукожопости и тупости — они не наслаждаются, глядя на мучения задержанного, они просто — дебилы! Их тоже нужно помещать в места не столь отдаленные: а на хрена такие «тупари» нужны в органах?

Другое дело, если допрос «третьей степени» производится сугубо из практических соображений, не корысти ради, и не ради извращенных вкусов следователя. Бесстрастные действия, а порой — одна лишь демонстративная подготовка к таковым уже столь благотворно влияет на сговорчивость жулика, что тот начинает петь соловьем. Что и требовалось доказать!

Согласно же классику отечественной юриспруденции, чистосердечное признание суть царица доказательств. Это как вишенка на торте: ее может и не быть вовсе, но лучше, когда она таки есть! Все остальное: прямые и косвенные доказательства лишь каркас этой пирамиды, где на самом верху сияет его Величество Чистосердечное признание. Это как точка в процессе. Разве хорошо, когда предложение незавершенное, неоконченное? Какое, на хрен, многоточие? Может, кому и нравится такое, но — право слово — извращение какое-то! Точка должна быть. Дикси.

Еще одна извечная «страшилка»: хватают на улице буквально первого встречного и ну его месить, почки отбивать. Угу, первого встречного: ребенка, женщину, старика. Или еще представить: рыскают в поисках жертвы «кровавые упыри», желающие обвинить невиновного, жаждут уволочь кого-нибудь в свои сырые казематы. Но упыри — они же — что? Они тупые, кровожадные и ленивые — далеко от «подвалов лубянки» им отходить откровенно «в лом», потому рыскают неподалеку от своей «богадельни». А неподалеку от «гнезда кровавой гэбни» что, как правило, расположено? Административные здания: райком партии, например. И вот картина: выходит на крыльцо райкома… Пусть будет: инструктор этого же заведения. И тут его — хвать! Он же — первый попавшийся, не так ли? И ну его пытать, ногти рвать, зубы напильником точить. Достоверно? А как же⁈ С точки зрения перестроечного «Огонька» все примерно так и было.

Нет, ребята, скорее, будет по-другому: возьмут за «зябры» как раз-таки не первого встречного, а «чертилу», который уже замаран в чем-то подобном. Возьмут его под белы рученьки, оглядят со всех сторон, и если железного алиби нет, то… Если алиби нет, то косвенные доказательства вины непременно отыщутся, на то они и есть косвенные доказательства: сами, как грибы, из-под земли вылезут. Вот тогда-то… М-да… Бывает всякое. К примеру, именно так произошло с тем «ранее судимым», которому «лоб зеленкой» намазали вместо Чикатило. Этот «невиновник», между прочим, был судим за аналогичные «шалости», и алиби у него не оказалось. Слова сожительницы, что «рауфик нифчом невиновник»? Я вас умоляю — кто будет слушать слова сожительницы или жены? Она априори лицо заинтересованное.

Так вот… Есть «ранее судимый» за аналогичное, а есть впервые попавший в поле зрение органов Андрюша, и характеристики у Андрея — на «ять», и биография чиста. Итог: Кравченко — к стенке, Андрюшу на свободу, продолжать свою деятельность.

Вот такие вот пирожки… «с котятами».

И не надо говорить, что пытки присущи только «савецкай» кровожадной машине. Сие пиздеж чистой воды: пытают везде — в лагере Гуантанамо; в «свободной и демократической» Франции; у «бундесов» тоже пытают, стоит только предметно почитать про Фракцию Красной Армии. Итальянцы пытали своих мафиози… Правда, и мафиози тоже не церемонились с оппонентами. У «мелкобриттов» богатейший опыт в этом деле. В общем, везде, где есть люди — эти методы цветут и пахнут.

«Стоит признать, что скорее — воняют, но тут уж дело вкуса: кто-то тот же дуриан почитает за лакомство, а кто-то блюет от его запаха!».

А что же публика, как она относится к таковым выкрутасам правоохранительной системы? Тоже вопрос непростой. Нет, как только какой-нибудь вопиющий факт выльется со страниц прессы, то, конечно, вой до небес. А с другой стороны? Вот если это вашего ребенка изнасилует и убьет после длительных мучений какой-нибудь очередной «щикатало»? Ась? Другой разговор, да? А представить это ярко, выпукло до такого трагического случая: что ощущают жертвы, а потом и их родные — фантазии не хватает или атрофировано чувство сопереживания? Ну, так если корка на душе, то какого хрена соваться в судии розыскникам и прочим ментам? Они-то это видят куда чаще, чем средний обыватель, и у них «нерьвы» есть, и есть дети, и другие родные и близкие, так что примерить такое на себя — труда не составляет.

Все это пролетело, промелькнуло у Васильева в голове, стоило лишь двери кабинета закрыться за Сергиенко.

«Ну, вы пообщайтесь пока. А у меня еще дела есть!», сказал Пашка и умелся чесать языком в дежурку!'.

Все время «раздумий тяжких» Серега делал вид неторопливой, но сосредоточенной деятельности: пощелкивал застежкой старенького портфеля у себя в столе, открыл сейф и что-то поискал там, еще что-то делал. Только не обращал внимания на задержанных, даже головы в их сторону не повернул. Наконец, сел, выдохнул и уставился на «любителей сексуальных забав». Те поначалу были явно насторожены, но по истечении времени, понемногу расслаблялись: слова Сергиенко о «кровожадном поедателе» живьем несчастных зэков пока ничем не подтверждались.

«Качели это называется. Психологические качели!».

Тимурка продолжал зыркать недоверчиво, а вот Эдуард с чего-то воспрянул.

«Х-м-м… Это я сразу угадал, что „Богдаша“ умом-то послабее своего напарника!».

Эдик переглянулся с «подельником» и пока «несмело» начал:

— Ну и чё ты уставился? Ты отпускать нас будешь?

Васильев молчал, думая о своем:

«А ведь этот Эдик — он почти созрел до более серьезных „дел“. То есть, первая его ходка за „износ“ его ничему не научила. Вот еще одна „басня“ про жизнь и быт зэков на зоне: всех-всех насильников сразу же „опускают“. Опять пиздеж! На „малолетке“, где чалился „Богдаша“, как бы не четверть „шманков“ сидит именно за „насилку“. Четверть, а то, как бы и не треть. И что — всех насилуют? Ага… Херня опять же. Как себя поведешь, как себя поставишь. Так это любой статьи касается. А Эдика надо „тормозить“, а то такие вот безрезультатные задержания только уверяют его в безнаказанности. Здесь, как мне к-а-а-ц-ц-а, до серьезного преступления — рукой подать. Мне так к-а-а-ц-ц-а… Куражиться над девками он не перестанет: натура не та, но в зону он все-таки не хочет. То есть, что? Будет валить потерпевших наглухо. Да или нет? Ну, здесь эксперименты дорого обходятся. Девчонок жалко. Потому закрывать его надо. Я так думаю. А вот за что закрывать — вопрос!».

«Богдаша» тем временем осмелел больше:

— Я спросил: хули ты уставился? Развязывай давай…

— Вы на хрена к Ольге Шмаковой цепляетесь? — сделал ход в «поддавках» Сергей.

— Гы-гы… — ожидаемо ощерился Эдик, — А ты чё — запал на нее, да? Ну ты и дурень. Она же и в рот, и в зад…

— Врешь! — насупился Васильев.

— Это я-то вру⁈ Тимурка, скажи ему… Да мы уже ее… Вдвоем! Тимурка вон — в задницу ее сначала, а я — в рот. Потом поменялись. Вот мы и хотели вчера продолжить знакомство. Не знали же, что Оленька таким ухажером обзавелась…

— Пиздишь…

— Да чё ты… Не веришь? Да ее и до нас парни на круг пускали. И никакого износа там не было — сама давала.

Васильев хмыкал, качал головой, всячески показывая, что не верит. «Богдаша» распинался сильнее, не обращая внимания на предостерегающие взгляды подельщика.

«Смотри-ка ты… Как он разговорился. Да уж… Мне бы сдержаться сейчас, не начать его топтать: могу ведь и переборщить!».

Наконец, Эдик не выдержал очередного недоверчивого взгляда и хмыканья молодого мента:

— Да говорю я тебе — все так и было! Я ей пару раз по морде съездил, а Тимурка ножом перед носом помахал, кусок волос срезал…

— И что — вот так сразу раком и встала? — покачал головой «Фома неверующий».

— Ну дык… Еще и подмахивала! Правда, Тимурка ее иногда ножиком по шее щекотал.

— Все! — гаркнул Серега и, протянув кулак ближе к носу «Богдаши», заткнул фонтан красноречия, — Спасибо, Эдик.

Потом снова щелкнул в столе замком старого портфеля, вытащил оттуда же старенький, неизвестно зачем валяющийся здесь микрофон к магнитофону «Комета» со шнуром, уходящем в ящик стола, показал сначала «Богдаше», а потом Тимуру:

— Эдик, на часть третью статьи сто семнадцатой ты себе и корешку уже наговорил. От пяти до пятнадцати, придурок.

С удовольствием сейчас Сергей разглядывал лица задержанных: ошеломленное, еще не до конца сообразившего «Богдаши»; вытаращенные глаза Файзуллина.

— Ой, долбоеб, мля… — наконец прошептал Тимурка, — Я же тебе маячил, моргал… А ты, сука, дебил конченный…

— Цыц, Тимурка! Шутки кончились, сейчас я вас на полном основании «плющить» буду. И знаете, что я вам скажу? Я очень постараюсь — через наших оперов, через «дубаков» в «изоляторе», но посадят вас не в нормальную «хату», в «петушиный куток». А потом… Потом у вас будут прекрасные семь-восемь лет, и вы на себе испытаете, что такое — когда одновременно и спереди, и сзади. Вы даже привыкнете к такому, вам после «звонка» и бабы будут не нужны, друг друга пялить будете.

Попытавшегося что-то заорать Эдика, Серега заткнул просто и незамысловато: кулаком под дых. Пока насильник разевал рот в тщетной попытке вздохнуть — засунул туда тряпку:

— Вот так-то… Когда тихо — оно лучше! Тимурка, а хочешь спрыгнуть с паровоза, соскочить со сто семнадцатой, а?

Файзуллин недоверчиво уставился на Сергея:

— Смотри, что у меня еще есть… — Васильев вытащил из сейфа старенький, неисправный фотоаппарат Сашки Сысоева, — Давай договоримся: ты сейчас Эдика «опустишь», а я тебе обещаю, что от «насилки» «отмажу».

— К-к-а-к это? — просипел Тимур.

— Как, как… В жопу его сейчас отдерешь, я это дело сфотографирую и все — был Эдик, стала — Машка. Фотки в камеру изолятора передадим. Ну, что — согласен?

— Не… — помотал головой татарин.

— Не хочешь? Вот ты дурак, мля… За паровоз решил сходить? Нож-то, по словам Эдика, у тебя был, тебе и влепят по полной. Ну же, решайся. Выебешь его и все — гуляй рванина.

— М-м-м-м… — промычал непонятное «Богдаша», задергался на стуле.

— Ты мне тут мебель не ломай, без пяти минут Машка, — прикрикнул Сергей, — Тимур! Точно отказываешься? Ну, смотри сам… Тогда я сам вас «опущу», пидоры вы гнойные. Нет, ебать я вас не буду, мне стремно. Вот, смотри, что у меня еще есть…

Сергей вытащил из-под стола круглую ножку от сломанного ранее стула…

«Говорю же — надо порядок наводить, вынести весь хлам!».

— Сейчас я по очереди вставляю ее вам в задницу и фотографирую. Фотки — сам понимаешь — в камеру. Да и на свободе тоже кину, кому надо.

— Это… Это беспредел, ментяра… — простонал Файзуллин.

— Разве? — удивился Васильев, — А девок под ножом драть — не беспредел? Я же заморочусь над этим, но найду еще пару девчонок, которых вы вот так же… И будет это уже серия. И не восемь лет, а ближе к «пятнахе». Вы же живыми оттуда не выйдете, вас же до смерти заебут.

Тимурку трясло, пот обильно тек по его морде. Эдик… Тот, похоже, был готов вдариться в обморок. Момент несколько разрядило возвращение в кабинет Сергиенко. Окинув взглядом «подопытных», Пашка взглянул на Васильева, чуть приподняв удивленно брось, однако жизнерадостным голосом поинтересовался:

— Ну как у вас тут дела?

— Как дела, как дела… Ребятишки сейчас осознают, в какую жопу они попали. А дело-то и впрямь жопы и касается — именно их жопы, да Тимурка?

Подойдя к Файзуллину, Сергей коротко ткнул жулика под дых, и пока тот зевал подобно снулой рыбе, проделал тот же трюк, что чуть ранее с Эдиком: сунул в пасть грязную тряпку. Потом, чуть наклонив голову, осмотрел парочку подонков, кивнул удовлетворенно, повернулся к Пашке:

— Вот ты, Паша, говорил: «слоник» там, карандаши… Дело это знакомое, но несколько устаревшее. Я же привык работать больше по науке. Смотри, в теле человека имеется масса точек, которые называют болевыми. Это те области, где нервные окончания подходят наиболее близко к кожному покрову. Кое-где они образуют целые пучки нервных окончаний, и зная их месторасположение, можно очень эффективно воздействовать на подопытного. Вот смотри…

Сергей наклонился над Тимуром и ткнул того под нижнюю губу. Пальцем ткнул, а пальцы его после занятий со взводным были крепкие. Да еще и добавил импульс своей «силы». Результат не замедлил себя проявить: Файзуллин задергался, замычал утробно.

— Во! Вишь, как! — поднял гордо палец Серега, подмигнув при этом Пашке.

Сергиенко как будто заинтересованно подошел ближе:

— Ну-ка, еще…

Васильев повернулся к «Богдаше»:

— Вот здесь, где сходятся пучки мышц на плече… Хотя какие у него тут мышцы? Так вот… Здесь кости проходят близко к поверхности, и если сделать вот так…

Серега коротко ткнул костяшкой согнутого среднего пальца в указанное место: теперь уже замычал Эдик.

— Вишь, как… А ты — «слоник», «слоник». Наука, Паша, делает чудеса!

— Интересно… — протянул Пашка, а сам кивнул Васильеву на дверь

В коридоре Сергиенко шепнул Сергею:

— Закрывать их надо. В «трюм». Если выпустим — либо сразу в прокуратуру побегут, либо «на лыжи» встанут.

Васильев почесал затылок:

— «Закрывать»? Это что же — по сто двадцать второй, что ли? Х-м-м… Так дело не возбуждено же. Да и «насилка» — прокурорская статья, а для прокурора здесь никаких доказательств, кроме их же слов. Пойдут «взад пятки́» и нету дела. Не, не закроют их…

— Да о чем ты… — досадливо фыркнул Пашка, — По «мелкому» закрывать. По «мелкому хулиганству», то есть. Я уже в дежурке посмотрел: сегодня Николай Палыч от судей дежурит, а Кудрин ездить в отдел по выходным не любит — позвоним ему, так, мол, и так, есть протокол, есть объяснения свидетелей. Мелкое хулиганство на танцах вчера: были пьяные, матерились в общественном месте, оскорбительно приставали к гражданам. Они же ранее судимые, а таким Палыч слету по «пятнахе» отстегивает. Материал завтра с утра — в суд, постановление подготовить — дело пяти минут. И пусть сучата в КПЗ посидят, о жизни подумают.

— Годится! — кивнул Сергей, — Сейчас я объяснения левой пяткой накидаю. От кого? От Шмаковой?

— Упаси бог! — замотал головой Пашка, — Ни Шмакову, ни Аську не приплетай. На хрен нам заморочки с замполитом. Да из башки возьми данные, кто там проверять будет?

— Угу, понял. Паш… Тут, знаешь, какая ситуация интересная выходит…

И Серега рассказал коллеге о результатах своей «беседы».

— То есть, им сейчас хоть что-то про себя выдать, чтобы по «износу» не пойти. Какую-нибудь статью хорошую, «пацанскую». Так что, тебе с ними разговаривать, Паша. Начни с Тимурки, он вроде бы чуток поумнее Эдика будет. И побыстрее, пока они «теплые».

— Добро! — согласился Сергиенко, — Только сначала нужно их в «подвал» определить.

Как и говорил Пашка, по звонку на домашний телефон судьи, было выписано пять суток административного ареста обоим мудакам.

— Я уж больше просить не стал, вдруг что-то заподозрит, — объяснил товарищ, — Нет, так-то Палыч навстречу всегда идет — он сам когда-то ментом работал, понимает наши заморочки. Опера, бывает, звонят ему и просят всю «пятнашку» целиком, и ничего — вполне оформляет. Но тут, думаю, пусть будет, как будто на самом деле «мелкое» было. Ситуация-то банальная до изжоги — пьяная дурь на танцах.

— Да нам больше и не надо! — согласился Васильев и, вдобавок к материалу по «мелкому хулиганству», накатал рапорт на начальника — для КПЗ: «содержать административно-арестованных без вывода».

Так делали, когда «арестант» был склонен к побегу, или же — для внутрикамерной разработки уголовным розыском. Или просто — в качестве наказания за длинный язык и буйство по хмелю. «Без вывода и без передач», и сидит «бедолага» все пятнадцать суток в темной камере, и питается только тем, что приносят конвоиры из закрепленной столовки. Раз в сутки — горячее, а утром и вечером: кружка якобы чая и кусок хлеба. С голоду не помрешь, конечно, но приятнее все же «чифанить» домашнее, то, что приносят сердобольные родственники.

«Да уж… Здесь и сравнивать нечего!».

Вдвоем они спустили Эдика и Тимура в КПЗ, проследили, чтобы их определили в разные камеры — пустые по причине малого количества «сидельцев», «обшмонали» тщательно — а то, знаете ли, к административно-арестованным отношение лояльное, даже наплевательское подчас: большинство из них работает в городе на общественных работах, как правило — благоустройством занимаются. Уборка снега, колка льда в зимнее время, подметание улиц, вывоз мусора — в летнее. Надзора особого нет, если есть такая возможность — ковыряясь в носу, ловя мух, за ними присматривает выводной милиционер. Но бывает и так, что «суточники» работают без выводного, это когда арестованные — простые работяги, безобидные, смирные и честные в трезвом состоянии. Они склонны ответственно отбывать наказание, тем более — если им пообещают эти самые «сутки» скостить «за доблестный и ударный труд».

Здесь же дело другое: Богдашов и Файзуллин ранее судимы, дерзки, склонны к побегу…

«Да они точно „на лыжи“ встанут, только отвернись на пять секунд: они же думают, что впереди у них — срок, и срок немалый, да еще и статья… Тьфу, ты, прости господи, позорная. Потому присматривать за ними нужно тщательно!».

О чем и был предупрежден постовой милиционер КПЗ.

— И это… — вспомнил вдруг, уже поднимаясь по лестнице из подвала, Васильев, — К ним тоже никого не пускать. Ну, кроме нас: меня и Сергиенко.

Пашка, посмотрев на Сергея, кивнул:

— Да, точно. Без нас — никого.

Постовой хмыкнул:

— Ага… Даже начальника? А «зама по опер» тоже не пускать? Ну, вы как скажете чё-нить, аж смешно, чес-слово.

— Вот если их завтра вдруг в камере не окажется, или они вдруг «вскрыться» решат — тогда и посмеешься! — криво усмехнулся Пашка, — Тогда я над тобой уж похохочу.

— Да чё я-то? — пожал плечами постовой, — Сейчас «опера» набегут, и чё мне делать? Не пускать?

— Ко мне отправляй! — посоветовал Сергиенко.

Решили наскоро пообедать: Пашка упылил на мотоцикле домой, а Сергей, перейдя площадь, зашел в ресторан. Валентины снова не было, но Светка, принеся ему второе и компот, присела к нему за стол — наплыва клиентов пока не наблюдалось.

— А Вальки снова нет! — склонив симпатичную голову к плечу, чертя что-то по скатерти пальчиком, негромко пропела девушка, — Она десять дней отпуска взяла и с мужем и ребенком к родственникам уехала.

— Вот что ты со мной делаешь, Светочка… — прожевывая котлету, хмыкнул Сергей, — Две любви у меня на всем белом свете: Валентина и ты, Светлана. Одна — поматросила и бросила, другая не подпускает к себе. И как мне молодому и красивому жить прикажешь? И-эх… Помру в расцвете лет…

— Х-м-м… Это от недоеба, что ли? — сморщила мордашку в недоверии официантка, — А ты на ручной дрезине покатайся.

— Ну вот что ты мне предлагаешь, душа моя? Как же это? От этого, говорят, волосы на ладошках расти начинают.

— Ага… Две любви у него, смотрите-ка вы… Так не бывает. Любовь, Сереженька, чтобы ты знал, всегда одна. Ты бы уж определился, кто тебе нужен: Валька или я.

— Не права ты, красавица, ох и не права… Вот сама подумай: неужто у девушек не бывает, что сердце между двух парней разрывается — и один хорош, но и другой — не хуже.

Девушка прикусила губу, глядя в окно, покачала ножкой и признала:

— Бывает, тут ты прав. Но ведь выбирать приходится всегда кого-то одного.

— С чего бы? Неужто нельзя с обоими любовь крутить? — Сергей подмигнул официантке, — Если у женщины с мозгами все хорошо, то она и двоим мужикам так голову закрутит, что они друг о друге и знать не будут.

Девушка рассмеялась, снова соглашаясь:

— Да, и такое бывает. Только это… Это как по тонкому льду скользить.

— Говорят, что некоторые женщины находят в этом особое очарование: рисковать, заглумив голову мужикам, а от этого риска и наслаждение сильнее. Опять же, всегда сравнить можно — у того короче, но толще, у другого — потоньше, но подлиннее. Да и по-разному же с каждым.

— Пошляк! — фыркнула Светка.

— Не без этого, согласен. Но ведь в этой жизни всего попробовать хочется, говорят — короткая она. Потому и говорю, как есть. И вообще: я девушкам врать не люблю.

Кому-то могли показаться удивительными, такие фривольные отношения с официанткой, вроде как — не успел приехать, меньше двух недель, а уже вона чё! Но Сергей, вынужденный заскакивать в ресторан — то поужинать, то пообедать… Столовки-то, заразы такие, по выходным не работают! Вынужденно заскакивая сюда на перекус, не упускал возможности поболтать с девушками: отпускал им комплименты, шутил, сыпал анекдотами, флиртовал напропалую. Вот и сейчас:

— Разговаривают две подруги. Одна задумчиво говорит: «Не знаю, что делать: встречаюсь с двумя мужчинами… Один щедрый, подарки мне всегда дарит: то духи, то колготки, то помаду какую-нибудь. Другой в постели уж больно хорош: с ним я буквально летаю!». Вторая подруга спрашивает: «Ну и что ты думаешь?». Первая: «Что думаю, что думаю. Думаю: муж узнает — убьет на хуй!».

Светка закатилась смехом, откинувшись на спинку кресла и запрокинув голову.

«Х-м-м… Интересная она все-таки, интересная. Валька, конечно, красивее, но и Светка… Худенькая, правда, и ростом невелика. М-да… А она сейчас уже такая же искусная в сексе, как в будущем?».

Света успокоилась, покосилась на Васильева, достала из передничка маленькое зеркальце и помаду, принялась восстанавливать «марафет»:

— Васильев… Ты на меня так смотришь, что у меня мурашки по коже. Ты прекращай это… Смущать меня.

— Эх, Света, Света… Лучше бы у тебя не мурашки по коже бегали, а мой язычок… Вот так, к примеру…

И Сергей продемонстрировал.

— Дурак! — шепнула девушка, — У меня вон и румянец на лице выступил. Сейчас клиенты придут, как я работать буду: вся морда в красных пятнах.

— Опять, кстати… Мужчина утром просыпается с дикого бодуна, толком ничего не помнит. Лишь смутно в голове маячит: вроде бы женщина со мной была? Осматривает кровать, а та — вся в пятнах крови. Он в ужасе шепчет: «Это что же — я ее убил?». Пошатываясь, идет в ванную, смотрит на себя в зеркало: «Бля… Убил. Убил и съел!».

— Ф-у-у… Фу-фу-фу, Сережка! — помахала на него рукой Света, а сама еле сдерживала смех, — Какие ты анекдоты рассказываешь, просто — фу-фу-фу! Блин! Надо не забыть, девчонкам на кухне рассказать.

— Свет… — улыбаясь, обратился к девушке Васильев, — Я к вечеру заскочу, ты мне фляжку коньячком наполнишь? Есть хороший?

— Есть, наполню, — кивнула официантка, — А с кем это ты по вечерам коньяк распиваешь? Только не говори мне, что в одно горло его пьешь!

— Да так… На всякий случай — вдруг кто на мой одинокий огонек забредет? — пожал плечами Сергей.

— Ага… Вот так и забредай к тебе на одинокий огонек. Забредешь, а там уже кто-то до того забрел! — хмыкнула девушка.

— Да, неловко может получиться, — признал Васильев, — Но и на это есть вариант…

— И какой же? — усмехнулась осуждающе Светлана, — Выгонишь кого-нибудь, да?

— Ну зачем же выгонять? Этим можно заниматься и втроем. У меня же, кроме… к-х-м-м… него, есть еще и пальцы, и язык.

— У-у-у… — прищурив глаза, уставилась на него Светка, — Да ты вообще… Развратен до предела. Как можно быть таким в двадцать лет?

— В двадцать один…

— Ну, да… Это многое меняет! — фыркнула красотка.

Когда Сергей вернулся с обеда, дежурный сказал ему, что Сергиенко уже спустился в КПЗ.

«М-да? Ну и ладно, пусть побеседует с этими козлами!».

Сам же стажер принялся убираться в кабинете участковых: «Ну, хоть как-то, хоть немножко!».

Когда часа через полтора Васильев, в полнейшем раздражении и расстройстве…

«Нет, ну здесь нужно убираться, когда все на месте, а то выкинешь что-нибудь, и потом окажется, что это жутко важная вещь по какому-нибудь заявлению!».

… стоял и рассматривал пол, на предмет: мыть или ну его… В кабинет буквально ворвался с листками бумаги Сергиенко. На его светящейся физиономии было аршинными буквами написано: «Есть!».

— Серега! — начал было Пашка, но Васильев, прервав коллегу движением руки, сказал:

— Пошли во двор, покурим!

Во дворе, за малым не подпрыгивая от возбуждения, Сергиенко поведал, что сначала Тимурка, а за ним и Эдик буквально сами навязали ему некое соглашение, о том, что, дескать, «шалости» с девками — забываем, а взамен…

— Восьмого марта у нас в кабаке народа было — не протолкнуться. И компаниями люди, и парами, в общем — по-всякому. Ну, один телепень и поднабрался. В плане любви ему не повезло, вот он, обидевшись, и отправился домой. Но буквально в двухстах метрах от ресторана его остановили, ткнули ножом вбок и раздели. Сняли шапку кроличью, полушубок и сапоги полетные.

«М-да… Самая одежда и обувь для ресторана. Ну, что поделаешь, сейчас народ и живет куда проще, и считает, что так — вполне сойдет!».

— Представь, этот мудозвон даже не запомнил, сколько было нападавших: двое или трое. В общем, в зюзю он был. Он вообще бы замерз на хрен, но люди из ресторана шли, нашли его, и скорую с ментовкой вызвали. Так вот, с женского дня этот разбой в «висяках» у нас и болтается.

— Значит — они?

— Они. Весь расклад дали: кто, что, как и даже кому шмотки скинули.

— Ну да, разбой-то со сто восьмой куда лучше, чем сто семнадцатая, часть «три». Солиднее, перед пацанами не стыдно, — кивнул Васильев.

Сергиенко, прищурившись, посмотрел на Сергея и напомнил:

— Серега! Ну, мы же договорились, да? «Насилку» не вспоминаем.

— Не вспоминаем, — согласился стажер.

Похоже, поняв, что Сергею такое не по душе, Пашка приобнял его за плечи и забормотал:

— Да ты сам рассуди… Девчонке этой, Ольге Шмаковой, самой все это ворошить… А если еще вспомнить, кто у нее папа? Даже не так — какой у нее папа! Она же сама виноватой останется, Серега. Ты человек у нас новый, не знаешь еще… А Шмаков — мудак редкостный и сволочь первостатейная. Он не только на работе людям нервы гробит, он и дома такой же. У него, кроме Ольги… Она-то последыш, получается. У него еще двое сыновей. Про старшего ничего не скажу, не знаю, но только и старший, как только оперился — из дома родного чухнул, впереди собственного визга. А со вторым сыном — тоже Сергеем — я в параллельном классе учился. Отличник был, шахматист сильнейший, только неврастеник — ох ты ж, боже мой! Поговаривали, что Шмаков его лупил до десятого класса. Не удивлюсь, что он Ольгу до сих пор лупит!

— М-да… Вот тебе и замполит… — пробормотал Васильев.

— А я — о чем? — кивнул Пашка, — Здесь все в отделе спят и видят, когда же он на пенсию уйдет!

— Ладно, я все понял. Не будем девке портить жизнь еще больше. Куда уж тут больше-то? Ладно… Что там еще? Ты говоришь, они втроем были?

— Вот! — ткнул кулаком в плечо Сергея Сергиенко, — Вот оно! С ними был некий «Гундос».

— Ну и кличка, прости господи…

— А он и впрямь — гундос, гундосый, то есть. Ему лет в четырнадцать в драке нос сломали, и переносицу чуть не в башку вбили, так что — красавец получился писанный. И гундосит, при разговоре.

— Взрослый? Или «недоносок»?

— Восемнадцать в прошлом году исполнилось, — кивнул Пашка, — Тоже сволочь — клейма ставить негде! «Условник». Наш суд — это такой, мля… Суд. Как Вицин там говорил? «Наш суд — самый гуманный суд в мире!». Вот все так и есть. Кражи из ларьков, торговых павильонов, из частных гаражей — сколько их у «Гундоса» за плечами — нужно Таньку Молчанову спрашивать. Знаешь, как они с Зойкой рады были, когда «Гундосу» восемнадцать исполнилось и его с учета снять вышло? Что ты! Их всем отделом поздравляли с таким знаменательным событием. Так вот…

— Х-м-м… За тем «Гундосом» есть еще что-то, так?

Сергиенко замолчал, покусал губу:

— С тобой неинтересно. Или знал откуда-то?

— Да ну, скажешь тоже… Предположил просто.

— Ага… Ишь, ты! Интуиция называется. Так вот… Тимурка не под запись рассказал, что «Гундос» по зиме в Красном Яру вместе с «Бодрым» и «Ревизором» магазин ОРСа ломанули. Тоже, кстати, «висяк».

— Так… Ну-ка, в двух словах: кто такой «Бодрый» и кто такой «Ревизор»?

— «Бодрый» — это Гена Бодренков, знаменитый человек в узких кругах. Шесть ходок, между прочим, и все — из магазинов, складов и прочих мест хранения. У частников — принципиально не берет. Никогда не хулиганил, за нож схватиться — боже упаси!

— Принципиальный, значит…

— Еще какой! — с восторгом продолжал рассказывать Пашка, — Но, надо отдать должное, достоин уважения. Руки у него… Вот говорят — «золотые руки», так это — про «Бодрого». Его еще «Слесарем» погоняют.

— А «Ревизор»? — вообще-то, в памяти Васильева-старшего что-то такое было, но — не очень отчетливо.

— Х-м-м… Это вообще знаменитость. Валера Нечаев. Сама кличка чего стоит! Тоже — склады, магазины, базы. И работает не только здесь у нас, но как бы не по всей Западной Сибири. В Кировске бывает нечасто, у него здесь еще мать жива и сестра старшая. Помогает им, что характерно. Не вещами — он же понимает, что изымут все при очередном «залете», а деньгами. Не сказать, чтобы много, но — помогает.

— Ни хрена ж себе, какое мы с тобой кубло разворошили! — почесал затылок Сергей.

— Вот то-то же! Там за «Гундосом» еще кое-что по мелочам: ларьки, киоски «Союзпечати».

— «Союзпечать»-то ему зачем? — удивился Васильев.

— Ну, не скажи… В тех киосках часто сувениры разные продают и прочее, малолеткам интересное. Вот «Гундос» и лазил туда с некоторыми, из подрастающего поколения.

— М-да… Паш… А ведь мы с тобой такое не осилим. Я имею в виду наработку материала… Следаков подключать придется.

— В корень зришь, друг мой! — вновь хлопнул Васильева по плечу Пашка, — Сейчас еще и опера подтянулся — вот увидишь! Где запахло возможностью «палку» срубить — там обязательно вскорости опер появится: закон природы такой.

«Помяни черта, как говорится…».

Из-за угла гаража во двор вышел этот самый… Закон природы. Руслан Калмаков. Инспектор уголовного розыска, дежурящий сегодня.

«И ведь с самого утреннего развода его не видел. И только… Вот он, уже здесь!».

Руслан был интересной личностью: несмотря на фамилию, татарином он не был. Он был башкир. Родом из Башкирии, после окончания Омской вышки по распределению приехал в Кировск, и вот уже лет семь трудился здесь на ниве раскрытия всякого-разного. Был Руслан внешности негероической: невысок, округл во всех направлениях, круглолиц и откровенно рыжеват. Забавного в его внешний облик добавляли усы: нет, не «подковой», как сейчас было модным, и не тонкие усики гангстера США тридцатых годов, а вроде бы обычные усы, но были они подстрижены так, что жесткая щетина топорщилась и торчала в разные стороны.

«На кота похож, наглого упитанного рыжего кота. М-да… А что округлый такой, мягкий на вид, так это тоже — обманчиво. Округл — это если не знать, что у Руслана за плечами ВДВ и он КМС по вольной борьбе. Ему в лапы лучше не попадать — задавит!».

Еще примечательным было то, что с дикцией у Руслана было не все благополучно: пока говорит медленно — понять можно, но стоит только оперу разволноваться или, наоборот — развеселиться… Понять его могли только коллеги, с кем он работал уже не первый год. А уж по пьянке… Вот-вот, именно — как будто горячей каши в рот набрал и булькает что-то непонятное.

— Привет, уфч-састкофые, — пришепетывая, пробормотал Руслан, покачался с носка на пятку, засунув руки в карманы, — Этсш-сшамое… А чсшего фы «Богдасшу» с Тсимуркой сшакрыли?

— Барагозили вчера на танцах, вот и закрыли, — пожал плечами Сергиенко.

— Ага… Ну и прафильна, — согласился опер, — А это… ч-с-шего пофштовой меня к ним не пуфшкает? И фыфодить не дает?

— Нам с ними чуток поработать надо, вопросики имеются. Вот поработаем, тогда — пожалуйста, хоть выводи их, хоть в десна целуй, хоть в задницу… Это самое.

— Угу… — кивнул Руслан, — Фто-то ширьесзнае или так — пуфштяки?

— Руслан! Ну, сказали же тебе — пару часов побеседуем с ними, а там — хоть что с ними делай, — пытался соскользнуть с темы Пашка.

Бурча что-то себе под нос, Калмаков удалился в задумчивости.

— Блин! Надо следака поднимать: допрашивать, задерживать… А то налетят сейчас эти вороны-опера, ототрут нас от вкусного, — почесал затылок Сергиенко, — Блин! А я не помню, кто тогда вел дело по разбою, кто его приостанавливал. Вот же ж… Ладно! Чего стоять-то, буду звонить Коровину, пусть говорит, кого поднимать.

«Ага, тезка мой — Сергей Николаевич Коровин, начальник следственного отделения, улыбчивый, внешне доброжелательный типус. Но такой хитрый, шо пиздец!».

По вопросам противостояния участковых и оперов уголовного розыска в деле рубки «галок» по раскрытию преступлений, можно написать отдельную сагу. В целом, «околоточные» всегда раскрывали преступлений ничуть не меньше оперов, но… Мало его раскрыть, нужно еще и зафиксировать раскрытие на себя. И как показывает практика, за каждым раскрытым преступлением тянется куда больший шлейф дополнительных эпизодов, вот как в этот раз: копнули фактически случайно, а там как посыпалось, как посыпалось! И именно опера обеспечивают оперативное сопровождение по многоэпизодным делам, а, значит, и статистику раскрытых «розыск» пишет на себя. А участковые? А у участковых уже другой работы навалилось — не продохнуть, где уж им отслеживать то, что было выявлено месяц назад. Вроде бы начальник отделения должен биться за показатели, но попробуй-ка переспорить — переорать начальника уголовного розыска, когда и «зам по опер» чаще всего встает на сторону своих любимчиков-оперов.

«В общем, в большой семье… к-х-м-м… ничем не щелкай! Будем поступать по принципу: „С паршивой овцы хоть шерсти клок!“. Засветимся „личным раскрытием“ этого разбоя с тяжкими телесными, по остальному же — пусть пишут нам „участие“. Уж этим-то, думаю, нас не обделят!».

Не успели привезти в отдел Татьяну Рожнову, следователя, который вел это дело, как в кабинете участковых нарисовался — хрен сотрешь — начальник розыска, Гордеев Алексей Леонидович. Был этот «сыскарь» примечательной личностью: опер — каких поискать, умный, вдумчивый, мимо себя ничего не пропустит. Его знали все незаконопослушные элементы города, начиная от совсем юных, только встающих на воровской ход балбесов, до матерых, отошедших от дел «сидельцев». Внешность? Внешность тоже была примечательная: он больше напоминал своих оппонентов — высокий, худощавый и жилистый, русоволосый, коротко стриженный — как будто недавно «от хозяина». Глаза голубые, внимательные, глядящие на мир с прищуром. И руки, вечно крутящие что-нибудь: связку ключей, коробок спичек, ручку или карандаш. Так и представлялось: дай ему «финарь» и начнет крутить — вертеть в руках с перебросами и перехватами, а потом заиграет, тыкая между пальцами в стол — все быстрее и быстрее. Вроде бы нервный, но лицо его было чаще всего спокойным, даже чуть отстраненным, с легкой улыбкой.

«Партаков на руках ему не хватает для полной картины, а так бы: вор авторитетный, хожалый до „хозяина“!».

Следом за начальником розыска, в кабинет просочился и Калмаков. Просочился, постоял у стеночки «сиротой казанским», а потом — глядь, а он уже на стуле развалился, как у себя дома.

«Вот такие они, опера: их в дверь выпроваживаешь, а они в окно лезут; им палец в рот, а они норовят всю руку отхватить. Наглецы как на подбор. Хотя работа у них такая… И деформация профессиональная настолько глубока, что даже на пенсию „сыскарь“ выйдет — все одно будет присматриваться, приглядываться, прислушиваться — информацию накапливать. Зачем? Да хрен его знает — привычка!».

У самого Васильева опыт работы в розыске был небольшой: меньше трех лет пробегал «на земле» в Тюмени, после своего глупого перевода — в той, прошлой жизни. И одно понял: «нам такой хоккей не нужен!». Сложное отношение было у Сергея к оперативной работе, да и к людям, эту работу исполняющим. В двух словах и не объяснить, но… Работа опера пропитана фальшью чуть менее чем полностью. В отличие от других служб, «сыскари» все свое время проводят в контакте с жуликами всех мастей, а это, знаете ли, накладывает… Уяснил Васильев за прошлую жизнь, что даже обыденно, может, даже — по-приятельски, общаясь с операми, нужно не забывать, что они опера. Фильтровать «базар» нужно. Ты ему расскажешь, как на рыбалку съездил, а он в памяти отложит: куда, с кем, что пили, что поймали — а вдруг пригодится? Ты ему — как весело провели время с красивыми девками, а у него «диктофон» в башке пишет: кто был, с кем был, кто и с кем, а может, даже — как «кувыркался», что пили, да за чей счет. И где сия информация может быть применима, да каким боком вылезет — поди узнай! Так что… Нет, общаться-то все одно придется, но — думай, что говоришь!

У хорошего опера «на связи» всегда несколько «агентов». А агенты эти — кто? Да те же воры, бандиты и прочий «деклассированный» элемент. И чем этот вор успешнее в своем ремесле, чем большим авторитетом пользуется у своих дружков — тем ценней он как агент: знает больше.

«А ты с ним беседы задушевные ведешь, даже — возможно — водку пьешь, „за жизнь“ разговоры разговариваешь. Его по-хорошему, в тюрьму надо засунуть, но… Шалишь! А кто тебе тогда „расклады“ даст? И даже „отмазывать“ приходится, выводить из-под удара Фемиды, чтобы и дальше „контакт“ работал. Там такие комбинации крутить приходиться — киношный Штирлиц отдыхает! И информацию добыть, и агента перед жуликами не засветить, и от закона „отмазать“. Не, ну его нах, работу такую. И мозгу приходится постоянно напрягать, да и… Противно! Вот честное слово — противно. А значит, я к оперской работе не гож. Да и пусть! Как говорится, „дахусим“!».

— Ну что, участковые, делиться будем, что накопали? — с улыбочкой спросил главный опер района.

— Ишь ты! — фыркнул Сергиенко, — Делиться? А нам чего с этого обломиться? Вот смотри, Серега, до чего же люди до чужого добра жадные: мы, значит, каблуки на башмаках снашиваем-стаптываем, бегаем — язык на плечо, запыхались, по́том изошли, а они такие — делиться. Леш… А чего это мы должны делиться?

Пашка, конечно, выкаблучивался, цену набивал: делиться придется, здесь уж никуда не денешься — не осилят к «реализации» весь массив информации участковые. А ведь там, как в той жиле, можно еще копаться и копаться.

«Как там было в мультике: „Полетели! Там столько вкусного!“. Но, что верно: даже с помощью следаков, все наизнанку мы не вывернем. Да и когда нам этим заниматься? Пашка сейчас потыкает носом „уголовку“, чтобы запомнили получше, благодаря кому „висяки“ были раскрыты, да и вывалит все!».

Пока Пашка куражился, но так — в меру, Васильев исподволь разглядывал оперов. Руслан сидел, скучая, разве что в носу не ковырялся, а Гордеев, с легкой улыбкой на губах, кивал в ответ на спич участкового.

«Да хрен ты их проймешь: не те люди. И сейчас даже если сделают вид очень благодарных, то уже выйдя из кабинета, встряхнуться как от ненужной шелухи, и пойдут свои дела делать!».

Наконец, Сергиенко замолчал, с раздражением от понимания того же, о чем только что подумал Серега, перевел взгляд с начальника розыска на опера, вздохнул и подал Гордееву листы с объяснениями бандитов-разбойников.

«Главопер» внимательно почитал, похмыкал в некоторых местах и даже перечитал отдельные моменты.

— Ну что я могу сказать, товарищи участковые… Фартануло вам, что ни говори. Повезло.

— Везет тому, кто сам везет, — буркнул Васильев.

Гордеев перевел взгляд с Пашки на него, пожевал губами, кивнул:

— Тоже верно, — и снова обратился в Сергиенко, — Рожнову подняли?

— Сейчас привезут.

— Ага, ага… Значит, так… Руслан! Давай-ка, собирай наших, кого найдешь: надо это дело раскручивать, не откладывать в долгий ящик. «Гундоса» найти… Впрочем, отставить «Гундоса»! Давай-ка еще и Молчанову поднимем, пусть покопается в своих бумажках: с кем там из «малолеток» «Гундос» трется. Зайдем с другой стороны: не от Тимурки и Эдика, а от «малолеток». «Бодрого» пока не трогаем, сначала с «Гундосом» разобраться надо.

И опера, уже не обращая внимания на участковых, вышли из кабинета.

«М-да… Недолго длилась минута славы!».

— Паш… А тебе не кажется, что мы кого-то из стукачков оперских зацепили? — почесал затылок Сергей.

— Эдик? Или Тимурка? Как по мне, так скорее — Тимурка, — раздумывал Сергиенко, — Хотя… Может быть, и «Гундос». Ладно, то дело не наше, а наше…

— Ага, дело телячье: обосрался и стой — жди, пока подмоют! — хмыкнул Васильев.

Постепенно в отделе начали появляться люди: опера, потом привезли Татьяну Молчанову, а затем в кабинет «околоточных» зашла следователь Рожнова.

— Добрый день! — вежливо поздоровалась молодая женщина.

«Вот еще — моль бледная. Интересно, как она не переломится от ветра?».

С Татьяной Рожновой Васильев-старший в прошлой жизни почти не работал: может, года два, если и пришлось, но не дольше. По общему впечатлению, составленному больше из отзывов коллег: грамотный следователь, вдумчивый, тщательный в мелочах, знающий УК и УПК — как «Отче наш». Она вскорости переведется в прокуратуру, тоже следователем, потом — помощник прокурора, а дальше, сдав квалификационные экзамены, уйдет в суд. И там будет делать карьеру — своим трудом, опытом и знаниями. Как бы до областного суда не дойдет по карьерным ступеням, но то, вроде бы, будет уже не в Тюменской области. А пока — старший лейтенант милиции, следователь…

«Ну до чего же она худа, а? Это какой-то пиздец! А ведь поговаривают, что Коровин ее — того. И кого тут ебать, скажите на милость? Плечики — как у десятилетней девочки, жопки не видно вовсе — форменная юбка болтается, как на вешалке. Титьки… Х-м-м… Да у меня титьки больше! Да уж… Тут только… Почти как в анекдоте: обнять и плакать!».

Рожнова была не только худа, ее лицо — впрочем, вполне симпатичное, было настолько бледным и безэмоциональным, что не любоваться ею хотелось, а поскорее отвести взгляд.

— Паш… Я выйду, покурю, хорошо? — Серега подался во двор, оставив на Сергиенко долю общения с женщиной.

«Х-м-м… Она ведь не только — 'моль бледная», она ведь, если я правильно помню, и характер имеет — мама дорогая. Кстати! С Танькой Молчановой они друг друга терпеть не могут. Как говорится, «такой лишный ниприязн испытываю — кюшат не могу!».

А потом Васильева «закружило, понесло», но не в Афган, и даже не в валютный бар. Просто пришлось мотаться на своем мотоцикле по всему городу: того — привези, этого — увези, сюда — на обыски, туда — на задержание.

«К-х-м… Про задержание — пиздю. Эту честь на себя опера взяли!».

Ко всему прочему, к вечеру начались вызова на «семейников», и дежурка, как молодого, привлекла к этому делу именно Васильева. В общем, когда ближе к одиннадцати вечера, они с Сергиенко вывалились из отдела, Серегу было, как говорится — хоть самого еби!

— М-да уж… Ну и дежурство выпало! — выдохнул Пашка, — Нет, так-то понятно, что хорошее дело сделали, но — если каждый день такое — так ну его на хуй!

Васильев постоял молча, глядя в вызвездившее небо, подышал прохладным приятным воздухом, а потом предложил:

— Паша! А может это… В кабачок и по сто пятьдесят граммов коньячку, под какую-нибудь закуску.

Пашка подумал, почесал затылок:

— Завтра ж понедельник, планерка. Пахнуть будет…

— Ты думаешь — после сегодняшнего бенефиса нам с тобой кто-нибудь предъявит?

Сергиенко тихо засмеялся:

— Ну-у-у… Шмаков все же может.

— А мы ему в морду дышать не будем, мы его обойдем!

— Ай! — Пашка махнул рукой, — Пошли! Только у меня с деньгами напряженка… Да, в принципе, можно и в долг, с зарплаты отдадим!

Ресторан встретил их тишиной и полумраком: посетителей не было, и свет в залах был погашен, лишь возле барной стойки горели несколько настенных «рожков». Из кухонного коридора вышла Светка и, удивившись, спросила:

— А вы чего сюда? Мы ж закрылись уже.

— Свет… Нам бы по «стописят» и завтра в школу не пойдем, — сделав глаза какающей собачки, попросил Серега, — А еще — ты мне обещала фляжку коньяком наполнить.

— Блин! Да где ты был-то? Времени уже сколько? — рассердилась официантка.

Приобняв Пашку за плечи, Васильев затянул:

— Наша служба и опасна, и трудна…

Коллега не преминул подхватить:

— И на первый взгляд как будто не видна…

И уже оба:

— Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хо-ч-е-е-т…

Светлана рассмеялась:

— Вот же клоуны! А поете, надо сказать, хорошо.

Потом подумала:

— Ведь уже и нет ничего толком. Хотя… Пельмени будете? И салатик какой-то остался…

— Хорошо сидим! — через некоторое время признал Пашка, наворачивая обжаренные на сковороде пельмени.

— Ну так… После «двести» отличного коньяка — конечно, хорошо! — согласился Сергей.

Светка присела вместе с ними, составив компанию. При чем села — как? Поближе к Васильеву, чуть отодвинув кресло от стола и закинув ногу на ногу.

«Это чтобы я видел ее красивые ножки? Зачет девчонке!».

Она поначалу отказывалась выпить с ними, но потом: «Рюмочку, и не больше!». Однако «приняла» уже три.

«Коньяк, надо отметить, и впрямь хорош. Не разбулыженный, похоже!».

Еще Светка, ничуть не смутившись Пашки, заявила:

— Ты, Васильев, будешь со мной ресторан закрывать.

— Свет… Ты же знаешь — с тобой я готов его закрывать, открывать и снова закрывать… И так — до самого утра.

Девушка рассмеялась:

— Нет, Паша, ты посмотри на него — до самого утра, говорит. Вы где такого наглого нашли?

— Нигде не нашли, — пережевывая обнаруженную в холодильнике кухни котлету, буркнул Сергиенко, — Он сам нашелся.

— Сережка… А ты на гитаре играть умеешь? — вдруг спросила девушка.

— Знаешь, краса моя ненаглядная, вот совершенно случайно, но — умею! — кивнул Васильев.

— Ой, а спой что-нибудь? У нас кто-то гитару на неделе оставил. Интересные люди — оставили гитару, а забирать не идут… — хмыкнула Светка.

— Т-а-а-к… — протянул Сергиенко, и икнул, впрочем, культурно прикрыв рот рукой, — А так понимаю, что у вас здесь все надолго. Я бы, может, и составил вам компанию, но боюсь — жена не поймет.

— Ага, Светка тебе холку намылит! — засмеялась Светлана.

— А вы что — друг друга знаете? — удивился Сергей, но Пашка, указав на девушку пальцем, пояснил:

— А эта писюха в нашей школе училась. На два года младше.

Когда они, проводив Пашку, закрыли входную дверь ресторана на засов, Васильев, с плотоядной улыбкой потянулся к официантке.

— Но-но-но! Ты мне на гитаре обещался играть! — напомнила Светка, ловко выскользнув из объятий Сергея.

— Будет! Все будет, Света. А вот у меня обратный вопрос: будет?

— Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь! — усмехнувшись, оскорбленно приподняла носик та.

«Ну-ну… Ладно! Еще не вечер!».

Гитара была так себе. Понятно, почему хозяин не огорчился ее потерей. Через пару песен, которые, как признала Светлана, он исполнил вполне сносно…

«Ни хрена себе — сносно! Да я здесь стараюсь, выкаблучиваюсь, можно сказать, душу вкладываю. А она — сносно!».

Светлана заявила, что, как ни крути, но пора и честь знать: лавочка закрывается. Васильев, выждав момент, когда девушка понесла гитару за барную стойку, коварно прокрался следом и…

— Ой! Ты что делаешь? Ах! Отпусти меня сейчас же! — Серега приподнял девушку и усадил ее на столешницу.

«Высоковато будет. Ну, ничего, ради такого дела можно и на цыпочках постоять!».

Губы Светкины пахли коньяком и немного сигаретным дымом.

— Ну же… Отпусти! — шепнула она ему, впрочем — абсолютно не сопротивляясь тому, что руки его уже задирали юбку.

«Блин! Трусы эти, нынешние… Вот — стринги чем хороши? Их и снимать не надо: отодвинул их в сторону и — в дамки! А здесь… Ни хрена не тянутся!».

Девушка тихо засмеялась ему на ухо:

— Ага… Неудача, да? Не выйдет у тебя ничего, коварный ты насильник.

«Э-э-э, нет! Нет таких крепостей… Сейчас, сейчас!».

Он подхватил девушку на руки, развернул ее к себе спиной и…

«Вот так-то! А то — не выйдет, не выйдет. И войдет, и выйдет!».

— Настырный какой, а… Ох! М-м-м…

В полумраке белеющая девичья попка казалась еще более притягательной, оттого заводила Васильева не на шутку. Светка охала в унисон с его рывками, постанывала, не забывая подаваться навстречу.

— Давай подольше… — шепнула она, — Так хорошо, что хочется подольше.

Васильев, продолжая свое «гнусное» дело, принялся разглядывать через окно прилегающие к ресторану окрестности: нужно было отвлечься от процесса.

— М-м-м… Давай ты меня также посадишь, как сначала садил: я целоваться люблю, — предложила шепотом девушка, хихикнула, — Только я сначала трусы сниму.

Целоваться она и впрямь любила. Впрочем, Васильев — тоже. Дождавшись, когда Светка наконец обессиленно упадет ему на грудь, Серега ускорился.

— Не в меня… Не в меня! Только не в меня! — опомнилась она.

