Ей удалось добраться до поля — к счастью, в ту ночь на деревню спустился туман. Она надеялась, что они оставят ее, но все еще слышала голоса и видела, как в сером мареве то там, то тут проступают смутные фигуры.

Воздух стал плотным, липким, мешал двигаться и дышать. Из последних сил она бежала по полю, всматривалась в клубящийся впереди воздух. Поле сужалось, лес подступал сбоку, мелькнула спасительная мысль — спрятаться, найти берлогу, пещеру, овраг, дотянуть до утра.

— Беги ко мне, — шепнул лес. — Беги, и я схороню тебя.

Послышался свист, голоса стихли, и ей на миг показалось, что ее оставили, но они лишь замерли, прислушиваясь. Их остановка дала ей фору, она бросилась в сторону, прорвалась сквозь густой туман к темному лесу, вбежала внутрь и сразу взвизгнула от боли — острый сучок пробил босую ступню. Лес расхохотался, она вырвала с мясом сучок из ноги и побежала обратно к полю, не обращая внимания на боль.

Опушка закончилась внезапно, она выбежала на ровную утоптанную поверхность, остановилась в последний миг, вскрикнула и замерла. Под обрывом туман расступался, внизу блестела черная вода. Река здесь была неширокой, но она знала: не переплыть.

— Прыгай, — сказала река. — Прыгай, и я схороню тебя.

Серое марево вновь начало менять форму. Голоса звучали уже совсем близко. Она посмотрела на стелющуюся дымку над рекой, на закручивающуюся воронкой воду и поняла, что у нее не осталось, а может, с самого начала и не было никакого выхода.

Дом поглощал деньги со скоростью шредера, превращая любые суммы в грязь и строительный мусор. В его пасти уже исчезли Лешина московская квартира, Анина добрачная в Самаре, сбережения со всех счетов. Стройка продолжалась на зарплату, ее не хватало, для последнего рывка они продали криптовалюту, и теперь в доме лежала толстая пачка наличных — последние деньги, Аня все время боялась, что их украдут.

Они планировали открыться летом, на дворе был уже май. Последний месяц Леша постоянно жил на участке, Аня со Львом приезжали к нему на выходные, и с каждым визитом состояние мужа пугало ее все больше.

— Подожди секунду, сейчас пойдем, — сказала она мальчику.

Тот послушно замер на лестничной площадке. Аня последний раз посмотрела на опустевшую квартиру, положила ключи на комод, захлопнула дверь и подняла ручку. Щелчок замка провел черту между прошлым и будущим, они переезжали насовсем.

До Твери доехали быстро, Аня смотрела на дорогу и не думала ни о чем. Вождение всегда было для нее формой медитации, со временем она научилась не раздражаться от громких звуков мультиков на заднем сиденье — когда уже мальчик их перерастет — и просто смотрела, как асфальт проносится под колесами.

Идея открыть глэмпинг была Лешиной, он давно мечтал о семейном бизнесе, о любом. В его мечтах они управляли пиццерией, кофейней, небольшим магазином, да хоть автомастерской, лишь бы работать на себя и вместе.

В сущности, за это Аня его когда-то полюбила — за мечты, которым реальность не помеха, за непробиваемый оптимизм, за умение рисовать картины счастливого будущего. Он напоминал ей маяк, твердую землю посреди океана, рядом с ним она не боялась ничего. Впрочем, сейчас ей было страшно.

— «Мед и пирожки». — Надпись на указателе стала уже родной. — Скоро приедем, папа нас уже заждался. Лев, ты как там, не устал?

Мальчик не ответил, даже не поднял головы от планшета. Аня усилием воли поставила стену между собой и плохими мыслями: он просто смотрит мультики и ничего не замечает.

Спустя пару километров петляющей дороги показалась деревня. Бревенчатые дома, невысокие заборы-частоколы с калитками, поля и холмы вокруг — раньше Аня думала, что такие идиллические деревни давно рассыпались и ушли под землю, и тем более их не может быть в трех часах езды от Москвы. На заборе первого дома висела табличка: «Мед и пирожки».

В каждый приезд Аня планировала сходить за пирожками, но потом тонула в делах и забывала, да и сейчас ей снова хотелось быстрее добраться до дома. Она мысленно записала, что за пирожками сходит завтра с утра, сбросила скорость и проехала деревню насквозь, снова с удовольствием отметив, что собак здесь, похоже, не держат, по крайней мере, за столько приездов она не видела ни одной.

Их дом стоял уединенно, через небольшой пролесок от деревни, и хотя мимо него проходила дорога к заброшенной усадьбе, по словам риелтора, по ней давно никто не ездил. Это был двадцатый просмотренный участок, они спорили про другие, один даже всерьез хотели купить, но в последний момент увидели новое объявление и решили съездить посмотреть.

Когда они обошли старенький дом и вышли на поле прямо за ним, Леша чуть с ума не сошел от восторга. Он бегал по полю, размахивал руками и кричал: «Представь, здесь стоят шатры, к ним от крыши идут гигантские гирлянды, здесь мы поставим гостевую кухню, а сюда — баню с купелью». И от его слов в лучах закатного солнца исчезал бурьян, из земли вырастали шатры, появлялись дорожки, вспыхивали фонари.

Дом прогнил и распадался. Планы Леши уточнялись, обрастали деталями, он перестал спать в ожидании сделки, и это явно не осталось незамеченным, поскольку в последний момент владелец внезапно отказался продавать дом. Якобы это его семейное гнездо, он вырос там, это место слишком много значит, но Аня знала — сообразил, что может стрясти с них и больше.

Леша звонил ему снова и снова, предлагал всё большие суммы, пока в итоге не поднял цену втрое. Первое очарование уже спало, Аня понимала, что они просто не могут себе это позволить, этот дом нужно сносить и строить новый, а деньги закончатся раньше, чем стройка. Леша же, напротив, с каждым днем влюблялся все сильнее.

— Он говорит мне, что задерживается на работе, — рассказывала Аня, — а на самом деле наоборот — уходит пораньше, я случайно узнала.

— Ты думаешь, Леша тебе изменяет? — удивлялась подруга.

— Ну как сказать… Я посмотрела навигатор, проверила подошвы его ботинок и узнала страшную правду. Он ездит в Асташово и стоит там в поле.

В день сделки они сидели в тесной переговорной банка. Аня смотрела на владельца дома, неприятного дерганого мужичка. Он даже не поздоровался, грыз колпачок ручки, раскачивался на стуле и все время смотрел в окно. Случайные прохожие интересовали его больше, чем люди, которые отдают ему все. Аня думала: «Только попробуй сказать, что тебе и этого мало. Только попробуй. Я скажу — с нас хватит, идите к черту, мы найдем другой участок, а вы ищите других дураков». Мужичок достал изжеванную ручку изо рта и быстро расписался в бумагах. Он так и не произнес ни слова, Аня не знала, рада она этому или нет.

А перед домом будет сад с яблоневыми деревьями, цветами, качелями, гамаками, небольшой беседкой, увитой плющом. Добро пожаловать в глэмпинг-отель «Поле».

Лужайка перед домом представляла собой вскопанную грязь, по которой проехала вся мыслимая техника, и только Леша видел здесь будущий сад. Аня припарковалась рядом с контейнером для строительного мусора.

На улицу выбежал Леша в старой футболке, покрытой опилками. Его лицо было серым и совершенно измученным, но он сыпал вопросами и новостями, рассказывал, как пытался собрать кухню к их приезду и сделать сюрприз, но не успел — и готов только ряд нижних шкафчиков.

Вечер прошел в суете и разговорах обо всем подряд, ночью они уложили мальчика спать, открыли шампанское, постелили на веранде пенки и старые куртки, сидели и смотрели на небо. Оптимизм мужа и пузырьки шампанского прогоняли московские мысли о том, что они — два идиота, несущихся на полном ходу к финансовой катастрофе.

— Месяц максимум, и мы откроемся, — говорил Леша. — Еще застанем сезон, посмотрим, как это будет, сделаем выводы. Сваи приедут послезавтра, шатры поставить — ерунда, по сути, остались мелочи: пристройка, туалеты, душевые, привести территорию в порядок — да просто газон бросим, парковку зальем, и все, сад уже в следующем году…

В ночной тишине послышался звук двигателя. Из-за поворота вынырнула темная машина, уверенно свернула, снесла воображаемый забор и встала посреди будущего сада, примерно на месте яблони с гамаком. Хлопнули дверцы, из машины вышли двое парней. Быстрее, чем Аня успела испугаться, Леша встал и громко сказал:

— Ребята, привет! Эй, парни! — Он вытянул руку и включил свет на крыльце. — Я извиняюсь, но это частная территория, вы не могли бы дальше проехать? Вам отсюда до усадьбы все равно идти далеко, на краю поля встать удобнее.

Парни неловко замерли рядом с машиной.

— А где встать? — крикнул один из них.

— Дальше проезжайте. Лес закончится, начнется поле, на краю встанете, а оттуда к усадьбе тропинка идет широкая, вы сразу увидите.

Парни переглянулись, тихо что-то обсудили, сели в машину и уехали. Аня расслабилась.

— Это то, что ты рассказывал? — спросила она. — Любители сверхъестественного?

— Ага. На самом деле не так часто они приезжают. Через день, может. Но все как один останавливаются здесь. У них прямо на карте отмечен наш сад как место, в котором удобно парковаться, прикинь. Я написал им, что участок больше не заброшен, карту прикрепил, стрелочкой нормальную парковку отметил, но кто бы эти комментарии читал — мой на пятьдесят четвертой странице. Ты почитала, кстати, это сообщество?

— Нет, я открыла и закрыла, ну его.

— И правильно, — сказал Леша. — Я как-то ночью сел работать, решил полчаса почитать и увяз до утра. Задачи не сделаны, коровы не доены, я не спал, зато стал экспертом по истории семьи Астафьевых, могу лекции читать.

Наткнулся на краткое упоминание усадьбы Астафьевых в подборке самых атмосферных заброшек, начал писать комментарий, но он получился слишком длинным, решил сделать отдельный пост.

Итак, в Тверской области находится заброшенная усадьба, принадлежавшая графу Астафьеву. При жизни он был человеком влиятельным и занимал заметное положение в обществе, но прославился не этим, а чередой загадочных смертей в его имении.

Сохранившиеся свидетельства весьма фрагментарны и местами противоречат друг другу, я расскажу, что произошло, в общих чертах и, если будет интерес, в следующих постах опишу слухи, версии и подробности.

Что известно наверняка?

Граф и графиня Астафьевы жили в усадьбе недалеко от деревни Асташово вместе с пятью детьми. В начале двадцатого века их дети внезапно начали умирать один за одним.

В 1906 году после неизвестной болезни скончалась младшая дочь графа, трехлетняя Настенька. Вскоре после этого заболела четырехлетняя Анна. Слуга отправился за доктором, но, когда тот приехал, девочка была уже мертва. Граф в ярости набросился на врача и вышвырнул его из дома, даже не позволив взглянуть на тело. Это интересная деталь, но в остальном пока кажется, что ничего странного не произошло. Детская смертность в те времена была высокой, диагностика — слабой, а обе девочки не отличались хорошим здоровьем, Настенька в свои три года с трудом ходила и даже не умела толком говорить.

Слушайте дальше.

Спустя год исчезают младшие сыновья графа Владимир и Михаил (семь и одиннадцать лет). Некоторое время графиня рассказывает знакомым, что они гостят у бабушки в Ницце, но быстро выясняется — она лжет, мальчики мертвы. Один утонул, второй упал с лошади, оба похоронены на семейном кладбище. Точные обстоятельства произошедшего неизвестны. Тут уже становится не по себе. Как семилетний сын графа может утонуть? Это же не деревенский пацан, который пошел купаться в реке в одиночку, сына графа должны были окружать слуги. Как получилось, что он оказался без присмотра?

Смерть Михаила также вызывает вопросы: якобы его сбросила лошадь, и он сломал шею. А где были конюхи, где гувернеры, каким образом мальчик оказался на буйной лошади? И самое главное — почему Астафьевы пытались скрыть смерть двоих детей и врали про бабушку и Ниццу?

Как бы то ни было, у графа и графини остался один ребенок — пятнадцатилетний Петр, старший и любимейший сын графа. И в 1908 году мальчик погибает во время охоты от выстрела в спину. Целая толпа людей отправляется на поиски, но стрелявший как сквозь землю провалился, и его не находят. Расследование убийства быстро, подозрительно быстро, заканчивается ничем.

Вокруг Астафьевых начинают кружить слухи, объяснений произошедшего множество: семья была проклята; граф сам убивает своих детей; в усадьбе живет призрак; супруги совершили нечто чудовищное, и это божья кара.

Во время редких приездов в столицу Астафьевых избегают, их больше не приглашают на приемы и балы, друзья демонстративно разрывают с ними отношения. За их спинами перешептываются, супругов боятся и одновременно презирают. Граф и графиня становятся затворниками и больше не покидают усадьбу.

В 1909 году неравнодушной общественности удается привлечь внимание к супругам, и в Асташово приезжает следователь Ястребов с поручением разобраться, что все же творится в усадьбе. Он обнаруживает страшную картину. Ворота открыты, гардеробные полны платьев, нетронутые деньги лежат в сейфе, в спальне графини разбросаны драгоценности, но внутри дома никого нет. Дорога от усадьбы к Асташово покрыта снегом, и следов на ней нет. Супруги Астафьевы бесследно исчезли.

Несколько лет их искали, в обществе обсуждались разные теории, потом, как вы понимаете, случилась революция, и все забыли эту историю. Что произошло с семьей Астафьевых, так и осталось загадкой.

Захватывающих подробностей у этой истории очень много, напишите в комментариях, если хотите продолжение, я все расскажу, когда найду время. Пока только скажу, что в усадьбу можно залезть, это невероятно атмосферное место, горячо рекомендую. Она была выкуплена частным инвестором, но работы по реставрации сейчас не ведутся. Охраны нет, смело заходите, не забудьте фонарики. Аккуратно, на третьем этаже в одной из комнат обвалился пол. Для максимальных ощущений лучше осматривать усадьбу ночью, но для этого, разумеется, потребуется автомобиль.

Прикрепляю карту, на ней отмечено, как добраться до усадьбы и где припарковаться.

Аня проснулась ранним утром от вибрации браслета, полежала несколько минут, собралась с духом и тихонько выскользнула из постели. Она умылась, поднялась на второй этаж, стараясь не наступать на скрипящие половицы, нашла среди беспорядочно разбросанных коробок нужную, вытащила спортивную форму, оделась и вышла из дома.

Солнце еще не успело нагреть воздух, Аня поежилась, вспомнила, как уютно лежать под одеялом рядом с теплым мужем, и, не дав себе передумать, побежала.

Раньше она занималась бегом всерьез, где-то в коробках на втором этаже лежал кубок с берлинского марафона — ее главное спортивное достижение, но потом начались проблемы с коленями, она взяла паузу, вскоре встретила Лешу и так закрутилась, что, хоть бег и оставался ее отдушиной, в соревнованиях она больше не участвовала.

В наушниках звучала музыка, треснувший стертый асфальт закончился, за поворотом появилось поле, за ним к лесу прижималось розоватое здание усадьбы. Поколения любителей заброшек вытоптали широкую и удобную тропу, Аня быстро ее преодолела и побежала вдоль высокого забора с пиками, табличек «Не входить! Частная территория! Охраняется!», парадного входа с огромными воротами, через которые в лучшие времена в усадьбу заезжали кареты. Ворота были надежно обмотаны ржавой железной цепью, но это не спасало усадьбу от многочисленных посетителей: несколько секций забора с торца давно рухнули.

Усадьба слегка наклонилась и рассматривала бегущую девушку сквозь осколки выбитых окон, рухнувшие куски стен, заросший бурьяном сад и сгнившее здание конюшни.

На мгновение Аня повернула голову, ей показалось, что в окне мелькнула тень, она отшатнулась, но, присмотревшись, поняла, что это лишь игра света. Вскоре снова начался лес, Аня добежала до соседней деревни, хотела пересечь ее насквозь, но, услышав собачий лай, развернулась и побежала в обратном направлении.

Рядом с усадьбой она посмотрела на часы и сделала то, о чем давно мечтала, — с разбега упала в высокую траву. Солнце согревало лицо, Аня, закрыв глаза, слушала музыку и думала, что сегодня будет хороший день и, в сущности, все не зря — да, это совсем другая жизнь, и сложностей в ней будет сильно больше, чем полагает Леша, но все же будет и хорошее, например утренний бег по полям и лесным тропам.

Она мысленно перечисляла список дел на сегодня: убрать на первом этаже, отмыть пол от строительной пыли, приготовить обед, начать, а лучше и закончить класть плитку в ванной. Сваи для шатров должны приехать уже завтра, сами шатры лежали на складе в Москве. Открыться Леша хотел через месяц, хотя пока это казалось малореалистичным, чтобы не сказать нереалистичным вообще.

