Илья

Михалыч орёт уже сорок минут.

Я лежу на диване и жму кнопки геймпада. На экране какие-то уроды с автоматами бегут в атаку. Я их методично отстреливаю. Голова. Голова. Грудь. Перезарядка. Михалыч стоит надо мной и размахивает руками, как ветряная мельница.

— Ты вообще слышишь меня, Илья⁈

— Ага.

— Контракт на двадцать миллионов! Полгода тренировок! Три лагеря! Спонсоры вложили рекламный бюджет! Люди полгода пахали, чтобы ты вышел в клетку и сделал свою работу! А ты что?

— Я играю в приставку. — Я убиваю очередного урода. — Не видишь?

Михалыч замолкает. Я слышу, как он дышит — тяжело, с присвистом, как паровоз перед взрывом. Знаю я это дыхание. Пятнадцать лет знаю. Сейчас будет новый заход.

— Ты понимаешь, что бой за титул? Ти-тул. Ты год ждал этого шанса. Ты сам говорил мне: «Михалыч, я хочу пояс». Я устроил. Всё устроил — соперника, площадку, трансляцию. А ты мне что говоришь теперь? «Я не хочу драться»?

— Именно. — Я ставлю игру на паузу и, наконец, смотрю на него. — Обрыгло всё. Просто не хочу. Надоело.

Михалыч смотрит на меня. Галстук сбит набок, пиджак помят, под глазами мешки, как после десяти раундов. Он старый, упрямый, и он реально думает, что я сломаюсь, если он надавит посильнее.

— Ты не можешь просто «не хотеть». У тебя обязательства. Под этот бой подписаны контракты — с лигой, со спонсорами, с транслятором. Там неустойка такая, что ты без трусов останешься.

— Значит, останусь, — откладываю геймпад. — Ты мой менеджер, Михалыч. Вот и выкручивайся.

— Что⁈

— Я устал. Мне надоело. Надоело вставать в шесть утра. Надоело жрать курицу и дышать по свистку. Надоело, что меня лупят по роже, а я луплю в ответ, и всем это нравится. Мне — не нравится. Всё!

Я встаю с дивана. Прохожу мимо него на кухню, открываю холодильник, достаю пиво. Открываю. Пью прямо из банки.

Михалыч идёт за мной.

— Ты форму теряешь.

— Плевать.

— Ты уже на три кило тяжелее. Ты вообще в зеркало смотрелся?

— Нет. — Я делаю ещё глоток. — А надо?

Он бьёт кулаком по столу. Дубовая столешница гудит. Стакан подпрыгивает и падает набок — хорошо, пустой. Михалыч орёт:

— Да что тебе ещё нужно⁈ Давай, скажи! Я же тебе и рыбку золотую со дна моря достану ради этого боя!

Я открываю рот, чтобы ответить, и в этот момент слышу крик.

Женский. Оттуда с соседнего участка. Высокий, на грани срыва.

— Отпустите меня!

Мы оба замираем. Я смотрю на Михалыча. Михалыч смотрит на меня. Тишина, и снова:

— Я сказала, убери руки!

Я ставлю банку на стол. Иду к двери. Михалыч за мной.

— Ты куда?

— Там кто-то орёт.

— Илья, мы недоговорили!

— Договорили, — натягиваю кроссовки на босые ноги. — Ты хотел знать, что мне нужно? Сейчас узнаешь.

Я выхожу за дверь.

Сосновый воздух бьёт в лицо. Хвоя, солнце, холод. Калитка между участками — старая, на щеколде. Сношу плечом.

Поворот за угол.

Вижу.

Девушка. Молодая, в тёмной спортивной майке. Спиной вжата в бетонный забор. Майка разорвана на груди — видно лямку бюстгальтера, ключицу, красные следы от пальцев на плече. В руке — кочерга от камина. Держит перед собой. Руки дрожат. Глаза злые, мокрые, но она не плачет. Она в ярости.

Костян стоит в трёх шагах. Сосед. Футболист. Руки раскинул, лыбится.

— Ну чего ты, дура? Я же по-хорошему. Ты массажистка — я клиент. Какие проблемы?

— Я не оказываю такие услуги, — голос низкий, с металлом.

— Да ладно, все вы так говорите. Денег дам же. Ну хочешь — сверху. Хочешь — контракт на сезон. Чё ты ломаешься?

Он тянет к ней лапу.

Я выхожу из-за угла.

— Костян. А ты не охренел?

Он оборачивается. Ухмылка сползает. Медленно. Он видит меня — лицо, плечи, руки. В глазах просыпается страх. Правильно.

— Смерч… Слушай, это не твоё дело. У нас частный разговор.

— Да? — я подхожу ближе. — А мне показалось — громкий у тебя частный разговор. Ты мне игру заглушаешь.

Девушка переводит взгляд с него на меня. Кочерга дрожит. Она оценивает. Я чувствую этот взгляд — тяжёлый, цепкий.

— Ты кто ей? — Костян хмурится. — Родственник?

— Я твой сосед.

— Ну и вали, сосед, в свой дом. Девчонка сама разберётся. Правда, красавица?

Она молчит. Смотрит на меня, и я понимаю что хочу, чтобы она поверила.

— Она сказала: убери руки, — делаю шаг. — Ты глухой или совсем берега попутал?

Костян багровеет. Ухмылка исчезает. Проступает грязная, трусливая злоба.

— Слышь, Смерч, это ты попутал? Думаешь, если ты в клетке…

Не договаривает. Я делаю ещё шаг — с тем весом, с той молчаливой гравитацией, которая заставляет людей замирать. Костян дёргается назад.

— Последний раз повторяю. Отошёл на хрен!

Он психует. Замахивается — широко, неуклюже.

Я ухожу с линии. Бью. Один удар, короткий, в челюсть.

Костян падает на спину. Глаза закатываются. Изо рта — струйка слюны. Лёгкий нокаут. Я знаю дозировку.

Тишина.

Девушка стоит у забора. Кочерга всё ещё в руке. Я поднимаю открытые ладони.

— Всё. Он спит.

Она медленно опускает своё средство защиты. Смотрит на лежащего Костяна. Потом на меня.

— Спасибо.

И тут же:

— Мне нужно ехать.

Голос твёрдый. Она не рассыпается в благодарностях. Говорит «спасибо» как «отвали». И шагает к калитке.

— Стой. Ты на машине?

— Да.

— Я провожу. Там шлагбаум, охрана. Будут вопросы. Я решу.

Смотрит секунду. Кивает.

Мы идём к воротам. Молча. Я замечаю, что она не оглядывается, не поправляет одежду, не пытается спрятаться. Идёт с прямой спиной, как будто ничего не случилось. Или как будто случалось уже столько раз, что она привыкла.

У шлагбаума стоит старенькая «Тойота» с облезлым лаком. Девушка открывает дверцу, бросает кочергу на обочину. Достаёт из салона толстовку, натягивает через голову поверх разорванной майки. Движения рваные, точные.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Она медлит. Потом:

— Наташа.

— Илья.

— Я знаю. Видела бои.

Ни кокетства. Ни намёка. Констатация факта. Я для неё — просто мужик, который вовремя оказался рядом.

— Зачем ты к нему поехала?

— Вызов. Он сказал: массаж, срочно, хорошо заплачу. — Она криво усмехается. — Хорошо заплачу. Идиот.

— Идиот, — соглашаюсь я.

Она садится за руль. Заводит мотор — «Тойота» чихает, но заводится. Опускает стекло.

— Спасибо. Я правда благодарна. Если бы не ты…

Не договаривает. Я понимаю.

— Езжай аккуратно.

Она кивает. Машина трогается.

Я смотрю, как «Тойота» ползёт к шлагбауму, машу охране рукой, чтобы пропустили. Створка поднимается. Машина выезжает за ворота и исчезает за поворотом.

Сзади подходит Михалыч. Я слышу его дыхание.

— Это кто?

— Наташа.

— Я понял, что Наташа. Кто она такая?

Я смотрю на дорогу. Там уже никого. Только пыль оседает на асфальт.

Я поворачиваюсь к Михалычу.

— Ты спрашивал, что мне нужно?

Михалыч замирает. Он знает этот взгляд. Он видел его перед каждым важным боем.

— Драться буду, если она будет моей.

Тишина. Михалыч моргает.

— Она — кто? Массажистка?

— Вроде да.

— Ты её знаешь?

— Не знаю, но хочу, — растягиваю улыбку перед своим любимым Михалычем. — Ты обещал Золотую Рыбку? Я заказал. Доставай.

Михалыч смотрит на меня как на сумасшедшего. Потом что-то в его глазах меняется. Расчёт. Азарт. Он уже прикидывает, как это провернуть.

— Ладно. Ладно. Стой здесь.

Он срывается с места — туда, где стоит его «Гелендваген». Я даже не успеваю ответить.

— Ты куда?

— За твоей Наташей! Пока она в город не въехала!

«Гелендваген» взрёвывает и улетает за ворота.

Я остаюсь стоять посреди дороги. Солнце садится. На соседнем участке стонет Костян.

Я улыбаюсь.

Впервые за полгода.

Михалыч

Я останавливаюсь у шлагбаума и даже не глушу мотор.

Охранник в будке узнаёт «Гелендваген», вытягивается по струнке. Я опускаю стекло.

— Девушка на старой «Тойоте». Только что выехала. Куда повернула?

— Направо, Виктор Михалыч. В сторону трассы.

— Спасибо, Серёж.

Шлагбаум ползёт вверх. Я жму на газ. Резина визжит по асфальту. Плевать. У меня в голове крутится только одно: «Драться буду, если она будет моей».

Двадцать четыре боя. Девятнадцать побед. Три пояса. Пятнадцать лет я веду этого парня. Я видел, как он вырубал соперников на десятой секунде. Я видел, как он вставал после нокдауна с разбитым носом и забирал бой. Я видел, как он плакал после первого чемпионского пояса — один раз, в раздевалке, когда думал, что никто не видит. И я ни разу — ни разу! — не слышал, чтобы Самарин ставил условие. Он не торгуется. Он либо дерётся, либо нет. А тут: «если она будет моей». Как будто не про бой, а про бабу. Просто взял и переключил всю свою упёртость с клетки на девчонку, которую даже не знает.

Вылетаю на трассу. Впереди никого. Пустая дорога, сосны, закатное солнце. Жму сто двадцать. Сто сорок. Где эта чёртова «Тойота»?

Одной рукой держу руль, второй нашариваю телефон. Набираю Сергеича — менеджера того самого Костяна, который сейчас валяется на лужайке. Круги спортивного менеджмента пересекаются плотно. Сергеич мне должен, я ему в прошлом году трансфер устроил.

— Алло, Сергеич.

— Михалыч? Здорово. Ты чего звонишь в воскресенье?

— Твой клиент, Костян. У него сегодня массажистка была. Кто она? Откуда? Контакты. Быстро.

— А что случилось?

— Потом. Инфа нужна сейчас.

— Я не в курсе, он сам договаривался. Но могу узнать, у меня его ассистент на связи.

— Узнай. Жду.

Сбрасываю. Жму газ. Трасса уходит в ложбину. Впереди мелькает красный огонёк стоп-сигналов. Старенькая «Тойота» тащится в правом ряду. Облезлый задний бампер, мятое крыло. Она.

Я чуть сбрасываю скорость. Не спугнуть. Если она увидит, что её преследует мужик на «Гелендвагене» после того, что случилось у Костяна, — вдавит педаль в пол или вызовет полицию. И будет права.

Телефон звонит. Сергеич.

— Короче. Девушку зовут Наталья. Частный физиотерапевт, спортивный массажист. Работала в клинике «Восстановление» на юге Москвы. Ушла месяца три назад, сейчас на вольных хлебах. Костяну её порекомендовал кто-то из бывших: то ли тренер, то ли врач команды. Говорят, руки золотые. Серьёзная, но пациентами не церемонится.

— Контакты?

Сергеич диктует номер. Я набираю на ходу. «Тойота» мигает поворотником, съезжает на заправку. Отлично.

Сворачиваю за ней. Паркуюсь через три колонки. Выхожу.

Она стоит у заправочного автомата, вставляет пистолет в бак. Та самая толстовка поверх разорванной кофты. Волосы убраны в тугой хвост. Подхожу медленно, открытые ладони на виду. Научился за много лет: к людям после стресса подходить, как к раненым животным. Медленно. Без резких движений.

— Наталья?

Она вздрагивает. Поворачивается. В тёмных глазах узнавание и сразу напряжение.

— Вы кто?

— Виктор Михалыч Шатов. Менеджер Ильи Самарина. Того самого, который… — киваю в сторону посёлка, — … вытащил вас от Костяна.

— Я помню. Что вам нужно?

— Поговорить. Пять минут. Можно прямо здесь.

Она смотрит на меня. Оценивает. Я вижу, как крутятся шестерёнки: возраст, костюм, «Гелендваген» на фоне, взгляд трезвый, неопасный. Просто мужик, который хочет что-то предложить.

— У вас пять минут. Я заправляюсь и уезжаю.

— Справедливо.

Она фиксирует защёлку пистолета и поворачивается ко мне. Руки скрещены на груди. Поза — «говорите быстрее и уходите».

— У Ильи проблема, — начинаю я. — Впереди бой за чемпионский титул. Контракты подписаны, спонсоры вложились, трансляции оплачены. Но есть одно «но». Вернее, два.

— Я слушаю.

— Первое: он выгорел. Полгода пахоты, лагеря, спарринги, диеты. Три дня назад заявил, что не выйдет в клетку. Я сегодня приехал его уговаривать — последняя попытка. А второе: у него застарелые травмы. Правое плечо — разрыв вращательной манжеты три года назад. Оперировали, но восстановление он толком не прошёл. С тех пор хроническое воспаление. Плюс спина, плюс колено. Ему тридцать два, для тяжеловеса не старость, но тело уже потрёпанное. Пока он валялся на диване и играл в приставку, плечо потеряло процентов тридцать амплитуды. Без нормального физиотерапевта он не то что бой — тренировку не вывезет.

Я делаю паузу. Она слушает. Молчит. Но я вижу — взгляд изменился. Она уже не просто ждёт, когда я уйду. Она слушает как профессионал.

— Я обзвонил всех, кого знаю, — продолжаю я. — Все лучшие специалисты заняты. У каждого свои команды, свои спортсмены, свои графики. А мне нужен человек, который разбирается в спортивной реабилитации и готов включиться прямо сейчас. Я поговорил с менеджером Костяна — Сергеичем. Он сказал, у вас золотые руки. Что вы работали в «Восстановлении», что ведёте частную практику. Что вы серьёзный специалист.

Она чуть приподнимает бровь.

— Вы уже и про меня узнали?

— Работа такая. Узнавать.

Пистолет в баке щёлкает — полный. Она вынимает его, вешает на место, закрывает крышку бензобака. Движения точные, без спешки.

— И что вы предлагаете?

— Контракт на три месяца. Подготовка к бою. Реабилитация плеча, работа со спиной и коленом, восстановление после нагрузок. Жить можете не в его доме — снимем жильё рядом или организуем трансфер из города, если захотите ездить. Оплата…

Я называю сумму.

Она молчит. Смотрит на меня. Потом переводит взгляд на трассу. Мимо проносятся машины. Солнце уже наполовину ушло за лес.

— Почему я? — спрашивает она наконец.

— Потому что вы здесь. Потому что Сергеич сказал — руки золотые. И потому что Илья вас уже видел.

— В каком смысле — видел?

— В прямом. Вы ему помогли сегодня. Сами того не зная, — я развожу руками. — Он психанул, заявил, что всех посылает. А потом услышал ваш крик за забором, пошёл разбираться и… в общем, после этого он согласился драться. Не знаю, что там у него в голове переключилось. Может, адреналин. Может, вы ему напомнили кого-то. Но факт: до вас он говорил «нет». После вас — «да». Я не могу это игнорировать.

Это полуправда. Но звучит убедительно. И главное — ни слова о том, что именно он сказал.

Она смотрит на меня долго. Я вижу — внутри идёт борьба. Страх после сегодняшнего. И профессиональный интерес.

— У меня условия, — говорит она.

— Слушаю.

— Первое: я работаю как физиотерапевт. Только как физиотерапевт. Никаких «подай-принеси», никаких «побудь с ним подольше». График соблюдаю. Второе: если пациент позволит себе то, что позволил ваш Костян, — я ухожу в ту же секунду. С неустойкой за срыв контракта по вашей вине. Пропишите в контракте. Третье: я не живу в его доме. Либо аренда рядом, либо трансфер. Четвёртое: я не его подружка, не его жилетка и не его психолог. Я врач. Если ему нужно общение — пусть заведёт кота.

Я киваю.

— Все четыре условия. Контракт будет у вас завтра утром. Всё пропишем.

Она чуть щурится.

— И вы не будете меня уговаривать на «что-то большее»?

— Я больше двадцати лет в этом бизнесе, Наталья. Я уговариваю людей выходить в клетку. Всё остальное — не моя компетенция. — Я достаю визитку. — Мой телефон. Позвоните, когда будете готовы обсудить детали, договор пришлю на вашу почту.

Она берёт визитку. Крутит в пальцах.

— У него правда такое плохое плечо?

— Плохое. Если не разрабатывать, рука перестанет подниматься выше уровня груди. Он не сможет бить. И не сможет защищаться. Для бойца это приговор.

Она кивает. Медленно. Я вижу — профессионал внутри неё уже включился. Уже прикидывает протокол. Уже мысленно разбирает это плечо на связки и сухожилия.

— Я позвоню, — говорит она.

Я сажусь в машину. Выезжаю с заправки. В зеркале заднего вида она стоит и смотрит на визитку. Солнце садится за спиной. Красный свет заливает бензоколонку, «Тойоту», её прямую фигуру в толстовке.

Рыбка клюнула.

Теперь надо объяснить Илье, что он получит не «свою девушку», а врача с железным характером, которая при случае может уронить его самого. И что о его ультиматуме она не знает.

Впрочем, кажется, именно это ему и нужно.

Только он ещё не понял.

Наташа

Шлагбаум ползёт вверх, и я выезжаю из «Вымпела», не глядя в зеркало заднего вида.

Не хочу видеть этот посёлок. Не хочу видеть эти сосны, эти заборы, эти идеальные газоны, за которыми живут люди, уверенные, что им всё можно. Я хочу забыть сегодняшний день как страшный сон. Но руки всё ещё дрожат на руле, а в ушах стоит его голос: «Ну чего ты, дура? Я же по-хорошему».

По-хорошему?

Я выкручиваю руль и вылетаю на трассу. Мотор «Тойоты» воет, как раненый зверь. Ей десять лет, и она не предназначена для того, чтобы удирать от богатых ублюдков. Но сегодня она справилась. Я справилась.

Дорога пустая. Закатное солнце бьёт в лобовое стекло. Я щурюсь и пытаюсь дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Не помогает.

Пальцы сжимают руль до белых костяшек. Перед глазами его лицо. Константин Исаев. Футболист. Звезда. Красавчик с обложки. Я ехала к нему с чистыми намерениями: курс восстановительного массажа, три недели, хорошие деньги. С его менеджером мы обсудили всё досконально. Я прислала своё резюме, сертификаты, отзывы из клиники «Восстановление». Он ответил: «Отлично, ждём вас в воскресенье, адрес пришлём». Я собиралась спокойно, даже с удовольствием — наконец-то приличный заказ. Частный выезд к профессиональному спортсмену. То, ради чего я училась, ради чего пахала в клинике по двенадцать часов, ради чего ушла на вольные хлеба.

Я думала — это мой шанс.

А он открыл дверь, оглядел меня с ног до головы и ухмыльнулся. Не как пациент. Как покупатель на рынке.

— Заходи, красавица. Массажный стол в гостиной. Масло у тебя своё или мне достать?

Своё. У меня всё своё. Я таскаю с собой сумку с маслами, полотенцами и антисептиком, потому что привыкла рассчитывать только на себя. Я подошла к столу, достала бутылочки масла, натянула перчатки. Он смотрел. Не на стол. На меня.

— Может, без перчаток? Кожа к коже — оно ж лучше.

— По протоколу — в перчатках.

— Да брось ты свой протокол.

Я не бросила. Я никогда не бросаю протокол. Потому что протокол — это единственное, что отделяет меня от них. От тех, кто думает, что массажистка — это синоним слова «доступная». Я работаю с мышцами, связками и сухожилиями. Я ставлю на ноги спортсменов после травм. Я не оказываю «другие услуги». И каждый раз, когда очередной Костян решает, что «массаж» — это про отдохнуть и оттопыриться, я чувствую одно и то же: ярость пополам с унижением.

Но сегодня он не просто намекал. Он перешёл к делу.

Я даже не сразу поняла, что происходит. Просто в какой-то момент его рука оказалась не на столе, а на моём бедре. Я сказала: «Уберите». Он засмеялся. Сказал что-то про «не ломайся». Я отдёрнулась, он схватил за майку. Я рванулась — ткань затрещала. И тогда я схватила первое, что попалось под руку.

Каминная кочерга. Армированный прут. Тяжёлый, холодный, надёжный.

Я выставила его перед собой и сказала: «Не подходите». Голос был чужой. Металлический. Я сама его не узнала.

Он остановился. Но не испугался. Он смотрел на меня как на истеричку, которая портит ему вечер.

— Ну чего ты, дура? Я же по-хорошему. Денег дам. Ну хочешь — сверху. Хочешь — контракт на сезон. Чё ты ломаешься?

И тогда я закричала.

Я не хотела кричать. Крик вырвался сам. Громкий, отчаянный, на весь участок. Я орала: «Отпустите меня!» — и понимала, что никто не придёт. Что вокруг — охраняемый посёлок, где у каждого свой дом, свой забор, свой мирок. Что люди здесь не вмешиваются в чужие дела. Что я одна.

А потом из-за угла вышел он.

Самарин.

Я не сразу поняла, кто это. Просто ещё один мужик — огромный, плечистый, с битым лицом. На секунду сердце рухнуло в пятки. Всё. Их двое. Сейчас они меня скрутят, и никто никогда не найдёт. Охраняемый посёлок, звёзды спорта, свои порядки — кому какое дело до какой-то массажистки? Я уже видела этот сценарий. Я знаю, как это бывает.

Но он сказал: «Костян, а ты не охренел?»

И всё изменилось.

Этот меня не трогал меня. Не смотрел как на добычу. Он встал между мной и футболистом, как будто это было его работой — закрывать собой незнакомых женщин. А потом он уложил Костяна одним ударом. Коротким. В челюсть. Футболист рухнул как мешок. Я стояла с кочергой в руках и не верила своим глазам.

Самарин поднял открытые ладони.

— Всё. Он спит.

Я опустила кочергу. Не сразу. Руки не слушались. Колени дрожали. Но я опустила. Потому что он смотрел на меня не как Костян. Не как покупатель. Он смотрел как человек, который понимает. Или хотя бы пытается.

Он проводил меня до машины. Молча. Я сказала «спасибо», коротко, сухо, потому что на большее меня не хватило. И уехала.

Вот и всё. Никакого курса массажа. Никаких хороших денег. Просто ещё один день, когда я пыталась работать, а получила унижение. Ещё один мужчина, который решил, что я вещь.

Но второй… второй оказался порядочным.

Я сжимаю руль. Перед глазами — его лицо. Битое. Уставшее. Светлые глаза, которые смотрели на меня без грязи. Он спросил: «Как тебя зовут?» Я ответила: «Наташа». Он сказал: «Илья». Я сказала: «Я знаю. Видела бои». И уехала.

Я не говорила ему, что смотрела его бои не как фанатка. Как специалист. Видела, как он двигается. Видела его плечо — правое, с хроническим воспалением, которое он маскирует под ударную мощь. Видела его спину, его колено. Смотрела его бои и думала: «Ему бы к хорошему физиотерапевту». Никогда не думала, что окажусь перед ним с кочергой в руках и в разорванной майке.

Трасса летит под колёса. Я моргаю. В глаза как будто песка насыпали. Не плакала. Не заплачу. Я не плакала год — с тех пор как увидела свою квартиру после пожара. И сейчас не собираюсь.

Пожар.

Я гоню эту мысль. Но она уже здесь. Она всегда здесь — на задворках сознания, как больное плечо Самарина. Не вылечить. Не забыть. Только заглушить работой.

Год назад. Я работала в «Восстановлении». Хорошая клиника на юге Москвы. У меня была квартира — не моя, съёмная, но я любила её. Две комнаты, большая кухня, старый паркет. Я сделала там ремонт за свой счёт — переклеила обои, покрасила потолки. Арендодатель не возражал. Ему было всё равно, лишь бы платила вовремя.

В то утро я уехала в клинику. Двенадцатичасовая смена. Тяжёлые пациенты, сложные случаи — я люблю сложные случаи. Вечером я возвращалась уставшая, но довольная. А когда подъехала к дому, увидела пожарные машины.

В квартире что-то замкнуло. Проводка старая, ещё советская. Я говорила арендодателю: «Надо менять». Он отмахивался: «Работает — не трогай». И вот результат. Стены чёрные, мебель — головешки, от моих вещей осталась груда мокрого пепла. Я стояла и смотрела на свою жизнь, превратившуюся в угли. Пожарные сказали: вам повезло, что вас не было дома. Повезло. Да. Наверное.

Арендодатель приехал через час. Он не спросил, как я. Не спросил, где я буду ночевать. Он сказал: «Теперь ты будешь всё восстанавливать на свои бабки. Квартира была в нормальном состоянии. Это ты что-то сделала». Я пыталась объяснить про проводку. Он не слушал. Подал в суд. Суд длился долго, но встал на его сторону — у него был хороший юрист, у меня не было никакого. Повесили сумму. Неподъёмную.

Я не могла оплатить сразу, пришлось брать кредит. А я только-только ушла из клиники на частную практику, думала — начну работать на себя, станет легче. А вместо этого получила долг, который висит на мне до сих пор. Каждый месяц я отдаю часть заработка — и каждый месяц сумма почти не уменьшается, потому что капают проценты.

С тех пор — однушка на окраине Москвы. Серая, тесная, с обоями в цветочек от предыдущих жильцов. Старая «Тойота», которая ломается через раз. И ноль свободных денег. Всё, что я зарабатываю, уходит на три вещи: масла и материалы для работы, выплата долга и чуть-чуть на жизнь. Чуть-чуть — это гречка, яйца, бензин и иногда новая толстовка, когда старая протирается до дыр.

Я не жалуюсь. Я сама выбрала этот путь. Никто не заставлял меня уходить в частную практику, никто не заставлял верить обещаниям арендодателя. Я взрослая женщина. Я справляюсь. Но иногда — вот как сегодня — я думаю: сколько ещё? Сколько ещё нужно пройти через таких Костянов, сколько ещё сжимать зубы, сколько ещё считать копейки, чтобы просто делать свою работу?

Я не верю людям. Раньше верила. Раньше я думала, что мир в целом справедлив и если ты делаешь своё дело хорошо, тебе воздастся. А потом случился пожар — и я узнала, как много друзей исчезает, когда тебе нужна помощь. Просто испаряются. «Ой, Наташ, мы бы помогли, но у нас самих сейчас сложно». «Слушай, я завтра перезвоню». «Ты держись там». Держись. Я держусь. Одна.

Заправка появляется справа. Лампочка уже моргает — бензин на нуле. Конечно. После такой гонки. Сворачиваю. Паркуюсь у колонки. Выхожу. Ноги ватные, но держат. Руки всё ещё дрожат, но я вставляю пистолет в бак и фиксирую защёлку. Привычные действия. Бензин. Оплата. Домой. Завтра новый день. Новые пациенты. Может быть.

Я стою и смотрю на цифры счётчика. И в этот момент сзади подъезжает чёрный «Гелендваген».

Я узнаю его сразу. Это машина менеджера Самарина. Я видела её, когда подъезжала к соседнему участку Исаева. Сердце снова падает. Что ему нужно? Неужели мало? Неужели я что-то сделала не так?

Он выходит. Высокий, с проседью в волосах, в помятом костюме. Подходит медленно, ладони держит на виду — как Самарин. Чтобы показать, что не опасен.

— Наталья?

— Вы кто?

— Виктор Михалыч Шатов. Менеджер Ильи Самарина.

Я помню его. Он стоял за спиной Самарина, когда я садилась в машину. Смотрел на меня как на уравнение, которое нужно решить.

— Что вам нужно?

— Поговорить. Пять минут.

Я смотрю на него. Оцениваю. Он старше, чем показалось сначала. Под глазами мешки. Галстук сбит. Он похож на человека, который не спал двое суток. Но глаза цепкие, умные. Такие глаза бывают у людей, которые привыкли договариваться.

— У вас пять минут. Я заправляюсь и уезжаю.

— Справедливо.

И он начинает говорить. Про бой. Про Самарина. Про его плечо — разрыв вращательной манжеты, операция три года назад, реабилитации толком не было, потеря амплитуды, хроническое воспаление. Я слушаю, и профессиональная часть меня уже анализирует. Уже прикидывает: протоколы, нагрузки, восстановление. Три месяца — это мало для такого случая, но работать можно.

— Я обзвонил всех, — говорит он. — Лучшие специалисты заняты. А мне сказали — у Натальи золотые руки. Вы работали в «Восстановлении», ведёте частную практику. Вы серьёзный специалист.

— Вы уже и про меня узнали?

— Работа такая.

Он называет сумму. Я моргаю.

Три месяца. Этих денег хватит, чтобы закрыть долг. Не часть долга. Весь. И ещё останется. Впервые за год у меня будет не ноль. Впервые за год я смогу дышать, не считая каждую копейку.

Но что-то внутри меня звенит. Как пожарная сигнализация. Тихо, но настойчиво. Я не знаю, что именно. Может быть, то, как он на меня смотрит — не как на специалиста, а как на решение проблемы. Может быть, то, что он примчался за мной так быстро — как будто от этого зависит всё. Может быть, то, что Самарин вышел из-за угла именно в тот момент, когда я кричала. Слишком много совпадений.

Я не верю в совпадения. Я вообще мало во что верю после пожара.

Но деньги. Эти деньги.

Я выставляю условия. Чёткие, жёсткие, как протокол. Работаю как физиотерапевт. Никаких приставаний. Живу не в его доме. Никакой романтики. Михалыч кивает — быстро, охотно. Слишком охотно. Как будто он на всё согласен, лишь бы я подписала.

— Контракт будет завтра утром, — говорит он. — Всё пропишем.

Он даёт мне визитку. Я беру. Кручу в пальцах. Простая картонка. Золотое тиснение. Виктор Михалыч Шатов. Спортивный менеджмент.

— У него правда такое плохое плечо? — спрашиваю я.

