Виталина

Утро было хорошее. Вот прям то самое утро, за которое я год назад готова была продать душу любому подозрительному существу, если бы оно гарантировало мне вот этот запах влажной земли, тишину, яблоню под окном и отсутствие чужих воплей за стенкой.

Я стояла посреди двора в старых серых штанах, растянутой клетчатой рубашке и резиновых сапогах, потому что ночью опять прошел дождь, а моя гениальная идея «сейчас быстренько пересажу пионы» закончилась тем, что я уже полчаса ковырялась в клумбе по локоть в грязи. Короткие волосы, собранные в пучок, давно выбились, спина ныла, и если бы кто-то сейчас сфотографировал меня со стороны, вышел бы очень вдохновляющий плакат на тему: «Вот что ипотека делает с женщиной после тридцати».

Но мне все равно было хорошо.

Потому что это был мой дом.

Мой.

Не съемная квартира с хозяйкой, которая приходила проверять пыль на шкафах. Не комната, где бывший однажды заявил, что я «слишком много места занимаю». Не очередная временная точка, где нельзя привыкать к обоям, потому что все равно скоро съедешь.

А мой соственный дом.

Небольшой, старенький, местами кривоватый, с покосившимся сараем и забором, который я уже третий месяц собиралась нормально покрасить, но каждый раз находила тысячу причин этого не делать. Потому что сначала надо было поменять трубы. Потом крышу над верандой. Потом внезапно выяснилось, что холодильник доживает последние дни и гудит так, будто внутри него заперли маленький трактор.

Но даже с этим всем здесь было спокойно.

Я воткнула лопату в землю, выпрямилась и шумно выдохнула, чувствуя, как футболка под рубашкой липнет к спине. Жарко уже с самого утра, а ведь еще даже девяти нет. Отлично. Сейчас еще комары проснутся, и будет полный набор деревенского счастья.

Я подняла с земли пакет с удобрением, попыталась донести его до грядки и почти сразу тихо выругалась себе под нос.

— Да чтоб тебя… кто вообще придумал продавать землю мешками по двадцать пять килограмм? Мужчины? Конечно мужчины. Им же кажется, что женщина обязана быть либо феей, либо грузчиком.

Пакет плюхнулся рядом с клумбой, а я уперлась руками в колени, пытаясь отдышаться. Нет, серьезно, когда покупаешь дом, никто почему-то не говорит, что половину времени ты будешь либо таскать что-то тяжелое, либо искать деньги на то, чтобы это тяжелое таскал кто-то другой.

Я уже собиралась вернуться к пионам, когда услышала странный звук.

Низкий гул.

Сначала далекий, потом все ближе.

Я нахмурилась, вытерла грязные руки о штаны и пошла к калитке. И чем ближе подходила, тем сильнее у меня внутри поднималось неприятное чувство. Потому что звук был слишком громкий для обычной машины. А потом я вышла за забор и увидела технику.

Большую.

Тяжелую.

Очень дорогую на вид.

За ней — еще машины. Люди. Какие-то мужики с папками. Геодезисты. Рабочие. Один вообще стоял с дроном и что-то снимал.

Я медленно потерла глаза.

Потом еще раз.

Нет, я, конечно, знала, что соседние участки давно продавались. Тетя Нина через дорогу еще зимой говорила, что здесь кто-то собирается строить «что-то элитное». Но я почему-то представляла это очень абстрактно.

Я стояла, скрестив руки на груди, и смотрела, как какой-то мужчина в дорогом костюме спокойно обсуждает что-то с рабочими. Высокий. Темный. Очень собранный. Даже отсюда было видно, что человек привык, чтобы его слушались быстро и желательно без тупых вопросов.

И почему-то именно такие мужчины раздражали меня особенно сильно.

Наверное, потому что у них всегда такой вид, будто мир — это просто длинный список задач, которые надо купить, продавить или подписать.

Он повернул голову в мою сторону.

Я даже с такого расстояния почувствовала этот взгляд. Спокойный. Оценивающий. Без наглости, но с каким-то внутренним ощущением власти, от которого мне сразу захотелось закрыть калитку и показать ему средний палец.

Мужчина что-то сказал своему собеседнику и пошел ко мне.

Я мысленно вздохнула.

Сейчас начнется.

Он остановился у забора, и первое, что я заметила вблизи — он очень большой. Не толстый, не перекачанный, а именно большой. Высокий, широкоплечий, в дорогом черном костюме и светлой рубашке, которая выглядела так, будто ее гладил отдельный специально обученный человек.

На фоне моего двора, сапог и пакета с удобрением он смотрелся примерно как владелец нефтяной компании, случайно телепортировавшийся на дачу к женщине, которая только что ругалась с пионами.

— Доброе утро, — сказал он спокойно.

Голос у него был низкий, ровный и очень уверенный. Такой голос обычно бывает у людей, которые не орут, потому что им не просто надо.

— Пока не уверена, — ответила я. — Но есть подозрения, что вы сейчас все испортите.

Уголок его рта чуть дернулся.

— Константин Орлов.

— Поздравляю.

Он несколько секунд смотрел на меня так, будто пытался понять, я сейчас хамлю или просто разговариваю в своей обычной манере.

Спойлер: и то и другое.

— Я владелец компании, которая выкупила соседние участки, — все-таки продолжил он. — Мы начинаем строительство торгово-развлекательного комплекса.

— Очень за вас рада.

— А я пока не очень, — сказал он спокойно. — Потому что ваш участок оказался посреди проекта.

Я медленно кивнула.

— И?

— И я хотел бы обсудить возможность выкупа вашего дома.

Вот оно.

Началось.

Я облокотилась на калитку и посмотрела на него внимательнее. Красивый, гад. Прям вот неприятно красивый. Темные волосы, жесткое лицо, спокойный взгляд. Из тех мужчин, которым не надо ничего доказывать, потому что они и так уверены, что все получат.

И, наверное, большинство женщин на моем месте уже растеклось бы лужицей от его вежливого голоса и дорогих часов.

А меня почему-то это только сильнее бесило.

— Нет, — сказала я.

Он даже не удивился.

— Возможно, вы не совсем понимаете сумму, которую я готов предложить.

— Возможно, вы не совсем понимаете слово «нет».

Вот теперь в его взгляде мелькнуло что-то живое. Не злость пока. Скорее интерес.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте иначе. Назовите свою цену.

— Она мне не нужна.

— Всем нужна цена.

— Нет, — покачала я головой. — Всем нужен дом. Просто некоторые это понимают поздно.

Он скользнул взглядом по двору, по старому забору, по дому с облупившейся краской на веранде.

— Вы правда хотите остаться здесь? — спросил он уже иначе. — Среди стройки? Здесь через несколько месяцев будет шум, техника, рабочие. Это перестанет быть тихим местом.

— А это уже моя проблема.

— Я предлагаю вам очень хорошие деньги.

— А я все равно не хочу продавать.

Он сунул руки в карманы брюк и чуть склонил голову набок.

— Почему?

И вот это «почему» прозвучало неожиданно нормально. Без издевки. Без снисходительности. Как будто ему правда интересно.

Я вздохнула.

Потом посмотрела на свой дом.

На старую качелю под яблоней. На веранду, которую сама красила стоя на табуретке и матерясь через каждые пять минут. На клумбу, где пионы все-таки прижились, хотя я трижды была уверена, что угробила их окончательно.

— Потому что это мой дом, — сказала я спокойно. — И я не хочу его продавать.

Он молчал несколько секунд.

Смотрел на меня очень внимательно.

И меня вдруг посетила странная мысль, что он вообще не привык слышать такие ответы.

Не «я подумаю».

Не «сколько дадите».

Не «может быть».

А просто — нет.

Где-то за его спиной загудела техника. Кто-то крикнул рабочим. Ветер качнул ветки яблони над моей головой, и на землю посыпались мелкие листья.

— Вы влезли в ипотеку ради этого дома? — неожиданно спросил он.

Я прищурилась.

— А вы сейчас пытаетесь меня психологически анализировать или просто собираете досье на упрямую женщину?

— Пока пытаюсь понять, насколько вы серьезны.

— Очень.

Он снова посмотрел на дом.

Потом на меня.

И вот тут я впервые почувствовала, что разговор перестал быть обычной беседой про недвижимость. Потому что он уже не уговаривал как бизнесмен. Он смотрел так, будто пытался понять лично меня. А мне это не нравилось.

Очень не нравилось.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда я вернусь с другим предложением.

Я хмыкнула.

— Это угроза?

— Пока нет.

— Очень обнадеживает.

Он снова едва заметно улыбнулся. Совсем чуть-чуть, но у него от этого лицо стало еще опаснее. Потому что некоторые мужчины выглядят слишком хорошо, когда перестают быть каменными статуями.

— До встречи, Виталина.

Я нахмурилась.

— Я не говорила, как меня зовут.

— На почтовом ящике написано.

Точно.

Вот же гад внимательный.

Он развернулся и пошел обратно к технике, а я осталась стоять у калитки, скрестив руки на груди и чувствуя, как внутри медленно поднимается раздражение.

Нет.

Не раздражение.

Предчувствие.

Потому что мужчины вроде Константина Орлова не умеют отступать после первого отказа.

А значит, это действительно только начало.

Константин

Я злился.

И самое раздражающее заключалось даже не в самом факте злости, а в том, что причин для нее, если смотреть объективно, почти не было. Ну отказала и отказала. Не первая. Не последняя. Люди иногда упираются. Потом считают деньги, думают головой и соглашаются. Нормальный рабочий процесс.

Но почему-то именно эта женщина с ее дурацкой клетчатой рубашкой и взглядом человека, который готов защищать свой огород до последней капли крови, застряла у меня в голове так плотно, будто мы с ней полдня ругались, а не десять минут стояли у забора.

Я сидел на заднем сиденье машины, смотрел в окно на мелькающие деревья и уже третий раз за последние пять минут ловил себя на мысли, что вспоминаю, как она держала руки на калитке. Перемазанная землей, запыхавшаяся после своих грядок, с капельками пота на лбу и грязью на щеке, она вообще не выглядела как человек, способный спокойно послать меня к черту.

Но послала.

Причем так буднично, будто делала это регулярно.

— Константин Викторович? — осторожно подал голос Андрей с переднего сиденья. — Нам тогда встречу с подрядчиками переносить или…

— Нет, — перебил я. — Ничего переносить не надо.

Он кивнул и замолчал. Вот и хорошо, что замолчал, в такие моменты лучше лишний раз ко мне не лезть.

Я снова посмотрел в окно.

ЧуднАя женщина.

Обычно все работает просто. Люди видят сумму — люди соглашаются. Особенно в таких местах. Старые дома, кредиты, вечная нехватка денег, крыши текут, трубы лопаются, заборы разваливаются. Большинство хватается за возможность продать участок и уехать в квартиру с нормальным отоплением и ремонтом.

А эта смотрела на меня так, будто я пришел не с предложением, а с лопатой выкапывать ее яблоню.

Машина плавно затормозила на светофоре, и я раздраженно ослабил галстук.

Жарко.

Или это просто вся ситуация бесит меня все сильнее.

— Поднимите еще раз документы по ее участку, — сказал я наконец.

Андрей тут же обернулся.

— Уже смотрели. Все чисто. Дом оформлен официально, долгов по коммуналке нет, ипотека выплачивается без просрочек.

— Родственники?

— Нет вроде. Одна живет.

Я коротко кивнул.

Конечно одна.

Почему-то я даже не удивился.

Такие женщины обычно все делают сами. Сами таскают тяжести, сами ругаются с сантехниками, сами решают проблемы, а потом еще смотрят на тебя так, будто это ты им мешаешь жить.

— Слушай, — Андрей помедлил, потом все-таки осторожно сказал, — может, реально обойти этот участок? Архитекторы вроде говорили, что есть вариант сместить…

— Нет.

Он снова замолчал.

Потому что прекрасно знал — нет значит нет.

Я устало провел ладонью по лицу и откинул голову на спинку сиденья. Проект уже согласован. Инвесторы все подписали. Сроки горят. Из-за одного дома переделывать все с нуля никто не будет.

И все же внутри сидело мерзкое ощущение, будто я пытаюсь не участок выкупить, а лично у нее что-то отобрать.

Раздражает.

Очень сильно раздражает.

— Она вообще понимает, какие деньги ей предлагают? — спросил я больше себе, чем Андрею.

— Думаю, понимает.

— Тогда почему упирается?

Андрей кашлянул.

— Ну… может, реально любит этот дом.

Я хмыкнул.

Любит.

Надо же.

Люди вообще часто любят самые неудобные вещи. Старые дома. Бесполезных бывших. Работу за копейки. Места, где с ними случилось что-то хорошее десять лет назад.

И все равно.

В ее случае это почему-то звучало убедительно. Я снова вспомнил, как она сказала: «Потому что это мой дом». Будто другого ответа вообще быть не могло.

Машина свернула к офису, но я уже знал, что настроение испорчено окончательно. День будет дрянной.

Так и вышло.

Совещание с подрядчиками длилось почти два часа, и все это время я ловил себя на том, что думаю не о парковке и сроках поставок, а о женщине в резиновых сапогах, которая смотрела на меня с таким выражением лица, будто я лично приехал ломать ее жизнь бульдозером.

К концу встречи я уже начал беситься сам на себя.

Это ненормально.

Она просто владелица участка.

Все.

Но внутренний волк, который обычно мирно спал где-то на задворках сознания, сегодня был раздраженно насторожен. И это тоже нервировало.

Я чувствовал ее запах до сих пор.

Влажная земля. Трава. Яблоки. И сама женщина.

Теплый, живой запах, от которого зверь внутри почему-то не хотел отворачиваться.

Отлично.

Только этого мне еще не хватало.

— Константин Викторович? — снова осторожно подал голос Андрей, когда мы вышли из переговорной. — С банком встреча через сорок минут.

— Отмени.

Он удивленно моргнул.

— Как это отменить? Полностью?

— Да.

— Но вы же сами говорили…

— Андрей.

— Я понял.

Я сунул руки в карманы брюк и несколько секунд смотрел в окно на парковку. Потом резко развернулся.

— Машину подгони.

— Куда едем?

— Обратно.

Он уставился на меня уже откровенно настороженно.

— К тому участку?

— Нет, Андрей. В цирк. Конечно, к участку.

Он благоразумно промолчал.

Через двадцать минут я снова ехал по той же дороге, и настроение у меня было уже настолько ровно-плохое, что хотелось либо нормально с ней поговорить, либо окончательно разозлиться.

Желательно сразу и то и другое.

Я сам не понимал, зачем еду.

Нет, формально понимал. Надо решить вопрос. Надавить жестче. Объяснить перспективы. Дать понять, что стройка все равно начнется.

Но если честно — мне просто хотелось снова увидеть ее реакцию.

Потому что за последние годы я слишком привык к одинаковым людям.

А эта женщина смотрела на меня так, будто прикидывала, чем именно лучше ударить. И почему-то именно это цепляло сильнее всего.

Когда машина свернула к ее дому, я увидел открытую калитку и саму Виталину во дворе.

На этот раз она стояла у старой грядки и пыталась поднять длинную деревянную доску. Судя по выражению лица — без особого успеха.

Я невольно задержал взгляд.

Полная.

Красивая.

Живая какая-то до невозможности.

Не вылизанная картинка из ресторанов и светских вечеров, где женщины пахнут дорогими духами и разговаривают так осторожно, будто боятся испортить макияж.

Нет.

Эта была настоящая.

С грязью на щеке. С растрепанными волосами. С раздраженным сопением, потому что доска оказалась тяжелее, чем выглядела.

И именно в этот момент она подняла голову и увидела мою машину.

Лицо у нее стало такое, будто день все-таки решил окончательно добить ее морально.

— О господи, — донеслось даже через приоткрытое окно. — Да ты издеваешься.

Я усмехнулся раньше, чем успел себя остановить.

Андрей рядом очень медленно отвернулся к окну, явно делая вид, что его вообще здесь нет.

— Поезжай пока на объект, — сказал я, открывая дверь машины.

— А вы?

— А я поговорю с очень гостеприимной женщиной.

— Она выглядит так, будто сейчас кинет в вас лопатой.

Я посмотрел на Виталину.

Она стояла посреди двора, уперев руки в бока, и смотрела на меня так недружелюбно, что где-то глубоко внутри волк неожиданно довольно шевельнулся.

Зараза.

— Не кинет, — сказал я спокойно. — Пока что.

И пошел к ее калитке.

Виталина

Черная машина остановилась у моего забора как раз в тот момент, когда я почти убедила себя, что этот день еще можно спасти.

После утреннего визита Константина я, конечно, не успокоилась. Я вообще не из тех людей, которые могут спокойно попить чай после того, как к ним под калитку приехал дорогой мужчина, сказал «я тут у вас всё вокруг выкупил, будьте добры освободить территорию». Но у меня был дом, грядка, кривое ограждение вокруг пионов и доска, которую надо было убрать в другое место. Поэтому я честно пыталась переключиться на работу руками, потому что, как показывает практика, если женщина с ипотекой и лишним весом начинает много думать, ей срочно надо дать молоток, гвозди и что-нибудь сломанное. Иначе она начнет мысленно составлять завещание всем, кто её бесит.

Я как раз держала эту проклятую доску на весу, и пыталась второй рукой попасть молотком по гвоздю, а не по собственному пальцу, когда услышала знакомый звук машины. Не просто машины даже, а вот этого уверенного дорогого шуршания шин по гравию, будто автомобиль тоже считал себя важнее всех на улице. Я застыла, медленно повернула голову к дороге и увидела его. Точнее, сначала машину. Потом открылась дверь, и из нее вышел сам Константин Орлов, свежий, собранный, в идеально сидящем костюме, с таким спокойным лицом, будто бы утром мы не выяснили, что я не продаюсь, а просто договорились продолжить приятную беседу после обеда.

Доска, конечно, в этот момент решила, что хватит ей терпеть моё любительское строительство, и съехала вниз. Я успела придержать её коленом, но всё равно вляпалась сапогом в мягкую землю у грядки, и каблук резинового сапога с противным чавканьем ушёл глубже, чем мне бы хотелось. Прекрасно. Вот именно так и надо встречать богатого застройщика.

— Вы не вовремя, — сказала я громко, даже не дожидаясь, пока он подойдет к калитке. — Хотя, если честно, для вашего появления вообще не существует подходящего времени. Разве что никогда.

Он остановился у забора, посмотрел сначала на меня, потом на доску, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то подозрительно похожее на веселье.

— Я смотрю, вы заняты, — сказал он спокойно. — Если нужно, могу подождать, пока вы закончите с… ремонтом оборонительных сооружений.

Я выдернула сапог из грязи, едва не потеряв его, и поставила молоток на доску так выразительно, что любой нормальный человек счел бы это предупреждением. Константин Орлов, видимо, к нормальным людям не относился.

— Не надо ждать. Уезжайте сразу, и мы оба сэкономим время. Я — свое, вы — свое драгоценное, наверняка расписанное по минутам, где между «купить чужой дом» и «испортить женщине настроение» у вас стоит кофе с инвесторами.

Он открыл калитку.

Без спроса.

И вот тут у меня внутри очень нехорошо потеплело. Не в романтическом смысле, разумеется. В смысле «сейчас кто-то доиграется». Он вошел во двор так, будто действительно имел на это право: спокойно, уверенно, без суеты. Остановился в нескольких шагах от меня, сунул руки в карманы брюк и окинул взглядом участок. Не так, как утром, когда оценивал. Сейчас внимательнее. На дом посмотрел, на крыльцо, на сарай, на яблоню, на мою грядку, которая держалась на честном слове и женской злости. И почему-то от этого осмотра мне стало куда неприятнее, чем от его слов.

— Виталина, — начал он тем самым ровным голосом, от которого, наверное, половина его подчиненных сразу выпрямляла спину, — я приехал не ругаться. Я приехал объяснить вам ситуацию без лишней дипломатии, потому что утром, кажется, мы друг друга не услышали. Вы воспринимаете мой интерес к участку как личное нападение, хотя это рабочий вопрос. Есть проект. Есть утвержденные сроки. Есть люди, которые уже продали свои участки и ждут завершения сделки. Ваш дом сейчас стоит в той точке, без которой нам придется менять весь объект.

Я молча смотрела на него и чувствовала, как пот стекает между лопаток. От жары, от злости, от того, что он говорил вроде бы спокойно и даже логично, но в каждом его слове всё равно сидело это противное «согласитесь уже и не мешайте взрослым людям работать». Я сняла перчатку, откинула выбившуюся прядь волос со лба и постаралась ответить таким же спокойным голосом, хотя внутри уже начинала рокотать злость.

— Константин, я тоже попробую без лишней дипломатии. У вас проект, сроки, люди, деньги и, вероятно, много красивых папок с печатями. У меня дом. Один. Мой. Купленный не для перепродажи, не для спекуляции, не чтобы удачно встать вам поперек планировки, а чтобы жить. И вот в этом месте ваши сроки перестают быть моими проблемами. Я понимаю, что для вас это неприятно, но я не обязана бросать свою жизнь только потому, что кому-то где-то удобнее нарисовать торговый центр именно на моей земле.

Он слушал внимательно, и от этого тоже становилось не легче. Лучше бы перебивал. С хамами проще. А он стоял и давал мне говорить, будто действительно хотел понять, где именно у меня кнопка, на которую надо нажать.

— Вы говорите так, будто я предлагаю вам выйти на улицу с пакетом вещей, — произнес он после паузы. — Я не забираю у вас дом бесплатно. Я предлагаю сумму, за которую вы сможете купить гораздо лучшее жилье. Не старый дом, где вам приходится самой чинить забор и таскать доски, а нормальный коттедж, квартиру, что угодно. Я могу включить компенсацию за переезд, ремонт, юридическое сопровождение. Вы не потеряете в качестве жизни.

Я даже улыбнулась. Улыбка получилась такая, после которой нормальные люди обычно делают шаг назад. Но Костя всё ещё стоял на месте.

— Вот вы сейчас сказали «качество жизни», и я прям сразу поняла, что мы с вами из разных вселенных. Потому что для вас качество жизни — это квадратные метры, ремонт, документы и удобная транспортная развязка. А для меня — проснуться утром и выйти вот сюда, в свой двор, где у меня пионы, яблоня и сарай, который бесит меня, но он всё равно мой. Понимаете разницу? Или у вас в голове на слове «мой» сразу появляется договор купли-продажи?

Он сжал челюсть.

— Вы упрямитесь из принципа.

— Я не продаю из принципа. Упрямлюсь я сейчас исключительно потому, что вы стоите в моем дворе, куда вошли без приглашения и рассказываете, как мне будет лучше.

— Потому что, вам действительно будет лучше. Через пару месяцев здесь начнется активная подготовка. С утра до вечера техника, шум, рабочие, пыль, временные ограждения. Вы думаете, что сможете сидеть на крыльце и делать вид, будто ничего не происходит? Не сможете. Это перестанет быть тем тихим местом, за которое вы держитесь.

Вот тут он попал куда надо. Потому что я уже слышала этот гул. Уже видела технику. Уже понимала, что если стройка действительно развернется вокруг, мой тихий двор превратится в остров посреди чужой суеты. Но признавать это перед ним я не собиралась. Пусть даже я устала, пусть рубашка липла к спине, пусть поясница после этих досок уже ныла так, будто мне не тридцать с хвостиком, а девяносто два с богатым жизненным опытом. Я всё равно стояла на своем.

— Тогда я куплю беруши, буду ругаться на рабочих и писать жалобы во все инстанции, где ещё не заблокировали мой номер. У меня, знаете ли, богатая фантазия, когда дело касается сопротивления неприятным мужчинам.

— Вы правда хотите воевать?

— А вы правда думали, что приедете второй раз за день, скажете слово «стройка» таким страшным голосом, и я радостно побегу собирать чемодан?

Он шагнул ближе, и воздух между нами сразу стал плотнее. Я даже сама на себя разозлилась, потому что заметила это слишком отчетливо. Его рост. Плечи. Запах дорогого одеколона, к которому примешивалось что-то странно живое, звериное, едва уловимое. У меня от злости всегда обостряется восприятие, вот правда. Стоит человеку начать меня бесить, и я сразу замечаю у него всё: и пуговицы на рубашке, и щетину, и то, как он смотрит. Очень неудобная особенность, особенно когда человек красивый, а прибить его всё равно хочется.

— Я думал, вы умеете считать, — сказал он уже жестче. — И умеете видеть очевидное. Вы одна. Дом требует вложений. Вокруг скоро будет стройка. Я предлагаю вам деньги, которых хватит на спокойную жизнь без этих бесконечных досок, труб и кредитов. Но вы почему-то воспринимаете это как оскорбление.

— Потому что вы не предлагаете мне спокойную жизнь. Вы предлагаете мне убрать себя с дороги. Просто делаете это красивыми словами, чтобы выглядеть прилично.

Вот после этого он уже не стал прятать раздражение.

— А если я перестану подбирать красивые слова? — спросил он тихо. — Если скажу прямо, что проект всё равно пойдет дальше, с вами или без вас? Что техника уже здесь, люди уже здесь, и каждый день вашего отказа будет делать ситуацию хуже не только для меня, но и для вас? Вы всё равно будете стоять посреди двора и делать вид, что можете остановить это одним своим «не хочу»?

У меня ладони вспотели. Молоток лежал рядом на верстаке. Где-то за забором снова загудела машина, и этот звук лег на нервы так неприятно, что я почувствовала: ещё одно его слово — и я действительно сорвусь.

— Знаете, Константин, — сказала я медленно, стараясь не повышать голос, — у меня в жизни уже был мужчина, который очень любил объяснять мне, что я всё равно сделаю так, как ему удобно. Тоже говорил спокойно. Тоже делал вид, что лучше знает, где мне жить, как мне выглядеть и сколько места я имею право занимать. Так вот, я от него ушла. Дом купила. Забор, видите, почти починила. Поэтому, если вы сейчас рассчитываете, что я испугаюсь вашего «всё равно», то вы сильно ошиблись адресом.

Он замер.

Не ожидал, кажется, такого откровения.

И на секунду мне даже показалось, что сейчас он скажет что-то нормальное. Человеческое. Может, отступит, может, хотя бы поймет, куда наступил.

Но он, видимо, тоже был упрямый до одури.

— Тогда тем более странно, что вы так цепляетесь за место, которое скоро превратится в источник проблем, — произнес он уже ровнее. — Рано или поздно вы всё равно уедете отсюда. Просто сейчас вы можете сделать это на своих условиях.

Вот всё.

Вот именно здесь он перегнул палку.

Я несколько секунд смотрела на него, а потом молча развернулась и пошла к сараю. За спиной он что-то сказал, кажется, мое имя, но я не стала отвечать. У стены, рядом со старой лейкой и мешком с песком, стояли вилы. Большие, широкие, тяжелые. Четыре зубца, ручка отполирована временем и моими руками, потому что в прошлом году я ими целину поднимала и потом три дня чувствовала мышцы в таких местах, о существовании которых раньше только подозревала.

Я взяла вилы, развернулась и пошла обратно.

Костя сначала смотрел на меня без понимания. Потом его взгляд опустился на вилы. Потом снова поднялся к моему лицу. И вот это было прекрасно. Потому что впервые за всё время на его лице появилось не раздражение, не уверенность и не это деловое «сейчас мы всё решим», а нормальное человеческое осознание: возможно, он правда достал не ту женщину.