Из мыслей ее выдернул холодок, пробежавший по коже, и ощущение чужого присутствия. Она рывком села, открыла глаза и выдернула наушники. На поле жужжали проснувшиеся насекомые, в лесу пели птицы, вокруг — никого, но что-то было не так. Ее не оставляло ощущение чужого взгляда.

Розоватая усадьба поблескивала осколками стекол. Казалось, она не просто стоит — нависает, и Аня словно уменьшилась, а усадьба, напротив, увеличилась и немного наклонилась вперед. Не отрывая взгляда от окон, Аня начала подниматься, но в последнюю секунду решила, что если сейчас убежит, то потом сама себя накрутит и ей станет страшно здесь бегать, а этот маршрут ей понравился. Что-то просто послышалось сквозь музыку, может, птица вскрикнула или в усадьбе что-то скрипнуло. Ей всего лишь померещилось, такое бывает у городских людей в безлюдных сельских местах.

Она решила подождать еще минуту, легла обратно на траву, включила таймер и закрыла глаза. Как только он просигналил, вскочила и побежала домой. На обратной дороге она часто оборачивалась, но сзади не было никого.

На столе посреди разбросанных вещей стоял ноутбук. Леша заглатывал яичницу и одновременно висел на утреннем созвоне. Увидев жену, он махнул рукой в сторону сковородки на плите — мол, там завтрак — и тут же, отвернувшись, включил микрофон:

— IAB-587 на код-ревью, Паш, посмотри, пожалуйста. 602 заблокирована бэкендом, там нужно прокинуть поле, я создал задачу, ребята обещали выкатить к пятнице. Пока планирую переключиться на таску по авторегистрациям, нужно подумать, как лучше сделать. Дима, возможно, я к тебе сегодня приду обсудить варианты.

Аня ушла с работы год назад и начала искать новую, но потом поняла, что они не тянут стройку, ребенка и две работы одновременно, и так и не вышла в офис, перебиваясь заказами на фрилансе. Заказов было то больше, то меньше, в последнее время их не было вообще.

Леша продолжал работать. Он подключался к ежеутреннему созвону, а затем переключался на стройку. Аня отвечала на сообщения в корпоративном мессенджере и проверяла почту, имитируя его присутствие в рабочее время, она же с выключенной камерой подключалась к бессмысленным встречам, во время которых от мужа не требовалось ничего говорить. По ночам Леша писал код — ровно столько, чтобы ему нельзя было сказать, что он совсем ничего не делает.

Коллеги знали, что он купил какую-то дачу, но не догадывались ни о состоянии этой дачи, ни о планах строительства, ни об истинном месте работы в системе Лешиных ценностей. Тот планировал уволиться, как только их доходы от глэмпинга позволят это сделать.

— Всем спасибо, хорошего дня! — Он улыбнулся и захлопнул ноутбук. — Господи, как же они надоели. Лев, ты чего ковыряешься? Помидоры очень вкусные, ты хоть попробуй. А ты как побегала?

— Да я… — начала Аня.

— Лев, аккуратнее, пожалуйста!

Мальчик выбросил скользкий от масла кусок помидора из тарелки на стол. Подумав, Аня не стала рассказывать, что ей что-то померещилось, и пошла в душ.

За прошедший год они успели сделать капитальные работы — пробурить скважину и провести воду, поменять проводку, полностью перестроить дом, снести хозяйственные постройки во дворе, закрывающие вид с дороги. Основная работа была вроде бы сделана, но дом выглядел жутко. Пыль и грязь покрывали все поверхности. Груды досок — верхние шкафчики будущей кухни — лежали на полу в полиэтилене вместе с коробками плитки для ванной. Жить можно было только на первом этаже, в единственной полностью отремонтированной комнате, на первом же этаже были душ и туалет, но пока без плитки. Второй этаж хранил все их вещи. По ночам Ане снилось, как потолок обваливается и они задыхаются под грудой коробок и сумок.

Первым делом нужно было убрать и хоть как-то расставить вещи по местам, перенести все лишнее на второй этаж и выкинуть мусор. Отмыть все, что можно отмыть, и начать класть плитку в ванной. Леша же планировал собирать пристройку.

На их участке поля места хватало для восьми шатров. Максимум — десяти, но тогда некоторые стояли бы в неприятной близости друг к другу, что противоречило концепции уединения на природе.

Ссора началась с того, что Аня вышла отдохнуть от уборки и заметила, что муж переставил колышки. Теперь шатров предполагалось пятнадцать, чтобы вместить их, баня, душевые и туалеты были перенесены.

Аня смотрела на торчащие из травы колышки. Они определенно находились за пределами их участка.

— Это баня, судя по размеру? — крикнула она мужу.

Леша отложил пилу и пошел к ней. Мальчик сидел на груде бревен и смотрел мультик на планшете.

— Да, это баня. Я ее немного переместил, иначе шатры не влезали. — И не рассказал об этом, потому что знал, что жена будет возражать.

— Но это не наш участок уже.

— Поле пустует, вряд ли кто-то будет против. Лев, сделай потише, пожалуйста, — крикнул он сыну.

С точки зрения Ани, существовала граница допустимости оптимизма, и проходила она по линии закона.

— Но это не наша земля. Если мы построим здесь баню и душевые, нас заставят их снести, еще и оштрафуют.

— Лев, мы с мамой друг друга не слышим, сделай потише! — крикнул Леша и повернулся обратно к Ане: — Да никому нет дела до этого поля, соседей нет, поле пустует, кто будет проверять, находится глэмпинг целиком на нашем участке или немного выходит за его пределы!

— Это сейчас никому дела нет, а если у нас пойдет бизнес и мы начнем на этом зарабатывать, появится дело. Соседи настучат, к нам по кругу будут приезжать все, начиная с полиции и заканчивая санэпидемстанцией, и все они будут искать, как бы на нас заработать! А мы им такой подарок — глэмпинг, оказывается, стоит не на нашей земле.

— Ань, если шатров восемь, экономика не сходится даже в самом оптимистичном сценарии. Я несколько раз посчитал. Мы не отобьем стоимость земли никогда. Нам нужно больше шатров. — На поле уже было тихо, но Леша по инерции продолжал кричать.

— А когда нам начнут выписывать штраф за штрафом, это поможет экономике?

— Ну, российской, возможно, — засмеялся Леша. — Зависит от размера штрафов.

Аня и сама не знала, почему так завелась, то ли от усталости — она скребла дом последние несколько часов, а он все еще оставался грязным, — то ли настроение снова само собой сменилось со «все будет хорошо» на «мы летим в пропасть, и виноват в этом ты».

Планшет, как назло, выключился, Лев крикнул папе, что ему нужно еще полчаса, тот не ответил. Он крикнул громче, но купол уже накрыл родителей, воздух вокруг мерцал, показывая границу, за которой они не видели и не слышали ничего.

Это происходило каждый раз, когда они ссорились. Маленьким Лев прорывался внутрь и пытался их помирить, но ему никогда не удавалось, они просто прогоняли его в другую комнату и продолжали ругаться. Потом он понял, что успокаивать их бесполезно, но можно создать свой собственный купол, включая мультфильмы все громче и громче.

Лев недовольно отложил мертвый планшет и осмотрелся. Поле уходило вдаль и упиралось в лес, с бревна реку не было видно, но Лев точно знал — она есть, они с отцом как-то ходили туда. Он вскарабкался на бревно, затем еще на одно и еще, пока не оказался на вершине. Посмотрел вдаль. Реки все равно не было видно. Тогда он спустился и пошел за соком.

Лес у тропинки сгущался и тянулся к дому, будто пытаясь укусить. Это место Льву не нравилось. На всякий случай он разбежался и прыжком пересек опасный отрезок, обернулся — одна из веток выгнулась и тянулась к нему, но уже не могла схватить.

Перед домом было еще одно поле, из грязи, на нем он заметил похожий на черепаху комок с большой спиной и головой, присел рядом на корточки. Подумав, приделал черепахе лапку.

В лесу что-то хрустнуло. Мальчик вздрогнул и повернул голову. Ветка на углу дома шевелила пальцами, но к нему не приближалась. Он перевел взгляд на лес по ту сторону дороги, звук шел будто оттуда: не то шелест, не то шепот — и почему-то вызывал смутное беспокойство, желание уйти. Лев поморщился и стал приклеивать черепахе вторую лапку. Голоса родителей доносились как через воду, солнце спряталось за облака, стало заметно холоднее. Вдруг на мальчика опустилась тень.

Лев встревоженно поднял голову и сразу успокоился. Это были всего лишь дети.

Прямо над ним стояла девочка невероятной красоты, в розовом платье и длинных белых перчатках до локтя. Темные кудри свисали почти до пояса, глаза были синие-синие, а щеки и губы — красные. Чуть поодаль взрослый мальчик держался за ручку кукольной коляски с огромными колесами, немного раскачивался и смотрел в сторону.

— Тебя зовут Лев, правда? — улыбнулась девочка.

Мальчик за ее спиной неразборчиво замычал. Он смотрел в лес совершенно пустым взглядом, Лев посмотрел тоже, но не увидел ничего интересного, одни кусты.

— Павлик у нас идиот, не обращай внимания, — пояснила девочка. — Я слышала, что твои родители ссорятся, тебе, наверное, это не нравится. Меня бы очень расстроило, если бы мои родители ругались.

Ее лицо выглядело участливым и доброжелательным.

— Да, — ответил Лев.

Он по-прежнему сидел на земле и, затаив дыхание, смотрел на красивую девочку. Та подняла руку и убрала локон с лица. Лев увидел, что на кончиках пальцев ее перчатки обожжены.

— Это так грустно, — покачала головой девочка. — Они совсем о тебе не думают. Вот я бы никогда не стала ругаться и пугать малыша. Я забочусь о своих детях. Тшш, Каролина, все в порядке, не плачь.

Она наклонилась к молчащей коляске и сильно ее тряхнула. Голоса родителей стали еле слышными. Лев подумал, что необычная девочка создает вокруг себя купол не хуже планшета.

— Впрочем, — продолжила девочка, — я бы много чего не стала делать. Например, я бы не стала открывать гостиницу на чужой земле. Это просто неприлично. Купили наше поле, не спросив разрешения, начали стройку, ни с кем не обсудив. А теперь оказалось, что им все мало, они хотят больше и больше чужой земли. Ты как считаешь, это допустимое поведение?

— Не знаю, — сказал Лев и задумался. По правде сказать, он не очень понимал, что имеет в виду девочка.

— Я считаю, что недопустимое. Совершенно недопустимое, такие соседи нам не нужны.

Павлик снова замычал и стал раскачиваться сильнее. Лев заметил пузырящуюся слюну в уголке его рта и темные разводы на лице. Он и сам не понимал, почему этот мальчик вызывал желание смотреть на него не отрываясь.

— Не смотри на Павлика, смотри на меня.

Голоса родителей выключились, и остался только шум леса. Девочка наклонилась ко Льву, ее лицо было белое, как перчатки. Он почувствовал неприятный запах и поморщился.

— Ах, толкую о приличиях, а сама представиться забыла. — Она всплеснула руками и покачала головой. — Меня зовут Синдерелла.

Она приподняла края гигантской розовой юбки и присела. Движение воздуха снова принесло запах. Лев поморщился. Девочка широко улыбнулась, показав желтоватые зубы с красными следами помады, протянула руку в белой перчатке и помогла ему встать на ноги.

— Ну что, — сказала она, — ты хочешь вернуться обратно послушать, как ссорятся родители, или увидеть волшебный замок?

— Замок, — обрадовался Лев.

— Я так и думала, — просияла Синдерелла. — Тогда пойдем.

Лев обернулся в сторону поля, к родителям, но их закрывал дом. Он подумал крикнуть, что пойдет гулять, но понял, что звук не покинет купола девочки.

— Родителям говорить ничего не нужно, я их уже предупредила, они не против, если мы немного поиграем, — прочитала его мысли девочка и улыбнулась еще шире.

Движением брови она скомандовала Павлику развернуть коляску, тот подчинился.

Почему-то Лев вспомнил, как однажды поднимался с родителями по лестнице и вдруг в соседнюю квартиру распахнулась дверь. Запахло так, что его чуть не стошнило. «Жуть», — сказала мама и закрыла ему нос рукой. От девочки пахло не так сильно, как из квартиры соседки, можно и потерпеть.

Наконец нашел время написать продолжение истории Астафьевых. Спасибо всем за комментарии и сообщения в личку, очень мотивирует! Не буду повторяться, кто не читал первую часть — перечитайте.

Итак, существует множество версий произошедшего в усадьбе, как бытовых, так и мистических. Сегодня я расскажу самую популярную теорию того времени, хотя лично я считаю, что она далека от истины:

граф Астафьев убил детей и жену, а затем бежал за границу.

В те годы не существовало понятия «серийный убийца», но по сути графа подозревали именно в этом. Почему? Гибель детей при загадочных обстоятельствах (утонул, упал с лошади, застрелен на охоте) толком не расследовалась, граф с его деньгами и возможностями мог перевернуть землю, чтобы найти убийцу, однако, судя по сохранившимся свидетельствам, он не сделал… ничего. Будто не был заинтересован докопаться до истины.

Значит ли это, что Астафьев знал, кто убивает его детей?

Адепты версии о маньяке считали, что у графа мог быть мотив: он знал, что дети на самом деле не его. В высших кругах общества обсуждалось, что графиня могла изменять супругу со своим родным братом. Эта сплетня была основана на том, что все дети Астафьевых были, как сказали бы сейчас, с особенностями: старшие — чахлые, болезненные и будто недоразвитые, младшие — умственно отсталые. Как такое возможно, что все пятеро детей чем-то больны, — задавались люди вопросом. И самое простое объяснение заключалось в том, что они родились в результате кровосмешения.

Что, если Астафьев узнал об изменах супруги и начал убивать детей по одному, чтобы помучить неверную жену, а затем прикончил ее саму и бежал за границу? В пользу этой версии говорит то, что якобы графа видели в Стамбуле пару лет спустя после таинственного исчезновения, он в одиночку шел по улице, а когда знакомый его окликнул, поднял ворот пальто, ускорил шаг и скрылся в переулках. Свидетель всего один, возможно, он просто набирал очки на «жареной» теме исчезновения семьи Астафьевых, но если это правда, то получается, что граф не исчез, а бежал. Куда при этом делись его супруга и слуги — неизвестно, но очевидно, граф прекрасно знал, что с ними стало.

Лично мне кажется, что эта версия придумана из страха перед паранормальным и в усадьбе произошло нечто куда более страшное, но тем не менее я не мог о ней не рассказать.

Из комментариев

Селена: Маньяком был не граф, а его жена. Убиты дети разных возрастов, разными способами, все из одной семьи, сексуального мотива, судя по всему, не было. Это не похоже на мужчину-маньяка. Графиня была психопаткой и убивала своих детей. Если в ее прошлом покопаться, наверняка найдутся погибшие при странных обстоятельствах младшие братья и сестры.

Владимир: Тогда почему убийства не расследовались? Графа не волновало, что происходит у него дома?

Селена: Прикрывал супругу. Убийство старшего сына стало последней каплей, он расправился с женой и бежал.

Ни о какой окупаемости земли речи больше не шло, по сути они купили себе очень дорогое хобби, хотя нет, не себе — Леше, и хорошо, если они хотя бы смогут жить на доходы от глэмпинга, в чем лично она сильно сомневалась. Всего этого Аня не сказала, потому что не хотела разругаться окончательно, выпалила, что ей пора готовить обед, развернулась и ушла.

Погода начала портиться, облака заволокли небо. Аня включила чайник, посмотрела на часы, поняла, что всем давно пора обедать и, возможно, она такая раздраженная из-за голода. Взяла кусок хлеба из пакета и съела его, прислонившись к кухонной стойке. Иногда Леша бывал просто невыносим с этой его манерой шутить посреди ссоры.

Уже после чистки картошки и морковки, нарезая куриное филе, Аня вспомнила, что давно не видела мальчика, и крикнула:

— Лев, будешь помогать готовить?

Он обожал вертеться на кухне, когда она готовила. Раньше его любимой игрушкой была кастрюля, он сидел на полу и бил по ней поварешкой, потом переключился на мультики. Мальчика всегда сопровождал шум. Сейчас в доме висела гробовая тишина, а значит, Льва здесь не было.

Сидит с папой, поняла она и расстроилась. Ей казалось, что за месяцы, проведенные вдвоем, они сблизились, но переезд в деревню мгновенно расставил все на свои места: мальчик любил отца, ее — нет. Она чужая в их семье, и, как бы Леша ни делал вид, что это не так, ребенка не обманешь, он все чувствует.

Аня представила стену между собой и плохими мыслями, посмотрела на царивший в доме бардак. Строительная пыль продолжала покрывать все предметы, будто появившись заново за время ее стычки с мужем, кое-где на полу снова возникли рыжие разводы, потому что кто-то — наверняка Леша — опять забыл оставить обувь на крыльце. Конечно, зачем обращать внимание на такие мелочи, не ему же мыть. Она перевела взгляд на свои ноги, увидела грязные кроссовки, выругалась, сняла их и выкинула на крыльцо, включила подкаст, взяла тряпку и продолжила отмывать пол.