— Хорошо! — прорычал в ответ и, сняв девчонку со стола, опустил на пол. Коленями.

— М-м-м! — «Ну что — „м-м-м“, что — „м-м-м“? Надо, Светик, надо!».

Вытирая губы, она поднялась на ноги и возмущенно высказала:

— Вообще-то, девушка должна сама принять решение об этом. А не так, как ты… Запихал, видишь ли… Я чуть не подавилась!

— Чуть не подавилась или чуть не захлебнулась? — уточнил Серега.

— И то и другое, дурак…

— Ну ладно, извини меня, красавица, — приобнял он Свету, — Ну что — покурим и на второй сеанс?

— Обалдел совсем? Мне, вообще-то, домой надо.

— Да ладно! Я думал, мы ко мне сейчас пойдем, — обескураженно пробормотал Васильев.

— Ты русский язык понимаешь? Говорю же — мне домой надо, — а потом, чуть сбавив тон, Светка погладила его по плечу, — Ну, правда — надо! Вот в следующий раз — обещаю, все будет хорошо.

Когда, закрыв двери ресторана, они ждали приезда экипажа охраны, Светлана попросила:

— Сереж… Ты за угол зайди, пожалуйста. Не нужно, чтобы меня с тобой видели. Разговоры эти…

Патрульные, приехавшие брать объект под охрану, поинтересовались:

— Светик, а чего так поздно сегодня? Неужто какой клиент задержал?

— Касса у меня не шла, — пробурчала девушка, — А вы сразу — клиент, клиент… Нашли тут тоже — проститутку.

— Так, может, мы тебя до дома довезем? — весело предложил мужской голос.

— Ага, вы довезете… Сначала будет: давай покатаемся, потом — давай выпьем, а потом лапать начнете. Нет уж! Я к подружке пойду, она рядышком живет.

«А подружка — это не я, случайно?» — хмыкнул про себя стоявший за углом Васильев.

Но — нет, когда разочарованные «овошники» уехали, Света твердо отказалась продолжить вечер у него в комнате:

— Ну, сказала же — потом. Сереж, не последний же день живем. Но ты меня проводишь, да? Прогуляемся — вон погода какая хорошая.

По пути началось ожидаемое — заглядывая ему в глаза, Светка спросила:

— Сережа… А когда Валька приедет… А как тогда?

«М-да… Вот что у женщин за манера: портить своими вопросами такой прекрасный вечер? Как, как… „Каком кверху“!».

Впрочем, сказал он другое:

— Так это… Валька же воссоединилась с супругом, теперь она мужняя жена.

— Ой, да прямо там, ага… А то она и при муже… — Светка осеклась, — Да и разбегутся они через месяц — вот увидишь. Что это у них — первый раз, что ли? И что тогда? По очереди нас драть будешь?

«Х-м-м… Здравое предложение, я вам скажу. Однако ждут от меня явно другого!».

Васильев молчал, лениво покуривая, Светлана шла рядом. Насупилась.

— Или, как и предлагал: втроем, да?

«А это предложение — еще интереснее!».

— Вот что вы за козлы такие⁈ Ну, нашел себе бабу — еби ее одну. И она рада, и тебе… Неплохо. Но — нет, вам же скакать по разным койкам интереснее!

«У-у-у… Чё-т мне уже домой захотелось, в ту самую койку. Узкую, холостяцкую!».

— Ну и что ты молчишь? — подергала его за рукав подружка.

— А что говорить, Света? Вот ты сама что-то придумываешь, нагнетаешь… Нет бы жить проще: сейчас мне хорошо — вот и славно, а потом… Потом видно будет.

— Видно ему будет… Ты, Васильев, как и все другие… Видно будет… Валька приедет… А она говорила мне: с Сережкой не мути! И что я ей скажу?

— Что скажешь? Скажешь ей: ты с мужем решила снова попробовать? Ну а парень один остался, тоскливо ему было, по ночам грустно… Я, может, спать один не могу? Может, я темноты боюсь? Вот ты и подставила дружеское плечо, выручила бедолагу.

Светка, к его удивлению, не рассердилась, не обиделась, а, фыркнув, рассмеялась:

— Плечо подставила? Ой, не могу… Плечо… Вообще-то, я другое подставила.

— А это уже нюансы, красавица, — подмигнул ей Серега.

— Нет, ну все-таки…

— Свет… Вот скажи мне — тебе понравилось? — остановил он девушку и всмотрелся в ее лицо.

— Ну… — она попыталась отвести взгляд, — Ну да, понравилось.

— Еще хочешь?

— Х-м-м… Хочу! — дерзко приподняла носик Светка.

— Ну а в чем дело-то? — пожал плечами Васильев и потащил девушку к кустам у дороги.

— Погоди… Ты что? Да погоди ты! Ой… Дай я встану поудобнее. Блин! Трусы порвешь… Дай мне о дерево опереться… Вот же сумасшедший! Ох… М-м-м…

«Ну вот! Как в мультике: 'А то — маманя, маманя!».

В этот раз Светка, правильно оценив момент, сама развернулась и встала на колени.

Они покурили, обнявшись…

— Знаешь, Света… Скажу тебе честно, вот — положа руку на сердце… Если бы вы — ты и Валька, не были бы такими… собственницами. То я бы так и сделал: собрал бы вас обеих и устроил вам «показательные выступления». Но вы же или глаза друг другу выцарапаете…

Светлана хмыкнула.

— Либо, что скорее — меня придушите. По принципу: так не доставайся же ты никому.

Девушка хихикнула.

— Ну и кому тогда бы лучше стало? Правильно — никому. Я вообще удивляюсь людям: свойственно же им все усложнять.

— А ты — простой, да?

— Да, я простой. Если мне нравится женщина, я так и говорю — ты мне нравишься. Если мне хорошо с женщиной — я так и говорю: ты прекрасна.

— А кто из нас в этом деле лучше — я или Валька?

«Ну вот — опять „двадцать пять“!».

— Свет… Вы разные, понимаешь? Разные.

— Ну да, вон она какая дылда! — фыркнула девушка.

— Да я сейчас не об этом. Хотя… Об этом — тоже. Вы разные. И это, я тебе скажу, здорово. Она высокая, ногастая, бедрастая…

— Жопастая! — не преминула добавить Светка.

— Ну да, и жопастая тоже. И, кстати, мужикам нравятся…

— Я знаю — жопы вам толстые нравятся!

— Да не толстые жопы, а чтобы попа была объемная. Объемная и толстая — это разные вещи! Вот… Она — такая. А ты — аккуратная, даже миниатюрная, тебя приятно схватить в объятья, закружить, расцеловать…

«Приподнять и насадить!».

Сергей почувствовал, как на последних словах девушка плотнее прижалась к нему.

— То есть, разные. Но хочется и ту, и другую.

«Опять отстранилась!».

— Вот, к примеру, есть у тебя платье. Красивое, тебе очень нравится… Но есть и другое — тоже красивое, но другое. И что? Ты же не выкидываешь одно из них, правильно?

Сергей снова закурил и раздраженно закончил:

— Не знаю, как объяснить… Косноязычный я, двух слов связать не могу.

— Это ты-то — косноязычный? — удивилась Света, — Ничего себе… Ты так по ушам ездишь, что ноги сами раздвигаются.

— Ладно… — Васильев решил заканчивать эту прогулку, но неожиданно для себя обратился к девушке, — Еще хочешь?

Та постояла, глядя на него, переспросила:

— А ты?

— Я? Очень хочу.

— Тогда и я очень хочу. Вот так как ты и сказал: «Приподнять и насадить!».

«А я что — вслух это сказал? Вот блин — совсем заболтался!».

Поутру грустный Васильев разглядывал поясной ремень, с дырками было явно что-то не то:

«Это чего еще? Я похудел, что ли? Х-м-м… Нет, оно-то понятно: питание неравномерное, скудное, работаю много, а сплю — мало. И еще регулярно… Размножаюсь. Хотя — не приведи, господь! Пусть будет: тренируюсь в размножении. Упорядочить свою жизнь? Ну-у-у… А зачем? Это молодость, старина! Это молодость и это — прекрасно! „Время собирать камни и время разбрасывать камни“, — говорите? По-моему, перепутали порядок: сначала мы разбрасываемся всем — камнями этими, временем, здоровьем, да-да — той же спермой. Налево и направо! А вот потом, когда становимся умнее… Или — когда здоровье становится хуже? Парадокс: здоровье хуже, но ума прибавилось. Глупо и обидно. Нет бы — и ума прибавилось, и здоровья. М-да… А разбрасывать камни в старости — это вообще маразм какой-то. В молодости мы разбрасываемся, именно — в молодости. А в старости, кряхтя, попердывая, скрипя суставами и посыпая все вокруг песочком — вот тогда мы и начинаем собирать камни. Да, в почках, в печени… Где еще камни собираются? В суставах, да. И в венах. Там не камни? Ну, один хрен — мусор всякий. Так что… Как там пел Газманов младший? „Живи, пока молодой, мальчик…“. Вот и будем жить, а не камни собирать. Придет время и тогда… А оно, сцука, быстро придет — оглянуться не успеешь!».

— Ну, что, гражданин Сидоркин, — Васильев посмотрел на хмурого мужика, сидящего перед ним и фонящего перегаром, — Значит, бухаем, да? Именно: не пьем, а бухаем. Есть разница, знаешь ли…

— А в чем, по-твоему, разница, — пряча улыбку, спросил у Сереги сидевший за соседним столом Сашка Сысоев.

— Разница? Разница — во всем. Разница в методике и способах пития. Пьяница, он — что? Он попивает горькую, тихо, спокойно, даже прячась от посторонних граждан. Ему совестно, ибо он понимает, что он пьяница. А бухать — это совсем другое, нечто более разухабистое, громкое, мешающее жить как родным и близким, так и посторонним гражданам. Вот Сидоркин — именно бухарик.

— Чего это… — невнятно пробурчал Сидоркин.

— Как это — чего? Ты в трезвяке сколько раз за этот год был?

— Ну-у-у… — почесал грязные, свалявшиеся волосы Сидоркин.

— Не морщи лоб, я тебе скажу: четвертый раз ты был в трезвяке. И это — за этот год! А года того — меньше половины. А скажи мне, сколько раз ты семью гонял? А? Не помнишь?

— Так, Зинка-сучка сдает!

— И правильно делает, что сдает! На кой такой муж нужен, если пьет, не просыхая, кулаки распускает, детей обижает.

— Детей… Там Людка-проститутка выросла уже, подол — выше жопы, ходит — перед парнями пиздой трясет…

— Ты бы рот закрыл, оратор. Сидишь здесь, в казенном присутствии, при офицерах МВД лаешься как сапожник. На пятнадцать суток захотел, лишенец? Так вот… За домашние дебоши тебя привозили — я посмотрел по нашим журналам — уже четвертый раз. За те же полгода. Значит — что?

— Что? — исподлобья уставился на него дебошир и бухарик.

— Значит, мы с тобой поедем сейчас в больничку, в наркологический кабинет. Там тебя доктор посмотрит, и освидетельствование выпишет. Ты же на учете состоишь? В-о-о-т… И на тебе — предостережение официальное о прекращении пьянства и бесчинства. Третье, кстати, предостережение. Это говорит о чем?

— О чем? — насупился Сидоркин.

— Это говорит о том, что еще раз… Слышишь? Еще раз и ты поедешь в ЛТП. Годика на полтора, а то и на два. Там тебя приведут в норму, полечат. Поработаешь, конечно. И вернешься нормальным, полноценным членом общества. Не знаю, правда, насколько тебя после этого хватит… Но то дело другое: в ЛТП для таких, как ты, мест всегда хватает. И вот еще что скажу, Сидоркин, прежде чем мы с тобой отправимся в путь недолгий… Не я тебя вчера забирал, вот в чем закавыка. Если бы там был я, и, если бы ты на меня вчера пасть раззявил, как это сделал на других сотрудников милиции, я бы тебе накатил, веришь — нет, накатил хороших таких пиздюлин. Видишь ли, Зинка у него — сучка, а дочь Людмила — проститутка… Жена впахивает на двух работах, чтобы семью содержать, и дочка-восьмиклассница, умница и красавица, и всей вины ее — то, что батя ее — алкаш вонючий, и козел безрогий. В общем, не зли меня и скажи спасибо, что не я твой участковый, вот приедет старший лейтенант Ложников, он и будет с тобой решать: в ЛТП, в тюрьму или еще куда…

Сергей неторопливо ехал по центральной улице «подгорщины» и тщательно вглядывался в переулки, проулки и прочие тропки, ведущие к речушке Аян. Периодически останавливался, оглядывался, пытался увязать картинку здесь и определить то, что расположено на горе. Никак не удавалось «привязаться» к воспоминаниям из будущего. Где-то здесь потом сделают дорожную развязку и несколько выходов к пешеходной зоне вдоль речки, но вот — где? И многих домов уже не будет, проулки эти застроятся другими, и наоборот — появятся новые проходы и проезды. Еще пуще сбивали с толку кусты тальника — то густые, не продраться, то прореженные живущими здесь людьми.

«Речка эта — она тоже интересная: вроде бы в середине лета — ручей ручьем, шириной ну максимум метра четыре и глубиной в полтора, а поди ж ты порой такие места случаются, что и омута по четыре метра глубиной — не редкость. А сколько здесь ежегодно людей тонет — мама дорогая! И ребятишки — пацаны в основном, и взрослые люди… Ну, те-то — понятно, как правило, по пьянке все происходит. И ведь уже выкопали вон там, чуть подальше, котлован неплохой, дорожку туда сделали, мосток через речку — чтобы было где покупаться и отдохнуть населению, чтобы не лезли в воду где попало, но — нет, если наш человек увидит табличку: „Купание запрещено“, он именно здесь в воду и полезет. Это как со столбами: „Не влезай — убьет!“. Пытливый русский ум и наплевательское отношение к любого рода запретам!».

Серега уже пару раз останавливался, даже проходил к речушке, оглядывался, но никак не мог найти ни пожарища — от бывшего дома того прохиндея, ни — тем более — металлического столба, вкопанного в землю. И ведь не спросишь, как будто ненароком у коллег: дескать, а где здесь жил некий заготовитель из госпромхоза?

«Или — райпо? Что-то уже и не помню, от какой конторы работал тот „Корейко“!».

Зачем эти вопросы, зачем привлекать внимание? У Степки Городни спросить — это как раз его участок? Так не работал тогда еще Степка участковым. И ведь спроси у него — заинтересуется, не дай бог, еще и компанию свою навяжет. А — зачем?

Почесав затылок, Васильев примерился уж развернуться и начать «чес» сначала, но решил проверить еще один переулок.

«Хотя… Далековато вроде бы от примерного места — как оно мне помнится!».

Нырнув на мотоцикле в проезд между заборами, через тридцать метров Васильев уперся в берег реки.

«О как! Интересно — а здесь дом стоит, на самом берегу. А как они сюда, к примеру, дрова привозят? Здесь ширина проезда-то — чуть шире моего мотоцикла!».

Оставив транспортное средство на берегу, Сергей закурил и прошелся в одну сторону…

«Нет, здесь огород вплотную к берегу подходит. А там, как мне кажется, еще полоса кустов была…».

— Добрый день! — окликнула его вышедшая из ворот последнего дома пожилая женщина.

— Добрый… — улыбнувшись, кивнул Васильев, и, как будто спохватившись, представился, — Участковый инспектор Васильев.

— Участковый? — переспросила та, — Так у нас же участковым этот… Как его там… Городня Степан.

— Все так и есть, — согласился Сергей, — Именно Городня Степан Анатольевич ваш участковый. Я участковым не здесь, а там — на горе…

Васильев неопределенно махнул рукой в сторону центра города.

— А ищите чего? — «Иной раз бдительность наших граждан поражает — нет бы так, когда надо, а то очевидцев и свидетелей порой хрен найдешь!».

— В субботу парни подрались после танцев. Так-то ничего особенного, подрались и подрались — бывает. Но у одного из них нож был, а это уже серьезнее. Когда наши подъехали да разогнали драчунов, они разбежались, конечно же, вот этот… С ножом, который — вроде бы куда-то сюда убежал, а нож, как он сам сказал — скинул где-то на берегу. Вот — езжу, ищу.

Женщина хмыкнула:

— Да вроде бы тихо у нас в субботу было, никого здесь не видели. А во сколько это было?

— Да поздно уже… После танцев, где-то ближе к двенадцати ночи.

— Нет, не видели… — покачала головой бдительная тетя, — Так и что же? Неужто вы думаете тот ножик найти — в наших-то кущерях?

— Ну а чем черт не шутит? — улыбнулся Сергей, — Как говорится: дуракам везет. Вдруг и впрямь найду?

— А-а-а… Ну-ну. Тогда — бог в помощь! — скептически хмыкнула тетя и удалилась к себе во двор.

Сергей подумал и перегнал «Урал» левее, там, где вдоль берега шла чуть заметная тропка:

«Если что найду, так чтобы бдительная гражданка не видела, как я, в кустах поковырявшись, что-то в коляску прячу!».

Побродил, продираясь через кусты и бурьян, матерясь сквозь зубы: по количеству поднятых им из травы комаров, было похоже, что здесь у них родина. Уже собрался было выбираться назад, как чуть не споткнулся о почти лежавший на земле столб.

«Как его бурьяном да разным мусором завалило-то! Хрен бы нашел, если бы не запнулся. Выходит — есть что-то истинное в поговорке про дураков и везение!».

Васильев, не выходя из кустов, осмотрелся, а потом достал из коляски временно позаимствованную с пожарного щита милицейского гаража лопату. Поминутно оглядываясь и прислушиваясь, аккуратно очистил от мусора столб и принялся его осторожно раскачивать, чтобы вытащить из земли. Запыхался, взмок, выпачкался, гоняя комаров, однако…

«Ох и нелегок же труд кладоискателей… Нелегок, грязен и оченно нервозен! Но… Но. Но! Вот она — баночка заветная. Грязная, но целая и разноцветные „бумажки“ в ней видны отчетливо!».

Сергей с трудом подавил желание немедленно начать вскрывать замотанную какой-то трудноузнаваемой клеенкой горловину. Н-е-е-т… Это дело нужно проворачивать в спокойной, домашней обстановке, чтобы никто не мешал, не вспугнул, не отрывал от радостного события пересчета «богачества». Но так и подмывало желание запрыгать от переполнявших чувств, заорать диким ором…

«Блин! Почему-то накатило дикое желание… Бабы! Прямо вот — эрекция вдруг проявилась. Это что за неопознанный рефлекс?».

Выбравшись к воде, Васильев как мог, умылся, почистился, аккуратно смыл грязь с банки, потряс ее, чтобы хоть как-то убедиться в наличии того, о чем так долго думал.

«Есть! Есть нормальная безбедная жизнь долгие годы, без нужды считать каждую копейку, трястись — хватит ли до зарплаты, можно ли подарить что-то понравившейся женщине… Только бы удержать в узде эту дурацкую эйфорию, которая так и норовит захлестнуть с головой, только бы не сорваться в безудержный загул, как тот Воробьянинов, не испортить все… И очень аккуратно, не торопясь и не привлекая внимания расходами — жить. Как там в песне какой-то пелось: „Жить! А не существовать…“!».

Выталкивая задом мотоцикл, вновь столкнулся нос к носу с «бдительной» теткой.

— Ну что — нашли? — оглядела его та.

— Нет, не нашел… — с досадой пробурчал Сергей, — Только вот выпачкался весь… Там труба какая-то торчала, вот я и подумал — а ну как этот парень нож в трубу скинул? Ничего там не было.

— Ага… А труба та — наверное, от забора старого. Здесь же дом стоял — сгорел несколько лет назад. Это хорошо, что вы еще в заброшенный погреб не провалились. Люди-то навалили туда разного хлама, как мусорную яму использовали.

Видя, что Васильев не в настроении продолжать разговор, тетка вспомнила:

— А это… Труба та вам не нужна?

— А зачем она мне? — хмыкнул Сергей.

— Вот и хорошо! Вот и славно… Дед мой придет, скажу ему — он приберет ее. Глядишь, куда в хозяйстве и сгодится.

«Странно, что эту трубу раньше не прибрали. У нас же народ какой? Все в дом, все в хозяйство. Если сейчас непонятно, как это можно использовать, так со временем применение обязательно найдется. Как там у тех хохлов: „Шоб було!“, и все тут!».

В чем одна из хороших черт работы участкового, так это в том, что всегда можно улучить момент и «сквозануть» в любую сторону, отговорившись: «Уехал работать на административном участке!». И поди проверь. Только не нужно привыкать к такому делу — баланс нужно блюсти и про работу не забывать: она, сцука такая, работа эта — сама себя ни хрена не сделает. Но — можно, если вдруг что-то срочное.

Васильев закатил мотоцикл во двор гостиницы и не торопясь, постоянно сдерживая себя, чтобы не понестись вприпрыжку, зашел в комнату. Осмотрелся, несколько раз вздохнул и выдохнул, вентилируя легкие, потом цыкнул зубом, раскрыл настежь окно и закурил — как будто нервы свои проверяя. Закрыв, тщательно занавесил окно, убедился, что дверь заперта.

«Ну-с… Приступим!».

Через час Сергей откинулся на стуле, снова закурил, потом — вспомнив про фляжку, щедро глотнул коньячка.

«Охренеть… Просто — охренеть. Двадцать восемь тысяч с копейками… Если можно называть копейками восемьсот с лишним рублей. Жалованье участкового за пятнадцать лет безупречной службы — плюс-минус. Спокойно, Ипполит, спокойно… Все обдумать, все взвесить. Но — не сейчас. Сейчас мне в башку ничего не лезет. Оставляю себе… Триста? Нет, пусть будет — пятьсот. Вызовет вопросы такая сумма? Х-м-м… Может вызвать. Значит — триста? Ладно, триста. А остальное… Остальное — знаю куда, уже сколько раз обдумывал!».

Место хранения богатства было, конечно, совсем неказистым и, откровенно говоря, явственно попахивало плагиатом: совсем как Корейко, Александр Иванович. Чемодан. Чемодан был далеко не новым, чтобы на его польстился нечаянный вор. Не новым и довольно подержанным, и содержимое чемодана тоже не прельщало: простой трикотажный костюм, который в любом промтоварном — десять рублей цена, несколько пар носков, да трусы. Вот трусы были неплохие, трикотажные. Но опять же — какой вор будет брать ношеные мужские трусы? Осторожно сняв внутреннюю обшивку днища, Сергей аккуратно разложил «все шо нажито непосильным трудом». Ровненько уложил, чтобы без бугров и впадин, и примерившись, вернул днище на место.

«Вот так вот… Ну не в Сберкассу же мне тащить эти деньги, право-слово!».

А дальше, чтобы отвлечься, принялся стирать испачканную форму, отчего появился на рабочем месте лишь к вечеру.

«Надо признать, что люди сейчас несколько другие, не такие, как в будущем. Вот даже по ментам, если судить… Попробуй заставь кого-нибудь в будущем работать в вечернее время, да бесплатно. Ну, не совсем бесплатно — за все тот же оклад, без какой-нибудь оплаты переработки. Нет, разово, на случай какого-то аврала — можно. А если постоянно? Если человек сам решает: сегодня нужно поработать вечером не потому, что дел навалилось, бумаги просрочены, нагоняй от начальства явно виден на горизонте, а так… Дескать, в вечернее время мне нужно сделать то-то и то-то. Почему вечером? А удобнее ему так: люди, в большинстве своем, дома после работы отдыхают — то есть, не нужно искать, носясь по территориям разных предприятий. Определенный контингент — владельцы огнестрельного оружия, ранее судимые, родители несовершеннолетних правонарушителей — все они, как правило, дома. Это касается не только участковых: детская комната милиции, опера уголовного розыска, следователи, которые пока не совсем возомнили себя небожителями — все работают примерно так. Потому в будний день вечером в отделе народ „трется“. Или просто: сделав все необходимое и запланированное, менты нередко засиживаются в кабинетах, чтобы расписать „тысячу“, перекинуться в русский покер, в подкидного сыграть!».

У участковых же, кроме их основной работы, имеются так называемые рейдовые дни: вторник или четверг — по решению начальника. Это когда «околоточные» «вприкуску» к основной своей деятельности отрабатывают либо по линии ГАИ, либо — по борьбе с расхитителями социалистической собственности, сиречь «мелкими хищниками».

ГАИ — там все понятно: разбиваются по парам и «шерстят» припозднившиеся грузовики, проверяя документы; гоняют малолетних мотогонщиков, изымая транспортные средства и помещая их на штрафстоянку — дело хлопотное, но нужное.

«Мелкие хищники»: порода «зверьков», которые тащат все, что можно утащить с места работы. Тащат не тоннами и машинами, понемногу, но, если все эти капельки свести в струйки и ручейки — в итоге Волга «отдыхает» по наполняемости содержимым. Хлебозавод, откуда тащат муку, сахар, дрожжи, да и пряниками с хлебом не брезгают; маслозавод — понятно же, да? Масло, творог, сметана. А еще мясокомбинат, тот же пивзавод, откуда — фактически — умыкнули двадцать литров пива сами участковые? Многочисленные столовые — как общепитовские, так и предприятий и организаций, а еще — школ и детских садов, что вызывает чувства непонимания и раздражения у сотрудников милиции: ладно, тащишь с работы, но детей-то на хрена обворовывать?

«Да еще и эти две красотки — Молчанова с Болотовой — пристают со всяким разным. Нет, не с предложениями нескромными — как раз-таки здесь от них хрен чего дождешься, а с просьбами: „Ой, ребята! А нам сегодня нужно подвалы проверять в таком-то квартале!“. Или еще какие пустыри или другие места сборищ малолетних оболтусов. И тогда: „Сережка/Саша/Степа! Помогите, а!“. Нет, так-то они не боятся за свою честь, здоровье и жизнь — сами кого хочешь напугают. Но все одно — неловко отказывать: а вдруг чего? „Разложат“ подвыпившие недоросли симпатичного инспектора детской комнаты милиции на грязной траве — им удовольствие, а ментам — честь коллеги порушенная. Приходится ехать — а куда денешься?».

В общем, служба в милиции здесь и сейчас — она для во всю голову «раненых» социально ответственных граждан, работающих за очень небольшие деньги. В будущем народ поймет, что «капитализьм — это заебись!», как говаривал некий ЮраВдуть, и примется посылать лесом все предложения о службе в органах таки внутренних дел!

«Как говорится — никогда такого не было и вот — опять!».

Нет, Васильев допускал, что это когда-нибудь случится. Оно и должно было когда-нибудь случиться — это к ворожее не ходи, но… Совсем не думал, что произойдет это так скоро. «Попозже» надеялся, но… Сидел, в общем-то, никого не трогал — только-только отбился от новых домогательств Таньки и Зои по поводу «а напечатай нам несколько документов, а?», как громом небесным прозвенел внутренний телефон, и дежурный, голосом…

«Нет, не Левитана!».

… а всего лишь Лантарева, раздраженно оповестил, что, дескать, пока он, Васильев, спит у себя в кабинете, какой-то человек его активно разыскивает.

«Вот же вредная морда, Лантарев этот!» — бурча себе под нос, Серега вышел в вестибюль: «Кого там еще хрен принес?». Этот самый хрен… Принес… «Вот и славно, трампам — пам!». Васильева-старшего! Нет, не Сергея Васильева-старшего, мента-пенсионера из будущего, что было бы уж вовсе — сродни картинам Сальвадора Дали, а нынешнего Васильева-старшего, то есть — батю Сереги. Николай Трофимович Васильев, собственной персоной, выглядел презентабельно, и даже — очень. Сразу видно — не погулять человек вышел, а важный и ответственный работник, занимающий немалый пост: хороший, явно недешевый костюм, сорочка и галстук — в тон, все по этикету. Штиблеты опять же, и явно недешевые часы на руке. Ухоженный — весь из себя. Не обращая внимания на то и дело снующих здесь сотрудников, родной батяня Сирожи довольно усмехнулся и, похлопав сына по плечам, приобнял:

— Ну, Серьга, и заварил же ты кашу! Ты, засранец, опять сбежал от маменьки, а мне, как всегда, отдуваться приходится, — было видно, что Васильев-старший рад, откровенно рад сыну.

«Блин! А я его жену чуть не того… На спинку чуть не уложил. Вот же я говнюк, а⁈».

Сама эта мысль ввергла Сергея в чувство искреннего раскаяния, оттого и вид его стал предельно смущенным. Отец по-своему оценил виноватость сына:

— Ну, ладно, чего там… Не впервой! Ну ты расскажи хоть — как устроился, как приняли, как живешь, где живешь.

— Бать… Пошли на улицу выйдем, поговорим. Там и покурить можно.

Когда они расположились прямо возле стенда «Их разыскивает милиция», Сергей спросил отца:

— А ты чего — специально ко мне приехал?

— Ну, специально, не специально… Вообще-то, я приехал по работе — совпало так. Совещание здесь будет в райкоме, вот представителей СМУ и ПМК и позвали на него.

— А что — у вас и в Кировске объекты есть? — удивился младший, — Ты вроде бы говорил, что все ваши силы брошены сейчас в Тобольск.

— В Тобольск, да. Но и здесь у нас ряд объектов имеется: тот же больничный городок. И жилых домов мы заложили несколько. Только силенок не рассчитали: основной объем в Тобольске, а здесь… В общем, от графика мы отошли, вот нас сюда и вызвали. Да это — ладно, рабочие моменты. Давай, рассказывай — что ты и как ты.

Как всегда — то ты на хрен никому не нужен, то вдруг всем сразу нашлось до тебя дело: эти две «мартышки», от печатанья документов которых отбился буквально час назад, Молчанова и Болотова нарисовались — хрен сотрешь! Танька, поздоровавшись, буквально поедая глазами Васильева-старшего, мило улыбаясь, щебеча, поинтересовалась у Сергея:

— Сережа! Ну так что — поможешь нам с документами?

Болотова была более сдержана: глазками постреливала, но старательно делала вид, что она просто так рядышком стоит.

— Ничего себе, сына, какие красавицы в Кировске в милиции работают? — покачал головой батя, — Обалдеть просто. Теперь я тебя понимаю, почему ты из Тюмени сбежал.

«И подмигнул, зараза, с пониманием!».

— Бать… Познакомься, это мои коллеги: Таня Молчанова и Зоя Болотова… — кисловато представил друг другу присутствующих Сергей, — А это мой отец — Васильев Николай Трофимович.

Васильев-старший же явно распушил хвост, Серега даже стал опасаться — как бы отцу косоглазия не заработать: смотреть одновременно и на Зойку, и на Таньку у него не получалось. А здесь еще и дядя Артур Ковалев подошел — видимо, они вместе на совещание приехали. Этот тоже принялся с ходу сыпать комплиментами. Васильев-младший почувствовал себя явно лишним в этом теплом кругу.

— Серега! Привет, засранец ты такой! Привет-привет. Ну ты батю и подставил со своим отъездом! — загудел, оторвавшись на мгновение от женщин, дядя Артур, — Там Клава рвет и мечет. Я уж думал, все — конец наступает Николаю.

— Ну, ты уж краски не сгущай, Артур. Не так уж она рвет и мечет, но злая была — этого не отнять, — усмехнулся Васильев-старший.

Вдруг женщины отошли в сторону, что-то разглядев в вестибюле райотдела. На крыльцо вышли Винниченко и Шмаков. Начальник, явно торопясь, строго посмотрел на Васильева, мельком поздоровался с мужчинами и уже почти прошел, как вдруг… Повернулся, с явно видимым узнаванием уставился на Васильева-старшего:

— Николай Трофимович? Не ошибаюсь?

— Он самый, — с улыбкой кивнул батя Сереги.

— Вот как… А вы к нам на совещание, не так ли? — начальник подошел и поручковался с приезжими.

— Да, все так, на совещание. А заодно решил сына попроведовать, — пожал плечами Васильев.

— Сына, да… — Винниченко задумчиво перевел взгляд на Сергея, — Ну точно! Я же смотрю, смотрю — кого же он мне напоминает! Значит, сын…

— Точно так: младший сын, — подтвердил Васильев.

— Угу… — неопределенно пробормотал начальник и предложил, — Ну так что — пойдемте вместе? Времени-то — в обрез осталось, не опоздать бы. Потом пообщаетесь.

— Ты понял, Серьга? Никуда не убегай, после совещания посидим где-нибудь, поболтаем, — кивнул сыну Васильев и пошел рядом с Винниченко, о чем-то разговаривая.

«Твою-то мать… Нет, тайны из того, кто мои родители я делать не собирался. Но и опять же… Лучше бы подольше все оставалось по-прежнему: „прынц, инкогнито, проездом из Урюпинска“. Какая, в принципе, разница — кто мой отец и кто моя мать?».

Однако Сергей понимал, что, видимо, какая-то разница все же есть. И Винниченко тоже это явно понял, а вот какие будут сделаны выводы — хрен его знает! В коридоре же, возле дверей родного кабинета его поджидали коллеги-сотрудницы. Вид у них был… Вот как у соек в тайге, когда они что-нибудь интересное заприметят.

— Сережка… — подхватила его под руку Молчанова, — Разговор есть.

— Опять документы напечатать, да? — простонал Васильев.

— Да ладно — какие уж тут документы! — отмахнулась Танька.

Усадив Серегу за стол, «девицы красные» заняли места напротив.

«Блин! Опять ее колени разглядывать? И Зойка опять бедра обтянула!».

— Ну… Чего там еще? — обреченно вздохнул Сергей.

— Так это твой отец, да? — прищурившись, выпалила Молчанова.

— Угу… Или ты думала, что мы пошутили?

— Да нет… Теперь-то я вижу, что вы одно лицо. Теперь мне понятно, в кого ты такой… Нет, Зойка, правда же — красавец-мужчина?

Болотова была, как всегда, сдержанной, но признала:

— Да, красивый мужчина. На актера какого-то похож.

— Ну как на какого? На Ивашова же! Помнишь, в «Неуловимых мстителях»?

«Бля… Да она сейчас кончит!».

Но Танька сдержалась, оргазмировать не стала — постеснялась, должно быть.

— А кто он? Ну, в смысле — кем он работает?

— Главный инженер ПМК при СМУ-1, — кисло пробормотал Сергей.

— Да уж… Представительный мужчина, — чуть улыбаясь, ушла в себя Зойка.

— Х-м-м… — Молчанова, прикусив губку, неодобрительно посмотрела на коллегу, как будто заподозрив ту в чем-то предосудительном, — Х-м-м… А второй — это кто?

— Приятель батин, дядя Артур Ковалев, тоже инженер, начальник какого-то участка в СМУ.

Васильеву категорически не нравилось происходящее: он почувствовал себя совсем пацаном, как если бы девочка, которая ему нравилась, вдруг отдала предпочтение его старшему брату.

«Ага… А то и отцу. Нормально чё! Похоже, Танька меня вообще всерьез не воспринимает. Так и в комплексы удариться несложно!».

Женщины помолчали, переглядываясь, а Серега не выдержал:

— Знаете, что, девицы-красавицы… Не кажется ли вам, что это… Крайне бестактно: вот так восторгаться другими мужчинами, в то время как я не устаю распинаться перед вами в комплиментах?

Танька с удивлением посмотрела на него, а Зойка фыркнула:

— Тань… Он нас приревновал. Представь, да? Сережа, ты чего? Я, вообще-то, замужняя женщина… Ты забыл об этом?

— Нет, не забыл. Но муж — то дело такое… Неизбежное. А вот сейчас…

— Блин! — протянула Молчанова и с какой-то даже нежностью произнесла, — Сереж… Какой ты все-таки молоденький…

«Блин! Обидно-то как. Что-то я и припомнить не могу, когда мной столь демонстративно пренебрегали. Привык уже, что стоит Сереже появиться, как „кричали женщины ура, и в воздух лифчики бросали!“. А здесь — на тебе, хреном да по всей морде!».

Кое-как выпроводив коллег женского пола из кабинета, Васильев задумался. О чем? Да ни о чем! Бывает же так: сидишь, что-то делаешь, а потом — бац, ушел в себя. Покачиваясь на стуле, Сергей уставился в окно.

В понедельник, на утренней планерке начальник привел в пример их с Сергиенко: вот, дескать, как должны работать сотрудники милиции невзирая на занимаемую должность — быть внимательными к мелочам, не оставлять без проверки любые поступающие сигналы, и тогда — вот, раскрытие тяжкого преступления. И не по «горячим следам», а преступления, давненько уже, и хорошо так «повисшего». Попенял Винниченко начальнику розыска и операм, что участковые утерли тем нос. Федоров же сообщил, что создана следственно-оперативная группа, которая будет заниматься задержанными: из них много еще чего повылазит.

К облегчению Сергея, его в эту группу не включили: стажер еще, мордой не вышел. А вот Пашка загрустил — ему-то работать в ней придется…

«А работа в той группе совсем не освобождает от исполнения повседневных обязанностей, в нагрузку идет!».

И вообще, получалось так, что раскрытие это было заслугой именно Сергиенко. А Васильев — что? Он просто стажер, что от него ждать на третью неделю работы?

Примерно в таком ключе прошло и совещание у начальника отделения Мельника: Сергиенко — молодец! Ну и ты, Васильев, тоже молодец, учись работать у старших товарищей. Одновременно Мельник «поцарапал» Сашку Сысоева — Эдик-то с Тимуркой — его клиентела, на его участке живут. Такой метод: «Разделяй и властвуй!». Метод, впрочем, был знаком и участковым, потому Сысоев не обиделся и на Сергиенко, как того ожидал Мельник, не осерчал: мало ли где живут жулики, а участковый не аллах, всевидящий и всемогущий.

Но мысли вновь вернулись к неблагодарным Молчановой и Болотовой:

«Нет, понятно же, что я ни в коей мере не надеялся, что они вот так прямо упадут ко мне в койку: бац-бац, как те яблоки и вкушай их — то вместе, а то поврозь. Но… Какую-то поляну я надеялся захватить, в смысле — плацдарм создать… Ну, хорошие отношения там, хи-хи, да ха-ха… А потом, когда-нибудь в будущем — чем черт не шутит? Легкий флирт вполне может перейти в тяжкий блуд — вот я о чем сейчас. А они… Увидели батю и ну чирикать птичками и слюни пускать… Нижними губами, мать иху… „Презлым ответили за предобрейшее!“. М-да… Бабы, одним словом!».

Так, в грусти и расстройстве от несовершенства мира, от характера и натуры баб-с его населяющих, Васильев плыл по волнам своей меланхолии. Даже напевать начал:

— Наплявать, наплявать — надоело воевать,

Эх, были мы солдаты, а теперь — до хаты-ы-ы…

В этот самый момент в кабинет и зашел дядя Артур Ковалев:

— Вот ты где… Хорошо, мне девушки подсказали, где тебя найти. Ну все — вставай и пошли перекусим. Там в ресторане вашем стол накрыли, Колька сейчас с местным руководством общается…

— Так это… Дядя Артур… Чего это я, сержант милиции — буду сидеть за одним столом с районным начальством? Не по Сеньке шапка.

— Ну, так-то — верно. Ладно, посидите с Николаем неподалеку, пообщаетесь. И это… Я тебе говорил уже: хватит ко мне — дядя Артур, дядя Артур… Просто — Артур, понял?

Приобняв Сергея за плечи, Ковалев повел его к выходу из отдела. И все-таки Серега не выдержал: когда уже шли через площадь к ресторану, спросил негромко:

— А что… к-х-м-м… Артур… Девушки-то эти — они как — составят вам компанию вечером, да?

Ковалев хохотнул несколько обескураженно, покосился на Сергея и пробормотал:

— Серег… Ты парень уже взрослый, мужик уже, ага… Сам же понимаешь… Не нужно говорить всего, чему стал свидетелем, да?

И дождавшись кивка Васильева, Артур объяснил:

— А девушки эти… Х-м-м… Да нет, что ты… Красивые они, конечно… Да-а-а… Но — нет, мы сегодня в гостинице местного РСУ переночуем, а завтра с утра пораньше нам нужно быть в Тобольске. Мы ж здесь — так, проездом.

И явной фальшью повеяло от нарочитой деловитости Артура.

«Да-да… Отдерут сегодня и Таньку, и Зойку. И Зойка как-то уже и про мужа забыла, не вспоминает его, изменщица. Вот же ж… Да и чего мне? Ты бате баб пожалел, что ли? Нормальный мужик, пусть развеется. Нет, не пожалел. Точно — не пожалел! Хотя… Ладно, хрен с ними: „Кошка бросила котят, пусть ебутся как хотят!“».

В третьем «салоне» кабака была накрыта парочка сдвинутых столов, за которыми уже сидела компания представительных мужчин. Кроме отца, Винниченко и Шмакова, Сергей никого не знал. Ковалев шепнул что-то на ухо Васильеву-старшему, тот поднялся и, представив Сергея остальным, попросил извинения:

— С сыном хочу пообщаться. Вот — уехал из Тюмени сюда, к вам. Видите, как бывает: родители хотят, чтобы дети пошли по их стопам, а они, засранцы, все норовят своей дорогой идти.

Общество загомонило, что, дескать, да, все так и есть — молодежь от рук отбилась и строят свою жизнь, не обращая внимания на советы старших. Правда, Винниченко отметил, что служба в милиции — дело важное и нужное, а потому в органах нужны серьезные, хорошие парни, вот как Васильев-младший. И подмигнул Сереге…

«Даже не знаю, стоит ли радоваться этому? Хотелось как-то самому работать, без пригляда руководства, пусть и покровительственного!».

Они сели с батей во втором салоне, но так, чтобы и видеть компанию — вдруг от Васильева-старшего что-то понадобиться: вопрос там какой или еще что-то.

— Вон тот… Низенький, плюгавый такой, — негромко объяснял сыну Васильев, — Это местный второй секретарь райкома, Дерябин. Он курирует строительство и ЖКХ. Редкостная сволочь, хочу тебе сказать. Сам — тупарь-тупарем, но гонору пустого — на десятерых. Впрочем, как я понял, он скоро куда-то первым на другой район уходит. Рядом с ним — начальник ОКСа райисполкома, Якушев Сергей. Хороший мужик и специалист приличный. Дальше, директор местного РСУ, Федотов Сашка. Мы с ним когда-то в нашем СМУ вместе начинали, мой хороший знакомец. Ближе к торцу — главный инженер вашего коммунхоза, Молчанов Дмитрий. Я его плохо знаю…

Какая-то мысль мелькнула у Васильева.

— Х-м-м… Батя! А этот Молчанов — не бывший ли муж Татьяны? Ну, моей коллеги, с которой я вас знакомил.

Васильев-старший осекся, вгляделся в названного, задумался, а потом постарался стереть вдруг появившуюся улыбку с лица:

— А я как-то и не подумал… Вот был бы конфуз, ляпни я чего-нибудь… Это хорошо, что ты мне сказал. Буду знать.

— Не, я точно не знаю — просто сопоставил. Вроде бы слышал, что бывший ее, инженером в ЖКХ трудится.

— Не-не-не… Все правильно: лучше перебдеть, чем недобдеть! — потом старший Васильев перевел взгляд на сына, — Это… Серега… Ну, ты же понимаешь, да… Матери о таком знать не стоит, правильно?

Сергей демонстративно возмущенно фыркнул:

— Вот ты, батя, как будто обидеть меня сейчас норовишь. А то я не понимаю, ага… Мужскую солидарность не сейчас придумали.

— Молоток, Серьга! — ткнул его в плечо отец.

К ним подошла Светка, чуть заметно подмигнула Сергею и принялась ставить на стол разные блюда. Васильеву-старшему — радушно улыбалась во все тридцать два.

— Да что же такое-то, Серега? — подчеркнуто оживленно удивился отец, — В Кировске — что, некрасивых девушек вообще не бывает? Одна другой краше…

Когда Сергей отходил в туалет помыть руки, Светка придержала его за руку:

— Это что — правда, твой отец?

— Ну да, на совещание приезжал, — буркнул Сергей.

— Ц-ц-ц… — поцокала как белка языком официантка, прищурившись, разглядывая мужчину.

— Да что вы все… В самом-то деле? — рассердился Серега, — А ну-ка, Светик, иди сюда…

И оттащив девушку вглубь служебного коридора, прихватив ее за попу, спросил:

— Сегодня — пойдем ко мне?

— Ты с ума сошел, Васильев? — отпихнула его подружка, — Увидят же! И сегодня… Никак не получится, Сережа…

«Да и хрен с вами, со всеми!» — окончательно рассердился Сергей.

С отцом он договорился, что тот отправит небольшую часть формы из дома в Кировск, благо что — как оказалось — машины ПМК сюда из Тюмени курсируют регулярно. Строительство больничного городка хоть и с меньшими темпами, но все же идет, как, ни шатко ни валко, идет и строительство трех кирпичных многоквартирных жилых домов для медперсонала.

Васильев-старший, убедившись, что сын пристроен нормально: не бомжует под мостами, питается более-менее регулярно — успокоился. Уже при расставании батя, как ни упирался Серега, сунул-таки в карман форменной рубашки триста рублей.

«М-да… При моих-то „миллионческих“ запасах… Ладно, пусть будет!».

Заходя в отдел, Сергей мельком увидел, как в служебную машину Васильева-старшего, стоявшую между рестораном и райкомом, за сквериком, Ковалев усаживает двух женщин.

«По „гражданке“, значит… Ага. Типа — чтобы в глаза не бросалось. Ну-ну… А то, что одна пониже, а другая — статная… Не, никто не видел, никто не узнал. Вот же, сучки! Ладно, придет весна — покажет, кто где нагадил!».

И все-таки Кировск — деревня! Уже на следующий день, в кабинете участковых, Степа Городня, как будто равнодушно, спросил:

— Мужики! Никто не знает, чья «Волга» двадцать первая серо-зеленая у райкома стояла?

Присутствующие пожали плечами: «Мало ли какие „Волги“ у райкома стоят?».

Степан же, почесав затылок, пробубнил:

— Да видела одна моя знакомая, как вчера вечером Таньку и Зойку в какую-то «Волгу» усаживали. Начальство какое-то приезжало…

Сашка Сысоев, посмеиваясь, в курилке негромко объяснил Васильеву:

— Степа наш к Зойке равнодушен — маловат он ростом для Болотовой. А к Таньке-то он не раз подкатывал. Только она «бортанула» Степу: сначала вроде бы в шутку, а когда тот не понял, то и всерьез — обсмеяла всячески. Вот он с тех пор и злобится на Молчанову.

Сергей, сделав вид, что ему все это — «до лампады», промолчал.

Юрка Ложников вернулся с соревнований не в лучшем расположении духа:

— Пятое место по футболу. Пятое, мля! Ладно, тюменские команды пропустили вперед — то понятно. Там такая база у них, подготовка опять же… Предприятия куда богаче, с нашим-то райисполкомом не сравнить. Но — Тобольск! Этих рыбоедов-то чего не побеждать? Нет, мля… Просрали! Первый тайм откатали вничью: один-один, а потом посыпались. Говорю же — тюлени беременные, курят, пьют как не в себя, никто тренироваться толком не хочет…

— Погоди, Юр… Не злись. Пятое место в области — по-моему, не так плохо. Двадцать пять районов, плюс три команды от города — так? Из двадцати восьми команд — пятое место…

— Да что бы ты понимал⁈ Мы раньше с тюменскими почти наравне «катали», а пацаны наши — молодежка — вообще тюменских рвут, всегда за «тройку» борются. А как дело до мужиков доходит — швах!

Насколько помнил Васильев, в области, кроме «Королев спорта», проводилось еще Первенство по футболу на приз облисполкома. С начала мая и по середину августа сборные команды районов бились сначала в группах, а потом — по две из группы, выходили в игру «на вылет». Именно из десяти команд, борющихся за пьедестал, формировался календарь игр на «Королеве спорта».

В каждом районе имелось две футбольных сборных: взрослая и юношеская, из парней с пятнадцати и до восемнадцати лет.

— А почему вы в таком случае парней во взрослую сборную не наберете? Насколько я знаю, с шестнадцати лет — можно.

— Можно… Можно-то — оно можно. Но все-таки пацанам играть против мужиков — херово! Играют-то мужички — как? Косят же друг друга как литовками. Грубо играют, в общем. А пацаны, хоть и хороши — и в «физухе», и в «тактике», а сил еще, массы — не имеют. Сносят их, как кегли, побороться за мяч не получается. Срубят парней, а кто на первенстве потом играть будет?

— Что — все так плохо? — посочувствовал Васильев.

— Да как плохо-то? Хотя — плохо! Играют же мужики, играть-то — умеют, все же не один год… А вот физически — не вывозят! И, сука, ничего не хотят делать, чтобы форму набрать. Говоришь им, говоришь — посмеиваются только, мол, нам медали не нужны, мы просто из любви к футболу играем: в свое удовольствие. В общем, Серега, готовься — сейчас с работой разберемся, на тренировки вместе ходить будем. Посмотрю я на тебя, как ты играешь… В этом году уже не получится: заявку-то с составом команд еще по весне подают, а вот на следующий год…

«А со „входной“, с „проставой“ — опять облом! На вопрос все того же Степы Мельник посмотрел на Городню, как на дурака и спросил: „Ты про День молодежи — забыл? Так в это воскресенье он. И вы мне там будете нужны все, и не с похмелья, а живые и здоровые!“».

День Молодежи. Последнее воскресенье июня. Этот праздник в СССР отмечался очень широко, не для «галочки». И народ этот праздник любил. Потом уже, в девяностые и двухтысячные все постепенно сошло на нет, остался лишь придуманный в конце восьмидесятых День города. А сейчас это подлинно народные гулянья: с выступлением различных творческих коллективов, с торговлей и общественным питанием, со спортивными состязаниями.

«Иногда даже залетные артисты выступают, тогда уж в березовой роще — аншлаг-аншлаг! Да уж… Здесь как никогда правдива поговорка: „Для мента праздник — как для лошади свадьба: голова в цветах, а жопа — в мыле!“».

Как чаще всего бывает, во всех силовых структурах перед ответственным мероприятием, проводится… Что? Совещание? Это само собой, но, кроме этого, — а? Правильно! Строевой смотр. А чтобы не опоздать с расстановкой сил и средств, чтобы не нарушить тот самый «ефрейторский зазор», который, пусть и не прописан в Уставах, но соблюдается неукоснительно, смотр этот назначили… На семь часов утра! И плевать, что начало праздника на стадионе в березовой роще только в десять.

— Это время вообще не для вас. Это время для организаторов праздника и руководства города и района. А у нас свое, собственное время начала мероприятия! — громыхал без всякого громкоговорителя замполит Шмаков, прохаживаясь во дворе отдела перед неровным строем личного состава РОВД — в ответ на негромкое ворчание отдельных несознательных личностей, которые были чем-то недовольны: дескать, рано подняли, рано построили, — Сейчас проведем строевой смотр, проверим форму одежды, наличие личного состава… И кое-кто…

Шмаков погрозил пальцем неизвестно кому из стоявших в строю.

— И кое-кто будет иметь бледный вид, между прочим!

Начальник РОВД задерживался по неизвестной причине.

«Нужно отчетливо понимать, что начальство, оно по своей функции никогда не опаздывает. Оно вообще не может опаздывать! Это всякие… к-х-м-м… могут опаздывать. А начальство — оно только задерживается!».

Наконец, Винниченко вместе с Чупраковым вышли во двор райотдела. Шеренги в строю райотдела немного выровнялись, подтянулись, и даже немного подросли в высоту.

— Становись! — взревел Шмаков, — Равняйсь, смирно! Товарищ начальник…

Васильев стоял в шеренге сразу после Мельника — по росту так выходило. Стоял и раздумывал:

«Разительно отличается внешним видом личный состав отдела от своего руководства. Несмотря на то, что народ все же почистился, погладился, но… Не пленные румыны, конечно, но и бравым видом здесь и пахнет. Единичные исключения — не в счет. Все же хорошо, что батя с одним из своих подчиненных успел передать мне несколько пакетов с формой, заныканной в гараже. И особенно повезло в том, что в одном из пакетов была именно парадка. Нет, не обшитый парадный китель — тот остался в платяном шкафу моей комнаты, а пара белых рубашек с аналогичными погонами, чехол на фуражку. А еще — бриджи и сапоги хромовые. Так что позориться вместе с остальными не пришлось!».

С утра начищенный, наглаженный, побритый и наодеколоненный Васильев мог служить образцом для большинства сотрудников Кировского РОВД.

— Первая шеренга три шага… Вторая — два шага… Третья шеренга — на месте! Шаг-о-о-м…

Винниченко остался на месте с присоединившимся к нему Федоровым, а Шмаков и Чупраков пошли по рядам, проверяя всякое-разное. Периодически доносились нелицеприятные замечания, а то и взревывания замполита: то «нерях» и «оборванцев» «имели» за хреновую форму, за «разгильдяйский внешний вид», за отсутствие того или сего. Дошла очередь и до Сергея:

— Служебное удостоверение… Так.