И Шатов рассказывает, что если не лечить — рука перестанет подниматься. Он говорит, а я слушаю и понимаю: он не врёт. По крайней мере, про плечо. Я слишком хорошо знаю анатомию, чтобы в этом ошибиться.

— Я позвоню, — говорю я.

Чёрный гелендваген уезжает, а я стою у колонки и смотрю на визитку. Солнце уже село. Небо тёмно-синее, с оранжевой полосой у горизонта. Бензин давно залит. Пистолет висит на месте. Я не двигаюсь.

Я думаю о деньгах. О долге. О том, как будет выглядеть моя жизнь, если я скажу «да». Я смогу закрыть долг. Смогу снять нормальную квартиру. Смогу купить новые масла — те, что я давно хотела, но не могла себе позволить. Я смогу дышать.

Но я думаю и о другом. О том, как Михалыч на меня смотрел. О том, как быстро он согласился на все мои условия. О том, что Самарин появился именно тогда, когда я кричала. О том, что я ничего не знаю об этих людях — только то, что один из них спас меня, а второй только что пообещал золотые горы.

Где-то на подкорке звенит сигнализация. Тихо. Но я её слышу.

Я сажусь в машину. Кладу визитку на пассажирское сиденье. Завожу мотор. «Тойота» чихает, но заводится.

Домой. Завтра я позвоню. Наверное. Я ещё не решила.

Но цифры уже крутятся в голове.

Илья

Одеяло с головой — это броня.

Я зарываюсь в него глубже, когда дверь в спальню распахивается и ударяется о стену. Шаги. Тяжёлые. Решительные. Так ходит только один человек во всей вселенной — и у него есть ключи от моего дома, потому что я был идиотом и сам их ему дал.

— Илья!!!

Голос Михалыча ввинчивается в мозг, как штопор в пробку. Я не реагирую. Может, уйдёт. Может, подумает, что я сдох, и тоже уйдёт. Хороший вариант. Мне нравится.

— Самарин! Ты посмотри на этот свинарник!

Слышу, как он пинает пустую пивную банку. Она катится по полу и врезается в другую банку. Оркестр. Не хватает только ударных.

— Коробки из-под пиццы! Бутылки! Сколько ты выжрал за выходные⁈

— Много, — сиплю я из-под одеяла. Голос хриплый, как будто я не пил, а жрал наждачку.

— Слава богу, хоть шалав по углам нет, — ворчит Михалыч. — Уже прогресс.

Слышу, как он набирает чей-то номер.

— Алло? Клининг? Да, Виктор Шатов. Посёлок «Вымпел», улица Сосновая, дом двенадцать. Через час. Везде. Полы, поверхности, мусор вынести. Да, полный пакет. Деньги на карту скину.

Он сбрасывает. Тишина. Может, ушёл?

— Илья, вставай.

Я натягиваю одеяло на голову.

— Я занят. Я сплю.

— Ты не спишь. Ты прячешься.

— Одно другому не мешает.

Михалыч выдыхает — длинно, со свистом, как чайник перед закипанием. Я знаю этот звук. Сейчас будет взрыв.

— Я тут за бабами для него бегаю! — орёт он. — Договоры составляю! Условия обсуждаю! А он валяется тут, как тюлень на лежбище! Резво встал, Самарин!

Я стягиваю одеяло с лица. Смотрю на него одним глазом. Михалыч стоит посреди спальни, окружённый пивными банками, и лицо у него такое, будто он сейчас лопнет.

— Чего ты орёшь? — спрашиваю я лениво. — Воскресенье. Имею право.

— Уже понедельник. Восемь утра. — Он смотрит на часы. — Без пятнадцати восемь. Ты проспал всё, что можно и нельзя.

— Значит, имею право на понедельник.

— В душ. Бегом, — Михалыч указывает пальцем на дверь ванной, как прокурор на скамью подсудимых. — У тебя через два часа физио. Я договорился с Наташей. Она будет твоим врачом.

Я замираю. Одеяло сползает с плеча. Смотрю на Михалыча, пытаясь понять — шутит или нет. Нет, не шутит. У Михалыча вообще нет чувства юмора в вопросах работы.

— Наташа, — повторяю я. — Которая с кочергой?

— Она самая. Твой новый физиотерапевт. Я за ней вчера полчаса по трассе гонялся, между прочим. Догнал на заправке. Поговорили. Условия обсудили. Сегодня утром подписали договор.

Я сажусь на кровати. Голова гудит. В висках стучит. Но это не похмелье. Вернее, не только похмелье.

— Михалыч. Я вообще-то не то имел в виду, когда тебя за ней посылал.

— А мне по хрен, что ты имел в виду, — он складывает руки на груди. — Наташа будет твоей. Врачебно. В медицинском смысле. У неё золотые руки, она работала в «Восстановлении», знает спортивную реабилитацию, и ей нужны деньги. Всё. Остальное — не моя компетенция.

— То есть ты…

— Я заключил с ней договор как с физиотерапевтом. Она будет заниматься твоим плечом. Твоей спиной. Твоим коленом. Твоей ленивой задницей, которая просидела на диване три недели и потеряла форму. — Он делает шаг ко мне. — Ты обещал мне бой, Самарин. Я достал тебе эту чёртову золотую рыбку — в том виде, в котором смог. Теперь твоя очередь.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Взаимное упрямство. Два носорога, которые пятнадцать лет бодаются и никак не убьют друг друга.

— А она знает? — спрашиваю я.

— Что знает?

— Ну… Зачем ты её нанял. Что это я сказал.

— Нет. — Михалыч качает головой. — И не узнает. Я сказал, что тебе нужен физиотерапевт, потому что ты теряешь форму, а бой на носу. Что я обзвонил всех, никого не нашёл, а про неё мне сказали — золотые руки. Это всё правда, кстати. Ну, почти всё.

Я молчу. В голове что-то ворочается. Не злость. Скорее… облегчение? Она не знает. Она приедет не как «девушка Самарина». Она приедет как профессионал. Может, это и к лучшему.

С другой стороны — я её всё равно получу. Не так, как хотел, но так даже интереснее.

— Ладно, — говорю я.

— Что «ладно»?

— Ладно. Я встаю.

— Давно пора. — Михалыч подбирает с пола пустую банку и швыряет в мусорное ведро. Не попадает. — Чёрт. Клининг приедет — разберутся. В душ, Самарин. Живо. У тебя волосы жирные, как у бомжа. И щетина. И перегар на весь дом.

— Ты мне ещё зубы почисти, — ворчу я, спуская ноги с кровати.

— Если бы мог — почистил бы. Иди давай.

Я встаю. Мир покачивается, но терпимо. Смотрю на разгромленную спальню: пивные банки, коробки из-под пиццы, геймпад на полу, футболка, которую я вроде бы искал три дня назад. Да, Михалыч прав. Свинарник.

— Через два часа, говоришь? — уточняю я.

— Через два. Я привезу её сюда сам. К тому времени здесь должно быть чисто, ты — трезвый, одетый и готовый работать. И, Илья…

— Что?

— Она серьёзная. Очень серьёзная. У неё условия: никаких приставаний, никакой романтики. Только работа. Если ты полезешь к ней — она уйдёт. С неустойкой. За твой счёт.

— И что, — я усмехаюсь, — я должен сидеть и не дышать?

— Дышать можешь. Остальное — под вопросом, — Михалыч разворачивается к двери. — Душ. Бритва. Одежда. Через час приедет клининг. Через два — Наталья.

— Михалыч.

Он оборачивается и смотрит на меня вопросительно.

— Спасибо, что ли.

— Пожалуйста, — криво ухмыляется мой менеджер. — Но если ты не выйдешь в клетку — я тебя сам урою. Понял?

— Понял.

Он выходит. Я остаюсь стоять посреди бардака. В голове звенит. Во рту — кошки нагадили. Но где-то под всем этим — странное, забытое чувство. Как будто я жду чего-то. Как будто сегодняшний день не будет похож на вчерашний.

Я иду в душ. Горячая вода. Потом холодная. Потом ещё несколько циклов. Бритва. Зубная щётка. Чистая футболка.

Дом начинает пахнуть не пивом и пиццей, а хвоей и кофе. Клининг приезжает ровно через час — две женщины в синей форме, профессионально и быстро превращают мой бардак в идеальное, сверкающее чистотой жилище. Я сижу на кухне, пью кофе и смотрю на часы.

Через сорок минут.

Через тридцать.

Через пятнадцать.

У ворот шумит двигатель. Я смотрю в окно. Чёрный «Гелендваген» Михалыча. И рядом — старенькая «Тойота» с облезлым лаком.

Приехала.

Я ставлю чашку. Встаю. Расправляю плечи.

Ну что, Самарин. Ты хотел её видеть. Вот она. Врач. С кочергой наперевес.

Начинаем.

Наташа

Останавливаюсь у ворот, и ещё несколько секунд просто сижу, держась за руль.

Дом Самарина выглядит иначе, чем я запомнила. В тот раз я видела его мельком: крыша над забором, калитка, угол участка. Теперь я смотрю на него осознанно: двухэтажный, современный, слишком большой для одного человека. Сосны вокруг. Тишина. Никакого мусора, только чистая лужайка и чёрный «Гелендваген» Михалыча у крыльца.

Он уже здесь. Ждёт. Приехал, и сам хотел отвезти меня, но я отказалась, на своей машине мне сподручнее, а бензин теперь включён в сумму оплаты по договору, так что не переживаю.

Открываю дверь, выхожу, из багажника достаю раскладной массажный стол — тяжёлый, но для меня уже привычный вес. Сумка с маслами, полотенцами и антисептиком уже на плече. Я собиралась пятнадцать минут, но всё равно чувствую себя так, будто что-то забыла. Наверное, это просто нервы.

— Давайте помогу.

Михалыч забирает у меня стол без лишних церемоний.

— Спасибо.

— Это мне вас благодарить, Наталья, — он кивает в сторону дома. — Илья к процедурам готов. Ну, почти. Я там клининг вызвал, проветрили. Пивные банки вынесли. Остальное — по вашей части.

— Пивные банки? — приподнимаю бровь.

— Увидите, — Михалыч вздыхает. — Вернее, услышите. Он с похмелья. Но вы не обращайте внимания. Работайте, как обычно. И помните: условия договора — закон.

— Я помню.

Мы заходим в дом. Внутри пахнет сосновой хвоей и кофе — клининг постарался на славу. Никакого бардака. Чистый пол, чистые окна, чистый воздух.

Сам хозяин стоит у кухонного островка с кружкой кофе. Босиком. В чёрной футболке и спортивных штанах. Волосы влажные после душа, побритый. Он смотрит на меня, и на секунду в светлых глазах мелькает что-то. Не похоть. Интерес. Как будто он не ожидал увидеть меня здесь, хотя прекрасно знал, что я приеду.

— А вот и моё мучение прибыло.

— Доброе утро, кстати.

Прохожу мимо него с невозмутимым видом и начинаю раскладывать стол. Руки двигаются на автомате: ножки, фиксаторы, простыня. Привычный ритуал. Он успокаивает.

— Доброе, — отзывается он без энтузиазма.

Михалыч ставит мою сумку рядом со столом и поворачивается к Самарину.

— Илья. Ещё раз для закрепления, — он достаёт из внутреннего кармана сложенный договор и хлопает им по стойке. — Наталья Витальевна — твой физиотерапевт. Она здесь по контракту. Ты её пациент. Никакой самодеятельности. Никаких фокусов. Ты меня понял?

— Понял, — цедит Илья.

— А теперь повтори.

— Михалыч, ты охренел? Я тебе что, школьник?

— Хуже. Ты боец ММА на больном. Повтори.

Пауза. Они смотрят друг на друга так пристально, что, кажется, сейчас искры полетят в разные стороны. Наконец, Илья закатывает глаза, сдаётся.

— Хорошо. Она врач. Я пациент. Никаких фокусов. Доволен?

— Почти, — Михалыч поворачивается ко мне. — Наталья, если что — звоните. Я буду на связи. Через пару часов заеду, узнаю, как всё прошло.

— Я справлюсь, не переживайте, — отказываюсь от предложения, не хочется, чтобы меня ещё его менеджер постоянно контролировал.

— Знаю, что справитесь, — он кивает и направляется к выходу, у двери оборачивается: — Илья. Бой. Помни.

Хлопает дверь. Тишина.

Мы остаёмся вдвоём.

Я заканчиваю раскладывать стол, проверяю высоту, поправляю простыню. Медленно. Без спешки. Пусть привыкнет к моему присутствию. Пусть поймёт, что я здесь не для того, чтобы ему улыбаться. Я здесь работать.

— Значит, так, — говорю я не оборачиваясь. — Снимайте футболку и ложитесь на стол. Лицом вниз.

— Сразу в койку? — слышу я его усмешку. — Мы даже не поужинали.

Я поворачиваюсь. Смотрю на него. Без улыбки. Без раздражения. Просто смотрю — как врач, который оценивает пациента и его шансы на выздоровление.

— Самарин. Давайте сразу договоримся. Пошлые шутки оставьте для своих подружек. Я ваш физиотерапевт. Вы моя работа. Если вам хочется флиртовать, делайте это в свободное от сеансов время. Вопросы?

Он смотрит на меня. Что-то в его глазах меняется. Не злость. Скорее переоценка. Как будто он ожидал, что я буду смущаться или захихикаю. А я не смутилась.

— Вопросов нет, — говорит он наконец.

— Отлично. Футболку снимайте.

Он стягивает футболку через голову и ложится на стол. Лицом вниз. Я подхожу ближе и на секунду замираю.

Я видела его тело на экране: в трансляциях боёв, в нарезках, в спортивных обзорах. Но экран не передаёт того, что видит физиотерапевт. Тело Самарина — это карта боевых действий. Каждый шрам, каждая неровность, каждый узел под кожей — история удара, травмы, выживания.

Я заставляю себя дышать. Это просто пациент. Просто мышцы. Просто работа.

Кладу ладони ему на плечи — и тёплая кожа отзывается под пальцами. Я начинаю с левого плеча, здорового. Мне нужно понять его норму. Пальцы скользят по трапеции, находят дельтовидную, спускаются к лопатке. Мышцы плотные, но живые. Рабочие. Такой мышечный корсет бывает у людей, которые годами вколачивают себя в форму.

— У вас очень профессиональные руки, — говорит он в стол.

— Я знаю.

— Без скромности, да?

— Скромность не лечит.

Перехожу к правому плечу и сразу чувствую проблему. Вращательная манжета жёсткая, воспалённая. Под пальцами микрорубцы, спайки, участки с нарушенным кровообращением. Я надавливаю на триггерную точку под лопаткой, и он хрипит.

— Бл… Ты что там делаешь?

— Диагностику, — не убираю пальцы. — Вот здесь — чувствуете? Это триггер. Узел. Мышца зажата так, что пережимает нерв.

— И что, теперь всегда так больно будет?

— Когда разомнём, будет легче.

Я продолжаю, спускаюсь вдоль позвоночника. Мышцы спины напряжены неравномерно: поясница берёт на себя компенсацию за больное плечо. Я провожу пальцами по всей длине позвоночника, считаю каждый позвонок, нахожу ещё несколько триггеров. Он терпит. Только иногда шумно выдыхает, когда я попадаю в особо болезненную точку.

Я чувствую его тело так, как чувствуют только физиотерапевты. Не как объект — как карту. Но в какой-то момент мои пальцы замирают на его пояснице — и я ловлю себя на том, что задержала дыхание. Вот здесь — старый шрам, косой, глубокий. Откуда? Нож? Осколок? Я провожу по нему кончиком пальца — и тут же одёргиваю себя. Это не имеет значения. Это не моё дело.

— Ну и как, док? — спрашивает он глухо. — Жить буду?

— Будете, — убираю руки и вытираю их полотенцем, голос ровный, профессиональный, никакой дрожи. — Но сначала будет очень хреново.

— Это как?

— Я начинаю первый массаж прямо сейчас. Плечо запущено настолько, что откладывать нельзя. Будет больно. Очень. Но если не сделать — через месяц вы не поднимете руку выше груди. Выбирайте.

Он поворачивает голову и смотрит на меня одним глазом.

— А ты умеешь уговаривать.

— Я умею лечить. Уговаривать — это к Михалычу.

Он усмехается и снова роняет лицо в подголовник.

— Давай. Делай.

Я наношу масло на ладони и начинаю.

Первый массаж при хроническом воспалении — это всегда боль. Мышцы сопротивляются, связки не хотят отпускать, суставная сумка сокращена. Я работаю глубоко, методично, без жалости. Мои пальцы впечатываются в его кожу, проходят вдоль вращательной манжеты, разминают каждую спайку. Он дышит тяжело. Иногда — сквозь зубы. Иногда — задерживает дыхание. Но не орёт. Не просит остановиться. Только один раз, когда я нахожу особо глубокий узел под лопаткой, он издаёт звук — низкий, гортанный, что-то среднее между стоном и рычанием.

У меня сердце замирает.

На секунду. Всего на одну дурацкую секунду. Я заставляю себя выдохнуть. Это просто реакция на боль. Просто физиология. Ничего личного.

Перехожу к задней поверхности плеча. Трицепс, дельтовидная, надостная мышца. Его кожа горячая под моими пальцами, мышцы налиты кровью, я чувствую, как они пульсируют после массажа, знаю это ощущение. Я работала с десятками спортсменов. Но ни один из них не заставлял меня замечать температуру своей кожи.

Самарин пахнет гелем для душа и хвоей, наверное, от сосен за окном. Или это его собственный запах. Я не должна это замечать, не должна об этом думать.

Работаю.

Двадцать минут. Тридцать. Сорок. Я перехожу к шее: жёсткой, забитой, с нарушенным кровотоком. Потом к пояснице. Потом к левому колену — лёгкая мобилизация, без сильного воздействия, но он всё равно шипит, когда я нахожу там старую гематому.

— Что там? — спрашивает он.

— Старая травма. Месяца три назад.

— Четыре. Бой в Вегасе.

— Ясно.

Я заканчиваю. Медленно убираю руки. Делаю шаг назад. Он лежит неподвижно. Дышит. Я вижу, как блестит его кожа под лампой — масло, пот, разогретые мышцы. Он выглядит так, будто только что вышел из клетки. И пахнет так же.

Моё сердце стучит быстрее, чем должно.

— Всё, — говорю я. — Можете вставать.

Илья садится медленно. Вращает плечом. Морщится.

— Чувствую себя так, будто меня переехал грузовик.

— Это нормально. Первый массаж всегда самый жёсткий. Завтра будете чувствовать себя ещё хуже, сразу предупреждаю. А послезавтра — чуть лучше. Потом постепенное улучшение. И так до боя.

— И сколько таких сеансов нужно?

— Таких три-четыре раза в неделю — глубокий массаж и мобилизация. В остальные дни — разогревающие массажи, ЛФК, растяжка, упражнения на амплитуду. Я пришлю вам план. И да — пиво отменяется. Мышцам нужна гидратация, а не обезвоживание.

Он вздыхает — тяжело, как человек, у которого отнимают последнюю радость.

— Это будет долгий месяц.

— Это будет долгий контракт. — Я начинаю складывать инструменты. — И, Самарин.

— Что?

— Сегодня вечером — горячая ванна с солью. Завтра утром — лёгкая разминка. Я приеду в три.

Он сидит на массажном столе — огромный, битый, уставший — и смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Ты всегда такая?

— Какая?

— Как танк. Только вежливый.

— Только с трудными пациентами, — я застёгиваю сумку. — До завтра.

— До завтра, — отзывается он.

Выхожу на крыльцо. Свежий воздух бьёт в лицо. Сосны. Тишина. Я сажусь в «Тойоту» и только сейчас позволяю себе выдохнуть.

Мои пальцы всё ещё чувствуют его кожу. Ладони помнят каждый узел, каждый шрам, каждый позвонок. Сердце колотится слишком часто. Это усталость. Это просто адреналин после сложного массажа. Я слишком давно не работала с тяжёлыми случаями.

Вру сама себе.

Завожу мотор. «Тойота» заводится, выезжаю за ворота, и перед глазами всё ещё стоит картинка: Илья «Смерч» сидит на массажном столе, вращает плечом и смотрит на меня совсем не как на врача.

Илья

Она уходит, и я остаюсь сидеть на массажном столе как пришибленный.

Плечо гудит. Спина горит. Шея не поворачивается. Я пытаюсь покрутить головой — получается на треть амплитуды и с таким хрустом, будто там не позвонки, а битое стекло. Чёртова баба. Чёртов Михалыч. Чёртов я со своим длинным языком.

«Драться буду, если она будет моей». Придурок. Надо было до конца прогибать Михалыча, чтобы тот отменил бой. Послать всех, остаться на диване, играть в приставку и медленно, с комфортом превращаться в овощ. Это был отличный план. Выверенный. Надёжный. А теперь что? Теперь я сижу с больным плечом, меня разминают как кусок теста, и какая-то девица с кочергой имеет наглость заявлять: «Пошлые шутки оставьте для подружек».

Сползаю со стола. Ноги ватные. Пол холодный.

Иду к холодильнику. Открываю.

Там стоит батарея из банок пива. Я заказывал впрок на выходные, десяток точно остался. Холодные, запотевшие.

Беру одну. Открываю. Пью.

Холодное пиво льётся в горло, и это — лучший момент за весь день. Лучше, чем её руки на плечах. Почти. Я делаю глоток, второй, третий — и ставлю пустую банку на стол. Похрен. С одной банки ничего не будет. Она говорила: гидратация, обезвоживание, мышцы… Да пусть работает. Я ей за это бабло отваливаю. Хорошее бабло, между прочим. Нефиг мне ещё и пиво запрещать.

Я швыряю пустую банку в мусорное ведро.

В голове до сих пор крутится каждое её движение. То, как она положила ладони мне на плечи — сухо, деловито, без трепета. То, как прошлась пальцами вдоль позвоночника — не как женщина, как сканер. То, как нашла триггер под лопаткой и надавила. Сука. Я едва не взвыл. Она не остановилась. Она надавила сильнее и сказала: «Триггер. Узел. Пережимает нерв». Таким тоном, будто объясняла ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку.

Я её ненавижу.

Нет, не так. Я ненавижу себя за то, что подписался на это. Михалыча — за то, что он выполнил мой же собственный дурацкий приказ. И её — за то, что она делает свою работу так, будто я не трёхкратный чемпион, а просто кусок мяса на массажном столе.

А потом она снова начала давить.

Правое плечо, вращательная манжета. Я думал, что умру. Честно. Я лежал лицом в подголовник и дышал как загнанный пёс, а её пальцы вгрызались в мышцы глубже и глубже, и каждая спайка, которую она находила, отзывалась такой болью, что перед глазами плыли белые круги. Я матерился про себя. Много. Длинно. С чувством. Если бы я орал вслух всё, что думаю, она бы, наверное, выбежала из дома и больше не вернулась.

Один раз она надавила на что-то под лопаткой — и я издал звук, за который мне стыдно до сих пор. Низкий, гортанный, что-то среднее между рычанием и стоном. Она не остановилась. Даже ритм не сбила. Просто продолжала мять меня как пластилин. А я лежал и думал: «На хрена. На хрена я это сделал. На хрена я сказал — „если она будет моей“. На хрена вообще это всё».

А потом эта Наташа вдруг сменила движение.

Только что её пальцы были жёсткими, ввинчивались в мышцы, разрывали спайки и вдруг стали другими. Гладкими. Широкими. Она прошлась ладонями от шеи к плечам, медленно, с нажимом, но уже не глубоко — скользяще, почти лаская. Масло тёплое, кожа разогрета, мышцы налиты кровью — и на секунду я поплыл. Честно. Реально поплыл. Боль ушла куда-то на задний план, а осталось только это — её руки, тёплые, профессиональные, скользящие по моим плечам. Я закрыл глаза и почти застонал — теперь уже по-другому. Кайф. Живой, настоящий кайф после получаса боли.

Я даже подумал — может, не всё так плохо. Может, я зря на неё злюсь. Может…

А она снова надавила.

— Ай! Твою мать, женщина!

— Это триггер, — сказала она ровно. — Под правой лопаткой. Вы его годами копили.

Я сжал зубы и досчитал до десяти. Потом до двадцати. Потом до полусотни. Она работала — методично, беспощадно, как маленький вежливый танк. Я ненавидел её. Я ненавидел себя. Я ненавидел Михалыча, который где-то там, в своём офисе, наверняка сидит и улыбается.

Когда она, наконец, сказала: «Всё. Можете вставать», — я чуть не перекрестился от облегчения.

И эта физиотерапевт ушла. Собрала свои масла, свой блокнот, свою чёртову сумку — и ушла. Прямая спина, тугой пучок на затылке, ни одного лишнего взгляда. Как будто не она только что сорок минут копалась в моих мышцах как в огороде. Для неё я просто единица в её рабочем графике.

Хлопнула дверь. Взревел мотор «Тойоты». Тишина.

Я сижу на кухне и чувствую себя так, будто меня переехал грузовик. Нет, не грузовик. Каток. Асфальтоукладчик. Что-то тяжёлое и неумолимое. Плечо ноет. Спина горит. Шея хрустит. Но при этом — странное чувство где-то под всей этой болью. Мышцы наконец-то расслабились после месяцев каменного напряжения. Как будто я только что вышел из клетки после хорошего боя. Избитый, но живой.

Иду в гостиную. Падаю на диван. Беру геймпад. Консоль оживает, на экране — меню. Выбираю шутер. Сетевой режим. Загружаюсь в карту.

Вечер проходит как в тумане. Стрелялка за стрелялкой. Уроды бегут — я их кладу. Голова, голова, грудь. Перезарядка. Снова голова. Руки работают на автомате. Плечо ноет, но я забиваю. Терпимо. Главное — не двигаться резко.

В восемь вечера заказываю доставку роллов. В восемь тридцать курьер привозит коробку. Я ем прямо из неё, заливая соевым соусом. Вкусно. Жирно. Вредно. Плевать.

Достаю из холодильника вторую банку пива. Ну а что? Две банки — это не много. Я раньше по шесть за день выпивал, когда был в депрессии. Сейчас — всего две. Прогресс. Она должна мной гордиться. Я открываю банку, делаю глоток, улыбаюсь своим мыслям. Интересно, что бы она сказала, если бы увидела? Наверное, посмотрела бы своим фирменным взглядом — холодным, осуждающим — и сказала: «Самарин, мы договаривались». А я бы ответил: «Наталья Витальевна, это минералка». Она бы не поверила. Она вообще мне не верит.

Ванна с солью, которую она прописала, остаётся проигнорированной. Я смотрю на дверь ванной — и отворачиваюсь. Не хочу. Лень. Завтра. Может быть.

В полночь я всё ещё в приставке. Глаза слипаются, но я играю. Реакция уже не та, пальцы промахиваются. Умираю раз за разом. Чёрт с ним. В час ночи выключаю консоль. В два всё ещё ворочаюсь. В три смотрю в потолок, думаю о ней.

Она стоит передо мной — прямая спина, тугой пучок, тёмные глаза, в которых нет ни страха, ни подобострастия. Она смотрит на меня как на равного. Как на пациента. Как на задачу, которую надо решить. И меня это бесит. Бесит так, что хочется её встряхнуть — чтобы хоть что-то дрогнуло в этом её ледяном профессионализме.

Как бы эту девочку сломить?

Я представляю её здесь. В этом доме. Не с блокнотом и маслами, а просто — мою. Представляю, как она смотрит на меня не холодно, а горячо. Как её губы приоткрываются. Как она дышит часто-часто и постанывает от нетерпения, а я не спешу. Я бы её помучил перед этим. Как она меня на массажном столе. Медленно. Долго. Чтобы она забыла, как дышать. Чтобы её ледяной профессионализм разлетелся вдребезги. Чтобы она поняла — я не просто пациент. Я Самарин. Илюха Смерч. И если я чего-то хочу…

Мысль обрывается. Проваливаюсь в сон.

Мне снится, что она снова кладёт ладони мне на плечи. Но на этот раз не как врач, и я не лежу лицом в подголовник. Наташа улыбается, и у неё очень тёплые пальцы.

Михалыч

Телефон звонит в половине шестого вечера.

Я сижу в офисе, разбираю бумаги. Вернее, пытаюсь разобрать, перед глазами плывут строчки контракта на следующий бой, но мысли всё время соскальзывают на сегодняшний сеанс. Наталья уже уехала от Самарина. Я специально не звонил — дал им время. Пусть поработают без моего контроля. Но трубку всё равно держал поближе.

И вот — звонок.

На экране высвечивается: «Наталья физио». Я откладываю бумаги и отвечаю:

— Слушаю, Наталья.

— Виктор Михалыч, это я, — голос у неё уставший, но собранный, так звучат люди, которые провели на ногах много часов и всё ещё не разрешили себе расслабиться. — Сеанс прошёл нормально. Плечо запущено, спина тоже, но в целом я довольна. Я составила протокол, скинула Илье на почту. Но…

Она замолкает. Я жду.

— Но? — подталкиваю я.

— Но мне показалось, что он меня не послушается.

Я откидываюсь в кресле. В трубке слышно, как она выдыхает — длинно, сдержанно. Она явно подбирает слова.

— Я дала ему рекомендации. Горячая ванна с солью, лёгкая разминка утром, никакого алкоголя, никакой жирной еды. А он… — Она замолкает снова. — У него было такое лицо, Виктор Михалыч. Как будто он слушает, но не слышит. Как будто он уже решил, что всё это — ерунда, и он всё равно сделает по-своему.

— Вы ему об этом сказали?

— Я ему не нянька, — в её голосе прорезается сталь. — Я физиотерапевт. Я даю рекомендации, а не выпрашиваю обещания. Он взрослый мужик. Если он хочет угробить своё плечо — это его право. Но если он сорвёт подготовку, я не хочу быть крайней.

Я усмехаюсь. Наталья не видит, но, кажется, слышит что-то в моём молчании.

— Что вы усмехаетесь?

— Ничего. Просто вы на него очень похожи.

— В каком смысле?

— В смысле упрямства, — беру со стола ручку, кручу в пальцах. — Наталья, послушайте. Я знаю Илью давно. Он сложный. Он хамоватый и иногда ведёт себя как последняя скотина. Но он не конченый идиот. Если он пообещал — он сделает.

— Он не обещал.

— То есть как?

— Я сказала: «Пиво отменяется, горячая ванна вечером, разминка утром». Он скривился и сказал: «Это будет долгий месяц». Это не «я обещаю». Это «я потерплю, пока ты стоишь рядом, а потом сделаю по-своему». Я таких пациентов видела. У них на лице написано: «Баба, не учи меня жить».

Кладу ручку на стол. Её злость — это не истерика. Это профессиональное раздражение человека, который привык, чтобы его рекомендации выполняли. И она права: Илья именно так и думает. «Баба, не учи меня жить». Я слишком хорошо его знаю.

