Ледяной мрамор пола неприятно холодил босые ступни, когда я, задержав дыхание, скользнула в тень массивной колонны. Мои пальцы, мелко подрагивая, вцепились в шероховатый камень. В воздухе витал густой аромат старой бумаги, воска и чего-то терпко-мужского — запах, который мог принадлежать только одному человеку в этой Академии.

​— Элис, ты трусиха! — прошипел в моей голове насмешливый голос лучшей подруги, Миры. Именно она, а точнее, наш глупый спор на три порции лимонного сорбета, заставила меня сейчас пробираться в святая святых — личные покои ректора Эсмена.

​Я осторожно выставила ногу вперед. Пальцы нащупали край ворсистого ковра, который тянулся вдоль коридора. Моя ладонь легла на дверную ручку — тяжелую, отлитую из темной бронзы в форме головы грифона. Металл под пальцами казался живым и обжигающе холодным.

​Щелк.

​Звук механизма показался мне громом среди ясной ночи. Я замерла, вжимаясь лопатками в косяк, и прикрыла глаза. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, его стук эхом разлетается по всему замку. Секунда, две, пять... тишина.

​Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь. Комната встретила меня полумраком, прорезанным лишь тонкой полосой лунного света, падавшей из высокого окна. В центре возвышался шкаф из черного дерева — моя цель.

​Я двигалась как тень. Каждый шаг — плавный перекат с пятки на носок. Мои пальцы коснулись резной створки шкафа. Дерево было гладким, отполированным до зеркального блеска. Я потянула ручку на себя, стараясь не издать ни звука. Створка поддалась с едва слышным стоном петель, который отозвался дрожью в моих коленях.

​Внутри пахло лавандой и дорогим табаком. Ряды идеально выглаженных рубашек висели, словно солдаты на параде. Моя рука нырнула в нижний ящик, где, по моим расчетам, и должно было находиться оно.

​Пальцы нащупали мягкую ткань. Шелк. Холодный, скользкий, неприлично качественный. Я уже готова была победно сжать кулак и броситься наутек, как вдруг...

​— Адептка Вейнар, я полагаю?

​Голос прозвучал не просто близко — он раздался прямо над моим ухом. Бархатистый, низкий и вибрирующий от скрытого (или не очень) гнева.

​Я застыла. Мои пальцы всё еще сжимали кусок ткани, который я успела вытащить. Вспыхнул магический свет. Маленький шарик голубого пламени завис под потолком, заливая комнату беспощадным сиянием.

​Я медленно, очень медленно повернула голову.

​Ректор Эсмен стоял в двух шагах, скрестив руки на груди. Его черная мантия была расстегнута у горла, открывая вид на четко очерченные ключицы. Лицо, казавшееся высеченным из мрамора, не выражало ничего, кроме ледяного спокойствия, но в глубине темных глаз плясали опасные искры.

​Я опустила взгляд вниз, на свою руку. В моих пальцах, сжавшихся мертвой хваткой, красовались черные шелковые боксеры с вышитым золотой нитью гербом Академии.

​— Я... я могу объяснить, — выдавила я, чувствуя, как щеки вспыхивают пунцовым. Мои пальцы рефлекторно разжались, и белье бесславно упало на ковер.

​— Неужели? — Эсмен сделал шаг вперед. Воздух вокруг него словно уплотнился, заставляя меня отступать назад, пока я не уперлась спиной в тот самый шкаф. — Вы решили провести ревизию моего гардероба в два часа ночи? Или это новая методика изучения бытовой магии?

​Он наклонился ко мне. Я чувствовала жар его тела и видела каждую ресничку, обрамляющую его суженные глаза. Мои губы дрогнули, а в животе внезапно скрутился странный узел — наполовину от страха, наполовину от... чего-то другого.

​— Это был спор, господин ректор, — прошептала я, чувствуя себя самой ничтожной адепткой во всех мирах.

​— Спор, — повторил он, и на его губах промелькнула тень усмешки, которая тут же сменилась строгой маской. — Что ж, Вейнар. Раз уж у вас так много свободного времени и такая тяга к моему шкафу... с завтрашнего дня вы назначены моей личной помощницей. Месяц отработок. В моем кабинете. В семь утра.

​Он указал на дверь, и я, не помня себя от унижения и странного, покалывающего предвкушения, бросилась вон, даже не удосужившись забрать свои тапочки. Глядя на его холодный профиль в дверном проеме, я вдруг поняла: этот месяц либо сломает меня, либо станет самым интересным приключением в моей жизни.

​Мои босые пятки глухо шлепали по холодному полу, когда я пятилась к выходу, не смея повернуться к ректору спиной. Каждый шаг сопровождался тихим, предательским шорохом подола ночной сорочки о мрамор. Я видела, как Эсмен медленно опустил взгляд на брошенную на пол вещь — ту самую черную шелковую ткань, которая стала причиной моего краха.

​Его длинные, аристократичные пальцы шевельнулись. Он не стал наклоняться. Коротким, едва заметным жестом указательного пальца он приказал воздуху подчиниться. Ткань плавно взмыла вверх, подхваченная невидимым потоком, и зависла на уровне его груди. Шелк мягко колыхался, словно живой, и в свете магического шара я отчетливо видела, как золотая нить герба вспыхивает микроскопическими искрами.

​— Вы кое-что забыли, адептка Вейнар, — его голос был подобен бархату, натянутому на стальное лезвие.

​Я замерла, когда моя спина коснулась прохладного полотна двери. Руки за спиной судорожно нащупали бронзовую ручку-грифона. Пальцы скользнули по холодному клюву, по когтистым лапам — я пыталась найти опору в металле.

​— Мои... мои тапочки? — выдавила я, чувствуя, как горло пересохло так, будто я проглотила пригоршню библиотечной пыли.

​Эсмен перевел взгляд в угол комнаты, где сиротливо жались друг к другу мои пушистые розовые тапочки с ушками. Контраст между его безупречно строгим кабинетом и этой нелепостью был катастрофическим.

​Ректор медленно сократил расстояние между нами. Он шел неспешно, его тяжелые сапоги из драконьей кожи ступали совершенно бесшумно, но я ощущала вибрацию пола подошвами ног. С каждым его движением пространство вокруг меня сжималось. Когда он остановился, нас разделяло не более полуметра. Я видела, как расширяются его зрачки, поглощая радужку, и чувствовала тонкий шлейф его парфюма — морозный кедр и капля горького апельсина.

Тонкий, дребезжащий звон будильника вспорол предутреннюю тишину ровно в шесть. Я подскочила на кровати, сбрасывая одеяло, которое за ночь обвилось вокруг ног тугим коконом. Пальцы судорожно нащупали холодный металлический рычаг часов; резкое движение — и треск оборвался, оставив в ушах звенящую пустоту.

​Ступни коснулись ворсистого прикроватного коврика. Я медленно встала, ощущая каждую мышцу, затекшую от беспокойного сна. Тело казалось чужим и тяжелым. Подойдя к умывальнику, я взяла увесистый кувшин из белого фаянса и наклонила его над тазом. Струя ледяной воды с плеском ударила о дно, разлетаясь мириадами прохладных брызг. Зачерпнув воду ладонями, я прижала их к лицу.

​Вдох. Резкий выдох.

​Кожа мгновенно отозвалась покалыванием. Я выпрямилась; капли стекали по ключицам, оставляя влажные дорожки на ткани ночной сорочки. Взяв льняное полотенце, я растирала щеки, пока они не запылали. Теперь — форма.

​Облачение в академическое платье всегда напоминало священнодействие. Я продела руки в узкие рукава, чувствуя, как плотная шерстяная ткань облегает плечи. Пальцы занялись пуговицами — маленькими, обтянутыми шелком шариками, которые никак не хотели попадать в тугие петли.

​Первая — у горла. Пальцы дрожат, соскальзывают.

Вторая — чуть ниже. Ткань натягивается на груди.

Третья... и так до самого пояса.

​Затем — корсет. Я затянула шнуровку: позвоночник невольно выпрямился, а дыхание стало более поверхностным. Поверх платья лег форменный фартук — символ моего временного рабства. Я поправила воротничок перед зеркалом, пригладила волосы гребнем и глубоко вздохнула. В воздухе всё еще витал аромат лаванды от подушки, но я мысленно уже настраивалась на запах кедра и старого пергамента.

​В 6:40 я стояла на кухне общежития, зажав в одной руке медную джезву с длинной ручкой, а в другой — термометр с магической шкалой.

​Джезва опустилась на раскаленную плиту. Медь начала медленно менять оттенок под воздействием жара. Я высыпала внутрь две ложки мелко смолотых зерен — черных, лоснящихся от масел, — и залила их водой. Тонкий аромат поплыл по кухне, пока я помешивала напиток серебряной ложечкой, описывая вязкие круги.

​Вверх-вниз. По часовой стрелке.

​Когда на поверхности начала подниматься густая золотистая пена, я достала из кармана маленький флакон с эссенцией горного корня. Стекло было теплым от контакта с моим телом. Вытащив притертую пробку, я затаила дыхание и отмерила ровно одну каплю. Она упала в центр джезвы, моментально растворяясь и выпуская облачко терпкого, почти хвойного запаха.

​Термометр показал 89°C. Еще секунда... 90°C.

​Я резко сняла джезву с огня. Металл ручки слегка обжег ладонь сквозь прихватку, но я даже не поморщилась. Перелив кофе в фарфоровую чашку с тонким золотым ободком, накрыла её блюдцем, чтобы сохранить температуру.

​Коридоры Академии в этот час были пустынны и залиты серым призрачным светом. Мои каблуки выбивали четкий ритм по камню: цок-цок-цок. Поднос в руках подрагивал, фарфор едва слышно звякал о металл. Я шла, концентрируясь на равновесии и глядя, как пар от чашки завивается в причудливые спирали.

​Вот и она — дверь с грифонами.

​Я остановилась ровно в 6:59. Свободная рука поднялась, согнувшись в локте. Костяшки пальцев коснулись тяжелого дерева. Три коротких, уверенных удара.

​— Войдите, — донесся изнутри голос, от которого по позвоночнику пробежал табун мурашек.

​Я нажала на ручку плечом, балансируя подносом. Дверь открылась плавно, словно ждала меня. Ректор Эсмен сидел за столом, заваленным свитками. На нем был строгий черный сюртук, застегнутый на все пуговицы — полная противоположность ночному беспорядку.

​Подойдя ближе, я ощутила, как шаги стали мягче из-за толстого ковра. Осторожно опустила поднос на край столешницы и за блюдце придвинула чашку к нему.

​— Ваш кофе, господин ректор. Девяносто градусов. Горный корень. Без сахара.

​Эсмен не поднял глаз сразу. Он закончил писать какую-то фразу, перо скрипнуло по пергаменту в последний раз и замерло. Ректор отложил его в сторону, и я заметила на его среднем пальце след от чернил — крошечное пятнышко, которое делало этого идеального мужчину странно уязвимым.

​Он взял чашку. Длинные сильные пальцы сомкнулись вокруг фарфора. Эсмен поднес кофе к губам, вдохнул аромат и сделал глоток. Я замерла, считая удары собственного сердца. Раз... два... три...

​— На полградуса выше нужного, Вейнар, — негромко произнес он, наконец поднимая на меня ледяной взор. — Но для первого раза... сносно. Приступайте к корреспонденции. Левая стопка — счета. Правая — жалобы адептов. Постарайтесь не залить их слезами раскаяния.

​Он указал на маленький столик в углу, а я почувствовала, как внутри вместо страха начинает закипать самое настоящее, чистое упрямство. Сносно? Я полночи репетировала эту каплю корня!

​Сделав церемонный книксен так, что ткань юбки зашуршала по ногам, я направилась к рабочему месту. Игра началась.

​Крошечный секретер теперь официально считался моей территорией. Деревянная спинка стула оказалась жесткой, заставляя держать осанку идеально ровно. Перед глазами высилась гора пергаментов. Я потянулась к левой стопке. Пальцы коснулись верхнего свитка — шершавого, пахнущего сургучом.

​Хруст.

​Я аккуратно взломала печать с гербом поставщика магических кристаллов. Глаза забегали по строчкам, выискивая цифры, в то время как за спиной раздавался мерный шелест: ректор переворачивал страницы своего фолианта. Каждый раз, когда бумага в его руках шуршала, у меня по коже пробегал холодок.

​Прошло больше часа. В кабинете воцарилась та самая звенящая тишина, в которой слышно даже, как оседает пыль в солнечных лучах. Я сосредоточенно сортировала счета, откладывая их в аккуратную веерную папку. Движения стали механическими: взять свиток, развернуть, прочесть, сделать пометку карандашом, отложить.

​Внезапно тяжелые напольные часы из темного ореха в углу глухо щелкнули. Маятник, сверкающий золотом, качнулся, и раздался первый удар. Затем второй.

Лекция тянулась бесконечно. Звук мела о доску — скрип-царап — ввинчивался в сознание, заставляя меня методично вырисовывать на полях тетради сложные геометрические узоры. Когда, наконец, колокол на башне пробил окончание занятий, издав тяжелый, вибрирующий гул, я вскочила первой.

​Пальцы лихорадочно схватили учебник «Высшие алхимические связи». Переплет из толстой кожи нагрелся от моих ладоней. Я сунула его в сумку, услышав глухой стук, когда книга приземлилась на дно, и, не дожидаясь Миру, выскользнула из аудитории.

​Возвращение к кабинету ректора ощущалось как добровольное вхождение в клетку к хищнику. Я шла по длинному коридору, где солнечные лучи падали на пол косыми золотыми столбами, в которых медленно танцевали пылинки. Мои каблуки снова выстукивали ритм: тук-тук, тук-тук. С каждым шагом дыхание становилось всё более поверхностным.

​Я остановилась перед дверью. Грифон на ручке, казалось, насмешливо щурился. Поправив складку на переднике, я провела ладонями по бедрам, разглаживая невидимые неровности ткани, и постучала.

​— Входите.

​Я нажала на ручку. Металл отозвался привычным холодным сопротивлением. Дверь открылась с легким вздохом петель.

​В кабинете ничего не изменилось, но воздух казался наэлектризованным. Эсмен стоял у окна, заложив руки за спину. Его высокий силуэт четко выделялся на фоне светлого проема. Свет подчеркивал идеальную линию плеч и то, как безупречно сидел на нем сюртук.

​— Адептка Вейнар, — он не обернулся, но я кожей ощутила, что он зафиксировал мое присутствие. — Подойдите.

​Сделав пять осторожных шагов по мягкому ворсу ковра, я остановилась. Каждый мой вдох сопровождался тихим шорохом ткани сорочки под платьем. Нас разделяло не больше двух метров.

​— Да, господин ректор?

​Он медленно повернулся. В его руках был небольшой сверток из плотной серебристой бумаги, перевязанный тонкой бечевкой.

​— Мой портной прислал новые шейные платки. Их нужно разложить в гардеробной согласно градации цвета: от полночного синего до сумеречного серого. И... — он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу, заставив сердце пропустить удар. — Приведите в порядок мои перчатки. Кожа требует специального воска.

​Эсмен протянул мне сверток. Я шагнула вперед, и наши пальцы снова оказались в опасной близости. Забирая пакет, я намеренно коснулась только бумаги, ощутив её прохладную, слегка маслянистую поверхность.

​— Я всё сделаю, — прошептала я.

​Гардеробная ректора скрывалась за неприметной дверью справа от стола. Когда я вошла туда, меня окутал концентрированный аромат его парфюма — кедр, табак и магия.

​Положив сверток на низкий столик с мраморной столешницей, я подцепила бечевку. Клац — нить поддалась под моими ногтями. Я начала разворачивать бумагу, шуршащую, словно сухая листва. Внутри лежали платки. Шелк был таким нежным, что казался почти жидким, когда я пропускала его сквозь пальцы.

​Взяв первый платок — темно-синий, как ночное небо, — я аккуратно расправила его на ладони. Ткань мгновенно переняла тепло кожи. Медленно сложила его втрое, совмещая углы с математической точностью.

​Движения стали плавными, почти гипнотическими. Я открыла ящик шкафа — тот самый, роковой. Внутри царил идеальный порядок. Синий платок лег с левого края. Затем серый. Затем стальной.

​Когда я потянулась за последним, пальцы случайно задели край кожаных перчаток, лежавших в корзинке рядом. Кожа тончайшей выделки манила своей мягкостью. Я взяла одну из них: она всё еще сохраняла форму его руки. Невольно вложив в неё свои пальцы, я поняла, что они просто утонули в огромном пространстве мужской перчатки.

​В этот момент за спиной раздался сухой кашель.

​Я вздрогнула так сильно, что перчатка вылетела из рук и плавно, словно подбитая птица, опустилась на пол. Резко обернувшись, я прижала ладони к пылающим щекам. Эсмен стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку.

​— Примеряете чужую власть, Вейнар? — его голос был тихим, но в нем отчетливо слышалась насмешка. — Или просто проверяете, насколько ваши руки меньше моих?

​Он медленно оттолкнулся от косяка и шагнул в тесное пространство гардеробной. Свет из кабинета падал ему в спину, оставляя лицо в тени, но я видела блеск его глаз. Дыхание сбилось, а пальцы судорожно вцепились в край мраморного столика, ища опору в его холодной твердости.

​— Я... я просто проверяла качество кожи перед нанесением воска, как вы и просили, — выдавила я, чувствуя, как стены комнаты начинают медленно сдвигаться, оставляя нас в пугающей и манящей близости.

​Эсмен сделал ещё один шаг, и пространство гардеробной, и без того заполненное запахом дорогого сукна и мужского парфюма, стало невыносимо тесным. Его высокая фигура перекрыла единственный выход, погрузив меня в густую тень.

​— Качество кожи, — повторил он, и я услышала в интонации холодный скепсис. — И как успехи? Нашли изъяны, которые проглядел лучший мастер столицы?

​Его высокомерие подействовало как ушат ледяной воды, мгновенно вымывая остатки благоговейного трепета. Стыд сменился глухим раздражением. Я резко выпрямилась, отчего локоть с глухим стуком — бум — врезался в полку с деревянными распорками для обуви. Боль прошила руку до самых кончиков пальцев, но я лишь стиснула зубы, упрямо вскидывая подбородок.

​— Знаете, господин ректор, — я намеренно выделила его титул, делая голос максимально сухим и резким, — кожа ваших перчаток гораздо мягче, чем ваши манеры. Хотя, полагаю, это обязательное требование для должности «Ледяного Ректора» — замораживать всё живое в радиусе трех метров?

​Брови Эсмена медленно поползли вверх. В его глазах промелькнуло нечто новое — искра подлинного, почти научного любопытства. Он не привык, чтобы адептки, пойманные на месте преступления, огрызались.

​Он медленно опустил взгляд на упавшую перчатку. Тонким носком сапога едва коснулся шелковистой кожи, пододвигая изделие ближе ко мне.

​— Ваша дерзость, Вейнар, растет пропорционально вашей неуклюжести. — Он склонил голову, и свет из кабинета подчеркнул острую, хищную линию скул. — Поднимите её. И постарайтесь не снести при этом полку. Она из мореного дуба, её будет жаль.

Эсмен уже был там. Он сидел не за рабочим столом, а в глубоком кресле у камина, хотя огонь в нем не горел. В руках ректор держал тонкий лист пергамента, в который вчитывался, слегка прищурившись. Мое появление не заставило его вздрогнуть — он лишь медленно перелистнул страницу, и сухой шелест бумаги прорезал тишину.

​Я шагнула внутрь. Подошва туфель едва слышно скрипнула по паркету. Намеренно не глядя на него, я прошла к своему маленькому секретарскому столику в углу и с грохотом — возможно, чуть более громким, чем требовалось, — опустила сумку на стул.

