— Чёрный ворон, что ж ты вьёшься над моей головой… — неожиданно даже для самого себя начал напевать Чеботарь песню, которую так любил петь в такие вот минуты меланхолии государь император.

Голос его, поначалу глухой, постепенно набирал силу, сливаясь с треском костров и завыванием ветра. Солдаты, услышав командующего, подхватили нестройным хором, и старинная казачья песня, которая для этих людей была новой, но уже знакомой, потекла над Шипкой, разносясь эхом по обледенелым скалам.

Он обвёл взглядом своих людей. Измождённые, обветренные лица, крепко сжатые челюсти. Они были здесь, на краю мира, замерзая, голодая, но держась. Каждый понимал, зачем они здесь. Это было больше, чем просто военная позиция. Это был символ. Символ надежды для тех, кто внизу, в долинах, ждал освобождения, и символ непреклонной воли для тех, кто в Константинополе, надеялся на их скорое падение.

'Над кем вьёшься, чёрный ворон? Над нами? Или над теми, кто там, внизу, пытается прорваться?" — подумал Чеботарь, поглаживая густую бороду, уже покрытую инеем.

Нужно держаться, стоять, обрушиваться на турок с высот, как коршуны. Он знал, что холод и скудость ресурсов на Дунае будут действовать на турок вернее любого русского штыка. Зима еще не начиналась, только тут, на высоте в более чем в версту, но скоро горные перевалы превратятся в неприступные крепости, где главный враг — не турецкий солдат, а сам мороз.

Он вспомнил слова Государя, сказанные ему перед отправкой на Балканы: «Корней, не нужно спешить. Турки сами выкопают себе могилу, если ты перекроешь им пути. А каждый день твоего стояния там — это новый партизанский отряд, новые восстания, новый виток сопротивления. Люди будут видеть присутствие наше, верить, вооружаться, объединяться». И Чеботарь добросовестно выполнял этот наказ. Он не рвался в бой, не искал славы. Его задачей было стоять, быть живым щитом и маяком надежды.

Один из солдат, молодой парень с Кубани, видимо, совсем замёрзнув, подошёл поближе к огню. Его глаза, красные от дыма и недосыпа, смотрели на Чеботаря с немым вопросом. Корней видел в них и усталость, и надежду, и готовность идти до конца.

— Недолго, братишка, — тихо, почти шёпотом ответил Чеботарь, словно отвечая на невысказанный вопрос. — Недолго нам здесь стоять. Скоро придёт весточка от государя, а с ней и большие перемены. И тогда мы пойдём. Но пойдём не одни. За нами будет вся Болгария, вся Валахия, а может, и вся Греция. И тогда уж никто нас не остановит.

Он отвернулся от костра, взглянул на тёмные силуэты гор, на редкие звёзды в морозном небе. В этих горах, на этом заснеженном перевале, решалась судьба не только одного похода, но и всего Балканского полуострова. И он, Корней Чеботарь, казак, по прихоти судьбы ставший генералом, был частью этой великой игры. Он был готов стоять до последнего. И «Чёрный ворон» над головой, если и кружил, то не над ним, а над врагом.

Вдруг началось шевеление, голоса вдали, у одного из постов. Кто может тут, на высотах, беспокоить штаб отряда Чеботаря? Может из рейда вернулся один из отрядов? Но расчетное время возвращения только через два дня.

Чеботарь сам пошел в сторону шума. Скоро он встретился глазами со знакомым человеком.

Неожиданное появление Стрельца, да ещё и так ловко пробравшегося мимо постов, мгновенно вырвало Чеботаря из оцепенения меланхолии. Вся его напускная отрешённость слетела, как осенний лист с дерева. Теперь в нём кипела энергия, пусть и смешанная с лёгкой досадой от того, что его бдительность проверили, да ещё и с таким результатом.

— В штабную избу! Там поговорим, — сказал без приветствия Чеботарь, развернувшись. Его голос прозвучал резче обычного. Он уже на ходу давал указания одному из своих офицеров: — Проверь посты по всей линии. И чтобы ни одна мышь теперь не проскочила. Кто спал — на работы по расчистке снега, без отдыха, пока глаза не откроются!

Офицер кивнул, понимая серьёзность момента, и поспешил выполнять приказ.

Стрелец, высокий и крепкий, едва поспевал за широким шагом Чеботаря по натоптанной снежной тропе. Ночь была модка, снег поскрипывал под ногами, и лишь слабый свет костров кое-где пробивался сквозь мрак. Горный воздух обжигал лёгкие. Нет, не было холодно, как может быть. Но ветер… он был врагом похлеще турок.

— Ну здравствуй! — сказал Стрельцов, как только они вдвоем направились к тепло1, спасительной, избе.

Мужчины обнялись.

— А неплохо тут у тебя, тепло. Построить дома на высоте! Дышать только тут тяжко. И дров столько запаслись…

— Мало изб. Но мы еще строимся. Местные помогают. За деньги, но помогают. С чем ты пришел? — просил Корней.

— С новостями… И я нынче принимаю решения, государь наделил, на что и бумаги есть. Вот… посмотреть, как у тебя, и насколько нужны такие жертвы. А я тебе говорил, Корней, что не место такому полководцу, как ты, в таких медвежьих углах прозябать, — с лёгким смешком заметил Стрелец, поравнявшись с ним. — Видать, душа твоя скучает по настоящим делам. И Государь это знает.

Чеботарь промолчал, лишь сильнее закутался в свой полушубок. Он прекрасно понимал, что приезд Стрельца, такого доверенного человека императора, да ещё и таким способом, означал только одно — грядут большие перемены. И эти перемены касались не только Шипки, но, возможно, и всей кампании.

— Ну чего молчишь-то? Не рад старому другу? — Стрелец хлопнул его по плечу.

— Рад, — коротко ответил Чеботарь, замедляя шаг, когда они приблизились к одной из сколоченных наспех изб, что служила ему штабом. Из-под дверей пробивался тусклый свет керосиновой лампы. — Но твой визит… Не просто так ты пожаловал. И эти два дня… Что за спешка?

— Спешка всегда была нашей спутницей, Корней, — Стрелец подошел к очагу, изба топилась по-черному.

Внутри было тепло, но всё равно недостаточно, чтобы кости ломило от жары. На столе стояла тарелка с остатками похлёбки и железная кружка с чаем. Карта Балкан, с испещренными карандашными пометками, была приколота к стене. От небольшой печки-буржуйки исходило слабое тепло.

Чеботарь скинул полушубок, повесил его на гвоздь.

— Давай, Стрелец, не томи. Рассказывай, что там в Петербурге решили. Или это от Государя лично?

Стрелец, присев на грубо сколоченный стул, снял меховую шапку, отряхивая с неё снежинки. Его глаза блеснули в свете лампы.

— От Государя, Корней. Лично. И он знает, что ты здесь не просто так стоишь. Твоя Шипка — это заноза в боку турок, и чем дольше она там сидит, тем гнилее их нутро становится. Он твоим стоянием доволен. Но теперь… Пришло время двигаться.

Он выдержал паузу, наблюдая за реакцией Чеботаря. Тот лишь сжал кулаки, в его глазах вспыхнул знакомый огонь.

— Двигаться куда? На Константинополь? — Голос Чеботаря был хриплым от предвкушения.

Стрелец улыбнулся загадочной улыбкой.

— Это уже детали. Главное, что Государь решил, что зима для турок должна стать последней. И твоей армии, Корней, уготована особая роль. Но сначала… нужно кое-что подготовить. У меня приказ для тебя, который изменит весь ход этой войны. И он касается не только твоих людей, но и всего того, что ты здесь сумел поднять.

Петербург.

11 октября 1726 года.

Я вернулся в зал. Если нет возможности на что-то повлиять, то ситуацию нужно отпустить. Тем более, что я-то повлиял. Написал письмо Крюйсу с подробными инструкциями.

Отступать нельзя. Если мы уведем свой флот от Датских проливов, то это ничто иное, как поражение. Порой лучше вступить в бой, проиграть, но так, зубасто, чтобы враги, да и «друзья» поняли: мы готовы биться. А там уже пусть думают, нужно ли им это, так как ни одно действие против нас не останется без контрмер.

И я не сразу унял волнение. Морской бой с англичанами, пусть я и написал, что желательно не лезть в полную зарубу, а ударить, показать возможности и отступить, начать новые переговоры, но все равно это же матерые враги. Но у нас новое вооружение, штуцеры, карронады, корабельные единороги, не только корабельная команда в роли абордажников, но и специально обученные абордажному бою бойцы, с соответствующим вооружением…

Я вернулся в тронный зал.

Праздник, казалось, лишь набирал обороты, погружая Зимний дворец в вихрь блеска и забытья. Позолоченные залы отражали блики сотен свечей, наполняя воздух терпким ароматом воска, тяжелых духов и пота. Нет, пока только это краска. Отделка главного помещения империи еще только впереди. И я рассчитываю, что это будет феерично.

Но это после. А пока… Впервые за долгое время среди привычных европейских контрдансов и менуэтов прозвучало объявление, вызвавшее в зале волну любопытства: «Сударыня Барыня» и «Камаринская пляска».

Иронично, но истинно по-русски эти «новые» танцы, со всей их замысловатой системой движений, как это у других танцев, со строгим распределением мужских и женских партий, были разработаны двумя французскими учителями танцев.

В моё время, в мою первую жизнь, я не переставал удивляться, почему же не нашлось ни одной достойной попытки создать истинно народные танцы в высшем обществе. Но сейчас, глядя, как Елизавета, словно рождённая для этого, лихо отплясывает «Барыню», душа невольно радовалась.

Её движения были легки и грациозны, но с той особой, внутренней силой, что так отличала мою дочь, русскую бабу. Она танцевала не просто с кавалером, а с помощником французского посла, неким Жаком Шатарди.

«Неким»? — усмехнулся я про себя. Этот французский проходимец был фигурой куда более значимой, чем могли себе представить эти праздные придворные. Я, наблюдавший в своей первой жизни бесчисленные сериалы и фильмы на исторические темы, знал, что Жак Иоахим Шатарди — имя, чьё появление на театральных подмостках истории всегда предвещало интриги.

Сейчас он был всего лишь офицером французского королевского полка, своего рода нашим гвардейцем-преображенцем. Прибыл он сюда, как я твёрдо знал, с определённой миссией — доставить новые, крайне важные инструкции для французского посла. Я это не просто предполагал, я знал наверняка. И содержание этих секретных посланий мне тоже удалось узнать. Не прочитать, конечно, но по словам верного свидетеля, суть была мне известна.

Ему девятнадцать или двадцать лет сейчас, но это неважно. Не стоит недооценивать дипломатическую миссию французов. Они явно усиливались и что-то замышляли. Хотя что? Покушение? Вряд ли. А так… как только мы завершим войну с Османской империей и повергнем этого Левиафана, то резко ухудшу отношения с Францией, которая почти что воюет с нами в открытую.

И Елизавета не подкачала, окучивала, как картофель, молодого француза. Она скрупулёзно выполняла моё строгое поручение. Её задача была простой на словах, но сложной в исполнении: разговорить французского лейтенанта, выведать его тайны. Но без излишеств.

«Хватит с тебя других постельных сцен,» — мысленно журил я себя, отворачиваясь.

Мне будет неудобно даже смотреть в глаза своему зятю, Борису Августовичу Саксонскому. Думаю, он и сам узнает об «измене» его жены. Вот решаю теперь, стоит ли Елизавете знать, что уже двух девиц — в Хаджибее, а затем и в одном молдавском селе — мой талантливый, возможно, даже гениальный, но морально неустойчивый зять успел «подпортить»? Трагическая ирония брака по расчёту. Нет, они любят друг друга, но их либидо…

Внезапно раздался зычный голос, перекрывший музыку и гомон. Хотя почему внезапно? Я уже заждался здравицы от наследника.

— Господа! Дамы! Позвольте украсть ваше внимание! Впрочем, почему я вас об этом спрашиваю? Я требую, как Наследник престола, чтобы вы все обратили свои взоры на меня! Наследник российского престола говорил громко, уверенно, словно отдавал команды подчинённым на плацу.

Я усмехнулся. Мой Петруша, наконец, созрел для тоста. В его голосе прорезались нотки настоящей власти, пусть и слегка наигранной.

— Я хочу возвестить о рождении своего брата, Михаила Петровича! Многие из вас будут задаваться вопросом, как же я к этому отношусь, и не будет ли ревности в моём сердце. Нет, не будет… Поверьте. А кто-то из особо приближённых к Его Величеству знает это наверняка: меня обучают в смиренной христианской морали. Я ещё юн, но уже учусь любить. И я люблю… Я люблю своего деда, русского императора, чьё имя уже встанет во главе всех тех имён славных предков, которые создавали и приумножали нашу державность! Я люблю Господа Бога за то, что даровал мне смирение и позволил увидеть правоту и честность, смирить ожесточённое сердце и полюбить… Своего деда, всю царственную фамилию, своих тёток, сестру… Я люблю Отечество наше, за которое я готов умереть! Я люблю… — он сделал эффектную паузу, обводя всех взглядом, — За рождение Михаила Петровича и буду молиться, и вы молитесь, чтобы он жил. За приумножение Отечества нашего достойным подданным Его Величество императора Петра Алексеевича!

Мой внук до дна осушил свой бокал. В нём был не сок, но терпкое красное вино, символ зрелости и, возможно, уже пробудившейся жажды власти.

Красиво, черт возьми, сказал! Логическая и риторическая речь выстроена была весьма неплохо, с такими тайными посылами и намёками, что только внимательный слушатель, да тот, кто ищет, мог их расшифровать. И вот это последнее: «…за Его Величество Петра Алексеевича» прозвучало особенно остро. Ведь и он, мой внук, носит это же имя — Пётр Алексеевич. Так что в итоге речь можно было понимать и как тост за тот документ, что оставил его в наследниках, за утверждение его собственного, ещё не написанного, но уже предопределённого правления. Завещание, негласное, но твёрдое, уже витало в воздухе.

Я подошёл и похлопал парнишку по плечу, отмечая, что ростом он уже сейчас подтянулся примерно к среднестатистическому по стране. Согласно исследованиям наших академиков, средний рост крестьянина тогда составлял около метра шестидесяти трёх, а дворянство, благодаря лучшему питанию, достигало и метра семидесяти.

Петруша был где-то метр шестьдесят пять. Низким он точно не будет. Ещё правильное питание, да пусть повисит на турнике побольше — хотя это, конечно, сомнительный инструмент для увеличения роста, но все же, будет вполне нормального телосложения. Ниже меня, но выше большинства. В его взгляде уже горел огонь, яростный и неукротимый, словно искры от будущего костра, что должен был поглотить старый мир.

— А теперь, господа и дамы… — я сделал паузу. — Приготовьтесь и скоро узреете.

Мой голос, прозвучавший вслед за высоким тостом внука, должен был закрепить его значимость и, одновременно, переключить внимание на грядущее. Это будет, пожалуй, самый главный сюрприз на этой ассамблее, которая, скорее, напоминала балы, что проводились бы в иной реальности уже в начале XIX века.

Да, все пили, но в сторонке стоял фуршетный столик, где можно было взять новомодные канапе, миниатюрные бутерброды, тарталетки… Непосредственно обед уже состоялся, и был он скромен, всего из трёх блюд, но сейчас столы ломились от различных деликатесов, изысканных соусов и вин, соблазняя присутствующих.

Иностранцы, как мне уже сообщали, весьма лестно отозвались о подобных ассамблеях. Я даже знал, что Евгений Савойский, поражённый размахом и необычностью торжества, потребовал от своего секретаря немедленно уединиться и записать всё, чтобы ничего не упустить. Специально для таких случаев в Зимнем дворце, вокруг тронного зала, было оборудовано сразу несколько кабинетов — для тех, кто хотел по свежим следам запечатлеть увиденное.

Сам Зимний дворец ещё не просто недостроен — он, казалось, был лишь исполином, что только начинал выпрямляться из земли. Для жилья, наверное, пригодна была только одна четверть от всего того, что было задумано. Тот, кто хоть когда-нибудь был в Эрмитаже, то есть в Зимнем дворце в Петербурге будущего, должен понимать, насколько же огромное это здание. Мы замахивались ни на что меньшее, чем на символ новой, грандиозной Империи.

Вот только я достаточно хитро подошёл к этому строительству, в некоторой степени новаторски. Хотя, думаю, подобные приёмы строительства существовали издавна, но прямо сейчас я не видел, чтобы так строили. То есть, мы построили только одно небольшое здание, которое выходило своими окнами на набережную Невы, служившее ядром, функциональным сердцем будущего комплекса. Остальной дворец будет строиться ещё как минимум в течение лет пяти, даже со всеми теми новшествами, которые сейчас начинают внедряться, и при наличии профессиональных, возможно, даже лучших в Европе строителей.

Но самое главное для меня — это мой кабинет, несколько спален, и, конечно, тронный зал. Вот он был воистину величественным и просто огромным. Тут была и специальная сцена для артистов или музыкантов, чьи голоса должны были эхом разноситься под этими сводами, прославляя мощь Империи; величественный железный трон, не сверкающий золотом, но своей суровой, тёмной мощью внушающий трепет, как символ непоколебимой воли.

Стены пока лишь окрашены в тёплый золотистый цвет, но уже отдельно создавались целые скульптурные композиции из лепнины, покрытые тончайшим сусальным золотом, чтобы потом целыми кусками, словно драгоценные панно, прикреплять к стенам. И потолки… Ах, эти потолки!

На протяжении всей зимы художники продолжали свою титаническую работу. Лишь третья часть была завершена, но даже этот фрагмент уже представлял собой нечто умопомрачительное. Это была не просто роспись, а целая трёхмерная конструкция, создающая иллюзию бездонной выси. Смотрел на них, и казалось, что над тобой не семь метров, а все двадцать, уходящих в небесную сферу, где герои и боги переплетались в вечном танце.

Тем временем зазвучала она… Эта композиция. Я буквально напел её музыкантам, и они уже сделали, наверное, десятую, если не больше, аранжировку, так как я всё ещё не принимал окончательный вариант. «Вальс из кинофильма „Мой ласковый и нежный зверь“» был одной из немногих мелодий, которую я хотел бы слышать в этом времени.

Мало того, что это эстетически прекрасный вальс — красивый, мелодичный, завораживающий, уводящий куда-то далеко, в какую-то сказку, где хочется плакать и смеяться. Так ещё и политически важно было это сделать. Русская культура должна не просто впитывать в себя, как губка, всё европейское, но ещё и давать европейцам.

У меня были сомнения, что «Барыню» или «Комаринскую» будут танцевать в Версале или во дворцах Вены. Разве что, так, шутки ради, или как экзотику. А вот вальс… Он ведь когда-то завоюет, даже без моего участия, весь мир. Так почему бы не назвать этот танец русским? Пусть это будет наш, русский вальс.

Установилась тишина. Все смотрели на центр бального зала, где стоял я, ожидая свою дочь. Сам факт, что Император вышел танцевать, уже заставлял ожидать чего-то необычного, чего-то, что выходило за рамки привычного придворного этикета.

А в это время, в одном из кабинетов, судорожно и даже с привычными фразами «ах!» и «помогите!» переодевалась Елизавета. В том платье, в котором она провела первую половину вечера, конечно же, нельзя было танцевать вальс. Для этого нужен был совершенно другой наряд, и сейчас она его продемонстрирует.

— Ах! — разнёсся коллективный вздох. Он эхом отразился от стен по всему тронному залу, площадь которого была где-то на четверть больше, чем тронный зал в том Зимнем дворце, который я помню из будущего.

В лёгком, можно было бы сказать, белом, но всё же с какими-то бежевыми тонами, расшитом белым жемчугом и бриллиантами, Елизавета явила, наверное, самое богатое платье из тех, которые ныне существуют. Ну, по крайней мере, у меня такое ощущение складывалось, когда она принесла счёт на этот наряд. Но выбора не было.

Я ведь пообещал, что за то, что она изучит со мной танец (что для Елизаветы было не просто скучно, а, видимо, крайне болезненно), и оденется явно не по моде (ещё одна пытка!), я разрешил ей заказать платье, которого точно нет ни у кого. И я не знаю, будет ли такое в ближайшее время… Оно было, как и вальс, не от мира сего, не от этого времени, но оно было *нашим*, русским, и оно должно было заявить о себе.

И я подошел к своей дочери, чтобы закружить танец, о котором будут обязательно говорить во всей Европе. Ну а музыка… она не может оставить никого равнодушным. Пусть знают наших!

Воздух в парадном зале датского Амалиенборгского дворца был настолько плотным от напряжения, что, казалось, оно вот-вот задушит самый свет, исходящий от массивных люстр. Усиливалось напряжение внутри, следом за ним и ветер за стенами дворца. Холод, доносящийся с Эресунна, возможно, нёс крики чаек, но внутри лишь скрип старых балок и шорох дорогой ткани осмеливались нарушать тяжёлую тишину.

Этот кризис мог бы разрешить датский король, причем стороны ждали от него решения и каждый думал, что оно будет в угоду одной из сторон. Датчане считались союзниками русских. И все так и было. Вот только на проверку… слишком уж обидчивым был датский король Кристиан.

— Если русские отдадут нам на растерзание юг Швеции, тогда мы и подумаем, чтобы присоединить свой флот к их Балтийскому. А так… какие мы союзники, — вот такое выговаривал еще неделю назад датский король своему адмиралу.

— Русские уже объявили, что территориальный вопрос со Швецией урегулирован, остальные земли королевства под гарантией неприкосновенности России, — отвечал своему королю адмирал.

Эта аудиенция прошла семь дней тому. И больше Кристиан, король Дании, никак не реагировал на происходящее. Все понимали, что без крови в этой ситуации не обойтись, но переговоры все же состоялись.

Адмирал Эрик Хольберг, из Королевского флота Его Датского Величества, чьи суровые черты обычно смягчала ироничная улыбка, теперь сидел натянуто и прямо во главе длинного полированного дубового стола. Его глаза, цвета зимнего моря, метались между двумя дверями, через которые вскоре должны были войти главные участники этой назревающей драмы.

Он был человеком Севера, прагматичным и опытным, глубоко обеспокоенным бурей, собирающейся у порога его нации. Дания, оказавшаяся между растущей мощью России и вездесущей силой Великобритании, жаждала лишь мира и надёжной торговли. Сегодня этот мир висел на тончайшей нити.

Хольберг симпатизировал России, считая, что эта страна сделала невозможное, с нуля создавая и флот и репутацию. Да чего уж там, немало офицеров, с которыми адмирал был лично знаком, либо уже ушли на службу русскому царю, либо собирались это сделать. Одно уже то, что в России вовремя стали платить жалование и одно из самых высоких в Европе — это привлекает и молодежь уходит. Благо, что датский флот не прирастает, иначе могли быть проблемы с кадрами.

Хольберг не был бедным человеком, он не льстился стабильным жалованием, хотя русские могли очень много предложить за такого опытного специалиста. Все же адмирал, на хорошем счету у короля, да и свои трактиры имел, земли были, мануфактуры…

Он бы хотел только одного — гордится своим флагом и сражаться. Если русские рискнут сделать это, то… Хольберг перейдет на службу русскому царю. Так он решил. Но сейчас был непристрастным, старался оставаться таковым. Но эмоции не так легко заставить успокоится. И датский адмирал пристально смотрел на двери,

Первым вошел, предваряемый ритмичным стуком тяжёлых сапог, русский генерал-адмирал Корнелиус Крюйс в сопровождении свиты офицеров с суровыми лицами. Крюйс, голландец по рождению, но верный слуга русского царя на протяжении более трёх десятилетий, нёс свои семьдесят лет с крепкой жизнеспособностью человека вдвое моложе.

Его безупречно сшитый мундир украшали многочисленные знаки отличия долгой и славной карьеры. Еще и новые ордена и медали. Звание Героя России было присвоено Крюйсу русским императором по совокупности всех благих дел генерал-адмирала. Были еще отчеканены медали «За Гангут», «За Эзель», которыми в довесок была украшена грудь русского флотоводца.

Его взгляд, пронзительный и прямой, окинул комнату, на мгновение задержавшись на Хольберге, прежде чем остановиться на пустых стульях напротив. В стиснутой челюсти Крюйса было почти вызывающая упрямство, отражение грозной воли царя, которому он служил — царя, которого Крюйс, да и весь мир, знал как Петра Алексеевича, но который на самом деле был человеком, вырванным из другого времени, другого будущего, теперь управляющим Россией с неукротимым, почти пугающим видением. Балтика, считал Пётр, была русским морем, и любой вызов этому представлению был вызовом самому царю.

«Без драки не будет уважения… » — среди прочих слов, которые были написаны в письме от государя, именно эти ворвались в голову Крюйсу и не покидали ее.

Он был готов, если только англичане удумают не отступать и уж тем более, унижать.

Прежде чем Крюйс успел полностью устроиться на своём стуле, вторая дверь открылась, и вошел адмирал сэр Чарльз Уэйджер. Его походка была менее воинственной, более размеренной, но не менее внушительной.

Уэйджер, известный своим хладнокровием под огнём и тактическим чутьём, носил безупречный мундир британского адмирала Синего флага. Его сопровождали два капитана, чьи лица выражали смесь стоицизма и едва сдерживаемой агрессии.

Голубые глаза Уэйджера, обычно спокойные и аналитические, вспыхнули сталью, когда они встретились со взглядом Крюйса через стол. Несколько недель его грозный флот, около двадцати линейных кораблей, одиннадцати фрегатов, еще двадцати двух кораблей меньшего, стоял на якоре в Каттегате, эффективно блокируя Датские проливы — шаг, который Лондон представлял как простое «сдерживание», но который Санкт-Петербург рассматривал как акт прямой войны.

Ни русский адмирал, ни англичанин не собирались нарушать молчание. Пилили взглядами друг друга, но считали, что тот, кто начнет переговоры, обнаружит, что более всего их хочет, значит и готов отступать.

Хольберг прочистил горло, звук которого стал удивительно хрупким прерыванием напряжённой тишины.

— Господа, — начал он на точном, сильно акцентированном французском, общем языке дипломатии, — я благодарю вас за согласие на эту встречу на нейтральной датской земле Его Величества. Мой король, Фредерик IV, желает не более чем мирного разрешения… прискорбных напряжений, возникших в наших общих водах.

Он замолчал, переводя взгляд с одного адмирала на другого. Те почти не показывали эмоций. Только Крюйс неуважительно ухмыльнулся на замечание о «нейтральной датской земле». Датчанину было это неприятно, но понятно. Но ему нужно было продолжать:

— Будем надеяться, что разум и государственная мудрость возобладают над громом пушек.

Крюйс хмыкнул, издав звук, выражающий мало веры в разум или государственную мудрость с противоположной стороны.

— Прискорбные напряжения, адмирал Хольберг, — пробасил русский флотоводец, уже все решив для себя.

Говорил Крюйс на сильно акцентированном французском, его голос был хриплым, но сильным.

— Это мягкий термин — напряжение — для того, что Россия воспринимает как акт открытой агрессии. Напомню, что Англия еще не объяснилась за объявление войны России перед тем, как Швеция решилась на дерзость и была наказана. Ваш британский флот, сэр Чарльз, перекрыл сам вход в наше Балтийское море, препятствуя нашей законной торговле и, осмелюсь сказать, открыто попирая суверенные права Российской империи. И еще… как вы там, на английских верфях без наших и шведских пеньки и леса?

Уэйджер слегка склонил голову. Русский флотоводец усмехнулся.

Крюйс понял, что вопрос о пеньке, канатах, парусине, корабельном лесе… Все это очень остро, болезненно для Англии. Тем более, что в австрийских Нидерладнах продолжают строиться корабли, французы затеяли в преддверии большой войны обновлять свой флот. Всем нужно… а русская пенька еще и лучшая в мире.

— Генерал-адмирал… русский… Крюйс… Не слышал я таких имен у русских. Может вы играете в игры, а не понимаете, что происходит и что может быть с русским флотом, продолжи вы дерзить? Наше присутствие в Каттегате — это не акт агрессии, а необходимая мера для обеспечения стабильности Балтики и свободы судоходства. Великобритания давно имеет интересы в этих водах. Внезапное, огромное расширение русского флота, усиленного, как это произошло, военными трофеями против Швеции — кораблями, которые когда-то были частью суверенного флота, — естественно вызвало… значительное беспокойство в Лондоне.

— Не лгите! — жестко сказал Крюйс. — Вы не хотите выпускать нас в Атлантику. Но вас никто не назначал и права не давал регулировать мореходство. Останетесь скоро без флота сами… сгниете. Или лес с Америки возить будете, удорожая в три раза каждый корабль. Оступите, пока я даю на это шанс.

— Хорошо… отдайте нам ваши шведские трофеи, все корабли Швеции, что сейчас в вашем флоте, мы уйдем.

Крюйс усмехнулся.

— Военные трофеи? Сэр Чарльз, мы решительно разгромили Швецию. Их флот, или то, что от него осталось, был почетно сдан и интегрирован в Императорский Российский флот. Должны ли мы отказываться от наших призов? Уничтожить сами инструменты нашей победы? Его Императорское Величество, Петр, десятилетиями ковал флот, способный защищать интересы России и обеспечивать её место среди великих держав. Должны ли мы теперь быть наказаны за успех? Тогда может и вы свои трофеи отдадите? Из тех, что захватываете у испанцев?

— Это не корона. Это пираты…

— Каперы…

— Пусть так. Это право сильного. А успех, генерал-адмирал, — говорил Уэйджер, а его голос утратил часть прежней вежливости. — За счёт сложившегося баланса сил. Балтика не может стать русским озером. Торговые пути, жизненно важные для экономик всех североевропейских стран, должны оставаться открытыми и безопасными для всех. Даже торговля с вами в наших интересах. И надо, то мы принудим вас к ней. Амбиции вашего Царя, хотя и похвальны по своему размаху, угрожают дестабилизировать весь регион."

— Амбиции нашего Царя, — парировал Крюйс, наклонившись вперёд, его костяшки пальцев побелели на столе, — направлены на процветание и безопасность России. Балтика — наша стратегическая граница. Веками мы были замкнуты, изолированы. Теперь, под руководством Петра, Россия вышла на мировую арену, и мы требуем уважения и прав, соизмеримых с нашей мощью. Ваша блокада, сэр Чарльз, — это оскорбление. Это попытка сковать восходящую империю.

— Не доросли вы еще…

— А вот это проверить нужно бы… Да и Ганновер… он не так далеко, чтобы на земле не взять, — огрызнулся Крюйс.

Два адмирала метали молнии из глаз друг на друга.

Хольберг, чувствуя, как накаляется обстановка, вмешался:

— Господа, прошу вас. Вопрос о бывших шведских кораблях действительно сложен. Международное право относительно военных призов ясно, генерал-адмирал, но масштабы приобретения в сочетании с растущим размером вашего флота действительно вызвали опасения, выходящие за рамки чисто юридических. — Он повернулся к Уэйджеру. — И, сэр Чарльз, хотя коммерческие интересы Великобритании понятны, присутствие такого большого флота в датских водах, пусть и технически в международных проливах, создаёт… беспокойство. Дания тоже не может спокойно смотреть на это.

Уэйджер кивнул, признавая слова Хольберга. Но внутренне насмехался над интересами Дании. Однако, инструкции были попробовать сохранить нейтралитет датчан, сыграть на противоречиях их с русскими.

Между тем, сохраняя терпение, Крюйс доносил позицию России:

— Адмирал, мои приказы ясны, требования обоснованы. Правительство английского короля не может допустить ситуации, когда одна держава диктует условия на Балтике, я о России. Мы требуем свободного прохода для всех наций в Балтику, но контроль над проходом русских кораблей в Атлантику. И гарантий того, что русский флот не будет использоваться для обеспечения того, что является Mare Clausum в этих водах.

— А мы, — прогремел Крюйс, слегка ударив кулаком по столу, отчего подпрыгнули чернильницы, — требуем, чтобы ваш флот отступил! Поддержание этой блокады равносильно объявлению войны! Его Императорское Величество, рассматривает это именно так. Мы искали мирного решения, но если вы будете настаивать на этой провокационной позиции, то Россия ответит всей мощью своего оружия!

Наступила напряжённая тишина, более тяжёлая, чем прежде. Последствия слов Крюйса повисли в воздухе, холодные и острые, как зимний лёд. Война. Полномасштабная война между растущей Российской империей и могучей британской морской державой. Которая тоже только набирает мощь и силу и не сломила окончательно Голландию. Но сама мысль вызвала озноб у Хольберга. Дания, оказавшаяся между ними, будет уничтожена.

Нет, не станут с ней воевать. Но тех, кто из-за страха не умеет выбрать сторону, того потом могут бить все стороны конфликта, считая своим врагом. И это датчанин понимал. Он пойдет к королю, хоть силой, но пробьется, чтобы сказать Кристиану…

В то же время лицо Уэйджера оставалось бесстрастным, но его глаза сузились. Его смутила такая уверенность русских. А еще и то, что голландская эскадра, сейчас являющаяся в моменте союзницей английского Синего флота, не участвует в переговорах. Мол, нет у них уполномоченных. И выглядит это так, что гезы, то есть голландцы, собираются посмотреть, чем все может закончится.

«На что русские рассчитывают, что не хотят идти на уступки? У них флот суммарно такой же, как и английский флот у Дании,» — думал англичанин.

Но говорил другое:

— Генерал-адмирал, Великобритания не объявляла войны. Слова нашего посла в Швеции не правильно истолкованы. И наши действия оборонительны, превентивны. Это защита мира, а не нарушение его. Вы собираетесь нарушить баланс. Мы этого не позволяем. Но если Россия решит истолковать демонстрацию силы как объявление, то мы готовы встретить любой вызов.

— Демонстрация силы, которая душит нашу торговлю, изолирует наш флот и угрожает нашему суверенитету, — это не просто «демонстрация», сэр Чарльз, — парировал Крюйс, его голос теперь опасно понизился. — Это акт войны. Вы сделали первый выстрел, хотя и беззвучно. Теперь Царь ждёт ответа.

Он резко встал, отодвинув стул со скрежетом, эхом разнёсшимся по комнате.

— Больше нечего обсуждать. Его Императорское Величество ждёт дел, а не пустых слов.

Хольберг поспешно поднялся.

— Генерал-адмирал, сэр Чарльз, призываю вас! Давайте найдём дипломатический путь, компромисс… Кровь в датских водах не в наших интересов.

— Компромисс для тех, кто не уверен в своей решимости, адмирал Хольберг, — сказал Крюйс, повернувшись к нему с мрачной улыбкой. — Россия не такова. Скажите вашему королю, что Дании будет разумно тщательно выбирать свой путь. Балтика будет свободной, для России.

С резким поклоном, который был скорее отставкой, чем актом уважения, он развернулся на каблуках и вышел, его офицеры следовали за ним, как тени.

Уэйджер наблюдал за ними, его выражение было нечитаемым. Когда дверь закрылась, он повернулся к Хольбергу.

— Адмирал, сожалею, что эта встреча оказалась безрезультатной. Кажется, генерал-адмирал Крюйс и его царь избрали путь, не терпящий инакомыслия, — он вздохнул, тихий, почти незаметный звук. — Я вернусь к своему флоту. Сообщите вашему королю, адмирал, что Великобритания сожалеет об этом повороте событий, но мы не уступим свои позиции.

Хольберг мог только кивнуть, его лицо было бледным. Неизбежное свершилось.

Через несколько часов новость разнеслась по Копенгагену, как степной пожар, неся с собой запах пороха и надвигающейся гибели. Улицы, обычно оживленные, стали до жути тихими, когда люди собрались на валах, напрягая глаза в сторону Каттегата.

Генерал-адмирал Крюйс находился на борту своего флагмана, величественного «Ингерманланда», 90-пушечного исполина, несущего Императорский Российский флаг. Флагман, свидетельство неустанного стремления Петра к военно-морской мощи, возглавлял флот из двадцати одного линейного корабля, поддерживаемых многочисленными фрегатами и бомбардирскими судами. Корабли, многие из которых казалось, что несли шрамы сражений со шведами, но на самом деле просто не до конца все из них прошли ремонт… Но теперь они все пылали новой решимостью. Экипажи заняли свои места, юнги-пороховики сновали, орудийные расчёты выдвигали тяжёлые пушки.

Крюйс, стоя на шканцах, осматривал свой флот. Солнце, теперь клонящееся к западному горизонту, бросало длинные, багровые полосы по воде, окрашивая паруса в оттенки крови и огня. Он почувствовал прилив гордости, смешанный со знакомым трепетом надвигающейся битвы.

Слова Царя эхом отзывались в его сознании, острые и ясные: «Либо мы покорим море, либо погибнем в попытке.» Пётр, новый Пётр, вселил в них всех почти фанатичную решимость. Эта блокада Датских проливов была оскорблением, и Царь не потерпит её.

Поперёк узкого пролива лежал британский флот, грозная стена дуба и железа. Сэр Чарльз Уэйджер, на борту своего собственного флагмана, 80-пушечного «Кента», наблюдал за русскими манёврами через подзорную трубу. Его флот был больше, во многих отношениях опытнее, но русская решимость была осязаемой. Он знал качество их кораблей, построенных на английских и голландских верфях, и их артиллерию, отточенную годами жестокого тренировочного режима Петра. Это не будет легкая победа.

Ветер был устойчивым, не давая значительного преимущества ни одной из сторон в начале приближения. Два колоссальных флота, каждый из которых был свидетельством имперских амбиций, медленно начали маневрировать. Британцы, выстроившись в дисциплинированную боевую линию, ждали. Русские, с дерзостью, граничащей с безрассудством, начали наступление, их барабаны отбивали медленный, ровный ритм, их боевые флаги развевались на ветру.

Крюйс поднял руку.

— Подать сигнал флоту: Приготовиться к бою! — решительно сказал он.

Флаг быстро поднялся на грот-мачте «Ингерманланда». Приказ разнёсся по русскому флоту.

— Господин Генерал-адмирал, иначе было никак? — голос Адмирала Александра Гордона, заместителя Корнелиуса Крюйса, прозвучал приглушенно в промозглом предрассветном воздухе.

Они стояли на набережной, где легкий туман еще цеплялся за мачты стоящих на рейде кораблей, словно призрачные руки, не желающие отпускать. Первый человек в Русском флоте после императора, генерал-адмирал не спешил отвечать на этот вопрос, его взгляд был устремлен куда-то поверх волн, к едва различимому силуэту «Наследник Петр Алексеевич» — его нового флагмана, новейшего линейного корабля.

Прямо сейчас внутри генерал-адмирала бушевала своя война, бескомпромиссная борьба за то, с каким настроением подойти к этому грядущему морскому сражению. С одной стороны, даже высшее командование флотом прониклось всеми теми новшествами, что в последний год обильной рекой поступали на русские корабли, преображая систему обучения канониров и штурманов.

С другой стороны… Но ведь это англичане… Их имя уже было синонимом морской державы, они славились тем, что в морских сражениях им не было равных на протяжении многих десятилетий. Их матросы знали волну как свой дом, их капитаны обладали неистощимым опытом. А там еще и голландская эскадра, которая в данном случае выступала союзницей Англии — опытнейшие мореходы, чьи корабли рассекали волны мировых океанов. Вся Европа признавала их морскую мощь. Стоит ли бросать вызов такой громаде, пусть даже Русский флот вырос и окреп?

Европа помнит, как могущественнейшая испанская империя некогда бросила вызов, казалось, что слабой Англии. Огромный испанский флот подошел к английским берегам и… нет его.

«Нам нужна такая же история!» — внутренне воскликнул Крюйс.

И все для этого было. Русский флот наконец-то начал ходить в море, а не только отписываться о невозможности сделать это из-за поломок и нехватки кадров.

Те же «качели» — не такое уж умудренное изобретение, но дававшее канонирам полное понимание того, что их ждет во время морского сражения, в условиях высокой качки, криков вокруг и оглушительных выстрелов, которые обязательно производили, не жалея пороха.

Карнелиус, присутствуя на таких тренировках, не мог не поражаться выдержке и хладнокровию матросов. Имитировались там и взрывы, наставники-офицеры надрывали глотки, выкрикивая приказы, пытаясь перекрыть оглушительный грохот и какофонию хаоса. Порой даже щепки бросали в матросов, тренируя устойчивость их и концентрацию внимания на бое.

Пусть еще не было таких слов, как «стрессоустойчивость» или выражения «доведение алгоритма действий до автоматизма», по факту именно это и происходило. Из рекрутов, вчерашних крестьян, ковалось стальное ядро будущих морских баталий.

А новые пушки… На флагмане генерал-адмирала стояли и усовершенствованные коронады, и новейшие корабельные «единороги», что били дальше и кучнее. Их ядра, казалось, летели с неистовой яростью, способные пробить борт любого линейного корабля. Да, всё говорило в пользу того, что Русский флот теперь не должен был ни перед каким иным гнуть спину или униженно отворачиваться, избегая боев.

— И всё же датчане решили оставаться нейтральными? — уже у самых лодок, на которых им предстояло отправиться к стоящим на рейде кораблям, спросил Гордон, его голос был полон скрытой тревоги.

Генерал-адмирал был неразговорчив. Он чувствовал в словах своего подчиненного не просто вопрос, а подспудную неуверенность во всем происходящем, в этом безрассудном, как казалось некоторым, вызове. И заниматься утешением, словно бы плаксивые женщины, грозный Адмирал, недавно словно бы получивший вторую жизнь, решив, что еще не всё, что мог, он осуществил в этом мире, лишь бросил презрительный взгляд в сторону Гордона. В этом взгляде читался холодный укор и требование немедленно взять себя в руки.

Гордон всё понял и замолчал, опустив глаза. Но неожиданно Генерал-адмирал решил напомнить непреложное правило, которое Александру Гордону должно было быть известно не хуже него самого.

— От того, насколько чувствует свою уверенность и силы командующий, такая сила и уверенность будет и у его подчинённых, — голос Крюйса был низким, но твердым, как корабельный дуб, и в нем прозвучал отголосок железа. Он шагнул ближе к Гордону, его взгляд пронзил заместителя. — Возьмите себя в руки, Александр. Мы уже доказывали, что умеем побеждать. А сейчас Русский флот сильнее, чем тот, который был при Гангуте, или при Эзеле. Теперь мы не просто ученики. Теперь мы — достойные соперники. И пусть весь мир убедится в этом.

С этими словами Генерал-адмирал повернулся и, не оглядываясь, решительно ступил в качающийся на волнах баркас, готовясь отправиться на свой флагман, навстречу неминуемой судьбе

Гордон замер, его лицо на мгновение исказилось, словно от пощечины. Он даже не попрощался по уставу со своим командующим, лишь крепче сжал кулаки, в которых эхом отозвались слова Генерал-адмирала. Ни единого лишнего движения, ни единого звука — он молча прыгнул в лодку, бросив решительный, полный вызова взгляд на матросов.

— Напрячься! Быстрее доставить меня на «Наследник престола Пётр Алексеевич»!, — его голос, обычно сдержанный, прозвучал с несвойственной ему резкостью, и гребцы дружно налегли на вёсла, рассекая темную воду, будто желая как можно скорее унести своего адмирала прочь от берега, от тяжелого взгляда Крюйса.

Новейший линейный корабль, всего четыре месяца назад спущенный со стапелей, гордо носил имя юного цесаревича, и теперь ему предстояло доказать свою мощь в настоящем бою

Корнелиус Крюйс, не тратя времени на раздумья о реакции Гордона, уже скоро прибыл на свой флагман. Гордон тоже был готов командовать своим правым флангом. Обновленный линейный корабль «Ингерманландия» встретил его скрипом снастей и гулом готовящейся к битве команды. Все были готовы…

— Подать сигнальные флаги! Готовиться к бою и начать построение по второй формации! — едва командующего подняли на веревках на палубу, еще не успели развязать крепления на подъемном механизме, а он уже отдавал приказы, его голос, привычный к штормам и сражениям, легко перекрывал шум ветра и моря. Не было и тени сомнения, лишь холодная, отточенная решимость.

И движение началось. Порядком трех десятков раз отрабатывались на учениях разные формы построения. «Каре», «таран», «кильватерная колонна», «полумесяц» — каждый корабль, каждый капитан, несмотря на то что большинство из них были молодыми или только недавно прибывшими в Россию и не понимали русского языка, знали место своего вымпела в общей боевой формации.

Принцип сигналов, четкость выполнения команд, автоматизм действий — всё это вдалбливалось в них месяцами тренировок, превращая разрозненные суда в единый, послушный кулак. Матросы с молниеносной скоростью поднимали флаги, артиллеристы проверяли орудия, пороховые погреба готовились к своей роковой работе.

И то, что прямо сейчас хотелось сделать Корнелиусу Крюйсу… Подобная авантюра была присуща ему в далеком прошлом, даже скорее в пиратском прошлом, когда риск и отчаянная дерзость были его верными спутниками. Казалось, что прямо сейчас на его плечах должен висеть неподъемный груз ответственности за сохранность всего Русского Балтийского флота, что он должен быть осторожным смотрителем, а не безумным игроком.

Но Корнелиус жил свою вторую жизнь, словно вернулся в те времена, когда молодость и бесстрашие определяли его путь, когда каждый выход в море был приключением, а каждый бой — вызовом судьбе, а не государственным долгом. Ощущение легкости и жажды схватки наполнило его.

Нет… государь говорил некогда о том, что можно так. И одно наложилось на другое, пиратское прошлое и лихие проходы прямо в центр формаций кораблей, и слова государя. Тактика взросла, осталось посмотреть, будет ли богатым урожай.

Уже отдав приказ, Крюйс присел в мягкое кресло, но находился все еще на капитанском мостике, в специально оборудованном месте, в «командной». Это было небольшое пространство, огороженное металлическими стенками, способными не только уберечь от щепы, но и от пуль. Государь настаивал на том, чтобы такие места были, ибо смерть командующего — это смерть всего флота, чаще всего.

В молодости Крюйс только бы насмехался над такими предосторожностями, считая их трусостью. Но сейчас старик прекрасно понимал, что с его смертью, как минимум будет внесена сумятица в русские корабельные ряды и линии и маневры, которые предполагал осуществлять генерал-адмирал. А он жаждал проверить силы русского флота, который за последние полтора года не просто преобразился, словно бы стал совершенно другим.

Итак… Официальным поводом значилось намерение не допустить выхода русских эскадр из Балтийского моря в открытую Атлантику, перекрыв таким образом ключевые морские пути.

«Однако истинные цели Британии простираются гораздо дальше оборонительной стратегии», — думал генерал-адмирал.

Лондон, несомненно, сам стремился проникнуть в воды Балтики, чтобы утвердить там свое военно-морское превосходство. Об этом свидетельствовали уже заключенные устные соглашения с прусским королем, который, например, давал согласие на использование Кёнигсберга как потенциальной основной базы для британского флота в этом регионе.

В противовес этим завуалированным угрозам, российский Балтийский флот, под личным командованием генерала Корнелиуса Крюйса, предпринял маневр, который изначально был представлен как плановые учения, а затем — как дружеский визит к союзнику, датскому королю.

В результате этого хитрого хода, два мощных флота — британский (при поддержке голландцев) и русский — оказались в непосредственной близости, готовые, казалось бы, вступить в смертельную схватку.