— Я понял вас, — говорю я. — Завтра утром заеду к нему и проверю.

— Обещаете?

— Да. Если он не сделал ванну — заставлю. Если не делал разминку — заставлю. Если в холодильнике пиво — выкину к чёртовой матери.

— Он вас пошлёт.

— Пошлёт. Обязательно пошлёт, — я снова усмехаюсь. — Он меня посылает уже пятнадцать лет. Я привык. Но режим он соблюдать будет. Я вам обещаю.

Молчание. Потом:

— Спасибо, Виктор Михалыч. Извините, что я так… Я просто…

— Просто вы устали и переживаете за пациента. Это нормально.

— Он не просто пациент. Он… — Наташа обрывает себя. — Ладно. Неважно. До свидания.

— До свидания, Наталья. Завтра наберу.

Я кладу трубку и смотрю в потолок. «Он не просто пациент». Интересно. Очень интересно. Она не договорила, но я услышал то, что она не сказала. Илья её зацепил. Не как пациент. Как мужчина. Она пока не готова это признать — даже себе. Но я слишком старый и слишком опытный, чтобы не заметить.

Впрочем, сейчас это не главное. Сейчас главное, чтобы он не сорвал подготовку. А для этого ему нужен режим. И если он сам не может его соблюдать — я ему помогу.

Я встаю из-за стола и иду к выходу. Завтра с утра поеду к Илье. Без предупреждения.

Утро. Девять ноль-ноль. Паркую «Гелендваген» у ворот Самарина и открываю калитку своим ключом. Пятнадцать лет назад я уговорил его дать мне дубликат. С тех пор он сто раз пожалел, но ключ у меня до сих пор.

В доме тихо. Слишком тихо для человека, который должен был проснуться и сделать разминку. Я прохожу в гостиную. Массажный стол сложен и стоит у стены — Наталья вчера аккуратно убрала. Диван продавлен, на подлокотнике — геймпад. На журнальном столике — пустая коробка из-под роллов. Жирные пятна на картоне. Одноразовые палочки. Соевый соус в лужице.

Иду на кухню. Открываю холодильник.

Так. Пиво. Много пива. Я насчитал восемь банок — запотевших, холодных. В морозилке — ещё две, на всякий случай, видимо. В баре над холодильником — початая бутылка виски и две бутылки водки. Ох, Илья.

Я открываю шкаф под мойкой, достаю мусорный пакет и начинаю зачистку. Банки летят в пакет с глухим стуком. Одна, вторая, третья. Четвёртая. Пятая. Я работаю методично, без злости — как санитар в очаге эпидемии.

— Какого хера⁈

Голос сзади. Я оборачиваюсь. Самарин стоит в дверях кухни — босиком, в мятой футболке, волосы дыбом, глаза красные. Видимо, лёг только утром, после ночи в приставке.

— Доброе утро, Илья. — Я продолжаю выгружать банки. — Хорошо спал?

— Что ты делаешь с моим пивом⁈

— Выкидываю.

— Это моё пиво!

— Твоему плечу оно не нужно. Твоей спине тем более, — вытряхиваю в пакет остатки. — Горячая ванна вчера была?

Пауза. Слишком долгая.

— Не помню.

— Врёшь. Разминка утром?

— Я только встал!

— В восемь утра ты должен был уже размяться. Наталья сказала: лёгкая разминка. Ты её рекомендации вообще читал?

Илья смотрит на меня. Потом на пакет с пивом. Потом снова на меня. В его глазах злость пополам с похмельной мутью.

— Михалыч. Ты что, мамочка моя?

— Нет. Я твой менеджер. Который вложил в тебя пятнадцать лет, кучу денег и последние нервы. Если ты не можешь соблюдать режим сам — я поселюсь здесь и буду за ним следить.

Он делает шаг ко мне. Ростом Илья выше, плечами шире, и когда он зол — у него вот эти белые глаза, которые парализуют соперников в клетке. Но я видел это бесчисленное количество раз. Меня это не берёт.

— Нет, Михалыч, — его голос понижается до опасного шёпота. — Только не надо вот этого. Я взрослый дядя. Живу один. Ты мне здесь нахрен не нужен. Понял?

— Понял, — завязываю пакет. — Тогда будь добр, живи как взрослый дядя. Соблюдай режим. Делай разминку. Не жри на ночь роллы. Не заливай в себя пиво, пока твой физиотерапевт пытается поставить тебя на ноги. Договорились?

Он молчит. Желваки играют. Я вижу — он хочет меня послать. Очень хочет. По старой привычке — коротко, матом и с чувством. Но что-то его держит. Может быть, воспоминание о том, как её пальцы вчера вгрызались в его плечо. Может быть, мысль о том, что она скажет, когда узнает. А она узнает — я ей расскажу.

— Ладно, — говорит он наконец. — Убедил. Но пиво мог бы и оставить. Это было хорошее пиво.

— Хорошее пиво — это то, которого нет, когда ты готовишься к титульному бою, — поднимаю пакет. — Виски тоже забираю. И водку. Когда подпишешь новый контракт — купишь себе ящик. После боя.

— А если я проиграю?

— Тогда напьёмся вместе, — хлопаю его по здоровому плечу. — А пока — разминка. К трём приедет Наталья. Будь готов.

Он смотрит на меня. Молчит. Потом вдруг коротко усмехается.

— Ты невыносим.

— Я знаю, — иду к выходу.

У двери оборачиваюсь:

— Илья. Она мне звонила вчера. Волновалась. Сказала, что ты её не послушаешься.

Он замирает.

— Волновалась?

— Как профессионал. Но всё же. Не подведи её.

Я выхожу на крыльцо. Утреннее солнце, сосны, холодный воздух. В руке — пакет с пивом и виски. В голове — её голос: «Он не просто пациент». И его взгляд, когда я сказал: «Она волновалась».

Кажется, мой план работает. Причём с обеих сторон.

Сажусь в машину и еду выбрасывать алкоголь. День только начался, а я уже сделал для здоровья своего бойца больше, чем некоторые врачи за целый курс. Михалыч, ты чёртов гений. Или чёртова мамочка — тут уж как посмотреть.

Наташа

Утро встречает меня серым небом и моросящим дождём.

Я паркую «Тойоту» у ворот Самарина, достаю сумку и иду к дому. Дождь мелкий, противный, он не льёт, а висит в воздухе, оседая на волосах и одежде. Я накидываю капюшон и жалею, что не взяла зонт.

Дверь открывается до того, как я успеваю позвонить.

Илья стоит на пороге. Босиком, в серой футболке и свободных шортах. Вид помятый. Под глазами тени, волосы растрёпаны, на щеках щетина. Он смотрит на меня исподлобья, и во взгляде читается всё сразу: недовольство, усталость и какое-то мальчишеское упрямство.

— Опять пришла мучить, — говорит он вместо приветствия.

— Доброе утро, Самарин, — прохожу мимо него в дом. — Вижу, ванну вы вчера не принимали.

— С чего ты взяла?

— Лицо отёкшее. После горячей ванны с солью такого не бывает.

Он захлопывает дверь и плетётся за мной. Я уже раскладываю стол. Руки двигаются на автомате — ножки, фиксаторы, простыня.

— Ты и это видишь? — он останавливается у дивана. — Отёкшее лицо?

— Я физиотерапевт. Я всё вижу, — достаю из сумки масло, полотенца, антисептик. — Как плечо?

— Болит.

— Спина?

— Болит.

— Хорошо.

— Хорошо⁈ — округляет глаза.

— Хорошо, это значит, вчерашний массаж сработал, — выпрямляюсь и смотрю на него без эмоций. — Сегодня будет легче. Разогревающий и расслабляющий массаж. Глубокого не будет. Обещаю.

Он скептически хмыкает, но подходит к столу. Стягивает футболку. Ложится. На этот раз — без лишних комментариев. Уже прогресс.

Я наношу масло на ладони и начинаю.

Сегодняшний массаж — это отдых для мышц после вчерашней встряски. Никаких триггеров, никаких глубоких проминаний. Только длинные, скользящие движения — от шеи к плечам, от плеч к лопаткам, вдоль позвоночника к пояснице. Мои пальцы скользят по его коже легко, но с нажимом — так, чтобы мышцы расслабились, чтобы ушло напряжение, которое я вчера из них выбивала.

Он лежит молча. Дышит ровно. Я почти решаю, что сегодня обойдётся без балагана, но…

— Слушай, — говорит он в подголовник, — а может, хоть сладеньким побалуемся? А?

Мои руки замирают на секунду. Ровно на секунду. Потом продолжают работать.

— Самарин. Держите себя в руках. Я работаю.

— Да я не про то, — он поворачивает голову, пытаясь поймать мой взгляд. — Я про массаж. Ну хоть погладь меня нежно. Вчера так больно было.

— Я работаю по плану. Массаж — это не «погладить». Вы как спортсмен должны это понимать.

— А я вот не понимаю, — Илья снова роняет лицо в подголовник. — Я простой боец. Мне нужно, чтоб нежно.

Я не отвечаю. Мои руки продолжают скользить по его спине профессионально, методично, без лишнего. Но в какой-то момент я ловлю себя на том, что мои ладони действительно скользят мягче, чем нужно по протоколу. Я одёргиваю себя. Возвращаюсь к стандартному нажиму.

— А можно я тебя поглажу? — говорит он вдруг.

— Что?

— Ну пожалуйста. Хоть чуток. В награду. За то, что послушно лежу и не дёргаюсь.

Я выдыхаю. Медленно. Считаю до трёх.

— Мне было бы гораздо приятнее, если бы вы молча лежали и не несли всякую ерунду.

— Если буду молчать — засну.

— Я была бы не против.

— Буду храпеть. Громко.

— Меня это вообще не парит.

— Да чего ты такая непробиваемая? — Самарин снова поднимает голову. — Другие при виде меня текут смачно. А ты включила ледышку и не отступаешь.

Я убираю руки. Смотрю на него. Взгляд — прямой, спокойный. Такой же, каким я вчера говорила ему про пошлые шутки.

— Самарин. Вы договор читали? Ещё слово, и я ухожу.

Он смотрит на меня. Секунду. Две. В глазах смесь раздражения и чего-то ещё. Интереса, наверное. Или азарта. Он проверяет меня на прочность, как проверял бы соперника в клетке. Пробует, где слабое место.

— Ладно, — говорит он наконец. — Понял я.

И замолкает.

Я возвращаюсь к работе.

Мои ладони снова скользят по его коже. Масло тёплое, мышцы разогреты. Он расслабляется, я чувствую, как уходит напряжение. Плечи опускаются, дыхание выравнивается. На несколько минут наступает почти тишина, только шум дождя за окном и влажный звук моих ладоней, скользящих по его телу.

— Перевернитесь на спину, — говорю я.

Он переворачивается.

И я вижу.

Шорты не скрывают. Совсем. Эрекция заметная, очевидная, и он не пытается её спрятать. Лежит на спине, смотрит на меня снизу вверх и лыбится. Слащаво. Нахально. По-мальчишески. Как будто говорит: «Ну что, съела? Вот он я. Реагирую. И что ты теперь будешь делать?»

Моё сердце пропускает удар.

Заставляю себя не отвести взгляд. Не покраснеть. Не подать виду. Я профессионал. Я видела сотни тел. Это просто физиология. Реакция на массаж. Так бывает. Ничего личного.

Но мои щёки горят.

Отворачиваюсь к сумке, якобы за полотенцем. Даю себе секунду. Всего одну. Выдыхаю. Разворачиваюсь обратно.

— Руки вдоль тела, — говорю я ровно. — Начинаю с плеч.

Он подчиняется. Но улыбка не сползает. Я работаю: шея, плечи, грудные мышцы. Мои пальцы профессиональны. Никакой дрожи. Никакой заминки. Но внутри меня всё дрожит. Потому что он смотрит. Всё время смотрит. Не на потолок. На меня.

И его тело под моими руками — тёплое, живое, отзывчивое. Я чувствую каждый мускул, каждую жилку. Я чувствую его дыхание — оно стало чуть чаще, чем нужно. Я чувствую запах: гель для душа, сосновая хвоя и под этим он сам. Мужской, тяжёлый запах, от которого у меня пересыхает во рту.

Это неправильно. Это профессиональный срыв. Я не должна это замечать.

Но я замечаю.

Я заканчиваю массаж на три минуты раньше, чем планировала. Просто потому, что не могу больше. Потому что моё тело орёт мне то, чего я не хочу слышать.

— Всё, — говорю я, голос чуть тише обычного. — Сеанс окончен.

Я вытираю руки полотенцем. Не смотрю на него. Собираю масла, блокнот, укладываю в сумку. Движения чёткие, быстрые. Как будто я убегаю.

— Наташ, — говорит он тихо.

Я замираю. Он впервые назвал меня по имени.

— Что? — я не оборачиваюсь.

— Спасибо. Правда. Плечу легче.

Я выдыхаю. Застёгиваю сумку.

— Пожалуйста, — я иду к двери. — Завтра в три. Разминку не пропускать.

— Не пропущу.

Выхожу на крыльцо. Дождь всё ещё моросит. Подставляю лицо холодным каплям и стою так несколько секунд. Мои щёки всё ещё горят. Сердце колотится.

Он лежал на спине. С эрекцией. И лыбился. А я не могла отвести взгляд. Я хотела. Но не могла.

Сажусь в машину. Завожу мотор. Выезжаю за ворота, и только на трассе позволяю себе произнести вслух то, что крутилось в голове весь сеанс:

— Чёрт! А ты Самарин гавнюк. И что теперь делать? Поплыла, Наташа? Не смей этого делать, у тебя контракт, ты врач, ты не имеешь права.

Но тело обдаёт горячей волной от воспоминаний о его пристальном взгляде, он меня хотел, и совсем не скрывал своего желания. А я? Я тоже хотела, и это катастрофа.

Илья

Наташка уходит, а я остаюсь лежать на массажном столе и улыбаюсь в потолок.

Нет, я не встаю. Мне и тут хорошо. Плечо ноет, но уже не так, как вчера. Мышцы расслаблены, горячие, и по всему телу разливается приятная слабость, как после хорошего спарринга.

Но дело не в массаже.

Дело в том, что я видел. Её лицо. Её щёки. Они горели. Она думала, что я не замечу, — отвернулась к своей дурацкой сумке, сделала вид, что ищет полотенце. Но я видел. У неё загорелись щёки.

Я, Илья Самарин, тридцати двух лет от роду, лежал перед ней с каменным стояком, лыбился как придурок, а она — не сбежала. Не оскорбилась. Не прочитала мне лекцию о профессиональной этике. Просто отвела взгляд на секунду и продолжила работать.

«Руки вдоль тела. Начинаю с плеч».

Голос ровный. Пальцы не дрожат. Но я видел как дыхание ускорилось. Вдох-выдох, вдох-выдох… Быстро-быстро. Как у пойманной птицы.

Сажусь на столе, свешиваю ноги. Пол холодный, но мне плевать.

Значит, не такая уж ты ледяная, Наталья Витальевна. Значит, пробиваема. Значит, где-то там, под бронёй из протоколов и профессиональной этики, прячется живая женщина, которая реагирует на меня. Не как на пациента. Как на нормального мужика.

Усмехаюсь, встаю, потягиваюсь. Плечо отзывается тупой болью, но уже не той, что вчера. Вчера я честно думал, что сдохну. Сегодня — просто ноет. Прогресс.

Иду на кухню. Открываю холодильник по привычке и вспоминаю. Там пусто, вернее, не совсем пусто, но того, за чем я туда полез, в этом белом охлаждающем шкафе нет. Михалыч вычистил всё под ноль. Ни пива, ни виски, ни водки. Даже заначку в морозилке выгреб. Чёртов старый мародёр. Я закрываю дверцу и наливаю воды из-под крана. Пью. Вода ледяная, течёт по подбородку. Не вытираю.

Потом в гостиную. Сажусь на диван. Смотрю на массажный стол. В голове крутится её лицо, Наташа, Наталья, как она сказала: «Сеанс окончен». Голос был чуть тише обычного. И ушла она на три минуты раньше. Я засёк. Я всегда засекаю время в клетке — привычка. Три минуты она мне не додала. Три минуты кайфа нарочно украла. Потому что не могла больше. Потому что я её довёл.

Или потому что сама испугалась.

Вот это интересно. Чего она испугалась? Меня? Моей реакции? Или своей?

Я беру геймпад, но не включаю консоль. Просто кручу в руках. Мысли плывут. Вчера я засыпал с желанием сломить эту девочку. Поставить на место. Чтобы она забыла, как дышать. А сегодня — сегодня я хочу другого. Я хочу, чтобы она снова пришла и снова положила ладони мне на плечи. Чтобы снова у неё загорелись щёки, чтобы во рту пересохло, чтобы губы приоткрылись, чтобы я снова услышал её сдерживаемые вдохи-выдохи. Офигеть.

Я хочу её видеть. Не в постели. Просто видеть.

И это что-то новое. Раньше я хотел бабу — любую, первую попавшуюся, лишь бы горячая и без обязательств. А теперь я жду завтрашнего сеанса не ради массажа. Ради неё.

Откладываю геймпад. Встаю. Иду в душ. Сам. Без Михалыча, без напоминаний. Просто потому что хочу быть чистым. Хочу пахнуть не вчерашним соевым соусом, а нормальным гелем.

Вода горячая. Плечо под струёй ноет, но приятно. Стою и снова думаю о ней. О том, как она сказала: «Массаж — это не погладить». А я слышал другое. Я слышал: «Я не могу тебя погладить, потому что тогда я сломаюсь». Может, мне показалось. А может, и нет.

Ох и поплыл ты, Илюша. Совсем не в ту сторону поплыл. У тебя на носу титульник, нужно собраться, трениться, делать так, как Михалыч говорит, а ты как пацан сопливый на женские руки слюни пускаешь. И мысли то какие в голове, не чтобы дала, а чтобы посмотрела своими глазами томными, чтобы губы распахнула… Бл…ть! Надо это заканчивать. Такое мне не нравится. Я всегда сам привык себе баб выбирать, а тут придётся добиваться.

После душа вытираюсь, надеваю чистую футболку. Смотрю на себя в зеркало. Щетина отросла, надо бы побриться. Но не сегодня. Сегодня мне лень.

Выхожу в гостиную. Вспоминаю, что она сказала про разминку. «Завтра в три. Разминку не пропускать». Я обещал. Я, конечно, тот ещё мудак, но слово держу. Если сказал «не пропущу» — значит, не пропущу.

Я встаю посреди комнаты и начинаю разминку. Плечо. Медленные круги. Вперёд. Назад. Амплитуда хреновая, процентов сорок, не больше. Но я делаю. Шея. Наклоны. Повороты. Хрустит как труба гофрированная. Спина. Скручивания. Поясница ноет, но терпимо. Я делаю пятнадцать минут — без тренера, без зрителей, просто потому что обещал. И потому что завтра она спросит: «Разминку делали?» — и я хочу честно сказать: «Да».

А ещё я хочу увидеть её лицо, когда она это услышит. Наверняка дёрнет бровями, не поверит, улыбнётся язвительно. Но это не важно, важно, что это правда, а я когда не вру — внутри такой заряд чувствую, что как смерч, всё снесу.

Вечером заказываю доставку. Не роллы. Куриную грудку, овощи на пару, рис. Полезное. Безвкусное. Тоска. Но я жую и думаю: «Она бы это одобрила». Не знаю, почему меня это волнует.

Перед сном снова ворочаюсь. Но уже не от злости. От азарта. Я охотник. Я привык догонять. А она не бежит. Она стоит на месте и смотрит на меня своими огромными глазами — холодными, непробиваемыми. И я не могу её обойти. Не могу продавить. Она другая.

Я засыпаю с мыслью: «Завтра я снова её увижу».

И это — лучшая мысль за последние полгода.

Наташа

Я паркую «Тойоту» у дома Самарина и не выхожу из машины минуту. Две. Три.

Дождь кончился. Солнце пробивается сквозь облака — робкое, нерешительное, как будто само ещё не решило: светить или отдохнуть за облаками. Сосны мокрые, воздух холодный, а у меня внутри всё кипит.

Вчерашний сеанс. Его эрекция. Его слащавая ухмылка. То, как он лежал и смотрел на меня — нагло, победно, будто я уже проиграла. И то, как у меня горели щёки. То, как я сбежала на три минуты раньше. То, как не спала полночи, прокручивая в голове этот момент.

Сегодня этого не повторится.

Я достаю сумку, выхожу из машины и иду к дому. Шаги чёткие, спина прямая, лицо — бетон. Я не дам ему больше ни одного шанса. Ни одной трещины. Ни одной дурацкой улыбки. Я врач. Он пациент. И точка.

Дверь открывается. Он стоит на пороге — свежая футболка, влажные после душа волосы, чисто выбрит. Выбрит! И, судя по запаху из дома, — не жрал вчера роллы. И пивом не пахнет.

— Доброе утро, Наталья Витальевна, — говорит он почти вежливо. — Я разминку сделал.

— Поздравляю, — говорю я ледяным тоном. — Стол где?

— В гостиной. Я уже разложил.

Я прохожу мимо него. Даже не смотрю. Стол действительно разложен — кривовато, но стоит. Я проверяю фиксаторы, поправляю простыню. Достаю масло, полотенца.

— Сегодня снова глубокий массаж плеча, — говорю я не оборачиваясь. — Будет больно. Раздевайтесь и ложитесь лицом вниз.

— Понял, — Илья стягивает футболку.

Я поворачиваюсь и успеваю заметить, что он пытается поймать мой взгляд. Не нагло, как вчера. Скорее вопросительно. Как будто ждёт чего-то. Похвалы? Оценки? «Ах, Самарин, какой вы молодец, что побрились и сделали разминку»? Не дождётся.

Мой пациент ложится. Я наношу масло и начинаю.

Плечо. Вращательная манжета. Сегодня я работаю глубоко — пальцы впечатываются в мышцы, находят вчерашние триггеры, проминают, разбивают спайки. Он дышит сквозь зубы. Терпит. Я не останавливаюсь. Никаких поблажек. Никаких «погладить». Только работа.

— Бляха муха! — вдруг взрывается он. Я даже вздрагиваю. Не от испуга. От неожиданности. Он орёт не от боли — от злости. — Я уже не знаю, чем ещё твою улыбку заслужить, снежная королева! Я же всё сделал как надо! Разминку сделал, побрился, пожрал курицу с рисом! Хоть бы похвалила!

Я убираю руки. Смотрю на него. Лицо — спокойное. Голос — ровный.

— По договору в мои обязанности входит массаж и наблюдение за вами как за пациентом. Я не обязана вас хвалить и вам улыбаться.

— Да знаю я про договор! — Илья поворачивает голову и смотрит на меня, глаза горят. — Но это же не по-человечески! Я же без обязательств, просто прошу! Ну улыбнись, а? Один раз. Что тебе, сложно что ли?

— Не обязана, — повторяю я, чеканя каждое слово.

Он смотрит на меня. Долго. И я выдерживаю взгляд. Не отвожу глаза. Не краснею. Сегодня — нет.

— Ладно, — говорит он вдруг, примирительным тоном. — Тогда я буду тебе анекдоты ржачные рассказывать. Весь сеанс. Попробуй не засмейся. А если действительно не засмеёшься — так и быть, отстану.

Я моргаю.

— Самарин. Вы спортсмен или клоун?

— Я мужик, — он разводит руками. — Обычный нормальный мужик. И я хочу, чтобы женщина рядом со мной улыбалась, а не изображала из себя мраморную статую. — Он чуть поднимает голову и добавляет тише, без наглости: — Наташ, ну правда. Нам ведь долго работать. Давай уже подружимся. По-человечески. Без договоров.

Я молчу. Он смотрит на меня, и в его глазах нет вчерашнего превосходства. Нет пошлой ухмылки. Он действительно не понимает. Действительно хочет пробить эту стену. Как ребёнок, который не знает, почему тётя злая.

— Ложитесь лицом вниз, — говорю я, голос всё ещё сухой, но уже не ледяной.

Самарин вздыхает. Ложится. Я возвращаюсь к работе. Пальцы снова находят триггер, и пациент шипит. Но потом, сквозь зубы, начинает:

— Значит, анекдот номер один. Приходит мужик к врачу…

Я молча работаю. Плечо, лопатка, ключица. Он рассказывает. Анекдот глупый, бородатый — про тёщу и крокодила. Я слышала его сто раз. Не смешно.

— Анекдот номер два, — не сдаётся он. — Встретились как-то боец ММА и балерина…

Ещё глупее. Я надавливаю на узел под лопаткой — он охает, но продолжает рассказывать.

— Анекдот номер три. Стоят два скелета в шкафу…

Я закатываю глаза. Но уголки губ предательски дёргаются. Он не видит — он лицом в подголовник.

— Анекдот номер четыре. Приходит как-то Михалыч к Самарину и говорит…

Я давлю сильнее. Он хрипит, смеётся сам над собой и продолжает. Его голос вибрирует, он запинается, когда мои пальцы находят больное место, но не замолкает. И где-то на пятом анекдоте — про Петьку и Василия Ивановича — я ломаюсь.

Смех вырывается из меня неожиданно. Громко. Во весь голос. Я не могу остановиться. Это глупо. Это непрофессионально. Но анекдот реально смешной — идиотский, абсурдный, и то, как он его рассказывает — с подвыванием и хрипом, когда я надавливаю, — делает его ещё смешнее.

Я смеюсь, прикрывая рот рукой, но уже поздно. Он поворачивает голову — насколько может в этом положении — и смотрит на меня. Его лицо расплывается в довольной ухмылке.

— Ну вот! Нормальная ты девчонка, Наташка! А говорила — не обязана, не обязана…

— Самарин, заткнитесь, — говорю я, всё ещё улыбаясь. — Это был самый дурацкий анекдот в моей жизни.

— Но сработало же! — Он смеётся. Сам. От души. — Пятый анекдот! Пятый! Я думал, ты вообще не пробиваемая.

— Я и есть непробиваемая, — убираю улыбку с лица. Почти. — Просто у вас анекдоты — оружие массового поражения.

— Буду знать. — Он кладёт голову обратно в подголовник. — Значит, каждый сеанс — плюс анекдот.

— Только попробуйте.

— Уже попробовал. Работает.

Я продолжаю массаж. Плечо, спина, шея. Он больше не рассказывает анекдотов — молчит, только иногда шипит, когда я нахожу особо болезненную точку. Но атмосфера изменилась. Стена, которую я выстроила перед сеансом, дала трещину. Не рухнула — но треснула.

И что самое противное — мне стало легче. Я злилась на него весь вчерашний вечер и всё утро. А теперь не могу злиться. Потому что он лежит на массажном столе — огромный, битый, с дурацкой ухмылкой — и смотрит на меня как на человека, а не как на врача. Не как на цель. Как на человека.

— Всё, — говорю я заканчивая. — Сеанс окончен. Плечо стало лучше, амплитуда увеличилась. Разминку — каждый день. Ванна с солью — обязательно. Завтра разогревающий массаж в три.

— Будет сделано, Наталья Витальевна. — Он встаёт и натягивает футболку. — Слушай…

— Что?

— Спасибо, что засмеялась.

Я молчу. Застёгиваю сумку. Иду к двери.

— До завтра, Самарин.

— До завтра, Наташ.

Я выхожу на крыльцо, сажусь в машину и смотрю на себя в зеркало заднего вида. Уголки губ всё ещё дёргаются вверх.

Чёртов анекдот. Чёртов Самарин. Чёртово обаяние, которое пробивает даже меня.

Я завожу мотор и думаю: «Мы друзьями не станем. Не можем. Это плохо кончится». Но где-то глубоко внутри тихий голос говорит: «Уже».

Илья

Я только вышел из душа, когда входная дверь распахивается и на пороге возникает Михалыч.

Без звонка. Без стука. Как всегда. В руке — папка, под мышкой — планшет, на лице — выражение, которое я слишком хорошо знаю. Так он выглядит, когда приносит плохие новости, но пытается подать их как хорошие.

— Одевайся, — говорит он с порога. — Разговор есть.

— Я одет.

— Я имею в виду — нормально оденься. Не в этих своих драных шортах. Разговор серьёзный.

Я смотрю на него. Потом на свои шорты. Шорты нормальные. Мягкие. Удобные. Но я знаю этот тон — спорить бесполезно. Натягиваю джинсы, футболку. Сажусь за кухонный стол. Михалыч садится напротив. Папку кладёт между нами, как буферную зону.

— Короче, — начинает он. — Есть один юниор. Двадцать два года. Тяжёлый вес. Зовут Данила Кротов, кличка — Молот. Слышал?

— Нет.

— А он про тебя слышал. — Михалыч открывает папку. — Шесть боёв, шесть побед, пять нокаутов. Парень реально опасный. Его менеджер, Гриша Цыбин, — ты его знаешь, он раньше с Вороновым работал, — навёл справки.

— И что хочет этот Гриша?

— Хочет, чтобы его парень с тобой поработал.

Я усмехаюсь.

— Пусть в очередь встаёт. У меня своих спарринг-партнёров хватает.

— Это не просто спарринг, — Михалыч подаётся вперёд. — Гриша вчера был на мероприятии, выпил лишнего и начал языком молоть. Сказал, что его парень одной левой тебя уложит. Прямо при всех. Журналисты были, Илья. Эта фраза уже гуляет по чатам.

Я перестаю усмехаться.

— И что?

— И то, — Михалыч хлопает ладонью по папке. — Я не могу это спустить на тормозах. Если ты не ответишь — пойдут слухи. Смерч зассал. Смерч старый. Смерч боится молодого. Завтра в клубе — открытая тренировка. Вы вдвоём в клетке. Никакого полноценного боя — просто работа. Но так, чтобы все увидели: ты всё ещё здесь. Ты всё ещё чемпион.

— Завтра? — я качаю головой. — Завтра у меня массаж. Наташа в три приедет. Не пойдёт. Пошли этого кренделя лесом.

Михалыч смотрит на меня. Молчит. Потом медленно, раздельно, как ребёнку, объясняет:

— Крендель лесом пойдёт, это понятно. Я и сам его пошлю. Но перед этим ты выйдешь с ним в клетку и покажешь, кто здесь главный.

— А если не выйду?

— Тогда Гриша всем расскажет, что ты испугался. Что старый Смерч уже не тот. Что ему на пенсию пора. — Михалыч щурится. — У него кулак как отбойник, Илья. Я наводил справки — есть записи его боёв. Он реально кладёт соперников одним ударом. Никто не держит. Два боя закончились госпитализацией. Если ты сейчас струсишь — вся лига будет знать. И спонсоры. И журналисты. И твой будущий соперник за титул.

Я молчу. Перевариваю. Пауза затягивается.

— То есть ты мне предлагаешь, — говорю я наконец, — подставиться под его кулак? С моим плечом? Которое ещё даже не восстановилось?