​— Вы опоздали на сорок две секунды, Вейнар, — раздался его голос. Ровный, как гладь замерзшего озера, но с вплетенной в интонацию тонкой нитью издевки.

​— Устраняла последствия вашего эффектного ухода, — огрызнулась я, вспомнив опрокинутый на поднос стакан, и с силой потянула на себя ящик стола.

​Гладкая прохладная ручка скользнула в пальцах. Я вытянула папку с отчетами. Листы внутри лежали неаккуратно, уголки загнулись, и я принялась яростно разглаживать их ладонью, с громким шуршанием проводя ребром руки по бумаге.

​— Опрокинутый компот — веская причина для нарушения субординации. — Эсмен наконец поднял взгляд. Он встал, и я невольно залюбовалась тем, как плавно расправилась темная ткань его сюртука. — Подойдите. Покажите, что вы там «насортировали» в отчетах по кристаллам.

​Прижав папку к груди обеими руками, словно щит, я направилась к нему. Мои шаги по ковру были тяжелыми и решительными. Когда я остановилась, он не протянул руку за документами. Просто стоял, возвышаясь надо мной и заставляя задирать голову.

​Я открыла папку. Пальцы запутались в тесемках, я дернула слишком сильно — и одна из завязок с сухим треском оторвалась, сиротливо повиснув на краю. Я замерла, глядя на этот лоскуток ткани и чувствуя, как внутри всё закипает от собственной неловкости.

​— Ох, ну конечно, — прошипела я себе под нос. — Мало того, что я личный помощник, так еще и стихийное бедствие для канцелярии.

​— Дайте сюда, — Эсмен перехватил папку.

​Его длинные пальцы скользнули по моим, и кожу снова обожгло тем самым резким, покалывающим разрядом магии. Ректор начал просматривать листы, быстро сканируя взглядом колонки цифр. Я стояла так близко, что видела, как едва заметно подрагивают его темные ресницы. Внезапно он замер. Палец остановился на нижней строчке, где я утром по ошибке поставила кляксу, пытаясь её стереть.

​— Вейнар, — произнес он почти шепотом, слегка наклоняясь ко мне. — Это что? Пятно от того самого компота или новый вид магической шифровки?

​Он указал на размазанный след чернил, который после моих спасательных операций стал похож на маленькую грозовую тучу.

​— Это... творческий подход, — я скрестила руки на груди, пряча дрожь в пальцах. — Информация за этим пятном была конфиденциальной. Я решила её дополнительно защитить.

​Челюсть Эсмена напряглась — он явно сдерживал то ли гнев, то ли смех. Медленно закрыл папку. Звук хлопка бумаги о картон прозвучал коротко и хлестко.

​— Ваша находчивость граничит с безумием, — он сделал шаг навстречу, сокращая расстояние до опасного минимума. — Мне начинает казаться, что вы делаете это специально. Проверяете, когда у меня закончится терпение.

​Он протянул руку и медленно, кончиками пальцев, заправил ту самую выбившуюся после бега прядь мне за ухо. Прикосновение было невесомым, но по шее мгновенно разбежались ледяные мурашки. Дыхание перехватило. Глаза Эсмена — сейчас не отстраненно-светлые, а глубокие, как сумеречное небо — изучали мое лицо с пугающей тщательностью.

​— Знаете, господин ректор, — я заставила себя не отводить взгляд, хотя сердце колотилось где-то в горле, — в Академии говорят, что у вас вместо сердца лед. Но лед, как известно, очень хрупок. Одно неловкое движение — и он даст трещину.

​Я намеренно сделала еще один шаг, почти касаясь носками туфель его сапог.

​— Вы мне угрожаете, адептка? — голос мужчины стал еще ниже, приобретя опасную, вибрирующую окраску.

​— Предупреждаю. — Я дерзко улыбнулась, хотя ладони взмокли от волнения. — Я очень неуклюжая. А вы подпустили меня слишком близко к своему «сердцу». Посмотрите, я уже оторвала завязку у вашей папки. Что будет дальше?

​Эсмен замер. Его рука всё еще оставалась в опасной близости от моего лица. В воздухе между нами затрещало статическое электричество — мелкие голубоватые искры на мгновение вспыхнули между моей форменной мантией и его сюртуком.

​И в этот момент за дверью раздался тяжелый топот и отчаянный стук.

​— Господин ректор! Чрезвычайное происшествие в лаборатории зельеварения! — прокричал чей-то сорванный голос.

​Эсмен резко отстранился. Движение было таким быстрым, что я едва успела моргнуть, как он снова превратился в недосягаемую, идеальную ледяную статую. Ректор поправил манжеты — щелк-щелк — и, больше не глядя на меня, направился к выходу.

​— Идите на свою следующую лекцию, Вейнар, — бросил он через плечо, уже нажимая на ручку. — И молитесь богам магии, чтобы к вашему возвращению я забыл теорию про хрупкий лед. Иначе я найду способ сделать вашу отработку... поистине незабываемой.

​Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Я осталась стоять посреди кабинета, глядя на оторванную тесемку на полу. Ноги предательски подкосились, и я медленно опустилась в его кресло у камина — то самое, еще хранившее тепло мужского тела.

​— Ох, Элис, — выдохнула я, закрывая глаза. — Кажется, ты только что с разбегу прыгнула в костер, решив, что это просто куча снега.

​Кожа ректорского кресла под моими пальцами была неприлично мягкой, как шелк, но при этом обладала упругостью дорогого материала. Я сидела, буквально утопая в его глубине, и чувствовала, как чужое тепло медленно просачивается сквозь ткань форменной юбки. Ощущение было странным, почти запретным — словно я проникла не просто в кабинет, а в личное пространство ректора. Под самую его кожу.

​Ладони легли на массивные подлокотники, украшенные резьбой в виде переплетенных лоз. Я провела кончиками пальцев по изгибу дерева, осязая холодную безупречность полировки. В голове эхом пульсировал его низкий голос, а кожа на виске, где он коснулся меня, продолжала гореть едва уловимым жаром.

Коридор, ведущий к кабинету ректора, в этот раз казался бесконечным. Солнце уже клонилось к закату, и длинные багровые тени от стрельчатых окон ложились на пол, словно полосы застывшей крови. Я шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдается в коленях предательской слабостью. Сумка на плече казалась непривычно тяжелой, ремень слегка натирал кожу через тонкую ткань мантии.

​Я остановилась перед дверью. Пальцы, всё еще испачканные чернилами, потянулись к бронзовому кольцу. Металл был равнодушным и холодным. Сделав глубокий вдох и расправив плечи, я трижды постучала.

​— Войдите, — донесся из-за двери голос, лишенный той бархатистой вибрации, которая преследовала меня на лекциях. Теперь он звучал как хруст сухого льда под сапогом.

​Я нажала на ручку. Дверь открылась с коротким сухим щелчком.

​Кабинет был погружен в сумерки. Эсмен сидел за столом, освещенный лишь парой магических свечей в тяжелых подсвечниках. Их пламя почти не дрожало, отражаясь в его глазах двумя неподвижными точками. Он даже не поднял головы. Его перо — то самое, которого я сегодня касалась, — ритмично скрипело по пергаменту.

​Я прошла к своему месту, стараясь двигаться бесшумно, хоть тело и сковало напряжением. Аккуратно, чтобы не задеть ножку стола, поставила сумку на пол.

​— Вы закончили с отчетами, Вейнар? — спросил он, не прерывая письма. Его рука двигалась с пугающей точностью, выводя букву за буквой.

​— Да, господин ректор. Почти. — Я потянулась к папке, которую оставила здесь днем; пальцы коснулись шершавого картона. — Я хотела извиниться за... за утреннюю выходку. И за те слова о хрупком льде.

​Я попыталась улыбнуться, надеясь на ответную искру или хотя бы язвительное замечание, которое продолжило бы нашу игру. Но Эсмен внезапно замер. Перо застыло в воздухе, и тяжелая капля чернил сорвалась вниз, бесславно разбиваясь о бумагу.

​Он медленно отложил ручку. Она легла на ониксовую подставку с тихим, но каким-то окончательным звуком. Ректор поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни любопытства, ни азарта. Только глухая, бесконечная дистанция.

​— Вейнар, — начал он, и от его тона у меня внутри всё заледенело. — Боюсь, вы неправильно истолковали мою снисходительность. Ваша дерзость была забавной ровно до того момента, пока она не начала мешать работе.

​Он медленно встал, опершись ладонями о столешницу. Его длинные бледные пальцы слегка побелели в костяшках.

​— Вы — адептка. Студентка с плохой дисциплиной и сомнительным чувством юмора, — он сделал паузу, и каждое слово падало на меня, как тяжелый камень. — А я — ректор этой Академии. Если вы вообразили, что наши... пикировки означают нечто большее, то вы глубоко заблуждаетесь. Меня не привлекают студентки. Вы для меня — лишь обучающийся материал, за которым нужно присматривать, чтобы он не разнес учебное крыло.

​Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Кончики пальцев онемели. Горло сдавило невидимым обручем, а в груди что-то мелко и болезненно надломилось — совсем как картонная тесемка на папке.

​— Я... я понимаю, — выдавила я. Голос звучал чужим, плоским и жалким.

​Я опустила взгляд на свои руки. Из-за этих чернильных пятен они казались мне сейчас невероятно грязными. Вся моя утренняя смелость, все мысли об «искре» вдруг показались верхом глупости. Я чувствовала себя маленькой девочкой, которая нацепила мамины бусы и вообразила себя королевой.

​— Хорошо, что вы понимаете, — Эсмен снова сел. Придвинув к себе чистый лист бумаги, он добавил: — Допишите реестр и можете быть свободны. И, Вейнар...

​Я замерла, уже собираясь сесть. Пальцы до боли скомкали край форменного передника.

​— Больше никакого кофе. Я буду заказывать его у секретаря из приемной. Ваша «температурная точность» мне больше не требуется.

​Я кивнула, не поднимая глаз. Мои движения стали механическими. Опустившись на жесткий стул, я открыла реестр. Перо в руке казалось неповоротливым бревном, но я заставила себя писать, старательно выводя каждую цифру и концентрируясь только на трении металла о пергамент.

​В кабинете воцарилась тишина. Но теперь она не искрила электричеством и тайными смыслами. Это была обычная, давящая тишина, в которой два чужих человека выполняют скучную работу.

​Чувства внутри меня не исчезли. Они просто покрылись коркой льда — настоящего льда, который не трескается от неосторожных слов. Я физически ощущала, как влюбленность, эта розовая дымка, застилавшая глаза весь день, безвозвратно рассеивается, оставляя после себя лишь трезвую, злую решимость.

​«Студентки его не привлекают?» — подумала я, и перо с силой прочертило жирную линию. — «Что ж, господин ректор. Значит, этот месяц мы проведем в идеальной, стерильной тишине. Вы хотели помощника? Вы получите машину для обработки документов».

​Я перевернула страницу. Звук бумаги прозвучал сухо и резко. Больше никаких взглядов, никаких случайных касаний. Где-то в глубине души, под слоем унижения, начало зреть нечто иное — холодная гордость девушки, которую только что незаслуженно выставили дурой.

​Игра не закончилась. Она просто сменила правила. И теперь я не собиралась проигрывать.

​Я опустила голову еще ниже, так что кончики волос почти коснулись влажных чернил. Пальцы сжимали ручку с такой силой, что костяшки превратились в острые мраморные бугорки. Каждый штрих пера теперь был актом самоотречения. Металл методично царапал плотную поверхность. Из-под него выходила идеально ровная линия цифр — без клякс, без дрожи, без единого намека на ту Элис, которая еще десять минут назад пыталась заигрывать с «ледником». Я обмакивала перо в чернильницу выверенным движением, едва касаясь дна, набирая порцию ровно на три слова.

​Прошло полчаса. В кабинете не было слышно ничего, кроме нашего дыхания и шелеста страниц. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, изучающий, возможно, даже слегка удивленный этой внезапной переменой. Но я не дала ему удовольствия заглянуть мне в глаза.

Изумрудный шелк платья, которое я только что достала из шкафа, был прохладным и текучим. Словно вода лесного ручья, ткань скользнула по моей ладони, лаская кожу и пробуждая ту самую дерзость, которую Эсмен так старательно пытался вытравить своей вежливостью.

​Я скинула с плеч серую академическую мантию. Она бесформенной кучей опала на пол, и я с наслаждением наступила на неё каблуком, чувствуя, как под подошвой сминается символ моей покорности.

​— Помоги со шнуровкой, — бросила я Мире, переступая через подол своего изумрудного безумия.

​Я просунула руки в узкие проймы. Ткань коснулась груди, талии, бедер, облегая тело, как вторая кожа. Мира зашла со спины. Я слышала её сосредоточенное дыхание и чувствовала, как проворные пальцы стягивают тонкие шелковые шнуры.

​С каждым перекрестием корсаж всё сильнее сжимал ребра, заставляя дышать глубже. Осанка выправилась сама собой. Я больше не была помощницей, согнутой над реестрами; я становилась вызовом. Когда Мира завязала финальный узел, его концы щекотно мазнули меня по пояснице.

​Подойдя к туалетному столику, я потянулась к флакону с духами — тяжелому граненому стеклу, внутри которого плескалась золотистая жидкость. Короткое нажатие на помпу, и облако аромата окутало меня: терпкий мускус, дикий мед и капля горькой полыни.

​— Слишком вызывающе? — спросила я, разглядывая свое отражение.

​— В самый раз, чтобы спровоцировать инфаркт у всего преподавательского состава, — усмехнулась Мира, подкрашивая губы.

​Я взяла тюбик помады цвета «кровавый гранат». Осторожно, затаив дыхание, провела по контуру. Кремовая текстура легла идеально. Сжав губы, чтобы распределить цвет, я посмотрела в зеркало: оттуда на меня взглянула незнакомка с глазами, полными опасного блеска.

​Мы вышли из комнаты. Мои туфли на шпильках выбивали по коридору общежития совсем другой ритм — не робкое цоканье, а хищный, уверенный шаг. Каменные стены, привыкшие к шепоту послушных адептов, теперь слушали наш звонкий смех.

​Когда мы миновали арку главных ворот, ночной воздух ворвался в легкие, принося запах озона и цветущей магнолии. Я расправила плечи, наслаждаясь тем, как холодный ветер лижет открытую спину.

​— Значит, в «Пьяный Пегас»? — Мира подхватила меня под локоть. — Там сегодня состязание боевых магов на выносливость. Будет шумно.

​— Именно то, что нужно, — я поправила сумку на плече, и металлическая цепочка звякнула о браслет на запястье. — Хочу, чтобы завтра утром ректор Эсмен, разбирая свою корреспонденцию, услышал, как его идеальная помощница танцевала на столе в окружении лучших парней курса.

​Таверна встретила нас ударом жара, музыки и гомона. Тяжелая дубовая дверь поддалась с протяжным скрипом, и мы с головой погрузились в атмосферу абсолютного хаоса. В воздухе летали магические искры — кто-то из старшекурсников упражнялся в иллюзиях, пуская над головами танцующих маленьких огненных драконов.

​Я протиснулась к барной стойке. Ладонь легла на отполированное дерево, сохранившее липкие следы от кружек.

​— Два «Дыхания Грифона»! — крикнула я бармену, перекрывая гул барабанов и лютни.

​Здоровяк с обожженной щекой понимающе кивнул. Он схватил два тяжелых бокала, которые тут же наполнились ярко-оранжевой жидкостью. Сверху эффектно полыхнуло синее пламя. Стекло обожгло пальцы. Подняв бокал, я посмотрела сквозь огонь на Миру.

​— За лед, который скоро превратится в лужу! — провозгласила я и сделала большой глоток.

​Напиток обжег горло, расцветая в желудке настоящим пожаром. Я почувствовала, как остатки обиды окончательно сгорают, уступая место безумному, искрящемуся веселью. Музыка сменилась на быструю, ритмичную дробь. Я со стуком опустила пустой бокал на стойку.

​— Идем! — схватив Миру за руку, я потянула её в самый центр толпы.

​Мои движения были резкими, порывистыми. Я вскинула руки, чувствуя, как шелк скользит по телу, закрыла глаза и отдалась ритму. В этот момент мне было плевать на реестры, на холодный взгляд ректора и на то, что «студентки его не интересуют».

​Грохот музыки достиг апогея, превращаясь в плотную вибрацию, прошивающую насквозь — от кончиков пальцев до самого позвоночника. Я закинула голову назад, позволяя влажным от пота прядям липнуть к шее. Вокруг мелькали лица и тени, смыкались и размыкались круги танцующих. Кто-то выкрикивал моё имя, кто-то пытался приобнять за талию, но я ускользала, как ртуть.

​Моя рука взметнулась вверх, и в этот момент чьи-то сильные пальцы перехватили моё запястье. Лукас. Старшекурсник с боевого факультета — высокий, с вечной дерзкой ухмылкой и запахом жженого пороха, который всегда сопровождал стихийников.

​— Вейнар, ты сегодня просто стихийное бедствие! — прокричал он мне прямо в ухо, обдавая жаром.

​Я не отстранилась. Напротив, шагнула ближе, позволяя ладони Лукаса лечь на мою открытую спину. Его кожа была горячей, грубой, совершенно не похожей на тот аристократический холод, с которым я столкнулась утром. Я громко, вызывающе рассмеялась, надеясь, что это безумие навсегда выжжет из моей памяти образ безупречно застегнутого сюртука ректора.

​Я была живой, я была свободной. А где-то там, в своей высокой башне, среди пыльных свитков и тишины, сидел человек, думавший, что может контролировать мир. Он еще не знал, что его идеальный порядок только что столкнулся с моим идеальным хаосом.

​Утро наступило не просто внезапно — оно обрушилось на меня весом целой горы.

​06:00.

​Будильник на тумбочке звякнул лишь раз, прежде чем я накрыла его подушкой с такой силой, что внутри жалобно хрустнули перья. Нащупав край одеяла, я с трудом заставила себя сесть. Голова отозвалась тупой, пульсирующей болью прямо за глазами — расплата за два «Дыхания Грифона».

​Ковер под ступнями показался колючим и враждебным. Добежав до умывальника, я схватила тяжелый фаянсовый кувшин. Ледяная вода с плеском наполнила таз. Я зачерпнула пригоршню и плеснула в лицо, мгновенно смывая остатки сна. Нащупав кусок едкого, отрезвляющего лимонного мыла, терла кожу до тех пор, пока она не начала скрипеть.

Золотистый песок в часах на столе ректора осыпался с едва слышным сухим шепотом. Я методично заносила данные в реестр, когда тень Эсмена внезапно перекрыла свет лампы. Моё перо на мгновение зависло над бумагой, но я не подняла головы, заставляя себя закончить аккуратный хвостик буквы «д».

​— Отложите документы, адептка Вейнар, — раздался его голос. В нем не было привычной ледяной монотонности; в интонации проскользнуло нечто новое, напоминающее вибрирующую струну перед боем. — Инвентаризация подождет.

​Я медленно, миллиметр за миллиметром, положила ручку на ониксовую подставку. Металл коснулся камня с сухим, окончательным звуком.

​— У меня по расписанию лекция по «Теории магических потоков» через пятнадцать минут, господин ректор, — ответила я, глядя на свои сцепленные в замок пальцы. Кожа на костяшках была бледной от напряжения.

​— Профессор Арно уже уведомлен о вашем отсутствии. Сегодня вы едете со мной в город.

​Моё сердце совершило болезненный кувырок и замерло где-то в районе горла. В город? С ним? В закрытом экипаже, один на один, за пределами защитных чар Академии, где статус «ректор-студентка» всегда казался незыблемой стеной?