Каждый из них находился в полной боевой готовности, искренне полагая, что он блокирует противника: англичане были убеждены, что удерживают русские эскадры от выхода в океан, а русские, со своей стороны, считали, что не дают англичанам проникнуть в Балтику. Для русского адмиралтейства Балтийское море в тот момент уже перестало быть просто акваторией, оно мыслилось как «внутреннее озеро Российской империи», и если уж так воспринимался статус этого водного пространства, то и действовать следовало соответствующим образом. В те времена, как, впрочем, и всегда, слова значили мало, и лишь демонстрация силы могла быть убедительным аргументом в любых международных отношениях.

Английские корабли, ближе к двум часам по полудню, появились на горизонте. Строго в линию, величественно рассекая волны, они держали курс, демонстрируя свою мощь и уверенность. Кильватерная линия.

Красиво, даже вызывающе, явно рассчитывая на то, что русским достаточно будет лишь пугнуть английской корабельной артиллерией, и московиты тут же поймут свое место. Они, должно быть, думали, что дальше Балтийского озера их кораблям нечего делать, и что не стоит рассчитывать, что когда-нибудь Россия выйдет в большой океан. Это была не просто демонстрация силы, это было послание, полное презрения и надменности. Но Корнелиус Крюйс лишь улыбнулся, глядя на их строй, который, он знал, вскоре будет нарушен.

— Запроси переговоры! — вдруг сказал Крюйс.

Капитан линейного корабля 1-го ранга «Наследник Петр Алексеевич» посмотрел на генерал-адмирала с недоверием. Впервые посмотрел на своего кумира с недоверием.

— Не смотрите так… Нужно сохранить хоть немного флота. А то Дания только и ждет, чтобы мы и англичане ослабились. Отношения можно выяснить и третью флота, — Корнелиусу Крюйсу даже немного было обидно потерять авторитет у этого капитана, так что он словно бы оправдывался.

— Как прикажите, господин командующий, — сказал капитан, до конца так и не поняв, что именно хочет генерал-адмирал.

— И вы должны понимать, что это не трусость, это не уход от сражения. Но если мы хотим сохранить свое влияние в регионе, — говорил русский генерал-адмирал посланнику от его противника, английского адмирала.

— Я понял вас… И да, я постараюсь убедить своего командора, — говорил адмирал.

Холодный октябрьский ветер хлестал по снастям, набивая паруса русской эскадры, и яростно рвал волны Каттегата. Небо над датскими проливами было затянуто плотной свинцовой пеленой, грозящей мелким, колючим дождем. Соленая взвесь налетала на лица, щипала глаза, но генерал-адмирал Корнелиус Крюйс, стоявший на юте своего флагмана, казалось, ничего этого не замечал. Его взгляд был прикован к горизонту, где, словно вырезанная из черного дерева, медленно выстраивалась в идеальную линию английская эскадра.

Шесть линкоров, шесть фрегатов и шесть кораблей низшего ранга, стройные, гордые, несли на себе гордость Британской империи. Именно такой был уговор с англичанами. Договорной бой… а было ли когда-нибудь нечто подобное?

Восемнадцать кораблей должны были вступить в бой, чтобы остальные оставались в строю, чтобы ни произошло. Командующие двух флотов были на своих флагманов, тут даже не обсуждалось.

А все потому, что если оба флота действительно начнут бескомпромиссный бой, то ослабнут. Англичан тут же продавят голландцы, даже датчане смогут усилиться. Так что тут оба адмирала и английский и русский проявили некоторую политическую зрелость. Но не достаточную, чтобы этого сражения вовсе не состоялось.

Крюйс знал все корабли англичан. Материальная база потенциального противника была целью и Тайной канцелярии, которая добыла некоторые сведения о проблемах и преимуществах английских линейных кораблей. Знал их педантичную линейную тактику, их дисциплину огня, их отточенное до автоматизма маневрирование.

Но сегодня он готовился дать им нечто иное. Уроки, усвоенные при Петре Великом, дополнялись новыми, смелыми идеями, которые шептали ему о концентрации удара, о дерзости сближения, о пренебрежении догмами. И флот был оснащен невиданными ранее орудиями, которые более всего подходят для осуществления новой тактике, которую в иной реальности называли «тактикой Ушакова».

— Они будут ждать, что мы встанем в линию, будем перестреливаться с безопасной дистанции, — Крюйс негромко произнес, обращаясь к стоявшему рядом капитану первого ранга. — Но сегодня не тот день.

Русская эскадра, оставляя позади большую часть флота, поначалу будто бы повторяя маневры англичан, начала едва заметно отклоняться от строгой кильватерной колонны. Три линейных корабля бывших шведскими, шведами же и укомплектованными, но прошедшими переподготовку под Петербургом, три русских линкора. Лучшие экипажи, корабли, которые были оснащены полностью новыми орудиями.

Флагман изменил курс, уходя чуть в сторону, а за ним, словно ведомые невидимой нитью, двинулись «Александр Невский», «Иоанн Предтеча» и «Гельсингфорс», другие. Их цель была одна — английский флагман, гордо несущий вымпел вице-адмирала сэра Эдварда Вейла, «HMS Victorious».

— Все силы на «Викториус»! Дистанция до первого залпа — пистолетная! — приказ Крюйса разнесся по палубе, эхом подхваченный боцманами.

Напряжение росло с каждой секундой. Волны мерно бились о борта, но этот звук тонул в глухом рокоте надвигающейся бури и приближающегося боя. Матросы, крепко стиснув зубы, ждали. Многие вглядывались в английские корабли, пытаясь рассмотреть вражеские лица, прежде чем их поглотит пороховой дым. На русских боевых марсах, стрелки держали наготове свои штуцеры. Эти новые мушкеты, с нарезными стволами и остроконечными пулями, обещали невиданную точность.

На них была немалая надежда.

— Штуцерниками сами пусть командуют офицеры, — спохватился генерал-адмирал.

Он понимал, что именно от этих стрелков многое зависит. И если получится, что еще до начала таких распространенных в этом времени абордажных боев большая часть противника будет уничтожена выстрелами из винтовок, то шансы резко возрастают.

Бой, о котором точно будут говорить еще долго и при каждом европейском дворе, начался.

Командующий всем русским флотом, Корнелиус Иванович Крюйс, стоял на высоком юте флагманского корабля, его суровое, обветренное лицо было сосредоточено. Ветер трепал седые волосы, а глаза, видевшие слишком много штормов и битв, внимательно следили за работой матросов и офицеров.

Ему было с чем сравнивать — и эта мысль была тяжелее, чем корабельные канаты. Он помнил совсем иные картины. Юношей, ещё до того, как его судьба привела в русскую службу, он сам был пиратом. Перед его внутренним взором проносились дни безжалостного разграбления торговых судов, безумный визг флейт и сабель, хаотичная, но смертоносная слаженность морских разбойников, каждый из которых знал свою хищную роль. Тот дикий, звериный порядок казался абсолютной противоположностью той строгой, отточенной дисциплине, что царила сейчас на палубе.

Крюйс стоял у истоков русского флота, и до сих пор помнил непередаваемую сложность первых лет. Собрать хотя бы одну профессиональную команду матросов и офицеров для первых русских кораблей казалось невозможным. Нехватка личного состава была катастрофической.

И как же эти люди, несомненно отважные, первые, поистине морские воины русского царя, отчаянно старались перекрыть отсутствие профессионализма яростной, граничащей с безрассудством и фанатизмом отвагой. Он видел, как они шли на верную смерть, просто чтобы доказать свою преданность, как учились на ошибках, оплаченных кровью.

Сейчас всё было иначе. Однако, был и период, совсем недавно, когда Крюйс наблюдал, как государь, словно уставший от собственной непоколебимой воли, охладел к своему «главному детищу жизни», как он когда-то называл флот. Корабли, гордо стоявшие на причалах, начинали гнить, их доски стонали под натиском времени и сырости. Новые верфи продолжали трудиться, но строительство шло вяло, без былого рвения, что царило ещё пятнадцать лет назад, когда корабелов было меньше, а опыта — и подавно. Тогда горели глаза, а после — лишь рутина, ленивая, обыденная, без огня и мотивации. Полтора года назад император резко вернул этот азарт.

Корнелиус, человек прагматичный и умудренный жестоким опытом, прекрасно понимал, что в России многое зависит от того, насколько пристально государь смотрит за теми или иными вещами. Если царское око было обращено на флот, то ни один чиновник, ни один подрядчик не посмеет с риском для собственной головы, или даже перспективой быть посаженным на кол, откровенно воровать, игнорировать свои обязанности или предаваться лености. Царский гнев был страшнее морской бури.

Но как только государь, казалось, потерял цель в жизни после победы над шведами, когда великая цель была достигнута, а новая ещё не обрела чётких очертаний, его стало чаще одолевать меланхолия. Император всё глубже погружался в запои, его пиры становились всё более безудержными, словно он пытался заглушить внутреннюю боль. Смерть собственного сына, Алексея, конечно же, глодала русского императора, истощая его изнутри. Он не был сложен из стали, как многие думали; под грозной внешностью скрывался человек, истерзанный потерями и бесконечной борьбой.

И вот, словно по наитию, произошло чудо, когда государь, как шептались во дворце, был исцелён Пресвятой Богородицей. В это Корнелиус Иванович, рациональный голландец, всё больше начинал верить, и даже раздумывал над тем, чтобы принять православие всей своей душой, ощущая некое высшее провидение. Это стало тем поворотным моментом, что дал новый, мощнейший толчок к развитию флота.

Такой, что даже старик Корнелиус Крюйс словно бы помолодел лет на тридцать, и с прежним юношеским азартом принялся за новое дело. Он нутром чувствовал, что вот оно, именно сейчас, в этот период, и есть то главное предназначение, ради которого Господь Бог направлял этого человека, и волей судьбы он оказался именно в России.

Никогда прежде не было такого мощного финансирования, никогда такого всеобъемлющего контроля. Впрочем, достаточно было лишь задать нужный вектор и создать соответствующее настроение для корабелов, чтобы они с утроенным азартом принялись выполнять все заказы. Конечно, оплата и договоры с корабельными верфями были продуманы с поразительной хитростью: самим подрядчикам было крайне выгодно строить корабли быстро и качественно, потому что государственная приёмка была беспощадна. Если корабль «завернут», то последствия будут крайне болезненными — и не только физически. Верфь могла полностью сменить руководство, и даже самых работников, лишив их куска хлеба и чести.

На самом деле, в Европе всё ещё считали, что России до сих пор не хватает корабельных дел мастеров, хорошего леса, других компетенций. И поэтому европейские инженеры и плотники рвались на работу в русские земли. Они ехали с огромным желанием и наивной верой, что заработают баснословные деньги, смогут достаточно скоро, может быть, лет через пять, вернуться к себе домой богатыми и соответственно уважаемыми людьми, не подозревая о всех суровых реалиях новой, стремительно строящейся империи.

На верфях же кипела работа, не прекращавшаяся ни на минуту. День и ночь, без устали, стучали молотки, заглушая прибоя. В воздухе висели крики корабельных мастеров, смешанные с забористой бранью, едким дымом вареных смазочных составов на основе смолы и раскаленным запахом железа. Казалось, сама земля стонала под этим нескончаемым натиском. Ночи на верфях были настолько светлы от бесчисленных костров и жаровен, что их пылающее освещение порой казалось ещё более ярким и пронзительным, чем скудный свет северного солнца. Тени плясали, выхватывая из темноты исполинские остовы строящихся кораблей, похожие на скелеты доисторических чудовищ, готовых восстать из небытия.

Конечно, разводить такие мощные костры в непосредственной близости от деревянных гигантов было смертельно опасно — одна искра могла обратить месяцы труда в огненный ад. Потому была принята строжайшая «Резолюция безопасного труда», свод правил, написанных кровью прежних ошибок. Любое, малейшее отступление от предписанного каралось немедленно и беспощадно. Штрафы были драконовскими, а для особо злостных нарушителей — показательное наказание, чтобы ни у кого не возникло даже мысли пренебречь безопасностью. Каждый взмах топора, каждый удар молота был под присмотром.

И вот сейчас, флагман всего российского флота, величественный «Наследник престола Пётр Алексеевич», словно живой хищник, неумолимо приближался прямо к середине кильватерного строя. Он врезался в него, рассекая волны с уверенностью, которая приводила в полное замешательство ошарашенных английских офицеров. Их лица, до этого надменные и самоуверенные, исказились недоумением при виде такого непонятного и дерзкого маневра. В голове Корнелиуса Крюйса вихрем проносились мысли, сплетаясь в сложный узор из стратегических расчетов, давних воспоминаний и предвкушения боя.

У Крюйса, адмирала-теоретика и практика, был целый штат штабистов-аналитиков, собранных из опытнейших людей. Во главе этого уникального отдела бывший командующий, граф Федор Матвеевич Апраксин, ныне находившийся на пенсии, но, к счастью, ещё живой и проницательный. Немало трудов стоило Крюйсу убедить старого графа не прозябать бесцельно в своём поместье, предаваясь меланхолии и ностальгии, выпивая срываться на прислуге, вымещая на них злобу за «недооцененность». Сейчас он возглавил аналитический отдел флота. Он рисовал картины будущего величия, играл на чувстве долга и славы.

И удивительно, как старик Апраксин, с его, казалось бы, угасающей энергией, ухватился за эту идею! Пребывание в бездеятельности около полугода, когда вокруг творились такие грандиозные события, сильно тяготило его, словно ржавчина разъедала некогда острый ум. Ноги уже начинали отказывать, а дух угасал. И вот, едва получив назначение, а главное — услышав похвалу от самого государя за то, что «старик не отказался от дела», Апраксин словно помолодел! Ноги стали крепче не по дням, а по часам, и он стал носить уже кажущееся не таким старым тело с прежней офицерской выправкой, порой до глубокой ночи просиживая над картами и донесениями.

Аналитики, возглавляемые вновь обретшим силы Апраксиным, выдали отчёт, что нынешний русский флот, хоть и молод, по многим параметрам превосходит английский. Он, конечно, был ещё несколько хуже голландского, но это если брать не только по боевым тактикам, а учитывать ещё и мировую репутацию, устоявшуюся славу, готовность к самопожертвованию, а также общее количество вымпелов.

У голландцев кораблей было больше, чем у англичан, хотя многие из их судов постоянно курсировали по мировому океану, охраняя разбросанные колонии. Тем не менее, можно было в Амстердаме в один момент заметить более двух сотен различного рода кораблей — и это были бы не столько военные, но и военно-торговые. До сих пор казалось, что голландская колониальная экспансия нерушима и является самой великой в мире, хотя все отмечали, что англичане стремятся потеснить голландцев, и делали это пока что вполне успешно, методично отгрызая кусочки их влияния.

Над палубой раздался резкий, сухой окрик, прорезавший шум ветра и скрип снастей:

— Могу работать! — прокричал командир штуцерников, шестеро из которых засели в одном из двух специально оборудованных гнёздах, ранее предназначавшихся для дозорных.

Чуть пониже самого верхнего находилось и другое, такое же зловещее для врага, хотя англичане так и не поняли, зачем… Оба гнезда были значительно шире обычных, дополнительно укреплены толстыми досками и металлическими полосами, словно крошечные крепости, парящие в воздухе. Между ними была перекинута надёжная лестница, чтобы, в случае прицельного огня неприятеля по одному из гнёзд, стрелки могли быстро переместиться на другое.

Внутри каждого, в тесноте и напряжении, находились по три стрелка. И это были непростые бойцы, а настоящие виртуозы. Не моряки, и даже не морская пехота, которая хотя бы периодически выходила на учения вместе с кораблём, чтобы привыкнуть к морским реалиям.

Этих отобрали специально, с экспериментального полигона под Петербургом, где они демонстрировали исключительную меткость и развитые навыки стрельбы из винтовок с оптическими прицелами — невиданная диковинка для морских сражений. Морская болезнь порой поражала некоторых из них, выбивая из колеи, но их уникальные, почти мистические способности к точной стрельбе перевешивали все недостатки. Они были живыми, дышащими инструментами смерти, готовыми в любой момент нанести удар с хирургической точностью.

— Разрешаю выбирать цели самостоятельно, бить по офицерам, — тихо, почти шепотом скомандовал командующий, и его голландский акцент был едва слышен за шумом ветра.

Но приказ тут же был подхвачен громкими, зычными голосами. Переведенный на русский язык, он волной прокатился по палубе, достигнув стрелков. В ответ на это, из вороньих гнёзд раздался сухой щелчок затворов и легкий скрип приклада, приложенного к плечу. Стрелки, словно не замечая качки, приступили к работе, их взгляды уже были прикованы к английским судам.

Английские корабли, не сбавляя хода, приближались. Ветер был скорее на их стороне, надувая паруса и придавая им ускорение. Расстояние между флотами стремительно сокращалось, и теперь составляло около шестисот шагов. Армейские стрелки, для которых мили были чужды, отсчитывали дистанцию привычными шагами, точно зная пределы своего оружия.

— Бах! Бах! Бах! — прозвучали первые, сухие выстрелы, открывшие это противостояние.

Корнелиус Крюйс улыбнулся. В зрительную трубу он видел, что как минимум две пули нашли свои цели. Оба попадания пришлись в офицеров. Нет, скорее не в высокопоставленных командиров, а в незрелых мичманов, едва вышедших из мальчишеского возраста.

Мелькнула мысль, что ему жаль этих мальчишек. На русском флоте встретить откровенного подростка или даже мальчика одиннадцати-двенадцати лет было, в принципе, невозможно. Ну или это случалось настолько редко, что не являлось серьёзным явлением, достойным обсуждения.

А вот в английском флоте могли служить мальчишки от девяти лет. Причем это в большей степени касалось именно офицерского состава. Английские дворяне отправляли своих отпрысков на флот, образно говоря, почти тогда, когда те начинали ходить и говорить.

И удивительно, что английский флот от этого не терял силу, а только прибавлял её. Из этих откровенных мальчишек, если они всё же поборются со своей психикой, не сойдут с ума, не утонут, не получат серьёзную какую-либо травму, с которой невозможно будет нести службу, не будут забиты своими командирами… то скоро из них получались такие морские волки — опытные, грамотные, что когда они ещё и проходили теоретическое обучение в навигацких школах, то прекрасно понимали всё то, чему их учат, и схватывали знания на лету.

— Бабах! — первыми не выдержали артиллеристы флагмана английского флота, корабля «Виктория».

Один из офицеров, которых достали русские снайперы был как раз артиллерист, командующий носовой корабельной артиллерией Виктории.

Два их носовых орудия выстрелили в сторону русского флагмана Балтийского флота, который, чуть заходя вперёд, шёл в окружении, словно бы в пехотном каре других линейных русских кораблей.

Носовые пушки противника были небольшими, и одно ядро и вовсе не долетело, плюхнувшись в воду с безвредным всплеском. Другое ударило ниже ватерлинии русского флагмана, но пробить толстую деревянную обшивку, закаленную по особой русской технологии, ему не удалось. Слышался лишь глухой удар и треск древесины, которая, однако, выдержала.

На русском флагмане также были носовые орудия, и их было целых четыре. Точнее сказать, две корабельных пушки типа «Единорог К1» и две уменьшенных коронады, типа «Дробовик 2М». Для того чтобы это всё поместилось в носовой части, необходимо было сделать небольшую, но грамотно спроектированную надстройку и удобную конструкцию.

Здесь, по рельсам, отъезжали «Единороги», предоставляя возможность и себе сделать перезарядку, и не мешать, не толпиться тем, кто заряжает «Дробовик 2М». Такая конструкция, столь гениально простая и эффективная, была придумана самим Михаилом Васильевичем Ломоносовым, чья пытливая мысль не ограничивалась лишь наукой. Пока можно сказать, что он и вовсе гениальный инженер, ученик Нартова, а не ученый. Но близится время, когда Ломоносов продолжит обучение фундаментальной науке.

Уже по второму выстрелу делали меткие стрелки, выглядывая только лишь им известные, отчётливо видимые в оптические приборы цели. Поручик морской пехоты, которому было поручено командовать носовой артиллерией вместе со стрелками, которые тоже здесь рядом располагались и уже тоже могли бы открывать огонь, поглядывал на приближающегося противника. Он не спешил, дожидаясь идеального момента.

— Капитан, — спокойно, рассудительно, словно бы ничего не происходило и вокруг не гремели пушки, обратился командующий к капитану флагмана. — Моя слава в том, что мы уже делаем, и то, что сделали, готовясь к этому сражению. Я не буду забирать больше ваш хлеб. Сожрите англичан, вас этому учили! Вы мне лично сдавали экзамен.

Капитан первого ранга, чьё имя пока оставалось в тени генерала-адмирала, просиял от радости. Это была не просто улыбка, а целый фейерверк эмоций, вспыхнувших в его обычно сдержанных глазах. Была у него всё-таки некоторая червоточинка в душе, постоянное, зудящее чувство дискомфорта, когда он наблюдал за тем, как всем — абсолютно всем, даже его собственным кораблём, флагманом «Пётр Алексеевич» — командует Корнелиус Иванович Крюйс.

И ничего с этим поделать он не мог, хотя по строгому флотскому регламенту кораблём командует исключительно капитан. Но как можно было возражать тому человеку, которого ты с юности считаешь живой легендой, одним из столпов нового русского флота? Пусть его и сильно гложет, что эта самая Легенда не увидит, насколько он профессионален, ведь присутствие Крюйса не даёт возможности реализоваться в полной мере, проявить свои навыки и таланты. Это было как служить под началом Бога морей, но быть вынужденным оставаться в его тени, не имея шанса доказать свою собственную ценность.

И вот теперь — этот жест. Команды капитана посыпались как из рога изобилия, освобождённые от невидимых пут сдержанности. Если Крюйс смог ещё выждать секунд пятнадцать-двадцать, прежде чем отдать приказ на удар носовой артиллерии по флагману английского флота, то Капитан, сгоравший от нетерпения и желания действовать, сделал бы это ещё минуту назад, а то и раньше. Каждый миг промедления казался ему упущенной возможностью, секундой, подаренной врагу.

Между прочим, генерал-адмирал прекрасно это понимал и видел, проницательным взглядом оценивая амбиции и профессионализм своих подчинённых. Он прекрасно осознавал внутреннюю борьбу капитана, его жажду проявить себя. Сказывался опыт прожитых лет и наблюдение за многими морскими офицерами, оценивая каждого из них, кто был в резерве на должности капитанов кораблей.

Поэтому, отдавая бразды правления командованием подающему надежды капитану первого ранга, Крюйс делал это не только из тактических соображений, но и как мудрый наставник. Он знал: если этот человек справится со всеми поручениями, если генерал-адмиралу понравится то, как он поведёт бой, то уже завтра этот Капитан станет контр-адмиралом. Это был не просто приказ, это был вызов и обещание, шанс, которого он ждал всю свою флотскую жизнь.

— Бах! Бабах! — разорвав рёв ветра и плеск волн, ударили два «Единорога» — корабельных орудия первой конструкции.

И хотя по слухам, что ширились по флоту, скоро, зимой, ближе к весне, должны были начать устанавливать уже какую-то вторую конструкцию, более усовершенствованную, нынешние «Единороги» демонстрировали свою грозную мощь. Каждое орудие было произведением инженерного искусства, тяжёлое, но идеально сбалансированное, способное метать свои чугунные снаряды с удивительной точностью и дальностью. Их мощный рёв сотрясал палубу под ногами, а клубы едкого порохового дыма на мгновение окутали носовую часть, прежде чем были подхвачены ветром.

И эти, пусть и «старые», пушки били более точно, дальше, чем английские. Их смертоносный груз, разогнавшись по длинному стволу, устремился к цели, неся гибель.

Два ядра, выпущенные из носовых орудий «Петра Алексеевича», ударили по английскому кораблю «Виктория». Первое ядро, залетев по навесной траектории, ударилось о палубу, проламывая её с ужасающим треском.

Место удара превратилось в фонтан из щепок и обломков. Две толстые дубовые доски от этого удара резко поднялись вверх, словно гигантские, невидимые кулаки, подбрасывая и сильно ударяя сразу четверых английских бойцов, которые как раз изготовились для абордажного боя, держа в руках абордажные сабли и пистолеты.

Их радостные лица, ещё секунду назад полные предвкушения, исказились гримасами боли и удивления. Ещё трое англичан получили разной степени ранения от разлетающейся в разные стороны щепы, которая с силой врезалась в плоть, оставляя глубокие порезы и ссадины. Крик боли смешался с шорохом обломков, падавших на палубу.

Ещё одно ядро «Единорога» попало прямо в бабскую морду, искусную, но от того не менее уродливую фигуру, вырезанную из дерева, которая до этого грозно смотрела на русских моряков, предвещая им скорую погибель.

Она была олицетворением английской дерзости, вызовом, брошенным в лицо русскому флоту. Теперь же она, казалось, вопила в беззвучном ужасе, разлетаясь на куски. Деревянная голова раскололась с глухим стуком, обнажив гнилую древесину и рассыпавшись на десятки фрагментов, один из которых, кажется, даже угодил в офицера, стоявшего на юте, но тот был слишком далеко, чтобы получить серьёзные ранения.

И до конца так и не было понятно, какой же удар на самом деле является более значимым в начале этого сражения: тот, который ранил сразу семь английских солдат, готовящихся к абордажному бою, физически ослабив противника, или тот, кто искорёжил бабскую морду, на которую нет-нет, но и засматривались те матросы и даже офицеры, которые стояли в носовой части русского флагмана.

Суеверий в России ещё было слишком много, на флоте же их было как бы не вдвое больше. Каждый моряк, от юнги до старого боцмана, верил в приметы, в добрых и злых духов моря, в то, что деревянная фигура на носу корабля — это его душа и защитник.

Так что даже поручик морской пехоты, командующий носовой артиллерией, человек военный и прагматичный, и тот чуть было в голос не рассмеялся, увидев, насколько оказалось обезображенным лицо только что грозной женщины, вырезанной из дерева и разукрашенной в тёмные, зловещие цвета. Этот символический удар, несомненно, подкосил дух английских моряков сильнее, чем несколько раненых.

Морской бой — это не скоротечная стычка. Корабли долго приближаются друг к другу, маневрируют, обмениваются редкими, пристрелочными выстрелами. Порой от нетерпения некоторым так и хочется словно бы мысленно подтолкнуть свой корабль, чтобы тот как можно скорее уже приблизился к врагу и наконец решился исход… Это было время тягостного ожидания, когда каждый нерв натянут до предела, а секунды кажутся вечностью.

Но когда корабли всё же приближаются на дистанцию прямого выстрела, вот тогда время кажется, что стократно увеличивается в своей скорости. Каждый выстрел, каждый удар, каждый крик ощущался с невероятной остротой, растягиваясь в сознании, пока вокруг бушевал вихрь огня, дыма и смерти.

Именно в этот момент уже заработали русские штуцеры. Это были не просто стрелки, это были морские пехотинцы, обученные действовать в условиях морского боя, стрелять метко и быстро. Они слаженно отрабатывали пятёрками: три стрелка вели огонь, два других, находясь за их спинами, заряжали новые ружья, чтобы тут же передать их тем, кто отстрелялся.

Этот отлаженный механизм позволял поддерживать непрерывный, плотный огонь. Они отходили в сторону, предоставляя возможность выстрелить и своим товарищам, постоянно меняясь, создавая живую, смертоносную цепь.

Даже на таком большом корабле, как «Пётр Алексеевич», носовая часть не предполагала нахождение здесь большого количества людей, но благодаря дисциплине и тренировкам, ограниченное пространство использовалось с максимальной эффективностью. Каждая пятерка работала как единый организм, их ружья извергали смертоносный град пуль, нацеленных на офицеров и самых заметных бойцов противника.

Англичане тоже открыли стрельбу, отвечая на дерзкий русский вызов. Их мушкеты, хоть и менее точные, чем русские штуцеры, изрыгали снопы огня и дыма. Русские снайперы, укрывшиеся в вороньих гнёздах на мачтах, тут же перевели свой прицельный огонь на прислугу вражеских носовых орудий и на стрелков-англичан, пытаясь посеять панику и не дать им перезарядиться, а также на тех солдат с ружьями, что слишком смело показывались из-за бортов.

Расстояние такое, что и хороший мушкет не поможет, тут нужна особая пуля, что и точнее и дальше летит. У русских она была, у лаймов-англичан — нет.

Свист пуль стал ещё одним элементом этой адской симфонии, наполнившей воздух. Деревянные щепки летели от ударов пуль по мачтам и бортам «Петра Алексеевича», создавая иллюзию, что корабль сам медленно, но верно разрушается под градом огня.

Но русские были готовы. Опытные офицеры мгновенно давали команды на прикрытие, а штуцерники, уже набившие руку, не давали английским снайперам слишком долго наслаждаться своей позицией. Точные, быстрые выстрелы выбивали самых метких, заставляя остальных прятаться или рисковать головой.

Тем временем, два русских линейных корабля, идущих следом за флагманом — крепкий «Гангут» и более маневренный «Гельсингфорс», один из которых был полностью укомплектован шведами, нанятыми на русскую службу, — также начали методично обстреливать носовыми орудиями своих противников.

Их ядра, поднятые на палубу ещё до начала боя, теперь с грохотом вылетали из стволов, устремляясь к английским судам. Шведы, известные своей дисциплинированностью и боевым опытом, действовали с хладнокровием, достойным похвалы, их ядра летели с той же смертоносной точностью, что и у русских. Из таких же новейших орудий.

Нет, англичане не перестраивались. Они всё еще шли в кильватерной колонне, практически ровной линией, не нарушая устоявшегося порядка. Четко, как на параде.

Эта старая, проверенная тактика, идеально подходящая для обмена бортовыми залпами, оказалась фатальной в условиях, когда русский флот играл по собственным правилам.

Из-за такой формации получалось, что в этом бою могли участвовать только два головных английских корабля — флагман «Виктория» и следующий за ним — против трёх русских, активно использующих свою носовую артиллерию. А учитывая явное преимущество русского флагмана в огневой мощи носовых орудий, а также наличие усовершенствованных «единорогов» и «коронад», ещё до того момента истины, когда корабли окажутся бортами друг к другу для решающего обмена залпами, англичане уже получали немалый, а главное — невосполнимый урон.

Русский генерал-адмирал, сосредоточенный на управлении боем, не мог видеть, как налились кровью глаза английского адмирала сэра Чарльза Уэйджера, его противника. Он не мог слышать, как скрипят плотно сжатые его зубы, выражая отчаяние и ярость.

Грозный русский флотоводец тем более не мог читать мысли своего противника, который в этот самый момент терзался мыслью, что ещё недавно у него были дипломатические ходы, возможности сохранить своё лицо и заставить русских пойти хоть на какие-то уступки. Теперь же все эти возможности растворились в пороховом дыму, и оставался только один путь — битва, исход которой уже казался предопределённым. Английский адмирал чувствовал, как земля уходит у него из-под ног, как тают его шансы на победу. Его лицо, обычно невозмутимое, теперь было искажено внутренней агонией.

Он был опытным, видел многое, что для других скрытно. Гордость английского флота, его канониры, не имеют ошеломляющего преимущества. Русские научились в условиях качки стрелять. Их пушки… они дальнобойные, точные, их больше заявленных. Есть фальконеты, что стреляют картечью. В ближнем бою, как бы это не сыграло важнейшую роль.

А сейчас на это сражение смотрели многие. Далеко на горизонте, но достаточно близко, чтобы быть частью этого исторического момента, показался голландский офицер на своём флагмане, в сопровождении двух фрегатов. Он специально подошёл поближе, чтобы иметь возможность в зрительную трубу наблюдать за всем происходящим и тщательно анализировать тактику и ход боя.

Для голландцев, ведущих свою морскую политику, это была бесценная возможность изучить новые методы ведения войны. И то, как можно бить англичан. Вот-вот снова начнется англо-голландская война, ибо слишком много нерешенных вопросов между двумя морскими империями.

Датский адмирал Хольберг также вывел три корабля, на одном из которых он находился, и наблюдал за происходящим, словно бы это было не кровавое побоище, а какое-то состязание или грандиозное театральное представление, искренне болея при этом за русских, отмечая каждый их удачный ход, каждый меткий выстрел. Он видел зарождение новой морской силы и понимал, что скоро мир морей изменится навсегда.

— Бах! Бабах! — вновь ударили сразу две коронады, установленные на «Петре Алексеевиче».

Эти небольшие, но смертоносные, пузатые пушки, расположенные на носу, были специально созданы для ближнего боя. С этого расстояния, когда корабли уже были в нескольких десятках метров друг от друга и продолжали неумолимо сближаться бортами, русская картечь, выпущенная этими носовыми орудиями, устроила настоящий кровавый ужас на флагманском английском корабле.

Десятки мелких стальных шариков, словно град из ада, летели на уровне груди и головы уже изготовившихся к абордажу английских солдат. Они, ещё секунду назад полные решимости, теперь превратились в беззащитные мишени.

Каждый шарик картечи создавал прорубал себе просеку, и от него было практически невозможно укрыться. Кровь разбрызгалась по палубе, словно зловещая краска, летела в лица рядом стоящих, которым пока повезло не быть убитыми, измазывая лица англичан и попадая в глаза. От этого им приходилось в панике задумываться, как протереть свои органы зрения, ослеплённые кровью и болью, а не как воевать, держа строй и готовиться к схватке. Десятки тел рухнули на палубу, создавая горы мёртвых и раненых, их крики утонули в грохоте орудий.

И всё же два флагмана, «Пётр Алексеевич» и «Виктория», продолжали сближаться, казалось, уже намного быстрее. Неумолимо, шаг за шагом, они преодолевали последние метры, притягиваясь друг к другу. Их носовые части оказались параллельны друг другу, а русские штуцерники, пока что потеряв только пятерых, но уже успев нанести противнику куда больший урон, в упор стали расстреливать своих растерявшихся врагов. Каждое их движение было отточено до автоматизма, каждая пуля находила свою цель.

Коронады помогли, облегчили задачу русским стрелкам, но и русские люди падали, сраженные ответным огнем.

Орудийные порты обоих кораблей уже были открыты, словно широко раскрытые пасти чудовищ, готовых поглотить друг друга. Канониры, стоящие у своих пушек, только лишь ждали команды, когда начать убийственный обмен залпами. Их лица были покрыты копотью и потом, глаза лихорадочно блестели в ожидании.

Русский флагман выигрывал и здесь. Против тридцати шести бортовых орудий англичан, русские выставляли сорок, но ведь ещё и коронады были! Эти небольшие, но эффективные пушки, расположенные на тех же конструкциях с отъездными рельсами, на палубе позволяли им откатиться чуть подальше после выстрела и не мешать корабельным канонирам заряжать обычные пушки.

Хотя те были не совсем обычными, а усовершенствованными, с конусными каморами, что увеличивало скорость и безопасность заряжания, а также повышало дальность и точность стрельбы. Каждая русская пушка была на вес золота, и каждая была совершеннее, чем у противника.

Неожиданно для англичан, в борт английского флагмана, находящегося сейчас на расстоянии всего сорока шагов, полетели бутылки с зажигательной смесью. Это была не просто греческая смесь, а специально разработанный состав, подобранный таким образом, чтобы он не столько давал жару и огонь, сколько клубился едким, густым дымом.

Разбиваясь о борт, бутылки тут же вспыхивали, и в воздухе мгновенно начал распространяться тяжёлый, удушливый чёрный дым. Он стал проникать в английские бойницы, где и без того было душно, жарко и не хватало свежего воздуха, создавая идеальные условия для хаоса. Задушливый смог ослеплял канониров, вызывал кашель и рвоту, превращая внутренности корабля в адский котёл.

Дым, едкий и густой, забивался в лёгкие, вызывая удушье и панику среди английских моряков. Видимость резко падала, и англичане, застигнутые врасплох, не могли понять, что происходит, их строй и дисциплина начали пошатываться.

И тут началось… Грохот, словно сам ад разверзся, сотряс воздух. Два флагманских корабля, «Пётр Алексеевич» и «Виктория», практически синхронно извергли свои заряды. Десятки ядер с визгом прорезали плотный воздух, неся смерть.

Но русские добавили к этому ужасу ещё одно измерение: картечь из коронад, словно шторм из тысяч стальных горошин, обрушилась на борт английского флагмана, превращая его в мясницкую лавку.

Страх был осязаем, он пропитал влажный морской воздух. Оба исполина, объятые пламенем и дымом, совершили залп, содрогнулись и глубоко накренились на противоположные стороны, казалось, вот-вот опрокинутся, поглощенные пучиной. Казалось, гравитация потеряла власть над ними.

Но скрип и стоны деревянных конструкций удержали их, и с медленным, мучительным усилием они вновь выровнялись, возвращаясь в шаткое, но устойчивое положение. Оценить происходящее в этот первозданный момент хаоса было решительно невозможно. Это был не бой, это было апокалиптическое столкновение стихий.

Дым от сожжённого пороха не просто затянул оба корабля, он стал непроницаемой, едкой пеленой, которая душила и ослепляла. Из этой ядовитой мглы, словно из враждебного тумана, продолжали лететь щепки — не просто деревянные обломки, а заточенные осколки, с удивительной лёгкостью разрезающие ткань и плоть, впивающиеся глубоко, оставляя после себя рваные раны.

Крики агонии, стоны раненых, сухой треск мушкетных выстрелов, заглушаемый громом пушек — всё это слилось в оглушительную, неразборчивую симфонию разрушения. Разобрать, кто кого и где, кто враг, а кто свой, было практически невозможно.

Практически… Но не для всех. Если бы не изнурительные, порой доводящие до изнеможения тренировки, которые, к удивлению многих матросов и офицеров, с пугающей точностью воспроизводили тот самый ад, что сейчас разворачивался вокруг. На учениях никто и представить не мог, что подобный ужас окажется реальным. Тогда в него не верилось, казалось преувеличением, но сейчас каждое движение, каждый инстинкт, отточенный до автоматизма, спасал жизни.

Командиры, несмотря на весь этот кошмар, не растерялись. Их голоса, сорванные от крика, резали воздух, пробиваясь сквозь грохот. Матросы и солдаты, лишенные зрения в дыму, ориентировались уже по интонации, по знакомым обертонам, а порой и по тем самым «красочным» выражениям, к которым они привыкли — и что бы тут могли поделать без исконно русского мата? — находили друг друга.

В этом кромешном дыму можно было не увидеть своего товарища, но при этом почувствовать твёрдое, надёжное плечо рядом. Вспоминались тренировки с завязанными глазами, где каждый учился чувствовать пространство, своих собратьев по оружию. Так что каждый солдат, каждый орудийный расчёт интуитивно знал своё место, свою «точку», и не покидал её, оставаясь со своим плутонгом, чтобы продолжать сражение, даже если мир вокруг рушился.

Может, именно поэтому русские выстрелы в сторону английского корабля звучали более слаженно, более ритмично, чем могли ожидать враги. Может, именно поэтому русские абордажные кошки первыми взметнулись в сторону английского флагмана с лязгом цепей и глухим стуком железа, начиная неотвратимо притягивать два изувеченных корабля друг к другу.

На английском же корабле, помимо всего прочего, стало невыносимо скользко. Палуба была залита кровью, перемешанной с осколками дерева и внутренностями, превращаясь в смертельную ловушку. Коронады, обрушившие такой мощный стальной огонь на головы англичан, сделали своё дело: даже бравые английские офицеры, повидавшие на своём счету не одно сражение, те, кто, казалось, с усмешкой смотрел смерти в глаза, начали откровенно теряться в обстановке, которую они даже в самых мрачных кошмарах не могли предвидеть. Их непоколебимая британская выдержка давала трещину.

Половина экипажа английского флагмана, включая усиленные абордажные роты, была выкошена этим сокрушительным залпом, предшествующими, работой снайперов в вороньих гнездах и солдат на палубе. Английские тела, изуродованные картечью, превратили палубу в живой ковёр из мяса и костей, преграждая путь и деморализуя оставшихся в живых.

Дым постепенно рассеивался, являя взору жуткую картину. Солдаты с упорством, достойным лучшего применения, тянули канаты, притягивая оба корабля друг к другу. Было уже видно, что и русский корабль имел зияющие дыры выше ватерлинии, а одна из его мачт была практически снесена, держась лишь на обрывках снастей, но английский флагман выглядел как настоящее решето, изрешечённое ядрами и картечью. Вот только потопить такой мощный корабль можно было лишь двумя способами: либо полностью лишить его сопротивляющегося экипажа, либо попасть в пороховую комнату, эту смертоносную камеру, полную взрывчатки.

— Бах! Бабах! — между тем, «Пётр Алексеевич» дал полный залп ещё и левым бортом, отправляя очередную порцию ядер и картечи в сторону другого противника.

Ближайший английский линейный корабль, кроме «Виктории», находился на таком расстоянии, с которого, по всем морским правилам, никто не стреляет — нужно было сблизиться. Вот только новые русские пушки били всё равно чуть дальше, чем у англичан, поэтому попадания были… На излёте, но когда трещит борт, когда из сорока ядер всё же шесть прилетают прямо на палубу, еще некоторые выше ватерлинии, сея смерть и разрушения, мало кто сможет сообразить, насколько серьезная эта угроза от русского корабля.

И вот на том линкоре, который был сестрой-близнецом английского флагмана, явно растерялись. Они готовились к тому, что следующий, чуть позади русского флагмана, другой русский линейный корабль ещё только огрызается носовыми орудиями, а тут оказывается, что уже прилетело и в борт от самого «Петра Алексеевича», который уже должен был быть занят схваткой с «Викторией». Эта внезапная атака с фланга полностью сломала их ожидания и боевой порядок.

Корнелиус Крюйс усмехнулся. Этот неожиданный залп «Петра Алексеевича» сильно помог другому русскому линейному кораблю, который теперь беспрепятственно заходил в стратегически важное положение между русским флагманом и английским линкором, готовясь к собственному, сокрушительному удару.

Между тем, англичане на «Виктории», те, кто остался на ногах, или пытался подняться, не собирались сдаваться. Несмотря на хаос, гордость и упрямство держали их на ногах.

Они, шатаясь, выстраивали живую линию из уцелевших матросов и солдат, стягиваясь перед своим командующим адмиралом Уэйджера, создавая последнее, отчаянное ограждение из плоти и крови.

Другие подразделения, несмотря на ранения и контузии, уже были готовы к кровопролитной схватке на палубе, где каждый квадратный фут был залит кровью и усыпан щепками. Английские офицеры, бледные, но с горящими глазами, отчаянно пытались сбить из оставшихся живых солдат подразделения по десять человек, чтобы иметь возможность осуществлять залповую мушкетную стрельбу — их последний, отчаянный тактический приём. На это, впрочем, они тратили драгоценные мгновения, которые русские штуцерники использовали с убийственной эффективностью.

Пули, выпущенные с холодным расчётом, прежде всего находили таких инициативных офицеров, оставляя английских солдат в недоумении, растерянности и ужасе: без команды, без ориентира они не знали, что же им делать, их боевой дух испарялся с каждым убитым командиром.

— Ба-ба-бах! Бах! — часть уцелевших пушек с русского корабля, отяжелевших от пороховой гари, с ревом выстрелила в упор по англичанам, которые также формировали новые артиллерийские команды и уже, надрываясь, начали заряжать свои пушки.

Ядра, выпущенные почти в упор, разносили на куски их расчёты, превращая людей в кровавое месиво, не оставляя им ни единого шанса.

Выучка… Беспощадная, отточенная до совершенства. Англичане не смогли продемонстрировать такой класс, после того, как лишились многих, как в порты проникал удушливый газ… Такую дисциплину и хладнокровие, чтобы опередить русских хотя бы на голову, не говоря уже о целом корпусе, можно было бы добиться, если не хитрости.

Паника англичан, их разобщенность в бою, их растерянность перед лицом такого организованного хаоса были фатальны. А учитывая техническое превосходство русских пушек, их дальнобойность и скорость перезарядки, уже не оставалось сомнений, чей флагман выйдет победителем из этого адского пекла. Битва превращалась в бойню.

А тут ещё и с правого борта, словно предвестник неминуемой гибели, русский линейный корабль «Гельсингфорс», полностью укомплектованный шведами под русским флагом, стал медленно, но уверенно подходить к английскому флагману. Его силуэт, вырисовывающийся из дыма, был недвусмысленным предзнаменованием. Он шёл наперерез, чтобы окончательно запереть «Викторию» и не дать ей возможности маневрировать. Хотя как маневрировать, если команды почти не осталось, хоть и мачты почти целы и вода не затекает в трюмы.

Генерал-адмирал Крюйс, с измазанным копотью лицом и потускневшим взглядом, в это время вылез из своего убежища на полуразрушенном мостике, его мундир был порван, а парик сбит набок.

— Капитан, живой? — спросил он первым делом.

— Я здесь, ваше высокопревосходительство, живой, — тут же сбоку ответили генерал-адмиралу.

Корнелиус только кивнул и стал наблюдать за тем, как ведут себя остальные английские корабли. Честная дуэль, похоже будет не такой и честной. Англичане рискуют, что их обвинят в бесчестии. А это очень сильно…

Его сердце сжалось от боли и ярости — английские корабли, что стояли только что вдали, явно не поломали строй, их манёвры были хаотичны, и теперь они готовы были свалиться в бессмысленную свалку, в отчаянных, но плохо скоординированных попытках выручить свой флагман. Каждый их промах лишь приближал их к поражению.

Но проблема англичан заключалась в том, что теперь они могли заходить только чуть сбоку и с тыла, попадая под огонь других русских кораблей. И даже для этого нужно было менять конфигурацию парусов, да ещё и ветер, словно издеваясь, постоянно менялся, заставляя их совершать резкие развороты, что не всегда лучшим образом сказывалось и на команде, и на целостности корабля, ослабленного предыдущими стычками. Скрипели мачты, рвались снасти, слышались крики испуганных матросов, падающих с реев.

С другой же стороны, не дремали другие русские линейные корабли и фрегаты, которые шли на перерез, прикрывая ударную группу — этот стальной морской кулак, который уже прямо сейчас входил в историю и будет обсуждаться представителями всех флотов морских держав как образец тактического превосходства и беспощадной силы. Они образовали неприступную стену, не давая английскому флоту даже приблизиться к агонизирующей «Виктории».

— Предложите сдаться! — прокричал капитан первого ранга, его голос, несмотря на усталость, звучал резко и отчётливо. Его взгляд был прикован к кучке английских офицеров, которые всё ещё отчаянно пытались прикрыть своего адмирала.

Некоторые из коронад, временно замолчавшие, но всё ещё заряженные, были нацелены именно на ту группу офицеров и матросов, которые своими телами, своей живой стеной прикрывали гордо стоящего за их спинами английского адмирала. Стволы их мрачно смотрели на обречённых.

И только такое предложение поступило… На русском флагмане скрупулёзно изучали системы оповещения, свойственные английскому флоту, их флажные сигналы. Поэтому очень быстро были развёрнуты флажки таким образом, чтобы прозвучала совершенно недвусмысленная команда для англичан: «Приказываю остановиться».

Одновременно с этим к одной из шлюпок на борту русского флагмана, которая чудом уцелела, подошли матросы с большим белым флагом. Они уже всем своим видом, каждым движением показывали, что готовы спустить лодку для предложения о сдаче. Это был последний, милосердный жест перед окончательной расправой.

Но ответом на это предложение стал беспорядочный, яростный залп именно по этой лодке. Разнесённые в щепки доски, крики, разлетающиеся осколки и кровь. Четыре русских матроса, несших белый флаг мира, погибли мгновенно, превратившись в окровавленные куски мяса. Это был яркий, жестокий и окончательный ответ англичан. Они предпочли смерть сдаче.