— Не подставиться. — Михалыч качает головой. — Сосредоточиться и отбить. А потом — в атаку. Я не предлагаю тебе стоять и ждать, пока он тебя вырубит. Я предлагаю тебе показать класс. Ты тяжеловес с пятнадцатилетним стажем. Он пацан, который провёл шесть боёв и думает, что он король. Покажи ему, кто ты.

— А если он меня вырубит?

— Не вырубит.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я пятнадцать лет смотрю, как ты дерёшься. — Михалыч смотрит мне прямо в глаза. — Ты быстрее. Ты умнее. Ты опытнее. У него кулак. У тебя — голова на плечах. Если ты сосредоточишься — он тебя даже не заденет.

Я встаю из-за стола. Подхожу к окну. Сосны. Тишина. Птица не орёт — спит, наверное. Я думаю о Наташе. О том, как она вчера смеялась. О том, как я обещал ей разминку и ванну. О том, что завтра её сеанс, и я ждал его больше, чем чего бы то ни было за последние полгода.

— Я перенесу массаж, — говорит Михалыч, будто читая мои мысли. — Позвоню ей, объясню.

— Нет. Я сам позвоню.

Михалыч замолкает. Я поворачиваюсь к нему.

— Ладно. Завтра. В клубе. Во сколько?

— В полдень, — он встаёт. — Я всё организую. Клетка, камеры, пара журналистов — для отчётности. Никакого шоу, просто открытая тренировка.

— С камерами?

— А ты как хотел? Это не подвальный спарринг, Илья. Это публичное заявление. Ты должен показать, что ты всё ещё в игре. Иначе спонсоры начнут задавать вопросы. А за ними — лига. Ты и так три недели динамил бой. Ещё немного — и тебя просто спишут. Ты это понимаешь?

Я понимаю. Я всё понимаю. Я сажусь обратно за стол. Михалыч стоит надо мной — седой, жилистый, с папкой в руке. Пятнадцать лет назад он вытащил меня из подвала. Сейчас он пытается вытащить меня из депрессии. Только на этот раз — не уговорами, а вызовом.

— Скажи честно, — говорю я. — Ты реально думаешь, что он опасен?

— Реально. — Михалыч кивает. — Но не опаснее тех, кого ты уже клал. Просто не расслабляйся.

Я выдыхаю. Длинно. С присвистом.

— Ладно. Завтра в полдень. Будь готов.

— Это ты будь готов, — Михалыч кладёт папку на стол. — Здесь записи его боёв. Посмотри сегодня. Изучи. Он бьёт с правой. Всегда. Левая у него так, для баланса. Если уйдёшь с линии правой — он открывается. Работай по корпусу.

— Сам разберусь, — беру папку. — Иди уже.

Михалыч идёт к выходу, но у двери оборачивается.

— Илья.

— Что?

— Не подведи меня. И её не подведи. Она в тебя поверила. Не знаю почему, но поверила.

Он выходит. Хлопает дверь. Тишина.

Я сижу за столом и смотрю на папку. Потом открываю. Фотографии. Статистика. Записи. Парень реально мощный — шесть побед, пять нокаутов. Кулак как кувалда. Но я видел таких. Много видел. Кулак есть у всех. Голова — не у всех.

Я достаю телефон. Набираю Наташу.

— Алло? — Её голос удивлённый. Я звоню впервые. Раньше все вопросы решал Михалыч.

— Наташ, это я. Илья.

— Я поняла. Что-то случилось?

— Завтра сеанс придётся перенести, — делаю паузу. — Меня Михалыч запряг. Открытая тренировка в клубе. С одним юниором. Надо показать, что я ещё жив.

Молчание.

— Это опасно? — спрашивает она.

— Не особо. Пацан зелёный. Но громкий. Михалыч говорит: надо ответить.

— Плечо ещё не готово, Самарин. Вы не должны…

— Я знаю. Но это не бой. Просто спарринг. Я буду осторожен.

Она молчит. Я слышу, как она дышит. Представляю, как она хмурится. У неё есть такая морщинка между бровей, когда она злится или волнуется. Я заметил.

— Хорошо, — говорит она наконец. — Но послезавтра — сеанс в то же время. И если я увижу новые гематомы, мы будем отрабатывать их вдвойне.

— Договорились, — чувствую, как мой рот растягивается в улыбке. Волнуется. За меня. — Пока, Наташ.

— До свидания, Самарин.

Я кладу трубку и смотрю в окно. Завтра в полдень. Клетка. Камеры. Юниор с кулаком-отбойником. И где-то — её голос в трубке: «Вы не должны».

Я беру папку и начинаю изучать записи. Голова, Самарин. Включай голову. Завтра ты покажешь этому кренделю, кто такой Смерч.

Илья

Ночь перед спаррингом — дерьмо.

Я лежу в кровати и смотрю в потолок. Третий час ночи. Завтра в полдень — клетка. Молот. Шесть боёв, пять нокаутов. Кулак как кувалда. Я пересмотрел все его записи — три раза. Изучил каждое движение, каждый удар, каждый шаг. Парень реально хорош. Не просто качок с ударом — он думает. У него тайминг. У него чувство дистанции. Он выбрасывает правую так, будто она сама летит — без замаха, без подготовки. И у него эта чёртова двойная пробивка: первая — лёгкая, обманная, вторая — сокрушительная, сразу за первой. Три боя из шести он закончил именно так. Соперник уходит от первой — и влетает во вторую. Нокаут. Госпиталь. Конец.

Я прокручиваю в голове, как буду работать с ним. Уход с линии. Контратака. Работа по корпусу. Не дать ему выбросить правую. Не дать ему войти в ритм. Я быстрее. Я умнее. Я опытнее. Я уже таких уделывал.

В четыре часа я всё ещё ворочаюсь. В пять — засыпаю. В десять просыпаюсь с гудящей головой и чувством, что меня переехал каток. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Бужу себя кофе. Две кружки. Холодный душ. Разминка — медленная, осторожная. Плечо ноет, но терпимо. Я делаю упражнения, которые дала Наташа, и думаю о том, что если она узнает про этот спарринг в подробностях — убьёт меня раньше, чем Молот.

В одиннадцать выезжаю. Михалыч сказал: «Клуб „Арена“, в полдень. Не опаздывай». Я не опаздываю. Просто навигатор тупит, и пробки в Москве — как всегда. В одиннадцать пятьдесят я ещё на Садовом. В двенадцать десять паркуюсь у клуба.

Злой. Недоспавший. Готовый убить Михалыча за то, что он вообще это устроил.

Захожу в зал — и замираю.

Михалыч стоит у клетки с секундомером. Рядом — Саныч, мой тренер. Они разговаривают. Спокойно. Никакой паники. Никаких криков «ты опоздал, всё пропало». И Кротова ещё нет.

— О, Илья. — Михалыч смотрит на часы. — Десять минут. Почти вовремя.

— Ты сказал — в полдень.

— Правда? Ошибся, с кем не бывает, — он пожимает плечами. — Спарринг в час. Сейчас тренировка с Санычем. Я знал, что ты опоздаешь. Ты всегда опаздываешь, когда нервничаешь. А ты нервничаешь, потому что смотрел его бои до утра.

Сверлю Михалыча взглядом. Старый манипулятор. Он знает меня как свои пять пальцев. Он знал, что я буду смотреть записи. Знал, что не усну. Знал, что опоздаю. И заложил на это час.

— Ты… — начинаю я.

— Я твой менеджер, — перебивает он. — И я хочу, чтобы ты был готов. А теперь иди переодевайся. У тебя сорок минут на разминку. Саныч покажет, что делать.

Я смотрю на Саныча. Саныч — старый, лысый, с шеей как у быка. Он тренировал ещё советских боксёров, а теперь тренирует меня. Он тоже смотрел бои Кротова. Вижу это по его лицу — он хочет мне что-то сказать, но ждёт, пока Михалыч закончит.

— Иди, иди, — Михалыч подталкивает меня в сторону раздевалки. — Злость — это хорошо. Злость — это топливо. Но сначала разминка. Без разминки — никакой клетки.

Переодеваюсь. Выхожу в зал. Саныч уже ждёт меня с лапами.

— Давай, Илюха. Разогреваемся.

Начинаем. Движения привычные — шаг вперёд, шаг назад, джеб, кросс, хук. Плечо отзывается болью, но я забиваю. Я думаю о Кротове. О том, как я выйду в клетку и покажу ему, кто здесь чемпион.

— Слушай сюда, — говорит Саныч, опуская лапы. — Я смотрел его бои. Он бьёт с правой. Это понятно. Но у него есть коронка — двойная пробивка. Первый удар — лёгкий, обманный. Он даже не целится — просто выбрасывает, чтобы ты ушёл. Ты уходишь с линии — и тут же прилетает второй. Сокрушительный. Прямо в челюсть. Три боя он так закончил. Три нокаута.

— Я видел, — киваю я. — Уйду с линии. Потом — в корпус.

— Нет. — Саныч качает головой. — Просто уйти с линии — мало. После первого удара он ждёт, что ты сделаешь шаг вправо. Все делают шаг вправо — это рефлекс. А ты сделай шаг влево. Резко. И сразу — в атаку. Понял?

— Понял.

— Покажи.

Отрабатываем. Шаг влево. Контратака. Шаг влево. Ещё раз. Ещё. Я делаю. Но в голове крутится: «Да знаю я. Я видел. Я быстрее. Я справлюсь». Я не хочу слушать Саныча. Я хочу выйти в клетку и закончить это.

— Илья, — Саныч вдруг хватает меня за плечо. — Я серьёзно. Не играй с ним. Он не просто качок. У него тайминг. Если ты пропустишь первый — второй снесёт тебе голову.

— Не пропущу.

— Пообещай мне. Шаг влево. Не вправо. Влево.

— Обещаю.

Я не обещаю. Я вру. Я знаю, как лучше.

Михалыч подходит к клетке. Рядом с ним — незнакомый мужик в спортивном костюме. Гриша Цыбин, менеджер Кротова. Лыбится. Скалится. У него такое лицо, будто он уже победил. Я чувствую, как внутри закипает злость. Хорошо. Это то, что нужно.

Дверь зала открывается, и заходит Кротов.

Он реально здоровый. Выше меня. Тяжелее. Шея — как бетонная свая. Кулаки — да, похожи на отбойники. Но лицо молодое, пацанское, с белыми бровями и наглыми глазами. Он смотрит на меня — и ухмыляется. Без страха. Без уважения. Как будто я уже проиграл.

— Здорово, Смерч, — говорит он, проходя мимо. — Готов?

— Всегда готов, — отвечаю я.

Он уходит переодеваться, а я смотрю ему вслед. Злость зашкаливает. Отлично. Я выйду и разнесу этого пацана. Покажу ему, кто такой Смерч. Покажу всем — Михалычу, Грише, Санычу, этой чёртовой лиге. И Наташе.

Наташа. Я вспоминаю её голос в трубке: «Вы не должны». Плевать. Я должен. Я боец. Это моя клетка.

— Илья, — Михалыч подходит ко мне. Лицо серьёзное. — Слушай Саныча. Делай, как он говорит. Это не шутки.

— Разберусь.

— Илья!

— Я сказал — разберусь!

Я вхожу в клетку. Кротов входит следом. Судья — короткий инструктаж: «Работаем в лёгкую, без добиваний, слушаем команду 'стоп». Я киваю. Кротов кивает. Его глаза горят. Он реально верит, что уложит меня. Молодой, голодный, глупый.

Судья даёт отмашку.

Мы начинаем.

Первые секунды — разведка. Я двигаюсь по кругу, он двигается. Джеб — он уходит. Джеб — я ухожу. Он выбрасывает правую — медленно, не опасно. Я уклоняюсь. Легко. Я же говорил — я быстрее.

Ещё минута. Я работаю первым номером. Бью по корпусу — раз, два. Он закрывается. Бью с левой — вскользь, но задел. Слышу, как Михалыч орёт из угла: «Давай, Илюха, давай!» Саныч молчит. Он смотрит. Он знает, что я делаю не так.

И тут Кротов выбрасывает двойку.

Первый удар — лёгкий. Обманный. Я ухожу — вправо. Рефлекс. Как Саныч и говорил. Я ухожу вправо и уже замахиваюсь для контратаки. И в этот момент прилетает второй.

Сокрушительный.

Мир гаснет.

Нет боли. Нет звука. Только вспышка — и пустота. Я падаю. Я чувствую, как спина встречается с настилом. Где-то далеко — крик. Михалыч? Саныч? Не знаю. В ушах — вата. Перед глазами — белый потолок и лампы. Они плывут.

Кротов стоит надо мной. Улыбается. Его тренер улыбается. Гриша Цыбин улыбается. Я слышу голос Кротова — глухо, как через воду:

— Я же говорил. Старый.

Я пытаюсь встать. Руки не слушаются. Ноги не слушаются. Голова гудит как трансформаторная будка. Судья что-то говорит. Кажется, «стоп». Кажется, «нокаут».

Михалыч уже в клетке. Он наклоняется надо мной. Его лицо — красное, злое, испуганное. Он орёт:

— Ты какого хера, Самарин⁈ Я же тебе говорил — слушай Саныча! Говорил — влево! А ты куда пошёл⁈ Куда ты пошёл, мать твою⁈

Я не отвечаю. Я не могу ответить. Я смотрю в потолок и думаю только об одном: «Наташа. Она же просила. Она же сказала — не должен».

Саныч помогает мне сесть. Подносит воду. Я пью. Вода течёт по подбородку. В голове проясняется — медленно, как рассвет.

— Вставай, — говорит Саныч тихо. — Вставай, Илья. Ничего не сломано. Кроме гордости.

Встаю. Ноги держат. Уже хорошо. Кротов стоит в углу клетки, пьёт воду из бутылки, улыбается. Его менеджер хлопает его по плечу. Я смотрю на них — и ничего не чувствую. Ни злости. Ни стыда. Только пустоту.

Выхожу из клетки. Михалыч идёт рядом. Молчит. Он не орёт больше. Он просто смотрит на меня, и я знаю этот взгляд. Разочарование. Нет, хуже. Жалость.

— Сорян, — говорю я.

— Завтра поговорим, — отвечает он.

Я останавливаюсь.

— Наташе не говори.

— Сам скажешь, — Михалыч отворачивается. — Или она сама увидит. Камеры работали, Илья. Весь интернет увидит.

Я иду в раздевалку. Сажусь на скамейку. Смотрю на свои руки. Они дрожат. Не от слабости. От унижения. Я проиграл. Я, трёхкратный чемпион, проиграл пацану, который провёл шесть боёв. Я проиграл, потому что не слушал. Потому что думал, что я умнее всех. Потому что пошёл вправо, когда надо было влево.

Она говорила: «Вы не должны». Саныч говорил: «Шаг влево». Михалыч говорил: «Слушай тренера». А я не слушал. Я никогда никого не слушаю.

Смотрю в телефон. Пропущенный звонок. Наташа. Она звонила, пока я был в клетке. Не отвечу. Пока не могу.

Одеваюсь и выхожу из клуба. На парковке стоит «Гелендваген» Михалыча. Он не уехал. Ждёт меня. Стоит, прислонившись к капоту, курит — впервые за полгода, я знаю.

— Садись, — говорит он. — Отвезу тебя, в таком состоянии за руль нельзя.

Я сажусь. Едем молча. Только на полпути он говорит:

— Это не конец, Илья. Это урок. Выучи его.

Молчу, смотрю в окно. Сосны. Тишина. Закрываю глаза.

Завтра — Наташа. Завтра — объяснение. Завтра — всё сначала. А сегодня — просто боль. И стыд. И тишина.

Илья

Михалыч тормозит у ворот, глушит мотор и молчит.

Мы сидим в «Гелендвагене» минуту. Две. Три. Он не выходит. Не говорит ни слова. Просто смотрит в лобовое стекло — на мой дом, на сосны, на серое ноябрьское небо. Его руки лежат на руле. Костяшки белые. Желваки на скулах — тугие, как стальные тросы.

— Михалыч…

— Иди, — говорит он. Голос сухой. Чужой. — Иди домой, Илья.

— Может, зайдёшь?

— Нет.

Он даже не поворачивается. Я открываю дверцу. Вылезаю. Стою на гравийной дорожке, как дурак, и смотрю на него через открытую дверь.

— Михалыч, я…

— Завтра, — перебивает он. — Всё завтра.

Он захлопывает дверцу с моей стороны — я едва успеваю отдёрнуть руку. «Гелендваген» срывается с места и улетает за ворота. Я остаюсь стоять. Один. Под серым небом.

Подхожу к двери. Открываю. Захожу. Тишина. Чистота. Идеальный дом. Идеальная пустота. Сажусь на диван. Смотрю на массажный стол. Она была здесь вчера. Смеялась над моим дурацким анекдотом. Она пыталась это спрятать, но не могла. А теперь…

Я встаю. Хожу по комнате. Из угла в угол. Тигр в клетке. Нет, хуже. Тигр, который сам себя в эту клетку загнал. Я проиграл. Я трёхкратный чемпион — проиграл пацану. Я не слушал. Я думал — я умнее. Я думал — я быстрее. Я думал — я справлюсь. И я пошёл вправо, когда надо было влево. Как Саныч и говорил.

— Твою ж мать!

Ору. В голос. В пустоту. Стены не отвечают. Я хватаю со стола кружку и швыряю в стену. Кружка разлетается вдребезги. Белые осколки на полу. Плевать. Пусть клининг убирает. Пусть Михалыч орёт. Пусть.

— Придурок! Ты придурок, Самарин!

Я ору сам на себя. Я бью кулаком в стену. Раз. Второй. Третий. Штукатурка хрустит. Костяшки горят. Я смотрю на руку — кровь. Кожа сбита, суставы разбиты. По белёной стене — красный след. Как в дешёвом боевике. Как в моей собственной дурацкой жизни.

Дышу часто, тяжело. Прислоняюсь лбом к этой самой стене — к холодной, шершавой, окровавленной, и закрываю глаза. Я пытаюсь успокоиться. Не могу. Адреналин. Стыд. Злость. Всё смешалось в один гремучий коктейль. Мне нечем запить эту боль. Михалыч вычистил холодильник. Ни пива, ни виски. Только вода.

Отхожу от стены. Смотрю на свои руки. Они дрожат. Левый кулак разбит. Правый — целый. Берегла меня моя чёртова манжета. Я открываю кран, сую руку под холодную воду. Кровь смывается. Остаются ссадины. Глубокие. Надо бы перевязать, но мне плевать.

И тут звонит телефон.

Я замираю. На экране — незнакомый номер. Не Михалыч. Не Наташа. Чужой. Я не беру. Телефон звонит ещё минуту и замолкает. Я выдыхаю. Но через секунду снова. Тот же номер. Я сбрасываю.

Через минуту — другой номер. Третий. Четвёртый. Они звонят без остановки. Я смотрю на экран, и до меня доходит. Журналисты. Камеры работали. Весь интернет уже видел, как Смерч лежит на спине в клетке. Весь интернет уже знает, что Кротов — Молот — уложил меня одним ударом.

Телефон звонит снова. Я не выдерживаю, тяну зелёный ползунок по экрану.

— Слушаю, — рычу, не стесняясь агрессии в голосе.

— Илья, добрый день! Это Елена, спортивный портал «Ринг», — женский голос бодрый, быстрый, с характерной скоростью речи журналистов. — Прокомментируйте, пожалуйста, ваш сегодняшний проигрыш Даниле Кротову! Как вы оцениваете…

Отрубаю звонок.

Телефон снова взрывается. Другой номер. Я выключаю звук. Кладу телефон экраном вниз. Он вибрирует. Вибрирует. Вибрирует.

Я сижу на кухне. Смотрю на этот вибрирующий телефон. Сам виноват. Я знаю. Я проиграл не потому, что он сильнее. Я проиграл, потому что я дурак. Я проиграл, потому что не слушал. Я проиграл, потому что думал — я непобедим. И теперь это видео будет везде. И Михалыч не сможет это замять. И спонсоры позвонят. И лига позвонит. И бой за титул…

Открываю холодильник: куриная грудка, рис, овощи. Всё, что она велела. Закрываю. Не могу. Не хочется. Включаю телек, там футбол, какой-то матч, безразлично. Выключаю. Приставка раздражает. Я беру геймпад, запускаю шутер, убиваю пару уродов — и бросаю. Не то. Всё не то.

Хожу по дому из угла в угол. Гостиная — кухня — спальня — гостиная. Везде тишина. Везде пустота. Везде отражение меня самого — разбитого, проигравшего. Я ненавижу это отражение, ненавижу этот дом, ненавижу себя.

Надо успокоиться. Надо взять себя в руки. Надо что-то делать. Но что? Не знаю. Стою посреди гостиной и не знаю, куда идти.

И тут в голове — её лицо.

Стройная фигурка. Светлые волосы, собранные в тугой пучок на затылке. Строгий взгляд тёмных глаз — тот самый, которым она смотрела на меня, когда говорила: «Самарин, держите себя в руках». А потом — её смех. Настоящий. Живой. Когда я рассказывал дурацкие анекдоты и она не могла сдержаться.

Наташа.

Я беру телефон. Смотрю на экран. Тридцать четыре пропущенных звонка. Все — незнакомые номера. Я пролистываю. Нахожу её контакт. Наталья Витальевна. Она у меня записана именно так — официально, сухо, как в договоре. Я смотрю на имя. Палец зависает над кнопкой вызова.

Что я ей скажу? «Привет, я проиграл пацану, мне хреново, приезжай»? «Привет, я не слушал тренера, я дурак, мне одиноко»? «Привет, ты была права — я не должен был, прости»?

Я не знаю. Но я нажимаю «вызов».

Гудки. Один. Второй. Третий. Я считаю их и прикидываю, что сказать. Ничего не придумывается. Ничего. Я просто хочу услышать её голос.

— Слушаю, Самарин.

Её тембр сухой, деловой, как всегда. Но мне плевать. Я молчу. Не могу сказать ни слова. Потому что, если я открою рот — я сорвусь.

— Самарин? Вы молчите или что-то со связью? Алло, Самарин!

Я слышу, как она дышит. Я слышу, как в её голосе прорезается тревога. Она уже знает. Наверняка знает. Михалыч мог позвонить. Или она сама видела это чёртово видео. Я не знаю. Но она ждёт.

— Наташ, — хриплю я. — Ты можешь приехать?

Пауза. Длинная.

— Зачем? — спрашивает она, но не холодно, осторожно.

— Просто… — Я закрываю глаза. Прислоняюсь лбом к стене. — Я не знаю. Просто хочется тебя увидеть. Приезжай, а? Наташ…

Наташа

Я сижу с миской чипсов и банкой колы перед телеком. На душе тоскливо, и я не придумала ничего лучше, чем включить старую добрую комедию с Пьером Ришаром. Вкус сырных картофельных пластинок заполняет рот, пузырьки колы щекочут язык. Просто смотрю и запихиваю в себя вредную дрянь.

Телефон оживает в тот момент, когда мальчик на экране капризным голосом кричит: «Хочу его!» Ставлю видео на паузу, тянусь рукой за трубкой мобильника, на экране определился входящий — «Самарин». Смотрю на имя и чувствую, как внутри всё сжимается. Он звонит мне после сегодняшнего спарринга.

Я уже видела видео.

Его прислал Михалыч — короткое сообщение: «Наталья, посмотрите. Это важно». И ссылка. Я открыла. Тренажёрный зал, клетка, двое мужчин. Самарин — огромный, быстрый, но какой-то… рассеянный. И молодой — Кротов, кажется. Первая минута — ничего особенного, разведка. А потом двойка. Первый удар — Илья уходит вправо. Второй — сокрушительный, точно в челюсть. Илья падает. На спину. Глаза открыты, но пустые. Кротов стоит над ним и улыбается. Камера дрожит. Где-то за кадром орёт Михалыч.

Я пересмотрела это три раза. Не для удовольствия — для анализа. Он ушёл вправо. Все уходят вправо, это рефлекс. Но этот Кротов бьёт двойную пробивку — обманка и следом сокрушительный. Илья знал это. Я уверена — ему говорили. Но он пошёл вправо. Потому что думал, что быстрее. Потому что никого не слушал. Потому что Самарин.

И теперь он звонит мне.

Я нажимаю «ответить».

— Слушаю, Самарин.

Тишина. Я слышу его дыхание — тяжёлое, сбитое. Он молчит. Я жду. Что-то внутри меня хочет спросить: «Вы целы? Как голова? Как плечо?» Но я не спрашиваю. Я врач. Я должна быть холодной. Особенно сейчас.

— Самарин? Вы молчите или что-то со связью? Алло, Самарин!

Он выдыхает — длинно, с присвистом. Так дышит Михалыч, когда злится. Илья перенял эту привычку.

— Наташ, — говорит он наконец, голос хриплый, сломанный, не его. — Ты можешь приехать?

Я замираю. Вот так. Без предисловий. Без объяснений. «Ты можешь приехать».

— Зачем? — спрашиваю я. Не холодно. Но и не тепло. Я хочу понять, что ему нужно.

— Просто… — Он замолкает, я слышу, как он трётся лбом о ладонь — такой глухой звук, шершавый. — Я не знаю. Просто хочется тебя увидеть. Приезжай, а? Наташ…

Я молчу. Я думаю о том, что видела на видео. О том, как он лежал на спине и смотрел в потолок. О том, как Михалыч кричал за кадром. О том, как этот мальчишка Кротов улыбался над поверженным чемпионом. Илья звонит мне не для массажа. Не для флирта. Ему хреново. Ему так хреново, что он набрал мой номер — единственный, по которому можно говорить, когда ты на дне.

Но я не могу просто приехать. Не могу. Если я приеду сейчас — как подружка, как спасательная жилетка, как та, кто гладит по голове и шепчет «всё будет хорошо», — я потеряю его. Он сядет мне на шею. Он перестанет меня уважать. Он перестанет слушать. Я знаю этот тип мужчин — я работала с ними. Им нужна не жалость. Им нужна стена, о которую можно биться.

— Самарин, — говорю я. Голос ровный. Профессиональный. — Я видела видео.

Тишина. Потом:

— Чёрт.

— Михалыч прислал.

— Чёртов Михалыч, — Илья горько усмехается. — Весь интернет уже видел?

— Вероятно.

Он молчит. Я слышу, как он скрипит зубами.

— Расскажите мне, что произошло. Не по видео. Своими словами.

Он выдыхает.

— Я проиграл, Наташ. Просто проиграл. Пацану. У него всего шесть боёв, пять нокаутов — и я. Он бьёт двойную. Саныч говорил: уходи влево. Все говорят — влево. А я пошёл вправо. Потому что думал — я быстрее. Потому что думал — я умнее. А я не умнее. Я дурак.

— Да, — говорю я спокойно. — Вы дурак, Самарин, причём неисправимый.

Он замолкает. Потом издаёт звук — что-то среднее между смехом и стоном.

— Ты умеешь утешать.

— Я не утешаю, — делаю паузу. — Вы просите меня приехать. Я приеду. Но у меня есть условия.

— Какие ещё условия? — В его голосе прорезается раздражение. — Я тут… Я…

— Вы там, — перебиваю я, — сидите в пустом доме с разбитым эго. Вас разрывает ярость, и вам нечем её залить, потому что Михалыч вычистил холодильник. Я всё это знаю, Самарин. Мы работали совсем недолго, но я вас знаю.

Он молчит. Я продолжаю:

— Условие первое. С завтрашнего дня вы живёте по моему расписанию. Не по своему, и не по тому, которое диктует ваш спортивный менеджер, а по моему: когда встаёте, что едите, когда тренируетесь, когда спите. Полный доступ. Без возражений.

— Наташ…

— Условие второе, — не даю ему перебить. — Завтра вы едете в клуб. Находите вашего тренера и лично извиняетесь перед ним за то, что не слушали его сегодня. И просите его помочь вам подготовиться к настоящему бою. Без самодеятельности. Без «я лучше знаю». Вы поняли?

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Это мои условия. Либо вы их принимаете, либо справляетесь сами. Я вам не подружка, Самарин. Я ваш физиотерапевт. И я не собираюсь вкладывать свои руки и своё время в человека, который меня не слушает.

Пауза. Очень длинная. Я слышу, как он дышит — уже спокойнее, глубже. Я представляю, как он стоит в своей гостиной, прижав телефон к уху, с разбитой скулой и гордостью. Я знаю, что он сейчас чувствует. Он хочет меня послать. Очень хочет. Но он не пошлёт. Потому что ему больше не к кому обратиться.

— Ладно, — говорит он наконец. — Принимаю.

— Оба условия?

— Оба. И режим, и извинение. Довольна?

— Пока нет, — я встаю и начинаю собирать сумку: масло, полотенца, антисептик. — Я приеду через час. Но не как друг. Не как психолог. По контракту я ваш физиотерапевт и массажист. Так что готовьте спину, Самарин. После такого спарринга вам нужен хороший массаж. А пока я буду вас массировать — так и быть, можете поплакаться на свою жизнь. Но только пока я работаю. Идёт?

Он молчит. Потом я слышу смех. Короткий. Горький. Но смех.

— Идёт, — говорит он. — Ты… ты вообще человек, Наташ?

— Я физиотерапевт, — застёгиваю собранную сумку. — Ждите. Через час.

Отключаю вызов. Смотрю на себя в зеркало. Старая толстовка, тугой пучок, тёмные круги под глазами. Я выгляжу как человек, который собирается спасать не пациента — мужчину. И я знаю, что это опасно.

Но он позвонил. Он попросил. Он согласился на мои условия, а это значит, что он готов слушать. Может быть, впервые за долгое время.

Я беру ключи от «Тойоты» и выхожу в ночь.

Илья

Я сижу на крыльце и смотрю на дорогу.

Холодно. Поздний вечер, ветер гуляет между соснами. Я в одной футболке — даже не заметил, как вышел. Холодно — и плевать. Сижу и смотрю перед собой. Фонарь у ворот качается на ветру, и тени пляшут по гравию.

Она сказала: через час. Я засёк время. Прошло пятьдесят четыре минуты. Я считаю. Я, Илья Самарин, который никогда никого не ждал, — считаю минуты. Сижу на холодных ступеньках, как пацан перед первым свиданием, и жду.

Только это не свидание. Это что-то другое. Я не знаю, как назвать.

В голове крутится наш разговор. Её голос: «Я вам не подружка. Я ваш физиотерапевт». И моё: «Ладно, принимаю». И её условия — полный контроль над режимом, извинение перед Санычем. Я согласился. Я, который пятнадцать лет никого не слушал, — согласился на всё. Потому что она единственная, кто сказал правду. Не «всё будет хорошо». Не «ты великий чемпион». А «вы дурак, и вот что вы сделаете, чтобы исправить».