​— Зачем? — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела призвать на помощь свою маску безразличия.

​Эсмен подошел к вешалке и снял свой тяжелый дорожный плащ из черного кашемира. Ткань глухо зашуршала, расправляясь в его руках.

​— Предстоит встреча с городским советом и поставщиками редких ингредиентов. Мне нужен секретарь, который умеет молчать и быстро записывать, — он на мгновение задержал на мне взгляд, и в глубине его зрачков мелькнуло странное, почти хищное любопытство. — И который не боится испачкать руки в походных условиях. Идите за плащом. Жду у главного входа через пять минут.

​Я шла к выходу, чувствуя, как сумка с блокнотом тяжело бьет меня по бедру в такт шагам, и каждый удар отдавался тревогой в животе. Возле массивных ворот Академии уже ждал экипаж — угольно-черный, с гербом в виде серебряного грифона на дверце. Лакированное дерево блестело на солнце так ярко, что резало глаза.

​Эсмен уже стоял там, проверяя кожаную упряжь лошадей. Его длинные пальцы, теперь облаченные в плотные перчатки для верховой езды, уверенно скользили по ремням. Услышав мои шаги, он обернулся и молча открыл дверцу.

​Я сделала шаг на подножку. Дерево слегка прогнулось под моим весом. Рука Эсмена на мгновение оказалась рядом, готовая поддержать, но я намеренно вцепилась в кожаную петлю внутри салона, избегая любого контакта.

​Внутри экипажа пахло старой кожей, дорогим табаком и его неизменным кедром. Я опустилась на сиденье, чувствуя, как мягкая набивка обволакивает тело. Эсмен сел напротив. Дверца захлопнулась с тяжелым, герметичным стуком. Весь остальной мир с его лекциями, Мирой и шумом столовой внезапно перестал существовать.

​Колеса заскрипели, экипаж качнулся, и мы тронулись.

​Пространство между нами было крошечным. Его колени находились всего в нескольких дюймах от моих. Я видела каждую складку на его брюках, каждую пылинку, танцующую в луче света, пробивающемся сквозь занавеску.

​Я потянулась к сумке. Щелчок тугой металлической застежки показался в тишине оглушительным. Достала блокнот, переплетенный в грубую серую кожу, и приготовила деревянный стилос.

​— Мы еще не приехали, Вейнар, — негромко произнес он. Его голос в замкнутом пространстве экипажа стал ниже, приобретая опасную бархатистость. — Можете отдохнуть от своей роли «идеальной тени».

​Я подняла глаза. Он сидел, откинувшись на спинку, его руки спокойно лежали на подлокотниках. Несмотря на расслабленную позу, в нем чувствовалось напряжение взведенного арбалета.

​— Я не в роли, господин ректор, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от близости его присутствия. — Я просто выполняю ваши распоряжения.

​— Неужели? — он слегка наклонился вперед. Расстояние между нами сократилось до предела. Я почувствовала, как полынь моего парфюма вступает в схватку с его кедровым шлейфом. — А мне казалось, вы ведете со мной тихую войну. И, признаться, ваше вчерашнее выступление в таверне было куда более... искренним.

​Я сжала стилос так сильно, что графит внутри едва не хрустнул. Откуда он знает детали? Неужели он видел?

​— В таверне я была адепткой вне учебного времени, — отрезала я, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Здесь я — ваш помощник. Что именно мы будем обсуждать на встрече?

​Эсмен усмехнулся. Это была не холодная усмешка, а скорее выражение признательности достойному противнику. Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо пергамент. Бумага была плотной и хрусткой.

​— Мы будем обсуждать ложь, Вейнар. Городской совет пытается скрыть недостачу лунного камня. Ваша задача — следить за их мимикой и записывать каждое слово, которое покажется вам неискренним. Сможете?

​Он протянул мне пергамент. Я потянулась, чтобы взять его, и в этот момент колесо экипажа угодило в глубокую выбоину. Карету подбросило. Меня бросило вперед, прямо на него. Мои ладони уперлись в его грудь — сквозь плотную ткань я почувствовала жар его тела и ровный, сильный ритм сердца.

​Его руки мгновенно обхватили мои локти, стабилизируя меня. Холод черной кожи перчаток и обжигающее тепло под ними. Время в экипаже замерло. Мы застыли в этом странном, интимном полуобъятии. Я видела отражение своего испуга в его глазах, которые сейчас казались не ледяными, а расплавленным серебром.

​— Осторожнее, — прошептал он. Его дыхание почти коснулось моих губ. — Я бы не хотел, чтобы мой лучший аналитик лжи разбился еще до начала переговоров.

​Я резко оттолкнулась, возвращаясь на свое место. Моё дыхание было рваным, а сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Судорожно схватив пергамент, я почувствовала, как дрожат пальцы.

​Интрига? Безусловно. Но за этим интересом скрывалась нарастающая тревога. Мы были в пути всего десять минут, а я уже понимала: за стенами Академии этот человек был в сто раз опаснее. И то, что он взял меня с собой, не было милостью. Это была новая, еще более сложная партия, в которой я рисковала проиграть не просто свою гордость, а нечто гораздо большее.

Тяжелые створки Ратуши захлопнулись за нашими спинами с глухим, окончательным гулом, который еще несколько секунд вибрировал в подошвах моих сапог. Холодный городской воздух после спертой атмосферы зала заседаний казался почти колючим. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как легкие наполняются ароматом сырого камня и печного дыма.

​Эсмен остановился на верхней ступени лестницы. Его правая рука медленно скользнула в карман жилета, извлекая оттуда серебряные карманные часы. Крышка откинулась с сухим металлическим щелчком. Он замер на мгновение, глядя на мерный бег стрелок. Я стояла на полшага позади, наблюдая, как солнечный луч дробится на граненом стекле циферблата. Тиканье механизма в этой внезапной тишине казалось оглушительным.

​— У нас есть еще полтора часа до того, как портал Академии закроется на вечерний прием, — произнес он, не оборачиваясь.

​Часы с негромким стуком вернулись в карман. Эсмен медленно повернул голову ко мне, и на его губах едва заметно расцвела та самая усмешка — острая, как грань магического кристалла.

​— Я намерен зайти в несколько лавок. Мне нужно подобрать стабилизаторы для лабораторных весов. А вам, адептка Вейнар, я бы советовал воспользоваться случаем и прикупить себе что-нибудь... — он сделал паузу, его взгляд скользнул по моей потрепанной сумке, — более подобающее статусу моего личного секретаря. Другой возможности выбраться в город в этом семестре у вас точно не будет.

​Я почувствовала, как брови непроизвольно поползли вверх.

​— Но как же лекции, господин ректор? Профессор Арно очень трепетно относится к посещаемости.

​Эсмен издал короткий звук, отдаленно напоминающий смешок, и начал спускаться по ступеням. Его шаги были уверенными, каблуки сапог четко отстукивали ритм по серому граниту.

​— Считайте это внеплановой практикой по изучению человеческих пороков на примере городского совета, — он на ходу поправил манжету, и я заметила, как блеснула запонка в виде змеи, кусающей себя за хвост. — К тому же, не каждый день адептам выпадает сомнительная честь прогуливать уроки в компании ректора. Пойдемте.

​Мы свернули на Ювелирную улицу. Здесь тишина Ратушной площади сменилась пестрым гомоном. Двери беспрестанно открывались и закрывались, оглашая улицу многоголосым перезвоном — у каждой лавки был свой, неповторимый голос колокольчика.

​Эсмен шел впереди, рассекая толпу, словно ледокол. Прохожие инстинктивно расступались, чувствуя исходящую от него властную ауру. Я едва поспевала за ним. Внутри меня боролись два чувства: жгучее любопытство и нарастающая тревога. Мы были в городе. Без охраны. Без свидетелей из Академии. Только он, я и бесконечные ряды соблазнительных витрин.

​Мы остановились перед лавкой «Алхимия и Тонкие Материи». Над дверью висел тяжелый медный котелок, который лениво покачивался на ветру, издавая протяжный скрип.

​Эсмен толкнул дверь. В нос тут же ударил густой, дурманящий запах сушеной лаванды, серы и старой кожи.

​— Ждите здесь или осматривайтесь, — бросил он, направляясь к прилавку, за которым скрывался низенький старик в безразмерном чепце.

​Я осталась стоять у входа. Мой взгляд упал на стеклянную витрину в углу. Там, на подушечке из черного бархата, лежали перья для письма. Но не обычные, а выточенные из горного хрусталя и опала. Я подошла ближе, коснувшись прохладного стекла пальцами.

​Одно из перьев — из дымчатого кварца — сияло внутренним светом. Я представила, как оно ложится в руку, как его тяжесть придает уверенности моим записям в тех самых бесконечных реестрах.

​— Нравится? — голос Эсмена раздался прямо над моим ухом.

​Я вздрогнула так сильно, что едва не ударилась лбом о витрину. Он стоял сзади, держа в руках небольшой сверток, перевязанный грубой бечевкой. Сквозь плотную ткань моей мантии я чувствовала жар, исходящий от его плаща.

​— Это... просто перо. Красивое, — я попыталась отойти, но он не сдвинулся с места, блокируя мне путь.

​— Это перо с накопителем маны, Вейнар. Оно не дает руке уставать, даже если вы решите переписать всю библиотеку Академии за одну ночь, — он кивнул лавочнику. — Достаньте его. Адептка хочет примерить его к руке.

​Старик суетливо открыл витрину, провернув ключ с сухим щелчком. Он извлек перо и благоговейно протянул его мне.

​Я взяла его. Камень мгновенно нагрелся от моего тепла, хотя порезанный утром палец слегка саднило от его приятной тяжести. Перо было идеально сбалансировано. Я сделала воображаемый росчерк в воздухе, и за кончиком потянулся едва заметный серебристый след, который тут же растаял.

​— Берите, — коротко приказал Эсмен. — Запишем в счет ваших... будущих сверхурочных.

​— Я не могу, это дорого, — я попыталась вернуть вещицу на прилавок, но его ладонь, обтянутая черной кожей перчатки, легла поверх моей.

​Холод кожи и жар его силы. Моё дыхание перехватило.

​— Я не привык повторять дважды, Элис, — произнес он, впервые назвав меня по имени за весь этот длинный день.

​Его пальцы чуть сильнее сжали мою кисть, прежде чем он отстранился. Я стояла, сжимая в руке хрустальное сокровище, и чувствовала, как по позвоночнику пробегает холодная волна. Это не была просто покупка. Это был еще один невидимый узел, который он завязывал на моей шее.

​— Идемте, — он снова стал официально-холодным. — Нам нужно успеть купить вам тетради. Те, что вы используете сейчас, оскорбляют мой эстетический вкус своими кляксами.

​Я молча последовала за ним, пряча покупку в сумку. Мои шаги стали тяжелее, а сердце билось в такт его удаляющимся шагам. Город за окнами лавки уже окрашивался в багряные тона заката, и я понимала: сегодня назад вернется совсем не та адептка, которая выезжала из ворот Академии утром. Мы оба изменились. И этот хрустальный осколок в моей сумке был тому безмолвным доказательством.

​Я вышла из лавки вслед за ним, чувствуя, как перо словно прибавило сумке веса. Каждый мой шаг отзывался тихим постукиванием камня о дно, напоминая о том, что теперь я должна ректору еще больше. Вечерний город преображался: магические фонари вдоль мостовой вспыхивали один за другим, разливая вокруг мягкий, лимонный свет.

Софа оказалась инструментом пыток, а не мебелью. Жаккардовая ткань, такая красивая на вид, на деле ощущалась как наждачная бумага, а жесткий валик под головой упорно отказывался принимать форму подушки. Каждый раз, когда я переворачивалась, пружины внутри издавали натужный, издевательский стон: хрусть-скрип.

​Через два часа бесплодных попыток уснуть я поняла, что окончательно замерзла. Ночной воздух в отеле был пропитан сыростью, и даже академическая мантия не спасала от ледяного сквозняка, ползущего по полу. Мой взгляд, вопреки здравому смыслу, раз за разом возвращался к приоткрытой двери спальни. Оттуда веяло теплом и едва уловимым ароматом кедра, который теперь ассоциировался у меня с безопасностью.

​Я встала. Мои босые ступни коснулись холодного ворса ковра. Медленно, затаив дыхание, я двинулась к полоске света, льющейся из спальни.

Я переступила порог, стараясь не задеть массивную дубовую раму. Половица под ногой предательски молчала — спасибо толстому ворсу прикроватного коврика.

Огромная кровать с балдахином занимала почти всё пространство. Одеяло, тяжелое и пушистое, выглядело как самое желанное сокровище в мире.

Моё сознание, затуманенное усталостью и холодом, подкинуло оправдание: «Там места хватит на троих, он даже не заметит». Я осторожно, стараясь не создавать лишних колебаний матраса, опустилась на самый край.

​Матрас мягко прогнулся под моим весом. У-у-ух. Я замерла, вцепившись пальцами в простыню. Сердце колотилось о ребра так сильно, что мне казалось — его стук заполнил всю комнату.

​Лунный свет пробивался сквозь щель в тяжелых портьерах, разрезая комнату серебристым клинком. Он падал прямо на лицо спящего Эсмена.

​Без очков, без привычной ледяной маски и туго затянутого галстука, он казался... другим. Его волосы, обычно безупречно уложенные, теперь беспорядочно рассыпались по подушке. Длинные ресницы отбрасывали тени на высокие скулы, а вечно сжатые в тонкую линию губы были расслаблены.

​Вдох. Выдох.

​Его дыхание было размеренным и глубоким. Я поймала себя на том, что рассматриваю линию его челюсти, освещенную луной, и в моей голове всплыла мысль: «Красивый. По-настоящему, опасно красивый».

​И в этот момент осознание реальности ударило меня под дых. Я. Сижу. В. Постели. Ректора.

​«Элис, ты окончательно сбрендила», — пронеслось в голове. Паника, холодная и липкая, мгновенно вытеснила остатки сна.

​Я начала медленно отползать назад. Мои движения были крошечными, как у улитки.

​Я приподняла колено, стараясь, чтобы ткань моей сорочки не зашуршала о простыни.​Перенесла вес на руки, чувствуя под ладонями мягкость дорогого хлопка.​Ещё один дюйм... ещё один...

​Я уже почти достигла края, готовая коснуться пола и пулей вылететь обратно на свою колючую софу, как вдруг тишину разрезал низкий, чуть хриплый от сна голос:

​— Если вы сейчас уйдете, Вейнар, завтрашний день начнется для вас с десяти реестров сверхурочных заданий. По старой классификации. Вручную.

​Я замерла, как пойманный на месте преступления воришка. Моё тело окаменело в нелепой позе: одна нога уже почти на полу, вторая всё еще на кровати.

​Эсмен даже не открыл глаз. Он лежал всё так же неподвижно, но в уголке его губ промелькнуло нечто, подозрительно похожее на торжествующую усмешку.

​— Это... это шантаж, — пробурчала я, чувствуя, как жар приливает к лицу. — Я просто... проверяла, не дует ли из окна.

​— И как? Не дует? — он едва заметно повернул голову в мою сторону, всё еще не размыкая век. — Ложитесь спать. И перестаньте изображать из себя привидение. Моё предложение в силе: сверхурочные задания ждут дезертиров.

​Я поняла, что проиграла. Сдаваться и переписывать пыльные архивы вручную хотелось меньше всего на свете.

​Я резко, с явным раздражением, плюхнулась обратно на матрас. Пружины недовольно взвизгнули. Я схватила край одеяла, натянула его до самого подбородка и с размаху отвернулась к нему спиной, свернувшись калачиком.

​— Ненавижу вас, — шепнула я в подушку.

​— Сосредоточьтесь на сне, адептка. Ненависть — слишком энергозатратное чувство для двух часов ночи, — парировал он.

​Я лежала, чувствуя, как мои щеки горят так сильно, что могли бы осветить всю комнату без всякой магии. Моя спина ощущала тепло, исходящее от него, и это было самым невыносимым и самым приятным ощущением за всю мою жизнь. Постепенно, вопреки стыду и бешеному ритму сердца, тяжелое одеяло и мерное дыхание за моей спиной сделали свое дело. Мои веки потяжелели, и я провалилась в сон, всё еще чувствуя себя самой большой дурой в этой Академии.

​На столе в гостиной мерно тикали его часы, отсчитывая минуты до утра, которое обещало быть... крайне неловким.

Я лежала, не смея шелохнуться, вжимаясь лицом в край подушки. Шелковистая поверхность наволочки холодила мою пылающую щеку, но это мало помогало — казалось, я сама превратилась в один большой сгусток жара. Каждый миллиметр моей спины, отделенный от Эсмена лишь тонкой тканью ночной сорочки и слоем одеяла, отчетливо чувствовал его присутствие.

​В голове, словно заезженная пластинка, начали прокручиваться кадры завтрашнего утра. Я видела лицо Миры — её прищуренные глаза, ехидную улыбку и то, как она будет медленно размешивать сахар в чашке, ожидая подробностей.

​— «Элис, ты провела ночь в его постели?» — прозвучал в моих мыслях её воображаемый голос, сочащийся ядом и восторгом одновременно. — «В постели человека, который "не интересуется студентками"? Рассказывай всё. Каждую секунду. Начиная с того момента, как ты переступила порог его комнаты».

​Я непроизвольно сжала пальцами край тяжелого пухового одеяла. Наполнитель внутри мягко и беззвучно смялся под моими пальцами. Разговор с подругой обещал быть не просто долгим — это будет настоящий инквизиторский допрос. Мне придется объяснять всё: и треснувшую ось экипажа, и капающую с потолка грязную воду, и мой собственный внезапный приступ лунатизма.

Я неслась по коридорам жилого корпуса так, словно за мной гналась стая голодных мантикор. Мои туфли выбивали по отполированным каменным плитам неровный, панический ритм: цок-цок-шорк-цок. Дыхание с хрипом вырывалось из легких, обжигая горло, но я не сбавляла шаг.

​Мимо проплывали удивленные лица первокурсников, спешащих на завтрак, мелькали гобелены с изображением великих магов прошлого, но я видела перед собой только одну цель — спасительную дверь с медной табличкой «314».

​Добежав до нашей комнаты, я затормозила так резко, что подошвы скользнули по камню. Мои пальцы, всё ещё подрагивающие после поездки, вцепились в холодную латунную ручку.

​Клик. Скрип.

​Я ввалилась внутрь, захлопнула за собой дверь и привалилась к ней спиной, судорожно втягивая воздух. Замок за моей спиной издал тихий, ободряющий щелк, отрезая меня от внешнего мира.

​В комнате пахло лавандовым мылом, свежей выпечкой из столовой и жженым сахаром. Мира сидела на своей кровати, скрестив ноги, и методично водила пилочкой по ногтям.

​Вжих-вжих. Услышав грохот моего появления, она замерла. Пилочка зависла в воздухе. Её взгляд, острый, как скальпель анатома, начал медленно сканировать мою фигуру снизу вверх.

​Я физически чувствовала, как её глаза цепляются за каждую деталь моего жалкого вида, выстраивая в голове неопровержимую цепочку доказательств.

​Улика первая: Мантия. Обычно выглаженная до хруста форма сейчас выглядела так, будто её пожевала и выплюнула виверна. Подол был в серой дорожной пыли, а на левом плече отчетливо виднелась глубокая складка — след от того, как я вжималась в жесткую обивку кареты (и в теплое плечо ректора). ​Улика вторая: Волосы. Моя идеальная прическа, которую я собирала вчера утром, превратилась в гнездо. Несколько шпилек безнадежно потерялись в недрах отельной подушки, и теперь каштановые пряди хаотично торчали во все стороны. ​Улика третья, самая страшная: Запах. Стоило мне сделать шаг от двери, как шлейф аромата потянулся за мной. Морозный кедр, ноты дорогого мужского мыла и озон. Мой собственный запах полыни был уничтожен, стерт, поглощен его аурой.