— Сметите этот мусор с палубы нашего корабля, — с ледяной яростью произнес генерал-адмирал, его голос звучал низко и зловеще, не повышаясь, но от него по спине пробегал холодок.

Он хотел было уточнить, какой именно «наш корабль» он имел в виду, но к его удивлению капитан первого ранга понял без слов. Речь уже шла о русском призе — бывшем флагмане синего английского флота, линейном корабле «Виктория». Его судьба была решена.

Загремели коронады, сбрасывая с себя остатки дыма и вновь извергая огонь. Их ядра и картечь обрушились на то последнее ограждение из живых, но быстро становившихся мертвыми людей. Это был не бой, а хладнокровное уничтожение. В какой-то момент, когда дым вновь немного рассеялся, пошатнувшись, но устояв на ногах на залитой кровью и обломками палубе бывшего флагмана английского флота, остался стоять только адмирал Чарльз Уэйджер. Он был один среди мёртвых и умирающих. Стоял на ногах.

Через пронзительную боль, терзавшую его правую руку, английский лорд извлёк свою шпагу, переложив её в левую. Всем своим видом, каждым напряжённым мускулом, показывая, что он готов сопротивляться до последнего вздоха, даже если это будет бессмысленно. Его взгляд был твёрд, его воля не сломлена.

Но на борту уже были русские морские пехотинцы. Они, словно призраки смерти, добивали всех англичан, кто был ранен, контужен, но ещё мог прийти в себя и оказать хоть какое-то сопротивление. Их штыки и укороченные сабли безжалостно завершали начатое. Бойня закончилась, начался захват и умерщвления.

На палубе «Виктории» развернулись все же локальные схватки. Англичане, даже раненые, даже обреченные, отчаянно сражались, умирая за свой флагман, за честь короны. Они являли собой тот образец мужества, который должен быть на любых кораблях любых держав, претендующих хоть на какой-то пирог Мирового океана. Их последние мгновения были полны отчаянной, обреченной храбрости, достойной восхищения.

Морской пехотинец лейтенант Батюшкин, чья молодая, но уже закаленная в боях душа горела желанием отличиться, первым подошел к английскому адмиралу. Уэйджер, стиснув зубы, с искаженным от боли лицом, приготовился умереть с клинком в руках.

Но Батюшкин, который с фанатизмом относился к фехтованию и мечтал стать лучшим мастером клинка по всей России, выиграть объявленный турнир императора, даже обрадовался. Ему выпал редчайший шанс схлестнуться не с рядовым офицером, а с самим английским адмиралом, чье имя наверняка было на слуху. Это был не просто бой — это была дуэль, которая войдет в его личную историю.

Вот только первый же выпад англичанина, несмотря на его ранение и возраст, оказался неожиданно резким и точным, заставив молодого лейтенанта при уходе с вектора атаки англичанина, пошатнуться и упасть на одно колено. И был бы адмирал здоров… Но это единственное, на что был способен в этом состоянии сэр Уэйджер. Ранение дало о себе знать и он завалился на бок.

Русский офицер, быстро поднявшись, злясь на себя, не дав адмиралу шанса, резко выбил ногой шпагу из левой руки Уэйджера. Блеснувший клинок с лязгом отлетел по скользкой палубе. Батюшкин не помог англичанину встать; он, горя глазами, прежде всего направился за своим трофеем — той самой шпагой, которую всем сердцем желал оставить себе, как доказательство этой неожиданной и столь желанной победы.

Генерал-адмирал Российской империи, Корнелиус Крюйс, наблюдавший за всеми этими действиями с борта «Петра Алексеевича», в первые мгновения был полностью поглощен завершением захвата английского флагмана.

Он не сразу заметил, что корабли английского флота, которые по договоренности не должны были участвовать в этом сражении и оставались на достаточно большом расстоянии — таком, что даже с попутным ветром добраться до схватки потребовалось бы минут сорок — что все они стали приходить в движение. Их паруса начали наливаться ветром, а корабли медленно, но неуклонно разворачивались.

Тратились драгоценные минуты на то, чтобы взять нужный курс, согласовать действия с другими английскими кораблями в условиях нарастающего беспорядка. Но впереди, по всему было видно, возможно будет жесточайшая бойня.

— Доложить о готовности корабля и дальше действовать, — приказал генерал-адмирал, когда пересел к биноклю, своим все ещё зорким взглядом оценивая обстановку у соседей. Он видел хаос.

Может быть, захват флагманского корабля, или удар русских корабельных коронад, нанесённый ещё до того момента, как англичане были готовы отвечать, — но на соседнем английском линкоре, близнецом того, что уже стал призом русского флота, началась настоящая неразбериха.

Словно бы стальной английский дух, не такой уж и стальной оказался и взятие русскими флагмана добавил трещин в моральное состояние англичан.

Словно бы они были ошеломлены, маневры хаотичны, выстрелы нередко в облака и не залпами…

А другой русский линейный корабль, «Гельсингфорс», уже громил своего противника, не хуже, а может быть, даже ещё более удачливо, чем только что был разгромлен линейный корабль «Виктория». От английских двух линкоров уже отлетали щепки, как от сухого дерева, паруса были изрешечены, а борта опасно накренились.

Другие английские вымпелы только разворачивались, их манёвры были неуверенны, как будто они сами не до конца верили в успех. У двух английских кораблей была возможность раньше других прийти на выручку своим двум линейным кораблям, которые уже фактически проиграли бой.

Но те линейный корабль и фрегат не решались. Оказывалось очевидным, что выстоять против трёх русских линейных кораблей, которые составляли морской стальной ударный кулак, по одиночке этим кораблям просто не суждено, даже если сама богиня Фортуна будет находиться на капитанском мостике одного из английских кораблей. Их капитаны, похоже, это понимали.

Так что расстояние в более чем пятнадцать морских миль вокруг оказывалось свободным. И уже началась работа по распределению сил, по перегруппировке русских кораблей для отражения нового натиска или для развития успеха.

— Приказывайте остальным нашим кораблям резервной флотилии выдвигаться в срочном порядке к нам! — приказал Корнелиус, его голос был напряжён, но полон решимости.

Но на самом деле он очень хотел, чтобы на этом бой и закончился. Чтобы не пришлось вводить в бой другие корабли. Те, что участвовали в дуэли — они лучшие из лучших. Другие тоже неплохи и тренировки проходили с личным составом всех экипажей. Но ведь далеко не везде корабли модернизированы, нет новых пушек.

А еще… этого боя достаточно. Было что анализировать, над чем работать; теперь полностью понятна тактика англичан и то, как ей противодействовать и навязывать свои сценарии сражений. А ещё в дипломатическом отношении такая сокрушительная пощёчина английскому королю и Royal Navy не могла не сказаться на изменении международной конфигурации сил. Теперь можно было ставить даже ультиматум Дании, которая затаила злобу и могла бы перекрыть проливы.

Но была и другая причина, по которой не из-за страха, а из-за практичности русский генерал-адмирал не хотел ввязываться в масштабнейшее и бескомпромиссное сражение со всем английским флотом. Оставалось не так много времени — его уже считали, что почти не было, может быть, недели две-три — чтобы иметь возможность добраться до Петербурга, до Ревеля и до Риги кораблям, повреждённым в этой битве. Да и не только поврежденным, но и всему флоту.

А дальше всё… Дальше Финский залив замёрзнет, как и большая часть Балтики, и может оказаться, что русскому флоту просто негде зимовать. Это было стратегически опасное положение, которое он не мог игнорировать.

Через пятнадцать минут, когда первые залпы новой, расширяющейся схватки уже гремели на горизонте, генерал-адмирал Корнелиус пригласил отпить вместе с ним кофе английского адмирала Крюса. Неподалёку, в двадцати-тридцати милях, русские корабли, участвующие в этом стремительно разгорающемся сражении, уже обменивались ударами с носовых артиллерийских орудий с английскими.

К бою подключились и фрегаты. Эти лёгкие, но быстрые суда успешно маневрировали, перерезая пути и возможности английским кораблям выстроиться в боевую формацию и обрушиться единым кулаком на русский флагман. Они действовали как ловкие пастухи, разбивающие стадо.

А линейный корабль 1-го ранга «Наследник престола Пётр Алексеевич» стоял уже в гордом, хотя и опасном одиночестве. Два других линейных корабля, которые его сопровождали, тоже пошли на сближение с английскими кораблями — для того, чтобы увеличить количество призов. А может быть, и самим погибнуть в этой горячке боя. Корнелиус, однако, был уверен в их силе.

Еще он был рад. Сработал план сражения. Быстрый, дерзкий, неожиданный для противника, прорыв и захват английского флагмана состоялся. И теперь вся остальная тактика лучшей части русского Балтийского флота выстраивалась на том, что бы подлавливать английские корабли на неудобных, но вынужденных для них маневров разворота.

И фрегаты и линейные корабли, даже и другие вспомогательные вымпелы под Андреевским флагом знали, как работать. Подобную тактику отрабатывали на учениях. Сейчас в связках линкор-фрегат русские двойки ловят оставшиеся английские линейные корабли, выбивая прежде всего их. А вспомогательные шлюпы, порой даже и жертвуя собой, но не пускают к обреченным английским кораблям подкрепления.

Но что будет, когда остальной английский флот подойдет? Да, к этому времени англичане уже лишатся лучших своих кораблей. Но к полной свалке русские корабли готовы не были. Это единственный флот России, а у Англии есть еще.

— Сэр, мы же заключили с вами джентльменское соглашение, по которому остальные корабли не должны были участвовать, и вы знаете, почему это должно было произойти. Почему же сейчас весь ваш флот пришёл в движение? Неужели те офицеры, которых вы оставили командовать остальными вашими вымпелами, не имеют чести, не держат слово, а также не в ладах со своей головой и не понимают, чем может обернуться, когда два наших флота сойдутся в непримиримой схватке всеми своими кораблями? — жёстко отчитывал униженного и, казалось, сломленного английского адмирала русский генерал-адмирал. Корнелиус не давал ему времени на ответ, продолжая атаку словами.

Как же упивался этой властью Корнелиус Крюйс, как словно бы и не был седовласым стариком, а в нем проснулся дух молодого горделивого человека, пирата, начинающего свою карьеру морского волка. Может правду говорят, что чем глубже старость, тем более глуповатые, свойственные детям и подросткам, случаются поступки стариков?

В его голове со стремительной скоростью проносились мысли, суть каждой из них заключалась в том, что ему стоило бы жить лишь только для того, чтобы ощутить именно этот момент, именно сейчас. Это был пик его славы.

Захватить вражеского адмирала, получить уже два приза в виде мощнейших английских линейных кораблей, которые можно было бы починить и поставить на службу уже русскому императору. А ведь ни одного пока русского корабля не было потеряно, и даже на флагмане потери личного состава, как ему только что доложили, были небольшими — тридцать два человека ранеными или убитыми. Это была почти бескровная победа для такого масштаба.

— Я такого приказа не отдавал, — отрешённо, будто бы находясь в каком-то своём мирке, беззаботном и славном, а не в этой ужасающей реальности, отвечал англичанин.

Его взгляд был пуст, но лицо сохраняло гордость. Как словно бы маска была одета на адмирала Синего флота, сэра Чарльза Уэйджера. А под ней грустный человек, плачуший над своей судьбой.

— А я вот вам скажу, что произошло… — Корнелиус резко подался вперёд, его глаза горели, и без маски, по-настоящему. — Не нужно нас, русских, держать за дураков…

— Русских? Да какой же вы русский, Корнелиус? — Уэйджер, несмотря на положение, не смог сдержать пренебрежительной усмешки.

А еще он не очень хорошо знал Россию. Да ее мало кто вовсе знал пока. Но мнение было такое: что не может европеец, просвещенный, талантливый, искренне, как он, сыр Уэйджер, служить монарху. За деньги? Тогда можно же перекупить. Ну или договориться, как представители цивилизации.

— Я русский! И не смейте в этом сомневаться! И не думайте, что очевидные хитрые ходы не считываются нами. Мы не глупцы! — голос Корнелиуса стал угрожающим, он верил в то, о чем говорил. — Так вот, у вас была наверняка договорённость, и какой-то из офицеров решил пожертвовать своей честью и достоинством, отдав приказ на выдвижение всему остальному флоту на выручку этой его части, которую добивают уже мои корабли.

Крюйс прильнул к биноклю, убедился, что прав. Бои, ожесточенные, но явно с преимуществом русского флота, кипели. Ставка на носовые орудия, на создание преимущества на одном участке площади сражения… Да все ставки сыграли. И не были бы англичане стойкими и умелыми, так и потерь в русской эскадре не случилось бы. Но лаймы, эти любители лимонов, сопротивлялись, даже когда было очевидным поражение.

— Ваши корабли достойно умирают, — сказал Крюйс, вновь возвращаясь к разговору с английским адмиралом.

После немного насладился скрипом от бессилья зубов своего визави и продолжил по сути разговора:

— Так вот… этот офицер пожертвует честью и приведет остальной флот. Потом вы его пожурите, скажете, что это была лишь инициатива одного отдельно взятого офицера, который не имел возможности с вами связаться и поэтому принимал такое решение. Но подобные игры с честью — это не суть сама честная борьба. И поверьте, об этом узнает весь мир, о вашем бесчестии. Ваши временные союзники, а на самом деле злейшие враги голландцы, прямо сейчас смотрят на всё происходящее и точно не будут вступать в это сражение. А без них вы не имеете численного преимущества над нами. Особенно сейчас, когда вы уже потеряли два линейных корабля и… — Корнелиус сделал паузу, его взгляд сверкнул. — И скоро потеряете ещё, если не остановитесь.

Русский генерал-адмирал Корнелиус вновь прильнул к биноклю, мощные линзы которого фокусировали далёкую, но отчётливую картину ожесточённого морского сражения. Вдали, сквозь клубы порохового дыма, сквозь вспышки выстрелов, продолжалась непримиримая борьба между русскими кораблями и их английскими противниками. Взор Корнелиуса был прикован к одному конкретному участку, где исход схватки решался уже не грохотом пушек, а лязгом стали и криками на палубах.

Здесь кипела настоящая мясорубка: абордажная схватка, где на палубе английского линкора рубились люди. Бескомпромиссная. Но русские учились воевать в таких условиях, изучали приемы и контрдействия.

Они разбивались на мелкие группы, в которых у каждого была своя роль. И вот эти тройки или пятерки и продавливали оборону англичан. Ожесточенную оборону, но явно хаотичную уже потому, что картечь выкосила многих.

И хотя корабли были русские, команда, уже почти захватившая один из вражеских вымпелов, была, по большей части, набрана из шведов — отчаянных, привыкших к жестокости, но порой, как казалось, слишком беспорядочных в своих действиях. Однако в этот момент их необузданная ярость давала им преимущество.

Мечи свистели, пистолеты извергали пламя, а топоры глухо вгрызались в дерево и плоть. Корнелиус видел, как люди падали, как волны крови заливали доски палубы. Было ощущение, что эти бойцы, словно обезумевшие гладиаторы, готовы взаимоуничтожить друг друга, лишь бы не отступить. Каждая секунда казалась решающей, баланс сил висел на волоске.

Впрочем, нет… Глаз адмирала, привыкший к мгновенной оценке ситуации, уловил едва заметное движение. Один русский фрегат, словно хищник, внезапно ускорился. Поймав попутный, благоприятный ветер, он мчался, разрезая волны, прямо к месту этой кровавой бойни.

Корнелиус знал: он должен был успеть. И тогда, пускай и огромными жертвами, пускай ценой большой крови шведских офицеров и матросов, которые официально состояли на русской службе, но были преданы ему и России, будет взят ещё один приз. Его сердце наполнилось смесью гордости и жёсткой решимости. Жизни, потерянные в такой битве, не были напрасными.

— Вы можете наблюдать! — не отрываясь от оптического прибора, резким, почти торжествующим голосом произнес русский Генерал-адмирал, обращаясь к своему пленённому визави. Его голос звучал как приговор, не оставляя сомнений в своём превосходстве. — Можете использовать свою зрительную трубу и наблюдать за тем, что происходит. Уверен, вам это будет крайне… поучительно.

В ответ Корнелиус вновь явственно услышал, как скрипят зубы английского адмирала, звук которого, казалось, нёс в себе ярость и бессилие. Русский генерал-адмирал даже на мгновение посочувствовал англичанину. Стереть в таких трениях зубы может быть очень болезненно. Но быстро усмехнулся и пожелал своему визави скорой еще и зубной боли.

Может быть, Крюйс даже и не видел, но чувствовал разряд молний, которые рвались из глаз англичанина, пытаясь испепелить его. Но Корнелиусу Крюйсу было на это сугубо наплевать. Ярость поверженного врага лишь усиливала его собственное наслаждение моментом. Он был победителем, и эта истина была неоспорима.

Он ещё раз немного довернул оптику, настраивая её резкость, и заметив… картину, от которой в его сердце на мгновение кольнуло тревожное предчувствие.

Ещё один английский линкор, словно вышедший из ниоткуда, в сцепке с английским же фрегатом, смогли подловить русский фрегат, отбившийся от основной группы. Мгновенно они обрушили на него шквал огня. Корнелиус наблюдал, как ядра разрывают паруса и обшивки, как щепки и обломки летят в воздух, как мачта русского судна угрожающе кренится. Они буквально изрешетили его, нанеся критические повреждения, и, возможно, сейчас потопят один русский корабль. Это был не удар, это было хладнокровное, беспощадное избиение.

Другой русский фрегат, находившийся неподалеку от места этого побоища, в бой не вступал. Его капитан, будучи человеком рассудительным, прекрасно оценивал свои силы и понимал, что двое против трёх в такой ситуации пропадут безвозвратно. Он принял тяжёлое, но единственно верное решение — дождаться поддержки, помощи. И она уже спешила: ещё один русский линейный корабль, заметивший бедственное положение товарищей, с полными парусами шёл к месту побоища. Корнелиус не сомневался — они отомстят англичанам за это вероломство, отомстят с лихвой.

— О, а это уже очень интересно! — Корнелиус растянул слова, в его голосе сквозила холодная, язвительная злоба. — Сразу три ваших фрегата вышли из боя и четыре вспомогательных судна тоже направились на соединение с вашим основным флотом. Весьма, стоит заметить, смелый манёвр, отважный… Отчаянный, — добавил он с особой издевкой, смакуя каждое слово. Он оторвался от бинокля и пристально посмотрел на англичанина, ожидая реакции. На лице Корнелиуса играла презрительная усмешка.

Находящийся рядом капитан первого ранга, командир русского линейного корабля, который только что начал отводить судно для быстрого ремонта, получая доклады о залатанных трёх дырах в обшивке, не удержался. Он издал короткий, резкий смех, который был столь унизителен для англичанина, что казалось, пронзил его насквозь. Это был не весёлый смех, а скорее злорадный, торжествующий, полный презрения к поверженному врагу. Смех, который обнажал всю глубину унижения.

Английский адмирал, бледный и трясущийся от ярости, даже попытался привстать, чтобы ответить на эту наглую насмешку, но ранение пронзило его острой болью, потянув его вновь в кресло. Голова его откинулась назад, разум помутился, и он потерял сознание, упав, как подкошенный.

— Лекаря ему! — раздражённо, с досадой приказал русский Генерал-адмирал. Ведь много ещё колкостей, едких замечаний и прямых оскорблений пришло ему в голову, которые было просто необходимо высказать английскому адмиралу. Этот обморок лишил его такой прекрасной возможности довести триумф до абсолюта. — Приведите в порядок, и как только он придёт в себя, сразу скажите мне. Возможно, мы его отправим в Петербург одним из наших кораблей.

Да такому призу, как бы ни сложились дальнейшие события этой схватки, точно обрадуется государь император Пётр Великий. Русский самодержец как-то в шутку говорил Корнелиусу, чтобы он по возможности захватил кого-нибудь из английских офицеров, и что Император Российской империи даже, возможно, хотел бы попить чаю с таким знатным гостем. А тут шутка не шутка — целый адмирал, лорд, командующий синим флотом, если не первый человек во всём английском флоту, то как минимум входящий в тройку наиболее влиятельных флотоводцев Британии. Живой трофей, символ победы и унижения противника на самом высоком уровне.

Корнелиус снова повернулся к капитану первого ранга, который теперь стоял вытянувшись, вернувшись к деловому виду.

— Капитан, мы можем увести приз? Команду нужно разделить, — спросил Корнелиус, указав взглядом на захваченный английский линкор, где ещё продолжали доноситься отголоски абордажного боя, были те, кто кричал от боли, но таких уже скидывали в воду, расчищая палубу.

— Да, ваша высокопревосходительство, мы уже это делаем! — доложил капитан первого ранга, его голос звучал чётко и уверенно, несмотря на недавний смех. — Я направил команду из резерва; они уже приступили к швартовке и осмотру приза. Как только будет возможность, они берут ветер и удаляются от места основного боя. Потом, я думаю, что с сопровождением и с другими призами эту небольшую флотилию мы отправим в Ригу, если будет на то ваша высочайшая Воля. Там их уже ждут корабельные мастера и сухой док.

Генерал-адмирал Корнелиус только кивнул, его губы сжались в тонкую линию. Мысли молодого капитана были на редкость здравыми и дальновидными. Да, быть ему контр-адмиралом, и очень скоро. Такие люди нужны российскому флоту — решительные, но расчётливые. Он отметил про себя эту кандидатуру, зная, что государь Петр Алексеевич ценит именно таких офицеров.

Тем временем, масштабное сражение, в котором с обеих сторон участвовало примерно по восемнадцать судов, наконец-то подходило к своему кровавому завершению. Поле битвы было усеяно обломками, развороченными мачтами и телами погибших, багровые пятна расплывались по серым волнам. Англичане понесли ощутимые потери: один их фрегат был буквально разорван на части и затонул, превратившись в груду искореженного дерева и железа.

Ещё один линейный корабль, после продолжительной дуэли с русским гигантом, был взорван изнутри, его корпус разлетелся на тысячи щепок, так как никаких возможностей отправить его в качестве приза на ремонт не оказалось — повреждения были слишком критичны, и любое движение грозило полным разрушением.

Кроме того, в русскую эскадру были добавлены четыре новых приза: один фрегат и три линейных корабля — гордость английского флота, теперь же они с понурыми парусами следовали за своими победителями. Ещё один английский линейный корабль, поврежденный в начале боя, был взят на абордаж шведской командой, и теперь его тоже готовили к отбуксировке.

Русский флот также заплатил свою цену за эту победу. Два фрегата, сражавшиеся отчаянно и храбро, навсегда исчезли под волнами, унося с собой сотни жизней. Один линейный корабль, «Святой Павел», был очень сильно повреждён: его мачты были обрушены, паруса изорваны в клочья, корпус пробит во многих местах, а трюмы постепенно наполнялись водой.

Настолько сильно, что Корнелиус Крюйс, не колеблясь, быстро принял тяжёлое, но необходимое решение о том, что нужно всё ценное — пушки, порох, снаряды, провиант и личные вещи офицеров — быстро перенести на другие корабли. Затем этот искалеченный корабль, не способный продолжать поход, должен быть взорван. Команда «Святого Павла» была распределена по призовым кораблям, тем самым усиливая их экипажи и давая возможности довести эти захваченные суда до пункта назначения — безопасной Риги.

Помимо боевых кораблей, были потоплены ещё три вспомогательных английских судна — транспорты, снабженцы, которые не успели выйти из зоны боя. А также, к сожалению, один русский шлюп, выполнявший разведывательные функции. С ним случилась редкость, которая в море всегда воспринималась как дурное предзнаменование или происки высших сил — взорвалась пороховая камера при попытке произвести выстрел. Всё-таки морские боги, казалось, не хотели допустить полного разгрома англичан, оставляя им хоть какую-то толику надежды. Хотя, что это, если не полный разгром? Стратегическая победа была очевидна.

Пари было выполнено, и сейчас, прикрывая захваченные призы, победители неспешно откатывались к своему основному флоту, который ждал их в нескольких лигах к западу. Это отступление было скорее тактическим манёвром, чем бегством от англичан. Чуть сменился ветер, он уже не был однозначно попутным для врагов Российской империи, но всё же английские корабли, стремясь вернуть утраченное и отомстить, шли чуть быстрее, хоть и с повреждениями.

Вот только угнаться до того момента, как все русские корабли соединятся в единую, мощную армаду, было просто невозможно. В какой-то момент, выстроившись в элеваторную линию, англичане остановились, или почти остановились, сменив конфигурацию парусов на максимально длительную, но чтобы она не уносила корабли в сторону. Они прекрасно понимали, что навязать бой русскому флоту в этот момент, когда русские строятся, а у них самих нарушен строй и моральный дух, будет самоубийством.

Тем временем русский флот, подобно могучему хищнику, становился в свою новую, устрашающую боевую формацию, формируя уже не одну, а две ударных кулака — две мощнейших эскадры, готовых обрушиться на врага. Что делать и как с этим работать, англичане, пока находясь на ходу, так и не придумали. Да и как можно срочно сообразить такое? Это требовало учений, анализа, определённой подготовки, которых у них сейчас не было. Их строй был нарушен, офицеры деморализованы, а потери ощутимы.

Для всех было ясно и понятно, что сейчас это сражение, которое очень вероятно всё же должно было произойти, не могло быть однозначно в пользу англичан. Они просто сейчас здесь получат серьёзнейший урон, да, возможно, потопят часть русского флота или возьмут на абордаж несколько судов. Но обмен, скорее всего, как показала эта короткая, но интенсивная дуэль двух кораблей, будет всё же в сторону русских.

А это ещё хуже. Это означало, что выход датских и русских кораблей в Атлантику уже закрывать будет просто нечем, что голландцы злостно улыбнутся и начнут более агрессивно действовать в той же самой Атлантике против англичан. Ведь побитого каждый хочет ещё пнуть, особенно те, кто в драке честной не участвовал, а лишь наблюдал со стороны, выжидая удобного момента.

— Господин командующий, к вам просится на разговор английский адмирал, — голос капитана первого ранга вновь вырвал Корнелиуса из стратегических размышлений.

Он стоял навытяжку, ожидая приказа, но его взгляд был устремлён на формирующийся флот.

И тут же, даже не дожидаясь ответа генерал-адмирала, капитан продолжил отдавать команды рулевому и боцману, чтобы вывести его собственный корабль правильно, в нужную позицию новой боевой информации. Его линкор опять должен был участвовать на острие того ударного копья, которое уже сформировалось и теперь ждало лишь сигнала к новой атаке.

— Давайте этого Адмирала… — с легкой ленцой, почти небрежно произнес Корнелиус Крюйс, откидываясь в своем кресле. Он начал ощущать недомогание. Всё же, он был человеком старым, и такие всплески адреналина, а потом откат от перевозбуждения не лучшим образом сказывались на здоровье даже сильного духом человека. Однако это не мешало ему сохранять остроту ума и холодный расчёт.

Очень скоро английский Адмирал, поддерживаемый двумя русскими матросами, предстал перед глазами русского Генерал-адмирала. Лицо англичанина было бледным, но в глазах всё ещё горели гнев и упрямство.

— Что вам есть ещё мне сказать? — Крюйс не стал терять времени на любезности, его голос был суров. — И, если вы не заметили, мы готовимся хорошенько побить английский флот, который, похоже, не может разобраться, где ему дерзят, а где его предупреждают сильные.

Англичанин выпрямился, насколько позволяли раны, и горделиво вскинул подбородок.

— Отправьте меня обратно, и сражения не будет! Я отдам все поручения и сохраню свою честь и данное слово.

Крюйс прищурился, задумчиво поигрывая кисточкой на своём камзоле. Он подумал…

— Лист бумаги, и вы сейчас всё это письменно напишете, — принял решение русский генерал-адмирал, его голос стал жёстче. — А потом, чтобы не было каких-то других условностей и интерпретаций ваших слов, вы дадите нужные указания на своей эскадре. После этого вы вернётесь в почётный плен, в котором вам будет разрешено держать свою… Простите, всё же мой бравый офицер в бою взял у вас шпагу, поэтому я предоставлю вам свою шпагу, и вы можете находиться с ней. А ещё я требую компенсации за те пять русских торговых кораблей, которые были взяты призом, и их товар конфискован непосредственно кораблями флота Его Величества английского короля…

— Но это… Но это пираты! — воскликнул английский Адмирал, пытаясь оспорить обвинение.

— Не держите меня за дурака! — Крюйс резко повысил голос. — Вы что, действительно хотите, чтобы Наш флот прямо сейчас разбил англичан в пух и прах? Разве вам не доказали, что Балтийский флот уже не мальчики для битья, которых можно унижать, как вы это делаете со своими гардемаринами? Ваша флотская казна составляет сейчас 130 000 фунтов стерлингов. Мне достаточно 100 000…

— Я не пойду на это… — сказал английский Адмирал, но в его голосе уже не было прежней уверенности, скорее отчаяние.

— Да что вы говорите? — Усмехнулся русский флотоводец, его взгляд пронзил англичанина. — На вашем флагмане уже семьдесят тысяч. Вам остаётся только тридцать тысяч добавить. Вы были настолько самоуверены, что победите в этой дуэли, что даже не удосужились все ценности, рассчитанные на целый английский флот, оставить под честное слово датскому королю или где-то ещё…

Пауза затягивалась, становясь почти невыносимой. Англичанин молчал, его лицо исказила внутренняя борьба.

— Господин капитан первого ранга, — Крюйс обратился к своему офицеру, который стоял чуть поодаль. — Немного в сторону, чтобы не задеть английские корабли… А нет, — он резко изменил решение, — ровно по тому призу, по английскому фрегату, который мы не можем решить, будем ли мы забирать, и который так тихо идёт, вот по нему. Уберите оттуда команду и нашим новым оружием разбить чертовой матери фрегат. А пока вывесите флаги англичанам с указанием «стоять», пусть замешкаются и подумают, кто может отдавать приказы и может быть, прямо сейчас идут переговоры.

Хитро поступал русский генерал-адмирал, и даже внутренне похвалил себя за эту демонстративную акцию устрашения.

Не прошло и сорока минут, как фрегат, который был сильно повреждён недавним боем, и который для того, чтобы его поставить на ход, нужно было потратить точно несколько дней, да и откровенно был устаревшим, поставили на якорь ровно так, чтобы новейшее русское оружие не промахнулось. Это был не ценный приз, но идеальная мишень для демонстрации.

Два адмирала уже сидели за столом в каюте Крюйса. На белой скатерти дымился ароматный кофе в фарфоровых чашках, рядом лежали воздушные сахарные булки, которые ещё этой ночью выпекали лучшие пекарни Каттегата. А на одном из русских линейных кораблей, которые не участвовали в недавнем сражении, уже выставили пусковые установки для ракет, нацеленные на неподвижный фрегат.

Тихое шипение горшка с кофе на русском линейном корабле, где два адмирала делили трапезу, контрастировало с бушующими эмоциями, которые только что сотрясли морские просторы.

Английский адмирал, надо признать, крайне скептически относился к этому «новому оружию». Он прекрасно понимал, что сложно попасть ракетой по движущемуся кораблю в открытом море, если только это не место скученности судов. Бить по флоту, который стоит, например, где-нибудь в гавани, и корабли расположены неподалёку друг от друга — это самое то, чтобы это оружие показалось изобретением самого дьявола. А так… в бою…

Скоро два десятка росчерков небольших ракет привлекли внимание всех наблюдателей. Они взвились в небо с русского корабля, оставляя за собой дымные хвосты. Только семь из них попали по стоящему на якорях бывшему английскому фрегату. Крайне мало. И русский генерал-адмирал уже принял решение наказать шпицруттенами тех ракетчиков, которые так неумело сработали, едва сдерживая ярость, что его оружие не продемонстрировало той точности, на которую он рассчитывал.

Однако фрегат тут же загорелся, ведь когда его готовили к такому «залпу», стараясь быть незамеченными, на палубу разлили горючую жидкость. Эффект всё же был ошеломительным. Не прошло и десяти минут, как корабль развалился. Вскоре прозвучал сильный взрыв остатков пороха, хотя целые бочки были отнесены на русские корабли. И фрегат, охваченный огнём и дымом, ушёл под воду, оставив лишь клубящиеся обломки на поверхности моря.

— Мы можем выпустить до тысячи таких ракет прямо сейчас, — голос Крюйса был ровным, но каждое слово звенело сталью. — Думаете!

Молча английский Адмирал придвинул к себе столик с чернильницей и бумагой. Аккуратным каллиграфическим почерком стал выводить слова. Хотя руки его подрагивали, и это не укрылось от пристального взгляда Крюйса.

Скоро Корнелиус читал, что написал его визави, слова обещаний и обязательств, заверенных подписью.

— Вы понимаете, что вы дали обещания обязательно вернуться уже завтра с деньгами и в почётный плен? Если этого не произойдёт, то бросит большое пятно бесчестия на весь английский флот? — Крюйс оторвался от бумаги, его взгляд был холоден. — Даже скорее большее пятно, чем если бы прямо сейчас состоялось сражение, договорённости о котором у нас не было, и вы проиграли бы его.

Англичанин, понурив голову, кивнул.

— И ухищрение, что вас арестуют какие-нибудь английские капитаны, здесь никак не поможет, — продолжил Крюйс. — Думаю, что с этой бумагой мы сможем сработать против Англии куда как более жёстко, чем если вы вернётесь и покажете, что англичане держат своё слово хоть в чём-то. Хотите окончательно потерять репутацию и дать возможность русской дипломатии сыграть на этом? Дерзайте, оставайтесь в бесчестии или под арестом своих же соотечественников.

— Я вернусь. У меня большие полномочия на принятие решений, — приглушённым голосом сказал англичанин. Его голос теперь звучал твёрже, словно он наконец принял неизбежное.

Состояние неопределённости у Каттегата продолжалась ещё сутки. Русский флот сохранял боевую готовность, но не делал никаких агрессивных шагов, ожидая. А потом адмирал Уэйджер вернулся. И не один, а с требуемой суммой и с полным признанием условий.

Остатки английского флота, униженные, но избежавшие полного разгрома, отправились через Датские проливы в Атлантику. Наступало время дипломатов решать, как использовать выход Балтийского моря, как его регулировать. Но русские показали, что сбрасывать со счетов то, что русский Балтийский флот может прорваться и при помощи своего нового оружия, точно не стоит.

Дания, осознав всю серьёзность ситуации и возросшую мощь русского флота, уже через два дня отправила своего полномочного посла в Россию для урегулирования некоторых «незначительных казусов между явно же дружественными и даже стратегически-союзными двумя державами» — Российской империей и Датским королевством.

Надвигающийся холод октября уже чувствовался в воздухе, проникая даже сквозь толстые стены кабинета. Конечно, это так казалось. Стены толстые, и нужно было только чуть больше протопить печи, чтобы отношение к погоде резко сменилось и не привлекало внимания. Но я требовал, чтобы во дворце проветривали помещения. А еще никакого жара, чтобы кости ломило и создавало удобную для вирусов и бактерий среду.

Только что выходили из Большего кабинета попить чаю, и было проветривание. Иначе дышать было бы невозможно. Курят, гады… и понимаю, что запретить не могу. Без этой привычки и связанной с ней некоторыми чуть ли не ритуалами, докладчики теряются и заплетаются в словах, внимания никакого. А вопросов, что нужно обсудить очень много.

Ничего, еще минут пятнадцать и вновь станет комфортно тепло.

Производственное совещание тянулось который час, и воздух, насыщенный запахом воска, табака и старой бумаги, казался таким же тяжёлым, как и неотложные государственные заботы.

Я с внутренней усмешкой, почти насмешкой над самим собой, вдруг осознал всю абсурдную скуку происходящего. Впервые. Впервые рутина заводских отчётов и цифр показалась мне невыносимо нудной, и это было что-то новое, тревожное, отчего на душе скребли кошки. Раньше, в иной жизни, для меня «мелодия цифр» была симфонией, а графики и таблицы — творением великих живописцев.

Я уже давно стал замечать за собой, что человек, обитавший в этом теле ещё год назад, не просто изменился — он словно растворился, уступив место совершенно иному существу. Внутри меня теперь горела иная страсть: бессмертная, всепоглощающая любовь к родным, которой я никогда не знал прежде.

Мне в прошлой жизни, без близких кровных связей, это чувство было чуждо. И Петру Великому, чью мантию я теперь носил, оно также было неведомо; для него, возможно, единственным исключением была бы Елизавета Петровна, но все остальные члены семьи представляли собой не что иное, как ресурсы для достижения грандиозных государственных целей, ступени на пути к величию.

— … по сему выходит, — густой голос Авраама Петровича Ганнибала вырвал меня из раздумий.

Темнокожий, он уже не казался юношей; последний год высек на его лице морщины зрелости и придал взгляду жёсткую серьёзность. Тень усталости легла под его глазами, но во всём облике читалась несгибаемая воля. Я знал, что он всеми силами старается сделать все так, как я требую.

Это в том числе и его стараниями Россия увеличила почти вдвое производство ружей и в двадцать раз штуцеров. Это он занимается в том числе и внедрением новых нартовских экспериментальных станков. И не только Нартова, но и инженера Якубова.

Были у меня сомнения, когда я ставил его во главе Промышленной палаты, куратором над всеми производствами и заводчиками. Молодой, да ещё и темнокожий, что в России воспринималось порой более чем странно. И я убеждён, что дело не в расизме, а в чём-то более простом: когда вокруг одни светлокожие люди, появление темнокожего воспринимается адекватно лишь по-настоящему просвещёнными умами.

Потому я верил, что любой проект, доверенный человеку с привычным цветом кожи, продвигался бы легче, быстрее, без того напряжения, с которым неизбежно сталкивался Ганнибал. Впрочем, он занимал свою должность уже почти полтора года, и ни одного проекта он не «запорол» — свидетельство железной воли и несгибаемого упорства, достойного лучшей участи.

— Четырёхлетний план развития так выходит, что ладится с опережением. Но это только лишь благодаря тому, что у нас были, как изволите выражаться, Ваше Императорское Величество, «лихие деньги». От забранного изменниками, с других источников. К началу работы уже подготовлены четыре медеплавильных завода, четыре железоделательных, три цементных, восемь кирпичных, и другие, о которых я уже докладывал, — завершал свой доклад Ганнибал, окидывая взглядом зал, но его глаза искали только мои, словно в них он надеялся найти одобрение или понимание.

Деньги… Если раньше главной проблемой для создания относительно нынешних реалий высокорентабельных предприятий были люди — их квалификация, их преданность делу — то сейчас эта проблема, возможно, и не решилась окончательно, однако она уступила своё мрачное первенство всепоглощающей нужде в капитале.

Мы с головокружительной скоростью потратили — еще и распределили для создания Имперского банка — все до последней копейки средства, что были получены от конфискации имущества бунтарей, а также от фактически ограбления англичан в ходе дерзкой финансовой аферы. Каждый рубль был вырван с боем, но и каждый рубль испарялся, едва успев коснуться нашей казны, словно песок сквозь пальцы.

А мы расчёт на то, что необъятные запасы полезных ископаемых быстро смогут покрыть наши возросшие потребности, пока, увы, не оправдывался. Добыча золота и серебра шла полным ходом, наращиваясь с каждым месяцем, и примерно через год можно было бы говорить о том, что мы не будем иметь проблем с финансированием всех промышленных проектов.

Но логистические издержки, чудовищная коррупция, словно плесень разъедающая каждую новую инициативу, и примитивные, архаичные способы добычи драгоценных металлов — всё это словно стальными цепями сковывало реализацию наших грандиозных планов, грозя обратить мечту в прах.

Мой взгляд резко метнулся к Петру Ивановичу Скорнякову, министру экономики, чьё лицо было бледным, а губы поджаты в тонкую нить.

— Господин Скорняков! — мой голос прозвучал резко, отчеканивая каждое слово, заставляя его вздрогнуть. — Вы обязаны, слышите? Обязаны проработать все без исключения возможности для изыскания средств на промышленность. Откуда угодно! Но брать из тех денег, что отложены на оплату жалования офицеров — основы нашей военной мощи — и на создание и капитализацию банка — основы нашего будущего финансового суверенитета — категорически запрещаю. Эти средства неприкосновенны. Ищите другие пути. Немедленно!

Моя ладонь с глухим стуком опустилась на стол, оставляя невидимый отпечаток власти и безжалостного требования, что не терпело возражений.

— Ваше Величество, а как же Резервный фонд? — голос министра экономики, господина Скорнякова, прозвучал неожиданно, пронзая напряженную тишину зала.

Я задумался, взвешивая слова. Резервный фонд. Мое недавнее, с таким трудом принятое решение. В будущем, в далёкой Российской Федерации, будут скапливаться колоссальные средства, которые могли бы питать экономику, но будут мертвым грузом лежать «в кубышке».

Тогда, в моём другом существовании, я считал это глупостью. Теперь же, здесь, в этом теле, в этой эпохе, я до конца осознал жестокую, вынужденную логику. Когда с финансами происходят турбулентности, когда мир бурлит, и нельзя полноценно рассчитывать на стабильность торговых отношений, такой фонд становится спасательным кругом, нивелирующим негативные риски и оберегающим страну от краха.

— Не более двадцати долей от него можно взять. Но ни из каких проектов… все должно быть: и дороги, оптический телеграф от Петербурга на Москву… — наконец разрешил я, чувствуя, как этот шаг отзывается тяжестью на душе. Даже это было опасно — начинать залазить в Резервный Фонд.

Я бы мог ограбить до основания Швецию. И тогда все финансовые вопросы были бы закрыты, на год точно. Вот только выбрал иной путь — союза и сотрудничества. А те железные руды, что я забрал у шведов пока не приносили должного дохода.

Мало того, приходится тратить деньги еще и на финнов. Многие из них в ужасном положении, был голод…

Но ничего, заводы строятся и в самом большом числе в истории правления Петра Великого. В планах еще больше. И сейчас, в Российской империи, особых проблем не наблюдается с тем, чтобы производить больше. Еще очень далеко до кризиса перепроизводства. Благодатное время, как по мне.

А металлов нужно столько, что даже если мы вдвое нарастим металлургию, все объёмы будут поглощены. Тем более что в ближайшее время продолжатся эксперименты по созданию новых деревянных кораблей, но все они будут покрыты медью, чтобы куда как меньше гнить в морских просторах.

Если сейчас таких кораблей у нас только шесть, только-только сошедших со стапелей, то в период относительного затишья в международных делах, или во время грядущих войн, в которых флот будет принимать посредственное участие, начнётся грандиозная программа по перестройке старых кораблей.

В моих глазах проносились картины шумных верфей, где тысячи плотников и кузнецов преображают устаревшие суда в непобедимые крепости. Ну и увеличивая прочность судов, чтобы выходить в океан. Эх… заживем!

А сколько металла нужно для создания несметного множества пушек! Объёмы их производства у нас теперь таковы, что, наверное, если сложить вместе Францию и Священную Римскую Империю, мы по количеству новых орудий, производимых сейчас на Урале, в Туле и под Петербургом, превосходили бы европейцев, ввергая их в зависть и трепет.

— Прокофий Никитич! — мой голос громом прокатился по кабинету, обращаясь к нашему самому именитому и богатому заводчику, чьё лицо, прежде самоуверенное, теперь казалось серым от напряжения. — Когда ты мне докладывал о том, что серебряные рудники уже работают, ты обещал нарастить добычу серебра до семи сотен тысяч рублей в год. Даже с учётом твоей доли в двадцать долей, которые ты оставляешь себе, в казну поступило только триста пятнадцать тысяч от серебряных рудников и девяносто семь тысяч от золотых приисков. Какие сложности у тебя, Прокофий Никитич⁈

Я резко встал со стула, с грохотом поставил кулаки на полированный стол и словно бы навис над всеми присутствующими, став предвестником безжалостных, серьезных решений. Ярость, таившаяся во мне, на этот раз вырвалась наружу, и я уже не сопротивлялся ей.

Она словно обиделась, что я постоянно даю ей отпор, и теперь требовала своего выхода, нагнетая тяжёлую, давящую атмосферу в кабинете. Лица министров побледнели, а взгляд Ганнибала стал настороженным.

Со свистом, рассекая уже ставший вновь теплым и вонючим, воздух в Демидова полетел хрустальный бокал, по пути разливая клюквенный морс на стол.

Все уже наверняка гадали, как именно будет развиваться мой приступ, но… Я уже научился брать себя в руки. И этот летящий в Демидова бокал был только для проформы, для поддержания имиджа, не более. Пусть в напряжении будут. Я заметил, что полную слабину этим людям давать нельзя. Не работают уговоры, доверие, милость и все такое, что принималось за слабость монарха.

— Только из-за того, Демидов, сукин сын, что ты превысил план поставки новых пушек в армию, и что из тысячи орудий в ходе войны разорвало только одиннадцать — хотя и этого быть не должно, но всё же по сравнению с прошлыми летами это несомненный, ошеломляющий успех… Только за это, — я сделал паузу, каждое слово повисло в воздухе, словно лезвие гильотины, — я даю тебе ещё одну возможность проявить себя. И даже не смей мне рассказывать о том, что руды серебряные бедны! Я знаю, что они богаты, так богаты, что наладив добычу, Россия могла бы покрывать до трети своего бюджета этим серебром! И горе тебе, если я не увижу результатов!

Я не просто смотрел — я сверлил его, будто пытаясь просверлить в его душе дыру, добраться до потаенных мыслей. Мой взгляд, пригвоздил Прокофия Никитича к месту, прям чувствовал это. И… упивался властью. Я тоже человек, имею свои слабости. Особенно с этими метаморфозами в характере.

Он стоял передо мной, сгорбленный, словно под ударом незримой плети, хотя бокал прилетел ему в грудь, думаю, что чувствительно. Бледный такой, будто только что вынесенный из ледяной воды, его обычно самоуверенное лицо теперь искажено было гримасой испуга и покорности. Демидов, обычно такой важный и непоколебимый, сейчас казался лишь тенью самого себя, фигурой, внезапно уменьшившейся под давлением моего присутствия.

— Хозяин, мать его, Урала… — выплюнул я эти слова, как отраву, шагнув ближе, так что тень моя нависла над ним.

Голос мой, до того лишь сдавленно-грозный, теперь сорвался на рычание, и каждое слово, словно раскаленное клеймо, прожигало воздух, цепляясь за стены кабинета. Нужно доиграть уже свою роль.

— Ты что же, Демидов, возомнил себе? Решил, что уже стал царем Урала? А может, и всей Сибири? Или, покуда я жив, уже метишь на мое место? — Меня понесло.

Не мог я, Государь всея Руси, позволить себе слепо доверять кому бы то ни было, даже таким столпам державы, как Демидов. Паутина моих глаз и ушей оплетала каждого, кто держал в своих руках нити власти и богатства. Тайная канцелярия, конечно, не дремала, их донесения, порой сдобренные излишним рвением, ложились на мой стол.

Но я не полагался только на них. Из своего личного секретариата, из числа самых молодых, но острых умом и дерзких нравом, я сам засылал своих людей. Их задача была проста, но коварна: втереться в доверие к заводским управляющим, к тем мужикам, что стояли над плавильными печами и молотами. Многие из этих управляющих, к слову, ещё недавно и грамоты толком не знали, хоть и поднаторели в суровом, порой жестоком, деле управления людьми и металлом.