Об исчезновении мальчика они узнали только спустя час, когда она крикнула из окна, чтобы они шли обедать, а пришел один Леша.

— Где Лев? — спросила она его.

— Он разве не с тобой?

Муж посмотрел на нее, и выражение его лица изменилось с задержкой, показавшейся ей невыносимо долгой. Он побежал на второй этаж, она выбежала наружу, оба они кричали, но мальчик не отзывался.

От леса в тех местах было одно название — в сторону деревни минут пять от силы, заблудиться невозможно. Что гораздо хуже — поле заканчивалось рекой.

«Как давно он исчез, почему мы этого не заметили», — думала она. Что, если он подошел к воде слишком близко и упал? Он же почти не умеет плавать. Планшет валяется на бревнах — почему он его бросил? Он бы не бросил вот так планшет. Что, если кто-то пришел к дому и похитил мальчика прямо у них за спиной?

Леша выбежал из дома и с ужасом смотрел в сторону реки.

— Я к реке, ты в деревню, догоню, — крикнул он и побежал.

Аня обогнула дом и бросилась по дороге.

Поле, окружавшее деревню, частично закрывалось домами и пристройками. Аня пробежала безлюдную улицу насквозь, заглядывая в каждый двор, высовывая голову в проемы между домами и стараясь рассмотреть поле. В руке она держала телефон, все ждала, что Леша позвонит и скажет — он нашелся, все в порядке, он здесь. Экран оставался черным.

Как тут тихо. Аня остановилась, размышляя, стоит ли бежать еще дальше, к трассе, и подумала, что нужно было ехать на машине. Она поднялась на цыпочки и всмотрелась в поле в надежде увидеть маленькую фигурку, но ее там не было. Становилось страшнее с каждой минутой. Зазвонил телефон:

— Что?

— На реке никого, я прошелся по берегу. Иду в лес. Что в деревне?

— Никого.

И действительно, никого: ни собак, ни животных, ни людей, — только ветер теребит траву на поле. Деревня казалась брошенными декорациями, Аня осматривала двор за двором и не видела ни малейшего следа чьего-либо присутствия.

Хлопнула дверь, от неожиданности девушка вскрикнула. На крыльцо дома «Мед и пирожки» вышла круглолицая женщина в платке и халате в цветочек.

— Вам помочь чем? Смотрю, носитесь, ищите что-то.

— У нас пропал сын, вы его не видели? — затараторила Аня. — Исчез, не можем найти.

— Как пропал? Погодите…

Женщина вышла со двора и медленно пошла к Ане. Та чуть не плакала.

— Я не знаю, он был рядом с нами, а потом как испарился. Мы все осмотрели, нигде не можем найти. Ни в доме, ни во дворе его нет. Он на планшете мультики смотрел, планшет на земле валяется, его нет.

— Давно?

— Я не знаю, мы не поняли, вроде рядом был, а потом раз — и нет, может, час назад, может, больше.

— Так, — сказала женщина. — Ну, ночью сюда приезжали эти, идиоты из интернета, чтобы в усадьбу залезть. Но они уехали еще до рассвета. После чужих здесь не было. Может, он погулять пошел?

— Он бы не пошел один гулять!

Женщина неожиданно громко рявкнула:

— Серега!!!

В доме напротив мгновенно распахнулась дверь. На пороге стоял щуплый мужичок в трениках, Ане сначала показалось — тот самый, который им участок продал. Присмотрелась — не он. Из-за его плеча выглядывал второй, точно такой же — видимо, брат.

— У наших соседей малыш куда-то делся! — крикнула женщина. — Вы не видели, тут никто не проезжал последний час?

— Ночью эти приезжали, идиоты, — ответил первый мужик.

— Из интернета, в усадьбу залезть, — пояснил второй.

— Но они ночью и уехали.

— Больше никто не приезжал.

— Да про этих знаю, — махнула рукой женщина. — Вот и я сегодня никого не слышала. Не было тут чужих, пошел погулять, может, найдется скоро. Ничего с ним не случится, не нервничайте вы так, я же вижу, как вы трясетесь.

Аня крутила головой, иногда возвращаясь взглядом к тому, что напоминало ей тень мальчика. Лопата, прислоненная к сараю у дома. Приоткрытая дверца уличного туалета. Ей казалось, что вот-вот Лев мелькнет во дворе чьего-нибудь дома, но он все не появлялся. Телефон молчал.

Одинаковые мужики из дома напротив неторопливо пошли к ним. Из ниоткуда на дороге появилась еще одна женщина в платке. В другом доме распахнулась дверь, мужчина на крыльце прислушивался к происходящему.

— Пална, случилось что? — издалека крикнула женщина.

— Да новенькие ребенка своего найти не могут.

Женщина ахнула.

— Как найти не могут? А куда он делся?

— Так они не знают. Говорю же — найти не могут, пропал.

Соседи подтягивались все ближе, и вокруг Ани уже была толпа.

— Ну, здесь с ночи чужих не было. Наверное, гулять пошел, вернется скоро.

— Он бы не пошел… — Аня поняла, что сейчас сорвется и нагрубит, посмотрела на черный экран телефона. Нужно проверить поле за домами, а затем бежать в соседний лес.

— В деревне ничего случиться не может, — задумчиво сказала Пална. — В реку разве что ребенку лезть не стоит, бывали случаи. И усадьба еще место недоброе…

Аня с ужасом посмотрела на женщину, та, заметив это, пояснила:

— Там пол местами проваливается, кирпичи и осколки повсюду, снаружи выглядит хорошо, а внутрь лучше не лезть, особенно после того, как там поработали эти реставраторы-недоучки. Миллионы потратили, а стало еще хуже, чем было.

— Усадьба, — выдохнула Аня, и утреннее воспоминание, как она лежит на поле, а над ней нависает гигантский дом, вернулось. — Нужно проверить усадьбу.

— Стойте, — схватила ее за рукав Пална. — Вместе поищем, поможем, так быстрее будет. Раз уже все равно все собрались.

Облака разлетелись так же внезапно, как появились, солнце жарило, в дрожащем воздухе появлялись и лопались разноцветные круги. «Не переживет, — подумала она, — если с мальчиком что-то случилось, Леша не переживет».

Она по кругу думала, что нужно позвонить в полицию, потом — что, пока они приедут, пройдет несколько часов, потом снова — нужно позвонить. Каждая тень в лесу напоминала ей мальчика.Она дергала головой, всматривалась, но это все оказывался не он. Соседи так некстати обсуждали случай, как дочка Федотовых пошла купаться в реке одна и утонула. Аня старалась не слушать.

На подступах к дому из-за поворота выскочил красный, взъерошенный Леша:

— У реки нет, в лесу не отзывается.

— В деревне тоже нет.

Он тяжело дышал и старался не показывать панику.

— Может, заснул? — сказал кто-то сзади. — В доме прилег, а вы носитесь. Я как-то Ваську не могла найти, думала — похитили, все слезы выплакала, а оказалось, он в шкафу под одежду зарылся и спал, пока я с ума сходила.

— Да кому нужен твой кот, чтобы его похищать, — отозвался кто-то.

— Не скажи, он знаешь какой хороший. Ласковый, добрый, умный, такой кот всем нужен.

— Ты как? — спросила Аня мужа. Глупый вопрос, а что еще спросишь.

Тот безумным взглядом обшаривал кусты и деревья.

Люди неожиданно остановились напротив дома, Аня чуть не налетела на идущую впереди женщину. Пална стояла лицом к толпе, видимо, она что-то сказала и остановила их всех.

— Значит так, давайте договоримся, кто где ищет. Носиться всей толпой смысла нет, к тому же шума от вас столько, что мальчик, может, кричит, а мы и не слышим.

Все тут же притихли и виновато переглянулись. Стало совсем тихо. В лесу перекрикивались птицы. Аня взяла мужа за руку, тот продолжал всматриваться в лес.

— Я с Василием и Серегой иду в усадьбу, — продолжила командовать Пална. — Дуня, Богдан и Таня — вы ищите на поле и у реки. Аня — оставайтесь дома на случай, если мальчик вернется. Остальные — разделитесь на две группы и идите в лес. Будем на связи, Анечка, напишите мне свой телефон. — Пална достала из складок халата древний мобильник-раскладушку.

— Я с вами в усадьбу пойду, — вызвалась Аня.

— Нет, — резко ответила женщина. — Вы начнете суетиться и свалитесь откуда-нибудь. Видала я, как вы по деревне носились, по усадьбе так нельзя. Она опасна, если по ней бегать сломя голову, можно действительно сломать голову. Мы сами туда сходим. И потом, кто-то должен быть дома, вдруг ваш сынишка сам вернется.

Аня открыла рот, чтобы начать спорить, но тут их прервал мужчина, кажется, Сергей:

— А это не ваш пацан?

Они повернули головы — в гостиной за распахнутой дверью стоял Лев, пил сок из картонного пакета и задумчиво рассматривал толпу, собравшуюся перед домом.

В холодном тусклом свете ванная напоминала подвал. В зеркале отражалась серая оштукатуренная стена. «Завтра положу белую плитку, — подумала Аня, — и станет похоже на морг. Который находится в подвале. Нужно новые лампочки купить, с теплым светом и нормальной мощностью». Лев уже спал, они чистили зубы вдвоем.

— Полное безумие, — тихо сказала Аня. — Нужно поговорить с родителями этой девчонки, как такое могло в голову прийти — увести малыша со двора, не сказав ни слова.

Ей все еще было не по себе, а Леша уже отошел. Порой он напоминал ей неваляшку, он будто не умел нервничать дольше пятнадцати минут.

— Да брось. Здесь, наверное, дети гуляют где хотят, это же не Москва. Да и девочка, по описанию Льва, совсем маленькая. Давай не будем скандалить, и так всех на уши подняли, собрали всю деревню в поисковый отряд, не хватало еще после такого начать претензии предъявлять.

В голову пришел очередной образ того, что могло случиться, Аня содрогнулась, посмотрела на свое бледное отражение в зеркале и заметила каплю крови на губе. Прокусила и не заметила как.

— Мне кажется, я понял, что это за девочка в одежде принцессы, — сказал Леша. — Колышки когда ставил, видел ее. Мелкая совсем, лет пять-шесть, в очень странном наряде. В розовом длинном платье, одежда явно взрослая, подол волочился по полю, я еще подумал — как она в нем не путается и не падает.

— Ты с ней разговаривал?

— Нет. Я ей рукой помахал, она не ответила. Стояла у реки и смотрела на меня. Я ей снова помахал, а потом подумал — это вообще нормально или про меня поползут слухи, что я к детям чужим пристаю? Что за времена пошли, раньше как-то проще жили, махали кому хотели, не задумывались. Начал об этом размышлять, потом поднимаю глаза, а ее уже нет.

Аня наклонилась и осмотрела корни волос. Начинают отрастать. Кажется, она забыла записаться на окрашивание, нужно проверить и записаться, если забыла. И все-таки она бы поговорила с родителями этой девочки.

— Рассказать забыл, — сменил тему Леша. — Серега с Василием обещали прийти завтра помочь со стройкой. Они уже приходили как-то, я им тогда отказал, а сегодня они снова предложили, я подумал, почему нет, давай попробуем. Вариантов у нас все равно никаких, вдвоем мы за месяц не закончим, ты правильно все говорила.

— А чего до этого отказал?

— Да как-то не хочется с соседями работать. Еще испортим отношения, нам потом рядом жить. Эти мужики к тому же пьют явно, знаю я такие истории: сегодня они работают, завтра в запое, послезавтра вымогают деньги и угрожают сжечь дом. Но давай попробуем, куда деваться.

— Давай попробуем, — сказала Аня.

А история с девчонкой все не шла из головы.

Прежде всего, я хотел бы обратиться ко всем, кто ищет исторические неточности в моих постах и оставляет хамские комментарии под ними. Найдите интересную мистическую загадку, заведите свою тему и пишите там что хотите, а я впредь подобных «умников» буду банить на правах топикстартера.

Вернемся к теме.

Как я и писал в предыдущем посте, версия о графе-маньяке не кажется мне правдоподобной. Она не объясняет ключевые моменты, например исчезновение прислуги. Напомню, что, когда в 1909 году в Асташово прибыл следователь по особо важным делам Ястребов, он обнаружил, что жители усадьбы как испарились — все. Конечно, можно предположить, что слуги помогали графу в сокрытии преступлений, а затем бежали вместе с ним, но тогда получается, что десятки людей годами хранили тайну своего хозяина и ни один из них не проболтался, и мемуаров не написал, и даже на смертном одре ничего потомкам не рассказал. Возможно ли это? Ответ очевиден — нет.

Лично я верю в другое объяснение произошедшего, а именно:

В усадьбе жил призрак

Пока в высшем обществе сплетничали о тайной связи графини с ее братом и называли Астафьева детоубийцей, жители деревень говорили совсем о другом.

Писатель Игнатов, известный собиратель фольклора, во время путешествия по Тверской губернии зафиксировал, что многие крестьяне замолкают и отказываются говорить, когда речь заходит об Асташово.

С помощью наводящих вопросов ему удалось выяснить, что уже много лет жители окрестных деревень считают, что Асташово проклято и тьма может забрать любого, кто туда войдет.

Говорили, что там прошел кровавый дождь и был он такой густой, что люди, не успевшие укрыться в домах, вязли и тонули в крови, как в болоте. Что в деревне погиб весь скот, рожь превратилась в пепел, вода в колодцах сгнила и пахнет мертвечиной. Асташовцы взяли страшный грех на душу и были прокляты — говорили крестьяне. Их дети обезумели, женщины погибли, а по окрестным лесам бродят упыри.

Игнатов немедленно отправился в проклятую деревню, чтобы увидеть все своими глазами, и записал, что слухи, похоже, далеки от истины. В полях колосилась рожь, по улицам бегали здоровые и жизнерадостные дети, на холме паслись коровы. Асташовцы сказали, что они и сами не понимают, почему о них судачат разное, ничего странного в деревне не происходило, разве что в июне у Кузьминых поселилась кикимора, но ее быстро удалось извести с помощью пучка чесночной травы.

Разочарованный писатель осмотрел деревню и поехал в усадьбу, чтобы отдохнуть после долгой дороги, а там и впрямь творилось нечто подозрительное. Графиня даже не спустилась на чай, несмотря на то что Игнатов был в первую очередь ее старым знакомым. Граф выглядел нервным и с трудом поддерживал разговор. Окна были плотно зашторены, в доме царили холод и мрак. Писатель остановил служанку в коридоре и попробовал разговорить, но их мгновенно прервал дворецкий Эдуард Семенович, он был прямолинеен до грубости и фактически выставил Игнатова вон на глазах у хозяина, даже не попытавшегося поставить на место зарвавшегося слугу.

Писатель покинул усадьбу и уехал в ночь. Позже он красочно опишет эту историю в повести «В гостях у детоубийцы», и, несмотря на измененные имена персонажей и детали географии, все прекрасно поймут, о ком идет речь. Этот рассказ укрепит версию о графе-маньяке.

Но отмотаем немного назад. Жители окрестных деревень говорили: асташовцы взяли страшный грех на душу.

О чем может идти речь?

Полагаю, что об убийстве ведьмы из Асташово.

Как известно, последний официально подтвержденный случай убийства ведьмы в России принято относить к 1895 году, однако уже позже, в двадцатом веке, имел место инцидент, который «настоящие историки» называют деревенскими байками, но я считаю, что он более чем реален.

В начале века, в 1902–1904 годах по разным источникам, обратите внимание — незадолго до первой загадочной смерти в усадьбе, крестьяне убили молодую девушку по имени Ефросинья. Известно, что она была из той же деревни и происходила из древнего ведьмовского рода, есть даже версия, что она была правнучкой той самой колдуньи Ефросиньи и ее, собственно, назвали в честь знаменитой прабабушки.

Крестьяне обвинили девушку не то в порче детей, не то в падеже скота, она пыталась бежать, но ее догнали на поле. По некоторым свидетельствам, бедняжку забили до смерти, по другим — сожгли заживо, по третьим — повесили. Произошло все это практически под носом у графа Астафьева, в нескольких шагах от его родового гнезда, кто уже ездил туда, примерно представляет местность.

Это убийство принято относить к неподтвержденным, поскольку не сохранилось никаких свидетельств, что оно расследовалось и кого-то судили. С начала 19 века линчевания ведьм карались жестко, государство считало саму веру в колдовство абсолютно недопустимой для православного человека и преследовало людей, нападавших на ведьм. Но не в этом случае.

Тем не менее убийство ведьмы-из-Асташово упоминается в таком количестве источников, что считать его выдумкой — просто глупость, которую мы оставим на совести историков. И у меня есть версия, почему не проводилось расследование. Я полагаю, что в убийстве ведьмы был замешан граф. Возможно, девушка каким-то образом перешла ему дорогу, может, имел место любовный роман, может, произошло что-то еще.