​Мира медленно опустила пилочку на тумбочку. Инструмент коснулся дерева с тихим, зловещим стуком.

​— Элис Вейнар, — её голос был обманчиво тихим, паточным. — Ты не ночевала в своей кровати. Твоя постель заправлена.

​— Я могу всё объяснить, — мой голос дал петуха, сорвавшись на жалкий писк. Я вцепилась обеими руками в ремень своей сумки, словно это был спасательный круг. Кожа ремешка скрипнула под влажными ладонями.

​Мира грациозно сползла с кровати. Её мягкие тапочки бесшумно ступали по ковру. Она подошла ко мне вплотную и демонстративно принюхалась.

​— Боги милосердные, — она театрально округлила глаза и прижала ладонь к груди. — От тебя разит Эсменом так, будто ты приняла ванну в его флаконе с парфюмом. Или... — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — в его постели.

​— Ось сломалась! — выпалила я, чувствуя, как щеки вспыхивают до корней волос. Кровь стучала в висках набатом. — Экипаж наехал на кочку, ось лопнула. Мы вернулись в город, в отель. А там в моей комнате прорвало трубу! Прямо над кроватью! Вода капала: кап-кап-кап!

​Я замахала руками, иллюстрируя капающую воду. Сумка, висевшая на плече, опасно качнулась.

​— И конечно же, — Мира скрестила руки на груди, её губы растянулись в торжествующей улыбке Чеширского кота, — единственный свободный номер был у него. И, судя по твоей помятости, спала ты не на коврике у двери.

​Я застонала, пряча горящее лицо в ладонях.

​— Я пыталась спать на софе! Она была колючей! Мне было холодно! Я просто... перелегла на край кровати. Я думала, он не заметит.

​— «Не заметит», — фыркнула подруга. — Эсмен чувствует, если муха на другом конце замка чихнула.

​В отчаянии я всплеснула руками, забыв про сумку. Замок-молния, видимо, разошелся, пока я бежала. Сумка накренилась, и её содержимое с глухим шумом вывалилось прямо на мой рабочий стол.

​Бум! Шурх...

​Пергаменты, запасные перья, огрызок яблока, баночка с чернилами... и оно.

​Тяжелый сверток из грубой бумаги ударился о столешницу. Бечевка, которой он был перевязан, не выдержала удара и лопнула. Бумага развернулась с сухим шелестом, открывая миру хрустальное перо.

​Камень поймал утренний луч солнца из окна и вспыхнул изнутри магическим, ослепительным светом. Дзинь-тинь-тинь — перо перекатилось по дереву и замерло у самого края, упершись в чернильницу.

​В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как за окном ветер шевелит листья плюща.

​Мира медленно перевела взгляд с хрустального сокровища, стоимость которого равнялась годовому бюджету хорошей семьи, на мое пунцовое лицо. Её челюсть слегка отвисла.

​— Вода с потолка, говоришь? — прошептала она, подходя к столу. Она благоговейно протянула руку, но не решилась коснуться пера. — Элис... ректор Академии, «ледяной кубик» Эсмен, подарил тебе артефактное перо высшего класса?

​Я обреченно опустилась на свой стул. Дерево подо мной жалобно скрипнуло. Я прикрыла глаза, чувствуя, как пульсирует жилка на шее.

​— Он сказал, что это в счет будущих сверхурочных, — пробормотала я, обхватив голову руками. — Мира... я, кажется, влипла. Окончательно и бесповоротно.

​Мира пододвинула стул и села напротив меня. Её глаза сияли неподдельным азартом.

​— Подруга, — она наклонилась ко мне, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Ты не влипла. Ты только что открыла дверь в сокровищницу дракона. А теперь рассказывай. Во всех подробностях. Как он дышит во сне?

Мира замерла, её пальцы, всё еще сжимавшие пилочку, мелко дрогнули. Она перевела взгляд с переливающегося хрусталя на мои губы, которые я кусала до белизны. В тишине комнаты было слышно лишь мерное тиканье настенных часов, украшенных фигурками танцующих нимф, — тик-так, тик-так.

Эсмен отошел от окна, и тень от его высокой фигуры вновь легла на мой стол, перечеркивая солнечные блики. Он протянул руку — пальцы в неизменной черной перчатке замерли в паре сантиметров от бордового блокнота.

​— Ваша выдержка сегодня заслуживает похвалы, Вейнар. Но мне нужно знать, насколько стабилен ваш магический почерк в условиях... повышенной сложности, — он сделал паузу, и уголок его губ едва заметно дернулся. — В Восточном крыле библиотеки, в секторе «Забытых истин», образовался затор. Книги по стихийным девиациям решили, что им тесно на полках, и устроили небольшой мятеж.

​Я почувствовала, как внутри всё похолодело. Сектор «Забытых истин» был легендарным местом, где книги не просто стояли на полках, а жили своей, зачастую весьма скверной жизнью.

​— Ваша задача: рассортировать их согласно каталогу, — он выудил из стопки на столе тяжелый латунный ключ с бородкой в виде сплетающихся змей. — И составить опись с помощью вашего нового инструмента. Если к вечеру я не получу отчет, в котором не будет ни одной кляксы... что ж, вернемся к разговору о сверхурочных в архивах.

​Он положил ключ на ладонь. Клац. Холодный металл коснулся моей кожи, передавая легкий импульс его магии.

​Я шла к библиотеке, чувствуя, как ключ в моем кармане мерно бьет по бедру: тук-тук, тук-тук.

​Двери библиотеки были огромными, из мореного дуба, украшенными резьбой, изображающей совиные крылья. Я вставила ключ в скважину. Скрип-поворот, щелк. Механизм сработал со вздохом, словно здание нехотя впускало меня в свои недра.

​Внутри пахло старой бумагой, сушеной кожей и ванилью — классический аромат магических знаний. Но в секторе «Забытых истин» к этому примешивался запах озона и... подпаленной шерсти.

Я перешагнула через порог, и мои каблуки цокнули по мраморному полу. Цок. Эхо улетело под высокие своды, где в полумраке колыхались призрачные светильники.

На полу в беспорядке валялись книги. Некоторые из них вяло шевелили обложками, словно плавниками, другие — в кожаных переплетах с шипами — воинственно топорщились. Один особенно толстый том в чешуйчатой обложке пытался загрызть ножку стремянки.

Я глубоко вздохнула. «Ну, Эсмен, — подумала я, — ты действительно хочешь меня проверить».

​Я достала хрустальное перо. В этом сумрачном лесу книжных полок оно засияло ровным, лазурным светом, работая не только как ручка, но и как фонарь.

​Я подошла к ближайшей «беглянке» — тонкой книге в малиновом бархате. Стоило мне протянуть руку, как книга издала звук, похожий на возмущенное «Пфф!» и попыталась отлететь в сторону.

​— А ну стоять! — прикрикнула я, делая резкий выпад.

​Мои пальцы сомкнулись на переплете. Книга была теплой и вибрировала. Я с силой прижала её к груди, чувствуя, как сердце бьется о жесткую обложку.

Я взобралась на первую ступеньку стремянки. Скрип. Старое дерево жалобно отозвалось на мой вес.

Я открыла блокнот на колене, удерживая книгу локтем. Перо коснулось бумаги. Шурх. «Том 4. Теория спонтанного возгорания в закрытых пространствах», — вывела я идеальным каллиграфическим почерком.

В этот момент с верхней полки на меня спикировал «Справочник по призыву малых бесов». Тяжелый фолиант с медными углами метил точно мне в голову.

​Я инстинктивно пригнулась, и книга с грохотом врезалась в полку позади меня. Ба-бах! Облако вековой пыли взметнулось в воздух, заставляя меня зайтись в кашле.

​— Кха-кха! — я замахала рукой, пытаясь разогнать серую взвесь.

​Пыль начала оседать, но вместо пола я увидела... пустоту. От удара тяжелого справочника одна из панелей стены за полками отошла в сторону. За ней открылся узкий, темный проход, от которого тянуло холодом и странным, пряным ароматом восточных благовоний.

​Моё хрустальное перо внезапно вспыхнуло ярко-фиолетовым цветом — признак того, что рядом находится мощный источник древней магии.

​— О нет... — прошептала я, поправляя съехавший галстук. — Элис, просто задвинь панель и иди дальше писать список. Эсмен убьет тебя, если ты влезешь в тайные ходы.

​Но любопытство, этот вечный враг адептов, уже взяло меня за горло.

​Я осторожно поставила ногу на край потайного порога. Плита под сапогом была подозрительно гладкой. Я сделала шаг вперед. Раз. Мои пальцы коснулись шершавой стены прохода. Два. Перо в моей руке запульсировало, указывая путь вглубь.

​В этот момент за моей спиной раздался громкий хлопок. Панель вернулась на место, отрезая путь назад.

​Я осталась в полной темноте, если не считать фиолетового сияния пера. Сердце ушло в пятки. Я повернулась к стене и начала лихорадочно шарить по ней руками в поисках рычага. Шкряб-шкряб — мои ногти царапали камень, но стена была монолитной.

​— Замечательно, — вслух сказала я, и мой голос дрогнул. — Сортировка книг прошла успешно. Кажется, теперь Эсмену придется искать не только отчет, но и своего секретаря в недрах библиотеки.

​Я развернулась к темноте прохода. Перо осветило узкую лестницу, уходящую круто вниз. Делать было нечего. Я покрепче сжала хрусталь и начала спуск. Топ... топ... топ... Каждая ступенька отзывалась гулким эхом, и где-то внизу, в самой глубине, я услышала тихий, вкрадчивый шепот, который явно не принадлежал книгам.

Лестница уходила вниз, закручиваясь крутой спиралью, словно раковина гигантского ископаемого моллюска. Я спускалась, прижимаясь плечом к влажной стене. Камень под моими пальцами был холодным и скользким, покрытым тонким слоем налета, который пах сыростью и очень старым колдовством.

​Топ... шорк... топ.

​Мои сапоги то и дело проскальзывали по стертым ступеням. Каждый раз, когда это случалось, сердце испуганной птицей подлетало к самому горлу, а хрустальное перо в моей руке вспыхивало тревожным алым светом.

Вечер в нашей комнате пах мятой и подгоревшими тостами. Я сидела на кровати, подтянув колени к подбородку, и наблюдала, как Мира, задыхаясь от хохота, катается по своему одеялу. Её смех, похожий на рассыпающийся бисер, заполнял каждый уголок комнаты.

​— Он... он... — Мира попыталась вдохнуть, её лицо стало пунцовым. — Ты ударила ректора Эсмена магическим током? В самую спину? Элис, ты мой герой!

​Она резко села, вытирая выступившие слезы тыльной стороной ладони.

​— И что, его волосы действительно стояли дыбом? — она снова хихикнула, подражая пальцами разлетающимся искрам. — Наш «Ледяной Лорд» превратился в испуганного одуванчика?

​Я обреченно вздохнула и покрутила в пальцах хрустальное перо. Оно отозвалось коротким, виноватым мерцанием.

— Это не смешно, Мира. Я думала, он меня испепелит на месте. Или, что еще хуже, заставит переписывать налоговые декларации за последние триста лет.

​Мира внезапно перестала смеяться. Её взгляд стал серьезным, почти колючим. Она спрыгнула с кровати и подошла ко мне, заставив меня поднять голову.

Она бесцеремонно взяла меня за подбородок, поворачивая моё лицо к свету магической лампы.

Я почувствовала укол раздражения, смешанный со стыдом.

Лампа на столе зашипела, и фитиль, питаемый маной, вспыхнул чуть ярче, выхватывая тени под моими глазами.

​— Знаешь, что я тебе скажу, подруга? — Мира отпустила мой подбородок и скрестила руки на груди. — Где та Элис, которая в прошлом году подсыпала чихательный порошок в мантию декана? Где та дерзкая девчонка, которая могла выскочить в окно во время проверки, просто чтобы доказать, что левитация работает?

​Я открыла рот, чтобы возразить, но она не дала мне вставить ни слова.

​— Как только ты начала помогать Эсмену, твоя храбрость куда-то испарилась. Ты стала... тихой. Осторожной. Ты боишься его взгляда больше, чем проклятия старой ведьмы. Тебе не хватает дерзости, Элис. Ты превращаешься в его тень, а тени, как известно, не умеют сиять сами по себе.

​Её слова ударили больнее, чем любой разряд тока. Я посмотрела на свое перо. Оно казалось тусклым. Мира была права? Я действительно потеряла себя в холодных коридорах ректората?

​Следующее утро началось не с колокола, а с резкого звука горна, который донесся со стороны тренировочной площадки. Мы с Мирой, наспех натянув тренировочные мантии, выбежали во двор. Воздух был прохладным, пахнущим росой и свежескошенной травой.

​На середине площадки, сложив руки на груди, стоял мужчина. Он не был похож на других учителей Академии. Вместо чинной мантии на нем был кожаный жилет поверх серой рубахи с закатанными рукавами, открывающими мощные предплечья, исписанные татуировками-рунами. Его волосы, темные и коротко стриженные, казались взъерошенными самим ветром.

​— Это... это кто? — прошептала я, поправляя пояс.

​Мира не ответила. Я обернулась и увидела, что моя подруга буквально застыла. Её рот был слегка приоткрыт, а глаза расширились так, будто она увидела само воплощение древнего бога.

​— Магистр Каспер Торн, — раздался шепот в толпе адептов. — Новый учитель боевой магии. Говорят, он в одиночку разогнал банду лесных троллей на границе.

​Торн сделал шаг вперед. Его движения были хищными, плавными. Он не шел — он патрулировал территорию.

​— Слушайте сюда, книжные черви! — его голос, низкий и хриплый, разнесся над площадью, как раскат грома. — С сегодняшнего дня ваши уютные лекции по теории заканчиваются. Если вы не научитесь ставить щит быстрее, чем я моргаю, вы не проживете и десяти секунд в настоящем бою.

Он внезапно вскинул руку, и с его пальцев сорвался крошечный огненный шар. Вш-ш-ух! Снаряд пролетел в дюймах от уха одного из старшекурсников и врезался в тренировочную мишень, разнеся её в щепки. Ба-бах!

Осколки дерева разлетелись во все стороны, и один из них упал прямо к ногам Миры.

Она медленно подняла щепку, и я увидела, как её пальцы дрожат. Но не от страха. На её щеках расцвел лихорадочный румянец.

​— Элис... — выдохнула она, не сводя глаз с Каспера Торна. — Кажется, я только что поняла, зачем мне нужна боевая магия. И зачем мне нужно... побольше дерзости.

​Торн обвел нас взглядом своих янтарных глаз, и когда его взор на секунду задержался на нас, Мира едва не лишилась чувств. Она схватила меня за локоть так сильно, что её ногти впились в ткань моей мантии.

​— Ну что, адепты, — Торн хищно улыбнулся, обнажая ровные белые зубы. — Кто из вас первым рискнет показать мне свою «храбрость»?

​Я посмотрела на Миру, которая была готова выпрыгнуть из мантии от восторга, а потом — в сторону окон ректората. Там, за темным стеклом, я на мгновение увидела знакомый силуэт. Эсмен стоял у окна, наблюдая за нами.

​«Дерзость и храбрость, говоришь?» — подумала я, выпрямляя спину и чувствуя, как хрустальное перо в моем кармане внезапно стало очень горячим.

​Приключение только начиналось, и на этот раз искры обещали превратиться в настоящий пожар.

Мира стояла рядом со мной, тяжело и часто дыша, словно она только что пробежала марафон через Запретный лес. Её ладонь, всё еще сжимавшая мой локоть, стала влажной от волнения. Она подалась вперед, и я видела, как расширились её зрачки, когда магистр Торн медленно снял кожаный жилет, бросив его на траву. Жилет приземлился с тяжелым, глухим хлопком, подняв крошечное облако пыли.

​— Элис, ты видела эти руны? — прошептала она, и её голос дрогнул, сорвавшись на придыхание. — Те, что на левом предплечье... Это же знаки высшего призыва пламени. Боги, он же ходячая катастрофа.

​Магистр Каспер Торн обвел строй адептов взглядом, в котором читалось неприкрытое веселье пополам с презрением к нашей академической чопорности. Он остановился прямо перед нами. Его сапоги, подбитые медью, выбивали на утоптанной земле площадки четкий, властный ритм: топ, топ, топ.

​— Ты, — он ткнул коротким, мозолистым пальцем в сторону Миры. — Как тебя зовут, рыжая?

Столовая Академии гудела, как растревоженный улей. Звон столовых приборов о керамические тарелки — дзынь, клац, стук — смешивался с многоголосым гулом сотен адептов. Запах густого грибного супа с тимьяном и свежевыпеченных булочек с корицей обволакивал нас теплым облаком, но Мира, кажется, не замечала ничего вокруг.

​Она сидела напротив меня, машинально ковыряя ложкой в своей тарелке. Металл жалобно скрежетал по дну: вжих-вжих.

​— Элис, — она внезапно замерла, и её глаза, обычно ясные и озорные, подернулись дымкой глубокой задумчивости. — А ты заметила, что произошло там, на поле? В тот самый момент, когда Торн наклонился ко мне, чтобы проверить мой «хрупкий» щит?

​Я осторожно откусила кусок хлеба. Корочка хрустнула — крак, — рассыпаясь крошками по моей салфетке.

​— Я заметила, что ты едва не упала в обморок от восторга, Росс, — ответила я, стараясь придать голосу максимум скептицизма. — И что твой щит был похож на рваную простыню.

​— Да нет же! — Мира подалась вперед, едва не опрокинув стакан с ягодным морсом. Жидкость внутри опасно качнулась, окрашивая стенки в рубиновый цвет. — Я про ректора. Ты видела его лицо, когда Торн коснулся моего плеча? Или когда он стоял слишком близко к тебе, нашептывая что-то про твоё перо?

​Я замерла с ложкой в руке. Грибной суп, густой и горячий, медленно стекал обратно в тарелку. Плюх.

​— И что с его лицом? — я подняла бровь. — У него всегда такое лицо, будто он только что съел лимон, засахаренный в ледяной крошке.

​— Элис, ты безнадежна! — Мира всплеснула руками, и её серебряный браслет на запястье мелодично звякнул: тинь-линь. — Это была ревность! Настоящая, концентрированная, магическая ревность. Воздух вокруг него не просто похолодал — он застыл! Я видела, как иней начал покрывать ближайшую скамейку. Он смотрел на Торна так, будто прикидывал, какое именно проклятие заставит его язык присохнуть к нёбу.

​Я почувствовала, как по моей шее медленно ползет жар, совершенно не связанный с температурой супа.

​— Тебе показалось, Мира, — я решительно опустила ложку. — Этого просто не может быть. Эсмен — это скала. Монолит. У него вместо сердца — магический кристалл, настроенный на порядок и дисциплину. Чтобы он ревновал своего секретаря к старому другу по Легиону? Это звучит как сюжет третьесортного романа, который адептки читают под одеялом.

​— Романы пишутся с натуры! — Мира дерзко вздернула подбородок. — Он собственник, Элис. Ты его помощница, его «секретное оружие» с хрустальным пером. И когда этот наглый, харизматичный, пахнущий костром Каспер Торн начал кружить вокруг нас... наш Ледяной Лорд выставил шипы.

​Я непроизвольно потянулась к сумке, висящей на спинке стула. Внутри, под слоями ткани, хрустальное перо вдруг коротко отозвалось — едва уловимым, вибрирующим импульсом. Бзз-т. Оно словно подтверждало слова подруги.