Фары. Жёлтый свет ползёт по дороге. Старенькая «Тойота» тормозит у ворот. Дверца открывается. Она выходит — с сумкой через плечо, в толстовке, с неизменным пучком на затылке. Смотрит на меня, и я вижу, как она поджимает губы. Не осуждающе. Скорее — оценивая масштаб бедствия.

— Вы бы ещё босиком вышли, — говорит она вместо приветствия.

— Вроде не холодно, — встаю, ноги затекли, но я не подаю виду.

— Ещё простудиться не хватает, эх, Самарин.

Она проходит мимо меня, и на секунду я чувствую запах. Не духов. Что-то другое. Это её собственный запах, не похожий ни на что другое, вот так, близко, буквально в ноздри… Меня словно током простреливает, от макушки до пяток. Она тоже это чувствует, я вижу по тому, как Наташа чуть замедляет шаг на пороге. Но не оборачивается. Просто заходит в дом. Я — за ней.

В гостиной она ставит сумку на пол и поворачивается ко мне. Взгляд — цепкий, медицинский — скользит по моему лицу и останавливается на скуле.

— Так. Где аптечка?

— В ванной. А зачем?

— Затем, что у вас скула разбита, — уже идёт в ванную, не спрашивая разрешения. — И костяшки. Я видела, когда вы меня встречали. Левая рука.

— Левая, да. Правую берёг.

— Хоть это радует.

Она возвращается с аптечкой, ставит на журнальный столик и открывает. Достаёт антисептик, ватные диски, какую-то мазь, пластырь. Всё это чёткими, выверенными движениями. Я стою как истукан.

— Садитесь, — говорит она.

Присаживаюсь на диван. Наташка подходит ближе. Ближе, чем обычно. Ближе, чем на массаже. Я чувствую тепло её тела. Я смотрю на неё снизу вверх: на её сосредоточенное лицо, на тонкие пальцы, которые смачивают ватный диск антисептиком…

— Будет щипать.

— Я не боюсь.

— Знаю.

Прикасается к моей скуле — и мир взрывается.

Нет, не от боли. От неё. Её пальцы на моём лице. Лёгкие, аккуратные, прохладные от антисептика. Она промокает ссадину, дует на неё — и я чувствую её дыхание на своей коже. У меня внутри — пожар. Фейерверки. Ядерный взрыв. Я сижу, не дыша, и боюсь пошевелиться. Если я двинусь — я сорвусь. Я схвачу её за руку. Я притяну её к себе. Я…

— Не дёргайтесь, Самарин, — говорит она ровно. — Сейчас мазь наложу.

Она наносит мазь — кончиком пальца, медленно, тщательно. Заклеивает пластырем. Проверяет, хорошо ли держится. И отступает на шаг.

— До утра не снимать. Теперь руку.

Я протягиваю левую руку. Она обрабатывает костяшки — также методично, без лишних эмоций. Но я вижу — у неё чуть дрожат пальцы. Самую малость. Почти незаметно. Но я вижу.

— Всё, — говорит она, закрывая аптечку. — Теперь раздевайтесь и ложитесь на стол. Спина.

— Наташ…

— На стол, Самарин. Разговоры — потом. Сначала работа.

Я стягиваю футболку. Ложусь лицом в подголовник. Она наносит масло на ладони — я слышу этот звук, влажный, привычный. И начинает.

Никаких поблажек. Её пальцы вгрызаются в мои мышцы — плечи, шея, спина. Я кряхчу. Реально кряхчу, как старый дед. После сегодняшнего спарринга тело — одна большая гематома. Каждое прикосновение отзывается болью. Но я терплю. Я знаю — так надо. И под её руками боль постепенно превращается в тепло.

Мы молчим минуту. Две. Три. Я слушаю её дыхание и пытаюсь собраться с мыслями.

— Наташ, — говорю я наконец.

— Что?

— Ты считаешь меня конченным?

Её руки замирают. На секунду. Потом продолжают работать.

— В каком смысле?

— В прямом, — смотрю в пол сквозь подголовник и чувствую себя идиотом. — Думаешь, пора списывать из чемпионов? Ты же видела видео. Весь интернет видел. Я проиграл пацану. Не просто проиграл — лёг с одного удара. Как мешок. Такого со мной не было никогда.

Она молчит. Её пальцы скользят по моей спине — от шеи к лопаткам, медленно, с нажимом.

— Нет, — говорит она наконец. Голос сухой. Спокойный. — Я так не считаю.

— Почему?

— Потому что я видела вас не только на видео. Я видела вас здесь. Вы, Самарин, ленивый, упрямый, не слушаете никого, включая собственного тренера, но вы не конченный.

— Звучит как приговор.

— Это не приговор. Это диагноз, — её руки скользят ниже, к пояснице. — Я считаю, что любой человек может дойти туда, куда хочет попасть. Вы, Самарин, куда хотите попасть?

Я задумываюсь. Вопрос простой. Но я не знаю ответа. Раньше знал. Раньше я хотел пояс. Потом — второй. Потом — третий. Я хотел быть лучшим. Хотел, чтобы соперники боялись моего имени. Хотел, чтобы деньги текли рекой. Хотел, чтобы Михалыч гордился. Хотел, стать чемпионом мира.

А теперь? Чего я хочу теперь? Совсем недавно я хотел лежать на диване и играть в приставку. Хотел, чтобы меня оставили в покое. Хотел забыться. А потом появилась она — с кочергой, с блокнотом, со своими дурацкими условиями. И я вдруг захотел, чтобы она приехала. Просто приехала. Просто была рядом. Но это не цель. Это…

— Я не знаю, — говорю я честно. — Я давно не думал об этом. О том, куда я иду.

— Тогда подумайте, — Наташа не останавливается, её пальцы продолжают работать — спокойно, методично. — У вас есть три месяца до боя. У вас есть плечо, которое надо восстановить. У вас есть тренер, перед которым надо извиниться. И у вас есть я. Но я не могу хотеть за вас, Самарин. Я могу только помочь вам дойти. Если вы знаете — куда.

Я лежу и молчу. Её слова опускаются куда-то глубоко. Туда, где последние полгода была только тишина.

Куда я хочу попасть?

Я думаю о клетке. О поясе. О Михалыче, который курил впервые за полгода и не зашёл в дом. О Саныче, который говорил: «Шаг влево». О Наташе, которая приехала почти ночью, потому что я попросил.

— Я хочу вернуться, — говорю я. — В клетку. На бой. И выиграть.

— Хорошо, — говорит она, и я слышу — она улыбается, не смеётся, просто улыбается. — Вот это уже цель. С ней можно работать.

Она продолжает массаж. Я закрываю глаза. Боль уходит. Остаётся тепло. И где-то внутри — странное, забытое чувство. Как будто я не один.

Как будто кто-то верит в меня. Не в Смерча. В меня.

Наташа

Заканчиваю массаж и убираю руки.

Самарин лежит на столе расслабленный, тяжёлый и тёплый. Я слышу, как он что-то бормочет в подголовник. Не разобрать слов, но по интонации — ему хорошо. Боль ушла, напряжение спало, мышцы, наконец, отпустило. Я сделала свою работу. Можно собираться и ехать домой.

Но я не хочу домой…

Стою над ним и смотрю на его спину — широкую, покрытую шрамами и родинками. На то, как мерно она вздымается и опускается. Он дышит глубоко, спокойно. Почти спит. Я знаю это состояние — после хорошего массажа тело становится ватным, а мысли, наконец, замолкают. Я рада, что смогла дать ему это. Хотя бы это.

И как я хочу прижаться щекой к этой спине и дышать с ним вместе. Хочу остаться, быть здесь, никуда не ехать, слушать его бред, строить из себя неприступную и знать, что нужна.

Дома я никому не нужна.

Там пустая квартира. Обшарпанные обои в цветочек, которые я ненавижу. Холодная кухня, где меня ждёт вчерашний ужин и тишина. Там никого нет. Никто не ждёт меня, никто не спросит, как прошёл день, никто не возьмёт за руку. Я возвращаюсь в эту пустоту каждый вечер, и каждый вечер она встречает меня одинаково — ничем.

А здесь — он. Тёплый. Живой. Нуждающийся во мне.

Я могла бы остаться. Просто сесть на диван, поджать ноги и просто быть, говорить. О чём угодно. О его дурацких анекдотах. О плече. О том, куда он хочет попасть. Он спросил меня сегодня: «Ты считаешь меня конченным?» — и я ответила «нет». Я ответила честно. Но я не сказала ему, что считаю его невероятным. Что с каждым сеансом я вижу всё меньше Смерча и всё больше Илью. Что мне страшно от того, как быстро я к нему…

Нет. Я не могу остаться.

Я сама поставила рамки. Сама сказала: «Я вам не подружка». Сама прописала условия. Если я сейчас дам слабину — я потеряю всё. Его уважение. Свой профессионализм. Себя.

Я начинаю собирать масла в сумку. Движения медленные. Я нарочно затягиваю время. Десять лишних минут — он не заметил. Я массировала его поясницу дольше, чем требовал протокол, просто чтобы не убирать руки.

— Это ты мне бонусом за разбитую рожу продлила сеанс? — говорит он вдруг.

Я вздрагиваю. Он не спит. Он следит за мной одним глазом — лениво, довольно. Я не отвечаю. Не могу шутить. У меня внутри такая буря, что любое слово может её выпустить.

— Наташ, а ты завтра приедешь?

— Как обычно, по расписанию, — говорю я, голос сухой, чужой.

— Наташ, ты чего? — Илья приподнимается на локтях, вглядывается в моё лицо. — Обиделась на меня? Ну, прости. Я идиот. Но зато твои руки — самые прекрасные в мире.

Он берёт меня за запястья. Его ладони — огромные, горячие, шершавые — сжимают мои. Он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах ни капли пошлости. Только благодарность. Только тепло.

У меня перехватывает дыхание.

Хочу, чтобы он прижал меня к себе. Прямо сейчас. Молча. Без слов. Я хочу забыть про договор, про рамки, про профессиональную этику. Я хочу, чтобы он сделал то, что я запретила ему делать — схватил, стиснул в объятиях, не отпустил. Я бы этому была рада. Лишь бы не уходить в холодную ночь, в пустую квартиру, в тишину.

Но он не сделает этого. Он уже усвоил урок. Я сама его научила. И это правильно. Это мучительно правильно.

Вытаскиваю ладони из его рук. Медленно. Почти нежно. Но вытаскиваю.

— Не, ну так не пойдёт! — Самарин садится на столе, свешивает ноги. — Наташ, я чувствую себя сейчас каким-то потребителем. Ты приехала по моей просьбе, ночью, сделала мне хорошо, а я тебя даже не поблагодарил. Давай поужинаем, в рестик съездим. Я угощаю.

— Какой ужин? — смотрю на него осуждающе. — Ты на часы смотрел? У тебя режимное питание. Сбалансированное. Куриная грудка и рис. Какие могут быть рестики?

— Ну, у меня — сбалансированное, а у тебя — вкусное. Давай, ну чего ты? Ты сделала мне хорошо, я тоже хочу. По-братски!

Усмехаюсь. По-братски. Если бы он знал, чего я сейчас хочу меньше всего, так это чтобы всё было по-братски. Но он не знает. Он усвоил предыдущие уроки. Он не хамит. Он не переходит черту. Он стал осторожным — и это моя заслуга.

Моё молчание затягивается, и Самарин продолжает планомерное наступление.

— Давай такси вызовем? — он спрыгивает со стола на пол, и делает шаг ко мне. — Обязуюсь оплатить. Туда и обратно.

— Самарин. А как я к тебе завтра поеду, если машину тут брошу? Тоже на такси?

— А чего такого? Я вызову, — он пожимает плечами, будто это мелочь. — Скажи свой адрес. К назначенному часу водитель будет у подъезда.

— Илья, посмотри на меня, — я обвожу рукой свою толстовку, джинсы, стоптанные кроссовки. — Я не одета для ужина.

Он смотрит. Медленно. С ног до головы. Потом обратно.

— Наташ. Тебе не нужно наряжаться. Ты даже с хмурыми бровями выглядишь потрясно. Но если тебе некомфортно, можно ужин сюда заказать. Полчаса ожиданий — и перед тобой будет любое ресторанное блюдо. Хочешь?

Отворачиваюсь. У меня горят щёки. Я чувствую это — горят, предательски, как в тот раз, когда он лежал на спине с эрекцией и лыбился. Я не должна реагировать. Я не должна.

— Нет, — говорю я. — Я домой.

Это последнее усилие. Беру сумку и иду к выходу. Шаги чёткие, спина прямая. Я почти справилась.

— Наташ, — его голос догоняет меня у двери. — Я очень упрямый.

Не останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

— Я заметила.

И выхожу на крыльцо. Ночь. Холод. Сосны шумят. В голове — его голос: «Я очень упрямый». И мой ответ: «Я заметила». Я заметила гораздо больше, Самарин. Я заметила, как ты смотришь на меня. Я заметила, как ты ждал меня на крыльце. Я заметила, как ты согласился на все мои условия, лишь бы я приехала. Я заметила всё. И от этого только больнее.

Я сажусь в «Тойоту» и завожу мотор. Руки дрожат. Я смотрю на дом. В окне горит свет. Он до сих пор на крыльце, без майки, с голым торсом, упрямый, битый, невероятный.

Нажимаю на газ и заставляю себя уехать. Но мысленно я всё ещё там. Стою у двери. И жду, что он скажет что-то ещё.

А он не сказал. И я уехала. И это правильно.

Только почему так хреново?

Илья

Будильник орёт в шесть сорок пять.

Я открываю глаза. Потолок. Сосны за окном. Тишина.

Первая мысль: Наташа. Вторая: режим. Она сказала: подъём в семь. Я встаю на пятнадцать минут раньше. Потому что хочу. Потому что обещал. Потому что вчера она приехала по моей просьбе и массировала спину, пока все мышцы не расслабились, спал как младенец.

Теперь разминка. Медленные круги плечом, наклоны, скручивания. Амплитуда уже лучше — процентов пятьдесят. Я делаю пятнадцать минут, потом иду в душ. Горячая вода, потом холодная. Бритва. Чистая футболка. Я смотрю на себя в зеркало — пластырь со скулы отклеился под водой, синяк расползается жёлтым. Красавец. Но взгляд уже не такой, как неделю назад. Не пустой. Живой.

Завтрак. Два греческих йогурта, творог, кружка чёрного кофе. Никаких роллов. Никакого пива. Я жую творог и думаю о ней. О том, как она вчера стояла у двери. «Я упрямый». — «Я заметила». И уехала. А я остался. Стоял в пустом доме и понимал: я не хочу, чтобы она уезжала. Я хочу, чтобы она была здесь. Всегда.

Но она поставила рамки. И я их уважаю.

Но это не значит, что я не могу её порадовать.

Беру телефон. Семь утра. Михалыч, наверное, ещё спит. Плевать. Набираю.

Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.

— Алло, — голос в трубке хриплый, сонный, злой. — Самарин. Семь утра. У тебя что — пожар?

— Михалыч. Дай адрес Наташи.

Пауза. Я слышу, как он садится в кровати.

— Чего?

— Адрес. Наташин. Дай.

— Ты охренел? — Он уже не сонный, он в ярости. — Семь утра! Я сплю! Зачем тебе её адрес⁈

— Цветы хочу отправить.

Тишина. Я слышу, как Михалыч дышит. Я представляю его лицо — он смотрит на телефон и пытается понять, не снится ли ему это.

— Ты? — говорит он наконец. — Цветы? Ты вообще знаешь, как цветы выглядят?

— Знаю. Розы. Живые, с лепестками и листьями, думаешь я дебил? Давай адрес.

— Илья, — Михалыч вздыхает, и я слышу, как он трёт лицо ладонью, — ты понимаешь, что она тебе не подружка? Она твой физиотерапевт. У неё договор, условия. Ты сам их принял.

— Я помню. Это не подкат. Это благодарность. За вчера.

— Что было вчера?

— Она приезжала внепланово. Массировала мне спину. И скулу обработала. Я хочу её отблагодарить. Цветы — это же нормально?

Михалыч молчит. Я слышу, как он что-то прикидывает в уме. Потом вздыхает — уже не зло, скорее обречённо.

— Записывай.

Я записываю. Улица, дом, квартира. Отключаюсь не прощаясь. Михалыч перезванивает через минуту.

— Илья.

— Что?

— Только без глупостей.

— Без глупостей. Обещаю.

Я кладу трубку и открываю сайт доставки цветов. Розы. Красные? Нет. Красные — это слишком. Это намёк. Белые. Белые — это… не знаю. Нежные. Как она. Я заказываю букет из двадцати пяти белых роз на длинных стеблях. Без открытки. Без подписи. Условие: не говорить, кто отправил. Я хочу, чтобы она сама догадалась. И чтобы у неё загорелись щёки. Как в тот раз.

Оплачиваю. Жду. Через полтора часа приходит уведомление: «Доставлено». Я сижу на диване и представляю, как она открывает дверь. Как видит курьера с букетом. Как спрашивает: «От кого?» А курьер говорит: «Отправитель не указан». И она берёт букет, и заходит в квартиру, и смотрит на белые розы, и думает…

Что она думает? Злится? Улыбается? Я не знаю. Но я хочу знать. Я хочу увидеть её реакцию. Сегодня. В три.

У меня ещё пять часов. Я не знаю, чем себя занять. Приставка не прёт. Телек тоже. Иду на пробежку, тысячу лет уже не бегал по лесу, похоже, пора, а то я тут взорвусь от ожидания. Напяливаю толстовку, треники, кроссы, бегу прямо с крыльца.

Через полчаса лёгкие начинают гореть от прилива кислорода. Хорошо. Ноги отталкиваются от влажной тропинки, перез глазами зелень, хвоя и ещё несколько таких же, как я бегунов. Пару кругов по давнему маршруту и поворачиваю к дому, времени потратил не много, но состояние заметно лучше.

Вспоминаю про Саныча, надо позвонить,она спросит. Набираю тренера, искренне сокрушаюсь над своей тупостью, прошу простить и спланировать трени с учётом проработки этих моментов. Саныч в шоке, такого он от меня точно не ожидал, отвечает, что в ближайший час пришлёт расписание тренировок. Отлично! И этот вопрос я закрыл.

Обедаю не потому, что надо, а потому что реально проголодался. Жую куриную грудку с салатом — полезно, Наташа бы оценила. Потом делаю ещё одну лёгкую разминку, сажусь на диван и смотрю на дверь. Как пёс. Жду.

Ровно в три подъезжает «Тойота».

Я выхожу на крыльцо встречать. Она выходит из машины — сумка через плечо, толстовка, пучок на затылке. Лицо — непроницаемое. Я пытаюсь прочитать на нём хоть что-то. Никаких зацепок. Она заходит в дом, ставит сумку, поворачивается ко мне.

— Добрый день, Самарин. Как плечо?

— Добрый. Нормально плечо. Разминку делал. Питание здоровое, сбалансированное.

— Хорошо, — Наташа достаёт масло, раскладывает стол. — Раздевайтесь и ложитесь. Сегодня глубокий массаж плеча и спины.

Ни слова. Ни взгляда. Ни намёка. Я стягиваю футболку и ложусь. Она начинает работать — её пальцы привычно впечатываются в мышцы. Но я не чувствую боли. Я чувствую только обиду. Я не ждал спасибо. Не ждал «ах, как мило». Но хоть что-то. Хоть намёк. У неё же должны были загореться щёки. Должны были. А тут — как робот.

Или…

Может, Михалыч дал не тот адрес? Может, она живёт не в сто одиннадцатой? Я перебираю в голове варианты. Может, курьер перепутал дверь? Может, соседка забрала? Может…

— Наташ, — говорю я как можно небрежнее.

— Что?

— А у тебя квартира правда сто одиннадцатая?

Её пальцы замирают. На секунду. Потом продолжают.

— Если вы хотите узнать, доставили ли цветы, — говорит она ровно, — то да. Доставили. Букет белых роз. Без открытки. От неизвестного отправителя.

Я молчу. Чувствую, как уши горят, а она продолжает:

— Но не стоило этого делать.

— Почему?

Она не отвечает. Её пальцы скользят по моей спине — профессионально, чётко. Но я слышу, как она дышит. И я знаю — она не злится. Она просто не хочет показывать.

Я поворачиваю голову — насколько могу в этом положении — и смотрю на неё. Наташа замечает и отворачивается. Но я успеваю увидеть. Румянец. На щеках. Тот самый.

Значит, не зря.

Я улыбаюсь в подголовник.

— Тебе идёт, когда ты краснеешь.

— Самарин!

— Молчу-молчу. Всё. Работай.

Она надавливает на триггер под лопаткой. Я шиплю. Но продолжаю улыбаться.

Не зря.

Наташа

Заканчиваю массаж и убираю руки.

— Всё. Можете вставать.

Он садится на столе, вращает плечом. Амплитуда уже процентов шестьдесят. Прогресс. Я мысленно составляю план на завтра — ЛФК, растяжка, мобилизация. И тут я делаю глупость.

Я опираюсь на край стола, напрочь забывая, что там поломанная защёлка. Я чинила её несколько раз, она выполняет свою функцию хорошо, но давить на это место без надобности нельзя, а я надавила…

Защёлка под моей ладонью щёлкает. Ножки с одной стороны подгибаются. Стол кренится, и Самарин, который только что сидел на нём, с грохотом летит на пол.

— Бл…! — орёт он.

Я замираю. Сердце падает в пятки. Он лежит на ковре — огромный, голый по пояс, лицом вниз. Правая рука поджата под корпус, неестественно вывернута.

— Самарин! — Я бросаюсь к нему, падаю на колени рядом. — Вы целы⁈

— Рука… — хрипит он. — Кажется, сломал.

У меня внутри всё холодеет. Рука. Правая рука. Та, которую он берёг. Если перелом — это конец. Конец подготовке. Конец бою. Конец всему.

— Где? Покажите!

— Подо мной… Не могу пошевелить…

Я наклоняюсь над ним. Мои пальцы бегут по его плечу — дельтовидная, трицепс, бицепс. Всё цело. Я ощупываю локоть — сустав на месте. Предплечье — кость ровная. Я продвигаюсь ниже, к запястью, к кисти. Он стонет.

— Здесь больно? — Я надавливаю на запястье.

— Ай! Да!

— А здесь?

— Тоже! Очень!

Я надавливаю на кисть — осторожно, кончиками пальцев. Костяшки целы. Суставы подвижны. Я хмурюсь. Что-то не сходится. Провожу ладонью по всей длине его руки — от плеча до кончиков пальцев. Медленно. Тщательно.

И в этот момент я чувствую его взгляд.

Поднимаю глаза. Он смотрит на меня. Не на свои руки — на меня. Горячий взгляд. Тягучий. Такой, от которого у меня пересыхает во рту, а сердце делает кульбит. Илья смотрит на меня не как пациент на врача. Смотрит так, будто прямо сейчас готов меня раздеть и…

У меня загораются щёки, пересыхает в горле. Я замираю с его рукой в своих ладонях и понимаю — она не сломана. Этот клоун просто притворяется. Он лежит на ковре и стонет, чтобы я его ощупывала. Чтобы я была рядом. Чтобы я забыла про свой протокол, за которым всегда прячусь, и просто побыла с ним. Не как врач. Как женщина. Женщина, которую хотят. Вот так — откровенно, жадно, не скрывая.

Выпрямляюсь.

— Самарин, — говорю я. Голос сухой, но внутри ураган. — Вы врёте. У вас ничего не сломано.

Он на секунду замирает. Потом его лицо расплывается в ухмылке. Ни капли раскаяния. Ни капли стыда.

— Точно? Проверь ещё раз. Может, трещина.

— Вставайте.

— Не могу, — он смотрит на меня снизу вверх. — Рука болит.

— У вас ничего не болит. Вы симулируете.

— Я умираю, — картинно закатывает глаза. — Спаси меня, Наталья Витальевна.

— Самарин!

Я тяну его за здоровую руку. Он поддаётся — и вдруг я понимаю, что он не поднимается. Он тянет меня вниз. Рывок — и я лечу на ковёр рядом с ним. Моя спина встречается с мягким ворсом. Его рука придерживает меня за талию. Я дёргаюсь, но он держит крепко. Не больно. Но не отпускает.

— Совсем ошалел⁈

— Тихо, тихо, — смотрит на меня, и в его глазах уже не боль: чёртики. Те самые, которые я ненавижу. И от которых таю. — Смотри, какой у меня клёвый потолок.

Смотрю. На потолке огромный диск луны. Белая штукатурка, ручная работа. Кратеры, трещины, горные хребты. Я видела его раньше, но не разглядывала. Некогда было. Я всё время смотрела на его спину, на его плечо, на его скулу. А теперь я лежу на ковре, прижатая к полу горячей мужской рукой, и рассматриваю луну.

— Видишь кратеры? — говорит он тихо. — Это Михалыч подарил на новоселье. Сказал: «Ты, Илюха, как эта луна — вечно битый, но светишься».

— Красиво, — отвечаю жёстко, по факту, чтобы не подумал, что я тут любуюсь произведением искусства.

— Ага, — он поворачивает голову и смотрит на меня, без ухмылки. — Наташ, я хочу тебе кое-что сказать.

— Самарин, отпустите меня уже.

— Не отпущу. Пока не скажу.

Я пытаюсь подняться. Он держит. Не сильно — я могла бы вырваться. Но я не вырываюсь. Лежу и жду.

— Я постоянно о тебе думаю, — произносит он. — Не могу нормально спать. Нормально есть. Не хочу ничего делать. Хочу, чтобы ты была рядом. Не как врач. Просто — рядом.

У меня внутри всё обрывается. Я знала. Я чувствовала. Но услышать это вслух — другое. Это как удар под дых. Только приятный.

— Это не мои проблемы, Самарин, — сама слышу свой голос и удивляюсь, какой он сухой и чужой. — Я ваш врач.

— Ты не просто врач, — Илья смотрит на меня, он так близко, что я вижу каждую чёрточку на его лице: светлые глаза, битое лицо, ободранную скулу. — Ты другое. Ты сама знаешь. Просто пока прячешься.

Я не отвечаю. Я не могу. Если я открою рот — я скажу то, чего нельзя говорить. Дёргаюсь резче, вырываюсь из его рук, быстро встаю и отхожу к окну — подальше, чтобы он не схватил меня снова. Лицо горит. Внутри всё трясётся. Мне ужасно неудобно. И ужасно нравится. Я стою спиной к нему, смотрю на сосны, пытаюсь дышать. Он поднимается с ковра — я слышу, как он кряхтит. Потирает ушибленный бок.

— Наташ.

— Что? — Я не оборачиваюсь.

— Ты стол починишь?

Я замираю. Потом поворачиваюсь. Он стоит посреди комнаты и улыбается.

— Починю, — бурчу я.

— Вот и славно. — Он кивает. — А то как же мы без стола?

Отворачиваюсь. Но уголки губ уже ползут вверх. Чёртов Самарин. Всё испортил. Всё перевернул с ног на голову. Даже собственное падение использовал, чтобы завалить меня на ковёр.

Я собираю сумку. Молча. Он стоит и смотрит. Не подходит. Не хватает. Просто смотрит.

— До завтра? — спрашивает он, когда я иду к двери.

— До завтра, — отвечаю я тихо.

Выхожу на крыльцо, сажусь в машину и только тогда выдыхаю. Руки дрожат. Губы дрожат. В голове — его голос: «Ты не просто врач. Ты другое». И мой собственный голос — тот, что я не выпустила наружу: «Ты тоже. Ты тоже другое, Самарин».

И ещё — его взгляд. Когда я ощупывала его руку. Горячий. Тягучий. Такой, от которого у меня до сих пор внутри пожар.

Завожу мотор и еду домой. К розам. К пустой квартире.

Но сегодня пустота не такая холодная. Сегодня в ней есть его голос.

И луна на потолке.

Илья

Утро начинается с железа.

Я паркуюсь у клуба в восемь утра. Раньше, чем когда-либо за последние полгода. Раньше, чем меня ждали. Раньше, чем Михалыч успел проснуться и проверить мой режим. Саныч уже в зале — сидит на скамье, пьёт чай из термокружки и смотрит на меня так, будто я ему должен.

— Явился, — говорит он вместо приветствия.

— Явился.

— Разминайся. Сегодня работаем над твоей головой. Она у тебя твёрдая, но пустая.

Я усмехаюсь. Саныч — единственный, кто может меня оскорблять, и ему за это ничего не будет. Потому что он старый. Потому что он тренировал меня, когда я ещё был пацаном с улицы. И потому что он был прав тогда, в клетке, а я его не слушал.

Разминка. Скакалка, мешок, лапы. Я двигаюсь, и плечо отзывается уже лучше — не болью, а тянущим ощущением. Наташа была бы довольна. Саныч орёт из угла:

— Левее! Левее уходи! Опять вправо попёрся!

Я делаю шаг влево. Ещё раз. Ещё. Он гоняет меня по двойной пробивке — той самой, на которой я словил нокаут. Обманка — шаг влево — контратака. Обманка — шаг влево — серия. Я делаю двадцать повторов. Тридцать. Пятьдесят. Пот заливает глаза.

— Нормально, — говорит Саныч, когда я уже не могу дышать. — Сегодня почти как раньше. Ещё неделя — и будешь как новенький.

— Спасибо, Саныч.

— Не благодари. — Он сплёвывает в урну. — Благодарить будешь, когда бой выиграешь. А пока — работай.

Еду домой уставший, но довольный. Впервые за долгое время я чувствую себя не куском мяса, а бойцом. Я сделал то, что она велела. Я работаю. Я возвращаюсь.

Дома душ, куриная грудка с овощами. Сижу на кухне и смотрю на часы. Скоро три. Скоро приедет моя Наташа. Не моя пока, конечно, но я над этим работаю, старательно работаю.

Вчера она лежала рядом со мной на ковре. Я держал её за талию и сказал: «Ты не просто врач. Ты другое». А она ничего не ответила. Просто смотрела на меня своими тёмными глазами и молчала. А я не спал почти всю ночь. Всё прокручивал этот момент снова и снова. Её лицо. Её дыхание. Её молчание…

Сегодня я узнаю, что оно значило.

В три часа у ворот тормозит «Тойота».

Я выхожу на крыльцо. Она выходит из машины — толстовка, пучок, сумка через плечо. Такая же, как всегда. Но я вижу — она избегает моего взгляда. Смотрит куда-то мимо, на сосны, на гравий, куда угодно, только не на меня.

— Добрый день, — говорит она сухо.

— Добрый.

Заходит в дом. Ставит сумку. Раскладывает стол — чёткими, выверенными движениями. Я стою и смотрю. Она не оборачивается. Но я вижу — её пальцы чуть дрожат. Совсем немного. Почти незаметно.