Но я думаю, что по приказу графа Астафьева слуги расправились с девушкой, дух ее не упокоился и, вернувшись с того света, начал мстить. Призрак сначала перебил детей графа, затем забрал их самих и всех, кто им помогал. Именно поэтому слуги выглядели смертельно напуганными во время визита писателя Игнатова. Они знали, что в усадьбе живет призрак.

Леше снилось, что река вышла из берегов, прошла по полю как цунами и погребла под собой его дом. Он стоял на гребне крыши, кричал, всматривался в мутную зеленую воду, нырял снова и снова, вытаскивая ветки, одежду, куски мебели, полотенца, размокшие коробки, но не мог найти родных. Он набрал воздуха и плыл под водой, сколько хватало сил. В грязно-коричневой мути показалась бледная рука — Аня, он схватил ее, притянул к себе и увидел лицо мертвой девушки с рыжими волосами.

В ужасе Леша вскочил на кровати, закашлялся, пытаясь выхаркать воду из легких. Спустя несколько ужасных мгновений пришел в себя, осознал, что находится в доме, рядом спит Аня, на соседней кровати — Лев. В окне светилась полная луна. Час ночи — значит, спал от силы пару часов. Прекрасно.

Он лег обратно, закрыл глаза и стал глубоко дышать, чтобы замедлить сердцебиение. В голове вспыхивали картинки: глупая ссора днем, панический бег вдоль реки, лица соседей, собравшихся у дома. Девочка в длинном розовом платье наблюдает за ним, пока он забивает колышки. Мертвая рыжая девушка в мутной воде. Серега и Василий подходят и спрашивают, нужна ли помощь со стройкой. Темные очертания, ему кажется, что он видит тело сына.

Час сорок. Леша откинул одеяло, нащупал тапочки на полу, сел. Не получается заснуть — значит, нужно поработать.

У него была бессонница после смерти первой жены, тогда он перепробовал все — от медитаций до антидепрессантов, ничего не помогало, сон наладился только после встречи с Аней, не сразу, но шаг за шагом. Ему по-прежнему иногда снились кошмары, но это не сравнить с тем, что происходило четыре года назад. С тех времен с ним осталась привычка не лежать дольше двадцати минут, если не получается заснуть, — пожалуй, единственный здравый совет при бессоннице.

Он добрался до кухни практически на ощупь, чудом избежав столкновения с диваном, налил стакан воды. Сел за стол, открыл ноутбук, поморщился от света экрана. Спать хотелось очень, казалось, ляжешь — и отключишься сразу, но Леша знал, что это иллюзия, лучше поработать хотя бы полчаса, смотрел на иконку корпоративного мессенджера и боялся его запустить.

На втором этаже что-то скрипнуло, он повернулся к лестнице. Верхняя площадка тонула в темноте. Прямо над ним послышалось шуршание, будто лист бумаги проехал по полу в спальне наверху. Странные звуки в доме были обычным делом, Леша подавил желание забить на работу и узнать, что скрипит на втором этаже, вздохнув, дважды кликнул на иконку.

Мессенджер рябил от красных непрочитанных сообщений, больше всего беспокоили те, что от тимлида. Он быстро напечатал ответы другим коллегам, поставил их в отложенные на восемь утра. С облегчением просмотрел несколько сообщений, на которые не нужно реагировать: с ответами на его вопросы и ссылками, которые он просил прислать.

Сделав глубокий вдох, открыл сообщения тимлида. «Что с IAB-683, какой статус?» Спустя час: «Ты здесь?» Потом: «Леша?» Пропущенный вызов. «Перезвони мне». Еще один пропущенный. В шесть тридцать: «Давай поговорим завтра».

Он начал набирать ответ, напечатал «прмвит», потом «изыиняюсь», потом все стер. Пальцы дрожали, он отодвинул ноутбук и попытался успокоиться. «Чего я так нервничаю, — сказал он себе, — это же совершенно неважно. Ну да, я вчера весь день не выходил на связь, и это все заметили. Что самое страшное может случиться? Уволят меня? Да я сам собираюсь уволиться, шестью месяцами раньше, шестью позже — какая, в сущности, разница».

Что-то звякнуло в ванной, Леша не повернул головы. Все это совершенно неважно, подумал он. Действительно важному — Ане со Львом, их дому, будущему глэмпингу — ничего не угрожает. «Все, что мне дорого, в безопасности. А это всего лишь работа, которую я ненавижу. Нужно понять, сколько у нас осталось денег, — тихонько взять пачку из тумбочки и пересчитать».

Он закрыл крышку ноутбука, встал, и в этот момент ветер ударил по стеклу и принес звук, больше всего похожий на шепот. Леша резко обернулся, по коже пробежал холодок. Это не было привычным шелестом ночного леса, он был готов поклясться, что слышал речь. Шепот раздался еще раз, и Леше, замершему в темной гостиной, стало по-настоящему не по себе. На мгновение он представил свой дом со стороны: одинокое, изолированное от деревни небольшое двухэтажное здание, в котором негде спрятаться, огромное поле за ним, лес по сторонам и ни души вокруг.

Замерев, он смотрел через темную кухню в окно в спальне, выходившее на поле, и на мгновение ему показалось, что там вспыхнул свет.

Дом ожил, поскрипывал и потряхивался, словно предупреждая хозяина о нежданных гостях. Звуки доносились со всех сторон, и чем дольше Леша стоял, тем страшнее ему становилось, росла уверенность, что снаружи кто-то есть.

Он заставил себя сдвинуться с места, осторожно подошел к входной двери. Хотел открыть, выйти на улицу, обойти дом, убедиться, что вокруг никого, но вместо этого он проверил, что дверь закрыта на оба замка, и сразу отошел от нее, будто она могла внезапно распахнуться.

Стук сердца отдавал в ушах, Леша вернулся в спальню, встал у окна и наклонился к стеклу. Над полем нависла тьма, он всматривался в нее и видел, что она неоднородна, она клубится и приближается, совсем как в его сне. Он практически услышал бурление воды и понял, что с секунды на секунду окна сметет потоком, почувствовал, как сжался до размеров ребенка и стал беззащитным.

— Леша!

Он сделал резкий, болезненный вдох и понял, что это проснулась Аня.

— Ты чего? — Жена села на кровати.

— Ничего, все в порядке, спи, — шепотом ответил он.

Аня встала, подошла к окну и обняла его.

— Там кто-то есть?

С другой стороны дома грохнуло. Леша обернулся. Чья-то машина с орущей музыкой въехала на их участок и протаранила воображаемый забор. Стекла завибрировали от шума, Лев проснулся и захныкал.

— Твою мать, — сказал Леша. — Я убью этих уродов.

Он подошел к входной двери, распахнул ее, включил свет на веранде и рявкнул:

— Какого хрена вы творите? Тут люди спят, выключите музыку, пока я ружье не достал! Это частная территория! Вы не могли бы столь любезно…

Наорав на очередных фанатов Астафьевых, он захлопнул дверь и вновь почувствовал себя большим. Ощущение чего-то недоброго, необъяснимого прошло, дом снова стал его крепостью, а поле — его полем, на котором будет стоять его глэмпинг. Они откроются через месяц, чего бы ему это ни стоило, и тогда тишина им будет только сниться, они еще ностальгировать будут по временам, когда были здесь совсем одни.

Леша решительно пошел в спальню к жене и проснувшемуся сыну, но все же с полпути вернулся к входной двери и убедился, что закрыл ее на оба замка.

Из комментариев

Михаил: Удивительно, как долго живут деревенские легенды. Я недалеко вырос, бабка в детстве запрещала нам ходить в Асташово, орала, даже если просто в лес рядом зайти. Говорила, что деревня проклята и у каждого, кто в нее зайдет, кожа почернеет, а писька отвалится. Я думал, это из-за того, что в тех местах проходила линия фронта: может, мины в лесу остались или еще что, и бабка пыталась напугать, чтобы не совались туда. А оказывается, сказки про Асташово еще при царе сочиняли.

Алиса: Так и что, вы ходили в Асташово или слушались бабушку?))

Михаил: Бегали туда сто раз с пацанами. Интересно же. Ничего такого не видели, деревня и деревня, точно такая же, как наша. Кожа у меня не почернела, и писька на месте ))) Могу фото прислать )))

Михаил: Только усадьба там и правда жуткая. Не знаю, как вы в ней ночуете, мне и днем в ней бывало не по себе.

Лев вскочил рано утром и разбудил родителей. Он как и не просыпался ночью — был бодр, весел и болтлив, а Аня чувствовала, что ей уже не три года и даже не двадцать три, недосып она переносила плохо, голова трещала, будто по ней били. Из последних сил она старалась не раздражаться на пацана. Леша выглядел не лучше, он сразу сел в гостиной, уткнулся в ноутбук и что-то печатал, кажется, даже зубы не почистил.

— Приготовить вам оладушки? — задумчиво сказала Аня, осматривая содержимое холодильника. Фрукты уже заканчивались, скоро нужно будет съездить в Тверь.

— А ты бегать не пойдешь? — мельком взглянул на нее муж.

— Нет, я вчера набегалась на пару дней вперед.

Леша продолжил печатать с такой скоростью, что Аня поняла — его лучше не отвлекать.

— Сделаем много оладушков и угостим Синдереллу, — оживился Лев. Он бегал по комнате и возил машинку по стенам, одновременно жужжа.

— Кого угостим?

— Синдереллу. Она принцесса и живет в замке. Я пойду с ней гулять.

Аня разбила яйца в миску, покосилась на мужа — тот был полностью погружен в происходящее на экране и не замечал ничего вокруг. Мальчик резко провел машинкой по стене, врезался в полочку над камином, издал громкий сигнал. Леша отложил ноутбук, ушел в спальню и закрыл за собой дверь.

— Я буду играть в замке, — восторженно сказал Лев и начал новый заезд.

Из спальни не доносилось ни звука. Аня влила стакан кефира в миску, бросила ложку, подошла к мальчику, села на корточки и взяла его плечи.

— Посмотри на меня, пожалуйста, — сказала она. — Слушай, мы с папой понимаем, что ты не хотел сделать ничего плохого, но вчера мы очень-очень сильно испугались, когда не могли тебя найти. Никогда так больше не делай, ладно? Если придет Синдерелла или еще кто-то, немедленно позови нас. Ни в коем случае никуда не уходи без спроса. Ты понимаешь?

Мальчик удивленно смотрел на нее.

— Лев, ты понял меня?

— Да, — ответил он, как и вчера, и наверняка снова все забыл через три секунды.

— Ну хорошо, — сказала она, потрепала мальчика по голове и пошла в спальню.

Купюры лежали на кровати аккуратными стопками по двадцать тысяч. Леша сидел на полу, что-то складывал и вычитал на калькуляторе в телефоне. Он бросил взгляд на жену, замершую в дверях, и продолжил считать.

— Кажется, у нас нет столько денег, чтобы для их пересчета требовался калькулятор, — сказала Аня.

— Думаю, меня сегодня уволят, — ответил Леша. — Считаю, сколько мы продержимся.

— Сколько?

— Полгода без учета стройки. А сколько со стройкой — сейчас скажу.

Аня подошла к мужу, села рядом, прислонившись к кровати. Посмотрела на старенький комод у стены, оставшийся от предыдущего хозяина. Дверца закрывалась неплотно и иногда распахивалась сама по себе из-за какого-то невидимого сквозняка, а в задней стенке была дыра. «Хорошо, что мы практически не покупали новую мебель и сэкономили деньги. Теперь спасибо себе скажем».

— Месяц, от силы два, — сказал Леша, не поднимая глаз. — Сваи мы же не полностью оплатили, там была только предоплата?

— Да, пятьдесят процентов. Ты уверен, что тебя уволят?

— Сейчас узнаем, я на созвон с лидом.

Он вскочил и, стараясь не встречаться с женой взглядом, вышел из спальни, схватил ноутбук и пробежал по лестнице на второй этаж. «Пиу-пиу», — мальчик взял вторую машинку, теперь они друг в друга стреляли. Аня собрала купюры с кровати в стопку, убрала в конверт и спрятала в папку с документами. Вернулась на кухню и продолжила готовить оладьи. Пока те жарились, она писала всем знакомым подряд, нет ли у них какого-нибудь фриланса.

Серега и Василий пришли одновременно с завтраком. Два мужичка, похожих друг на друга до такой степени, что казались близнецами. Один был чуть выше и с лицом покруглее, но Аня хоть убей не могла запомнить, какой именно.

Она накрывала на стол, переживая, что оладий на всех не хватит. На втором этаже Леша уже перестал говорить, но спускаться не спешил. Аня посматривала в потолок, пытаясь увидеть его насквозь, разглядеть, что происходит с мужем.

— У вас все в порядке? — ухмыльнулся один из мужиков, проследив за ее взглядом.

Аня неопределенно пожала плечами.

— Слушайте, а вы ведь братья?

Мужики синхронно заржали, и она заметила, что у них одинаковая мимика.

— Собаки со временем становятся похожи на своих хозяев…

— А на меня Серега стал похож, — перебил его второй, они снова заржали и стали толкать друг друга в плечи.

Аня вроде поняла, кто из них кто, но через секунду снова начала путаться.

Со второго этажа доносились тяжелые шаги: Леша ходил из угла в угол, останавливался у стены и шел куда-то еще. Беспокойство нарастало, она подавляла желание подняться и спросить, уволили его или нет.

— Пиу-пиу, скоро придет Синдерелла.

Аня вздрогнула и посмотрела в потолок. Леша продолжал ходить по комнатам и спускаться не спешил. Она подошла к мальчику, взяла его за плечи и сказала:

— Лев, зайчик, ты помнишь, о чем мы говорили только что? Ты ни в коем случае не должен уходить без спроса. Мы с папой очень сильно вчера испугались. Если кто-то придет, сразу зови нас. Без спроса никуда не уходи.

Она обернулась и заметила, что мужики задумчиво наблюдают за ней и мальчиком.

— Синдерелла, значит, — сказал один из них. — Это с ней он вчера играл, пока мы тут носились. Ну понятно.

— Да, это какая-то местная девочка? Вы ее знаете?

— Ага, — легко согласился второй. — Местная.

— А в каком она доме живет, не подскажете?

Он не успел ответить: Леша сбежал по лестнице и ворвался в гостиную теплым потоком воздуха. Они быстро позавтракали. Мужики пошли на поле, забрав мальчика с собой. Перед тем как все вышли из дома, Аня поймала Лешу за рукав и спросила, все ли в порядке. Он сказал, что не о чем переживать. Когда дом опустел и наполнился кислородом, она пошла в ванную и долго стояла там, рассматривая серую стену.

В подтверждение теории с призраком есть дневниковая запись Анны Дьяковой, гостившей в усадьбе весной 1906 года, незадолго до смерти младших дочерей графа. К сожалению, в дневниках того периода Анна в основном ноет о своем разбитом сердце из-за хамского поведения некоего П. и про усадьбу почти не пишет, но есть и любопытный отрывок:

«В доме Астафьевых, как всегда, уютно и светло. В гостевой спальне висят новые шторы из бежевого шелка, совершенно прелестные. Встретили меня чудесно, на ужин подавали икру, заливное, маринованные опята, пирожки с капустой, филе телятины с соусом мадеры, перепелок с ягодами, яблоки, запеченные с медом и орехами, а какой был великолепный портвейн.

Обстановку немного омрачало, что душа моя Люси весь вечер выглядела мрачной, отвечала невпопад и совсем не интересовалась новостями из Петербурга. Не дождавшись десерта, она оборвала меня на полуслове и, сказавшись больной, ушла наверх. Все же деревенская жизнь влияет на манеры не лучшим образом.

Николай извинился за поведение жены и рассказал, что около месяца назад в доме случилась беда. Во время мойки окон горничная выпала из окна третьего этажа на подъездную дорожку и скончалась в муках прямо на глазах Люси, возвращавшейся в дом из сада. Та все еще не отошла от потрясения. Какая ужасная трагедия! Услышав это, я тотчас перестала обижаться на бедняжку. Я могу понять, как шокирована она была…»

Дальше она вспоминает, как сама была шокирована поведением П., и приходит к выводу, что все же пострадала сильнее. Но, дорогие сообщники, этот отрывок свидетельствует, что в усадьбе погиб человек еще до начала смертей детей и спустя месяц графиня все еще находилась в таком шоке, что позабыла о манерах. Это странно для женщины с ее воспитанием, образованием и умением держать лицо.

Я думаю, графиню шокировала не смерть, а что-то ей сопутствующее. Представьте: Люси идет к дому, и вдруг к ее ногам падает горничная. Она поднимает глаза и видит, что в окне на третьем этаже стоит призрак убитой графом девушки и смотрит прямо на нее. Горничная в муках умирает. Графиня рассказывает об увиденном домочадцам, но никто ей не верит, муж лишь извиняется за ее поведение перед гостями. Люси уходит в себя и отстраняется от семьи.