​— Это просто старая дружба, — я упрямо покачала головкой. — Они соперничают, как мальчишки. Торн его подначивает, Эсмен злится. Это мужские игры, Мира. Не ищи романтику там, где есть только пыль дорог и воспоминания о болотах с орками.

​Мира прищурилась, медленно поднося стакан к губам.

​— Хорошо, — прошептала она, сделав глоток. — Допустим. Но почему тогда он не позвал Торна в кабинет сразу? Почему стоял у окна и наблюдал за каждым шагом адептки Вейнар? И почему, когда мы проходили мимо них в галерее, он так резко оборвал смех и поправил галстук, едва заметив край твоей мантии?

​Я вспомнила тот момент в галерее. Действительно, Эсмен мгновенно «застегнулся» на все пуговицы, как только мы вошли в поле его зрения. Его взгляд на секунду зацепился за мой воротник, скользнул к губам и тут же вернулся к Торну, став на несколько градусов холоднее.

​— Это... этическая норма, — я пыталась найти логичное объяснение. — Ректор не должен выглядеть расхлябанным перед студентами.

​— Ну-ну, — Мира хитро улыбнулась, обнажая ямочки на щеках. — Утешай себя этим. А я видела, как Торн на него посмотрел. Он ведь всё понял! Он специально дразнил его, подходя к тебе ближе. Каспер — боевой маг, Элис. Он чует чужие эмоции, как ищейка чует след.

Я резко встала, отодвигая стул. Ножки пронзительно заскрипели по камню: и-и-ик!

Поднос в моих руках дрогнул, и пустая тарелка съехала в сторону.

Внутри меня бушевал странный коктейль из смущения и... чего-то еще, похожего на предвкушение.

​— Хватит сплетен, — отрезала я. — У меня еще гора документов на подпись. И если я опоздаю хоть на минуту, никакой «ревнивый лед» не спасет меня от выговора.

​Мира лишь тихо хихикнула мне вдогонку, возвращаясь к своему супу. А я шла по коридору, и каждое касание хрустального пера к моему бедру через ткань сумки казалось мне ожогом.

​«Этого не может быть», — повторяла я про себя, как заклинание. — «Он просто беспокоится о дисциплине. Он просто...»

​Но в глубине души я уже знала: завтрашняя тренировка по боевой магии будет очень, очень жаркой. И дело было вовсе не в огненных шарах Каспера Торна.

Я вошла в приемную ректора именно в тот момент, когда огромные напольные часы с маятником в виде золотого дракона пробили три часа. Бам-м... бам-м... бам-м. Гулкий звук разнесся под высокими сводами, заставляя хрустальные подвески на люстре тихонько зазвенеть: тинь-тинь.

​В кабинете было подозрительно тихо. Я осторожно толкнула тяжелую дубовую дверь. Она подалась с едва слышным вздохом, обнажая привычную картину: высокие стеллажи с книгами, запах старой кожи, морозного воздуха и... неожиданно — терпкого аромата крепкого кофе.

​Эсмен сидел за столом, но он не писал. Он держал в руках тонкую фарфоровую чашку, такую прозрачную, что сквозь неё угадывались контуры его пальцев в неизменной черной перчатке. Увидев меня, он не шелохнулся, лишь его взгляд — холодный и пронзительный — замер на моем лице.

Будильник, зачарованный голосом ворчливого домового, прохрипел: «Вставай, горе луковое, рассвет проспишь!» ровно в пять пятнадцать. Я подскочила на кровати, едва не выронив хрустальное перо из-под подушки.

​Рядом послышался энергичный шорох. Мира уже не просто бодрствовала — она была во всеоружии.

Подруга стояла перед зеркалом, нанося на скулы едва заметный блеск, который при свете солнца должен был имитировать «благородное сияние после битвы». Клац-клац — закрывались баночки с притирками.

Она втиснулась в те самые узкие брюки из кожи горного козла. Материал жалобно скрипнул — и-и-ик, — плотно облегая её фигуру. Сверху она набросила укороченный колет, расшитый золотой нитью.

Я же выбрала простоту: плотные серые штаны, высокие сапоги на шнуровке и простую белую рубаху. Я затягивала шнурки на запястьях, чувствуя, как кожаный шнур впивается в кожу. Вжик, вжик.

​— Элис, ну посмотри на себя! — Мира обернулась, взмахнув копной рыжих волос, которые она заплела в сложную, нарочито небрежную косу. — Ты идешь к самому суровому мужчине королевства, а выглядишь так, будто собралась полоть грядки с мандрагорой!

​— Я иду тренироваться, Мира, — отрезала я, пряча хрустальное перо в специальный кожаный чехол на поясе. Перо внутри довольно звякнуло о пряжку. — А Торн ценит практичность.

​Мы выскользнули из жилого корпуса, когда Академия еще видела свои последние сны. Предрассветный туман, густой и белый, как парное молоко, стелился по земле, скрывая щиколотки.

​Шлеп, шлеп, шлеп. Наши шаги по росистой траве звучали глухо.

​Когда мы приблизились к тренировочному полю, сквозь пелену тумана проступил силуэт. Торн уже был там. Он стоял посреди площадки, обнаженный по пояс, несмотря на утреннюю изморозь. Его спина, покрытая сеткой старых шрамов и пульсирующими синим светом татуировками, была похожа на рельефную карту неизведанных земель.

​Он медленно вращал в руках тяжелый тренировочный меч. Вшух... вшух... вшух... Рассекаемый воздух свистел, словно раненая птица.

​— Матерь магии... — выдохнула Мира, и я почувствовала, как её пальцы мертвой хваткой вцепились в мой локоть. — Посмотри на эти... дельтовидные мышцы. Элис, я забыла, как дышать.

​— Дыши, Росс, иначе ты упадешь в обморок раньше, чем он поздоровается, — прошипела я, поправляя пояс.

​Торн резко остановился, вонзив меч в землю. Металл вошел в почву с сочным звуком: чпок. Он обернулся, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его янтарные глаза сверкнули, заметив нас.

​— Вейнар. Росс, — его голос, хриплый и низкий, казалось, провибрировал у меня прямо в костях. — Приятно видеть, что девичья привычка опаздывать не коснулась этого утра. Но я заказывал одну адептку, а не дуэт для танцев.

​Мира сделала шаг вперед, выпятив грудь так, что пуговицы на её колете жалобно натянулись.

— Магистр Торн, я сочла, что адептке Вейнар понадобится партнер для отработки парных щитов. Самоотверженность — это добродетель, не так ли?

​Торн усмехнулся, обнажая зубы. Он медленно подошел к нам, и от него исходил такой жар, что туман вокруг него начал таять.

— Самоотверженность, значит? Ну что ж, Росс, раз ты так рвешься в бой...

​Он не договорил. Его взгляд вдруг переместился куда-то за наши спины, к балкону главной башни, который нависал над полем.

​Мы с Мирой одновременно обернулись.

​Там, в тени каменных горгулий, стояла высокая, неподвижная фигура. Эсмен. Он был в своем неизменном черном сюртуке, застегнутом до самого горла. В утренних сумерках стекла его очков поблескивали, как два маленьких злых зеркала. В его руке была зажата чашка, от которой шел пар, но он не пил. Он просто смотрел.

​— Кажется, у нас сегодня полный аншлаг, — Торн весело захохотал, закидывая меч на плечо. — Ректор решил лично проконтролировать сохранность своего «хрустального имущества». Эй, Эс! Кофе не остыл?

​Эсмен не шелохнулся. Он лишь медленно поднял чашку, словно салютуя, и этот жест был полон такого ледяного высокомерия, что у меня по коже побежали мурашки.

​— Начинайте, магистр Торн, — донесся до нас его голос, усиленный заклинанием шепота так, что казалось, он стоит прямо за плечом. — Я здесь лишь для того, чтобы убедиться, что Академия не лишится секретаря из-за вашего... энтузиазма.

​Торн повернулся к нам, и в его глазах заплясали чертенята.

— Ну что, девочки? Покажем нашему зрителю, на что способны «хрупкие адептки»? Вейнар, доставай свой хрусталь. Сейчас мы будем учить тебя бить так, чтобы лед трескался даже в самом холодном сердце.

​Мира восторженно пискнула, а я, чувствуя на своей спине обжигающий взгляд ректора, медленно потянула перо из чехла. Оно вспыхнуло ярко-фиолетовым, почувствовав вызов. Шоу начиналось.

Воздух на поле был таким густым от влаги, что каждое движение казалось плаванием в невидимом сиропе. Солнце, едва показавшее свой розовый бок из-за горизонта, превратило капли росы на траве в тысячи крошечных линз, слепящих глаза.

​Мира, стоявшая чуть впереди, приняла позу, которую явно подсмотрела в атласе «Героические девы прошлого»: спина выгнута, подбородок задран, рука картинно покоится на эфесе учебной рапиры.

​Каспер Торн не стал тратить время на светские беседы. Он сделал стремительный шаг вперед, и его босые ступни глухо шлепнули по влажной земле: шлеп-шлеп.

Он крутанул меч над головой. Тяжелая сталь загудела, разрезая туман: вж-ж-жух-вж-ж-жух.

Клинок сверкнул, отразив первый луч солнца, и на секунду ослепил меня.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Но взгляд Эсмена, тяжелый, как гранитная плита, давил мне в затылок, не давая позорно отступить.

​— Итак, — Торн остановился в двух шагах от нас. — Правило первое: враг не будет ждать, пока вы поправите прическу или выберете удачный ракурс. Вейнар, защищайся!

Розовый свет от пера был настолько ярким и неуместным, что на мгновение мне показалось, будто я держу в руке не грозный артефакт, а перезрелую сахарную вату. Свет был теплым, пульсирующим и... совершенно не боевым.

​— Вейнар, это что — тактика психологической атаки через умиление? — выкрикнул Торн, и его хохот эхом отразился от стен академии. — Ты решила закидать ректора лепестками роз?

​Эсмен не смеялся. Его руки, воздетые к потемневшему небу, замерли. Ледяные иглы, сорвавшиеся с его пальцев, замедлили свой бег, зависнув в воздухе, словно драгоценные камни на невидимых нитях.

В следующую секунду он обрушил их на меня. Это не был удар — это был настоящий Арктический вихрь. Снежная крупа забивала глаза, ветер выл, как стая голодных волков: у-у-у-у-у.

Под моими ногами затрещал лед, сковывая сапоги и превращая траву в острые стеклянные лезвия. Хрусть-дзынь.

Мое хрустальное перо, вместо того чтобы выставить жесткий щит, вдруг выпустило мягкую, пушистую волну розового тумана.

​— Нет! Только не это! — простонала я.

​Туман столкнулся с ледяным вихрем. Звук был странный — не грохот, а мягкий ф-ф-ф-ух, словно кто-то вытряхнул огромную перину. Снежинки Эсмена, попадая в мое розовое облако, внезапно превращались... в крошечные зефирки. Белые, сладкие комочки посыпались на обледеневшую землю: тук-тук-тук.

​Мира, стоявшая в обнимку с Торном (в целях безопасности, конечно), не выдержала и громко прыснула.

— Элис, это самая сладкая битва в истории Академии!

​Эсмен, кажется, на секунду потерял дар речи. Его идеальные брови взметнулись вверх, а в глазах промелькнуло нечто, подозрительно похожее на растерянность. Но он тут же взял себя в руки.

​— Избыток эмоций, Вейнар, ведет к искажению магического контура, — процедил он, делая шаг ко мне сквозь гору зефира. — Вы слишком... взволнованы.

​Он вскинул руку, и из его ладони вырвался длинный ледяной хлыст. Он свистнул в воздухе — вж-жик! — и обвился вокруг моего запястья, которым я сжимала перо. Холод был обжигающим.

​— Мой ход, — тихо сказал он.

​Я дернулась, пытаясь высвободиться, но мои сапоги скользнули по слою сладких «снарядов».

— А-а-ай! — я потеряла равновесие.

​Мир перевернулся. Небо, башни, хохочущий Торн и застывшая Мира промелькнули перед глазами. Я приготовилась к жесткому удару об обледеневшую землю, но вместо этого почувствовала нечто совсем иное.

​Чьи-то сильные руки подхватили меня за талию, не давая упасть. Я уткнулась носом в накрахмаленную сорочку, от которой пахло морозным утром и чернилами.

Тепло его тела сквозь тонкую ткань было таким контрастным по сравнению с ледяным ветром вокруг.

Одна его рука всё еще сжимала мое запястье с пером, а вторая надежно удерживала меня. Я слышала, как часто бьется его сердце — гораздо быстрее, чем подобает «Ледяному Лорду».

Гул ветра мгновенно стих. Наступила звенящая тишина, в которой был слышен только хруст снега под нашими ногами.

​Я медленно подняла голову. Очки Эсмена чуть съехали, и я впервые увидела его глаза так близко — они были не холодными, а цвета глубокого озерного льда в солнечный день.

​— Вы коснулись земли коленом, Вейнар, — прошептал он. Его дыхание коснулось моих губ. — Технически, вы не устояли.

​Я посмотрела вниз. Действительно, в попытке не упасть, я задела землю одним коленом. Розовое сияние пера начало медленно угасать, оставляя после себя лишь уютное тепло.

​— Это было нечестно, — выдохнула я, чувствуя, как краснею до корней волос. — Вы использовали... физический захват!

​— В бою все средства хороши, — Эсмен медленно отпустил меня, но его ладонь еще секунду задержалась на моем локте. Он выпрямился, возвращая себе маску безупречного спокойствия. — Итак. Договор есть договор.

​Торн подошел к нам, похлопывая в ладоши.

— Ну что, Эс, поздравляю с победой! Кажется, у тебя уже есть планы на вечер бала. Адептка Вейнар, не расстраивайтесь. По крайней мере, вы теперь знаете, что ваше перо очень любит сладости.

​Мира подбежала ко мне, её глаза сияли.

— Элис! Это было... это было феерично! Ты видела, как он тебя поймал? Это же... это же просто как в тех легендах о рыцарях!

​Эсмен поправил очки и посмотрел на меня сверху вниз.

— Бал через две недели, Вейнар. Позаботьтесь о том, чтобы ваше платье не было розовым. Мои нервы не выдержат повторения сегодняшнего «шоу». И да... заберите это.

​Он указал на гору зефира у наших ног.

​— Жду вас в кабинете через час. С отчетом о... магических аномалиях настроения.

​Он развернулся и пошел к академии. Его плащ развевался на ветру, и я готова была поклясться, что видела, как он незаметно для всех... улыбнулся.

​— Ну что, подруга, — Мира толкнула меня в бок. — Кажется, твое наказание только что превратилось в самое завидное свидание семестра. Пойдем, нам нужно срочно обсудить фасон платья.

​Я смотрела в спину уходящему ректору, сжимая в руке хрустальное перо. Оно снова стало фиолетовым, но на самом кончике всё еще теплилась крошечная, едва заметная розовая искра.

​«Спутница на балу», — пронеслось у меня в голове. — «Ну держись, Ледяной Лорд. Ты еще не знаешь, на что способна дерзкая секретарша в правильном платье».

Путь от тренировочного поля до жилого корпуса обычно занимал пять минут, но сегодня он растянулся на целую вечность. Стоило нам с Мирой пересечь порог главного холла, как гул голосов внезапно стих, сменившись пронзительным, колючим шепотом.

​Шу-шу-шу... — доносилось из каждой ниши, из-за каждой мраморной колонны.

​— Ого, — Мира покрепче перехватила свою сумку. — Кажется, новости в этой Академии распространяются быстрее, чем проклятие поноса в столовой.

​У центральной лестницы, преграждая нам путь, стояла группа из пяти девушек. В центре, как ядовитая лилия в пруду, возвышалась Кэтрин фон Штерн — старшекурсница с факультета ментальных манипуляций. Её волосы были уложены в такую сложную прическу, что казалось, на её голове возвели миниатюрную крепость, а на груди блестел серебряный значок в форме... снежинки.

Тишина в кабинете ректора была почти осязаемой. Она не была пустой — она была наполнена тихим скрип-скрипом пера Эсмена, мерным тиканьем часов-дракона и едва слышным шипением догорающей магической свечи. Фитиль утопал в расплавленном воске, который лениво стекал по серебряному подсвечнику, застывая причудливыми каплями. Кап... кап.

​Я старалась сосредоточиться на отчетах, но взгляд то и дело соскальзывал к Эсмену. В свете свечи его профиль казался высеченным из темного камня, а на бледной коже виска играли тени от его очков.

​— Вейнар, — раздался его голос, не отрывая взгляда от свитка. — Если вы продолжите так пристально изучать мою переносицу, я начну подозревать, что на ней проросли те самые «плотоядные кувшинки», о которых ваша подруга так настойчиво расспрашивала садовника.

​Я густо покраснела и уткнулась в бумаги.

— Я просто... проверяла, не заснули ли вы с открытыми глазами, господин ректор. Столько работы — это вредно для... цвета лица.

​Эсмен наконец поднял голову. Он медленно снял очки и потер переносицу — жест, который выдавал его крайнюю усталость.

— Идите спать, Элис. Завтрашний день обещает быть... насыщенным. Особенно в оранжерее.

​Я быстро собрала свои вещи, стараясь не выронить перо. Хрусталь в моей руке был уютно-теплым.

— Доброй ночи, Эсмен.

​— Доброй ночи, — ответил он почти шепотом, и в этом звуке мне послышалось что-то, чего не было в официальных контрактах.

​Утро следующего дня пахло не росой, а предчувствием катастрофы. Мира разбудила меня ни свет ни заря, её глаза горели фанатичным блеском.

​— Сегодня, Элис! «Синий Гром» обрушится на «Снежинок»! — провозгласила она, натягивая перчатки для работы с ядовитыми растениями.

​Мы прокрались к оранжерее, когда туман еще цеплялся за стекла купола, превращая их в матовые щиты. Внутри было жарко и влажно. Лианы, похожие на спящих змей, свисали с потолка, а мох под ногами пружинил, издавая влажный звук: чавк-чавк.

Мира подкралась к центральному распределителю живительной влаги — кованой чаше в виде головы тритона.

Она достала огромную флягу с тем самым сиропом. Жидкость была густой, тягучей и имела цвет грозового неба, смешанного с чернилами каракатицы. Буль-буль-буль — сироп исчез в недрах магического водопровода.

— Флюксус Адгезиво! — прошептала Мира, касаясь тритона кончиками пальцев. Медь слабо засветилась синим. — Теперь система сработает только тогда, когда в радиусе двух метров появится кто-то с аурой «высокомерного менталиста».

​Мы спрятались за огромными листьями «папоротника-шептуна». Вскоре послышался стук каблуков по кафелю: цок, цок, цок. В оранжерею вплыла Кэтрин в окружении своих верных приспешниц. На ней было белоснежное платье с кружевным воротником, которое сияло в утреннем свете.

​— Представляете, — манерно тянула Кэтрин, помахивая своим веером, — Вейнар вчера выглядела так, будто её пожевал горный тролль. И этот её хрустальный огрызок...

​Она остановилась прямо под головой медного тритона.

Тритон внезапно открыл рот. Раздался странный звук, похожий на икоту гиганта: Хык!

В следующую секунду мощная струя ярко-синего, липкого и невероятно пахучего сиропа обрушилась точно на голову Кэтрин. Пш-ш-шик!

— А-А-А-А-Х! — Кэтрин издала звук, который начался как визг сирены и закончился бульканьем.

​Сироп стекал по её лицу, превращая идеальную прическу в синий комок шерсти, заливал кружевной воротник и превращал белоснежный подол в грязную тряпку цвета черничного пирога. Веер из совы мгновенно слипся, став похожим на дохлую курицу.