— Раздевайтесь и ложитесь, — говорит она.

— Наташ.

— Ложитесь, Самарин.

Я стягиваю футболку и ложусь. Она начинает массаж. Её ладони скользят по моим плечам, и меня простреливает. Я чувствую каждую клеточку её пальцев. Каждое движение. Каждую секунду этого прикосновения. А она работает молча. Слишком молча. Воздух в комнате искрит. Я больше не могу.

Переворачиваюсь на спину.

— Самарин, вы…

Я сажусь. Она замирает с маслом на ладонях. Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. И между нами — только воздух и всё, что мы не сказали.

— Наташ. Я вчера сказал тебе правду, но ты не ответила, а я не спал всю ночь. Я не могу так.

— Самарин, ложитесь обратно. Вы срываете сеанс.

— К чёрту сеанс.

Я встаю. Медленно. Как в клетке — осторожно, чтобы не спугнуть. Она не отступает. Только поднимает голову — я выше. Я беру её за плечи. Те самые плечи, которые я видел в разорванной кофте, когда она стояла с кочергой у забора. Те самые, на которые я накинул куртку. Те самые, которые напрягались, когда она смеялась над моими дурацкими анекдотами.

— Если ты сейчас скажешь «нет» — я отойду, — говорю я. Голос тихий, хриплый. — Обещаю. Но если ты промолчишь…

Она молчит.

Я наклоняюсь. Медленно. Даю ей шанс отступить, но она не отворачивается. И когда мои губы касаются её — мир взрывается.

Это не нежный поцелуй. Это голод. Это всё, что копилось эти дни: мои провокации и её холодность, мои анекдоты и её румянец, моя эрекция и её бегство, моё падение и её руки на моём теле. Я целую её — глубоко, жарко, не сдерживаясь. И она отвечает. Сначала робко — потом также жарко. Её ладони ложатся на мою голую грудь. Мои руки прижимают её ближе. Ближе. Ещё ближе.

У неё вкус кофе. И чего-то ещё — чего-то, что я не могу назвать. Просто её вкус. Я пил бы его вечно.

Когда мы отрываемся друг от друга — оба дышим как после десяти раундов. Её глаза — дикие, тёмные, огромные. Мои руки всё ещё на её талии. Её ладони — на моей груди, прямо там, где колотится сердце.

— Это ничего не меняет, — говорит она шёпотом, голос дрожит. — Я всё ещё твой врач.

— Наташ…

— Нет, — она выставляет руки перед собой, отступает, глаза блестят. — Это была ошибка. Сеанс окончен. Я уезжаю.

Она хватает сумку. Я не удерживаю. Стою посреди комнаты — голый по пояс, с бешено бьющимся сердцем и вкусом её губ на своих губах.

— Ты приедешь завтра? — спрашиваю я.

Она замирает у двери.

— Ты нарушил условия договора.

— Я дал тебе возможность отказаться, но ты сама была не против, это ведь правда, Наташ. Ну, признайся.

— Самарин, ты нарушил то, о чём мы условились в самом начале работы.

— Ты тоже нарушила. Ты мне отвечала. Не ври.

— Я приеду, если пообещаешь, что такое больше не повторится, — и это фраза из её уст звучит почти со всхлипом отчаяния.

— Я буду ждать тебя завтра, Наташ. Приезжай обязательно.

— Обещаешь, что не будешь больше так делать?

— А ты? Обещаешь, что не ответишь?

Уходит. Быстро собирает все свои бутылочки и сбегает. Хлопает дверь. Взрывается мотор «Тойоты». Тишина.

Я стою и смотрю на закрытую дверь. Подношу пальцы к губам. Её вкус всё ещё здесь. Улыбаюсь.

Она приедет завтра. Точно приедет. И я повторю, не отступлю, буду добиваться до талого, никуда ты от меня не денешься, Наташка.

Ночь.

Не сплю. Лежу на ковре — там же, где вчера мы смотрели на луну. Смотрю на подсветку. Луна огромная, белая, в кратерах и трещинах.

Беру телефон. Набираю её. Гудки. Один. Второй. Третий. Я уже думаю, что она не ответит, но она отвечает.

— Алло.

Голос тихий. Не холодный. Просто уставший. Я слышу в нём отголоски того, что случилось сегодня.

— Наташ, я не буду просить прощения, — без предисловий начинаю я. — Потому что не жалею.

Пауза. Длинная. Я слышу её дыхание.

— Я тоже не жалею.

Закрываю глаза от ликования. Этого сейчас достаточно. Но я хочу больше.

— Можно я расскажу тебе кое-что?

— Рассказывай.

И я рассказываю. Как впервые увидел её — с кочергой в руках, в разорванной кофте, злую и прекрасную. Как она сказала «спасибо» как «отвали». Как я стоял у шлагбаума и понимал: я не хочу, чтобы она уезжала.

Она рассказывает в ответ. Как боялась, что я такой же, как Костян. Как не верила Михалычу на заправке. Как ненавидела меня за пошлые шутки и как не могла не смеяться над анекдотами. Как стояла утром с розами и говорила вслух: «Ну, Самарин». Как испугалась, когда я упал со стола — и как разозлилась, когда поняла, что я симулирую.

Я смеюсь. Она смеётся. И нам тепло и так хорошо даже по телефону.

— Расскажи про себя, — говорит она тихо. — Как ты пришёл в этот спорт?

Я рассказываю. Про отца, который пил и бил мать. Про то, как я не смог её защитить. Про то, как в пятнадцать меня нашёл Михалыч. Про то, как пошёл в ММА не ради славы — ради того, чтобы больше никогда не быть слабым.

Она рассказывает про пожар. Про квартиру, которая сгорела дотла. Про арендодателя, который повесил на неё долг. Про друзей, которые исчезли, когда понадобилась помощь. Про то, как она с тех пор не верит людям.

— А мне веришь? — спрашиваю я.

Пауза.

— Начинаю, — говорит она.

Это больше, чем я заслуживаю.

— Я тоже думаю о тебе, — говорит она вдруг, тихо-тихо, почти шёпотом. — Постоянно.

Я ничего не отвечаю. Просто лежу и слушаю её дыхание. Луна на потолке светит. Плечо не болит. Завтра — новый день, завтра — она приедет.

Я желаю ей спокойной ночи и пожелание от неё в ответ. Ложусь спать и впервые за полгода засыпаю спокойно.

Наташа

Проходит неделя после нашего первого поцелуя с Самариным.

Целая неделя, за которую я ни разу не произношу слово «ошибка». Даже про себя. Даже когда еду домой с горящими губами и колотящимся сердцем. Даже когда лежу в пустой квартире и смотрю на белые розы, которые всё ещё стоят в вазе на подоконнике. Они уже начали осыпаться: лепестки падают вниз, как снег.

Я их не выбрасываю. Не могу.

За эту неделю я провела шесть сеансов разного массажа. Шесть сеансов, на которых изменилось всё, абсолютно всё… Он больше не шутит пошло. Не провоцирует. Не пытается завалить меня на ковёр. Вместо этого он смотрит. Так, как умеет только он — прямо, не отводя глаз. И когда мои пальцы скользят по его плечам, он не стонет и не охает. Просто лежит и молчит. А я чувствую его тепло каждой клеточкой своих ладоней.

После каждого сеанса Самарин методично простит меня остаться.

— Ну хоть на пять минут, — говорит он. — Просто чай.

Я сначала отказываюсь, потом не выдерживаю и остаюсь. И тогда обговорённые пять минут превращаются в пятнадцать. Потом в полчаса. Час. Мы просто сидим на кухне, пьём чай, и он рассказывает про свои тренировки с Санычем. Про то, как плечо уже почти не болит. Про то, как Саныч гоняет его до седьмого пота и орёт: «Левее, Илюха, левее!» Про то, как он наконец-то чувствует себя бойцом, а не развалиной.

Я слушаю. Смеюсь над его шутками. Ловлю себя на том, что мне не хочется уходить. Совсем не хочется.

А позже, когда я уже собираюсь уезжать, он снова целует меня. Не как в первый раз — жадно, глубоко, со всем накопившимся голодом. По-другому. Медленно. Нежно. Как будто спрашивает разрешения. Я отвечаю: и сама пугаюсь того, как сильно отвечаю. Мои руки ложатся на его грудь. Его ладони — на мою талию. Мы стоим в дверях и целуемся, как подростки, которые только что открыли для себя этот мир.

— Останься, — шепчет он мне в губы.

— Не могу, — отстраняюсь, руки дрожат. — Если я останусь — я не уеду.

— Разве это плохо?

— Это непрофессионально.

— К чёрту профессиональность, Наташ.

Я качаю головой. Он не давит. Он знает, это бесполезно. И от этого только сложнее.

— До завтра? — спрашивает он.

— До завтра.

Я сажусь в машину и еду домой. В пустую квартиру. В горькое одиночество. Потому что после его поцелуев и объятий я не могу нормально спать. Я подолгу лежу, втыкая глаза в потолок, и не могу заставить себя закрыть веки.

Звоню сама. Впервые. Уже поздно, но я хочу… просто хочу услышать его голос.

— Алло? — Илья явно удивлён.

— Как плечо, мне показалось, что сегодня я добралась до зажима? Не болит сейчас?

— Нормально. Разминку делал, на ужин белки, всё в порядке вроде.

— Хорошо.

Пауза. Я не знаю, что ещё сказать. Я просто хочу, чтобы он говорил, хоть что-нибудь, пусть даже самый бредовый бред, хочу слышать его, хочу тонуть в этом голосе.

— Наташ? — Илья, кажется, улыбается. — Ты соскучилась, что ли?

— Нет.

— Врёшь.

— Самарин.

— Что?

— Ты невыносим.

Он смеётся. Я — тоже. И мы проваливаемся в разговор на час. О всякой ерунде: о погоде, о спорте, о стране, даже о продуктах в магазинах. Ни слова о поцелуях. Ни слова о том, что между нами. Просто два человека, которым хорошо вместе.

— Спокойной ночи, Наташ, — говорит мне он, после того как я в третий раз протяжно зеваю.

— Спокойной ночи, — шепчу я, тело наливается приятной тяжестью, засыпаю.

После следующего сеанса массажа Илья произносит что-то неожиданное:

— Можно я тебя куда-нибудь приглашу?

— Куда? — у меня сердце замирает, это настоящее свидание, он хочет пригласить меня на настоящее свидание.

— Ну, не знаю. Парк. Кафе. Просто погулять. За пределами этого дома. За пределами контракта.

— Это нарушение моих же условий, — улыбаюсь я, и в моих глазах уже горит согласие на всё что угодно, лишь бы с ним.

— К чёрту условия, Наташ. Они были правильные, но они устарели. Ты и я — мы уже не врач и пациент. Мы что-то другое. Я не знаю, как это назвать. Но ты тоже это чувствуешь.

Я смотрю на него. Он стоит передо мной — огромный, битый, с надеждой в светлых глазах. И я понимаю: он прав. Я чувствую.

— Хорошо. Давай погуляем по парку.

— Окей, я заеду за тобой в двенадцать, утром у меня тренировка, а после неё и погуляем. Идёт?

— Идёт. Только я сама приеду к парку, на своей машине.

Он хмурится, недовольно фыркает, но не спорит. Убегаю, успевая выскользнуть из его объятий и не дав себя поцеловать. Он что-то кричит мне вдогонку, но я уже хлопаю дверью Тойоты и завожу двигатель.

На прогулку в парк я собираюсь целый час. Перебираю всё, что есть в шкафу. Свитер? Слишком пресно. Толстовка? Слишком обычно. Останавливаюсь на светлом джемпере и джинсах. Перед зеркалом стою дольше, чем перед любым свиданием за последние пять лет. Это свидание, напоминаю я себе. Самое настоящее. С пациентом, которого ты целовала в дверях. С мужчиной, из-за которого ты не спишь по ночам.

Приезжаю в парк ровно в двенадцать. Он уже там — в чёрной куртке, с двумя картонными стаканчиками. Протягивает один мне.

— Латте. Без сахара. Ты ведь такой пьёшь?

— Откуда ты знаешь?

— Птичка на ушко шепнула, — шутит он безобидно, и я улыбаюсь в ответ.

Беру стаканчик. Наши пальцы соприкасаются. Тепло быстро пробегает от самых кончиков к груди и расползается по спине мурашками.

Идём по аллее. Под ногами хрустит гравий. Небо серое, воздух прохладный, но мне тепло. Он рядом. Самарин рассказывает про своего тренера: Саныч сегодня был в хорошем настроении, почти не орал. Я рассказываю про клинику «Восстановление», про то, как ушла оттуда и решила работать сама. Мы говорим легко, как будто знаем друг друга не пару недель, а целую жизнь.

В какой-то момент он берёт меня за руку. Просто берёт — и всё. Моя ладонь в его огромной, горячей, шершавой. Я не отдёргиваю. Мы идём так молча минут десять. Потом он останавливается. Поворачивается ко мне.

— Я хочу тебя, Наташ. Очень.

Я смотрю на него. Битое лицо, светлые глаза, лёгкая щетина на щеках. Его слова повисают в холодном воздухе и не исчезают, словно требуют ответа, но я не отвечаю.

И тогда он целует меня.

Прямо здесь, в пустом парке, под серым небом. Без предупреждения. Без вопроса. Просто наклоняется — и его губы накрывают мои. Мягко. Но не нежно. Жадно. Так, будто он ждал этого всю неделю. Будто он думал об этом каждую секунду нашей прогулки.

Мир исчезает. Небо, деревья, холодный воздух — всё теряет границы. Остаётся только он. Его губы — горячие, требовательные. Его язык — он проталкивается мне в рот, и я чувствую его вкус. Кофе. Чуть горький, чуть сладкий. И что-то ещё — что-то, что я не могу назвать. Просто он. Просто Илья.

У меня кружится голова. Я отвечаю, мой язык встречает его, сплетается, скользит. Я не знаю, кто из нас стонет первым. Может быть, я. Может быть, он. Его руки сжимают мою талию сквозь куртку — сильно, до мурашек. Я прижимаюсь к нему, чувствую тепло его тела. Твёрдое. Горячее. Живое.

Поцелуй глубже. Ещё глубже. Его язык хозяйничает у меня во рту, а мои пальцы вцепляются в его куртку. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу, чтобы он целовал меня так всегда. Чтобы моя голова кружилась. Чтобы мои губы горели. Чтобы колени подкашивались,и они подкашиваются. Если бы он сейчас не держал меня, я бы упала.

Он отрывается на секунду. Мы дышим. Его лоб прижат к моему. Глаза — светлые, бешеные, с расширенными зрачками — смотрят прямо в мои.

— Наташ, поехали ко мне, — он дышит тяжело, голос хриплый.

— Конечно поедем, у нас сеанс массажа в три, — я решаю отшутиться, чтобы разрядить обстановку, но он неожиданно взрывается.

— К чёрту сеанс, — рычит Илья, вжимаясь своим лбом в мой и не отводя своего горящего взгляда. — Ты же сама этого хочешь, я же чувствую, поехали, Наташ.

И я соглашаюсь, не вслух, на это у меня пока ещё не хватает решимости, но я медленно киваю, и он всё понимает. Хватает меня в охапку, приподнимает над землёй и несёт в направлении выхода из парка.

— Илья, что ты делаешь, — вскрикиваю я и бью его ладонями по каменным плечам.

— Молчи, женщина. Я делаю то, что должен. Если тебя сейчас отпустить — ты испугаешься своего решения и сбежишь.

Я не могу сдержаться и смеюсь во весь голос. В этом весь Самарин. Он именно такой, какой мне нужен, и знает меня даже лучше, чем я сама.

В голове чётко вырисовывается мысль: сеанса массажа сегодня не будет.

Наташа

Когда доезжаем до его дома и входим внутрь, Илья закрывает дверь и поворачивается ко мне.

В доме тихо. Только наше дыхание — громкое, сбитое — нарушает эту тишину. Мы стоим в прихожей и смотрим друг на друга. Его глаза — светлые, бешеные, с расширенными зрачками. Мои щёки горят. Сердце колотится, как после пробежки.

Я знаю, что сейчас произойдёт. Я знала это с того момента, как сказала «поехали» в парке. Я знала это ещё раньше — когда он взял меня за руку. Когда поцеловал в дверях в среду. Когда упал с массажного стола и завалил меня на ковёр. Я знала это с самого начала — с того момента, как он вышел из-за угла и сказал: «Костян, а ты не охренел?»

Он делает шаг. Один. Медленный. Как в клетке — осторожно, чтобы не спугнуть.

— Наташ, — говорит он. Голос низкий, хриплый. — Если ты сейчас скажешь «нет» — я остановлюсь. Обещаю. Но если ты скажешь «да»…

Я не говорю «нет». Я не говорю «да». Я просто смотрю на него и понимаю: я больше не хочу быть сильной. Не хочу быть профессионалом. Не хочу быть женщиной, которая всегда всё решает сама. Я хочу быть просто с ним. Здесь. Сейчас.

Я делаю шаг навстречу.

И он срывается.

Его руки обхватывают моё лицо. Губы накрывают мои — жадно, глубоко, с тем самым голодом, который копился все эти недели. Я отвечаю. Мои пальцы запутываются в его волосах. Его ладони скользят по моей спине, по талии, прижимают меня ближе. Ближе. Ещё ближе.

— Я так долго этого ждал, — выдыхает он мне в губы. — Так долго. Ты даже не представляешь.

— Представляю.

Он стягивает с меня куртку. Она падает на пол. Свитер — следом. Его пальцы на моих плечах, на ключицах, на спине. Он касается меня так, будто я что-то невероятное. Будто я сокровище, которое он боится разбить.

— Ты красивая. Безумно красивая. Я с ума по тебе схожу.

Я не отвечаю. Я просто тянусь к нему. Мои руки задирают его футболку. Он помогает — стягивает через голову. И вот мы стоим друг напротив друга. Он — огромный, битый, со шрамами на рёбрах и татуировками на плечах. Я — дрожащая, с горящими щеками, с сердцем, которое сейчас выпрыгнет.

Он подхватывает меня на руки. Я ойкаю — не ожидала. Самарин несёт меня через гостиную, мимо массажного стола, который так и стоит с починенной защёлкой. Мимо ковра, на котором мы лежали и смотрели на луну. В спальню.

Он опускает меня на кровать. Огромную. С серым постельным бельём. Я смотрю на него снизу вверх — и в его глазах столько всего. Желание. Нежность. Страх. Да, страх. Он боится. Боится сделать что-то не так. Боится меня потерять. Боится, что я сейчас скажу «нет».

— Илья, — говорю я.

Он замирает.

— Да?

— Иди ко мне.

И он опускается рядом, горячие мужские руки скользят по моему телу медленно, изучающе. Он целует меня в губы, в шею, в ключицу. Каждое прикосновение, как разряд тока. Каждая секунда как вечность. Моя спина выгибается навстречу. Мои пальцы сжимают его плечи. Я чувствую его запах: гель для душа, хвоя, он сам. Я вдыхаю его и не могу надышаться.

Дальше нет слов. Только дыхание. Только кожа. Только мы.

Его руки на моём теле сильные, горячие, нежные. Мои ладони на его спине, я чувствую каждый шрам, каждый мускул. Он шепчет моё имя, и от этого звука у меня сносит крышу. Он целует меня туда, куда я не ожидала. В ложбинку между ключиц. В изгиб плеча. В живот: медленно, томительно, спускаясь всё ниже. Я дрожу. Я не могу сдержать эту дрожь. Она идёт изнутри — горячая, нарастающая, как волна перед штормом.

— Илья…

— Ш-ш-ш, — его губы снова на моих. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Очень хорошо. Ты мне веришь?

— Верю.

И тогда он накрывает меня собой. Весь. Полностью. Я чувствую его тяжесть — приятную, надёжную, как якорь. Мои ноги обвивают его бёдра. Его руки держат моё лицо. Мы смотрим друг другу в глаза. Сейчас. Это случится сейчас.

Он входит в меня — медленно, осторожно, давая привыкнуть. Но я не хочу осторожно. Я выгибаюсь навстречу. И в тот момент, когда он заполняет меня до конца, я вскрикиваю.

Не от боли. От полноты. От того, что больше не могу вместить, а он всё равно помещается. Мы замираем. Оба. Я чувствую его каждой клеточкой. Каждым нервом. Каждым ударом сердца, а оно колотится бешено, словно хочет сломать рёбра и выпрыгнуть наружу. Он даёт мне секунду. Две. Три. Его лоб прижат к моему. Дыхание — рваное, горячее — обжигает мои губы.

— В порядке? — выдыхает он.

— Да. Да. Не останавливайся. Пожалуйста.

И он начинает двигаться.

Медленно. Глубоко. Каждое движение, как волна, которая прокатывается по всему телу. От кончиков пальцев до макушки. Я чувствую его всего — его силу, его ритм, его желание. Он вбивается в меня, и с каждым толчком мир сужается до этой точки. До нас. До нашего дыхания, которое становится громче, чаще, отчаяннее.

— Наташа… — его голос срывается. — Ты… Я не могу… Ты такая…

Он не договаривает. Целует меня — жадно, глубоко, заглатывая мои стоны. А они рвутся наружу. Я больше не контролирую себя. Мои руки сжимают его плечи. Ногти впиваются в кожу. Я чувствую, как внутри нарастает что-то огромное, невыносимое, ослепительное. Как будто меня скручивает в тугую пружину. Ещё немного — и я выстрелю.

— Илья, я… я сейчас…

— Давай, — выдыхает он мне в губы. — Давай. Я держу тебя. Я здесь.

И меня разрывает.

Изнутри. Фейерверком. Вспышкой. Солнцем, которое взрывается где-то в груди и разливается по всему телу. Я кричу. Я не могу не кричать. Мне не хватает воздуха, я хватаю его ртом, как рыба, выброшенная на берег. Моё тело выгибается дугой. Перед глазами — белое. В ушах — шум прибоя. Я теряю себя. Я умираю. Я рождаюсь заново.

И сквозь этот фейерверк я слышу его.

Он стонет. Низко. Гортанно. Его тело напрягается — я чувствую каждую мышцу. Он вжимается в меня до предела — и взрывается следом. Как эхо моего крика. Как продолжение моей вспышки. Горячая волна изливается туда, где и так всё полыхает. Он держится из последних сил — а потом рушится. Лбом в моё плечо. Дышит. Хрипит. Дрожит.

Мы лежим. Сплетённые. Влажные. Опустошённые. Его руки обнимают меня так крепко, будто он боится, что я исчезну. Мои пальцы гладят его по спине — по шрамам, по мышцам, по позвоночнику. Я чувствую последние судороги удовольствия — они пробегают по телу, как затухающие волны. Он тоже чувствует. Прижимает меня ближе. Не отпускает.

— Моя, — шепчет он куда-то в мои волосы. — Теперь моя. Навсегда.

Я не отвечаю. Просто лежу и слушаю его сердце. Оно колотится так же бешено, как моё. Мы одно целое. Мы двое, ставшие одним. И в этот момент я понимаю: это не просто секс. Это не просто страсть. Это то, чего у меня никогда не было, и чего я уже не надеялась найти.

Это… любовь.

И когда всё заканчивается, мы лежим на скомканных простынях и дышим. Долго. Тяжело. Он прижимает меня к себе. Моя голова — на его плече. Я слышу, как бьётся его сердце. Он гладит меня по волосам — неумело, но так искренне.

— Я люблю тебя, — повторяет он. — Я никогда никому этого не говорил. Никогда. Только тебе. Ты веришь мне?

— Верю.

Илья замолкает. Потом говорит тихо, в потолок:

— У меня на потолке луна. Помнишь?

— Помню.

— Теперь это наша луна.

Я поднимаю голову. Смотрю на него. Он улыбается — кривовато, как всегда. Битое лицо, светлые глаза, пластыря на скуле уже нет. Я целую его в шрам над бровью. В скулу. В губы.

Мы лежим под нашей луной. И в этот момент я понимаю: я дома.

Илья

Я просыпаюсь первым.

Сосны качаются за стеклом. В доме тихо. Но это другая тишина не та, что была последние полгода. Не пустая. Живая.

Потому что рядом она.

Наташа спит. Свернулась калачиком под моим одеялом. Волосы разметались по подушке — она вчера распустила свой вечный пучок, и я впервые увидел их такими. Светлые, длинные, чуть волнистые. У неё веснушки на носу — я не замечал их раньше. Или замечал, но не позволял себе рассматривать. А теперь я могу рассматривать сколько угодно. И трогать. И целовать. И никому не отдам.

Эта мысль приходит откуда-то изнутри — тяжёлая, горячая, собственническая. Моя. Она теперь моя. Я никому её не отдам. Ни Костяну, ни Кротову, ни какому-нибудь другому мужику, который решит на неё посмотреть. Она лежит в моей постели. В моём доме. Под моей луной.

Я даже не думал, что могу такое чувствовать. Раньше я хотел — и брал. Женщины были как бои: короткие, яркие, забытые наутро. Я не ревновал. Я не хотел видеть их снова. Они уходили — и хорошо.

А эту я не отпущу. Никуда. Никогда.

Она шевелится. Ресницы дрожат. Открывает глаза — тёмные, сонные, ещё не сфокусированные. Видит меня.

— Привет, — говорит она. Голос хриплый со сна.

— Привет.

Смотрю на неё — и в груди что-то сжимается. Не больно. Приятно. Так, как никогда не было.

— Ты давно проснулся?

— Не знаю. Минут десять. Может, час, — я провожу пальцем по её плечу. Кожа тёплая, гладкая. Моя. — Лежал и смотрел на тебя.

— Звучит жутко.

— Это приятно. Ты даже не представляешь, как приятно.

Она чуть улыбается. Не той сдержанной улыбкой, что на сеансах. Открытой. Тёплой. Но глаза — внимательные. Она всё ещё думает. Всё ещё оценивает. Она не оттаяла до конца. Но я растоплю. Я упрямый.

— А ты никуда не уехала, — констатирую я.

— Ты не просил.

— А если бы попросил?

— Ну не знаю, — она отводит взгляд. — Может, и уехала бы.

— Врушка.

Она смотрит на меня. Бровь приподнята.

— Ты всегда такая, — говорю я. — Строгая, правильная. «Я вам не подружка, Самарин». «Это ничего не меняет». А сама осталась.

— Это ничего не меняет, — повторяет она. Но уже тише. И без убеждения.

Я наклоняюсь и целую её. Медленно. Вкус сна на её губах — тёплый, чуть сладкий. Она отвечает. Её пальцы касаются моего лица — легко, почти невесомо. Я углубляю поцелуй — и чувствую, как внутри поднимается волна. Та самая. Горячая. Собственническая. Моя.

Отрываюсь.

— Есть хочешь?

— Немного.

— Я приготовлю.

— Ты? — Наташа приподнимает бровь. Второй раз за утро. Мне нравится, как она это делает.

— А что? Я умею. Яичница, тосты, кофе. Лежи, я скоро.

Встаю, натягиваю шорты, иду на кухню, открываю холодильник: яйца, молоко, масло. Хлеб в хлебнице. Кофе в лоток кофемашины. Начинаю готовить и чувствую себя полным идиотом. Потому что я никогда не готовил завтрак женщине. Никогда. А тут стою, взбиваю яйца и думаю: «Ей понравится? Не пересолил? Может, ещё сок? У меня нет сока. Чёрт».

Наташа входит на кухню через десять минут. В моей футболке. Старой, с логотипом UFC. Она висит на ней как платье — до середины бедра. Я замираю с лопаткой в руке.

Она в моей футболке. В моём доме. После нашей ночи. И вид у неё — сонный, растрёпанный, домашний. Мой.

— Что? — она смотрит на меня невинно и словно нарочно хлопает глазками.

— Тебе идёт.

— Футболка?

— Ты в моей футболке, — я ставлю лопатку, подхожу к ней и кладу руки на талию. — Это самое сексуальное, что я видел в жизни.

— Ты просто голодный.

— Я голодный. Но не в этом смысле.

Она смеётся. Утыкается лбом в моё плечо. Я обнимаю её. Держу. Моя женщина.

Завтракаем. Яичница кривоватая, тосты чуть подгорели. Она ест и говорит «вкусно». Я верю.

— Какие у тебя на сегодня планы? — спрашиваю я.

Она чуть запинается. Ложка замирает на полпути.

— У меня… несколько вызовов.

— Врушка.

— Что?

— Врушка, — повторяю я. — Я спрашивал у Михалыча. Ты сейчас только мой физиотерапевт и массажист. По контракту. Других пациентов нет.

Она краснеет. Отводит взгляд. Я вижу, как румянец ползёт по щекам — тот самый, который я обожаю.

— Я не хотела, чтобы ты думал…

— Чтобы я думал что? — Я наклоняюсь ближе. — Что ты свободна? Что ты можешь остаться?

— Это не профессионально.

— К чёрту профессиональность, Наташ. Ты осталась вчера. Останься сегодня. Останься на весь день.

— У меня правда есть дела…

— Какие?

Она молчит. Смотрит на меня. Я вижу, как внутри неё борются две Наташи: та, что хочет остаться, и та, что помнит про рамки. Первая побеждает. Но и вторая не сдаётся.

— Хорошо. На день. Но только до вечера.

— До вечера, а там посмотрим.

Она качает головой. Но улыбается.

После завтрака Наташа моет посуду. Я подхожу сзади. Обнимаю. Прижимаюсь к её спине. Вдыхаю запах — её шампунь, моя футболка, она сама. Она замирает.

— Илья…

— Что?

— У меня тут посуда.

— Подождёт.

Я целую её в шею. В то самое место, где бьётся венка. Она вздыхает. Откидывает голову мне на плечо. Мои руки скользят по её талии, по бёдрам. Футболка задирается.

— Ну дай мне хотя бы домыть, — шепчет она, голос уже не ровный, дрожит.

— К чёрту эту посуду. Я тебя хочу. Я всегда тебя хотел. Ты даже не представляешь, как сильно.

— Представляю, — Наташка поворачивается ко мне. Смотрит снизу вверх. Глаза тёмные, затуманенные. — Я тоже.

И это «я тоже» — не про любовь. Она ещё не готова сказать это. Но я слышу то, что она не говорит. Слышу в её дыхании. В её пальцах, которые ложатся на мою грудь. В её губах, которые приоткрываются навстречу.

Я подхватываю её на руки. Она ойкает.

— Ты обещал быть нежным.

— Я буду. Сначала.

Я несу её в спальню. Опускаю на кровать. Она смотрит на меня снизу вверх — в моей футболке, с растрёпанными волосами, с румянцем на щеках. И я думаю: «Моя. Только моя. Никому не отдам».