Теперь же, по моему образцу, по моему приказу, они обзаводились собственными канцеляриями. Не из прихоти, но чтобы хоть какой-то порядок, хоть какой-то документооборот появился на этих заводах. Чтобы я мог не просто верить на слово, брошенное с барского плеча, но и проверять, сопоставлять, контролировать каждый винтик этого гигантского механизма, который я строил.

Я прекрасно знал цену этим пьяным крикам. Мои люди доносили: нынешний глава клана Демидовых, Прокофий Никитич, хоть и не был запойным пьяницей, но раз в месяц непременно «прикладывался к стакану» с такой силой, что хмель туманил ему разум.

И вот тогда-то, в этом тумане, из его уст вылетали эти дерзкие слова: «Хозяин Урала!». Донесения об этом ложились на мой стол регулярно, аккуратным почерком переписанные. И даже Тайная канцелярия, которой, признаться, было бы очень выгодно «прижучить» такого богатея, получить за это щедрые премии и награды, подтверждала: эти слова — лишь пьяное, пустое бахвальство.

Они касались не политики, не покушения на мою священную власть, а лишь производства — его царства, его безраздельного владения Уральскими заводами, коих у него ныне было больше, чем у самой державы, или у других заводчиков, что лишь только начинали промышлять на Каме, робко приближаясь к легендарной Магнитной горе. Это было не предательство, но опасное тщеславие, которое в иной момент могло бы стоить ему головы.

Я резко оборвал свою тираду. Жестом, более похожим на изгнание, чем на приглашение, я указал ему на его стул. Прокофий Никитич, казалось, потерял последние остатки воли, его плечи поникли ещё сильнее, он безропотно, словно марионетка с перерезанными нитями, опустился на сиденье, тяжело вздохнув. Атмосфера в кабинете оставалась наэлектризованной, но теперь мой взор, холодный и отстраненный, обратился к министру экономики.

— Ты меня услышал? — Мой голос снова стал ровным, но от этого не менее угрожающим. — Я очень хорошо отношусь к тебе, Демидов. И я благодарен. И Наследник мой благодарен тебе, и батюшке твоему, светлая ему память, за все его труды и верность. Но, Демидка… — я сделал паузу, — Не шали. Играть с огнём опасно, особенно когда огонь этот — я сам. И немедленно, слышишь, немедленно готовь себе смену из отроков своих. Сразу говорю: если кто из них не способен к делу, а старший твой сын, как доносят мне, никак не хочет быть промышленником и предпочитает праздность… то держава будет выкупать эти заводы. Не просить, а выкупать. Потому как они слишком важны для нас, слишком кровью и потом многих поколений куплены, чтобы их судьба зависела от твоих семейных распрей. Какие бы склоки в твоей семье ни были, между детьми от первой жены и от новой, всё едино работать должно. Без перебоев. Без единой задержки. Судьба державы дороже любых личных дрязг.

Я уже давно подметил за Демидовым эту странную черту. Складывалось впечатление, что его надо периодически ругать, словно строптивую, но талантливую собаку. Последний раз, когда мы с ним общались, когда начала проседать отгрузка штуцеров и пушек, он, к моему удивлению, быстро и, что главное, без потери качества, смог нарастить производство сразу на тридцать процентов. Всего-то… выбитый зуб.

Это был его дар, но и его проклятие — работать только под давлением, только тогда, когда над ним висит угроза. Вот и сейчас пусть думает. Пусть ночь не спит, пусть его разум ищет новые решения, но чтобы серебро шло. Шло большим, непрерывным, ослепительным потоком в мою казну. Иначе цена его высокомерия будет слишком высока.

— Что по Миассу, господин министр экономики? — спросил я, и в моем голосе уже не было былой ярости, лишь деловая, чуть усталая твердость.

Но я знал, что не все там было радужно, ох, как не все. Когда пришла первая, ослепительная партия золота с тех новых мест, по всем ведомствам прошел облегченный вздох, министры оживились, их глаза загорелись надеждой. Они поспешно и, как оказалось, неосновательно посчитали, что вот оно — то самое, заветное решение всех финансовых проблем, та великая стратегия, которую я вынашивал ещё в первый месяц моего пребывания в этом, новом для меня, времени. Но я-то знал, что так просто не бывает.

Но вторая партия, что пришла недавно, выбила почву из-под ног, развеяла все радужные надежды, как дым над горящей смолой. Всего лишь пять пудов золота. Пять! Словно тонкий, насмешливый шепот после громогласного обещания. Расчет был, если не на стопроцентное увеличение добычи, то уж никак не на такое жалкое повторение. Молчание в зале было тяжелее самого золота, каждый взгляд, казалось, был прикован к пустоте, в которой рассыпались наши мечты о легком обогащении.

Людей там, на Миассе, было предостаточно, это не проблема. Медленно, но верно, мы стягивали туда рабочие руки со всех уголков империи, а к самой добыче, к охране отдаленных участков, к снабжению, были привлечены даже башкирские племена.

Их кочевья располагались неподалеку, их кони и умение ориентироваться в диких просторах были бесценны. Частью они несли охранные функции, их луки и быстрые скакуны были грозной силой в этих диких краях, а частью вели вполне прибыльную для себя торговлю, снабжая поселенцев свежим мясом, шкурами и крепким кумысом. Это была сложная, но работающая система. Но золото… Золото не шло. И ведь не сказать, что сильно воруют.

Тайная канцелярия, этот паук, что ткал свою паутину по всему моему государству, работала на пределе своих сил и возможностей. Штат, и без того раздутый до неприличия, теперь трещал по швам от новых агентов, соглядатаев, доносчиков.

И, к слову, расходы на обеспечение всей этой армии теней становились сейчас весьма существенным бременем для нашего и без того дефицитного бюджета. Если бы не этот проклятый внешний вектор, не те угрозы, что точили границы державы, можно было бы нагнать агентов повсюду, и они помогли бы следить чуть ли не за каждым золотоискателем, за каждым мешком руды. Но, увы, сделать это невозможно, ресурсы не бесконечны, и каждая копейка на счету.

Однако я уже принял решение: если предполагаемая новая партия золота, которая должна прийти до декабря, не будет значительно больше тех двух предыдущих, то по весне я непременно пошлю туда целую группу следователей, настоящих церберов, что вытрясут душу из каждого, кто окажется причастен к этой афере.

— Итак, господа, — мой голос, до этого низкий и размеренный, вдруг набрал силу, разнесясь по кабинету, заглушив гул переговоров между собой, что начал зарождаться в воздухе. Я обвел взглядом присутствующих. — Мы переходим с вами на бумажные деньги. Одновременно завтра будет объявлено об открытии Русского Имперского Банка. У каждого из вас имеются трактаты о пользе банковского дела для развития державы. Мы говорили об этом с вами ранее, поэтому такие трактаты вы должны сами размножить и довести до сведения всех своих подчиненных. До самых последних писарей и счетоводов. Это — указ. Все меры по тому, как вводить бумажные ассигнации были доведены до вас, каждого. И это касается не только министерства экономики, все помогают в этом.

Наконец это свершится. Я ждал этого момента, готовился к нему, вынашивал эту идею, как драгоценное дитя, казалось, с самого первого дня своего появления в этом времени. По всем подсчетам, которые сделал я сам, и которые затем скрупулезно подтвердили аналитики Министерства экономики — а такие специалисты у нас уже были, хоть зачастую можно было услышать скорее итальянскую, немецкую или даже английскую фамилию, чем русское имя, — так вот, если грамотно подойти к делу, то бумажными деньгами мы могли в значительной степени покрыть те, пускай небольшие, но все-таки угрожающие дыры в бюджете на следующий год. Это не была панацея, но необходимая мера, временная заплатка, позволяющая выиграть время.

Я резко повернул голову, и мой строгий взгляд, который до сих пор блуждал по лицам министров, теперь был прикован к министру экономики.

— Напоминаю вам, господин Скорняков, — в голосе моем прозвучала металлическая нотка, — что есть такое понятие, как инфляция. И я требую от вас, чтобы любая эмиссия, то есть печатание денег, была под строжайшим надзором и выверена математически до последней копейки. Мы допускаем только небольшое, просчитанное снижение стоимости нашего русского рубля как переходный этап внедрения бумажных денег. Ни шагу в сторону. Ни единого необдуманного движения. Иначе последствия будут катастрофическими, и расплачиваться будете лично вы.

Скорняков вздрогнул, его лицо побледнело, он судорожно кивнул, словно отстраняясь от края пропасти, что я ему только что показал. Но затем мой тигриный взор, хищный и пронзительный, скользнул дальше, остановившись на канцлере Российской империи. Он, Андрей Иванович Остерман, имел право затребовать от Министерства экономики не только средства, но и увеличение объема бумажных денег в обороте. Это была огромная власть, способная как спасти, так и потопить державу.

Нужно ли оставлять такую власть Остерману? Нужен ли мне Остерман?

Андрей Иванович Остерман принял мой взгляд. Его глаза не дрогнули. Ни тени страха, ни даже намека на пиетет не промелькнуло на его обычно непроницаемом лице. Это меня насторожило. Что-то изменилось в нем, что-то глубоко внутри. Словно под гладью спокойного пруда затаился хищник. У меня уже зародилось подозрение, что он начинает какую-то собственную игру, тонкую, многоходовую, чьи правила были известны лишь ему одному.

Нельзя оставлять без внимания того человека, который в иной реальности точно себя проявил, как один из самых хитроумных интриганов во всей истории России. Незаметно, но именно он ставил на престол Анну Иоанновну. Проиграл только в одной интриге — когда Елизавета Петровна устроила переворот.

И то мне всегда казалось, что дворцовый переворот Елизаветы был спонтанным, словно бы пьяный бунт, который вдруг, неожиданно и для самих участников, оказался успешным. Такие мероприятия просчитать сложно. А Остерман игрок…

И главное, что он, как тот зверь, должен чувствовать, что я готов сменить Остермана и поставить канцлером кого иного, хоть бы и Бестужева. А то еще мало что, и верну Меншикова. Если он сработает, как надо, то ко двору точно верну. И Остерман не может не видеть таких тенденций.

Пока что все ухищрения Тайной канцелярии, все их бесчисленные агенты, были бессильны дать мне ответ, так это или нет. Все их донесения, словно заговоренные, сходились лишь на одном факте: Остерман стал до крайности осторожным, невероятно тихим, почти безынициативным.

По крайней мере, ни единого предложения, которое могло бы вызвать мое недовольство или хоть малейшее подозрение, он не выказывал, даже близко. Он был безупречен. И эта безупречность пугала меня больше всего.

У меня уже рождался образ. Образ сытого, но невероятно хитрого кота, притаившегося в высокой траве. Он лежал, растянувшись, делая вид, будто ему вовсе неинтересно, что воробьи, беззаботные и щебечущие, играются совсем рядом. Его глаза были прикрыты, движения ленивы, но каждый мускул был напряжен, каждая жилка готова к прыжку. И он медленно, мелкими, почти незаметными шажочками, двигался к этим птичкам, сокращая расстояние. Чтобы в какой-то момент рвануть, молниеносно, и лапой сбить зазевавшегося пернатого, впиваясь в него зубами.

Я уже вставил себя на место Остермана, мысленно прошел его лабиринтными ходами, и понимал, что, учитывая его хитросделанность, этот человек уже чует: я готов сменить его на кого-то более мне лояльного, более деятельного, более прогрессивного. Он — лис, загнанный в угол, но тем опаснее он становится.

Надо нанести упреждающий удар, как только этот кот еще немного подберется ко мне, словно стальным воробьиным клювом, прямо в темечко. Чтобы неповадно было никогда. И, кстати, если этого барчука раскулачить, то, как оказывается, не такой уж он и безсребреник. Два миллиона, и это как минимум, Остерман за свое время в Российской Империи скопил. Я уже знаю, где он, скорее всего, хранит эти деньги. Мои глаза и уши работали без продыху. Может раскулачить его? И финансы прикрыть.

Нет… такими методами эффективной экономики не построить. Хотя Резервный фонд пополнится.

Я чувствовал себя одним из этих воробьев, а Остерман — этот кот, и я понятия не имел, когда и на кого он собирается броситься. И мне, императору державы, претендующей на то, чтобы быть сильнейшей в мире, не престало сравнивать себя с воробьями. А поэтому… я буду тем человеком, который и воробьев разгонит и наглому коту на хвост наступит.

Совещание длилось еще около часа, но основные вопросы были решены. Самое главное, что те проблемы, которые стоят сейчас перед нами, по сути, были рядовыми. И, несмотря на нашу интенсивную внешнюю политику и серьезнейшие войны, которые требовали колоссальных средств, если судить только по бюджету Российской Империи, развитие экономики превышало сорок процентов.

Такие цифры для будущего были бы невозможными, но в этом времени вполне реальны, учитывая то, что дополнительно в экономику Российской Империи, в строительство заводов, фабрик, мануфактур, было вложено около пяти миллионов рублей. И они далеко еще не все освоены. Ну, близко к этому.

Выматывают все же в значительной степени такие совещания. Мало того что в голове приходится держать многие цифры, эмоциональное напряжение порой доходит до предела. Ведь каждый из тех людей, которые присутствовали на совещании, в своих епархиях, в своих министерствах, эти удельные князья, уже прочувствовали, что такое власть над людьми. И в этой стае нужно быть постоянно хищником, всегда настороже, всегда готовым к схватке.

Я даже понимал то, что стоило бы кому-то пустить кровь, чтобы меня продолжили воспринимать как императора с откровенно твердой рукой. Время такое. А у нас уже как полгода казней нет. И не потому, что я ввел мораторий на нее, а потому что не разбрасываюсь людьми, даже если они откровенные преступники. Каторги на Руси множатся. На Уральских заводах есть такая работа, предлагать которую вольному человеку никак нельзя, ибо она убивает, и мало кто на этих 'каменоломнях" может прожить больше пяти лет.

Подобный подход, конечно же, более чем рациональный, но несведущие люди, которые привыкли к жесткой руке Петра Великого, не совсем понимают, что же происходит и почему такого важнейшего развлечения петербуржцев, да и для москвичей, как публичные казни, уже сколько времени не происходит.

— Банку быть, привыкайте снова жить в войне, без нее в ближайшие пять лет никуда. Но развиваться должны. Завтра же начать расплачиваться со всеми строителями бумажными рублями, заставить всех трактирщиков и купцов… Но миллионщики-купцы уже обещание свое дали, — подводил я итоги совещания. — Если последняя партия золота и серебра будет без увеличения, то у меня возникнет много… очень много вопросов. А ревизорам только команду дай, найдут нарушения. Крестник мой, Авраам Петрович, ты молодец. Работай не меньше, все выйдет. И начинайте строить уже запланированные заводы и КПС…

Да, можно подумать, что я создаю КПСС, то есть коммунистическую партию Советского Союза. Нет, конечно, тем более, что я скорее за смешанную экономику выступаю с большим влиянием государственного капитала, но не за командно-плановую.

КПС — это конно-пахотные станции, новшество, на котором я настаивал.

Обеспечить каждое хозяйство тягловым скотом, или двумя волами, которые бы подымали целину Дикого Поля — Новороссии, просто не реально. Это очень дорого, да и столько животных мы не найдем по всей Российской империи. А сделать нечто такое, как в Советском Союзе были маторо-тракторные станции — вполне.

То есть, в одном регионе будет эта станция, которая обязана распахивать землю, прежде всего целину. А уже потом и соха возьмет. Хотя только для Новороссии в Туле, Сестрорецке, на других предприятиях, изготовлено четыреста пятнать плугов, колесных, с хорошим отвалом. Тысяча кос еще, другой инвентарь.

И прежде всего всем этим будут насыщаться КПС, потом уже они станут своего рода распределительными центрами, которые будут отдавать инвентарь поселенцам.

Задумка эта, как я предполагаю ускорит освоение земель, поможет на первых порах переселенцам. Да и кто-то же должен будет работать на этих станциях. Вот, пока переселенцы не освоятся, не построятся на выделенных им землях, с голоду не пропадут, работая на станциях.

Ну и просвещение… На них обязательно будут школы, где с одной стороны элементарной грамоте людей обучат, с другой по сельско-хозяйственным методичкам, которых я наклепал премножество. Да уже и не только я, хотя все рецензирую, порой правлю. По ним и расскажут, как в новых условиях вести хозяйство.

Насилу вырвался с совещания. Хотя было видно, что все устали, а кто-то уже «бил копытом», выжидая, когда появится возможность отправить вестовых по своим ведомствам. Ну и Демидов, я так уверен, срочно пошлет людей, чтобы те готовили новую партию серебра. Понимает, что я обязательно пошлю проверку после такого, когда добыча не увеличивается, при том, что жилы не истощены.

— Здравствуй, любимая, — сказал я, просияв улыбкой, обращаясь к Маше.

Она сидела в нашей просторной спальне, а может, одновременно и гостиной, и читала. Солнечный луч падал на ее иссини черные волосы, обрамляя ее лицо ореолом. МОЯ. На некоторое время я залюбовался этой поистине великой женщине, которой в иной реальности просто не дали развернуться и проявить себя.

Я ведь почти что не вникаю в дела просвещения. Так, принимаю доклады, направляю… Но уже давно не встречался с научным активом, который работает, учит студентов. Не закладывал новые школы… Как-то за год получилось, что все это, очень важное и сложное дело, взяла на себя жена. Удивительная женщина, что может сочетать в себе и исключительную красоту и деловые качества. Еще и наследницей византийских императоров является. Может отступиться от своего прежнего решения не короновать ее императрицей?

Нет, пока нет. Пусть ее имя станет настолько уважаемым, чтобы меня попросили это сделать. Точно! Отличное же решение, чтобы общественность сама попросила короновать Машу! А там можно и намекнуть «обществу».

— Чем ты увлеклась? — спросил я, подходя и рассматривая книгу, которую скорее можно было бы назвать брошюрой. — Очень интересно… «Пчеловодство и коммерция». Хм… Попросила бы, я бы рассказал тебе, я же ее писал.

Она подняла на меня свои большие, любопытные глаза.

— Не думаю, мой Государь, что нам стоит с тобой наедине разговаривать о пчелах. Но для меня удивительно, сколько полезного может дать, как тут написано, товарное пчеловодство. И как ты додумался до всего этого? Испокон веков тут на Руси занимались бортничеством, а ты выдумал ульи мудреные… Медогонка — эта… Дожил до старика и только нынче обо всем поведал. Столько время упущено.

Я рассмеялся, обнимая её крепче, и уткнулся носом в нежную кожу за ушком. От неё пахло молоком, лавандой и тем особым уютом, который бывает только дома, вдали от бесконечных интриг, бумаг и перешептываний за спиной.

— Старика? — я шутливо прикусил мочку её уха, отчего Маша коротко вскрикнула и заерзала на моих коленях. — Уж не хочешь ли ты сказать, что этот «старик» сегодня на совещании Государственного совета был недостаточно бодр? Или, быть может, мне стоит продемонстрировать тебе свою прыть прямо сейчас, на этом самом кресле?

Она залилась краской, но глаза её игриво блеснули.

— Ты неисправим, государь. Весь в делах, в цифрах, в заботах о пчелах и инфляции, а мысли всё о… непотребствах.

— О любви, Машенька. Только о ней, — я стал серьезнее, оглаживая её спину. — Знаешь, я ведь неспроста завел разговор про прибыли от меда. Эти деньги — не просто звонкая монета в казну. Это свобода. Свобода не зависеть от прихотей вельмож, которые сидят на своих сундуках и смотрят на меня как на досадную помеху. Чем больше у нас таких «медовых» поступлений, тем меньше мне нужно заглядывать в глаза Остерману, который сопротивляется и не хочет давать средства на нужды армии или флота. Я хочу, чтобы Россия стояла на своих ногах, крепких, как Колосс Родоский.

— Да, знаю такое чудо света, описанное Геродотом.

— Моя ты всезнайка… — я поцеловал жену в шею.

Маша затихла, прислонившись головой к моему плечу.

— Ты очень устал, — тихо сказала она. — Я вижу это по твоим рукам. Они стали… другие. Раньше они были мягче, а теперь словно из стали выкованы.

— Время такое. Но я по-твоему не достаточно нежен?

И… все, словно бы с головой окунулись мы в этот ураган. Посмотрели друг другу в глаза и вдруг поняли, нет… это не понимается, это воспринимается, — мы почувствовали, что не сможем дальше быть рядом друг с другом в одежде.

Скоро мы довольные, лежали на смятых постелях. Грета, моя неизменная горничная, уже исправляла последствия нашей семейной страсти: перевернутый стол и скинутые фрукты с кувшином морса с него, разбросанные одежды, с разрезанным платьем Маши… Ну не поддавалось оно быстрому раздеванию, пришлось применить спецсредства, чтобы только искра, порождавшая пламя внутри нас не потухла.

Никакого стеснения перед Гретой не было. Чего она там не видела? И не ощущала на себе и в себе. Это было раньше, да. Но сейчас я совершенно другой и ни разу не позволил себе глупостей, связанных с изменами жене. Но все равно, не было в этом времени привычек стесняться прислуги и я привык.

Теперь понимаю, что время, эпоха, начинают сильно на меня влиять. Я становлюсь человеком этого времени. Первая моя жизнь — как морок, сон, нечто далекое, которое уже не знаешь, было ли на самом деле, или это плод моей фантазии.

— Знаешь, иногда мне кажется, что я здесь, как на качелях. В одну сторону качну — прогресс, новые мануфактуры, пчелы, школы повитух. В другую — суровая необходимость давить тех, кто готов грызть глотки ради личного обогащения. Но если я остановлюсь, если перестану быть тем самым хищником, о котором думал сегодня, меня просто сожрут. И тебя вместе со мной.

Маша вздрогнула, услышав это, но не отстранилась. Напротив, она прижалась плотнее.

— Ты не дашь нас в обиду. Я знаю. Ты ведь даже для кормилиц строгое расписание еды составил, чтобы сынишка рос крепким. Ты обо всем думаешь… даже о грецких орехах для лучшего грудного молока.

— Орехи — это важно, — усмехнулся я, стараясь перевести разговор в более легкое русло. — Медицина — это ключ. Если мы победим, нет… уменьшим, детскую смертность и научим людей элементарной гигиене, мы сделаем для величия империи больше, чем любая победоносная война. Знаешь, сколько жизней можно спасти, просто научив акушерок мыть руки до и после родов? Они пока смотрят на меня как на сумасшедшего, когда я требую «кипячения» инструментов, но эффект будет, я уверен.

Я поднялся вместе с ней, бережно поддерживая её под поясницу. Мы направились к дверям, где нас уже, верно, дожидались слуги.

— К черту совещания, — прошептал я ей на ходу. — Хотя бы на час еще задержусь с тобой. Пойдем обедать, Наталью Петровну позовем, ну и вторую Наталью. А то разбежались детки мои и внуки по своим дела и домам. А потом я расскажу тебе, как устроена медогонка. Уверен, ты будешь смеяться над тем, как примитивно мы раньше добывали этот дар природы.

Маша улыбнулась, и на мгновение в комнате стало так светло, что даже тени от тяжелых портьер показались мне не такими уж зловещими.

— Две Наташи — но все наши! — выдала каламбур Мария.

— Тебе только стихи писать, — усмехнулся я.

А потом в очередной раз подумал о том, стоит ли еще стихи внедрять и обогащать литературу русскую? Да, и я не только вспоминаю, я пробую сам писать стихи.

Дело в том, что… у меня получается. Нет, точно не так, как у Пушкина, или у кого еще из великих поэтов. Но образование, знание стихов, может и не научно, но интуитивно имея понятие размера, системы и структуры, метафор и образов…

На самом деле, люди будущего, даже средне образованы, были бы сильно удивлены, что они, как оказывается, гиганты мысли и образованнейшие люди. Исключение составляет только, наверное, знание иностранных языков, которые очень важны. Но в остальном…

И это благодаря Великим: Пушкину, Лермонтову, Тютчеву. Мы читали и учили наизусть их стихи, мы, в разной степени бездарности можем им подражать. Но что бездарно при сравнении с Великими, то великое при неимении с чем сравнивать.

Ведь сейчас на русском языке просто нет традиции стихосложения. Нет, уже есть. Я даю это. И продолжу давать, чтобы другие смотрели, читали, понимали, как можно, и пробовали. Тогда Державины, Давыдовы, Крыловы появятся куда как быстрее.

— Вороне Бог послал кусочек сыра… — решил я позабавить басней свою любимую.

А потом, чтобы усилить эффект, на обеде еще и о бездельнице стрекозе басню рассказал. Как смеялись обе Наташи, а как Маша… Что Михаил, бывший в люльке рядом с нами, стал сильно возмущаться, рыдать, на такое наше веселье.

Маша отправилась в университет… Надо же! Она стала причиной того, что мы не провели вечер вместе.

— Труженица ты моя, — отвесил я сомнительный комплимент, который можно было бы в этом времени по-разному понять.

Но Маша знала, что я ее никогда и ничем не обижу, принимала и сомнительные комплементы.

Ну а я решил провести все же еще одну встречу.

Вечер опустился на Петербург холодным, тяжелым туманом, который, казалось, просачивался сквозь щели дворцовых окон, принося с собой запах Невы и гари от бесчисленных печей. Я ехал в карете, чувствуя, как внутри меня постепенно гаснет «домашнее» тепло, сменяясь привычной ледяной собранностью.

Генеральный штаб встретил меня гулким эхом шагов по паркету и запахом сургуча, старой бумаги и табака. Курили здесь столько, что я уже думал, как это ограничить. Легкие людей, важных для России прямо сейчас подвергались уничтожению. А мне было бы желательно, чтобы первые штабисты империи еще пожили и передали свой опыт молодым.

Я ехал посмотреть на одного человека. Мой гость, тот самый турецкий артиллерист, что попил нам крови и отсрочил окончательный турецкий разгром, был уже там. Его привезли как ценный трофей, но обращались с подчеркнутым уважением — офицерская честь в этом веке все еще что-то значила, даже если ты был в мундире противника.

Он стоял у окна, высокий, худощавый, с холодным, проницательным взглядом человека. Когда я вошел, он вытянулся, но в его поклоне не было раболепия — только холодное признание иерархии.

— Ваше Величество, — произнес он на ломаном, но вполне понятном французском.

Да, вне зависимости от моего желания, этот язык все же входит в права главного международного.

— Подойди, — приказал я, кивком указывая на бумаги. — Мне не нужны твои клятвы верности. Мне не нужно, чтобы ты предал свой султанат. Мне нужно, чтобы ты сейчас, как профессионал, взглянул на это. Без лести. Без страха перед плахой. Скажи мне, где ты видишь слабость?

Я предоставил ему карты-схемы выгодного расположения русской артиллерии в зависимости от рельефа местности, противника, других факторов.

Я наблюдал за этим человеком. Это был риск — выложить перед врагом наши карты. Но в том-то и была прелесть этой игры: иногда лучший способ узнать прочность своей крепости — это спросить у того, кто планировал её штурм.

Артиллерист, предпочитавший, чтобы его звали Мехмед-Паша, подошел, склонился над столом. Его пальцы, длинные и тонкие, зависли над схемой лафета.

— Вы пытаетесь достичь мобильности за счет облегчения конструкции, — начал он, и в его глазах промелькнул азарт, на секунду вытеснивший угрюмость плена. — Но при таком угле возвышения… металл не выдержит вибрации при залпе. Ваша отдача разнесет ось через десяток выстрелов. Вы стремитесь к точности, мой Государь, но теряете живучесть. В войне вы будете иметь самую точную пушку, которая выйдет из строя в самый ответственный момент боя.

Я прищурился. Это был ум. Страшный, холодный, конструкторский ум. Он видел именно то, что упустили наши мастера, погрязшие в подобострастии.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как во мне просыпается предвкушение. — А если я предложу тебе сталь иного состава? Мы экспериментируем с добавками… Скажем так, с учетом полуторного заряда, который выдерживает ствол.

Я видел, как он борется с собой. С одной стороны — патриотизм и долг, с другой — то самое искушение, которое понятно любому творцу: возможность создать нечто совершенное, неважно, на чьей стороне.

— Тогда, да. И я не знаю, кто бы мог вам противостоять. И если вы дадите мне металл, о котором говорите, — тихо сказал он, не поднимая глаз, — я покажу вам, как заставить эти ядра лететь на две сотни саженей дальше. Но зачем мне это, если я — смертник?

— Смертником тебя сделает только твое упорство в глупости, — ответил я, вставая. — Я не ищу тебе палача. Я ищу тех, кто строит будущее. Либо ты станешь моим инженером и будешь работать на славу, которую твое имя обретет в веках, либо… ты останешься просто пленником, чей опыт уйдет в могилу вместе с ним.

Идея о том, чтобы создать своего рода «Шарашкину контору», где заключенные, а в нашем случае прежде всего пленные, будут работать на благо России, была уже давно. Людей не было. А теперь есть. У нас пять французских офицеров, в основном артиллеристы, вот и лучший турецкий специалист есть.

Нет, не Петербурге будет это исследовательское инженерное бюро, а под присмотром Татищева, на Урале. Вот пусть и создают что-то… Я даже, признаться, не знаю, что именно. Но когда на кону свобода, до которой еще мотивировать должны ряд поблажек в режиме, то сделают, обязательно сделают. Пусть конкурируют с Нартовым, если смогут вообще.

А там еще и другие подобные конторы введем. Не все же специалистам из пленных лес валить, да камни тягать.

Я вышел из кабинета, оставив турка одного над чертежами. В коридоре меня ждал адъютант.

— Приставить охрану, — тихо бросил я. — Но кормить как офицера. И дайте ему карандаши. Пусть рисует. Если к утру он не попросит встречи со мной — значит, он не гений, а просто упрямец. А с упрямцами у нас разговор короткий.

Я подумал…

— И еще отца Иоанна к нему для разговоров подводите. Но ни с кем иным, чтобы не разговаривал. После девицу какую розовощекую из обедневших дворян… нет, это не скоро, — инструктировал я охрану.

Отец Иоанн… Некоторые его называют Кронштадтским, но я знаю, что в будущем может появится такой святой старец и противлюсь такому прозвищу. Но наш Иоанн — это… даже не знаю, как и назвать.

Вот есть люди, которые как начинают говорить, то их не переспоришь, они всем своим видом излучают правду, даже если жестко лгут. Иоанн — опытный вербовщик. Если у него не получится убедить принять православие, то ни у кого больше. Ну а после подвести для венчания девицу, где я выступлю сватом… И все срастется. Время нужно только.

А так, по всей видимости, да, — он гений. И то, что требовал встречи со мной уже через пару часов, тоже подтверждает мои доводы.

Гвидо фон Штаренберг с ледяным спокойствием смотрел перед собой, не позволяя ни единому мускулу дрогнуть на старческом лице. Но под тяжелым, расшитым золотом мундиром бушевал настоящий эмоциональный ураган. Грудь стягивало от удушливой ревности. Он почти физически ощущал, как за его спиной штабные офицеры неизменно сравнивают своего командующего с блистательным Евгением Савойским.

Стоило Штаренбергу лишь на пару шагов отдалиться, чтобы якобы не слышать их бесед, как вослед летели ядовитые шепотки: старый герой войны «За испанское наследство» одряхлел, безвозвратно потерял былую железную хватку и размяк характером. Завистники шептались, что он отправился на фронт словно на увеселительную конную прогулку, где единственным циничным развлечением станет ленивая стрельба по живым людям.

Хотя, нет. Увеселений было предостаточно, чтобы даже порой и забывать, зачем тут собраны тридцать четыре тысячи солдат и офицеров Священной Римской империи. И музыканты, в основном флейтисты, и танцовщицы демонстрирующие пластику тела на турецкий манер, и некоторые светские люди, чтобы было с кем приемы устраивать, чтецы книг. Чего стоит только наличие трех поваров и дюжины поварской прислуги, чтобы обслуживать только фельдмаршала и частично квартирмейстерство, штаб.

Но вот теперь, когда уже оттягивать столкновение было ну никак нельзя, даже неприлично, ничего не отвлекало, ничего не радовало. Напротив, было напряжение, которое просто не хотел показывать командующий.

Впрочем, в чем-то Штаренберга можно было понять. Под высокими сводами венского дворца императора Карла все только и твердили о том, что Османская империя получила от России настолько болезненный удар по носу, что собрать сколько-нибудь внушительное войско турки сейчас просто не в состоянии.

К тому же воздух Балкан уже пах гарью: всем было прекрасно известно, что на османских территориях, в первую очередь среди сербов, запылала жестокая подпольная резня. И пусть самого термина «партизанская война» при чопорном венском дворе еще не употребляли, масштабы кровопролития от этого не менялись.

Однако аналитики австрийского квартирмейстерства отнюдь не были кабинетными простофилями. Склонившись над картами, они с растущей тревогой учитывали пугающий фактор: на заснеженных горных перевалах северо-востока Балканского полуострова каким-то непостижимым для военачальников Священной Римской империи чудом закрепился крупный русский отряд.

Чтобы сдерживать эту нависшую угрозу, не давая русским обрушиться вниз и откровенно по-хозяйски распоряжаться в окрестностях Константинополя, туркам приходилось держать несопоставимые, двойные силы. Две с половиной тысячи русских штыков были вооружены до зубов неким новейшим оружием, образцы которого уже вызвали алчный интерес у многих чиновников австрийского военного ведомства. Для гарантированной ликвидации такого железного кулака туркам потребовалось бы не менее десяти тысяч солдат. Но где их взять так быстро, не оголяя при этом другие, не менее уязвимые участки этой войны?

— Помните, мой друг Гвидо, что полное уничтожение Османской империи нам сейчас совершенно невыгодно, мы ни в коем случае не должны привести сюда русских, — голос императора Священной Римской империи Карла падал тяжелыми камнями в тишине кабинета. — И что-то мне подсказывает: не успеем мы моргнуть глазом, как русский десант будет уже где-нибудь в Белграде. Этот русский отряд, те, что стоял на болгарских землях, только и ждет момента, чтобы, соединившись с сербскими партизанами, забрать те сербские земли, которые по праву принадлежат нашей Державе.

Нынешний монарх любил говорить много и обо всем, искусно избегая опасной конкретики, но суть его приказа сводилась к унизительной для полководца истине. Воевать надлежало вполсилы, а после первого же сражения, пока не осела пороховая гарь, Штаренбергу предстояло вступить в абсолютно тайные сепаратные переговоры с Османской империей. Никто не должен был об этом узнать.

— Россия понадобится нам для грядущих войн в Европе, — остановил полководца император перед самым отбытием фон Штаренберга на театр военных действий. — Но когда русские войска пересекут Дунай и ворвутся на Балканский полуостров, считайте, мой друг, что они вторглись на наши земли. А мы, по причине большой европейской политики, не можем им ничем ответить.

Эта лицемерная, двойная задача сжигала фельдмаршала изнутри. С одной стороны, он отчаянно пытался сохранить свое доброе имя, которое уже беззастенчиво полоскали многие офицеры. С другой — он был обязан умудриться ювелирно выполнить наказ монарха, который был глубоко тайным и категорически не предполагал огласки. Именно этот капкан из государственных интриг нервировал старого военачальника больше всего на свете.

— Господин командующий, всё готово для начала сражения, — голос адъютанта резко вырвал фельдмаршала из тяжелых раздумий.

Штаренберг оторвал колючий взгляд от лиц своих штабных офицеров, в которых он до боли в глазах выискивал малейшие проявления неуважения или насмешки. Не проронив ни слова, старый полководец медленно поднял тяжелую подзорную трубу и в очередной раз впился взглядом в диспозицию османских войск. Вражеские порядки темнели вдали угрожающей, плотной массой.

— Дьявол побери этих французов! Предатели… — сквозь зубы зло выругался фельдмаршал, опуская трубу.

Это была неконтролируемая вспышка — исключительная эмоция, которую он уже не мог удержать в груди. Подспудно, словно неуверенный в себе юнец, фон Штаренберг отчаянно желал одного: чтобы перед началом этой грандиозной бойни — сражения, в котором он не имел права проиграть, но и не должен был безоговорочно победить, — старая добрая ненависть к французам сплотила его неоднородную свиту. Сцементировала тех офицеров, что стояли сейчас за его спиной и от чьей слепой покорности зависел исход задуманной монархом интриги.

Его слова были встречены одобрительным гулом и приняты с мрачной благосклонностью. Большинство присутствующих командиров давно разменяли шестой десяток. Это Евгений Савойский любил собирать вокруг себя прогрессивную молодежь и военачальников новой формации.

Гвидо фон Штаренберг предпочитал держать при себе проверенных, седых генералов и полковников, с которыми еще двадцать два года назад проливал кровь в войне за испанское наследство. Тех, кто до мозга костей пропитался лютой ненавистью к галльской короне. Биться с французами было каторжно тяжело уже тогда, а сейчас, в преддверии грядущей Великой войны, в Европе и вовсе считалось, что армия Франции непобедима.

Воздух над полем звенел от напряжения. Австрийский фельдмаршал уже поднял руку, намереваясь привычным, манерным жестом взмахнуть платком — отдать приказ к выдвижению пехотных линий на турецкие позиции. Но вдруг произошло немыслимое. Опережая европейцев, первыми с грохотом открыли огонь турки.

Холодная игла тревоги больно кольнула старого военачальника. «А ведь была у меня мысль опираться на город, а не выводить армию на убой в чистое поле…» — тоскливо мелькнула запоздалая мысль и тут же погасла, утонув в нарастающем гуле боя.

Смертоносная шахматная партия разворачивалась в двухдневном переходе к югу от Белграда. Для австрийского императора было вопросом принципа, чтобы главный оплот на сербской земле, с большой кровью отошедший Габсбургам в 1717 году, остался совершенно нетронутым. Белграду отводилась исключительно прагматичная роль логистического центра, и подставлять его под пушки Карл запретил категорически.

А еще интрига… переговоры с турками не могли проходить в относительно многолюдном Белграде. Они быстро станут достоянием европейской общественности. А тут, чуть вдали от крупных населенных пунктов, серьезные переговоры можно замаскировать под военную рутину.

Густой пороховой дым заволок равнину. Турецкая артиллерия била бестолково, не добиваясь серьезных успехов. Однако одну, критически важную задачу этот шквал выполнил: под огнем австрийцы физически не смогли выкатить свои тяжелые батареи на передовые позиции своего левого фланга. Турки словно бы разгадали план австрийцев. Нет… но смогли они и французы проанализировать перестроения имперцев, которые те совершали ну очень уж открыто.

Теперь австрийцы оказались без выдвинутой вперед артиллерии. Они не могли начать прорезать кровавые просеки в выстроившихся — на удивление по-европейски ровно — турецких линиях.

— Первым двум линиям — выйти! — рявкнул фельдмаршал, перекрывая канонаду. — Не получилось зайти с левого фланга, обрушим на них всю мощь по центру. И они ждут этого, сами изготовились.

По донесениям разведки, турки имели лишь незначительный численный перевес. В самоуверенном штабе войск Священной Римской империи это считали скорее плюсом. Австрийцы были фанатично убеждены, что железная выучка их полков и мощь мушкетов на порядок превосходят османские, даже если они частично и французские.

К тому же командование тешило себя мыслью, что противнику ни за что не удастся собрать здесь крепкий офицерский костяк. Ведь большинство опытных турецких командиров — как бы горько ни было австрийцам признавать этот факт — уже были безжалостно перемолоты русскими штыками или застряли далеко на Дунае.

Под гипнотический бой сотен барабанов австрийская пехота двинулась на врага. Бравым, мерным шагом, плечом к плечу, плотные линии неумолимо сближались с турками. Они шли сквозь дым, чтобы выйти на дистанцию смертельного залпа и обрушить на неприятеля уничтожающий шквал свинца.

Да, не все батальоны были вымуштрованы безупречно, но ветераны элитных полков могли давать до четырех выстрелов в минуту — убийственная скорострельность, которой безмерно гордились седые полковники, ведущие сейчас своих солдат прямо в пасть смерти.

Свинцовая тяжесть повисла над полем. Дистанция сократилась ровно до трехсот шагов. Австрийские пехотные линии, сверкая лесом примкнутых штыков, остановились как вкопанные. Логично было ожидать, что именно в эту секунду турки откроют ураганный огонь из своих тяжелых орудий. Но над полем висела жуткая, неестественная тишина.

Всё указывало на то, что турецкие военачальники намеренно просаживают центр своей позиции, заманивая противника в глубину. А их многочисленная конница, застывшая в отдалении, стояла именно по центру, словно сжатая пружина в резерве.

Гвидо фон Штаренберг криво усмехнулся: он считал, что его полководческий опыт с легкостью разгадал примитивную тактику турок. И он собрался пройти по краю, показать врагу, что идет в западню, но после быстро переиграть ударом справа.

Старый военачальник любил на досуге изучать истории войн прошлого. Чтобы ему почитали перед сном или сразу после обеда. Что-то очень похожее провернул когда-то карфагенский гений Ганнибал при Каннах. Но на этот классический маневр, условно называемый «каннским мешком», австрийский фельдмаршал заранее заготовил надежное противоядие.

Причем это противоядие идеально ложилось в ту секретную канву, которую предписывал ему действовать монарх. Поскольку сокрушительного разгрома неприятеля совершать было категорически нельзя, Штаренбергу попросту не требовалось гнать свои линии далеко вперед по центру. Он не собирался входить в этот смертоносный колодец, не давая туркам ни единого шанса совершить фланговые обхваты и взять в клещи основную часть австрийских войск.

Буквально пять томительных минут австрийские полки простояли без движения, ожидая развязки. И ровно в то мгновение, когда офицеры взмахнули шпагами, отдавая приказ барабанщикам вновь бить «атаку»…

Турецкие позиции внезапно полыхнули огнем и густо заволоклись сизым пороховым дымом. Лишь спустя пару ударов сердца до слуха австрийцев докатились тяжелые раскаты слитного ружейного залпа.

— Что вообще происходит? Они глупы настолько, что открыли огонь с трехсот шагов⁈ — нервно усмехнулся фельдмаршал, оборачиваясь к своей свите.

Но в этой усмешке скользил холодный, липкий испуг. Конечно, турецкая военная мысль традиционно запаздывала и катастрофически отставала от европейской школы. Однако в последнее время, особенно в преддверии неминуемой войны с Россией, французское военное командование оказало серьезную помощь своим османским союзникам.

В Европе уже отмечали: пусть турки пока и не встали вровень с передовыми армиями по идеальной выучке пехотных линий, но эти соединения у них, по крайней мере, уже существуют. И вооружены они новейшими французскими карабинами. Эти ружья было куда легче заряжать, и весили они несравнимо меньше, чем массивные, архаичные турецкие карамультуки, еще недавно составлявшие основу огневой мощи султанской армии.

Сквозь стекла зрительной трубы Штаренберг с ледяным удивлением отметил еще одну деталь: среди вражеских шеренг мелькали фигуры офицеров, которые, хоть и носили турецкие мундиры, держались и отдавали команды на поле боя слишком уж по-европейски.

Фельдмаршал не сразу перевел тяжелый взгляд обратно на свою пехоту, которая продолжала выдвигаться к туркам. Расстояние составляло триста шагов — чуть меньше там, где передовые полки успели преодолеть еще полсотни метров.

И тут Штаренберг с ужасом увидел, как в монолитном, безупречном австрийском строю прямо на глазах начинают зиять кровавые бреши. Турки, находясь на дистанции, немыслимой для эффективного огня, еще до того, как австрийцы подошли на расстояние своего залпа, безжалостно выбивали десятки и сотни солдат.

— Ну что вы молчите⁈ Я спрашиваю вас, что происходит⁈ — срываясь на крик, рычал Штаренберг. — Вы стали бесполезными, если не в состоянии ответить мне на простой вопрос!

Его офицеры хранили гробовое молчание, внутренне кипя от возмущения, что их обвиняют в профнепригодности. Какой же это «простой вопрос», если они сами, парализованные шоком, не могли до конца осознать происходящее? Как, каким образом турецкие ружья способны с такой поразительной, демонической точностью поражать австрийских солдат на таком огромном расстоянии, где в Европе не смели и помыслить не то что о прицельной, но даже о залповой стрельбе⁈

Приказа отступать не было. Обреченная австрийская пехотная линия, смыкая ряды над телами убитых товарищей, упрямо продолжала идти вперед, прямо в пороховой ад. Они катастрофически теряли солдат, но самое страшное — невидимые турецкие стрелки хладнокровно, словно в тире, выцеливали в первую очередь именно австрийских офицеров, обезглавливая полки прямо на марше.

— Это русские штуцера… — побелев, произнес молодой ротмистр, командир посыльных при командующем.

Он уж точно не имел никакого права подавать голос и говорить что-либо вперед убеленных сединами генералов.

— Русские нас предали, я же об этом предупреждал! — тут же, цепляясь за эту мысль как за соломинку, взвился один из старших офицеров.

— Вы сами мне докладывали о том, что у русских не все гладко получалось в Крыму, и что те сражения были весьма переменчивы. Немало побед в них одерживали турки, так что они вполне могли захватить на поле боя много русского оружия! — голос Штаренберга лязгнул металлом. — Ну не могли же русские так открыто отдавать оружие своим же врагам?

Старый фельдмаршал уже не обращал внимания на то, как к его словам отнесутся штабные. Он говорил предельно жестко и решительно — именно с таким ледяным выражением лица и при подобном настроении обычно отдаются короткие приказы об аресте или немедленной казни.

Офицеры подавленно молчали. Все они в эту секунду с ужасом осознавали свою фатальную ошибку: их хваленая военная аналитика по отношению к Османской империи потерпела абсолютный, сокрушительный крах. А ведь еще недавно за эти самоуверенные, заумные доклады в главном квартирмейстерстве Священной Римской империи выдавали немалые премии, а кто-то даже получил за это целое поместье.

Но в этих малодушных душевных терзаниях и попытках замолчать одну ошибку, они прямо сейчас совершали другую, куда более страшную. Пока при командующем шли пустые препирательства, две австрийские линии продолжали свое обреченное движение. Более того, вторая волна атаки, повинуясь ритму барабанов, тоже начала выдвигаться согласно первоначальному плану — ибо спасительных приказов остановиться так и не поступило.

Дальнобойные пули — тяжелые, конусные, с расширяющейся свинцовой юбкой — настолько быстро и беспощадно выкашивали австрийские шеренги, что происходящее напоминало хладнокровный расстрел. Словно пехоту вывели против невидимой стрелковой линии, лишив всякой возможности ответить на залпы противника.

Очередные сто пятьдесят шагов дались австрийцам такой большой кровью, что когда уцелевшие офицеры на передовой приняли отчаянное решение встать в линию для ответного залпа — причем на сорок-пятьдесят шагов дальше, чем это предписывал устав, — сделать это оказалось почти невозможно. Крайне трудно было собрать оглохших от ужаса солдат и выстроить их в плотную линию.

И всё это построение происходило в условиях, когда турки ни на секунду не прекращали бить врага теми самыми пулями, которые передавались османскому командованию через сербских партизан. А в это время гениальный перебежчик, бывший француз Клод Александр граф де Бонневаль, уже изготовил к бою свой особый полк бомбардиров.

Мортир, которые должны были бить навесом прямо через головы своих же турецких союзников, у османов было немного, и все они оказались сконцентрированы непосредственно по центру. Вопреки ожиданиям Штаренберга, турки не предполагали никакого «каннского обхвата» пехотой, хотя изначально и рассматривали такую возможность.