Чупраков делал какие-то пометки в блокноте. В голове у Васильева всплыло:

«Ставь „птису“!».

— Носовой платок и расческа… Ага. Свисток? Имеется…

Откуда-то сзади ехидный голос громким шепотом подал совет:

— Иголки с нитками нужно еще проверить. Их у него точно нету…

Чупраков в раздумьях поднял взгляд на Сергея. Тот сдернул фуражку с головы, перевернул кверху донцем и, отогнув дерматиновую подкладку на внутренней стороне околыша, продемонстрировал:

— Белая, черная, серая — как положено. И три иголки к ним.

Шмаков наклонился, проверил, хмыкнул:

— Ну ты, мля, вообще…

Мельник покосился на по-предательски полностью снаряженного подчиненного, цыкнул уголком рта. Когда «начальники» прошли дальше по шеренге, Степа сзади ткнул Сергея в спину:

— Ха! Выслуживаешься, что ли?

— Вообще-то — так положено! — буркнул Васильев.

— Что положено — на то хуй заложено… — начал было Городня, но был одернут Мельником:

— А ну — тихо! Не хватало мне еще и здесь за вас получать. А ты, Городня, бери пример с молодого!

Степа в последнее время как-то откровенно «порыкивал» в сторону Васильева, сыпал подколками и подначками.

«Оно и понятно: Городня был кем-то вроде мальчика для битья среди городских участковых. И надо признать — за дело получал: материалы „волокитит“ с завидным постоянством; по количеству составленных административных протоколов — явно не в лидерах; теряется, бывает, целыми днями, а где был и чем занимался — мычит и „лепит“ явную „пургу“; раскрытиями преступлений как-то не блещет. Думал, похоже, что „молодой“ появился и сейчас именно он будет „грушей“ отрабатывать, ан — нет, не выходит. И как-то все в строку у Васильева: материалы — в срок, еще и другим помогает; протоколы — в наличие; раскрытие — есть, причем настолько весомо, что можно в этом плане месяца два ничего не делать. Вот и злобится Степан. А что я могу поделать? Работать хуже его? Так это постараться надо, так просто не выйдет!».

По окончании осмотра, Сергея и еще нескольких сотрудников вывели перед строем.

«Ага… Эрик Гинтер, Лантарев, тот же Баранов. Еще Коля Матвейчев… Это понятно, бывшие „армейцы“: пример ношения формы одежды. И эти две красотки — Танька с Зоей. Ну да, форма у них подготовлена отлично, и смотрится на них здорово!».

Изредка указывая на «отличников боевой и политической подготовки», Шмаков завел свой граммофон о необходимости сотрудникам милиции служить примером во всем…

— В человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли… — чуть слышно шепнул Сергей девушкам, стоявшим рядом, — И исподнее…

Болотова чуть дрогнула губами, а Танька откровенно скорчилась, пытаясь удержать смех. Зоя пихнула Серегу в бедро и глазами повела влево. Скосивши взгляд, Васильев увидел, как покусывает губы начальник райотдела.

«Черт… Он тоже услышал, что ли?».

Шмаков же перешел на «отдельные личности». Ими оказались: Спирька — что было вполне ожидаемо, Витька Лаптев… Последний пробубнил в ответ:

— Товагишь майог… Я, как получил фогму четыге года назад, так больше ничего и не видел. А в машине, сами понимаете, куда ни ткнись — то бензин, то масло, то еще какая ггязь. Когда новую-то давать будут?

Шмаков помолчал, с прищуром глядя на возмутителя спокойствия, ткнул пальцем в сторону Васильева:

— Он тоже на мотоцикле ездит, однако вид у него — не сравнить с твоим. Видишь, как к форме относиться нужно?

И здесь «выступил» старшина Глущенко. Именно — «выступил», и сразу на все сто рублей:

— А я вообще ему форму не выдавал, — усмехнулся, ни к кому не обращаясь старшина.

Шмаков поначалу не понял:

— Как не выдавал? А откуда же у него форма?

— А я знаю? — пожал плечами Гриша, — Может, украл где?

Заявление, пусть высказанное спокойным тоном, было настолько «громким» и ошарашивающим, что во дворе воцарилась тишина. Удивленные, ничего не понимающие люди, переводили взгляды с Васильева на Глущенко, поглядывали на начальство. И здесь раздался веселый голос все того же Городни:

— Ну, Гриша, ты и дебил, мля… Васильев в милицейском батальоне служил, оттуда и форма у него.

Сергей, в общем-то, уже и позабыть успел про свой конфликт со старшиной, и не пересекался с тем все это время, но вот такое «выступление» пиздопротивного хохла пропустить не мог.

— Так точно, товарищ полковник, — обратился Сергей к Винниченко, — У меня форма еще со службы. Но вот за время моей работы в отделе товарищ старшина почему-то не озаботился моим вещевым аттестатом: даже слова не сказал — когда и где мне можно получить форменное обмундирование…

— Да ты и работаешь — без году неделя! — возмутился старшина, — Я просто не успел…

«Ну, это он уже для „отцов-командиров“ „отмазку“ лепит!».

— Остальным, кто работает куда дольше, похоже — тоже не успел, — хмыкнул Васильев, — А вообще, товарищ полковник, согласно Приказу МВД РСФСР за номером двенадцать от одна тысяча девятьсот семьдесят первого года, каждому сотруднику милиции положены: две рубашки с длинным рукавом — на год, две с коротким рукавом — на год же; брюки форменные — одни на год, китель — один на два года…

Васильев заведомо нарывался, он видел, как построжел Винниченко: по большому счету, Серега именно его сейчас физиономией в грязь тыкал, ибо за все в райотделе, за все в итоге отвечает начальник, но посчитал это допустимым «злом» — ходить в «любимчиках» начальства он не собирался. Во все времена таких не любили, и это — еще мягко сказано, Сергей же собирался работать здесь долго.

«А начальник? А что — начальник? Начальники приходят и уходят, а вот все остальные коллеги, как правило, остаются. Хорошие отношения с коллегами — они куда дороже хорошего отношения с начальством!».

После того как личный состав распустили с построения, Мельник, играя желваками, высказал Васильеву:

— Ну ты и дурень! Ох, и дурень! Чего ты со своим языком лезешь, куда не просят? Начальнику твоя речь явно не понравилась, и он… А скорее всего, Шмаков с его подачи — на тебе «выспится». А еще и мне прилетит…

Когда же начальник отделения, махнув рукой, отошел, свое мнение Сергею высказал и Городня:

— Вот ты придурок, а? Думаешь, ты сейчас на коне? Ага, как бы не так! Сейчас всех вас, таких красивых, поставят в оцепление у главной трибуны, там, где все начальство будет. Мы-то подальше постоим — оно спокойнее. А потом по роще погуляем, шашлычка поедим, может, и по рюмке примем. А вам стоять часа три, пока все «шишки» с трибуны не уйдут. И еще…

Степка покосился на стоявших неподалеку женщин, понизил голос:

— И, если ты думаешь, что эти фифы тебе дадут — так ты глубоко ошибаешься. Они блядуют только с теми, кто повыше…

Васильеву это категорически не понравилось. Как будто дружелюбно улыбаясь, он прихватил Городню за поясной ремень и шепнул:

— Степа… Знаешь, я сам баб люблю — отрицать не буду. И не буду отрицать, что я бы с удовольствием «вставил», что одной, что другой, но… Нехорошо ты сейчас сказал, нехорошо. Если баба тебя бортанула — найди другую или сделай следующую попытку через время, но злобиться на нее за это, поносить ее… Некрасиво, не по-мужски — я считаю.

— Да ладно тебе… — криво усмехнулся Городня и попытался отцепить руку Сергея от своего ремня, безуспешно, однако.

— Да что ладно? Что — ладно? Скажи, что я не прав? Ведь сам понимаешь, что — прав!

Их не очень приятный разговор прервали коллеги:

— Ну хва тут шептаться, — шлепнул по плечу Васильева Пашка, — Ехать пора.

Перед зданием отдела «безлошадные» рассаживались по мотоциклам, имеющим их.

— Фролов! Мать твою… Ты куда угнездился? А ну — слезай! — рыкнул Шмаков на усевшегося было на запасное колесо позади коляски служебного «Урала», милиционера, — Как махновцы какие-то, честное слово… Сейчас вытрезвительский «Газик» подъедет, все поместитесь.

— Сережа! — подскочили к Васильеву все те же: Таня и Зоя, — Мы с тобой поедем, хорошо?

Долгим укоризненным взглядом уставившись на женщин, Сергей смог несколько смутить Молчанову и заставил поправлять пилотку Болотову. Потом вздохнул:

— Ну что с вами поделать? Садитесь…

Танька довольно засмеялась и шепнула Зойке:

— Я в коляску. А то на меня начальник так посмотрел… Думаю, он мне еще выскажет.

Зоя покачала головой:

— А ты бы сама подумала, насколько юбку ушивать. Я ведь тебе говорила…

— Но красиво же! — возразила Таня, — Сереж… Скажи — красиво же мне, да?

— Красиво, — кивнул Васильев, — Только, Таня… Иногда это даже раздражает.

— Почему это? — захлопала ресницами как будто недотепа.

За Сергея ответила Болотова:

— Потому что: «Видит око, да зуб неймет!». Правильно, Сергей?

— Именно… — согласился тот.

Танька от такого признания только пуще развеселилась.

Как и предсказывал Городня, всех сотрудников, кто был «при параде», поставили в оцепление у небольшой сцены и гостевой трибуны стадиона. Стадион располагался в березовой роще, что широким полукольцом отделяла непосредственно Кировск от его пригородов: поселков РТС, «дорстроя», «мелиораторов» и еще нескольких, более мелких. Начиналась роща сразу же за той самой речкой Аян, что текла здесь не вольно, по травянистым лугам, а в некоем подобии ущелья, промытом за долгие века в мягких грунтах Западной Сибири. Ущелье это, а проще, по-местному — яр, было довольно широким: в некоторых местах метров до трехсот доходило, и глубоким — как бы не метров пятнадцать.

Сама роща была светлой, чистой и довольно ухоженной. Но, лишь с одной стороны: именно там, где располагался стадион. Вторая ее часть — за автодорогой, идущей от самой Тюмени в Кировск, была больше похожа на самый натуральный лес: с подлеском, буреломом и прочими прелестями.

«Тоже — то еще местечко! Молодежное, так сказать. Здесь пьют, здесь дерутся — иногда весьма серьезно, здесь же и блудят!».

Стадион. Его фактически весь снесут к году эдак семьдесят седьмому и к Московской Олимпиаде выстроят новый, типовой и на то время — вполне продвинутый. Сейчас же стадион был совсем простенький: невысокие дощатые трибуны, окаймляющие футбольное поле и беговую дорожку — с одной стороны, «лыжный домик» с небольшими хоккейными трибунами и «коробкой» — с дальнего торца стадиона. С двух прочих сторон — те самые края ущелья, которое сразу за стадионом раздавалось в обе стороны, переходя в луга.

«Как помнил Васильев, Кировск до тридцать четвертого года и носил название — Луговское, по этим самым лугам ему и даденое. Они здесь и впрямь — широченные, длиннющие, тянущиеся на много километров на восток и на юг!».

А эти двое, красотки, то бишь, и на стадионе, как прилепились к Сергею.

«Видите ли, с Гинтером и прочими парадно одетыми у них отношения — не очень!».

Улучив момент, когда Танька отошла в сторонку, Серега негромко спросил у Зои:

— Слушай… А если откровенно: у Тани что-то было с Эриком?

Болотова чуть покосилась на «любопытствующего субъекта», хмыкнула недоуменно-возмущенно:

— С чего ты взял?

— Да уж больно заметно. Они как будто две кошки — чуть приблизятся друг к другу, и сразу загривки дыбом.

Зоя негромко засмеялась:

— Забавное сравнение. Я и сама Гинтера не очень… Х-м-м… Он как та рыба снулая: холодный и противный.

— Да? — удивился Сергей, — А я думал, такие мужики женщинам нравятся: высокий, поджарый, на морду… Этакий…

— Угу… Только нос задирает так, что ноздри видны. Высокомерие так и прет! — покосившись на «объект обсуждения», шепнула Болотова, — А так — да, если только внешне брать — видный мужчина.

— Так было что у Таньки или нет? — снова шепотом спросил Сергей.

Зоя рассмеялась:

— Ох, вы, мужики — ну такие сплетники любопытные! На нас, женщин, киваете, а сами норовите все косточки перемыть.

— Есть такое дело! — согласился Васильев, — Но, знаешь ли, есть разница: одним просто интересно, для себя, так скажем, без дальнейшего распространения, а другие языками полощут — только в путь.

— А ты…

— А я — для себя, чтобы понимать…

Зоя усмехнулась:

— А вот не твое дело, ясно?

— Ну-ну… Тогда — мой ход! Мы, может быть, и сплетники, спорить не буду. Но и вы — «хороши».

— Чем же это? — подозрительно уставилась на него женщина.

«Блин! Глаза у нее какие красивые. Да и сама она… М-да… А ведь, похоже, она опасается, что я сейчас что-нибудь про отца и Артура ей задвину. Нет, Зоя-лапка, не буду я так низко падать. Шантажировать — не наш метод!».

— Глаза у тебя красивые… Вот что!

— Х-м-м… Спасибо. Только все же — чем мы «хороши», как ты сказал?

— Чем, чем… К примеру, тем, что бытует такое мнение: дескать, рассказывать все подробности о… Всяком-разном! Это черта мужчин.

— Да? А на самом деле?

— А на самом деле и женщины между собой, шушукаясь, все-все друг дружке выкладывают. Прямо, чуть не до анатомических подробностей.

Зоя отвела взгляд задумавшись:

— А, ну да… Бывает такое. Но это же только с подружками.

— Да? А если после выпивки? Или — во время оной?

Женщина рассмеялась:

— Нет, ну какой ты, Сережа, право… Откровенный. Какой-то наивный, что ли? Запомни на будущее: женщинам нравится некая загадочность в мужчинах, а не такое вот… Панибратское, совсем-совсем открытое отношение.

Васильев на такую отповедь обиделся и принялся рассматривать вокруг происходящее. А посмотреть было на что: торжественные и скучноватые речи руководителей остались позади, и начинался парад спортивных коллективов, что примут участие в сегодняшних показательных соревнованиях.

— Сама городская спартакиада уже прошла — в предыдущие выходные или по вечерам, — поясняла ему явно пошедшая на примирение Болотова, — И сейчас здесь будут только финальные соревнования. Это правильно: организаций в городе довольно много и далеко не все из них выставляют свои команды. А если и выставляют, то уровень там — так себе.

— А ты хорошо все это знаешь, да? — заинтересовался Сергей, — Сама занималась?

— Да… — как-то нехотя признала Зоя, — В школе: лыжи, коньки. Городские соревнования, потом — районные. На области тоже поучаствовала.

— А чего так… С досадой? Это же здорово — когда человек спортивный.

— Да уж… Здорово, ага… Угробила себе суставы: колени и голеностоп сейчас ноют, как у старухи. Да и застудилась…

Тема Болотовой была явно неприятна. А Васильев не то вспомнил, не то догадался: в прошлой жизни Зойка родила только к тридцати — видно, все эти болячки помешали, и лечилась она подолгу. Даже вроде бы с мужем дело к разводу шло, по крайней мере, что-то такое в памяти у Васильева-старшего было. Покусав губы в раздумьях, Сергей все же признался:

— Зой… Как ты знаешь, я в физкультурном учился. А там нам неплохо давали спортивный массаж, да и подружка у меня была — на массажистку училась. То есть, кое-что я умею. К тому же как потом выяснилось, у меня получается понемногу лечить: не сразу, но…

Болотова взглянула на него с насмешкой:

— Да-да… Полапать меня хочешь?

— Ну и дело твое! — вспылил Васильев, — Мое дело предложить…

«А может, оттого она и слыла „бревном“ в постели? При хронических заболеваниях мочеполовой системы секс зачастую бывает весьма неприятным!».

К ним подошла Танька, но не одна: с нею была пожилая женщина, по которой сразу можно было определить — мать, и девочка лет четырех, симпатичная, глазастая непоседа.

— Дла-а-аствуйте! — весело завопило чудо в бантиках.

— Ой! — Васильев присел на одно колено, — А что это за принцесса к нам пожаловала?

«Принцесса» смешно прижмурилась, сморщив носик, представилась:

— Я Лита! А вас как зовут?

— А меня зовут Сер-р-р-гей. Видишь — я умею рычать, а ты?

Девчонка насупилась:

— А у меня пока не выходит лычать.

— Это — ничего, это у всех поначалу бывает. Но ты старайся, и у тебя все получится. Вот так: р-р-рыба, р-р-рак, р-р-ревень…

— Ф-у-у… Левень. Баушка пиложки с левенем печет, а я их телпеть не могу.

— Да уж… Тут, Ваше Высочество, даже и не знаю, что сказать… В жизни не всегда все бывает вкусным. А ты уже ела мор-р-р-оженое?

Мороженое в Кировск из Тюмени привозили нечасто: по праздникам, если, и всегда это вызывало ажиотаж у народа — именно из-за ребятишек, конечно же.

— Баушка сказала, что к моложеному очеледь огломная, — со вздохом поведала несчастная «принцесса».

— Товарищ старший лейтенант? — обращаясь к Таньке, развел руками Васильев, — Ну что это такое? Неужели вы не можете воспользоваться служебным положением и угостить дочь мороженым.

— Это неудобно, — пробормотала Молчанова, — И вообще… Я договорилась, и нам оставят несколько стаканчиков: после заберу.

— И-и-е-эх… Вот вроде бы женщины, то есть существа эмоциональные, сердцем чувствующие, а того не понимаете: это сколько же у маленького человека нервов сгорит — смотреть, как другие мороженым лакомятся? Правда, Р-р-р-ита?

— Плавда! — кивнула девчонка, похоже, сама не понимающая — что такое нервы, и почему они должны гореть, но интуитивно — по-женски — определившая, что надо соглашаться.

— Значит — что? Значит — пошли на штур-р-р-м очер-р-р-еди! — кивнул Васильев, — Ваше Высочество! Извольте оседлать своего скакуна.

Он подхватил взвизгнувшую девочку подмышки и аккуратно усадил ее себе на плечи. Аккуратно — потому как ножки могла поцарапать о сержантские лычки на погонах.

— Как вам там, Ваше Высочество? — спросил Сергей, пытаясь из-под козырька фуражки, взглянуть вверх — получалось хреново.

— Холошо мне здесь! — важно ответила «плинцесса».

— Тогда рули и показывай, куда двигаться, — порекомендовал Васильев.

— А чем лулить? — растерялась девочка.

— Как чем? Перед тобой же фуражка — вот ею и рули, как рулем машины, — пояснил Сергей.

— А-а-а… Плавда! Здолово! — заверещала «принцесса» и принялась активно управлять «транспортным средством».

«Вот это я предложил зря! Как всегда, в общении с дамским полом — даже таким мелким, язык твой — враг твой!».

«Руль» болтался из стороны в сторону, и куда идти — было абсолютно непонятно.

— Тань… — негромко попросил он Молчанову, — Ты уж подсказывай мне, куда идти.

Болотова осмотрелась и признала, что основное официальное действо уже закончилось, и им вполне можно отлучиться в торговые ряды. Вот таким вот — немного странным походным ордером они и двинулись сквозь редеющую на стадионе толпу к выходу.

Перед стадионом, между березами, на довольно большой площади в произвольном порядке были выставлены различные лавки, ряды, столы и столики, с которых и осуществлялась торговля. Здесь же располагалось несколько небольших сцен, с которых сейчас начинали выступать самодеятельные коллективы.

«Народу-то, народу… Как будто несколько тысяч сразу вывалило в рощу. Хотя… Если подумать, как раз-таки несколько тысяч здесь и есть: не все, конечно, пошли на празднество, но очень-очень многие — целыми семьями, с детьми и родственниками. А еще, наверняка и из окрестных сел и деревень люди подъехали!».

Для Васильева все это было не ново: сколько раз он нес службу на таких мероприятиях? Да не счесть! Сначала — простым сотрудником, а потом и руководителем райотдела.

«Признаться, к пенсии уже и разучился гулять по-человечески, все оценивал с точки зрения охраны общественного порядка. Профессиональная деформация, называется!».

При толике внимательности определить, где и чем торгуют, не представляло особой сложности: вон там стоят люди взрослые, и при некотором количестве женщин в очереди, мужчин все же явно больше. Значит — что? Правильно, там торгуют шашлыками и водкой в розлив.

«И дымок оттуда же виднеется — мангалы стоят. Интересно, как поменялся народ и отношения: здесь и сейчас свободно наливают и водку, и вино, и пиво. Люди пьют, и никого это не смущает, и менты не агрятся на выпивох. Все вполне пристойно. А в будущем, на массовых мероприятиях даже пивом торговать запрещали — не говоря уж про водку. Почему? Да потому что бардак сразу же начинался! Это мы так одичали, поглупели? М-да… Стоит обдумать!».

А вон там… Там и еще — вон там! Явно идет продажа именно мороженого: уж больно много в очереди детей.

— Значит, нам туда дорога, значит, нам туда дорога! Вкусная улица к прилавку нас ведет! — пропел Васильев и как ледокол принялся рассекать волны людского моря.

— Ну и как ты собираешься действовать? — негромко спросила Татьяна.

Очередь к прилавку была и впрямь — человек двадцать пять — тридцать.

— М-да уж! — почесал подбородок Серега, — А-а-а… Где наша не пропадала⁈ Товарищи кировчане!

На зычный призыв милиционера начали оглядываться люди, а Молчанова и Болотова даже немного отшатнулись от неожиданности.

— Товарищи! — продолжил Васильев, — Мной, сержантом милиции Васильевым задержана малолетняя правонарушительница…

И Сергей указал пальцем на девочку, сидевшую у него на плечах.

— Однако преступница отказалась сотрудничать с органами внутренних дел, выставив условием своего деятельного раскаяния и чистосердечного признания покупку ей нескольких порций мороженого. Граждане! Прошу вашего содействия… Время не терпит! Пропустите без очереди, пожалуйста.

Народ, начавший улыбаться уже при первых словах сержанта, развеселился. В строку пришлось и возмущение «плинцессы»:

— Ты чего говолишь? Я не плиступница: у меня мама милицанел!

Васильева потянули к прилавку, а смеху людям добавил стоявший чуть поодаль изрядно поддатый, а оттого заметно покачивающийся мужичок:

— Э-э-э, девка! Ничё им не говори, ничё… Упекут за решетку, как пить дать упекут. Мягко стелют, да жестко спать!

— Эй, задержанная! Тебе какого мороженого: молочного или сливочного, в вафельных стаканчиках? — продолжал хохмить с серьезной мордой Сергей.

— В вафельных стаканчиках, конечно…

На обратном пути Болотова, не скрываясь, хохотала, а Танька шипела на Сергея рассерженной кошкой:

— Опозорил. Опозорил же! Что люди говорить начнут? Устроил тут цирк, клоун.

Васильев же шел, посмеиваясь, прислушиваясь к звукам сверху:

— Эй, принцесса! Ты только мне фуражку не закапай, как я потом ее чистить буду?

Пристроившись в уголке на порядком опустевших трибунах, компания дружно поглощала мороженое. Сам Сергей закурил, стоя перед женским коллективом.

— Сережа… — опять начала Танька, — Ну, возьми деньги за мороженое. Ты же сам его не ешь…

— Товарищ старший лейтенант! Вы уже успокойтесь, наконец — не возьму я денег, — отмахнулся он от Молчановой, потом подмигнул «Лите», — Хочешь песенке научу? Хорошая песенка, неприличная.

Девчонка покосилась на мать и бабушку, но ушки навострила.

— Васильев! Не вздумай! — взвилась Татьяна, — Ты научишь, я тебя уже поняла…

— Ой, Татьяна Николаевна, не будьте такой занудой! Слушай, Рита:

Через полчаса — ни минутой позже, «глава шашлычной мафии» незаметно махнул Васильеву, мол, подходи. Зайдя за «райповский» ГАЗ-51 с будкой, Серега получил из рук в руки большой бумажный пакет, одуряюще пахнущий шашлыком, обменяв его на красивую красную бумажку в десять рублей.

— Все, как договаривались? Мне перед женщинами стыдно не будет? — на всякий случай поинтересовался он.

— Обижаешь! — поцокал языком армянин, — Хороший товар за хорошую плату. Не будет тебе стыдно.

— Кстати! А у тебя три стакана нельзя одолжить? — вспомнил Сергей.

— Цэ! — сморщился собеседник, но принес требуемое, — На таких праздниках расход посуды просто бешеный.

— Я завезу, скажи куда, — предложил Васильев.

— Ай! — отмахнулся торговец.

— Последний вопрос: а почему шаурму не делаете? Я думаю, спрос был бы.

— Э! — вдруг проклюнулся в продавце «горячий кавказский мужчина», — Где я тебе ее здесь делать буду?

— А что такого? Вон столбы с проводами, кинул «времянку» — прицепился, пара вертикальных электрических тэнов и только в путь. А лаваши можно заранее напечь. Хорошая же вещь — шаурма, вкусная и сытная. Поставил по рублю за штуку и будут из-под рук выхватывать! И еще… Шашлык, тот, что с прилавка уходит, у тебя явно враг делал: мне бы стыдно было бы за такой шашлык.

— Ай-я-я… — обиделся собеседник, — Может, форму снимешь, ко мне работать пойдешь? С зарплатой не обижу, обещаю. Веришь — некого поставить: женщины шашлык делать не умеют, а мужики… Им бы только водку жрать.

Как будто спохватившись, армянин протянул руку:

— Самвел Карапетян. В «райпо» работаю, завпроизводством.

— Сергей Васильев, участковый. Новый, работаю в Кировске три недели.

— Прости, Сергей, работать надо. Если что нужно будет — приезжай в «райпо», спросишь Самвела…

«Самвел Карапетян… Самвел Карапетян. Помню его, он так и работал в „райпо“ до конца восьмидесятых, потом на родину уехал — как раз после землетрясения. В начале девяностых — вернулся в Кировск, начинал одним из первых местных „чепэшников“. Все, что связано с общепитом: кафе и столовые, колбасу делал и пекарню открывал. Прогорал и начинал сначала. Больших денег не заработал, но — трудяга, стоит признать!».

В роще же продолжалось гуляние. Сейчас многочисленные компании рассаживались под березами, расстилали немудрёные скатерки, накрывали тем, что бог послал, и отдыхали. Спокойно, без ругани и мордобоев, душевно.

«Чинно, благородно, по старине!» — вспомнилось Сергею из фильма.

Чтобы не привлекать внимания, Васильев предложил женщинам спуститься к Аяну. Там были укромные места…

«Здесь вообще много таких укромных мест: тальник, рябинник, черемуха разрослись вдоль речушки этакими пятаками. Главное, чтобы с боярышником впотьмах не перепутать — в него хрен заберешься: иглы сантиметров по пять в длину, острые, блин, и твердые!».

Одно из таких мест и облюбовали Васильев с женщинами. Они были не первые: здесь уже имелась импровизированная лавка из двух изрядно подгнивших бревен и широкой доски, невесть откуда взявшейся, нестарое кострище рядом. Сергей аккуратно достал из большого другой пакет — поменьше, горячий и вовсю благоухающий печеным мясом. Самвел приготовил и сложил в основной несколько некрупных помидоров, пару огурцов, пучок зеленого лука и укропа. Имелась и порезанная уже крупными кусками, полубуханка свежего хлеба. Отличным дополнением стала бутылка «Медвежьей крови».

«Оно же полусухое, блин. А я-то просил — сухого! Вот же… Армянин. Хотя… Для женщин полусухое даже лучше. Беру свое возмущение назад: умный армянин!».

— Сережа, — Зойка хихикнула, когда ее живот издал чуть слышный «мяу-к», пояснила, — Просто уже давно проголодалась… Сереж… А чем ты вино открывать будешь? Штопор же нужен.

— Зоинька… У продуманного человека всегда все под рукой! — Васильев достал из кармана бриджей, так называемого пистончика, небольшой брелок: здесь был малюхошный ножичек, штопор и даже крючок-открывашка для пивных бутылок, — А еще у меня есть вот такой ножичек…

Серега похвастался другим брелком, который был подвешен на ключи от мотоцикла и комнаты в общаге: кусачки для ногтей, пилочка и снова — ножик.

— Ты посмотри, и правда какой продуманный, — всплеснула руками Болотова, — Ну-ка, дай нам вторые посмотреть…

Татьяна, оглядев брелок, хмыкнула:

— А ты что — и правда ногти подпиливаешь?

Васильев продемонстрировал свои аккуратные пальцы:

— Или полагаешь, что «траурная кайма» под ногтями больше красит мужчину? Помнишь, как сказал Пушкин? «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей…».

Болотова засмеялась:

— Да-да, мы слышали, как ты Чехова дополнил: «и исподнее». Сережка! А ты вообще серьезным бываешь?

Сергей хмыкнул:

— Где-то слышал… Как мне кажется, неглупый человек сказал… Сейчас, сейчас… Не помню дословно… Что-то вроде того: «Серьезное лицо — еще не признак ума. Все глупости на Земле совершаются именно с этим выражением. Улыбайтесь, господа, улыбайтесь!».

Зоя задумалась, глядя куда-то вдаль:

— Интересно сказано. Может, и правда…

Васильев опомнился:

— Ну хватит рассусоливать: соловья баснями не кормят. Вперед, дамы! Уничтожим этот шашлык, пока он совсем не остыл.

Что Сереге понравилось, так это то, что вино женщины пили, не чинясь. А он наливал нормальными дозами: не менее, чем по полстакана.

«Х-м-м, да они и в еде не жеманничают: вон как все сметают, едят с аппетитом!».

Конечно, те пятьсот граммов шашлыка, пусть и с зеленью, что это — для трех молодых здоровых организмов?

— Люблю «Медвежью кровь», — протягивая пустой стакан Сергею, призналась Зоя, — Вкусное вино.

— А что еще из вин дамы предпочитают? Ну, мне так — на всякий случай на будущее, — пояснил Васильев, — Может быть, шампанское?

Женщины переглянулись и покачали головами:

— Шампанское, Сереж, оно для Нового года. А так… А ты сам что предпочитаешь?

— Я? Я не отказался бы выпить пару бокалов хорошего коньяка. Но только пару бокалов, не больше. Знаете, эдак — потягивая, смакуя хороший напиток.

Молчанова сморщилась:

— А я не люблю коньяк, он пахнет…

— Клопами, ага! — засмеялся Сергей, — Это неважнецкий коньяк пахнет клопами, а хороший — благоухает, отдает запахом дубовой бочки, с ноткой ванили и шоколада.

Танька усмехнулась:

— Значит, я не пробовала хорошего коньяка. Угостишь как-нибудь?

— Обязательно! — кивнул Васильев, — Только мне для этого нужно как-то в Тюмень выбраться. У меня там есть знакомые, у кого можно достать хороший коньяк.

Женщины, заморив червячка, вино теперь смаковали, растягивали удовольствие. Было заметно, как заблестели глаза, румянец появился на щечках. Видно, что легкий хмель имел место, так как Болотова, переглянувшись с Танькой, спросила:

— Сергей, с отцом твоим мы познакомились…

Сереге пришлось натянуть максимально нейтральный вид, чтобы не сорваться во встречный вопрос: «Сколько раз знакомились, в каких позах? Понравилось ли?».

— А кем у тебя мать работает? — полюбопытствовала Зойка.

— Х-м-м… Я же говорил, что бухгалтером.

— Да? Простым бухгалтером? Что-то не верится…

— А я и не утверждал, что простым. Она зам главбуха в Управлении торговли, — пожал плечами парень.

— Ох, ни хуя себе, — не удержалась Танька.

Болотова рассмеялась, глядя на ошарашенное лицо подруги, а потом протянула:

— Так ты, Сереженька, совсем блатной. Х-м-м… Первый раз вижу такого блатного молодого человека, а уж чтобы этот блатной простым участковым пришел работать, так и вовсе невидаль.

Васильев промолчал. Закурив, он то поглядывал на ножки и бедра коллег, то отводил взгляд, чтобы не втянуться в такой приятный процесс, дабы не воспоследовала известная реакция тела.

— Да уж… — пришла в себя Молчанова и, оглядев руки, пробормотала, — Как бы еще руки помыть.

— Так вон, речка под боком. Мыло и полотенце, правда, у меня в коляске мотоцикла остались, но уж как-нибудь, — предложил Васильев.

— Так мы к берегу не подойдем, — посетовала Зоя, — Каблуки наши проваливаться будут.

— Становитесь сюда! — скомандовал Сергей и, осторожно подойдя к травянистому мелкому обрывчику, примерился зачерпнуть воду ладонями.

Первой подошла к указанному месту Танька. Наклонившись над водой, Васильев зачерпывал ладонями, сложенными в ковшик воду, и аккуратно поливал на руки женщины. Молчанова, чтобы не обрызгать форму, присела на корточки, и ткань юбки предательски поползла вверх. Выше, выше… Вот уже и бедра почти полностью открыты.

— К-х-м-м… Ножки у тебя, Танюша, чудо как хороши, — хрипловато, негромко признался Сергей.

— Да? Нравятся? — хихикнула она, — Ну, полюбуйся. Они многим нравятся.

«Твою мать… Могла бы и что-то другое сказать!».

Лица их оказались совсем рядом, и когда Танька уже собралась подниматься, Сергей, не удержавшись, чмокнул ее. Получилось — в уголок губ. Молчанова засмеялась и сказала:

— Ну и ладно. Пусть это будет тебе за вкусный шашлык и вино.

— Вы там руки моете или что? — укоризненно спросила стоявшая неподалеку Зоя.

— Знаешь, Зоя, — почесал затылок Васильев, — Хотелось бы — «или что», но с вами каши не сваришь.

Когда Зойка встала на место подруги, оказалось, что присесть на корточки она толком не может: форменная юбка не давала.

— Придется тебе, Зоинька, либо с грязными руками ходить, либо юбку приподнять, — ехидно усмехнулся Сергей.

— Ну, с грязными руками ходить как-то некрасиво, — хмыкнула та, — И юбку-то приподнять… Руки-то грязные!

— Доверишь это дело мне? — снизу уставился на женщину нахал.

— Н-у-у… А тебе так и хочется ее задрать, признайся.

— Признаюсь: очень хочется! — согласился Васильев.

— Ну ладно, разрешаю, — величаво наклонила голову Зойка, — Но в пределах разумного!

«Блин! И все-таки Зойка мне больше нравится: какие у нее ляжки, а? Эти бы ляжки, да мне на плечи. Полные, ровные, красивые ноги!».

Если от Молчановой пахло шашлыком, вином и немного духами, то от Зойки, кроме всего перечисленного, еще и теплым запахом женщины — одуряюще.

— Смотри, как бы конфуз не случился, — негромко засмеялась Болотова.

— Что ты сейчас имеешь в виду? Эрекцию? Так — уже! — буркнул Серега.

— Да ты что, правда? — приподняла бровь Зоя, — Смотри-ка ты… Молодой еще. Тебе голую пятку покажи и все — готов.

— М-да… А здесь вон какие ножки показывают. Не обкончаться бы… — прошипел он.

Но Болотова не возмутилась, вопреки его ожиданиям, а рассмеялась.

— А теперь снова поправляй юбку, — кивнула она, выпрямившись, — Руки-то у меня — мокрые.

— Сейчас… — согласился Васильев, вынул носовой платок из заднего кармана бриджей, тщательно вытер каждый палец, все это время демонстративно разглядывая «щикарные» ножки Болотовой, открытые до середины бедра, — Вот! Теперь я готов к выполнению этой ответственной и, прямо скажем — непростой — миссии.

И он, подхватив подол, медленно, проводя руками по гладкой коже ног, опустил юбку на положенное ей место.

Танька, молча наблюдавшая за всем этим, рассмеялась негромко:

— Не заиграться бы нам, Зоя, с этим юношей. Не дай бог, кто увидит, сплетен будет — не переслушать. Мне-то ладно — с меня как с гуся вода, да и разведена я… А вот тебе как быть?

Болотова, с улыбкой глядя Сереге в глаза, легкомысленно фыркнула:

— А что было? Ничего и не было. Подумаешь, шашлыки поели, вина выпили…

Из-под горы было выбираться непросто. Один Васильев выскочил бы отсюда не запыхавшись, но с двумя этими красотками… Уцепились ему под руки с обеих сторон:

«У нас — юбки, каблуки, ножки… Сережа! Вытаскивай нас отсюда!».

Не успели вернуться на стадион, где уже вовсю проходили состязания по легкой атлетике, как наткнулись на Мельника, который — с места в карьер, принялся наезжать:

— Ну и куда вы пропали, спрашивается? Все службу несут, а их — нет и нет.

— Петрович! — возмутилась Молчанова, — Да мы отошли-то всего на двадцать минут. Шашлыков купили да в сторонке поели. Голодные же с самого утра.

— Шашлыков, да? — недоверчиво переспросил начальник, — И без вина, что ли?

При этом с прищуром уставился почему-то именно на Серегу.

— Дыхнуть? — изобразил готовность Васильев.

— Ладно… — отмахнулся Мельник, — Тогда вот что… Там, в роще, наших хватает, а вы будьте здесь, возле трибун.

— Вот и славно! — буркнула Зойка, вслед уходящему руководству — А мы на трибунах посидим, соревнования посмотрим.

По мнению Васильева, посмотреть было на что. Точнее, на кого. Нет, далеко не все из участниц были писанными красавицами, очень далеко не все. Но вот некоторые из них выглядели куда выигрышнее остальных: форма на них была другой, да и сразу было понятно, что девушки бегать — прыгать умеют. Одетые в короткие трусики — здесь Васильев пожалел, что не пришла еще пора синтетических спортивных трусов типа купальных плавок, в ладные футболки, подчеркивающие фигуры, они были привлекательны. Пусть не у всех были идеальные фигуры, но в чем они были похожи — ножки у всех были спортивные, ровные и загорелые.

— Так эти девчонки — наши «сборницы», из команды района. Они же только что с «Королевы» приехали, а до этого к ней готовились. Видишь, как загорели на тренировках? — объясняла ему Зоя, — Вон та, белобрысая — это Лариска Бауэр, наша гордость района. Спринтерша, до четырехсот метров ей в области соперниц мало. Ее даже в сборную области звали, но эта дурочка сразу после техникума выскочила замуж. А теперь — какой ей спорт? Муж разве будет отпускать на сборы и соревнования?

Светло-русая, с хвостом рыжеватых волос на затылке высокая девушка была и впрямь хороша: в отличие от многих, блистала не только красотой спортивных загорелых ног, но и фигурой в целом. Отличная попа, тонкая талия, грудь — очень даже!

«Да и на мордашку она красива. На Кристину Орбакайте в лучшие годы чем-то походит!».

— А на этих, Сережа, даже не смотри, — засмеялась Танька, заметив, как Васильев впился взглядом в участниц эстафеты, — Они совсем молоденькие. Верка Чернышева — ей, по-моему, пятнадцать всего; Наташка Селицкая — вообще, как бы не четырнадцать. Вот Лена Бородина, та — да, взросленькая. Девятнадцать уже исполнилось.

Женщины принялись комментировать, знакомить Серегу с местными спортивными «звездочками».

— Х-м-м… А откуда вы всех их знаете? — удивился парень.

— Да как сказать… По-разному. У Чернышевой брат у нас на учете стоит, воришка. Наташка Селицкая рядом со мной живет. А Бородина сама к нам на учет чуть не попала.

— Ворует, что ли? — удивился Сергей, разглядывая очередную красотку с фигуркой статуэтки, правда, с учетом все же спортивного телосложения этой статуи.

— Нет, не ворует. Драчунья у нас Лена, — пояснила Молчанова.

— Что — правда? — опешил Васильев.

— Угу… У них компашка собралась, девки — одна другой «краше». Вот эта Бородина, потом… В-о-о-н, видишь, темноволосая девчонка? Светка Дмитриева. Ей восемнадцать уже. На учете у нас стояла. Тоже за драку. Так что на танцульках этих фифочек приходится частенько отгонять от приезжих студенток.

Болотова внесла свое видение проблемы:

— Они спортсменки, то есть характер имеют. Сам понимаешь: в спорте без характера — никуда. А так как занимаются спортом вполне успешно — на уровне области, то и носик у них задрался от чувства собственной важности. Резкие девки: и за словом в карман не лезут, и в волосы сопернице вцепиться — только дай!

«Красивые девчонки. В самом деле — красивые. А про характер спортсменок — не мне рассказывать: сколько знакомых у меня было, да и жена Галка — из них же!».

— Ну хватит, Тань, ему девок комментировать, — засмеялась Болотова, — А то у него и так уже штаны скоро прорвутся. Сереж… А вот у меня вопрос… Может быть, немного откровенный, но все же… А ты что же — такой… Как бы это…

— Озабоченный! — хихикнула Молчанова.

— Ты, правда, такой, не придуриваешься? — обе женщины уставились на парня.

Васильев почесал затылок, вздохнул, потом вытащил сигареты и закурил — благо трибуны были открыты со всех сторон, и дым сразу же улетучивался.

— Вот что вам сказать на такой вопрос? — Серега глубокомысленно помолчал, — Ладно… Давайте-ка подойдем с научной точки зрения. У вас обеих высшее образование, у меня — среднее специальное, но есть в планах его повысить. То есть, мы с вами почти, мля, интеллигентные люди…

Танька рассмеялась, повторила:

— Интеллигентные, мля, люди…

— Ага… Начну издалека: вам знакома такая школьная и вузовская дисциплина как анатомия? А, ну да, вы же обе — «филушки», о чем я спрашиваю? — намекая на гуманитарный, тем более — филологический склад ума собеседниц, фыркнул Сергей.

Молчанова возмущенно пихнула его вбок:

— Вообще-то, что я, что Зоя, школу окончили с золотыми медалями.

— Это ни о чем не говорит. Бывает так, что отличники ту же анатомию знают в лучшем случае на тройку, и какая-нибудь сельская медсестра, с тройками закончившая медучилище, даст этим знайкам-зазнайкам приличную фору. Так вот… О чем я? То есть, в общем — строение человеческого тела вы боль-мень представляете, да?

Здесь уж его ущипнула за другой бок Болотова.

— Ладно… Опустим. Что хочу сказать? То ли господь Бог, то ли матушка-природа — здесь версии сильно разнятся, создали человека. По сути, человек — то же самое животное, просто по божьей задумке или в процессе эволюции, сие животное приобрело разум. Х-м-м… Но некоторые, похоже, остались без него… Ладно, пойдем дальше! Так вот… Мы животные. А что сказал товарищ бог? Он сказал: плодитесь и размножайтесь. И в человеке это заложено изначально: дорос до определенного возраста — все — в башке щелкнуло: «Пора!». И никуда от этого не деться. К тому же репродуктивный возраст, он очень короткий — ну что там те двадцать — тридцать лет? Мелькнут — не заметишь. А программа-то — заложена, ее выполнять надо. Вот и стремится все живое к этому самому… Слышали такое похабное стихотворение: «Ебется вошь, ебется гнида, ебется бабка Степанида!». Грубо, конечно, но суть дела передает верно.

Искоса Васильев видел, что женщины вовсю веселятся от такой подачи научного материала.

«Ну и пусть!».

— Так вот… Я и выполняю программу, заложенную в меня природой. Про бога вспоминать не будет — я же все-таки комсомолец.

— Так там же речь шла о размножении… — попыталась возразить Болотова.

— Я тренируюсь! — со взмахом руки отмел нападки Сергей, — Ты как спортсменка должна помнить, что без тренировок нельзя показать хоть сколь бы то ни было приличного результата.

— А почему с разными…

— Разные тренировочные снаряды пропорционально и правильно формируют спортивные навыки, гармонично развивают тело спортсмена.

Танька откровенно хохотала:

— Нет, ты посмотри, Зоя, у него готов ответ на все вопросы. Вот же…

— Кобель! — припечатала Болотова.

— На том и стоим! — гордо кивнул Серега, — Но я бы сказал: гусар. Вам все равно, а мне приятно.

— Гусар… — смеялись женщины, а Васильев подумал:

«А чего? Гусаром мне тоже бывать приходилось!».

— Эх, мне бы сейчас гитару, я бы вам одну песню спел: вспомнилась к месту… — мечтательно произнес Сергей.

— А ты что — играешь на гитаре? — удивились женщины, спросив чуть не в унисон.

— А что в том странного, сударыни? — несколько оскорбленным тоном протянул Серега.

Вино ли выпитое было тому виной, или общество двух красивых женщин, но Васильева ощутимо несло.

— Т-а-а-к… — задумалась Татьяна, — Сидите здесь, сейчас мы это проверим. Только вздумай соврать!

Подскочила, намереваясь куда-то бежать…

— Ты куда? — спросила Болотова.

— Там в роще наши из ДК собираются выступать, у них точно лишняя гитара найдется, — и унеслась, сверкая голыми коленками.

Зоя поглядывала на парня:

— Ты точно умеешь играть? Не боишься опозориться? Все же люди вокруг.

— А зачем Таня убежала за гитарой? — пожал плечами Васильев.

— Похоже, осадить она тебя хочет, а то сильно уж хорош показался, — хмыкнула женщина.

— Ну-у-у… Это ей вряд ли удастся. Кстати… Зоя! Я ведь не шутил, по поводу массажа.

Сергей уже «осмотрел» Болотову взглядом «лекаря»: колени, голеностоп, локти — светились розовым, то есть какое-то воспаление имело место. Не понравился Сергею и позвоночник женщины — в районе крестца, ну и что-то с мочеполовой системой: там вообще розовый отдавал в красноту.

— Сергей… Таким, вообще-то, не шутят, — пробормотала женщина.

— А я сейчас и не шучу. У меня действительно был опыт успешного излечения людей.

— Массажем? — недоверчиво хмыкнула Зоя.

— Для простоты понимания — пусть будет массаж. Но там сложнее… Есть такие врачеватели, их по-разному называют… На Востоке они чаще встречаются, там люди меньше доверяют обычной медицине, больше полагаются на таких вот…

— Шарлатанов?

— Да как хочешь назови, но если результат есть, и он положительный — то какая тебе разница? — пожал плечами Сергей.

— Надо подумать… А если… А если я решусь — где это можно будет попробовать?

— Где? Не знаю. Надо, чтобы об этом поменьше людей знало. Но, если ты мне не доверяешь, возьми с собой Таню. Она, надеюсь, болтать не будет? А так… Массажный стол бы, конечно, но где его взять?

— У меня знакомая есть, в спортивном диспансере…

— М-да… Еще один человек будет знать.

— Она моя родственница. Если я попрошу у нее ключ? По вечерам…

— Согласен. Имей в виду: нужно не менее десяти сеансов массажа. По три сеанса в неделю…

— Тогда… Тогда я поговорю с Танькой и родственницей… А как ты узнал, что я лечусь? Танька сказала, да?

Васильев хмыкнул, покачал головой:

— Зоя, я «вижу», понимаешь? Вижу. Не глазами. У тебя сейчас немного ноют колени, щиколотки. Чуть меньше — локти. И сильнее — вон там, внизу живота.

Болотова закусила губу, помолчала.

— А если получится? То, что я буду должна…

Сергей покосился с улыбкой, почесал кончик носа.

— Ага… Я так примерно и представляла, — понятливо кивнула Зоя.

— Но, если не хочешь, то, тогда — ничего. Вообще ничего. «Делай добро и кидай его в воду!». Слышала о таком?

Из-за угла трибуны показалась Молчанова с гитарой в руке.

— Сейчас тебе экзамен устраивать будут, — пробормотала Болотова.

— Вот тебе гитара, давай, играй! — ехидно усмехнувшись, протянула Танька ему инструмент.

Пожав плечами, Васильев, взяв в руки гитару, осмотрел её:

«„Ленинградка“. Не новая, но ухоженная. В общем-то, вполне рабочий вариант!».

Гитара была даже неплохо настроена, однако требовала небольшой подгонки под самого музыканта. Неторопливо возясь с колками, Сергей спросил у Молчановой:

— А ты сказала, что в ДК — ваши. Ты какое-то отношение имеешь к тому коллективу?

Татьяна пожала плечами:

— Я в детстве в «танцевалке» занималась. А лет с четырнадцати — в танцевальной студии народного ансамбля в ДК. Потом — институт, но когда вернулась, они меня иногда привлекают: танцевать уже не танцую, но то вечер какой-нибудь вести, то еще что-нибудь.

— Ага… Понятно. Ну-с, слушайте. Песня, правда, не про гусар, но где-то близко…

— Кавалергарда век недолог, но потому так сладок он.

Звучит труба, откинут полог и где-то слышен сабель звон.

Еще рокочет голос струнный, но командир уже в седле,

Не обещайте деве юной любови вечной на земле,

Не обещайте деве юной любови вечной на земле…

Васильев играл и пел, не обращая внимания на женщин, потому как сам внезапно почувствовал какую-то грусть по имевшемуся уже давненько сну. Как-то накатило на него вдруг желание вскочить в седло, с потягом и шелестом обнажить саблю и, разминая кисть и предплечье, «закатить» фланкировку: чтобы клинок пел-посвистывал у самого уха, чтобы конь горячий танцевал, перебирал ногами. А потом потянуть за узду, заставить скакуна подняться на дыбы: «Й-о-о-х-х-у-у! Й-а-а-х-х-а-а!».

«М-да… Впрочем, „йоху“ и „йаха“ — из другой оперы. Так же как индейский клич: „Х-и-и-юп-юп-юп-х-и-я-а-а!“. И в этом теле, не имея никаких навыков работы с клинком, я, скорее, уши себе отрежу, а с коня попросту свалюсь. Так что не будем и правда позориться. Но вот прямо свербёж какой-то начался: может узнать — где здесь есть конюшня с приличными верховыми лошадьми, попробовать, а?».

Васильев пришел в себя, посмотрел на женщин. Зойка сидела молчком, вся уйдя в задумчивый, светлый «романтик», а Танька, чуть насупившись, кивнула:

— Да, спорить не буду, умеешь. И поешь хорошо. А что это за песня?

Сергей пожал плечами: хрен его знает, написал ли уже Окуджава этот романс:

— Вроде бы Булат Окуджава написал. Слышал где-то…

Отсутствие вопросов — кто такой Окуджава, говорило, что таковой в этом мире присутствует.

— Спой еще что-нибудь. Я же не ради одной песни за гитарой бегала, — попросила Молчанова.

— Таня… Давай будем честными, да? Вообще-то, ты бегала, чтобы носом меня натыкать, а не песни слушать, — усмехнулся Сергей.

Танька легко согласилась:

— Ну да, была такая надежда. А то и впрямь, Сережка, какой-то ты… Прямо идеальный романтический молодой человек получаешься: высокий, спортивный, красивый, зараза… Вон глаза одни, чего стоят! Еще и поешь так… На язык, опять же, бойкий, перед женщинами не тушуешься, всегда найдешь что сказать. Юморной… Да и в работе хорош: без году неделя, а уже показал себя. Как будто вообще без недостатков…

— Это ты брось, Танюша! Недостатков у меня вагон и маленькая тележка, — засмеялся Васильев.

— Это какие же? — удивленно подняла бровь Молчанова.

— Х-м-м… Бабник я! Неисправимый и законченный бабник, — признался Сергей и даже голову склонил покаянно, — К супружеской жизни непригоден совсем. Н-у-у… По крайней мере, в ближайшие лет семь-восемь.

— Пока не нагуляется, — засмеялась Болотова, уставившись на парня, — А глаза и впрямь блядские, да, Таня?

Сергей, придуриваясь, ударил по струнам гитары и затянул:

— Наш Борька — бабник, и Сашка — бабник, и Серьга — бабник, бабник хоть куда! А кто не бабник, да кто не бабник? Да тот, кто женщины не видел никогда!

— Ну хватит уже, перестань! — прошипела Молчанова, — Вон уже люди оглядываются. Спой лучше еще что-нибудь хорошее.

— Х-м-м… Ладно, слушайте:

— Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала,

В расплавленных свечах мерцают зеркала,

Напрасные слова я выдохну устало.

Уже погас очаг, ты новый не зажгла…

«Ишь как их торкнуло-то! Зойка аж покачиваться начала, прикрыв глаза. Да и Танька что-то взгрустнула. Не, неправильно я поступаю. Такие концерты нужно давать один на один, тогда результат можно было бы прогнозировать. А так: в общественном месте, где люди вокруг, да и двое их… Ладно! Не будем ускорять процесс охмурения!».

Решив посмотреть, насколько женщины поддаются этим чарам, он еще затянул:

— Берега, берега, берег этот и тот,

Между ними река — моей жизни…

Между ними река, моей жизни течет,

От рожденья течет и до тризны…

Васильев покосился: нет, результат с Танькой и Зойкой был, здесь сомнений быть не могло, но вот побочный эффект — тоже присутствовал. Как-то незаметно оказалось, что неподалеку от них расположились те самые спортсменки, с загорелыми ногами, и сейчас тоже слушали его, чуть рты не пораскрывав.