— Виталина, — сказал он осторожнее, чем до этого, — положите вилы. Мы взрослые люди, и я не думаю, что вы всерьез собираетесь угрожать мне сельхозинвентарем посреди собственного двора.

— А я не думаю, что взрослый человек должен дважды за день приходить к женщине и рассказывать, что она всё равно уедет из своего дома, но вы же как-то справляетесь со своими странными решениями, — ответила я и сделала шаг вперед. — Так что не будем обесценивать чужие методы ведения переговоров.

Он отступил не сразу. Сначала, конечно, попытался удержать позицию. Стоял, упрямо смотрел на меня, будто хотел проверить, где у меня предел. А предела у меня уже не было.

— Вы понимаете, как это выглядит? — спросил он, всё же делая шаг назад, когда я приблизилась ещё на пару шагов. — Я пришел обсудить сделку, а вы идете на меня с вилами. Это уже не спор, это какой-то деревенский суд без адвокатов.

— Очень жаль, что вам не нравится местный сервис. Можете оставить отзыв у калитки, если успеете выйти без повреждений.

— Вы сейчас пытаетесь меня напугать?

— Нет, Константин. Я сейчас пытаюсь быть предельно понятной. Слова «нет» вам не хватило. Объяснения про дом тоже. Личная история, которую я вообще не обязана была рассказывать, тоже как-то мимо прошла. Поэтому вот. Визуальное сопровождение.

Я снова шагнула вперед.

Он отступил.

И именно в этот момент его дорогой ботинок зацепился за старое металлическое ведро, которое я утром притащила к грядке и, конечно, забыла убрать, потому что дом — это не только яблони и романтика, но ещё миллион предметов, о которые в нужный момент может споткнуться наглый мужик.

Костя качнулся назад. Попытался удержаться, взмахнул рукой, посмотрел на меня с таким недовольным изумлением, будто это я лично подложила ему ведро под ногу, а потом всё-таки рухнул прямо в мокрую грязь у клумбы.

Я остановилась.

Он сидел на земле.

В дорогом костюме.

В грязи.

С лицом человека, который ещё вчера, возможно, верил в порядок мироздания, а сегодня познакомился со мной.

Я пыталась держаться.

Честно.

Но выдержала секунды две.

Потом меня всё-таки прорвало. Я рассмеялась так громко, что на соседней яблоне вспорхнули птицы, а из-за забора один рабочий даже обернулся. Смеяться с вилами в руках вообще неудобно, особенно когда живот мешает согнуться красиво, но я справилась. Уперлась свободной рукой в бок, с трудом вдохнула и кое-как выдала:

— Простите… нет, хотя нет, не простите. Это было лучшее, что случилось со мной за весь день. Вы так эффектно вошли в мой двор, что ведро, видимо, решило восстановить баланс вселенной.

Костя медленно поднялся. Посмотрел на свои брюки. Потом на меня. И к моему удивлению, не заорал, не начал угрожать юристами, не вызвал охрану и даже не сказал ничего оскорбительного. Просто стоял, весь такой дорогой и испачканный, и смотрел на меня уже совсем иначе. Злее, да. Но при этом внимательнее. Словно я перестала быть неудобной хозяйкой участка и превратилась в задачу, которую ему почему-то стало интересно решать лично.

Смех у меня сам собой закончился.

Я подняла вилы чуть выше, чтобы он не забывал, в каком жанре у нас сейчас разговор.

— Либо ты сейчас разворачиваешься, садишься в свою красивую машину и уезжаешь, — сказала я уже спокойно. — Либо я проверю, сколько дыр можно сделать в одном наглом мужике, который слишком высокого мнения о себе. И предупреждаю сразу: я женщина крупная, рука у меня тяжелая, а настроение сегодня скверное.

Он несколько секунд молчал. Потом очень медленно вытер грязную ладонь носовым платком, который, кажется, стоил дороже моих сапог, и криво усмехнулся.

— Вы невозможная женщина, Виталина.

— Зато доходчиво объясняю.

— Доходчиво, — согласился он, глядя мне прямо в глаза. — Местами травмоопасно, но спорить не буду.

— Вот и славно. Значит, обучение всё-таки идет.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Уже осторожно, посматривая под ноги, и я чуть не улыбнулась снова, потому что вид Константина Орлова, который проверяет, нет ли рядом ещё одного враждебного ведра, грел мне душу почти так же сильно, как мысль о свежих булочках к чаю.

У калитки он остановился.

— Я вернусь, — сказал он.

Не громко. Без угрозы в голосе. Скорее как обещание человека, который ещё не закончил.

Я вскинула подбородок, крепче сжала древко вил и улыбнулась так широко, что у меня даже щеки заболели.

— Давай, рискни здоровьем, я тебя уже жду.

И, чтобы он точно понял всю серьёзность моих намерений, я с силой воткнула вилы в землю.

Константин

Я не люблю проигрывать.

Ни в бизнесе, ни в переговорах, ни в ситуациях, которые изначально должны решаться за десять минут и одним звонком.

А еще я не люблю, когда надо мной смеются, особенно женщины с вилами, которые только что выгнали меня с собственного проекта, как бродячего пса с чужого огорода.

Черная машина мягко катилась по ночной трассе, а я уже третий час подряд думал об одном и том же.

О ведре. Проклятом ведре. Оно будто специально появилось под ногой именно в тот момент, когда я пытался сохранить остатки авторитета, и от одного воспоминания о том, как Виталина смеялась надо мной посреди своего двора, у меня до сих пор дергался глаз.

На соседнем сиденье лежала папка с документами по объекту, телефон уже несколько раз вибрировал от сообщений подрядчиков, где-то в почте висело письмо от инвесторов, и любой нормальный человек занимался бы этим. Я вместо этого вспоминал, как Виталина стоит посреди двора в клетчатой рубашке, с растрепанными волосами, с этими своими жуткими вилами и смеется так искренне, что злиться нормально не получалось.

Волк внутри тоже был недоволен. Ему не нравился участок, не нравились строители, не нравилась женщина, и больше всего ему не нравилось то, что женщина нравилась мне настолько сильно, чтобы я думал о ней вместо работы.

Я выругался сквозь зубы и свернул на подъездную дорогу к своему дому. Обычно работа помогала отвлечься. Сегодня не помогала. Через пару часов я уже сидел в кабинете с ноутбуком перед собой и понимал, что последние двадцать минут смотрю на один и тот же документ. Потому что перед глазами была не таблица расходов, а Виталина.

Я захлопнул ноутбук, поднялся, подошел к окну и посмотрел на ночной город. Огни, машины, шум, обычная жизнь, в которой все подчинялось понятным правилам, а мое раздражение никуда не уходило, потому что дело уже давно было не в проекте. Проектов у меня десятки. Домов сотни. Участков тысячи. А эта невозможная женщина почему-то засела в голове так крепко, словно мы знакомы не один день, а несколько лет.

Час спустя я уже двигался в сторону ее дома. Только не как человек.

Сейчас я был волком.

Черным, огромным, злым настолько, что в несколько прыжков преодолеть лесополосу оказалось проще, чем сидеть дома и продолжать убеждать себя, будто все это обычная рабочая ситуация.

Я не собирался причинять ей вред. Даже мысли такой не было. Хотел посмотреть, проверить, напугать немного, показать, что мир вокруг куда опаснее, чем ей кажется. Потому что однажды ее упрямство действительно может закончиться плохо.

Луна висела низко над деревьями, воздух пах сырой землей, травой и стройкой, а еще — ею. Запах ее дома я почувствовал задолго до того, как увидел крышу, и из-за этого волк внутри настороженно поднял голову. Дом. Женщина. Территория. Я раздраженно дернул ухом, потому что именно из-за таких мыслей сюда и пришел. Надо было выбить из головы эту ерунду.

Я медленно вышел к забору, обошел дом и посмотрел на темные окна. Во дворе было тихо, только слабый свет фонаря возле крыльца выхватывал из темноты ступени, угол сарая и ту самую яблоню, под которой днем стояла Виталина с вилами.

В доме она, кажется, спала. Никаких звуков, никакого движения, только ровная ночная тишина, которая почему-то раздражала сильнее, чем гул стройки днем. Я поднял голову и завыл. Громко. Протяжно. Так, что звук разлетелся по всей улице, где-то залаяла собака, в соседнем доме загорелось окно, а я довольно оскалился.

Вот. Уже лучше.

Потом подошел ближе к стене дома и провел когтями по деревянной обшивке, медленно, с характерным скрежетом. Еще раз. И еще. Внутри дома послышалось движение, и волк довольно качнул хвостом. Ну что, Виталина? Где твои вилы теперь?

Я негромко зарычал и шагнул ближе к окну. Именно в этот момент внутри вспыхнул свет, а через несколько секунд хлопнула дверь.

Я уже приготовился увидеть испуганную женщину. Может быть, с фонариком. Может быть, вообще в панике. Вместо этого дверь распахнулась, и на крыльцо вышла Виталина. Сонная, растрепанная, в длинной футболке почти до колен, с босыми ногами и с двухствольным ружьем.

Настоящим. Очень настоящим ружьем.

На секунду я даже замер, потому что она спустилась на одну ступеньку ниже, спокойно подняла ружье и навела прямо на меня. Без суеты, без дрожащих рук, без истерики. Будто занималась этим каждую пятницу после ужина.

— Ну конечно, — произнесла она таким голосом, словно я приехал рекламировать пылесосы в три часа ночи. — День был недостаточно идиотским, да? Слушай сюда, волчара. Я не знаю, чей ты: лесной, городской или вообще сбежал из какого-нибудь очень сомнительного зоопарка, но сейчас ночь, я хочу спать, а ты воешь под моими окнами, как бывший муж на корпоративе. Поэтому у нас есть два варианта. Первый: ты разворачиваешься и уходишь по своим волчьим делам. Второй: я начинаю проверять дедушкины рассказы о том, что это ружье до сих пор отлично работает.

Я дернул ухом, а она поправила приклад, и ружье ни на миллиметр не опустилось. Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри происходит что-то очень странное, потому что страха я не чувствовал вообще. Ни запаха страха, ни паники, ничего. Только раздражение, усталость и железобетонную уверенность в собственной правоте. Она действительно была готова выстрелить.

И внезапно мне стало смешно. Я приехал напугать женщину, а теперь стоял под прицелом и пытался понять, как она умудряется каждый раз переворачивать ситуацию вверх ногами.

— Что молчим? — спросила она, прищурившись и чуть крепче уперев приклад в плечо. — Решение принимаем? Потому что я предупреждаю сразу: если ты думаешь, что я сейчас начну визжать и прятаться, то ты сильно просчитался. Я сегодня уже одного наглого мужика в грязь уронила, так что с большим черным кобелем тоже как-нибудь разберусь. Давай, красавчик, не заставляй меня окончательно портить себе ночь.

Она сделала еще шаг вперед. Босая, сонная, с ружьем, абсолютно уверенная в себе. И в этот момент я понял, что не хочу делать ни шага ближе. Совсем. Волк тоже понял, потому что внезапно перестал скалиться, перестал рычать и просто смотрел на нее. Она стояла на крыльце и выглядела маленькой рядом со мной, только ощущалось все наоборот. В ней было столько упрямства, спокойствия и злой сонной уверенности, что вся моя попытка напугать ее начала выглядеть глупо еще до того, как закончилась.

— Вот и умница, — сказала Виталина, заметив, что я перестал двигаться. — Видишь, можем же общаться как взрослые люди… почти люди. Правда, ты, конечно, начал знакомство с очень сомнительного выступления под окном, но я сегодня добрая и потому дам тебе шанс уйти без дыр в шкуре.

Потом она слегка наклонила голову, посмотрела внимательнее и вдруг нахмурилась. Мне это не понравилось. Очень. Потому что взгляд у нее стал не просто злым или сонным, а изучающим, почти тем самым, каким днем она смотрела на меня, когда прикидывала, насколько серьезно я ее достал.

— Странный ты какой-то, — пробормотала она уже тише, но я все равно услышал. — Глаза знакомые. Не волчьи даже. Наглые. Где-то я уже видела такой взгляд.

Я моментально развернулся. Вот этого мне еще не хватало.

За спиной донеслось:

— Эй, я серьезно! Я где-то уже видела такой взгляд, и если окажется, что ты чей-то домашний питомец, передай хозяину, что я утром приду ругаться! — но я уже ускорился, перепрыгнул через забор, потом через канаву и ушел в темноту между деревьями.

Только когда дом окончательно скрылся из виду, я остановился. Ночной ветер трепал шерсть, сердце билось спокойно, раздражение куда-то исчезло, а на его месте осталась одна неожиданная, неприятная и очень честная мысль: с ней нельзя так, как с другими.

Виталина

Утром я проснулась с таким настроением, с каким обычно просыпаются люди, которым всю ночь снились налоговая, бывший и говорящий холодильник, требующий ремонта. Только мне ничего не снилось. Мне вообще удалось поспать часа три, и то урывками, потому что каждый раз, когда за окном что-то шуршало, я открывала глаза и прислушивалась, не вернулся ли мой ночной мохнатый артист исполнить свой вой на бис. Ружье я, между прочим, так и оставила у кровати.

Я лежала под одеялом, смотрела на потолок и постепенно приходила к мысли, что всё это не могло быть случайностью.

Константин Орлов приезжает ко мне два раза за день, доводит до состояния «женщина с вилами», получает демонстрационный урок сельской дипломатии, уезжает весь в грязи и с обещанием вернуться. А ночью под моими окнами появляется огромный черный волк, воет так, будто ему не одобрили кредит, скребется и вообще ведет себя как специально обученный зверь из дешевого фильма ужасов. Слишком много совпадений для одной женщины, которая всего лишь хотела пожить спокойно в собственном доме.

Я села на кровати, откинула одеяло и потерла лицо ладонями. Волосы за ночь окончательно решили жить отдельно от меня, футболка перекрутилась, плечо ныло, потому что я уснула в неудобной позе, а где-то внутри уже поднималась злость.

И желание взять телефон, найти номер Орлова и спросить, где именно он арендовал волка. В зоопарке? Цирке? На каком-нибудь сомнительном сайте «животные для корпоративов, свадеб и психологического давления на одиноких женщин»?

— Ну ты и гад, Константин, — сказала я в пустоту и тут же поморщилась, потому что пустой комнате было всё равно, а мне стало только хуже.

Я сварила себе крепкий чай, потому что кофе закончился еще вчера, и это, конечно, было отдельным предательством мироздания. Потом стояла на кухне, жевала холодный кусок пирога с капустой прямо из холодильника и смотрела в окно на следы когтей на стене. Да, следы были. Не глубокие, но заметные. Три длинные полосы на деревянной обшивке, как подпись: «Константин Орлов. Твой ночной кошмар»

И чем дольше я смотрела на эти царапины, тем сильнее хотелось дождаться самого Орлова и высказать ему всё, и желательно, с демонстрацией дедова ружья в качестве иллюстрации к теме «так делать не надо».

Сначала я попыталась отвлечься бытовыми делами. Это обычно помогало, потому что быт в старом доме — штука жадная: отвернешься на пять минут, и он уже нашел, где протечь, отвалиться или начать подозрительно гудеть. Я вышла во двор, осмотрела стену, потрогала царапины пальцами и снова разозлилась. Потом взяла ведро, тряпку, попыталась отмыть грязь с крыльца, но вместо спокойной уборки получилась какая-то тихая война с досками.

Часам к одиннадцати я поняла, что если останусь дома, то начну караулить Константина у калитки, а это уже выглядело бы как зависимость. Поэтому я переоделась в джинсы и свободную синюю рубашку, кое-как уложила свое каре, посмотрела в зеркало и решила, что вид у меня вполне приемлемый для женщины, которая ночью угрожала волку ружьем, а утром собирается купить хлеб, кофе и, возможно, что-нибудь сладкое, чтобы не убить первого встречного.

Магазин находился в двадцати минутах ходьбы, но я всё равно поехала на старенькой машине. По дороге я, конечно, думала о Косте. Хотя очень старалась не думать. Это вообще отвратительная привычка мозга: говоришь ему «не думай о наглом мужчине в дорогом костюме», а он сразу услужливо показывает этого мужчину во всех ракурсах.

В магазине я купила кофе, хлеб, молоко, сыр, печенье, две булочки с корицей и еще шоколадку, потому что внутренний голос сказал: «Виталина, сегодня не просто можно, сегодня нужно!» Я этому голосу всегда доверяла, особенно когда он говорил приятные вещи. На кассе продавщица тетя Нина, та самая, которая знала новости быстрее городских пабликов, посмотрела на меня поверх очков и спросила, что это у нас ночью за волки выли.

— Да кто его знает, теть Нин, — ответила я, складывая покупки в пакет. — Может, природа. Может, чей-то воспитанный питомец решил устроить концерт. Может, богатые люди теперь так развлекаются: сначала выкупают улицу, потом запускают спецэффекты.

Она оживилась мгновенно, как и положено женщине, которая живет ради таких разговоров.

— Это ты про тех, что торгово-развлекательный центр строить собрались? Так я же говорила, что не просто так они вокруг ходят. У них там хозяин, говорят, богатый, страшный, красивый, но я таких не люблю. Они сначала улыбаются, а потом документы подозрительные подсовывают.

Я еще пару минут перемывала косточки Константину, а потом пошла на выход.

По дороге домой я злилась уже так сильно, что даже радио выключила. Оно там что-то бодро пело про любовь, и я решила, что любовь сегодня неуместна, как вечернее платье на субботнике. Когда подъехала к дому, первым делом посмотрела на дорогу. Черной машины не было. Рабочие вдалеке суетились, техника стояла на соседнем участке, но сам Орлов не появился. Это почему-то разочаровало меня почти так же сильно, как обрадовало.

Я занесла пакеты на кухню, поставила чайник, съела одну булочку прямо над раковиной, чтобы не сыпать крошками на стол, и стала составлять в голове речь. Большую. Красивую. С обвинениями, фактами и фразой «если ещё раз под моими окнами завоет хоть один волк, я буду стрелять прям в лоб». Потом передумала и решила добавить: «и счёт за ремонт стены отправлю вам лично». Потом снова передумала, потому что формулировка была слабовата. С Константином Орловым надо было говорить четко. Он такой человек: если дать ему маленькую щель, он туда просунет договор, юриста и экскаватор.

После обеда я попыталась заняться грядкой, но мысли всё равно возвращались к нему. Я полола сорняки, дергала их слишком зло, бросала в ведро и представляла, как он стоит у калитки с этим своим спокойным лицом. Потом представляла, как я ему говорю. Потом как он отвечает. Потом как я отвечаю еще лучше. Через полчаса я поняла, что сама с собой уже почти поругалась и даже победила, поэтому пошла на чердак разбирать старые коробки. Логика была простая: если уж в голове бардак, надо хотя бы в доме сделать видимость порядка.

Чердак встретил меня пылью, запахом старого дерева и коробками, которые предыдущие хозяева, видимо, оставили в надежде, что когда-нибудь они сами рассосутся. Я вытащила вниз два пакета ненужного хлама, нашла старую рамку без стекла, три банки с неизвестными шурупами и какое-то кружевное покрывало, которое, возможно, было красивым лет сорок назад. Подниматься и спускаться по лестнице несколько раз подряд было тяжело, особенно после бессонной ночи, и я уже через десять минут вспотела так, будто не коробки таскала, а лично строила этот их торговый центр. Но останавливаться не хотела. Потому что стоило остановиться, я снова начинала прислушиваться к дороге.

К вечеру я окончательно устала, но так и не дождалась его. И это бесило.

Я стояла у кухонного стола, резала сыр к ужину и ругалась сама на себя, когда за окном послышался далекий шум двигателя. Я замерла с ножом в руке, потом очень медленно повернула голову к окну. Сердце неприятно толкнулось, но я тут же сказала себе, что это не сердце, а злость. Просто злость так стучит. Бывает.

Шум приближался.

Я вытерла руки о полотенце, вышла в коридор, взяла с полки фонарик, а потом подумала и прихватила молоток, который так и лежал возле входа после утренних работ. Ружье трогать не стала. Я всё-таки приличная женщина.

Когда я вышла на крыльцо, на дороге возле моего забора действительно остановилась машина. Но не черная. Светлая, старая, соседская. Из нее вылез водитель с пакетом и помахал мне рукой.

— Виталин, это тебе тетя Нина пирожков передала!

Я несколько секунд стояла на крыльце с молотком в руке и смотрела на него так, что бедный мужчина даже пакет прижал к груди.

— Спасибо, — сказала я наконец, чувствуя, как щеки начинают гореть от злости на саму себя. — Передайте тете Нине, что она святая женщина.

Он осторожно оставил пакет у калитки и поспешил обратно в машину. Я же спустилась с крыльца, забрала пирожки, вернулась в дом и поставила их на стол. Пахли они капустой, луком и домашним тестом. Прекрасно пахли. Так пахнет жизнь, в которой нет Константина Орлова, стройки, черных волков и идиотского ожидания у окна.

Я села за стол, взяла один пирожок, откусила и почти сразу услышала новый звук.

На этот раз точно машина Орлова.

Я медленно положила пирожок обратно на тарелку, встала и посмотрела в темное окно.

У забора остановилась черная машина.

Я выдохнула, взяла со стола молоток и пошла к двери.

— Ну всё, сволочь, — пробормотала я, открывая замок. — Сейчас я тебе объясню, как именно заканчиваются ночные концерты под моими окнами.

Константин

Когда я подъехал к ее дому, уже начинало темнеть. В окнах горел свет, над крыльцом тоже.

Я несколько секунд сидел за рулем, не выходя из машины, и пытался понять, какого черта вообще сюда приехал. Логичного ответа не находилось. После вчерашней ночи мне стоило держаться от этого места подальше. После истории с вилами — тем более. Любой разумный человек сделал бы выводы. Но проблема была в том, что весь день я думал о Виталине чаще, чем о стройке, инвесторах и документах, из-за которых последние несколько месяцев жил практически на работе.

Я вышел из машины, захлопнул дверь и направился к калитке. Свет на кухне еще горел. Через несколько секунд дверь дома открылась, и на крыльцо вышла сама Виталина. С молотком. На секунду я даже остановился. Она тоже остановилась. Мы молча посмотрели друг на друга, после чего ее взгляд опустился на инструмент в руке, а потом снова поднялся к моему лицу.

— Отлично, — произнесла она таким тоном, каким люди обычно объявляют начало публичной казни. — Просто прекрасно. Я весь день мечтала об этой встрече. Даже речь подготовила.

— Добрый вечер, Виталина.

— Нет, не добрый. И не пытайтесь сделать вид, что все нормально. Потому что я весь день думаю о вас, а это уже само по себе повод требовать моральную компенсацию. Вы вообще понимаете, что устроили? Я взрослая женщина. У меня дом, работа, грядки, ипотека и проблемы с трубами на кухне. Я не должна просыпаться ночью от того, что под окнами воет какой-то монстр размером с небольшой автомобиль.

Я невольно усмехнулся.

— Вы сейчас серьезно сравнили волка с автомобилем?

— А вы его видели? Если нет, то очень рекомендую посмотреть. Впечатления незабываемые.

Она спустилась по ступенькам и подошла ближе. Злая. Возмущенная. Уставшая после бессонной ночи. И при этом почему-то невероятно живая. Я поймал себя на том, что смотрю на нее слишком внимательно. На румянец после быстрой ходьбы. На то, как она сжимает рукоятку молотка, словно действительно готова пустить его в ход, если разговор пойдет не туда.

— И самое обидное, — продолжила она, — что я почти уверена: это ваших рук дело. Не знаю, что там у вас еще припасено в арсенале. Но это очень в вашем стиле. Не получилось купить дом — решили устроить психологическую атаку. Следующий шаг какой? Медведь на участке? Дракон? Группа монахов, которые будут круглосуточно петь под окнами о пользе продажи недвижимости?

— Вы очень высокого мнения о моих возможностях.

— Я не знаю, как именно вы это организовали, но если это повториться, пеняйте на себя.

Я смотрел на нее и неожиданно понимал, что злиться уже не получается. Вообще. Вместо этого появлялось какое-то странное удовольствие от самого разговора. От того, как она спорит. Как возмущается. Как смотрит мне прямо в глаза и даже не думает отступать.

— Допустим, я не имею к этому отношения, — сказал я. — Что тогда?

— Тогда в нашем районе завелся удивительно самостоятельный волк, который из всех домов выбрал именно мой. Удивительное совпадение!

Несколько секунд я молчал, а потом все-таки рассмеялся. Искренне. Первый раз за весь день.

Она сразу прищурилась.

— Не смейтесь так.

— Почему?

— Потому что мне хочется вас стукнуть.

— Молотком?

— Да! И вилами заодно.

Она отвернулась, покачала головой и сделала шаг назад. И именно в этот момент ее нога зацепилась за что-то. Все произошло мгновенно. Я увидел, как она теряет равновесие, пытаясь удержаться, и шагнул вперед раньше, чем успел подумать. Одной рукой поймал ее за талию, второй удержал за плечо.

И мир перевернулся.

Это ощущение невозможно было перепутать ни с чем.

Будто внутри меня одновременно ударила молния и распахнулась дверь, о существовании которой я даже не подозревал. Воздух застрял в легких. Звуки исчезли. Все исчезло. Осталась только женщина в моих руках. Ее запах. Ее тепло. Ее взгляд, поднявшийся ко мне снизу вверх. Волк внутри зарычал.

Моя.

Я никогда раньше не слышал это так ясно.

Моя.

Истинная.

Она что-то сказала. Или собиралась сказать. Я уже не понимал. Смотрел на нее и чувствовал, как последние остатки самоконтроля трещат по швам. Слишком близко. Слишком долго я ее искал, сам того не понимая.

Поэтому я совершил самую большую глупость в своей жизни.

Притянул ее к себе, прижал так, что она распласталась на моей груди. Шупно втянул ее запах, пока она смотрела на меня круглыми от шока глазами.

И поцеловал. Поцеловал так, как никогда и никого. Отчаянно. Дерзко. Властно. целовал и продолжал сжимать в тисках объятий ее мягкое тело.

Волк внутри выл.

Моя. Моя. Моя.

Сначала она застыла. Просто замерла в моих руках. Потом неожиданно ответила. Всего на пару секунд. На один короткий миг. Но этого хватило, чтобы окончательно добить остатки моего здравого смысла.

А потом ее ладонь со всей силы впечаталась мне в щеку.

Звук получился такой, что даже птицы на ближайшем дереве вспорхнули.

Мы отшатнулись друг от друга одновременно. Она тяжело дышала, смотрела на меня огромными глазами и явно пыталась подобрать слова.

Я тоже пытался.

Безуспешно.

— Ты совсем охренел?! — наконец выдала она.

И вот тут я понял, что объяснить происходящее будет гораздо сложнее, чем построить любой торговый центр в этом городе.

Виталина

После того злополучного поцелуя Константин Орлов исчез на сутки.

И это, если честно, было даже как-то оскорбительно.

Нет, я не то чтобы ждала его. Вообще нет. Просто человек приехал, устроил мне разговор на повышенных эмоциях, поймал, поцеловал так, что у меня на пару секунд мозг, видимо, ушел смотреть новости, вполне логично получил по наглой морде и после этого пропал. Как будто это я его обидела. Как будто это не он решил внезапно перейти от споров за землю к очень сомнительной романтике возле моего крыльца.