Ставка турецкого командования была сделана на совершенно другой маневр. Прямо сейчас пять тысяч тяжелой османской конницы начали стремительное выдвижение в глубокий обход всех австрийских позиций, лавиной устремляясь к Белграду. Турки и консультирующие их французы теперь учились воевать именно у русских.

Они накрепко запомнили, что недавнее кровопролитное сражение на Перекопе было выиграно русскими полками даже не столько из-за серьезнейшего превосходства в вооружении и тактике. Главным фактором стало то, что русские почти полностью перерезали логистику, из-за чего стало крайне сложно доставлять подкрепления и порох к воюющей армии.

Теперь турки собирались точно так же отрезать австрийскую армию от баз снабжения. А саму пехоту — просто методично перемалывать вот в таких страшных столкновениях, которые османы даже не считали за генеральное сражение. Зачем идти в штыковую и приближаться к противнику, если его можно безнаказанно поражать с дальнего расстояния? Уничтожать тем самым смертоносным оружием, которое им удалось за ошеломительно огромные деньги тайно купить через посредников у русских.

Земля содрогнулась от тяжелого, низкого гула. Смертоносная турецкая артиллерия, словно проснувшийся вулкан, начала изрыгать огонь и чугун.

Сам Ахмед-паша — именно такое имя принял для себя изгнанный граф Клод Александр де Бонневаль — лично командовал расчетами бомбардиров. Его торжествующую, почти счастливую улыбку можно было без труда рассмотреть с австрийских позиций даже в зрительную трубу.

Этот перебежчик, ставший турецким военачальником, совершенно не стеснялся показываться на передовой. Более того, он жаждал, чтобы бывшие сослуживцы обязательно его заметили. Ведь именно из Австрии Бонневаль бежал в Стамбул, когда гордые Габсбурги вознамерились его арестовать и предать позорному суду.

Он отчаянно, до скрежета зубов ненавидел австрийскую корону. Ненавидел за то, что навсегда лишился возможности поступить на службу в любую другую армию Европы после того, как его имя было безжалостно обесчещено в Вене. И только турки смогли принять изгнанника. У них хватило государственного ума разглядеть в опальном французе свою надежду на модернизацию армии.

Тяжелые турецкие бомбы, пущенные мортирами по крутой навесной траектории, не просто расстроили идеальное австрийское построение. Началось методичное, кровавое истребление. Ряды рвались в клочья под фонтанами земли и плоти.

— Отход! — скрипнув зубами, наконец выкрикнул австрийский фельдмаршал. — Всем отступление!

Но на поле боя ход событий теперь диктовали и турки. Из-за густой пороховой завесы, словно выпущенные из преисподней демоны, начали выскакивать десятки и сотни янычар. Это были самые мотивированные, фанатично злые воины Османской империи. Воспитанные для войны с раннего детства, они так и не были окончательно приучены к строгой линейной тактике европейского образца.

Они нутром чувствовали, что их эпоха уходит в прошлое. Но эти живые реликты отчаянно цеплялись за настоящее, желая кровью доказать, что они еще не сказали своего последнего слова в военном деле Европы. И вот сейчас, когда австрийские линии были окончательно деморализованы, когда оглушенные офицеры физически не успевали собирать уцелевших солдат в десятки для жалкого ответного залпа, невидимые турецкие стрелки внесли новую сумятицу, методично выбивая командиров.

А затем, еще до того как спасительный приказ об отступлении дошел до передовых частей, янычары с леденящим душу боевым кличем обрушились на австрийцев. Пехота, которая уже была готова дрогнуть, сломалась. Многие солдаты в панике бросали тяжелые мушкеты, чтобы не просто выполнить приказ к отходу, но и многократно «перевыполнить» его, спасая собственные жизни.

Жестко, абсолютно бескомпромиссно янычары врубались в толпу, направо и налево кромсая солдат кривыми лезвиями ятаганов. О том, чтобы брать кого-то в плен, не шло и речи. Сами слова «пощада» или «милость» в разгоряченных умах янычар в эти минуты были сродни недопустимому ругательству, тягчайшему нарушению законов их войны и веры.

Продолжая страшную резню, янычары вырвались вперед, но при этом — поразительная дисциплина! — они грамотно оставили примерно двести шагов открытого пространства между собой и остальными турецкими позициями. И именно в это тактическое «дефиле», в коридор между залитыми кровью, жестоко настроенными рубаками, смертоносной лавиной стала выходить турецкая конница.

Австрийцы, конечно, не просаживали полностью свой центр — у них еще было чем прикрыть наступление вражеской кавалерии. Но передовая артиллерия теперь осталась почти голой, лишившись надежной защиты бегущих пехотных соединений.

Вот только османская конница собиралась обрушиться вовсе не на центр. Всадники пошли в обход по самой опасной, дерзкой траектории, пролегавшей так близко, что центральные австрийские батареи легко должны были их доставать. Кавалерия устремилась, чтобы ударить во фланг выдвинувшейся артиллерии австрийцев на турецком левом — и, соответственно, австрийском правом — фланге. Там австрийские пушкари до этого момента вполне удачно вели артиллерийские дуэли, ни в чем не уступая устаревшим османским пушкам, и даже превосходили их, методично выбивая одну вражескую позицию за другой.

И вопреки тому, насколько янычары, казалось бы, потеряли голову в опьяняющем пылу рукопашной резни, они не стали преследовать те жалкие остатки австрийских пехотных линий, которые прямо сейчас, бросая амуницию, со всех ног убегали за спасительное прикрытие своих батарей. Новый, холодный расчет турецкого командования удержал фанатичную пехоту от самоубийственного броска под картечь.

Фельдмаршал Гвидо фон Штаренберг хранил гробовое молчание, его лицо казалось высеченным из серого камня. Самым логичным решением сейчас было бы бросить в бой славную австрийскую кавалерию. У него в резерве томился целый полк закованных в броню кирасир, а на флангах рвались в драку две с половиной тысячи свирепых хорватских и сербских гайдуков. Вся эта конная лавина должна была сокрушительным ударом смести обезумевших янычар в тот самый момент, когда те, потеряв строй, кинутся преследовать бегущие остатки линейной пехоты Священной Римской империи.

Но произошло немыслимое. Фанатичные янычары удивительно строго, словно по невидимой команде, вкопанные остановились на рубеже. А затем, с убийственным чувством собственного достоинства, повернулись спиной к отступающему врагу. Они делали это не в панике, а демонстративно медленно, так, словно плевали прямо в лицо всей австрийской армии, и с леденящим спокойствием направились обратно на свои исходные позиции.

— Конными — ударить! В еще не задействованный в битве фланг! — хрипло приказал фельдмаршал, пытаясь спасти рассыпающийся строй.

— Господин командующий… Но турки там поставили множество рогаток и волчьих ям. Нашим конным там просто не пройти, — робко подал голос один из многочисленных офицеров, находившихся при ставке. Он произнес это, отчаянно опасаясь даже показаться на глаза разгневанному командующему, и всем своим съежившимся видом пытался показать, что это вообще не он сказал.

Тяжелое молчание штабных было продиктовано животным страхом. Прямо сейчас, когда стало абсолютно очевидно, что генеральное сражение проиграно — причем проиграно настолько ошеломительно, позорно и уничтожающе, — за этот разгром обязательно должен был кто-то ответить. Понятное дело, что главным виновником назовут фельдмаршала.

Но его, учитывая возраст и прошлые заслуги, скорее всего просто отправят в отставку, может быть, даже с почетом. Одно сражение, пусть и проигранное в пух и прах, не перечеркнет победы над французами. А вот для тех, кто сейчас составлял свиту старика, карьера могла захлопнуться навсегда — вплоть до трибунала.

Тем временем османская конница продолжала свой убийственный обходной маневр. Правда, турки заплатили за него немалую цену. Несколько недооценив выучку австрийской артиллерии и предсмертное рвение пушкарей сделать хоть как-то больно своему противнику, кавалерия потеряла чуть ли не четверть всех сил еще на подступах к выдвинутым батареям на правом турецком фланге.

Но когда лавина тяжелых турецких конных, как и отряды легкой кавалерии, набранные в основном из свирепых боснийских мусульман, все же обрушились на австрийских артиллеристов, хлипкий пехотный заслон в две роты был попросту уничтожен. Его даже не заметили — пехотинцев сносили не столько пиками и саблями, сколько сбивали с ног мощными ударами конской груди и топтали копытами.

Тут же турецкая пехотная линия — та самая, которая по всем законам тактики должна была противостоять австрийскому центру, — начала стремительно и успешно перестраиваться на свой правый фланг. Стало пугающе очевидно: прямо сейчас они ударят в обнаженный бок австрийской группировки. А это означало, что турки захватят не только тяжелые пушки с левого австрийского фланга, но и ударят во фланг артиллерии центра. И тогда у австрийцев просто не останется никакого серьезного огневого прикрытия. Окончательный, тотальный разгром станет неминуем.

Между тем, многие из тех невидимых стрелков, которые только что по центру расстреляли элиту австрийской пехоты, начали выдвигаться вперед. Они бежали рассыпным строем, без какого-либо порядка, словно в хаосе. Но турки, перенимая чужой опыт, уже быстро поняли, что для такого рода новых войск — для снайперов-штуцерников — жесткое линейное построение было не только не нужно, но и губительно.

— Общее отступление! Немедленно верните конницу, чтобы она прикрывала наши тылы. Если и ее расстреляют этим проклятым русским оружием, мы окажемся абсолютно беззащитными на долгих переходах до Белграда! — с невыносимой тяжестью на сердце принимал свое последнее решение австрийский фельдмаршал. — И… пошлите парламентера. Запросить переговоров.

Наконец, сквозь плотную пелену военных и государственных забот, мне удалось вернуться к вопросу, от которого зависело само выживание, уж точно развитие империи — конфессиональному. За сухими строчками докладов крылась мина чудовищной разрушительной силы, готовая разорвать державу изнутри.

Нет, понятно, что в иной реальности, историю которой я худо-бедно знаю, не произошло разрушения империи по религиозному признаку. Вот только относительно нетолерантная и непродуманная политика в этом направлении приводила к серьезным потрясениям, которые тормозили развитие страны. То же Пугачевское восстание было в том числе из-за неурегулированных конфессиональных отношений. Другие башкирские восстания, проблемы с калмыками…

В наш жестокий век само понятие «нация» лишь робко пробивает себе дорогу. И все просвещение работает на то, чтобы рождать патриотичность не через веру, вернее не только через нее, но и потому, что быть россиянином — великая честь. Но пока главным, несгибаемым маркером принадлежности остается вера. Для простого люда уравнение пугающе примитивно: если ты православный — значит, ты русский.

В границах прежней Руси это работало. Но я — император колоссальной, расползающейся на восток и юг державы. Под моей дланью теперь живут народы, исповедующие все три мировые религии с десятками их непримиримых толков.

Мне жизненно необходим новый скрепляющий механизм, стальной обруч для этой огромной бочки. Я должен выстроить систему, при которой условный мусульманский всадник шел бы в смертную атаку с моим именем на устах не вопреки своей вере, а так, чтобы религия ни в чем не противоречила его долгу перед государем.

К тому же, необходимо безжалостно выбивать почву из-под ног вражеских агитаторов. Их пропаганда пока хаотична, неумела, порой так и неосознанная, но ее ядовитые семена уже дают всходы. Возьмем недавно покоренный Крым: среди татар то и дело вспыхивает глухое роптание. Местные фанатики нашептывают, что те из татарских и ногайских элит, кто вошел в новую администрацию бывшего ханства и принес присягу мне, русскому императору — суть вероотступники. И всех не отловишь, репрессии — это когда уже не сработала мягкая сила.

Но сегодня это лишь косые взгляды, но завтра они неминуемо приведут к жесточайшим бунтам. Стоит кому-то на окраинах не то чтобы узнать наверняка, но лишь заподозрить центральную власть в ослаблении — и полыхнет так, что кровь зальет степи.

А эта мнимая «слабость» даже и без серьезных причин заподозрить в этом, но может наступить в неизбежный период, который я в полушутливой форме называю «пересменкой» — дни перехода трона из-за смерти правителя. В эти сумеречные дни безвластия восстанут не только крымские татары. Вся Средняя Азия вспыхнет всепожирающим, бушующим пожаром.

И в этот кровавый миг не будет иметь ровно никакого значения, что империя не несла им зла. Мы не устраивали особых репрессий, они дали клятву и продолжили жить своим прежним укладом, лишь слегка потеснившись ради законов, аккуратно внедряющих русский культурный код.

Но для местных элит любая зависимость — кость в горле. Даже если они сытно кушают и живут в тепле, всегда найдутся те, кто поднимет на щит вопрос дани. И это при том, как показывают сухие цифры докладов из Министерства иностранных дел и Министерства экономики, новые торговые пути и сотрудничество с Россией уже сейчас почти полностью перекрывают те финансовые издержки, которые азиатские страны выплачивают Петербургу.

Признаться, в тиши кабинета я не раз думал отменить эту дань вовсе. Да, 750 тысяч со всей Средней Азии — сумма колоссальная, важнейший аргумент для устойчивости нашего бюджета, но я бы пожертвовал ею ради тишины. Пожертвовал бы, если бы не знал темперамента и характера Востока.

Как говорил персонаж одного из советских фильмов: «Восток — дело хитрое». Тут нужно учитывать многое, чтобы выстраивать нужную линию. Они не оценят милости. Любую уступку там трактуют исключительно как слабость. Оставленные деньги местные элиты вряд ли пустят на внутреннее развитие. Само понятие мануфактур и товарного производства в этом регионе отсутствует как класс. Нам самим придется силой насаждать там промышленность, если мы намерены и дальше продолжать нашу экономическую экспансию на Восток.

К слову, немалая часть этой изъятой степной дани шла не в пустые закрома, а ковалась в оружие иного рода. При Академии Наук полным ходом шло формирование Восточного и Южного бюро. Их незримые щупальца, опираясь на звонкую монету, должны были проникнуть в Иран, прощупать сказочную Индию и даже дотянуться до темного сердца Африки.

Изначально звучали робкие голоса о необходимости создания еще и Западного бюро, но эту идею я отсек на корню. Запад нам понятен. Мы знаем европейцев не понаслышке; их культура, как и их вероломные намерения, отчаяние и алчность — давно прочитанная книга, не требующая дополнительных трат на перевод.

И это все люди, которых учили специально. Вернее начали только учить, с привлечением и восточных мудрецов, которых только можно было рекрутировать на такие нужды. Это и поиск информации, в том числе и в Европе. Все денег стоит. Даже и напоить и разговорить какого моряка в Амстердаме, который вернулся с долгого плавания, например, на Индонезийские острова.

Мысли оборвались, когда тяжелые двустворчатые двери распахнулись.

Я шагнул в прохладный полумрак зала заседаний Государственного совета. Но из этого Совета тут буду только я, ну еще и патриарх, которого приглашают на заседания, если рассматриваются вопросы религии, ну и частично образования и экономики монастырских земель.

Сегодня на мне был новый, баснословно дорогой мундир генералиссимуса. Тяжелое сукно, расшитое золотом и серебром, давило на плечи, а крупные бриллианты, вправленные в пуговицы, ловили свет свечей, вспыхивая холодным, мертвым огнем. В этом наряде не было человечности — лишь подавляющая, почти языческая мощь Империи, которую я был обязан проецировать.

Сегодня здесь собрались члены новоучрежденного органа, чье название звучало тяжело и монолитно: Всеподданнический всеконфессиональный российский Собор. Ему предстояло стать главным горнилом, где должны были переплавляться межконфессиональные споры, гаситься противоречия и зарождаться единое просвещение для паствы всех богов Империи.

Воздух в зале можно было резать ножом. По левую руку от моего кресла за круглым дубовым столом сидели представители мусульманского мира. Их было трое, и, что весьма красноречиво отражало суть проблемы, они даже перед лицом Императора не смогли договориться о единой линии поведения. Перед самым заседанием они едва не вцепились друг другу в глотки.

В исламе, раздираемом на суннитов, шиитов, хариджитов и десятки других течений, зияла та же страшная язва, что и в нашем православии — катастрофическое невежество духовенства. Местные муллы, не имея образцового образования, трактовали великие догмы кто во что горазд. Разница бросалась в глаза: мулла из бывшего Крымского ханства, лощеный, закончивший элитное медресе в Османской империи, с нескрываемым высокомерием косился на грубого, пропахшего ветрами муллу из башкирских степей. Третий, прибывший из Бухары, сидел, непроницаемо прикрыв глаза.

По правую руку, в сиянии золотых панагий и тяжелой парчи, расположились столпы официальной веры: русский патриарх Феофан в окружении митрополита Казанского и недавно утвержденного митрополита Петербургского и Ладожского.

Но главным источником напряжения были не они. Следом за патриархом сидели те, чье присутствие здесь еще вчера казалось немыслимым. Архиепископ Автономной Старообрядческой Церкви, наконец-то вошедшей в состав Русской Православной Патриархии.

Это был Андрей Денисов, лидер поморцев-беспоповцев. Ну таких, как оказалось, вполне лояльных, если не начинать дискутировать и принижать. Как бы ни было, но Денисовы, а это еще и брат Семен, после долгих переговоров, когда из-под их влияния стали уходить скиты, поняли, что лучше возглавить лояльную линию, чем остаться в одиночестве.

А монахи, или скорее прикидывающиеся бессребрениками, были лидеры ветковско-стародубского направления старообрядцев. Большая часть, так и вовсе были на территории Речи Посполитой. Но… готовы переселятся в большинстве своем. А уж куда переселять, нам теперь есть. Это были Феодосий и Александр, можно сказать, что главы больших общин.

Так, только в Ветке, в городке у реки Сож, почти на самой границе, проживало до десяти тысяч старообрядцев. Тут же и другие поселения: Хальч, Столбун… много людей русских, которые не включены в нашу экономику, очень много.

Кто они теперь, если решат вернуться под сень двуглавого орла? Изменники? Нет. Здесь, в Империи, я ждал их. Мне отчаянно нужны были люди. Крепкие, трезвые, работящие податные люди, способные пахать землю и платить налоги.

Сейчас старообрядцы выглядели подчеркнуто, пугающе аскетично, словно живые мощи. Глубоко впавшие щеки, лихорадочный блеск глаз, истончившиеся от добровольного голода фигуры — весь их вид был молчаливым вызовом, кричащим о том, что именно они несут истинный, неискаженный крест.

Этот хрупкий мир за столом стоил мне года непрерывных, выматывающих кровь дипломатических баталий. Переговоры не прекращались ни на день. Обе стороны упирались с фанатичным ослиным упрямством, но поразительнее всего вели себя именно старообрядцы. На голубом глазу, находясь в шаге от пропасти, они на полном серьезе требовали главенства в Церкви, козыряя своей массовостью и непогрешимостью. Дискуссии ходили по адскому, замкнутому кругу.

Пока однажды я не оборвал их.

Глядя на этих иссушенных фанатиков сегодня, я вспоминал тот день, когда мое терпение лопнуло. Я произнес тогда свое последнее слово, и, видит Бог, я не блефовал. В тот миг я был готов пустить кровь — утопить старообрядческий раскол в таком красном море, которого они еще не видели, если бы они продолжили игнорировать голос разума.

У карты Российской империи и сопряженных территорий, где флажками были обозначены все скиты, общины, центры старообрядчества… Когда я дал почитать доклад о финансировании многих общин «старым» дворянством, купечеством. Я пригрозил им уничтожением, всех и вся, требуя проявить хотя бы чуточку сообразительности и вспомнить о базовом инстинкте самосохранения. Ужас перед неотвратимой сталью Империи отрезвил их лучше любых молитв. Переговоры пошли чуть более конструктивно. И теперь они сидели здесь. И то, не был бы русским патриархом Феофан, лично то ли привязанный ко мне, то ли боявшийся меня; если бы он не шел на уступки, ничего не получилось бы.

Более ста семидесяти пяти влиятельных, хорошо укрепленных старообрядческих скитов было выявлено Тайной канцелярией только в европейской части России. Они прятались в глухих лесах, словно тлеющие гнойники на теле империи. Мне достаточно было лишь небрежно щелкнуть пальцами, отдать один короткий приказ драгунским полкам — и все эти мрачные рассадники религиозной нетерпимости были бы безжалостно стерты с лица земли, преданы огню вместе с их обитателями.

Но мертвые не платят податей, не пашут землю, не ведут торговли и не являются лучшими работниками, уже потому, что не пили. Ну и я знал, что разум и первобытная жажда жизни тлеют в каждом человеке, каким бы истовым фанатиком он ни казался. Нужно было лишь набраться терпения и филигранно потянуть за нужные струны, чтобы разбудить эти чувства. И холодный расчет оправдался. Животный страх и инстинкт самосохранения возобладали над гордыней. Теперь эти некогда непреклонные старцы, скрепя сердце и подписав не менее двух десятков строжайших договоров и обязательств, сидели здесь, под высокими сводами моего Государственного совета.

Разумеется, далеко не все раскольники смирились с этим вымученным, тяжелым миром внутри православия. Около пятнадцати самых радикальных скитов наотрез отказались склонить головы. Запершись в своих деревянных срубах, они истошно призывали прихожан к страшному венцу мученичества — к огненным «гарям».

Ритуальные костры поглотили их заживо, оставив на снегу лишь черный пепел непокорности. Другие же, ослепленные фанатичной яростью, прокляли пошедших на мировую соратников, клеймя их еретиками и иудами. Именно в эти дни кровью и пеплом стала окончательно оформляться радикальная беспоповщина — самое мрачное крыло староверов, наотрез отвергающее любую церковную иерархию.

Но для миллионов простых людей старой веры началась иная эпоха. Заработала государственная пропагандистская машина, о чем теперь можно было говорить в открытую. Нам удалось провернуть сложнейшую психологическую операцию — открыть так называемое окно Овертона.

Сначала мы лишь вскользь, на страницах печатных листков, упоминали немыслимое доселе прощение, затем развивали эту мысль, и вот она уже стала нашей новой реальностью. И теперь в русском обществе, особенно вдали от закостенелой, патриархальной Москвы и крупных городов, на смену всепоглощающей, слепой злости и ненависти к раскольникам пришло пока еще робкое сочувствие.

Сложным было признание верховенства патриарха Феофана… Да чего уж… договорились, и славно.

Для самих же старообрядцев главной, выстраданной победой стало право, закрепленное моей волей: отныне им доводилось до сведения, что они могут открыто причащаться в любом государственном храме и креститься там своим исконным, двуперстным знамением. Ни один батюшка отныне не смел сказать им поперек и слова. А если осмеливался упираться — его ждала скорая расправа через специальные синодальные комиссии, жестко насаждаемые в каждой губернии.

Самый же трудный, скрытый от лишних глаз торг шел о другом. О статусе тех десятков тысяч старообрядцев, что годами бежали в леса или скрывались за кордоном, в Речи Посполитой — благо, об этом массовом бегстве уже можно было говорить в прошедшем времени.

Именно эту мысль я намеревался вложить в свою приветственную речь. Для меня, мыслящего категориями экономики и государственной машины, люди были ценнейшим ресурсом. Но для собравшихся в этом зале патриархов, архиепископов и мулл экономика всегда оставалась вторичной. Для них не существовало ничего важнее веры в Господа, пусть даже кто-то из них называл Его Аллахом.

Я стоял во главе стола и, казалось, буквально излучал сияние. Тяжелые тучи за окном внезапно разорвались, и в огромные, недавно вставленные по европейской моде широкие стекла ударил сноп холодного петербургского солнца. Крупные бриллианты на моем тяжелом мундире вспыхнули с такой ослепительной, режущей глаз силой, что многие священнослужители инстинктивно прищурились, не в силах вынести этот ледяной блеск абсолютной власти.

Опершись руками о столешницу, я обвел их всех тяжелым взглядом и начал:

— Братья мои…

Слово эхом ударилось о каменные стены. Да, я обращался к ним именно так, невзирая на их одежды и догмы.

— Я называю вас братьями, несмотря на то, что сам до последнего вздоха останусь православным и никогда не изменю своей вере. И вы обязаны принять это как непреложный закон, обязаны проявить веротерпимость к тому факту, что православие на Руси было, есть и будет первой верой. Но я зову вас братьями, ибо нет и не может быть такого, чтобы вопрос веры среди моих подданных становился поводом для розни. Да, православная церковь сохранит и получит свои привилегии. Но и вы отныне не будете чинить препятствий, если кто-то из вашей паствы по доброй воле возжелает принять веру Христа.

— Но на землях вашего исконного проживания, — продолжил я, намеренно понизив голос, чтобы каждое слово чеканилось в тишине, — будут строиться новые храмы и мечети. Возникнут новые медресе, где вы сами, без указки извне, будете готовить своих священников и мулл. И перед законом каждый из вас, будь то мужик или бек, отныне будет одинаков. Если кому-то потребуется мой суд, он будет безжалостно справедлив, независимо от того, чтите ли вы заветы Гаутамы Шакьямуни, просветленного Будды, поклоняетесь ли истинному пророку Мухаммаду или же креститесь двумя перстами вместо трех. Единственное, что будет иметь для меня значение — это то, как преданно вы служите мне и нашему общему Отечеству. По этому и суд мой будет над вами. Державное — мне! Духовное — вам. Но вы лезть в мои дела не станете, а я буду наблюдать на делами вашими.

Я выдержал тяжелую паузу, впиваясь взглядом в лица сидящих за столом.

— Нашему общему Отечеству служба — вот главная благодать! — грохнул я, ударив кулаком по дубовой столешнице так, что звякнули серебряные подсвечники. — Но запомните, и передайте это пастве своей. Я не потерплю, если вопрос веры хоть на волосок станет поперек державности нашей. Предупреждаю всех: если кто-то посмеет использовать религию для бунта против меня или наследника моего, который станет императором после, наказание будет страшным. Казни для всех причастных, от зачинщика до сочувствующего, будут такими, что никто из вас в раю не окажется. У каждого есть запреты… А что касается буддистов — никакого перерождения не случится, разве что в придорожную траву, которую растопчут сапоги моих солдат.

Нужен кнут, и нужен пряник. Эта циничная истина актуальна во все времена, с начала сотворения мира. Я знал, что за этим столом должен витать ледяной, парализующий страх. Если мусульманин, ослепленный фанатизмом, пойдет против центральной власти и отвергнет доктрину, которую этот самый собор и обязан сейчас выработать — доктрину о том, что главное для всех конфессий есть Отечество и верноподданнические чувства к Императору… А уж если на его руках окажется русская кровь, то, как я не раз говорил в кулуарах, хоронить такого бунтовщика будут зашитым в свиную шкуру, навсегда отрезая путь на небеса.

На всеуслышание, под сводами зала, я эту угрозу не озвучивал. Но я прекрасно знал, что Тайная канцелярия уже позаботилась о том, чтобы каждый присутствующий в мельчайших подробностях был ознакомлен с моим подходом.

— Сейчас Отечество наше ведет тяжелую, непримиримую борьбу на юге, — сказал я, подводя черту под своей речью. — Но мы воюем не с мусульманами, и не из-за веры льется кровь. Мы воюем за справедливость и выживание Империи. Я благодарен всем, кто бьется за нас. И я особо благодарен тем мусульманам, которые сейчас героически сражаются бок о бок с русскими солдатами против Османской империи.

Едва стихли мои слова, как из тени неслышно выступил мой секретарь и подал мне простую, грубую монашескую рясу из черного сукна. Под потрясенные взгляды собравшихся я медленно, демонстративно накинул ее прямо поверх своего ослепительного, усыпанного бриллиантами генералиссимусского мундира. Блеск золота и камней скрылся под смиренной черной тканью. Это было очень символично.

Затем я тяжело опустился в массивное, похожее на трон кресло, специально поставленное поодаль, вне их круглого стола. Я отделил себя от них, показывая, что стою над их спорами.

— А теперь, — тихо, но так, что услышал каждый, произнес я, — говорите!

Петербург.

28 октября 1726 года.

Двадцать восьмое октября, день рождения наследника российского престола, выдалось промозглым и ветреным. Уже Финский залив начал покрываться льдом, чуть было не стала Нева. А вот Фонтанка уже прочно покрылась льдом.

На Неве, в порту, в заливе, курсировали несколько, обшитых медью кораблей, чтобы ломать лед. Была заготовлена и горючая смесь, чтобы топить лед. Все это для того, чтобы флот только смог вернуться домой. И мне докладывали каждый день, как обстоят дела. Зима будет очень холодной — не нужно и к гадалкам ходить.

И сейчас, находясь на продуваемом месте, да еще и ветер северный с Финского залива… Холодно. Захотелось перенести столицу в Севастополь, или еще куда южнее. Но, нет, поздно уже. И для экономики России это не выгодно. Много потоков уже налажено на Петербург. Раньше нужно было думать.

День Рождения внука… А мы уже семейно отметили, без него. Придет в увольнение, получит все подарки и знаки внимания. И уверен, что он это знает.

Но, в отличие от прежних лет, когда Петр Великий по любому поводу, и без оного, устраивал гулянки, День рождения внука пройдет без традиционного разгула и пьянок, выжигающих казну. Государственная машина работала иначе.

Столичная газета, а также выпущенный специально под это событие праздничный номер правительственного журнала «Россия», пестрели тщательно выверенными статьями. На каждой странице славился будущий Император — юноша, который не прохлаждается в дворцовых покоях, а прямо сейчас тянет тяжелую солдатскую лямку в гвардии, познавая тяготы жизни, чтобы в будущем стать истинным отцом для всех своих подданных.

— Боже, Царя храни! Сильный, державный, царствуй на славу, на славу нам! — надрывно, прорезая холодный петербургский ветер, звучал недавно принятый государственный гимн Российской Империи.

Голоса тысячи мужских луженых глоток орали слова гимна. Они ревели вразнобой, не связно, чаще всего безбожно фальшивя и не попадая в ноты, но в этом животном, надрывном реве было столько фанатичного воодушевления, что захватывало дух и мороз бежал по коже.

Громадное Марсово поле было усыпано полотнищами триколоров, трепещущих на ветру. Над всем этим великолепием доминировало исполинское, тяжелое полотнище Императорского штандарта с черным двуглавым орлом. На поле, чеканя до того шаг, выстроились сводные роты гвардейских полков.

Сегодня здесь собрали сливки армии. Лучшие из лучших. Отборные ветераны, чьи груди были увешаны боевыми медалями и орденами, суровые герои кровопролитной турецкой кампании, прибывшие в столицу для ротации или в краткосрочный отпуск. На их лицах лежала печать пороха и смерти.

И где-то там, среди этого строя закаленных убийц, замерзая на ветру, стоял мой внук. Глазами я далеко не сразу нашел его.

Цесаревич не красовался в первой шеренге. Он не стоял даже во второй. Пётр Алексеевич, мальчишка, на плечи которого однажды ляжет тяжесть всего этого государства, стоял в задних рядах. Он еще не нюхал пороха, не был на войне и пока даже не числился отличником шагистики. Хотя офицеры, осторожно подбирая слова, уже докладывали мне, что наследник изрядно стирает ноги в кровь, из кожи вон лезет, чтобы доказать этим матерым волкам вокруг — он может, он достоин быть одним из них. И это было лучшим подарком к его дню рождения.

Ледяной ветер с Невы сек лица, но ряды гвардии на Марсовом поле стояли незыблемо, словно высеченные из серого гранита. Я принимал парад по случаю дня рождения наследника российского престола, цесаревича Петра Алексеевича.

— Господа офицеры! — мой голос, многократно усиленный медным рупором, тяжелым эхом покатился над замерзшим плацем. — Героические солдаты и унтеры! Благодарю за службу!

Я выдержал паузу, позволяя ветру унести последние отголоски, и рявкнул:

— Сержант Романов! Выйти из строя!

Это было кинематографично. Перед юношей, словно живое море, расступились покрытые шрамами ветераны-офицеры Преображенского полка. И он, с лицом, превратившимся в маску абсолютной, пугающей серьезности, направился ко мне. Он не просто шел — он впечатывал сапоги в промерзлую землю, безукоризненно чеканя шаг, демонстрируя старым волкам, как именно должен ходить настоящий гвардеец.

— Ваше Императорское Величество, господин главнокомандующий! По вашему приказанию сержант Романов прибыл! — отчеканил он, замерев передо мной, как натянутая струна.

Его голос разрезал морозный воздух. Он уже не казался по-мальчишески звонким, хотя до глубокого мужского баса ему было еще далеко. Но в этом не до конца сломавшемся, высоком тембре звенел такой непоколебимый стержень, столько подлинного мужского духа, что внутри меня все сжалось от внезапного, острого ликования.

«Господи, спасибо Тебе», — мысленно, на самом дне души, выдохнул я.

Никто на этом продуваемом ветрами поле. Никто в этой реальности, кроме меня одного, не знал страшной правды о том, каким мог бы стать этот юноша, если бы я не выдернул его из трясины истории. Если бы я не появился в этом мире. Оставленный без жесткой руки, лишенный должного воспитания, изъеденный психологическими травмами сирота…

В той, другой жизни, он был обречен стать лишь жалкой пешкой в безжалостных кровавых интригах русского Императорского двора. Там он оставил после себя даже не блеклое пятно на страницах истории, а лишь грязную, трагическую кляксу.

Но сейчас, глядя прямо мне в глаза, передо мной стоял совершенно другой человек. Молодой мужчина, чья выправка и чей взгляд говорили о том, что думает он далеко не по годам. Закаленная сталь, а не мягкая глина.

И только в эту секунду я окончательно, железобетонно уверился: мое недавнее решение даровать Антиоху Дмитриевичу Кантемиру, главному наставнику будущего русского императора, графский титул — было абсолютно верным. И оно точно не основывалось на том факте, что Антиох одновременно являлся родным братом моей любимой жены. Кантемир заслужил этот титул, выковав из хрупкого мальчика того, кто сейчас стоял передо мной.

— Сержант Романов, — мой голос оставался сухим и казенным, разносясь над замерзшим плацем. — Поздравляю вас с вашими именинами. Желаю и дальше вам успешной, не щадящей живота службы на ниве благоденствия нашего Отечества.

— Рад стараться, Ваше Императорское Величество, господин главнокомандующий! — рявкнул он без единой запинки.

— Встать в строй! — скомандовал я своему внуку.

Он развернулся через левое плечо. А у меня под генералиссимусским мундиром невыносимо щемило сердце. Хотелось отбросить к черту этот медный рупор, забыть про тысячеглазый строй, сгрести Петрушу в охапку, прижать к груди и крепко расцеловать в покрасневшие от мороза щеки.

Хотелось осыпать его дарами. Подарить, например, ту фантастическую бухарскую саблю, которую мне только что прислал с юга Меншиков — смертоносное произведение искусства, в чью рукоять был вбит годовой бюджет небольшого русского городка.

Или подарить книги. Тяжелые, пахнущие типографской краской фолианты, которые в это дикое время еще не считались достойными царскими подарками. Но цесаревич приучен читать, слава Богу.

А ведь ради книг я шел на многое. Несмотря на удушающую блокаду Датских проливов, в Россию всё равно тек непрерывный ручеек из нужных людей, станков и книг. И плевать, что из-за препятствий, чинимых англичанами в океане, за каждую страницу и каждый том теперь приходилось платить двойную, а то и тройную цену золотом. Даже на Востоке было легче, в Средней Азии много книг было куплено и переводится сейчас на русский язык. Даже китайские трактаты есть.

Я стоял неподвижно, сжимая рупор, и смотрел вслед уходящему в строй сержанту Преображенского полка. Сквозь его идеальную выправку я все равно видел, как его распирает тщательно скрываемая мальчишеская гордость. Он вытягивался на глазах, матерел. Пройдет всего год, и он перегонит в плечах тех, кому стукнет шестнадцать. Ему не нужен мой уродливый, исполинский рост. Он берет другим. Но все равно высокий будет.

Красавец растет. Я усмехнулся одними губами. Ох и стонать же будут европейские принцессы, заливая слезами подушки, когда им наконец доведется увидеть воочию наследника российского престола. Может уже начинать показывать? Да! Портрет нужно заказать, да чтобы реалистичный был, тут приукрашивать не нужно.

Я отчаянно гнал от себя мысль, что могу идеализировать мальчишку. Я должен оставаться холодным. В этой безжалостной игре империй только трезвый, циничный рассудок способен удержать державу над пропастью, и к внуку я обязан относиться исключительно рационально, как к будущему клинку России.

— Вы первыми узнаете это! Воины, стальная опора русского трона и всей державы нашей! — вновь заговорил я в медный рупор, перекрывая завывание пронизывающего ветра, когда сержант Романов растворился в монолитном гвардейском строю. — Русский флот под командованием славного генерал-адмирала Корнелиуса Ивановича Крюйса сошелся в бою с английским флотом… и одержал сокрушительную победу!

На секунду повисла звенящая тишина, а затем небеса рухнули. Громогласное, первобытное «Ура!» разорвало воздух, разлетаясь по Марсову полю. Ударная волна тысяч луженых глоток ударила меня физически, едва не оглушив. Даже государственный гимн эти ветераны пели тише. Сейчас это был рев разбуженного зверя, почуявшего кровь могучего врага.

Я ждал, пока этот шквал ликования чуть стихнет, намеренно растягивая напряжение.

— Уже завтра, — мой голос безжалостно резал наступившую тишину, — в Петербург прибудут трофеи! Три захваченных английских линейных корабля и два их быстроходных фрегата бросят якоря в нашей гавани. А в трюме флагмана прибудет почетный пленник — сам английский адмирал, дерзнувший бросить нам вызов и проигравший то сражение!

И снова над замерзшей землей прокатилось оглушающее, неистовое гвардейское «Ура!».

Пусть кричат. Уже в завтрашнем утреннем номере петербургских газет они, вдыхая запах свежей типографской краски, прочитают, какой именно кровью была добыта эта победа. Не знаю, может быть, в теплых столичных трактирах и наступит некоторое разочарование от того, что на дно пущен не весь хваленый английский флот, а лишь вырвано его сердце — захвачены лучшие корабли с самыми отборными экипажами.

Однако любой человек, не лишенный здравого смысла, прекрасно рассудит: само по себе подобное прямое столкновение с другим Левиафаном, с державой, претендующей на абсолютное владычество в Мировом океане, — событие из ряда вон выходящее. Это тектонический сдвиг. Это великая победа, которая несмываемыми чернилами войдет в мировую историю. Особенно если…

Я резко оборвал самого себя, давя сомнения в зародыше. Нет. Никаких «если». Отныне и без каких-либо сомнений в дальнейшем русский флот обречен только побеждать. Или гибнуть в бою.

А дальше начался церемониальный проход гвардейских рот. Я неподвижно, словно отлитый из бронзы памятник, сидел в седле своего великолепного, нервно всхрапывающего аргамака. Нельзя сказать, что логистика их марша была безупречной.

Все же у нас есть лишь один эталонный Парадный батальон при гвардейском Полку Почетного караула — те действительно показывают чудеса механической, пугающей синхронности на плацу. Но эти ветераны, чьи сапоги привыкли месить грязь и кровь, старались. Видит Бог, они старались изо всех сил, впечатывая шаг в промерзлую землю.

Парад плавно перетекал в рутину. Началась долгая церемония награждения отличившихся, но тяжесть раздачи орденов я уже переложил на плечи министра военных дел Петра Петровича Ласси. Мое дело сделано. Показался, сказал, денег выделил на премии. Теперь они наденут шинели — еще одно новшество в армии, как и валенки с унтами — чуть согреются. Ибо часа полтора, не меньше, еще будут награждать, выплачивать тут же деньги.

— Что у меня сегодня еще в расписании? — тихо, не поворачивая головы, спросил я у своего бессменного секретаря.

— Аудиенция с полномочным послом Дании, — четко, даже не заглядывая в свой пухлый блокнот, отрапортовал Макаров.

— Отменяй! — резко бросил я, чувствуя, как парадное оцепенение сменяется жаждой физического действия. — И собери моих телохранителей, которые сейчас на смене. Спущу пар, потренируюсь с ними, заодно посмотрю, как свежие новички осваивают жестокую науку подлого уличного боя. А датчанина… датчанина следует еще хорошенько помариновать. Ишь ты! Удумали крутить нами! Хрен им!

Макаров едва заметно, по-волчьи кивнул. Значение этого слова он усвоил давно и в совершенстве. Он досконально знал рецепт того, как именно, доводя до исступления, стоит «мариновать» послов тех европейских держав, которые пытаются вести с нами двуличную, лукавую политику, какую сейчас самонадеянно попыталась выстроить Дания. Пусть посол рвет на себе волосы в приемной, пока русский император выбивает спесь из своих гвардейцев на татами.

А я… на тренировку. Уже почти что закончен труд под названием «Русское прикладное кулачное умение». С рисунками, описанием много чего, в том числе и медицинского. Это будет что-то… Но то, что пылиться долго станет в библиотеках наших. Ибо нечего врагу давать такие знания. Чуть позже, когда они, враги, на себе уже прочувствуют нашу науку побеждать.

Солнце над Хорасаном не просто светило — оно выжигало саму жизнь, превращая воздух над каменистой равниной в дрожащее, плавящееся марево. А ведь октябрь… В Петербурге уже борются с тем, чтобы Финский залив у столицы Российской империи мог пропустить корабли, ломают лед, а тут жара.

Но жара ведь только днем, ночью холод пробирает до костей. И в этом серьезная опасность для неподготовленных людей — можно быстро получить воспаление легких, или даже простуду, которая способна и на то, чтобы сильно подпортить жизнь воину, а то и забрать ее. Но даже русские бойцы, которые тут присутствовали уже привыкли к таким выкрутасам природы и готовились к ночи основательно.

А пока в этом раскаленном зеркале силуэт древней крепости Кала-и-Сурх — Красной Цитадели — казался расплывчатым миражом, сотканным из пыли и запекшейся крови. Возведенная еще при Саманидах из темно-красной обожженной глины, эта твердыня на перекрестке торговых путей видела десятки осад и помнила поступь слонов Тамерлана. Теперь же ей предстояло стать ареной для игры, ставки в которой определяли судьбу всего Востока.

Александр Данилович Меншиков, Светлейший князь, генералиссимус и правая рука живого бога Российской Империи, вытер кружевным платком мокрую шею. Приставку к своим титулам «бывший» тут, вдали от столицы, никто не применял, хотя она и висела Дамокловым мечом над головой бывшего полудержавного властелина.

Хотя он был уверен — еще вернет себе расположение государя. Он знал Петра, как Меншикову казалось, понимал, что император ценит дела и прощает только в одном случае — если пользы вдвое больше, чем вреда. Сейчас, когда Александр Данилович почти честно тянул лямку государева слуги, пользы было немало. Чего только стоит то, что почти вся Средняя Азия теперь под сенью Российской империи.

И ему уже не нужны дворцы, несметные сокровища. Он тосковал даже по тем разговорам с Петром, по пьяным увеселениям. Говорят, что таких «соборных» ассамблей уже не происходит, да и сам Александр Данилович видел разительные изменения в государе, но все же… Петербург… Он много отдал бы за то, чтобы вновь войти в этот город триумфатором.

Под тяжелым суконным камзолом темно-зеленого цвета он обливался потом, но расстегнуть хоть одну пуговицу не смел. Здесь, в Азии, европейская одежда была не просто мундиром, она была панцирем цивилизации. Любая слабина, любая уступка жаре немедленно трактовалась бы как слабость. А слабости Государь Петр Алексеевич, чья железная воля, вопреки всем прогнозам лекарей, превозмогла смертельную горячку прошлого года, не прощал никому.

Живой и деятельный Петр смотрел на Юг и Восток. И Меншиков был здесь, чтобы исполнить его волю. И он вновь жадно служит, как некогда начинались славные петровские дела и Алексашка был рядом с минхерц-Петром.

— Держать строй! Барабанный бой ритмичнее, — бросил Меншиков, не оборачиваясь.

Рядом, скрипнув седлом, коротко кивнул адъютант Никита Юрьевич Трубецкой. Сухой, ритмичный треск барабанов разорвал сонную одурь пустыни. За спиной князя, чеканя шаг сквозь раскаленную пыль и не обращая внимания на адское пекло, шли две сотни лейб-гвардейцев. Темно-зеленые мундиры, красные отвороты, надраенные до нестерпимого блеска стволы фузей и примкнутые граненые штыки. Штрафники, которых изгнали из столицы за участие в попытке дворцового переворота.

Они шли не как утомленные дорогой люди — как единый, безжалостный механизм. Чуть поодаль, хищно озираясь по сторонам, лениво покачивалась на дончаках сотня казаков с длинными пиками.

Перед ними вырастали изрытые оспой ядер, но все еще могучие красные стены Кала-и-Сурх. Тяжелые, окованные потускневшей медью створки ворот со скрежетом, от которого заныли зубы Данилыча, в последнее время злоупотреблявшего восточными сладостями, поползли внутрь. Тень огромной надвратной арки на миг поглотила русский отряд, обдав долгожданной, сырой прохладой, а затем выплюнула на широкий внутренний двор.

Здесь было тесно, шумно и нечисто. Двор напоминал пороховой погреб, в который кто-то заботливо снес три разных сорта взрывчатки, бросив между ними тлеющий фитиль.

Справа, в густой тени арочных галерей, расположились афганцы Ашраф-шаха — нынешние фактические хозяева столицы, Исфахана. Суровые, иссушенные ветрами горцы в грубых халатах, пропахшие конским потом, дымом кизяка и терпким гашишем. Они сидели на корточках, не выпуская из рук длинноствольные джезайли с характерными изогнутыми прикладами, и смотрели на прибывших из-под тюрбанов с нескрываемой, дикой, первобытной ненавистью.

Да тут не то что любовью не пахло, вся персидская земля — это считай что территория ненависти, страха и нескончаемой борьбы за власть. И это Меншикову нужно было изменить. Как? Варианты были и он выбрал тот, который посчитал лучшим для России.

Александр Данилович повернул голову налево. Там пестрел немыслимыми шелками, парчой и золотом лагерь сопровождения законного наследника Сефевидов — шаха Тахмаспа II. Тонкие ароматы розовой воды и мускуса мешались здесь с кислым запахом застарелого страха. Шахские гвардейцы-курчи выглядели великолепно в своих кольчугах тонкого плетения, но держались нервно, то и дело косясь на третью силу.

А третья сила стояла прямо по центру, преграждая путь к цитадели. Это были люди Надир-кули бека — главного полководца Тахмаспа, чья слава бежала впереди него. Меншиков, чей глаз был наметан десятилетиями кровавых баталий, сразу оценил этих бойцов. Никакой лишней позолоты. Отличная кожа, вороненая сталь шамширов, круглые щиты за спиной и тяжелые мушкеты. Они не шумели, не переговаривались. Они напоминали волчью стаю, замершую в ожидании приказа вожака.

Преображенцы, ингерманландцы, повинуясь короткой команде, развернулись в линию, перекрыв выход к воротам, и единым слитным движением опустили приклады фузей на каменные плиты двора. Грохот удара эхом отразился от красных стен. Афганцы вздрогнули, похватавшись за кинжалы. Люди Надира лишь прищурились, не дрогнув ни единым мускулом.

— Располагаться, — приказал Меншиков, тяжело спешиваясь и передавая поводья денщику. — От фузей ни на шаг. Порох держать наготове, организовать дежурства. Мы на враждебной земле, в логове врага. Вот так и нужно считать!