На обед Аня сделала жаркое и позвала мужиков в дом. Те травили анекдоты, настаивали, что не помешала бы рюмочка водки или хотя бы стакан холодного пива, но согласились на квас. Они с трудом разместились вокруг стола, открыли дверь в сад, ели и перебивали друг друга.

За окном проехала машина, явно направляющаяся в усадьбу, но в их саду не остановилась. Проводив ее взглядом, Леша сказал:

— А вы слышали, что рассказывают про усадьбу Астафьевых? В интернете есть сообщество. Я пока один жил, почитал его — там люди годами собирают по крупицам информацию и спорят, что случилось с семьей графа.

— Да уж, наслышаны, — сказал Сергей. — Из-за этих дебилов вся усадьба исписана и обоссана. Жили себе спокойно, а потом мировая слава привалила, и теперь у нас проходной двор. Матвеевой однажды забор снесли: приехали пьяные и врезались, хорошо во дворе никого не было. Слушай, ты программист вроде? Может, напишешь кому, чтобы удалили этот форум сраный, достали уже туристы. Вчера ночью вскочил, думал — пожар, оказалось — музыка орет.

— Да я тоже вчера просто охренел!

Аня покосилась на мальчика, тот задумчиво ковырялся в тарелке, размышлял о чем-то своем и, казалось, не слышал плохих слов.

— А когда Синдерелла придет?

— Добавки?

— Да!

Она взяла тарелку, положила еще. Отметила, что на троих мужиков нужно готовить больше, и сейчас еды хватило, только потому что Леша налегал на бутерброды и ел мало жаркого.

— Некоторые даже пишут, что видели призраков в усадьбе, такие истории рассказывают — мне как-то кошмар приснился. Я сходил туда, призраков не видел, но место и правда жуткое, понимаю, почему людям всякое мерещится.

Серега и Василий посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Призраки! Значит, как-то был случай. С Васей вечером идем мимо усадьбы, видим, как из дома выбегает парень с выпученными глазами и бежит куда-то через поле. Я говорю — пойдем глянем, что там. Заходим. Оказалось, второй парень, друг того с выпученными, провалился в дыру в полу, зацепился штанами за арматуру и висит у потолка. Ни сверху до него не дотянуться, ни снизу. Разве что по штанам стрелять, чтобы свалился. Ну мы поняли, что первый, значит, побежал за помощью.

— Он нас увидел, — продолжил Василий, — и как закричит: «Призраки! Призраки! А-а-а-а!» Ногами махать начал, свалился, по полу катается и кричит, успокоиться не может. Мужики пошли — позор, бабы так не истерят. В узких джинсах, в ухе кольцо, что это вообще. Мы подходим, Серега ему говорит: «Ты ногу вывихнул, дебил. Так и будешь орать или дашь призракам тебе помочь?»

Мужики загоготали, и Аня снова поежилась от их одинаковой мимики. Они были похожи даже не на близнецов — на одного человека, разделенного надвое.

Леша немного покраснел, но из вежливости посмеялся, по его выражению лица было видно, что он сочувствует несчастному парню в узких джинсах и не уверен, что на его месте вел бы себя иначе. Он отхлебнул кваса и спросил:

— А все-таки, как вы думаете, что случилось с семьей Астафьевых? Они были прокляты? Их преследовал призрак? Или это обычный криминал, какой-то живой человек убил детей графа — может, мстил за что-то?

— Честно, да нам насрать, — неожиданно серьезно ответил Серега. — Я вообще не понимаю, чего всем так сдалась эта семейка. Носятся с этими графьями как с писаной торбой, прямо какие-то… как их, Вась? Слово забыл.

— Селебрити.

— Да, они самые. Письма их читают, книги про них пишут, а на обычных людей всем плевать. Мой прадед на войне погиб. Прабабку заживо сожгли. Из шести детей четверо от голода умерли. Деда сгноили в лагерях, он бежал, его догнали, собаками разорвали, в овраг тело бросили, как мусор. Вы вообще представляете историю этих мест? Знаете, что здесь было после войны? А ничего не было, один пепел, наши деды Асташово заново построили. Но это все людям неинтересно, им интересна богатенькая и чистенькая семья графа и ее богатенькие и чистенькие детки. Что бы с ними ни произошло — не понимаю, почему меня должно это волновать.

В доме наступила полная тишина. Василий грустно смотрел на друга. Аня перевела взгляд на мальчика, по счастью увлеченного своими мыслями больше, чем разговором взрослых. Леша чувствовал себя виноватым, пытался подобрать правильные слова. Ветер влетел в окно и трепал занавеску.

— Вы правы, — наконец сказал Леша. — Я не знаю историю этих мест так, как вы, но тоже задумывался об этом. Что, например, судя по всему, здесь действительно убили девушку, но ее судьба будто просто декорации к истории семьи Астафьевых. Как будто она вообще не человек, а так. Легенда о мстительном призраке.

Лев неожиданно поднял голову и уставился на папу:

— А почему девушку убили?

— Коровы умерли — и ее в этом обвинили.

Аня пнула мужа под столом и попыталась передать взглядом, чтобы он переводил тему, а не говорил такие вещи ребенку.

— А почему коровы умерли? — не успокаивался Лев.

— Заболели, — твердо сказал Василий, мальчик удовлетворился ответом и продолжил ковыряться в тарелке.

— Слушайте, а я вот думаю: в реке рыба-то есть? Ловить можно? — перевел тему Леша.

Мужики стали объяснять, что рыба здесь, конечно, есть и они могут как-нибудь взять его с собой на рыбалку. Аня облегченно выдохнула.

После обеда мальчик начал клевать носом и ему не помешало бы поспать, но, узнав, что мужчины сейчас продолжат копать ямы, он немедленно взбодрился и отправился с ними контролировать процесс.

Василий с Серегой копали невероятно быстро, гораздо быстрее папы, хотя он был большой и сильный, а они маленькие и слабые. Земля выбрасывалась в воздух сама по себе, стоило им коснуться ее лопатой, перелетала через край ямы и аккуратно опускалась в общую кучу. Отец тоже это замечал, старался изо всех сил, но все равно безнадежно отставал. Чтобы поддержать его, Лев потихоньку брал землю из кучи и подбрасывал обратно мужикам.

Лес за спиной раскачивал ветки, шевелил листьями. Сколько Лев ни оборачивался, ничего страшного не происходило, но он знал, что за лесом важно наблюдать. Той ночью он слышал, как ветки у тропинки скрежетали по стенам, пытались найти щель, добраться до него и утащить прочь — папа вовремя это заметил и прогнал их криком.

— Дела государственной важности?

Лев заглянул в яму. Папа не копал, а печатал что-то в телефоне.

— Да просто по работе. — Продолжил копать.

Яма со стороны мужиков росла с такой скоростью, будто ее выкапывает гигантский экскаватор, как у них под окнами, когда там строили новый дом.

В спину подул холодный ветер, мальчик обернулся и увидел, как в темном лесу с земли поднимаются листья, ветки раскачиваются злее, начинают тянуться к полю. Он встал лицом к ветру и приготовился кричать.

— Вам чего принести, может? Воды, чая?

Мама стояла в распахнутом окне со шпателем в руке, измазанным чем-то белым.

— Вода у нас есть, нам бы водочки.

— Вот давайте без этого, мы же договаривались, что за работой не пьем.

— Зато после пьем.

Лес снова замер и затих, притворившись, что мальчику померещилось.

— Такие поля здесь огромные. — Папа в яме вытирал футболкой пот с лица. — Но будто ни у кого нет нормального огорода, только чахлые грядки в нескольких дворах.

Ветер подул снова, мальчик обернулся, вздрогнул и обрадовался — наконец-то появилась Синдерелла. Она стояла в лесу, даже не на самом краю — прямо в чаще, ветер кружил вокруг нее, надувал длинную юбку, поднимал волосы, закрывал ими лицо. Лев замахал — беги к нам! — и сам побежал по полю навстречу.

— Да потому что какой смысл, если купить дешевле. Ты только вдумайся: картофель из Египта привезти дешевле, чем свой вырастить, — дожили, блин, про курицу и мясо я вообще молчу.

— Иди сюда, — крикнул Лев.

Он остановился на краю, в безопасности, боялся идти дальше.

— Дешевле-то ладно, еще и проще. Полжизни в поле пропахал, столько труда — и ради чего. Зажил нормально, только когда плюнул и начал с Серегой дачи строить. Вот за это — платят. А сельское хозяйство — это зиму пережили, и слава богу.

Синдерелла поманила Льва рукой, кусты плотоядно зашевелились. Он боялся за нее и за себя тоже, но решил быть храбрым, как папа, закрыл глаза и сделал шаг. Девочка продолжала наблюдать. Он сделал еще один шаг, осмелел, пошел навстречу, и тут что-то схватило его сзади.

Лев завизжал и начал вырываться, он думал, на него напали ветки, вырвался, обернулся и увидел папу.

— Ты чего? — испугался тот. — Лев, ты зачем кричишь и куда ты пошел? Я же сказал ни на шаг от меня не отходить.

Мальчик повертел головой и обнаружил, что Синдерелла куда-то делась. Он понял, что они с отцом оба находятся в лесу, сжался и зажмурился, но, когда открыл глаза, ничего не изменилось. Наверное, потому что папа был очень сильным и лес его боялся. Мужики подошли к краю поля, держали лопаты и, как и папа, переводили взгляд от дерева к дереву. Отец был напуган, а их выражений лиц он не мог прочитать.

Из комментариев

Михаил: вдогонку вспомнил. Нам же не только в Асташово нельзя было ходить и в лесу играть, бабка еще в реке запрещала купаться, типа мы ниже по течению жили и к нам приплывала отравленная вода. Конечно, купались все детство, никто ее не слушал, но одну байку я даже помню.

Девочка из Асташово гуляла по берегу и упала с обрыва в реку. Вода забрала ее, а на следующую ночь вернула. И пошла она домой мертвая через всю деревню, оставляя за собой мокрые следы. Зашла в дом и села у печки греться. Родители проснулись, обрадовались — Любочка вернулась, и стали они жить-поживать, только руки у девочки были теперь всегда холодные и с волос капала вода.

Прошел месяц, девочка взяла братика и отвела его к реке. Вода забрала и его, но на следующую ночь вернула, и прошел он через всю деревню, оставляя за собой мокрые следы, зашел в дом и сел у печки греться. Родители проснулись, обрадовались — вернулся сынок, и стали они жить-поживать, только руки у мальчика были холодные и с волос капала вода.

Спустя месяц девочка с братиком взяли младшую сестричку и повели ее к реке. Когда та вернулась, вся мокрая и распухшая, родители поняли, что лучше потерять троих детей, чем всех шестерых, вывели мертвецов на улицу и забили кольями. Начали хоронить, в землю закапывали, а дети в гробах очнулись, кричали и молотили по крышкам изнутри. Так и закопали их, не то живыми, не то мертвыми, а что поделать, они бы всех детей к реке увели.

Может, спать пойдем? Выглядишь уставшим.

Леша протер глаза, посмотрел на часы и отхлебнул кофе. Спать и правда хотелось безумно, но стоило поработать еще хотя бы два часа, доделать одну задачу и в обед отправить на код-ревью. Строчки плыли перед глазами, не соображал он уже ничего.

— Ты иди, я скоро приду.

Аня села рядом и обняла его за плечи.

— Я всем знакомым написала, пока ничего. Не сезон — отпуска. Завтра еще профиль везде обновлю, вряд ли поможет, но вдруг. Может, рекламу на сайт запустить? Есть у нас деньги на рекламу?

У нее был такой извиняющийся голос, что Леше стало стыдно. Почему-то она чувствовала себя виноватой, хотя виноват был только он. Это он мечтал построить глэмпинг, он купил этот участок и прогнивший дом за сумасшедшие деньги, он уговорил ее продать добрачную квартиру ради его мечты, он находился на грани увольнения и из-за него она в панике искала подработку.

— Ань… Не парься. Все хорошо. Я подзабил на работу, был неприятный разговор с тимлидом, но меня не уволят. Хороших разработчиков не увольняют. Просто нужно доделать задачу, а то я объективно уже обнаглел и подвожу коллег. Иди спать.

В спальне сопел Лев. Как же он напугал его сегодня, опять куда-то пошел, с младенцем было гораздо проще. Леша подумал, не рассказать ли жене, что случилось, но решил не пугать ее лишний раз.

— Ванная классно получилась, — сказал он.

— Похожа на морг.

— Да, на морг.

Аня поцеловала его и пошла в спальню.

— Погоди! — сообразил он. — Ты сказала — запустить рекламу на сайт?

— Да.

Она остановилась, держась за ручку двери.

— Давай запустим. Только не на твой сайт. Мы сделаем сайт глэмпинга, откроем бронирования и запустим рекламу. Будем предоплату брать, форму оплаты я прикручу. Заодно поймем, какая загрузка и сколько нужно шатров. Можешь завтра лендинг собрать? Что-нибудь такое в стиле лакшери, фотки у поставщика можно взять.

У нее расширились глаза и снова стало такое лицо, будто она сейчас закричит, останавливал ее только спящий Лев.

— Леш, ты чего? У нас пока не то что глэмпинга — вообще ничего нет, чистое поле с ямами, если кто узнает, на нас в суд подадут за мошенничество. И с какого числа мы бронирования откроем — мы же не знаем, когда достроим.

— Да брось, просто проверка гипотезы. Напишем мелким шрифтом, что глэмпинг пока строится и бронирующий размещение берет на себя риски. Не достроим вовремя — вернем деньги. Все застройщики так делают, никто не строит на свои — странно, что я раньше не сообразил.

— Леша, мы не застройщики! — крикнула она шепотом.

— Ладно, давай завтра поговорим.

Аня бросила на него гневный взгляд и скрылась в спальне. Он допил остатки кофе и включил чайник. Открыл холодильник — жаль, нет энергетиков, а как раньше было хорошо: по ночам сидел, пил банку за банкой. Впрочем, не хватало еще умереть от инфаркта в тридцать лет.

В доме стало тихо. Иногда за окном что-то прошелестит или ветка хрустнет, крикнет ночная птица, но ни машин, ни людей. Леша выключил свет и уставился на строчки кода. Поймал себя на том, что уже полчаса тупо смотрит в экран и не делает ничего, выпил еще кофе, подумал, может, правда лечь спать, а с утра встать пораньше. Открыл «Паранормальную Россию», прочитал новые комментарии. Что-то не сходилось в истории Астафьевых, что-то было не так. Ему показалось, он заметил то, что не замечают другие, но мысль ускользнула, так и не сформировавшись. Нужно взять блокнот, ручку и нарисовать схему. Нет, нужно либо лечь спать, либо продолжить работать.

Интересно, может ли это стать их фишкой. Отдохните на проклятой земле, услышьте зов призраков, разгадайте тайну исчезнувшей семьи, защитный амулет каждому постояльцу в подарок. «Алексей, вы набрали предоплат за размещение в несуществующем отеле, затем на поезде уехали в Минск, откуда пытались вылететь в Казахстан». — «Уважаемый суд, позвольте вам объяснить, мы действительно строили глэмпинг с твердым намерением его открыть».

В Асташово по ночам темно, там нет фонарей. Однажды он возвращался поздно и даже не заметил, как въехал в деревню. Она выглядела мертвой: ни одного горящего окна, только темные деревянные дома. Ему казалось, он единственный живой человек на километры вокруг, захотелось сделать радио погромче, но он, наоборот, его выключил и поехал быстрее. Сам не понял зачем, словно древние инстинкты подсказали — в темноте лучше не шуметь, не привлекать внимания, передвигаться быстро, проскочить невидимкой и спрятаться в пещере. Он криво припарковался, заехав в яму колесом, но не стал переставлять машину, выскочил и побежал к крыльцу. Побоялся включить свет, ничего не видел, не мог попасть в замок, выронил ключи, вздрогнул от звона, на ощупь поднял, трясущимися руками открыл дверь, вбежал внутрь и сразу ее закрыл. Стоял, прислонившись к стене, пытался успокоить дыхание, думал: «Надо же, как я себя накрутил».

Строчки кода расплываются на экране, он всматривается, но не может их прочитать. Экран слишком тусклый, кнопка яркости ничего не меняет. Он чувствует чье-то присутствие, холод откуда-то сбоку, поворачивается и видит рыжую девушку рядом с диваном. Ее лицо разбито, руки исцарапаны, по губе стекает кровь, с волос капает вода, белый сарафан промок насквозь и прилип к телу, сквозь него видны раны и синяки. Она говорит:

— Я прыгнула в реку.

Леша сделал резкий вдох и проснулся, задыхаясь. Твою мать. Экран уже погас, он потрогал клавиатуру, вспыхнула вкладка «Паранормальной России». Определенно нужно завязывать это читать, Аня не читает и правильно делает, ни о чем не переживает, только о чертовых деньгах. Сколько он проспал — час? Теперь стоит нормально поспать, а завтра он пораньше встанет. Леша поставил будильник на семь утра.