​— Мои волосы! — закричала Кэтрин, пытаясь стереть липкую жижу с глаз, но только размазала её еще сильнее. — Они синие! И пахнут... старым вареньем?!

​Мира рядом со мной беззвучно забилась в конвульсиях от смеха, прижимая ладонь к ром.

​— Ой, смотрите! — выкрикнула одна из «Снежинок», отшатываясь. — Кэтрин, на тебя летят пчелы-сладкоежки!

​Действительно, на запах сиропа из глубины оранжереи начали слетаться крошечные, золотистые магические пчелы. Они не кусались, но обожали сахар. Через секунду Кэтрин была окружена гудящим облаком, которое пыталось «попробовать» её новое платье. Ж-ж-ж-ж-ж-ж.

​— Какое... интересное ботаническое явление, — раздался холодный, спокойный голос от входа.

​Мы с Мирой замерли. В дверях оранжереи стоял Эсмен. Он был безупречен в своем черном костюме, а в руках держал папку с документами. Его взгляд медленно переместился с воющего «синего привидения» на кусты папоротника, где прятались мы.

​Кэтрин, увидев его, попыталась прикрыться останками веера.

— Господин ректор! Это нападение! Это Вейнар! Она... она...

​Эсмен подошел ближе, брезгливо обходя лужу сиропа. Он поправил очки и внимательно осмотрел Кэтрин.

— Адептка фон Штерн, я вижу лишь крайне неудачный выбор парфюма и полное отсутствие навыков уклонения от... садовых аномалий. Полагаю, вам стоит немедленно отправиться в душевые. И, — он сделал паузу, — я бы не советовал использовать магию очистки, этот сироп вступает в реакцию с маной. Только мыло. Много мыла.

​Кэтрин, рыдая и гудя вместе с пчелами, выбежала из оранжереи. Её свита бросилась следом.

​Когда топот затих, Эсмен повернулся к нашему укрытию.

— Можете выходить, «кулинары». Шоу окончено.

​Мира осторожно высунула голову, её лицо всё еще было пунцовым от сдерживаемого смеха.

— Мы просто... изучали флору, господин ректор.

​— Изучали? — Эсмен подошел к нам. Он посмотрел на меня, и в глубине его глаз я увидела то самое опасное веселье. — Вейнар, я предупреждал, что синий вам идет. Но я не думал, что вы решите перекрасить в него половину факультета.

​Он наклонился к моему уху, так что я почувствовала запах его чая с бергамотом.

— Десять баллов вашей подруге за оригинальность. И два часа отработок вам двоим — нужно отмыть тритона. Он выглядит... сконфуженным.

Лунный свет просачивался сквозь узкое окно нашей комнаты, рисуя на полу длинные, ломаные тени. Настольные часы в виде совы тихо ухнули, перевернув костяную табличку: 11 дней до бала.

​Я сидела за столом, пытаясь расшифровать древний свиток по «Этикету магических поклонов», когда тишину комнаты прорезал странный звук. Это не было храпом Миры и не было шорохом ветра.

​Тр-р-р... цок... тр-р-р.

​Звук шел со стороны кровати Миры. Я обернулась и почувствовала, как волосы на затылке зашевелились. Над подушкой подруги, прямо в воздухе, зависло крошечное существо. Оно переливалось ядовито-изумрудным светом, а его надкрылья вибрировали с такой частотой, что воздух вокруг него подернулся дымкой.

​— Сонный жук-инкуб, — выдохнула я, и моё сердце пропустило удар. — Проклятье Кэтрин!

​Я бросилась к подруге. Мира лежала пугающе неподвижно. Её лицо было бледным, как первый снег, а дыхание — таким слабым, что оно едва колыхало край одеяла.

Я попыталась растолкать её. — Мира! Мира, проснись! Это не смешно!

Никакого ответа. Её веки даже не дрогнули.

На тумбочке, рядом с пустой чашкой из-под вечернего чая, лежала маленькая записка из серой бумаги, от которой исходил резкий запах ледяной розы. Внутри было выведено всего одно слово: «Остынь».

​Жук внезапно спикировал вниз, намереваясь вонзить свой тонкий хоботок в шею Миры. Если он впрыснет вторую порцию яда, её сон станет вечным — она просто превратится в живую статую, украшение для сада Кэтрин.

​— Только не в мою смену, — прошипела я, выхватывая хрустальное перо.

​Вспышка!

​Я сделала резкий выпад. Фиолетовый луч сорвался с кончика пера, заключив жука в крошечную хрустальную сферу. Существо яростно билось о стенки, издавая противный писк: пи-и-и-и!

​Но радость была недолгой. Яд уже действовал. Руки Миры стали холодными, а вокруг её губ начала проступать синева.

Я лихорадочно перелистывала «Большой атлас вредителей». ​«Противоядие: Пыльца солнечного подсолнуха, слеза феникса и... корень бодрящей мандрагоры, вымоченный в эликсире бодрости ректора».

Оранжерея закрыта на ночь, а кабинет Эсмена защищен охранными заклинаниями, которые испепелят любого, кто не знает пароля.

Бежать. Бежать так, будто за мной гонятся все демоны Бездны.

​Я выскочила в коридор, прижимая хрустальное перо к груди. Топ-топ-топ! Мои шаги эхом отдавались от каменных стен.

​— Стой! Кто идет? — раздался скрипучий голос ожившего доспеха в конце коридора. Металлические перчатки с грохотом сомкнулись на древке алебарды: Клац!

​— Помощница ректора по особо важным делам! — выкрикнула я на ходу, не сбавляя скорости. — Уступи дорогу, или я превращу твой шлем в ночную вазу!

​Доспех так опешил от моей наглости, что уронил алебарду себе на ногу. ДЗЫНЬ! Послышалось приглушенное металлическое ругательство, но я была уже далеко.

​Я влетела в лабораторию алхимии, сорвав дверь с петель простым, но эффективным заклинанием «Отмычки». Внутри было темно, только в углу булькал котел с чем-то подозрительно зеленым. Бульк... бульк... пш-ш-ш.

​Я металась между полками, опрокидывая склянки.

— Где же этот корень?! Где он?!

​— Ищете это, Вейнар? — раздался за спиной спокойный, до ужаса знакомый голос.

​Я обернулась. В дверях стоял Эсмен. В одной руке он держал магический светильник, а в другой — пучок переплетенных корней, которые извивались и тихо попискивали. Его лицо было непроницаемым, но в глазах за стеклами очков плясали холодные молнии.

​— Господин ректор! — я едва не задохнулась от облегчения. — Мира... сонный жук... Кэтрин... она умирает!

​Эсмен мгновенно изменился. Исчезла медлительность, исчезла скука. Он шагнул ко мне, и воздух вокруг него зазвенел от мощи.

Он протянул мне корни. — Разотрите их в ступке. Быстро! Я добавлю основу.

Я схватила пестик. Стук-стук-стук! Корень мандрагоры отчаянно сопротивлялся, пытаясь укусить меня за палец.

Эсмен капнул в смесь каплю золотистой жидкости из своего личного флакона. Раствор вспыхнул, осветив лабораторию ярким солнечным светом.

​Мы ворвались в комнату, когда Мира уже почти перестала дышать. Эсмен аккуратно приподнял её голову, а я влила противоядие ей в рот.

​Минута тянулась как вечность. И вдруг...

​— АПЧХИ! — Мира резко села на кровати, едва не стукнувшись лбом о подбородок ректора.

​Её глаза распахнулись, щеки мгновенно залил румянец. Она посмотрела на Эсмена, затем на меня, затем на разбитую хрустальную сферу с жуком на полу.

​— Элис? — прохрипела она. — Почему у нас в комнате пахнет жженой резиной и... господином ректором? И почему у меня такое чувство, будто я проглотила целую стаю искрящихся мух?

​Я рухнула на стул, чувствуя, как силы покидают меня.

— Это был «подарок» от Кэтрин, Мира. Ты проспала бы до самого конца семестра.

​Эсмен медленно выпрямился, поправляя манжеты. Его взгляд упал на записку с «ледяной розой». Он взял её кончиками пальцев, и бумага мгновенно покрылась черной коркой инея и рассыпалась в прах.

​— Адептка фон Штерн зашла слишком далеко, — произнес он тихим, пугающим шепотом. — Покушение на жизнь студента — это не просто каприз. Это исключение.

​— Нет! — неожиданно выкрикнула Мира, вскакивая с постели (правда, её тут же качнуло, и она ухватилась за спинку кровати). — Не исключайте её сейчас! Я хочу, чтобы она видела мой триумф на балу. И я хочу, чтобы она знала: её «сонные жуки» — такая же дешевка, как и её духи!

​Эсмен посмотрел на Миру, затем на меня. В углу его рта на мгновение промелькнула тень улыбки.

​— Одиннадцать дней, — сказал он, направляясь к выходу. — Постарайтесь больше не умирать до этого времени, Вейнар. Мне не хочется искать нового секретаря... и новую спутницу для танцев.

После долгих пересказов я решила спросить. Зачем ей это, я понимала, что мастер ей симпатичен, но рисковать и находить себе на голову приключения, это было непонятно.

— Мира, ты серьёзно хочешь этого? — Я хотела услышать, что она скажет.

— Я думаю… Просто мне хочется побыть наедине с мастером Торном. Узнать о нём побольше. — Она покраснела и начала крутить свои рыжие волосы, которые так хаотично спадали с плеч.

— Понятно, для чего тебе всё это. — Я кивнула и начала готовиться ко сну.

— Тебе ведь тоже нравится кое‑кто. — Она смахнула с себя невидимую крошку и начала расправлять кровать.

— На что ты намекаешь? — Я понимала, к чему ведётся разговор. — Если ты про ректора, то я не уверена. Да, понятно, что он красивый, но мы не подходим друг другу. Это же очевидно.

— А я думаю, что ты себя запираешь и не даёшь себе признать это.

Я замерла, держа в руках ночную сорочку. Слова Миры повисли в воздухе, будто раскалённые искры.

— Ты ошибаешься, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Между мной и ректором ничего нет и быть не может. Он — наставник, я — студентка. Всё.

Мира откинулась на подушку, скрестив руки за головой. В её глазах плясали озорные огоньки.

— «Всё» — это то, что ты сама себе внушила. Но я видела, как ты смотришь на него. И как он смотрит на тебя.

— Он смотрит так же, как на всех остальных, — отрезала я, укладывая сорочку на тумбочку. — Строго, отстранённо, с лёгким раздражением.

— С лёгким раздражением? — Мира рассмеялась. — Элис, ты слепая. Когда он вошёл сегодня с корзиной фруктов, его взгляд на секунду стал… тёплым. Почти мягким.

Я покачала головой:

— Это просто забота о студентах. Его долг.

— Долг не заставляет людей приносить фрукты лично, — парировала она. — И не заставляет задерживать взгляд.

Я подошла к окну, глядя на звёздное небо. Где‑то там, в глубине академии, сейчас ректор, наверное, сидит в своём кабинете, разбирает бумаги, проверяет отчёты. Холодный, собранный, безупречный.

— Даже если ты права, — тихо сказала я, — это ничего не меняет. Мы из разных миров.

— А кто сказал, что миры не могут пересекаться? — Мира села, обхватив колени. — Посмотри на нас с мастером Торном. Он — опытный маг, я — всего лишь студентка. Но он видит во мне потенциал. И хочет помочь его раскрыть.

— Потому что ты талантлива, — улыбнулась я. — Не только в магии, но и в умении очаровывать людей.

Она фыркнула:

— Очароваю я только тех, кто сам хочет поддаться очарованию. Мастер Торн… он другой. В нём есть глубина, которую хочется понять.

Я повернулась к ней:

— И ты готова рисковать здоровьем ради этого?

— Не ради него, — серьёзно ответила Мира. — Ради себя. Я чувствую, что стою на пороге чего‑то важного. И если я сейчас отступлю, то никогда не узнаю, что могло бы быть.

В её голосе звучала такая уверенность, что мне стало не по себе. Я знала эту черту подруги — её неукротимое стремление идти вперёд, невзирая на препятствия. И в то же время понимала: иногда эти препятствия ставят не просто так.

— Ладно, — вздохнула я. — Но обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Будь осторожна. Не теряй голову. Магия — это не игра, а чувства… чувства могут ослепить.

Мира улыбнулась, но в её улыбке не было насмешки — только благодарность.

— Обещаю. Но и ты… — она прищурилась, — не закрывайся. Если между тобой и ректором что‑то есть, дай этому шанс.

Я промолчала. За окном луна заливала двор академии серебристым светом, и тени от деревьев казались живыми, таинственными.

— Пора спать, — сказала я наконец. — Завтра будет тяжёлый день.

— Особенно для меня, — подмигнула Мира, укладываясь. — Мастер Торн обещал новые уроки.

Я погасила лампу, нырнула под одеяло и закрыла глаза. Но сон не шёл. В голове крутились образы: ректор с корзиной фруктов, Мира в объятиях теневого элементаля, мастер Торна с его загадочной улыбкой.

«Может, она права? — подумала я. — Может, я действительно закрываюсь от того, что чувствую?»

Но тут же одёрнула себя:

«Нет. Это не чувства. Это просто любопытство. Восхищение. Уважение. Не больше».

Засыпая, я всё ещё слышала шёпот Миры:

— Всё только начинается…

Несколько дней прошли в привычной учёбе — лекции, практические занятия, долгие вечера за конспектами. Мы с Мирой почти не вспоминали о «Зеркале забытых имён». Казалось, сама судьба подталкивала нас сосредоточиться на текущих делах: мастер Торн назначил Мире дополнительные занятия по взаимодействию с теневыми сущностями, а у меня накопилось столько заданий по артефакторике, что на посторонние мысли почти не оставалось времени.

Но однажды вечером, когда мы сидели в библиотеке, Мира вдруг замерла, глядя в учебник по древней магии.

— Элис, — тихо позвала она, не отрывая взгляда от страницы. — Посмотри сюда.

Я наклонилась к книге. На развороте был изображён артефакт, поразительно похожий на то, что мы видели на эскизе в бабушкином дневнике: овальное зеркало в резной раме, покрытой руническими знаками.

— «Зеркало забытых имён», — прочла я подпись. — Но здесь сказано, что оно… утрачено сто лет назад.

Мира перевернула страницу, показывая сноску внизу:

«По неподтверждённым данным, артефакт мог быть перемещён в закрытую секцию академии для дальнейшего изучения. Однако никаких официальных записей об этом не сохранилось».

— Получается, бабушка знала больше, чем официальные хроники, — прошептала Мира, проводя пальцем по изображению. — И её карта… она ведь не просто фантазия.

Я закрыла книгу, чувствуя, как внутри нарастает тревога:

— Даже если это правда, зачем рисковать? Мы не знаем, как оно работает, какие силы в нём заключены.

— Именно поэтому нужно узнать! — глаза Миры загорелись знакомым азартом. — Представь: артефакт, способный раскрывать забытые имена. Может, он поможет понять природу теневых элементалей? Или даже… — она понизила голос, — раскрыть тайны, которые скрывает ректор.

Рассвет девятого дня пробился в комнату не ласковым лучом, а тревожным багровым заревом, которое заставило серебристые нити Знамени под моей кроватью вспыхнуть так ярко, что из-под матраса потянулся тонкий струящийся дымок.

​— Мира, вставай! Мы горим! Ну, или нас сейчас расстреляют за святотатство! — я подскочила, судорожно натягивая халат.

​Мира вынырнула из-под одеяла, сжимая в руке подушку как щит. Её глаза, всё еще затуманенные снами о подтянутых магистрах и свадебных кольцах, сфокусировались на Знамени.

— Это не огонь, Элис. Это оно... поет. Ты слышишь?

​Я прислушалась. От ткани действительно исходил едва уловимый гул, похожий на шепот тысячи пауков: ш-ш-шурх-и-и-и. Знамя Первого Ректора явно было не в восторге от того, что его превратили в подкроватный коврик.

​Портновский бунт

​Нам потребовалось полчаса, чтобы усмирить древний артефакт.

​Проблема: Обычные ножницы просто отскакивали от ткани с обиженным звоном: дзынь-н!​Решение: Пришлось использовать хрустальное перо. Я осторожно вела его кончиком по серебристой глади, и перо, чувствуя родственную магию, послушно разрезало нити, оставляя за собой идеально ровный край.​Результат: Через час на столе лежали две заготовки для стелек. Они были такими мягкими, что казались облаками, пойманными в силки, и такими прочными, что ими можно было бы отразить удар секиры.

​— Готово, — выдохнула я, пряча остатки Знамени обратно в сундук. — Если Кэтрин подсунет мне еще хоть одну крапивную козявку, её ждет сюрприз. Мои ноги теперь официально находятся под защитой министерства древности.

​Ледяной прием

​Но ликование длилось недолго. Мне нужно было идти в кабинет. К нему. К человеку, который вчера вечером искал родовое кольцо и почти поймал «мяукающую» помощницу в подземелье.

​Когда я подошла к массивным дверям ректората, мои ладони стали холоднее, чем лед в оранжерее. Тук... тук.

​— Войдите, — донеслось из-за двери. Голос Эсмена звучал... подозрительно спокойно.

​Я вошла, стараясь не смотреть ему в глаза. Ректор сидел за столом, заваленным свитками, но его внимание было приковано к маленькой чашке кофе. Он медленно помешивал напиток серебряной ложечкой: дзинь... дзинь... дзинь.

​— Знаете, Вейнар, — начал он, не поднимая головы, — вчера в архиве произошел любопытный инцидент. Охранная горгулья утверждает, что встретила кота, который не только знает мои личные пароли, но и пахнет... клубничным дымом и вашим любимым жасмином.

​Я застыла с кипой бумаг в руках.

— Кот-эстет, господин ректор? В нашей Академии и не такое случается. Говорят, на кафедре алхимии вчера сбежала лабораторная мышь, которая цитирует сонеты на древнеэльфийском.

​Танцы на грани

​Эсмен наконец поднял взгляд. Очки-половинки блеснули, скрывая выражение его глаз.

— Мышь — это одно. Но исчезновение фрагмента Знамени Первого Ректора... это уже серьезно.

​Я почувствовала, как капля пота медленно катится по спине.

— Исчезновение? О, какая потеря! Может быть, оно просто... эродировало от времени?

​— Эродировало в форме двух стелек 37-го размера? — Эсмен медленно встал и подошел ко мне.

​Он остановился так близко, что я почувствовала запах того самого кофе и легкий, едва уловимый аромат магии, который всегда исходил от него перед бурей. Его рука медленно потянулась к моему плечу. Я зажмурилась, ожидая приговора.

​Но вместо этого он просто поправил мой воротник.

​— Девять дней, Элис, — тихо произнес он, и в его голосе промелькнула та самая нотка, от которой моё сердце сделало кувырок. — Постарайтесь до бала больше ничего не красть. Мне бы не хотелось, чтобы моя спутница вошла в зал в сопровождении конвоя. Это... нарушит симметрию вечера.

​Подарок из ниоткуда

​Он отошел к окну и бросил через плечо:

— На столе лежит пакет. Это от магистра Торна. Он просил передать, что «если девчонки собираются воевать, им нужны настоящие доспехи, а не только кружева».

​Я подошла к столу. В свертке из грубой кожи лежал... флакон с густой рубиновой жидкостью.

​Записка Торна:

«Вейнар, это экстракт огненной саламандры. Капни на подол платья. Если кто-то попытается применить к тебе магию подножек или липкого пола — обидчик получит легкий ожог пяток. Считай это моим вкладом в твою безопасность.

P.S. Скажи своей рыжей подруге, чтобы не смела мяукать в коридорах. Это пугает моих первокурсников».