Спустя час бывший или еще будущий светлейший уже входил в центральный шатер переговоров, разбитый на плоской крыше внутреннего донжона, откуда открывался вид на всю крепость. Под шелковым куполом гулял сквозняк, на медных жаровнях курился ладан.

Меншиков с подчеркнутым достоинством занял высокое складное кресло, принесенное его людьми. Напротив, на пышных тебризских коврах, восседали владыки растерзанного Востока.

Тахмасп II, молодой, изнеженный, с красивым, но поразительно безвольным лицом, нервно перебирал четки из крупных изумрудов. Ашраф-шах, чье лицо пересекал уродливый белесый шрам, сидел неподвижно, как гранитная глыба, изредка бросая на Тахмаспа взгляды, полные откровенного презрения.

Они готовы были вцепиться друг другу в глотки… И это бы произошло еще до прихода Меншикова — уж больно выгодная ситуация. Вот только Ашраф-шах уже понимал, что не Тахмаспа страшен, нет — Кули-хан, Надир. И как поведет себя последний было непонятно никому. Вот и получилось, что резни не произошло. А тут уже и русские пожаловали.

Внимание Александра Даниловича мгновенно и безошибочно приковал к себе другой человек. Он не сидел на коврах. Он стоял чуть позади правого плеча Тахмаспа, небрежно опираясь на эфес великолепного сабжа. Высокий, необычайно широкоплечий для перса, с хищным орлиным профилем и глазами, черными, глубокими и холодными, как обсидиан. Надир. Пока еще просто талантливый военачальник, но опытный Меншиков чуял пульсирующую власть, исходящую от этого человека, так же ясно, как чуял запах пороховой гари под Полтавой.

— Его Императорское Величество Петр Алексеевич, Император Всероссийский, коего Господь чудом уберег от смертного недуга на радость державе, шлет свои приветствия владыкам сих земель по праву сильного, — начал Меншиков через толмача, чеканя слова. Его голос, привыкший перекрывать рев пушек, гулял под сводами шатра. — Мой венценосный брат направил меня сюда, дабы окончательно утвердить границы в Гиляне и Мазендеране. И дабы сталью преградить путь туркам-османам, если те посмеют двинуться к Каспию.

— Русский царь сказал: «По праву сильного». Что же он имел ввиду? Что если он, ты, представляющий его, сильны, то и вы моими землями владеть можете? Но уже есть такие — афганцы.

Тахмасп начал говорить — долго, витиевато, обильно цитируя Фирдоуси, жалуясь на афганских узурпаторов и взывая к справедливости северного соседа. Ашраф слушал это пару минут, а затем грубо перебил шаха гортанным лающим выкриком на пушту. Началась яростная перепалка, клинки наполовину вышли из ножен.

Меншиков не вслушивался в их ругань. Он не сводил глаз с Надира. И Надир смотрел на него. Точнее, полководец медленно, почти осязаемо изучал русского князя, а затем его взгляд скользнул в решетчатое окно, туда, где внизу, во дворе, красными и зелеными пятнами замерли шеренги русских солдат. В черных глазах перса мелькнул холодный, математический расчет. Это был взгляд инженера, оценивающего прочность несущей балки перед тем, как ее обрушить.

Сперва Меншиков, который знал о разговоре государя и Кули-хана в Киеве, давал знаками понять, что пора бы те договоренности и выполнять. В какой-то момент, когда Александру Даниловичу уже откровенно надоело гримасничать, он понял…

«Этот начал свою игру… И он все понимает, но хотет в мутной воде большую рыбу поймать. Он не этому расфуфыренному мальчишке-шаху служит, — подумал Меншиков, чуть прикрыв глаза и доставая золотую табакерку с императорским вензелем. — Он примеряет корону на себя. И мы все — я, казаки, афганцы и сам Тахмасп — сейчас просто бревна на его пути»

Предварительный раунд прервался на вечерний намаз и трапезу. Было решено продолжить завтра, на большом совместном пиру прямо в главном каменном зале цитадели, где должен был быть подписан договор о перемирии.

Вернувшись в отведенные ему каменные покои на втором ярусе донжона, Меншиков наконец позволил себе снять камзол. Оставшись в мокрой голландской рубашке, прилипшей к мощной груди, он подошел к узкой бойнице. Солнце стремительно падало за горизонт, окрашивая глиняные стены Кала-и-Сурх в густой цвет запекшейся крови.

В тяжелую дубовую дверь тихо, без стука, скользнула неприметная фигура, сливающаяся с тенями. Аркадий, крещеный армянин из Астрахани, купец и по совместительству — глаза и уши Тайной канцелярии в Персии. Одни из… Но те глаза, которые смотрят для Меншикова по приказу царя.

— Докладывай, — не оборачиваясь, бросил князь, наливая себе в серебряный кубок подогретое вино со специями.

Аркадий подошел ближе. Его всегда невозмутимое лицо сейчас приобрело землистый оттенок, а голос был тише шелеста песка за окном:

— Хуже некуда, Ваша Светлость. Мы в западне.

Меншиков медленно повернулся, тяжело опершись кулаками о дубовый стол.

— Что выведал?

— Я поил кофе десятника из людей Ашраф-шаха. Афганцы думают завтра прямо на пиру, когда подадут шербет, зарезать Тахмаспа. Но это полбеды, они степные дикари, думают только на шаг вперед. Беда — это Надир-кули бек.

Аркадий нервно сглотнул, вытирая липкий пот со лба.

— Мои мальчишки-побродяжки шныряли по двору, высматривали. Люди Надира… они не отдыхают. Полчаса назад, под видом ремонта телеги, четверо кузнецов возились у главных ворот. Мальчишка видел: они вбили толстые стальные клинья прямо в петли массивных створок и обломали шляпки. Ворота заблокированы намертво. Их теперь даже пушкой не сразу выбьешь. Кала-и-Сурх заперта изнутри.

Брови Меншикова медленно, словно нехотя, поползли вверх. Нет, он не испугался, хотя опыт с Бековичем, тем, кого пригласил на переговоры хан Хивы и вырезал многих, а других верстал в рабство… Этот опыт все знали. А тут… Сам же попался, он — хитрейший из русских, как сам Меншиков считал.

А еще Меншиков был почти что уверен, что он тут, на этих переговорах главный. Ну не могут же переговорщики не знать, что на восточной границе с Персией стоит внушительное войско. Можно сказать, что русское, но нет. Это было среднеазиатское войско, ядром в котором были дивизии, подготовленные и укомплектованы русским оружием, пусть и устаревшим по сравнению с тем, какое поступало сейчас в армию России, но все же неплохими фузеями.

Двадцать пять тысяч пехоты и артиллерии, а еще и пятнадцать тысяч конных — это очень внушительно, если смотреть не на цифры, а на превосходство вооружения, тактик, подготовки, снабжения.

— Что еще?

— На крышах голубятен и всех четырех угловых башнях перед закатом сменились дозоры. Но пришли не лучники Тахмаспа, а стрелки Надира. Я видел длинные стволы и тлеющие фитили. Они заняли позиции так, чтобы их сектора обстрела перекрывали весь внутренний двор, где бивакуют ваши гвардейцы, и шатры Ашраф-шаха.

В каменном мешке комнаты повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь далеким ржанием коней во дворе. Меншиков сделал большой глоток пряного вина. Шестеренки в его уме, отточенном десятилетиями дворцовых интриг, стрелецких бунтов и Северной войны, сошлись.

— Завтрашний пир… — глухо произнес князь, глядя сквозь стену. — Он не собирается с нами торговаться. Этот волк решил задрать все стадо одним прыжком.

— К-каким прыжком, Ваша Светлость? — заикаясь, спросил армянин.

— Убивая Ашрафа, он уничтожает главного врага. Позволяя убить Тахмаспа — или делая это сам — он избавляется от слабой династии и становится единственным спасителем Персии. А наша смерть… — Меншиков усмехнулся. В этой усмешке не было ни капли веселья, лишь обнажился страшный оскал старого, матерого волка, зажатого в угол. — Вырезав русское посольство и гвардию, он оставит Каспийское побережье беззащитным. Император Петр далеко, войска растянуты. Только не могу понять, что в таком случае он хочет сделать с войском, что за нашими спинами на границе.

— Думаю, что Надир считает, что без вас оно разбежится, — выдал не самую глупую мысль лазутчик.

— Может и так… это ошибка, но кто сказал, что Надир умеет все просчитывать?

Александр Данилович резко, по-молодому оттолкнулся от стола и шагнул к дверям.

— Позови ко мне Трубецкого и сотника донцов. Живо! Да пусть идут по одному, не привлекая внимания.

Когда тень армянина растворилась в коридоре, Меншиков подошел к своему походному кованому сундуку. Откинув крышку, он достал из бархатного гнезда тяжелый двуствольный седельный пистолет — шедевр тульских мастеров, лично подаренный государем Петром. Светлейший проверил кремни, продул полки и с сухим щелчком взвел оба курка.

— Думаешь обхитрить старого лиса, Надир-кули бек? — прошептал Меншиков, вглядываясь в темнеющий, запертый двор Кала-и-Сурх. — Думаешь, русские бараны пришли на заклание? Изволь. Завтра я покажу тебе, как гуляют на поминках в государстве Российском.

В шатре шаха Тахмаспа II пахло розовым маслом, страхом и прокисшим вином, которое юный владыка пил, презрев запреты Пророка, чтобы унять дрожь в руках. Он никогда не был бойцом. Но и не сказать, что оставался глупцом.

Шах Великого Ирана, или того, что осталось от этого государства, особенно после того, как русские взяли Каспийское море в «окружение», как афганцы захватили ряд территорий, он видел, что держава, как та телега, что сорвалась с горы, летит и ударяется о камни, разваливаясь на щепки. Но что поделать?

Оставалось только довериться сильным, обещая им все, и даже больше, кроме того самого трона, который оставался бы лишь стулом, не имеющим власти. Таким был Кули…

Тахмасп полулежал на горе шелковых подушек, кутаясь в парчовый халат, несмотря на духоту. Еще не произошел то падение температуры, которое предвещает ночь. Еще раскаленные камни не остыли до ледяного холода.

Перед ним, широко расставив ноги в запыленных сапогах, стоял Надир-кули бек. Полководец возвышался над своим номинальным повелителем, как скала над испуганной птицей. Полы его походного чекменя были откинуты, открывая рукоять тяжелого шамшира.

— Ты безумец, Надир, — прошептал Тахмасп, сжимая золотой кубок побелевшими пальцами. — Меншиков — это цепной пес Петра. А этот русский Искандер сейчас страшен, как никогда. Если мы тронем Светлейшего князя, Петр придет сюда и 0сотрет Иран в пыль! Нам нужно договориться с русскими, чтобы они помогли уничтожить Ашрафа и вернули мне Исфахан!

Надир усмехнулся. В этой усмешке скользнуло нескрываемое презрение.

— Мой повелитель слишком добр и потому слеп, — голос Надира рокотал, как камнепад. — Ашраф — это бешеная собака. Ее нужно просто пристрелить. Но русские… Русские — это медведь, который уже положил лапу на наш Север, на Гилян и Мазендеран. Если мы отдадим им побережье Каспия сейчас, завтра они придут в Тебриз, а послезавтра — в сам Исфахан.

Он усмехнулся, готовясь напомнить о главной страшилке для шаха, причем и не выдуманной.

— Я говорил тебе, что предложил мне царь Петр? Убить тебя, вырезать всех твоих людей и близких, чтобы стать джином, исполняющим желания русских, сдать им Иран, принять вассальную клятву.

— Да! — выкрикнул шах! — Но разве не выход, чтобы ты меня не убивал, а мы стали верны русским? Так и свои земли отобьем, и еще турок потесним. А уже потом… Это ли не хитрость?

— Хитрость… но потом прибудет этот Меншиков наместником, запрет тебя, великий в клетке…

— Не сметь! — выкрикнул пока еще номинальный правитель.

— Прости, великий. Но слова, которые недосказанные могут заставлять совершать ошибки, — вроде бы и повинился Надир, но так, что никакого уважения не выказал.

Надир сделал шаг вперед, нависая над шахом.

— Сейчас или никогда, мой повелитель. Петр Великий, кем бы он ни был, человеком или джинном в людском обличье, завяз на Западе. У него тяжелейшая война с Османами на Балканах и на Кавказе. Его империя истекает кровью, сражаясь с турками. Турецкий султан стягивает туда все силы. У Меншикова здесь, в Иране, только горстка людей и растянутые коммуникации. А то, что у него стоит на границе, так если увидят хивинцы, бухарцы, малые и большие жусы, что Великий Иран жив, не посмеют с нами воевать. Россия — далеко. Мы — рядом. Если мы ударим сейчас — мы вышвырнем урусов в море. Если проявим слабость — Каспий станет русским озером навсегда, и тогда их не остановит уже ничто.

Тахмасп нервно сглотнул.

— Но как? Я помню донесения… Петр прозорлив. Он словно видит сквозь время.

— Видит? Возможно, — глаза Надира опасно сузились. — Год назад, в Киеве, я имел честь смотреть в глаза этого вашего Петра Великого. Говорят, он знает будущее… Что ж, возможно, этот странный Государь действительно провидец. Когда мы встретились, он смотрел на меня так, будто знал, кем я стану. Но каким бы провидцем он ни был, он поверил мне. Я склонил голову. Я клялся ему в вечной дружбе, я убедил его, что Надир-кули бек будет самым верным мечом России на Востоке. Я усыпил этого медведя. Я заставил его поверить, что Персия будет покорной.

Надир положил ладонь на эфес сабли.

— В Киеве я купил нам время, мой шах. И это время пришло. Завтра на пиру мы обезглавим и афганцев, и русских. Меншиков умрет первым. А Петр Великий… пусть он в своем Петербурге подавится моим предательством, когда узнает, что его лучшего полководца и друга скормили стервятникам Хорасана.

Тахмасп закрыл лицо руками, понимая, что уже ничего не решает. Надир, не прощаясь, круто развернулся и вышел из шатра в сгущающуюся тьму двора, где его люди уже заколачивали железные клинья в петли крепостных ворот.

— Я не позво…

— Не говори, шах, того, что сделать не сможешь, не топи свое величие в море слез, — перебил Тахмаспа Надир.

А потом он резко развернулся и вышел.

— Охранять… и помните, кому вы верны! МНЕ! — сказал он охране шаха.

И они поклонились.

Александр Данилович Меншиков стоял посреди своих покоев в каменном донжоне, глядя на двух людей, от которых теперь зависели жизни всего русского посольства.

Майор Ингерманладского полка Трубецкой, он же и командир преображенцев, стоял по стойке смирно, но его скулы ходили ходуном от сдерживаемой ярости. Рядом, привалившись плечом к каменной кладке стены, хмурился Ермолай — жилистый сотник донских казаков, чье лицо пересекал старый сабельный шрам.

— Значит, так, господа офицеры, — голос Меншикова был тихим, ровным, лишенным малейших эмоций. — Завтра в полдень Надир-кули бек планирует пустить нам кровь. Ворота заперты, на крышах снайперы с тяжелыми мушкетами. На пиру нас попытаются перерезать, как баранов. И Тахмаспа с Ашрафом — тоже. Этот перс решил сорвать весь банк. Как в картах.

Трубецкой шагнул вперед, звякнув шпорами.

— Господин командующий, дозвольте действовать на упреждение! Я сейчас же подниму гвардию. Свистнем казаков. Пробьемся к воротам, выбьем клинья порохом и вырвемся в степь! Мы потеряем людей, но выведем вас. У Надира конница хороша, но против правильного каре с багинетами они умоются кровью!

Меншиков медленно перевел на него тяжелый взгляд.

— Бежать? — Светлейший усмехнулся, и от этой усмешки майору стало не по себе. — Бежать, поджав хвост? Майор, ты забыл, кому мы служим? Государь Император доверил мне Восток. Если я сейчас побегу от какого-то бека, Петр Алексеевич мне самому голову на плахе отрубит. Нет, вырвет ее своими венценосными руками. И будет прав. Россия из Кала-и-Сурх не побежит.

— Это Восток, ваша Светлость, — отозвался Ермолай. — Я тута уже второй год. Тута покажи спину, и опосля уже не отмыть позора. Да, впрочем, как и на Дону, но тута как-то по ихнему, не так, как у нас там.

— Прекращай, казак, философию разводить. Тута… тама… Бежать нельзя! Все!

Меншиков подошел к столу и ударил по нему кулаком так, что подпрыгнул серебряный кувшин.

— Мы не будем прорываться. Мы останемся. И мы похороним Надира в его же собственной ловушке. Он не ждет прыти, а его воины сильнее всего в поле, конными. Мы же и тут не слабаки. И пистоли у всех и по два. И стрелки есть у нас. Нужно только поставить их на высоты и те выбьют всех врагов.

Сотник Ермолай пожевал ус и с интересом посмотрел на Светлейшего.

— Их много, Александр Данилович. Во дворе тесно, шашками особо не помашешь. А на стенах уже их стрелки. Нас сожгут, как ос в гнезде.

— Сожгут, если мы будем ждать, пока они поднесут фитиль, — отрезал Меншиков. — Майор.

— Я, Ваша Светлость!

— Прикажи гвардейцам прямо сейчас, в темноте, переснарядить фузеи. Пули вон. Забить стволы картечью. По два заряда в ствол, не жалеть пороха.

Трубецкой побледнел.

— Ваша Светлость, двойной заряд картечи… стволы же может порвать к чертовой матери! Половина ружей придет в негодность!

— Мне плевать на ружья! — прорычал Меншиков. — Завтра боя на дистанции не будет! Будет мясорубка в упор. Когда двери в зал распахнутся, вы должны вымести оттуда всё живое. Двойная картечь в замкнутом дворе сметет их, как метлой. Пусть порвет стволы, но первый залп должен быть таким, чтобы персы умылись собственными кишками. Ясно? И три мортирки ручных тоже зарядить картечью.

— Так точно, Ваша Светлость! Сделаем.

— Ермолай. — Меншиков повернулся к казаку. — У вас в обозе шесть бочонков отборного пороха.

Сотник кивнул, его глаза хищно блеснули, он начал понимать замысел.

— Имеется, Александр Данилыч. Берегли на крайний случай.

— Крайний случай настал. Твои пластуны умеют ходить тихо. Ночью, пока персы будут спать, заложите эти бочонки под лестницами, ведущими на галереи, и у подходов к нашему крылу. Замаскируйте мусором, заложите камнями. Фитили, или дорожку из пороха выведите к нашим позициям. Когда начнется резня на пиру, Надир бросит на вас конницу и пеших нукеров через двор. Вы подпустите их поближе… и отправите к Аллаху.

— С превеликим удовольствием, Ваша Светлость, — осклабился Ермолай, похлопывая рукой по рукояти сабли. — Вознесутся, как ангелы, вместе с конями. Коняк жалко…

— Сколько упокоишь их коней, столько аргамаков выдам из своего табуна! Не жалеть никого, и ничего. Я уже не тот царь Мидас, но золотишко есть, оно нынче меньше жизней стоит, — сказал Меншиков, поняв, что куркуль-казак когда может и промедлить, уже считая всех коней, на которых восседают враги своими трофеями.

Меншиков прошелся по комнате, заложив руки за спину. Завтрашний день должен был стать шедевром тактики.

— Гвардия строится каре в нашем углу двора, прикрывая отход. Казаки держат фланги и рвут фугасы. Метких стрелков на крышах разместить снимать метким огнем в первую очередь. Но сперва нужно быстро и тихо вырезать стрелков Надира, хоть бы и на одном участке.

— А вы, Ваша Светлость? — тихо спросил Трубецкой. — Вы же будете в главном зале, на пиру. Прямо в центре змеиного клубка. Там же будут телохранители Надира!

Меншиков остановился и посмотрел на лежащий в открытом сундуке тяжелый тульский пистолет. В отблесках свечей вороненая сталь казалась маслянисто-черной.

— Я буду пить шербет с шахами, — спокойно ответил князь, беря пистолет в руки и проверяя ход кремневых замков. — А когда Надир решит подать знак своим убийцам… я преподам ему урок русской дипломатии. Лично. Ступайте. И не забывайте, что у меня еще десяток личных государевых телохранителей. Они еще те звери, не дадут в обиду. И чтобы ни один звук в нашем лагере не выдал, что мы знаем об их планах. Завтра мы перепишем историю Востока.

Главный зал цитадели Кала-и-Сурх напоминал каменный колодец, дно которого устелили бесценными тебризскими коврами. В воздухе, густом от зноя, плавал удушливый аромат жареной баранины, шафрана, розовой воды и затаенного страха.

Нервничали все, страх и напряжение проникало в каждого. Вот только многие путали эти эмоции, усугубляющиеся чутьем близкой кровавой развязки этих, якобы переговоров.

Александр Данилович вошел в зал твердым шагом, волоча за собой тяжесть зеленого суконного камзола. Пуговицы — рубины, манжеты — сапфиры. Налепил на себя сверкающих камней. Но… вот тут эта безвкусица была уместной. Не может на переговорах с азиатскими лидерами представитель Великой России выглядеть иначе, как вычурно, словно бы сорит деньгами.

Под ним, заткнутый за широкий пояс, холодил живот тяжелый двуствольный пистолет. За спиной князя, как две безмолвные тени, встали рослые телохранители, лучшие из лучших, те, кто не переставал тренироваться ни на день, кто уже показал себя в бою и на службе. Их было трое, но они точно стоили десятка. Большего эскорта внутрь не пустили — таковы были условия «перемирия».

И Меншикову еще и повезло изрядно. Дело в том, что другие переговорщики брали с собой как минимум одного советника, которых воинами назвать было бы покривить душой. А бывшему Светлейшему, советоваться было не с кем — он сам себе голова.

Тахмасп II уже возлежал на подушках, его лицо блестело от испарины. Ашраф-шах сидел неподвижно, сложив руки на груди, его пуштун-воин, могучий, чуть ли не двухметровый здоровяк, застыл вдоль левой стены. А у уха афганского правителя был пухлощекий, невысокий советник.

Надир-кули бек, тот, кого Меншиков словно бы игнорировал, но контролировал более остальных, стоял по правую руку от Тахмаспа. Был тут еще один советник, или слуга, или… да Бог есть кто, но вряд ли воином может быть худощавый подросток.

— У Надира кольчуга под халатом, — шепотом сообщил Меншикову один из его телохранителей.

Сегодня полководец шаха Тахмаспы действительно сменил походный чекмень на богатый халат, но под тонким шелком угадывались контуры кольчуги. А еще и движения его были несколько напряженные. Никого не обыскивали, да и можно было принести оружие — это настаивал Ашраф-шах, который не мог расстаться со своим изогнутым клинком. Так что не стоило и думать, что эта комната без кровавых сюрпризов, скрывающиеся под одеяниями переговорщиков.

Началась долгая, тягучая церемония восточного пира. Слуги, где от каждого из переговорщиков были вновь по два слуги, бесшумно скользили между низкими столиками, разнося блюда с пловом, жаренной бараниной, фрукты и кувшины с напитками.

Меншиков ел мало. Он травил байки, громко смеялся, рассказывая через побелевшего толмача о том, как Государь Петр собственноручно рубил мачты на шведских фрегатах при Гангуте.

— Мой Император Петр Алексеевич, — вещал Светлейший, впиваясь немигающим взглядом в Надира, — человек удивительный. Он не только прошлое помнит, он будущее насквозь видит. Бывает, посмотрит на человека ласково, приветит его, а сам уже знает, на какой осине этот иуда болтаться будет. Были те, кто противился. Ну тогда сменялось только одно: они не болтались на осине, они сидели на осиновом колу.

Тахмасп нервно хихикнул. Надир тонко улыбнулся, но его черные глаза остались холодными, как лед на вершинах Эльбурса. Он понял все. Намек был очень даже непрозрачным.

— Великий Государь урусов мудр, — бархатным баритом отозвался Надир, учтиво прижав руку к груди. — В Киеве я имел счастье убедиться в его величии. Он знает, кто его истинные друзья на Востоке.

«Знает, ох знает, собака ты бешеная», — подумал Меншиков, чувствуя, как по спине течет пот.

— Отчего твой пес раньше хозяина пасть открывает? — жестко спросил афганский правитель, захвативший часть Персии, обращаясь к шаху Тахмаспу.

— Не смей, предатель слова! — защищал своего военачальника шах.

Между тем, Надир смолчал. Даже злорадно улыбнулся, чем еще больше предоставил доказательств своей задумке устроить кровавую жатву.

Солнце за узкими стрельчатыми окнами коснулось горизонта. Тени в зале удлинились, превращаясь в черные клинки. Меншиков краем глаза уловил движение: двое слуг, которые были от Надира, стоявшие у дверей и меньше, чем другие, старавшиеся обслужить пирующих переговорщиков, начали незаметно смещаться, отрезая выход.

Другие слуги внесли подносы с ледяным шербетом. Это был конец трапезы. Это был рубеж.

Надир-кули бек сделал глубокий вдох, его ноздри хищно раздулись. Он медленно перенес вес на правую ногу, а его рука легла на усыпанный рубинами эфес шамшира. Сейчас он выхватит клинок, и это станет сигналом к резне.

Но он опоздал на удар сердца.

— Тост! — рявкнул Меншиков так, что с потолка посыпалась вековая пыль.

Голос генералиссимуса, привыкший поднимать в штыки целые полки, ударил по ушам, парализовав зал на какую-то долю секунды. Князь вскочил на ноги с юношеской прытью, опрокинув серебряный столик с фруктами.

Надир удивленно моргнул, его рука замерла на эфесе. Тахмасп вздрогнул. Ашраф инстинктивно подался назад.

Вместо кубка с вином из-под зеленого сукна камзола Светлейшего князя появилась вороненая сталь массивного тульского пистолета. Длинные стволы хищно блеснули в свете масляных ламп.

— За здоровье Императора Всероссийского, — процедил Меншиков, глядя прямо в расширившиеся от шока глаза Надира. — И за его память, которая хранит любые предательства.

Меншиков нажал на спуск.

В замкнутом каменном мешке зала выстрел прозвучал как залп корабельной пушки. Ослепительная вспышка пороховых газов на миг выхватила из полумрака искаженное ужасом лицо Надира. Тяжелая свинцовая пуля, пробив шелк и кольчугу, ударила будущего владыку Ирана прямо в грудь. Или уже не владыку?

Удар был такой страшной силы, что огромного Надира оторвало от пола и швырнуло спиной на бронзовые жаровни. Посыпались угли, взметнулся сноп искр. Несостоявшийся Надир-шах, захлебываясь пробитыми легкими, с хрипом сполз на залитый кровью ковер. Его глаза, еще секунду назад полные триумфа, теперь стекленели, уставившись в равнодушный потолок Кала-и-Сурх. Он не мог поверить, что его гениальная партия закончилась так глупо, так быстро.

В зале повисла оглушительная, мертвая секунда тишины. А затем ад вырвался на свободу.

— Измена! — истошно закричал кто-то из свиты Тахмаспа.

Слуги, двое, те, кого назначил со стороны шаха Надир, оправившись от шока, с воем они выхватили ножи и бросились на русского посла. Но тут были уже телохранители Меншикова.

Мало кто заметил, как быстро у людей русского посла появились ножи. Они были с саблями, у них были пистолеты за спинами. Но они пользовались ножами. Один из бойцов поднырнул под руку убийц, попутно, словно бы небрежно, но выверенным долгими тренировками движением, разрезал горло одному из людей Надира.

Кровь хлынула, попадая частью на лицо Тахмаспа. Тот сидел и колотился, не в силах встать.

— Ба-ба-бах! — послышались выстрелы за дверью.

Тут же второй убийца, лучший воин Надира, все же черканул по бухарской кольчуге, которая была поддета под одежду телохранителя. Но перс получил тут же ужасающей силы удар в пах, скрючился. А потом русич взял перса за волосы и хладнокровно, одновременно контролируя обстановку вокруг, перерезал ему горло.

В этот момент массивные дубовые двери зала содрогнулись от чудовищного удара снаружи. Засовы брызнули щепками, створки распахнулись настежь. В проеме, в клубах дыма от зажженных фитилей, стоял майор Трубецкой с перекошенным от ярости лицом. За его спиной щетинился штыками строй русских гвардейцев.

Они уже частью обагрили штыки кровью, не разбирая, кто перед ними находится: враг, или союзник. Все враги!

— Запе-е-евай! — дурным голосом заорал Трубецкой, уже давно ставший адреналиновым наркоманом, наслаждающимся от опасности.

Первая шеренга гвардейцев вскинула фузеи, заряженные двойной картечью, прямо в гущу бросившихся к дверям мятежников.

Грянул залп. Свинцовый шквал смел первые ряды людей Надира, превратив их в кровавое месиво. Картечь рикошетила от каменных стен, разрывая плоть, дробя кости и превращая роскошный зал в бойню. Афганцы Ашрафа, решив, что русские бьют по всем без разбору, открыли беспорядочный огонь из своих длинных ружей.

Четыре православных воина упали замертво, двое получили ранения и их тут же, выверенными движениями, наработанными тренировками боя в тесном пространстве, оттащили в сторону, за спину товарищей.

— Бах! Бах! — глухой звук известил, что идет стрельба и внутри крепости.

Это русские стрелки-штуцерники, используя новые пули, уничтожали всех, кто только приближался к крыльцу, ведущему к месту основного сражения.

— Бах! — Александр Данилович выстрелил в могучего телохранителя афганского правителя, который сцепился в рукопашной с русским телохранителем.

Меншиков только ранил в плечо двухметрового огромного человека, но это резко сменило картину поединка. Русский воин скользнул к полу, став на коленях, подрезая сухожилия на правой ноге гиганта. Тут же, проскользил чуть в сторону, встал, резанул пуштуна по лицу, промахнувшись и не попав в горло.

Бугай словно бы замер, опустил руки и смотрел вперед себя безжизненными глазами. А русский нож стал раз за разом втыкаться в могучее тело, пока великан не свалился, да прямо на своего повелителя, который все это время словно бы прятался за спиной телохранителя.

— В штыки! Коли! — скомандовал Меншиков, отбрасывая разряженный пистолет и выхватывая шпагу чесменской стали.

Гвардейцы-штрафники, но сейчас доказывающие, что они не только умеют бунтовать, но и служить, сомкнули ряды и, переступая через бьющиеся в агонии тела, шагнули в зал. Холодные граненые багинеты безжалостно входили в животы и груди. Началась короткая, страшная рукопашная схватка на скользких от крови коврах.

В то время как в главном зале шла резня, во дворе цитадели тоже разверзлась преисподняя.

Люди Надира, оставшиеся снаружи, услышав выстрелы в донжоне, поняли, что план рухнул, но их вождь еще может быть жив. С яростными криками конница мятежников, смяв палатки афганцев, ничего не подозревающих и не готовых к бою, ринулась к русскому лагерю, чтобы уничтожить гвардию и прорваться на помощь командиру.

Сотник Ермолай, спрятавшийся за опрокинутой телегой, ждал до последнего. Он видел, как накатывает волна всадников с кривыми саблями.

— Давай, черти нерусские, ближе, нехристи… — шептал он, держа в руке тлеющий фитиль.

Когда первые кони оказались прямо над замаскированными кучами мусора, казак прижал фитиль к пороховой дорожке.

Земля содрогнулась. Шесть бочонков отборного пороха, заложенных под плиты двора, рванули одновременно.

Чудовищные фонтаны земли, камней, разорванной конской плоти и человеческих тел взмыли в вечереющее небо. Ударная волна сбила с ног даже тех, кто находился в десятках шагов. Атака захлебнулась в дыму и криках искалеченных.

Сквозь этот дым, как призраки возмездия, проступили зеленые мундиры, часть из них. Русские гвардейцы выстроились в идеальное каре перед входом в ту часть крепости, где был пир, ставший кровавым. Ни паники, ни суеты. Русская пехотная машина, отлаженная Петром Великим в горниле Северной войны, работала безупречно.

— Плутонгами… Пли! — раскатился над двором голос офицера.

Грохнул первый залп. За ним второй, третий. Стрелки Надира открыли огонь, сразу же убив троих русских. Вот только этих персидских стрелков было уже мало. Одну часть стены казаки зачистили. Теперь там были русские штуцерники, который давно уже увидели и взяли на прицел персов.

Последовали выстрелы, а за ними вниз полетели тела воинов Надира. Те из подлецов, желающих одним махом убить и русских и афганцев, кто пережил взрыв фугасов и попытался броситься на ощетинившееся багинетами каре, находили смерть на русских штыках. Линейная тактика европейской армии хладнокровно и методично перемалывала восточную иррегулярную вольницу.

На балкон второго яруса, выходящий во двор, вышел Александр Данилович Меншиков. Его камзол был распахнут, рубашка залита чужой кровью, в руке тускло блестела обнаженная шпага. Рядом с ним, дрожащие и бледные как полотно, стояли Ашраф-шах и Тахмасп II. Их, избитых, безвольных, а афганца так и вовсе полумертвым, поддерживали русские воины.

— Смотрите, государи мои! — Меншиков схватил Тахмаспа за шиворот парчового халата и ткнул лицом вниз, в кипящий боем двор.

Потом русский посол сочно ударил по заду переводчика.

— Давай, лялякай по своему! — потребовал он от того.

Тут же слова были переведены. А с испугу, так и про «лялякай».

— Смотрите на своих верных слуг! Надир мертв! Он хотел вырезать вас обоих руками этих собак, а вину свалить на нас! Прикажите своим людям ударить им в тыл, или клянусь Господом, я прикажу гвардии не брать пленных вообще!

Тахмасп, увидев обезглавленную, но все еще яростно сопротивляющуюся армию Надира, понял всё. Ашраф-шах, оскалившись, издал гортанный рык.

С балкона полетели приказы. Афганцы и шахская гвардия, осознав, что Надир предал их всех, с двух сторон ударили в спину мятежникам. Тройное кольцо сомкнулось.

Это была беспощадная резня.

— Стоять и не влазить! — кричал приказы Меншиков.

Две силы уничтожали друг друга, когда третья уже победила.

Это длилось еще минут пять, а потом…

— Убейте Ашрафа! — потребовал Меншиков и тут наклонился над Тахмаспа. — А ты принесешь присягу русскому императору. Или не хочешь?

Шах, и ранее не отличавшийся особой смелостью, начал интенсивно кивать головой.

— Вот и правильно! Но знай, что я хотел добиться этого иными путями. А предательство Надира… Я скажу его голове на русской казацкой пике улыбающейся спасибо.

Меншиков жестко посмотрел на переводчика и тот поспешно, заикаясь, сквозь слезы, переводил.

А внизу уже все подходило к концу. Добивали всех. Нечего было проявлять милосердие — так думал Меншиков.

…Утро над Хорасаном вставало тяжелое, багровое. Двор Кала-и-Сурх был завален трупами людей и лошадей, густо усыпан пулями и осколками камня. Пахло паленой плотью и порохом.

Прямо посреди этого кладбища, на очищенном от тел пятачке, денщики выставили походный стол.

Меншиков, умывшийся ледяной водой и переодевшийся в чистую белую рубашку с кружевным жабо, невозмутимо пил утренний кофе. Напротив него, стараясь не смотреть на лужи свернувшейся крови под ногами, сидел сломленный владыка Ирана.

Светлейший князь аккуратно отодвинул чашку и положил на стол лист плотной гербовой бумаги, испещренный текстом договора.

— А теперь, государь мой, — голос Меншикова был спокоен, почти ласков, — когда дурная кровь пущена и предатели отправились в ад, продолжим делить границы. Полагаю, после того, что Государь Петр Алексеевич, моими скромными руками, сделал для спасения ваших жизней, права Российской Империи на весь Каспий более не вызывают у вас возражений?

Тахмасп II молча потянулся за пером.

— Ну и вассальная клятва шаха остального великого Ирана, — сказал русский князь.

Игра на Востоке была сделана.

Я стоял в огромном, насквозь прокопченном амбаре, плотно окруженный гвардейцами личной охраны. Чуть поодаль жались друг к другу мастера, подмастерья и чумазые ученики — в их расширенных глазах первобытный страх мешался с лихорадочным предвкушением.

Боялись меня, а ждали… События, которое войдет в историю. Для этого, кстати, тут сразу три писаря, чтобы фиксировать все, всех, описывать происходящее в мельчайших подробностях. Историки будут любить меня за то, что такое большое внимание уделяю описанию эпохи, событий, людей.

Протоколы каждого собрания скрупулёзно готовятся в трех экземплярах, где один обязательно уходит в архив. Сперва секретный архив, а потом… потом посмотрим. Ну или мои потомки решат.

Но мы будем заявлять об изобретении, обязательно. Так что никакого секрета о самой машине, но по ее устройству… Вот документация постоянно охраняется.

Сейчас прямо перед нами, в полумраке цеха, сотрясая земляной пол, тяжко ухала машина. Лязгал металл, со скрежетом проворачивались тяжеловесные шестерни, и чугунное нутро неистово пыхтело, выхаркивая под потолок густой, едкий черный дым.

Крыша амбара была предусмотрительно приоткрыта, чтобы вытягивать чад, но сквозняк не справлялся. Дым сизой пеленой стелился вокруг нас, оседая сажей на камзолах и заставляя людей надсадно кашлять. Я тоже задыхался, но, казалось, не от угольной гари, а от обжигающего восторга, сдавившего горло.

У нас появилась паровая машина. Нет, больше того — у нас появился настоящий паровой двигатель! Неискушенному уму казалось бы, что это одно и то же, но разница была колоссальной. Прямо сейчас, в этих пропахших потом и железом стенах, мы с треском ломали хребет привычному ходу истории, перешагивая через целую ступень эволюции. Мы не просто догоняли — мы на десятилетия опережали своих западных конкурентов.

Я стоял, не шевелясь, и жадно впитывал этот момент. Наш век был эпохой относительно стерильной — да, непролазной грязи здесь хватало с избытком, но она была, так сказать, органического, природного свойства. А вот дымов — не печных, а производственных труб — тут считай и не было. Не скажу, что сильно по ним скучал, но все же дым из трубы парового двигателя казался изящным, красивейшим, сулящим надежду.

И, наверное, человеку, который не разделил мою проклятую и великую участь, не проснулся однажды в иной реальности, невозможно объяснить, как мучительно порой хочется услышать ритмичный стук мотора. Увидеть самодвижущуюся повозку. Но не ту жалкую механическую игрушку, что недавно собрали на петербургском заводе, где для движения нужно было до седьмого пота крутить педали и рычаги, словно отрабатывая каторгу позади тележки. Та нелепая колесница вставала намертво перед первой же колдобиной.

А теперь я смотрел на эту огнедышащую махину. Неуклюжий, чудовищно громоздкий механизм, который еще предстояло долго и мучительно уменьшать в габаритах. Но даже в таком, первозданно-грубом виде его уже можно было заковать в трюмы кораблей, чтобы навсегда лишить парусный флот зависимости от ветра. Назвать их пароходами.

— Выключай! Вижу, что работает! — резко махнул я рукой Константину Нартову.

Перепачканный в машинном масле, он носил теперь негласное звание Главного инженера Российской империи — почти как дворянский титул.

Амбар дружно выдохнул — люди физически обмякли от облегчения. Дело в том, что чуть ранее я приказал дать машине полные обороты, выжать из нее максимум и не ушел по-дальше, и никого не пустил укрыться.

Когда котел взвыл от напряжения, а на лицах конструкторов залегли глубокие, тревожные морщины, я ледяным тоном велел поднять давление еще выше. Смертельный риск. Слабая металлургия восемнадцатого века могла не выдержать — котел бы просто разорвало, похоронив нас всех в облаке раскаленного пара и осколков чугуна. Со мной даже попытались препираться, но под моим тяжелым взглядом все же открыли клапаны.

У оригинального Петра Великого была одна страшная черта, не свойственная психически здоровому человеку. Временами он полностью утрачивал инстинкт самосохранения — наступал глухой, темный кризис, приступ безумия, стирающий грань между смелостью и суицидом. И сейчас я был абсолютно уверен: если бы в этом изношенном теле находилось его изначальное сознание, а не мое, если бы истинный император Пётр Алексеевич увидел это ревущее механическое великолепие — его рассудок бы просто не выдержал. Он бы рухнул в пучину окончательного помешательства от мощи, которую сам же породил.

Конечно, этот двигатель был страшно далек от совершенства. Прямо сейчас, сквозь грохот и пар, и я, и мои механики уже видели, как его улучшить. Понимали, что нужно ставить систему спиральных труб — змеевиков, чтобы радикально увеличить площадь нагрева и повысить этот проклятый коэффициент полезного действия. Нам предстояли годы каторжного труда. Было куда расти.

Но я помнил свой последний визит на завод. Тогда, увидев готовую машину, инженеры снова начали ее разбирать, потому что «нашли способ сделать лучше». Классическая ловушка творцов. Мне пришлось разыграть такой первобытный, императорский гнев, выплеснуть столько ярости, что от ужаса механизм был не только собран за месяц, но и полностью прошел недельную обкатку.

Теперь нам нужно закладывать прототип парохода. И если дело пойдет так, то мои мрачные расчеты, что он сойдет со стапелей лишь через пять долгих лет, окажутся ошибочными. И этой ошибке я буду рад больше всего на свете.

Нам было мало одного триумфа. Теперь предстояло создать целую линейку паровых машин, масштабировать механизмы, ломая голову над тем, как с наименьшей кровью внедрять их в пыльные цеха мануфактур и сырые, гиблые шахты. А для этого нужно было, не откладывая ни на день, закладывать фундаменты сразу двух новых заводов, профилированных исключительно на производство паровых двигателей различных типов. И это ложилось на мои плечи чугунной плитой.

— Помните, господа, — мой голос прозвучал глухо, перекрывая остывающее шипение котла, и обращался я, прежде всего, к стоявшему здесь же Абраму Петровичу Ганнибалу. — Создать первый образец — это великая слава. Это почет нашим инженерам и каждому, кто приложил к этому руку, даже если он просто подметал стружку с полов после тяжелой смены. Но теперь перед нами встает задача куда более страшная: это достижение не упустить. Не дать ему заржаветь в небрежности. Ты слышишь меня, крестник?

— Ваше Императорское Величество, внимательно слушаю вас и в полной мере осознаю, — чеканя слова, отозвался темнокожий русский офицер. На его темном, непроницаемом лице осела серая заводская сажа, делая его похожим на высеченную из камня статую.

Я объяснял это уже много раз, и не только ему, но с болезненным упорством продолжал бить в одну точку. Как там в русской пословице?

Культура производства — вот где таилась наша главная трагедия. Даже сейчас, несмотря на мое появление в этом времени, несмотря на вырванные с мясом победы и первые шаги, в Европе эта культура была вбита в подкорку вековыми традициями гильдий.

Мы же пытались заставить вчерашних крестьян измерять металл долями дюйма. Я отчаянно надеялся, что этот разрыв между нами и Западом сокращается. Что мы нащупали свой собственный, мучительный, но отличительный путь, взяв за основу их опыт.

Решения уже есть. Так, только за год иностранных специалистов стало вдвое больше прежнего. Учим своих. Короткие курсы на производствах уже прошли до тысячи человек. Плату за работу зафиксировали, чтобы не меньше; как и обязательное жилье для специалиста. Пробую создать условия для появления целого класса — квалифицированный работник. Получится? Не знаю, рассчитываю на это. Но то, что хуже не будет, чем в иной реальности, а только лучше — факт.

Но пока государство в моем лице — и в лице тех безжалостных людей, которых я ставил на ключевые должности — было вынуждено контролировать создание производств железной хваткой, вплоть до каждого гвоздя. Возможно, в будущем, изучая наши архивы, историки назовут этот надрывный период даже не «промышленной революцией», а термином из моего прошлого — «индустриализацией». Процессом, за неукоснительным исполнением которого мы смотрели через прорезь прицела.

— Нартов, ко мне. Ганнибал — тоже. Остальные пока свободны. Через полчаса всех приглашаю на трапезу, — устало, но твердо бросил я, обрывая повисшую в цеху тишину.

Мы покинули чадящий амбар и зашли в кабинет главного инженера. Это было просторное, аскетичное помещение, отремонтированное словно под копирку с моего собственного рабочего кабинета. Никакой лишней роскоши — только функциональность.

Вдоль стен высились глухие стеллажи, на которых покоились увесистые кожаные папки с чертежами, сметами и приказами по ведомству. Там же, на отдельных полках, хранились личные дела каждого из сотрудников завода. Тайная канцелярия с педантичной дотошностью вписывала туда не только гениальные озарения мастеров, но и любые их проступки, слабости и значимые связи.

Старая мастерская, всё ещё находившаяся напротив Зимнего дворца, где сейчас заправлял инженер Якубов, продолжала дымить трубами. Однако еще до отбытия моего в Киев, поближе к театру военных действий, стало очевидным: те старые помещения малы. Там невозможно было работать с имперским размахом. Как экспериментальная база, своего рода инженерное бюро — очень даже и просторно. А вот чтобы такие машины строить — нет.

Поэтому здесь, на месте снесенных ветхих времянок-складов, в рекордные сроки, по колено в весенней грязи, были возведены эти исполинские заводские корпуса. И стройка не останавливалась ни на минуту.

— Раскладывай! — приказал я Нартову, едва за нами закрылась дубовая дверь. — А пока… Помните, господа, что раз двигатель есть, то вам по весне показать мне пароход. Мы его еже чертили, обсуждали.

— В миниатюре уже построили, — сказал Нартов.

— Не перебивай меня! — жестко сказал я, но сразу же улыбнулся. — В мастерских — перебивай. Я же только мастер тут. Давай уже быстрее, растелай чертеж.

Нартов смутился, но ни у него, ни у Ганнибала не было сомнений… никто не стал уточнять, что именно я имел в виду. А на широкий стол легла масштабная схема будущего завода. На плотной бумаге были вычерчены длинные цеха, под крышами которых должны были протянуться единые трансмиссионные валы — бесконечные крутящиеся балки. Именно к ним с помощью системы ремней и цепей предстояло цеплять приводы, которые заставят работать десятки станков одновременно.

— Теперь у нас есть сердце, способное крутить эти станки, — я оперся кулаками о чертеж, вглядываясь в линии. — Давайте, господа. Пока у нас есть немного времени перед тем, как мы преломим хлеб, еще раз хладнокровно подумаем о штатном расписании наших будущих — лучших в мире — заводов. Посчитаем, сколько станков встанет в каждом цеху и какими они будут.

Я поднял глаза на своих соратников, и в кабинете повисла тяжелая, осознанная пауза.

— Первый завод, который мы запустим в таком виде с паровой тягой, разумеется, будет оружейным. Нам нужно кратно увеличивать производство нарезных ружей, — жестко закончил я, напоминая всем, ради чего на самом деле затевался этот прогресс. И мы, склонив головы над чертежами, втроем принялись за работу.

В который раз… И я чувствовал тягу повторять уже сказанное раз за разом, пока желаемое, а может и мечта, не воплотится в реальность. Иметь такие заводы! Да разве же за нами тогда кто угонится? Нет…

Самое страшное, о чем я беспокоился бессонными ночами, искренне, до боли в стиснутых зубах моля Бога дать мне дожить хоть еще немного — было даже не то, что в случае внезапной смерти я оставлю своих детей и внуков без отцовского попечительства. Как бы жестоко это ни звучало, судьба династии отступала на второй план перед судьбой Империи.

Я хотел увидеть последствия дел своих, производств своих. А это пройдет не раньше чем через десять лет. Может раньше, но фундаментальные изменения все равно не за день происходят. А я — старый человек.