Я ложусь рядом. Не спешу. Я хочу, чтобы она запомнила каждую секунду. Чтобы ни один другой мужик — если вдруг такой появится — не смог дать ей то, что даю я.

Я стягиваю с неё футболку — медленно, как обёртку с подарка. Она не прячется. Просто смотрит на меня. Я провожу губами по плечу. По ключице. Ниже.

— Ты пахнешь мной, — говорю я. — Теперь всегда будешь пахнуть мной.

— Собственник.

— Да. Я собственник. Я хочу, чтобы ты была моя. Вся. Полностью. Чтобы ты ни о ком больше не думала. Чтобы ты хотела только меня.

— Я только тебя и хочу, — вырывается у неё.

И это правда. Я вижу. Я слышу.

Целую её — глубоко, жадно. Она отвечает. Её руки обнимают меня, притягивают ближе. Мои ладони скользят по её телу — везде, где могут достать. Я хочу запомнить каждую родинку. Каждый изгиб. Каждую точку, от которой она задерживает дыхание.

Я вхожу в неё — медленно, бережно. Как вчера. Но сегодня я смотрю ей в глаза. Я хочу видеть каждую эмоцию. Каждую вспышку. Каждую секунду.

— Ты моя, — шепчу я. — Скажи.

— Твоя.

— Ещё.

— Твоя. Только твоя.

И я уже не могу сдерживаться. Нежность перерастает в страсть. Медленные волны — в шторм. Я вбиваюсь в неё, и она стонет — громко не стесняясь. Её ногти впиваются в мои плечи. Её дыхание — рваное, частое. Моё имя срывается с её губ — и я чувствую, как она взрывается. Как её тело сжимается вокруг меня. Как она выкрикивает что-то — то ли моё имя, то ли просто крик.

И я взрываюсь следом. Волна накрывает меня с головой — горячая, ослепительная. Моя. Только моя.

Я рушусь на неё. Дышу. Хриплю. Держу и улыбаюсь. Я, Илья Самарин, трёхкратный чемпион, улыбаюсь как идиот. Потому что она сказала «твоя». Потому что она здесь. Потому что она моя.

Мы лежим под луной на потолке. Я глажу её по волосам. Она прижимается ближе.

— Остаёшься до вечера? — спрашиваю я.

— Илья, не дави на меня, я и так чувствую, словно сама себя предала.

— Забей, это вообще не так. Просто знай, что я хочу, чтобы ты осталась навсегда.

Илья

Я просыпаюсь один.

Протягиваю руку — простыня холодная. Она уехала вчера вечером, как договаривались. «До вечера — и точка». Я пытался уговорить её остаться на ночь. Не вышло. Она упрямая. Я это знаю. Я это люблю.

На подушке остался её запах. Я зарываюсь лицом и вдыхаю. Пахнет шампунем, мной, ею. Я улыбаюсь как идиот. Я, Илья Самарин, трёхкратный чемпион, валяюсь в постели и нюхаю подушку. Если бы Саныч увидел — убил бы.

Я тянусь к телефону. Хочу написать ей. Что-нибудь простое. «Доброе утро». «Скучаю». «Приезжай скорее». Я ещё не решил, что именно. Но экран уже горит. Тридцать четыре пропущенных звонка. Все от Михалыча.

Что за херня?

Я открываю сообщения. Первое — в шесть утра. «Илья, возьми трубку». Второе — в шесть пятнадцать. «Это срочно». Третье — в шесть тридцать. «Открой ссылку». И ссылка. На «Спорт-Инсайд».

Я открываю.

Заголовок бьёт в глаза: «Смерч на крючке: как звезда ММА купил себе девушку, прикрывшись медицинским контрактом». Подзаголовок: «Эксклюзив: история любви, шантажа и манипуляции. Фото, детали, признания».

Я читаю. И мир рушится.

«Всё началось в элитном посёлке Вымпел, куда известный футболист Константин Исаев пригласил массажистку. Девушка, назовём её Наталья, приехала по вызову, но Исаев, по её собственным словам, пытался её изнасиловать. Сосед Исаева, звезда ММА Илья Самарин, вырубил футболиста одним ударом, а через час уже потребовал девушку себе. Буквально: „Драться буду, только если она будет моей“. Эти слова прозвучали в присутствии менеджера Самарина, Виктора Шатова, который немедленно бросился выполнять каприз звезды».

Я сжимаю телефон. Кто. Кто им рассказал. Это знали только я, Михалыч и Костян. Костян? Михалыч? Я читаю дальше.

«Шатов догнал девушку на заправке и предложил контракт на три месяца. Сумма, по данным источника, сопоставима с годовым доходом среднего врача. Девушка, у которой после пожара остались крупные долги, согласилась. Но по условиям договора она должна была быть не только физиотерапевтом».

Пожар. Долги. Это знала только она. Она рассказывала мне. Ночью. По телефону. Больше никто.

Я читаю дальше. И дальше — хуже.

«Самарин, по словам источника, „хотел её полностью“. Он дарил ей розы, симулировал травмы, чтобы она была рядом, завалил её на ковёр — и в итоге добился своего. Девушка боялась его, но терпела ради денег».

Розы. Падение со стола. Симуляция. Это знали только мы. Она и я. Больше никто. Даже Михалыч не знал. Я никому не рассказывал.

Я читаю последний абзац — и внутри что-то обрывается.

«В доверительной беседе с источником Самарин признался, что стал бойцом из-за чувства вины перед матерью, которую не смог защитить от пьющего отца. „Я дерусь, чтобы больше никогда не быть беспомощным“, — цитирует источник слова чемпиона. Похоже, даже железный Смерч не выдержал и открыл душу. Жаль только, что эта душа оказалась выставлена на всеобщее обозрение».

Мать.

Я рассказывал про мать только ей. Только. Ей.

Я откладываю телефон. Руки дрожат. В груди — холод. Такой, какого я не чувствовал никогда. Даже когда проиграл Кротову. Даже когда отец бил мать. Даже когда я стоял над её могилой в шестнадцать лет и понимал, что я один.

Сейчас — хуже. Сейчас я не один. Я с ней. С той, которая это слила.

Я не хочу в это верить. Не хочу. Но факты — вот они. Мать. Розы. Падение. Пожар. Долги. Всё, что я рассказывал только ей. Всё, что я доверил только ей. Вывернуто наизнанку. Подано как дешёвая сенсация.

Я прокручиваю статью ниже. Там фотографии.

Парк. Мы идём по аллее. Её рука в моей. Моя ладонь на её талии. Поцелуй. Снято скрытой камерой, но качество хорошее. Кто-то следил за нами. Кто-то знал, где мы будем. Кто?

Я не знаю. Но я знаю, кто знал про мать. Про падение. Про розы. Про пожар. Только она.

Телефон снова вибрирует. Михалыч. Я отвечаю.

— Ты видел? — Его голос сухой, напряжённый.

— Видел.

— Я еду к тебе.

— Не надо.

— Надо. — Он отрубается.

Я сижу на кровати и смотрю на стену. На луну на потолке. Наша луна. Она сказала: «Теперь это наша луна». Я поверил. Я, как дурак, поверил.

Я открываю её контакт. Наталья Витальевна. Палец зависает над кнопкой вызова. Я хочу позвонить. Хочу спросить: «Это ты? Скажи, что это не ты». Но я не звоню. Потому что боюсь. Боюсь услышать ответ.

Или не услышать.

Михалыч приезжает через двадцать минут. Заходит без стука. Ставит ноутбук на стол. Открывает ту же статью. Вид у него — как будто он не спал двое суток.

— Я уже прочитал, — говорю я.

— Читай ещё раз. Внимательно.

— Зачем?

— Затем, что здесь детали, которые знали только ты и она. — Он тычет пальцем в экран. — Про мать. Про падение со стола. Про пожар. Кто ещё мог это знать?

— Никто.

— Вот именно. — Он садится напротив. — Я не хочу верить, что это Наталья. Но факты…

— Это не она.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Я не знаю. Я хочу верить. Но я не знаю. Михалыч смотрит на меня. Долго. Потом вздыхает.

— Я начал копать. Барков — это тот журналист, которому ты на пресс-конференции сказал «закрой рот». Полгода назад. Помнишь?

— Помню.

— Он копал под тебя с тех пор. После спарринга с Кротовым активизировался. Я нашёл, кто ему слил первичную инфу.

— Кто?

— Костян. Твой сосед. Футболист. Он проболтался Баркову в клубе — про то, как ты его вырубил, про девушку. Это было ещё до всего. Но остальное… — Михалыч качает головой. — Остальное Костян знать не мог. Про мать, про падение, про розы. Это кто-то другой.

— Кто?

— Я не знаю. Но я найду.

Я встаю. Подхожу к окну. Сосны. Серое небо. Всё как всегда. Но всё изменилось.

— Она не сливала, — говорю я.

— Илья…

— Она не могла. Ты её не знаешь. Она не такая.

— Я знаю её три недели. Ты — чуть дольше. — Михалыч встаёт. — Я не обвиняю. Я просто смотрю на факты. И факты говорят: информация утекла от неё. Может, не специально. Может, она проболталась кому-то. Может, её телефон взломали. Но утечка — от неё.

Телефон. Взломали. Я не думал об этом.

— Ты можешь проверить? — спрашиваю я.

— Что?

— Её телефон. Взломали его или нет.

— Это не ко мне. Это к специалистам. — Михалыч трёт лицо ладонью. — Но даже если взломали — как мы это докажем? Барков не признается.

Я молчу. Я смотрю на телефон. На её имя. Я должен позвонить. Я должен спросить. Но я не знаю как.

— Я сам ей скажу, — говорю я.

— Что?

— Что я не верю в это. Что мы разберёмся. Что я…

— Что ты что?

Я не отвечаю. Потому что я не знаю. Я люблю её. Но факты — вот они. И я не могу их игнорировать.

— Я позвоню, — говорю я. — Позже.

Михалыч кивает. Идёт к выходу. У двери оборачивается.

— Илья. Если это правда она… Ты должен знать.

— Это не она.

— Я надеюсь.

Он уходит. Я остаюсь один. С телефоном. С фотографиями. Со статьёй. С матерью, которую я доверил только ей. С луной, которая теперь — наша.

Я набираю её номер.

Илья

Гудки.

Один. Второй. Третий. Четвёртый. Она не берёт. Я сбрасываю и набираю снова. Гудки. Ещё гудки. И когда я уже думаю, что она не ответит, — щелчок.

— Алло.

Голос тихий. Чужой. Такой, какого я никогда у неё не слышал. Даже в первый день, когда она стояла с монтировкой. Даже когда рассказывала про пожар. Сейчас — хуже. Сейчас в её голосе пустота.

— Ты видела? — спрашиваю я. Без «привет». Без «как ты». Просто вопрос.

— Видела.

— Я только что прочитал. Мне Михалыч скинул.

— Мне тоже, — пауза, я слышу, как она дышит. — Илья, я не…

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, — её голос срывается. — Ты думаешь, это я. Ты сейчас смотришь на статью и думаешь: «Кто ещё мог знать про мать? Про падение? Про розы?» Ты думаешь, это я слила.

Я молчу. Потому что она права. Я думаю об этом. Я не хочу — но думаю.

— Я не знаю, что думать, — говорю я честно. — Я знаю только, что про мать я рассказывал только тебе. Больше никому. Никогда. Даже Михалыч не знал.

— Ты думаешь, что я пошла к журналисту и рассказала ему про твою мать? — в её голосе боль. Острая. Настоящая. — Ты правда так думаешь?

— Я не хочу так думать.

— Но ты думаешь.

Я закрываю глаза. Прислоняюсь лбом к стене. Холодная. Шершавая. Та самая, о которую я разбил кулак после спарринга. Сейчас мне хочется разбить его снова.

— Наташ. Я просто хочу понять. Как это попало к Баркову. Как он узнал про мать. Про падение. Про всё.

— Я не знаю, — она говорит тихо, но твёрдо. — Я никому не рассказывала. Ни слова. Ни одной живой душе. Я…

Она замолкает. Я слышу, как она всхлипывает. Наташа. Моя Наташа. Которая никогда не плачет. Которая даже после Костяна не плакала. Сейчас — плачет.

— Я тебе верю, — говорю я.

И это правда. Я верю. Вопреки фактам. Вопреки логике. Вопреки всему.

— Правда? — её голос дрожит.

— Правда. Я не знаю, как это утекло. Может, телефон взломали. Михалыч сказал — такое бывает. Может, следили. Я не знаю. Но ты не могла. Я знаю тебя. Ты не могла.

Она молчит. Я слышу, как она пытается взять себя в руки.

— Что теперь будет? — спрашивает она.

— Я разберусь. Михалыч уже копает. Мы найдём, кто это сделал.

— А бой? Титул?

— Плевать.

— Не плевать, Илья, — её голос становится твёрже. — Ты готовился. Ты работал. Ты почти восстановил плечо. Не смей сейчас говорить «плевать».

— Хорошо. Не плевать. Но сначала — ты. Мы.

— Я не знаю, могу ли я теперь к тебе приезжать, — она замолкает. — После этой статьи. После этих фото. Если я приеду — будет только хуже. Для тебя. Для твоей репутации. Для боя.

— Мне плевать на репутацию.

— А мне нет.

Я сжимаю телефон. Она снова строит стену. Я чувствую это. Она отгораживается — от меня, от нас, от того, что было. Потому что думает, что так правильно. Потому что она всегда думает, что правильно.

— Наташ. Не делай этого.

— Чего?

— Не закрывайся. Не сейчас. Только не сейчас.

Она молчит. Я жду. Тишина в трубке — долгая, тяжёлая.

— Я не знаю, что делать, — говорит она наконец. — Я правда не знаю.

— Приезжай. Просто приезжай. Мы разберёмся вместе.

— Сегодня?

— Сегодня. Сейчас.

— Хорошо. Я буду через час.

— Я жду.

Я кладу трубку. Смотрю на телефон. Потом на статью на экране ноутбука. Фотографии. Заголовок. Мать. Всё, что мне дорого, — на всеобщем обозрении.

Я закрываю ноутбук. Иду на кухню. Наливаю воды. Руки дрожат.

Она приедет. Через час. Мы поговорим. И я пойму. Я должен понять.

Но где-то глубоко внутри уже поселился червяк. Маленький. Тихо грызёт. «Она знала. Больше никто не знал. Только она».

Я гоню эту мысль. Я не хочу её слушать. Но она возвращается. Снова и снова.

Через час я узнаю правду. Какую — я пока не знаю.

Илья

Она приезжает через час.

Я слышу, как «Тойота» тормозит у ворот. Слышу, как хлопает дверца. Слышу её шаги по гравию. Я стою на крыльце и жду. Холодно. Ноябрь. Ветер. Я не чувствую холода.

Она подходит. Пучок на затылке. Толстовка. Глаза красные. Она плакала. Я вижу. Даже сейчас, после всего, она собралась, причесалась, надела свою обычную одежду — как броню. Но глаза выдают. Она плакала.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

Я пропускаю её в дом. Она заходит. Ставит сумку у двери. Не раскладывает массажный стол. Не достаёт масла. Просто стоит посреди гостиной — прямая спина, руки скрещены. Ждёт.

— Чай будешь? — спрашиваю я.

— Нет.

— Кофе?

— Илья.

Я замолкаю. Она смотрит на меня. И я вижу — она боится. Она не знает, что я скажу. Она думает, что я её обвиняю. И я не знаю, как её переубедить.

— Я не знаю, как это утекло, — говорю я. — Но я тебе верю. Правда верю.

— Правда? — Наташа вглядывается в моё лицо.

— Правда. Ты не могла. Я знаю тебя.

Она выдыхает. Чуть расслабляется. Но не до конца.

— Тогда зачем ты меня позвал? Просто чтобы сказать это?

— Просто чтобы увидеть, — я делаю шаг к ней. — Чтобы ты была здесь. Чтобы мы вместе подумали.

— О чём? — она снова хмурится. — Я не знаю, как это попало к Баркову. Я не рассказывала никому. Вообще никому. Я даже… — замолкает.

— Что?

— Я даже подругам не рассказывала про нас. Потому что у меня нет подруг. Потому что я никому не доверяю. Я тебе рассказывала — после пожара все отвернулись. Я с тех пор одна. И ты…

Она замолкает. Я вижу, она пытается подобрать слова.

— Ты единственный, кому я открылась. За эти годы. Понимаешь? Ты. Больше никто.

— Понимаю.

— Тогда почему… — Она смотрит на меня. В глазах — боль. — Почему ты смотришь на меня так?

— Как?

— Как будто проверяешь. Как будто ждёшь, что я сейчас признаюсь.

Я отвожу взгляд. Она права. Я смотрю на неё и ищу трещину. Я не хочу. Но внутри сидит этот червяк. «Кто ещё знал? Только она. Больше никто».

— Наташ. — Я тру лицо ладонью. — Я просто пытаюсь понять. Как. Я никому не рассказывал про мать. Вообще никому. Даже Михалыч не знал. А теперь это в интернете. И про падение со стола. И про розы. Это знали только мы.

— Ты думаешь, что я…

— Я не думаю! — Я почти кричу. — Я не хочу думать! Но факты…

— Факты⁈ — Она вскидывает голову. — Факты — это то, что я спала с тобой! Что я была здесь! Что я любила тебя! А теперь ты стоишь и говоришь про факты, как будто я — подозреваемая!

— Я не говорил этого.

— Ты не говорил. Но ты думаешь.

Я молчу. Она попадает в точку. Я не говорю — но думаю. Я не хочу — но думаю. И она видит это. Видит и отступает на шаг.

— Кому ты могла рассказать? — спрашиваю я. — Случайно. Невольно. Может, коллеге из «Восстановления»? Может, соседке?

— У меня нет коллег. И с соседями я не общаюсь.

— А Михалычу? Может, ты с ним говорила?

— Михалычу⁈ — Она смотрит на меня как на сумасшедшего. — Это же он мне звонил сегодня! Это он спрашивал, не рассказывала ли я кому-то! И я ему сказала то же самое, что и тебе: я никому не рассказывала!

— Тогда как⁈

— Я не знаю как! — она кричит. Впервые. За все эти недели — впервые она кричит на меня. — Я не знаю, Илья! Может, за мной следили! Может, телефон взломали! Может, кто-то подслушал! Я не знаю! Но я этого не делала!

Наташа замолкает. Тяжело дышит. Руки дрожат. Я смотрю на неё и понимаю: она говорит правду. Я знаю это. Я чувствую это. Но где-то внутри — всё ещё червяк. Маленький. Противный. «А вдруг?»

— Может, тебе тогда не стоило сюда приезжать, — говорю я.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. Я не это хотел сказать. Я хотел сказать: «Прости. Я верю. Давай разберёмся вместе». Но я сказал другое.

Она замирает. Смотрит на меня. В глазах — что-то ломается.

— Ты прав, — говорит она тихо. — Не стоило.

Она наклоняется. Подхватывает сумку. Идёт к двери.

— Наташ, подожди…

— Нет. — Она не оборачивается. — Ты уже всё сказал.

— Я не это имел в виду!

— Имел. — Она поворачивается. Лицо — белое, губы — тонкая линия. — Ты позвал меня. Сказал: «Я верю». А сам всё это время искал доказательства. Ждал, что я сейчас расколюсь и признаюсь. Но мне не в чем признаваться, Илья. Я не виновата. И я не собираюсь оправдываться за то, чего не делала.

— Я верю тебе!

— Нет. — Она качает головой. — Ты хочешь верить. Но не веришь.

Она открывает дверь. Холодный ветер врывается в дом. Я стою как прибитый.

— Если ты сейчас уйдёшь… — начинаю я.

— Что? — Она оборачивается на пороге. — Что ты сделаешь? Выгонишь меня? Уволишь? Позвонишь Михалычу?

— Я люблю тебя.

Она замирает. Смотрит на меня. Долго. Очень долго.

— Я знаю, — говорит она наконец. — Я тоже тебя люблю. Но этого недостаточно.

Она выходит. Хлопает дверь. Взрывается мотор «Тойоты». Тишина.

Я стою посреди гостиной. Один. Под луной на потолке. Наша луна. Я смотрю на неё и думаю: «Я идиот. Я конченый идиот. Я потерял её. Я сам её потерял».

Я беру телефон. Набираю Михалыча.

— Алло.

— Найди, кто это сделал. — Голос хриплый. Чужой. — Найди эту крысу, Михалыч. Иначе я её потеряю.

— Уже работаю, — отвечает он. — Я найду.

Я кладу трубку. Сажусь на пол. Прямо там, где мы лежали с ней и смотрели на луну.

И жду.

Михалыч

Я сижу в офисе и смотрю на стену.

На стене — доска. Раньше на ней висело расписание боёв. Теперь — схема. Фотографии, имена, стрелки. Барков в центре. От него — линии к Костяну, к «Спорт-Инсайду», к каким-то левым телеграм-каналам. Я работаю с шести утра. Кофе кончился, глаза слипаются, но я не могу остановиться.

Илья звонил час назад. Голос — как после нокаута. «Найди, кто это сделал. Иначе я её потеряю». Я слышал в его голосе то, чего не слышал никогда за пятнадцать лет. Отчаяние. Настоящее. Не бойцовское — человеческое.

Я должен найти. Не для контракта. Не для боя. Для него.

Передо мной на столе — распечатка статьи. Я перечитал её пять раз. Выделил маркером всё, что знали только Илья и Наташа. Про мать. Про падение со стола. Про симуляцию. Про розы. Про пожар. Про долги. Костян этого знать не мог. Охранник на КПП не мог. Даже я не всё знал.

Значит, утечка — не от Костяна. Утечка — от кого-то, кто знал больше. Но кто? Наташа? Она клянётся, что никому не рассказывала. Илья ей верит. Я… я тоже хочу верить. Она не похожа на предательницу. Но я слишком старый и слишком циничный, чтобы верить просто так. Мне нужны доказательства.

Я беру телефон. Набираю Сергеича — менеджера Костяна. Он должен мне. Я ему в прошлом году трансфер устроил.

— Сергеич. Ещё раз. Мне нужны все контакты Баркова. Все, с кем он общался за последний месяц. Коллеги, информаторы, собутыльники. Всё.

— Михалыч, ты чего? Я не его биограф.

— Ты мне должен. Помнишь трансфер?

Пауза. Вздох.

— Ладно. Есть у меня кое-кто в «Спорт-Инсайде». Редакторша одна. Она Баркова терпеть не может. Могу спросить.

— Спрашивай. Быстро.

Я кладу трубку. Смотрю на доску. Барков. Кто ты такой? Я знаю его историю. Обиженный журналист, которого Илья унизил на пресс-конференции. Он копал под Самарина полгода. Но эта статья — не просто месть. Это удар на поражение. Он использовал то, что Илья доверил только ей. Это не случайная находка. Это расчёт.

Телефон звонит. Сергеич.

— Короче. Барков в последние две недели плотно общался с каким-то технарём. Парень по кличке Филин. Хакер. Работает с журналистами — сливы, прослушки, всё такое. Его пару раз ловили, но без доказательств. Если Барков кого-то взломал — это через Филина.

Филин. Хакер. Значит, всё-таки взлом.

— Контакты Филина есть?

— Ты чего, Михалыч? Я тебе не спецслужбы.

— Сергеич.

— Ладно. Говорят, он тусуется в клубе «Бункер» на юге Москвы. Там его можно найти. Но аккуратно — он осторожный.

Я записываю. «Бункер». Филин. Хакер. Значит, Барков не просто получил наводку от Костяна. Он нанял человека, который взломал телефон. Чей? Ильи? Наташи? Неважно. Важно, что это доказывает: Наташа не виновата.

Я беру куртку. Еду в «Бункер».

Клуб «Бункер» — подвал на юге Москвы. Ни вывески, ни рекламы. Только железная дверь и амбал на входе. Я не тусуюсь в таких местах. Но я знаю людей, которых знают эти люди. Захожу. Темно, громко, пахнет пивом и чем-то сладким. Я иду к бару.

Бармен — парень с татуировками на лице.

— Филина знаешь?

Он смотрит на меня. Оценивает. Потом кивает в угол:

— Вон тот столик. Но он не любит незваных гостей.

Я иду к столику. За ним сидит щуплый парень в толстовке с капюшоном. Ноутбук. Наушники. Пальцы летают по клавиатуре.

— Филин?

Он поднимает глаза. Узкие. Насторожённые.

— Вы кто?

— Шатов. Менеджер Самарина.

Он закрывает ноутбук.

— Мне это ни о чём не говорит.

— Врёшь, — я сажусь напротив. — Ты работал на Баркова. Взломал телефон. Чей — девушки или моего бойца? Неважно. Ты слил этому козлу записи разговоров.

— Я не…

— Я не из полиции, — я кладу руки на стол. — Но мне нужна информация, как именно ты взломал телефон. Ответишь мне сейчас, тебя в деле упоминать не будут. Не ответишь — пеняй на себя.

Он смотрит на меня, по лицу видно, что думает: говорить или нет.

— Вредоносная ссылка, — говорит он тихо. — Под видом подтверждения доставки цветов. Она перешла, скачала файл — и всё. Я получил доступ к звонкам.

Наташа. Её телефон. Через розы, которые Илья подарил от чистого сердца. Через букет, на который она смотрела и улыбалась.

— Это по просьбе Баркова? — спрашиваю я.

— Да, это он попросил. Заплатил хорошо. Я не спрашиваю, зачем. Я просто делаю.

— Ты можешь дать мне доказательства? Что это был Барков.

— Нет, — он испуганно качает головой. — Тогда меня подставят. Я и так вам рассказал больше, чем нужно.

Я смотрю на него. Не врёт. Он просто мелкий урод, который делает свою работу. Не он цель. Цель — Барков.

— Ладно, — встаю. — Выдыхай.

Он удивлённо смотрит на меня.

— Вы не будете угрожать?

— Нет. Не вижу смысла, всё что надо я узнал.

Выхожу из клуба. Сажусь в машину. Достаю телефон. Набираю Илью.

— Алло, — голос в динамике глухой, Илюша не спит.

— Это не она, — выдыхаю я, чтобы он сразу понял, что Наташа не виновата.

— Что? — Илья видимо не втыкает о чём я.

— Не Наташа. Её телефон взломали. Через ссылку под видом доставки роз. Барков нанял хакера. Я нашёл его. Он признался.

Молчание. Потом:

— Ты уверен?

— На сто процентов. Она не виновата, Илья. Она никому ничего не рассказывала. Её прослушали.

Он молчит. Я слышу, как он дышит.

— Я позвоню ей.

— Звони.

— Михалыч.

— Что?

— Спасибо.

Я кладу трубку. Смотрю в окно. Ночь. Звёзды. Тишина. Я сделал свою работу. Теперь дело за ним.

Наташа

Я захожу в квартиру и закрываю дверь.

Щелчок замка, тишина, прислоняюсь спиной к двери и медленно сползаю вниз. Сажусь на холодный пол прямо в куртке. Прямо в уличной обуви. Я не чувствую холода. Я вообще ничего не чувствую.

В квартире темно. Только свет уличного фонаря пробивается сквозь шторы — жёлтая полоса на полу, на стене, на моих руках. Я смотрю на свои руки. Они всё ещё помнят его тепло. Его плечи. Его спину. Его шрамы. Я массировала их. Я знаю каждый. Я могла бы нарисовать их с закрытыми глазами.

Теперь я их не коснусь. Никогда.

Я сбрасываю кроссовки. Они падают с глухим стуком — одна, вторая. Я не ставлю их ровно. Какая разница. Прохожу на кухню. Наливаю воды. Руки дрожат. Стакан стучит о край графина. Вода проливается мимо — лужица на столе, тёмная, как маленькое озеро. Я смотрю на неё и не вытираю.

Пью. Вода холодная. Внутри — пустота. Холоднее воды.

Сажусь на стул. В куртке. В той самой, в которой была в парке. Когда он взял меня за руку. Когда поцеловал. Когда сказал: «Я хочу тебя. Очень». Я не снимаю её. Она всё ещё пахнет им. Или мне кажется. Может, уже не пахнет. Может, запах только в моей голове. Как и всё остальное.

В голове крутится наш разговор. Я прокручиваю его снова и снова, как заезженную пластинку. «Я тебе верю». «Правда?» «Правда». А потом — его глаза. Он смотрел на меня и не верил. Я видела. Я слишком хорошо его знаю. Я слишком долго изучала его лицо — сначала как врач, потом как женщина. Я знаю каждую его эмоцию. И в тот момент я видела сомнение. Он хотел верить. Но не мог.

«Кому ты могла рассказать?» «Может, коллеге?» «Может, соседке?»

Да никому я не рассказывала. Я вообще ни с кем не говорила о нас. У меня нет подруг. У меня нет коллег. У меня есть только он. Был.

После пожара все исчезли. Лена, с которой мы дружили со школы, сказала: «Ой, Наташ, мы бы помогли, но у нас сейчас сложно». И пропала. Игорь, коллега из «Восстановления», который всегда говорил «ты только скажи, я помогу», перестал отвечать на звонки. Даже арендодатель — тот самый, который повесил на меня долг, — и тот не звонил. Только через суд. Они все смотрели на меня и видели проблему. Головную боль. Человека, у которого всё плохо и который может попросить взаймы.

Я перестала просить. Я перестала верить. Я сказала себе: «Ты сама. Только сама. Никто не поможет. Никто не придёт. Никто не спасёт».

А потом пришёл он. Спас. Вырубил Костяна. Проводил до машины. Сказал: «Езжай аккуратно». Я не хотела ему верить. Я сопротивлялась. Я ставила рамки. Я запрещала себе чувствовать. Но он пробил всё. Своими дурацкими анекдотами. Своими розами. Своей луной на потолке. Своим «я никогда никому этого не говорил. Только тебе».

Я поверила. Я открылась. Я рассказала ему то, что не рассказывала никому. Про пожар. Про долги. Про страх. Про одиночество. Я доверила ему всё. А он…

Я встаю. Подхожу к окну. Там розы. Те самые. Пятнадцать белых роз. Они уже завяли. Лепестки осыпались на подоконник — белые, сухие, как прошлогодний снег. Я смотрю на них и вспоминаю утро, когда их принесли. Курьер. Высокий парень с коробкой. «Доставка для вас. Распишитесь». Я спросила: «От кого?» Он сказал: «Не могу знать. Не указано». Но я знала. Я сразу знала, что это он.

Я стояла с этим букетом и улыбалась. Я говорила вслух: «Ну, Самарин». И это было так глупо, так по-девчачьи, так не похоже на меня. Но мне нравилось. Мне нравилось, что он думает обо мне. Что он хочет меня порадовать. Что он — тот самый упрямый боец — не сдаётся, даже когда я ставлю рамки.

Я провела пальцем по лепесткам. Они были нежные. Как его губы.