Я весь следующий день пыталась делать вид, что ничего особенного не произошло. С утра заставила себя допилить несчастную доску у грядки, потом полола сорняки так яростно, что они, наверное, если бы могли, сами бы выпрыгивали из земли и писали заявления на увольнение. Но толку было мало. Стоило мне на минуту остановиться, как в голове тут же появлялся он. Его руки на моей талии. Его дыхание. Его лицо в тот момент, когда он замер после пощечины, будто я ударила не его, а всю его уверенность в себе. И, что было особенно неприятно, я помнила не только злость. Я помнила, как на секунду ответила. Совсем коротко, почти случайно, так, что это можно было списать на шок, усталость, ретроградный меркурий в тельце и общее повреждение нервной системы. Но память, зараза, не хотела списывать. Она услужливо возвращала мне это ощущение снова и снова.

К вечеру я уже была злая, уставшая и голодная. Последний пункт, между прочим, важный. Женщина может быть разумной, доброй и терпеливой, но если она с утра ела только творог, два помидора и кусок вчерашнего пирога, то к шести вечера в ней просыпается существо, с которым лучше не обсуждать недвижимость, поцелуи и мужчин, исчезающих после скандала. Я стояла на кухне, резала хлеб неровными ломтями и пыталась решить, что приготовить из картошки, сыра и злости, когда услышала снаружи стук.

Во дворе.

Я замерла с ножом в руке, медленно повернула голову к окну и увидела за стеклом кусок мужской спины.

Широкой.

Знакомой.

В дорогой, но уже не идеальной рубашке.

Константин Орлов стоял у моего забора с досками.

С досками, чтоб его!

Я несколько секунд просто смотрела, как он молча вытаскивает из машины какие-то материалы, ставит их возле калитки, потом оглядывает мой покосившийся забор с таким выражением лица, будто нашел личное оскорбление в виде кривого штакетника. Потом он достал из багажника ящик с инструментами.

Я даже нож, от шока, отложила.

Потому что одно дело — целовать женщину без спроса. Другое — приходить к ней чинить забор без разрешения. Это, может, даже наглее.

Я вышла на крыльцо, вытерев руки о полотенце, и остановилась, скрестив руки на груди. Он меня услышал, но сразу не повернулся. Специально, наверное. Дал мне секунду оценить масштаб преступления. А преступление было серьезное: у калитки лежали новые доски, аккуратные, ровные, явно купленные там, где древесину выбирают люди с деньгами и чувством превосходства.

— Я даже боюсь спросить, — сказала я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже все приготовилось к новому бою, — вы это сейчас что делаете? Потому что если это попытка тайно снести мой забор и поставить вместо него рекламный щит вашего торгового центра, то начну кричать сразу, без предварительных замечаний.

Он наконец повернулся. На щеке у него, кажется, еще оставался слабый след от моей пощечины, и я очень постаралась не смотреть туда слишком долго. Получилось плохо.

— Я чиню ваш забор, — сказал он ровно. — Точнее, собираюсь чинить. У вас три секции держатся на честном слове, один столб прогнил у основания, а калитка скрипит так, что ночью ее слышно за полквартала. Если вы собираетесь продолжать оборону участка, оборонительные сооружения должны быть в нормальном состоянии.

Я открыла рот, закрыла, потом снова открыла, потому что ответов было слишком много, и все они толкались одновременно. С одной стороны, хотелось сказать спасибо, потому что забор действительно держался на моем упрямстве, двух ржавых петлях и молитве строительным богам. С другой — благодарить Константина Орлова за самовольный ремонт было выше моих сил.

— То есть вчера вы меня поцеловали, сегодня решили починить забор, а завтра что? Привезете мне рассаду, чтобы окончательно втереться в доверие? Или это у вас новая тактика переговоров: сначала стресс, потом бытовая забота, потом я такая растроганная подписываю документы и дарю вам дом вместе с яблоней?

Он смотрел на меня долго. Не улыбался. в духе «вы все усложняете», а он просто стоял возле моего забора, с рулеткой в руке, и выглядел уставшим. Не жалким, нет. Константин Орлов, кажется, даже если бы лежал лицом в канаве, все равно смотрелся бы так, будто это канава виновата. Но сейчас в нем действительно было что-то другое.

— Я не собираюсь сегодня говорить о продаже, — сказал он наконец. — И не собираюсь оправдывать то, что сделал вчера. Потому что оправдать это невозможно. Я сорвался. Это не должно было случиться. Вы имеете полное право злиться, орать, выгонять меня и снова бить по лицу, если решите, что первого раза было мало. Но я приехал не за подписью. Я приехал потому, что ваш забор разваливается.

Вот это было уже совсем нечестно.

Потому что если мужчина давит, угрожает и ведет себя как хозяин жизни, с ним все понятно. Его можно ненавидеть, спорить, выставлять за калитку, фантазировать о штрафах за самоуверенность. А если он стоит у тебя во дворе с досками и говорит почти нормально, то у злости сразу сбивается прицел.

Я спустилась с крыльца и подошла ближе, стараясь не смотреть на его руки. Руки у него были хорошие. Большие, сильные, уверенные. И да, я сейчас думала о руках мужчины, который вчера без спроса меня поцеловал, а сегодня принес доски. Великолепно, Виталина. Просто уровень психологической устойчивости как у табуретки с тремя ножками.

— Константин, — сказала я, остановившись рядом с калиткой, — я ценю, что вы внезапно решили познакомиться с человеческими методами общения. Правда. Это заметный прогресс после угроз, волчьих концертов и поцелуя без разрешения. Но вы же понимаете, что я не могу просто стоять и радостно смотреть, как человек, который хочет мой дом, чинит мой забор? У меня от этого в голове слишком много подозрений. Там уже очередь из подозрений, они номерки берут.

— Понимаю, — ответил он. — Поэтому можете стоять рядом и контролировать. Можете критиковать. Можете держать молоток, если вам от этого спокойнее. Но забор я все равно починю.

Я посмотрела на него.

Он выдержал.

Не отвел взгляд.

И это почему-то взбесило меня снова.

— Вы вообще слышите себя? — спросила я уже тише, потому что громко говорить стало бы опасно. — «Я все равно починю». У вас, Константин Орлов, похоже, врожденная аллергия на согласие второго человека. Вы даже помогаете так, будто берете штурмом небольшую крепость. Нельзя просто прийти и решить, что теперь вы полезный. Так не работает.

— А как работает?

Вопрос прозвучал слишком спокойно. Я на секунду растерялась, а потом разозлилась еще сильнее, потому что не люблю, когда меня загоняют в угол нормальными вопросами.

— Работает так: сначала спрашивают. Например: «Виталина, можно я помогу вам с забором?» И я такая стою, думаю, смотрю на вас подозрительно, вспоминаю все ваши вчерашние подвиги, потом, возможно, говорю: «Нет, спасибо, я сама». Вы уходите. Я мучаюсь, ломаю два ногтя, ругаюсь, но сохраняю чувство собственного достоинства. Или, в редком приступе здравомыслия, говорю: «Ладно, помогайте, но без командования». Вот это называется общение.

Он немного помолчал, потом кивнул. Очень медленно. Будто действительно записал где-то внутри.

— Виталина, можно я помогу вам с забором? Без разговоров о продаже. Без командования. Без попыток доказать, что вы не справитесь сами. Просто потому, что он правда разваливается.

Я чуть не сдалась.

Вот почти.

Но вовремя вспомнила, что передо мной не сосед дядя Миша, а миллионер-застройщик с привычкой превращать чужую жизнь в пункт проекта.

— Можно, — сказала я после долгой паузы. — Но я буду смотреть. И если вы начнете вести себя как начальник моего забора, я вас выгоню.

Он коротко выдохнул, и мне показалось, что он чуть расслабился.

— Принято.

Дальше произошло странное. Он действительно начал чинить забор. Без лишних разговоров, без комментариев о том, что я все сделала неправильно, без демонстративного «щас мужик покажет, как надо». Просто достал инструменты и принялся за работу. Сначала я стояла рядом, скептически сложив руки на груди. Потом стало неловко. Потом я ушла за водой, вернулась с кувшином и двумя стаканами, поставила на старую табуретку возле яблони и буркнула, что если он сейчас упадет в обморок от жары, я не потащу его на себе, потому что он тяжелый, а у меня поясница не казенная.

Он посмотрел на стакан, потом на меня, и в этом взгляде было что-то такое, отчего я сразу пожалела о собственной доброте.

— Спасибо, — сказал он просто. — И не переживайте, я постараюсь не падать. После ведра моя репутация и так пострадала достаточно.

Я фыркнула, но улыбку все равно пришлось прятать. Он заметил и ничего не сказал. Молчал, пил воду, потом снова взялся за инструменты. Через час две секции забора уже выглядели почти прилично. Я подносила доски, держала уровень, пару раз ругалась, когда он все-таки пытался сделать по-своему, и в какой-то момент поймала себя на том, что мы работаем вместе почти нормально. Почти. Если забыть, что вчера он меня целовал, позавчера пугал своим волком, а до этого хотел купить мой дом.

Ближе к вечеру он закончил с калиткой. Она перестала скрипеть. Я открыла, закрыла, снова открыла и даже не сразу нашлась, что сказать. Потому что калитка теперь ходила легко, аккуратно, без этого моего привычного «подними и толкни плечом». Это было приятно. Очень. И раздражало именно потому, что приятно.

— Ну? — спросил он, убирая инструменты. — Принимаете работу?

— Не зазнавайтесь. Это всего лишь калитка, а не спасение мира. Но да, теперь она хотя бы не орет на всю улицу, когда я выхожу за хлебом. За это отдельное спасибо от соседей, хотя они об этом еще не знают.

— От вас спасибо будет?

Я прищурилась.

— Вы опасно близки к тому, чтобы все испортить.

— Я просто уточнил.

— Будет. Но маленькое. Такое очень сдержанное, почти незаметное. Спасибо.

Он улыбнулся. А у меня почему-то в груди стало теплее, и я немедленно разозлилась на собственный организм. Потому что организм, судя по всему, решил не советоваться со мной по важным вопросам.

На следующий день он приехал снова. На этот раз с электриком. Я встретила их у калитки с кружкой чая и лицом человека, которому очень хочется сказать «я так и знала», но пока не хватает доказательств. Электрик оказался сухим седым мужчиной по имени Борис, который за пять минут осмотрел мой щиток, покачал головой так печально, будто хоронил близкого родственника, и сообщил, что проводка у меня «держится на удаче и отборном мате». Константин стоял рядом и молчал. Вот это молчание меня бесило больше, чем любые комментарии. Потому что я прекрасно видела: ему хочется сказать, что я живу в аварийной коробке, но он держится.

— Даже не начинайте, — предупредила я, когда Борис ушел смотреть розетки в кухне. — Я знаю, что проводка старая. Я собиралась заняться этим после крыши, холодильника, налогов и когда-нибудь после внезапного наследства от неизвестной богатой тетушки.

— Я ничего не сказал.

— Ваше лицо за вас уже все сказало.

— Я стараюсь держать лицо нейтральным.

— Плохо стараетесь. У вас на лбу прямо написано: «Как эта женщина еще не спалила дом вместе с собой».

Он посмотрел на меня внимательно, и в этот раз улыбки не было.

— Я подумал не совсем это. Я подумал, что вам не стоит здесь одной разбираться с такими вещами.

Я уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но слова застряли. Потому что сказал он это не свысока. Без привычного давления. Почти тихо. И именно поэтому стало неуютно.

— Я привыкла одна, — ответила я после паузы. — Это не значит, что мне нравится, просто так проще. Никому ничего не должна, ни перед кем не оправдываюсь, никто потом не говорит, что без него я бы пропала.

— Я не собираюсь говорить, что вы бы без меня пропали.

— А что собираетесь?

Он помолчал, потом ответил честно:

— Пока не знаю. Учусь формулировать так, чтобы вы не схватились за молоток.

Я не выдержала и рассмеялась. Не громко, не долго, но все-таки. И он посмотрел на меня так, будто этот смех стоил ему всех привезенных досок вместе с электриком.

Дальше все пошло еще страннее. Константин стал появляться почти каждый день. То с материалами, то с каким-то мастером, то с пакетами продуктов, которые он ставил у кухни с видом человека, совершившего обычное бытовое действие, а не вторжение в чужой холодильник. Я каждый раз возмущалась. Подробно, с выражением. Объясняла, что я не голодаю, не разваливаюсь и не нуждаюсь в патронаже богатого застройщика. Он слушал, иногда отвечал, иногда молча разгружал пакеты, а однажды вообще сказал, что спорить со мной до ужина опасно, потому что я становлюсь кровожадной, если вовремя не поем. И самое ужасное — оказался прав.

— Вы сейчас пытаетесь купить меня сыром, мясом и клубникой? — спросила я однажды, разбирая очередной пакет на кухонном столе. — Потому что предупреждаю сразу: схема сомнительная. Сыр хороший, конечно, но дом мне дороже.

— Я не покупаю вас едой, — ответил он, стоя в дверях кухни и наблюдая, как я достаю из пакета упаковку дорогущего кофе. — Я привез продукты, потому что видел ваш холодильник.

— Мой холодильник — личность. Пожилая, шумная, но многоуважаемая.

— Он издает звук, будто собирается взлететь.

— У него мечта стать космонавтом.

— У него компрессор на последнем издыхании.

— Вот видите, опять вы за свое. Нормальный человек сказал бы: «Виталина, может, вам помочь с холодильником?» А вы смотрите так, будто уже мысленно заказали новый и выбрали доставку.

Он немного виновато отвел взгляд.

Я застыла.

— Константин.

Он молчал.

— Только не говорите, что вы уже заказали мне холодильник.

— Я не буду говорить.

— Потому что не заказали?

— Потому что вы попросили не говорить.

Я закрыла глаза и медленно вдохнула.

— Вы невозможны.

— Это вы мне уже говорили.

— Значит, повторение необходимо. Для закрепления материала.

Мы спорили, ругались, цеплялись друг к другу за каждое слово, но что-то между нами все равно менялось. Я не хотела это признавать. Очень не хотела. Но каждый раз, когда за окном слышалась его машина, я уже не хваталась за молоток сразу. Иногда сначала поправляла волосы. Один раз даже сменила домашнюю футболку на нормальную, а потом десять минут убеждала себя, что это просто потому, что старая была в пятнах от томатного соуса. Врать себе оказалось делом неприятным, особенно когда зеркало все видит.

В тот вечер он приехал один и без пакетов. Я как раз стояла у сарая и пыталась запустить старую газонокосилку, которая работала по настроению и, кажется, считала себя царской особой. Константин молча подошел, посмотрел на мои попытки дернуть шнур, потом на меня. Я сразу подняла палец.

— Нет. Даже не думайте. Я сама.

— Я вижу.

— Это не значит, что надо стоять рядом и смотреть, как я позорюсь.

— Я не считаю, что вы позоритесь. Я считаю, что эта штука ненавидит всех людей, независимо от пола и характера.

Я фыркнула, но шнур все-таки дернула еще раз. Газонокосилка кашлянула, дернулась и снова умерла. Я выпрямилась, чувствуя, как от усилия ноет рука, как рубашка неприятно липнет к спине, и как щеки горят не только от жары. Константин стоял рядом, руки в карманах, и смотрел не на косилку. На меня. Слишком внимательно. Без привычной насмешки. Без давления.

— Что? — спросила я, чтобы хоть что-то сказать.

— Ничего.

— Вот это ваше «ничего» звучит как начало проблемы.

Он сделал шаг ближе. Медленно, чтобы я могла отступить, если захочу. Я не отступила. Не знаю почему. Может, потому что устала. Может, потому что за последние дни слишком привыкла к его присутствию во дворе. Может, потому что он больше не лез напролом, и именно это почему-то сбивало меня сильнее всего.

— Я хотел сказать, что больше не буду говорить с вами о продаже дома, — произнес он тихо. — По крайней мере, пока вы сами не захотите поднять эту тему.

Я смотрела на него, не сразу понимая, в чем подвох.

— А если я никогда не захочу?

— Значит, не захотите.

— И что, вы просто так отступите?

— Нет, — сказал он честно. — Я не умею просто так отступать. Но я попробую не давить на вас так, как давил раньше.

Вот это было хуже любой манипуляции. Потому что на честность у меня не было готового оружия. Против угроз были вилы. Против волка — ружье. А против мужчины, который стоит в моем дворе, смотрит прямо и говорит, что будет учиться не давить, у меня ничего не было.

— Вы странный, — сказала я наконец.

— О, это же почти комплимент.

Я улыбнулась раньше, чем успела себя остановить, и тут же отвернулась к газонокосилке, будто она была самым важным предметом на земле. Константин подошел ближе, взялся за ручку рядом с моей рукой, и на секунду наши пальцы почти соприкоснулись. Я резко убрала ладонь, он тоже остановился, и между нами снова поднялось то самое напряжение, от которого становилось жарче, чем от июньского вечера.

— Можно? — спросил он.

Одно простое слово. Наконец-то.

Я посмотрела на него, потом на косилку, потом снова на него.

— Можно. Но если она заведется с первого раза, я вас возненавижу.

Он взялся за шнур, дернул, и газонокосилка завелась сразу.

Константин повернул голову и очень осторожно, почти мирно сказал:

— Я готов принять вашу ненависть.

Я медленно подняла с земли молоток, который лежал у сарая после очередной моей попытки что-то починить.

— А я готова выразить ее в материальной форме.

Костя

Я понял, что влип, в тот момент, когда начал замечать ее во всем и везде. Это звучало глупо, особенно для человека моего возраста, положения и количества проблем в ежедневном расписании. У меня были подрядчики, инвесторы, совещания, юристы, согласования, строительные площадки в трех городах и телефон, который звонил так часто, что иногда хотелось выбросить его в ближайшее озеро. Нормальному человеку в такой ситуации некогда думать о женщине, но мне оказалось очень даже есть когда.

Утром я открывал почту и ловил себя на мысли, что Виталина бы обязательно сказала какую-нибудь язвительную гадость про корпоративный дизайн презентации. Днем подписывал документы и вспоминал, как она стояла посреди двора с молотком и смотрела на меня так, будто всерьез рассматривала возможность этим молотком воспользоваться. Вечером возвращался домой и почему-то представлял ее кухню, старый стол, чайник, яблоню за окном и ее саму, раздраженную, упрямую, живую до невозможности.

А еще меня окончательно добивало то, что волк вел себя так, словно давно все решил за нас обоих. Он хотел к ней постоянно, каждый день, каждый чертов день, и иногда мне казалось, что зверь вообще перестал интересоваться чем-либо еще. Я сидел на совещании, слушал отчет по строительству и одновременно чувствовал раздражение волка, которому было абсолютно плевать на сроки сдачи объекта. Его интересовала женщина в старом доме. Очень упрямая женщина. Очень красивая женщина. Очень опасная женщина. Женщина с ружьем, вилами и тяжелой рукой. Последнее я особенно хорошо помнил, хоть и щека после ее пощечины уже не болела, а вот память работала прекрасно.

— Константин Сергеевич? — голос финансового директора выдернул меня из мыслей. Я поднял голову, за столом сидели восемь человек и смотрели на меня с той осторожностью, с какой обычно смотрят на человека, способного одним словом испортить всем квартальный план. Судя по выражениям лиц, вопрос мне задали уже не первый раз. Я посмотрел на документы перед собой, потом на схему, потом снова на финансового директора и понял, что последние минуты три вообще не слышал ни слова, потому что думал о том, как Виталина смеялась, когда я завел ее проклятую газонокосилку с первого раза. Вот до такого уровня падения я еще не доходил.

— Повторите, — сказал я, и директор, кашлянув, аккуратно уточнил, утверждаем ли мы изменения по третьей очереди строительства или нет. Я машинально посмотрел на цифры, хотя они расплывались перед глазами не от усталости даже, а от того, что все мысли упорно возвращались к старому дому с покосившимся забором. — Утверждаем, — буркнул я, а когда он, неуверенно помолчав, спросил, точно ли я уверен, я ответил слишком честно: — Нет.

После этого в переговорной стало так тихо, что я услышал, как кто-то в конце стола нервно щелкнул ручкой. Я тоже услышал собственный ответ и понял, что день окончательно вышел из-под контроля. К концу рабочего времени я был злой. На себя, на волка, на нее, на забор, на газонокосилку, на весь мир сразу, но сильнее всего на себя, потому что впервые за много лет не мог принять решение. Проект стоил огромных денег. Настолько огромных, что любой другой человек на моем месте давно бы нашел способ решить проблему через суд, давление, администрацию, связи, юристов или любое другое средство, которое обычно прекрасно работает, если правильно нажать. Я мог это сделать. Легко. Но каждый раз, когда представлял лицо Виталины после такого решения, внутри что-то вставало поперек. А потом вспоминался поцелуй и пощечину сразу после. И все становилось еще хуже, потому что после этого жизнь перестала делиться на удобные категории. Раньше все было просто: есть цель, есть способ ее добиться, есть результат. С Виталиной не работало вообще ничего.

— Ты выглядишь так, будто тебя бросили, — заявил Славка, когда я уже минут двадцать сидел в баре и смотрел в стакан так, словно собирался найти там решение всех проблем. Мы редко встречались просто так. Последний раз я пил без переговоров, деловых ужинов и необходимости изображать приличное настроение лет пять назад, и, наверное, именно поэтому Славка смотрел на меня с таким довольным интересом, будто я был редким зверем в естественной среде. Я послал его куда подальше, но он только откинулся на спинку кресла и ухмыльнулся. — Значит, точно бросили. Или почти бросили. Или даже не успели взять, а ты уже выглядишь как человек, которого вернули по гарантии.

— Меня никто не бросал, — сказал я и сделал глоток, хотя вкус почти не почувствовал. — У меня проблема с проектом.

— У тебя всегда проблемы с проектами, но обычно ты не смотришь на лед так, будто он знает твою личную тайну. Так что давай без этого. Женщина?

Я промолчал, и Славка сразу просиял. Он был одним из немногих людей, которые знали меня давно, еще до денег, бизнеса, статуса и привычки держать лицо при любых обстоятельствах. Поэтому с ним было сложно. Он видел больше, чем следовало.

— О-о-о, — протянул он. — Вот это уже интересно. Рассказывай, кто она, что сделала и почему ты выглядишь так, будто впервые столкнулся с существом, которое не подчиняется твоим приказам.

— Она меня ненавидит, — сказал я после паузы, и это прозвучало глупо даже для меня. Славка довольно кивнул, будто все стало на свои места, но я посмотрел на него так, что он все-таки перестал улыбаться. — Я серьезно. Мне нужен ее участок. Она отказывается продавать дом. Я приехал поговорить, она пошла на меня с вилами. Потом я упал в грязь…

Славка сначала поперхнулся, потом все-таки заржал на весь бар. Я даже не стал его останавливать, потому что это было бесполезно, а где-то глубоко внутри я сам понимал, как это звучит. Минут через пять он наконец вытер глаза и выдохнул:

— Прости, я правда сочувствую, но ты должен понимать, что для человека, который видел, как ты за столом переговоров заставлял взрослых мужиков бледнеть одним взглядом, история про вилы и грязь — это подарок судьбы. Я хочу с ней познакомиться. Нет, серьезно. Женщина, которая уронила Константина Орлова в грязь и не умерла от страха, заслуживает уважения, цветы и, возможно, отдельный памятник.

— Ты закончил?

— Нет, но продолжу позже, когда ты напьешься достаточно, чтобы рассказать что-то еще.

Я посмотрел на него молча. Он перестал смеяться не сразу, но все-таки перестал, потому что кое-что понял. Я допил, заказал еще и только потом сказал:

— Она моя истинная.

Вот теперь Славка молчал долго. Очень долго. Он убрал улыбку, поставил стакан на стол и посмотрел уже совсем иначе. Без шуток, без привычного подначивания.

— Ты уверен?

— Да.

— И она знает?

— Нет.

— А ты, я так понимаю, ты уже успел все испортить.

Я усмехнулся без особого веселья.

— Успел.

— Насколько?

— Поцеловал без спроса.

— Получил по морде?

— Да.

Славка тяжело вздохнул и потер переносицу, словно это у него внезапно появилась истинная пара с вилами, ружьем и проблемным участком.

— Кость, я сейчас скажу вещь, которая тебе не понравится. Если она истинная, это не значит, что она твоя вещь. Особенно если она человек. Особенно если ты до этого пытался забрать у нее дом. Для тебя все уже решилось, для волка тем более, а она живет в другой системе координат. У людей нет этой кнопки «увидел — понял — забрал». Ей надо время, доверие и чтобы ты перестал вести себя как танк на чужой клумбе.

Я хотел огрызнуться, но не смог. Потому что он был прав. И это раздражало очень сильно.

— Я не знаю, что делать с проектом, — признался я после долгой паузы. — Если остановлю, потеряю слишком много. Если продавлю, потеряю ее до того, как она вообще поймет, что между нами происходит.

— А ты уже выбираешь?

Я посмотрел на стакан.

— Не знаю.

И это была самая неприятная правда за последние годы. Потом разговор постепенно поплыл. Славка что-то рассказывал, я отвечал не всегда в тему, алкоголь заканчивался быстрее, чем стоило бы, и в какой-то момент я перестал держать лицо. Не в том смысле, что начал жаловаться на жизнь всем вокруг, нет. Просто устал делать вид, что у меня все под контролем. Потому что ничего под контролем не было. Ни проект. Ни волк. Ни эта чертова тяга к дому, где жила женщина, которая могла встретить меня с ружьем наперевес.

Когда мы вышли из бара, уже стемнело. Воздух был теплый, летний, город шумел где-то вокруг, Славка пытался вызвать мне водителя, а я отмахнулся. Потом еще раз. Он говорил что-то разумное, вроде «ты пьян» и «не делай глупостей», но разумные слова в тот вечер почему-то не имели веса. Каким-то образом я оказался за рулем, завел двигатель и несколько минут сидел, глядя перед собой. Вероятно, это была худшая идея за последние несколько лет. Даже волк внутри понимал, что идея сомнительная. Но впервые за долгое время наши желания полностью совпали. Мы хотели к ней.

Дом Виталины встретил меня тишиной. В окнах горел свет, на кухне, кажется, и от одного этого вида стало легче, будто я ехал не через половину города, а возвращался туда, где меня должны были дождаться. Совершенно ненормальное ощущение. Опасное, неправильное, но настолько настоящее, что спорить с ним уже не хотелось. Я остановил машину возле ее забора, посидел еще немного, потом вышел. Ночной воздух ударил в голову сильнее алкоголя, яблоня тихо шевелилась, где-то стрекотали сверчки, а дом стоял темный и спокойный, будто вообще не знал, сколько бед сейчас снова пришло к его калитке.

Я захлопнул дверь машины и направился к калитке. Не очень ровно. Если честно — совсем не ровно. И где-то на полпути к крыльцу поймал себя на мысли, что это наверняка худшая идея за последние несколько лет. Но было уже поздно, потому что на веранде зажегся свет, дверь начала открываться, и я увидел Виталину.

Виталина

Я уже почти спала, когда возле дома остановилась машина.