То ли задремал, то ли не спал вовсе, но вскоре подскочил: показалось, рядом с домом кто-то есть. Сердце заколотилось: кто-то близко, затаился и ждал, пока он заснет. В темном окне что-то промелькнуло. Поборов страх яростью, Леша вскочил, посмотрел на поле — никого. Убедился, что окно заперто, и лег обратно, но только закрыл глаза — и снова услышал шепот.

Он нашел самый мощный фонарь в переполненной хламом кладовке, проверил замок на входной двери, поднялся на второй этаж. Протиснулся между рядами коробок, измазался в пыли, дошел до маленькой комнаты в центре — они хотели сделать из нее спальню Льва. Сейчас в комнате стояли три длинные вешалки с висящими Аниными платьями, вешалка с его одеждой, еще коробки — сколько их, зачем им столько вещей. Он распахнул окно. В темноте казалось перед ним не поле, а океан. Леша шарил лучом фонаря, свет выхватывал свежие ямы, край леса, обрыв, кусочек реки вдали. Он боялся увидеть нечто иное, но все же продолжал искать.

В пять утра он вдруг понял, что сидит за ноутбуком в гостиной, допивает очередную чашку кофе и заказывает умные видеокамеры в пункт выдачи в Тверь. В девять пришли Серега с Василием.

Из комментариев

Владимир: Кажется, история про утонувших детей не специфична для Асташово, я из Воронежской области, у нас похожую легенду рассказывали. Дети уходили в лес, возвращались мертвыми, заманивали туда других, те тоже возвращались. Потом взрослые понимали, что происходит, убивали их и хоронили. Видимо, мораль этой страшилки — не ходи гулять, куда не надо.

Сергей Иванов (автор): Да, это совершенно точно не чисто асташовская легенда. Игнатов в «Сельских записках» пишет, что ему во Владимирской губернии рассказали похожую: дети заболевали, умирали, воскресали, выглядели как раньше, но начинали кусать других детей, те тоже заболевали и умирали. Таким детям забивали колья в сердце и хоронили, а они колотились в крышку гроба, кричали и звали родителей. Это все вариации легенд про зомби, сотни их, рассказывали по всей России. Лучше в ветке «Монстры» сделать отдельную тему. Но спасибо за интересные комментарии!

Селена: Да, спасибо за комментарии. Пока читала, подумала: мы с вами как-то сразу решили, что либо граф/графиня всех убили, либо это нечто паранормальное, но мы не обсуждали детей. Психопатия обычно проявляется рано, что, если кто-то из детей убивал своих братьев и сестер. Это объяснило бы и отсутствие расследования подозрительных смертей, и тот эпизод с выпавшей из окна горничной: графиня могла быть в шоке, потому что увидела, что это сделал ее ребенок.

В лесу Аня нашла родник. Она пробежала по тропе мимо усадьбы и оттуда до соседней деревни, где ее спугнул лай злобных цепных собак. На обратном пути услышала журчание воды, немного вернулась и заметила тропинку, резко уходящую вниз. Пора было возвращаться домой, но Аня все же спустилась в овраг, цепляясь руками за ветки и деревья, стараясь не задеть заросли крапивы сбоку. На последних метрах она поскользнулась и проехалась по мокрой грязи. Теперь кроссовки придется чистить, хорошо хоть не упала. Посмотрела наверх — край оврага остался высоко над головой.

Вода пробивалась между заросшими мхом камнями и стекала в небольшой бассейн. На поверхности кружили листики, соринки, мелкие насекомые. Грязь вокруг напоминала болото, кто-то давным-давно выложил к роднику дорожку из камней. Аня отогнала комаров рукой, осторожно подобралась к источнику, подставила руки под ледяную воду, умылась и напилась.

Проверила, ловит ли сигнал на телефоне, — нет. Лучи солнца пробивались сквозь листву, и овраг будто светился. Несмотря на обилие комаров, средство от которых, видимо, уже растворил пот, уходить ей не хотелось. Она подумала, что нужно показать это место Льву и Леше. Вряд ли мальчик захочет идти так далеко, но может, потом, когда они привезут велосипеды… И вдруг она вспомнила, как вечером накануне хотела Льву почитать книжку, а он ответил — читать будет папа.

Она и сама не понимала, кем ей приходится Лев. Сначала пыталась ему понравиться, чтобы понравиться Леше, потом они начали жить вместе, но она все не могла решить — она живет с мужем и его сыном от первого брака или они семья и у них есть сын. Она долго об этом размышляла, а потом поняла, что не ей решать, мальчик называл ее мамой, но совсем не был к ней привязан.

Аня представила стену и полезла обратно. Велосипеды нужно привезти, вряд ли этим летом будет время кататься, но они нужны для гостей. Ванная почти готова, светильник нормальный повесить, затереть швы — это завтра.

У усадьбы она перешла на шаг и засмотрелась на рассыпающееся трехэтажное здание. Она скользнула взглядом по окнам третьего этажа, посмотрела ниже. Лев стоял в окне на втором этаже. На секунду она замерла и в ступоре смотрела на мальчика. За его спиной показалась маленькая девочка, резко выбросила руки вперед, сделала вид, что сейчас столкнет. Окно приближалось и удалялось, Аня тупо смотрела на него и не могла сдвинуться с места. Девочка ударила мальчика по щеке и засмеялась. Мальчик испугался и захныкал. И только тогда Аня пришла в себя и побежала.

Она не заметила, как пролетела вдоль забора, очнулась от удара чего-то острого по руке, поняла, что зацепилась, дернулась и порвала футболку. Проскочила тропинку, подбежала к высокой двери, ударилась о нее всем телом, не сомневаясь, что сумеет выломать дверь. Ударила плечом снова, поняла, что дверь открывается наружу, потянула за кольцо и влетела в холл. Груда кирпичей в центре, покрытая полиэтиленом, стены в граффити, запах мочи. Наверх уходит полуразрушенная лестница без перил.

— Лев! — крикнула она. — Я здесь!

Сознание моргнуло и вернулось, когда она увидела, что у лестницы не хватает ступеньки, шагнула в дыру, ударилась коленом, поднялась и побежала дальше. Детский смех разносился эхом по коридорам разрушенного дома, доносился будто со всех сторон. На втором этаже она свернула налево, проскочила галерею комнат, добежала до окна, где видела мальчика — его нет, они куда-то ушли, —повернулась, проскочила все комнаты.

— Лев!

Аня пробежала весь второй этаж, бросилась обратно к лестнице. На третий ступенек не было, из стен торчали железные скобы, мог ли он по ним забраться — мог. Он так любит на все забираться, однажды они отвели его в зоопарк, отвернулись всего на секунду, а он уже перелез через заборчик, залез на высокую скульптуру и плакал, не понимая, как ему теперь спуститься.

Она начала карабкаться по скобам на третий этаж, ни о чем не думая и не глядя вниз. Продолжала кричать, мальчик не отзывался, Аня знала — он стоит где-то и плачет, а эта тварь зажимает ему рот. Она выскочила на площадку и побежала, пролетела галерею комнат, в последний момент замерла. У комнаты прямо перед ней не было пола. Она стояла, раскинув руки над провалом вниз. Из полуразрушенной стены к ней тянулись ветки, казалось, если она разбежится и прыгнет, то сможет до них достать. Мог ли Лев прыгнуть на эти ветки — вряд ли, он бы не долетел.

Она побежала в другую сторону, в комнаты, уходившие влево, отцепила от чехла телефон, вызвала Лешу, пошли гудки. В последней комнате мальчика тоже не было — где он, есть ли здесь чердак? Точно есть, она видела окно под крышей, и это не третий этаж, это еще выше.

— Лев, я иду! — закричала она, остановилась у лестницы, глядя наверх.

Проем — остатки чердака. Она увидела трещину, ползущую по потолку. Как туда забраться, может, есть фокус, веревочная лестница, по которой они поднялись и затянули наверх? Она подумала, может ли разбежаться так, чтобы достать руками до проема и подтянуться.

— Леша, мы в усадьбе, я ищу его! — закричала Аня.

— Ты о чем, Ань?

— Лев!

Она искала ящики, веревку, способ забраться выше, хоть что-то.

— Лев со мной, мы строим душ, — сказал спокойный голос мужа в трубке. — Ань, в чем дело, что с тобой?

Она услышала голос мальчика на заднем фоне и увидела, что стоит на третьем этаже руин дома Астафьевых, и в усадьбе совершенно тихо. В выбитых окнах виднелись поле и лес, вниз вели железные скобы, и она не понимала, как сумела по ним забраться, не то что как теперь спускаться.

В ту ночь они оба не спали: Леша пытался кодить, она читала о семье Астафьевых и искала фотографии их детей. Глупость, конечно, муж сказал, что ее разыграли — кто-то из местных, видимо, все та же девчонка, которую видел и он, и Лев. Все-таки стоит поговорить с ее родителями, не скандалить, просто поговорить, сказать, что не нужно детям играть в рассыпающейся на глазах усадьбе. Ему почти удалось ее убедить, но стоило ей закрыть глаза — и она видела, как бежит в последнюю комнату третьего этажа, смотрит на стену, на пробравшиеся в провал ветки деревьев и в последний момент останавливается, замерев над провалом, чудом удержав равновесие.

— Надо было вместе сходить в усадьбу, — сказал Леша. — Блин, давно надо было. Чтобы ты хоть представляла, как она устроена и в каком состоянии. Почему ты сразу мне не позвонила? Я бы сказал, что Лев со мной.

Аня закрыла глаза, услышала тихий детский смех, увидела ржавые шатающиеся скобы вместо лестницы. Открыла глаза. Продолжила смотреть фотографии.

На единственной фотографии с детьми на руках у графини Астафьевой младенец, рядом сидят девочка, ей не больше двух лет, и трое сыновей. У графини внимательный взгляд, приоткрыты губы, кажется, она вот-вот заговорит. Должны быть и другие снимки, с дочерьми повзрослее, но Аня не могла их найти. Она не думала, верит ли в призраков, просто знала — усадьба наблюдала за ней во время пробежек, а потом решила заманить.

Она закрыла глаза, вспомнила, как бежит по лестнице, открыла. За окном быстро проехала машина, у их дома не остановилась.

— Какие же психи, — сказала она. — Мне днем там было страшно, они ночью едут. Еще свалятся откуда-нибудь. Если не хватает адреналина, можно что-то поумнее придумать, нет?

— Например? Глэмпинг открыть?

Аня нервно засмеялась. Леша встал, подошел к спальне, приоткрыл дверь и убедился, что сын спит. Вернулся, сел рядом, посмотрел на экран.

— Зря ты про Астафьевых читаешь, я начитался и жалею. В процессе интересно, а потом начинаешь думать обо всем этом и почти физически чувствуешь, как едет крыша. Кошмары начинают сниться. Ты спишь, а мозг нет, он все еще ищет ответ.

— Что с ними случилось? — прошептала Аня, глядя на фотографию графини с детьми.

— Вот-вот, с этого все и начинается. Опасная дорожка.

Леша включил чайник, сразу выключил. Набрал стакан воды из-под крана. Напряженно прислушался к чему-то за окном. Аня прислушалась тоже, но ничего не услышала.

— Завтра камеры привезут — сможешь за ними в Тверь съездить? Хочу вокруг дома установить. Потом еще охранную компанию найдем, чтобы у нас была тревожная кнопка, нужно добавить охрану в бюджет глэмпинга.

Он сел рядом. Посмотрел на экран. Аня рассматривала фотографию, подписанную «семья Яковлевых», но женщина на снимке была похожа на графиню Астафьеву. Она или не она? Нет, не сходится, у графини самые младшие — дочери, сыновья постарше, а у этих младший сын и всего детей шестеро.

— Хочешь, я расскажу тебе, что случилось с Астафьевыми? — зловещим шепотом сказал Леша.

Аня посмотрела на мужа.

— Они умерли. Все до единого. А знаешь, что самое страшное? Мы тоже умрем. Но я надеюсь, не сегодня, хотя если я не начну спать, то до конца недели точно. Если что, я за кремацию и хочу, чтобы мой прах развеяли с корабля посреди океана под песню из «Титаника». В честь моей детской мечты стать капитаном. Только с кормы развеивай, с носа он тебе в лицо прилетит.

Аня закрыла глаза и подумала, что и правда пора спать. Она легла одна и мгновенно отключилась, но несколько раз просыпалась от шагов мужа над потолком. Мелькала мысль, что нужно подняться к нему, спросить, что он ищет, но она была такой уставшей, что не могла встать.

Из комментариев

Марина: Как-то с подругой залезли в усадьбу. Вечером забрались, походили, сели в одной из комнат, болтали, постепенно стемнело. Мы там пару часов провели, надоело уже, но на дороге была авария какая-то, пробка, торопиться некуда, сидим, пиво допиваем.

Разговаривали о работе, я к тому, что не о чем-то жутком, друг друга не накручивали. И пьяными не были, я полторы бутылки выпила, подруга за рулем, у нее вообще безалкогольное.

Резко холодно стало, но мы не обратили внимания, я подумала, ночь просто. Продолжаем болтать, и вдруг слышим тихий скрежет в соседней комнате, вроде камешек по полу проехал. Замолкаем, подруга шепотом спрашивает: «Есть здесь кто?» — а в ответ звук такой ритмичный, будто кто-то ботинком постукивает. Комнаты проходные, мимо нас зайти в последнюю невозможно, и еще полчаса назад там никого не было.

Мы переглянулись, вскочили и побежали. Ломились так, что я думала, либо с лестницы свалимся, либо от инфаркта умрем. А за нами кто-то шел следом и камешек по дороге пинал, будто в футбол играл. Знаете, бывает, мерещится, что рядом кто-то есть, но нам не мерещилось, мы обе это слышали и чувствовали. Кто-то появился в усадьбе после захода солнца. Мы на улицу выбежали и рванули через поле, а он остался в дверях и смотрел нам вслед. То ли не мог выйти за пределы дома, то ли не хотел.

В супермаркете было полно людей, вчерашние страхи казались дурным сном. В наушниках играла музыка, Аня катила тележку по длинному проходу, кидала в нее продукты, пыталась дозвониться до свай. Те должны были приехать еще вчера, но не приехали, и теперь Дмитрий, их персональный менеджер, главное конкурентное преимущество компании «Свайный мир», по мнению копирайтера, не брал трубку. Музыка прервалась на гудки. Нет, все еще не отвечал.

Она решила, что купит кофе в небольшом корнере на углу торгового центра и немного посидит на улице. Провинциальная Тверь казалась центром цивилизации: столько людей, вещей, света, пикают товары на кассе, тележки шуршат колесами, сотрудник тащит к стеллажу поддоны с молоком — мир не замер, как в Асташово, он движется и звучит.

Аня пробила продукты с некоторым сожалением, отнесла пакеты в машину, положила в багажник рядом с большой коробкой с видеокамерами, вернулась и взяла кофе. Сидела на скамейке, рассматривая прохожих и людей. Увидела очень красивого лабрадора, вспомнила, как мечтала завести собаку. Ну какая еще собака, кто будет за ней сейчас следить. Может, ближе к осени она возьмет щенка, а когда он подрастет, будет с ним бегать по лесу. Лабрадор решил подойти, будто прочитав ее мысли, Аня потянулась, чтобы погладить, хозяин дернул за поводок.

Позвонила сваям еще раз, не дозвонилась, выкинула стаканчик, села в машину и поехала домой. От недосыпа кружилась голова. Она решила, что вдоль усадьбы она больше не бегает, «Паранормальную Россию» не открывает. Леша прав, если долго об этом думать, начинает ехать крыша. Что случилось с семьей Астафьевых? Они умерли, и непонятно, почему это ее должно волновать. Ее должны волновать сваи, которые взяли предоплату и не берут трубку.

У дома «Мед и пирожки» она остановилась, потопталась у калитки, не нашла звонка, зашла во двор и постучала в дверь. Над Асташово висели облака, пустынная дорога уходила в лес. Как они живут, чем занимаются. Наверное, все ездят на работу в Тверь. Пална не открывала, хотя ее машина стояла во дворе. Пирожками опять же не пахло — может, куда-то ушла. Если она мед еще продает, наверное, где-то поблизости пасека. Аня пожала плечами и пошла обратно, значит, в другой раз купит пирожки. С утра бегать пойдет и забежит, нужно будет деньги не забыть.

Она уже садилась в машину, как боковым зрением увидела, что в доме напротив что-то мелькнуло. Повернула голову и на секунду увидела в окне ту же самую девочку. Вздрогнула и отшатнулась, прижавшись спиной к раскаленной дверце. Этот дом выглядел нежилым, разросшийся палисадник вскарабкивался на крыльцо по деревянным ступенькам, подбирался к окнам. Аня сделала несколько шагов к заброшенному дому, почувствовала, как нарастает тревога, начинает колотиться сердце.

— Анечка, здравствуйте! Вы что-то хотели?

Она вскрикнула и обернулась. На крыльце стояла Пална все в том же цветастом халате и в платке на голове. Увидев испуг девушки, она ахнула:

— Опять сына потеряли?