В отношении армии я уже мог дышать чуть ровнее. Ясно видел, что те новые процессы, та жестокая, выверенная тактика, которая внедрялась кровью и потом, уже пустила глубокие корни. Она будет развиваться просто потому, что офицеры почувствовали вкус побед. В целом маховик военных реформ был запущен с такой чудовищной силой, что теперь остановить его специально было бы гораздо сложнее, чем если бы он затух сам по себе, оказавшись без моего надзора. Армия уже жила по новым законам.

Мы готовили в ближайшее время уже совещание по итогам военной реформы. И там все нелегко, но туман рассеивается, являя нам правильность уже принятых решений. Так что не отменят мои решения — они уже показывают рентабельность во всем, в том числе и экономическую.

Примерно так же, хотя и с легкой тенью тревоги, я рассуждал о судьбе флота. Та недавняя, ошеломляющая победа над британской эскадрой, тот поистине триумфальный приход взятых нашими моряками призов в порты, триумфальное возвращение части нашей армады во главе с генерал-адмиралом Крюйсом… Все это дало такой невероятный, пьянящий толчок к развитию флота, какого не добилась бы ни одна самая суровая административная мера. Морская болезнь, в хорошем смысле этого слова, охватила империю.

Появился Морской Фонд, куда многие скидывают деньги, чтобы строились корабли. Строится еще две крупных верфи в Кронштадте, одна в Риге, одна еще и Петербурге. Они способны строить линкоры. Уже пятная верфь начинает работать в Крыму. Я даже не знаю, а нужно ли нам столько… Но тут нельзя ничего делать против флота, например тормозить строительство кораблей. Меня не поймут, народ растеряется и смутится таким подходом.

А вот промышленный переворот… Тот самый рывок, который сейчас, в этих прокопченных стенах, еще не был понят абсолютно никем. Массовое производство штуцеров благодаря механическим нарезам стволов и другим машинам — как исключение.

Никто не думает о механизации в полной мере. Кроме, может быть, меня и узкого круга тех немногих людей, в головы которых я раскаленным железом вбивал его жизненную необходимость. Это была та хрупкая сфера, которая рухнет, задохнется и обратится в прах, как только затухну я.

Я не питал иллюзий. Я не был уверен, что мой наследник до конца впитал ту исступленную страсть к механике и макроэкономике, которая сжигала меня изнутри. Да, он знает азы. Как хороший, прилежный ученик, вызубривший урок. Но в нем нет искры к производству и механизмам. Он пока нисколько не новатор, чтобы иметь смелость ломать старое, вносить собственное, чтобы поистине, до дрожи в руках, болеть этим делом.

Даже там, в просвещенной Европе, промышленная революция еще только-только зарождалась, вызревая в умах одиночек. И потому прямо сейчас в наших руках был колоссальный, исторический шанс, который мы не имели права выпускать. Шанс не догнать их — шанс опередить время.

— Господа… все, больше не говорим… Пришло время делать! Закладывайте сразу четыре таких завода с паровым приводом. Я заплачу из своего личного кармана, — сказал я.

— Пять паровых макины? Сладите ли? — спросил Ганнибал, но не у меня, у Нартова.

— До весны будет дюжина. С такими артелями, да помощниками… и более можно, — сказал Нартов.

— Первый завод будет ставится по производство паровиков, — напомнил я.

— Сделаем, государь. Нынче все нам по плечу, — сказал Нартов, а Ганнибал закивал своей темной головой в знаке согласия с Главным инженером России.

— Они предали нас! — голос Милоша Кобылича сорвался на хрип, полный первобытной, неподдельной ярости. Он с силой выбросил сжатый кулак в сторону невидимой границы. — Габсбурги, имперцы вновь отдают наш Белград на поругание османам! И не только Белград. Братья! Или сейчас, или уже никогда!

Внизу, у подножия, на склоне, на гребне, везде у холма, чьи пологие склоны образовывали подобие гигантского природного амфитеатра, творилось форменное безумие. Сотни уважаемых сербов, полевых командиров, старейшин и простых гайдуков гудели, словно растревоженный улей. Буря, бушевавшая сейчас и в душе лидера партизанского движения Милоша Кобылича, мечтающего о возрождении независимого Сербского королевства и Православного союза с Россией, зеркально отражалась в этой бурлящей, разъяренной толпе.

Далеко не все внизу были готовы сходу броситься в ту отчаянную, пахнущую порохом и кровью авантюру, к которой призывал их вождь. Однако в последнее время чувство растоптанного национального достоинства обострилось до предела.

Большинство мужчин и женщин сербских кровей, да и представители других, более малых народов Балканского полуострова, словно получили мощнейший разряд молнии. И этот разряд их не убил — он наполнил их вены кипящей энергией, жаждой возмездия и свободы. Ну и оружие… оно рекой потекло. Чаще всего старое русское, но это было все равно порой лучше, чем владели тыловые турки.

Так что успехи, да еще и русские наставники им способствовали, не заставили себя ждать. Целые небольшие городки брали партизаны, мстили туркам, тем, кто их поддерживал. Немало грязи в этом всем было. Но оставалось место и для исторической справедливости, для мести турецким поработителям.

Милош — человек, известный многим как личный друг русского царя Петра Алексеевича, и тот самый вожак, благодаря чьей стальной воле партизанское движение вообще обрело плоть и превратилось в грозную силу, — вдруг замолчал. Он тяжело дышал, глядя на море огней и лиц.

Он сказал всё, что мог, и теперь отчаянно пытался обуздать собственные эмоции. Горячему, рвущемуся из груди сердцу нужен был холодный, расчетливый разум. Если дать волю гневу, можно наговорить и наделать непоправимых глупостей. Собравшейся, напуганной предательством толпе нужно было дать выговориться, выплеснуть яд сомнений, чтобы затем окончательно и бесповоротно выбрать одну-единственную линию судьбы.

— Мы не можем действовать в отрыве от австрийцев! А они потерпели поражение! Нас много, если прятаться в лесах и бить трусливых охранников. Но не янычар, не других воинов османов, — наконец, прорезав общий гвалт, истерично выкрикнул кто-то из темноты. — Мы проиграем армии, даже если выигрывали до этого всех.

Этот голос озвучил главную страшилку, витающую в воздухе, и сформулировал вторую, трусливую альтернативу для партизан и самого существования Сербии — смириться и ждать.

Лицо Милоша исказилось. Он рванулся было к краю обрыва, набирая в грудь воздуха для гневной, уничтожающей отповеди…

— Мой друг, не надо, — тяжелая, как мельничный жернов, рука легла на плечо серба.

Русский полковник Корней Чеботарь мягко, но непреклонно одернул его.

Как же счастливы был Чеботарь, когда Стрельцов указал ему на такие вот возможности сотрудничества с сербскими партизанами и посоветовал уйти с перевалов, зима на которых была бы ужасной. А тут, даже в начале ноября, когда в Петербурге снег, было тепло, приятно.

Так и воевать можно. Чем собственно прибывший на собрание сербов Чеботарь и собирался заниматься.

— Не показывай, то ты взбешен. Ты уверен. Обо мне в последний счет скажешь… все будет, как нужно, как мы с тобой договорилось, — сказал Корней.

Кобылич — человек, свято веривший, что в его жилах течет кровь того самого славного Милоша Обилича, что распорол живот османскому султану на Косовом поле, — резко дернулся, но сдержался. Он медленно повернул голову и, встретившись со спокойным, пронизывающим взглядом русского офицера, едва заметно, коротко кивнул.

Серб слишком хорошо понимал: без участия того мощного русского отряда, что пока держался в тени и стоял в стороне от открытых боевых действий, вся эта затея обречена. Русские уже сошли с перевалов, устроив там такие мастерские завалы, что турецкие горные коммуникации оказались парализованы.

Думать о независимости без этих закаленных бойцов — чистое безумие, о чем уже не единожды шушукались на этом самом собрании.

Милош с болью смотрел на своих соотечественников, терзаемых страхом. Эх, если бы они только знали! Если бы им было ведомо, что две с половиной тысячи русских воинов, уже доказавших свою исключительную выучку и смертоносную военную удачу, затаились совсем рядом.

А если вспомнить про еще один летучий отряд в три сотни отборных русских рубак, которые сейчас стоят на границе Болгарии и Валахии… Можно было не сомневаться: когда придет срок, они порвут хлипкие турецкие заслоны на этой границе и стремительным форсированным маршем выйдут точно туда, куда нужно.

Но говорить вслух об участии русских войск в грядущей операции было категорически нельзя. Смертельно опасно. Пока…

— Но само твое присутствие здесь, рядом со мной на этом холме у всех на виду… Разве это не кричит о том, что Россия уже участвует или, по крайней мере, намерена твердо вмешаться в дела Сербии? — понизив голос, вполне резонно процедил Кобылич, повернувшись к Чеботарю.

— Да брось ты, мой друг! — хмыкнул полковник, не меняя позы. — Я тут один, без своей армии. Это не участие, государь мой, это всего лишь «глубокое сочувствие».

— Ну, положим, не один. Ты привел с собой две сотни ветеранов, которые в нашем отчаянном положении способны перевернуть горы. Особенно если учесть, как они вооружены и как по-русски обучены убивать, — не унимался Милош.

Он использовал этот тихий диалог, заполняя паузу, образовавшуюся из-за непрекращающихся, но уже постепенно затухающих споров на склоне холма.

— Давай договоримся так, — Чеботарь невозмутимо посмотрел в ночную темноту, задумчиво чеканя слова. — Никаких официальных заявлений мы пока не делали. Поэтому мы просто проходили мимо. Дай, думаем, заглянем на огонек к братьям. По-дружески. По православному обычаю. И я уже сказал, что сам объявлю о своем участии и моего отряда. Но только при безвыходной обстановке.

Полковник сделал паузу, его глаза хищно сузились.

— Будь по-твоему… Думаю, что да. Время пришло сказать. А то я так гляжу на этих жужжащих пчел… того и гляди они вовсе передумают и пойдут по домам. А ведь все уже свершилось и да… ты, того и не ведая, правильно сказал, что австрийцы предали.

Глаза серба расширились, он мгновенно уловил изменившийся тон.

— У тебя… У тебя появились доказательства того, что австрийцы ведут сепаратные переговоры с турками за нашей спиной⁈ — жадно, почти задыхаясь от нахлынувшего предчувствия, догадался Милош.

На обветренном лице русского полковника — человека, которого многие в Европе небезосновательно считали одним из немногих действительных и самых опасных друзей императора Петра, — медленно расплылась яркая, откровенно злорадная усмешка.

Сработали шпионские закладки — то ли хитроумного резидента Неплюева, то ли самого Шафирова. Уже не имело значения, кто именно из этих мастеров тайной дипломатии сплел ту невидимую паутину, которая сейчас исправно выдала свой улов. И это были не просто досужие салонные сплетни или пересказы чужих слов.

На руках у Чеботаря оказались несколько критически важных, воистину смертоносных документов. Бумаг, способных разорвать в кровавые клочья весь русско-австрийский союз. Эти перехваченные депеши вскрывали всю гнилую изнанку большой европейской политики — безжалостной игры, где целые народы разменивались как медные пятаки, стоит только отбросить иллюзии милосердия и показные вопросы рыцарской чести.

Чеботарь не стал сходу вываливать всё это на своего друга, хотя изнутри его буквально распирало от осознания масштаба добытой информации. Ведь даже суровому, закаленному воину, который и на пороге сорокалетия в глубине души остается азартным мальчишкой, порой нестерпимо хочется похвастаться триумфом — словно той самой деревянной сабелькой, которую ему в детстве выстрогал отец. Но полковник подавил этот порыв, выдав лишь сухую суть.

— У меня есть точная копия письменного предложения австрийской стороны туркам, — негромко, но веско произнес он, глядя сербу прямо в глаза. — О том, чтобы вернуть состояние дел, которое было до войны 1717 года. А значит, они точно отдают Белград. И не только его. Они сдают всё обратно Османской империи. И это начало переговоров. Значит турки, не будь дураками, точно выторгуют больше. Австрийцы просто уйдут, как отступают и все…

Серб проявил горькую догадливость. Черты его лица заострились в свете факелов.

— И именно поэтому сейчас австрийцы, вместо того чтобы насмерть закрепиться в Белграде, просто пакуют обозы, выходят из города и оставляют его туркам на разграбление? — глухо спросил он. — И договора с турками не будет, чтобы не нарушать условия Русско-Австрийского союза. Отступление… только вид, что воюют… Да… С таким подходом, который нужен Вене, турки могут еще многое стребовать. В России же это понимают?

Но это был не столько вопрос, сколько тяжелый приговор, уже содержавший в себе чудовищное утверждение.

Чеботарь лишь молча, тяжело кивнул.

— Мы не удержим Белград только своими силами! — вдруг, словно удар набатного колокола, прозвучал над поляной вердикт.

Это был итог долгого, изматывающего спора всех собравшихся на этот стихийный, похожий на казачий круг, ночной совет.

И подобная трезвая резолюция оказалась неожиданной. Выходило, что те пылкие подметные письма и листовки, которые массово и тайно распространялись на сербских землях в последнее время, конечно, возымели свое действие, разожгли кровь, но окончательно голов не вскружили. Ни тем тертым гайдукам, кто уже ушел в леса партизанить, ни сочувствующим горожанам, которые только думали примкнуть к этому массовому сопротивлению. Люди смотрели суровой правде в глаза.

— У нас сейчас достаточно злости и сил для того, чтобы продолжать свою борьбу в горах. И мы дождемся Россию, раз уж трусливая Австрия не способна держать удар! — продолжал говорить суровый, убеленный сединами старейшина.

Он вышел вперед из толпы, остановившись у самого подножия холма, где Милош Кобылич стоял плечом к плечу с русским эмиссаром.

Горькое разочарование, смешанное с отчаянной надеждой, поселилось в душе и явно отразилось на измученном лице предводителя сербов. Он ждал решения Корнея.

Чеботарь замер. Несколько долгих секунд он молчал, взвешивая каждое слово, ощущая, как на его плечи ложится груз исторической ответственности. А потом сделал решительный шаг вперед. Расправил широкие плечи, выпятил грудь. В багровых отблесках костров все собравшиеся увидели перед собой монолитный образ лихого, несгибаемого и абсолютно уверенного в своей правоте воина.

— Если Габсбурги бросили вас на растерзание и не в силах защитить сербскую землю, то это сделает Россия! Я помогу вам! — громовым голосом, перекрывающим шум ночного ветра, выкрикнул Чеботарь.

— А кто ты? — был выкрик со склона.

— Русский генерал, лично государем послан к вам в помощь. Я перевалы держал еще недавно, — отвечал русский эмиссар.

Наступила звенящая тишина. Тысячи глаз мгновенно скрестились на Корнее. И он, прошедший сквозь дым десятков сражений, пожалуй, впервые по-настоящему впечатлился такому пронзительному вниманию и той лавине эмоций, которую сейчас обрушили на него сербы. Они явно рассчитывали на это.

Они не просто надеялись — они жадно, как воздуха, ждали этих слов. Ведь в толпе уже давно ползли глухие слухи, ропот: почему русский посланник, пришедший, по их мнению, с немалым отрядом, всё еще стоит в стороне и отмалчивается?

А еще они уже знали. Даже если бы полковник Чеботарь изо всех сил хотел скрыть передвижения своих войск, слухами земля полнится. Люди шептались о том, что те самые героические русские, чей незримый дух вдохновлял тысячи сербов на сопротивление, сорвались с места. Что они лавиной спустились с болгарских перевалов, смели хлипкие заслоны турок и нанесли османам два невероятно болезненных поражения.

Вот куда ушли не знали. Значит, что сюда? Меняет ли это расклады? Не особо, все же у турок армия большая. Но это вдвое большая сила, чем без русских — союз сербских партизан и воинов Чеботаря. Того, о ком уже складывают легенды, что он многих и многих турок убил, чуть ли не лично.

На самом же деле это были лишь короткие, жестокие локальные стычки, где гарнизонам султана было просто нечего противопоставить двум с половиной тысячам спаянных железной дисциплиной, поверивших в свою неуязвимость русских профессионалов — настоящим волкам войны.

Но людская молва многократно раздувала масштаб. Народное воображение рисовало, что с гор спустилась целая стальная армия, не зная реальной, скромной численности русского летучего отряда, который уже успел покрыть себя мистической славой непобедимых демонов.

А некоторые из сербских купцов, побывавшие за последнее время в самом Константинополе, божились, что в столице Блистательной Порты начинается нездоровая суета и паника. Многие турки пребывали в суеверном ужасе, словно всерьез ожидая, что этот призрачный русский отряд вот-вот вынырнет из темноты и обрушится прямо на купола султанского дворца. И эта общая, разлитая в воздухе турецкая тревога, этот страх османов перед надвигающейся бурей несказанно радовали израненные, но не сломленные славянские души.

— Уже через два дня австрийские войска и чиновники покинут Белград и его окрестности! — голос Чеботаря звенел в ночном воздухе, безжалостно разрезая тишину над толпой. — По тайной договоренности с австрияками, турки войдут в город не раньше четвертого дня. У нас есть ровно двое суток. Двое суток на то, чтобы опередить их, стремительным маршем войти в город, занять ключевые позиции, воззвать ко всем неравнодушным сербам и дать кровавый отпор османам!

Из гудящей темноты вынырнул чей-то хриплый, полный отчаянного сомнения голос:

— Мы знаем, что у турок теперь есть ваше смертоносное оружие! Те самые штуцеры, которыми вы добываете себе победы. Как же мы сможем противостоять им, если они вооружены так же, как вы?

Чеботарь усмехнулся, и в багровых отсветах пламени эта улыбка показалась хищной, волчьей.

— Ты правильно сказал, славный воин: это наши штуцеры. А значит, лучше нас эту сталь никто не знает и никто не умеет с ней обращаться. В чужих руках это просто железка. Славно воевать и сеять смерть эти ружья могут только в русских руках!

Он обвел толпу суровым, пронизывающим взглядом, понизив голос так, что каждому пришлось затаить дыхание, чтобы услышать:

— Но знать вы должны еще одно. Если прямо сейчас вы сами, с нашей посильной помощью, не вырвете свою независимость — пусть и в тесном союзе с Российской империей, — то, клянусь, Господь Бог может больше никогда не предоставить вам такого шанса. Думайте, славные воины, как вам поступить! Решайте сейчас!

Сказав это, Корней Чеботарь резко оборвал речь и шагнул в тень, уступая место сербским вожакам. Едва оказавшись вне слепящего света костров, он тут же подозвал к себе одного из офицеров и бросил короткий, рубленый приказ:

— Срочно посылай четыре группы вестовых к отряду. План «А». Исполнять немедленно.

Никто из не должен был знать, что это за план такой. Тем более сербы, среди которых были, это уже точно и предатели. Меры против них приняты. Но лучше перестраховываться.

Чеботарь, как опытный офицер, который много времени провел в разговорах с царем, никогда не рассчитывал на исключительную глупость врага. Он всегда действовал так, словно турецкая агентура уже пустила корни прямо в его окружении. Выживает тот, кто осторожен до паранойи.

Хотя любой, кто умел мыслить тактически, сложил бы два и два: речь шла о форсированном марше того самого грозного русского отряда, который прямо сейчас затаился в валашских лесах, всего в трех сутках тяжелого пути до условной границы с будущим Сербским государством. А может, и не сербским, а большим югославским — архитектура послевоенного мира пока еще не обсуждалась, сейчас нужно было просто выжить и вырвать победу.

— Так чего мы ждем⁈ Милош, веди нас! Этот рык, подобный медвежьему, разорвал повисшую над холмом задумчивость.

Говорил могучий, широкоплечий воин. Бран Карадович, один из непререкаемых лидеров народного мнения, всё это время хранил молчание. Окруженный вооруженными до зубов телохранителями, он сидел на примятой траве почти на самой вершине холма, внимательно слушая и оценивая расстановку сил.

Бран был хитер. Пока остальные горячились и выкрикивали проклятия, он ждал до последнего. Он прекрасно понимал политическую математику: тот, кто бросит свой полновесный камень на чашу весов в самый последний момент, когда она уже готова качнуться, тот и сорвет банк. У того будет куда больше власти в будущем, а его голос будет звучать громче остальных.

Да, сейчас авторитету Брана было не сравниться с легендарной славой Милоша Кобылича, но Карадович уже резонно заглядывал за горизонт. Он строил планы на послевоенное время в свободной, автономной Сербии. И сейчас он сделал свой ход.

Едва прозвучал призыв Брана, лагерь взорвался. Начались суетливые, лязгающие сталью приготовления к выступлению. Разумеется, столь массовое скопление вооруженных сербов не могло пройти мимо внимания турецкой администрации. Как бы тщательно ни соблюдались меры конспирации в горах, ночная степь имеет уши.

Из темноты вынырнул запыхавшийся офицер — командир той самой сотни, что была послана для негласной охраны собрания и прикрытия холма.

— Господин полковник, взяли с десяток лазутчиков на дальних подступах, — одними губами, не привлекая внимания, шепнул он на ухо Чеботарю.

Корней мрачно кивнул и быстро направился к Милошу Кобыличу, который в этот момент что-то яростно, размахивая руками, обсуждал с Браном.

— Господа! — Чеботарь жестко вклинился в разговор. — Сделайте всё, чтобы мы начали выдвижение как можно быстрее. И самое главное: прямо сейчас организуйте ложный отход части ваших сил. Пусть колонна с шумом уйдет в сторону, а потом по широкой дуге, скрытно присоединится к нам. Они должны увести за собой турецких ищеек. Будем исходить из худшего: турецкое командование уже знает о том, что здесь произошло. Лучше активно противодействовать врагу, подсунув ему ложную цель, чем тешить себя иллюзиями, что мы сохранили секретность.

Милош нахмурился, оценивая тактику, а затем прищурился:

— Затея верная. Так, может, ты свою русскую группу и уведешь для отвлечения внимания? У тебя и твоих людей маневрировать получится куда как более исправно и дисциплинированно, чем у наших гайдуков.

— Нет, — Чеботарь отрезал холодно и безапелляционно, качнув головой. — За мной они не пойдут. Османы слишком хорошо знают, чего стоят мои люди. Они не рискнут преследовать русский отряд в ночи.

Он ухмыльнулся…

— Я иду в Белград, догоняйте, сербы!

— Антиох Дмитриевич! — резко, как удар хлыста, бросил я, едва переступив порог.

Я только что вернулся с завода, пропахший дымом и металлом, и увидел в своей приемной целую толпу просителей, жаждущих урвать кусок моего времени. Но взгляд сразу выхватил его.

Родной брат моей жены. Молодой еще, но было видно, как этот орел расправил плечи, почувствовав силу. Он не только наследника российского престола кое-чему обучил, но и сам, судя по выправке и взгляду, не стоял в своем развитии на месте. Сейчас я видел перед собой в кабинете настоящего русского вельможу. Человека той самой новой, петровской формации, разбрасываться которыми империя не имела права. Но у нас с ним назревал совсем иной разговор.

Я тяжело прошел за стол, чувствуя, как ноют уставшие ноги.

— Садись. Не надо нынче тянуться передо мной во фрунт, — я жестом указал ему на кресло. — И я изрядно утомился, и ты, как мне доносят, тоже без дела не сидел. Деньги, которые ты из личных средств потратил на обустройство школы, Скорняков тебе вернет из казны. И еще даст сверху.

Несмотря на то, что с виду наша беседа должна была выглядеть дружественной, по-семейному теплой, говорил я жестко, решительно и холодно, отсекая любые возражения.

— Ваше Императорское Величество… но я по собственному искреннему желанию хотел эту школу открыть, — попытался возразить Антиох, чуть подавшись вперед.

— Ты среди прочих хотел, и это, в данном конкретном случае, было бы крайне похвально. Если бы не та гонорливость, которую ты при этом проявляешь, — я смерил его тяжелым взглядом, от которого молодые придворные обычно бледнели. — Антиох. Ты зачем вокруг себя собираешь каких-то сомнительных людей? А то и откровенных проходимцев?

Он побледнел, открыл рот, было начал оправдываться, путаясь в словах, но я резко махнул рукой, обрывая его на полуслове.

— Понимаю, что молодой. Кровь играет, амбиции кипят, — я вздохнул, чуть смягчив тон, но не убирая сталь из голоса. — Жениться тебе надо, князь. А вот на ком — ума не приложу.

Я откинулся на спинку кресла, глядя на него сквозь прищур. В голове уже давно крутилась одна прагматичная мысль: подождать еще немного и сосватать Кантемиру княжну Юсупову. Да, ее влиятельный отец не так давно выплатил мне колоссальные деньги, стянутые с него как жестокие штрафные санкции за одно лишь подозрение, за одни только мысли об измене. Но кровь Юсуповых была древней, а капитал — все еще огромным. И такой союз мог бы прочно привязать этого горячего молодого человека к трону, не оставив ему времени на опасные интриги с проходимцами.

Вот только сейчас сам князь Григорий Дмитриевич Юсупов всё ещё находился в глухой, тяжелой опале. И, чтобы выслужиться, чтобы любой ценой вернуть монаршую милость, он с отчаянием утопающего засевал свои необъятные земли новыми сельскохозяйственными культурами и маниакально развивал пчеловодство.

Более того — где-то умудрился отыскать великолепный корабельный лес и теперь сушил его строго по новым казенным образцам. Подсмотрел ведь, угодливый паразит, выведал через своих людей, какие именно инновационные сушильни мы ставим на верфях в Брянске и Воронеже для улучшения качества строительной древесины. И скопировал всё до гвоздя.

Его финансовое состояние было более чем внушительным. По оценкам тайной канцелярии, Юсуповы сейчас располагали свободным капиталом в полтора миллиона полновесных рублей — и это даже без учета колоссальной стоимости их вотчин и крепостных душ. Завидная росла невеста. Тем более что, как я посмотрю, сам Григорий Дмитриевич — человек вполне деятельный. Если его кипучую энергию направить в нужное, государственное русло, цены ему не будет. Он не лентяй, с трезвой головой на плечах, требователен к своим подчиненным, но без звериных излишеств — не имеет дикой привычки забивать до смерти провинившегося холопа, что для здешних бояр редкость.

Вот только что попался вместе с заговорщиками… ну так расплатился же он. Нужно поговорить с Юсуповым. Пусть бы возглавил что-нибудь. Например, Торговую палату. Получится увеличить товарооборот и международную торговлю — полностью прощу.

Долгоруковы дважды пытались меня извести. Дважды. Я ударил в ответ так, что этому спесивому роду возрождения из пепла в ближайшие десятилетия не предвидится. А вот Юсупов для моих планов вполне подойдет.

Я видел его дочь. Прасковья была поистине красавицей. Чем-то она даже неуловимо походила на мою жену. Может быть, глубоким смоляным цветом волос, а может — той врожденной, породистой статью, которую эта молодая, еще не оформившаяся окончательно в женщину девушка должна была в полной мере приобрести за ближайший год-два.

Сам я был категорически против ранних браков и замужество даже в шестнадцать лет не особо принимал. Не принимал еще и потому, что разные барышни в шестнадцать лет выглядят совершенно по-разному. И если бы вы увидели такую шестнадцатилетнюю девицу где-нибудь в моем будущем, да еще и приодели бы ее так, как одевались девушки в той жизни, которую я навсегда покинул, — я уверен, такой барышне давали бы двадцать, а то и больше лет.

Здесь взрослеют страшно рано, что тут уж взять. Взрослеют не только физиологически, но и ментально. Если к восемнадцати годам девица еще не выдана замуж, она впадает в черную депрессию, искренне считая себя увядающей старой девой, которая никому не нужна и чья жизнь безвозвратно потеряна.

Так что политически было бы крайне выгодно сосватать Прасковью за Антиоха. И, между прочим, породу они друг другу сильно бы не подпортили. И те, и другие — жгучие, черноволосые, с резкими, выразительными носами. Хотя Прасковью эта черта, как ни странно, даже несколько украшала.

Но с браком следовало повременить. Потому как у моего родственника через жену появилась иная, куда более важная и опасная миссия.

— Ты отправляешься в Молдавию, — тяжело уронил я, глядя Антиоху прямо в глаза. — И вновь становишься там государем. Получаешь много оружия, готовишь войска. Один не останешься — пришлю тебе проверенных боевых офицеров. Уже к весне я жестко рассчитываю на четыре полнокровные молдавские дивизии. Если возьмете ту программу обучения, которая сейчас внедрена в русской армии, в наших элитных подразделениях, то сделать это вам вполне по силам. В помощь тебе и болгарские с сербскими переселенцами. Среди них найдутся бойкие мужи, если уж решились на уход с империи османов.

Я видел, как дрогнуло его лицо. Сперва Антиох Дмитриевич хотел возмутиться. В его темных глазах мелькнула тень обиды — может быть, он хотел даже дерзко спросить, за что я его изгоняю из столицы в эту глушь. Вот только я не изгонял его. Я железной рукой утверждал род Кантемиров в их старых, законных владениях. Его отец, мой тесть, который так и не дождался нашей свадьбы, скончавшись еще до того момента, как я появился в этом времени, был полновластным государем в Молдавии. Пришло время возвращать свое.

Поняв это, князь мгновенно преобразился.

— Я сделаю все, что от меня зависит, и даже больше, Ваше Императорское Величество, — быстро сориентировавшись, твердо ответил он, отвесив короткий, но исполненный глубокого достоинства поклон.

— Уж постарайся. И, как ты сам прекрасно понимаешь, живые деньги тебе нужны будут там, на месте, — веско произнес я. — Я отдам тебе даже Василия Ивановича Суворова. А ты должен осознавать, что этот человек для меня крайне важен.

Дело было даже не в том, что русская армия сейчас остро нуждалась в опытном пополнении. Я твердо, до циничной жестокости, считал: любой народ вправе получить независимость или хотя бы автономию только в одном случае — если он сам, с оружием в руках, проливает за нее кровь. А не приходит на всё готовенькое, выжидая, когда поля сражений будут досыта политы алой кровью русского солдата.

Мне жизненно необходимо было создать прецедент. Яркий образец того, как можно и нужно сотрудничать с Российской империей. Сербы, болгары, греки — все они должны усвоить одну непреложную истину: Россия поможет им сбросить цепи. Но лишь в том случае, если они сами этого захотят, восстанут и безоговорочно примут наши условия. Нет? Тогда пусть гниют под турецким гнетом и дальше. Тратить на них русские жизни ради эфемерного балканского братства я не собирался.

Я слишком хорошо, до боли в висках, помнил из прошлой жизни, какой гноящейся занозой в теле Империи стала Польша. Именно от нее, а даже не от Украины, исходила впоследствии основная агрессия и та разрушительная зараза вольнодумства, которая расползалась по всей огромной державе. Да, были в моем будущем и марксистские кружки, но если говорить именно о националистическом сепаратизме, то главным рассадником в этом отношении всегда оставался польский регион.

Я категорически не собирался присоединять к России ни Сербию, ни тем более далекую Грецию или Валахию, хотя некоторые земли от нее заберу. Моим условием было бы заключение строжайшего, нерушимого на все времена союза — конфедерации этих государств с четким, выверенным определением границ, чтобы они в будущем не перегрызли друг другу глотки. По сути, это должна была быть лояльная буферная зона по отношению к России.

Я еще не до конца понял, что делать с Болгарией… Там существовали свои геополитические заморочки, жестко завязанные прежде всего на географию и близость к Проливам.

— Ступай, Антиох Дмитриевич, — я устало прикрыл глаза. — И готовься. Выезжать нужно срочно, как только соберешь обоз. Распоряжение Суворову о прибытии в Киев я уже отдал. Препятствий по твоему проезду через польские южные земли не возникнет никаких. Хотя, возможно, скрытный маршрут через Хаджибей — будущую Одессу — и юг России оказался бы надежнее.

Антиох Дмитриевич низко поклонился и, не сказать чтобы с веселым или радостным видом, покинул мой кабинет.

Впрочем, нужно признать честно: это была большая редкость, чтобы от меня выходили со счастливыми лицами. Уж такова специфика абсолютной власти. Если я вызываю к себе, это будет либо тяжелейшее назначение, ломающее привычную жизнь, либо жестокая выволочка. Крайне редко — скупая похвала, которая тут же будет сопровождаться новым, еще более изматывающим заданием.

Но такова уж государственная машина. Она не предполагает, чтобы я хоть кому-нибудь угождал. И какое же это спасение, что моя семья, пусть и не полностью, но хотя бы частично остается вне этих безжалостных жерновов, и хоть там еще есть место простым, теплым человеческим моментам.

Белград.

8 ноября 1726 года.

— Начнем! — рявкнул я, с размаху распахивая тяжелые дубовые двери и словно ураган врываясь в зал заседаний Государственного совета.

Что-то у меня не оставляет рабочий настрой. С 7 ноября, на День Революции, появилось острое желание работать, не отпускает. Конечно, и революции не было, еще не случилось, а в этом мире может ее и не будет, и дата слишком условная, не совсем соответствовала бы современному «новому стилю». Но все же…

Как такового заседания всего Государственного Совета и не планировалось. Вопрос на повестке стоял только один, но критически важный, определяющий будущее империи. Я собирался выслушать все мнения по поводу первых итогов масштабной военной реформы. Окинув взглядом замерших вельмож, я сбросил плащ на руки подбежавшему секретарю.

— Господин глава Тайной канцелярии, первое слово вам! — произнес я, но краем глаза уловил, как нервно заерзал на своем стуле министр военных дел Петр Петрович Ласси. Я усмехнулся: — Хорошо, Петр Петрович, говорите вы, раз уж вам так не терпится вступить в бой.

Прославленный фельдмаршал явно опешил и несколько растерялся, особенно под колючими, не совсем дружественными взглядами других собравшихся чиновников. Возможно, мой внешний вид и резкость тона были таковы, что они уже привычно сжались в ожидании очередного приступа монаршего гнева. Они ждали, что совещание пройдет на привычно высоких тонах, с битьем тростью по столу. И обвиняли, скорее всего, прямо сейчас именно Ласси.

Зря. Настроение у меня на самом деле было просто великолепным, поистине триумфальным.

Ведь нам удалось невероятное: мы завели часть русского Балтийского флота на зимовку в Кронштадт и Петербург! И по этому поводу я просто физически не мог пребывать в дурном расположении духа. Это была не просто навигация, это была целая, беспрецедентная по дерзости военная операция по борьбе со стихией.

Бой, сражение с самым принципиальным противником, с тем, с кем договориться никогда не выйдет, как ни старайся. Который зачастую, особенно тут, в Петербурге, проводит неожиданные маневры… С природой.

Приходилось буквально растапливать лед кострами на плотах, с треском проламывать его тяжестью корпусов. В некоторых местах матросы и офицеры, матерясь на морозе, рубили торосы пешнями и ломами, прорубая фарватер. И это настоящее счастье, что, хоть с дюжину человек и окунулись с головой в ледяную черную прорубь, у нас не было ни одного погибшего! А все те смельчаки, кто получил подобное «неудобство» и жестоко продрог, на данный момент в тепле и уюте находились в императорской клинике.

Да, это было еще одно событие, которое не могло не вселять в меня, с одной стороны, колоссальную гордость за всё то, что я делаю, а с другой — твердую надежду, что это дело продолжится и что мы идем верным путем. На днях в Петербурге была торжественно открыта первая настоящая клиника.

Почему-то само слово «больница» никак не приживалось среди людей нынешнего времени. Как мне недавно объясняла Евдокия, моя бывшая жена, которая теперь, к моему изумлению, с головой ушла в работу и курирует эту клинику (точнее, железной рукой решает кадровые вопросы, муштруя младший медицинский персонал и создавая с нуля акушерское отделение), слово «боль» или «болеть» суеверный народ просто избегал. Боялись навлечь на себя эти самые хвори, стоит только произнести их вслух.

А вот «клиника» — слово заморское, нейтральное. Сейчас в обществе вообще модно называть всё, что угодно, иноземными терминами, так что название прижилось как влитое.

Но, увы, не только радости наполняли мои дни. Накануне случилось то, от чего у меня едва не остановилось сердце.

Серьезное недомогание поразило моего крохотного сына. Состояние было таким тяжелым, что весь дворец всполошился: все шептались, что младенец, как это уже бывало не раз с детьми настоящего Петра Великого до моего появления в этом времени, непременно умрет. Паника достигла таких масштабов, что даже патриарх бросил все свои государственные и церковные дела и спешно прибыл во дворец, чтобы иметь возможность лично провести необходимые обряды отхода души.

В тот момент я готов был разорвать его, да и всех этих причитающих кликуш, на мелкие клочья!

А всё оказалось до яростного зубовного скрежета, до появления моего Гнева банально. Кормилица, деревенская дура, дорвавшись до дворцовых харчей, сожрала что-то не то. Набила брюхо жирным мясом и какими-то экзотическими заморскими фруктами. Вот у ребенка и случилось сильнейшее обострение.

Во-первых, вылезла жуткая аллергия — сыпь покрыла практически всё крохотное тельце, начала слезать и шелушиться кожа. А во-вторых, у него так страшно скрутило живот, что обычно рассудительный младенец (который плакал, только если ему действительно было что-то нужно) мой сын заливался горькими, надрывными слезами, не успокаиваясь больше суток.

Я был в таком бешенстве, что лично, не доверив это палачам, выпорол эту визжащую кормилицу.

А потом, когда Маша немного отошла от шока и успокоилась чуть раньше меня, она едва уговорила меня прямо здесь и сейчас не вздернуть на дыбу и проучить двух молодых лекарей. Тех самых балбесов, которые головой отвечали за правильное питание кормилицы и должны были безотлучно находиться при ней.

А они, видите ли, пошли на лекции! В русскую столицу на зиму прибыл поработать в нашем университете и в Академии наук не кто иной, как именитый английский врач Ричард Мид. Тот самый Мид, который лечит Исаака Ньютона, самого английского короля, и по праву считается одним из самых блестящих и дорогих врачей во всей Европе. Все студеозусы, и не только медики, поспешили на его лекции.

И я прекрасно понимал, для чего на самом деле этот надутый индюк сюда приперся. Слухи о нашей массовой вакцинации и о том, что она проходит более чем успешно (смертность упала в разы!), уже расползлись по всем европейским дворам.

Но, учитывая, что мы вовремя приняли жесточайшие меры конспирации и сейчас производим вакцину в условиях абсолютной секретности, выдавая её лишь в запечатанных ампулах для пересылки… Никто посторонний не смел даже приблизиться к центрам производства. И теперь европейцы страшно заинтересовались тем, что же тут у варваров происходит. Они отчаянно хотят выведать рецепт, и Мид — их главная ищейка. Ведь тот, кто первым в просвещенной Англии начнет столь успешную практику вакцинации, не просто прославится. Он озолотится.

«Ну и пусть читает лекции, — мысленно хмыкнул я, возвращаясь к делам насущным. — Ричард Мид, как ни крути, действительно блестящий эпидемиолог». Я трезво осознавал, что мои собственные познания в этой узкой области весьма поверхностны. Чтобы составить полную картину и грамотно дополнить уже существующие жесткие карантинные регламенты чем-то по-настоящему полезным, нужно было учитывать множество местных, сугубо российских реалий. И чужой опыт тут пришелся бы как нельзя кстати.

Более того, прямо сейчас в заснеженной России находилось и вовсе абсолютное светило европейской медицины — человек, которому писали уважительные письма даже китайские вельможи и сам император Поднебесной. И, что поразительно для нынешней почты, эти письма находили адресата! Этим человеком был Герман Бургаве, великий нидерландский врач.

Одно то, что этот прославленный старец оторвался от насиженного места в Лейдене и лично прибыл к нам, уже было сродни политическому чуду. Тем более в условиях жесткого военного противостояния у датских проливов. Так что подобный визит имел и политическую подоплеку, заставляя в лишний раз упомянуть Россию, заинтересоваться ею, довериться решию Бургаве и планировать собственный визит. Интересно же…

Пусть едут, да еще и денежки свои везут. Думаю, что уже сейчас мы найдем не один способ мирно, с согласия «кошелька», эти деньги забрать. Товаров, например, диковинных у нас хватает. Те же шкурки каланов. Полноценная партия меха песцов, соболей и каланов только что пришла. И обрушила, между прочим цены.

Бургаве не испугался пушек и флотов. Он! Тот, кто не вылазил ранее из своей берлоги и требовал доставки пациентов на дом, совершил изнурительный переход по суше до самой Риги, где его, по моему личному приказу, уже встречал почетный эскорт из отборных русских конных гвардейцев.

Чтобы люди моего прошлого времени понимали, что это за величина: к нему на осмотр и за консультациями униженно приезжали принцы крови, герцоги и правящие монархи. К слову, еще совсем недавно одна лишь дистанционная, по переписке, консультация Бургаве стоила настоящему Петру Великому (до моего появления в этом теле) баснословных, немыслимых денег. А теперь этот медицинский полубог сам приехал к нам.

Почему? Да потому что эти прожженные интеллектуалы уже чувствуют, понимают, а некоторые и точно знают через своих людей: здесь, в варварской России, творится нечто невообразимое. Наша медицина сделала такой резкий рывок, что в качественном отношении мы уже обошли всю просвещенную Европу. Да, пока мы критически отстаем в количестве дипломированных врачей, это факт. Но не приехать сюда, не изучить наш опыт сейчас — значит навсегда остаться на пыльных задворках мировой науки.

Поэтому Бургаве тоже читал у нас лекции. И на одну из них, инкогнито, пришел я. Старик излагал весьма здравые мысли. Для него, первопроходца, первичный осмотр пациента прямо на больничной койке был важнейшим шагом в диагностике. Для меня, человека из будущего, это казалось смешной банальностью — а как иначе-то лечить⁈ Но для аудитории XVIII века это звучало как божественное откровение, ломающее все средневековые каноны.

А потом, прямо посреди той лекции, я поднялся со своего места. Зал мгновенно оцепенел. Великий Бургаве так растерялся, узнав императора, что попятился и едва не рухнул с кафедры. Я подошел к нему и молча продемонстрировал… стетоскоп. Простейшую трубку, которых мои мастера успели выточить пока всего дюжину за полгода. Но когда я объяснил принцип работы… Самый именитый медик Европы просто «поплыл», уставившись на инструмент широко распахнутыми глазами.

Обо всем этом я напряженно размышлял, пока министр Ласси собирался с духом, чтобы ответить мне. Я специально накручивал себя, настраиваясь в том числе и на жесткий разбор работы военно-полевой медицинской службы. Так что мысли о медицине сейчас переплетались в моей голове с набирающей ход армейской реформой, образуя тугой узел.

— Ваше императорское величество… Я прошу вас не гневаться на меня, — голос старого фельдмаршала Ласси слегка дрогнул, но затем окреп, наполнившись солдатской прямотой. — И, конечно, против воли вашей и реформы я никак не посмею встать. Но я был категорически против, хотя и исполнил ваш приказ до последней буквы… Сорок четыре тысячи опытных солдат! Среди них немало ветеранов, чья грудь заслуженно украшена медалями «За отвагу» и Георгиевскими крестами. И все они сейчас, как записано в новом уставе, уходят в запас! Государь, кем мы будем воевать против турок⁈

Повисла мертвая, звенящая тишина. Никто не смел поднять на меня глаз, хотя напряжение в зале заседаний Государственного совета возросло до такой степени, что воздух, казалось, заискрился.

Сказать мне в лицо, что кто-то против моего монаршего решения? Это граничило с самоубийством. Любое неповиновение, даже если я сам в глубине души понимаю, что советник прав, должно иметь жесточайшие последствия. Так уж устроена нынешняя беспощадная система управления: не дашь острастку, проявишь малейшую слабину — и у вчерашних беззубых псов вдруг прорезаются волчьи клыки. А мне сейчас дворцовые потрясения и бунты нужны меньше всего.

Однако в этот раз я не стал обрушивать на упрямого министра свой монарший гнев. Я тяжело оперся руками о стол и подался вперед.

— Я тебя, Петр Петрович, прекрасно понимаю. Твоя боль за армию делает тебе честь, — негромко, но так, чтобы слышал каждый в зале, произнес я. — Но есть в политике вещи посильнее, чем просто удержание опытных людей в казармах. Это — твердое царское обещание. Ты же сам мне третьего дня докладывал: солдаты стали отчаяннее идти в штыковую, а дезертирство, этот бич прошлых лет, почти стремится к нулю. Знаешь почему? А потому что в войсках уже знают! И мне нужно, чтобы это знал абсолютно каждый рекрут: сорок четыре тысячи ветеранов не просто вышвырнуты на мороз. Каждый из них получил от императора и Министерства военных дел по двадцать пять десятин отличной пахотной земли! Плуг, корову, свиней, овец… Подъемные деньги!

Я ударил кулаком по дубовой столешнице так, что подпрыгнули чернильницы.

— Да разве ты, старый воин, не понимаешь главного⁈ За такую награду, видя, как я щедро плачу за пролитую кровь, те, кто остался в строю, будут туркам глотки зубами рвать!

Может быть, для искушенных стратегов это действительно звучит излишне пафосно. Или, напротив, по-детски наивно — полагать, что глобальная военная операция или реформа может быть завязана исключительно на психологию простого солдата. Но цифры не лгут.

Когда со всех фронтов и гарнизонов мне докладывают, что русские воины стали биться куда как более яростно, смело, со звериным оскалом вгрызаясь во вражеские порядки… тут не до скепсиса. И, признаться, я не совсем понимал, какая же мотивация была у солдат ранее. Ни наград солдатских не было, ни установленных Уставом поощрений, ни, наконец, уход в отставку, вернее, в запас.

Я слишком хорошо помнил сухие исторические сводки. В прошлом варианте истории дезертиров за один год случалось до десяти тысяч человек, и это в относительно мирное время! А в разгар Северной войны, перед тем же Полтавским сражением, цифры беглецов были и вовсе заоблачными — такими, что сейчас о них не хотелось даже вспоминать, чтобы не портить настроение.

А что теперь? Сейчас в огромной действующей армии дезертиров считают не тысячами и даже не сотнями, а десятками. И то чаще всего это бегство от сурового наказания за какие-то уголовные преступления, а не от страха перед врагом, или от безысходности положения.

Некоторые просто не приживаются в суровом мужском коллективе. Подобные вещи даже в армиях моего родного будущего случались сплошь и рядом. Например, искоренить дедовщину, которая сейчас цветет в полках махровым цветом, оказалось просто физически невозможно. Эту стихию нельзя уничтожить приказами, поэтому мы стараемся надеть на нее узду и направить в более-менее нормальное, контролируемое русло воспитания молодняка.

Знаю, что даже донцы ропщут, что, мол, мало к ним на Дон бегут. Ну да ничего. Пусть занимаются воспроизводством сами. Да и знаю, что некоторые сербские и болгарские семьи, что сбежали от османского ига, у них обретают дом. Еще и немало ушло к казакам бывших рабов из Крыма, видимо боясь, что из загребут в крепостные.

Я этому не противился. Вот только поток людей, спешащих к казакам сильно упал. Это я еще не говорю про яицкое казачество. Туда далеко и вовсе не стремятся бежать. И с заводов демидовских и казенных меньше бежать стали на Яик. А потому что законы принимаем о регулировании труда. Пока слабо влияющие, но начинать с чего-то надо. Как, например, ограничение труда в сложных и опасных условиях, или ограничение труда одиннадцатью часами, а те, кто обучается грамоте, так и вовсе восемью.