Сначала по стене спальни скользнул свет фар, потом за окном коротко рыкнул двигатель и наступила тишина. Не та нормальная ночная тишина, в которой стрекочут сверчки и иногда скрипит старая яблоня, а какая-то подозрительная. Такая обычно появляется перед тем, как кто-нибудь начинает стучать в дверь, требовать помощи или сообщать, что коза тети Нины снова выбралась на дорогу.

Я открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок.

Может, машина остановилась возле соседнего дома. Может, водитель заблудился. Может, человек сейчас посмотрит на номер дома, поймет ошибку и спокойно уедет, не вмешивая меня в очередную ночную катастрофу.

На улице хлопнула дверь авто.

Потом послышались шаги. Неровные, медленные и очень сосредоточенные, словно человек за забором впервые в жизни пользовался собственными ногами и пока не до конца разобрался с инструкцией.

Я села на кровати.

— Виии-та-а-а, — донеслось со двора. — Витали-и-и…иии… ик… на-а-а!

Я закрыла глаза.

Нет. Не заблудился.

— Свет очень моих… ик… алмаз души моей! Сахарная косточка волка моего!

Несколько секунд я еще надеялась, что это какая-нибудь чужая Виталина. В конце концов, имя не настолько редкое. Возможно, по улице ходил другой пьяный миллионер, который искал другую женщину и просто случайно остановился возле моего дома.

— Виталиночка-а-а! Ты где-е-е? Я пришел!

Раздался металлический грохот.

Надежда умерла.

Я выбралась из-под одеяла, сунула ноги в тапочки, но в темноте попала только в один. Искать второй не стала. Натянула поверх футболки халат, по дороге окончательно запуталась в поясе и пошла открывать дверь так: одна нога обута, вторая босая, волосы наверняка торчат во все стороны, а настроение уже вполне подходило для встречи с человеком, который среди ночи называл меня сахарной косточкой.

На веранде я включила свет и открыла дверь.

Костя как раз вошел в калитку.

Он остановился посреди дорожки и посмотрел на меня с таким счастливым выражением, будто добирался сюда несколько лет, пересек горы, леса и как минимум одну государственную границу, а не приехал на машине через половину города.

Машина стояла возле забора немного криво. Ключи Костя все еще держал в руке, и от этого зрелища остатки сна исчезли окончательно.

Он был в дорогом темном костюме, белой рубашке и без галстука. Верхние пуговицы расстегнуты, волосы растрепаны, одна штанина почему-то заправлена в носок. Сам он качался во все стороны, хотя ветра во дворе не было.

— Вот она, — радостно сообщил Костя ткнув в мою сторону пальцем.

— Кто?

— Ты!

— Капец...

Он поднял руку с ключами, словно собирался торжественно вручить мне награду, но по дороге забыл, зачем это делает, посмотрел на собственные пальцы и нахмурился.

— Ты сам приехал?

— Сам, — гордо подтвердил он. — Я умею.

— Что именно ты умеешь? Пить или ездить после этого?

Костя задумался.

— И то и другое. Но вместе, кажется, хуже.

Я спустилась с веранды, подошла и выдернула ключи из его руки. Он не сопротивлялся, только проводил их взглядом, а потом поднял на меня совершенно довольные глаза.

— Ты обо мне заботишься!

— Я забираю ключи, чтобы ты больше сегодня никуда не поехал.

— Забо-о-отливая моя-я-я!

— Ты совсем с ума сошел? Ты мог разбиться. Или сбить кого-нибудь.

Улыбка на его лице немного погасла.

— Знаю. Я поступил очень плохо.

Я даже не сразу нашлась с ответом. Обычно Костя начинал спорить, объяснять, давить и доказывать, что все находится под контролем. Сейчас контроля не было даже над его левым глазом, который периодически закрывался сам по себе.

— Больше не буду, — пообещал он. — Я вообще сегодня много плохих решений принял. Но приехать к тебе было хорошее.

— Это мы еще обсудим.

— Давай сейчас. Я речь подготовил.

— По дороге?

— В баре. Потом в машине. Потом забыл. Потом придумал другую. Она лучше. Там про глаза было. У тебя глаза… глаза у тебя…

Он замолчал и посмотрел на меня так внимательно, словно ответ был написан у меня на лбу.

— Какие?

Костя задумался с такой серьезностью, будто от этого зависело строительство целого района.

— Твои, — наконец торжественно сказал он. — Очень твои глаза. Красивые. Смотришь ими во-от та-а-ак, и сразу понятно: сейчас либо поцелуешь, либо ударишь. Я оба варианта уважаю.

— Господи, — пробормотала я, оглядывая двор.

К счастью, в соседних окнах свет не горел. Или все соседи уже стояли за занавесками и тихо наслаждались представлением. Учитывая наш поселок, утром я в любом случае узнаю подробности собственного ночного разговора от тети Нины. Возможно, еще и с дополнениями, которых на самом деле не было.

Костя пошел ко мне, старательно ставя ноги на дорожку. Видимо, пытался вспомнить, как ими правильно пользоваться. Потом зацепился носком за бордюр клумбы и едва не рухнул прямо на георгины.

— Осторожнее! — автоматически вскрикнула я. — Ты сейчас либо сам себя покалечишь, либо мои цветы. И предупреждаю сразу: цветы мне жалко больше.

Костя замер в очень неудобной позе, одной рукой ухватился за заборчик клумбы, второй помахал в воздухе, выпрямился и поднял на меня совершенно счастливые глаза.

— Вот видишь. Ты меня спасла!

— Я спасала свои георгины.

— Спаси-и-ительница моя-я, забо-о-тливая!

Он снова направился к крыльцу, а я пошла рядом, потому что отпускать его одного было опасно и для него, и для всего, что росло, стояло или лежало в моем дворе.

Костя добрался до крыльца и попытался поставить ногу на первую ступеньку. Не попал. Попробовал еще раз. На этот раз попал, но слишком обрадовался, качнулся назад и схватился за перила.

— Я трезвый как… как… — сообщил он.

— Конечно, конечно.

— Почти трезвый, немножко, чуть-чуть.

— Ага…

— Я внутри трезвый. Душой. А тело… — Он посмотрел на себя сверху вниз. — Это бренное тело решило отдохнуть.

— Твое тело сейчас решило убить мои георгины, сломать перила и разбудить половину улицы.

— Я георгины люблю, — возразил Костя, повернулся к клумбе и послал ей воздушные поцелуи. — Простите меня, цветочки! Я к вашей хозяйке по важному делу!

— Не ори ты блин!

— Не буду, молчу… молчу, — так же громко пообещал он.

— Вот и молодец. Телефон у тебя где?

Костя похлопал себя по карманам. Сначала по пиджаку, потом по брюкам, потом зачем-то по груди. Нахмурился, повторил все сначала и наконец достал из внутреннего кармана телефон.

Телефон был выключен.

— Он устал, — объяснил Костя и сунул его обратно. — Я тоже устал. Но я пришел.

— Это я уже заметила.

— К тебе, — уточнил он, словно существовал вариант, что он по ошибке забрел в мой двор и звал совсем другую Виталину.

Потом поднял голову и несколько секунд просто смотрел на меня. Очень внимательно. Настолько внимательно, насколько вообще способен смотреть человек, у которого один глаз периодически закрывается сам по себе.

— Какая ты краси-и-ивая у меня, — вдруг выдохнул он.

— Костя…

— Нет, ты меня не перебивай! Я все вижу. Я пьян, но глаза работают. Иногда по отдельности, но работают. Ты красивая. Вот сейчас стоишь… волосы эти… футболка… нога одна голая.

Я посмотрела вниз потом обратно на него.

— Особенно нога, — доверительно добавил он. — Очень хорошая нога. Вторая тоже, наверное. Я ее в тапочке не вижу, но верю.

— Спасибо. Теперь моя самооценка обеспечена комплиментами лет на десять вперед.

— Я могу каждый день говорить тебе ком… компли… менты.

— Не надо.

— А я буду! — Упрямо заявил он. — Утром, вечером и перед едой. Волчице надо говорить, что она красивая. Это важно. Волк сказал.

— Какой еще волк?

Костя ткнул пальцем себе в грудь. Не рассчитал силу и покачнулся.

— Мой. Внутренний. Хотя сейчас он уже не совсем внутренний. Он тоже пьян. Это я виноват. Не знал, что ему столько нельзя. Думал, мы одинаковые. А он меньше весит.

Я медленно выдохнула.

Ночь обещала быть длинной. А я, между прочим, планировала после пирожков тети Нины лечь спать пораньше, наконец-то выспаться и утром проснуться человеком, а не женщиной, которую судьба регулярно тычет палкой в бок.

— Садись, — велела я. — Пока ты не рухнул.

— Я не рухну.

Он тут же сел мимо ступеньки.

Я успела схватить его за плечо, Костя зацепился за перила и в итоге все-таки оказался на крыльце. Не совсем красиво, зато без травм и ущерба моим цветам. Устроился на нижней ступени, вытянул длинные ноги и с облегчением выдохнул.

— Хорошо-о у тебя.

Я осталась стоять перед ним, скрестив руки на груди.

— Давай начнем с главного. Зачем ты приехал?

— К тебе.

— Это не ответ.

— Вита.

— Костя.

— Вита-а!

— Не передразнивай.

— Не передразниваю. Мне нравится твое имя. Ви-та-ли-на. — Он произнес его по слогам, будто пробовал на вкус. — Красивое. Сильное. Я волчатам расскажу, что их мама с самого начала была очень…

Он запнулся.

— Очень какая?

— Страшная.

Я недобро прищурилась.

— В хорошем смысле! — торопливо добавил он. — Красивая, смелая, грозная. С ружьем. Я тогда сразу понял.

— Что понял?

— Что все… все-е-е.

— Очень понятно…

Костя нахмурился, потер ладонями лицо и вдруг стал немного серьезнее. Не трезвее, конечно. До трезвости ему сейчас было примерно как мне до полета на Луну на табуретке. Но улыбка исчезла, плечи опустились, и он посмотрел на меня без своего обычного упрямого превосходства.

— Не могу я больше так, Вита, не могу.

— Чего не можешь?

— Все не могу. Работать не могу. Спать не могу. Есть могу, но невкусно. Даже мясо. Хорошее мясо, дорогое. Смотрю на него и думаю, ела ли ты. Потом злюсь, потому что ты наверняка опять ела чай с чем-нибудь и таскала доски одна. Потом еду сюда. Потом вспоминаю, что ты меня не звала, разворачиваюсь. Потом опять разворачиваюсь, потому что волк воет и скребет. Так и катаюсь.

Я хотела сказать что-нибудь язвительное. Например, посоветовать ему меньше тратить бензин и побольше сидеть в своем кабтнете.

Но он говорил пьяно, сбивчиво, терял слова, повторялся, а поэтому каждое слово звучало через чур честно.

— До тебя все было нормально, — продолжил Костя, глядя куда-то на мои босые пальцы. — Проекты, деньги, люди, бумаги. Кто мешает — договориться. Кто не соглашается — предложить больше. Кто все равно не соглашается… — Он поднял на меня глаза. — А ты… с вилами на меня.

— Иногда это единственный язык, который вы, застройщики, понимаете.

— Я сразу понял. Очень доходчиво было. Потом ты на меня посмотрела и все… все у меня сломалось.

— Что там у тебя сломалось?

— Я.

Он произнес это так просто, что внутри неприятно кольнуло. Костя провел рукой по волосам, окончательно их растрепав.

— Я не должен был тебя встречать. Мне надо было просто бумаги подписать и уехать. А ты стоишь. Кричишь. Дом защищаешь. Меня ненавидишь. И пахнешь так…

Он прикрыл глаза и шумно втянул воздух.

— Чем? Пирожками?

— Домом, — серьезно сказал он. — Теплом. Женщиной. Моей женщиной.

— Ты давай это, притормози немного. А то разошелся.

— Не могу-у-у. Я для того и пил. Трезвый я умный, — объяснил он и хотел постучать пальцем по виску. Не попал и ткнул себя в бровь. — Очень умный. Все контролирую. Молчу. Решаю. А пьяный я честный. Глупый, зато честный. Волк сказал, что иначе я тебе никогда не скажу.

— Ты обсуждаешь со своим волком наши отношения?

— Он первый начал.

— Разумеется, всегда будут кто-то виноватый.

Костя попытался подняться, но с первой попытки не смог. Со второй встал слишком резко, качнулся ко мне и ухватился за обе мои руки. Я инстинктивно напряглась, однако держал он осторожно. Даже сейчас, когда сам едва стоял.

— Ты истинная, — выдохнул он, глядя мне прямо в глаза.

Я замерла.

— Кто?

— Ты.

— Это я поняла. Что значит истинная?

— Истинная и значит. Единственная. Моя женщина… Сочная моя женщина-а-а... Сладкая моя-яя-я такая-я…

— Костя, спокойно, я не твоя собственность.

— Не собственность, — неожиданно согласился он и даже нахмурился, будто я несправедливо его обвинила. — Ты вообще ничья не собственность. Тебя попробуй присвой. Без руки останешься. Но ты моя истинная. А я твой истинный. Так это работает.

— Что именно работает?

Он продолжал держать меня за руки.

— Волк знает, — заявил он. — Он тебя сразу выбрал. Я не понял сразу, потому что ты ружье держала. Трудно думать, когда на тебя целится любимая женщина.

Я высвободила одну руку и прижала пальцы к виску.

— Хорошо. Допустим, твой питомец решил, что я какая-то истинная. Это что вообще означает? Миллионеры так всех женщин называют, которых хотят затащить в постель?

Костя оскорбленно выпрямился.

Почти выпрямился. Левая сторона почему-то осталась ниже правой.

— Нет! Истинная одна. На всю жизнь. Без нее плохо жить. Тяжело-о.

— Насколько плохо?

— Очень.

— Исчерпывающе.

— Жить без тебя не могу, — сказал он и икнул. — Вот.

Я замолчала.

Он тоже замолчал. Правда, только потому, что потерял равновесие и был занят тем, что пытался не упасть на меня.

— Ты сейчас пьян, — напомнила я.

— Да.

— Очень пьян.

— Тоже да.

— Завтра ты половину этого не вспомнишь.

— Я записал.

Он снова достал телефон, посмотрел на черный экран и растерянно нахмурился.

— Не записал…

— Костя…

— Я все запомню. Я тебя всегда помню. Утром просыпаюсь — ты. На работе сижу — ты. Еду — ты. Закрываю глаза — опять ты. Даже когда пытаюсь думать про бетон, там ты стоишь и говоришь, что фундамент сделан неправильно.

— А он сделан неправильно?

— Уже неважно! — возмутился Костя. — Я объясняю, что люблю тебя, а ты про фундамент!

Я уставилась на него.

Он тоже уставился на меня.

Потом медленно моргнул.

— Что ты сейчас сказал?

— Про фундамент?

— После фундамента.

Костя задумался. Было видно, как мысль бродит где-то внутри, натыкается на стены, разворачивается и снова ищет выход.

— Что ты его сделала неправильно?

— Я вообще ничего не делала!

— Тогда хорошо.

— Ты сказал, что любишь меня.

Он замер.

На лице появилось почти трезвое выражение ужаса.

— Сказал?

— Сказал.

— Вот че-е-е-ерт.

Я невольно усмехнулась.

— Я хотел сделать это красивее. С цветами. И без… — Он посмотрел на себя. — Без этого всего. Надо было встать на колено.

Он тут же попытался опуститься на одно колено, промахнулся и чуть не свалился с крыльца. Я снова поймала его за плечо.

— Никуда не вставай! Просто стой. Хотя нет, лучше сядь.

— Я люблю тебя, — упрямо повторил он, пока я усаживала его обратно. — Вот. Второй раз уже лучше получилось. Без фундамента.

У меня внутри что-то сжалось.

Очень хотелось напомнить себе, что он пьян. Что завтра ему будет стыдно. Что все это может оказаться временным, пьяным помешательством или очередной попыткой добиться своего. Только Костя сейчас выглядел совсем не как человек, который что-то продумывает. Он даже собственные ноги не контролирует, куда уж ему сложные планы.

— Ты не можешь меня любить, — сказала я осторожно. — Мы знакомы совсем немного.

— Могу.

— Не можешь.

— Я богатый. Мне можно все!

— Любовь не покупают.

— Я знаю! — Он вскинул руки и едва не ударился локтем о перила. — Я уже пробовал! Не получилось. Ты вообще странная какая-то женщина. Другой предложил бы новый дом, и она бы обрадовалась. А ты сказала, что мне этот дом можно засунуть…

— Не надо повторять.

— Я запомнил. Подробно. Волк тоже.

Я до этого момента не особенно задумывалась, что за волк постоянно мелькает в его пьяных речах. Была уверена, что настоящий. Домашний, ручной, живущий где-нибудь в огромном вольере возле особняка. У богатых свои причуды. Кто-то покупает яхты, которыми пользуется два раза в год, кто-то коллекционирует машины, а Константин Орлов, видимо, завел себе волка и теперь обсуждал с ним личную жизнь.

При упоминании волка его лицо вдруг изменилось. Сначала Костя нахмурился, потом резко втянул воздух и прижал ладонь к груди.

— Ой…

— Что еще?

— Проснулся.

Я посмотрела на темный двор, потом на калитку. Представила, как оттуда сейчас выходит огромный зверь, которого этот ненормальный привез с собой без поводка, намордника и предупреждения.

— Где он? — спросила я, невольно отступая назад. Еще раз встретиться с его волком я не хотела. — Только не говори, что оставил волка в машине.

Костя покачал головой. Получилось слишком сильно, и ему пришлось снова ухватиться за перила.

— Не в машине... Во мне…

— Конечно, — выдохнула я. — Внутренний волк. Еще и разговаривает. Завтра ты очень удивишься, когда узнаешь, сколько всего рассказал мне за одну ночь.

Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. По плечам прошла крупная дрожь, пальцы, сжимавшие перила, странно выгнулись, а ногти на моих глазах потемнели и начали вытягиваться.

Я замолчала.

Сначала решила, что из-за света так кажется. Лампочка на веранде была старая, желтая, иногда мигала. Потом по тыльной стороне его ладони побежала густая темная шерсть.

Нет, не показалось.

Я отступила еще на шаг и несколько секунд просто смотрела. Мозг предлагал разные варианты. Алкогольный бред, сон, все таки галлюцинация после пирожков, очень дорогой фокус. Последний вариант держался дольше остальных, пока Костя не поднял на меня глаза. Радужки стали желтыми, скулы проступили резче, а из груди вырвался низкий хриплый звук, совсем не похожий на человеческий.

— Костя…

— Я держу его, — выдавил он. — Почти держу. Не бойся.

Звучало это не очень убедительно.

Еще минуту назад передо мной был пьяный мужчина, который признавался в любви и рассказывал про своего волка. Теперь у этого мужчины были когти, желтые глаза и шерсть до локтя. Мне стало как-то не по себе. Я обошла его по дуге, нащупала за спиной дверную ручку и уже собиралась нырнуть в дом, захлопнуть дверь и потом разбираться, что делать с происходящим, но Костю снова скрутило.

Он согнулся, тяжело опираясь на перила, и на секунду стал выглядеть не опасным, а больным. Пьяным, беспомощным и явно не справляющимся с собственным телом. Я осталась на месте, хотя все внутри требовало уйти подальше.

Шерсть вдруг начала исчезать. Когти втянулись, пальцы снова стали человеческими. Костя выдохнул с таким облегчением, будто только что совершил что-то очень сложное, и показал мне ладонь.

— Видишь? Умею!

Через секунду шерсть полезла обратно.

— Я вижу, — сказала я, и собственный голос прозвучал странно. — Только вообще ничего не понимаю.

— Утром объясню. Сейчас язык не слушается. Волк тоже.

Он попытался выпрямиться, но вдруг коротко рыкнул. Мы оба замерли. Костя удивленно коснулся горла, словно звук произвел кто-то другой, потом снова задрожал. Рубашка натянулась на плечах, пиджак треснул по шву, тело стало меняться так быстро, что я даже не успела отойти.

Кости двигались под кожей. Руки удлинились, ладони уперлись в доски крыльца, по спине прошла темная шерсть. Одежда рвалась, съезжала и путалась, а на месте Кости через несколько секунд стоял огромный волк.

Настоящий. Огромный темный зверь, головой почти достающий мне до груди.

Я вцепилась в ручку двери обеими руками.

Волк посмотрел на меня желтыми глазами.

Я посмотрела на него.

Из всех мыслей в голове осталась одна: Константин Орлов был волком. Все это время. Разговаривал со мной, чинил газонокосилку, пытался отобрать дом, целовал меня, получил пощечину и при этом мог превратиться вот в это.

Потом передние лапы Кости разъехались в разные стороны.

Он удивленно посмотрел вниз, попытался собрать их обратно, качнулся и лбом уткнулся в перила.

Страх никуда не делся, но к нему добавилось понимание, что даже в виде огромного опасного зверя Костя оставался пьяным в зюзю.

Он попробовал спуститься с крыльца. Передние лапы оказались на земле, задние остались на ступеньке, и в результате волк просто лег животом на землю. Полежал так пару секунд, тяжело вздохнул и поднял на меня несчастные глаза.

— Ты… — Я сглотнула и осторожно убрала одну руку с дверной ручки. — Ты реально волк.

Мохнатые уши пошевелились.

— А я думала, у тебя питомец. Вольер, миска размером с таз, специально обученный человек, который его выгуливает. Мало ли что у богатых на уме.

Костя тихо заскулил.

— Не жалуйся. Я сейчас должна либо испугаться, либо потерять сознание, а вместо этого слежу, чтобы ты не рухнул в георгины.

Он поднялся и шагнул ко мне.

Я сразу напряглась.

— Стой.

Волк остановился. Ненадолго. Через секунду сделал еще один осторожный шаг, опустив голову. Несмотря на пьяную координацию, размер у него был такой, что я невольно сильнее вжалась спиной в дверь.

— Костя, я серьезно. Не подходи. Я пока не знаю, кусаешься ты или только портишь чужое имущество.

Он остановился совсем близко. Я чувствовала теплое дыхание и запах алкоголя даже сейчас, хотя понятия не имела, как это вообще возможно. Волк медленно вытянул морду, ткнулся носом мне в живот и шумно вдохнул.

Я замерла, а потом медленно стекла по стенечке.

Костя зажмурился с таким блаженным выражением, будто нашел то, что долго искал. Потом лизнул меня в руку.

— Фу! — Я отдернула ладонь. — Фу! Не облизывай меня!

Он обиженно чихнул, сел и положил тяжелую голову мне на ноги. Колени у меня чуть не застонали. Я уперлась ладонью ему в лоб, собираясь отодвинуть, но пальцы сами скользнули по густой шерсти.

Она оказалась теплой и неожиданно мягкой.

Костя издал довольный звук, прижался сильнее и вдруг снова начал меняться.

Я отползла от него так быстро, что ударилась плечом о дверь. Резко встала на ноги.

Шерсть исчезала, лапы превращались в руки, тело уменьшалось. Через несколько секунд на ступеньках сидел Костя. Рубашка на нем превратилась в несколько лоскутов, волосы стояли дыбом, а брюки каким-то чудом пока оставались на месте.

Он поднял голову и счастливо улыбнулся.

— Ты меня гла-адила!

Я все еще не могла нормально вдохнуть.

— Ты был волком.

— Я и сейчас волк. Просто пока человек.

Костя попытался подняться, качнулся и вместо того, чтобы держаться за перила, обхватил меня за талию. Я вскрикнула скорее от неожиданности, чем от страха, а он сразу потянулся лицом к моему лицу.

Вот тут все вопросы о существовании оборотней пришлось временно отложить.

— Даже не думай, — сказала я, упираясь ладонью ему в подбородок.

— Я та-а-а-ак по тебе соскучился…

— Ты только что превратился в волка у меня на глазах.

— Скажи, я красавчик, да?

— Костя, отойди.

Он не отошел. Наоборот, прикрыл глаза и попытался поймать мои губы, но из-за моей ладони поцеловал основание большого пальца. Это его не особенно смутило. Он повернул голову и поцеловал ладонь еще раз.

— Не лезь, — выдохнула я, отталкивая его лицо. — Я еще не решила, надо мне кричать, звонить в полицию или проверять, не сплю ли я.

— Не звони. Я же сам приехал.

— Это я помню. Отдельно обсудим утром твои пьяные покатушки.

— Утром поцелуешь?

— Утром ты объяснишь, почему превращаешься в волка.

— А потом поцелуешь?

Я посмотрела на него и поняла, что серьезный разговор сейчас действительно невозможен. Он едва стоял, слова понимал через одно, а его руки снова начали покрываться шерстью. Пытаться получить от него нормальные ответы было все равно что устраивать допрос холодильнику. Холодильник хотя бы не лез целоваться.

— Все, — решила я. — До утра никаких объяснений. Садишься, лежишь и ничего больше не превращаешь.

— Я постараюсь. Но ты та-а-ак близко стоишь.

— И что?

— Волк радуется. Я тоже. Особенно я.

Он снова потянулся ко мне. Я успела отвернуться, и его губы уткнулись в щеку. Костя довольно выдохнул, обнял крепче и, пользуясь тем, что обе мои руки были заняты попыткой отцепить его от себя, начал целовать куда придется: в висок, в волосы, возле уха.

— Прекрати! — Я наконец вывернулась. — Еще раз полезешь, оставлю тебя во дворе вместе с твоим внутренним зоопарком.

— Холодно тут...

— Не холодно, лето на улице.

— Без тебя холодно.

Он сказал это очень серьезно, но через секунду опустил взгляд на остатки рубашки и недовольно потянул ткань.

— И жарко.

— Определись ты уже!

Костя решил проблему самым простым способом и взялся за ремень.

Я еще не успела до конца осознать, что мужчина передо мной оказался оборотнем, зато прекрасно поняла, что сейчас он собирается делать.

— Руки убрал от своих штанов!

— Одежда мешает превращаться. Рвется. Дорогая.

— Поздно переживать. От рубашки уже ничего не осталось.

— Брюки хорошие. Жа-а-алко…

Он снова потянул ремень, а я схватила его за запястье.

— Штаны останутся на тебе.

Костя поднял на меня мутные глаза, потом медленно улыбнулся.

— Можешь сама снять.

— Не могу и не буду!

— Я разрешаю…

— А я себе не разрешаю.

Он задумался над этим, но мысль быстро ушла куда-то в сторону.

— Вита, нам волчат надо делать.

Я крепче сжала его запястье.

— Кого?

— Волчат. Наших. Ма-а-аленьких таких, пушистеньких.

— Сегодня никаких волчат не будет, — сказала я все еще удерживая его руки. — И завтра тоже. Застегни ремень.

— Почему завтра нет?

— Потому что я так сказала.

— А когда?

— Никогда, если ты сейчас же не уберешь руки от своих штанов!

Костя послушно отпустил ремень. Постоял несколько секунд, глядя на меня с пьяной задумчивостью, а потом снова полез к нему, видимо, уже забыв весь разговор.

Я сняла с гвоздя у двери метлу.

Он посмотрел на нее и нахмурился.

— Это лишнее. Волчат нельзя метлой гонять, они же ма-аленькие.

— Эта метла не для волчат.

— Для меня?

— Начинаешь быстро соображать.