​Я невольно улыбнулась. Значит, они оба знали. И Эсмен, и Торн. Но почему-то никто не спешил нас наказывать.

​— Спасибо, господин ректор, — я прижала флакон к себе.

​— Идите работать, — буркнул он, снова утыкаясь в свитки. Но я видела, что его пальцы, сжимающие перо, слегка дрожат. — И передайте адептке Росс, что если я еще раз увижу розовый дым в подземельях, я заставлю её отмывать его зубной щеткой.

​Я вылетела из кабинета, чувствуя себя так, будто за спиной выросли крылья. Девять дней. У меня была поддержка магистра, молчаливое одобрение ректора и туфли, подбитые магией веков. Кэтрин фон Штерн еще не знала, что её «Снежинки» скоро столкнутся с настоящим извержением вулкана.

Едва я успела захлопнуть дверь ректората, как из-за ближайшей статуи Гордого Грифона выскочила Мира. Она выглядела так, будто только что проглотила молнию и теперь пыталась удержать её внутри.

​— Ну?! — прошипела она, хватая меня за локоть. — Он нас выдал? Мы уже исключены? Нас сошлют на рудники магической соли?

​— Хуже, — я многозначительно подняла флакон с рубиновой жидкостью. — Он нас помиловал. И Торн передал тебе привет насчёт твоего «мяуканья».

​Мира густо покраснела, становясь цветом под стать экстракту саламандры.

— Ой... Значит, он слышал. Ну и ладно! Зато теперь мы знаем, что ректор — соучастник. Это сближает, Элис!

Ночь после танца с Эсменом пролетела в лихорадочном полузабытьи. Мне снились ледяные узоры, расцветающие на хрустальных туфельках, и зеркала, которые смеялись голосом Кэтрин. Утро восьмого дня до бала встретило меня не ласковым светом, а резким, дребезжащим звуком.

​Дзынь!

​Моё любимое зеркальце на туалетном столике, маленькое и безобидное, треснуло ровно посередине. Без причины. Без внешнего воздействия. Просто тонкая черная нить расколола моё отражение на две части.

​— Началось, — прошептала я, чувствуя, как по спине пробежал холодок, который не смог бы вызвать даже ректор.

​Восьмой день: Прогулка в тумане

​Мира вскочила с кровати, запутавшись в простынях.

— Элис, ты это слышала? Моя расческа только что попыталась укусить меня за палец! Кэтрин перешла к активным действиям. Ритуал Двойника пускает корни по всей Академии.

​Нам нужно было действовать на опережение. Эсмен предупредил, что Кэтрин ищет «точку фиксации» — предмет, через который она сможет вытянуть мой облик в зазеркалье.

​Миссия: Отправиться в Запретный Лес к Старой Иве. Говорили, что её сок, смешанный с росой, может создать «якорь реальности».​Препятствие: Дорога туда занимала полдня, а магистр Торн как раз затеял проверку патрулей.

​— Нам нужны кони, — решительно заявила Мира, натягивая походные штаны под юбку. — Но не обычные, а те, что быстрее ветра. Те, что стоят в личной конюшне Торна.

​Конюшни и конфузы

​Мы прокрались к северным конюшням. Воздух здесь пах сеном, сушеными яблоками и могучей магией животных. Фырк-фырк! — огромный вороной жеребец по кличке Гром ударил копытом о землю, едва мы вошли.

​— Тише, мальчик, — прошептала Мира, доставая припасенный сахар. — Мы просто одолжим тебя на пару часиков. Твой хозяин всё равно занят тем, что гоняет первокурсников через огненные обручи.

​Посадка: Оказалось, что запрыгнуть на коня, который выше тебя в полтора раза, без лестницы — это отдельный вид фэнтезийной гимнастики. Кряхт... шлеп. 2. Звук: — Помоги мне! — прошипела я, болтаясь на луке седла. — Моё Знамя под юбкой мешает обзору!​Удача: В последний момент, когда мы уже почти устроились, в дверях конюшни показалась массивная фигура.

​— И куда это мы намылились на моем лучшем скакуне? — пробасил Торн, скрестив руки на груди.

​Мира замерла, прижимаясь к шее Грома.

— Мы... мы проводим полевые испытания подков! Для вашей диссертации!

​Торн расхохотался так, что лошади испуганно заржали.

— Диссертации? Рыжая, я пишу только рапорты об увольнении. Ладно, берите. Но если вернете Грома с несвежим дыханием — будете неделю чистить его стойло зубными щетками. И возьмите это.

​Он бросил нам походную флягу.

— Настойка из корня дракона. Если замерзнете или встретите зеркальных тварей — глоток выжжет любую иллюзию.

​Седьмой день: Лесная западня

​Весь восьмой день мы провели в седле, пробираясь сквозь заросли, которые пытались схватить нас за щиколотки. Переночевали мы в охотничьей избушке, вздрагивая от каждого шороха.

​Утро седьмого дня встретило нас густым, как кисель, туманом.

​— Элис, смотри! — Мира указала вперед.

​Там, среди серых испарений, стояла... я. В точно таком же дорожном платье, с хрустальным пером за ухом. Мой двойник стоял у кромки болота и манил меня рукой.

— Иди ко мне, — прошептала «я». — Эсмен ждет нас внизу. Он сказал, что кольцо принадлежит мне.

Мои ноги сами начали двигаться к трясине. Разум заволокло розовым туманом, пахнущим духами Кэтрин.

— Не смей! — закричала Мира и, не долго думая, вылила мне за шиворот половину фляги Торна.

​ПШ-Ш-Ш!

​Жидкость оказалась настолько жгучей и крепкой, что я подпрыгнула на метр вверх, выкрикивая слова, которым меня точно не учили в пансионе благородных дев. Туман мгновенно рассеялся. Двойник издал противный визг: и-и-и-и-и! — и рассыпался на тысячи мелких осколков.

​— Фу-ух, — я вытерла слезы с глаз. — Торн — маньяк. Эта настойка растворяет даже камни в почках.

​Мы добрались до Ивы, собрали заветный сок и, измотанные, но живые, повернули назад. До бала оставалось семь дней, а в моем кармане теперь была эссенция, способная отличить правду от самой искусной лжи.

​Возвращение в цитадель

​Когда мы въехали во двор Академии, солнце уже клонилось к закату седьмого дня. Навстречу нам, стремительной ледяной походкой, шел Эсмен.

​— Вейнар! Росс! — его голос вибрировал от сдерживаемого гнева. — Вы отсутствовали тридцать шесть часов. Без уведомления. Без охраны. В лесу, кишащем зеркальными фантомами.

​Я сползла с коня прямо в его руки. Сил на оправдания не было.

— Мы принесли сок Ивы, господин ректор. Кэтрин не пройдет.

​Эсмен прижал меня к себе, и на мгновение я почувствовала, как бешено колотится его сердце под тонким сукном сюртука.

— Глупые... отчаянные девчонки, — прошептал он в мои волосы. — Если бы с вами что-то случилось, я бы сжег этот лес до основания.

​Он поднял голову и посмотрел на Торна, который довольно ухмылялся, стоя на крыльце конюшни.

— Магистр, завтра вы получите выговор. А сегодня... налейте этим авантюристкам чаю. Настоящего. Без вашей драконьей отравы.

​Мы вошли в замок. Семь дней до бала. Мы выдержали первый удар Зазеркалья, но я знала: Кэтрин фон Штерн только начала свою игру, и её следующее зеркало будет гораздо больше и острее предыдущего.

Чай у Торна оказался неожиданно вкусным, с легким привкусом горных трав и капелькой меда, который, кажется, был собран пчелами-волшебницами — после каждой ложки на языке оставалось ощущение легкого, щекочущего покалывания.

​Сюрприз в кармане

​Когда мы, наконец, добрались до нашей комнаты, Мира буквально рухнула на кровать, сбросив куртку на пол. Из глубокого бокового кармана с глухим стуком что-то выпало.

Пыльца «Забвения секунд», оставленная ректором, мерцала в мешочке призрачным фиолетовым светом, бросая на стены комнаты живые, пульсирующие тени. Казалось, само время в радиусе метра от стола замедлило свой бег: упавшая со стола капля сока Ивы летела до пола целую вечность, переливаясь в воздухе, словно драгоценный опал.

​— Если мы смешаем это с экстрактом саламандры и нанесем на подкладку платьев, — прошептала Мира, боясь спугнуть магическую тишину, — Кэтрин не просто увидит искажение. Она застрянет в моменте собственного позора, проживая каждую секунду трижды.

​Я кивнула, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Ночь прошла в кропотливой работе. Мы не просто шили — мы плели ловушку. Каждое движение иглы сопровождалось тихим вж-жух, когда нить, пропитанная пыльцой, входила в ткань Знамени. К рассвету наши пальцы были исколоты, а глаза щипало от магических испарений, но результат стоил того: вуаль мастера Грю теперь не просто размывала контуры, она едва слышно звенела, как тысячи ледяных колокольчиков, при каждом прикосновении.

Солнце четвертого дня до бала ворвалось в окна Академии с бесцеремонностью победителя. Пластина на часах-сове с сухим щелчком клац явила миру цифру «4», и этот звук отозвался в моем животе холодным узлом. Всего четыре дня.

​Утро началось не с кофе, а с грохота сапог по коридору. Магистр Торн, судя по звуку, решил устроить внеплановую проверку боевой готовности прямо перед завтраком.

​— Подъем, сони! — его голос пророкотал за дверью, заставив стакан с водой на тумбочке пойти мелкой рябью. — Бал — это не только реверансы, это еще и выносливость! Если вы упадете в обморок после третьего тура вальса, я лично заставлю вас бегать вокруг замка в бальных кринолинах!

​Мы выкатились в коридор, сонные и растрепанные. Торн стоял в дверях, подбрасывая на ладони увесистый сверток, обернутый в грубую воловью кожу.

​— Вейнар, Росс. У меня для вас подарок. Считайте это «стальной подкладкой» под ваши интриги.

​Он развернул сверток. Внутри лежали две пары изящных, но невероятно прочных перчаток из тончайшей кольчужной нити мифрила, переплетенной с шелком.

Нить была настолько тонкой, что перчатки казались прозрачными, но на костяшках мерцали крошечные защитные руны «Отражения заклятий».

Стоило мне надеть одну, как она тут же сжалась, идеально облегая ладонь, и стала абсолютно неощутимой.

— Если ваша подружка из факультета Менталистов попробует потянуть вас за руку в зазеркалье, — Торн хищно осклабился, — эти перчатки перебьют её канал связи. Магия крови и стали, девочки. Старая школа.

​— Магистр, вы... вы просто чудо! — Мира бросилась было его обнять, но вовремя заметила суровый взгляд Торна и лишь церемонно поклонилась, сияя как начищенный таз.

​— Хватит нежностей. На полигон! Будем тренировать «шаг со смещением». Кэтрин наверняка попытается испортить паркет или разлить под ногами «масло вечного скольжения». Вы должны танцевать даже на льду, посыпанном битым хрусталем!

​Весь день мы провели под руководством Торна. Это был изнурительный, но веселый марафон.

Громкие команды магистра — «Раз-два, уклонение! Три-четыре, держи спину!», звон тренировочных мечей в соседнем зале и наше сбитое дыхание.

Мышцы гудели, но в ногах появилась странная легкость — спасибо стелькам из Знамени и тренировкам Торна. Теперь я чувствовала, что могу не просто танцевать, а парить над залом.

​К вечеру, возвращаясь в замок, мы столкнулись с Кэтрин. Она стояла у главного фонтана, окруженная своими «Снежинками». В центре фонтана, вместо обычной воды, теперь кружились тысячи мелких зеркальных осколков, создавая ослепительный вихрь.

​— Наслаждайтесь последними днями своей свободы, Вейнар, — бросила она, поправляя перчатку. Её голос был холодным и гладким, как свежий лед. — Четыре дня. Столько времени нужно, чтобы зеркало полностью запомнило твой ритм сердца. Скоро ты станешь лишь тенью, а я... я займу твое место рядом с ректором. И кольцо Севера наденет та, кто умеет им управлять.

​Я остановилась и медленно поправила свою невидимую мифриловую перчатку.

— Зеркала — хрупкая вещь, Кэтрин. Они имеют свойство разбиваться от слишком громкого смеха. Позаботься о том, чтобы твое отражение не испугалось того, что увидит в ответ.

​Тайная встреча у камина.

​Когда стемнело, и Академия погрузилась в сон, я прокралась в кабинет Эсмена. Мне нужно было отдать ему отчеты по закупке розового вина, но в глубине души я искала встречи.

​Он сидел у камина, глядя на огонь. Пламя отражалось в его очках, делая его взгляд почти демоническим, но когда он увидел меня, лед в его глазах мгновенно растаял.

​— Четыре дня, Элис, — сказал он, жестом приглашая меня сесть в кресло напротив. — Кэтрин активировала «Зеркальный вихрь» в фонтане. Она собирает твою ауру по крупицам.

​Он потянулся к столику и достал ту самую синюю коробочку. Медленно открыл её. Кольцо внутри запульсировало, и по комнате пронесся легкий вздох зимнего леса.

​— Оно чувствует тебя, — тихо произнес Эсмен. — Но оно защитит тебя только в том случае, если в момент подмены твоя рука будет в моей. Никаких иллюзий, никаких двойников. Только настоящая ты.

​Он взял мою ладонь. Мифриловая нить перчатки едва заметно звякнула, соприкоснувшись с его кожей. Эсмен удивленно поднял бровь.

— Торн расщедрился на боевой артефакт? Видимо, он действительно поставил на твою победу всё своё жалованье.

​— Мы все поставили на эту победу слишком много, господин ректор, — я посмотрела ему в глаза, чувствуя, как магия кольца и тепло его руки сплетаются в единое целое. — Четыре дня. И Кэтрин поймет, что некоторые зеркала лучше не трогать.

​Эсмен притянул мою руку к губам. На этот раз поцелуй был долгим, и от него пахло не только морозом, но и обещанием, которое было крепче любых заклинаний. За окном ухнула сова, отсчитывая последние часы четвертого дня. Игра вступала в свою финальную, самую опасную фазу.

Рассвет третьего дня до бала был не просто розовым — он казался густым, как малиновый сироп, и вибрировал от избытка магии, витавшей в воздухе Академии. Даже пылинки в лучах солнца не просто летали, а выписывали сложные пируэты, словно репетировали свой собственный миниатюрный вальс.

​Сова-часы на моей тумбочке, кажется, окончательно вошла во вкус: вместо обычного «уху» она выдала торжественную дробь клювом по дереву — тук-тук-тр-р-рам! — и с грохотом выплюнула табличку с цифрой «3».

​— Три дня, — простонала Мира из-под подушки. — Это звучит как приговор. Или как начало конца моего здравого смысла.

​Подарок с секретом

​Оставив Миру сражаться с её «тактическим бантиком», который упорно не желал крепиться к мифриловой сетке, я отправилась в кабинет ректора. Мои ноги, обутые в туфли со Знаменем, едва касались ступенек. Я чувствовала себя настолько легкой, что казалось, если я чихну, то улечу прямиком в дымоход.

​На моем рабочем столе, прямо поверх стопки отчетов о закупке праздничных свечей, лежал небольшой сверток, обернутый в темный шелк цвета ночного неба.

К свертку была приколота записка, написанная каллиграфическим почерком Эсмена: «Для стабилизации секретариата в условиях повышенной зеркальной турбулентности».

Внутри оказался изящный флакон из горного хрусталя с прозрачной жидкостью, внутри которой плавал крошечный серебряный колокольчик.

Это был «Лингвистический стабилизатор». Стоило мне нанести каплю на шею, как в ушах раздался едва слышный хрустальный звон: дзинь...

​— Значит, он боится, что Кэтрин украдет мой голос, — прошептала я, чувствуя, как по сердцу разливается тепло. — Умно, господин ректор. Очень умно.

​Приглашение на казнь... то есть на чай

​Не успела я насладиться подарком, как в дверь кабинета поскреблись. Это был не уверенный стук Эсмена и не грохот Торна. Это был сухой, шелестящий звук, похожий на движение льда по стеклу.

​В дверях стояла одна из «Снежинок» Кэтрин — бледная девушка с таким застывшим выражением лица, будто она слишком долго смотрелась в морозильник.

​— Адептка Вейнар, — проскрипела она, протягивая конверт, от которого исходил резкий запах ледяной мяты. — Адептка фон Штерн приглашает вас и вашу подругу на «Примирительное чаепитие» сегодня в полдень. В Оранжерее Застывших Снов.

​— Примирительное? — я приподняла бровь, принимая конверт кончиками пальцев. — Кэтрин решила сменить амплуа и стать феей-крестной?

​— Присутствие обязательно, — не слушая меня, добавила «Снежинка» и испарилась в коридоре, оставив после себя лишь легкий налет инея на ручке двери.

​Подготовка к «дружеской» встрече

​— Она нас отравит, — уверенно заявила Мира, когда я вернулась в комнату и показала ей приглашение. — Или превратит в садовых гномов. Или, что еще хуже, заставит слушать её стихи о собственной неотразимости.

Мы не собирались идти с пустыми руками. Мира достала сок Ивы и смешала его с розовым блеском для губ. — Если она попробует наложить «Заклятие молчания» через напиток, Ива это заблокирует.

Я надела мифриловые перчатки Торна под длинные кружевные митенки. Внешне — хрупкая помощница, внутри — боевой архивариус.

В складках платья я спрятала маленькую склянку с «Пыльцой икоты». На всякий случай. Для пущего примирения.

​Оранжерея Застывших Снов: 12:00

​Оранжерея встретила нас странным зрелищем. Вместо обычных цветов здесь цвели ледяные розы, чьи лепестки звенели на ветру: тили-тили-бом. В центре, за столом, накрытым белоснежной скатертью, сидела Кэтрин. На ней было платье такого ослепительно белого цвета, что глазам становилось больно.

​— Элис, Мирабелла! — она вскинула руки, и её кольца хищно блеснули. — Как я рада, что вы откликнулись на мой порыв души. До бала всего три дня, и я подумала: к чему нам эти мелкие ссоры?

На серебряных подносах лежали крошечные пирожные, покрытые сахарным инеем, и стоял чайник в виде спящего лебедя.

Когда Кэтрин разливала чай, струя жидкости падала в чашки совершенно бесшумно — ... ... ...

В воздухе висело напряжение, которое можно было резать ножом. За нашими спинами зеркальные стены оранжереи начали медленно менять угол обзора, пытаясь поймать наши профили.

​— Угощайтесь, — Кэтрин пододвинула ко мне чашку. — Этот чай собран на склонах Голубых Гор. Говорят, он помогает увидеть... своё истинное предназначение.

​Я посмотрела в темную глубину напитка. Там, на самом дне, плавала крошечная зеркальная чешуйка, которая медленно растворялась, превращая чай в жидкое серебро.

​— Спасибо, Кэтрин, — я подняла чашку, чувствуя, как хрустальный колокольчик на моей шее предостерегающе звякнул. — Твое гостеприимство так же прозрачно, как лед. Надеюсь, ты не расстроишься, если я добавлю в этот «поиск предназначения» немного... перчинки?

​Я незаметно встряхнула краем манжеты, и невидимое облачко пыльцы, усиленное соком Ивы, плавно опустилось прямо в чайник Кэтрин.

Кэтрин изящно поднесла чашку к губам, прикрыв глаза с видом истинной ценительницы. Я видела, как первая капля «приправленного» чая исчезла в её горле.

​Секунда. Две. Тишина в оранжерее стала такой плотной, что было слышно, как в углу замерзшая муха пытается оттереть лапки от инея.