«Невиноватая я! Он сам пришел!».

Однако нужно было заканчивать:

— А на том берегу — незабудки цветут

А на том берегу — звезд весенний салют

А на том берегу мой костер не погас

А на том берегу было все в первый раз…

Серега голосил раненым оленем, а сам раздумывал: хорошо ли, вот так привлекать к себе внимание местных красоток? С одной стороны — чё ж плохого? А с другой стороны… Казалось, что нужно было бы как-то… Плавнее, что ли. Взрывной рост количества поклонниц — он тоже, знаете ли, чреват разными неприятными последствиями. Потому нужно было как-то понизить градус «романтизьма». Но Васильев не нашел ничего умнее, как вспомнить песню того же Митяева:

— В городке периферийном отдает весна бензином,

Дремлет сладко замороченный народ.

И редеет мгла над трассой, на которой белой краской

Написал какой-то местный идиот…

— Вот же сволочь какая, да, Зоя? — прошипела, поглядывая по сторонам Танька, — Ты посмотри, как вокруг нас народ собирается. И в основном — одни девки!

Болотова засмеялась, прикрывшись рукой, негромко сказала:

— Серега! Ох и порвут тебя наши девки, прям на лоскутки порвут.

— М-да? — озадаченно почесал затылок Васильев, — Вообще-то, я вам пел, такого результата не ожидал.

— Все ты ожидал, поганец! — усмехнулась Зоя, — На результат и работал, только не учел, что, кроме нас, могут сомлеть и другие, кто рядом оказался.

Танька посмотрела по сторонам:

— Я такое только раз видела, когда Юрка Долгов в парке на скамейке пел. Девки за малым повизгивать от восторга не начали.

— Ладно. Учту: в следующий раз буду петь только для вас двоих, — кивнул Васильев, а сам подумал:

«Опять все тот же Долгов. Надо обязательно посмотреть на этого уникума!».

— Сереж… Спой что-нибудь нейтральное, что ли… Чтобы эти голоногие интерес потеряли, — покосилась на спортсменок Таня.

Сергей подумал, вздохнул:

— Детство босоногое мое помнит,

Как пекло от раскаленных крыш в полдень,

И весенний ветер надувал парус

Пахнущей морями простыни…

Неожиданно для него, откуда-то сзади подошли к трибунам и сели рядом Сысоев, Ложников и Сергиенко.

— Там, там высоко над землею кружит стая,

Если смотреть наверх — кружится голова.

И мне так легко, словно это я летаю,

И рядом только неба синева…

— Попросили же что-нибудь нейтральное, — пробурчала Молчанова, — А он снова завел… Душещипательную.

— А чего? Хорошая же песня! — удивился Ложников, — А я, Серега, и не знал, что ты такой артист. Мы с парнями смотрим — куда-то народ потянулся, слышим — поет кто-то, вот и решили посмотреть. А тут, оказывается, мой стажер концерт дает…

— Ладно… — задумался Сергей, — Что-нибудь менее глазощипательное и слезогонное… Вот как эта, например:

— Уна матина ми соль звельято,

О, белла, чао, белла, чао, белла чао, чао, чао…

Уна матина, ми сон звельято

Э хо тровато линвасор!

«М-да… А людей-то вокруг и впрямь прибавилось. Вот уж чего не ожидал. Нет, те длинноногие и загорелые — пусть. А вот остальные зачем?».

То, что нужно было заканчивать импровизированный концерт, Васильев понимал отчетливо: еще кто-нибудь из начальства сюда заглянет, а здесь — вона чё! Поэтому…

— Закончить наш небольшой концерт, уважаемые товарищи, я хотел бы шуточной песенкой. Песенка про пирата…

— Был пиратом жадный Билли,

Правда, Билли не любили

Ни матросы, ни пираты,

Ни детишки, ни родня…

Да… И не мог умерить Билли

Аппетиты крокодильи,

И чтоб Билли не побили,

Просто не было ни дня!

Потом Зойка попросила еще раз исполнить песенку про «жопу», и Васильев с удовольствием повеселил людей.

Закончилось все ожидаемого: зычным голосом Мельник позади Васильева протянул:

— Вон оно чего… А я-то думаю, что здесь за концерт такой… Вот товарищи — такие у нас участковые творческие работают. Но концерт надо заканчивать, ибо у нас и другой работы полно…

А когда люди потянулись от трибун, начальник прошипел Сереге:

— Ты чего тут устроил, артист? Нас сюда службу направили нести, а он песенки распевает.

Но за Серегу вступились коллеги, и Мельник сильно не злобствовал, лишь разогнал «посиделки»:

— Вечером в двадцать ноль-ноль, чтобы все были в горсаду. Народу там сегодня будет — масса. Потому, чтобы без опозданий мне!

— А в роще кто останется? — удивился кто-то.

— В роще остается всякий сброд: свободные смены «трезвяка», дежурки, КПЗ. «ОВОшники» их подстрахуют.

Возле мотоцикла, пока Васильев поправлял бриджи, поставив сапог на подножку, Зойка пребольно ущипнула его за ягодицу.

— Ай! Зой — ты чего? — опешил Сергей, потирая пострадавшее место.

— А задница мне твоя больно уж понравилась, — усмехнувшись, негромко призналась Болотова, — Прямо вот… Укусила бы! Крепкая такая, сбитая…

— Так укуси, кто ж запрещает-то? — хмыкнул Васильев.

— Поехали уже, Сережа… — вздохнула в ответ та.

Когда развез по домам коллег, Васильев, поглядев на часы, хмыкнул: в ресторан надо бы заскочить — тот шашлык уже явно переварился, и брюхо принялось поквакивать пока чуть слышно. А в ресторане был, однако — аншлаг, свободных мест не было ни одного. Светка, вся «в мыле», подумав, предложила:

— В банкетке сядешь?

Почему это небольшое помещение ресторана называли банкеткой, Васильев не знал, но бывать ему здесь в прошлой жизни приходилось: вот также, когда залы ресторана были полными, или же когда сама милицейская гулянка предполагала некую камерность — чтобы лишние глаза не высмотрели, чего не надо.

«К банкетному залу эта комната никакого отношения не имела, но — банкетка!».

Само помещение было довольно темным: единственное окно выходило на теневую сторону, к тому же перед окном этим в изобилии росли клены, а потому освещение изображали несколько электрических «рожков» по стенам, создавая эдакий интим.

Вдоль стен имелось несколько закрытых шкафов, где, как знал Сергей, хранилось различное имущество ресторана: скатерти и салфетки, полотенца и шторы. Здесь же в шкафах имелась и запасная посуда — на замену разбитой клиентами, либо — для проведения обширных, массовых мероприятий. Для организации «посиделок» здесь были пара столов, застеленных скатертями: один небольшой, стандартный на четверых, другой — существенно больше, человек на десяток. То есть, при желании в этом помещении вполне могли гулять человек десять-пятнадцать.

Чем еще была удобна банкетка? Через нее можно было пройти к служебному санузлу ресторана, где даже душевая кабинка имелась. С горячей водой, правда, не всегда было хорошо, но — что есть, то есть. Еще из маленького вестибюля слева от санузла был запасной выход во двор ресторана и гостиницы. То есть место по всех отношениях удобное: и прийти — уйти можно было незаметно, и посидеть приятственно, не привлекая внимания. Только не всегда его позволялось занимать: нужно было заранее договариваться с заведующей рестораном, и не всегда она была благосклонна.

«Тоже очень интересная дама: лет тридцати русская красавица, с толстой косой до пояса, а когда коса эта была скручена в узел и размещена на затылке, женщине волей-неволей приходилось ходить, чуть подав голову назад, эдак — нести себя гордо. На лицо Мария Васильевна была интересна, если не сказать — красива. Да и на фигуру… Может, чуть полновата, но только — совсем-совсем чуток. В это время она вообще „канает“ за одну из самых красивых женщин Кировска. И поговаривали, что она — „тили-тили“ с директором райпо Асланом Керимовым. Так это или нет, Васильев никогда не интересовался. Интереснее было другое: Сергей Николаевич в прошлом-будущем имел как-то один раз почти случайную связь с Машей. Просто так совпало: встретились на какой-то гулянке, пообщались, ну — поднабрались немного и… В общем, случайно все произошло и почему-то развития не получило. Хотя Васильев вспоминал, что как женщина Мария Васильевна была очень хороша!».

— А Мария как к этому отнесется? Взбучки тебе не будет? — побеспокоился о подружке Сергей.

— А мы у нее самой сейчас спросим: она мне сегодня помогает в зале работать — одна бы я не справилась, а Валька еще не вернулась, — ответила Светка.

На ловца и зверь бежит: в коридоре появилась хозяйка ресторана.

— Мария Васильевна! — обратилась к ней Митрохина, — Тут вот… Знакомый… Оголодал, а в зале посадить его негде. Можно в банкетке его обслужить?

«Обслужить в банкетке» прозвучало так двусмысленно, что Васильев еле сдержался, чтобы не прокомментировать заманчивое предложение. Мария тоже фыркнула, покосившись на оговорившуюся подчиненную:

— Ладно. Сейчас открою. А ты беги, там для третьего зала уже заказ готов, неси. Я Нинке сейчас скажу, чтобы она что-нибудь сообразила этому голодающему.

Сама же Мария Васильевна чуть задержалась, окинула взглядом парня: как будто мимолетным, но тем не менее, внимательным.

— Ага… Вот, значит, какой ты — Сережа Васильев. Ну и пройдоха: в городе меньше месяца, а уже девки о нем шепчутся. Ты смотри, Сергей, я своих девчонок в обиду не дам.

Васильеву такое начало знакомства не понравилось: штой-то его, как племенного бычка, разглядывают. Демонстративно оглядев с ног до головы директрису, качнул головой, как будто одобряя…

«А чего ее не одобрять-то? Вон она какая — кровь с молоком! Высокая, статная, грудь… х-м-м… отчетливая, попа ядреная и ноги полные, длинные. Прямо — съел бы, до того сдобная дама. И платье подобрано со вкусом: где надо облегает, что надо — подчеркивает!».

— А разве вам жаловались на меня, Мария Васильевна? Я, как мне кажется, наоборот — делаю все от меня зависящее, что девушкам вашим было хорошо. И вообще интересно… Как вы сказали: в городе я без году неделя, а слухи какие-то уже поползли…

— Ну, коллектив у нас маленький, мы друг друга ценим. А про обиды… Это на будущее, во избежание, так сказать…

«Во избежание… Как скажет тоже! И про маленький коллектив — шепчутся, значит, делятся впечатлениями. Бабы, что с них взять⁈ Кстати… Про маленький коллектив: официанток у них, стало быть, двое. Еще сама Мария, еще — повара, как минимум двое в смену. То есть, и правда — небольшой коллектив, человек шесть, семь!».

— Пить что-то будешь? — задержалась в дверях Мария, но встала так…

«Как будто подает себя — вот, смотри! Да нет вряд ли — что ей какой-то „околоточный“? Если слухи про директора райпо верные, то там фигура несоизмеримо выше, вполне сопоставимая с начальником милиции. Просто у нее это уже в крови, должно быть, выглядеть хорошо и уметь подать себя. Иначе как она стала бы в тридцать лет директором единственного ресторана в городе?».

— Нет, не буду, — с трудом оторвался от вида красивой женщины Сергей, — Мне на службу еще сегодня.

Мария Васильевна покачала головой:

— Кобель, как есть кобель. Всю ощупал взглядом, обшарил. Вас в милицию специально таких набирают, что ли?

— А лучше бы было, если бы в милиции были все сплошь импотенты? — Васильев не счел нужным прятать «зубки».

Женщина усмехнулась:

— Да нет, наверное, не лучше. Но уж и так… Как-то с перебором.

Поднос с пропитанием ему занесла молодая бабенка.

«Х-м-м… Скорее, девушка. Просто она такая — сдобненькая вся. А когда повара были худыми? Худой повар вызывает подозрения!».

— А ты, значит, Нина, да? — кивнул сам себе Сергей.

— Ага… — усмехнулась та, — А ты, значит, Сергей Васильев?

— Что — тоже наслышана уже? — фыркнул Васильев, — Надеюсь, только хорошее?

— Ну, интересно же: о ком эти кобылки шепчутся.

— Что — прямо меж собой шепчутся? — удивился Серега: «вроде бы не должно быть такого, Валька-то уехала, а со Светкой у меня позже было!».

— Да не… Не меж собой. Просто сначала Валька что-то такое хихикала, а потом Светка… Нахал, говорила, несусветный. И потом… Марья Васильевна ругалась: говорит, завелся сопляк блудливый, а девки меж собой лаяться будут.

«М-да… Репутация у меня, однако, складывается… И что — будет расстраиваться из-за этого? Да прямо там! А мы вот маслица в огонь подольем!».

— А ты, Ниночка, давно здесь работаешь? — медоточиво начал Серега.

— Третий год, — пожала плечами повариха.

— А с кем в смене?

— С Анькой. В смысле, с Аннуш, — присела на край стула девчонка.

— С Аннуш? Она что — армянка, что ли? — удивился Васильев.

— Ну да, — кивнула Нина, — Она почти в одно время со мной пришла работать.

— Х-м-м… Вы такие молодые и уже — повара? Обычно, как я слышал, постарше повара в ресторанах работают.

— Так, до нас ревизия же была, вот всех и разогнали. Тогда и Мария Васильевна сюда пришла, из райпо, с производства, и нас с девчонками на работу приняли.

— Обалдеть! — Серега пристально уставился на обтянутое белым халатом бедро поварихи, — Все такие молоденькие, все — красивые.

«А ведь у нее под халатом, кроме белья, ничего нет. У печей и котлов-то — попробуй покрутись! Не в фуфайках же им там работать!».

Неожиданно для Васильева повариха рассмеялась:

— Вот! Так и говорили — нахал и потаскун. На женщин не глядит, а взглядом раздевает, ощупывает.

— Ну, Ниночка… Понять-то меня можно: вон ты какая — сдобненькая вся, прямо руки сами тянутся потискать тебя…

Посмеиваясь, девушка поднялась и предупредила:

— Потискать, как же! Только попробуй — враз подносом по морде получишь.

— Что же мне так не везет в последнее время с этим делом, — пробормотал Серега, — Какие-то все сплошь недотроги попадаются.

— Вовсе не недотроги, — помотала головой Нина, — Только и так-то… Выбери одну и ублажай, а то — то одна, то — другая.

— Ну-у-у… Это же скучно — все время с одной. Хочется побольше и разных.

— Ладно, потаскун: лопай и выметайся. С тебя два рубля с полтиной, между прочим…

А поесть ему принесли очень даже неплохо: соляночка — с пылу с жару, шницель с отварной картошкой, салат печеночный, компот в небольшом графине. И маленький, граммов на сто пятьдесят, графинчик водки.

«Блин! Я же говорил, что не буду пить. Хотя… На часах сейчас только два часа дня, а на службу мне — к восьми. Если не пьянки ради, а аппетита для… Хлопну сейчас эти стописят, закушу плотненько, да в общаге еще пару часов прикемарить получится. Мало ли что там вечер нам приготовит? Решено! Так и поступим!».

После добротного сна Васильев обмылся возле бочки, имея в голове весьма каверзную мысль: а ну как Аська снова подглядывает? Девчонка не показывалась уже больше недели…

«Знает кошка, чью мясу съела! Ляпнула тогда какую-то ахинею про подружку, а — зачем, почему? Может, у красотки и впрямь с головой что-то не так? Х-м-м… Интересно — подглядывает или нет? Хотя вряд ли она сидит в своем огороде безвылазно, в ожидании, когда здесь Васильев стриптиз устроит!».

Надеть повседневную форму после парадки было все-таки приятно. Парадка — она, конечно, красивее, но — маркая же, зараза, донельзя. Все приходится сторожиться и помнить, чтобы не испачкаться раньше времени. А здесь — нормально и удобно. Васильев вообще бы «хэбэ» армейское надел, тем более что оно — серого милицейского цвета, но побоялся, что не поймут коллеги, а пуще того — начальство, такого авангардизма.

В этот раз на разводе личного состава, который привлекался к несению службу в горсаду, было куда больше народа: праздник все же, и руководство обоснованно опасалось «веселухи» на танцах. В горсаду и впрямь было… Не то чтобы яблоку негде упасть, но — многолюдно.

«Это что же? Если вся эта толпа попрется в „загон“ танцплощадки — поместятся ли? М-да уж!».

Сашка Сысоев с раздражением поглядывал на небо и негромко матерился:

— Ну, где этот «дружинник»? Ведь ходили тучки ближе к вечеру, точно ходили. И где они сейчас? А я так надеялся: брызнет дождик, и большая половина этой толпы рассосется по домам.

Васильев про себя улыбнулся:

«Точно! Дождь при проведении общественных мероприятий мы всегда называли „дружинником“. Очень уж он помогает сотрудникам милиции в деле „рассеивания“ больших масс народа!».

Но дождика все не было. А потом и Степа Городня огорошил участковых известием, что по его информации на танцы должна прибыть многочисленная «делегация» пристанских парней.

«Ну, мля… Повеселимся! А чё это ты так погрустнел, Васильев? В прошлые выходные сожалел, что танцы прошли мирно, все побороться с молодежной преступностью хотел. Вот тебе — сегодня будет повод отличиться. Но, блин, почему-то уже не хочется!».

Между тем толпы отдыхающих в парке все густели: гомонили очереди к ларькам, где продавали прохладительные напитки и выпечку; лавочки вдоль аллей были заполнены народом больше, чем могли вмещать; густые массы людей фланировали по аллеям. Не менее, чем к ларькам, простиралась и очереди к немногочисленным в горсаду аттракционам.

«Да, здесь пока не разбежаться в этом плане. В наличие только карусель „Вихрь“, да „лодочки“ — это для взрослых. Для малышей еще имеются качели и карусель, но туда, по понятным причинам, народ не рвется: и лошадки на карусели той мелковаты, и качели на детской площадке не дают нужного эффекта. Это потом, опять же — к восьмидесятому, к году Олимпиады появятся и автодром с электрическими машинками, и колесо обозрения, называемое просто: „чертово колесо“. Очень популярные аттракционы будут. Х-м-м… В начале девяностых и автодром, и „колесо“ спишут — якобы в связи с большим износом. Однако оба этих аттракциона вдруг появятся в одном из парков Тюмени. Наверное, по пути туда износ как-то уменьшился. Поганец был в то время директор парка, самый настоящий поганец, а отдел культуры райисполкома почему-то ему потворствовал. И взять ментам прохиндея-директора за жопу никто не позволил, а ведь если там покопать — точно много интересного всплыло бы!».

Васильев и сам не раз катался на «Вихре»: и с будущей супругой, и — позднее, уже с сыновьями. Казалось бы, что здесь такого? Сиденья, гнутые из толстой фанеры, три цепи, соединяющие эти сиденья с несущим кругом наверху. Скорость — не такая уж и большая, но позволяла механизму раскрутить цепи с сиденьями за малым не в горизонтальную плоскость. Визгу было с тех сидений — уши закладывало.

И «лодочки», и «Вихрь» пользовались несомненным спросом у отдыхающих: очередь, и немалая, здесь змеилась на пару десятков метров. Чем еще были интересны эти аттракционы у людей, кроме некоторой доли адреналина и веселья?

«Вон парни стоят и довольно щерятся!».

Тем, что и карусель, и «лодочки» позволяли оценить ножки местных красоток, а иной раз — даже нижнее белье. Именно поэтому парни так старательно разгоняли качели, добиваясь почти «солнышка» от этой конструкции.

«Все штанги сверху помяты от постоянных ударов о балку!».

Да и «Вихрь» преизрядно задирал подолы девчонок и молодых женщин.

«И что характерно: редкая скромница примется усиленно удерживать юбчонку от набегающего ветерка. Это такой дополнительный эффект от аттракциона — волнительно и парням, и девушкам!».

Громкие разговоры, смех, визг не позволили Васильеву сразу расслышать то, о чем говорил ему Пашка Сергиенко.

— Что-что? — прищурился Сергей.

— Давай, говорю, отойдем: поговорить надо! — мотнул Пашка головой в сторону одной из аллей.

Прогуливаясь, поглядывая по сторонам, отошли туда, где шумом не закладывало уши.

— Я говорю: Мельник готовит приказ о закреплении за тобой административного участка, — сказал Сергиенко.

— А, ну это хорошо! — кивнул Сергей, — Моя работа хотя бы в колею войдет, а то мотаюсь по всему городу, вроде бы и работы до хрена, а все — не моя.

— Вот я и хотел с тобой поговорить… Участок у нас пока свободен один — это поселки РТС и «дорстроя», то есть, все, что за Аяном.

— Угу… — согласился Васильев: тайны никто из этого не делал.

— Так-то участок этот большой, по протяженности я имею в виду. Организаций много… — Сергиенко почесал затылок.

— Паш… Да говори ты прямо, чего ты мнешься.

— Вот этот Мельник, нехороший человек, и решил меня перекинуть на этот участок, а тебя — поставить на мой, — с недовольством проворчал Пашка.

— А на хера? — удивился Сергей.

— Да вроде бы большеват он для тебя, как для молодого.

— Ну-у-у… Там же все больше частный сектор, так что если по населению взять, то твой немногим меньше.

— Так вот же! — с досадой махнул рукой Сергиенко.

Серега покосился на коллегу: было похоже, что имелись еще обстоятельства, отчего Пашка не хотел менять свою «землю», а Васильеву никогда не нравились недомолвки.

— Ты давай, колись, что там еще за нюансы? — усмехнулся он.

— Да какие нюансы? — решился наконец на откровенность участковый, — Х-м-м… У меня дружок есть — с детства дружим, в одном классе учились. Зовут его Сашка Фельдман.

— Ну и что? — не понял Сергей.

— Работает Сашка инженером в «Кировскэнерго».

— Паш! Ну чего из тебя слова приходится клешами тянуть? Говори давай!

— А директором в «Кировскэнерго» кто? Фельдман Николай Васильевич, то есть батя Сашкин. И у меня тут прямой интерес: Васильич меня знает с моих сопливых лет, и так как я дружок Сашкин, то пообещал он мне квартиру. У них как раз три трехэтажки заложены. Но для этого нужно, чтобы я продолжал оставаться участковым именно на земле, где расположена организация. Понимаешь? Трехкомнатная квартира года через два-три! А если Мельник перекинет меня на другой участок — все, аллес-пиздалес! Не сможет Фельдман-папа никак обосновать выделение мне квартиры, понял?

— Понял! — кивнул Сергей, — От меня что требуется?

— В понедельник на планерке давай заведем этот разговор: вроде как будто ты сам попросился.

Васильев немного поразмышлял:

«Х-м-м… То, что квартира обещана Пашке, она обещана именно ему. Мне ту квартиру никто не обещал. Потому моего здесь интереса нет вообще. Опять же, квартира, обещанная Сергиенко — „трешка“, потому как у него двое разнополых детей. А мне… Нет, ну, если представить, что вдруг выделят? Никто, конечно, не выделит, но… Светила бы мне только однокомнатная. А оно мне надо? Вообще, не надо! Я предпочту, задействуя связи и возможности бати, на найденные деньги домишко построить. Не сразу, само собой, а через несколько лет. Так что — почему бы и не согласится с Пашкой?».

Видимо, по-своему восприняв задумчивость Сергея, Пашка выдвинул другой довод:

— Если ты согласишься, я переговорю с директором педучилища, попрошу его, чтобы тебе комнату в общежитии выделили. Знаешь же, где я живу? Вот…

Общежитий в Кировске было немало. Были общаги предприятий и организаций, были общаги учебных заведений. Но все эти общежития были разными. Порой — очень разными. От простецкого и захудалого барака с удобствами во дворе, до вполне современных и благоустроенных общежитий. Но и среди боль-мень комфортных, тоже имелась разница. К примеру, общежитие сельхозтехникума, где доводилось проживать Васильеву в прежней жизни, было очень неплохим: новым, благоустроенным, но… Оно было коридорного типа. Что это значило? Что на весьма немалый коридор каждого этажа имелось по два санузла в разных концах коридора — туалет, умывальник и душевая комната, а также по две кухни на этаж. Неплохо? Вроде бы так, но на каждом этаже проживало человек по сто с лишним, потому неудобства с толкотней, очередями и прочими «удовольствиями» были заложены в проект изначально. Кроме того, оно было именно учебного заведения, значит — что? Правильно, подавляющим большинством населения общаги были «бурсаки» разной степени распиздяйности, шумности и «бардачности».

Пашкино же общежитие было, некоторым образом, блатным.

«Там какой-то „фильдеперсовый“ проект, чуть ли не ленинградский — система не коридорная, а блочная. То есть, на три или четыре комнаты — свой санузел, своя кухня. Куда удобнее, чем жопами толкаться в местах общего пользования. И не селят туда кого попало: тоже своего рода блатным нужно быть. Там все больше народ взрослый, семейный и даже степенный!».

— Это, конечно, здорово, — протянул с сомнением Сергей, — Но с какого перепуга директор «педа» меня согласится заселить? Насколько я понял, в вашу общагу селятся только работники самого «педа» и очень редкие исключения, те, за кого просят чуть ли не с райкома и райисполкома. И ты сам туда никак не попал бы, если бы твоя Светлана не была преподом в училище.

— Так и есть, — согласился Пашка, — Но… Директор там… Как бы помягче выразиться? В общем, он больше щеки надувает, чем руководит. А так-то — по сути — тряпка. Он же из комсомольцев местных: думал делать карьеру в райкоме комсомола, дошел до второго секретаря, а потом его обошел на повороте его же дружок — Миша Семашко. Вот где хохол хитрый! Посмотришь — рубаха-парень, краснобай и душевнейший человек, а на самом деле…

Михаила Сергеевича Семашко Васильев помнил по прошлой жизни, и память эта свидетельствовала о «главном» комсомольце района совсем не комплиментарно: мало того, что тезка «меченого», Семашко и по поведению был почти точной копией «главпаскуды»: мягко стелил, да…

«Уже будучи инструктором райкома партии, Миша смог „отскочить“ в девяноста первом, да так отскочил, что стал депутатом райсовета, приватизировал парочку предприятий. Впоследствии что-то распродал, что-то оставил, но сварганил под себя базу: транспорт, несколько магазинов из тех, что поновее и попригляднее, парочку административных зданий. Империя, не империя, но торговое предприятие у Семашко получилось крепким: не только продажа всего и вся, но и коптильный цех, пара пекарен, что-то еще. И на глаза людям Семашко старался не лезть, на вершины районной власти не стремился, на шикарных авто не ездил, тихо кропал свою копеечку, однако квартиры в Тюмени, в Москве и особнячок в Сочи прохиндей со временем заимел!».

— Вот и поставили Березина Толю руководить педучилищем в качестве отступного, чтобы и человека своего не обижать, и скандал не длить. А директор-то из него — как из говна пуля: он же только говорить умеет, а здесь хозяйственником и администратором нужно быть, — продолжал объяснять Пашка.

'А про что он рассказывал? А-а-а… Понял. У второго секретаря Анатолия Березина в райкоме комсомола были вроде как чувства к инструктору этого же райкома Скайдрите Озолиня, которая потом вдруг стала Светланой Озолиной. И даже наличие жены и ребенка у Толика, сей роман не останавливало.

Помню такую, и правда — красавица девка. Она незадолго до развала Союза станет вторым секретарем райкома партии. Вот же как бывает: Семашко в то время был вроде бы простым инструктором, а его бывшая подчиненная — вторым секретарем. Но Миша по своему весу к концу восьмидесятых все же поглавнее и поважнее был. Светка после второго пришествия капитализма на Русь «перекрасилась» и стала заместителем Главы района, курирующим вопросы «социалки». Опять же… Х-м-м… Ну что уж теперь? Из песни слов не выкинуть: Света и в комсомоле, и позднее — в райкоме партии отвечала за «душевный прием» разных приезжающих «начальников» и комиссий. Сначала сама отвечала, именно — в полном объеме, а, точнее — в полный рост, как правило — в горизонтальном положении, а потом — с помощью нескольких специально подобранных молодых девчонок. Осуждаю ли я такие дела? Да нет, не осуждаю, так издревле на Руси повелось: приехал барин, надо его встретить и приветить, чтобы удоволен был всем и полностью — размещением, питанием и дополнительным благоустройством. И развлечениями. А что у нас в Сибири за развлечения? Охота, рыбалка, реже — на лыжах и снегоходах «покатушки». Ну и баня, само собой!

Насколько помню, у «комсомольцев» для этих дел еще одна девица была: Альфия Шугурова. Красивая татарочка: невысокая ростом, но очень привлекательная — фигура «песочные часы», ладный попец, улыбчивая мордашка и ловко подвязанный язык.

М-да… Язык у нее и впрямь был ловок. Почему знаю? А меня, то есть, Серегу Васильева, после возвращения из Тюмени с какого-то перепуга вдруг делегировали в райком комсомола. Это на последнем-то году комсомольского возраста! Но Васильев об этом не пожалел: работы по этой линии было не особо много, больше «говорильней» занимались, но нужные знакомства приобрел. Вот и с Альфией… К-х-м-м… Различные мероприятия готовили, а в процессе подготовки… Ага. К Светке тогда подобраться не удалось — она уже повыше летала, в смысле — повыше начальников «обслуживала».

Опять же… Именно Васильев в середине восьмидесятых вытащил красивую задницу Озолиной и той же Альфии из немалого скандала: в очередной раз, принимая из Тюмени делегацию каких-то то ли «югов», то ли венгров, ублажая их на базе «Лесное озеро», девки, сами того не желая, оказались втянуты в скандал — один из гостей перепил и в процессе развлечений «бахнул» из двустволки в морду одного из сопровождающих. Хорошо, что дистанция была приличная, осыпь дроби значительной, потому обошлось без трупа, и, как оказалось, позднее, даже без серьезных телесных повреждений: привезенный в качестве «убиенного» в больницу, сопровождающий был попросту мертвецки пьян, но не бездыханен.

Васильев в тот день дежурил, потому, когда в отдел позвонил «второй» из райкома, выехал вместе с последним сначала в больницу, а потом и на место происшествия. Опергруппу не направляли — дело сначала показалось совсем «тухлым» и даже в какой-то мере — политическим: случись действительно труп, головы могли полететь у многих. Почему «комитетчики» сюда не впряглись? А они и впряглись поначалу, но поняв, что «труп» благополучно лежит в палате и похрапывает-попердывает, поморщились от «фана», идущего от пострадавшего, и уехали, сославшись на неотложные дела.

Картина, открывшаяся их глазам на базе, была довольно неприглядной: разной степени «напоенности» тушки, валяющиеся то тут, то там, расхристанная полупьяная Альфия, которая и вызвала помощь после происшедшего, и Светка, сопящая на кровати в художественном беспорядке в компании двух гостей из ближнего зарубежья. Все они были в полнейшем «неглиже», если так можно выразиться.

«Второй» тогда смачно плюнул, покосился на Васильева и хмуро спросил:

— Ты точно все сможешь грамотно разложить? Чтобы ни одна блядь не заподозрила.

— Обижаете, товарищ секретарь, — протянул Серега, — В материале все будет подано так, что был простой несчастный случай на охоте: стрельнул мужчина в камыши на звук, а там пьяный товарищ «хезал». Телесняки здесь — минимальны, там больше вреда от дозы принятого алкоголя, чем от свинцовой припарки. Так что, все будет — комар носа не подточит.

— Ладно… Тогда оставайся здесь с этими… Я сейчас в Кировск вернусь и отправлю за вами «РАФик». И еще раз — никаких мадьяр здесь не было совсем, понял?

Васильев кинул «лапу к уху» и все сделал как надо.

«Может, поэтому мы с Галкой вскорости „двушку“ получили?».

— Извини, отвлекся, — пожал плечами Васильев, — Что ты говоришь?

Повод отвлечься был: сначала с пролетающего в нескольких метрах от ментов кресла карусели им помахала рукой красивая девчонка, а со следующего — не менее красивая, но другая девчонка показала им язык.

«Х-м-м… Так это же… Эти… Как их там? Бородина Лена и Светлана Дмитриева — красотки-спортсменки со стадиона. Ишь, что выкаблучивают!».

Сергиенко тоже проводил взглядом девчонок, чьи оголенные ветерком ножки были весьма привлекательны, хмыкнул:

— Девки, конечно, огонь. Но я все-таки предпочитаю женщин постарше: у тех уже что-то в голове есть, не одна только буйная юность и дурь залихватская. Хотя… Ты же не женат, потому — можно! А говорю я вот что… Есть в педучилище люди, которые, если их заинтересовать, надавят на директора.

— Заинтересовать — это… — Васильев потер палец о палец.

— Нет, не это. К примеру, там очень даже толковый завхоз — Котов Тимофей Яковлевич. В его хозяйстве постоянно что-то требуется, чего так просто не достать. Недавно был свидетелем того, что он, завхоз, то есть, сетовал на необходимость замены нескольких унитазов. А у тебя отец — где работает? Правильно, в мехколонне при строительно-монтажном управлении. Что же он — парочку унитазов не сможет сделать? Да много чего требуется: тот же цемент, плитка… Еще что-то. Если согласишься, встретимся с Яковлевичем и обговорим. Ну как?

— Согласен! — кивнул Сергей.

Он уже давно в душе согласился с Пашкой. Более того, ему самому было выгодно это дельце: оставаться в гостинице коммунхоза сверх необходимого совсем не улыбалось.

— Х-м-м… Отлично! — повеселел Пашка, — Тогда я завтра же переговорю с Котовым. Представь: напротив меня как раз с месяц назад освободилась комната, небольшая, но очень хорошая. И — на одного проживающего!

— Паш… — вдруг подумал Васильев, — А это… А девушку туда можно будет привести? Как там с пропускным режимом?

Сергиенко почесал затылок:

— Вообще-то, в этот корпус отдельный вход, и вахтерша там не сидит. То есть, привести — можно. Только осторожно: у нас в блоке семейные живут: это я и Жорка Салкин, тоже с семьей. Почему осторожно? Бордельеро все же устраивать не стоит: просто-напросто наши жены могут возмутиться. Да и ребятишки, опять же…

— Паш! Ну чего ты? Разве ж я этого не понимаю? Тихо-мирно пришли, посидели чутка, потрахались и разбежались поутру.

Сергиенко хмыкнул, задумался.

«Похоже, он уже начал сомневаться — нужен ли ему самому такой сосед. А что поделать? Жизнь, она такая: мне же нужно будет как-то „разгружаться“, я совсем не монах!».

Тем временем контингент отдыхающих в парке людей несколько поменялся: исчезли парочки и компании людей зрелых, совсем пропали семьи с ребятишками. Начало понемногу смеркаться. Когда Васильев с Сергиенко вышли на центральную аллею, их внимание привлекла сценка: Сашка Сысоев что-то раздраженно высказывал молодому мужику лет двадцати пяти. Собеседник Сысоева был довольно примечательной личностью: он был больше похож либо на медведя, либо на орангутанга — мощный торс, коротковатые ноги и руки, повисшие чуть не до коленей, но на лицо «орангутанг» оказался вполне нормальным, даже симпатичным в чем-то мужиком. С добродушной улыбкой тот выслушивал какую-то отповедь Сысоева и отмахивал головой в несогласии.

— И-би-и-т-твою-мать! — сморщился Пашка.

— Чего это? — не понял Васильев.

— Это же Гриня Степанов, — кивнул на мужика Сергиенко.

— И, о чем это говорит? — уставился на коллегу Сергей.

— Григорий Степанов сам по себе мужик неплохой, — принялся разъяснять «молодому» Пашка, — Но! Живет он на пристани, работает в порту бригадиром сварщиков. Он там у пристанских кем-то вроде шерифа на Диком Западе — разруливает всякое-разное.

— И что?

— Если Гриня пришел отдохнуть в горсад, значит, через некоторое время здесь появятся человек пятнадцать, а то и двадцать тамошних придурков. Значит — что? Значит, сегодня на танцах будет «веселуха» в полный рост.

— Ну да… А как пресечь? Не выгонишь же их превентивно. Что же они, не граждане наши, что ли, чтобы их в горсад не пускать? — вслух задумался Сергей.

— Так о чем и речь! — цыкнул Сергиенко, — Вот Сашка сейчас, похоже, и пытается убедить Гриню уйти подобру-поздорову. А тот еще и «кобылу» свою сюда притащил.

— Какую кобылу? — снова не понял Васильев.

— Да женушку свою, мать ее… Точнее, это она Гриню сюда притащила — рупь за сто! Вон, видишь, стоит красотка…

В нескольких метрах от спорщиков и впрямь стояла молодая женщина из разряда «очень даже ничего». Невысокая ростом, но с явно видимой грудью, тонкой талией, отчего высокая, ладная попа красотки выделялась более отчетливо. И одета женщина была недешево, видимо, муж не скупился на наряды своей супруге: совсем недлинная юбка, открывающая взгляду крепкие, красивые ножки, модная с принтом блузка, только-только входящие в моду туфли на дурацкой платформе и массивном каблуке.

«На мордашку… Ну-у-у… Симпатичная. Какое у нее выражение лица… Х-м-м… Задорное. Как будто говорит: „А чего это вы — разве не рады нам?“».

— Ты на Ленку не смотри так оценивающе, — засмеялся Пашка, — А то Гриня может негативно среагировать. Он ревнивый — жуть! Что, впрочем, не мешает Ленке периодически ходить налево. Здесь, знаешь как… Эта сучка считает, что проблемы ее ебарей — это сугубо их личные проблемы: Гришка-то ее пальцем не тронет, а вот мужику запросто рыло назад завернет.

— Странно, а чего так? — удивился Васильев, — Понятно же, что сучка не захочет — кобелек не вскочит. Тут в первую очередь нужно бабе претензии предъявлять…

— Это тебе понятно, Серый. А Грине — непонятно. Бывает же так: здоровый, неглупый, работящий мужик, а вот выбрал же… Он, похоже, ее любит. Ее и ребятишек: их у Степановых двое.

— А она — что, прямо вот: блядь блядью? — уточнил Серега.

«А дамочка — очень даже ничего, если присмотреться!».

— Ну, я бы так не сказал, — признался Сергиенко, — Но есть, есть мужики, которые с ней «чих-пых». К примеру — некоторые из наших оперов.

— Еще раз объясни: этот Степанов типа бугор у пристанских?

— Ну как сказать… Вроде нет, не бугор, но несомненный авторитет. Гриня там полпристани может отбуцкать, силища у него неимоверная, и удар он держит — как тот носорог. Кстати, а супружница его — в авторитете у пристанских девок. Тоже… Драчунья была по молодости — что ты! Да и сейчас приглядывать за ней надо, как бы что не случилось. Она, если не сама, то руками пристанских девок любой космы выдерет. О! А вот те же Ленка Бородина и Светка Дмитриевна — пристанские и в рот Гришкиной жене заглядывают.

— М-да… Как у вас тут все непросто, — посетовал Васильев, — Сколько же здесь прожить надо, чтобы понять все эти перипетии…

Сергиенко рассмеялся и хлопнул Сергея по плечу:

— Ничё… Постепенно разберешься.

Меж тем переговоры Сысоева и Грини окончились ничем: под ручку с женой человек-орангутанг двинул в сторону танцплощадки. Следом за ним… Нет, не строем, и даже не толпой, а несколькими, как будто отдельными стайками, потянулись разновозрастные пацаны: от шестнадцати — семнадцати и до двадцати с небольшим лет.

Васильев, прищурившись, осматривал пристанскую гопоту.

«Вроде бы все те же парни, что и везде, но уж больно усмешечки у них пакостные, и глаза наглые!».

— Паш… А чего мы их не прошмонали? — Васильев задумчиво проводил взглядом пристанских, — Может у них железо на кармане?

Сергиенко почесал затылок, сдвинув на лоб фуражку:

— Ну, ножей у них точно при себе нет: они же не совсем ебнутые — в горсад с ножами прийти.

— Ага, ножей нет, а цепи, кастеты и прочая трихомудия? — засомневался Сергей.

— С одной стороны — правильно: обшмонать их надо бы, но с другой? Не будем же мы тут цирк устраивать со шмоном, на потеху публике. Да и крик начнется: типа «Жандармы! Что вы творите⁈». Придется профилактировать по ходу дела.

Этим они и занялись, по договоренности с остальными участковыми: где только видели пристанских парней, предлагали отойти в сторонку и якобы побеседовать. В процессе беседы ненавязчиво проверяли карманы, предлагали задрать штанины…

«И почти сразу же, поняв, чем занимаются менты, следом за нами двинула эта парочка: Гриня с супругой!».

— А чего вы их трясете? — начал было Степанов, но замолчал, когда Пашка спросил: может ли сам Гриня поручиться, что у его земляков нет ничего запрещенного?

После этого Гриня молчал, а когда у одного парнишки лет шестнадцати на вид, под штаниной обнаружился кусок нетолстой цепи сантиметров шестидесяти длиной, то сам залепил «бойцу» звонкую оплеуху.

— Гриш… Ну чего ты мальчика тиранишь? — негромко остановила супруга мадам Степанова, — Это же понятно, что парень нес ее для самообороны: здесь, в центре, все такие хулиганы…

«Эгей! Похоже, что всем рулит как раз-таки эта симпатичная дамочка. Прямо какая-то „мадам Вонг“!».

Уже отпуская очередную парочку гопников, Васильев, как будто шутя, внешней стороной ладони несильно шлепнул одного из них по животу.

— А ну-ка — стоять! — рявкнул он.

Как и предполагалось, под рубахой обнаружилась небольшая резиновая грелка, притянутая к телу поясным ремнем.

— Самогон! — хмыкнул Сергиенко, открутив пробку и понюхав, — Выливай сам — вон в урну.

Улучив момент, когда супруг отвлекся «на поздороваться» со знакомыми, «мадам Вонг» негромко спросила у Васильева:

— А ты чего такой ретивый? Молодой, да? Только что устроился в мусарню?

Сергей промолчал, но тщательно, даже демонстративно обшарил взглядом молодую женщину. Нахально, судя по всему, получилось.

— И как? — усмехнулась та.

— Во! — показал ей большой палец Серега.

— Ты смотри, «ментик», как бы мой Гриня такой взгляд не увидел, — усмехнулась красотка, — Он же не посмотрит, что ты в форме: в рыло вполне может влезть.

— Даже менту в форме? Он что у тебя — безголовый? Или на киче давно не сидел? — не поверил Сергей.

— А Гришенька у меня вообще не судимый — он добрый. Но меня сильно любит и потому ревнует.

— Ну, скажем так — в рыло влезть мне не так-то просто, — хмыкнул «ментик», — Но тогда — если он ревнив — почему вы на танцы пришли, и почему ты так… х-м-м… красиво одета?

Гражданка Степанова демонстративно:

— Говорю же — любит меня. А мне что — мешок на себя напялить?

И увидев, что ее благоверный закончил разговор со знакомым, отошла в сторонку.

За таким хлопотным делом время пошло быстрее: оглянуться не успели, а уже по-настоящему стемнело. Народа в «загон» набилось — что сельдей в бочку, проход и то совсем небольшой, оставался лишь вдоль самого забора, здесь-то менты и принялись патрулировать и бдеть. Васильев с удивлением отметил про себя, что с самого начала вечера даже не посмотрел в сторону женского пола — не считая «мадам Вонг».

«Да просто некогда было!».

— Привет! — окликнул его звонкий девичий голосок.

— Добрый вам вечер! — поворачиваясь, с улыбкой откликнулся Серега.

«Ага! Та самая Бородина, Дмитриева и… Как же ее там? Шкатова, да. Три красотки, ни убавить, ни прибавить! Причем все — разные, но все красивые. Если Бородина — стройняшка, русоволосая, с правильными чертами лица, то Дмитриева — чуть поплотнее, курносенькая, но до одури приятная. Шкатова — как будто поскромнее ведет себя, вперед не лезет. Эта — брюнетка, смуглая и длинноногая. Да они все: загорелые, длинноногие и в коротких юбках. И ножки у них спортивные. Эх, хороши девки, только немного юны для всякого-разного. С ними дружить, за ручку гулять нужно, а мне-то требуется другое. И Аська, зараза, уже неделю носа не кажет. Недельный „простой“ в моем возрасте — это много. Уже и сны разные по ночам беспокоить принялись, скоро и поллюции не заставят себя ждать!».

Однако Бородина заставила Васильева усомниться в том, что с ними, девками этими, только гулять возможно: она звонко рассмеялась и пояснила подружкам:

— Нет, вы только посмотрите, как он нас взглядом обшарил. Прямо вот… К-х-м-м… Все-все обсмотрел.

Три пары заинтересованных глаз уставились на Серегу с разной степенью наглости.

— Слушай… Тебя же Сергей зовут, да? Сережа! Я Лена, это — Света, а это — Ирина, — представилась девчонка сама и представила подруг, — Как ты здорово сегодня играл и пел этим вашим… Старушкам злобным. Может, нам что споешь? Мы бы были тебе очень признательны…

Дмитриева хмыкнула:

— Ага… По паре раз каждая были бы признательны.

«А вот Шкатова все-таки смутилась. Похоже, из этой троицы она — самая скромная будет!».

Бородина расхохоталась:

— Ну что, Сергей, сможешь? По паре раз каждой — это уже шесть раз. Не каждый решится на такой подвиг.

— Знаешь, Леночка… — Васильев наклонился к девчонке, отчего все три красотки приблизились к нему, желая выслушать ответ, — Знаешь… Шесть раз для меня не подвиг, а вполне нормальное дело. Только я же знаю: вы просто дразните, а на самом деле на такое не решитесь. Врушки вы, вот и все! И зачем, скажи, на милость, мне в таком случае вам играть?

«А чего они такие: откровенные и назойливые? Ба-а-а… Так они же — крепко „под мухой“! Вот тебе и спортсменки!».

Девушки между тем переглянулись: Ленка и Светка с недоумением, а Ирина с явно видимым облегчением.

— Чего это мы врушки? — насупилась Бородина.

— Ну как же? Ты только что предложила: я играю и пою, а вы мне… к-х-м-м… Понятно, что, да? Это называется «групповуха». Когда сразу несколько мужчин и девушек занимаются сексом, или один мужчина и несколько женщин. Так вот… Практика показывает, что на такое решаются очень немногие девчонки. Поболтать, посмеяться, подразнить парня — да, а вот когда доходит до дела, тут вы — шмыг в кусты, и только вас и видели.

— А ты, можно подумать, участвовал в таком? — усмехнулась Дмитриева.

— Представь себе — да, — пожал плечами Васильев с таким видом, как будто «групповуха» для него — обыденность.

— Врешь! — неуверенно хихикнула Ленка.

— Да прямо там — больно мне нужно врать-то! — отмахнулся Серега.

— Ну и как это… — похоже, что и сама Бородина смутилась.

— А вот когда всерьез созреете для такого — подходите. Я и спою вам, и сыграю, и еще кой-чего покажу! — подмигнул Васильев девчонкам, — Ладно… Кстати! А я и не знал, что вы пристанские.

Дмитриева заметно напряглась:

— А что, пристанские — не люди, что ли?

— Да люди, конечно, — хмыкнул Сергей, — Просто буйные вы какие-то. Я в Кировске недолго живу, еще не совсем разобрался, но такое мнение не раз слышал. Так и говорят: пристанские парни — буйные, но вот смотрю я: а пристанские девчонки-то — красивые.

— Мы не все пристанские, — пояснила Бородина, — Вот Светка только, а я живу в «пятнашке», Иринка — вообще в поселке лесокомбината. Х-м-м… А правду говорят, что ты «Богдашу» и Тимура «закрыл»?

— Ну-у, да, правда, — признал Сергей.

— Это за Аську, что ли? — вмешалась Дмитриева, криво усмехнувшись — Или за эту… Шмакову?

«Блин! И правда — деревня: все и про всех всё знают!».

Но договорить им не дали, девчонок окликнули, и они умчались прочь. Впрочем, Бородина, оглянувшись, улыбнулась и заявила:

— Мы еще встретимся, поговорим. С тебя концерт для нас!

Все это время Васильев Молчанову и Болотову — а они тоже дежурили в горсаду, видел мельком: дамы предпочли бродить по аллеям в компании капитана Мельника.

«Ну и пусть!» — решил Серега, — «Получится — так получится, а скакать перед этими красотками мелким бесом я не собираюсь!».

Танцы проходили для ментов нервенно: во-первых — толпа народа, во-вторых — эти пристанские «чучелы», в-третьих — на такую площадь горсада и на такую ораву людей — маловато их, ментов то есть, все же было. Потому — нервничали, дергались и реагировали порой жестче, чем это было нужно.

«А еще ведь — что? Раций-то никаких нет и в помине! Как помнится Васильеву, первые носимые радиостанции придут в отдел лишь в начале восьмидесятых — „Виолы“, довольно тяжелые бандуры в кожаном чехле и ремнем через плечо. Что еще было хреново в этих рациях — зимой на морозе батареи их садились буквально в полчаса. А сейчас в милиции имеются лишь „Пальмы“ — стационарная стойка в дежурке и мобильные, то есть, устанавливаемые на машинах и мотоциклах. Так что — связь, как говорится — три зеленых свистка. И это не смех, и не юмор: есть целый свод сигналов, подаваемых именно свистком! Но где его, тот свисток услышишь на танцплощадке, где местный „ансамбе́ль“, безбожно коверкая слова, пытается воспроизвести „Шизгару“, заменяя корректность текста децибелами акустической системы?».

Вот уже двое сотрудников потащили к выходу из сада упиравшегося гражданина: лапы загнуты за спину, согнули его в каральку, а третий мент засеменил следом — поглядывая, чтобы дружки задержанного не бросились отбивать бузотера.

— Башкой здесь крутить приходится на все триста шестьдесят! — чуть наклонившись к Васильеву, погромче сказал Юрка Ложников: Пашка Сергиенко подался «до ветру», — Но в такой толпе ничего особенно и не заметишь, приходится больше на слух полагаться — вот как девки завизжат где-нибудь — рысью туда, значит, уже схватились парнишки.

Ложников объяснял Сергею прописные истины: в центре танцплощадки обычно не дерутся, стараются отойти в сторонку. И здесь особое внимание нужно уделять двум углам…

«Хотя какие здесь углы — „загон“-то — круглый. Но углы все-таки есть: парадокс! Это как в поговорке, что земля круглая, но за каждым углом ебутся!».

— Вон тот — самый дальний, по диагонали от будки билетера и входных ворот, и вот этот — он вроде бы ближний к воротам, но здесь, видишь, как: толпа изрядная, потому эту часть танцплощадки не видно, — продолжал наставлять молодого, наставник, — А почему так — догадаешься?

Васильев покрутил головой, присмотрелся:

— А чего тут гадать? По эту сторону площадки за ее забором идет аллея вокруг и к туалетам, то есть подход к забору — открытый, да еще и фонари там имеются. Ни сюда залезть, ни отсюда скрытно свалить не получится: кто-нибудь да увидит. А та сторона, насколько я смог разглядеть, граничит с аттракционами, которые уже не работают, и освещения там нет. Еще вдоль забора елки насажены, значит, можно сюда без билета проникнуть, а также свалить, если шухер начнется.

— Правильно! — усмехнулся Ложников, — Наблюдательный.

— Я думаю, что если бы где-то вот здесь…

Васильев повернулся и указал на будку билетера.

— … поставить что-то вроде помоста или вышки, то оттуда было бы здорово видно всю площадку, а, значит, и любой конфликт мы бы могли засечь и пресечь в зародыше.

Юрка засмеялся:

— С одной стороны — правильно, но кто же позволит это сделать? Здесь в таком случае не танцплощадка получится, а форменная «зона»: высокий забор имеется, а еще и вышку с часовым соорудить… Нет, Серега, никто на такое не пойдет — память нехорошая у многих о подобном. Да и, по большому счету, нашим властям насрать на наши, ментовские проблемы: общественный порядок обеспечь, а как это сделать — думай сам. Не обеспечишь — косяк твой и только твой.

Менты прохаживались вдоль «стены» народа, танцующего под мелодии чаще отечественной, реже — зарубежной эстрады, и Васильев морщился: «зарубежка» местными певцами исполнялась настолько «неблизко» к тексту, что, скорее, напоминала детские попытки петь «по-иностранному». Сплошной «тыр-быр-выр» получался, да «мля-бля-сря». Ложников заметил очередную гримасу Сергея и, улыбнувшись, спросил:

— Ты чего морщишься?

— Да поют они всякую хрень, лишь бы по звучанию хоть чуточку походило. Неужели нельзя найти слова, попросить любого учителя иностранного языка, чтобы написал транскрипцию и заучить ее. «Лабухи» они у вас, а не музыканты!

Юрка удивился:

— А ты что — английский настолько хорошо знаешь?