Костя поднял обе руки, показывая, что сдается, но резкое движение снова вызвало превращение. Шерсть мгновенно прошла по плечам, лицо изменилось, брюки натянулись на увеличивающемся теле. Еще секунду назад передо мной стоял полураздетый мужчина, а потом огромный волк запутался задними лапами в собственной одежде и боком врезался в стойку с цветочными горшками.

Два горшка рухнули на доски.

Один раскололся сразу. Второй покатился по крыльцу и остановился возле моей босой ноги.

Я закрыла глаза.

Волк осторожно переступил с лапы на лапу.

— Это был хороший горшок, — сказала я. — Новый. Я его весной купила.

Костя прижал уши и попытался поднять уцелевший горшок зубами.

— Не трогай.

Поздно. Раздался хруст, и в пасти у него остался крупный осколок.

Я сжала метлу.

— Выплюнь.

Он выплюнул и виновато посмотрел на меня.

Страх все еще сидел где-то внутри, но нормально бояться человека, который в виде волка путался в собственных лапах оказалось трудно. Кроме того, у меня просто не было времени. Костя опустил морду и заинтересовался рассыпавшейся землей.

— Даже не думай это есть. Во двор. Быстро. Пока от дома еще что-то осталось.

Он развернулся, хвостом снес второй горшок и испуганно метнулся в единственную сторону, где видел свободное место.

В дом.

— Костя, нет!

Пьяный крупный волк плохо понимал слова, особенно когда дверь была открытой. Он проскользнул в прихожую, задел боком вешалку, попытался увернуться от падающих курток и снес обувницу. Я бросилась следом, уже без всяких размышлений о том, насколько правильно преследовать настоящего волка с метлой.

В прихожей Костя запутался в моей куртке. Он мотнул мордой, отправил в полет старый зонт, тот ударился о стену и раскрылся с громким щелчком.

Волк испугался зонта.

Отпрыгнул.

Наступил на обувницу.

Шарахнулся в кухню.

Оттуда сразу донесся грохот.

Когда я вбежала следом, стол уже был сдвинут, стул лежал возле стены, сахарница перевернулась, а дверца нижнего шкафа валялась на полу. Тарелка с пирожками тети Нины стояла на самом краю стола, но каким-то чудом пока держалась.

Посреди всего этого сидел Костя.

Снова человек.

Почти голый, с моей курткой на голове и дверцей шкафа в руках. Он растерянно осмотрел кухню.

— Я все капимси…кписи… возместю!

— Сначала положи дверцу.

Костя наклонился и ухватился за стол. Тарелка с пирожками опасно подпрыгнула. Я бросилась спасать ее, а он тем временем прижал дверцу к груди.

— Костя, просто положи ее и больше ничего не трогай.

Он послушался. Почти. В тот момент, когда дверца коснулась пола, у него появился хвост. Хвост ударил по табуретке, та упала на миску, миска покатилась по полу и врезалась в ножку стола. С полки посыпались две чашки.

Одна разбилась сразу.

Вторая сначала отскочила от края стола, словно решила побороться за жизнь, но все равно упала и тоже разбилась.

Я несколько секунд стояла с тарелкой пирожков в руках и смотрела перед собой.

На моей кухне находился мужчина, который полчаса назад был просто пьяным миллионером. Теперь он оказался волком. Настоящим оборотнем. У него были желтые глаза, когти, темная шерсть, хвост и расстегнутые брюки. За одну ночь он признался мне в любви, сообщил, что я какая-то истинная и разгромил половину дома.

Нормальный человек на моем месте, наверное, уже кричал бы.

Я поставила пирожки подальше и взяла скалку.

— Сейчас ты выйдешь из кухни. Медленно. Не трогая мебель, стены, посуду и меня.

Костя посмотрел на скалку, потом на меня и послушно попятился. По дороге задел плечом холодильник. Тот недовольно загудел, а Костя резко обернулся и прищурился.

— Не смей рычать на холодильник.

— Он первый начал.

— Это холодильник. Он так работает.

Костя положил ладонь на дверцу и клятвенно пообещал, что купит мне новый. Большой, серебряный, с двумя дверями и льдом. Потом решил заодно заменить кухню, проводку, крышу и весь дом, но вовремя вспомнил, что дом я менять запрещала. Поэтому предложил отремонтировать этот, оставить забор и избавиться только от калитки, потому что она сегодня плохо его впускала.

Все это он говорил долго, сбивчиво, периодически забывая слова и отвлекаясь на собственный хвост. Я не перебивала. Во-первых, после увиденного мне требовалось время, чтобы снова начать нормально думать. Во-вторых, пока он разговаривал с холодильником, он хотя бы ничего не ломал и не лез ко мне с поцелуями.

Потом Костя замолчал, опустил голову и уже тише сказал:

— Хочу, чтобы у тебя все было. Чтобы ты не таскала тяжести, не чинила ничего, не считала деньги. Ты можешь. Я знаю. Но не должна.

Скалка в моей руке медленно опустилась.

— Мне не нужны десять домов, — ответила я. — И твои деньги тоже не нужны. Мне надо, чтобы ты перестал решать за меня. А еще чтобы утром объяснил, как ты только что стал волком и почему раньше ничего не сказал.

— Боялся.

Я посмотрела на него.

Он стоял, покачиваясь, с одной человеческой рукой, второй покрытой шерстью, и виновато рассматривал пол.

— Чего ты боялся?

— Что ты скажешь нет. Про меня. Про волка. Про все.

По крайней мере, это было честно. Вероятно, единственное преимущество его состояния заключалось в том, что врать он сейчас действительно не мог. Для этого требовалось удержать в голове хотя бы одну мысль дольше нескольких секунд.

Костя поднял лицо и вдруг просиял.

— Вита! А выходи за меня!

— Нет.

Он заметно расстроился, но ненадолго.

— А утром станешь моей женой?

— Утром мы с тобой серьезно поговорим.

Костя подумал, согласился и осторожно шагнул ко мне. Я сразу выставила скалку перед собой.

— Что и целоваться не будем?

— Не будем!

— Совсем?

— Пока я не пойму, что происходит, даже не приближайся.

Он все равно приблизился. Не нагло и не резко, а с той пьяной уверенностью, когда человек искренне считает, что ему разрешили, просто формулировка была сложная. Я уперла скалку ему в грудь, но Костя перехватил ее, отвел в сторону и наклонился ко мне.

— Вита…

— Даже не начинай.

— Я люблю тебя.

— Это ты уже говорил.

— Значит, можно целова-аться...

— Логика у тебя сегодня умерла первой.

Он все-таки успел коснуться губами моего виска. Я дернулась, наступила на рассыпавшийся сахар, чуть не поскользнулась и вцепилась в его плечи. Костя воспринял это как приглашение, обнял за талию и потянулся к губам.

Я ладонью закрыла ему рот.

— Нет.

Он поцеловал ладонь.

— Тоже нет.

Костя поцеловал запястье.

— Орлов!

От моего голоса он вздрогнул и снова начал превращаться. Шерсть побежала по спине, мышцы дернулись, брюки съехали с изменяющихся ног и остались лежать посреди кухни. Огромный волк выскочил из них, поскользнулся на сахаре, проехал боком до двери и врезался в косяк.

Я посмотрела на брюки.

Потом на волка.

— Отлично. Теперь ты еще и голый. Вот именно этого мне сегодня не хватало!

Костя поднялся, встряхнулся и с остатками достоинства вышел в коридор. На третьем шаге его повело влево. Он уперся боком в стену, постоял, собираясь с силами, добрался до входной двери и лег поперек порога.

Я осторожно приблизилась. Не потому, что он выглядел опасным. Сейчас он больше походил на огромного уставшего пса. Просто разум напоминал, что это волк. Зубы у него настоящие, когти тоже, а я до сих пор не знала, насколько человек внутри контролирует зверя.

Костя открыл один желтый глаз и тихо заскулил.

Я остановилась.

— Даже не пытайся давить на жалость. Ты мне дом вверх дном перевернул.

Он прижал уши и перевернулся на бок, открывая живот.

Несколько секунд я просто смотрела.

— Ты серьезно думаешь, что это сработает?

Хвост один раз стукнул по полу.

Сработало.

Я присела на корточки, но гладить не спешила. Осторожно протянула ладонь, позволила ему понюхать и только потом коснулась шеи. Костя прикрыл глаза, придвинулся и положил огромную голову мне на колени.

Весила эта голова, судя по ощущениям, килограммов тридцать.

— До утра, — сказала я, больше себе, чем ему. — Все страшные вопросы откладываются до утра. Потому что я пока даже не знаю, с какого начать.

Костя довольно проворчал и придвинулся еще ближе.

Его тело снова дрогнуло.

Я напряглась.

— Нет! Оставайся волком. Ты сейчас хотя бы прилично одет.

Разумеется, он не послушался.

Через несколько секунд на полу передо мной лежал голый Костя. Голова по-прежнему находилась у меня на коленях, а ниже пояса его каким-то чудом прикрывала моя куртка. И на том спасибо.

Он открыл мутные глаза, обнял меня за талию и прижался щекой к животу.

— Я человек?

— Пока да.

— Теперь можно целоваться?

— Нет.

Костя все равно потянулся вверх. Я удержала его за плечи, не позволяя подняться.

— Лежи. Ты только что был волком.

— Не бойся меня.

— Ты огромный, пьяный, умеешь превращаться в зверя и лезешь целоваться. Дай мне хотя бы несколько часов, чтобы привыкнуть к информации.

Он нахмурился, словно честно старался осмыслить просьбу, потом кивнул и снова положил голову мне на колени. Несколько секунд лежал спокойно. Я уже решила, что он наконец засыпает, но Костя открыл глаза.

— Вита, пошли волчат делать.

— Никаких волчат.

Я строго посмотрела на него.

Он послушно замолчал и прожил в этом состоянии секунд пять. Потом пробормотал, что без меня ничего не хочет. Ни домов, ни денег, ни пустой квартиры, где никто не ругается на холодильник и не угрожает метлой. Работать он все-таки хотел, но меньше. Есть один не хотел. Спать один тоже. Ездить мимо моего дома, потому что не решается зайти, больше не хотел. И жить без меня мог только технически, а нормально не получалось.

Слова постепенно стихали. Костя путался, возвращался к уже сказанному, иногда замолкал посреди фразы. Но повторов теперь не требовалось. Главное я услышала.

Он любит меня.

Считает своей истинной.

А еще, судя по всему, утром собирается снова предложить мне выйти за него замуж и продолжить переговоры о волчатах.

Я осторожно выбралась из-под него, принесла с дивана старый плед и накрыла его. Костя даже не пошевелился.

Я подняла с пола его брюки, повесила их на уцелевший крючок и вернулась в кухню оценивать ущерб.

К счастью, пирожки уцелели.

Я взяла один, вернулась в коридор и села рядом со спящим… уж снова волком. Теперь, когда он не двигался, можно было наконец спокойно рассмотреть его. Огромный, темный, сильный. Даже лежа занимал половину прохода. Мокрый черный нос, крупные лапы, густая шерсть и зубы, которые я старалась не рассматривать слишком внимательно.

Я подтянула плед повыше и осторожно почесала Костю за ухом.

Потому что утром он протрезвеет, снова станет уверенным и упрямым Константином Орловым. Возможно, начнет объяснять все волчьими инстинктами, алкоголем и тем, что я неправильно поняла его пьяные слова.

И после всего увиденного меня почему-то сильнее пугало не то, что Костя оказался волком.

Я боялась, что утром он заберет свои слова обратно.

Костя

Первое, что я понял, когда открыл глаза, — голова сейчас взорвется к чертовой матери.

Второе — я не у себя дома.

Третье — пошевелиться нормально почему-то не получается.

Несколько секунд я просто смотрел в потолок, пытаясь собрать мозги в одну кучу. Получалось плохо. Во рту пересохло так, будто ночью я пил не виски, а жидкий цемент, в висках кто-то очень старательно долбил молотком, причем без перерывов на обед, а все тело ломило так, словно после бара я отправился не к Виталине, а разгружать вагоны.

Я попытался повернуться на бок и только тогда понял, что руки почти не двигаются.

Точнее, двигались они ровно настолько, насколько позволяла бельевая веревка, которой мои запястья были привязаны к спинке старого дивана.

Я зажмурился, открыл глаза.

Посмотрел на веревку.

Снова в потолок.

Потом повернул голову и окончательно понял, что моя жизнь за ночь приняла очень неожиданный поворот.

Напротив дивана сидела Виталина.

В старой растянутой футболке, домашних штанах и с волосами, кое-как собранными на затылке. Выглядела она уставшей. Под глазами залегли тени, на щеке остался красный след, словно она успела прикорнуть прямо за столом, а на ее коленях лежал огромный садовый секатор.

Не маленький аккуратный инструмент для цветочков. Настоящая устрашающая конструкция с длинными ручками и лезвиями, которыми можно было перекусить ветку толщиной с человеческую руку.

Или не ветку.

Я посмотрел на секатор.

Потом на Виталину.

Потом осторожно опустил взгляд на себя.

На мне были брюки, застегнутые явно чужими руками, и остатки рубашки, которая держалась на одном рукаве и нескольких пуговицах. Ботинок не было. Пиджак висел на спинке стула и выглядел так, будто ночью проиграл драку с бензопилой.

Виталина заметила, что я очнулся, но вставать не торопилась. Только поправила секатор на коленях и сказала подозрительно ласково:

— Доброе утро, Костенька. Хотя для кого как, конечно. Лично у меня оно началось еще ночью, когда я пыталась убедить огромного пьяного волка не есть землю из цветочного горшка, потом собирала сахар с пола и четыре раза возвращала на диван голого мужика, который был уверен, что ему срочно надо меня обнять. Но ты не переживай, располагайся. Как самочувствие?

Я осторожно дернул рукой. Веревка тут же впилась в кожу, окончательно подтверждая, что происходящее не сон и не особенно странное похмельное видение.

— Если не считать того, что меня связали в чужом доме и, кажется, собираются расчленить садовым инструментом, то в принципе терпимо.

— Никто тебя расчленять пока не собирается. Секатор здесь исключительно для того, чтобы ты сразу понял: сегодняшнее утро пройдет спокойно, прилично и без попыток снять штаны, завести разговор про волчат или полезть ко мне целоваться. Если с первого раза не поймешь, будем искать другие способы донести информацию.

Она говорила ровно, без крика, но от этого секатор выглядел только убедительнее.

Я попытался вспомнить, что именно произошло ночью.

Бар.

Славка напротив.

Первый стакан, который должен был быть единственным.

Второй, потому что первый не помог перестать думать о Виталине.

Дальше было еще несколько стаканов, хотя сколько именно, я уже не понимал. Потом машина. Калитка. Желтый свет на веранде. Виталина с одной босой ногой. Ее лицо, руки, запах. Очень важное желание объяснить ей все сразу, пока трезвая часть меня не вернулась и не начала мешать.

Из тумана вынырнуло слово «истинная».

Потом «волчата».

Метла.

Холодильник, с которым у нас, кажется, произошел конфликт.

И ее ладонь на моей шерсти.

Я закрыл глаза и тихо выдохнул.

— Насколько все плохо?

— Мне тебе по порядку рассказать или начать сразу с самого позорного? Хотя тут сложно выбрать. Ты приехал сам, пьяный, и это единственная часть ночи, которая меня не смешит вообще. Потом минут пять звал меня на всю улицу, называл алмазом души и сахарной косточкой своего волка. Признался в любви, сделал предложение, рассказал, что я твоя истинная, запланировал волчат и решил, что ждать с этим совершенно незачем. Потом превратился в волка. Несколько раз. Разгромил прихожую и кухню, пытался есть землю, лаял… или выл, я не специалист, и до самого утра то засыпал, то снова становился человеком и отправлялся меня искать. На четвертый раз я еще пыталась объяснять словами. На пятый связала.

Она произнесла это одним длинным, усталым монологом, время от времени загибая пальцы. Я слушал, и с каждым новым пунктом хотелось провалиться сквозь старый диван, пол и фундамент дома.

— Я действительно предлагал делать волчат?

— В какой-то момент сразу пятерых. Потом начал рассуждать, что нужны и рыжие, и темные, и светлые, чтобы было разнообразие. Очень деловой подход, прямо чувствуется опыт серьезного человека, который привык заранее продумывать крупные проекты. Правда, согласие второй стороны в проект почему-то не вошло, но это для тебя обычное дело.

Она сказала это без прежней злости.

— Вита, я…

— Нет, подожди. Я понимаю, что ты был пьян, и прекрасно вижу, что сейчас тебе плохо. Я даже воду приготовила и таблетку от головы, потому что не настолько кровожадная, как тебе, наверное, кажется. Но ты сначала должен услышать одну вещь. Мне ночью действительно было страшно. Я до вчерашнего вечера жила в мире, где мужчины иногда бывают наглыми, богатыми, противными и очень уверенными в себе, но хотя бы не покрываются шерстью во время разговора. А потом ты на моих глазах стал огромным волком. Настоящим. С зубами, лапами и желтыми глазами. И вместо того, чтобы дать мне отойти и хотя бы понять, не сошла ли я с ума, ты полез обниматься, лизаться, целоваться и начал снимать брюки. Поэтому да, я тебя связала. И нет, мне за это не стыдно.

Спорить было не с чем.

Я лежал привязанный к дивану, слушал ее и впервые за утро думал не о собственной голове. Я действительно напугал ее. Не какими-то угрозами или сознательными действиями, но результат от этого не менялся.

— Я никогда не причинил бы тебе вреда, — сказал я уже тише. — Ни человеком, ни волком. Даже пьяным. Но это ничего не отменяет. Ты не могла знать, что я себя контролирую. Тем более, судя по состоянию дома, контролировал я себя довольно условно.

Виталина посмотрела на меня внимательнее. Секатор немного опустился.

— Вот именно. Я не знала вообще ничего. Ты мне до этого рассказывал про какого-то волка, а я решила, что это твой питомец. А потом оказалось, что специальный человек для выгула, волк и пьяный миллионер — это один комплект.

Несмотря на головную боль и стыд, я невольно усмехнулся.

— Волка действительно иногда приходится выгуливать.

— Не начинай. Мне сейчас совсем не хочется представлять, как ты бегаешь по лесу, метишь кусты и пугаешь грибников.

— Я не мечу кусты.

— Уже радует. Одна проблема отпала.

Она впервые с момента моего пробуждения слегка улыбнулась, но тут же снова посмотрела на секатор. Лезвия негромко щелкнули.

Я проследил взглядом за движением и машинально напряг ноги.

Виталина заметила. Усталость в ее глазах немного отступила, сменившись почти довольным блеском.

— Знаешь, Костя, я ночью много думала. В основном о том, как не дать тебе уничтожить оставшуюся мебель. Но еще вспомнила, что особо буйных животных иногда кастрируют. Исключительно в интересах общественной безопасности, разумеется.

Я резко поднял голову. В висках тут же грохнуло, но сейчас это волновало меньше.

— Даже не думай. Я понимаю, что заслужил серьезный разговор, оплату ремонта, возможно, удар чем-нибудь тяжелым, но секатором размахивать возле жизненно важных частей тела совершенно необязательно!

— Я не собираюсь тебя кастрировать. У меня потом весь двор в крови будет, да и объяснять это полиции неудобно будет. Просто последние десять минут мне очень нравится, что ты меня боишься.

Она выдержала паузу, наслаждаясь моим выражением лица, потом все-таки фыркнула, отложила секатор на тумбочку и достала обычный кухонный нож.

— Живи пока. Но если опять полезешь делать волчат, секатор далеко убирать не стану.

— Спасибо за великодушие.

— Не благодари. Я просто устала и не хочу отмывать еще одну комнату.

Виталина наклонилась и перерезала веревку. Кровь тут же прилила к рукам, пальцы неприятно закололо. Я медленно сел, растирая запястья и стараясь не делать резких движений. Голова отозвалась такой болью, что пришлось на несколько секунд зажмуриться.

Когда открыл глаза, передо мной уже стояли стакан воды и таблетка.

— Пей. Мне нужен вменяемый собеседник, а ты сейчас выглядишь так, будто умрешь раньше, чем успеешь объяснить хоть что-нибудь. И не обольщайся. Это не нежность, а практический подход. Труп миллионера в доме принесет мне намного больше проблем, чем живой оборотень.

— Я вообще-то, мультимиллиардер.

— После ремонта кухни посмотрим, сколько у тебя останется.

Я выпил воду, проглотил таблетку и только тогда заметил, что брюки застегнуты криво. Попытался поправить их, чувствуя, как Виталина следит за каждым движением.

— Это не то, что ты думаешь.

— Я вообще ничего не думаю. Просто предупреждаю: если рука еще раз задержится возле ремня дольше двух секунд, секатором придется воспользоваться.

Я поспешно убрал руки и занялся остатками рубашки. Спасти ее было невозможно. Ткань висела лоскутами, один рукав отсутствовал почти полностью, а на груди виднелись следы чьих-то когтей. Моих, судя по всему.

Пиджак выглядел не лучше.

— Я все возмещу, — сказал я, осмотрев комнату и кусок прихожей, который был виден из-за открытой двери. — Все, что сломал. И мастеров вызову сегодня же. Нормальных, без предложения перестроить половину дома.

— Вот последнее особенно важно. Мне не нужен новый дом за то, что ты сломал дверцу старого шкафа. И не надо утром присылать сюда бригаду из двадцати человек, которая начнет снимать крышу, потому что Константину Орлову показалось, что так будет надежнее. Один мастер. Обычный. Чтобы пришел, починил и ушел. Желательно не оборотень, а то с меня пока достаточно открытий.

Я кивнул. Потом вспомнил главное.

— Машина где?

Лицо Виталины сразу изменилось. Не стало злым, но вся легкость исчезла.

— Возле забора. Ключи у меня, и отдавать их тебе сегодня я не собираюсь. Вот это, Костя, действительно было страшно. Не твои зубы и даже не превращение. Ты сел за руль пьяным. Мог убить себя, мог сбить кого-нибудь, мог влететь в чужой дом. И не надо говорить, что ты оборотень, быстро реагируешь и дорога была пустая. Я видела, как ты ночью пытался пройти по прямой дорожке и проиграл бордюру. Никаких оправданий здесь быть не может.

— Не будет.

Слова прозвучали сразу, без привычного желания объяснить, почему ситуация сложилась именно так.

— Я поступил как последний идиот. Даже хуже, потому что идиоты обычно хотя бы не считают себя умнее всех. Ключи оставь у себя. Машину потом заберет водитель, а я сегодня вообще никуда сам не поеду. И больше такого не повторится. Ни при каких обстоятельствах.

Виталина внимательно смотрела, словно ждала продолжения, какого-нибудь «но» или попытки перевести разговор в шутку.

Я молчал.

— Хорошо, — наконец сказала она.

Таблетка еще не успела подействовать, но вода немного вернула меня к жизни. Я поднялся с дивана, надел брюки нормально и запахнул остатки рубашки, хотя приличнее выглядеть от этого не стал. Виталина тем временем подвинула стул ближе и уселась напротив. Секатор остался на тумбочке, в пределах ее руки.

— Теперь рассказывай все с самого начала. Нормально, человеческими словами, без загадок, пьяных признаний и рассказов о том, что волк знает лучше. Кто ты такой, сколько вас вообще, почему ты превращаешься, опасно ли это для меня и что за истинная, которой ты меня всю ночь называл. Я уже поняла, что это не ласковое прозвище и не название женщины, которую богатый мужчина выбрал для продолжения рода, но подробностей мне очень не хватает.

Я сел обратно. Разговор предстоял не самый простой.

Всю жизнь нас учили скрываться. Не показывать зверя людям, не обсуждать стаю, не привлекать лишнего внимания. Даже женщины, с которыми я встречался, обычно исчезали из моей жизни раньше, чем возникала необходимость что-то объяснять.

— Я оборотень, — начал я. — Волк. Таким родился. Меня никто не кусал, я ничем не заразился и не теряю разум каждое полнолуние. Оборотничество передается по наследству. Есть семьи, стаи, свои правила. Нас не настолько много, чтобы люди нас замечали, но и не несколько человек на всю страну.

Она слушала внимательно, уже без насмешки. Только сидела и время от времени хмурилась.

— Волк, о котором я говорю, не отдельное существо и не голос в голове. Это тоже я, просто другая часть. У него сильнее инстинкты, проще желания и намного меньше терпения. Он первым реагирует на опасность, на запахи, на людей. Иногда я чувствую его эмоции отдельно от своих, иногда они почти совпадают. Но решения все равно принимаю я. По крайней мере, должен принимать.

— А ночью кто принимал решения? Потому что у меня сложилось впечатление, что вы оба ушли в отпуск, а тело осталось без присмотра.

— Ночью мы оба были пьяны. У нас одно тело, поэтому если пью я, пьянеет и зверь. Алкоголь ослабляет контроль. Обычно я превращаюсь когда хочу и остаюсь в выбранной форме. Вчера меня просто начало бросать туда-сюда.

— Я заметила. Очень бодрит, знаешь ли. Сон после такого вообще не нужен.

Я поморщился.

— Прости.

— Я слышу это впервые за утро, между прочим.

— Я думал, что уже сказал.

— Ты говорил, что все оплатишь. Это немного другое.

Она была права.

— Тогда скажу нормально. Прости, что напугал тебя. Прости за дом, за машину, за то, что лез к тебе, когда ты явно говорила нет. Я был пьян, но ответственность все равно моя. И я понимаю, что тебе теперь может быть неприятно даже находиться рядом.

Виталина долго не отвечала. Провела пальцем по краю кружки, посмотрела в сторону прихожей и вздохнула.

— Мне не неприятно. Мне непонятно. Я смотрю на тебя и вроде вижу того же наглого Костю, который пытался купить мой дом, лез чинить газонокосилку и считает, что все проблемы решаются деньгами. А потом вспоминаю лапы размером с мою голову и понимаю, что вообще тебя не знаю. Не знаю, чего ждать, чего бояться, что правда, а что ты опять решил не рассказывать.

— Больше скрывать ничего не буду.

— Посмотрим. Ты это сейчас говоришь, потому что уже поздно скрывать.

Она сделала глоток остывшего чая и продолжила уже спокойнее:

— А серебро, полнолуние и все остальное из фильмов? Мне надо понимать, что делать, если ты опять начнешь превращаться посреди кухни. Бежать за секатором, включать яркий свет или бросать тебе сырое мясо?

— Полнолуние не влияет. Серебро может мешать заживлению, но если не тыкать в меня серебряным ножом, проблем не будет. Сырое мясо бросать тоже не надо. И убегать от меня не придется. Я контролирую зверя.

Виталина медленно оглядела кухню.

— В обычные дни.

— В обычные дни, — согласился я. — А пить столько больше не буду.

— Это разумно. Твой волк и трезвый занимает много места, а пьяный вообще не помещается в дом.

Она немного расслабилась. Но главный вопрос все еще оставался, и мы оба это понимали.

Виталина поставила кружку на стол.

— Хорошо. Теперь про истинную. Только объясни подробно, потому что твое ночное «ты моя, я твой, так работает» ясности не добавило. Что это значит для тебя, для меня и для вашего волчьего мира? Я теперь обязана переехать к тебе, выйти замуж и начать рожать рыжих волчат, или все-таки могу спокойно допить чай?

— Можешь допить чай. И отказаться от меня тоже можешь.