«Господи, — подумала Аня, — соседи считают нас маргиналами, которые не следят за ребенком, все время его теряют, возможно, пьют, а потом носятся по всей деревне с выпученными глазами. Интересно, что еще тут про нас думают».

— Нет-нет, все хорошо, Лев с папой. Извините, а кто живет в этом доме? — Она показала рукой на заброшенный дом.

— Гончаровы раньше жили, но они в город переехали. Вы хотели что-то, стучали? Извините, сразу не открыла, занята была.

— Я пирожки хотела купить, но уже почувствовала, что запаха нет.

— Ой, не пекла сегодня, знала бы, что зайдете, — испекла. Хотите, завтра напеку?

— Ради меня одной, наверное, не надо, но, если будете печь, я бы купила. — Аня посмотрела на заброшенный дом, остававшийся темным и безжизненным. — Ладно, — сказала она. — Спасибо, я пойду. — Села в машину под внимательным взглядом Палны и уехала домой.

Брикет мороженого растаял, продукты покрылись липким молоком. Аня высыпала их в раковину, принесла из багажника коробку с видеокамерами, положила на стол. Мужики и Лев работали на улице, по всей видимости не заметив ее долгого отсутствия. Она не пошла здороваться, хотела побыть одна. Встала у раковины и смывала мороженое с кофе, риса и макарон, вытирала мокрые пачки полотенцем, аккуратно складывала их в шкафчик. Вообще запасы должны лежать в кладовой, но сначала ее нужно разобрать и привести в порядок.

Вдруг ее осенило — геотеги. Если кто-то видел в усадьбе или в деревне странную девочку, она могла появиться на фотографиях. Аня бросила полотенце, села на диван и стала искать фотографии из Асташово. В основном на них была усадьба, на некоторых — поля. Что-то привлекло ее внимание, она отмотала назад. На снимке был угол их дома, еще до покупки. Знакомые занавески, старая печь, которую они снесли. Она открыла аккаунт.

Акварельные рисунки, пейзажи деревни, наброски усадьбы, их дом, это точно их дом до ремонта, все такое узнаваемое, но при этом совсем другое. Рыжеволосая девушка. «Кать, ты когда к нам в Питер приедешь?» Она листала фотографию за фотографией, девушка почти ничего не писала, лишь добавляла теги. Открыла последнюю со свечкой: «Прощание с Катериной состоится…»

Вид из окна спальни. Через деревянную раму с облупившимися кусочками белой краски видно поле и кусочек реки. Одна из немногих подписанных фотографий. «Переезд в Асташово — лучшее решение в моей жизни». Посмотрела на дату — за десять дней до похорон. Пролистнула выше, к фотографии со свечкой. На крыльце послышались шаги, она убежала в ванную. В дом зашли, кажется, все.

— Ань, ты здесь?

— Я в ванной, — крикнула она. — Все хорошо!

— О-о-о, камеры, класс.

Она стала просматривать все фотографии подряд — ничего, ничего особенного, только светлые акварельные рисунки.

— Фильм снимать будем? Или это чтобы подсчитать, кто больше работает? Вась, когда я отворачиваюсь, ты не работаешь, не думай, что я не замечаю.

— Да это для безопасности, вокруг дома хочу повесить. Но, кстати, хорошая идея про фильм, давайте одну камеру повесим над полем, я потом смонтирую ролик, как глэмпинг строился.

— Знаменитыми станем, прославимся на весь интернет.

— А то нам славы мало. Лех, ты не узнал, можно ли снести этот форум, чтобы не лазили больше идиоты в усадьбу?

Аня открыла профиль Катиной подруги, писавшей уточнения, где будут поминки. Такая же молодая, красивая девушка, но последние месяцы почти ничего не писала. «Приглашаю всех на выставку последних работ потрясающей художницы Катерины Игнатенко. Нам стоило таких трудов…»

— Камеры так себе, угол, похоже, маленький. Лех, тебе не хватит этого на весь периметр.

В комментариях спрашивают, что случилось с Катей. «Она покончила с собой, — отвечает подруга. — Я не готова это обсуждать, извините».

— Я временно купил, потом охрану нормальную подключать будем. Не знаете, кстати, хорошее агентство, которое по этому району работает?

— Не, у нас воровать нечего, не интересовались. Но можем поспрашивать.

Шум машины, кто-то с грохотом подъезжает к дому. Судя по звуку — грузовик.

— Ань, ты не поверишь, кто к нам приехал! Сваи! У нас есть сваи! Ура, мужики!

Галерея с примерами работ с выставки. Аня начала листать. Маленькая девочка в старинном платье в конце коридора усадьбы. Маленькая девочка на берегу реки. Маленькая девочка стоит в спальне и смотрит на спящую рыжеволосую девушку.

Из письма Л. С. Астафьевой М. С. Алексееву, 1904 год

Милый друг,

Получила Ваше письмо и сразу бросилась отвечать, почувствовав, как Вы взволнованы. Поражена, что Вы слышали эту историю, видимо, никакое расстояние сплетням не помеха. Николай шутит: в Асташове чихнешь — в доме Мещерских уже обсуждают. А. М. не может успокоиться, столько лет прошло, а наша семья не дает ей покоя. Только представьте, как было бы славно, если бы она нашла себе занятие по душе, а не обсуждала целыми днями других.

Конечно же, это всего лишь сплетни, и я знаю, как они появились.

Около месяца назад Эдуард Семенович отчего-то нервничал. Я заметила это за завтраком, но сперва не придала значения, в ту ночь была ужасная гроза, я плохо спала, подумала, что и он тоже. Но после завтрака он доложил Николаю, что, по словам горничной, ночью на поле крестьяне до смерти замучили девушку, обвинив в ведьмовстве. Я вспомнила кошмар, приснившийся мне ночью, и на мгновение поверила, что это был не сон, а дурное предчувствие.

Николай, Э. С. и К. отправились на поле, на котором якобы все произошло, и обнаружили, что оно сгорело. С тяжелым сердцем они пошли вглубь, однако не нашли следов костра: ни углей, ни веток, ни бревен. Возможно, поле кто-то поджег, однако мне в это не верится: крестьяне не стали бы жечь землю, которая их кормит. Николай согласен со мной, он полагает, что во время грозы в поле попала молния, и это большое везение, что огонь не дошел до деревни.

Больше они ничего не нашли: ни крови, ни тем более тела. Николай вернулся в усадьбу, и мы долго обсуждали эту странную историю.

В Асташове действительно незадолго до этого скончались две женщины: одна от долгой болезни, вторая во время родов. Я полагаю, кто-то связал естественные смерти женщин с грозой и последовавшим за ней пожаром, распустил слухи, А. М. раздула их, и они долетели до Вас.

Вы знаете, меня сложно заподозрить в либеральных взглядах: я слишком хорошо знаю деревню, чтобы питать иллюзии насчет крестьян. Однако не думаю, что асташовцы действительно могли растерзать девушку и тем более не оставить при этом никаких следов.

Волноваться решительно не о чем, у нас все хорошо.

Поспела вишня, вкусная в этом году невероятно, жаль, Вы не можете приехать. Настенька недавно начала вставать, она смешная, милая, у нее глаза нашей матери, Вы бы мгновенно ее полюбили. Анна вовсю разговаривает и становится маленькой леди. Николай учит Мишу ездить верхом. Глядя, как уверенно он держится в седле, я все время вспоминаю Вас, помните, как Вы сели и сразу умчались вдаль?

Как поживает Натали? Как Вы сами? Расскажите мне все. Страшно по Вам скучаю.

Всегда Ваша,

Люси

В нашей деревне жила семья Молотовых, очень богатая. У них был двухэтажный дом с резными наличниками дивной красоты и стеклянными распахивающимися окнами, они мастера себе выписали аж из Владимирской губернии. Десять лошадей, двадцать коров, сотня овец, в деревне говорили, что, если много трудиться, можно стать как Молотовы.

И жили бы они долго и счастливо, но не повезло им со старшим сыном: родился лентяем. Малышом еще был — работать не хотел: поведут за ягодами — все детишки по корзине соберут, а у него и лукошка не наберется. Попросит его мать подкормить ягнят — он овса положил, а хлеба не накрошил. Скажут ему — сбегай проверь коров, он вернется, соврет, что проверил, а потом окажется — у коровы нога в веревке запуталась. Как отец его ни воспитывал, лучше не становилось. Все мужики пойдут на сенокос, а он косит, только когда на него смотрят. Ничего не помогало, родился таким.

Порой я пытаюсь понять, что моя мать думала обо мне. Вспоминаются разные истории, и в них можно увидеть как одно, так и другое, а в целом не разберешь. С годами я пришла к выводу, что бессмысленно гадать, поскольку, представляя себя на ее месте, неизменно приписываешь ей слишком много человеческого. Но она не была человеком. Не в полной мере.

Я помню время, когда она меня любила. Мы подолгу бродили вдвоем по лесам и полям, я маленькая была, года два. Она учила меня собирать травки, говорить с животными, наблюдать за ветром. Помню ее длинные рыжие волосы, развевающийся на ветру сарафан, амулет на шее. Она казалась мне самой красивой женщиной на свете и, пожалуй, такой и была.

Она говорила: «Почувствуй, как сила поднимается из земли и течет через тебя». Я говорила, что чувствую, — врала, потому что она радовалась, услышав это. Под ее рукой ветер менял направление, трава выгибалась в другую сторону — я смеялась, думала, это такая игра.

Мать садилась на корточки, смотрела на меня и говорила: «Ты будешь самой могущественной ведьмой на свете». А я даже не понимала, что такое ведьма, меня больше интересовал раскачивающийся на ее шее амулет с красивым камушком. Она улыбалась, брала его в руку, говорила: «Тебе нравится? Он принадлежал твоей бабушке, а до этого прабабушке, а до этого ее матери. С него все началось, и с ним все закончится».

Сейчас кажется, я уже тогда понимала, что мы отличаемся.

У каждой женщины в нашем роду рождалась ведьма могущественнее, чем она сама. Каждая умирала, когда дочери исполнялось четырнадцать. Земля не выдерживала обеих и забирала ту, что слабее. Так было всегда до меня.

Те светлые годы, когда мать улыбалась, пролетели быстро. Когда мне исполнилось пять, она изменилась. Часами заставляла меня сидеть за столом перед горящей свечой, требовала погасить огонь. От ее злости свистели и лопались дрова в печи, вода бурлила, ветер колотил в окно. В ярости она била меня, чем попадется под руку.

«Ты сосуд, через который идет сила земли, ты самая могущественная ведьма на свете», — повторяла она снова и снова, хотя и сама уже все поняла, просто отказывалась признать.

Старший сын Молотовых родился лентяем, ее дочь — обычной девочкой, и ничего с этим не поделаешь. Только у них было шестеро детей, а у матери — я одна. Когда мне исполнилось четырнадцать, она продолжила жить, став единственной ведьмой нашего рода, пережившей совершеннолетие дочери. Земля выдержала нас обеих, потому что я была никем.

Молотов сына выгнал потом. Тот скитался по деревням, попрошайничал, пока не сгинул. Меня мать не выгнала. Может, любила.

Маленькой я не понимала, что значит «ведьма». Видела, как соседи приносят нам еду и вещи, смотрят странно, не как на других. Все это я объясняла маминой неземной красотой. Впрочем, меня больше интересовали другие вопросы. Почему у меня нет ни братьев, ни отца. Почему у нас нет животных. Последнее меня особенно расстраивало; как-то я спросила, почему мы не заведем хотя бы лошадь, мать ответила, что слишком много мороки.

Нас называли ведьмами, но смысл этого слова открылся мне позже.

Однажды у нашей хижины остановилась огромная черная карета с колесами, отделанными золотом. Я выбежала во двор, рассматривала молодых сильных коней с длинной расчесанной гривой и блестящей кожей, совсем не похожих на деревенских.

Из кареты вышел человек в темном сюртуке и шляпе. Он курил папиросу через длинный мундштук, и от него приятно пахло, не как от мужиков. Ему нужна была моя мать.

— У хозяйки единственный сын заболел, и с каждым днем ему все хуже, — сказал он. — Прошу, поедемте с нами, она заплатит, сколько скажете.

Сначала она отказалась, и это удивило не только меня, но и мужчину в шляпе, он стал уговаривать, все повторял, что хозяйка велела без нее не возвращаться. Поколебавшись, мать согласилась, и нам позволили сесть в карету.

Мы ехали долго, очень долго, через поля, леса, мосты и холмы. Я отдернула шторку и смотрела в окно, это был один из лучших дней моего детства. Мужчина курил одну папиросу за другой и старался не встречаться с матерью взглядом, казалось, он чего-то боится и мечтает, чтобы эта прекрасная дорога побыстрее закончилась. Мать же молчала и смотрела куда-то себе под ноги, пока мы не въехали в город. Тогда она взяла меня за плечи, силой оторвала от окна и сказала:

— Тебе нужно учиться. Внимательно наблюдай, запоминай все, что я делаю и говорю, каждую деталь. Чувствуй, как течет сила и меняется воздух.

Дом был гораздо больше, чем у Молотовых, даже больше, чем у Астафьевых, живших недалеко от нас, но к тому дому нам и близко подходить не разрешалось. Слуга в черном костюме распахнул перед нами двери и поклонился, мать и бровью не пошевелила, будто не заметив, а я смотрела на него, открыв рот.

В гостиную сбежала по лестнице барыня в пышном платье. Она обмахивалась веером, часто моргала и тараторила, схватила мать за рукав сарафана, та брезгливо отдернула руку. Барыня испуганно отшатнулась и продолжила что-то говорить.

Мы поднялись на второй этаж. Этот дом был длинный, как вся улица в Асташове, но внутри совсем не было людей, только в одной из комнат оказалась маленькая девочка с золотыми кудряшками, к груди она прижимала куклу, похожую на нее саму. Девочка широко открыла глаза и уставилась прямо на меня, я улыбнулась ей и помахала, но потом заметила, что она смотрит на мои ноги. Я опустила глаза и увидела свои грязные босые ступни, выглядывающие из-под серого платья. Барыня крикнула на девочку, та спряталась за ширму.

Мальчик лежал в последней комнате в горе простыней, подушек и одеял. Я думала, подушки есть только у Молотовых, но в этой семье их было гораздо больше, и какие красивые. В комнате отвратительно пахло, несмотря на роскошное убранство. Я подошла к кровати и посмотрела на спящего мальчика.

— Отойди и сядь на стул, — бросила мне мать.

Барыня заплакала и начала что-то говорить.

— А вы убирайтесь и дверь закройте. Никого сюда не пускайте и сама не заходите, я сама вас впущу, когда закончу. Духи овладели вашим сыном, когда я выгоню их, они набросятся на первого увиденного человека.

Мы остались одни, мать напомнила, что я должна внимательно наблюдать и запоминать. Она встала рядом с кроватью и вытянула руки над мальчиком. Вскоре в комнате похолодало. Стекло задрожало от ветра, паркет покрылся льдом и стал трескаться. Окно распахнулось само по себе, я вцепилась в стул обеими руками и тряслась не то от страха, не то от холода. Солнце погасло, вместо дня наступила ночь.

Мать стояла над мальчиком и будто не замечала происходящего, камень в амулете на ее шее светился синим. Я хотела ее позвать, но от ужаса не могла вымолвить ни слова. Что-то невидимое трогало меня за волосы и шею, пальцы у него были длинные и заканчивались острыми когтями. Я зажмурилась, но так становилось только страшнее, и когда я открыла глаза — увидела, как когти скребут по стене за кроватью, оставляя глубокие борозды.

Тело мальчика поднялось над кроватью, простыни и одеяла соскользнули, и он парил в воздухе, оставшись в длинной белой рубашке. Мать пела, я не могла разобрать ни слова. Наконец, из мальчика вылетели черные тени. Его безжизненное тело рухнуло на кровать, а тени стали клубиться и в ярости летать по комнате. Мать схватила их и вышвырнула в окно. То сразу захлопнулось. Наступил день.

Солнце светило как раньше, в комнате было тепло, и только борозды от когтей на стене и треснувший паркет говорили, что все это мне не приснилось. Мальчик порозовел и открыл глаза. Мать распахнула дверь, внутрь вбежала барыня и бросилась к сыну. Она плакала и обнимала его, а он растерянно смотрел на нас и не понимал, что произошло.

Мы прошли к выходу по галерее из комнат. В одной из них барыня вдруг зашла за ширму и через мгновение вернулась с фарфоровой куклой. Она протянула ее мне.

— Моей дочери ничего от вас не нужно, — сказала мать и отодвинула ее руку, но, посмотрев на мои молящие глаза, сжалилась. Я схватила куклу и прижала к себе.

Мы пошли дальше, казалось, в доме нет никого, но иногда из-за закрытых дверей доносились шорохи. Люди прячутся, они боятся духов — поняла я. Барыня все повторяла, как она благодарна и что готова отдать все: золото, серебро, колье, жемчужные сережки. Я рассматривала куклу и думала, что мы уже получили достаточно.