Теперь они сухие. Ломаются от прикосновения. Я беру один лепесток — он рассыпается в пыль.

Я думаю: «Может, это всё было ненастоящее. Может, я придумала себе любовь. Может, он никогда мне не верил. Может, я для него просто работница. Просто массажистка. Просто удобный вариант».

Но я знаю — это неправда. Я видела его глаза. Я чувствовала его дрожь. Я слышала его голос, когда он сказал: «Я люблю тебя». Это было настоящее. Это было самое настоящее из всего, что со мной случалось.

И именно поэтому сейчас так больно. Потому что настоящее — сломалось.

Я сажусь на диван. Поджимаю ноги. Обхватываю колени руками. В квартире прохладно — батареи греют плохо, как всегда. Но мне не холодно. Мне никак. Я смотрю в стену и вижу там не обои в цветочек, которые я ненавижу. Я вижу его. Как он стоит на крыльце и ждёт меня. Как он лежит на массажном столе и кряхтит. Как он падает с этого стола и тянет меня за собой. Как он показывает мне луну на потолке.

Он сказал: «Теперь это наша луна».

Наша. Теперь — только его. Я больше её не увижу.

Слёзы приходят без предупреждения. Просто в какой-то момент я чувствую, как по щеке ползёт горячая капля. Потом ещё одна. И ещё. Я не вытираю их. Я даю им течь. Я плачу. Я — Наталья Витальевна, которая не плакала с пожара, которая не плакала после Костяна, которая не плакала, когда арендодатель подал в суд, — плачу навзрыд. Плечи трясутся. Дыхание сбивается. Зажимаю рот ладонью, чтобы не выть в голос — здесь тонкие стены.

Я плачу о маме, которая умерла, когда мне было десять. Я плачу о квартире, которая сгорела. Я плачу о друзьях, которые исчезли. Я плачу о себе — той, которая построила такую прочную броню и позволила одному-единственному человеку её сломать.

Я плачу о нём. О нас. О том, что мы могли бы быть счастливы. О том, что кто-то украл это у нас.

Плачу долго. Минут десять. Может, двадцать. Может, час. Время течёт странно — как вода, как слёзы, как всё, что сейчас не имеет значения.

Когда слёзы заканчиваются, я чувствую себя пустой. Выжатой. Как те розы на подоконнике — сухой и ломкой. Я встаю. Иду в ванную. Умываюсь холодной водой. Долго. Пока лицо не начинает гореть. Смотрю на себя в зеркало.

Красные глаза. Мокрые щёки. Пучок растрепался. Под носом — красное. Я выгляжу ужасно. Я выгляжу как человек, которого разбили.

— Ты справишься, — говорю я своему отражению. Голос хриплый. Чужой. — Ты всегда справляешься. Завтра ты встанешь и пойдёшь дальше. Без него. Как раньше. Ты сможешь.

Отражение молчит. Оно мне не верит.

Выключаю свет. Ложусь в кровать. Она холодная. Слишком большая для меня одной. Я натягиваю одеяло до подбородка. Закрываю глаза.

И вижу его.

Как он спит. Как он улыбается. Как он тянется ко мне. Как он говорит: «Я люблю тебя». Как он смотрит с сомнением. Как отдаляется.

Открываю глаза. Смотрю в потолок. Там нет луны. Там старая люстра и трещина, которая тянется от угла к центру. Как моя жизнь.

Я закрываю глаза. Думаю: «Завтра я выброшу розы. И его забуду. Попробую».

Но я знаю: не выброшу.

И не забуду.

Илья

Я кладу трубку и ору.

В голос. Во всю мощь. Так, что стены дрожат. Так, что луна на потолке, кажется, сейчас осыплется штукатуркой. Я хватаю со стола пустую кружку и швыряю её в стену. Вдребезги. Осколки летят на пол. Мало. Беру ещё одну. Ещё. Вся посуда, что была на кухне, летит в стену. Грохот. Звон. Я крушу всё, что попадается под руку. Стул — в стену. Подушку с дивана — в окно. Она не долетает, падает на пол. Плевать.

Она не виновата. Её телефон взломали. Через мои розы. Через мой подарок. Какая-то крыса залезла в её жизнь и вывернула наизнанку всё, что было между нами. Мою мать. Моё детство. Мою боль. Всё, что я доверил только ей. И она теперь там, в своей однушке, одна. Думает, что я ей не верю. Думает, что я считаю её предательницей. А я, вместо того чтобы защищать, задавал ей дурацкие вопросы. «Кому ты могла рассказать?» Придурок. Конченый придурок.

Я хватаю телефон. Набираю Михалыча.

— Михалыч. Где этот Барков?

— Илья, ты чего?

— Где. Этот. Барков.

— Не смей. Только не сейчас. Ты под следствием после драки с Костяном, ещё одна выходка — и тебя дисквалифицируют. Бой, титул — всё к чёрту.

— Мне плевать на титул! Эта тварь влезла в её телефон! В мой разговор с ней! Он вытащил мою мать на всеобщее обозрение! Я его уничтожу!

— Илья, послушай…

— Нет, это ты послушай! — Я ору в трубку. — Ты нашёл хакера. Ты узнал правду. Теперь дай мне адрес Баркова. Я сам с ним поговорю. По-мужски.

— И сядешь за нападение на журналиста. Прекрасный план. Браво. — Михалыч орёт в ответ. — Думай головой, Самарин! Не кулаками! Ты хочешь её вернуть? Хочешь всё исправить? Тогда не Баркова ищи — ищи способ доказать ей, что ты веришь! Что ты с ней! Что ты не тот мудак, который спрашивал «кому ты могла рассказать»!

Я замолкаю. Дышу как загнанный бык. Руки дрожат. Костяшки на левой всё ещё не зажили после стены, а я уже хочу разбить их снова.

— Я организую пресс-конференцию, — говорит Михалыч тише. — Завтра в три. Ты выйдешь и расскажешь всё. Как есть. Про розы, про взлом, про Баркова. Про неё. Публично. Это единственный способ всё исправить.

— Делай.

— Сделаю. А ты — к ней. Сейчас. Не по телефону. Лично. Скажи, что ты веришь. Что ты никому не дашь её в обиду. И не смей орать на неё, понял? Она не виновата. Она жертва.

— Я знаю.

— Тогда вперёд. И надень чистую футболку.

Я сбрасываю. Смотрю на разгромленную кухню. Осколки. Щепки. Подушка на полу. Я дышу. Медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Потом иду в спальню. Натягиваю чистую футболку. Беру ключи. Выхожу.

Машина ревёт. Я гоню по ночной Москве, и каждая сволочь, которая меня подрезает, получает такой отборный мат в свой адрес, что стёкла запотевают. Я ору на светофоры. Я бью ладонью по рулю. Я представляю лицо Баркова и мечтаю, чтобы он оказался сейчас передо мной. Я бы ему показал, что бывает с теми, кто трогает моих людей.

Но сейчас — не он. Сейчас — она.

Я паркуюсь у её дома. Обычная многоэтажка. Обшарпанный подъезд. Домофон. Набираю номер. Гудки. Она не отвечает. Я набираю снова. Снова. Снова. Я не уйду. Я буду стоять здесь хоть всю ночь.

Щелчок.

— Да? — голос глухой, безжизненный, меня прям простреливает от этого голоса.

— Наташ. Это я. Открой.

— Зачем?

— Я знаю правду. Ты не виновата. Я люблю тебя, и я никуда не уйду. Открой, пожалуйста, или я вынесу эту чёртову дверь.

Пауза. Потом щелчок. Дверь открывается.

Я взлетаю по лестнице. Третий этаж. Дверь приоткрыта. Она стоит на пороге. В толстовке. Волосы распущены. Глаза красные. Она плакала. Моя Наташа. Которая никогда не плачет. Плакала. Из-за меня. Из-за той мрази, которая влезла в её телефон. Из-за всего.

Я захожу. Закрываю дверь. Смотрю на неё. Квартира маленькая. Однушка. Обшарпанные обои. Старая мебель. На подоконнике — белые розы в вазе. Завяли. Она их не выбросила.

— Михалыч нашёл хакера, — говорю я. Голос всё ещё рычит. Я не могу его успокоить. — Его зовут Филин. Барков заплатил ему, чтобы взломать твой телефон. Через ссылку под видом доставки роз. Тех самых роз, что я тебе подарил. Ты перешла по ней — и эта тварь получила доступ к твоим звонкам. К нашим разговорам. Ко всему. Про мать. Про пожар. Про нас. Всё, что попало в статью, — это он. Не ты. Ты никому ничего не рассказывала. Ты не виновата.

Она слушает. Лицо бледное. Пальцы сжимают рукава.

— Я знаю, — говорит она тихо.

— Знаешь⁈

— Илья, ты совсем дурак? Естественно я знала, что не рассказывала. Я тебе говорила об этом.

— Чёрт! Да, ты говорила! — почти кричу. — А я, придурок, не верил! Я кивал, говорил «я верю», а сам смотрел на тебя и думал: «А вдруг?» Я задавал тебе дурацкие вопросы! Я мучил тебя! Вместо того чтобы просто обнять и сказать: «Я с тобой, мы разберёмся, я никому не дам тебя в обиду»! Я вёл себя как последний мудак!

— Илья…

— Нет, дай я скажу! — провожу рукой по лицу. — Ты открылась мне. Ты рассказала то, что не рассказывала никому. Ты доверила мне свой страх. Свою боль. А я… Я не смог тебе поверить. Потому что я трус. Потому что я привык, что все предают. Потому что я жду удара в спину даже от тех, кто меня любит. Это неправильно. Это дерьмово. И я прошу прощения.

Она молчит. Смотрит на меня. Глаза мокрые.

— Ты меня слышишь, Наташ? — делаю шаг к ней. — Ты не виновата. Я знаю это теперь точно. Не потому, что Михалыч нашёл хакера. А потому что я тебя знаю. Ты не могла. Ты единственный человек, который никогда меня не предавал. А я тебя обидел. И я не знаю, как это исправить. Но я готов на всё.

— На всё? — переспрашивает она.

— На всё. Хочешь — откажусь от боя. Хочешь — уйду из спорта. Хочешь — при всех скажу, что ты не виновата. Завтра. На пресс-конференции. Михалыча уже организовывает. Я выйду и расскажу правду. Про Баркова. Про взлом. Про нас. Всё. Если ты позволишь.

Она смотрит на меня. Долго. Очень долго. Я стою и жду. Я, Илья Самарин, который никогда никого не ждал. Который всегда бил первым. Я стою и жду, что она скажет.

— Ты правда это сделаешь? — спрашивает она.

— Сделаю. Я уже решил.

— Это возможно разрушит твою карьеру.

— Плевать. Ты важнее.

Она отворачивается. Подходит к окну. Смотрит на розы, на завядшие лепестки. Молчит. Я не давлю. Жду.

— Я не знаю, смогу ли я снова тебе доверять, — говорит она наконец.

У меня внутри всё обрывается. Но я киваю.

— Я понимаю.

— Ты разбил что-то. То, что было между нами. Я не знаю, склеится ли это обратно.

— Я понимаю, — делаю шаг назад. — Я уйду, если ты хочешь. Я не буду давить. Но я хочу, чтобы ты знала: я тебя люблю. И я буду ждать. Столько, сколько нужно.

Она поворачивается. Смотрит на меня. В глазах боль.

— Завтра, — говорит она. — Пресс-конференция. Я приду.

— Правда?

— Правда. Я хочу это видеть.

Я выдыхаю. Хочу подойти. Обнять. Но не могу. Она не готова. Я вижу.

— Я заеду за тобой. В два.

— Хорошо.

Я иду к двери. Оборачиваюсь.

— Наташ.

— Что?

— Прости меня, я мудак…

Она молчит. Я выхожу.

Дверь закрывается, спускаюсь по лестнице, сажусь в машину. И только тогда позволяю себе выдохнуть. Она не выбросила розы. Она придёт завтра. У нас есть шанс.

Я завожу мотор. Завтра я всё исправлю. Или умру, пытаясь.

Наташа

Я стою перед зеркалом и не узнаю себя. Чёрное платье. Я не надевала его целую вечность — с тех самых пор, как ушла из «Восстановления». Оно висело в шкафу, забытое, как и всё, что не касалось работы. Когда-то я купила его на корпоратив: простое, строгое, без лишнего блеска. Сегодня оно пригодилось

Я привычно собираю волосы в пучок, почти на автомате, но вдруг замираю. Смотрю на своё отражение и распускаю их. Пусть будут так. Сегодня я не врач. Сегодня я просто женщина, которая хочет услышать правду.

В два часа у подъезда сигналит машина. На тротуаре стоит чёрный внедорожник — тот самый, на котором мы ехали из парка. Илья выходит и открывает мне дверь. Он в рубашке. В рубашке! Я никогда не видела его в таком — только в футболках и худи. Он выглядит иначе: собранный, напряжённый. Но глаза остались прежними. Светлые. Упрямые.

— Ты в рубашке совсем другой, надо же, как одежда меняет восприятие, — говорю я вместо приветствия.

— Михалыч заставил. Сказал: «Выйдешь в футболке — уволю», — Илья коротко усмехается. — А ты красивая. Платье чёткое.

— Спасибо.

Он долго смотрит на меня, а потом тихо произносит:

— Я сделаю это. Обещаю. Я всё расскажу.

— Я знаю.

Мы едем молча. Илья сжимает руль так, что костяшки побелели. Я вижу, как ему тяжело, и чувствую то же самое. Но страха нет. Только жажда услышать правду. Я должна её услышать.

Клуб «Арена». Тот самый зал, где он тренируется с Санычем и где проиграл Кротову. Я здесь никогда не была. Но сегодня это не клетка, а пресс-центр: ряды стульев, микрофоны, камеры. В зале полно журналистов и блогеров. В углу я замечаю Михалыча — он просто кивает мне.

Когда Илья подходит к микрофону, гул мгновенно стихает. Он стоит перед камерами — огромный, в рубашке, которая сидит на нем, как на медведе, с разбитым лицом и шрамом над бровью. И в этот момент я понимаю: сейчас всё изменится.

— Я Илья Самарин, — его голос звучит ровно, но я улавливаю внутреннюю дрожь. — Вы знаете меня как Смерча. Трёхкратного чемпиона, тяжеловеса, человека, который бьёт первым. Но сегодня я здесь не как боец. Сегодня я здесь как мужчина, который хочет сказать правду и защитить свою женщину от нападок и клеветы.

Самарин делает многозначительную паузу, обводя зал взглядом.

— Несколько дней назад в «Спорт-Инсайде» вышла статья Романа Баркова. Там утверждается, что я купил себе девушку, что принуждал её к отношениям и что она была моей любовницей по контракту. Это ложь. От первого до последнего слова.

По залу проносится шёпот. Илья продолжает:

— Да, мы познакомились при необычных обстоятельствах. Она приехала в посёлок «Вымпел», где я проживаю, к футболисту Исаеву как физиотерапевт. Исаев напал на неё, мне пришлось вмешаться и вырубить его. Я не мог иначе, ненавижу, когда женщин обижают. Да, после я попросил своего менеджера, чтобы он заключил контракт с этой девушкой. Но не как с любовницей, а как с профессионалом. У меня была травма плеча, я терял форму. Михалыч нашёл её и предложил честный контракт на медицинские услуги. Никакой романтики и скрытых условий. Она согласилась, потому что ей нужны были деньги и она профи. Не потому, что я её купил.

Он делает шаг вперёд, голос становится жёстче.

— А потом я в неё влюбился.

В зале воцаряется мёртвая тишина. Я слышу только стук собственного сердца.

— Я влюбился не в «массажистку», а в человека, который единственный не боялся говорить мне правду. Она не льстила, не прогибалась и умела ставить меня на место. Она смеялась над моими глупыми шутками. И когда я доверил ей самое сокровенное — историю о матери, — она просто слушала и понимала.

Илья смотрит прямо в объектив.

— Эта статья украла у нас всё. Роман Барков нанял хакера, который взломал телефон моей женщины через поддельную ссылку на доставку цветов — тех самых, что я ей дарил. Они прослушали наши личные разговоры. Всё, что было только нашим — про мою мать, про мою боль, про нашу близость, и вылили в статью.

Илья наклоняется ближе к микрофону:

— Барков, я знаю, что ты смотришь. Ты хотел сломать нас, но у тебя ничего не вышло. Она сильнее, чем ты думаешь. И я сильнее. И вместе мы сильнее твоих грязных выдумок.

Он выпрямляется и бросает фразу, от которой у меня перехватывает дыхание:

— Я отказываюсь от боя за титул.

Зал взрывается. Крики, вспышки, вопросы… Михалыч стоит с открытым ртом. А Илья продолжает, не обращая внимания на хаос:

— Я не выйду в клетку, пока моё имя и имя моей женщины не будут очищены. Пока Барков не опубликует опровержение. Можете называть это шантажом или ультиматумом — мне плевать. Честь и любовь для меня важнее титулов и денег. Важнее она, чем всё остальное.

Он отходит от микрофона. Журналисты бросаются к нему, но он не отвечает. Он идёт прямо ко мне, через толпу, и берёт меня за руку.

— Я всё сказал.

Я смотрю в его светлые, упрямые глаза, на его разбитое лицо и не нахожу слов. Только крепко сжимаю его пальцы.

— Ты сумасшедший, — шепчу я. — Ты же отказался от титула.

— Плевать. Ты важнее.

— А если они не извинятся?

— Извинятся, — он усмехается. — Я слишком упрямый, чтобы отступить.

У меня наворачиваются слёзы, но это не боль. Это осознание того, что он выбрал меня. Не славу, не карьеру, а меня.

— Поехали домой, — говорит он.

— К тебе?

— К нам.

Мы выходим из клуба под гул голосов и крики прессы. Мне всё равно. Я смотрю на его профиль, на его уверенную походку и на руку, которая держит мою — крепко, надёжно, навсегда. Теперь я верю ему. По-настоящему.

Илья

Мы едем молча.

Я держу руль, она сидит рядом. Смотрит в окно. Я смотрю на дорогу. Мы не говорим ни слова, но тишина уже не та, что была вчера. Не холодная. Не пустая. Она тёплая. Она дышит.

Паркуюсь у дома. Выхожу, открываю ей дверь. Она выходит. Смотрит на крыльцо, на сосны, на луну, которая только-только проступает в вечернем небе.

— Я не думала, что вернусь сюда, — говорит она.

— Я знаю. Но ты здесь.

— Ты отказался от боя.

— Да.

— Зачем? Тебя же могут дисквалифицировать. Спонсоры уйдут. Контракт…

— Наташ, — беру её за плечи. — Я отказался от боя, потому что ты важнее. Я уже говорил это там, при всех. И я скажу ещё раз. Ты. Важнее. Всего.

Она смотрит на меня. Долго. В глазах — слёзы, но она не отводит взгляд. И в этот момент я вижу то, чего не видел раньше. Она больше не строит стену. Она опустила руки. Она здесь. Со мной.

— Пойдём в дом, — говорю я.

Мы заходим. Я закрываю дверь. Поворачиваюсь к ней. Она стоит посреди гостиной — в чёрном платье, с распущенными волосами, с горящими глазами. И я понимаю, что не могу больше ждать. Ни секунды.

Я подхожу. Беру её лицо в ладони. Целую. Не нежно. Не осторожно. Яростно. Так, как хотел поцеловать её всё это время, пока мы были в ссоре. Она отвечает также яростно. Её пальцы вцепляются в мою рубашку. Мои руки скользят по её спине, по талии, прижимают ближе. Ближе. Ещё ближе.

— Я скучал, — выдыхаю я ей в губы. — Так скучал, что с ума сходил.

— Я тоже.

— Ты не отвечала на звонки.

— Я не могла. Мне было больно.

— Прости меня. Прости, что не поверил сразу. Прости, что задавал вопросы. Прости, что…

Она прижимает палец к моим губам.

— Хватит. Ты уже всё сказал. Там, на пресс-конференции. Я слышала. Я поверила.

— Правда?

— Правда, — она смотрит мне в глаза. — Ты выбрал меня. При всех. Ты отказался от всего ради меня. Я такого никогда не видела. Никто для меня такого не делал.

— Я сделаю ещё больше. Всё, что захочешь. Всё, что попросишь.

— Сейчас я хочу только одного. — Она кладёт ладони на мою грудь. — Тебя.

Подхватываю её на руки. Она ойкает — совсем как в первый раз. Я несу её в спальню. Опускаю на кровать. Она смотрит на меня снизу вверх — и я вижу в её глазах всё. Любовь. Желание. Надежду. Будущее.

Стягиваю рубашку. Она тянется ко мне. Мы сплетаемся — тела, пальцы, души. И в этот раз всё по-другому. Не просто страсть. Не просто голод. Это возвращение. Это воссоединение. Это двое людей, которые почти потеряли друг друга и нашли снова.

— Я люблю тебя, — шепчу я ей в шею. — Я люблю тебя. Я люблю тебя.

— И я тебя, — отвечает она. И я слышу — впервые. Без вопросов. Без сомнений. Просто. — Я тебя люблю.

Ничего вокруг не остаётся, всё исчезает, только наше дыхание, наша кожа, наша луна на потолке.

Мы горим друг другом, мы в состоянии невыносимой жажды, которую невозможно утолить, мы бьёмся хаотично, темп рваный, прерывистый, кричим облекая страсть в дикие звуки…

А потом лежим. Она — на моём плече, мои пальцы гладят её волосы. Они разметались по подушке — светлые, мягкие. Я вдыхаю их запах и чувствую покой. Впервые за долгое время — настоящий покой.

— Ты правда отказался от титула? — спрашивает она.

— Правда.

— А если они не вернут тебе бой?

— Значит, не вернут. Я найду другой способ драться. Или не найду. Мне плевать. У меня есть ты.

— А у меня — ты, — Наташа поднимает голову и смотрит на меня. — Знаешь, что самое странное?

— Что?

— Я боялась. Всё это время боялась, что ты меня разлюбишь. Что ты поймёшь, что я не та, кого ты хотел. Что я слишком сложная. Слишком закрытая. Слишком…

— Ты — та самая, — я целую её в лоб. — Ты — единственная, кого я хотел. И ты не сложная. Ты настоящая. И я люблю тебя за это.

Она улыбается. Тепло. Открыто. Моя.

Телефон звонит. Я тянусь к нему. Михалыч.

— Алло.

— Сидишь? — его голос — смесь усталости и торжества.

— Лежу, — смеюсь я в трубку.

— Барков согласился на опровержение. Я только что говорил с его редактором. Они публикуют завтра утром. Полное опровержение. Извинения. Всё.

Я выдыхаю. Длинно. С присвистом. Наташа смотрит на меня, в её глазах вопрос.

— Что? — шепчет она.

— Барков публикует опровержение. Завтра утром, — я говорю это и сам до конца не верю. — Твоё имя очищено. Наши имена очищены.

Она закрывает глаза. Я вижу, как по её щеке ползёт слеза. Я стираю её большим пальцем.

— Эй. Ты чего?

— Я просто… — она открывает глаза. — Я думала, это уже навсегда. Эта грязь. Эти подозрения. Я думала, я до конца жизни останусь «той самой массажисткой, которая спала с чемпионом за деньги». А теперь…

— А теперь ты женщина, которую я люблю. Которая поставила меня на ноги. Которая спасла моё плечо и мою голову. И весь мир теперь это знает.

— Илья! — орёт Михалыч в трубке. — Ты меня вообще слушаешь⁈

— Слушаю, — возвращаюсь к телефону. — Спасибо, Михалыч.

— Пожалуйста. Но бой я тебе верну. Не надейся отсидеться.

— Я и не надеюсь.

— Завтра в девять утра. Тренировка. Саныч ждёт.

— Буду.

Я кладу трубку. Смотрю на Наташу.

— Завтра в девять утра тренировка.

— Хорошо, — она улыбается. — Я тебя разбужу.

— Останешься до утра?

— До утра… — она притягивает меня к себе. — До утра ты мой.

— Я всегда твой.

Я целую её. Медленно. Глубоко. Завтра — новая жизнь. Но сегодня — только мы.

Илья

Раздевалка пахнет кожей, потом и ожиданием.

Я сижу на скамье. Руки перебинтованы. Плечо размято и разогрето — Наташа поработала над ним полчаса назад. Она стоит у двери — в белом халате, с секундомером на шее, с моим полотенцем через плечо. Официальный врач команды. Моя женщина. Моё всё.

Саныч бубнит в углу: «Левее уходи, левее. Он бьёт с правой. Дыши. Не психуй». Я киваю, но не слушаю. Я смотрю на неё.

— Ты готова? — спрашиваю я.

— Я? — она удивлённо поднимает бровь. — Это тебе надо быть готовым.

— Ты — часть меня. Если ты готова — я готов.

Она подходит. Поправляет тейп на моём плече — тот самый, который сама клеила. Пальцы скользят по коже — знакомо, тепло, до мурашек, поднимает глаза.

— Я готова. Иди.

Я встаю. Михалыч хлопает меня по плечу.

— Всё как обычно. Ты знаешь, что делать.

— Знаю.

Я выхожу в коридор. Гул толпы нарастает. Свет прожекторов бьёт в глаза. Клетка ждёт.

Соперника зовут Рамирес. Двадцать восемь лет, двенадцать побед, восемь нокаутов. Опасный. Голодный. Он уже в клетке — прыгает, разминается, бьёт перчатками себя по щекам. Зрители ревут. Я не слышу их. Я слышу только своё дыхание.

Первый раунд.

Разведка. Мы кружим друг вокруг друга. Джеб — он уходит. Джеб — я ухожу. Он выбрасывает правую — медленно, я вижу её за километр. Уклоняюсь. Бью по корпусу. Раз. Два. Он закрывается. Гонг.

Второй раунд.

Он взвинчивает темп. Молодой. Быстрый. Я не успеваю — пропускаю левый боковой. Голова дёргается. Зал ахает. Я отступаю к сетке. Он бросается добивать — серия, ещё серия. Я закрываюсь. Дышу. Жду.

И тут он бьёт. Та самая двойная пробивка. Обманка — и следом сокрушительный. Я вижу его. Вижу, как летит его правая. И в последний момент ухожу влево.

Шаг влево. Как учил Саныч. Как я не сделал тогда, со спаррингом.

Его кулак рассекает воздух. Он промахивается. Открывается. И я бью.

Правый прямой. В челюсть.

Он падает. Зал взрывается. Судья отсчитывает. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Он пытается встать. Шесть. Семь. Встаёт. Но я вижу его глаза — поплывшие, пустые. Он не готов. Я иду добивать.

Серия. Корпус. Голова. Снова корпус. Он закрывается. Я не останавливаюсь. Я дерусь не с ним. Я дерусь за всё. За мать, которую не смог защитить. За отца, которого ненавижу. За плечо, которое восстановил. За Наташу, которая стоит у ринга. За нас.

Он падает снова. На этот раз — не встаёт.

Нокаут.

Судья машет руками. Гонг. Клетка наполняется людьми — Саныч, Михалыч, секунданты. Мне поднимают руку. Пояс чемпиона ложится на плечо. Зал ревёт. Камеры вспыхивают. Но я не смотрю на них.

Я ищу глазами её.

Она стоит у ринга. В белом халате. С моим полотенцем через плечо. С секундомером на шее. Глаза мокрые. Но она улыбается.

Я спускаюсь. Прохожу мимо журналистов. Мимо камер. Мимо Михалыча, который что-то кричит про новый контракт. Я иду к ней.

Останавливаюсь. Мы смотрим друг на друга. Толпа орёт. Никто не понимает, что происходит. А мне плевать.

— Это твоя победа, — говорю я. — Не моя.

— Наша.

Я беру её лицо в ладони и целую. Прямо там. У ринга. При всех. Под вспышками камер.

И в этот момент я понимаю: я чемпион. Не потому что пояс. Потому что она.

(три месяца спустя)

Я просыпаюсь от того, что солнце бьёт в лицо. За окном — сосны, снег, чистое небо. Февраль. В доме тепло. Рядом — она. Спит, свернувшись калачиком, волосы рассыпались по подушке. Я уже не боюсь её разбудить. Я просто лежу и смотрю. Это моё любимое занятие.

На тумбочке — два билета на самолёт. Рим. Через неделю. Она сказала: «Хочу увидеть Колизей». Я сказал: «Будет». Я теперь всё могу.

Телефон вибрирует. Михалыч. Я выхожу на кухню, чтобы не разбудить её.

— Алло.

— Поздравляю, чемпион! — голос бодрый, но без обычного ора. Михалыч теперь реже орёт. Наверное, стареет. Или просто счастлив. — Контракт на следующий бой подписан. Сумма — сам посмотришь, не хочу портить сюрприз.

— Хорошо. Но сначала отпуск.

— Рим?

— Рим.

— Заслужил, — он ненадолго замолкает, а потом: — Илья.

— Что?

— Я рад. За тебя. За вас.

— Спасибо, Михалыч.

Кладу трубку, наливаю кофе. На подоконнике — белые розы. Свежие. Она теперь меняет их каждую неделю. Говорит: «Это традиция».

Наташа выходит из спальни — в моей футболке, с сонными глазами, с растрёпанными волосами. Самая красивая женщина на свете.

— Кто звонил? — спрашивает она сонным голосом.

— Михалыч. Контракт подписал.

— Поздравляю.

Она улыбается, я тянусь, чтобы обнять её, и Наташа прижимается ко мне. Мы стоим на кухне, пьём кофе из моей кружки, смотрим на сосны за окном.

— О чём думаешь? — спрашиваю я.

— О том, что если бы не тот случай с футболистом… мы бы не встретились.

— Значит, Костян был нужен.

Она смеётся, целую её в макушку.

В комнате на первом этаже — её практика. Она открыла кабинет месяц назад. На двери табличка: «Наталья Воронцова. Спортивная реабилитация и физиотерапия». Очередь расписана на полгода. Но для меня у неё всегда есть время.

Саныч теперь тренирует молодых. Михалыч всё ещё менеджер, но уже не только мой — у него целая команда. Костян переехал в другой посёлок. Барков уволен из «Спорт-Инсайда», его карьера разрушена. Справедливость.

А мы здесь. В доме с луной на потолке.

Я смотрю на неё. Она допивает кофе и ставит чашку в раковину. Подходит ко мне. Кладёт ладони на грудь — туда, где колотится сердце.

— Знаешь, что я поняла? — говорит она.

— Что?

— Что ты — моя самая сложная реабилитация.

— Это комплимент?

— Это правда, — она улыбается. — И самая успешная.

Я целую её. Медленно. Долго. Под февральским солнцем. Под соснами, которые видели всё — от моего падения до моего взлёта.

— Я люблю тебя, — говорю я.

— Я тебя тоже.

И это — самое главное.

Всё остальное — просто детали.

КОНЕЦ