Она замерла, явно не ожидая такого ответа.

Я провел ладонью по лицу, пытаясь сформулировать мысль нормально. Без привычного приказного тона, без волчьего «моя» и без обещаний положить мир к ее ногам.

— Истинная пара встречается редко. Не каждый оборотень вообще ее находит. Иногда проходит вся жизнь, и ничего не происходит. Волк узнает пару первым — по запаху, голосу, реакции, по тому, как рядом с ней меняется все внутри. Объяснить это сложно. Ты просто становишься единственной женщиной, которую он воспринимает как свою пару. Его тянет к тебе, он хочет защищать, находиться рядом, чувствовать твой запах. Отсюда все мое странное поведение, хотя часть странностей, конечно, исключительно моя заслуга.

— Хорошо, волк меня выбрал. А ты где в этой замечательной системе? Просто идешь следом, потому что зверь решил?

— Нет. В этом и была моя проблема. Волк понял сразу, а я сопротивлялся. Мне не понравилось, что самое важное решение в моей жизни приняли без моего участия. Я привык сам выбирать, сам контролировать и заранее понимать, чем все закончится. С тобой не получалось ничего. Я злился на тебя, на себя, на зверя, на твой дом и даже на газонокосилку, хотя она вообще ни при чем. Но это не значит, что мои чувства ненастоящие. Волк только первым тебя узнал. Полюбил тебя я.

Она опустила взгляд.

Несколько секунд в кухне было тихо. Даже холодильник, с которым я ночью успел поссориться, молчал, словно тоже ждал продолжения.

— А для меня это что-то меняет? — спросила Виталина. — Я человек. У меня нет внутренней волчицы, которая посмотрит на тебя и сразу сообщит готовый ответ. Вдруг я вообще никогда не почувствую ничего похожего?

— Тогда ничего не изменится. Ты не обязана отвечать взаимностью. Истинность не делает тебя моей собственностью и не дает мне права требовать отношений. Если откажешься, я приму.

— Прямо так легко?

— Нет. Мне будет плохо. Волку тоже. Мы не перестанем хотеть быть рядом, и другую женщину так уже не воспримем. Но это будет моя проблема. Я не стану заставлять тебя, давить на связь или рассказывать, что ты обязана пожертвовать жизнью ради моего счастья.

— А дом?

Я не сразу понял, к чему она.

— Что дом?

— Проект. Если я тебя не выберу, ты снова решишь снести мой дом?

Вот где находился настоящий вопрос.

Не в волках, стаях или наследственности. Она хотела понять, не превращаю ли я свою любовь в очередной способ давления.

— Нет. Проект придется менять независимо от твоего решения. Я еще не знаю как, сколько потеряю и что скажут инвесторы, но твой дом я не трону. И это не плата за отношения. Ты ничего мне за это не должна.

Она внимательно смотрела, проверяя слова.

— Ночью ты сказал примерно то же самое. Между попытками снять брюки и сделать пятерых волчат, но сказал.

Я закрыл глаза.

— Можно мы больше никогда не будем вспоминать эту часть?

— Нет. Я собираюсь вспоминать ее каждый раз, когда ты начнешь изображать серьезного и страшного бизнесмена. Возможно, еще буду рассказывать нашим… — Она резко замолчала, видимо, сама услышав, как звучит фраза.

Я тоже услышал.

Виталина покраснела и сделала вид, что ничего не произошло.

Я решил не улыбаться. Очень хотелось, но инстинкт самосохранения еще работал.

— Значит, про истинную ты сказал правду, — продолжила она после небольшой паузы. — И про то, что любишь меня, тоже?

— Да.

— Даже сейчас? Трезвый, с больной головой и секатором в пределах моей руки?

— Особенно сейчас.

Она нахмурилась.

— Не говори красиво. Просто скажи нормально. Я всю ночь ждала, что утром ты проснешься и начнешь объяснять, что это был алкоголь, волк, помутнение, трудный день и вообще я все неправильно поняла. Мне не нужны новые признания. Я хочу понять, собираешься ты забирать старые или нет.

Вот оно.

Не злость. Не желание наказать меня. Страх, который она прятала за секатором, шутками и длинным списком разрушенного имущества.

Я поднялся медленно, чтобы не напугать ее резким движением, но ближе не подошел. Между нами осталось несколько шагов.

— Я был пьян и вел себя как идиот. Сел за руль, напугал тебя, разгромил дом, не слышал отказов и решил, что крыльцо подходит для зачатия волчат. За все это мне стыдно, и я сделаю все, чтобы подобное не повторилось. Но признание я назад не забираю. Я люблю тебя. Не потому, что так требует волк. Не потому, что ты истинная и мне положено. Я люблю тебя потому, что ты упрямая, злая, добрая, смешная, сильная и совершенно не умеешь принимать помощь, даже когда она тебе нужна. Потому что рядом с тобой я впервые за много лет не знаю заранее, что будет дальше. Это ужасно неудобно и странно.

Она слушала молча, крепко держа кружку обеими руками.

— Я не требую ответа сейчас, — продолжил я. — И завтра тоже. Можешь думать столько, сколько нужно. Можешь злиться, задавать вопросы, не верить мне, проверять каждое слово. Только не проси притвориться, что ничего не было. Вот этого я не смогу сделать.

— А свадьба и волчата?

— Свадьбу предлагаю пока не обсуждать. Волчат тем более. Особенно пятерых.

— Хорошо. Потому что прошлой ночью ты был настроен очень решительно и даже лез целоваться…

— Вита…

Она наконец улыбнулась.

— Все, молчу. До следующего раза, когда ты начнешь командовать.

Я потянулся за пиджаком, решив, что разговор закончен. В принципе, легко отделался. Меня не ударили, не кастрировали, даже дали таблетку от головы и не выгнали голым на улицу. Теперь оставалось вызвать водителя, найти мастера и каким-то образом пережить день, в течение которого воспоминания наверняка продолжат возвращаться.

Виталина встала и открыла дверь.

Я взял пиджак, сделал несколько шагов и остановился, когда она протянула мне веник.

— Ты куда собрался? Я дверь в кухню открыла, а не на свободу. Сначала убираешь осколки, только руками не хватай, потому что мне еще не хватало возиться с твоими порезами. Потом звонишь мастеру по шкафу. И только после этого можешь ехать домой страдать от похмелья и вспоминать, как называл меня сочной женщиной.

— Я прям так и сказал?

— Несколько раз. Еще сладкой. И сахарной косточкой. В общем, ночью тебя почему-то очень тянуло в продуктовую тематику.

Я взял веник.

Прихожая действительно выглядела так, будто здесь прошла небольшая война. Куртки валялись на полу, обувница лежала на боку, зонт торчал из-под нее в раскрытом виде, а из кухни тянулась белая дорожка сахара.

— С чего начать?

Виталина посмотрела на меня с выражением человека, который сильно сомневается, что перед ним взрослый мужчина, способный управлять строительной компанией.

— С сахара. Собираешь его совком и выбрасываешь. Не звонишь клининговой службе из десяти человек и не предлагаешь снести кухню целиком, потому что здесь все равно старый ремонт. Потом поднимешь обувницу. Если она развалится окончательно, тогда уже купишь новую. Обычную. Не итальянскую, не из красного дерева и без подсветки.

— Я понял.

— Ты ночью тоже много раз говорил, что понял, а потом опять снимал штаны.

Она поставила чайник и через несколько минут на краю стола появился крепкий чай.

— Спасибо.

— Не обольщайся. Мне просто неприятно смотреть, как ты умираешь возле моего холодильника.

Я начал собирать сахар. Виталина некоторое время стояла у стола, наблюдая за мной, потом занялась чашками и остатками завтрака. Теперь она не следила за каждым моим движением, но иногда все равно поглядывала, словно проверяла, не начнут ли снова появляться шерсть и хвост.

— Ты теперь всегда будешь ждать, что я превращусь? — спросил я.

Она немного подумала.

— Пока не знаю. Наверное, первое время да. Особенно если начнешь странно чесаться или рычать на бытовую технику. Мне надо привыкнуть. Нельзя просто выпить чай и сделать вид, что это мелочь.

— Я понимаю.

— Хорошо, что хотя бы сейчас понимаешь. И еще, Костя… Я не обещаю, что отвечу тебе так, как ты хочешь. Я вообще пока не знаю, что чувствую. Ты мне нравишься, хотя это очень раздражает. Но нравиться и сразу стать твоей парой — разные вещи. Мне нужно время, чтобы разобраться в тебе, в себе и во всем этом вашем волчьем хозяйстве.

Я выпрямился, опираясь на веник.

— Бери столько времени, сколько нужно.

— Без ограничения в неделю?

Я поморщился, поняв, что ночью, видимо, успел предложить и это.

— Без ограничения.

— Уже прогресс.

Виталина вышла в коридор.

Я еще несколько секунд стоял посреди разгромленной кухни, держа в одной руке веник, а в другой совок. Голова болела, впереди ждали разговоры с водителем, мастером, инвесторами и, возможно, стаей, если кто-нибудь узнает, что я раскрылся человеку.

Но Виталина меня не выгнала.

Она дала мне чай, веник и время.

Для начала этого было более чем достаточно.

Я посмотрел на секатор, оставленный на тумбочке, и невольно улыбнулся.

Слова о любви я забирать не собирался.

Виталина

Костя ушел не сразу.

Сначала он действительно собрал сахар. Не сделал вид, что собирает, пока я смотрю, а потом позвонил кому-нибудь и приказал заменить мне кухню целиком. Нет. Ползал по полу с совком, морщился от головной боли, время от времени упирался ладонью в шкаф и дышал так, будто веник оказался самым тяжелым инструментом, который он держал в жизни.

Смотреть на это было приятно.

Не потому, что я злая. Просто человек, который еще несколько дней назад приезжал ко мне с предложением продать дом и выражением лица «сейчас мы обо всем договоримся», сегодня стоял на коленях возле старого холодильника и собирал крупинки сахара из щели между досками.

Иногда жизнь все-таки умеет радовать.

Потом он позвонил мастеру. Разговор вышел длинный. Костя несколько раз объяснил, что новую кухню заказывать не надо, менять все шкафы тоже, привозить дизайнера тем более.

— Одна дверца, — терпеливо повторял он в телефон. — Обычная дверца старого шкафа. Петли, возможно, крепление. Нет, Сергей Павлович, ничего согласовывать со мной не надо. Согласовывать будете с хозяйкой. Я ночью сломал — я оплачиваю. Дом не мой.

На последней фразе он посмотрел на меня.

Я стояла у стола с кружкой и старалась не показывать, что услышала.

Дом не мой.

Для Кости это, возможно, было всего три слова. Для меня — почти отдельный поступок.

Мастер мог приехать только ближе к вечеру. Костя сообщил, что привезет его сам, потому что незнакомый мужчина может долго искать мой дом, а после ночных событий мне вообще не стоит открывать дверь кому попало.

— Я прекрасно умею открывать дверь мастерам, — сказала я. — Главное, чтобы они приходили трезвыми, одетыми и не пытались сделать мне волчат в прихожей.

Костя закрыл глаза.

— Ты теперь всю жизнь будешь мне это припоминать?

— Пока не решила. Возможно, только первые лет тридцать. Потом посмотрю на твое поведение.

— Очень великодушно.

— Я вообще добрая. Даже секатор убрала.

Он невольно покосился в сторону тумбочки.

Через двадцать минут приехал водитель. Костя выключил чайник, который зачем-то успел поставить второй раз, забрал телефон и остатки пиджака. Возле двери остановился, оглядел прихожую и снова полез в карман.

— Только не деньги, — сразу предупредила я. — Если сейчас достанешь пачку и положишь на тумбу, я тебя ею же и ударю.

— Хотел проверить, взял ли ключи.

— Ключи от машины у меня.

— Точно.

Он выглядел совсем не как человек, управляющий строительной компанией и несколькими сотнями сотрудников. Рубашка порвана, волосы растрепаны, голова болит, ключи отобрали, ночью связывали веревкой и угрожали секатором.

Но даже в таком состоянии Костя умудрялся занимать половину прихожей.

— Я буду около шести, — сказал он уже серьезнее. — С мастером. До этого тебе лучше поспать. И если почувствуешь, что после ночи тебе плохо, позвони. Я приеду.

Он задержал на мне взгляд. Не полез целоваться, не стал снова объяснять, что любит, и даже не попытался обнять. Просто кивнул и вышел.

Я закрыла за ним дверь.

Потом калитку.

Вернулась в дом и впервые за последние часов десять осталась одна.

Тишина оказалась какой-то неправильной.

После ночного ора, грохота, рычания, падения чашек, и длинного разговора о волках дом будто тоже не понимал, что теперь делать. Холодильник гудел. Часы тикали. За окном проехал грузовик со стройки. Все было как всегда, только на полу возле шкафа остались царапины от когтей.

Я постояла посреди кухни, потом села за стол и посмотрела на кружку, из которой пил Костя.

Надо было убрать.

Я не убрала.

Вообще, со всем произошедшим следовало обращаться по порядку. Сначала принять тот факт, что оборотни существуют. Потом понять, что один из них собирается снести половину района, но мой дом теперь обещал не трогать. Потом разобраться с истинной парой, внутренним волком и признанием в любви. И уже после этого решить, как я сама отношусь к мужчине, который способен одновременно управлять огромным бизнесом и пытаться съесть землю из цветочного горшка.

Мысли постоянно перескакивали с одного на другое. Я вспоминала огромную волчью голову на коленях. Потом Костю утром, связанного, несчастного и очень осторожного в словах. Потом его фразу о том, что я могу отказаться.

И самое неприятное — он действительно оставил мне право отказаться.

Было бы намного проще, если бы продолжил давить. Если бы заявил, что волк выбрал, значит, все решено. Тогда я разозлилась бы, выставила его за дверь и спокойно жила дальше. Ну, насколько спокойно можно жить, когда возле дома строят огромный комплекс, а бывший претендент на твой участок превращается в волка.

Но Костя сказал, что дом не тронет.

Сказал, что ждать будет столько, сколько мне надо.

И признание обратно не забрал.

Я встала, вылила остывший чай и решила заняться чем-нибудь полезным, пока не начала анализировать выражение его глаз и другие вещи, совершенно не нужные взрослой разумной женщине.

Уборки оставалось немного. Основное мы уже собрали вдвоем. Я протерла полы, поправила куртки, сложила обувь и временно примотала дверцу шкафа проволокой. Она встала криво, зато держалась. Костя бы, конечно, вызвал трех специалистов, заказал новые петли из Германии и попутно выяснил, что весь шкаф собран неправильно.

Я решила, что проволока прекрасно продержит дверцу до шести.

Потом попыталась поспать.

Легла, закрыла глаза и почти сразу увидела желтые волчьи глаза.

Перевернулась на другой бок.

Теперь перед глазами появился Костя с веником.

Еще через пять минут — Костя без брюк.

Я резко села.

Все. Спать отменяется.

К обеду организм напомнил, что кроме последнего пирожка тети Нины в него давно ничего не попадало. Я сварила яйца, нашла половину батона и съела все прямо за столом, не перекладывая на красивую тарелку. Красивых тарелок у меня, если честно, и не было.

Надо будет купить новые.

Только не вместе с Костей.

Он наверняка выберет посуду, из которой можно накормить прием минимум на двадцать человек, и будет искренне удивляться, почему мне не нужен сервиз стоимостью с холодильник.

К вечеру я немного пришла в себя. Сходила в душ, вымыла из волос запах чужого парфюма и пыли, переоделась в мягкие штаны и свободную футболку.

Поставила вариться картошку.

План на остаток дня выглядел разумно: дождаться мастера, поесть и лечь спать.

В дверь постучали без пятнадцати шесть.

Я посмотрела на часы.

Костя приехал раньше. Разумеется. Такой человек даже после похмелья не мог просто появиться вовремя, ему надо было приехать заранее и проверить, правильно ли остальные подготовились к его приходу.

Стук повторился.

Неровно. Сначала костяшками, потом ладонью. Уже с раздражением.

Я замерла у плиты.

Костя так не стучал.

Я выключила огонь, вытерла руки и подошла к окну.

На крыльце стоял Рома.

Некоторое время я просто смотрела через край занавески и не могла поверить.

Мы не виделись почти год.

Я ушла от него ранним утром, пока он спал после очередных посиделок с людьми, которых называл деловыми партнерами. Собрала документы, несколько вещей, забрала деньги, которые успела спрятать, и закрыла за собой дверь.

Разговоров до этого было достаточно.

Я разговаривала, просила, объясняла. Он обещал. Потом снова занимал деньги, снова вкладывался в «железный вариант», снова приходил домой злой и рассказывал, что у него ничего не получилось только потому, что я не умею поддерживать мужчину.

Со временем в нашей квартире стало трудно дышать. Любое слово приходилось заранее проверять. Любая покупка могла вызвать вопрос, откуда деньги и почему я не отдала их ему. Любой звонок — подозрение, что я кому-то жалуюсь.

Когда я ушла, Рома сначала писал. Потом звонил с чужих номеров. Потом затих.

Я очень надеялась, что навсегда.

Он постучал снова.

— Вита, я знаю, что ты дома. Открой, я поговорить приехал.

От звука его голоса все тело напряглось.

Тело помнило быстрее головы. Вот это мягкое начало. Почти спокойное. Сейчас я открою, он улыбнется, скажет, что изменился, потом плавно перейдет к тому, что ему нужна помощь. Если откажу, начнет напоминать, сколько лет мы прожили вместе. Потом обвинит.

Старая схема.

Только я уже была не в старой квартире.

И он стоял возле моего дома.

Я взяла телефон, сунула в карман и посмотрела на секатор, оставленный на тумбочке.

На секунду возникло сильное желание прихватить его с собой.

Я приоткрыла дверь, оставив цепочку на месте.

Рома улыбнулся.

Выглядел он плохо. Сильно похудел, щеки впали, под глазами лежали темные круги. Куртка когда-то была дорогой, я даже помнила, как он ее покупал, хотя в тот месяц нам нечем было платить за квартиру. Сейчас кожа на локтях потерлась, молния расходилась снизу. Волосы зачесаны назад, на подбородке щетина.

Пахло сигаретами и дешевым одеколоном.

— Ну привет, — сказал он так, будто мы расстались неделю назад после обычной ссоры. — Я уже думал, не откроешь. Хорошо выглядишь. Дом, значит, купила. Неплохо устроилась. Можно зайти? На улице разговаривать неудобно, да и я ненадолго.

— Говори здесь. У меня картошка варится и скоро приедут люди. Времени немного.

Улыбка дрогнула, но не исчезла.

— Все такая же. Сразу колючки выставила, даже не спросила, как у меня дела. Мы все-таки не чужие, Вит. Столько лет вместе прожили. Я не пришел скандалить или что-то выяснять. Просто ситуация сложная, а обратиться больше не к кому.

— Рома, не тяни. Что тебе нужно?

Он посмотрел мне за плечо, пытаясь разглядеть прихожую.

Я немного прикрыла дверь.

— Деньги, — наконец сказал он. — Я верну, правда. Могу расписку написать, паспорт оставить, что хочешь. Там люди серьезные, я должен закрыть долг сегодня. Если не закрою, будут проблемы. Я бы к тебе не приехал, если бы был другой выход.

Вот оно.

Даже формулировки почти не изменились.

Другого выхода нет.

Последний раз.

Я все верну.

Раньше после этих слов я начинала считать, сколько есть на карте, что можно отложить, на чем сэкономить. Потом злилась на себя, но все равно помогала. Потому что близкий человек. Потому что ему трудно. Потому что надо поддерживать.

Сейчас внутри не шевельнулось ничего, кроме усталости.

— Денег я тебе не дам. И расписки твои мне не нужны. Мы это уже проходили много раз. У меня нет желания начинать снова, поэтому уходи.

— Даже не спросишь, сколько?

— Какая разница? Ты не вернул ни пять тысяч, ни пятьдесят. Сумма только влияла на то, сколько месяцев потом приходилось экономить мне.

Он тяжело выдохнул и потер ладонью лицо.

— Я понимаю, что раньше ошибался. Правда понимаю. Но сейчас не про наши старые обиды разговор. Мне могут очень серьезно навредить. Я пришел к тебе как к человеку, который когда-то меня любил, а ты стоишь за цепочкой и считаешь мои долги. Можно хоть раз не читать лекцию, а просто помочь?

— Нет.

Ответ прозвучал спокойно.

Рома несколько секунд смотрел на меня, словно ждал продолжения. Потом усмехнулся.

— Быстро ты изменилась. Или это новый мужчина научил? Я видел, какая машина утром отсюда уезжала. И мужика твоего видел. Так что не надо рассказывать, что денег нет. Одни его часы стоят больше, чем я прошу.

Внутри неприятно похолодело.

— Ты следил за моим домом?

— Не следил. Приехал, ждал, когда проснешься. Увидел машину. Что тут такого? Ты теперь, значит, с богатыми общаешься, а человеку, с которым жила, даже дверь нормально открыть не можешь.

— Где ты взял мой адрес?

— Нашел. Неважно. Сейчас вообще не об этом.

— Для меня именно об этом. Я не давала тебе адрес, не звала и не просила приезжать. Ты сидел возле моего дома, наблюдал, кто отсюда выходит, а теперь требуешь деньги. Уходи, Рома. Разговор закончен.

Я начала закрывать дверь.

Он поставил ботинок на порог.

— Вита, не веди себя как последняя дрянь. Я к тебе нормально пришел. Не угрожал, не требовал. Попросил помочь. Ты живешь в собственном доме, рядом мужик, который явно может купить весь этот поселок, но строишь из себя нищую. Попроси у него, если сама не хочешь давать. Для него это мелочь.

— Я не стану просить у Кости деньги для тебя.

Имя вырвалось само.

Рома сразу прищурился.

— Костя, значит. Быстро ты. Мне рассказывала, что после наших отношений вообще никого видеть не хочешь, а сама нашла богатенького. Он тебе этот дом купил?

— Дом купила я. И тебе здесь делать нечего.

— Конечно, сама. Я тебя знаю, Вит. Всегда хотела, чтобы пришел кто-то большой, сильный и решил твои проблемы. Теперь нашла. Поздравляю. Только не надо после этого изображать независимую.

Раньше такие слова попадали точно. Он знал, куда бить. Знал, как заставить меня оправдываться, доказывать, что я не такая, перечислять, сколько работала и что оплатила сама.

Сейчас я только крепче взялась за дверь.

— Ты меня не знаешь. Убери ногу.

— Не уберу, пока нормально не поговорим.

— Мы уже поговорили.

— Нет, ты опять отрезала и решила, что самая правильная. А я, между прочим, могу не дожить до завтра. Людям, которым я должен, плевать на твои принципы.

— А мне плевать на твои долги.

На лице у него что-то изменилось.

Совсем немного. Улыбка исчезла. Глаза стали жестче.

— Вот как.

— Именно так. И если ты сейчас не уйдешь, я вызову полицию.

Я потянулась к цепочке, чтобы закрыть дверь окончательно.

Рома ударил плечом.

Цепочка дернулась, крепление с треском вылетело из старой рамы. Дверь толкнула меня в предплечье, я отступила, а он сразу вошел и захлопнул ее за собой.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

Он тоже, кажется, понял, что только что сделал. Но назад не пошел. Наоборот, выпрямился, провел рукой по волосам и заговорил уже быстрее, раздраженно:

— Не надо устраивать спектакль. Я не грабитель какой-то. Просто на улице с тобой разговаривать невозможно. Сразу дверь закрываешь, полицию вызываешь. Я спокойно объясняю: мне сегодня нужны деньги. У тебя должны быть хоть какие-то накопления, золото, техника. Я возьму, потом верну. Сейчас вопрос жизни вообще-то, моей.

Я достала телефон.

— Выйди из моего дома.

Он выбил телефон из руки раньше, чем я успела разблокировать экран.

Телефон ударился о стену, упал под тумбу и погас.

Вот теперь мне стало страшно.

— Ты совсем с ума сошел? — спросила я. Голос прозвучал громче, чем ожидала. — Сейчас сюда приедут люди. Мастер и Костя. Они уже должны быть в дороге. Ты даже выйти спокойно не успеешь.

— Значит, быстро договоримся.

Он открыл верхний ящик тумбы и принялся выбрасывать на пол все подряд. Квитанции, перчатки, старые ключи, батарейки, пачку салфеток.

У меня внутри будто что-то лопнуло.

Страх остался, но поверх него поднялась такая злость, что руки перестали дрожать.

— Не трогай мои вещи.

— Тогда сама скажи, где деньги.

— У меня нет денег для тебя.

— Не ври! Ты никогда не умела нормально врать. Украшения где? Золото? Ты же не могла все продать.

Он шагнул в сторону комнаты.

Я схватила его за рукав.

— Вон из моего дома!

Рома резко развернулся и сжал мою руку выше локтя.

Больно.

— Да перестань ты дергаться! Я тебе объясняю, что меня убить могут, а ты опять думаешь только о себе! Всегда так было. Пока тебе удобно — ты добрая и правильная. Как только близкому человеку реально нужна помощь, сразу вспоминаешь про границы, деньги и полицию.

— Ты мне не близкий человек!

Я ударила его ладонью по лицу.

Не так сильно, как когда-то Костю. Там была ярость от нарушенных границ. Здесь получилось почти автоматически. Просто хотелось, чтобы он замолчал и убрал руки.

Рома замер.

Повернул голову обратно очень медленно.

Его лицо стало пустым. Без улыбки, без обиды, даже без прежней злости.

Он дернул меня на себя, а потом толкнул.

Я ударилась спиной о стену. Воздух вышибло из груди, перед глазами потемнело. Я попробовала удержаться, но нога поехала, тело повело в сторону.

Затылок встретился с углом тумбы.

Боль вспыхнула резко, горячо, сразу во всей голове.

Пол оказался рядом.

Некоторое время я просто лежала, не понимая, почему потолок двигается и откуда взялся этот гул. Потом вернулся звук. Тяжелое дыхание Ромы. Шорох ящиков. Его шаги.

— Вот видишь, — сказал он, и голос был одновременно злым и испуганным. — Сама меня довела. Я нормально хотел, а ты сразу руки распускаешь. Лежи теперь и не мешай, ничего с тобой не случилось.

Я попыталась подняться.

Пол качнулся. Желудок сжался, к горлу подкатила тошнота. Пришлось опереться на локоть и замереть.

Рома прошел в комнату. Начал открывать шкаф, выдвигать ящики. Что-то упало. Потом еще что-то.

Я смотрела на разбросанные по коридору вещи и чувствовала себя так, будто снова оказалась в той старой квартире. Только тогда я обычно молчала. Старалась не злить. Ждала, когда он успокоится.

Теперь это был мой дом.

Мой.

Дом.

— Ничего ты не найдешь, — крикнула я. Голос вышел хриплым. — У меня нет наличных. Убирайся, пока тебя еще просто заберут в полицию.

Он вернулся быстро.

Присел возле меня, тяжело дыша. В глазах металось что-то нервное. Он действительно был напуган. Не тем, что сделал. Людьми, которым задолжал.

Раньше я бы пожалела.

Сейчас хотелось только, чтобы он исчез.

— Карта где? — спросил он. — Телефон разблокируешь, переведешь сколько есть, и я уйду. Мне не нужны твои вещи, Вит, не усложняй.