— Знаю. В школе учился хорошо, — отмахнулся Сергей.

— Ну так я тоже учился, только ни хрена не помню, кроме: «Ландон ис зе кэпитал оф Грит Британ», — заметил Ложников.

— Наверное, я хорошо учился.

— Х-м-м… Надо будет проверить: Танька Молчанова у нас как раз учитель английского и немецкого по образованию, — «подколол» стажера Юрка.

— Да, пожалуйста! — фыркнул Серега.

Потом Васильев решил прогуляться до туалета. На аллеях парка народа было ничуть не меньше, чем в «загоне», и вот здесь уже Сергей понял, что нетрезвых людей стало заметно больше.

«С собой приносят, что ли? Вон те темные аллеи с лавочками, если проверить… И те беседки! Наверняка можно многих застукать за „распитием спиртных напитков в общественном месте“!».

Немаленький кирпичный домик, разделенный на две половины, тоже пользовался большим спросом: у женской его части буквально столпотворение получилось.

«Ну да, мужикам все это проделать куда проще и быстрее!».

Проигнорировав вызывающие взгляды нескольких парней, курящих возле входа в туалет, Васильев поморщился:

«Почему-то что сейчас, что в будущем, такие заведения благоухают одинаково. Неужели нельзя навести порядок и поддерживать его? Ладно — сейчас, когда кроме хлорки ничего нет, но почему в будущем, при обилии всякой химии российские туалеты продолжают „благоухать“? Разве что в больших торговых центрах это дело как-то победили!».

Подходя к воротам на танцплощадку, Сергей скорее почувствовал, чем заметил или услышал изменения в тональности танцев, а потом и увидел: с танцплощадки сотрудники милиции выводили нескольких девушек.

«М-да уж… Женские драки разнимать куда сложнее, чем мужские: во-первых, девиц характеризует бОльшая погруженность в процесс — хрен их просто так растащишь; во-вторых — ожесточение, которое нападает на „бойцыц“; в-третьих, мужику можно и поддать ненароком — сунуть ему в „дыхалку“, чтобы отвлечь от столь увлекательного занятия, а здесь — шалишь, женщин бить ни-з-з-я!».

— Сергей! — бросила ему нетерпеливо Молчанова, — Тащите этих хулиганок к машине и в отдел их!

«Оп-ля-ля! А ведь знакомые все лица!».

Серега Спиридонов и еще один сотрудник вели к выходу из горсада Леночку Бородину, Светку Дмитриеву и Иринку Шкатову. Впрочем, последнюю не вели, она сама шла за конвоируемыми подругами и «ныла» ментам, о том, что «невиноватые» они, «он сам пришел!».

— За что повязали этих красоток? — спросил он Спирю, перехватывая у коллеги Ленку.

— За что, за что… За драку, конечно же! — пыхтел Спиря, пытаясь удержать вырывающуюся и матерящуюся вполголоса Дмитриеву, — Давай там друг дружке волосья рвать и морды царапать.

— Лен! — Сергей прихватил Бородину за талию, — Вы чего устроили?

— Чего, чего… Что надо было, то и устроили! — фыркнула та.

— Ну-у-у… А я уж думал, что вы девчонки с мозгами, а вы вона чё — хулиганки-драчуньи!

— Много бы ты понимал… — снова фыркнула девушка, пытаясь сдуть с носа выбившуюся прядь, — Отпусти руку, дай волосы поправить.

— Не отпускай ее, — предупредил Спиря, — Она дикая!

— Да? — удивился Васильев и вскользь осмотрел Бородину, — Вроде ничё так — домашняя.

— Ну хватит уже, — потребовала Ленка и уперлась своими красивыми ножками в асфальт аллеи, — Устроили тут цирк. Никуда я не пойду! Отпусти, сказала…

— Ага… Ты еще начни сейчас: «Жандармы! Наши товарищи отомстят за нас!», — хмыкнул Сергей, — Или как вариант: «А на чернай скамье, на скамье падсудима-а-х иво старшая дочь и какой-то жиган…».

Картина была не особо приглядна: ладно бы мужика вот так к «автозаку» волочь, но красивых девчонок?

«Да и люди же смотрят!».

— Стоп, Серега! — встал на аллее Васильев, — Погоди… Давай с девчонками поговорим, они сами пойдут, а то и правда…

— Ага, пойдут они… — усомнился Спиридонов, — Ай! Ты чего пинаешься? Васильев! Она пинается! Ух, зараза, больно-то как. Каблуки еще эти… Вот попинайся мне еще, я те так пнул — мало не покажется!

— Стоп, я сказал! — рявкнул Сергей и, дойдя до ворот, сдал немного на боковую аллею, — Здесь минутку постоим, передохнем. Девчонки успокоятся… Да, девчонки? Светка! Стой смирно.

— Ага… Стой смирно: я буду стоять, а он меня лапать, да? — прошипела Дмитриева.

— Спиря, ты чего — ее лапаешь, что ли? — удивился Васильев.

— Да ничего я не лапаю, — возмутился Спиридонов, — Эта дура сама вырывается, а как мне ее держать? Вот как могу, так и держу!

— Сам дурак! — не замедлила ответить Светка.

— О! Вот видишь, «Вася», она обзывается, а ведь это оскорбление при исполнении, правильно? — решил блеснуть знаниями правоведения Спирька.

— Все! Все замолчали и молча глубоко подышали, успокоились! — потребовал Сергей.

— А ты меня так и будешь обнимать, да? — грудным голосом протянула «язва» Бородина, — А я и не против, Сережа.

— Я б отпустил, но… А ты не побежишь? — почесал затылок Васильев, — А то знаю я вас — вы ж спортсменки, как вчистите сейчас вдаль, только вас и видели!

— Да куда я побегу? Юбка узкая, каблуки, опять же… Ну хочешь, я сама тебя обниму?

В обмен мнениями вмешался Юрка Ложников, возвращавшийся с очередной погрузки и упаковки «алкоголиков, хулиганов, тунеядцев» в будку «вытрезвительского» ГАЗона:

— Это чего у вас тут происходит? О, девчонки! А вы чего…

— Ой, дядя Юра, — запричитала Бородина, — А нас, видите, заарестовали!

Ложников насупился:

— Опять подрались, что ли? Уж сколько раз я вам твердил, сколько раз я вас отмазывал, а вам все неймется!

— Да где неймется-то? Мы вообще никого не трогали, а эта ваша сучка центровая — Сильва, вцепилась Иринке в волосы, бусы порвала…

— Х-м-м… Юр! А Сильва — это кто? — поинтересовался Васильев.

Ложников сердито вздохнул:

— Да есть тут… Тоже — красотка та еще. Коли Селивана сестра младшая… Ну и чё? Иринка! Все так и было? Ты девка честная, врать не будешь.

Бородина возмутилась:

— Это когда я врала-то?

— Цыц! — пресек начавшиеся прения сторон Ложников, — Ирина!

— Ну, да, так все и было! — кивнула самая смирная из этой троицы.

— А потом?

— Ну, девчонки ей накостыляли. Немного! Правда, немного. А потом…

Вновь влезла Бородина:

— А потом вмешалась эта ваша бомбовозка… Цыганка драная!

— Людка Матюшенко? — вздохнул Юрка.

— Она. Наела жопу, хрен пропнешь! И вот же: ни Сильву, ни Цыганку не взяли, а нас — схватили! — продолжила изливать обиды Ленка.

— Вашу-то мать… — в сердцах выругался Ложников, — Сколько же еще за вас заступаться? Когда вы уже замуж повыходите?

— А чего? Я не против! — приосанилась Бородина, — Вот если за Сережку…

«И, зараза такая, лиса хитрая, прильнула ко мне еще больше!».

— Так… Спиря! А ты чего тут уши развесил? — вспомнил про Спиридонова Юрка, — Все, топай назад в «загон», мы их сами до отдела доведем.

Спиридонов, хмыкнул непонятно напоследок, отправился назад, а Ложников указал в сторону отдела:

— Вперед, шагом марш, задержанные! — вполголоса рявкнул Юрка.

— И чего — на самом деле в милицию потащите? — пробурчала Светка Дмитриева.

— Ты давай — шагай вперед, а не рассусоливай! — рассердился Ложников.

Перешептываясь и поминутно оглядываясь, девчонки направились в сторону райотдела.

— Юр! Еще раз: Сильва — это сестра Селивана, мне его Мельник показывал, а кто такая Цыганка? — спросил Сергей.

— Да вот… Тоже — оторва наподобие вот этих, — кивнул вперед Ложников, — Цыганка — это Людка Матюшенко, здоровенная такая деваха.

— А почему — Цыганка?

— Она смуглая и черноволосая, и таки — да, мать у нее цыганка. С Людкой один на один ни одна девка в Кировске не сладит. Да там такая бой-баба, что и не каждый мужик, — хмыкнул Юрка.

— А ты откуда всех их знаешь?

— Так, они же у меня на глазах выросли! — пожал плечами Ложников, — Коля Селиван — в параллельном со мной классе учился. У Ленки…

Юрка вновь кивнул, указывая на трех подружек, шагающих впереди.

— Брат старший, Вовка, кличка — Борода, вообще дружок мой с детства. Он сейчас в Салехарде живет. Эти три красотки — в спортивку пришли, когда я в десятом учился. Сам понимаешь: я постоянно в спорте, и они перед глазами. Выезды на соревнования, сборы какие-то — нередко вместе. Тут волей-неволей заботиться начнешь. И ты видишь, что вытворяют эти писюхи…

Юрка внезапно озлобился:

— Вот честно говорю — надоело уже за них заступаться! Ни хрена русского языка не понимают.

— Ага… А я думал, что ты с кем-то из них — того, ну — «шпили-вили», — кивнул Сергей.

— Дурак, что ли? — поразился Ложников, — Говорю же — с детства они у меня вот так…

Юрка помотал рукой с растопыренными пальцами перед глазами.

— Да? Ну, может быть… Только, Юра, девчонки-то уже выросли, а ты и не заметил. Обидно им, должно быть…

— Ну ладно! — ощерился Ложников, — Ты еще не начинай, знаток подрастающих девиц, или ты в техникуме шибко в педагогику окунулся? Психология там, возрастные изменения… Ты вот что, психолог… Садись сейчас на мотоцикл, да развези этих хулиганок по домам.

— Юр! А Танька Молчанова или другие… Не будут против, что мы их отпустили?

— С Танькой я сам поговорю, — мотнул головой Ложников, — А другие? Да, по херу! Только не задерживайся сильно, на танцах сейчас самый «сенокос» начнется. Девки, это — что? Девки — это просто разминка, а вот как пристанские с центровыми сцепятся — вот тут — «Аля-Улю, гони гусей!». Не затоптали бы этих придурков, гопоту с пристани: городских-то куда больше.

— Знач-так, — остановился Ложников возле райотдела, — Слушайте меня, хулиганки, внимательно! Сейчас Сергей увезет вас по домам… По домам — ясно⁈ И если я вас сегодня еще раз увижу на танцах — несдобровать вам, и я сейчас серьезно говорю. Надоели вы мне уже: к вам по-хорошему, а вы как… И вообще, комендантский час для вас устанавливаю: до августа, если увижу в горсаду на танцах — сам к мамках-папкам увезу и расскажу все про ваши художества, все вспомню.

— Дядь Юр, — заканючила Бородина, — Ну какие у нас художества, что ты на нас наговариваешь?

— Все — я сказал! — отрезал Юрка и рукой махнул энергично, как точку поставил.

Чтобы немного разрядить обстановку, Васильев негромко пропел частушку:

— Вышел из доверия

Лаврентий Палыч Берия,

И товарищ Маленков

Надавал ему пинков!

Ложников опешил:

— Ты чё поешь-то? Ты думай, что поешь! Бля… И этот не лучше, чем драчуньи малолетние.

— Да ладно, Юр, чё тут такого? Они же не дети, в самом деле: вон, посмотри какие красотки вымахали, — легкомысленно отмахнулся Сергей.

— И правда, дядь Юр — с чего мы малолетки-то? — удивилась Светка Дмитриева.

— Так. Все! Рассаживайтесь по мотоциклу, а я пошел — в «дежурку» заскочу, посмотрю, что там и как… — и Юрка направился к крыльцу отдела.

— Ну что, хулиганки? Поехали? — подмигнул Сергей девушкам.

И если Иринка сразу же полезла в коляску, то Бородина и Светка уставились друг на друга с немым вопросом: кто поедет сзади? Борьба взглядов увенчалась победой Ленки: Светка чуть слышно фыркнула и отправилась в компанию к Ирине.

— Лен, ты на «Урале» ездила? Смотри — там под сиденьем сзади пружина мягкая и это кольцо для руки тоже слабовато: шланг пустой, смотри не вывались где-нибудь по дороге.

«Нет, изначально, скорее всего, такие „сидушки“ на „Уралах“, может, и были оправданы, но сейчас-то, когда давно появились сплошные, на кой хрен длить этот „винтаж“? Надо подумать… Где-то я видел переделки с этих двух „седел“ в одно сплошное. А вот разрешат ли? А кто спрашивать будет? Поставлю перед фактом и все — я же не вношу неисправимые изменения в конструкцию мотоцикла!».

Боком на заднем сидении ехать было категорически невозможно, если только одной «полужопицей» на него садиться, но так оно чрезмерно прогибалось на пружинах, норовя скинуть седока, и пока Васильев размышлял над сей проблемой, Бородина оказалась куда сообразительнее: приподняв юбку, взгромоздилась верхом. Васильев хмыкнул и покачал головой: юбка у беспардонной юницы задралась до полной невозможности.

— Чего ты? — удивилась девушка, — Ноги мои не нравятся?

— Да вот как раз-таки… Ножки у тебя — шик-модерн, конечно, — покачал головой Серега и с трудом отвел взгляд.

«Недельное воздержание, ага. И как в книжках попаданцы могут годами обходиться без женского пола? Вот уж у кого ладошки волосатые. Или они бром лопают килограммами?».

— У меня, кстати, ноги красивее, чем у Ленки, — подала голос из коляски Светка, — Мы это уже обсудили меж собой. Так ведь? Признайся, Леночка.

Бородина фыркнула и, уставившись на Сергея, спросила:

— Так мы уже едем куда или никуда не едем?

— Едем, едем… — пробормотал Васильев и, дернув ногой кик-стартер, уселся на «моцик», — Говорите, куда ехать.

Бразды взяла в свои руки Бородина:

— Значит так: сначала увозим Иринку… Это в «Шанхае».

«Шанхай»: во множестве городов, городков и поселков нашей родины имелись микрорайоны, именуемые именно так. А еще всевозможные «Порт-Артуры», «Нахаловки», «Слободки» и прочее. Как правило, это были места временного поселения рабочих какого-нибудь предприятия или нескольких предприятий: бараки, общаги и иже с ними. Жилье это особых благоустройств не носило и было именно временным, однако, как известно, «нет ничего более постоянного, чем временное»: это, как будто в крови у всех жителей нашей Родины, с генами предков впиталось. Васильев помнил, что еще в середине девяностых остатки этого «шанхая» «радовали» взгляд жителей города.

«Да их как бы не в двухтысячные сносили. Но там уже жили не рабочие и их семьи, а вообще всякий сброд!».

— А в «Шанхай» тот, откуда лучше заезжать: от порта или от комбината? — задумался вслух Сергей, — Девчонки, я же в Кировске меньше месяца живу.

— Лучше от порта, — подсказала Шкатова, — От комбината дорога вообще разбита.

— Ага! «Он сказал: поехали и махнул рук-о-о-й, словно вдоль по Питерской, Питерской пронесся над землей!», — весело пропел Васильев, — Уважаемые пассажиры! Пожалуйста, пристегните свои ремни, наш лайнер осуществит взлет через несколько минут. Полет продлится недолго, питание в воздухе не предусмотрено. Спасибо за внимание!

Бородина громко взвизгнула позади «пилота», а потом, наклонившись, обняла его за шею, объяснила прямо в ухо:

— Ну чего? Ремня же у меня нет, вот: ради безопасности буду держаться за тебя.

— Держись, — согласился Сергей, — Только не задуши, а то рухнем наземь все вместе.

По Советской, одной из двух асфальтированных улиц Кировска, он разогнался почти до сотни…

«Дурак, в общем-то… На мотоцикле с коляской? Да ладно бы — один, так ведь нет — вон три красотки повизгивают от восторга. Х-м-м… А Иринка Шкатова не повизгивает, вон как в рукоять коляски вцепилась. Похоже, она одна нормальная в этой компании, остальные — во всю голову раненые!».

Перед правым поворотом в сторону пристани плавно притормозил, но все же на самом повороте боковой прицеп приподняло. Невысоко, сантиметров на тридцать всего, но Светка взвизгнула, а Иринка закрыла глаза. Чуть вильнув рулем влево, он аккуратно опустил прицеп на асфальт.

«Так, все — здесь уже не погарцуешь: этот спуск постоянно разбивают донельзя. Вроде бы по преданию, раньше он был вымощен лиственными чурками, поставленными на попа. А сейчас… Сейчас… Мать твою! Ямы везде на асфальте — какая поменьше, а какая… Вот как эта, к примеру! Ну очень большая!».

— Зыко ты гоняешь! — промурлыкала ему на ухо Ленка, — Покатаешь как-нибудь?

— Х-м-м… Поедешь со мной по ягоды? — усмехнулся Васильев.

Однако Дмитриева ушками стригла, засмеялась:

— Ага… Ползуниху собирать! Как раз ее пора пришла — комаров меньше стало.

«Собирать ползуниху» — это был такой сибирский устойчивый мем, как сказали бы в будущем. Попросту — трахаться на лоне природы, вуалируя якобы сбором несуществующей ягоды.

«А чего они такие, откровенные? Вроде бы и лет им по восемнадцать-девятнадцать, а ведут себя как взрослые, виды повидавшие молодки!».

У Васильева, в общем-то, было некое объяснение такой ситуации: девчонки всегда взрослеют раньше пацанов, а спортсменки, с постоянными физическими нагрузками, какой-никакой, но диетой — взрослеют физически еще быстрее. И постоянные сборы, выезды на соревнования, где вокруг юных пигалиц товарищи постарше — парни и девушки… В общем, и насмотрятся, и наслушаются. А потом — и попробуют.

«Да та же жена Галка порой рассказывала, посмеиваясь: она и сама этот путь прошла, и девок на соревнования возила всю жизнь. Ревновал ли Васильев вторую жену, что досталась ему не девственной? Да прям там! И в мыслях не было. Х-м-м… А вообще — ревновал ли жену Васильев? Н-у-у… Вопрос сложный. С одной стороны, как обычный, нормальный мужик — вроде бы — да, с другой стороны… „Жизнь прожить — не поле перейти!“. Она, жизнь эта, по-всякому выкаблучивает. Порой не хочешь, даже не планировал ничего такого, а оно — раз! И что-то получилось. Такое порой получается, что сам себя коришь — на хрена? Опять же, возвращаясь к вот этим вот девчонкам… В будущем сложилось какое-то превратное отношение к советскому периоду вообще и к вот этой эпохе застоя — в частности. Типа мораль была на высоте. Оно — как бы — да, но с известными оговорками. Мораль — моралью, но и проститутки при Союзе были. Да, незаметненько так, не выпячивая атавизмы капитализма… Интердевочки те же, их что — ветром надуло? А дети Фестиваля, которые родились после пятьдесят седьмого? Да и вообще… Бляди были всегда и везде, не за деньги, а из любви к процессу. Осуждал ли их Васильев? Да упаси бог! Ни в коем разе. Если бы их не было — что делали бы мужики? Нет, веселые девушки и женщины быть должны, иначе скучно и… Излишне традиционно, так скажем. Какой-то шариат, тьфу ты, прости, Аллах!».

Васильев вспомнил о том, что рассказывала ему промеж их игрищ Ольга Жилкина. Мать у подружки проработала…

«И продолжает работать!».

В поликлинике, медсестрой на приеме. Медосмотры у ребятишек в Союзе происходят как бы не с детсадовского возраста, потом — в школе. И сам Сергей помнил эти медосмотры. Но вот начиная с девятого класса…

«У пацанов — приписная комиссия в военкомате, и она, комиссия эта — куда серьезнее прежних!».

У девчонок — тоже проводится комиссия, и уже не в школе, в пустом школьном кабинете, «быстрей-быстрей», а вдумчиво, по-взрослому. Вот со слов матери, Ольга и довела некоторые сведения…

«До сорока процентов учениц девятых классов признаются у гинеколога, что уже имели половые связи, то есть не девственны. До сорока процентов, не хухры-мухры! Где-то — поменьше, где-то побольше. Так что — не надо нам про строгую мораль строителей коммунизма. Не надо!».

Сергей почувствовал несильный толчок вбок:

— Ты чего — уснул, что ли? — фыркнула в ухо Бородина.

Опустив взгляд, он увидел, как прижимаются к его бокам голые ножки пассажирки.

«Это же как нужно прижаться к краю сидушки, чтобы вот так вот вперед ножки выставить?».

Оценила картину и Светка:

— Ты, Бородина, совсем стыд потеряла: у тебя юбка — где? Не на поясе еще?

— А ты не завидуй! — засмеялась Ленка, — Небось и сама бы так сидела.

Не торопясь, Васильев свернул налево: начиналась «лежневка», как здесь это называли. Бетонные аэродромные плиты были уложены на песчано-щебеночную подушку. Но болото — оно и есть болото: плиты, изначально уложенные ровно, краями разошлись, приподнялись или опустились. И мотоцикл сейчас изображал поезд: ту-дух, ту-дух… Ту-дух, ту-дух…

«Не разгонишься здесь. Никак не ускоришься!».

По краям дороги, а улицей это было никак не назвать, тянулись те самые болота. От самого пристанского поселка, который был расположен хоть и на берегу Тобола, но все же повыше, местность заметно понижалась. Получалось, что между «горой» и «пристанью» тянулась низина, весной стабильно затапливаемая водой. Когда-то было принято решение застраивать это свободное пространство, но решение — решением, а вот воплощение его…

«Прокопали канавы, воду спустили этакими „пятаками“, „пятаки“ забутили всяким-разным… Однако горы здесь далековато и доставка щебня выходит дорого, потому засыпали все речным песком, который набирали в карьерах вдоль Тобола. Зыбко получилось и недолговременно: „плывет“ год от года все сильнее. Впереди — вон уже огоньки виднеются — тот самый „шанхай“, а справа — поселок строительно-монтажного управления и комендатура!».

— Кстати! Девчонки! Я слышал, что на карьерах здорово купаться, так это или врут? — вспомнил мельком услышанное Васильев.

— Ага! Только далековато они, эти карьеры, — ответила, прижимаясь к нему Бородина, — Мы с девчонками, когда помладше были, туда на великах ездили. А пешком не набегаешься. О! Сережка! А давай съездим туда, покупаемся. Только надо в будний день ехать, а то в выходные туда много людей наезжает.

— Х-м-м… В будний-то день и я работаю! — покачал головой Сергей, — Но, думаю, можно что-нибудь придумать…

Снова вмешалась Светка:

— Да там и в будний день: то мальчишки припрутся порыбачить, то еще что-нибудь. В общем, уединения нет.

«И покосилась, зараза, с усмешечкой!».

— Да пацанят-то и расшугать можно — пусть другое себе место ищут для рыбной ловли, — фыркнула Ленка, — А там и правда здорово: песочек, вода чистая-чистая и теплая. И открыто там, деревьев совсем близко нет, то есть и комаров обдувает. Поехали, Сережка!

И притиснулась к спине Васильева самым невозможным образом. А он — что? Он же живой человек: и мягкие округлости Ленкиного верха ощущает отчетливо, и дышит эта чертовка на малым не в самое ухо.

«Нет, если разобраться, то у Аськи фигура все же получше: там все просто… Х-м-м… Если не идеально, то — я даже не знаю… Ленка все же посуше будет: и попка тугая, мускулистая, и на ножках не так заметна приятная округлость, да и грудь у Аси… к-х-м… Вот Светка, кстати, поприятнее на ощупь — должно быть. Я не щупал, конечно, но — так к-а-а-ц-ц-а… Да ладно: Ленка, Светка, Аська… Еще воздержания дней несколько и мне Рашида — за счастье прокатит!».

— Ну чего ты? Там нам и попоешь, да? — пыталась заглянуть ему в лицо Ленка.

— Х-м-м… А я чего-то сейчас не понял: мы, что — уже сговорились, что ли? Вроде бы я условие какое-то обозначал — не помнишь разве?

Засмеялась из коляски Иринка:

— Ага, Леночка! Не выйдет у тебя на халяву песенки послушать. Только чур — я пас. Я в таком участвовать не буду.

— Ой, Шкатова, не строй из себя целочку, — захихикала Ленка.

— А я и не строю, — пожала плечами Ирина, — Но в таком… Не-не-не! Вот вы мне потом и расскажете — стоило ли оно того.

— Серега! А ты что — и правда про… Как ее там? Групповуху, вот… Ты же пошутил, да? — с надеждой подергала его за плечо Бородина.

— С чего бы это? — демонстративно удивился Васильев, — Никаких шуток, все всерьез. Девочки! Надо расширять горизонты познания, в том числе — и в половой сфере.

— Вот ты развратный, Васильев! — обиженно фыркнула Ленка и даже обнимать его перестала, — Как таким можно в милиции работать? Там же у вас все должны быть честными, серьезными, ответственными…

Светка из коляски переспросила:

— Лен! Это ты сейчас про нашу ментовку говорила? А то я что-то не поняла.

И девчонки дружно расхохотались, так заразительно, что и сам Васильев рассмеялся.

«Шанхай». Несколько двухэтажных каркасно-насыпных зданий, где располагались общежития…

«Блин! В них же зимой — дубак настоящий! Или топят как не в себя? Вон котельная темнеет!».

За линией общежитий-двухэтажек, было широко распростерто поле балков, вагончиков, «бочек». Одноэтажных длинных бараков Васильев насчитал восемь, а балки — те заметно короче будут — без счета. «Бочки», круглые балки, наподобие железнодорожных цистерн, считались жильем привилегированным: это уже что-то вроде небольшого домика для одной семьи. Именно в таком и жила с родителями и младшим братом Иринка.

«Нет, спорить не буду: по сравнению с комнатой в общежитии, где стены из фанеры, а из окон дует, и удобства все на улице — эти „бочки“ все же комфортны. Но… Площадь их весьма невелика, и опять же — взрослой девушке делить комнату с младшим братом? Эх-ма…».

Васильеву в молодости приходилось бывать в гостях у знакомых, проживающих в таком вот балке. Вроде бы и уютно, но — жопами толкаешься, не развернуться, кухонька — одно название, да и комнатки — чуть больше железнодорожного купе. И Плехову как-то пришлось в командировке на Севера несколько дней жить в подобном, правда, отделанном уже по-современному.

«Как место, где можно перекантоваться пару суток — вполне, но жить в таком? Боже упаси!».

Сергей, по просьбе Ирины, остановился, немного не доезжая до ее «линии».

«Ага, здесь не улицы, здесь — линии!».

Пока Ленка со Светкой отошли поговорить, Васильев, подмигнув Иринке, спросил:

— Ну что — целоваться на прощанье будем?

Шкатова, чуть наклонив голову, как на забавную зверушку, посмотрела на Сергея, и, неожиданно для него, согласилась:

— А, давай!

Целовалась она хорошо, без изысков, но чувственно.

— Эй-эй-эй! Я целоваться согласилась, а ты уж и руки распустил! — засмеялась Ирина и отодвинулась от парня.

— Извини, эти руки — они сами… Того. В общем, живут своей жизнью, — покаялся Серега.

— Нет, ты посмотри-ка, Светка: стоило нам на минутку отойти, а они уже сосутся! — возмутилась Бородина, выйдя из темноты к более светлому перекрестку, — Ну, Ирочка, на ходу подметки рвет.

— Да ладно, — фыркнула Ирина, — Пожалста… Я на чужое не претендую.

Васильев удивился:

— А я что — уже чей-то?

— А это пусть вот эти красотки разбираются! — засмеялась девушка и пошла по еле освещенной скудными и маломощными фонарями улице, помахав ему на прощание рукой.

Сергей посмотрел ей вслед:

«Неплохая она девчонка, похоже. Вон интересно: в памяти Васильева этих девчонок не то, чтобы нет, вроде маячит где-то на периферии что-то знакомое, но… Да и не общался он сильно-то со спортсменками. В смысле — сразу по приезде не общался, потом-то — когда познакомился с Галиной, знакомых стало много, но вот именно этих… Х-м-м… Странно!».

Флешбэки эти, они вообще, как будто обрывки сна: поди пойми — было такое в прошлой жизни, нет ли. Нет, в некоторых случаях Васильев был уверен, но иногда, как сейчас — не уверен, совсем нет.

«Здесь если разбираться, то долго и упорно. К примеру, давным-давно перестал обращать внимание на свои способности к лечению. Как будто привык: есть они! А вот сильнее они стали, слабее — даже в голову не пришло проанализировать. Невнимательным стал, что ли? Или по течению поплыл — идет оно все и пусть идет, а как, почему, то дело десятое? М-да… Балбес ты, сновидец хренов!».

— Так. Сейчас довозим Светку, а потом — на обратном пути — ты меня подбросишь! — уверенно озвучила план действий Бородина.

И вот по не очень-то довольной мине на лице Дмитриевой было похоже, что такой расклад Светке не по душе.

«Но Ленка почему-то настроена бескомпромиссно!» — хмыкнул про себя Сергей, — «Так! А ты не сильно ли расслабился, Сережа? Там, вообще-то, танцы еще идут, коллеги борются с буйством и бесчинством несознательной части советской молодежи. А ты здесь пасьянсы раскладываешь — кто, с кем, зачем. В общем, жопу в горсть и бегом назад!».

Но у девиц были свои планы, и Сереге, скажем честно, нарушать их не хотелось: ибо и самому было куда приятнее целоваться с молодыми красивыми девчонками, чем крутить руки пусть тоже молодым, и, может быть, даже где-то красивым, но парням. Со Светкой получилось целоваться и дольше, и волнительнее. Оно и понятно: когда девчонка хочет целоваться, а не делает это дежурно, в качестве прощального жеста, оно куда приятнее, не так ли? И руки ему распустить позволили, приподняв подол юбки, и пропальпировать крепкую упругую попку не запретили. Лишь немного действовала на нервы усмешка Бородиной, которая курила, стоя рядом. Курила и посмеивалась, отпуская ехидные комментарии.

«А Светке — нравится, вот — ей-ей — нравится. Похоже, она была бы не против продлить и углубить знакомство, но вот… Договор у них какой-то есть в отношении меня, что ли?».

— Не, ну хватит уже, а? — не выдержала Ленка, — А то, я смотрю, дай вам волю — вы и в горизонтальное положение перейдете.

«Вот же, блин… А я уж начал добавлять немного „силы“ в ладони, чтобы девчонке „похорошело“!».

— Нет, девушки… С вами каши не сваришь, — выдохнул Серега.

— А чё я-то… Я же ни при чём, — пробормотала Светка.

— Ну какая может быть групповуха, если вы мешаете друг другу? Тебе бы, Леночка, порадоваться за подругу, что нравится ей, что хорошо, а ты прерываешь на таком волнующем моменте.

— Прерываешь, прерываешь… — с ехидной гримасой повторила Бородина, — Не прерви я вас, так у тебя, Сережа, штаны сейчас прорвутся. Вон торчит, в темноте видно.

Светка хихикнула:

— Я почувствовала…

— Эх, малявки вы еще… — с досадой пробормотал Васильев, — Почувствовала она. А надо бы — прочувствовать! И не снаружи, а внутри себя…

— Ну все, еще разок целуй, и я пошла домой, — пресекла дальнейшие обсуждения Дмитриева.

Дождавшись, когда Светка зашла в ограду недальнего дома, Васильев покурил, чтобы хоть немного успокоится, поглядывал на Ленку. Красотка сидела на передке коляске, помахивая ножкой.

— Ну что, покурил-успокоился? — усмехнулась она, — Поехали?

— А ты не боишься?

— Чего это?

— Одна со мной осталась, а ну как я…

— Ну-ну, продолжай. Что — ты? — «Почему они всегда нас переигрывают? В усмешках этих, в словечках, в переглядках… Я же старше, опытнее этой девчули, а вот поди ж ты — как будто в первый раз!».

— В коляску сядешь? — спросил он раздраженно.

— Почему это? Нет, позади: обнимать тебя хочу… — негромко засмеялась Ленка.

— Как лучше в «пятнашку» отсюда проехать? И какой там дом?

— Ты рули, я покажу…

Они не доехали до «пятнашки»: едва поднялись на гору, Лена негромко скомандовала:

— Здесь направо поверни. Только небыстро — тут проезд узкий, аккуратнее…

«Х-м-м… Сарайки какие-то, гаражи, кусты. Куда мы вообще едем? Ни хрена не понимаю. И как потом отсюда выбираться? А может она — того — типа вампирша? Как куснет сейчас меня сзади в шею и — прювет Волку! А иссушенное мое тело — вон в овраг, что под гору ведет. Когда его еще найдут! Нет, в чем прав Мельник — город я знаю очень хреново. Вот что это за „чайна-таун“ — понятия не имею, а ведь он где-то в районе пятнадцатого квартала. Смогу найти это место завтра, при свете дня? Очень сильно сомневаюсь!».

В свете фары мотоцикла неторопливо проплывали кусты, какие-то столбы, неказистые заборчики, сколоченные из старых досок, все те же не то сарайки, не то гаражи. Двигатель «Урала» стукотал-постукивал негромко, как будто почти на холостых.

— Сейчас налево поверни… негромко скомандовала девчонка.

— Лен… А мы где сейчас? — задумчиво спросил Васильев.

Девчонка засмеялась:

— Заблудился? Вот то-то же… Здесь чужой и днем-то заблудится, не то, что ночью.

— Лена…

— М-м-м…

— А ты — хочешь? — совсем негромко спросил Серега.

Девчонка не переспросила его — чего именно, но по чуть большему сжатию своих боков ее коленями, он понял, что вопрос она услышала.

— Здесь — направо… Да-да… Все! Стоп, приехали.

Уважаемые читатели! Хочу предупредить, что содержание этой Главы явно не понравится блюстителям морали и нравственности: оно чересчур откровенно. Но что поделаешь, если герой у меня такой — греховодник опытный, настоящий «маньячелло» (впрочем, автор и сам не ангел). Потому — делайте выводы и поступайте, как знаете: читать, не читать.

Возле райотдела было пусто и тихо. Не стояли служебные автомобили и мотоциклы, не кучковались менты, покуривая и хохоча, обсуждая впечатления от прошедшего дня; не суетился народ, пытаясь узнать судьбу своих знакомых, естественно — безвинно задержанных; не хлопала поминутно входная дверь. Никого. Лишь ветерок шелестел в листве сквера напротив, да елочки стояли темной, молчаливой стеной вдоль здания.

«М-да… Как бы пиздюлина тебе, товарищ Васильев, не прилетела за дезертирство с трудового фронта. Интересно: заметили мое отсутствие или нет?».

А вот дверь райотдела была, как всегда, нарастопашку. Зайдя в полутемный вестибюль, Сергей прислушался: сонное царство.

«А-а-а, нет, дверь в дежурку скрипнула!».

— Это кто такой красивый к нам приперся? — вразвалочку выходя из-за угла коридора, промурлыкал помдеж Матвей.

— Колюня! А где все? Где веселый смех и бурление жизни? — чуть развел руками Сергей.

— Бурление… Бурление, разгильдяй Васильев, бывает в сортире, если туда какой-нибудь мудак пачку дрожжей закинет. А у нас — служба, нелегкие дни и не менее тяжелые ночи! И вообще — какой я тебе «Колюня»? Вы, товарищ сержант, забыли, что такое субординация? Вот получите свое первое офицерское звание — тогда, возможно, а пока извольте обращаться как положено.

Выговаривал Сергею старшина с виду сурово, с этаким начальственным прищуром, но нет-нет да подрагивали уголки губ, да сквозь прищур пробивался смех в глазах.

— Слушаюсь, т-а-а-щ старшина! Виноват, т-а-а-щ старшина! Больше не повториться, т-а-а-щ старшина! — вполголоса, чтобы не сильно нарушать тишину, прогавкал Сергей, вытянувшись во фрунт и приложив «лапу к уху».

— В-о-о-т! Вот так бы всегда, — как будто удовлетворенно кивнул Котик, — Все же, Васильев, в армии тебя научили неплохо. О строевой подготовке что-то слышал, и про команды, похоже, что-то доводили.

Достав из нагрудного кармана изрядно помянутую пачку «Примы», Матвей уже другим тоном спросил:

— Серник бар?

— Бар, — кивнул Сергей.

Как оказалось, жена Матвейчева была «полукровкой» и происходила из какого-то татарского села, оттого Колюня нет-нет да переходил на татарску мову — в шутку. Еще рассказывал Витька Лаптев, что супруга Матвея — дама весьма суровая и, имея периодическое подкрепление в виде наезжающей в гости из села мамы, устраивала Кольку́форменный геноцид — за все его блудливые похождения. Однако, подойдя к точке кипения, Котик поднабирался втихушку домашнего первача и выдавал «ответку», напоминая аборигенкам, почем фунт лиха и как оно было во времена Ермакова войска.

— Пошли на крыльцо, подымим, — мотнул головой помдеж.

Там, покосившись на «понтовый» Васильевский «БТ», хмыкнул:

— Все форсишь, батыр? Не с нашим денежным довольствием по семьдесят копеек ежедневно выкладывать. Ничё… Вот женишься, тогда тебе хатын объяснит, что экономика должна быть экономной.

— Упаси Аллах! — перекрестился Серега, деланно испугавшись, — Чтобы я да женился?

Матвей засмеялся, потом прищурился и с подколкой спросил:

— Оно хоть стоило того — службу казенить? Ничё хоть девка-то была?

— Во! — выставил большой палец Васильев.

— Тогда ладно… — согласился Николай.

— А что — меня прямо потеряли? — почесал затылок разгильдяй.

— Да нет… Вроде бы. Просто я слышал, как участковые шушукались, что пропал ты с середины танцев, не иначе с какой-то красоткой завис.

— М-да… Это же страшное дело — что бабы с нами делают! — покачал головой Васильев.

— А то! — согласился Котик.

Покурили молча, и уже заходя в вестибюль, Матвей сказал:

— Там у вас в кабинете Юрка Ложников сидит, все рапорта пишет…

— Ага… Пойду, поинтересуюсь, чем сердце успокоилось.

При тускловатом свете лампочки…

«Надо как-то „сбиться“ да нормальную люстру повесить: не дело это — зрение портить!»

Ложников сосредоточенно писал.

— Здравия желаю, товарищ наставник! — шепотом рявкнул Сергей.

Юрка поднял голову, подслеповато прищурился и шмыгнул носом. Была у него такая привычка: шмыгать носом, предметно втягивая воздух, приподнимая при этом уголки губ, отчего лицо его приобретало злобное выражение — как будто взорвется сейчас Ложников матерной тирадой, а то и вовсе броситься лупить «оппонента».

«Кстати! Иногда так и бывало: мог Юрка въехать в рыло какому-нибудь потерявшему берега босяку и именно с таким выражением лица!».

— Ты где пропал-то, лишенец⁈ — возмутился коллега, — Я ж тебе что сказал? Отвезти девок по домам и назад, а ты с концами исчез.

— Так получилось, Юр… — пожал плечами Сергей и присел на стул, — Ну — вышло так.

— Т-а-а-к… — разглядывая Васильева, протянул Ложников, — Сюда по твоей довольной морде, ты… Это… Сподобился. Ага.

Покрутив головой, Юрка с досадой плюнул:

— Тьфу ты, прости господи… Это… Хоть не Ленку, а?

Сергей промолчал, с постным видом разглядывая настенный календарь, рекомендующий покупать строго «ВАЗ-2101» и ничего более — женщина на календаре была «ничётак».

— Ах ты, козел! — возмутился Юрка, правильно интерпретировав молчание стажера.

Васильев вскочил и, отпрыгнув поближе к дверям, выставил перед собой руки:

— Стоп-стоп-стоп, Юра! Успокойся и не делай резких движений.

Имелось такое за Ложниковым и, зная его взрывной характер, Сергей решил «срулить на базаре».

— Каких, на хуй, движений, мудак? — ощерился Юрка, — Я что Бороде, корешку своему, скажу при встрече? Что подложил Ленку под одного телепня?

— Юра, побойся бога! Да Ленка уже года три как не девочка. Я чего — целку ей заломил, что ли? И сам пойми: если девчонка сама лезет, я что — отбиваться от нее должен? Я старик бессильный, что ли? Сам же знаешь: Ленка — красотка, каких мало. Ну чего ты? Девчонки давно выросли, а ты все к ним как к детям.

Ложников постоял возле стола, посопел, сверкая глазами. Выдохнул и плюнул:

— Но ты все равно — козел. Просил же тебя…

— Юр… Кстати! Если ты слепой, то эти девочки буквально «Шипром» писают от некоего Юрия Ложникова. Прямо вот кипятком ходят, а тот Ложников ничего не замечает.

— Не твое дело, — пробурчал Юрка, уже успокаиваясь и садясь на место.

Васильев чуть подумал и тоже уселся:

— Нет, дружище… Ты как хочешь, но что-то тебе с твоей нравственностью и трепетным отношением к ближним своим, делать надо. Оно вроде бы и правильно, но… Глаза раскрой: такие красотки по тебе текут, а ты в упор этого не видишь. Взрослые они давно, взрослые!

— Да все я вижу, — отмахнулся Юрка, — Только как-то это… Против шерсти! Я уже устал от них парней на соревнованиях отгонять, вижу же, как эти сикухи жопками крутят. Но на моих же глазах девки выросли. Да и Ленка… И Бороде что я скажу, да и родителям их… Не, Серега, хоть и красавицы они, но здесь я пас!

— Ладно, дело твое. Кстати! А кто у Ленки родители? Нет, мне просто интересно: вроде ведет себя как пацанка дворовая, а иногда что-то более культурное проглядывает. Непонятно.

Ложников пожал плечами:

— Врачами они работают в нашей больнице. Мать — педиатр, а батя ее — хирург. И Борода, дружок мой, тоже мед закончил, сейчас в Салехарде врачом работает.

— Ага… Вот крутилось у меня в голове, что не простые работяги ее родители, — кивнул своим мыслям Сергей.

— Да Ленка, она всегда балбеска была, разбаловали ее с самого детства. И в школе училась через пень-колоду, потом медучилище наше еле-еле вытянула. Зато по спорту у нее всегда было отлично: средние дистанции — от километра до «трешки» молотит — только в путь! Ей бы серьезности побольше — бы давно на «камээса» набежала. Но — распиздяйка. В больницу ее пристроили, думали — поработает немного, да поступит в мединститут, а она — опять ни в какую. Жопкой только и знает крутить.

— Ну а на меня тогда чего наехал? — хмыкнул Сергей.

— Да это я так… Со злости, — буркнул Ложников.

— Ладно, проехали. Ты мне скажи — мою пропажу начальство не заприметило? — забеспокоился Васильев.

— Да нет… Мельник как-то спросил, но я ответил, что попросил тебя знакомых моих до дома увезти. И все…

— Ага, спасибо. А вообще — как танцы-то прошли? Буза была?

Юрка хмыкнул:

— На удивление нормально все прошло. Ну — более или менее нормально. Несколько стычек, но совсем небольших. Трезвяк, правда, полный затрамбовали, но это дело житейское: понятно же, что в праздник народ бухает.

— Странно… Я думал, там толпа на толпу биться начнут, — почесал бровь Сергей.

Ложников засмеялся:

— Скорее всего, так бы и было, но… Гриня с Колей Селиваном побуцкались, типа Челубей с Пересветом.

— Да ты что? — удивился Васильев, — Обоим дуракам под тридцатник, а они — вона чё!

— Ну так… Один в горсаду мазу держит, другой — на пристани авторитет. Вот, значит, и выясняли…

— Чье кунг-фу сильнее… — покивал Серега.

— Как ты сказал? — усмехнулся Юрка.

— Чье кунг-фу сильнее. Кунг-фу — это такое восточное единоборство… — начал было объяснять Васильев.

— Да знаю я, — отмахнулся Ложников, — Я ж все-таки тоже в физкультурном учился. Просто фраза смешная.

— Ну — это что-то сродни: письками мериться.

— Ага, понял. Ладно, топай спать. Хотя тут осталось-то… — сморщился Юрка.

— А ты чего не идешь? — встал Васильев.

— Да Мельник, блин… Поручил мне рапорта написать за все мероприятие, — вздохнул наставник.

— Ничего себе⁈ А он не обнаглел? Это же его работа!

— Да тут как… — сконфузился Ложников, — Похоже, меня поставят на должность старшего участкового. Вот… Вроде как теперь и мое это все.

— Х-м-м… Ну а чё? И правильно! — согласился Сергей, — Кому как ни тебе на эту должность вставать? Могу только поздравить.

— Да рано еще поздравлять, — махнул рукой Ложников, — Приказа-то еще не было.

— Не было — будет! Ладно, пойду я… — и уже в дверях Серега не преминул повторить, — Юр! Ты бы обратил внимание на этих девчонок. Дело верное!

— Все, пиздуй спать. Ишь ты, сводник нашелся. Сам уж как-нибудь… Да, кстати! Тебя на танцах Аська искала. Ну — Иксанова. С нею еще Ольга Шмакова была. Что-то Аська сильно-сильно тебя искала.

Юрка засмеялся, покрутил головой:

— Пьяненькая была. Я ее от наших женщин — Зойки и Таньки «отмазывал».

— Да? Х-м-м… Да-а-а… Ладно, спасибо! — кивнул задумчиво Сергей.

— Все! Топай, ходок…

Настроение Васильева было приподнятым. Загнав мотоцикл во двор отдела, перекинувшись еще парой шуток с Матвеем о вреде и пользе баб-с, он, напевая себе под нос, отправился в гостиницу. И спать почему-то не хотелось, и внутри все бурлило и пело!

«Хорошо быть молодым: ночь не спишь, активно общаешься с красавицей, и к утру чувствуешь себя огурцом — свежим, только что с грядки, ароматным, хрустким, ядреным даже!».

Напевая и посвистывая, Серега открыл двери пустой общаги, прошел по гулкому коридору, раздумывая: сразу спать завалиться, ибо оставалось ему на отдых часа три, не больше, или все же обмыться сначала в той самой бочке — все-таки место ночного блуда стерильным не было.

«Да и после блуда, чтобы не благоухать поутру разными запахами — надо бы. Оп-па! А это еще что такое?».

В тусклых предрассветных сумерках он разглядел спящего… спящую… на его диване… Одеялом тело было укрыто слегка: лишь голова, верхняя часть туловища и одна нога. Все остальное было выставлено на обозрение. Обозрев сей натюрморт, Васильев был вынужден признаться, что — да, все было очень красиво. Задорно отставленная круглая попка, длинная, красивая ножка, ровная спина…

«Это что за фемина? Нет, так-то я и не против — куда против такой красоты восставать? Но… Кто? Варианта два: либо Аська, либо… Валя? Светка? Нет, Светка ростом пониже и явно посубтильнее, а здесь — прямо красиво-красиво, без изъяна. Х-м-м… Приятный такой „сюрпрайз“. Только вот как-то не вовремя — поспать же хотел. Спать? А где? Рядом с этой наядой? Ну-ну, уснешь здесь: вон уже в штанах что-то зашевелилось!».

Чуть приподняв одеяло, Серега убедился: это была красивая юная дочь татарского народа. А уж перегаром от нее разило — как из винной бочки!

«Тоже непонятно: почему говорят, что разит перегаром, как из винной бочки? Почему из винной бочки вдруг разит перегаром? Оттуда же должно вином пахнуть, а не перегаром. М-да… Непонятно!».

Раздумывая о всяких ненужных вещах, Васильев быстро, но аккуратно раздевался:

«Так… Рубашку надену свежую. Брюки? Щеткой пройдусь и нормально. Полуботинки почистить? Так это и с утра успею. Носки свежие есть. Так… Трусы тоже нужно будет сменить, а эти — в стирку, на вечер!».

Прихватив полотенце и мыло, голышом он проскочил до известного «банного» места…

«Кстати! Наверное, уже пора посетить местную баню? Обмываюсь-то я каждый день да по два раза, но все-таки нормальную баню это не заменит. Решено: в субботу пойду в городскую баню, мужики, кстати, ее хвалили. Там и душевое отделение есть, а есть именно баня с парилкой. Отмоюсь по-человечьи раз в месяц!».

Подрагивая от утренней свежести, поблескивая капельками воды там, где не заметил их, вытираясь впопыхах, Васильев прокрался, аки тать ночной в свою же комнату и еще раз обозрел…

«Блин! Ну насколько же она красива, даже вот так — спящая и пьяная. Х-м-м… Совесть у тебя есть, Васильев, будить человека? Н-н-у-у… Есть. Но когда вижу такое, совесть куда-то исчезает. Как говорится, где была совесть, там вырос хуй!».

Осторожно, стараясь не скрипнуть старым диваном, прилег рядышком, прислушался. Аська спала, чуть посапывая.

«Какая попка, а⁈».

«Друг» был уже давно в полной боевой… Осторожненько, крадучись по миллиметру… А моральных терзаний Серега не чувствовал никаких, и абсолютно: с момента первой встречи с Асей, он, мучимый и терзаемый не то раскаянием, не то страхом за связь с несовершеннолетней, постарался найти и проштудировать все правовые акты в этой, весьма щекотливой области.

«Интересно получается: выходит, что Пашка Сергиенко, да та же Аська, пусть и не зная всех перипетий правовых норм в этой области, оказались правы. Никаких ограничений по вступлению в известные отношения с лицами, старше шестнадцати лет, нет вовсе. Статья сто девятнадцатая работающего сейчас Уголовного кодекса обозначает ответственность за вступление в половую связь с лицом, не достигшим половой зрелости, и только лишь!».

Не совсем так, но… Известно, что физически половой зрелости девушки достигают довольно рано — некоторые уже в двенадцать-тринадцать лет. Типа кровь кинула, значит — созрела. Но это было не так! Там, в комментариях, было все сложнее: не просто кровь кинула, но достигла полной физической способности понести, выносить плод и разродиться без вреда здоровью. Было еще довольно запутанно, но и про психологическую зрелость девушки, то есть — способность осознавать, что делается, как делается и зачем делается. К чему все эти глупые слюнявые телодвижения и к чему они в итоге могут привести.

Юридическим языком — то есть ни хрена непонятно простому люду — маститые правоведы выводили как бы резюме: уж с шестнадцати-то лет — точно можно. Вперед и не сцы, родной!

Правда была еще статья сто двадцатая: развратные действия в отношении лица, не достигшего восемнадцатилетнего возраста, но то касалось лишь лиц, которые к указанному сроку остались в полном неведении относительно взаимодействия полов.

«М-да… А такие, вообще, бывают? Нет, ну можно представить… Нет, нельзя представить такого индивида, чтобы к этому возрасту вообще не был в теме. Вообще и никак! Может, даун какой-нибудь? Или Арни Шварц в известном фильме? Хотя — плохой пример: Арни там все уже знал, но лишь теоретически. Остается: преступник, сиречь некий индивид, который злонамеренно передает знания об „этом“ полному идиоту? Или — эльфам из Волшебной страны? Да ну их всех на хрен: эльфов тех; извращуг, тянувшихся к психбольным… И юристов тех же, что формулируют такие определения — тоже на хрен! У меня тут вона чё — эльфийка спящая образовалась. Очень красивая эльфийка и сейчас мы ее — того, уестествим, стало быть!».

Постепенно прижавшись к теплому и мягкому, Васильев вздохнул и принялся…

«И познал он ея!».

Такое приятное познание накатило, что просто дух перехватывало. Потихоньку, понемногу… А вот уже и Аська затихла и принялась сначала робко, а потом все смелее подаваться ему навстречу, своей, такой красивой попкой.

«Проснулась. Точно — проснулась!».

— Васильев… Козел! Ты, где шлюхался всю ночь? — прерывисто вопросила дева юношу, — Да не останавливайся же ты… М-м-м… Где ты был, а?

«Нормально общение, чё!».

— Асенька… Может, все это потом выясним, красавица моя? — поддавал «газу» Серега.

— Я тебе выясню… О-о-о! Еще… Еще! — принялась покрикивать красотка.

«Надо сменить положение!».

И «козел» подмял под себя девушку, чуть повернув ее. Повозившись, Аська скинула одеяло, уперлась головой в диван и очень удобно и красиво приподняла попу:

— Сволочь… Я его жду, жду… М-м-м… Всю ночь здесь… А он где-то блядует, паскуда! Еще, еще… Поглубже!