И комиссии сейчас создаем «производственные», своего рода зачатки профсоюзов. Даже есть норма, что если соберут пять сотен подписей, то этих просителей и я лично приму.

Самодержавный Царь становится, как бы это не звучало нелепо, самым демократичным человеком в стране.

Тем временем, не спешно, продолжалось совещание.

— Теперь говори ты, Антон Мануилович, — я властным жестом усадил раскрасневшегося Ласси обратно на стул и перевел взгляд на теневого кардинала империи.

Назначить Девиера главой Тайной канцелярии было исключительно правильным решением. В последнее время я крайне редко с ним общаюсь напрямую и столь же редко слышу о нем самом в дворцовых кулуарах. Если бы речь шла о любом другом министре, стоило бы серьезно задуматься: почему так происходит? Может, человек на своем месте просто манкирует своими обязанностями, утонув в лени и казнокрадстве?

Но только не в случае с ведомством политического сыска. Тайная канцелярия разрослась, став куда большим спрутом, чем просто карательный орган для слежки за недовольными внутри страны. И здесь действовало железное правило: чем тише, незаметнее идет работа, тем лучше. Главное, чтобы машина исправно молола зерно.

Именно благодаря тому, что Антон Мануилович умеет работать бесшумно, словно паук, плетущий паутину, в стране нет удушающего ощущения тотального запрета. Несмотря на разветвленную сеть осведомителей, в обществе полностью отсутствует парализующий страх слежки.

Напротив, мы грамотно раскручиваем маховик мощной государственной пропаганды. Учитывая, что мы начинаем плодить лично свободных верноподданных, что по трактирам и площадям гуляют упорные слухи о грядущем серьезном послаблении, а может, даже и об освобождении государственных и монастырских крестьян от крепостного ярма… Да еще и на фоне наших громогласных военных побед! Народ не ропщет, он живет верой в славное будущее.

Тут бы, конечно, не разочаровать. Но некоторые послабления в крепостном праве буду, обязательно. Они уже есть. Вот, в том числе и это, мы обсуждаем. Ведь история о солдатах, уходящих в запас — это про крепостничество, его послабление, в том числе.

Признаться, порой мне кажется, что мы даже перебарщиваем. В обществе царит какая-то пьянящая эйфория. А эйфория опасна — она затуманивает разум, не дает думать и действовать рационально. Если мы уверуем в собственную непогрешимость, то неминуемо начнем совершать катастрофические ошибки. Но главное, что это понимаю я.

Девиер поднялся со своего места. Одетый в темный, неброский камзол, он казался живой тенью среди расшитых золотом мундиров. Тень — так его уже называют.

Он мало в последнее время показывается в обществе. Нет, на основных приемах, которые редки нынче, Антон Мануилович бывает. А вот так, чтобы ходить по разным домам, где продолжают давать приемы и действует правило так называемых «свободных обедов», когда каждый может прийти и поесть, такие места он игнорирует.

Весельчак ранее, человек сильно изменился. Но главное, что это назначение для меня кажется самым правильным из всех остальных.

— Ваше императорское величество, господа, — его голос звучал негромко, но в абсолютной тишине зала каждое слово чеканилось, как монета. — Мне было поручено негласно проследить за тем, какие настроения царят среди помещиков и крестьян, а также в военной среде по отношению к начатой реформе.

Глава Тайной канцелярии обвел собрание цепким, холодным взглядом.

— Докладываю: особых возмущений в губерниях замечено не было. Более того, когда к вопросу о том, кого именно отпускать на вольные хлеба из армии, допустили самих военных начальников, в войсках и вовсе началось небывалое воодушевление. Кроме того, довольны и помещики. Дело в том, что ранее, из-за повального дезертирства, больших санитарных потерь в армии, на войне, приходилось делать донаборы рекрутов. Нынче, даже с учетом увеличение численности армии, рекрутская повинность несколько снизилась.

— И что, помещики не связывают то, что отпускаем солдат на свои хлеба с тем, что придется набирать новых? — спросил я.

— Было такое, ваше величество. Но частью вопросы с рекрутскими наборами стали закрывать и вольными. Теперь есть такое, что нищенствующие мещане отправляют своих сыновей без указки, приводя отпрысков на рекрутские участки. За это, согласно реформе, вольному положены небольшие деньги, но все же… Ну и надежда на то, что их сын выслужится и будет жить хорошо — это тоже влияет. Так что большого увеличения рекрутских наборов не предвидится.

— Это хорошо… и то, что ты докладываешь, и то, что хорошо в теме разбираешься, — отметил я.

Антон Мануилович сделал микроскопическую паузу и бросил быстрый, колючий взгляд в сторону Ласси. Девиер слегка замялся. Было очевидно, что сейчас он собирается произнести нечто крайне неприятное для ушей присутствующих, и в первую очередь — для министра военных дел.

— Однако… это породило мздоимство, — мягко, но безжалостно припечатал Девиер. — В некоторых полках нынче установлена негласная мера выплат. Офицеры берут взятки за то, чтобы внести солдат в очередь на первоочередной выход в запас с получением земельного надела.

Воздух в зале заседаний мгновенно сгустился. Вельможи вжали головы в плечи. Опять все ждали моего взрыва, крика, летящих в стены чернильниц. Но гнева не последовало. Я лишь устало прикрыл глаза. Испортили-таки, сволочи, отличную задумку.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги… — усмехнулся я. — Разбуди меня через сто лет и я скажу, что происходит в России: воруют и пьют. Так вот! Не бывать такому через сто лет, или служба наша Отечеству не верная.

Я припечатал кулаком по столу.

— Петр Петрович, — ледяным тоном, от которого мороз продирал по коже, обратился я к министру военных дел. — Вам надлежит разобраться с этим немедленно и с предельной жестокостью. Все офицеры, которые будут замечены в подобном скотстве, должны быть публично с позором отлучены от вопроса комплектования списков в запас. Тех, чья вина будет доказана, — лишать чинов и отправлять в штрафные роты. Пощады не давать.

Фельдмаршал Ласси, бледный как полотно, тяжело встал, глубоко поклонился, принимая приказ, и вновь опустился на стул, нервно сжимая эфес шпаги.

— Вместе с тем, государь, есть и обратная сторона медали, — невозмутимо продолжил Девиер, словно не замечая разыгравшейся драмы. — Нынче крестьянские общины отдают в рекруты уже не самых хилых, кривых и тех, кто не способен удержать в руках соху. Наблюдается поразительная картина: выстраивается целая очередь из крепких третьих и четвертых сыновей! Семьи готовы отдавать их в рекруты без малейших вопросов и слез. А это не дохлые клячи какие, что откармливать сперва полгода нужно, что он смог взять в руки фузею, а часто сильные молодые мужи.

Я заинтересованно подался вперед.

— Этому, несомненно, способствуют и те небольшие, но твердые выплаты зерном и деньгами, которые казна теперь выдает каждой семье за потерю работника, — подытожил глава тайного сыска и плавно опустился на свое место.

Я переварил информацию и повернул голову к другому концу стола, где сидел главный казначей.

Сорняков уже освоился со своим положением. Нет сведений, что сильно возгордился и ворует, хотя и жалование у него… Большое, одним словом. А держится в присутствии именитых людей, как свой. Знаю, что у него и учителя есть этикета и иностранных языков. Это молодец. Нужно всю жизнь учиться!

— Петр Иванович, а ты что скажешь? — спросил я, глядя на его задумчивое лицо. — Со стороны выглядит всё так, что мы спускаем колоссальные, просто безумные деньги на эту военную реформу. С одной стороны, казна наша пока, слава Богу, не разорилась. Но с другой… Я ведь и сам вижу, что помимо трат, в этом кроются и огромные, скрытые выгоды для государства. Что скажешь, считай свои цифры!

— Нам удалось всё скрупулезно, математически высчитать, — начал свой доклад Скорняков, разворачивая перед собой исписанные ровными колонками цифр листы. — С одной стороны, как здесь уже было справедливо замечено, становится в разы меньше дезертиров. А значит, перевооружение армии и слаживание полков идет куда большими скоростями. Не забывайте и о прямых убытках: на каждого беглеца ранее была потрачена уйма казенных средств — на амуницию, провиант, коня… А еще и команды были особые, что за ними бегали и искали. Тут же и разбойники, в которые часто уходили дезертиры и убытки торговле, соответственно.

— Это да! — заметил Андрей Иванович Остерман.

Но сказал он это, скорее всего, лишь для того, чтобы дать понять: он тут тоже находится. Вот только если решается вопрос и без канцлера, так он и незаметный для меня.

Однако, судя по всему, эта незаметность имеет несколько иное свойство, нежели относительно Девиера. Тут вопрос стоит о полезности.

Скорняков посмотрел на Остермана, на меня… Я подал знак взмахом руки, чтобы министр экономики продолжал.

— А порой дезертиры, убегая в леса, прихватывали с собой ружья, порох, а то и часть полковой казны! Теперь это воровство и утечка ресурсов сократились до минимумов, которыми можно пренебречь. А значит, мы сохраняем огромные деньги, пусть и не впрямую, а косвенно. К тому же нужно учитывать, что взамен каждого бежавшего дезертира армия требует от страны взять нового рекрута. И этого необученного деревенского парня нужно снова кормить, одевать, муштровать… Тратить на него куда как больше денег и времени, чем на уже обстрелянного, опытного солдата, — продолжал Сорняков сообщать, казалось, что прописные истины.

Вот только они должны были прозвучать.

Я поднял руку, жестом останавливая министра, давая возможность всем присутствующим в зале переварить сказанное и проникнуться этими не самыми очевидными цифрами.

Мне, безусловно, нравилось, как работает Скорняков и его молодая команда счетоводов. Ставка на этого человека была сделана исключительно верно. Как и мое жесткое требование, чтобы в экономике империи и государственном планировании использовалось как можно больше точных математических методов. Изыскивались те скрытые выгоды, которые на первый, обывательский взгляд кажутся абсолютно неочевидными. Нужно считать всё. И все государственные риски оценивать с холодной головой.

— Продолжай! — приказал я, нарушив повисшую тишину.

— Потери казны, точнее, прямые затраты на первый год осуществления этой земельно-военной реформы составят… до семисот тысяч рублей, — выдохнул Скорняков.

По залу заседаний прокатился сдавленный гул. Некоторые вельможи откровенно ахнули, кто-то перекрестился. Цифра действительно казалась просто ошеломляющей, способной пробить брешь в любом, даже самом тугом бюджете. Но я тут же властно потребовал от министра продолжить ту мысль, которую он начал развивать. Суть ее была мне уже известна по предварительным докладам, а вот присутствующим ретроградам — пока нет.

— Однако, — возвысил голос Скорняков, перекрывая шепотки, — расчеты показывают следующее. Уже через год после того, как эти сорок четыре тысячи бывших солдат осядут на местах и начнут обрабатывать землю, которой — слава Господу Богу и нашему императору! — в России прибавилось изрядно и больше не стоит изыскивать, где отрезать хорошие пахоты, они начнут окупать себя. Через пять лет те, кого мы сейчас с такими колоссальными затратами отправляем в запас, начнут приносить существенную, полновесную прибыль для государства в виде налогов и хлеба. При этом сами они останутся крепкими, зажиточными земельными собственниками. Они забудут о голоде и, следовательно, будут обзаводиться большими семьями, существенно давая прирост населения на новых территориях!

— Вот, господа! — перебил я своего министра, обводя Государственный совет тяжелым взглядом. — Сейчас мы поднапряжемся. Пускай даже затянем пояса и залезем в Резервный фонд. Но это тот стратегический проект, который обязательно, неизбежно принесет России великую пользу! И господин Скорняков сейчас об этом не скажет, потому как у него иное ведомство, он мыслит цифрами, налогами и пудами зерна. Но я скажу вам о другом. Эти люди, эти сорок четыре тысячи закаленных ветеранов, наделенных землей, будут нам безмерно благодарны. Они станут опорой нашему Отечеству и моему трону! Они правильно, в духе преданности государю, воспитают своих сыновей и дочерей. И там, на тех новых землях Дикого поля, которые сейчас нам достались большой кровью, они будут любить и защищать Россию так, как, может быть, нигде в иных местах ее не любят. Всем сердцем. Будут готовы в любой миг отдать за свою землю и свою страну жизнь.

Краем глаза я заметил, как снова нервно заерзал на своем стуле министр военных дел. Получив недавно изрядную долю моей критики, старый служака, как я уже чувствовал, отчаянно хотел реабилитироваться и доказать, что он мыслит в унисон с императором. Поэтому я замолчал и благосклонным жестом предложил Ласси вставить свою реплику.

— А еще, ваше императорское величество… — фельдмаршал откашлялся и выпрямил спину. — Они ведь числятся в запасе! И случись какая великая война, посягни кто на наши рубежи, мы сможем в считанные дни поставить эту армаду под ружье! И таких резервных солдат не нужно будет обучать строю и стрельбе годами. Достаточно двух-трех месяцев хорошей подготовки на сборах, чтобы они вспомнили воинскую службу и нюхнули пороху. И стоять в строю они будут не хуже, а может, и куда злее и крепче иных новобранцев, которые в это время будут служить в регулярной армии!

— Всё абсолютно верно, Петр Петрович. И я искренне рад, что вы это так глубоко усваиваете. Надеюсь, никаких препятствий на пути к осуществлению задуманного у нас больше не возникнет, — усмехнувшись, подытожил я. Лицо Ласси просветлело.

Потом мы еще долго, до рези в глазах от свечей, говорили о вооружении. С обстоятельным, насыщенным техническими деталями докладом выступал Абрам Петрович Ганнибал. Я мысленно отметил, что, наверное, уже слишком надолго задержал этого талантливого инженера при дворе в Петербурге. Нужно было срочно отправлять его вновь в инспекционное турне по всем заводам, мануфактурам и промышленным стройкам Российской империи, чтобы он лично подгонял неповоротливых подрядчиков.

В зале в основном звучали уже почти победные реляции: о том, что мы всех одолеем, всё построим, отольем сотни пушек, и вообще — оснащение у нас нынче лучше, чем когда бы то ни было в истории России. Я слушал эти бравые речи, прислушивался к собственным ощущениям, критически оценивал всё, что говорилось на совещании…

И с удовлетворением понимал: это всё же не пустой придворный пафос. Не банальное лизоблюдство. Это действительно зримый, осязаемый результат той титанической работы, которую мы провернули. Несмотря на то, что прошло не так уж много времени, эта кропотливая, тяжелая, выматывающая жилы государственная стройка уже приводила нас к четкому пониманию того, какой должна быть — и какой обязательно станет — непобедимая армия Российской империи.

— Господа, армия не должна быть обузой для державы нашей. Армия должна приносить доход, зарабатывать деньги больше, чем кто-либо, даже наша промышленность и торговля! И мы уже это делаем. Освобождение Дикого поля позволит нам накормить Россию, сохранить многие жизни в крестьянских семьях. Тем самым и податного народа у нас станет больше, и казна будет шириться, — подводил я итоги совещания.

Хотя нет, это, наверное, было уже не просто совещание, а целая государственная конференция. Перед каждым из присутствующих сейчас легли пухлые папки с различными цифрами, выводами и докладами. Тезисы, которые только что прозвучали устно, на бумаге были изложены куда как более подробно. И это была колоссальная работа целых слаженных команд, а не одного человека.

На ознакомление со всем этим массивом данных я выделял своим чиновникам ровно три часа. А уже потом мы должны были подвести окончательные итоги реформы и твердо принять планы на следующий год.

Всё так, как я люблю: досконально высчитано, глубоко проанализировано, составлены четкие перспективные планы.

— Объявляю перерыв, — я поднялся во главе стола, давая понять, что первая часть закончена. — Время пошло, господа. Жду вас здесь же. И советую читать внимательно: спрашивать буду строго по цифрам, а не по общим рассуждениям.

Заскрипели отодвигаемые тяжелые стулья, зашелестела бумага. Вельможи, привыкшие к неспешным, тягучим думам и многочасовым застольным беседам, подхватывали свои папки с лицами студентов, которым за ночь нужно выучить годовой курс. Я скрыл усмешку и быстрым шагом покинул зал, сопровождаемый лишь безмолвным конвоем гвардейцев.

— Пора уже, господа, свыкаться с таким моим подходом к делам. А то уже раскисли, что работа не закончилась, — усмехнулся я. — В награду вам будет обед в моем присутствии. А сегодня у нас нечто особенное.

Я проглотил слюну… Тот день, когда я раз в месяц позволял себе есть все, или почти все. И мясо по-французски, под майонезом, селедка под шубой, жаренная картошка со шкварками… И это далеко не все.

Три часа — это не так уж много, но для меня это была редкая возможность выдохнуть. Первым делом я направился на детскую половину дворца. Тревога за сына всё еще сидела где-то под ребрами холодным комом.

Осторожно приоткрыв резную дверь, я заглянул в спальню. В комнате пахло целебными травами. Малыш спал. Его дыхание было ровным и глубоким, пугающая красная сыпь на щеках заметно побледнела, сменяясь здоровым румянцем. В углу, сжавшись в комок на сундуке, сидела насмерть перепуганная, бледная как мел нянька, не смея даже громко вздохнуть. Увидев меня, она попыталась было рухнуть на колени, но я остановил ее резким, запрещающим жестом: не сметь будить!

Убедившись, что кризис миновал, я почувствовал, как с плеч свалилась невидимая бетонная плита. Разум прояснился окончательно. Теперь можно было полностью отдаться государственным делам.

— Где государыня? — спросил я у охранника в комнате.

— Изволили отойти ко сну, — сказал он.

Ну да, Маша не спала два дня. Пусть отдохнет, даже заходить и беспокоить не буду, намаялась она изрядно. А все из-за одной дуры!

Оставшееся время я провел в своем кабинете. Пил обжигающе горячий сбитень с пряностями, стоя у окна и глядя на скованную льдом Неву. Там, за толстым стеклом, лежал промерзший насквозь Петербург, огромная, неповоротливая страна, которую я тащил в будущее на аркане математики, логики и стальной воли.

Ровно через три часа серебряный колокольчик в моих руках разорвал тишину приемной. Заходили мои чиновники.

— Ну что же, господа, — я опустился в кресло и сцепил пальцы в замок. — Время вышло. Есть ли среди присутствующих те, кто нашел в представленных расчетах изъян, ошибку или злой умысел?

Повисла тишина. Никто не проронил ни слова. Фельдмаршал Ласси сидел, уткнувшись в последний лист отчета, и только одобрительно качал седой головой — логистика перемещения новых резервов была прописана безупречно. Скорняков чуть заметно торжествующе улыбался.

— Ваше императорское величество, — нарушил молчание канцлер, поднимаясь со своего места. — Цифры неоспоримы. Риски велики, но расчетная прибыль и стратегическая польза для Отечества перекрывают их стократ. Государственный совет готов утвердить планы на будущий год в полном объеме.

Я кивнул. Пододвинул к себе лежащий на зеленом сукне чистовик указа о втором этапе военной реформы и утверждении бюджета. Взял свою шариковую ручку…

Скрип ее по плотной бумаге показался мне самым прекрасным звуком на свете. В этот момент закладывался не просто новый армейский устав. Мы закладывали фундамент непобедимой империи, где каждый потраченный рубль превращался в пули, хлеб и новые, бескрайние земли.

— Подписано, — я отбросил перо и поднял на чиновников тяжелый, но довольный взгляд. — А теперь, господа, за работу. Машина запущена, и горе тому, кто попытается вставить палку в ее стальные шестерни.

Император Священной Римской империи Карл VI пребывал в совершенно невероятном, опьяняющем расположении духа. Ничего не могло испортить настроение монарха: ни холодный дождь, несколько десятков капель которого упали на голову императора; ни недомогания, хотя они могли быть надуманными, супруги; ни горечь от поражения от османов и потеря репутации Священной Римской Империи по этому поводу.

Он летел по анфиладе парадных залов венского Хофбурга, едва касаясь каблуками начищенного наборного паркета. Тяжелая поступь уставшего, придавленного короной и династическими заботами монарха исчезла.

Сегодня глава влиятельнейшего в Европе правящего дома Габсбургов передвигался вприпрыжку, чуть ли не насвистывая, чем ввергал попадающихся навстречу лейб-гвардейцев и ранних царедворцев в состояние глубочайшего ступора. Они спешно кланялись, провожая спину монарха ошарашенными взглядами и гадая о причинах этого легкого, светлого помешательства.

— Не сметь! — говорили одни придворные.

— Да и не собирался я это говорить, о чем вы уже успели подумать, — возмущались другие.

И все решили, пусть и не высказав это, что император сошел с ума.

Но они могли лишь гадать, почему. Ибо правда была возведена в ранг высочайшей государственной тайны. Тайны, за одно упоминание которой Император пообещал рубить головы, не щадя даже жен тех троих доверенных лиц, что организовали минувшую ночь.

Это была его боль, его горечь, слабость… Он чувствовал себя уже не мужчиной, раз уж не получается с женой исполнить супружеский долг. Изводил себя, думал, что все смотрят на него, властительного монарха, как на немужа. А теперь все иначе. Комплексы отступали, приходила уверенность, что он еще ого-го.

А дело было в том, что этой ночью Карл VI сбросил с плеч чудовищный груз. Годами он изводил себя мыслью, что стареет. Что его мужская сила угасает, оставляя империю без надежды на крепкое потомство. Но, как выяснилось опытным, блестяще проведенным путем, проблема крылась вовсе не в его дряхлости.

Проблема заключалась исключительно в той непроницаемо-холодной женщине, с которой он делил законное ложе и из которой безуспешно пытался сделать наследников. Так объяснял себе Карл, на это ему намекали доверенные люди.

Встреча, закончившаяся пару часов назад, была шедевром дворцовой режиссуры. Настоящий, изысканный спектакль. Все участники прекрасно знали, кто есть кто, но безукоризненно играли свои роли. Но главной актрисой была мила девушка.

Она была из знатного силезского рода. Подкладывать под императора какую крестьянку, или мещанку, упаси боже, актрису капризную, было нельзя. А тут очень даже милое создание.

Белокурая, породистая, с кожей, прозрачной, как богемский хрусталь. Девушка благородных кровей, подкладывать которую под монарха вне брака считалось преступлением против морали. Но кто же смотрит на это, тем более, что родители девушки, ее отец, увидел в этом шанс для себя.

Она знала, перед кем сбрасывает тяжелый шелк платья, а Император прекрасно осознавал, чьей дочерью он сейчас пользуется ради этого физиологического эксперимента — будущего своего камергера, так он уже решил.

Ей впору было идти под венец, она дышала самой весной, но к этой ночи ее подготовили так, как не готовят дипломатов к подписанию мирных трактатов.

Троица доверенных слуг Императора не поскупилась: для силезской розы тайно выписали наставницу. Плененную турчанку, о которой в темных переулках Вены ходили легенды. Эта женщина, в совершенстве владевшая тайнами сералей Босфора, обучила молодую, еще невинную аристократку искусству ублажения.

И результат превзошел все ожидания. Наивная, девственная простота, взращенная в строгих католических традициях, вдруг вспыхнула дикой, огненной блудливостью. Эта гремучая смесь ангельской недоступности и животной страсти одурманила Карла еще до того, как их пальцы соприкоснулись. Он почувствовал себя не угасающим властелином полуразваливающейся империи, а молодым богом.

— О! Какой вы мужественный! Зевс, не иначе, — говорил этот «ангел», ударяя старика в нужные критические точки.

И он показал… Похотливого Зевса, который, если верить греческой мифологии, любитель разврата.

И сейчас, распахнув двери своего малого кабинета, Карл VI рухнул в кресло, по-мальчишески закинув ногу на ногу. Слуга тут же принес ему «русской воды».

Он отпил, еще шире улыбнулся, когда газы сладкой русской воды «ударили» в нос.

— Вот начились же русские такую воду делать! Интересно сколько они на ней уже зарабатывают, когда бутылка малая по три талера. Ну, что там у нас сегодня? — с небывалым, почти хулиганским задором бросил Император, глядя на замершего у стола секретаря.

Густав, один из секретарей тех самых троих, кто стоял за организацией ночного таинства, смотрел на своего повелителя и не верил глазам. Метаморфозы, произошедшие с изрядно пожилым, вечно хмурым человеком, пугали и восхищали одновременно. Кожа Императора разгладилась, в глазах горел лихорадочный, хищный блеск.

Но Густав был профессионалом до мозга костей. Усилием воли он подавил изумление, поклонился и, понизив голос до тревожного полушепота, произнес:

— Ваше Императорское Величество… Я рад за вас. Но дела плохи. По всей видимости, в Петербурге прознали про наши тайные сепаратные переговоры с турками. Посол Российской Империи, господин Румянцев, находится в приемной. Он крайне взбешен и настойчиво — я бы даже сказал, ультимативно — требует вашей аудиенции прямо сейчас.

Секретарь замер, ожидая вспышки гнева или, того хуже, паники. Но Карл VI лишь рассмеялся — легко, от души.

— Не поверишь, милый Густав, — Император отмахнулся от секретаря, словно тот сообщил ему о пролитом кофе, а не о глобальной геополитической катастрофе. — Но я думаю, что мне сейчас не испортит настроение абсолютно никто! Даже этот русский медведь Румянцев, который уже набил мне оскомину своими тяжелыми взглядами, визитами и требованиями. Пусть подождет!

Карл улыбался, но в глубине кабинета повисла тяжелая, густая тень реальности, от которой нельзя было отмахнуться просто так.

И Густав, и сам император, да все высшие чиновники, в глубине души прекрасно осознавали, по какому тонкому льду скользит сейчас Австрия. Союз с ТОЙ Россией, в которую она на глазах превращалась под ударами неведомого исторического молота, был единственным канатом, удерживающим Священную Римскую империю от падения в пропасть жесточайшего политического кризиса.

Старушка Европа содрогалась от новостей с Востока. На фоне недавних русских побед, на фоне той пугающе безупречной, математической тактики, которую применяли русские полки, ведущие европейские дворы охватила паника. Армии континента начали судорожно, бессистемно, но с крайним ожесточением готовиться к новым войнам.

Никто толком не понимал, как реформировать войска, чтобы противостоять этой новой русской угрозе, но каждый стремился нарастить мускулы. Далеко за примерами ходить было не нужно.

Прусское королевство — эта вечная, саднящая заноза в теле Священной Римской империи — пользуясь всеобщей неразберихой, раздуло свою военную машину до невероятных, рекордных двухсот семидесяти тысяч штыков. Пруссаки маршировали день и ночь, Европа щетинилась сталью, а Вена играла с огнем, пытаясь за спиной усиливающегося Петербурга договориться с умирающей Османской Портой.

И сейчас этот пожар, готовый спалить дипломатические мосты, стоял за дверями кабинета в лице посла Румянцева.

— Дайте мне четверть часа, Густав, — выдохнул Карл, поправляя кружевной жабо и медленно возвращая себе маску венценосного небожителя. — Я выпью вина, вспомню нежность моего ангела… а потом мы пойдем укрощать этого русского демона.

— Непременно, ваше величество, — сказал секретарь, поклонился, сделал положенные шаги спиной вперед, вышел.

— Эх… может быть я сегодня сына зачал? Ведь может? — мечтательно сказал Карл.

Это еще одна его боль. Такая, что может принести много боли всей Европе. Император это знал. И даже если он и зачал на стороне ребенка, никогда его не признает, ни он, ни общество, ни семья, чтобы посадить на престол. Это провал… всей жизни монаршей.

— Пруссаки… вот могут же испортить настроение, — сказал сам себе Карл.

Эйфория отступала…

В австрийском квартирмейстерстве — Гофкригсрате — не питали никаких иллюзий, как и не витал в облаках император. Лучшие умы венского генерального штаба не заблуждались на тот счет, что вымуштрованная прусская машина или новые, пугающе эффективные русские полки стоят больше, чем все четыре сотни тысяч солдат австрийской армии вместе взятые.

Особенно если судить по тому, в каком плачевном состоянии находилась военная машина Священной Римской империи после недавних, унизительных поражений от османов. Армия была велика лишь на бумаге, а на деле — деморализована, плохо вооружена и раздираема внутренними противоречиями.

Тревожные вести шли и с запада. По донесениям разведки — а с оплатой шпионов у Габсбургов никогда не возникало проблем, золото текло рекой — во Франции началось тотальное переукомплектование и частичное переоснащение всей армии. Об этом ярче любых слов кричали просто сумасшедшие, астрономические суммы, которые французский король прямо сейчас тратил на закупку оружия, пороха и сукна. Европа превращалась в пороховую бочку.

Но мысли о сложнейшем положении, как звезды в ночном небе, когда падают. Быстро, ярко.

Ничто из этого глобального политического кошмара не могло сегодня поколебать отличного настроения Карла VI. Мужчины, который только что с облегчением понял, что он всё ещё великолепный жеребец.

— Густав! — позвал вновь своего секретаря импертор.

— Я здесь, ваше императорское величество, — почти мгновенно материализовался тот.

— Как она стонала, Густав! — Императора просто распирало от желания поговорить о том, что случилось буквально час назад. Его глаза блестели. — Какая страсть под маской добродетели!

«Кому, как не мне, об этом знать, Ваше Величество», — мрачно подумал секретарь, сохраняя на лице вежливую, понимающую полуулыбку.

Нет, Густав, разумеется, не делил ложе с этой прелестницей, и она действительно вошла в императорскую опочивальню непорочной девой. Но «экзамен» у нее принимали по всей строгости. Трое доверенных лиц, включая Густава, холодно и методично рассматривали каждый дюйм ее прекрасного, молодого, пышущего здоровьем тела. Она была слегка полноватой, с мягкими линиями — именно такой, какая должна была свести Императора с ума. И в этом организаторы не прогадали.

Она стонала, да! Так, что каждый мужчина, кто слышал это содрогался, только что кроме ее отца.

Густав помнил эти тренировки. Сперва девушка дико стеснялась, затравленно посматривая на своего отца-аристократа, который стоял тут же, в комнате, и продавал ее, как породистую кобылу на ярмарке, даже хуже. У этого благородного силезского графа хватало и алчности, и извращенного терпения находиться рядом в такие ужасные для его дочери моменты, лично контролируя процесс «обучения» у старой турчанки.

Но стеснение прошло быстро. Девочка была воспитана в жесткой парадигме своего времени и сословия: воля родителя была для нее Законом, стоящим неизмеримо выше любой девичьей чести. Выше собственных грез о настоящей любви. Ее сломали, перековали в идеальный инструмент наслаждения, и Император получил именно то, чего желал.

— Ну, зови его уже! — Карл VI картинно взмахнул рукой, прерывая свои сладострастные воспоминания. — Послушаем, что нам рыкнет этот русский медведь.

Уже через минуту тяжелые двери распахнулись, и на пороге императорского кабинета вырос человек, чье выражение лица было диаметрально противоположно блаженному спокойствию хозяина помещения.

Посол Российской Империи Александр Румянцев выглядел так, словно пришел не на дипломатическую аудиенцию, а на казнь. Он внутренне кипел, негодуя от тех сведений, что легли сегодня утром на его стол. Однако эта жестокая строгость и даже неприкрытая злость в его глазах были во многом мастерски сыграны. Лучшая защита — это нападение.

Ведь Румянцев уже знал то, о чем венский двор, возможно, только начал догадываться. Он знал, какую чудовищную по масштабам операцию провернули российские спецслужбы, и какой кровавый ад прямо сейчас творится на улицах Белграда.

Город пережил два генеральных турецких штурма. Потери с обеих сторон были просто ужасающими.

По секретной реляции, которую Румянцев получил по тайным каналам, сводный отряд специального назначения полковника Корнея Чеботаря лишился почти четырех сотен славных, возможно, лучших воинов Империи.

Румянцев уже прекрасно разбирался в новой российской военной тактике. Он знал: если дело дошло до таких колоссальных потерь среди элиты, значит, дистанция боя сократилась до минимума. Значит, не помогли ни дальнобойные нарезные штуцеры, ни великолепное, недосягаемое мастерство русских стрелков. В отряде Чеботаря не промахивались, но врага было слишком много.

Не нужно было читать длинных описаний, чтобы по одним лишь сухим цифрам потерь догадаться: схватка на улицах Белграда шла не на жизнь, а на смерть. Узкие, извилистые улочки древнего города сейчас, должно быть, превратились в скользкие от крови коридоры. Алая жизненная жидкость бурными потоками текла по брусчатке.

Сербы, поднявшиеся на национально-освободительное восстание, дрались как фанатики, потеряв в этой мясорубке больше полутора тысяч бойцов за независимость. Но то, что при этом потери турок исчислялись невероятными тысячами — до пятнадцати тысяч убитых янычар и аскеров, усеявших своими телами подступы к цитадели! — просто поражало воображение. Это была бойня библейских масштабов.

И именно в этом крылась главная дипломатическая мина. Если (а точнее, когда, если не уже) Габсбурги узнают подробности, они непременно сочтут участие русских регулярных сил в этой «сербской авантюре» прямым нарушением союзного договора. Для многонациональной Австрийской империи поддержка любых национально-освободительных движений на Балканах была как кость в горле. Вена официально признавала такие бунты неугодными и опасными для собственной целостности.

Румянцеву нужно было действовать на опережение. Ударить первым, обвинив Карла VI в тайном сговоре с турками, чтобы прикрыть сербский инцидент громким политическим скандалом.

Посол шагнул в кабинет, и воздух вокруг него, казалось, затрещал от напряжения. Медовый месяц, длящийся все лишь утро императора подошел к концу.

Александр Румянцев не стал подыгрывать этой нелепой дипломатической шараде. Он смотрел на австрийского монарха тяжело, не мигая, словно перед ним был не правитель половины Европы, а проворовавшийся интендант.

— Почему русские разбойники в австрийском Белграде? — с этих слов начал общение император.

Румянцев тут же считал посыл: Карл давал возможность для дипломатического маневра. Россия признает русских воинов в Белграде разбойниками… Все довольны.

— Отряд полковника Чеботаря, Ваше Величество, не разбойничья ватага, чтобы выходить из повиновения. Он выполняет прямой приказ моего государя, Императора Всероссийского Петра, — голос посла прозвучал сухо и хлестко, как звук пощечины в тишине роскошного кабинета. — И нам незачем виниться. Оставленный Белград нельзя было отдавать туркам.

Улыбка дрогнула на губах Карла, стремительно сменившись тенью растерянности. Он явно ожидал, что русский посол с благодарностью ухватится за брошенную ему спасительную соломинку, спишет всё на «самоуправство» и начнет расшаркиваться.

— Вы… вы признаете прямое вмешательство ваших регулярных частей в дела на территориях, которые по праву принадлежат короне Габсбургов? — Карл попытался нахмуриться, но на его расслабленном, пышущем недавней негой лице это выглядело скорее комично, чем угрожающе.

— По праву, Ваше Величество? — Румянцев позволил себе жесткую, откровенно издевательскую усмешку и сделал полшага к императорскому столу. — Вы говорите о Белграде? О городе, который ваша хваленая армия фактически бросила на растерзание османам? Если бы не эти, как пишут ваши продажные газеты, «дебоширы», над цитаделью Белграда уже давно развевался бы бунчук с конскими хвостами. Сербы проливают кровь реками, русские добровольцы кладут свои жизни на узких улицах, делая за вас вашу работу. В то время как австрийские полки греются у каминов, а венский двор тратит казну на балы!

Карл VI вспыхнул. Оскорбленная гордость древнего рода наконец-то пробилась сквозь пелену гормонального опьянения.

— Вы забываетесь, Румянцев! — рявкнул он, резко поднявшись и опираясь кулаками о столешницу. — Вы смеете угрожать мне в моем собственном Хофбурге? Вы наглым образом потворствуете созданию сербского государства у моих границ, ваши солдаты убивают турок там, где должна стоять австрийская армия! Это прямое нарушение нашего союзного договора!

Посол ждал именно этих слов. Глаза Румянцева сузились, превратившись в две ледяные щели.

— Разрыв союзного договора, говорите? — он понизил голос до опасного, шипящего полушепота, от которого стоявшему в тени секретарю Густаву стало не по себе. — Что ж, Ваше Величество. Раз мы заговорили о чести и незыблемости пактов… Может быть, мы обсудим ваших тайных эмиссаров, которые под покровом ночи оббивают пороги шатров великого визиря?

Карл побледнел так стремительно, словно из него в одночасье выкачали всю кровь.

— Вы думали, Петербург не узнает о ваших сепаратных переговорах с турками? — Румянцев бил наотмашь, безжалостно загоняя австрийского монарха в угол. — Пока русская армия перемалывает османские орды в Причерноморье, пока мы истекаем кровью в Белграде, защищая христианский мир, Вена за нашей спиной пытается выторговать себе жалкий, трусливый мир с султаном! Вот что на самом деле рвет наш союз в клочья, Ваше Величество. Ваши двуличные дипломаты, а не наши солдаты!

В кабинете повисла мертвая, гнетущая тишина. Было слышно лишь тяжелое, свистящее дыхание Карла VI. Он медленно опустился обратно в кресло. Вся его утренняя эйфория, вся радость вновь обретенной мужской силы испарились без следа, раздавленные безжалостным сапогом русской геополитики. Иллюзий больше не было. Россия держала Австрию на мушке, и Вена ничего не могла с этим поделать.

— Чего вы хотите, Румянцев? — глухо, надломленным голосом спросил Император, пряча взгляд.

— Мы хотим, чтобы вы проявили благоразумие, свойственное вашему возрасту и положению, — чеканя каждое слово, произнес русский посол, возвышаясь над сникшим монархом. — Вы закроете глаза на всё, что происходит в Сербии. Вы забудете о Белграде. Вы прямо сегодня прикажете своим борзописцам в газетах сменить тон и начнете восхвалять мужество балканских повстанцев. Если Австрия не способна удержать эти земли и воевать за них — не смейте мешать это делать нам.

Румянцев выдержал паузу, давая словам осесть в сознании Карла, и нанес последний удар:

— Альтернатива проста. Россия публично обнародует документы о вашем предательстве и выходит из войны, разорвав наш союз. И тогда, Ваше Величество, вы останетесь один на один. С перевооружающейся Францией на западе, с набравшей двухсоттысячную армию Пруссией на севере и с разъяренной Портой на юге. Выбирайте. Мой Император ждет вашего решения.

— И вы не боитесь, что Австрия начнет войну с вами? Выдержите и турок и нас? Сомневаюсь, — усмехнулся Карл.

— Выдержим, ваше величество, не сомневайтесь! А вы? Против Франции, Пруссии? И Англия тогда никак не будет на вашей стороне. Как только вы совершите ошибку и объявите войну нам, то получите европейскую войну еще при своей жизни. И Россия будет против нас. А турки… да они молят хоть о каком временном соглашении нас.

Румянцев не отвел взгляда, когда на него обрушились злые, уже злые, глаза императора.

— Нам нужно все это обдумать сперва. Через два дня являйтесь! — не сразу сказал император.

Румянцев порывался сказать, что время не ждет, но… Посчитал, что такие требования: ускорить решения будут уже неприличными. Промолчал и тут же вышел прочь, в нетерпении, чтобы вытереть платком проступивший от напряжения пот на лбу, почесать голову под ненавистным париком.

— Густав! — закричал император.

Секретарь был всегда рядом, за спиной, так что оставалось сделать только два шага, чтобы оказаться на глаза Карлу. Монарх от неожиданности вздрогнул. Даже на миг забыл, что сказать, но тут же вспомнил:

— Немедленно ее ко мне сюда, моего ангела! — потребовал император.

— Но ваше величество, это неуместно. Тайна… нельзя же. Вы католик и семьянин…

— Этот русский… он украл у меня чувства. Яркие, которые я не ощущал… Кажется, что никогда раньше. Так что плевать мне на все! Веди ее!

— Но…

— Я отлучу тебя от себя!

— Будет сделано, ваше величество, — поспешил сказать Густав.

Быстро удалился. «Ангел» была недалеко. Так, на всякий случай. Быстро что-то этот случай представился.

После унизительного, раздавливающего разговора с русским послом Карл VI нуждался в утешении. Ему жизненно необходимо было смыть с себя липкое чувство политического бессилия, вновь ощутить себя всемогущим властелином, в чьих руках бьется чужая жизнь и чужая страсть. Ощутить себя мужчиной, жеребцом, свято веря, что и сейчас получится обязательно и «ангел» вновь будет, как пташка, трепетать в его объятьях.

— Много света! — сказал император.

Он не хотел осознавать, что смущается. Желал считать, что в сумраке романтики больше.

И скоро в малом императорском кабинете, освещенном лишь мягким светом камина и несколькими свечами в серебряных канделябрах, царил полумрак.

— Покиньте меня! — потребовал у лакеев император. — И гвардейцам передайте, чтобы не беспокоили, чтобы не произошло. Иначе… плохо всем будет.

Лакеи поклонились и с невозмутимыми лицами, покинули кабинет.

Томление в ожидании было и невыносимым и приятным одновременно. Император наслаждался тем, что умеет вот так чувствовать. Но отстукивал пальцами в нетерпении по столу. Даже не присел, хотя еще вчера жаловался на боли в ногах.

И скоро потайная дверь, скрытая за тяжелыми гобеленами, бесшумно приоткрылась. Сердце Карла заколотилось так, что мысль промелькнула позвать лекаря с каплями, дабы успокоиться. Император резко обернулся, и остатки гнева мгновенно испарились, сменившись горячей, тяжелой волной вожделения.

На пороге стояла она. Его белокурая силезская роза. Его ангел. Девушка была укутана в темный бархатный плащ, под которым угадывалось легкое, почти невесомое ночное платье. Ее глаза, огромные и по-детски наивные, но с манящим огнем мерцали в полумраке, а на пухлых губах играла робкая, уничтожающая полуулыбка.

— Мой повелитель, — прошептала она, делая шаг навстречу.

— Мой нежный ангел, — выдохнул Карл. — Успокойте мою мятежную душу.

Он шагнул к ней, забыв о манерах, о статусе, обо всем на свете. Император жадно схватил ее тонкие, дрожащие руки, покрывая их влажными поцелуями. Кожа девушки пахла розовой водой и чем-то неуловимо пряным, дурманящим. Кровь ударила Карлу в голову. Он обнял ее за талию, намереваясь прямо здесь, на роскошном персидском ковре перед камином, предаться тому сладостному греху, что вернул ему молодость.

И только в этот момент он заметил вторую тень.

У самого порога потайной двери, смиренно опустив голову и спрятав руки в широких рукавах темного одеяния, стояла женщина. Карл нахмурился, с неохотой отрываясь от шеи своего ангела. Это была та самая турчанка, наставница. Ну или не турчанка…

Но то, что женщина обладала особым магнетизмом и могла словно бы им делиться — очень ценилось. Были дамы, очень влиятельные через своих мужей, кто обращался к ней за помощью. И помогала, и брала немного, расспрашивала правда часто и то, что не всегда знали дамы. Но это так…

— Что это значит, дитя мое? — с легким раздражением спросил Император. — Зачем она здесь? Я прикажу прогнать ее. И куда смотрел Густав?

Девушка подняла на него свои бездонные голубые глаза, полные преданности и легкого испуга. Она прижалась к груди монарха, ласково погладив его по расшитому золотом камзолу.

— Умоляю, не гневайтесь, моя душа, моя любовь, — ее голос журчал, как ручей. — Моя подруга… она так много слышала о вашем неземном величии. Она лишь хотела одним глазком увидеть величайшего из монархов мира, прежде чем мы останемся наедине. Вы ведь не будете против оказать ей эту великую милость и позволить прикоснуться к вашей руке? Она тут же уйдет, клянусь. А Густав… Он не против.

Да, он не против… Жертва магнетизма и очарования турчанки. Густав прямо сейчас готовился к своей встрече, в соседней комнате, постельку расстилал.

Тщеславие, подогретое страстью, сыграло с Карлом злую шутку. После того как русский медведь Румянцев вытер ноги о его гордость, слепое обожание этой милашки было как бальзам на раны. Император снисходительно усмехнулся.

— Любые люди, что дороги тебе, мой ангел, будут для меня в радость, — мягко произнес Карл. Он разжал объятия и, выпрямившись во весь рост, принял величественную позу. — Пусть подойдет. А будут просьбы… Через Густава передаст, я решу. Нет, он все и решит.

Турчанка сделала несколько скользящих, бесшумных шагов. Она двигалась плавно, как тень. Приблизившись к императору, она низко поклонилась, не поднимая глаз.

Карл милостиво протянул ей правую руку тыльной стороной вверх, ожидая благоговейного поцелуя монаршего перстня.

Он не успел ничего понять. Движение турчанки было настолько молниеносным, что человеческий глаз не смог бы его уловить. Из широкого рукава в ее ладонь скользнул узкий, изогнутый османский кинжал с ребристым лезвием, смазанным ядом.

Вместо того чтобы припасть губами к перстню, женщина железной хваткой перехватила запястье Императора. Первый удар пришелся снизу вверх, прямо под ребра, пробивая шелк камзола и вонзаясь глубоко во внутренности.

Карл не закричал. Его легкие мгновенно лишились воздуха. Глаза расширились от немыслимого, парализующего ужаса.

Турчанка выдернула лезвие, обдав паркет горячим фонтаном императорской крови, и тут же нанесла второй удар — в живот. Затем третий — в грудь, проворачивая сталь с пугающим, влажным хрустом. Она била методично, с холодной, машинной яростью тренированного убийцы.

Белокурый ангел, зажав рот ладонями, с беззвучным криком отшатнулась к стене, глядя, как ее всемогущий повелитель оседает на пол, пуская кровавые пузыри.

— А-а-аргх… — из горла Карла VI вырвался булькающий хрип.

Он рухнул на колени, цепляясь окровавленными пальцами за край своего рабочего стола. Документы о тайных переговорах с Османской Портой полетели на пол, мгновенно пропитываясь багровой жижей.

Шум падающего тела и звон разбитого канделябра наконец-то достигли ушей охраны. Тяжелые дубовые двери кабинета содрогнулись от удара. Еще секунда — и они распахнулись настежь. В комнату с криками ворвались гвардейцы с обнаженными палашами.

Турчанка даже не попыталась бежать. Ее миссия была выполнена. Блистательная Порта передала свой ответ двуличному венскому двору.

Единственный шанс Турции, что начнется большая война и Россия в ней погрязнет. Только так можно было подготовиться и победить русских. Иначе, катастрофа. Ну а то, что после смерти Карла будет война, потому как нет наследника по мужской линии — об этом в Европе не говорил только ленивый.

Увидев врывающихся солдат, женщина выпрямилась над хрипящим в луже крови Императором. Ее лицо, до этого скрытое тенью, сейчас было искажено экстазом религиозного фанатизма.

Она воздела окровавленный кинжал высоко над головой.

— Бисмилляхи Рахмани Рахим! Во имя Аллаха! — пронзительно, на весь дворец закричала она.

И прежде чем первый гвардеец успел добежать до нее, турчанка резким, безжалостным движением полоснула себя кинжалом по горлу — от уха до уха.

Алая дуга брызнула в воздух, оросив гобелены. Убийца рухнула замертво рядом со своей августейшей жертвой. А в углу малого кабинета, сползая по стене, билась в истерике силезская роза, понимая, что ее жизнь только что закончилась вместе с эпохой правления Габсбурга.

Это было не только убийство императора Священной Римской империи. Это было убийство относительно мира в Европе.