— Я тебе ничего не переведу.

— Зачем ты опять это делаешь? Почему нельзя нормально?

Его взгляд остановился на моем ухе.

На маленькой золотой серьге.

Маминой.

Я поняла раньше, чем он протянул руку.

— Не трогай!

Попыталась отвернуться, но голова сразу закружилась. Рома схватил меня за подбородок и резко повернул лицом к себе.

— Отпусти!

Серьгу он дернул грубо, не разбираясь, как застежка снимается.

Мочку обожгло.

Я вскрикнула и ударила его по руке. В глазах выступили слезы, по шее потекло что-то теплое.

Рома отшатнулся, посмотрел на маленький золотой гвоздик в пальцах и почти довольно выдохнул:

— Вот. А говорила, ничего нет. За золото тоже деньги дают. Где вторая?

Он снова потянулся ко мне.

Входная дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену.

Костя стоял чуть впереди. В темных брюках, светлой рубашке с закатанными рукавами, уже без следов утреннего похмелья. В одной руке держал пакет из строительного магазина, в другой телефон.

Он увидел меня на полу.

Рому рядом.

Кровь у меня на шее.

Серьгу в его руке.

И остановился.

Всего на секунду.

Но этой секунды хватило, чтобы воздух в прихожей изменился.

Лицо Кости стало совершенно неподвижным. Не злым. Злость я у него уже видела. Сейчас из него будто убрали все человеческое, что могло сомневаться, разговаривать и искать другой выход.

Глаза вспыхнули желтым.

— Вызовите скорую и полицию, — сказал он мастеру, не отводя взгляда от Ромы. — Нападение и незаконное проникновение. Адрес у вас есть.

Голос был спокойным.

От этого стало еще страшнее.

Рома быстро поднялся. Серьгу сжал в кулаке.

— Ты еще кто такой? Мы с ней сами разбираемся. Семейное дело, ясно? Она моя бывшая, истерит просто. Сама упала, а теперь спектакль устроила.

Костя пересек коридор так быстро, что я не успела увидеть первые движения.

Просто секунду назад он стоял у двери, а потом уже держал Рому за ворот и прижимал к стене. Ноги бывшего почти не касались пола.

— Ты ее тронул, — произнес Костя тихо.

— Отпусти, псих! Она сама полезла, сама…

Удар получился коротким.

Без замаха.

Рома отлетел к тумбе, врезался боком и рухнул на пол. Серьга выпала из руки и звякнула где-то возле стены.

Костя пошел за ним.

Не торопясь.

Он не сорвался. Не потерял голову. Прекрасно понимал, что делает. Рома попытался подняться, замахнулся, но Костя перехватил его руку и вывернул за спину. Тот вскрикнул, упал на колени.

— Костя, — позвала я.

Он не обернулся.

По его предплечьям уже поднималась темная шерсть. Ногти вытянулись, превращаясь в когти. Рубашка натянулась на плечах, из груди вырвался низкий рык.

Рома дернулся.

— Да что с тобой такое?!

Костя схватил его за шею и поднял.

Рома захрипел, обеими руками вцепился в его запястье. Ноги заскребли по полу. Лицо начало краснеть.

Я смотрела и не узнавала мужчину, который утром сидел связанный на моем диване, пил таблетку и боялся секатора.

Сейчас секатор не остановил бы его.

Наверное, вообще ничего не остановило бы.

Костя медленно повернул голову в мою сторону.

Глаза уже почти полностью стали волчьими. Зубы изменились, скулы заострились. Между человеком и зверем оставалось совсем немного.

Потом его взгляд опустился на кровь возле моего уха.

Рык стал громче.

Пальцы на шее Ромы сжались.

Вот тогда я поняла, что он действительно его убьет.

Просто сломает шею или задушит прямо в моей прихожей, а потом, возможно, вообще не вспомнит, в какой момент человек уступил место волку.

Рома уже почти не сопротивлялся.

— Костя, остановись.

Голос прозвучал слабо. Я сама едва его услышала.

Он не отреагировал.

Мастер на крыльце говорил с диспетчером, сбивчиво называл адрес и повторял, что здесь нападение. В доме гудел холодильник. На плите, наверное, разваривалась картошка.

А Костя убивал человека у меня на глазах.

— Костя, пожалуйста!

Его рука дрогнула.

Совсем немного.

Рома судорожно втянул каплю воздуха, но Костя не отпустил. Волк не хотел отпускать.

Я попыталась встать.

Ладонь уперлась в тумбу. Коридор сразу качнулся, голова взорвалась болью, и колени подогнулись.

Я снова опустилась на пол.

Костя услышал.

Резко обернулся.

Рому он отпустил так внезапно, что тот рухнул на пол, закашлялся и схватился за горло. Костя уже не смотрел на него.

Через секунду он оказался рядом со мной.

Опустился на колени, но не прикоснулся. Руки оставались наполовину волчьими. Большие, покрытые шерстью, с когтями, которыми можно было разорвать человека. Он держал их на расстоянии и тяжело дышал.

— Вита, посмотри на меня.

Голос изменился. Стал хриплым, низким, но со мной он говорил осторожно. Почти мягко.

— Не закрывай глаза. Ты сознание теряла? Тебя тошнит?

Я хотела ответить нормально.

Сказать, что сейчас пройдет. Что картошку надо выключить. Что телефон лежит под тумбой. Что серьгу нужно найти, потому что она мамина.

Вместо этого губы задрожали.

— Он меня толкнул. Я затылком… — Я попыталась показать на тумбу, но рука не очень слушалась. — И серьгу сорвал. Мамину, Кость.

Лицо у него снова изменилось.

Он медленно повернул голову к Роме.

Тот лежал возле стены, кашлял и пытался отползти в сторону двери.

Костя начал вставать.

Я вцепилась в его рукав.

— Нет.

Он посмотрел на мою руку.

Потом мне в лицо.

— Он сделал тебе больно.

— Да. Сделал.

На секунду стало тихо.

Костя смотрел на меня, а волк внутри него требовал совсем другого. Не Уничтожить угрозу. Сейчас. Пока человек, который причинил мне боль, находился рядом.

И впервые я по-настоящему поняла, что означает быть его истинной.

Не признания под окном.

Не разговоры про волчат.

Не желание купить мне новый холодильник и отремонтировать крышу.

Вот это.

Мужчина, который готов убить за мою кровь.

Я крепче сжала его рукав.

— Он не стоит того, чтобы ты из-за него все испортил. Сейчас приедет полиция, его заберут. Я дам показания. Мастер все видел. Телефон разбит, дом перевернут, у меня кровь и шишка на затылке. Он никуда не денется. Но если ты сейчас его убьешь, проблемы будут уже у тебя. А я сегодня слишком устала, чтобы объяснять полиции, почему в моем коридоре лежит бывший, которого загрыз новый мужчина.

Уголок рта Кости дернулся.

Не улыбка. Он вообще сейчас был не способен улыбаться. Но услышал.

Желтизна в глазах немного отступила.

Шерсть на руках начала исчезать. Когти медленно втянулись. Он закрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул и только потом осторожно коснулся моей щеки костяшками пальцев.

— Голова кружится?

— Очень.

— Тогда не вставай.

— Я и не собиралась. Пол сегодня очень удобный.

— Вита.

— Что? Я пытаюсь не упасть в обморок и одновременно поддерживать разговор. Не придирайся.

Голос дрожал, но привычная язвительность вернулась. Совсем немного. Просто чтобы не заплакать.

Костя посмотрел куда-то за мое плечо.

— Сергей Павлович, плиту выключите. И найдите телефон под тумбой, если сможете. Скорую вызвали?

— Уже едут, — отозвался мастер с крыльца. Голос у него был такой, будто после сегодняшнего он собирался сменить профессию и никогда больше не ездить чинить шкафы. — И полиция тоже.

— Хорошо.

Костя снова повернулся ко мне и осторожно подложил руку под спину.

— Я подниму тебя. Медленно.

— Подожди врачей.

— Ты лежишь возле него.

Он даже не посмотрел на Рому, но тот все равно вжался в стену.

— Я перенесу тебя в комнату. Если станет хуже, сразу скажешь.

— Я тяжелая.

Костя замер.

— Серьезно?

— Что?

— Ты лежишь с разбитой головой, у тебя кровь идет, а ты решила предупредить оборотня, что он может надорваться?

— Я просто сообщаю факты.

— Факт в том, что я могу поднять тебя одной рукой. Но не буду, потому что второй надо придержать голову.

Он действительно легко меня поднял. Без рывка, не дав голове качнуться.

Я обхватила его за шею. И только тогда почувствовала, что Костю трясет.

Не от тяжести.

Он все еще сдерживал волка.

За его спиной Рома закашлялся и начал подниматься.

Костя остановился.

Из груди снова вырвался рык.

Рома замер на четвереньках.

— Сиди, — сказал Костя.

Одно слово.

Рома опустился обратно к стене.

Я уткнулась лицом в плечо Кости. Пахло чистой рубашкой, улицей и тем самым теплым лесным запахом, который теперь я уже не могла не узнавать.

Костя

Я успел сделать несколько шагов в сторону комнаты, когда Виталина вдруг обмякла у меня на руках.

Еще секунду назад она напоминала про разбитый телефон и мамину серьгу, а теперь пальцы разжались, голова неудобно качнулась у меня на локте, ресницы опустились.

— Вита?

Она не ответила.

Внутри все оборвалось.

Я перехватил ее осторожнее, придерживая затылок, и наклонился ближе. Дышит. Сердце бьется. Неровно, но бьется.

Только глаза не открывает и никак не реагирует.

— Вита, ты слышишь меня? Посмотри на меня. Можешь ругаться, можешь сказать, что я опять командую. Только открой глаза.

Ничего.

Волк внутри взвыл.

Несколько минут назад он хотел вернуться к Роме и закончить начатое. Теперь этот человек перестал существовать. Осталась только Виталина и страх, от которого становилось трудно дышать.

— Сергей!

Мастер появился из кухни с телефоном возле уха. Лицо у него было серое, ящик с инструментами он продолжал держать второй рукой, словно боялся выпустить.

— Скорая едет, Константин Сергеевич, но там у них дорогу перекрыли из-за ремонта. Диспетчер сказала, минут двадцать пять, может, дольше. Полиция будет раньше.

Ждать двадцать пять минут я не собирался.

Частная клиника на Центральной находилась в двенадцати минутах езды. Там были круглосуточное отделение, томограф и врачи, которым я мог позвонить прямо сейчас. Возле калитки стояла машина с водителем. После вчерашней ночи я решил, что сам за руль в ближайшее время не сяду. Хотя бы одно разумное решение принял заранее.

— Я отвезу ее в клинику. Вы встретите полицию и расскажете все, что видели. К этому не подходите. Если попытается уйти, снимайте на телефон, но руками не держите. Мне еще не хватало потом искать больницу для вас.

Сергей Павлович посмотрел на Рому, который сидел возле стены, держался за горло и старался не двигаться.

Уже на крыльце она слабо пошевелилась и снова вцепилась в мою рубашку.

— Кость…

От облегчения ноги на секунду подкосились.

— Я здесь! Открой глаза.

Виталина приподняла веки. Посмотрела мутным взглядом, словно не сразу поняла, где находится и почему я опять несу ее куда-то без разрешения.

— Мы куда?

— В клинику. Ты потеряла сознание.

— Не потеряла. Просто… немного выключилась.

— Это и называется потеряла сознание.

Она нахмурилась, но спорить не стала. Вот это испугало почти так же сильно, как закрытые глаза.

Водитель уже открыл заднюю дверь. Я сел вместе с ней, устроил ее боком и поддержал голову на сгибе локтя. Машина тронулась.

Первым я позвонил директору клиники. Коротко объяснил про удар затылком, тошноту, головокружение и потерю сознания. Попросил подготовить невролога, травматолога и томографию. Михаил Андреевич начал задавать нормальные медицинские вопросы, а я отвечал, глядя на лицо Виталины и пытаясь не думать о том, что могло произойти у нее внутри головы.

После этого набрал Славку.

— Рома нашел дом Виталины, ворвался внутрь, ударил ее и пытался забрать вещи. Я везу ее в клинику. Отправь людей к дому, юриста и кого-нибудь, кто соберет документы, одежду, зарядку, короче все что надо. Полиции не мешать, просто проследить, чтобы все нормально зафиксировали.

На том конце ненадолго стало тихо.

— Она сильно пострадала?

— Пока не знаю. Ударилась затылком и отключилась у меня на руках.

Я сказал это вслух, и волк снова завыл внутри.

— Понял. Все сделаю. Ты занимайся ею, сюда не возвращайся. Даже если очень захочется.

Я убрал телефон.

Виталина снова закрыла глаза.

— Не спи, — попросил я. — Скажи, как тебя зовут, где мы и какое сейчас время года.

Она посмотрела на меня с усталым раздражением.

— Меня зовут Виталина. Мы в машине человека, который еще вчера был пьяным волком, а сегодня внезапно решил стать врачом. На улице лето. Число не помню, но я его и без удара не всегда помнила. Для оплаты коммуналки мне достаточно знать месяц.

Говорила она медленно, но связно.

Стало немного легче.

— Где болит?

— Голова, ухо, спина и рука, где он схватил. Еще я не спала всю ночь и почти ничего не ела. Так что если врачи скажут, что мне просто нужен отдых и нормальная еда, можешь не покупать клинику.

— Я не собираюсь ее покупать. Пока.

До клиники оставалось несколько улиц. Я держал ее и чувствовал запах крови. Волк больше не требовал вернуться к Роме. Теперь он хотел одного: чтобы все люди вокруг немедленно вылечили нашу женщину и не причинили ей еще большей боли.

У входа уже ждала каталка.

Когда водитель остановился, я собирался выйти с Виталиной на руках, но врач сразу подошел ближе и спокойно объяснил, что после удара головой и возможной травмы шеи ее нужно перекладывать осторожно.

Я подчинился.

Мне это не понравилось, волку тем более, но эти люди знали, что делают.

Когда Виталину положили на каталку, она сама нашла мою руку и сжала пальцы.

Я пошел рядом.

В приемном отделении все происходило быстро. Медсестра измеряла давление и задавала вопросы. Один врач проверял зрачки, другой осторожно осматривал затылок и шею. Виталина отвечала сама, но иногда надолго задумывалась и морщилась от света.

Я стоял возле каталки, пока медсестра не попросила отойти хотя бы на пару шагов.

— Вы занимаете весь проход. Мы ее пока не забираем, просто осматриваем.

— Я не мешаю.

— Мешаешь, — тихо сказала Виталина, не открывая глаз. — Ты стоишь над врачом так, будто он лично меня ударил. Отойди и перестань рычать. У него работа нервная и без тебя.

Я даже не заметил, что рычу.

Отошел.

На два шага.

Дальше волк не разрешил.

— Есть заторможенность, тошнота и головокружение, — сказал врач после осмотра. — Сделаем компьютерную томографию головы и шейного отдела. Повреждение уха тоже обработаем, вероятно, понадобится наложить два шва. До утра оставим под наблюдением.

— Делайте все необходимое.

Виталина повернула ко мне голову и сразу поморщилась.

— Вообще-то пациентка я. Можно хотя бы для приличия спросить, согласна ли я оставаться?

Врач без спешки объяснил ей, зачем нужны обследование и наблюдение. Виталина выслушала, вздохнула и согласилась.

— Вот видишь, Кость. Человеку понадобилось две минуты, чтобы нормально все объяснить. А ты обычно сначала решаешь, потом ставишь перед фактом, потом удивляешься, почему я беру секатор.

— Я учусь.

— Пока медленно.

Ее повезли на томографию. Я дошел до двери, где меня остановили.

Пятнадцать минут ожидания оказались хуже нескольких часов переговоров.

Там всегда было что делать: читать документы, искать другой вариант, звонить людям. Здесь я ничего не мог сделать. Только ходил от окна до двери и пытался не представлять, что врач выйдет и скажет что-нибудь, после чего моя жизнь снова разделится на до и после.

Телефон завибрировал.

Славка сообщил, что полиция приехала, Рому забрали, мастер дает показания, телефон Виталины найден, серьга тоже. Тетя Нина уже появилась возле дома, принесла суп и пыталась руководить следователем.

Обычная жизнь продолжалась. А я стоял возле закрытой двери и впервые за много лет вообще ничего не контролировал.

Когда Виталину вывезли, я сразу оказался рядом.

Она выглядела бледной, но взгляд стал яснее.

— Ты успел кого-нибудь уволить?

— Нет.

— Купить клинику?

— Тоже нет, но хотелось.

— Пятнадцать минут самостоятельной жизни пошли тебе на пользу.

Результаты принесли быстро.

Кровоизлияния не было. Перелома тоже. Сотрясение, сильный ушиб, кратковременная потеря сознания. До утра ее оставят под наблюдением.

Я слушал врача и впервые за вечер смог нормально вдохнуть.

Виталину перевели в отдельную палату.

Пока медсестра обрабатывала ухо, я сидел рядом и держал Виту за руку. Она сжимала мои пальцы каждый раз, когда становилось больно, но не жаловалась. Только тихо ругалась на Рому, серьги с неудобными застежками и мужчин вообще.

Потом ей поставили капельницу.

— Отличное завершение дня, — сказала она, посмотрев на капельницу. — Утром я связывала голого оборотня, вечером меня зашивают в клинике. Боюсь представить, что будет завтра.

— Завтра ты будешь лежать и отдыхать.

— Это звучит как угроза.

— В данном случае так и есть.

Она устало фыркнула и прикрыла глаза.

Я остался возле кровати.

Через некоторое время Виталина снова заговорила:

— Рома жив?

— Да. Его забрала полиция после осмотра врачом.

— Ты сильно его избил?

— Сильнее, чем следовало.

Она повернула голову осторожно, чтобы не усилилась боль.

— Если бы я тебя не остановила, ты бы его убил?

Врать было бессмысленно.

— Да.

В палате стало тихо.

Вита долго смотрела в потолок.

— Ночью я тебя почти не боялась, хотя ты был огромным волком и разнес половину дома. Ты был пьяный, нелепый, путался в лапах и пытался есть землю. А сегодня… Сегодня ты прекрасно понимал, что держишь человека за горло. И тебе совсем не было страшно от того, что ты делаешь. Вот это меня напугало.

Я опустил взгляд на наши руки.

— Мне было страшно только за тебя. Я увидел тебя на полу, кровь и его рядом. Волк решил, что угрозу надо уничтожить. Я был с ним полностью согласен.

— Это меня мало успокаивает.

— Я не собираюсь успокаивать тебя ложью. Я мог его убить. Часть меня до сих пор считает, что так и надо было сделать. Но ты попросила остановиться, и я остановился.

— Не сразу.

Она слабо сжала мои пальцы.

— Я не хочу потом всю жизнь следить, кого ты решил убить ради моего спокойствия. Даже если человек такой, как Рома. Даже если я сама его ненавижу.

— Не придется. Сегодня я понял: если не научусь останавливаться сам, однажды ты начнешь бояться меня постоянно. Не только когда я защищаю тебя. Каждый раз, когда я злюсь или превращаюсь. Мне этого не нужно. Волку тоже придется принять.

— Проведешь с ним воспитательную беседу?

— Да.

— Секатор дать?

— Нет. Это твой личный метод. В стае его могут неправильно понять.

Она улыбнулась и сразу поморщилась.

— Не смеши. Голова болит.

— Больше не буду.

— Совсем тоже не надо. Просто дозированно. Иначе совсем тоскливо лежать под капельницей.

В дверь постучали.

Славка вошел с сумкой и двумя пакетами. Привез документы, одежду, зарядку, пирожки и контейнер с той самой картошкой. Тетя Нина, по его словам, лично проверила каждый предмет и заставила добавить банку варенья, полотенце и теплые носки.

Виталина заметно оживилась.

— Вот нормальный человек. Картошку привез, я как раз голодная как волк.

— Я бы не спешил с выводами, — сказал Славка. — Последний час мной командовала женщина с половником, а ваш мастер отказывается трогать шкаф без личного разрешения хозяйки.

Потом он уже серьезнее рассказал, что Рому задержали, серьга и телефон у полиции, дом закрыт, возле калитки оставили двух охранников. Юрист придет завтра и проследит за оформлением документов, но ничего не станет решать без Виты.

— Охранников точно двое? — спросила она. — А то Костя иногда понимает слово «немного» очень широко.

— Двое. Стоят возле машины и стараются не смотреть в сторону тети Нины.

— Тогда пусть остаются. Только георгины пусть не топчут.

— Внесем в служебную инструкцию, — пообещал Славка.

Он уехал, а Вите разрешили съесть половину пирожка. Целый я не дал. Она возмутилась, но спорить сил уже не было.

Когда пирожок закончился, она легла удобнее и некоторое время молчала.

— Кость, я раньше почти никому нормально не рассказывала про Рому. Потому что начинаешь говорить, и сразу кажется, что сама виновата. Почему терпела, почему деньги давала, почему не ушла раньше. Люди обычно спрашивают, даже если не вслух.

— Я не буду.

— И советы сразу давать не начнешь?

— Только если попросишь.

— И не скажешь, что надо было раньше вызвать полицию?

— Нет. Ты ушла тогда, когда смогла. Остальное уже не имеет значения.

Она посмотрела на меня долго, будто ждала продолжения.

Я молчал.

— Надо же, — сказала она наконец. — Ты действительно умеешь просто слушать. Я думала, сейчас начнешь составлять план, нанимать охрану, менять замки и перестраивать дом.

— Он нашел твой адрес и ворвался внутрь. Пока дело не закончится, возле дома будут два человека. Без хождения по клумбам и попыток руководить твоей жизнью. Потом решишь сама.

Виталина вздохнула.

— Ладно. Только тете Нине скажи, чтобы не кормила их каждые два часа. Через неделю перестанут помещаться в машину.

— Скажу через Славку. Я не настолько смелый, чтобы спорить с женщиной, вооруженной половником.

Она тихо рассмеялась и сразу прижала пальцы к виску.

— Все, хватит. Больно.

Я поправил ей подушку и немного отодвинулся, чтобы она могла уснуть.

Виталина нахмурилась и нащупала мою руку.

— Ты куда?

— Никуда. Хотел дать тебе пространство.

— Тогда сиди нормально. У меня после сегодняшнего вообще плохо с мужчинами, которые сначала обещают остаться, а потом начинают тихо двигаться к двери.

Я придвинулся ближе.

Она положила ладонь поверх моей.

— И не смотри на меня всю ночь. Проснусь, а ты сидишь с желтыми глазищами и смо-о-отришь.

— Закрою один глаз.

— Очень смешно.

Голос становился все тише.

Через несколько минут Виталина осторожно подвинулась и положила голову мне на плечо.

— Только не зазнавайся. Больничная подушка неудобная. Ты тоже не особенно удобный, просто так теплее.

Я обнял ее одной рукой, не прижимая сильно.

— Кость…

— Я здесь.

— Не уходи до утра. Потом я снова стану самостоятельной и начну объяснять, как тебе правильно жить.

— Договорились.

Она кивнула, почти не открывая глаз.

Через несколько минут дыхание стало ровным. Пальцы расслабились, но мою руку она не отпустила.

Телефон продолжал вибрировать в кармане. Работа, полиция, юрист, люди, которым всегда что-то требовалось прямо сейчас.

Все это могло подождать.

Вита попросила меня остаться.

Я и не собирался уходить.

Виталина

Просыпалась я долго.

Сначала услышала тихий шум вентиляции. Потом почувствовала под щекой прохладную наволочку, а рядом — знакомый запах Костиного парфюма. За окном шелестели деревья. Никто не лаял, не гремел техникой, не спорил с холодильником и не пытался выломать входную дверь.

Уже неплохо.

Я открыла глаза и несколько секунд смотрела в ровный белый потолок. Чужой потолок. Без трещины возле люстры, которую я дома собиралась заделать третий месяц, но каждый раз находилось что-нибудь важнее. Крыша, трубы, сломанный шкаф, пьяный оборотень. Потом бывший со своими долгами.

Жизнь у меня в последнее время была очень занятая.

Я осторожно повернула голову. Комната оказалась большой и светлой. Плотные шторы прикрывали окно, на тумбочке стояли вода, таблетки и мой телефон с разбитым экраном. Рядом лежала маленькая коробочка. На кресле аккуратно сложили мои вещи, сверху положили теплые носки, которые наверняка передала тетя Нина. Никто другой не считал, что взрослая женщина не переживет одну ночь без шерстяных носков.

Голова от движения сразу стала тяжелее. Ухо тянуло под пластырем, плечо ныло, во рту пересохло. Я попробовала приподняться на локтях.

— Даже не начинай.

Голос раздался справа.

Я повернула голову и увидела Костю.

Он сидел в кресле возле стены. Планшет лежал на коленях, чашка с остывшим кофе стояла рядом. Рубашка помялась, рукава были закатаны, под глазами залегли темные круги. Волосы растрепались так, будто он несколько раз проводил по ним ладонью и каждый раз забывал привести себя в порядок.

Выглядел он очень уставшим.

И все равно сидел здесь.

— Я только хотела немного подняться, — сказала я. Голос оказался хриплым. — Не собиралась выпрыгивать в окно и бежать домой босиком.

Костя отложил планшет, подошел и помог мне сесть. Одной рукой придержал за плечи, другой поправил подушки. Двигался медленно, следил за моим лицом и сразу остановился, когда я поморщилась.

— Врач сказал вставать только с поддержкой. У тебя вчера снова закружилась голова уже перед выпиской, поэтому сегодня никаких самостоятельных подвигов. Хочешь воды — дам. Хочешь в ванную — провожу. Хочешь ругаться — ругайся лежа, это безопаснее.

Он протянул стакан.

Я выпила несколько глотков и вернула ему. Костя поставил воду на тумбочку, но отходить не стал. Стоял рядом, внимательно смотрел и, кажется, считал каждый мой вдох.

— Где я? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— У меня дома. В гостевой спальне. Утром тебя еще раз осмотрели, разрешили выписать под наблюдение, и я решил, что здесь будет спокойнее. В твоем доме пока полиция закончила не все действия, входную дверь ремонтируют, в коридоре бардак. Тетя Нина предлагала забрать тебя к себе, но там одна свободная кровать, узкий проход и четыре ее родственника, которые уже собирались приехать тебя навещать. Я решил, что после сотрясения тебе не нужен семейный съезд.

— Опять решил сам.

Раньше я сказала бы это жестче. Сейчас получилось почти без раздражения.

Костя сел на край кровати, оставив между нами небольшое расстояние.

— Да. Ты спала, врач разрешил перевозку, а будить тебя ради спора мне показалось глупым. Если захочешь, отвезу к тете Нине или домой, как только туда разрешат вернуться. Только сегодня прошу остаться здесь. У меня есть врач, который приедет вечером, Мария Павловна будет рядом, если понадобится помощь, а я никуда не уеду.

Он говорил спокойно, без приказа. Даже не начал перечислять, почему его дом лучше моего и сколько специалистов можно вызвать за пять минут.

Я посмотрела на его лицо внимательнее.

— Ты вообще спал?

— Немного.

— Сколько?

Костя отвел взгляд.

Этого хватило.