Амплитуда движений достигла апогея. Шлепки тел раздавались предельно бесстыже, еще более бесстыжим было следующее шлепкам хлюпанье. На фоне всего этого бесчинства и вакханалии, маты Аськи, которыми она награждала Васильева, были всего лишь романтическим фоном. Легким флером, не более того.

«Как бы мне убегать не пришлось, сразу после эякуляции: что-то она уж слишком разошлась. Прибьет же, на хрен!».

— Не смей кончать… Не вздумай! Еще хочу… Подольше… Ох, как же мне хорошо!

И все-таки через некоторое время Аська обмякла, простонав напоследок:

— Не в меня…

Они полежали в прежней позе: Серега попробовал было приподняться, но девчонка вцепилась обеими руками ему в бедра, потребовала:

— Лежи, не шевелись. Мне так хорошо.

Белесая, липкая жидкость меж ними начала подсыхать, неприятно склеивая тела.

— Обмыться надо, — виновато шепнул он ей на ушко.

— Ты, скотина, так и не сказал, где ты был, — пробормотала в ответ Ася.

— Где я был, где я был… Там, где я был, меня уже нет. На службе я был, где же еще!

— Не ври! Я бегала, искала его по всему горсаду. Девчонки мне сказали, что вы этих блядей в милицию повели и все — как сгинул. С ними был, да?

Внутри Сергея начало вскипать раздражение. Женщина — она сродни собаке: настроение и даже его малейшие признаки считывает на раз. Если ей это надо, конечно же, если нет — ей похую на каком ухе у тебя тюбетейка. Аське, похоже, было надо, ибо притихла она, а потом согласилась:

— Да, надо обмыться…

Васильев, поднявшись, вознамерился потянуть девушку за руку, но та, отринув помощь, попробовала встать сама и лишь схватилась за голову, глухо простонав.

— Что, дружок, похмелье? — хмыкнул Сергей и, склонив голову набок, уставился на подружку.

— Ой, помолчи, а? Без тебя тошно, — покачивалась, сидя на диване, красотка.

— Ну-ка, сиди смирно! — он подошел и принялся массировать ей голову.

— Колдун чертов! — пробурчала она спустя некоторое время.

— Прошла голова? — усмехнулся Сергей.

— Прошла, — призналась Аська.

Стоя прямо перед ней, Васильев забавлялся тем, что его достоинство чуть покачивалось прямо возле ее лица.

— Может, возьмешь?

— Совсем дурак, что ли? — возмутилась девчонка, — Голова-то прошла, но все равно тошнит. Хочешь, чтобы я тебе тут все заблевала?

— Алкогольная интоксикация, — вздохнул Сергей, — Ложись на спину, полечу.

Аська подчинилась. Массируя ей животик, он раздумывал:

«Вот в который уже раз думаю: почему она такая красивая? Ленка тоже красивая, но там есть к чему придраться, а здесь… Интересно, куда местные парни смотрят: такая красотка и одна? Хотя… Понятно почему: характер!».

— Ой! — вдруг вздрогнула Аська, — Ой-ой-ой! Уйди, блин!

И как была полностью голой, вихрем вынеслась из комнаты. Босые ноги прошлепали по полу коридора и…

«Блин! Я же совсем забыл о побочных эффектах этого лечения. Помниться, француза Шарля также пронесло после него. М-да… Неловко вышло!».

Васильев закурил, огляделся:

«Понятно, как она проникла в комнату: форточка была приоткрыта, подставила что-то, руку протянула и отодвинула шпингалет на раме окна сверху. А снизу его и не было!».

Только сейчас заметив стоящую на столе тарелку, накрытую белым полотенцем, приподнял последнее:

«Блин! Ну вот как к ней относиться? Полное блюдо беляшей. Теплые еще. Она что — ночью их пекла, что ли? Вот же… Ебнутая она, конечно. Ебнутая во всю голову, но хорошая!».

— Сереж… — послышалось от крыльца общаги, — Сережа…

Васильев вышел. Девчонка стояла, скукожившись, потупив взгляд.

— Сережа… Можно мне мыло и полотенце? И шлепанцы мои подай, они в комнате у тебя где-то.

Когда он принес все затребованное к бочке, Асия пробормотала:

— Уйди, а? Мне неловко. Мне помыться надо.

— Хуйней не страдай! — грубо оборвал ее Сергей, — Давай помогу. Не замерзнешь, вода-то не горячая?

Приняв самое деятельное участие в помывке подружки, Сергей, протянув той зубную щетку и пасту:

— Бери. Это новая, у меня запасная была.

Потом насухо вытер девушку, пока та безропотно стояла, прикрыв глаза.

— Все. Пошли чай пить с твоими беляшами. Я как понюхал — чуть язык не проглотил.

После чая Асия воспрянула, но «наезжать» на Васильева не спешила: сидела молча нахохлившись.

— Вот что, красавица… Ты не заводи такой привычки — орать на меня. Я тебе не муж, и даже не жених. Ты мне безусловно нравишься: как может не нравиться такая красавица, но предъявлять мне даже не думай, иначе расстанемся. Понятно?

Девчонка продолжала сидеть молча, глядя куда-то в угол. Васильев вздохнул:

— Ладно, ложись на животик. Всю хрень я из тебя выгнал, но надо бы массаж сделать, иначе тебя еще пару дней корежить будет. На хрена было так напиваться-то?

А на работу Васильев опоздал. Первый раз с момента трудоустройства. Позорище! Пусть ненамного, но — тем не менее. Увлеклись с Аськой массажем и послемассажными мероприятиями: девчонка очень уж воспрянула, ну и…

На удивление Мельник особых претензий не предъявлял, буркнул только себе под нос, что, дескать, у участковых выходных нет. Это было понятно: если остальные сотрудники, задействованные вчера на охране общественного порядка, согласно указанию начальника райотдела отдыхали в понедельник до обеда, то участковые — шалишь! Иначе кто утром будет проводить разбор полетов с доставленными с вечера в вытрезвитель «пленными»? Без разбора их отпускать? Нет, это не дело: каждому нужно определить свою меру, «всем сестрам по серьгам», как говорится. И пусть у Сереги пока своего участка не было, но помочь товарищам, а, прежде всего — наставнику — святое дело! Так что писанины с утра было — упасть, не встать.

Уже ближе к обеду разгреблись, выдохнули и осмотрелись. Степа снова завел все ту же песню, дуя в уши зашедшему в кабинет начальнику:

— Петрович! — обратился он к Мельнику, — Так когда молодой проставляться будет? Не дело это — уж скоро месяц, как в должности, а мы и не глотнули ничего, и не понюхали даже.

Начальник с досадой покосился на неугомонного подчиненного, покачал головой:

— Да что ты заладил-то? Или так уж нажраться не терпится?

Городню поддержал Сашка Сысоев:

— Нет, ну почему — нажраться? Традиции нужно чтить. Опять же — нарушишь традицию, а ну как у молодого служба наперекосяк пойдет. Не дело это.

Мельник задумчиво перевел взгляд на «виновника торжества».

— Николай Петрович! — дурачась, вскочил и вытянулся во фрунт Васильев, — Я как тот пионэр — всегда готов! Ради коллектива… Ради своих боевых товарищей — на все готов. «Я все приму: ссылку, каторгу, тюрьму. Но желательно в июле, и желательно — в Крыму!».

Народ развеселился, а Серега продолжил:

— На западе — я в журнале каком-то читал — есть такое понятие: «тимбилдинг», то есть создание дружной и успешной команды, которая, если нужно, горы свернет на пути к построению коммунистического общества. Вот! Если отнестись к моей «входной» не как к банальной пьянке, и даже не как к мероприятию, освещенному традициями, а именно: как к сплачиванию коллектива ради достижения великой цели… Это же даже Шмакову можно преподнести как новую форму работы с личным составом, в план работы райотдела включить. Дескать, проводил выездное совещание участковых инспекторов, ставил задачи в неформальной обстановке.

Мужики в голос хохотали, и даже Мельник покрутил головой:

— Эк ты все вывернул. То есть, не пить мы будем на природе, а проводить совещание в неформальной обстановке? Вот теперь я знаю, кто Татьяне будет помогать ежемесячные планы отделения готовить: формулируешь хорошо. Ладно, слушайте сюда: в четверг состоится подведение итогов за полугодие, потом Чупраков хочет провести учебно-тренировочные стрельбы, чтобы, значит, представителю УВД показать, что учеба ведется постоянно. Выходит, четверг будет занят плотно, а вот в пятницу, ближе к вечеру… Можно будет выехать куда-нибудь, посидеть: по погоде, опять же!

Про ежемесячные планы работы отделения Васильев уже знал: Мельник, не будь дураком, требовал, чтобы каждый участковый к двадцатым числам каждого месяца «приносил в клюве» свои предложения в план работы.

«Там же — как? Есть раздел по постоянной работе отделения, то есть те пункты, которые повторяются из месяца в месяц. Но ведь любому начальству нравится, когда в плане имеются и другие, не затертые еще рутиной пункты — творческое начало подчиненных, так сказать! И вот здесь случаются „затыки“: нужно не с бухты-барахты придумать что-нибудь совсем завиральное, а такое, что можно действительно выполнить, наполнить содержание реальными результатами, показать „товар лицом“, подать реальную работу. И здесь уже не подашь начальнику райотдела план барона Мюнхгаузена, а то ведь и правда потребуют совершения ежедневного подвига, но где набраться такого количества участковых, чтобы регулярно их на амбразуры кидать? Ото ж!».

Задумка Мельника о привлечении Васильева к составлению таких планов, Серегу не испугала: сколько в прошлой жизни он таких планов перевидел, сколько сам составил — не сосчитать.

«Придумаю что-нибудь, не впервой. Опять же, перед начальством „прогиб“ — чем плохо? И с Танькой поближе сойтись — ну а вдруг? М-да… Тебе что — девок мало? К-хе, к-хе… Мало! Даже не так: мне не девок мало, а почему-то все же тянет к женщинам постарше, лет этак поближе к двадцати пяти, а то и к тридцати. Девчонки — дело, конечно, хорошее, но тянет почему-то к зрелкам. Почему так? А я не знаю. Может, это так суть Васильева-старшего проявляется, тому-то за шестьдесят было. Может, претит сущности пожилого мужика „кувыркаться“ с малолетками — по его оценке? М-да… Здесь подумать надо, разобраться. Психологов-то сейчас нет, некому душу излить. Да уж… Можно подумать, психологу, а лучше — психологине, можно было бы задать такие вопросы: чё меня не особо прет от молоденьких девчонок, а тянет к зрелым тетям? И психологиня, этакая „мамаша Стифлера“, в облегающей юбке, закинув ногу на ногу, все-все-все разложила бы по полочкам, дала совет… К-х-м… И просто — дала бы!».

В который раз мысль вильнула: все-таки Зойка ему нравилась больше Татьяны. Ну нравились ему высокие, статные женщины: чтобы грудь — не меньше двойки, чтобы талия была, чтобы бедра — ух!

«Ну и задница!».

Отчего так? Да хрен его знает, почему мужики делятся на «титечников» и «попочников», почему нравятся одним невысокие, миниатюрные «Дюймовочки», а другим — рослые валькирии.

«А вообще-то… Вообще-то, что я Евгений Плехов, что все мои персонажи снов — все как один — всеядны. Ну или, как сказали бы блюстители морали — блудливы и беспорядочны. Сплошной промискуитет, блин! Но можно сказать более красиво: я, аки та пчела, стремлюсь опылить максимальное количество цветов. И плевать мне — изысканная роза то будет, или невзрачный придорожный василек. Экий я, право, бчёл, деловитый, настроенный на успех!».

— Слушай! — обратился Сергей к Ложникову, — А где у вас стрельбы проводятся?

Юрка отвлекся от пишущей машинки, где бодро молотил очередной «отказной материал», почесал затылок:

— В тире ДОСААФа, если из пистолетов. Иногда выезжаем на стрельбище воинской части, но это весьма геморройно: оно же на той стороне Тобола, значит, надо организовать автобус, а то и два, чтобы побольше народа вывезти; паром, опять же… Да и командование части не то, чтобы упирается, но не больно-то радо такой ораве ментов. У них же там типа секретность.

— А они — кто? Ракетчики?

— Не… ПВОшники, но не ракетчики. Там только локаторы стоят, радары разные, «качалки». Хотя… Судя по немалому антенному полю, там еще и какие-то связисты обосновались. Ну, и рота охраны при всем том — в наличие. Сам понимаешь, тыловиков всяких-разных тоже хватает. Да и, честно говоря, не разбираюсь я во всем этом. Я сам-то — два года в учебном полку мотострелковой дивизии оттарабанил, пехота, то есть: во всей этой технике — дуб дубом.

— Юр! А ты как вообще в армию-то загремел, ты же после института должен был по распределению в школу пойти работать, — заинтересовался Васильев.

«Память Васильева — это что-то с чем-то! Она вроде бы и есть — в каких-то повседневных вопросах, но коснись чего: хренушки, ничего не помню. Уже сколько раз бывало: нос к носу с человеком столкнешься, пообщаешься, и вдруг — раз, в памяти что-то всплывает. Оказывается, помню я его, где-то и как-то общаться в прошлой жизни доводилось. Но вот по событиям — очень далеко не все в башке имеется!».

Юрка усмехнулся, чуть подумав, махнул рукой и отставил машинку в сторону типа «успеется еще!».

— Да знаешь, как бывает: учился, учился… По девкам с парнями бегали, вино попивали — не без этого. Ну и тренировались до упаду — здесь уж мы были честными студентами. Будущие тренера же, должны что-то мочь и уметь. И, как будто неожиданно, вдруг — бац! Выпуск. А я ведь не блатной, да и не олимпийский чемпион: кто меня возьмет тренером в школу олимпийского резерва? Да хотя бы просто физруком в городскую школу? Там своих желающих с избытком. Так что… Поехал я по распределению в один колхоз — это на севере Омской области. Ничего не могу сказать — колхоз не захудалый, большой, вполне себе живой и бодрый. Жизнь кипит, в общем. Но здесь ведь как? Для них-то жизнь кипит, а я же все-таки городской парень, пусть кто-то и считает наш Кировск деревней. И потом — пять лет в Омске, город-миллионник же. И сам представь, бам — я в деревне, на кудыкиной горе, откуда до Омска ехать — чуть не весь день. Ага! Больше четырехсот километров. Сначала-то я впрягся — что ты! Спортзал с ребятами ремонтировал, инвентарь с руководства колхоза и районо тряс, кружки и секции организовал. В общем, закрутило-завертело. А потом, уже ближе к концу зимы, что-то на меня, как напало… Такое, нехорошее. Как подумал: блядь такая, это же мне всю жизнь здесь сидеть. Ну, как минимум пять лет, по распределению-то. Веришь, нет — так муторно стало, что запил я.

— Да ну на хрен! — засмеялся Васильев, — Ты и запой? Не верю.

— Ага — вот так вот, — покивал Юрка, — А тут еще и с бабами целая катавасия… Меня же поначалу обсмотрели со всех сторон, приценились и признали годным. Ну и давай разные козни строить, дабы оженить. И вариантов, представь — море. Тут и совсем девчонки и бабенки постарше, те, кто где-то уже отучились и домой вернулись, и разведенки разные. В общем, охота не охота, но что-то такое на меня открыли. Х-м-м… Так ведь и старшеклассницы же… Сам прикинь: девки деревенские, кровь с молоком, там только и держи себя в руках, чтобы не оскоромиться. А я ведь парень-то молодой, мне ж только — давай и давай. Да уж… В общем, ушел я в загул. Там еще парочка учительниц молодых была — тоже недавно из института, жили они… Ну, домик такой для нас построен был, на несколько маленьких квартирок. Так вот: я то с одной из них проснусь поутру, то — с другой. В общем, разврат. А еще — парочка у нас была: он трудовик, она географичка. Тоже как-то само собой… Нет, ты только представь: я с этим мужиком вечером бухаю, а утром просыпаюсь — его жена у меня под боком. Каково? Короче, директор наш — хороший мужик, надо признать, терпел он, терпел все это блядство, а потом говорит: ты, Юрий, определись уже, будешь работать или нет, а то много я вас таких видел. Подумал я, рассолом похмелье запивая, а потом поехал в район, к военкому. Говорю ему: призывайте меня на хрен! Тот — глаза по пятаку — как я тебя призову, если ты молодой специалист? А я уперся… В общем, два года в учебном полку в одной мотострелковой дивизии Приволжского военного округа, сержантом-«замком». Потом — сюда, домой. А здесь уже…

Ложников покачался на стуле, задумчиво уставившись в стол, встряхнулся:

— А пойдем-ка, покурим…

Во дворе отдела Ложников не столько куря, сколько приглядываясь к огоньку сигареты, как будто нехотя признался:

— Да и тут… У меня же, честно сказать, с моей-то женой… Любви у нас никакой не было. Нет — она мне нравилась, аккуратная такая, симпатичная. Погуляли мы с ней, а потом и разбежались. В смысле — я разбежался. А через месяцок прихожу домой с работы… Я уже здесь, в отделе работал. С работы прихожу, а мамка — давай меня за волосы тягать!

Юрка рассмеялся, покачал головой:

— Я ж понять ничего не могу — за что, про что. Оказалось, соседка к мамке приходила, а соседка та Ленку и Ленкиных родителей знает. Прикинь — беременная. И ведь мне — ни слова не сказала! В общем, пошел на следующий день узнавать, а как узнал — за руку ее и в ЗАГС на свадьбу записываться. Вот так и живем… Эхма… Нет, ты не подумай, меня все устраивает: жена у меня симпатичная, хозяйка хорошая. В библиотеке работает, культурная. Дочек вон уже две, и люблю я их. Дочек, то есть. К-х-х-м-м… Так что, Серега, прав ты — жениться не торопись, вот что я тебе скажу!

«М-да… И вот как к этому относиться? То, что Юрка человек хороший, каких поискать — даже сомнений нет, но вот так — прожить жить с нелюбимой женщиной? Да, симпатичной, да хозяйственной… Культурной опять же! Впрочем, а что сие такое — любовь? С тех пор как появилась хоть какая-то литература, умнейшие люди, обладающие даром слога, пытаются вывести формулу любви. Да и до них, скорее всего, тоже пытались, но… Нет, вот влюбленность есть, это — точно, на себе испытывал не раз это шальное чувство, но насколько оно продолжительно? Что-то сомневаюсь я, что оно хоть сколько-то долговременно. После влюбленности приходит другое — нежность, или уважение, если есть что уважать. Даже пусть будет — привычка. Но — любовь? А что у Васильева было ко второй жене, Галине. Приязнь? Вожделение? Х-м-м… Ну, второе-то — точно. Насколько я помню, Галка влекла его… Да нет же — не его, Васильева, а меня, потому как я и есть Васильев, она влекла по-прежнему. Почему? Может быть, потому что внешне она была тютелька в тютельку из тех женщин, что всегда нравились Васильеву. Типаж притягательный. Будучи тренером по зимним видам спорта, она даже после родов быстро набирала прежнюю форму, за исключением, пожалуй, грудей. Ну, то понятно. А потом, когда в моду вошли разные аэробики и фитнесы, быстро переквалифицировалась, ибо прежняя работа денег не приносила совсем. Галя и к шестидесяти была фигуристой дамой, на зависть многим тридцатилетним. Сзади, если посмотреть — так легко ошибиться, что не раз происходило, к веселью самого Васильева и смущению жены: снимать ее молодые мужики пытались. М-да… А чего это я полез в эти дебри? Рассказ Ложникова так меня подвиг? Тьфу ты, черт бы их всех, баб этих, дери!».

Сергей заглянул в дежурку: Коля Воронин копошился в оружейке.

— Коль… Правду говорят, что в четверг стрельбы будут? Да? Тогда давай-ка мне мой карамультук, чистить буду! А то проверит Чупраков и носом натыкает! — решил Васильев.

— Да чё там чистить-то? — удивился Воронин, — Ты же вот его чистил, сразу, как получил. И не стрелял с него ни разу!

— Оружия любит чистку и смазку, как женщина ласку — слышал такое? Давай, давай, не гунди!

Ствол ему Воронин закрепил совершенно новый, буквально из коробки.

«Похоже, чем-то я Николаю понравился, прямо видно, как он ко мне расположен!».

Коробка была именно коробкой: картонной, по-советски невзрачной. В ней соблюдался пистолет Макарова, девятимиллиметровый — новьё, муха не сидела! И оттого Васильев запарился его, пистолет этот, отчищать от заводской смазки.

— УЛ 2870, одна тысяча девятьсот семьдесят второго года выпуска. Новенький, как пирожок — с пылу, с жару. Не лежал где-нибудь на складах десятилетиями, а сразу ко мне. Ну, — не сразу, но — почти, — с любовью озирал личное оружие Серега.

Даже взрослым, а то и пожилым мужикам свойственен вот этот, почти щенячий восторг, когда они крутят в руках новенькое оружие: только что не лизнут его от переполнявших чувств.

— Чё ты его наглаживаешь? — фыркнул Степка, — Он тебе чё — баба, что ли? Да и ПМ — дерьмо, а не пистолет.

Васильев взъерошился и лишь усилием воли сдержался, чтобы не «обласкать» бестолочь нехорошими словами. Но сдержался и спросил:

— А, по-твоему, какой пистолет лучше?

«Ну откуда бы ему попробовать какие-то заморские „ништяки“? Нет их сейчас в Союзе. Может, где-то и имеются отдельные экземпляры, но „на земле“: шалишь. Можно лишь в справочнике Жука полюбоваться!».

— По мне — моя «ижевка» полста восьмая — куда лучше! — усмехнулся Степа.

— Ну так и ходи с ружьем через плечо, — засмеялся Васильев и, намеренно упрощая речь, продолжил, — Ишо кинджал на пояс повесь, а для полноты картины — бродни охотничьи и телогрейку с треухом напяль. Картина маслом: участковый инспектор Городня, прошу любить и жаловать.

— Тьфу ты… — насупился Степан, — «Тэтэшник» лучше Макарки, тот же ревнаган — и то лучше.

— Ну-ну… То-то все конструкторы-оружейники глупее Степана. И генералы, те, что заказывают новое оружие — тоже идиоты. Степа! Ты с «тэтэхи» стрелял? А с ревонагана?

— С ТТ — стрелял! — гордо выпрямился Городня, — На речке как-то бухали с рыбнадзорами, вот они и дали шмальнуть. Вещь! Моща!

— Ага… А то, что у него недостатков — вагон и маленькая тележка ты, шмальнув один раз и не мог понять, — кивнул, соглашаясь Сергей.

— Это какие же? — будто хитро прищурился коллега.

— И-эх… С самого начала пойдем, так сказать — от печки! Во-первых, его делали на замену Нагану, это ты понимаешь? А почему? Да потому что Наган…

Васильев поискал в голове эпитеты, не нашел и попросту плюнул:

— Патрон нагановский — дерьмо, слабый и вообще дурацкий… Закраина еще эта. Ладно. Спуск тугой, про то каждый знает. Способ перезарядки — уебищный, попробуй-ка его в бою перезаряди! А если хоть одну гильзу раздует — вообще — песня! Грустная только, ибо — погребальная. В общем, «наган» только чтобы застрелиться. ТТ конструировали, так скажем — по мотивам Браунинга, но по неизвестным мне причинам до ума не довели. Предохранителя как такового — нет, кнопка сброса магазина — слабая, потерять этот магазин — как два пальца обоссать. При приличном весе «ствола», рукоять маленькая, неудобная, то есть баланса — йок. Емкость магазина — курам на смех. Вот югославы не поленились и довели ТТ до ума, получился вполне неплохой пистолет, называется «Застава». Но наши почему-то не додумались.

— Да из Макарки хрен, куда попадешь! — рассердился Степан.

— А вот это — вранье, стрелять надо уметь. В четверг я тебе это докажу. Спорим? — улыбнулся Сергей.

— На что спорим? — подался вперед «азартный Парамоша».

— Литр? — вопросительно уставился на оппонента Васильев.

— Литр! — подтвердил Степа и кивнул товарищам, — Разбейте!

Сашка разбил, но, уставив палец на Степу, предупредил:

— Только не твоего самогона портяночного, а казенной, как минимум — «коленвал»!

Городня снова насупился:

— Да я спор выиграю! И чё-й-то мой самогон вонючий? Нормальный первач. Ну ладно, я, если проиграю, у бабки возьму: у нее хороший, на пророщенной пшенице.

Пашка закивал:

— Вот он и правда хорош: бутылку открываешь — хлебом пахнет, как будто у пекарни стоишь. Крепкий, зараза, аж слезу прошибает!

Ситуация с оружием в милиции, точнее — в отношении к оружию, была в это время аховая. Его выдавали в редких случаях, когда обстановка и впрямь свидетельствовала о том, что возможно всякое. Еще положено было получать оружие сотрудникам, дежурящим в оперативных группах, но это соблюдалось далеко не всегда: наплевательски относилось к этому и начальство, и сами сотрудники. Исключением были разве что конвои — но то было прямо предписано всеми приказами: конвоирование арестованных, подсудимых и осужденных производилось только вооруженными милиционерами.

Хуже того — сами менты к оружию относились как к обузе: ненужной, неудобной и тягостной. Более того, они его, оружия то есть, буквально боялись: ну его — еще стрельнет ненароком. А если потеряешь «пистоль»? Тюрьма, не тюрьма, но уж увольнение — точно, а кому такое надо?

Лишь процентов десять из числа личного состава оружие любили, обращаться с ним умели и старались не пропускать возможности поддерживать навыки. Остальные: «нахуй, нахуй, кричали пьяные пионэры!».

Немного изменили это положение «святые девяностые»: тогда и впрямь все, заступающие на службу, в обязательном порядке получали штатные, закрепленные за ними стволы. А операм и участковым даже приказами было вменено обязательное повседневное ношение пистолетов.

«М-да… В девяностые, при прочтении сводок происшествий, к людям в погонах приходило понимание: идет самая натуральная война, не особенно громкая, почти неслышная, но тем не менее влекущая за собой ежедневные потери — от трехсот пятидесяти до пятисот… В зависимости от накала „накопления первоначального капитала“! Сотрудников милиции ежегодно гибли при исполнении служебных обязанностей. Тогда вообще народ мёр со страшной силой: от паленой водки, от наркоты, в ДТП и других авариях или вот так — в необъявленной войне всех со всеми».

Потом, когда наступили более спокойные «нулевые», оружие снова было сдано в оружейки, и приобретенные навыки обращения с ним терялись, «замыливались», уходили в небытие вместе с уходом на пенсию выслуживших свой срок милиционеров. Начальство — с самого верха до самого низа — вновь встало на те же рельсы: «как бы чего не вышло!». А обучение огневой подготовке? Ну-у-у… Оно было, а как же! Но больше на бумаге или «на отъебись». Никак не хотела приживаться на российской почве культура обращения с огнестрельным оружием. Те же десять процентов — могут, умеют, хотят, а остальные? «Шло, ехало, брело… Потерялось? Не мое!».

«Ах да! Сейчас и потом постоянное ношение оружия доступно сельским участковым. Но сельские участковые вообще — люди странные, порой для понимания остальных милиционеров недоступные. Ну как, скажите на милость, можно работать в режиме „двадцать четыре на семь“ — без выходных-проходных, почти без больничных и часто — без отпусков? А сельские „анискины“ практически так и работают. Ночь-полночь — поднимают бедолагу окрестные неурядицы, будь то семейный дебошир, ночной пожар, пьяный водитель, рассекающий по улицам села или деревни, или еще какая-нибудь нужда. Ты же участковый? Ну так поезжай и разбирайся! Им бы, парням и мужикам этим, зарплату на уровне и памятники при жизни — по выходу на пенсию. Ан — нет, „сия сволочь, и сама прокормиться“ — со времен ампиратора Пети за нумером один».

Кобура штатная «пээмовская»: обнять и плакать! С момента принятия на вооружение и — прямиком в будущее, силовые структуры что СССР, что России, категорические не желали рассматривать саму возможность замены этой кобуры на что-то более современное и удобное. Семьдесят лет жили и продолжают жить с этим «гребаным» «коробом» из прессованной кожи: неудобным, корявым и давным-давно устаревшим.

«М-да… Попробуй-ка, извлеки „макарку“ из этой задубелой „коробушки“! И мне досталась именно такая — новая, не разношенная, пахнущая кожей и краской!».

«М-да… Вот так и строй планы, готовься, предвкушай, надейся… А тут — бах — затяжной противный дождь на несколько дней и все коту под хвост!».

Васильев стоял, впялившись в окно, за которым долго и нудно шелестел дождь. Все началось с ночи вторника, когда разразилась гроза, да такая, что Серега, проснувшись в своей комнате от грохота, раздавшегося буквально над ухом, подпрыгнул от неожиданности. За окошком грохотало и сверкало до самого утра, а потом тот ливень перешел в это вот полное непотребство. Дождь, то усиливаясь, то немного затихая, шлепал по веткам кустов и деревьев уже вторые сутки.

Резко похолодало, как будто и не июль только-только начался, а самый что ни на есть сентябрь за окном. Улицы и переулки залило от небольших лужиц до полной непроезжести, а пыль, чьи барханы три дня назад дико бесили, ибо от любого воздействия транспорта превращались во взвесь, подолгу колышущуюся в воздухе, стала непролазной грязюкой.

— Ничё! — оптимистично протянул Городня, сидя за столом и поглядывая в окно, — Дождь и нужен был, а то картошка ни хрена не вырастет. Это ж надо — сушь стояла чуть не месяц.

— А вы сено собрать-то успели? — поинтересовался Сысоев у Степки.

— А как же? И по вечерам ездили, «копнили», и в любое другое свободное время. Три стога сметали, на зиму хватит, — удовлетворенно усмехнулся Степа, — А вы чё — не успели, что ли?

Сысоев кивнул:

— Успели. Правда, нам ездить куда дальше, это вы с тестем заграбастали покос чуть не под носом.

— Чё это мы — заграбастали? — возмутился Городня, — У тестя тот покос со времен царя Гороха, если чё. Я лишь договорился, чтобы нам вдоль опушки участок отдали: а как же — то тесть с тещей одни были, а то теперь и наша семья добавилась. Шутка ли: две коровы, пара телушек и бычок еще на откорме.

Фактически все участковые имели родных, что держали обширное домашнее хозяйство. У Степки — тесть, тот еще куркуль — обставил жилой дом по периметру сараями, стайками и прочими постройками, где мычали, хрюкали, кудахтали и гоготали разные сорта будущего мяса. У Сашки Сысоева — и у родителей, и у тестя, проживавших в частных домах, тоже немалое хозяйство. Даже у Пашки Сергиенко имелось, кому помочь с уборкой сена: тоже тесть и тоже — тот еще кулачишко.

— Юр, а твои — что? Скотину не держат? — полюбопытствовал Васильев у Ложникова.

— Корову-то? Нет, давно уже не держат. Поросят парочку, да курей, чтобы яйца домашние всегда были. Батя сказал: ну ее на хер, корову эту, некогда ему с сеном валандаться.

Отец Юрки работал всю жизнь в одном из местных автотранспортных предприятий, катался на своем «газике» как по району, так и по всей области.

— А тесть с тещей у Юрки — «антилигенты», — фыркнул Степка, — Всю жизнь в квартире прожили, забыли уж, как земелька пахнет. Слышь, Юрк — твоя-то хоть корову доить умеет?

Ложников засмеялся:

— Не, не умеет. А зачем нам это? Молоко всегда в «Гастрономе» купить можно.

— Ну-ну, в «Гастрономе» молоко купить, — хмыкнул Городня, — Стой там в очередище за тем молоком. И что там за молоко? Обрат, а не молоко.

— Ну, пока девчонки малыми были, мы молоко у соседки брали, у нее корова имеется, а сейчас… Да и не любят особо у нас в семье молоко, так только — когда блины завести, да в охотку, если… — пожал плечами Ложников.

Васильев знал, что частный сектор Кировска был в подавляющем превосходстве над многоквартирным жильем: как по занимаемой городской площади, так и по людям, в нем проживающим. И почти в каждом дворе имелись коровы, свиньи и прочий скот и птица. Может, поэтому особой необходимости в мясе и молоке в здешних городских магазинах не имелось? Здесь так было устроено издавна: у соседей всегда можно было купить и молоко, и яйца, и мясо. Правда, последнее — только по осени, когда в ноябре начинался массовый забой скота. А про картошку и говорить не приходится: даже у жителей благоустроенных многоквартирных домов имелся если не дачный участок, то участок под посадку «второго хлеба». Как раз к началу семидесятых до правительства наконец-то дошло, что нужно дать людям возможность прокормиться самим, вот и принялись делить-кромсать пригородные земли теми самыми садово-огородными кооперативами и прочими СНТ, а организациям выделялись земельные участки под посадки картофеля работниками. И это резко уменьшило проблемы с продовольствием в стране, по крайней мере — в больших городах. А в мелких городишках и селах проблем с пропитанием не было и ранее.

Колбаса, говорите? Ну-ну… Если по правде — колбаса-то уж никак не является основным продуктом питания людей. Свободное время для отдыха у народа в будущем, когда от личных подворий избавились, вдруг появилось? Ну, если менять это свободное время на качественные, натуральные продукты для всей семьи… А в будущем люди как раз-таки работать разучились, им это свободное время подавай. Только — для чего? Для саморазвития? Да как бы, не так! Для поездок по мировым курортам? А много ли людей могут позволить себе разъезжать по разным курортам? Много, говорите? Хе-х… Сдается, даже не половина населения могло это себе позволить.

«Так… О чем я? Ага… Пусть местные потрындят о домашнем хозяйстве, о нормах твердых кормов на одну голову крупнорогатого скота. У меня другая пичалька: свиданка с девчонками сорвалась. И ведь Ленка вчера позвонила-таки, повздыхала о срыве „мероприятия“, посетовала на погоду, посмеялась надо мной: что, дескать, облом тебе, Сережа? Х-м-м… А я расстроился? Или — нет? С одной стороны — как бы — да. А с другой стороны? Вот скажи себе честно — хотел бы с ними поехать на те карьеры? Н-у-у… Да, хотел бы. И что — надеялся на секс в формате Ж-М-Ж? А вот здесь… Не уверен, совсем не уверен. Это же — не так все просто, если разобраться. Это только в „порнухе“ все прекрасно и завлекательно!».

Какой кошмар: Васильев смотрел «порнуху»!

«Ага. И Васильев смотрел, и Евгений Плехов — тоже. Оба они развратные типы и гнусно-аморальные подонки. Сексуально-озабоченные самцы. М-да… Можно подумать, можно подумать… Да девяноста девять целых и девяноста девять сотых процентов людей регулярно или периодически смотрят фильмы с тремя „иксами“, чего уж там. Там такое актеры и актрисы вытворяют… „До того красиво, что я чуть было не попал в лапы Тель-Авива!“. Но это все — кино. Да и женщины, что там снимаются… И мужчины — тоже! Настолько опытные дяди-тети, что простому люду такое повторить — не каждому под силу. И самое главное — далеко не все психологически могут на такое сподобиться. Физически — да, а психологически — не все!».

Васильеву что-то подобное в прошлой жизни доводилось испытать. И не раз, но далеко не каждый раз все получалось так, как задумывалось. То кто-то из женщин вдруг засмущается, то мужчина окажется не на высоте. Сложно, в общем, все. Ну — как минимум непросто.

«Вот если представить… Постесняется Ленка трахаться в присутствии подруги? Пусть будет — не постесняется. А Светка? Будет сидеть сиднем и любоваться на такое, на расстоянии вытянутой руки происходящее? Да? Или — нет? Примет участие во всем этом, или в смущении пойдет бродить по берегу? Там же определенной степенью бесстыдства нужно обладать, а еще — что тоже немаловажно — нужно, чтобы девушки были хоть немного „би“. Нет, вовсе не припасть в орально-генитальном экстазе к подружке, но смочь и суметь в нужный момент обнять подругу, поцеловать ее, погладить, а то и пройтись язычком по телу коллеги-партнерши. И все это: при свете дня, на открытой местности, опасаясь в любой момент оказаться под взглядами каких-нибудь хмырей, не вовремя сюда заявившихся. Так что, глубоко сомневаюсь я в благоприятном исходе всего, что было запланировано. В лучшем случае смена партнерш и не более того!».

Другой формат такого рода развлечений, то есть противоположная составляющая «групповухи»: М-Ж-М — не менее сложен в реализации, но по другой причине.

«Кстати! В жизни это бывает куда чаще, чем „жмж“!».

Женщине там более комфортно психологически, хотя и более хлопотно физически. С одной стороны, внимание ей уделяют двое мужчин, что есть «гуд», с другой стороны — выматывается дама сильнее. Опять же… Психология. Готовы ли оба самца, овладевающие дамой, ласкать ее постоянно, всячески и умело? Не застесняются ли — прежде всего самих себя?

«Вопрос, однако. Такого партнера найти — не баран чихнул!».

В задумчивости Васильев, сам не желая того, принялся рассказывать пришедший на ум анекдот, благо, что в разговоре коллег возникла пауза:

— Решили как-то трое приятелей организовать «групповуху». И дама, согласная на такое, как нельзя кстати под рукой оказалась. В общем, договорились, организовались, приперлись на имеющуюся «хату». Вот один из приятелей, еще до начала процесса, захотел в туалет, ну — приспичило, бывает. Сделал он все дела, подмылся там и прочее, привел себя в порядок, в общем, забегает в спальню, а там картина: стоит, значит, красотка на четвереньках, а его приятели ее с двух сторон охаживают. Потирая руки, жаждущий приобщиться, в нетерпении вопрошает: «Ну, кого подменить?». Дама выпускает изо рта… к-х-м-м… «предмет» и жалобно просит: «Меня подмени, а?».

Возникшая пауза через секунду взорвалась хохотом. Участковые ржали застоявшимися жеребцами: кто-то хлопал себя по коленям, кто-то вытирал побежавшие слезы. Чуть успокоившись, Городня спросил:

— А это ты к чему сейчас, Серега?

— Да так как-то… Дождем навеяло, что ли? — пожал плечами Васильев, вызвав еще более бурный взрыв веселья.

Такая погода, мать ее, и работу же парализует напрочь: ни пешком «по земле» не пробежаться, ни на мотоцикле куда доехать — вымокнешь же за пять минут, а потом — какой ты представитель власти? Мокрая курица ты, а не уполномоченный, смех один.

«Да и натопчешь за собой всюду, что тоже не добавит радости ни хозяйке дома, ни техничке в учреждении!».

— Серега! — улучив момент, шепнул ему Пашка Сергиенко, — Сегодня в пять часов подбегай в педучилище, я договорился с нашим завхозом встретиться, обговорить все по поводу комнаты для тебя. В общем, прикидывай… Я уже немного разузнал, что им сейчас наиболее необходимо: унитазов несколько штук и плитка напольная в те же санузлы. Сможешь договориться со своим отцом?

— Договориться смогу, только нужно позвонить вечером домой, да так, чтобы батя дома оказался. Иначе как его застать? — задумался Сергей.

— Позвонить, позвонить… — прищурился Сергиенко, — Х-м-м… Вечером, когда все уйдут из отдела, можно будет попросить у дежурного ключ от кабинета кого-нибудь из замов: у них прямой телефон УВД есть, а там через коммутатор на город выйти. И сиди себе, болтай хоть до посинения.

— Да? А если узнают про такое? — засомневался Васильев, — Нахлобучку не получим?

— Да как сказать… Вообще-то, так частенько делают, если по области позвонить кому-то надо, — почесал подбородок Пашка, — Не болтай про это лишний раз — и все!

Встреча с завхозом-прохвостом прошла в теплой, дружеской обстановке. Васильев же, не будь дурак, еще и бутылочку коньяка с собой принес — для смазки. Втроем ее и разыграли: Васильев, «прохвост» и Пашка. Консенсус был достигнут.

«Интересный дядька, этот Котов Тимофей Яковлевич: невысокого роста пузатый крепышок лет около шестидесяти. Красномордый такой, седовласый и седобровый. Да, брови у него — под стать Леониду Ильичу. На артиста Евгения Леонова здорово походит, если представить того без лысины, но с волосами!».

Пашка сказал, что несмотря на свой «виннипушистый» вид, завхоз — майор в отставке, фронтовик-орденоносец, попавший под хрущевское сокращение армии, как и некоторые милиционеры отдела.

— Матершиник, каких поискать! — смеялся зарумянившийся после коньячка Сергиенко, по пути в отдел после «встречи на Эльбе», — И еще одно… Там в общагах у нас комендантшей Катерина Васильевна, дама интересная, хоть и в возрасте. Для студентов — страх и ужас, но к нам, взрослым жильцам, относится нормально. Так, этот прохвост, как ты его назвал… В общем, душевно дружит с комендантшей.

— Душевно, или… — переспросил Сергей.

— Или…

— Х-м-м… Мужику — к шестидесяти, а он находит силы «дружить» с дамой. Мужик, чё! Уважаю, — кивнул Васильев.

— Здравствуйте, Клавдия Сергеевна! — медоточиво начал Серега, услыхав в трубке голос матери, — Как вы поживаете, дорогая наша краса ненаглядная? Как ваше здоровье? Как успехи в работе: дебит с кредитом всегда ли сходится?

В трубке помолчали, и Серега уж было решил, что неправильно выбрал тон разговора, однако все одно ничего поделать с собой не мог: ну не было у него к этой женщине никаких сыновних чувств, однако мать хмыкнула и решила поддержать тот же тон:

— А это не Сергей ли Николаевич позвонил, тот, что позорно сбежал из дома — в очередной раз?

— Ну так… Это… — растерялся вдруг Васильев, — Мам… Ты же понимаешь, что так будет лучше, да?

— Для кого лучше? Изволь внятно выражать свои мысли, сын мой! — голос был красивым, но вот ехидства в нем было — с перебором.

— Х-м-м… Для нас с тобой лучше, красавица, — буркнул Сергей.

— Абсолютно не понимаю, о чем ты сейчас, — «вот сейчас она явно посмеивается!».

— Д-а-а… Даже не знаю, что тебе сказать… Мам… — вот это «мам» Васильев произносил, явно делая над собой усилие, — Как бы это… Понимаешь, если честно, ты — самая красивая женщина из тех, что я видел на этом белом свете.

— И поэтому ты сбежал? — насмешка стала явно осязаемой.

— А как прикажешь мне поступить? Жить рядом с такой красавишной…

— Вообще-то, Сережа, я и ранее была таковой, и даже получше, потому как годы идут, и они никого не красят. Однако твое отношение ко мне было иным.

— Н-у-у… Тогда я был совсем глупым сопляком, и у меня была обида. Признайся, поводов для обиды было предостаточно.

— Не знаю, возможно, я и впрямь была излишне строга к тебе.

— Да ладно, в прошлом все это… И сейчас мне уже не кажется, что была излишне строга. Просто я тогда был сыном…

— А сейчас? — «как будто удивилась!».

— Сейчас по прошествии шести лет, и я вырос, и наши отношения как будто начались с чистого листа. И увидел я, насколько красива женщина, с которой живет мой отец.

— Женщина? Не мать разве? — «ага… сердится!».

— Вот знаешь… Я уже говорил тебе: наверное, я испорченный человек, но… Красавица.

— Ага, эдипов комплекс, значит, — задумчиво пробормотала женщина.

— Так, а я о чем? Вот и решил, что мне нужно быть подальше от тебя.

— Ну-ну… Считай, что объяснились. Здесь, кстати, была еще одна дама, которую очень расстроил твой внезапный отъезд.

— Марго? — голос Сергея потеплел, — Как она? Передавай ей мой привет.

— А ты нахал, Сергей: еще я не передавала приветы твоим любовницам, — отчеканила Клавдия Сергеевна.

— Ты не права. Рита не моя любовница: чтобы стать таковой одного раза мало. Была лишь неожиданная для нас обоих интрижка: смятенье чувств и слабость воли.

— Вот как ты заговорил… У вас был не один раз, она мне все рассказала.

— Прямо — все-все? — усмехнулся Сергей, — М-да… Надеюсь, услышанное тебя не шокировало? И еще — Марго осталась жива после вашего разговора?

— Вот еще! — фыркнула женщина, — Рита — моя давняя подруга, и ссорится из-за одного молодого самчишки — больно надо!

— Эк ты меня припечатала: молодой самчишко. Даже где-то обидно стало, ну да ладно. Не чувствуешь, что наш разговор начал обретать какие-то нехорошие обороты? Я, вообще-то, звоню по делу — мне отец нужен, поговорить с ним хочу.

Женщина помолчала в трубку, потом ответила:

— Где твой отец проводит время по вечерам, ты и сам прекрасно знаешь: а гараже опять сидит.

— Мне перезвонить попозже? Во сколько?

— Через час примерно. К тому времени он будет дома.

Васильев не удержался, вновь подпустив бархата в голос:

— Хорошо. А помнишь, как я делал тебе прическу? Было здорово, да? Ну, ладно. Целую нежно, красавица…

Спустившись во двор, Васильев закурил:

«Вот что у меня за отношение к этой женщине? Что меня так зацепило, что я не могу с ней спокойно разговаривать? Наваждение какое-то!».

Разговор с отцом был по-мужски предметен и деловит. Батя подтвердил возможность «поставки»:

— Давай я завтра все решу, и уже послезавтра ты встретишь машину, в которой все и будет. Все равно мы постоянно отправляем в Кировск разные стройматериалы. Встретишь, покажешь, куда разгрузить. Ничего хоть общага-то?

— Я там был один раз, так что пока ничего определенного сказать не могу. Но местные говорят, что, пожалуй, лучшее общежитие в городе.

— М-да… И все же — общежитие, — пробурчал отец, — Ладно, так быстро вопрос с жильем не решить, но я подумаю, глядишь, какие-то варианты и подвернутся.

Как уже было сказано, общаг в Кировске было много. Из благоустроенных лучшими считались общежитие сельхозтехникума и педучилища.

«У местных вообще есть какая-то дурацкая привычка — давать образовательным учреждениям и их общагам „прозвища“. Так, комплекс зданий сельхозтехникума прозывают „коленвалом“: там, если смотреть с определенной стороны, все здания выстроены уступами, с определенной натяжкой и впрямь похоже на коленвал. Общежития педучилища прозвали „ромашкой“: три корпуса — уступами, как стебель, и вот это новое, как будто четырехугольное, с выемками — пришпандорено с торца крайнего, как сам цветок. То училище, где обучаются повара, швеи, штукатуры-маляры и прочие газоэлектросварщики, местные „юмористы“ прозвали „пентагоном“. Почему? Бытует мнение, что если посмотреть на здания сверху, то будет виден пятиугольник. Но почему именно — „пентагон“: бог, весть! Вряд ли именно по греческому названию фигуры, скорее — по комплексу военного ведомства США. Три двухэтажных барака-общежития медучилища: „цэпэха“, ну — здесь понятно, девки же одни учатся, потому „центральное пиздохранилище“. Чувство юмора такое, спорное!».

В четверг вечером дождь наконец-таки прекратился, а утро пятницы радовало ярким солнцем, обещающим жаркий день. Рабочий день начался с того, что Васильева позвали к входу в отдел, где его встретил незнакомый мужичок самой пролетарской наружности:

— Это ты Трофимыча сын? Ага… А я Валера, шофером тружусь в нашем ПМК. Давай, показывай, куда сгружать все привезенное, а то мне некогда.

Пока съездили в педучилище, пока нашли «прохвоста», сдали ему унитазы и бачки в деревянных брусовых упаковках, перетаскали тяжелые коробки с плиткой… А по возвращении в отдел, Мельник, наконец-то, заявил:

— Ну что, Васильев, давай — планируй сегодня, часа на четыре свою «входную». Начальство в Тюмень «упылило», там в понедельник с утра совещание полугодовое. Вроде бы ничего нам не помешает нормально посидеть на речке.

Сама натура Евгения Плехова с его юностью, а паче того — юрфак универа, потом и работа в структурах непростых, а подчас излишне скрупулезных, сформировали его характер — Перфекционист с большой буквы, куда там немцам с их хваленым «орднунг юбер аллес». И пусть последующая жизнь сновидца с его приключениями разбавили сие изрядной долей распиздяйства и похуизма, но здесь же и матрица Васильева-старшего добавила привычки ко всему подходить дотошно, тщательно: хороший экспромт готовится заблаговременно. В общем, «поляна» должна быть накрыта пусть не шикарно, но продуманно, это вам не цацки-пецки, не приятельские посиделки после работы с бутылкой «беленькой», сырком «Дружба» и банкой килек в томате.

«Нет! Это — не наши методы. Мы пойдем другим путем!».

А потому Васильев уселся за стол, отрешился от болтовни коллег, которые, прознав о предстоящем сабантуе, ожидаемо отодвинули все свои дела — на понедельник, не ранее. Уселся, отрешился и принялся составлять план мероприятия. Даже не так! План Мероприятия.

«Списки приглашенных — это проще всего. Место?».

— Мужики, а где можно хорошо посидеть, чтобы и не помешал никто и мы никому не мешали. Опять же, купаться чтобы можно было, и заход в речку был отменный.

Коллеги переглянулись:

— На «песочек» поедем, есть такое место, — кивнул Степа, — Оно подальше ментовского пляжа, и подъезд к нему не такой удобный, но там уж точно все будет «чики-пуки»!

«Вот! Вот извечное влияние любого рода попаданцев на хроноаборигенов. Не командирская башенка и не пресловутый семь шестьдесят два на тридцать девять, даже не песенки, стыренные во множестве, а вот эти словеса, что наподобие поноса вылетают и прилипают ко всему окружающему. Ну откуда бы Степа взял еще месяц назад эти самые „чики-пуки“? За языком следить надо? Ага-ага… Как же!».

Пока шло недлинное обсуждение «места происшествия», Юрка Ложников и Сашка Сысоев пробрались за спину Васильева и, судя по реакции, ознакомились с наспех составленным планом.

— Ну ты, Серега, даешь! — хмыкнул Юрка, — Целый план у него. У нас как-то все попроще обычно.

— Н-да… Красиво расписал, — согласился Сысоев, — Тут, блин, подготовки на три дня. И как все успеть, если… Так-так-так… Осталось чуть больше пяти часов?

— А я надеюсь на вашу помощь, мужики, — признался Васильев, — Если дружно возьмемся, разбежимся в разные стороны, то сама подготовка займет часа полтора-два, не более. Потом только на месте все приготовить. Ну так — как? Поможете?

— А чего не помочь-то… Сейчас прикинем, кто и что сможет взять на себя… Так-с. Это ты что же — баб, что ли, решил с нами позвать? — удивленно почесал затылок Сашка.

— Каких баб? — встрепенулся Городня, — Против баб я ничего не имею. Хорошее дело!

— Да он собрался Таньку и Зойку с нами звать, — пояснил Степану Юрка.

— Таньку и Зойку? — опешил Степа, — На кой хуй они там нужны? Давай лучше со стороны блядей возьмем…

— Стоп, Степа, стоп… Таня и Зоя наши коллеги, не так ли? — начал было Сергей, но был прерван Сысоевым:

— Х-м-м… Вообще-то, мы их никогда с собой не звали.

— Вообще-то, я считаю это неправильным: мы одно подразделение и, значит, должны отмечать такие дела вместе, — мельком глянув на кислую рожу Городни, Сергей дополнил, — Да не думаю я, что они допоздна там задержатся, посидят с нами пару-тройку часов, выпьют, закусят, да домой попросятся. А кто их повезет?

— Мельник! — ткнул в его сторону пальцем Степан, — Мельник, точно! То есть, и бабы уедут, и начальник тоже. А мы уже сможем гулять без оглядки. Ну, Васильев, ну — голова. Я-то думал, ты продолжаешь все по этим сучкам убиваться, а у тебя вон какой заход: длинный, продуманный.

Серега хотел было сказать, что и в сторону Болотовой и Молчановой у него замыслы никуда не пропали, но решил промолчать. Типа да, я такой, продуманный.

А потом началось обсуждение именно плана.

— Горячее и жидкое нужно обязательно, — настаивал Васильев, — Похлебать что-то горячее и вкусное — первое дело.

— Уха? — предложил Пашка.

— Да какая уха? — с досадой отмахнулся Степа, — Уху нужно варить из свежей рыбы, а мы сейчас ничего не найдем: это же заранее с рыбаками договариваться нужно.

— Шурпа! — вспомнил Сергей, — Можно сейчас найти свежую и хорошую баранину?

Сысоев кивнул на Сергиенко:

— Это вон с Пашкой, у него колхозный рынок на участке.

Пашка почесал затылок:

— Ехать нужно, узнавать. Есть у меня знакомые в мясном павильоне.

Васильев вспомнил про своего случайного знакомого — армянина из райпо:

— Степа! А ты в райпо Самвела Карапетяна знаешь?

Сашка засмеялся:

— А кто же не знает этого прохиндея? Где какая-то «замута», там точно нос того Карапетяна торчит. А что ты хотел?

— Съездить, заказать у него шашлыков.