​— Знаешь, Элис, — начала Кэтрин, и её голос был подобен шелку, скользящему по мрамору. — В конечном итоге, на балу побеждает не та, у кого... Ик!

​Магическая симфония икоты

​Кэтрин замерла. Её глаза расширились до размеров кофейных блюдец. Она попыталась сделать вдох, чтобы вернуть себе самообладание, но магия «Пыльцы икоты», сдобренная соком Ивы, имела свой побочный эффект.

​— Прости, дорогая, я хотела сказать, что... Ик! — из её рта вылетело маленькое, переливающееся перламутром облачко, которое лопнуло со звуком «пуньк», обдав окружающих запахом свежескошенной травы и поражения.

Сон был коротким и тревожным, как шепот за спиной. Мне снилось, что я танцую в пустоте, а моё отражение в зеркальном полу внезапно останавливается, скрещивает руки на груди и начинает уходить в темноту, унося с собой моё имя.

​Я подскочила на кровати. Сова-часы на тумбочке, словно почувствовав моё пробуждение, с сухим, костяным звуком клац-клац провернула механизм. На циферблате вспыхнула холодная, как лунный свет, цифра «2».

​— Ночь второго дня, — прошептала я, чувствуя, как мифриловая перчатка на тумбочке слабо отозвалась на мой голос коротким звоном. — Время пришло.

​Академия в два часа ночи была совсем не той, что днем. Стены словно раздвигались, потолки уходили в бесконечную черноту, а каждый шорох превращался в целую историю.

​Мы с Мирой выскользнули из комнаты, стараясь не дышать. На нас были темные плащи, подбитые «тканью тишины», которую мы выменяли у Грю за три ведра магической сажи.

Наши шаги были абсолютно бесшумными — ... ... ... — лишь иногда Знамя под моей мантией едва слышно шелестело, словно предупреждая об опасности.

В коридорах пахло остывающим камнем, воском и чем-то неуловимо древним, будто сам замок вдыхал пыль веков.

Магические факелы на стенах притухли, перейдя в режим «ночного дозора». Их синее пламя лениво облизывало железные держатели, бросая на пол длинные, дергающиеся тени.

​

​Путь к портрету Основателя лежал через Главную Галерею. Мы почти добрались до поворота, когда из ниши донеслось тяжелое, металлическое лязг-лязг-скрип.

​— Дежурный доспех! — выдохнула Мира, вжимаясь в стену рядом со статуей одноглазого циклопа-библиотекаря.

​Пустой рыцарский костюм, вооруженный огромной алебардой, медленно патрулировал коридор. Его сочленения нуждались в смазке, и каждый шаг отдавался противным скрежетом.

​— Если он нас заметит, он не будет спрашивать пропуск, — прошептала я, сжимая в кармане флакон с «Растворителем». — Он просто заблокирует коридор стальным щитом, и прощай, моя тень.

​Мира хитро улыбнулась и достала из-под плаща... обычную банку с маслом для швейных машин, в которую она добавила каплю сока мандрагоры.

— Сейчас мы его «успокоим».

​Она метнула банку. Та бесшумно разбилась прямо под ногами рыцаря. Доспех наступил в лужу, его ноги разъехались, и вместо грохота падения мы услышали лишь удивленное «О-о-о?» из пустой глазницы шлема. Масло мандрагоры подействовало мгновенно: доспех замер, заснув на ходу в самой нелепой позе, раскинув руки в стороны.

​Мы проскочили мимо застывшего стража и оказались перед огромным полотном в золоченой раме. С портрета на нас смотрел лорд Альдрих — первый ректор Академии. Его глаза, казалось, следили за каждым нашим движением, а борода была такой густой, что в ней, по легенде, жило семейство боевых белок.

​— Лорд Альдрих, — я сделала глубокий реверанс, надеясь на его благосклонность. — Нам нужно войти. Честное слово, мы не ради грабежа, а ради справедливости и одного очень важного бала.

​Портрет молчал. Но стоило мне поднести руку в мифриловой перчатке к его раме, как кольчужная нить начала нагреваться.

Я коснулась потайной защелки, скрытой в нарисованной пуговице его камзола.

Раздался мелодичный щелк-дилинь, и картина медленно, с достоинством отъехала в сторону, открывая зев узкого, темного коридора.

Оттуда пахнуло таким холодом, что иней мгновенно выступил на наших ресницах.

​— Элис, — Мира схватила меня за руку, её пальцы дрожали. — Слышишь?

​Из глубины кладовой доносился звук. Это не был шорох или скрип. Это был ритмичный, влажный звук, похожий на биение огромного, ледяного сердца: ту-дум... ту-дум...

​— Это «Зеркало Пожирателя», — я сглотнула ком в горле. — Оно обедает.

​Мы вошли внутрь. Крошечная кладовая была заставлена сломанной мебелью и старыми канделябрами, но в самом центре, подвешенное на цепях, висело Оно.

​Зеркало было огромным, в раме из костей черного дракона. Его поверхность не отражала комнату — она была заполнена густым, серым туманом, в котором медленно плавала... я. Моя тень, бледная и изможденная, прижималась ладонями к стеклу с той стороны, беззвучно крича.

​А перед зеркалом, спиной к нам, стояла фигура в белом плаще. Кэтрин фон Штерн. Она что-то шептала, водя пальцем по стеклу, оставляя на нём кроваво-красные руны.

​— Еще немного, моя дорогая, — её голос в тишине подземелья звучал как хруст костей. — Еще один день, и твоя кожа станет моей, твои глаза — моими, а твоё сердце... твоё сердце я подарю Ректору в красивой коробочке. Он даже не заметит подмены.

​Мира за моей спиной не выдержала. Она выхватила флакон с «Растворителем» и, забыв про всю скрытность, выкрикнула:

— А икать ты в коробочку не пробовала, фон Штерн?!

​Кэтрин резко обернулась. Её лицо в свете Зеркала выглядело серым и хищным, а в глазах вместо зрачков кружились те самые зеркальные осколки из фонтана.

​— Вы... — прошипела она, и воздух вокруг неё начал застывать острыми ледяными иглами. — Вы пришли как раз вовремя. Зеркалу нужно больше теней для полноценного завтрака!

Кэтрин взмахнула рукой, и ледяные иглы со свистом полетели в нашу сторону.

​— Вейнар, прикройся! — взвизгнула Мира, выставляя перед собой свой «тактический бантик», который, вопреки всем законам моды, внезапно раскрылся веером из мифриловой сетки.

​Дзынь-дзынь-дзынь! — иглы рассыпались о защиту, как обычные сосульки.

​— Ты думала, мы пришли сюда с пустыми руками? — я сделала шаг вперед, и мифриловые перчатки на моих руках вспыхнули ровным белым пламенем. — Кэтрин, твоя магия пахнет дешевым льдом и отчаянием.

​Дуэль в тесноте и обиде

​В кладовой было катастрофически мало места. При каждом замахе я рисковала снести либо голову Основателю на портрете, либо антикварный комод.

Кэтрин выхватила из складок платья зеркальный жезл и направила его на меня. — Отразись! — выкрикнула она.

Ночь пролетела мгновенно, оставив после себя лишь легкий шлейф аромата мандрагоры и воспоминание о прохладных пальцах ректора. Едва рассветное солнце коснулось шпилей Академии, сова-часы на тумбочке исполнила финальное, самое громкое «КЛАЦ-ТР-Р-РАМ!». Костяная пластина перевернулась, явив миру золотую единицу.

​— Один день, — прохрипела Мира, высовывая нос из-под одеяла. — Элис, если я сейчас не получу порцию горячей каши, я сама превращусь в призрака и пойду пугать Кэтрин.

Утро последнего дня в столовой напоминало растревоженный улей. Воздух здесь был пропитан не только запахом свежеиспеченных булочек с корицей, но и чем-то гораздо более острым — слухами.

​Мы с Мирой шли к своему столику мимо рядов адептов, и я кожей чувствовала, как десятки глаз провожают нас.

— ...видели их ночью? — донесся до меня голос пухленькой первокурсницы. — Говорят, Эсмен сам провожал Вейнар до дверей! А Торн... Торн нес Росс на руках, потому что она сразила зеркального монстра!

— Да нет же! — перебивал её парень из боевого факультета. — Они вчетвером брали штурмом секретный архив! Посмотрите на их руки — у них же боевые метки!

Я уткнулась в свою тарелку с овсянкой, стараясь не выдать смущения, а Мира, напротив, гордо выпрямила спину и начала помешивать кашу с таким видом, будто это было как минимум приворотное зелье высшего порядка.

​— Пусть болтают, — шепнула она, подмигивая мне. — Кэтрин сегодня вообще не вышла к завтраку. Говорят, у неё «внезапная аллергия на отражения».

​Обычные занятия до обеда тянулись бесконечно долго. Кабинеты казались тесными, а лекции — скучными.

Магистр Грю занудно объяснял разницу между «прыжком» и «скольжением», но я видела, как он то и дело поправляет свои толстые линзы, глядя на мою пустую тетрадь. Я не записала ни слова — мои мысли были заняты тем, как завтра я буду спускаться по лестнице.

Мы пересаживали поющих лилий. Цветы сегодня были особенно капризными и вместо нежных мелодий выдавали что-то похожее на марш боевых топоров.

По всей Академии разносилось мерное «бум... бум...» — это рабочие гномы устанавливали на улице помосты для фейерверков.

​После обеда, когда солнце начало клониться к западу, мы заперлись в комнате. Настал момент, которого мы ждали долгие недели.

​На кровати лежало оно — Платье из Знамени.

Ткань была живой. Она переливалась от глубокого сумеречного индиго до нежного серебра, словно само ночное небо решило прилечь на кровать. Мифриловые нити, вплетенные нами, создавали эффект текучей воды.

Когда я надела его, корсет мягко обхватил талию, а юбка рассыпалась каскадом тяжелых складок, которые при каждом движении издавали едва слышный звук — ш-ш-шух, похожий на шелест листвы.

Её наряд был огненно-медным, с тем самым «тактическим бантиком», который теперь выглядел как изысканное украшение из стальных кружев.

​— Элис... — выдохнула Мира, глядя на меня. — Если Эсмен не забудет, как дышать, увидев тебя в этом, значит, у него вместо сердца действительно кусок льда из Ледовитого океана.

​Вечер наступил незаметно. Нам предстояла последняя репетиция танца. Зал был пуст, если не считать пары магических светильников, паривших под потолком.

​Мы отрабатывали шаги. Раз-два-три, поворот. Раз-два-три, скольжение.

​— Держи спину, Вейнар! — раздался знакомый бас. Торн стоял в дверях, наблюдая за нами. Рядом с ним, в тени колонны, я заметила высокую стройную фигуру.

​Эсмен вышел на свет. На нём был строгий черный камзол, и его глаза за стеклами очков светились странным предвкушением.

​— Магистр Торн, — не сводя с меня глаз, произнес ректор. — Позвольте мне... закончить эту репетицию. Кажется, вашей подопечной нужен более... академический подход к ритму.

​Торн хмыкнул, протянул руку Мире — которая тут же покраснела до корней волос — и повел её в другой конец зала, ворча что-то про «правильный хват при поддержке».

​Эсмен подошел ко мне. Музыка, доносившаяся из магического граммофона, сменилась на медленный, тягучий вальс.

​— Последний день, Элис, — прошептал он, кладя руку мне на талию.

— Завтра всё изменится, — ответила я, кладя ладонь ему на плечо.

​Мы начали двигаться. Это был не просто танец. Это был разговор без слов. Мы кружились среди теней пустого зала, и я чувствовала, как магия моего платья откликается на его ледяную ауру, создавая вокруг нас облако серебристых искр.

Весь мир сузился до ритма его сердца и блеска его очков.

Только наши шаги по паркету — та-та-та — и далекий смех Миры и Торна.

Когда музыка стихла, мы остановились. Эсмен не отпустил мою руку. Он поднес её к губам и коснулся тыльной стороны ладони, глядя мне прямо в глаза.

​— Завтра, — сказал он. — У подножия лестницы. Будьте готовы, Леди Вейнар. Потому что завтра я не позволю вам просто исчезнуть в толпе.

​Я вышла из зала, чувствуя, как внутри всё поет. Последняя ночь. Всего одна ночь отделяла меня от момента, когда сказка станет реальностью, а интриги — лишь пылью на страницах истории.

Ночь перед балом в Академии была наполнена не тишиной, а предвкушающим гулом, словно само здание, сложенное из магического камня, делало глубокий вдох перед прыжком в вечность. Из окон девичьих башен вырывались снопы разноцветных искр — это адептки в последнюю секунду пытались наколдовать себе идеальные локоны, а из мужских общежитий доносилось ритмичное «клац-клац-клац» — кавалеры чистили пуговицы на парадных мундирах с таким рвением, будто от их блеска зависела судьба мира.

​Мы с Мирой вернулись в комнату в состоянии приятного оцепенения. Моё плечо всё еще хранило тепло руки Эсмена, а в ушах стоял ритм того самого вальса, который завтра станет нашей официальной точкой невозврата.

​— Элис, ты видела, как Торн смотрел на мой «тактический бантик» во время поддержки? — Мира в пятый раз за вечер расчесывала свои огненные кудри, и те от избытка эмоций начали лениво парить в воздухе, отказываясь подчиняться законам гравитации. — Он сказал, что моя техника шага стала «приемлемой для боя в условиях бальной залы». Это же... это же практически признание в любви на языке боевых магов!

Спуск по главной лестнице казался бесконечным, словно магия Знамени растягивала каждое мгновение, превращая обычный шаг в триумфальное шествие. Шум в зале внизу стихал волнообразно: сначала замолчали те, кто стоял у подножия, затем шепот затих в дальних углах у фуршетных столов, и, наконец, даже оркестранты замерли, прижав смычки к струнам.

​Я чувствовала каждый взгляд, пригвождающий меня к мрамору ступеней, но диадема Истины на лбу отзывалась приятной прохладой, не давая панике просочиться в сердце. Юбка моего платья жила собственной жизнью: при каждом движении она издавала мягкое «ш-ш-шух», и серебристые нити вспыхивали, отражая свет сотен парящих свечей.

Когда до подножия оставалось всего три ступени, Эсмен сделал шаг вперед. В этом жесте не было официальности ректора — только нетерпение мужчины, который слишком долго ждал этого момента. Он протянул руку ладонью вверх, и я увидела, как на его пальце тускло блеснуло кольцо Севера, словно приветствуя моё появление.

​— Вы превзошли все мои ожидания, Леди Вейнар, — произнес он так тихо, что слова предназначались только мне. Его голос вибрировал от сдерживаемого восторга. — Сегодня вы — самое опасное и прекрасное явление в этой Академии.

​— Я всего лишь прилежная ученица, господин ректор, — ответила я, вкладывая свою ладонь в его.

​Его пальцы сомкнулись на моих — крепко и уверенно. В этот момент Торн, стоявший рядом, издал громкое «Кхм!», явно пытаясь привести в чувство Миру, которая замерла на ступенях за моей спиной, боясь пошевелиться.

​— Росс! — басовито шепнул магистр, протягивая ей локоть. — Хватит изображать каменную горгулью, у нас по графику первый полонез. Если мы опоздаем, я заставлю тебя танцевать в полной выкладке на следующей тренировке!

​Мира нервно хихикнула, вцепилась в его руку, и мы, разбившись на пары, вступили в центр зала.

​Оркестр сорвался с места торжественным, мощным аккордом — ТА-ДА-ДАМ! Грохот литавр и нежный плач скрипок заполнили пространство.

Эсмен вел меня уверенно. Мы не просто танцевали — мы плыли сквозь толпу, которая расступалась перед нами, словно морские волны перед килем корабля.

Каждое наше сближение отзывалось в воздухе мелкими электрическими искрами. Когда его рука касалась моей талии, ткань Знамени под пальцами Эсмена начинала светиться нежно-голубым, выдавая мой пульс.

Вокруг нас кружились сотни пар, но мир сузился до блеска его очков и едва уловимой полуулыбки. Торн и Мира проносились мимо: магистр двигался с грацией штурмующего бастион тарана, а Мира буквально летела за ним, её рыжие кудри рассыпались по медным плечам.

​— Посмотрите направо, Элис, — шепнул Эсмен, разворачивая меня в сложном па. — Кажется, наш «десерт» всё-таки прибыл.

​В тени одной из колонн, подальше от яркого света свечей, стояла Кэтрин. Её платье было великолепным, но что-то в её облике вызывало у окружающих инстинктивное желание отойти. Благодаря моей диадеме я видела то, чего не видели другие: её лицо под слоем пудры всё еще подергивалось от икоты, а за спиной то и дело мелькал призрачный ослиный хвост — остаточное явление разрушенного зеркала.

​Она держала в руках серебряный поднос с двумя бокалами шампанского. На дне одного из них что-то подозрительно переливалось ядовито-зеленым светом.

​— Она не сдастся, — заметила я, чувствуя, как хрустальный колокольчик на шее выдал тревожное «дзинь-дзинь».

​— Пусть пробует, — Эсмен чуть сильнее сжал мою руку. — Она забыла, что сегодня на этом балу не она хозяйка зеркал.

​Когда танец закончился, и гости разбрелись в ожидании первого тоста, Кэтрин, натянув на лицо самую фальшивую улыбку в истории человечества, направилась прямиком к нам.

​— Господин ректор... Элис... — её голос слегка дрожал, а при каждом слове из её кармана вылетало крошечное перламутровое облачко. — Я пришла попросить прощения за вчерашнее... недоразумение. Позвольте предложить вам символ нашего примирения.

​Она протянула мне бокал. Пузырьки в нём поднимались вверх со странным, шипящим звуком: ш-ш-ш-с-с.

​— Осторожнее, Вейнар, — раздался за спиной голос Торна. Магистр подошел к нам, держа Миру под руку. Его глаза сузились, изучая напиток. — От этого шампанского пахнет так, будто в нём утопили болотную кикимору.

​Кэтрин побледнела.

— Как вы можете, магистр! Это лучший сорт из подвалов моего отца!

​Я посмотрела на Эсмена. Он едва заметно кивнул, и в его глазах блеснул опасный азарт. Я протянула руку к бокалу, но в последний момент, когда мои пальцы в кружевной митенке коснулись холодного хрусталя, я активировала остатки «Растворителя Иллюзий», спрятанного в складках рукава.

​— С удовольствием, Кэтрин, — улыбнулась я. — Но в нашей семье принято меняться бокалами в знак истинного доверия. Не возражаешь?

​Я молниеносно поменяла бокалы на подносе местами. Глаза Кэтрин округлились. Она хотела что-то сказать, но из её горла вырвалось только громкое: «Ик-го-го!»

Кэтрин замерла, и в наступившей тишине было слышно лишь, как испуганно звякнула жемчужина на её веере. Её рука, державшая поднос, задрожала так сильно, что бокалы исполнили на серебре нервную чечетку: дрынь-дрынь-дзынь.

​— Что такое, Кэтрин? — я приподняла бровь, и мой «Венец Истины» вспыхнул холодным торжествующим светом. — Ты же сама сказала, что это лучший сорт из ваших подвалов. Разве гостеприимная хозяйка не должна первой пригубить напиток, чтобы подтвердить его... чистоту?

​Вокруг нас начал собираться круг любопытных. Адепты, привлеченные странным поведением «Ледяной принцессы», вытягивали шеи, а магистр Торн, сложив руки на груди, с интересом наблюдал за тем, как Кэтрин медленно зеленеет, становясь цветом того самого подозрительного осадка на дне бокала.

Она открыла рот, чтобы возразить, но вместо слов из неё вылетело целое стадо мелких розовых пузырьков, которые лопались в воздухе со звуком «чпок-чпок», распространяя резкий запах мокрой шерсти.