— То есть нисколько. Сидел в больнице, потом привез меня сюда и снова сел возле кровати. Ты же понимаешь, что наблюдать за мной можно и с закрытыми глазами? Я во сне не превращаюсь в волка и мебель не ломаю. Это у нас по твоей части.

— Я пытался спать в соседней комнате. Через десять минут вернулся.

— Почему?

Он помолчал, потом ответил просто:

— Потому что боялся, что ты снова потеряешь сознание, а я не услышу.

У меня сразу закончились все готовые шутки.

Я посмотрела на его руку, лежавшую на покрывале. Большую, сильную, совершенно человеческую. Вчера этими руками он едва не задушил Рому. Потом держал меня так осторожно, что я почти не чувствовала боли.

Я накрыла его пальцы своей ладонью.

Костя замер.

— Я уже лучше себя чувствую, — сказала я тихо. — Голова тяжелая, ухо болит и вставать пока неприятно, но я здесь. Разговариваю, злюсь, хочу есть. Значит, все нормально. Тебе тоже надо хотя бы немного отдохнуть, иначе вечером мы будем лечить уже тебя. А я пока не готова снова связывать взрослого мужчину и давать ему таблетку. У меня самой сил мало.

Его пальцы осторожно сжали мои.

— Хорошо. Полежу позже.

— Не позже. Сейчас. Это тоже часть моего согласия остаться здесь. Я лежу, принимаю лекарства и не пытаюсь сбежать домой. Ты ешь, спишь и не сидишь возле кровати с таким лицом, будто ждешь конца света.

— У меня обычное лицо.

— Нет. Обычным ты смотришь на людей так, будто сейчас сообщишь, что они неправильно живут. Сейчас ты выглядишь просто измученным.

Он немного улыбнулся.

Мне стало легче.

Я не убрала ладонь.

Через несколько минут в комнату вошла Мария Павловна. Невысокая женщина лет пятидесяти с добрым лицом и подносом, на котором поместился завтрак для небольшой семьи. Омлет, творог с ягодами, тосты, чай, фрукты и маленькая булочка с корицей.

— Доброе утро, Виталина. Врач разрешил легкий завтрак. Съесть желательно хотя бы половину. Таблетки после еды, я все положила рядом. Если закружится голова или станет тошнить, сразу зовите.

Она поставила поднос, поправила чашку и вышла.

Я посмотрела на булочку.

Потом на Костю.

— Ты рассказал ей про сладкое?

— Сказал, что после больницы тебя надо нормально накормить и что булочка повысит шансы на сотрудничество.

— То есть даже мой завтрак у тебя превратился в переговоры.

— Я учел особенности второй стороны.

— Ужасный человек.

— Зато ты уже смотришь на булочку и не споришь с лечением.

Он хотел встать, но я удержала его за руку.

— Сиди. Один яичник… — Я запнулась и закрыла глаза. — Омлет. Один омлет я сама съем, не надо звать комиссию.

Костя нахмурился.

— Ты слова путаешь.

— Я оговорилась. Не смотри так. У меня сотрясение, я только проснулась и очень хочу есть. В таких условиях человек имеет право перепутать омлет с любым органом.

Он уже потянулся к телефону.

Я сжала его пальцы сильнее.

— Костя, я нормально себя чувствую. Правда. Сейчас поем, выпью таблетки, и станет лучше. Врач приедет вечером. До этого не надо поднимать всю частную медицину города из-за одного яичника.

Несколько секунд он колебался, потом все-таки убрал телефон.

— Если еще раз перепутаешь слова, я звоню врачу.

— Хорошо. Только сиди рядом и не отбирай булочку.

Он помог поставить поднос удобнее. Я ела медленно. Костя сидел рядом и делал вид, что не следит за каждым кусочком. Получалось плохо.

После половины омлета, творога и булочки мне действительно стало легче. Голова все еще ныла, но тошнота ушла. Я выпила таблетки и откинулась на подушки.

Костя убрал поднос. Когда вернулся, снова сел на край кровати. На этот раз ближе.

Я заметила маленькую коробочку на тумбочке.

— Это что?

Он взял ее и открыл.

Внутри лежали мои серьги. Одна целая, вторая немного погнутая, возле застежки остался темный след.

Я осторожно коснулась маминой серьги пальцем.

— Полиция уже вернула?

— Утром оформили. Юрист забрал и сразу привез. Я хотел отдать ювелиру, но решил сначала спросить. Застежку можно исправить, следы убрать. Саму серьгу менять не будут.

— Спасибо, что не заказал копию из бриллиантов.

— Я уже знаю, что копия тебе не нужна.

Он закрыл коробочку и положил обратно.

Горло неприятно сжалось. Эти серьги стоили немного. Обычные золотые гвоздики, мама носила их много лет. Костя мог купить мне сотню новых и не заметить расхода. Но запомнил, что нужна именно эта.

Я потянула его за руку.

— Иди сюда.

Он нахмурился, но послушался. Сел рядом, почти касаясь моего бедра.

Я обняла его.

Сначала немного неловко, потому что мешали подушки, больное плечо и его размер. Костя замер так, будто я направила на него новое оружие. Потом очень осторожно положил руки мне на спину.

— Только не сильно тискай, — предупредила я, устраиваясь щекой у него на груди. — Плечо болит.

— Скажешь, если будет неудобно.

— Уже говорю. Ты слишком большой.

Он тихо рассмеялся.

Я почувствовала этот смех щекой.

Несколько минут мы просто сидели. Костя держал меня бережно, ладонью медленно гладил по спине. Не торопил, не пытался перевести объятие во что-нибудь еще. От него было тепло. Сердце билось ровно.

Мне хотелось остаться так подольше.

— Я вчера очень испугалась, — сказала я, не поднимая головы. — Когда Рома вошел, сначала думала, что он покричит и уйдет. Он всегда много говорил. Умел так долго объяснять, почему все вокруг виноваты, что к концу хотелось дать деньги просто ради тишины. Потом он выбил телефон, начал рыться в вещах, а я поняла, что одна и никто не знает, что происходит. Когда ты вошел, я впервые за весь вечер почувствовала, что теперь он меня больше не тронет.

Костя обнял чуть крепче, но сразу ослабил руки, вспомнив про плечо.

— Я должен был приехать раньше.

— Не начинай. Ты приехал тогда, когда обещал. Ты не мог знать, что Рома появится за пятнадцать минут до тебя. И я не хочу, чтобы ты сейчас искал способ сделать себя виноватым. У меня один бывший много лет умел во всем обвинять окружающих. Второй мужчина мне с такой привычкой не нужен.

Последние слова вырвались сами.

Костя перестал гладить меня по спине.

— Второй мужчина?

Я закрыла глаза.

Конечно, он услышал именно это.

— Не зазнавайся. Я имела в виду мужчину вообще. Человека мужского пола, который находится рядом и доставляет проблемы.

— Понял.

По голосу было ясно, что ничего он не понял. Или понял как раз слишком хорошо.

Я отстранилась и посмотрела на него.

— У тебя очень довольное лицо.

— Обычное.

— Мы уже обсуждали твое обычное лицо.

Он улыбался. Я не выдержала и тоже улыбнулась.

— Ты хотел мне что-то сказать, — вспомнила я. — Еще до завтрака сидел с таким видом, будто готовил серьезный разговор.

Улыбка исчезла.

Костя помог мне снова устроиться на подушках, но руку не отпустил.

— Я остановил проект. Все работы прекращены. Технику сегодня уведут, подрядчики получили уведомления. Архитекторы ищут вариант, при котором твой дом и остальная улица останутся на месте. Если такого варианта не будет, проект закроется полностью.

Я несколько секунд смотрела на него.

Даже голова будто перестала болеть.

— Подожди. Ты сейчас говоришь о том самом проекте, ради которого приехал сюда, спорил со мной, пытался купить дом и считал, что я просто не понимаю, насколько выгодное у тебя предложение?

— О нем.

— Это же огромные деньги. Ты не можешь просто утром проснуться и все отменить.

— Могу. Уже отменил.

— Костя…

Он поднес мою руку к губам.

— Я не сделал это ради благодарности. И не собираюсь потом напоминать, сколько потерял. Ты ничего мне не должна. Я поздно понял, что твой дом для тебя значит. Ты ушла от Ромы, купила это место, сама приводила его в порядок и впервые начала жить так, как хотела. А я пришел и сразу решил, что имею право забрать все, потому что мой проект дороже. Если продолжу, ты никогда не сможешь мне доверять. И будешь права.

Я молчала.

Он говорил без привычной уверенности. Подбирал слова, иногда останавливался.

— Я хочу быть рядом с тобой, Вита. Не как человек, который оплатил ремонт, решил проблемы и теперь ждет положенного ответа. Мне не нужна такая благодарность. Я хочу, чтобы ты сама разрешила мне остаться. Для меня ты истинная, и я люблю тебя. Для тебя я пока мужчина, который за эти дни успел натворить слишком много. Я это понимаю. Поэтому проект остановлен независимо от того, что ты решишь насчет меня.

В глазах стало горячо.

Я быстро моргнула и посмотрела на наши руки.

Костя опять оставлял мне возможность отказаться. Даже сейчас.

Наверное, именно поэтому отказываться уже не хотелось.

— Ты очень сложный человек, — сказала я.

Он молчал и ждал.

Раньше его молчание раздражало. Сейчас я видела, как он напряжен. Костя боялся моего ответа и старался не торопить.

Я подняла руку и коснулась его лица.

Щетина царапнула ладонь. Под глазами лежали следы бессонной ночи. Он сразу повернул голову к моей руке и поцеловал центр ладони.

У меня внутри стало тепло.

— Ты мне нравишься, Кость, — призналась я. — Хотя я очень старалась считать тебя только наглым застройщиком. Мне нравилось, когда ты приезжал. Даже если я заранее злилась и придумывала, как тебя выгнать. Когда ты не появлялся, я смотрела в окно чаще, чем было нужно. Вчера в больнице мне было спокойнее, потому что ты сидел рядом. Сегодня я проснулась, увидела тебя в кресле и обрадовалась.

Костя закрыл глаза.

Моя ладонь осталась у него на щеке.

— Вита…

— Я не закончила. Тебе надо научиться слушать до конца.

Он открыл глаза и кивнул.

— Я даю тебе шанс. Без испытательного срока в три дня, но и без немедленной свадьбы, переезда и списка будущих волчат. Мы будем встречаться. Ты будешь спрашивать, прежде чем что-то решать за меня. Я постараюсь не хвататься за инструменты после каждого твоего приказа. Дом останется моим. Ключи от него тоже. По крайней мере, пока я сама не решу дать тебе запасные.

— Я согласен.

— И ты не будешь говорить «моя» при посторонних так, будто купил меня вместе с участком.

— Постараюсь.

Я прищурилась.

— Костя.

— Не буду. Хотя волку это не понравится.

— Передай ему, что у меня остался секатор.

— Он помнит.

Теперь мы оба улыбались.

Костя осторожно переплел наши пальцы.

— Можно тебя поцеловать?

Он спросил.

Просто спросил и ждал.

Я почувствовала, как сердце забилось быстрее. До этого он уже целовал меня. Нагло, неожиданно. Сейчас все было иначе. Я могла отказаться. Он отодвинется и примет это.

Но отказываться не хотелось.

— Можно, — сказала я. — Только осторожно. У меня голова болит, ухо зашито, плечо синее и вообще я сейчас очень хрупкая женщина. Временно.

Костя медленно наклонился. Одной ладонью коснулся моей щеки, второй продолжал держать за руку. Губы у него были теплые. Поцелуй получился мягким, почти невесомым.

Он собирался сразу отстраниться.

Я сама удержала его за ворот рубашки.

И поцеловала еще раз.

Костя ответил так же осторожно. Пальцы скользнули по моей щеке, потом остановились на шее, подальше от больного уха.

Когда мы отстранились, он смотрел на меня совершенно непривычно. Без самодовольства, без приказов. Просто счастливый и немного растерянный.

— Ничего не говори, — предупредила я. — А то испортишь хороший момент, и я передумаю.

— Я молчу.

— Вот и молодец.

Он поцеловал меня в лоб и остался рядом.

Я снова положила голову ему на грудь. Костя обнял меня и медленно провел ладонью по спине. Глаза сами начали закрываться.

— Тебе тоже надо поспать, — напомнила я. — Можешь лечь рядом. Только сверху не наваливаться, одеяло не отбирать и не превращаться.

— Ты уверена?

— Пока не передумала.

Он лег поверх покрывала рядом. Осторожно, оставив между нами расстояние. Пришлось самой придвинуться и положить голову ему на плечо.

— Вот так, — сказала я. — А то лежишь на краю, будто я тебя сейчас съем.

Костя накрыл мою ладонь своей.

Несколько минут мы молчали. Мне было тепло и спокойно. Впервые за последние дни не хотелось думать о Роме, полиции, ремонте и проекте.

Костя поправил одеяло и поцеловал меня в макушку.

— Спи.

— Не командуй.

— Хорошо. Пожалуйста, спи.

— Вот так-то лучше.

Я закрыла глаза, сильнее прижалась к нему и почувствовала, как он наконец расслабился.

Виталина

Через три месяца после того, как Константин Орлов впервые вошел в мой двор без разрешения и сразу начал объяснять, почему я должна продать ему дом, я жила у него.

Окончательно переехавшей себя не считала. Просто большая часть одежды уже висела в его шкафу, спала я в его кровати, завтракала на его кухне и знала, где Мария Павловна прячет булочки с корицей. Мой дом при этом оставался моим. Мы приезжали туда каждые выходные, иногда ночевали, а запасные ключи Костя получил только после того, как пообещал ничего не перестраивать без моего согласия.

Крышу и проводку мы все-таки отремонтировали. Тут даже я понимала, что личные границы не должны заканчиваться пожаром из-за старого чайника.

Проект Костя закрыл окончательно. Несколько недель он возвращался поздно, постоянно разговаривал с инвесторами и юристами, но ни разу не пожаловался и не напомнил, от скольких денег отказался. Когда я однажды спросила, не жалеет ли он, Костя ответил, что потерять деньги неприятно, а потерять меня было бы намного хуже.

После этого я больше не спрашивала.

В тот осенний день мы приехали в мой дом после обеда. Ночью прошел дождь, под яблоней лежали мокрые листья и несколько яблок, георгины еще цвели, хотя часть кустов уже клонилась к земле.

Я стояла возле клумбы и делала вид, что занята сорняками. На самом деле думала о маленькой коробочке, которая лежала в кармане куртки.

Утром я сделала тест.

Потом еще один, потому что одной яркой паре полосок взрослая разумная женщина доверять отказалась. Второй показал то же самое.

Я несколько часов пыталась придумать, как сказать Косте. Хотелось сообщить спокойно, чтобы он сначала обрадовался, а уже потом начал искать врача, выбирать коляску и выяснять, сколько охранников требуется одному нерожденному ребенку.

Костя подошел сзади, положил руки мне на талию и немного подождал. Он теперь всегда так делал. Сначала касался, позволяя мне самой решить, хочу ли я объятий.

Я откинулась ему на грудь и накрыла его ладони своими.

— Ты сегодня очень тихая, почти не споришь и отказалась от кофе. Я уже полчаса наблюдаю из окна и пытаюсь понять, плохо тебе или ты опять что-то задумала. Если устала, поедем домой. Георгины я подвяжу сам, яблоки тоже соберу, только скажи нормально, что происходит.

— Ничего страшного не происходит. И прекращай следить за мной из окна. Я взрослая женщина и могу самостоятельно выдернуть три сорняка, не вызывая садовую бригаду.

Он развернул меня к себе и внимательно посмотрел в лицо.

— Значит, все-таки что-то происходит.

— Происходит. Но сначала я хочу знать, почему ты сам с утра ходишь по дому, трогаешь карман и смотришь на яблоню. Что ты опять сделал?

— Ничего плохого. Пойдем со мной.

Он взял меня за руку и повел к дереву.

Под яблоней было мокро. Костя остановился, посмотрел на меня и вдруг опустился на одно колено.

— Кость, там грязно.

— Я вижу.

— Брюки испортишь.

— Вита, пожалуйста, дай мне хотя бы один раз сделать все нормально.

Он достал небольшую коробочку.

Костя нервничал. Это было видно по напряженным плечам и тому, как осторожно он держал кольцо. Мой огромный упрямый волк, который мог спорить с инвесторами, чиновниками и собственной стаей, сейчас не был уверен в моем ответе.

У меня сразу защипало глаза.

— Первый раз я сделал тебе предложение пьяным, а потом уничтожил часть кухни. С тех пор я много думал и понял, что хуже уже вряд ли получится, но все равно хочу попробовать еще раз.

Я засмеялась сквозь слезы.

Костя взял мою руку и продолжил уже серьезнее:

— До тебя я жил нормально. Работал, строил, добивался своего и считал, что мне больше ничего не нужно. Потом встретил женщину, которая отказалась продать дом, ударила меня, направила ружье, связала веревкой и заставила научиться спрашивать разрешения. Я люблю тебя, Виталина. Люблю твой характер, твой дом, твою яблоню, твои цветы и то, как ты по утрам ругаешься на мою кофемашину. Я хочу прожить с тобой всю жизнь. Не потому, что волк тебя выбрал. Я сам выбираю тебя каждый день. Выходи за меня замуж.

Он замолчал.

Не торопил и не пытался угадать мой ответ по лицу.

Я присела перед ним и положила ладони ему на щеки.

— Я люблю тебя. Человека и волка. Люблю, когда ты заботишься, даже если делаешь это слишком активно. Люблю твои руки, голос и то, как ты всегда находишь меня глазами, когда входишь в комнату. Поэтому да. Я выйду за тебя.

Костя закрыл глаза и на секунду прижался щекой к моей ладони.

Потом поднялся, осторожно надел кольцо и обнял меня.

Я сама прижалась крепче.

Он долго молчал, уткнувшись лицом в мои волосы. Сердце под моей ладонью билось быстро. Потом Костя поцеловал меня — нежно, без спешки, будто у нас впереди действительно была вся жизнь.

Когда он немного отстранился, я вспомнила про свой подарок.

— Теперь моя очередь. Только сначала пообещай не покупать сегодня детский магазин целиком, не строить отдельный дом для младенца и не вызывать десять врачей.

Он сразу посмотрел на мой живот.

— Вита…

— Сначала обещай.

— Ничего не куплю без тебя. Врача выберешь сама. И никаких новых домов без согласования.

Я достала коробочку и вложила ему в ладонь.

Костя открыл ее и несколько секунд молча смотрел на две яркие полоски.

Такого лица у него я еще не видела. Он словно забыл, что надо дышать.

— Я узнала сегодня утром, — сказала я. — Срок маленький, у врача еще не была. Пойдем вместе. Мне можно ходить, есть, дышать и даже трогать сорняки. Я беременная, а не больная, поэтому постарайся не запирать меня в спальне под наблюдением охраны.

Костя опустился передо мной уже на оба колена, обнял за талию и прижался щекой к животу.

Я провела пальцами по его волосам.

— Ты рад?

Он поднял на меня глаза.

— Я рад так, что пока не могу нормально говорить. И мне страшно за вас обоих. Но я обещаю стараться не сходить с ума и сначала спрашивать, прежде чем что-нибудь покупать, строить или организовывать.

— Для начала подойдет.

Он поднялся, поцеловал меня в лоб, щеки и губы, потом осторожно обнял. Его трясло от счастья.

— У нас будет семья, — сказал он тихо.

Я прижалась к нему и положила голову на грудь.

— Она у нас уже есть, волчара. Просто скоро станет больше.

***

Через тридцать лет Костя решил отметить годовщину свадьбы в узком семейном кругу.

Поэтому в нашем доме собралось почти пол сотни человек.

Семеро детей приехали с мужьями и женами. Одиннадцать внуков бегали по дому и саду. Еще трое пока не родились, но уже присутствовали вместе с двумя нашими дочерьми и женой старшего сына.

Костя волновался за всех беременных сразу. Спрашивал, удобно ли им сидеть, не жарко ли, не нужна ли вода и точно ли врачи разрешили приехать.

Младшая дочь терпела дольше остальных, потом попросила его успокоиться, потому что все три женщины взрослые и умеют самостоятельно сообщать о плохом самочувствии.

— Если папа спросит еще раз, мама достанет секатор, — закончила она.

Все посмотрели на меня.

— Старый секатор уже плохо режет, — сообщила я. — Но новый в сарае есть.

Семья засмеялась, а Костя подошел и поцеловал меня в висок.

За тридцать лет он поседел, особенно на висках, но все еще был широким, сильным и слишком заметным в любой комнате. На сотрудников компании его взгляд действовал по-прежнему. На меня давно перестал.

Дом мы строили и расширяли вместе с семьей. Сначала добавили несколько спален, потом игровую, комнату для подростков и гостевую часть для взрослых детей. В саду каждый ребенок посадил дерево. Теперь там росли яблони, груши, вишни и два дуба, которые младшие близнецы когда-то принесли из леса в ведрах.

Вдоль веранды цвели георгины.

Костя продолжал утверждать, что цветами не интересуется, но каждую весну первым проверял, пережили ли клубни зиму.

За длинным столом было шумно. Внуки спорили, старшие дети вспоминали свое детство, Славка рассказывал очередную семейную историю и уже подобрался к той ночи, когда Костя проснулся связанным бельевой веревкой.

Костя положил ему на тарелку большой кусок мяса и предложил больше есть и меньше разговаривать.

Потом старший сын поднялся с бокалом.

— Мы хотели сказать вам спасибо. У нас было шумное детство. Папа пытался установить порядок, мама объясняла, где заканчивается порядок и начинается командование. Мы знали, что папа может решить любую проблему, но сначала надо спросить маму, является ли это проблемой. И еще мы всегда знали, что можем вернуться домой. После ошибки, неудачной работы, развода или любой глупости. Вы могли сердиться и заставлять все исправлять, но дверь всегда оставалась открытой. Вы вырастили семерых детей, дождались одиннадцати внуков, скоро их будет четырнадцать, и мы до сих пор любим собираться все вместе. Наверное, это и есть главное, что вы сделали.

К концу речи я уже вытирала глаза салфеткой.

Костя сжал мою руку и ответил:

— Все хорошее в этой семье началось с вашей матери. Я однажды оказался достаточно упрямым, чтобы остаться рядом, а потом тридцать лет старался не испортить то, что получил.

— Иногда плохо старался, — сказала я, потому что иначе заплакала бы уже окончательно.

— Но ты меня не выгнала.

— После семерых детей было поздно.

Праздник продолжился. Мы фотографировались всем составом, резали огромный торт с фигурками волка и женщины с секатором, укладывали младших внуков и еще долго сидели в саду.

К вечеру я сняла туфли и устроилась на веранде. Передо мной был большой дом, полный детей, голосов и смеха.

Когда-то я боялась снова впустить кого-нибудь в свою жизнь. Думала, что спокойнее всего мне будет одной в маленьком доме.

В итоге спокойнее всего стало рядом с Костей, даже когда вокруг нас кричали семеро детей, плакали младенцы, спорили подростки и внуки бегали по коридорам.

Костя подошел сзади, положил ладони мне на плечи и тихо сказал:

— Одевайся теплее. Я хочу кое-что показать.

— Кость, у нас полный дом людей. Еще трое внуков на подходе, а ты собрался куда-то ехать вечером.

— Наши дети давно умеют обходиться без нас. Даже внуки переживут несколько часов. Я кое-что для тебя подготовил.

За тридцать лет эта фраза спокойнее звучать не стала.

Но Костя волновался. Почти так же, как в тот день под яблоней.

Поэтому я надела кофту, взяла куртку и позволила увезти себя с собственного праздника.

Мы ехали около часа, потом свернули на узкую дорогу через лес. Она закончилась возле небольшого озера. У воды стоял деревянный причал, между деревьями горел свет.

Я увидела крышу.

Маленькое крыльцо.

Окно с простыми занавесками.

Знакомый забор.

И остановилась.

Передо мной стоял мой старый дом.

Тот самый, которого уже почти двадцать лет не существовало.

Мы много лет приезжали туда с детьми, но старый фундамент постепенно разрушился, стены повело, и однажды дом пришлось разобрать. Костя тогда сохранил двери, окна, часть досок, мебель и все мелочи, которые удалось снять.

Я думала, они давно истлели на складе.

Теперь дом снова стоял передо мной. Маленький, с двумя ступеньками и наклонившейся калиткой. Вдоль дорожки цвели красные и желтые георгины.

— Ты его восстановил?

Костя взял меня за руку.

— Полностью. Фундамент, крыша и проводка новые, все безопасно. Остальное делали по старым фотографиям и чертежам. Я сохранил двери, мебель, ручки, часть досок. Хотел подарить тебе место, где все началось.

Мы подошли к калитке.

Она скрипнула точно так же.

В прихожей стояла старая обувница с царапиной после той ночи. На кухне гудел белый холодильник с желтоватой ручкой. На столе ждали чашки с синими цветочками, а на подоконнике сохранился след от волчьего когтя.

Я открыла холодильник.

Он действительно работал.

— Я нашел мастера, который его восстановил, — объяснил Костя. — Сначала холодильник работал почти бесшумно, пришлось просить, чтобы вернули старое гудение.

Я засмеялась и вытерла слезы.

В комнате стоял старый диван. Я села, и он знакомо скрипнул.

На тумбочке лежал секатор.

— Даже его сохранил?

Костя сел рядом.

— Конечно. Я боялся его больше любой охраны.

— Неправда. Больше всего ты боялся, что я тебя не выберу.

— Это правда.

Я положила секатор обратно и провела ладонью по старой обивке.

— Почему сейчас?

Костя переплел наши пальцы.

— Потому что сегодня тридцать лет, как ты стала моей женой. Я люблю нашу семью и весь шум, который мы устроили. Но здесь мы были только вдвоем. Здесь ты научила меня спрашивать, ждать и останавливаться. Здесь впервые погладила волка и здесь же связала меня. Я хотел вернуть нам это место.

Я положила голову ему на плечо.

За окном было видно озеро. На кухне гудел холодильник. Диван скрипел под нами. Мне было хорошо и спокойно.

Я коснулась седых волос на его виске.

— Ты спрашивал когда-то спрашивал, жалею ли я, что тогда открыла тебе калитку. Не жалею. Ни одного дня. Иногда сердилась, несколько раз хотела прибить тебя чем-нибудь тяжелым, но никогда не жалела. Ты дал мне большую семью и при этом не забрал у меня меня саму. Научился спрашивать. Хотя иногда до сих пор сначала делаешь, а потом рассказываешь.

— Этот дом нельзя было согласовать заранее.

— Ладно. Один раз прощаю.

Костя обнял меня и прижал к груди.

— Я люблю тебя, Вита. Каждый день все сильнее. Как и обещал.

— Я тоже тебя люблю. Молодого наглого застройщика, пьяного волка, отца семерых детей, деда, который доводит беременных дочерей своей заботой, и седого мужчину, который тридцать лет хранил старый холодильник.

Он наклонился и поцеловал меня.

Тепло, медленно и привычно. Так, как целовал все эти годы.

Я обняла его за шею.

Диван громко скрипнул.

— Я предлагал укрепить каркас, — признался Костя.

— Даже не думай. Без скрипа будет уже не то.

Он снова поцеловал меня и притянул ближе.

Я сидела в своем маленьком доме рядом с мужчиной, которого выбрала много лет назад.

И выбирала до сих пор.