Сысоев цыкнул уголком рта:

— Шашлык нужно заранее замачивать, не замаринуется мясо, не успеет.

— Но попробовать-то можно? — настаивал Сергей, — Да и вообще — вдруг в райпо что-то нужное нам найдется?

Мужики засмеялись:

— В райпо-то всегда что-нибудь нужное найдется, это место такое — специальное.

Вот так и распределялись: кто-то — картошку, морковку и лук на себя берет, кто-то соленья из домашнего погреба.

«Главное — делегировать полномочия, обозначить ответственных, наметить сроки. Опять же — заведомо невыполнимых заданий давать нельзя!».

Васильев носился бешеным зайцем. С Пашкой съездили на рынок — хороший кусок баранины нашелся: и мясо, и косточки для навара. Там же по случаю приобрели два ломтя сала: соленого — правильной толщины, на три пальца, с темными мясными прослойками, с тонкой, мягкой, хорошо проскобленной шкуркой, одуряюще пахнущее чесночком и тмином; и копченого, при одном взгляде на которое, Серега чуть не захлебнулся слюной. Даже изрядный шмат вяленой, чуть подкопченной свиной ляжки им достался, это тоже, как сказала толстая продавщица, по случаю осталось — из заказа какого-то постоянного и явно небедного клиента.

«Хамон не хамон, но тоже вполне пристойно!».

Потом со Степой они скатались в райпо, нашли там пресловутого Самвела. Правда, Городня с ними в цех не пошел, со скучающей мордой остался сидеть на мотоцикле.

— Не люблю его, — признался негромко Карапетян, когда они зашли в помещение какого-то цеха.

— Кого — его? — не понял погруженный в свои мысли Васильев.

— Степу этого, вашего…

— А чего так? — удивился Сергей, ибо, по его мнению, Городня мог без мыла в любую жопу влезть.

— Э-э-э… Так и хочет все-все бесплатно получить. Хитрый он, и наглый. Вот ты попросил помочь, но сразу деньги показал — что не бесплатно. А Степа — тот все бесплатно под себя тянет. А у меня что — пещеры Али-бабы здесь, что ли? Ничего бесплатного нет, совсем ничего. Мяса надо на шашлык? Так, где и кто его мне бесплатно даст? Человеку, что у мангала стоять будет, заплатить надо? Надо. Колбасы тебе копченной надо? Есть у меня, но опять же — не с неба она свалилась. «Шейка» есть говяжья, копченая. Надо?

«Удачно заехали, очень удачно: и колбаски получилось прикупить, и 'шейки», и сыр хороший у армянина был, они его здесь сами, оказывается, варят — в небольших количествах, для своих. Даже травок всяких-разных он подогнал — уже бесплатно, бонусом, так сказать. И шашлык он пообещал приготовить — успеет, мол, знает как. И наверное, самое главное — коньяк у Самвела оказался в наличие, хороший коньяк. Даже не хороший, а «Отборный», такое у него название. Взял бутылку «Отборного» и бутылку «Праздничного». Дорого зараза такая, но — взял. Если бы мужики узнали, что я за литр коньяка почти пятьдесят рублей отдал, вряд ли бы поняли. Для женщин — бутылку все той же «Медвежьей крови», бутылку «Хванчкары» и бутылку «Рябины на коньяке». Многовато для двоих, да они все и не выпьют, но выбор у красоток будет. Ну и водки — «Сибирской», из расчета по пол-литра на каждого мужика. Много? Много — немало, под хорошую закусь, как говорил один священник из анекдота:

— Батюшка! А много ли вы сможете употребить ее?

— Ох, сын мой… Не мерзостно, не пакостно, да при хорошей закуси, да безвозмездно, сиречь — на халяву, без гроша, то есть, да коль компания хороша, да во тени, на лоне природы — пить могу до бесконечности!'.

Ага… Именно так, с акцентированным оканьем, по-волжски. А там, на лоне природы, магазинов нет, докупить «горькую» будет негде. В общем, пусть будет!'.

Вдохновленные предстоящим действом, по-хорошему заряженные настроем самого Васильева, участковые порхали пчелками, проявляли разумную инициативу и носились по городу, аки псы борзые.

— Знач-так! — докладывал Сергиенко, — Котелок у меня есть, испытанный, пятилитровый, к нему тренога раздвижная: я тоже люблю порой с отцом на рыбалку с ночевкой съездить. Чайник — тоже пятилитровый, в наличие. Огурцы-помидоры у тещи в теплице наберу. Ну и укроп там разный, лучок зеленый…

— Степа! — командовал Сысоев, объясняя при этом Сергею — Я вот что придумал… Мы-то обычно по-простому сидим: полог брезентовый на траву — вот тебе и стол. У меня доски есть, «пятерка» просушенная, и столбики имеются. Ты, Степа, говорил, что дед к вам приехал из Култука, машину у него взять сможешь? Нагрузим несколько досок на багажник сверху, столбиков тех же — метнемся сейчас до места и сколотим там стол и лавки. Ферштейн? Вперед!

Как объяснил Васильеву сам Городня: у его деда, заслуженного бригадира колхоза «Заветы Ильича», а также фронтовика-орденоносца, имелся «Москвич-408», старенький, но бодрый. Вот дед и пожаловал в гости к Степиному тестю — пообщаться, а, скорее, самогона попить вдали от вредной бабки, супруги своей.

— Степа-а-а-н! — засмеялся Сергиенко, — Ты к другой своей бабке заехать не забудь: литр-то ты Сереге проспорил.

Городня не обиделся, усмехнулся:

— Заедем. Проспорил, значит, проставлюсь.

На проведенных в четверг стрельбах Васильев вперед не лез, скромно стоял в строю вместе со всеми. Однако, когда подошла его очередь стрелять, позади него сразу выстроились все любопытствующие лица, знающие про спор.

— На литр поспорили, — негромко объяснял прочим Пашка.

Чупраков, как старший на стрельбах, косился недовольно, но было видно, что и ему любопытно, как отстреляется «молодой».

— Пять боевых патронов получил, осмотрел, замечаний нет! — отрапортовал Сергей, а сам ощутимо «мандражировал»: «пестик»-то у него новый, ни разу не стреляный — а ну как опозорится сейчас Васильев.

«Два пробных, три зачетных. ПМы все, как правило, пристреляны под восьмерку, центр. Будем надеяться, что и здесь целик никто не сбил!».

Длинная, семидесяти пятиметровая галерея располагалась в подвале нового здания ДОСААФа. От кирпичных стен ощутимо несло холодком, потому Сергей периодически ежился. А может, и от нервов — кому охота с самого начала службы опозориться? Однако, выйдя на рубеж, вздохнул несколько раз, выдохнул и как будто замер, расслабленно ожидая команды.

— Огонь! — хрипловато рявкнул Чупраков.

— Дах, дах! — ушли в мишень пробные.

— К мишени…

— М-да… — Чупраков покрутил головой, — Двадцать, однако. Можешь, что тут еще сказать.

— Дах, дах, бах! — еще три выстрела.

Здесь Васильев был недоволен: двадцать девять всего.

— Третий сорвал! — с досадой пробубнил Серега, — Поторопился, дурень.

Однако Городня выбил всего семнадцать очков.

— Да у меня ствол какой-то кривой. Или мушка сбита, — попытался вяло «отмазаться» спорщик.

— Мушка здесь отцентрована и посажена жестко. Разве что целик? — поправил оппонента Сергей.

Городню, что называется, «закусило»:

— Тащ майор! Разрешите нам с Васильевым перестрелять? — обратился он к Чупракову, — Только он будет стрелять из моего пистолета, а я — с евоного.

Чупраков, заинтригованный, разрешил опробовать, тык-скыть. Некоторые из сотрудников отдела, отстрелявшись ранее, решили досмотреть «представление».

— Не мешай! — буркнул сердито Степа, попытавшемуся что-то негромко подсказать Юрке Ложникову.

— Да и стреляй ты сам, Робин Гуд култуковский! — махнул рукой обиженный Юрка.

— Тридцать, — кивнул сам себе Чупраков, когда спорщики, отстрелявшись, подошли к мишеням, — Вот так, Городня, стрелять нужно, а тебя опять семнадцать?

— Восемнадцать… — пробормотала «проигравшая сторона».

Майор глянул одобрительно на Сергея:

— Молодец, Васильев! Хорошо вас в армии поднатаскали. Воронину скажу, пусть тебя пробует запасным в команду по стрельбе.

— Ничё! — бурчал Степа, отбиваясь от подколок, сыпавшихся со всех сторон, — Вот в воинскую часть из автоматов стрелять поедем, там я свое возьму. Нас-то в армии из пистолетов стрелять не учили, я его вообще в милиции первый раз в руки взял!

Васильев посмеивался, но не перечил проигравшему, зная, что и из автомата он, скорее всего, Степу тоже «перестреляет».

Сергей, настроившись, постучал в дверь кабинета инспекторов детской комнаты.

— Войдите! — грудным голосом разрешила Зойка.

— Здравия желаю, товарищи женщины! — бодро начал Серега.

— Васильев, ты что — белены объелся? — засмеялась Татьяна, — Виделись же уже сегодня.

— К-х-м-м… К-х-м… Попрошу меня не сбивать, а то я и сам собьюсь. Я к вам, красавицы, можно сказать, с официальным визитом. Даже — официяльнейшим! — Васильев строил сейчас «тиятер», как сказал бы Городня, — Имею честь пригласить вас, любезная Татьяна Николавна, и вас, любезнейшая Зоя Владимировна, на торжественное мероприятие, посвященное моему вхождению в доблестные ряды отделения профилактики Кировского «ровэдэ». Явка на сем банкете строго обязательна, форма одежды — свободная. Купальные принадлежности — рекомендованы.

Женщины развеселились:

— А чего это я — просто любезная, а Зоя — любезнейшая? Васильев, ты мне отставку, что ли, даешь? — улыбалась Татьяна, — Сделал окончательный выбор, за кем ухаживать?

— Скорее уж — домогаться! — фыркнула Зоя.

— Вот неправда ваша, красавицы! — как будто обиделся Сергей, — По обоим пунктам — неправда! Во-первых, не отставку я даю, а лишь намекаю, что можно было бы быть более покладистой, Танечка. Во-вторых, не домогаюсь я, а лишь пытаюсь скромно ухаживать, уповая, что когда-нибудь красавица Зоя снизойдет до внимания к моей скромной персоне. Однако зреет во мне понимание, что тщетные мои надежды, красавица по-прежнему холодна, аки лед в январе.

Женщины склонились головами, пошептались с улыбками:

— А что — купальные принадлежности — обязательны? — спросила Таня.

— Х-м-м… Ну, день обещает быть жарким. Будете сидеть и завидовать тем, кто, беззаботно резвясь и веселясь, плещется в теплой воде Тобола?

— А гитара будет? — спросила Болотова, — Концерт повторишь?

— Обязательно! Всенепременно, красавицы! Ибо пение сладкоголосое — суть неотъемлемая часть моей программы по вашему соблазнению, — расшаркался перед женщинами Сергей.

— Ты посмотри, каков нахал! — расхохоталась Танька, — Он даже не скрывает своих гнусных планов.

— Не имею привычки лгать женщинам, — кивнул Васильев.

— Ой ли? — прищурилась Болотова, пытаясь скрыть улыбку.

— Именно так, и никак иначе. Ложь оскорбительна и для кавалера, и для дамы, а вот легкая недосказанность — куда продуктивнее в отношениях мужчины и женщины.

— Смотри-ка ты: легкая недосказанность, — задумалась Зоя, — Надо взять на вооружение.

— Так я не прощаюсь, и отказов не потерплю! — чуть задрал нос Серега, — Могу ли поинтересоваться — как доставить вас к месту проведения мероприятия?

— Да мы уж сами как-нибудь определимся, — махнула ему Танька.

«Х-м-м… Мне показалось, или они не были удивлены приглашением? Кто-то из наших уже болтнул? И опять же — они на чем приедут? С Мельником, точно! Выходит, есть что-то в сплетнях про Таньку и Мельника?».

— Блядь такая! Вот это мы не продумали, — матерился в голос Васильев, — И как мне сейчас найти это место? Нормально, да? Сейчас туда все приедут, а я тут стою, с половиной припасов и ни хрена не приготовлено! Заблудился, мать вашу…

Сергей ходил по дороге и пытался высмотреть на ее обочине нужный ему съезд в сторону Тобола.

«Семь километров, так? Ну да, семь — по спидометру засекал. На восьмом километре левый съезд, к реке. Да здесь съездов этих — как конь насрал! Ладно… Спокойно, Серега, спокойно. Что там Степка говорил? Первый большой съезд — мимо него не проедешь — он не нужен, ибо там, впереди, ложок, после дождя явно затопленный. Ложка затопленного не видать, пичалька. А после того съезда нужно еще метров шестьсот проехать, и съезд уже будет не такой явный, только чуть накатанный. Вот на него-то мне и надо!».

И все же он нашел нужный съезд. Скорее, не по расстоянию заданному, а по свежим следам мотоцикла и легковой машины.

«Ну точно — Сашка Сысоев на своем „Урале“, а следом Степка — на „Москвиче“!».

Место было и впрямь — шикарное. От дороги оно располагалось не менее, чем в полукилометре, то есть и захочешь — ничего не разглядишь. И петля эта, которую пришлось сделать Васильеву, не давала увидеть небольшой пляжик до самого последнего момента, пока носом в него не уперся.

У Сысоева и Городни работа кипела. Фактически они уже закончили сколачивать дощатый стол метров трех длиной. Столешница была грамотно уложена на бруски, которые уже и опирались на врытые в землю столбики. Вокруг стола были возведены скамейки. Серега ненавязчиво подергал конструкцию:

«Крепко сколочено, на совесть!».

Степка в одних семейных трусах, покуривал возле воды:

— Вишь, песочек отсыпан? Это наши гаишники лет пять назад тут все благоустроили, ко дню ГАИ старались. Пригнали сюда пару самосвалов с песком, разровняли все. Сейчас в воду заходишь — как на пляже в Сочи.

— А ты был в Сочи? — удивился Васильев: вообще-то, по виду Степки не было заметно, что тот бывал где-то дальше Тюмени.

«Ах да! В армии же еще служил, тоже что-то посмотреть смог. Опять же: Городня рассказывал, что служил в роте охраны ракетных шахт. В Итатке. А Итатка это — где? Да где-то рядом совсем, в Томской области, можно сказать — „за огородами“. И что Степка там мог увидеть? Ту же тайгу, что и здесь — за околицей?».

— Был, — кивнул Степан, сплюнув крапинку табака, прилипшую к губе, — После свадьбы дед расщедрился, подогнал нам с супругой путевку в Сочи. Хотя… Думаю я, что путевка та горела, вот он и проявил доброту. По дешевке взял, в Райсельхозуправлении — он там в авторитете.

— Что же ты так на родного деда-то? — засмеялся Сергей, — Вон — он и машину тебе сегодня взять позволил, не зажал же!

Городня с усмешкой покосился на «молодого»:

— Ага, не зажал. Да он уже пьяный спал, когда я домой заскочил. А так бы — да, не зажал, куркуль этот…

— Так ты, получается, машину-то — угнал? — опешил Сергей.

— Ну, как угнал. У деда-то… Ну, да, получается — угнал! — заржал Степан, а потом подмигнул Сереге, — Слышь-ка, я чё скажу… Я дома-то сказал, что на рыбалку с мужиками поехал, то есть с ночевой. Понял, нет ли?

— Ну-у-у… Вроде понял, а только — что? — хмыкнул Васильев.

— От ты телепень! — покачал головой Степан, — Нет, ты погляди на него, Сашка: говорит — понял, а сам ни хрена не понял! Я чё думаю… Потом, когда Мельник с бабами уедет — в город метнуться, за девками. Сечешь?

— Ну да… И чё?

— Чё, чё… Чё тупишь-то? Я тя спрашиваю — ты как — поддержишь компанию? — уставился на него Степка.

— Ну так… А остальные — что?

Подал голос от «дастархана» Сысоев:

— Не, я пас! Степка опять каких-нибудь «пэтэушниц» привезет, он это дело любит. Или толстеньких каких — такой у него вкус.

— Тьфу ты! Гляди, какие они привередливые, бабы им мои не нравятся, — посетовал Городня, — А вам каких подавай — спортсменок, поди, как Юрке? Так те прогонистые все, жилистые. Там ни посмотреть не на чё, ни подержаться: ни титьки, ни письки и жопа с кулачок.

Васильев задумался: толстые дамы ему не нравились.

«Нет, ни то, чтобы совсем не нравились, но мне как-то больше по душе именно спортсменки, как Ложникову. Опять же, толстые — они же по-разному могут быть толстыми, некоторые такие пушистые и аппетитные, но вовсе не толстые, а другие и впрямь — как холодец, пихни ее в задницу, она еще неделю колыхаться будет!».

Но и обижать Степку не хотелось. И с прошлого воскресенья чуть не неделя прошла, когда с Ленкой кувыркались, желание опять накопилось, начало взбулькивать, закипать и обещало сорвать крышку, если не принять меры.

— Х-м-м… Степ! А на этих бабах ничего не поймаешь? — в раздумьях принялся выкладывать припасы из коляски мотоцикла Сергей.

— Да ты чё? Я ж не совсем дурень, мне и самому такие приключения на хрен не сдались! — возмутился Степа, — Не, бабы нормальные, чистые.

И Васильев решил оставить решение по данному вопросу на потом. А пока — готовка, ибо времени оставалось все меньше и меньше. Сашка Сысоев помогал ему, но в мелочах: картошку почистить, притащить пару нетолстых стволов ивы, порубить их для костра. Степа все это время болтался без дела, а больше ездил им по ушам в плане своего видения преимуществ тактико-технических характеристик различных видов и моделей баб-с. Иногда у него выходило так забавно, что Серега и Сашка втихушку переглядывались и прятали улыбки. Но пару раз не выдержали — заржали в полный голос.

— И чего вы ржете? — возмутился Степа, — Разве ж я не прав? Попробуй проеби ту спортсменку худую, ей же все мало и мало, все дай, да дай! Это ж никаких сил не хватил ее угомонить. А полненькие — они на это дело благодарные, ей качнул пару раз — она уже и поплыла. Качнул еще разика три — она уже и спустила. А уж как приятно на ней лежать — что на перине: мягко, жарко, аж в сон кидат, и качает, как на волне. А на задницу ей ляжешь — как на пяти подушках пуховых лежишь.

— Вот сам и думай, что тебя ждет, — шепнул Сереге негромко Сысоев, косясь на Степу, который, что твой глухарь на току — ушел в запойное токование, — Почему с ним никто не хочет на блядки ходить? У Степы очень своеобразный вкус к женщинам.

— Странно, — в тон Сашке шепотом отвечал Васильев, — А мне говорили, что Степа до Таньки Молчановой цеплялся. Она-то уж точно на пышку никак не похожа.

— Х-м-м… Я думаю, тут Степу просто закусило: если Танька его просто на хер бы послала, он бы и успокоился, но она же высмеяла его, вот Степку и накрыло.

— Вон оно чё! Идея фикс называется, — зафиксировался Степка на Таньке. Пока не отдерет — не успокоится.

— Во-во! Так и есть.

Васильев отвлекся на минуту, осмотрелся повнимательнее:

«А ведь и правда — отличное место. Уединенное, кто не знает, так хрен найдет. И от города не сказать, чтобы далеко. Ивы старые, раскидистые, как шатром укрывают, а несколько их вообще, как будто в воду спустились, еще и заливчик этот с двух сторон от реки прикрыли. Песок, гаишниками привезенный, весенними водами не размывает, потому как поворот, и стремнина возле другого берега проходит, затишок здесь образуя. И сам бережок с небольшим бугорком, именно на нем мужики поставили стол и лавочки — под сенью огромной ивы!».

— А тут глубоко? — спросил он Сашку, кивнув на воду.

— А ты чё — плавать не умеешь? — удивился тот.

— Да умею, просто интересно…

— Нет, неглубоко. Шагов пять нужно сделать, пока вода по пояс станет. Плавненько так, удобно. А вот в ту сторону…

Сысоев показал рукой.

— Там метрах в тридцати омуток старый, песком почти замытый. Но метра четыре там есть, мы как-то дурачились, пробовали до дна достать.

Ближе к трем часам прибыли Пашка с Юркой. Ложников все плевался и возмущался, дескать, посадил его Сергиенко в коляску, шашлык и прочее на руках держать, а он чуть не помер, слюной захлебываясь.

— Самвел сказал, что он шашлык немного запек, но не до полной готовности. Сейчас останется лишь разогреть его, чуток над углями подержав, — объяснил Пашка, — И это… Мужики! Гитару я взял у соседа, чур — инструмент не ломать, я за него поручился.

— Ну так чё… — потер руки Городня, — Может это… Пописят? Пока Мельник с бабами еще приедут.

— Серега! Я еще Баженова пригласил, а то неловко как-то без нашего деда… — вспомнив, сказал Ложников.

Сергей шлепнул себя по лбу:

— Бля… Я ж забыл про него совсем! Спасибо, Юра, все правильно сделал.

Было принято совместное решение попробовать Степкино, точнее — его бабки, самогонное вино. На пятерых разлили бутылку…

— Ох и крепка ж савецка власть! — помотал головой Васильев, понимая, что зря он подписался на такую дегустацию:

«Это же после него никакого вкуса коньяка не почуешь!».

— Зато как идет, а? Признайся, как вода ключевая проскользнул! — самодовольно усмехнулся Степан.

Закусили всяким-разным, не трогая шурпы. Сало вот хорошо легло на этот «самогониус»!

К моменту появления на месте начальства с прекрасной половиной отделения шурпа уже была готова и настаивалась с краю костра. Шашлыки…

— Самвел отдельно предупредил, чтобы шампуры не потеряли и не замылили, — предупредил Пашка, — И вообще, Серега, чего это он к тебе такой расположенный?

— И чего я в тебя такой влюбленный? — схохмил Васильев, а сам подумал:

«Ну так… Клиент оставил без малого сотню рублей пронырливому армянину. Таких клиентов и положено холить, и лелеять. А вот шашлык-то, скорее всего, получится подсушенным», — с досадой осмотрел Сергей красивые шампуры с нанизанным на них мясом, — «Шашлык не терпит такого вот поэтапного приготовления!».

— Петрович! Ты посуду не забыл, как обещал? — с тревогой уставился на начальника Васильев.

— Я если чего обещаю, то никогда ничего не забываю! — «рисанулся» перед дамами Мельник, — Вон, в багажнике в коробках посмотри.

— Мужчины! Мы готовы принять участие в подготовке! — жизнерадостно заявила Татьяна, — Говорите, что нам делать.

— Что вам делать? Ваша главная задача — красиво сидеть на скамейке и вдохновлять нас на трудовые свершения, — ответил Сергей.

«А я впервые вижу их не в форме!».

Зоя была в простецком трикотажном спортивном костюме, который, однако, весьма выгодно подчеркивал тот факт, что у Болотовой есть за что подержаться — как говорил недавно Степа. Молчанова же была в летнем платье, тоже ничуть не вычурном: как будто платье-халат оно смотрелось. Такое может надеть молодая женщина, собираясь выскочить до ближайшего магазина, что в тридцати метрах от дома.

— Мужики! Вон в ведре возле костра теплая вода: нужно помыть все миски-чашки-ложки. Быстренько все моем, протираем и садимся уже: жрать охота, как из пушки!

За прибытием Мельника и женщин, как-то совсем незаметно из «Москвича» начальника, выбрался Баженов и, не привлекая особого внимания, пройдя к столу, присел там с краешка.

«Мельник какую-то воинскую часть на посуду обнес, что ли? Алюминиевые солдатские миски, такие же кружки в большом количестве. Причем заметно, что некоторыми из них не пользовались до этого — маслянистый налет на них еще не смыт!».

— Ох, ты, какой стол у тебя, Сережка! — поразилась Молчанова, — Просто обалдеть, чего тут только нет.

Васильев засмущался:

— Да ладно вам, Татьяна Николавна… Чего там? Вроде бы ничего особенного. Ну, все в сборе, присаживаемся, коллеги!

К удивлению Сергея, участковые и сам Мельник — кроме Юрки Ложникова — предпочли начать застолье именно с самогона Степки Городни. Ложников же крутил в руках бутылку коньяка «Праздничный»:

— Никогда не пробовал, только слышал о таком.

— Вот с него мы с тобой и начнем, пожалуй, — согласился Сергей, — А вам что налить, красавицы?

Болотова с Молчановой переглянулись:

— Даже не знаю, — протянула Зоя, — Мне и «Хванчкары» хочется, она мне очень нравится, и «Медвежью кровь» я люблю, ну а «Рябина на коньяке» и вовсе любимый женский напиток.

— Эх, милые дамы, — с сожалением протянул Серега, — Вот в других условиях я бы вам такие коктейли приготовил — уверен, что таких вы еще не пробовали. Но мы сегодня на пленэре, а потому вынуждены упроститься.

— А ты умеешь коктейли готовить? — женщины снова переглянулись, — Угостишь как-нибудь?

— А я только «Шампань-коблер» пробовала, — призналась Зоя, — Это мы как-то к родственникам в Москву с родителями ездили, я еще в институте училась, меня сродный брат с друзьями в «Коктейль-холл» водил. Такая вкуснятина, Таня, ты не представляешь!

— «Шампань-коблер» — это совсем просто, — хмыкнул Васильев, — есть более вкусные напитки.

— И ты их умеешь готовить? — недоверчиво уставилась на него Таня.

— А там — если не забираться в самые дебри — особо сложного ничего и нет. Навскидку помню рецепты четырех-пяти коктейлей, только нужно подумать, что из ингредиентов можно купить в Кировске.

— Все, Серега, — засмеялся Сашка Сысоев, — Теперь пока не угостишь, они с тебя с живого не слезут!

Получилось довольно двусмысленно, и женщины, зарумянившись, покосились на Сысоева с возмущением. Хмыкнул, пряча улыбку Пашка. Неловкость разрушил Мельник:

— Ну, мы так и будем обсуждать какие-то коктейли? Соловья баснями не кормят: давайте, я начну с тоста! — начальник занял один из торцов стола и поднял свою кружку.

— Рекомендую все-таки начинать с более слабого напитка, — шепнул женщинам Васильев, — а потом плавненько повышать градус. Так врачи советуют!

— Ну, если врачи — то мы согласны! — также негромко ответила Зоя, протягивая свою кружку под рубиново-пурпурную «Хванчкару».

Сергей успел заметить, что Мельник недовольно насупился, когда женщины уселись по обе стороны от виновника торжества. Сам же Сергей занял другой конец стола, противоположный начальственному — просто потому, что ему предстояло сейчас суетиться, наливая всем шурпу, ухаживая за гостями.

— Ну что, коллеги… — начал непосредственный руководитель новоиспеченного участкового, — Сегодня мы принимаем в наш коллектив…

Признаться честно, Васильев не особо прислушивался к речи Мельника, ибо, с одной стороны, у него имелась Молчанова, чей вырез платья демонстрировал пусть и небольшие, но вполне привлекательные округлости — даже краешки бюстгальтера виднелись; с другой стороны — чуть развернувшаяся к тостующему Болотова, прижималась бедром к ноге парня. В общем, приятных «осюсений» хватало, и Серега, глубоко дыша, постарался успокоиться.

«Ну что ты, черт возьми, ведешь себя как мальчишка: увидел приятную ложбинку меж персей Таньки, почувствовал горячее, плотное бедро Зойки — и поплыл сразу. Как школяр, честное слово!».

Наконец, Мельник закончил приветственное слово, и все дружно приподнялись со своих мест, чтобы брякнуть кружками с разным спиртным. Серега, смакуя, потянул ароматный коньяк…

«Хорош! Хорош коньячок. Ничуть не хуже разных „Мартелей“, а как бы и не получше будет!».

Ложников тоже потягивал ароматную, темно-янтарную жидкость небольшими глотками, с удовольствием прижмуриваясь.

— Да что вы так вкусно его пьете, — хихикнула Зоя, — Прямо и мне захотелось попробовать.

— Налить? — спросил Сергей.

— Ты же сам сказал — градус нужно повышать плавно, — возразила Таня.

Васильев, наклонившись к Болотовой, шепнул:

— У тебя губы от вина красные, настолько притягательны, что так и тянет их поцеловать.

— Держи себя в руках, Сережа, — дрожа губами, тая улыбку, чуть слышно ответила женщина.

Первую закусили чем бог послал, то есть, холодными закусками. Степка смачно хрумкал соленым огурцом, а Пашка Сергиенко запивал самогон соком, аккуратно высасывая его из соленого же помидора. Сашка Сысоев грамотно, по-мужски закусил смачным бутербродом в нескольких слоев разного сала.

— Ну что — шурпа? — потер руки Васильев.

— По-хг-оди, — пробормотал с полным ртом Городня, — Не торопи, дай хорошо первую закусить.

— Да, здесь есть чем закусить, — усмехнулся Пашка.

— Между первой и второй, как говорится, — кивнул Мельник, — А шурпа пойдет под третью.

Аппетит у всех был замечательным, и потому Сергей с некоторым беспокойством оглядел стол, который заметно опустошался.

«Нет, что подрезать, чем наполнить — все это есть, но надолго ли хватит?», обуяла Васильева извечная задумчивость русского хлебосольного хозяина, когда тот видит целеустремленность гостей, не обделенных аппетитом.

А по животу расплывалось приятное тепло от хорошего коньячка.

— Хорошо сидим! — довольно хмыкнул Степан, — Ну что, мужики — самогон допиваем, да?

С удовольствием Сергей отметил, что женщины тоже не чинятся: выпивают и закусывают активно, без глупого жеманства.

— А вот теперь давай попробуем твою шурпу, Серега, — покрасневший лицом Мельник повеселел.

И минут на двадцать за столом повисла тишина: шурпа была в меру горячей, густой и ароматной.

— Ох, и хороша же сурпишка, — крякнул Баженов, заблестев глазками, — Правильная шурпа. Серега, ты варил?

Васильев, хлебая жирный бульон, кивнул:

— Ага…

— Ты еще и говорить умеешь, Сережка, — промурлыкала Болотова.

— А я еще и крестиком вышивать умею, и варенье варить, — постарался передать интонации Табакова-кота Сергей.

— Что — правда, что ли? — опешила Танька.

— Угу… Нет предела моему совершенству! — «Блин! Мультика-то того еще нет, потому и слова мои приняли за чистую монету!».

— И скромности твоей! — расхохоталась Зоя.

— Да, я такой, — с серьезным видом кивнул Серега, — Талантливый человек — талантлив во всем!

— А гитару талантливый человек взял? — прищурилась Таня.

— Товарищи инструментом обеспечили! — подтвердил Васильев.

— Да погодите вы со своими песнями, — возмутился Степка, — До них дело еще дойдет. А пока брюхо не набили — айда купаться!

Молодые мужики загомонили, поднимаясь из-за стола — солнышко еще вполне припекало, и после шурпы, после выпитого, что сразу выходило по́том, требовалось охладиться.

— Девки, вы идете с нами? — улыбаясь, пригласил дам Мельник.

— Вы идите пока, — отмахнулась Молчанова, — Мы уж потом как-нибудь, сами. Вон, Сережка нас подстрахует…

— А то я плаваю не очень, — повернувшись, объяснила Васильеву женщина.

— Я готов подстраховывать вас в любом начинании, — закивал Серега, краем глаза все же увидев, как снова насупился начальник.

Вся мужская компания, весело гомоня, подалась к воде. Даже Баженов, сняв рубашку и подкатав брюки, зашел по колено в воду.

— А я что-то сомневаюсь: стоит ли мне лезть в воду, — протянула Зоя, — Чуть остыну и опять начнутся мои проблемы.

Васильев хмыкнул:

— То есть, ты не веришь в мои возможности помочь тебе?

«А ведь тогда, на стадионе, она вроде бы уже поверила, решилась. Но… Может, Танька ее с панталыку сбила, дескать, ерунда все это, просто нахал Сережа хочет таким образом дорваться до „тела комиссарского“?».

Как будто подтверждая его догадку, Молчанова, усмехаясь, спросила:

— А ты прямо вот уверен в том, что можешь помочь Зое, да? Массажист озабоченный.

Сергей покачал головой:

— Фома ты неверующий, Танечка. Зачем мне в таком вопросе врать? Я, конечно, не великий исцелитель, но кое-что могу.

— Да? А вот скажи мне, лекарь, какие у меня, к примеру, проблемы со здоровьем? — криво усмехаясь, уставилась на него Молчанова.

— Тоже мне — бином Ньютона! — фыркнул Васильев и, прищурившись, осмотрел Таню, — У тебя проблемы с желудком, похоже, застарелый гастрит. И… Да, что-то еще с поджелудочной. Оттого ты и осторожничаешь с шурпой, а к салу вообще не прикасаешься.

— Х-м-м… Ну, это может быть простая наблюдательность, — склонив голову, заявила Молчанова, — И ты хочешь сказать, что сможешь мне помочь?

— Ну уж колики, начнись они у тебя после жирного, я сниму в полминуты. А чтобы подлечить… Тут придется подольше повозиться. Так что, Зоя, не сомневайся, купайся смело. У меня и полотенце махровое есть, вытру тебя со всем прилежанием. Потом у костра согреешься…

— А что ты еще с Зойкой сделаешь — со всем прилежанием? — прикусила губку Танька.

— Я все делаю с прилежанием, Танечка — если ты еще не заметила. Все — без исключения, — нахально усмехаясь, надавил взглядом на насмешницу Серега, — И почему только с Зоей? Если ты решишься, то и с тобой тоже.

— Ну вы вообще уже, — засмеялась Зойка, — Разговоры у вас… Прямо вот не знаю…

— Но согласитесь, девочки, если бы мы были здесь втроем, все могло продолжиться крайне интересно, — подмигнул молодой нахал.

— Самоуверенности в тебе, Сережа, сверх всякой меры! — фыркнула Молчанова.

— А ты попробуй, попробуй, Танюша… Может, это не самоуверенность, а просто уверенность в своих силах?

— Ну все, прекращайте, — шлепнула его по плечу Зоя, — А то двусмысленность такая, что еще чуть-чуть и перерастет в определенность.

— Ладно, все — так все! Так что — вы идите купаться? — вернулся к теме Сергей, — А то мужики, похоже, решили к столу вернуться.

— Идем, идем… — как будто недовольно пробурчала Танька, — Давай, наливай нам, выпьем и пойдем купаться, а то и правда — жарковато что-то.

«„Хванчкару“ они допили. „Медвежью кровь“ или „Рябину“?».

Однако Зоя, разглядывая бутылки на столе, потребовала:

— Ну-ка, налей нам этого коньяка, хочу попробовать, что вы с Юркой так смаковали.

«М-да… Будь мы здесь и впрямь втроем, даже не знаю… Не знаю, куда бы нас кривая вывела!».

— Х-м-м… Это что — его вот такими глоточками надо пить? — недоверчиво уставилась в кружку Таня.

— А пахнет хорошо! — признала Зоя.

— Да, маленькими глоточками, даже покатать во рту, чтобы почувствовать теплоту и насыщенность напитка, а потом, сглотнув, ощутить, как теплая волна прокатывается вниз и расплывается приятным теплом по желудку.

— Ишь ты, прямо поэзия какая-то, — хмыкнула Танька.

— Ты что же — раньше хорошего коньяка не пила, что ли? — удивился Сергей.

— Нет, как-то не приходилось. М-м-м… И правда — тепло, только во рту сейчас пощипывает и как будто вяжет. Так, все, Сережа. Сейчас мы пойдем переодеваться, а ты посмотри, чтобы никто из этих оглоедов к машине не лез.

— С удовольствием посмотрю, Танюша, — довольно прижмурился Серега.

— Ой, не могу! — рассмеялась Зоя, — Сережка! Перестань, что ты как мальчишка какой.

— А он и есть — мальчишка! — хмыкнула Таня.

«М-да… Опять убеждаюсь, насколько Зоя смотрится выгоднее Татьяны. Высокая, с красивыми, широкими бедрами; ноги длинные, полные, но крепкие и без единого признака целлюлита. Грудь тоже… х-м-м… Отчетливая. Таня… Вот низ у нее очень симпатичный: ножки ровные, красивые, и попа — очень даже. Талия тонкая. Но вот верх — вряд ли даже двойка. И худощавые плечи, ключицы выступают. Да, Зойка куда интереснее. Но и Таньку я бы… К-х-а, к-ха… Уймись, маньяк!».

А вот купальники у дам Серегу никак вдохновить не могли: на Тане был раздельный, из какой-то буклированной ткани в частую складочку, придавал сей туалет женщине вид забавный, как будто накидывая немного объема.

«Дурацкий купальник, надо признать! Хотя… Синтетики сейчас почти нет или она совсем уж примитивная, потому не будем судить строго!».

На Зое же был совсем простенький купальник: и трусики, и лифчик были обычные, хлопчатобумажные, как будто спортивного вида. Но что и в том, и в другом совсем уж претило Васильеву: высота трусиков была какая-то запредельная — чуть ли не выше пупка.

«На хрена такое, а? Ведь красивые женщины, а вот аксессуары эти портят весь вид!».

— Ну как мы тебе? — подмигнула ему Зойка, и Васильев был вынужден признать, что — да, вид сногсшибающий.

— Мужчины! Мы пошли купаться, и чтобы нам не мешали! — потребовала Молчанова.

— Эгей, а Васильев — что же, мешать вам не будет? — удивился Городня.

— Так я же сказала — мужчины, а Сережка — еще юноша, — засмеялась Танька, вызвав ржание Степы.

«М-да… Сомнительный комплимент! Чего она меня подкусывать взялась, а?».

— Сережка будет поглядывать, чтобы Татьяна не утопла, — вмешалась, сглаживая углы Зоя.

Заходили в воду они обе небыстро, смешно повизгивая и ежась, посмеиваясь над собой.

— Ай, я вся мурашками покрылась, — призналась Молчанова.

— Да нет, вода приятная. Только эти мужчины все здесь взбаламутили, — отозвалась Зоя.

— А вы поглубже зайдите, там почище будет, — посоветовал Васильев, и, дождавшись, когда женщины, зайдя чуть выше пояса, окунулись, осмотрелся и нырнул.

Нырнул, надо признать, «понтово», чтобы и подальше, и подольше. В воде развернулся, определился с направлением, и осторожно, по чуть-чуть, двинулся к берегу. Вода в Тоболе была довольно прозрачной — это не Иртыш, который испокон веку несет в себе тонны песка. Да и скорость течения: пять километров в час у Иртыша и полкилометра у Тобола — разница в десять раз! Считай, стоячая озерная вода, потому он вовремя разглядел женщин. Танька стояла, немного расставив ножки, и Сергей по сантиметру продвинулся вперед, а потом — раз! Рывком поднялся во весь рост, придерживая Таньку у себя на шее. Задорный визг был ему наградой.

— Что там у вас? — послушался от стола встревоженный голос Мельника.

— Поднырнул, поганец! — заверещала Татьяна.

Мужской гогот не дал расслышать окончание фразы.

«Однако спрыгивать с меня не спешит!».

Одной рукой протерев глаза, Сергей увидел хохочущую рядом Зою.

— А я видела, как он плыл! — сквозь смех призналась Болотова.

— А чего не предупредила? — возмутилась Танька, продолжая сидеть на плечах Сергея.

— А смешно стало…

— И правда — малец ишо! — ржал Городня, — Я однакась классе в восьмом перестал под девок подныривать.

— Ну, ты меня опускать думаешь? — пофыркивала Молчанова.

— А тебе там плохо?

— Да нет, неплохо. Даже хорошо — ты теплый, — чуть сжала колени Таня.

— А вы хорошо смотритесь, — улыбалась Зоя, — Сфотографировать бы вас так.

— Скажешь тоже, а ну как увидит кто фотографию, — хмыкнула Танька.

— Домой съезжу, обязательно фотоаппарат привезу. В жизни столько забавных и интересных моментов, представьте, как приятно будет смотреть на снимки лет этак через десять, — улыбнулся Сергей, — Ну что, всадница, поплыли?

— А куда? — всполошилась Таня, — Я, Сережка, плавать-то умею, правда, я глубины боюсь.

— А ты на мне плыви, — предложил он.

— Как это?

— Спускайся ниже… Ага, вот так. Обхватывай меня ножками за пояс, а руками за шею. Готова? Поплыли.

Зойка пристроилась рядом с ними, она плыла опытно, хорошо, только немного по-мужски, сильными гребками чуть поднимаясь над водой.

— А ты сильный, Сережка, — негромко сказала Таня.

— Спасибо. А ты — красивая, — ответил парень.

— Х-м-м… Так я красивая или Зоя?

— А вы обе красивые. Разные, но красивые — каждая по-своему.

— Подлиза! — усмехнулась Болотова.

— Эх, почему никто не верит правде? — притворно вздохнул Сергей.

— Сереж… Ты так далеко не заплывай, — потребовала Таня, — Вдруг устанешь или ногу сведет?

— А ты не ерзай по мне… А то вот ерзаешь, ерзаешь… А у меня баланс нарушается.

— Какой еще баланс? — сопела ему на ухо красотка.

— Кровь от головы отлила и прилила к другому месту, — признался Васильев.

— Ой, я не могу! — остановилась в воде Зойка и рассмеялась, — С вами тут и вправду захлебнешься. Я к берегу поплыла.

— А что — правда… Ну, кровь отлила? — негромко спросила Таня, стоило только подруге чуть отдалиться.

— А ты потрогай… — пыхтел Сергей.

— Дурак, что ли? — возмутилась наездница.

— Ну а чего? Тебе что — пятнадцать лет, чтобы так смущаться? Да и кто увидит?

Васильев почувствовал, как Танька одной рукой покрепче уцепилась за его шею, а другой…

— Блин! Правда, прилила… — растерянно пробормотала она.

— Я же говорю… Я не вру женщинам… Нравится?

— Дурак… — Сереге не было видно лицо женщины, и он скорее по интонации понял, что та покраснела.

— Пусть дурак… Но — нравится?

И только сейчас Танька отпустила «место прилива» крови.

— Большой… — чуть слышно пробормотала, — Ты сейчас из воды сразу не выходи, постой, успокойся, а то увидят.

Васильев нащупал ногой дно, чуть подался вперед, но дальше не пошел.

— А ты теплая такая, приятно греешь…

— Знаешь, пожалуй, я лишку выпила, наговорила что попало. Да и сделала…

— А что ты сделала? — как будто не понял Васильев.

— Ну, схватилась за него.

— И это мне тоже было приятно…

— Нет, ты все-таки бесстыжий, Серега.

— Вы выходить будете или нет? — Зойка, стоя по пояс в воде, улыбаясь, смотрела на них.

— Мы здесь пока постоим, — заявила Танька, — Да, Сережа?

— Ага… У нас рычаг переключения скоростей заело! — подтвердил парень.

— Какой рычаг? — удивилась Болотова.

— Какой, какой… Переключения скоростей, говорю же. Сейчас отрегулируем, и я тебя покатаю.

— Нет, Сережка, я тяжеловата для такого аттракциона, — засмеялась вторая красотка.

— У меня другой аттракцион для тебя есть…

— Да? Интересно, какой же?

— Ну и катай ее… На своем рычаге переключения скоростей, — вдруг рассердилась Танька и, отцепившись от Васильева, по-собачьи погребла к берегу.

Не обращая внимания на обидевшуюся, Сергей подошел к Зое и предложил:

— Вот смотри… Карусель называется: обхватываешь меня за пояс ногами… Ну же, чего ты боишься? Вот, молодец. Беремся за руки… Покрепче, ага. И — поехали!

Сергей закружился вокруг себя, придерживая ее, стараясь, чтобы Зоя лишь немного касалась спиной воды. Женщина на секундочку прислушалась к себе и радостно расхохоталась:

— А правда — здорово! Давай еще, Сережка!

Поток воды переливал через тело женщины, брызги летели во все стороны…

«Блин! А она буквально промежностью упирается мне… В самый раз! И этот „самый раз“ вновь принялся быстро набухать!».

Улыбаясь, Сергей пытался понять, почувствовала ли нарастающее напряжение Зоя, но та совершенно не подавала вида. В процессе вращения Васильев незаметно для себя и женщины, сместился вбок, почти под самую иву.

— Ну все, хватит, — негромко сказала она, — И вообще… Игрища эти хоть и очень увлекательны, но уж больно… На грани приличия.

Сергей остановился, придерживал женщину, пока она опустилась ногами на дно, но вот талии ее отпускать не спешил, даже наоборот — приблизился к ней вплотную.

— Сережка… Увидят же! — шепнула она, — И отодвинься от меня… Упирается он… Всяким…

Подхватив ее под попу, Сергей поднял Зою и потянулся:

— Никто не увидит. Мы под ветками сейчас, как в шатре.

— Да? Тогда…

Поцелуй был очень приятным.

— Вы целуетесь здесь, что ли? — послышался возмущенный шепот Молчановой, — Совсем охамели? Увидят же!

— Вот и я ему говорю… Но попробуй-ка от него отцепиться, — негромко засмеялась Болотова, отцепляться, впрочем, не торопилась: наоборот — сама обняла его за шею, — А поцелуй… Так я ему сказала, что у него сегодня вроде как день рождения, вот я ему в качестве подарка…

— Х-м-м… — задумалась Молчанова, — И впрямь… Тогда — можно! Давай, я ему тоже подарок сделаю!

Танька целовалась более умело: даже на какой-то миг язычок сквозь губы Сергея просунула. Но — расхохоталась, оттолкнувшись от парня.

— Ты чего? — удивилась подруга.

— А у него опять этот… рычаг заклинило. Ты чувствовала его, Зой?

Болотова чуть покраснела щечками, но кивнула:

— Да уж… Как не почувствовать такой рычаг?

— Ладно, Сережка… Мы пошли на песочек, погреемся, а ты пока постой в воде, рычаг отмачивай!

«Ржут, кобылки этакие. А мне и впрямь нужно в воде постоять, прийти в себя!».

Прийти в себя было не так-то просто: дамы разлеглись на бережке, намокшие их купальники — особенно у Болотовой, так облепили тела, что Сергей фыркнул жеребцом и, резко развернувшись, саженками отправился отмачивать подальше… Рычаг. Через некоторое время, решив, что уже можно, подплыл к берегу и выходя из воды, бросил женщинам:

— У меня в мотоцикле полотенце большое, махровое. Пойдемте, дам… Обтереться вам нужно. Тебе, Зоя, это особенно необходимо.

И прошел мимо, стараясь не смотреть на облепленную мокрой тканью попу Болотовой.

— Нет, ты посмотри — какой заботливый молодой человек, Таня, — услышал он позади себя ехидный голос Зои, — Сейчас, Сергей. Мы только песок обмоем…

— Ну, где вы там пропали, — недовольно спросил Мельник, когда Сергей проходил мимо стола, — Что это такое: у него входная, а мы здесь без входящего за столом сидим.

— Так присмотреть же надо было, вдруг чего: ногу там свело, может яма какая на дне… Сейчас придем.

Вытащив из коляски мотоцикла сумку с вещами, Васильев достал полотенце.

— Ты посмотри, какая прелесть, Зоя, — восхитилась большим банным полотенцем подошедшая сюда Молчанова, — Прям как простыня! После бани в такую замотаться — милое дело. Ну и чего ты встал, Сережа? Думаешь, мы будем при тебе вытираться? Купальники-то нам снять потребуется…

А на Сергея напал столбняк: простой хлопчатый мокрый лифчик так облепил грудь Болотовой, что как будто и не было его. Большие соски выпирали сквозь мокрую ткань настолько призывно, что руки сами тянулись потрогать их.

«А еще лучше — отодвинуть ткань и обхватить губами, согреть и лизнуть!».

— Нет, ты посмотри, Зоя, как он на тебя реагирует, прямо в ступор впал, — хихикнула Танька, — Сережка! Ты чего такой: прямо как мальчишка пятнадцатилетний.

— А я всегда так реагирую на красивых женщин, — хрипло пробормотал Серега, — Зоя, а у тебя бретелька спала.

Чуть улыбаясь, женщина, глядя ему в глаза, ответила:

— Спала, так поправил бы, ухажер. Хотя и правда — переодеться нужно. Все, топай к мужикам, а то снова рычаг заклинит.

И женщины обидно расхохотались.

За стол Серега попал вовремя: как раз Степка разливал спиртное:

— Ты чё пить будешь? Снова свой коньяк цедить примешься?

Васильев молча кивнул и, набулькав себе граммов сто, залпом принял «на грудь».

— Фух-х! — по телу расплылось приятное тепло.

— Вот-те нате! — всплеснул руками Мельник, — Без тоста?

Было похоже, что мужики, вымыв первоначальный хмель ударным купанием, снова приходили в «кондицию».

— Ты, Васильев, смотри у меня, — постукивая пальцем о столешницу, принялся выговаривать ему раскрасневшийся начальник отделения, — Тут у нас — что? Тут у нас, можно сказать, неформальное мероприятие, гуляем коллективом. А он… Распушил перья, хвост дыбом! И перед кем? Перед своими же коллегами. Это тебе не посторонние девки, это… Коллеги!

Участковые за столом заскучали, принялись негромко переговариваться, старательно делая вид, что они вообще «не про это». Уже изрядно пьяненький Баженов, с усмешкой глядевший на Мельника, ехидно протянул:

— Ой-ой-ой, кто бы говорил! Сам-то — что? Ты, Коля, забыл, как еще лет пять-семь назад ни одной юбки не пропускал? Да и сейчас-то…

Неприятный разговор пресекся появлением женщин:

— О чем речь идет, мужчины? — жизнерадостно поинтересовалась Татьяна.

— Да так… — сморщился Мельник, — Ни о чем, в общем-то.

— Ага… Тогда почему нам до сих пор не налили? — удивилась Болотова, — Мы вот решили, что коньяк этот и впрямь вкусный. Сережа! Кто будет ухаживать за дамами? Чего ты сидишь сиднем? Кстати, за полотенце — отдельное спасибо, я его вон — на ветках развешала, чтобы просохло.

После «принятия на грудь», Васильев засуетился с шашлыком, выкладывая его на импровизированном мангале из кирпичей. Как и предполагал, получалась явная «хрень»: мясо, разогреваясь, подсыхало.

«Никакой сочности уже не будет!».

Однако выпившим коллегам и так было впору: все усиленно вгрызлись в мясо. А потом Таня потребовала песен, и Зоя горячо поддержала подругу. Но пару песен спустя, стало понятно, что «слезоточивый романтик» в этой компании не пройдет: об этом явственно говорила сморщенная физиономия Городни, заскучавшая Пашки, и негромкие разговоры Ложникова и Сысоева.

— Ладно… Нужно что-нибудь повеселее, — признал Сергей.

Он совершенно не помнил, когда Высоцкий написал ту или иную песню, но фамилия автора была у всех на слуху, то есть можно было исполнить и еще ненаписанное: примут как должное.

— Дорогая передача! Во субботу, чуть не плача,

Вся Канатчикова дача к телевизеру рвалась…

Коллегам понравилось, смеялись дружно. Потом воспоследовало:

— Мишка Шифман башковит — у него предвиденье!

Затем пошла в ход:

— Я самый непьющий из всех мужуков,

Во мне есть моральная сила…

Ну и закончил Васильев с песнями Владимира Семеновича на той, что:

— Я вчера закончил ковку: я два плана «залудил»,

И в загранкомандировку от завода угодил…

Посмеиваясь, все дружно поддержали предложение «Выпить!».

— Я матерый аналитик! — заявил Васильев, обходя с бутылками вкруг стола: кому чего, кому водки, кому — коньячка.

— Это почему ты аналитик? — удивился Сергиенко.

— Потому как предлагаю: а не налить ли нам. А вы отвечаете: «А налей!».

Усевшись на свое место, Васильев, отхлебнув из кружки, покосился на хмурого Мельника, которого в очередной раз донимал своими придирками хмельной Баженов, и спросил:

— Петрович! Я вот от мужиков слыхал, что ты в войсках дяди Васи служил.

— А то! — воспрянул начальник, — За ВДВ!

Выпили, закусили — никто против не был.

— Ну, тогда слушай, Петрович, песню для тебя:

— Лишь недавно учились мы в классе десятом,

И часы проверяли по школьным звонкам.

А теперь привыкайте ребята в десантным,

Продуваемым всеми ветрами войскам…

Мельник расчувствовался, встал, обошел стол и обнял Серегу:

— Ай, молодец, Васильев! Ну, удружил. Песня-то какая отличная… Только служил я не два года, как ты пел, а все три, понятно? А еще что-нибудь знаешь?

— А то! — самодовольно хмыкнул Серега.

— Расплескалась синева, расплескалась…

По тельняшкам расплылась, по беретам,

Даже в сердце синева затерялась,

Разлилась своим заманчивым цветом…

Пригорюнившийся Мельник, похоже, забыл и про Таньку Молчанову, и про все остальное:

— Вот же поганец какой, прямо… Слов нет! Ну, прямо до слез…

— И правда — хорошо поешь! — шепнула Зойка и неожиданно погладила певца по ноге.

— Так… Сейчас песня для женщин и про женщин: о том, какие они у нас хорошие и ответственные… — объявил Васильев.

— Легенду услыхав однажды в детстве,

Не всё я помню, честно говоря.

Давным-давно стояли по соседству

Мужской и женский — два монастыря.

И народ опять развеселился, слушая:

— А в это время женщины копали, копали,

И продвигались женщины вперед!

И Болотова снова потискивала под столом ногу Сергея, придавая ему невиданный взлет вдохновения. И тискала уже не колено и даже не бедро, а подбираясь к «рычагу».

«М-да… А ведь Степка уже подмигивал, шептал, что с девками какими-то у него договоренность имеется!».

Улучив момент, спросил тишком у Городни:

— Степ!

— М-м-м? — прищурился, наводя резкость товарищ.

— Ты что — окосел уже, что ли? — неприятно поразился Сергей, — А кто про баб речь вел, мол, договорился?

— Договорился, точно! — Степан встряхнулся по-собачьи, вытаращился на Васильева.

— Угу… Тогда у меня вопрос: а как все это и где? Ну ладно — ты в машине… Хотя и в машине неудобно. А я что — на траве, что ли? У костерка предлагаешь блудом заниматься?

— Да почему у костерка-то? — хмыкнул коллега, — У меня в багажнике полог есть, кошма: постелешь и будешь — кум королю и сват министру! Там я еще и одеяло какое-то прихватил…

Степа заразительно зевнул и снова встряхнулся:

— И полушубок у меня имеется овчинный…

— Ты тогда не сильно накатывай, а то сорвется все: и меня зря обнадежишь, и девки просто так ждать будут.

— Не ссы, молодой! Все под контролем.

Меж тем гулянка распалась на несколько очагов: Баженов по-прежнему что-то укоризненно «втирал» Мельнику, который внимал старому приятелю, но периодически взбрыкивал, начинал спорить со «стариной», как называли участковые дознавателя. Пашка с Сысоевым попеременно травили анекдоты, немного рисуясь перед женщинами, а Юрка на все это взирал, улыбаясь.

Однако все хорошее почему-то быстро заканчивается, и Мельник, отмахнувшись от Баженова, зычно призвал всех к вниманию:

— Девять уже доходит. Давайте-ка собираться помаленьку. Мужики — в воду, охолонуться и хмель смыть, женщины… Вы, впрочем, сидите. Вон — чай пейте!

Васильев купаться тоже не пошел, решил составить дамам компанию:

— Да не надо прибираться, девочки. Я останусь и сам наведу порядок, — пресек он поползновения Зойки и Таньки.

Молчанова заметно захмелела и все улыбалась, частенько облизывая губы.

«А вот сейчас у нее глаза и правда — блядские. Получается, чтобы ее на спинку опрокинуть, нужно подпоить. Впрочем, у большинства женщин так же. А ведь Мельник сегодня точно добьется своего. А откуда ты знаешь? Может, у него с Танькой уже давно все „на мази“?».

Зоя же, напротив, сделалась молчаливой, только все глядела задумчиво куда-то вдаль, иногда пряча улыбку.

«А вот с Зойкой как-то непонятно все. То она вроде бы сама лезет, а то — шалишь, неприступна, как стены Бастилии. Но, думаю, если предметно заняться, то падет, как и тот замок!».

Мужики, встряхиваясь и брызгая водой в повизгивающих женщин, не присаживаясь, стоя возле стола, выпили по кружке чая, отошли чуток в сторону и, немало не стесняясь коллег, принялись отжимать трусы посмеиваясь.

— Нет, ну ты посмотри, Зоя — ни стыда, ни совести у них нет, — косилась в сторону голых мужских задниц Танька, — Вот мы бы так с тобой, да? Совсем уже…

Сергей засмеялся:

— А что — я бы посмотрел!

— Фиг тебе, понял! — покрутила дулей возле носа Васильева Таня.

А тот не преминул чмокнуть эту дулю засмеявшись.

— Ну что — целоваться будем? — покосился он в сторону мужиков, — Пока никто не видит.

— Не, я не буду, — помотала головой Молчанова, — А то неправильно поймет кое-кто. Вон, с Зойкой целуйся.

Болотова вздохнула, поднялась и направилась к машине. Серега же, осмотревшись, облизнул губы и шмыгнул следом за ней.

— Ты чего, Сережа? — как будто удивилась Зоя, встав, оперевшись попой о дверь машины.

— Как чего? Целоваться пришел, — развел руками он.

— Ой, я не могу, — рассмеялась женщина и, оглянувшись, согласилась:

— Ну, давай. Только недолго…

Вот сейчас она целовалась хорошо, прямо — с душой. Ну и Васильев не упустил возможности распустить руки.

«Ах, какая попа! Это просто — персик спелый, а не попа. С каким бы наслаждением я ее укусил! Укусил, облизал и снова укусил!».

Зоя расхохоталась:

— Сережка! Ты пьяный, что ли? Кусаться он вздумал…

«Блин! Снова мысли вслух? Вроде бы и не пьян!».

— Как бы я хотел, Зоинька-лапонька, оказаться с тобой наедине. Чтобы только ты и я… Вот тогда я бы показал тебе, как я умею кусаться и ласкать.

— Нет, ты точно пьян, Сережа… Вот еще вздумал… Ну все, отпусти меня, а то увидят еще…

Уже усаживаясь в машину, Болотова на секунду замерла и шепнула Сергею:

— А целуешься ты здорово!

«Вроде бы и не смеркается еще, а стоп-сигналы машин и мотоциклов стали заметно ярче!», раздумывал Сергей, провожая коллег. И как только последний фонарь мелькнул за деревьями, принялся убираться на поляне: убрал все со стола, промыл и протер его насухо…

«Успеет подсохнуть, пока Степка не вернется!».

«Шурпы еще довольно много. Поставлю возле костра, чтобы можно было быстро разогреть!».

Перемыл тарелки и кружки, собрал и, отойдя подальше, выбросил объедки: «Лесным зверькам тоже что-то есть нужно!». Провел ревизию продуктам:

«Да здесь еще на раз хорошей компанией посидеть!».

А вот спиртного оставалось не так уж… Коньяка полбутылки, половина бутылки же — «Рябины», почти полная — «Медвежьей крови».

«Водки… Чуть больше двух бутылок. Хотя ничего странного: как оказалось, участковые пьют в меру. Кроме, разве что, Баженова и Степки. Степка еще тот… Не развезло бы его окончательно!».

Прошелся по поляне, собрал мусор и — в костер! Пластика-то еще нет, вся упаковка — это либо газеты или серая бумага. И, изнывая от нетерпения — хуже нет, чем ждать и догонять — отправился на поиски топлива для костра. Натаскал в начинающихся сумерках целую гору разного сушняка: от небольших сучков до нескольких нетолстых лесин ольхового сухостоя — не одну ночь можно костер кормить. И никак не мог выбросить из головы мысли:

«Вот привезет Степа каких-нибудь толстожопиков… Нет, не так — толстожопики-то — еще куда ни шло! А вот таких дебелых деревенских девиц, с корявыми, битыми оспой мордахами… Х-м-м… Вот и будет мне счастье! М-да уж… И что — сбежишь, тишком откатив подальше мотоцикл? Да нет, не сбегу. Водка еще есть, значит, бабы — какие бы они не были, будут красивыми! Да и после игрищ с Зойкой и Танькой, уровень тестостерона скакнул на невиданную высоту, его же сбрасывать надо. Потому зажмуримся и изъебем, все, что шевелится. Свирепо, не жалеючи, по монголо-татарски!».

А прыгающего света от фар Степиного «Москвича» все не было… Васильев уж и поеживаться начал — от леса и от воды потянуло вечерней прохладой. В полусырых трикотажных трусах-то…

«Х-м-м… Не май месяц! Ага… Самый июль!».

Разозлившись, порубил все найденное на дрова, уложил возле костра аккуратной кучкой. Потом, плюнув в сердцах, наметив себе еще два часа ожидания, Васильев принялся делать зарядку. И до того разошелся, что снова, как в полдень, почувствовал жар по всему телу. Хмыкнул и полез в воду — пот смыть, но трусы предусмотрительно развешал на ветке.

«А так даже лучше — голяком-то. Вот бы с Зойкой так искупнуться… Эх, не судьба! Но я не теряю надежды… Опять не так! Я уверен в своей победе, пусть она и будет еще нескоро!».

Вылез из воды, руками стер с тела капельки… И снова принялся заниматься, ибо враз покрылся гусиной шкурой. Присел у костра, закурил и глядя в огонь:

«Чтобы я еще хоть раз связался с этим булдырем? Да ни в жисть! Недаром говорят: „Рожденный пить, ебать не может!“. А ты, Васильев, раскатал губу: сейчас, сейчас… Ага, сейчас. Два часа прошло уже? Да как будто. Ну и куда мне все оставшееся спиртное и продукты девать прикажете?».

Однако — чу! Вроде бы свет фар мелькнул по верхушкам деревьев. Серега прислушался: да вроде не слыхать ничего.

«Странно… Ладно, подожду еще полчасика. Нет — час! И тогда уже буду думать, что делать со всей оставшейся закусью и спиртным!».

Но уже минут через двадцать светом — точно — светом! Мазнуло по деревьям, а затем послышался и невнятный шелест двигателя.

«Все ближе и ближе минута блаженства!».

Спохватившись, Васильев сдернул с ветки трусы и натянул их.

«А чего ты весь трепещешь, как девица перед первым соитием? Как там было у Бабеля? 'Халаднакровнее, Маня! Вы не на работе!».

Степа выкатил «Москвич» чуть не на самый берег. Затих двигатель, чуть пощелкивая чем-то, потом распахнулась водительская дверь и из машины, чертыхаясь, вывалился Городня.

«Пиздец! Сейчас скажет, что баб нет, что все — облом! Мля…».

Но — нет. Степан пошатнулся, потягиваясь, и рявкнул куда-то в салон:

— Ну и хули вы сидите? Все, приехали.

В салоне завозились, зашептались, и наконец-то на свет костра вышли две девицы.

«Х-м-м… Вот уж не ожидал! Выходит, мужики зря смеялись над Степкой? Девки-то — вполне и вовсе не толстые!».

Одна была пониже ростом, посправнее, как здесь говорят. Крепенькая, но совсем нетолстая, а вторая…

«А вторая вообще стройняшка. И белокурая, вполне себе симпатичная девчонка, курносенькая такая!».

Девушки, замерли, не подходя к костру, держась возле машины. Обе были в спортивных костюмах, одна держала в руках штормовку, а другая какую-то вязаную кофту.

— Ну чё? — упер руки в бока Степа, — Так и будем там стоять всю ночь? Айда к костру, пока Серега винца вам плеснет.

Девчонки переглянулись, пошушукались, похихикали и подошли ближе.

— Привет, красавицы! — улыбнулся Васильев, потом пригляделся, — Ба! Да вы сестры, что ли?

— Ага, сестры, — отозвалась та, что была пониже, она явно была старше.

«Вон как смело меня разглядывает! Даже с ухмылочкой. А лет им… Вот этой, что постарше и покрепче телом — явно уже за двадцать. А второй, красивой „симпампуле“ — около двадцати. Нормальные девки, чё!».

Градус настроения Васильева пополз вверх, и даже какая-то благодарность Степке в душе зародилась: не обманул, даже превысил ожидания. Городня тем временем уселся за стол и, подперев рукой голову, вроде бы принялся отходить ко сну.

— Степка! — гаркнул Сергей, — Ты, злодей такой, еще где-то «квакнул», что ли?

Городня поднял голову, помотал ею:

— Да где бы я «квакнул»? Эти, что ли, нальют? Ага, разевай шире рот! Они сами пьют как чайки, им только наливай. В сон меня что-то потянуло, вот что я тебе, Серега, скажу. Но — ничё, сейчас чайку хряпну и вмиг одыбаю. Или водки выпить? Не, тогда совсем срубит. О! Вот чё! Девки, сейчас пьете по рюмке и айда купаться!

— Как вы уже поняли, девчонки, меня зовут Сергей, а вас…

— Я Катька, а она — Светка, — ответила старшая.

Младшая тем временем принялась выговаривать Степану:

— Степ… Ну какой — айда купаться? Мы ж и купальников не брали с собой, ты же ничего про купание не говорил.

— А вы так купайтесь… — отмахнулся Городня.

— Как — так? А потом в мокрых трусах сидеть? Ага… Сейчас же не день-деньской, чтобы обсохнуть, будем сидеть — мерзнуть и дрожать.

— Да голыми купайтесь, — Степе, похоже, были сугубо «параллельны» проблемы девиц.

Девчонки на такое предложение переглянулись, зыркнули на Сергея.

— Совсем уже сдурел — голыми купаться? — смущенно фыркнула младшая, однако Васильев понял, что смущение это было больше наигранным, чем искренним.

— И чё? — возмутился Степка, — Чё я там не видал у вас — чё у одной, чё у другой? В разных видах видывал и не раз.

— Ты, Степа, и впрямь… — поддержала сестру старшая.

— Чё — и впрямь? Серегу, что ли, застеснялись? Чё придумывашь? Серьге полезно будет вас рассмотреть, — заржал Городня.

Васильев уже заметил, что Городня в обычной обстановке, в окружении коллег, старался говорить грамотнее, а вот так — в непринужденной обстановке, да в тесной компании — лез из него деревенский сибирский говор. У девчонок, правда, тоже такое проскакивало, то есть — сделал вывод Сергей — девки тоже были местные, деревенские, чуть обтесавшиеся в городской обстановке.

— Тока, Серьга, сразу разберемся… — почесал затылок Городня, — Вот эта — моя…

Степан указал пальцем на Свету.

— А вот эта… Катюха, значит, твоя.

И Сергей сейчас никак не мог понять — что это? Вот такая простецкая простота или наглость и беспардонность, в общем-то, присущие Степке.

— Ну все, айда купаться, а то я и впрямь прямо за столом сейчас усну. Потом выпьете, сразу и согреетесь! — скомандовал Степан, стащил с себя одежду, включая семейные синие трусы, и полез в воду, — Светка! Хули ты там стоишь, ну-ка быстро лезь в воду, а то я один тут замерзну.

Девицы переглянулись: младшая несколько смущенно, а старшая — больше задумчивая.

— Отвернись, — скомандовала Катя.

— А можно не отворачиваться? — усмехнулся Сергей, а потом, подавая пример «смелости и отваге», стянул с себя трусы.

— Х-м-м… А ничё так, — оценила старшая, младшая же захихикала, смущенно поглядывая на Васильева.

Светлана, белея в отблесках костра голым телом, поспешила зайти в воду, Катя же, уставив руки «вбоки», с усмешкой уставилась на парня:

— Ну, ты идешь или так пялиться и будешь? — и прошла к берегу, зайдя в воду по колено.

«Очень даже неплохо. Младшая — так вообще хорошо, но и Катя эта — вполне, только талия не очень выражена. Не совсем „прямая“, но…».

— Катюха! А вода-то теплущая! — радостно известила сестру Светка.

— Дак, а я чё и говорил, — послышался из темноты голос Степки, — А ну — плыви сюда.

Сергей подошел к девушке и прижался к ней, обвив ее за талию руками. Та хмыкнула:

— Тебе и правда искупнуться надо, а то сомлеешь ишшо: вишь, как уперся в меня.

— А может это… Ну, быстренько — на первый-то раз, — подхватив ладонями изрядные груди девушки, предложил Серега.

Катя хмыкнула, завела правую руку за спину и крепко обхватила упершийся предмет.

— Хоро-о-ш, — протянула негромко.

Васильев же оторопело прислушивался к ощущениям: ладонь ее была жесткой и даже изрядно царапучей.

— Х-м-м… Это почему…

Девчонка хихикнула:

— Чё, не ожидал? А вот так вот… Я ж штукатуром работаю, вот такие у меня руки. Не нравится, грубо, да?

— Да нет, — в раздумье пробормотал Сергей, — Просто неожиданно.

Она повернулась к нему лицом, не выпуская из рук самое дорогое для Сереги, тот же и дернуться опасался: «А ну как сотрет, как наждачкой?».

Обхватив Катю за крепкие ягодицы, он поцеловал. Целовалась она умело и с желанием.

— Ну так что, — чуть отстранилась от него, — Тебе как — рукой?

— Даже не знаю, интересно… А губками? — подмигнул Серега девице.

— От вы все — как одинаковые, — хмыкнула та и предложила, — Только давай в сторонку отойдем, чтобы не на фоне костра.

Под сенью ивы Катя присела на колени и без всякого смущения…

«А хорошо. И правда — хорошо. Умеет!».

Девчонка строила процесс правильно: и губами, и языком, чуть помогая себе рукой. Даже второй рукой начала подтягивать к себе Серегу, приобняв его за задницу — задавала темп, так сказать.

«И темп, и глубину. Молодец!».

Еще больше поразило Васильева то, что Катюшка не то что безропотно, а даже с видимым удовольствием приняла в себя все, что излил он. Дождалась окончания, аккуратно слизнула последние капли и поднялась, улыбаясь и облизываясь:

— А ты молодец: не заставил девушку долго трудиться, губки напрягать.

Серега снова привлек ее к себе. Она как будто удивилась:

— Чё, и целоваться после этого будешь?

— А почему нет?

— Ну-у-у… Повезло мне, однако, — хмыкнула она, — И красивый, и небрезгливый. Степа-то после такого заставляет рот полоскать.

— То Степа, а то — я, — пробормотал Васильев и, крепко обнимая девушку, принялся целовать ее.

Чуть задыхаясь после поцелуя, она негромко засмеялась:

— И хуй у тебя ладный, немаленький. И вкусный, приятно такой сосать… Ну так чё, купаться будем?

Они не столько купались, сколько жулькались в воде.

— Повезло мне… Девчонка ты горячая, чувствую: ночью скучно мне не будет, — нашептывал ей на ушко Серега.

— М-м-м… Я тоже рада нашему знакомству… Ты мне сразу понравился… Гляжу: такой справный парняга — высокий, поджарый… Думаю, только бы не Светке достался…

Заигрались: даже несмотря на прохладную воду, — Васильев снова воспрял. Да и сложно было не воспрять, если девчонка не выпускала «его» из рук.

— Ну что — раком? — шепотом спросила она.

— Погоди… Давай по-другому… Обхватывай меня ногами, обнимай за шею…

— Ой, а я так раньше не пробовала, — восхитилась она, умело направляя Сергея, — Хорошо-то как! А ты не устанешь?

— Не устану… В тебя можно?

— Ага… У меня спиралька стоит…

Где-то неподалеку в темноте постанывала вторая, чуть слышно хлюпала вода.

«Классные девки! Кто-то бы сказал — бесстыжие, а я скажу — классные!».

Я не буду предупреждать о содержании этой Главы, ибо она продолжает предыдущую, то есть, будет «горяча». Думайте сами…

И все-таки Васильев решил схитрить. Хотя… Нет, не схитрить, а немного поиграть на нервах у Катюшки: а что — она, значит, вроде бы «нагнула» его, «развела» как лоха, заставила сдаться, но кто ему помешает несколько затянуть игры?

«Так что, киса, в этот раз ты не дождешься моего умелого язычка. Мы тебя и без „куни“ доведем до экстаза: пальцы-то у меня тоже умелые и мои „читерские“ умения, мои способности подать „силу“ в эти самые пальцы — никто не отобрал!».

Серега, вообще-то, далеко не каждый раз применял эти свои «спецумения»: нужды особой не было, да и как-то неспортивно получалось. Но сейчас…

Брезентовый полог, предоставленный ему Степкой, был и впрямь немал: на одной его стороне разместилась кошма, отлично предохраняющая от сырой прохлады земли, поверх кошмы девчонки постелили одеяло, а другой конец полога, как палаткой прикрыл их троих. Слева от Сергея край полога местами задрался в процессе возни, и отблески костра вполне достаточно освещали импровизированный «сексодром».

Васильев с трудом сдержал улыбку: посмотри сейчас кто со стороны — не враз поймет, что это за брезентовая куча, чего она шевелится и периодически издает разные звуки?

Он подмигнул Светке и снова продемонстрировал, что нужно делать с персями сестры. Девчонка испуганно — ошарашенно помотала головой, усиленно изображая анимешные глаза, на что Серега прищурился максимально грозно и кивнул: дескать, делай, что говорят! Несмело, подглядывая за ним, Света склонилась и, высунув язычок, несмело дотронулась до крупного соска. Серега чуть кивнул, улыбнулся и снова показал, что нужно делать.

«Ну вот… А то: „я не такая, я жду трамвая“. Нормально все, сейчас немного осмелеет и поможет мне, развратнику!».

Правой рукой он погладил небольшой мягонький животик Кати, а потом прошелся по нему пальцами, едва касаясь. Тональность постанываний «подопытной» изменилась. Ниже, еще чуть ниже. А вот и холмик, покрытый каштановыми жесткими волосками. Катька «зазвучала» погромче.

«Ах, как же она замечательно течет. Прямо самого подмывает сунуться туда, вниз между ее крепких, полных ножек, попробовать Катюху на вкус. Но это позднее, оставим самое вкусное на второй заход!».

Чтобы отвлечься от похотливых желаний, Васильев принялся рассуждать:

«Понятно, почему Катя выглядит крепче младшей сестры: если она шесть лет отработала штукатуром… Это ни хрена не в офисе сидеть, там физически вламывать нужно. Попробуй-ка ведра с тяжеленым раствором по стройке потаскать. Ладно еще, если „окоренок“, полный бетонного раствора на этаж краном подадут, а если нет? Механизация строительства здесь и сейчас, в Кировске, явно недалеко ушла от начала двадцатого века. Да и просто: помешай-ка раз за разом раствор в ведре мастерком, чтобы не начал схватываться — вот тебе и крепкие предплечья. И просто накидать раствор на кирпичную кладку — никакого тренажерного зала не потребуется, чтобы поддерживать мышцы в тонусе. А я еще удивился — почему у нее такая кожа на ладошках. Там не кожа, там шкура акулья, как наждак жесткая!».

Кинув взгляд на младшую, Васильев чертыхнулся про себя: отлынивает от работы. Вместо того чтобы выполнять порученное, Светка во все глаза уставилась на то, что вытворял с сестрой он, Серега.

«Ладно! Пусть смотрит!».

Он демонстративно поднес руку ко рту и, облизав средний и безымянный пальцы, обильно смочил их слюной.

«Какие у Светки сейчас глаза — мама дорогая! Да она сама сейчас кончит!».

Влажными пальцами он принялся водить — наглаживать по лобку Катьки.

«Та-а-к… Сейчас торопиться не надо. Ух, как здесь все мокро и горячо!».

Раз! — и «в домике». Пусть не «раз!», а довольно нежно и не торопясь, вволю поигравшись с «губками», но — да, вышли на финишную прямую.

«Судя по подвыванию старшей красотки!».

— Света! — негромко позвал он вторую.

— А! — встрепенулась та.

— Поцелуй меня…

Девчонка поморгала, соображая, о чем он попросил, подалась к нему.

«Нормально. Горячий поцелуй над заходящейся в стонах девушкой. Почти как в порно, только натурально, без натужной игры в оргазм!».

— Если хочешь, можешь поласкать себя, — инкубом изгалялся над девчонками Васильев, — Не стесняйся.

Даже в полумраке «псевдопалатки» было видно, как обдало жаром щечки девчонки. Светка помотала головой и шепнула, усмехнувшись:

— Я лучше своей очереди подожду.

«Нормально чё! Держится, еще и подкалывает меня. Молодец!».

А Катя, сипло втянув воздух, вдруг выгнулась всем телом, сжала ножками руку Сергея, да так, что он удивился той силе, что крутила сейчас девчонку. Он прильнул к изогнутым в гримасе губам старшей, попытался поцеловать, да где там!

— Ах! Ах! Ах! — резко выталкивала из себя Катюша.

Наконец, тело девушки обмякло, и Васильев тоже расслабился.

— Ты чего с ней сделал-то? — озадачилась Светка, шмыгнула носиком и, в раздумьях протянула, — Интересно… А я тоже так выгляжу, когда кончаю?

— Пока не знаю, не видел, — усмехнулся Сергей.

— Хватит меня обсуждать, — сдавленно пробормотала Катька, — и вот еще чё… Не щитово, Сереженька! Не щитово, не щитово! Не надо меня дурить: языком ты меня не ласкал.

И так это по-детски у Катьки получилось, так обиженно — капризно, что Сергей, а за ним и Светка рассмеялись.

— Ну и чё вы ржете? — фыркнула Катька и, откинув полог, села, — Ох! Но как же было… Это было… Как бы это… Вот ругайся, Сережа, не ругайся, но это было — охуительно! Х-м-м… У меня все ляжки мокрые. Надо обмыться!

Поглядев вслед сестре, Света перевела взгляд на Васильева:

— А ты сам — как?

Ну да, эрекция у него была отменной.

— Х-м-м… Потерплю. Выполню взятые на себя обязательства, а уж потом отыграюсь на вас, — усмехнулся Сергей.

И у Плехова, и, как стало ясно — у Васильева, была одна общая черта характера: переспав с женщиной — если ему понравилось — он не мог к ней относиться плохо. Нет, случались и здесь исключения: если партнерша оказалась дура дурой, или если вдруг сразу начинала проявлять характер злобной стервы, то — да, они оба старались более не иметь ничего общего с таковыми, но если дама оказывалась умна и такого не допускала, или же вовсе не была отъявленной сукой… Так, или иначе, он был вынужден как-то принимать участие в ее дальнейшей судьбе: помогать в чем-то, как-то оберегать… И прочие подобные глупости.

«Мы в ответе за тех, кого приручили. Экзюпери мы явно лишку перечитали. И сколько из-за этого у Васильева в будущем было проблем, а? М-да… Похоже, на те же грабли наступаю. Балбес. Ничему тебя жизнь не учит!».

Вернувшаяся Катька деловито вытерлась полотенцем и, посмотрев на сестру и Сергея, спросила:

— Ну и чё вы сидите сусликами?

Светка хихикнула:

— Да вон — у него же стоит.

— Ну и чё — отсосать не могла? — фыркнула старшая, — Вот всему тебя учить нужно. Ладно, вон в водичке конец помочит и пройдет стояк. Пойдемте чая попьем.

Уже попивая чай за столом, Катька притворно вздохнула:

— Придется тебе, Светка, еще подождать. У меня вторая серия намечается.

Светка насупилась:

— Вот вечно у тебя, Катенька, найдутся поводы, чтобы меня отодвинуть.

— А я согласен, — вмешался Сергей, — Но! С одним условием.

— Это с каким же? — недоверчиво уставилась на него Катя.

— А ты мне поможешь ее поласкать! — и он кивнул на младшую.

Катька удивленно посмотрела на оторопевшую Свету, перевела взгляд на Серегу:

— Это как еще? Ты совсем уже? — она явно хотела выматериться, но сдержалась, — Ты хочешь, чтобы я ей отлизала?

— С этим я и сам справлюсь, тем более что сильно сомневаюсь, что ты сумеешь правильно это сделать. Это тебе, Катюша, не на «кожаной флейте» играть, здесь дело тонкое, — усмехнулся Сергей, — Но вот помочь немного… К примеру, поцеловать ее сможешь? Целуешься ты здорово — в этом я уже убедился. Так что?

Катя была настолько удивлена, только и смогла, что протянуть:

— Да ты совсем чокнутый.

После чего принялась пить чай, задумчиво поглядывая на Васильева.

— А он меня заставлял тебе грудь ласкать, — наябедничала Светка.

— Да я это почувствовала, — отмахнулась Катька, — Очень уж неумело ты это делала. Вот он — да, умеет.

— Ну так — как? — вновь спросил Сергей.

— Ты точно чокнутый, — кивнула своим мыслям Катя, — Она же сестра моя.

— И что это меняет? — хмыкнул Васильев, — Мы здесь одни, никто не увидит, и никто не узнает. Если вы сами, конечно, не разболтаете.

Девчонки покосились на машину, откуда периодически доносились «рулады» Степана — храпел тот, что твой трактор на повышенных.

— Да он спит и до утра не проснется, — улыбался Серега и сам чувствовал, что улыбка у него выходит крайне поганая, ехидная.

— Ну — вообще, — покачала головой Катя, — Лучше бы, Светка, ты и правда в машине спать осталась.

— Тогда бы он тебя в задницу отпехал, — вредненько возразила младшая.

— Может, так было бы и лучше, ведь обещал Серега, что все аккуратно сделает, — задумалась старшая.

— Ну-у-у… Он и правда ласковый, а уж до чего умелый — просто страсть!

— Девчонки! Я не против, чтобы вы посовещались, но время-то идет…

Катька потянулась, как сытая кошка, улыбнулась:

— Сережка… А ведь если ты нас раздраконишь, мы ведь тебя до полусмерти заебем.

«Напугала ежа голой жопкой!».

— Поспорим, что вы быстрее выдохнитесь? Но только теперь уже на моих условиях: попки вы мне обе подставите. И помогать друг другу будете, и мне тоже поможете. Не чинясь, понятно? Без всяких там: она мне сестра и прочее.

— Вот же ты… Но ведь как завлекательно, а? Попробовать — кто кого измотает, — засмеялась старшая.

— Ты сейчас серьезно? — удивленно спросила Светка.

— Ага… Ну, согласись, интересно же!

— Если вы выигрываете — с меня по две пары «гэдээровских» колготок каждой, — подлил масла огонь парень, — Хотя… В любом случае вы их получите.

«Кроме физического и морального стимулирования, имеется еще и материальное!».

— А где ты их возьмешь? — недоверчиво хмыкнула Светка, — Их и в «Орбите»-то нечасто выбрасывают, а разбирают еще быстрее.

«Орбита» — это был новый, современный двухэтажный универмаг в Кировске. Именно там девушки и женщины, и города, и всего района искали разные «дефициты»: колготки и парфюмерию, косметику и модные аксессуары, одежду и импортное белье. Там частенько появлялись в продаже разные «ништяки», но вот попасть туда в нужное время удавалось немногим, оттого иметь знакомства среди продавцов этого универмага почиталось за большую удачу.

— А это уж — моя головная боль, — хмыкнул Васильев, — Даже больше скажу: кроме колготок, каждой еще по комплекту «неделек». Только мне нужно как-нибудь в Тюмень выбраться, там у меня есть знакомые. То есть, получите вы все это не сразу, заранее предупреждаю.

Девушки переглянулись.

— Как будто покупает нас, — пробурчала Катя.

— Да брось ты! — отмахнулся Сергей, — это называется просто: совместить приятное с полезным.

— Ну-ну… Помнишь, Светка, в деревне у нас по соседству жила бабка Свиридиха? Так вот, она говорила, что не тот плох мужик, что пьет и бьет, а тот, кто сладок чересчур. Поманит так, даст попробовать сладенького, а потом — вильнет хвостом и только его и видели.

— Х-м-м… Так кто нам запретит продлить знакомство? — как будто удивился Серега, — Если вы такого пожелаете и будете к такому готовы.

— А готовность к такому… — с вопросом уставилась на него Катя.

— Ага… В наших отношениях не может быть месту ложной стыдливости, все для того, чтобы хорошо было всем.

— Я почему-то так и подумала, — кивнула старшая, — Ты точно чокнутый. Бесстыжий и чокнутый. Х-м-м… А водка еще есть?

«Она решилась. Отлично! А вот решилась ли Светка? Но, как я понял, куда старшая, туда и младшая!».

Однако, как чаще всего бывает, все выходит вовсе не так, как ты спланируешь: нет, девчонки пытались что-то сделать, но все равно больше смущались и хихикали, чем сбивали и свой настрой, и настрой Васильева. Да и до анала дело не дошло: силу, а главное — свой интерес к процессу, а также заряженность на успех, Васильев явно преувеличил. Выдохся парень, хоть и девчонок измотал не на шутку. Сообща порешили считать результаты ничьей.

Уже рассветало, когда Сергей отправился мыться и, посмотрев, как устало плещутся рядом девушки, предложил сестрам:

— А давайте я вам массаж сделаю! Нет, в этот раз именно массаж, без всякого там… Светка! Возьми мыло и помой волосы: я потом тебе косы заплету, а то смотрю сейчас на твой колтун и страшно становится — как ты все это распутаешь?

— Давно уже хочу их остричь, да Катька не дает, ругается, — пожаловалась девчонка.

— И правильно делает: у тебя шикарные волосы, и стричь их — последнее дело!

Массаж сестрам Сергей делал со всем прилежанием, как умел, да еще и «силы» влил не жалеючи, отчего девки явно взбодрились, повеселели. И пока он распутывал и расчесывал младшей волосы, Катька, удивленно поглядывая на сие действо, перемыла всю посуду, собрала «сексодром», аккуратно все свернула и приготовила к погрузке в машину.

— Посмотри-ка, как интересно заплел, — разглядывала новую прическу сестры Катя, — Хитро получилось, но красиво, не отнять: вроде те же косы, но как интересно заплетены — как розетка получилось.

— Давай и тебе заплету, — предложил Васильев.

— Да мне-то чего заплетать? — попробовала отказаться Катя, но была усажена на скамейку, и «стилист» изобразил ей французскую косичку, чем привел в восторг уже Светку — так той понравился вид сестры.

Одновременно Сергей помассировал сестрам головы, сняв имевшееся все же похмелье, отчего девушки пришли уж вовсе в благодушное состояние. Ну и в процессе разговаривал с ними, не без того.

— Хозяйке нашей мы платим пятнадцать рублей в месяц за комнату, — рассказывала, млея под его руками Катька, — Вроде бы и немного, но мы же и продукты все покупаем — и на себя, и на нее. Что же мы — отдельно питаться будем? Как-то это не по-людски получится. Потом дрова на зиму — тоже наша забота. Если все посчитать, так и немало выходит, куда больше этих пятнадцати рублей.

— А она, хозяйка ваша, неплохо устроилась, как я посмотрю, — хмыкнул Васильев, про себя же подумав, что Рашида, говоря ему про дешевизну гостиницы коммунхоза, явно лгала: у Сергея-то получались все тридцать рублей в месяц, и питание сюда не входило.

«Хорошо, что в общагу „педа“ съезжаю — там платы всего червонец в месяц получается!».

И сам же развеселился: про свои «дикие» тыщщи совсем забыл, «миллионщик скопидомный»! Меж тем Катька продолжала рассказывать про жизнь:

— Зарплату в РСУ платят сдельно и неплохую. Но я же без разряда работаю: «корочек» об обучении у меня нет, а потому и сдать на разряд не могу. Вот и пришлось мне на учебу в «пентагон» подаваться, где и Светка сейчас учится.

— Погоди! — удивился Васильев, — А разве на трудовую специальность нельзя отучиться по месту работы и там же сдать на разряд?

Девчонки переглянулись и рассмеялись:

— Можно, — кивнула Катя, — Но там — другое. Мастер наш в РСУ, Федоренко Василий Степанович, согласен хоть сейчас мне «корки» оформить, только я должна ножки перед ним расставить, а я этого делать не собираюсь. Мы вообще со Светкой стараемся не блудить, чтобы сплетни разные не множить. Да с хозяйкой нашей и не поблудишь… А уж на работе я этого делать точно не буду — потом замучают всякие козлы из желающих. Так что перебиваемся сейчас со Светкой разными «колымами» мелкими. Да с нею сейчас толку-то — так только на подхвате, если.

— Я после восьмого класса курсы продавцов и фасовщиц закончила, — влезла в рассказ старшей Света, — Но кто меня бы продавцом поставил? Три года в «райпо» на фасовке отработала. Зарплата там — гроши, если семьдесят рублей в месяц платили — уже хорошо. А уж за девяноста — все жилы вымотают. Одна радость — всегда можно что-то домой принести: то пряников каких, то хлеба в пекарне возьмешь.

— Я тоже после восьмого из школы ушла, — покосившись на сестру, продолжила Катька, — Учиться? Ну-ну… У мамки — она дояркой работает — получалось хорошо, если рублей семьдесят; отец — скотником, чуть больше. В город ехать учиться — все равно деньги нужны: и поесть, и что-то из одежды… На ферме пояркой почти год отработала, на откорме телят. Работы — выше головы, а платят еще меньше, чем дояркам. Ну их на хрен, с таким колхозом… А следующей весной к нам бригада строителей приехала, они коровник новый строили. Вот я и согласилась с ними работать: жрать им варила, прибиралась в старом клубе, где они жили, обстирывала их.

Светка хмыкнула чуть слышно.

— А ты не хмыкай, — рассердилась Катька, — Ну да, спала я с Варуджаном, бригадиром ихним. Зато я за это лето заработала столько, сколько мамка с батей за год не зарабатывают. Да я же родителям почти все и отдавала! На следующее лето — снова… Но в деревне мне уж было не жить — заклюют же, в спину плевались, как только не обзывали: мол, шлюха гулящая. Вот, в Кировск уехала. Так и жила — с весны до осени — с бригадами по колхозам, зимой — подрабатывала, где придется. Сейчас в РСУ, здесь все же какая-то стабильность есть. Хотя тоже — в сезон работаешь по четырнадцать часов, а зимой сидишь сиднем, ну и зарплата соответствующая.

— А со Степкой… — решил все-таки уточнить Сергей.

— А с ним я еще первым летом здесь, в Кировске, познакомилась. По соседству девки из медучилища жили, а эти сопляки к тем девкам наведывались. Ну, и решили… Х-м-м… Мне внимание оказать. А Степка узнал и укорот им навел. Да и потом помогал несколько раз.

— Вы говорили, что хозяйка квартирная строга и придирчива… А как же то, что Степан вот так приехал и забрал вас на всю ночь?

Катька засмеялась:

— Да он ее сразу запугал до икоты. Она попробовала как-то ему высказать, что нечего, мол… А он прошелся по дому и по двору, ну и выписал ей пару протоколов: один за плохую санитарию и благоустройство, мол, трава у дома не скошена, да щепки не прибраны, что с привоза дров весной остались; а в доме — лист подтопочный возле печи маленький, не соответствует правилам, проводка, дескать, старая. И предупредил, что, если будет варнякать, он эти протокола в ход пустит и штрафами ее обложит, вот и молчит хозяйка — она же скупая до невозможности, ей та десятка штрафа, как нож в сердце.

«Хе-х… Молодец, Степка! Хороший участковый до столба доебется — если ему оно надо. А то, что срок тем протоколам — два месяца с момента выявления нарушения — так откуда той бабке об этом знать?».

Между тем поднявшее солнышко стало заметно пригревать. Нагрелась, похоже, и машина, отчего в ней стало душно. Это и пробудило Степу: вылез весь помятый, красномордый, хмурый.

— А вы чё — не ложились вовсе? — хрипло спросил Городня, — И чё это вы такие бодренькие — ажно смотреть противно?

Васильев рассмеялся:

— Ты иди — окунись спросонок, полегчает. А потом похмелишься, вот и тоже станешь бодреньким, аки огурчик с грядки.

Мысль об опохмелке несколько оживила Степана: не стесняясь девок, он скинул труселя и полез в воду. Долго ухал, крякал, отфыркивался и потом крикнул Сергею:

— Серега! У тебя где-то мыло было — кинь его мне, хочу получше ополоснуться.

И уже совсем другим человеком вылез из воды. Васильев же к этому времени снова поджарил сала, нарезал хлеба на «закусь» и какой-никакой — не сравнить со вчерашним — но стол накрыл. Девчонки выпили оставшуюся с вечера «Хванчару», в чем Сергей им немного помог, Степа допил водку из початой бутылки.

— Сейчас на обратном пути надо к знакомому мужику заехать: тот рыбак заядлый, по утрам всегда сети проверяет. Рыбки у него взять, на отговорку дома, что, мол, на рыбалке был, — пояснил «продуманный» Степан.

— Степ… Тут еще бутылка водки целая осталась, ты ее себе забери, пригодится, — решил хоть как-то отблагодарить товарища за бурную ночь Сергей.

Городня задумался, жуя сало, мотнул головой:

— Не… Не возьму. Не поверят: как это я с рыбалки водку домой привез? Такого никогда не было, подозрительным покажется. Ты ее прибери, потом с мужиками как-нибудь «разыграем».

Опохмелившись и перекусив, компания поймала «дзен»: расслабились все, сидели молча, умиротворенные, поглядывали на реку.

— Эх… Хорошо посидели, — шлепнул по коленям Степка, — Но хорошее всегда быстро кончается. Ну что, девки-свиристелки, пора домой ехать? Давайте-ка, укладываем все в багажник, да поедем, не торопясь.

Улучив момент, Васильев сунул Кате в кармашек трикотажных штанов рублей пятьдесят разными купюрами, а на ее немой вопрос сказал:

— Сама же говорила — случайными шабашками перебиваетесь, пока учитесь. Вот и будет вам — для поддержки штанов. И вот еще что… Поищите домишко какой, что сдается. Только чтобы домишко был пусть и небольшой, но отдельный, не комната с хозяйкой. Как найдете, позвони мне…

— Сереж… Так, дорого это, мы со Светкой не потянем. Сейчас-то пятнадцать рублей платим, а если домик целиком снимать — это рублей двадцать пять уже будет, не меньше. А то и все тридцать.

— Вот найдете, мне позвонишь, подъеду, посмотрю и денег тебе на это дам. Это чтобы я мог в любой момент к вам в гости заехать, и чтобы не мешал никто. Поняла?

Девчонка не удержала довольной улыбки и горячо расцеловала Васильева.

Сергей Васильев дежурил. То есть являлся дежурным участковым инспектором в следственно-оперативной группе. Есть такая нагрузка у участковых: по очереди, невзирая на чьем участке случилось происшествие, они выезжают на это самое происшествие. Начиная с утреннего развода, то есть с восьми нуль-нуль текущих суток и до… Вот это самое «до» могло продолжаться до бесконечности, но максимум, как правило, до следующих восьми нуль-нуль: все зависит от везения, или — от невезения. Сиречь, как карта ляжет. Бывало и такое, что и следующие сутки приходится прихватывать.

Припоминалось: как-то в будущем один из высоких начальников решил, что выезжать на происшествия должен именно родной участковый, на чьей земле и произошло нечто паскудное. Но — не взлетело, как говорится, ибо у околоточных в таком случае совсем исчезнут выходные дни и личное время отдыха: преступному элементу как-то насрать, на чьей земле гадить и в какое время это делать. Они, жулики, то есть, вообще границ обслуживаемых территорий не знают и знать не хотят, сволочи поганые.

Однако Васильев надеялся на несколько факторов. Во-первых, сегодня с утра была суббота, то есть выходной день, а выходной день даже жулики всех мастей хоть сколько-то, но уважают. Во-вторых, с самого что ни на есть утра в городе Кировске и в ближайших окрестностях зарядил мелкий, нудный дождь. А эта погода не нравилась абсолютно всем, в том числе — противоправным посягателям на что бы то ни было, а вот ментам, наоборот — нравилась.

Потому-то Васильев сидел в родном кабинете, поглядывал с удовлетворением в окно и пытался вникнуть в паспорт на административный участок. Запомнить не надеялся, нет — слишком уж много было там разнообразнейшей информации. Начиная с перечня организаций, предприятий и учреждений…

«Их, оказывается, на моем участке аж двадцать шесть. Всех видов и форм собственности — кроме частной, конечно же — и отраслей деятельности. Смотри-ка ты! А о некоторых я вообще и не слышал, но такие есть: и адреса имеются, также как руководители и работники. Вот, скажите на милость, чем отличаются „Ветстанция“ от „Ветлечебницы“? Казалось бы — ничем, а оказывается есть отличия. Или — „Льносемстанция“ и „Станция химизации растений“, а еще и „Агрохимическая лаборатория“. Каково, а? Я-то думал: РТС, „Дорстрой“, „Мелиорация“, и сельхозтехникум, как средне-специальное учебное заведение, но — нет, шалишь! Даже какой-то „Ремсельбурвод“. Такое звучание этого предприятия, что почему-то представляется это неким существом, страшноватеньким, неопрятным и вечно недовольным. Неприятным в целом типусом. И везде значится, я должен побывать, со всеми познакомиться, хоть чуток вникнуть в их дела. А что? Людям нравится, когда представитель власти хоть чуть-чуть разбирается в их проблемах!».

Познакомиться пока получилось лишь с двумя руководителями: директором РТС Никифоровым Александром Харитоновичем и директором «Дорстроя» Котовщиковым Николаем Яковлевичем. Первый Васильеву сразу понравился: типичный хороший руководитель, хоть и имел Никифоров несколько усталый вид, однако не отмахнулся от Мельника, когда тот приехал представлять нового участкового. Не отмахнулся, послушал, присмотрелся, немного поговорили в директорском кабинете, даже чай попили. А вот Котовщиков… Может, он и деловой мужик, но уж больно крикливый, ругательный, не стесняющийся матерно высказывать свое недовольство работягам на территории предприятия.

«Может, просто момент такой был — неудачный? Ладно, посмотрим!».

Паспорт участка был толстым, изрядно потрепанным гроссбухом и подразделялся на несколько частей — по видам деятельности «анискиных». Записи в этой книге начинались с начала шестидесятых годов, и велись они по-разному: где-то убористым аккуратным почерком, подробно и с массой пояснений, а где-то — как курица лапой сикось-накось и хрен чё поймешь. Ну и содержание — соответствовало.

Васильев встал, потянулся, разминая поясницу, одобрительно покосился на новую, купленную им трехрожковую люстру — мужикам сказал, что купил две в магазине уцененных товаров, да и собрал одну. И ведь работает, и в кабинете куда светлее стало!

Чуть подпрыгнул, угнездился седалищем на широченном подоконнике и с удовольствием закурил в приоткрытую форточку, раздумывая о своем житье-бытье и милицейской службе. С одной стороны, жизнь налаживалась, устаканивалась, входила в колею. Вот — он уже третий день квартирует по новому месту: в общежитие педучилища, и ему пока все нравится. Комната приличная — три на четыре или около того. В комнате имеется кровать с панцирной сеткой, письменный стол со стулом, платяной шкаф и небольшой кухонный столик со вторым стулом. И все чистое, почти новое…

«Ну да, общагу же не больше шести лет назад построили. В смысле, именно это здание!».

В секции, где располагалась его комната, были еще две, но побольше размерами, аж двухкомнатные. Как пояснил Пашка Сергиенко, такими их сделали специально для семейных преподавателей училища, попросту совместив смежные, ранее изолированные помещения. То есть, было четыре комнаты, а стало — две. Между комнатами имелся холл немалых размеров, где могли порезвиться малолетние отпрыски проживающих. Направо от холла шел коридор, ведущий в такую же секцию на противоположном конце здания. Посредине коридора имелась изрядная кухня на четыре электроплиты, водопроводные раковины аналогичного числа и пара холодильников. В общем, живи — не хочу!

«Ах да! В каждой секции имеется и санузел, тоже вполне продвинутый по нынешним временам: две туалетных кабинки, две закрытых душевых кабины по другую руку, и пара умывальных раковин прямо от входа. В общем, вполне приемлемо!».

Сергей вернулся к изучению документации. Как и рассказывали коллеги, доставшийся ему административный участок был неплох: хоть и великоват по размерам, но довольно спокойный. К примеру, поселок РТС — это бывшая деревня Нагорная, где большинство жителей знают друг друга издавна, еще с довоенных времен. И пусть деревня та изрядно разрослась после организации в ней МТС, но по-прежнему была процентов на девяноста все той же деревней — частный сектор.

— РТС вообще край тихий, там и жуликов-то толком нет. Пара-тройка, если и наберется, но и те не законченные зэчары, а больше — «от сохи на время». Те, кто по пьянке драку может учинить или пырнуть собутыльника, — объяснял ему Ложников.

— Ага-ага… Да-да… — пробормотал про себя Васильев, — Продрыхнется и опять смирный, это он только по пьянке скандальный. «Всех зарежу-перережу!» — орет. Ну кого он зарежет, кого он зарежет? У него и ножика-то нету, так только — маленький, колбаски нарезать. А так тихий, спокойный…

Юрка засмеялся:

— Это же Райкин, да? Мне тоже нравится, отличный фильм. А Райкин там — ну вылитый Мишка Псих, есть у нас такой телепень, познакомишься еще. Тоже как «шары» зальет — за нож хватается, сядет годика на три, потом выйдет — и опять спокойный. Уже четыре ходки за плечами.

Так что с РТС Сереге повезло: и директор хороший, и народ в поселке живет все больше трудолюбивый и по-деревенски спокойный. Вот жилые районы «Дорстроя» и «Мелиораторов»: те поновее будут, уже послевоенной поры. Ну и народ там хоть и работящий, но шебутной, всякой твари по паре.

«В тех поселках — да, в общей сложности человек двадцать пять ранее судимых. Да и в стайки по интересам они уже сбились, надо будет что-то думать, как их угомонить. Да не угомонятся они, их пересажать проще. Вот только найти бы — за что!».

Молодежи в каждом поселке много. Опять же, «эртээсовские» менее пакостные: подраться — да, запросто, по принципу «раззудись плечо, размахнись рука», а вот ворюг там вроде бы нет, да и с ножиками никто не бегает.

Техникум. Техникум…

«М-да, тоже изрядная головная боль. Больше шестисот обучающихся, и из них четыре с лишним сотни живут в двух новых пятиэтажных общагах. И почти половина из них девки — кровь с молоком, в возрасте от пятнадцати и до девятнадцати лет. Что сие значит? А то и значит, что „гарны парубки“ со всей округи стекаются под окна тех самых общежитий и самые смелые из них не прекращают попыток проникнуть за стены этого „малинника“. Тоже придется весьма часто наведываться туда… Х-м-м… Нет-нет! Не за той малиной, а как раз-таки дабы пресечь и предотвратить, ага. А про малину если…».

Здесь Серега призадумался, и было отчего: как-то очень уж резво он начал здесь промышлять на ниве блуда. Это же надо: меньше двух месяцев живет в Кировске, а знакомств приятных — как бы не с перебором. А девки и бабы — дело такое, запутаться в это клубке весьма просто, а выбираться из пучины греха и связанных с этим проблем куда сложнее.

«Нет, ну а я — чего? Я же — ничего. Так, только мимо проходил. Ведь даже не ищу специально, само получается. Или ищу? Самому-то себе врать — самое распоследнее дело. Да вроде не ищу… И опять же… Вон с той же Ленкой Бородиной — как-то неловко получилось. Ну, здесь-то я точно ни при чём. Я разве виноват, что погода так испоганилась: только соберемся на бережок съездить, как я девкам и обещал — так дождь наладится и похолодает. Она уж меня ненавязчиво к себе домой приглашала, в дневное время, но здесь я проявил волю: на хрена мне такие „веревки“? А ну как родители в неурочный час домой вернутся? Не, зачем нам кузнец, нам кузнец не нужен: что я кобыла, что ли? Получается, обиделась Ленка, и уже неделю не звонит. М-да…».

Аська тоже как-то потерялась, но здесь хоть понятно: одно дело к нему в общагу через дорогу бегать, другое — куда-то идти, и вдруг люди увидят? Она хоть девка и бесшабашная, но все же грани не переступает. Так что пока не видно знойной юной дочери татарского народа на Серегином горизонте. Может оно и к лучшему?

«Ха! А в ресторане, похоже, меня решили в игнор и черный список внести. Валька вернулась из отпуска и старательно делает вид донельзя обиженной красотки. Интересно получается, да? Она, значит, с мужем помирилась — сошлась, как здесь говорят, а я, видите ли, виноват, что Светку отодрал. Нет, баб этих — хрен поймешь! И Светка… Ай да ну их! Вон у меня новые знакомые образовались — сестренки, на них и ограничимся. Только пристроить бы их куда, на съемную квартиру какую, или домик небольшой. И чтобы хозяйки не было, чтобы весь домик снять, не на подселение, то есть. И никто бы не тарахтел под уход о моральных нормах и правилах. Вот тогда я туда „нырял“ бы часто и с удовольствием! Х-м-м… А Степка? Обидится, если его от девичьих тел отодвинуть? Нет, а что такого? У него что — баб других мало? Если сам не врет — полно!».

Городня еще и тем отличился, что проболтался Мельнику, что он не один с Сергеем на берегу ночевать оставался, что «знакомых дам-с» к огоньку позвали. А Мельник — гадский папа, похоже, все вывалил Таньке Молчановой, нашептал кляузник, чтобы соперника опорочить. И потому у красивых коллег Серега сейчас не в чести.

«Городня, конечно, не признается о том, что Мельнику разболтал, но больше ведь и некому было-то. Так что, он это, болтун, находка для шпиона — к ворожее не ходи!».

Но Сергей решил этим особо не заморачиваться: перемелется — мука будет. А пока есть где жить и это «есть», по местным меркам, вполне неплохое; работа — работается, а девки…

«Ничё! Все будет как надо быть!».