Почти в дверях мать остановилась, повернулась к барыне и сказала:

— Не нужно мне ни золота, ни серебра, ни драгоценностей. Не возьму ничего сейчас. Но однажды к вам придет женщина с моим амулетом, попросит вас о чем-то, и вы немедленно и безоговорочно сделаете это. А откажете — пощады не ждите, духи поднимутся из преисподней, сотрут весь ваш род с лица земли, и никто не сможет остановить их. Мне нужно одно желание. Ничего больше.

Барыня растерянно закивала.

— Да будет так, — усмехнулась мать, и на мгновение в комнате стало чуть холоднее.

Домой мы возвращались в той же карете, но теперь у меня на коленях сидела фарфоровая кукла с золотыми волосами.

Когда я была маленькой, мы жили в хижине на холме, чуть поодаль от Асташова. Наши прародительницы жили там еще со времен, когда люди нападали на ведьм: со двора открывался вид на всю деревню, а сзади был густой лес, и, если кто-то поднимался по холму, мы сразу это замечали. Мне нравилась хижина, поляна перед ней, лес рядом, только за водой ходить было тяжело.

Однажды в Асташово пришла страшная болезнь.

Все началось с детей, они стали красными и горячими, как тот мальчик в богатом доме, плохо дышали и постоянно кашляли. Вскоре заболели и бабы. У Ивановых умер младший сын, у Кузнецовых — дочь, у Егоровых — две дочери, у Молотовых — тетка, у Кирилловых — младенец.

Я целыми днями сидела перед свечой и пыталась погасить ее взглядом, ничего не получалось, мать злилась. В деревню спускаться мне не разрешалось, мы знали — там поселилась смерть.

Посевная была в самом разгаре. Болезнь распространялась как пожар, кашлять начали и мужики, да как кашлять — с кровью и мясом, задыхаясь, пытаясь выхаркать внутренности. Паника началась, когда Торшин упал в поле и не поднялся.

На мне не было живого места от синяков, я изо всех сил пыталась угодить матери. Свеча продолжала гореть. Целыми днями в хижину ходили люди, они задыхались, закрывали сочащиеся кровью рты рукавами и умоляли помочь. Сулили отдать скот, деньги, все, что у них было, — мать отказывала.

Кириллов и Шелепин умерли.

Перед хижиной собрались все соседи, которые еще могли ходить.

— Что ты хочешь от нас? — спросили они. — Скажи, что тебе нужно, и мы отдадим все.

Она ответила:

— Вы построите мне дом с колодцем и баню, прямо в деревне, недалеко от реки, и каждый день на протяжении года будете приносить молоко, яйца, кур и все, о чем попрошу.

Обессиленные соседи только рукой махнули. Когда они ушли, мы отправились в лес, собрали травки, корешки, ягоды, принесли воды из ручья. Мать развела костер и варила зелье, а мне позволила сидеть рядом и наблюдать. Она говорила что-то, кидая травы в котел, и я пыталась повторять, но только ее злила:

— Сила не в заговоре, она в земле, а ведьма лишь сосуд, через который сила выливается. Если ты не чувствуешь силу, то не можешь ею управлять и никакие слова не помогут.

— Я чувствую. — Соврала, как всегда.

Готовое зелье мать налила в ведро, велела отнести соседям, дать каждому зачерпнуть — много не нужно, достаточно пары глотков. Со мной она не пошла, сказала — пусть видят, что я принесла им лекарство.

Ведро было тяжелым, двумя руками несла, медленно ступала шаг за шагом. Оно било по ногам, по коленкам текла кровь. Иногда зелье выплескивалось, я оборачивалась — видит ли мать.

После долгих дней и ночей над свечой я впервые спустилась в деревню. Жутко там было: все попрятались, улица опустела, слышны стоны и тяжелый кашель. Я шла от дома к дому, соседи зачерпывали зелье и смотрели с таким восхищением, будто видели не меня, а мою мать. Понадобилось четыре ходки, чтобы обойти все дома, и это было тяжело, но я ходила бы вечно. Ни до, ни после я не чувствовала себя такой важной.

Вскоре люди пошли на поправку, болезнь отступила. Летом нам построили новый дом с баней и колодцем. Я радовалась, что теперь мы живем в деревне как все, и только повзрослев, задумалась — а сама ли пришла та болезнь или мать просто хотела переселиться в деревню.

На исходе лета земля опустела, если встать на цыпочки, можно было увидеть берег реки. Я испекла хлеб, подмела пол, постирала одежду, отпросилась у матери и пошла по полю, собирая высокие травинки, чтобы скрутить из них лошадку.

День был жаркий, хотелось залезть в воду, но мать строго запретила купаться одной. Я села у реки, опустила ступни в воду и крутила колоски. Солнце жгло спину, волосы намокли, прилипли к шее. За мной высился обрыв, а за ним начиналось огромное поле, упирающееся в дома, впрочем, с берега их не было видно.

Неожиданно послышались голоса, я обернулась. На краю обрыва стояли дочери Ивановых. На приветствие они не ответили и молча спустились по тропинке. Сначала я обрадовалась — у меня одной в деревне не было ни братьев, ни сестер, и я завидовала детям, которые играют вместе.

Сестры подошли ко мне. Я показала им травинки и улыбнулась, хотела поделиться, хватило бы еще на одну игрушку.

— Смотрите, ведьма, — сказала старшая из них. Лет девять ей было.

Я не почувствовала угрозы: мать тоже называла меня ведьмой, и в этом не было ничего плохого. Мы могли поиграть в прыгунью или в котел, они часто играли, но меня никогда не звали. Но вдруг я увидела, что младшая сжимает в руках фарфоровую куклу с золотыми волосами, которую мне подарила барыня.

— Откуда у вас моя кукла? — спросила я.

— Она наша, а не твоя.

Но она точно была моя, я видела, что ее платье зашито снизу, в точности как у моей. Сама порвала, сама зашивала. Я вскочила на ноги и потянулась к кукле. Младшая сделала шаг назад. И тут старшая сказала:

— Давайте лучше искупаемся.

— Мне нельзя, — ответила я.

— Почему?

— Мать запретила.

— А почему, ведьмы же не тонут.

Я не знала почему — запретила, и все. Никогда не задумывалась, может ли мать утонуть в реке, почему-то казалось, что вряд ли. А мне купаться одной было нельзя. Я давно понимала, что отличаюсь от матери, что вижу мир иначе, что не чувствую силу, о которой она все твердила, но впервые произнесла это вслух:

— Может, я не ведьма.

— А вот и проверим, — улыбнулась старшая. — Утонешь — не ведьма, не утонешь — ведьма.

Тогда я все поняла и устремилась к обрыву, но средняя схватила меня за край сарафана и сбила с ног. Они за руки потащили меня к реке. Я отбивалась как могла, попала ногой в живот младшей, та вскрикнула и выронила куклу, сумела вскочить, но они снова меня поймали, толкнули прямо в реку, а потом зашли туда сами.

Старшая держала меня за волосы.

— Помогите мне, — сказала она, — посмотрим, ведьма или нет.

Они начали меня топить. Я дралась изо всех сил, выдирая волосы с корнем, оставляя окровавленные пряди в их руках, но их было трое, и мое лицо оказывалось под водой снова и снова. В глазах потемнело, я пыталась сделать вдох, вода заливалась в рот, было невыносимо больно, казалось, грудь разрывается изнутри.

Я плакала и молила их перестать, но они только смеялись, впав в странный жестокий раж, словно кошки, играющие с мышкой. Я слышала, как они повторяют про ведьму, не видела уже ничего, чувствовала, как теряю сознание. И тогда все закончилось.

Сестры исчезли, а подо мной появилась тропа из песка и камешков. Перед глазами плыли красные пятна. Я побежала к берегу, у обрыва подняла голову. Наверху стояла моя мать, будто не замечая меня, и смотрела куда-то вдаль. Я обернулась. Река расступилась в центре и обнажила дно, слева и справа бурлили высокие стены воды, и в них захлебывались дочери Ивановых.

Вода забила мне уши, я ничего не слышала и только видела, как те открывают рты в беззвучном крике, и их красные, перекошенные от ужаса лица то всплывают на поверхность, то скрываются под водой. Сестры тонули, и это было так страшно, что я перестала их ненавидеть. Хотела попросить мать перестать, но не могла вымолвить ни слова.

У матери было совершенно равнодушное выражение лица.

Наконец все закончилось. Старшая и средняя исчезли под водой, их нашли ниже по течению двумя днями позже. Младшая сумела выбраться, лежала на берегу, открывала рот, будто пытаясь сказать что-то, но вместо слов из нее лилась вода вперемешку с кровью. Потом она упала на песок и замолчала навсегда. На поверхности успокоившейся реки плавала кукла с золотыми волосами.

Мать повернулась и пошла в дом, так ничего и не сказав. Я побежала за ней.

Вечером к нам пришел Иванов и молил о прощении за то, что не уследил за дочерьми. За ним потянулись другие, несли еду и подарки. Я дрожала на печке и вспоминала, как шевелились губы младшей сестры. Правда ли она хотела сказать что-то или лишь билась в агонии.

По преданиям, прапрабабушка Акулина не проявляла способностей до дня, когда на нее помчался разъяренный бык. Говорят, в редких случаях ведьма может впервые почувствовать силу, только когда ее жизни будет что-то угрожать. Не знаю, что на самом деле произошло тогда у реки, и никогда уже не узнаю, но в тот день моя мать навсегда утратила ко мне интерес.

Я понимаю, кем она была, и все же вспоминаю истории и разговоры, пытаясь отыскать в ней человеческое. У одних и тех же поступков могут быть разные объяснения, и, чтобы понять, какое из них истинное, нужно сперва разобраться, кто их совершает. Мне хотелось бы верить, что человек.

Могу сказать наверняка, что мать не была абсолютным злом. Если взять весы и класть по камню за спасенного и убитого, неизвестно, какая из чаш перевесит. Деревня при ней жила лучше, чем любая другая, она лечила скот, вызывала дождь, останавливала наводнения, помогала людям. В засушливый год повсюду пылали пожары, а Асташово огонь обошел стороной. Скольких она тогда спасла — может, и всех.

Каждую неделю к нам приходил кто-то просить о помощи. Она выслушивала всех, иногда помогала, а иногда отказывала, не объясняя причин. Как она выбирала — никто не знает, это не было связано ни с возможной платой, ни с просьбой, ни с ее настроением, ни с чем. Я единственная слышала всех просителей, но так и не научилась угадывать, что она ответит на этот раз. Думаю, она принимала решение случайно, мысленно подбрасывая монетку.

Мне было восемь, когда ее позвали на сельский сход. Отказываться она не стала.

— Я первая ведьма за всю историю схода, — сказала она, вернувшись с первого собрания, — и одна из немногих женщин, когда-либо в него входивших. Как изменились времена, знала бы бабушка.

Сельский сход поначалу ее развлекал, потом наскучил. От криков болела голова, а переделы земли и мелкие конфликты ее не интересовали, но порой она все же посещала собрания, молча сидела рядом со старостой и думала о своем. Иногда вставала и уходила, не дождавшись голосования, иногда оставалась, а иногда наблюдала, как все склоняются к какому-то решению, вдруг говорила противоположное и смотрела, как люди единогласно голосуют за решение, которое только что называли глупостью.

После таких собраний у нее улучшалось настроение, она возвращалась домой, напевая, и рассказывала мне историю нашего рода. Про прабабушку Ефросинью. Про сожженную заживо Марфу и ее бежавшую в лес дочь Акулину. Про умевшую превращаться в зверей Василису. Про женщину, сотни лет назад появившуюся из ниоткуда и построившую хижину на холме. Никто не знает, как ее звали, кем была ее мать, откуда взялся амулет на ее шее, но все знают, что она была первой ведьмой из Асташова.

Мать никогда не упоминала мужчин, а я боялась спросить. В деревне болтали, что, когда женщина хочет родить ведьму, она ищет глубокую пещеру, оставляет одежду у входа и идет в темноту. На ощупь спускается все ниже и ниже, пока не увидит огни ада. Почти все сгорают заживо еще на подступах к преисподней, других разрывают на части черти, но некоторым удается пройти через ад, добраться до дворца дьявола и совокупиться с ним. Спустя девять месяцев рождается девочка с даром. Если правду говорили, мать была дочерью ведьмы и дьявола, ни капли человеческой крови.

Она говорила, кто-то должен хранить память нашего рода после ее смерти. Я помню все ее истории, но чаще вспоминаю не легенду об Акулине и стае волков, а совсем другое. Я вспоминаю, как по ночам, когда вся деревня спала, моя мать поднималась на холм, часами сидела у могилы своей матери и рассказывала ей о чем-то. Это было так по-людски.

Ни одна ведьма нашего рода не пережила четырнадцатилетие дочери. Я знала истории убитых людьми, но не знала, как это было с остальными. Однажды спросила, как умерла бабушка, мать не ответила, но по ее лицу пробежала тень, будто на мгновение она почувствовала что-то.

Помню, как мне исполнилось четырнадцать. В ту ночь я не спала, вслушивалась в тишину, представляла, как по темной деревне идет сама смерть: на голове капюшон, лица не разобрать, шаг за шагом она приближается к нашему дому.

Дыхание матери было неспокойным, и я понимала, что она тоже не спит. Собака залаяла — смерть уже в трех домах от нас. Хрустнула ветка — идет вдоль дома Федотовых. Скрипнула калитка — зашла в наш двор. Скоро послышится стук в дверь — она пришла за матерью. Я покрывалась холодным потом. Никто не стучал.

Так прошла ночь, ни я не спала, ни мать. В темноте закричал петух, и деревня начала просыпаться. Мне стало четырнадцать, так странно, после этого она возненавидела меня еще сильнее, хотя смерть не пришла за ней из-за меня. Я была никем, земля выдерживала нас обеих, мать осталась жива и презирала меня за это.

Вечером мне пришла в голову мысль. В четырнадцать ведьмы входят в полную силу — что, если и я стала сильнее. Вдруг я все-таки ведьма, но настолько слабенькая, что раньше этого было не видно вовсе.

Несколько дней, когда мать не видела, я пыталась сделать что-то. Погасить огонь, вызвать ветер, сдвинуть зернышко с места. Вспоминала все, что говорила мне мать в детстве. Ничего не получалось. Тогда я решила взять ее амулет. Знала, что если заметит — убьет, но все же растопила баню, сделала вид, что ушла, а сама стояла под дверью. Тихонько отворила ее, на цыпочках прокралась, взяла амулет из вороха одежды и побежала в дом. Подумала, что если получится, то она не будет злиться.

Нужно было торопиться. Я надела амулет на шею, он оказался невероятно тяжелый, цепь врезалась в кожу, камень качался и бился о грудь. Зажгла свечу, села за стол и стала приказывать — гасни, гасни, зажмурилась, сосредоточилась, пыталась почувствовать что-то, но не чувствовала ничего. Свеча продолжала гореть.

Долго я так сидела. Потом обернулась и увидела в дверях мать. Она молча стояла, смотрела на меня своим обычным равнодушным взглядом. Наконец разлепила губы и сказала:

— Сила не в амулете, она в земле. На человека сколько амулетов ни надевай, он человеком и останется. Не помнила бы, как тебя рожала, — думала бы, что подбросили. Еще раз до моих вещей дотронешься — превращу в курицу, отрублю голову и сварю суп.

Больше я колдовать никогда не пробовала.

Со временем все в Асташове догадались, что я не ведьма, но относиться хуже не стали, напротив — у меня даже подруги появились. Воскресными вечерами мы собирались, жгли свечи, рассыпали зерно, гадали на суженого. Люба говорила, что ей нравится Иван, я стеснялась сказать, что и мне тоже.

Он нравился всем — средний сын Молотовых, богатый, статный, веселый, красивый и сильный, завидный жених. Иногда пройдет мимо дома нашего, я во дворе стою, ему улыбнусь и сразу отвернусь, посмотрю по сторонам, не видел ли кто. Я мечтала, как мы будем жить вместе в большом двухэтажном доме со стеклянными окнами.

Однажды я осмелилась спросить у матери, можно ли мне замуж. Она ответила:

— А куда тебе деваться? Будешь как Фекла? Или вечно при мне жить?

Фекла жила одна на краю деревни, замуж ее не взяли — уродина с горбом. Родители умерли, братья отреклись. Каждую ночь к ней ходили мужики, иногда по двое, по трое. Маленькой я думала, они ей по хозяйству помогают, но потом мать объяснила, что так бывает, когда некому заступиться.

— Как повзрослеешь, найдем тебе жениха из знатной семьи, и уедешь к нему, — продолжила мать.

— Из знатной? — удивилась я. — Кто же меня возьмет?

— Мне многие желание должны, попрошу — и возьмут. У кого-нибудь найдется глуповатый пасынок, от которого мечтают избавиться. Выйдешь за него, уедешь отсюда и перестанешь мозолить мне глаза.

Я расстроилась и испугалась — куда уеду, зачем, да и думать не хотелось ни о ком, кроме Ивана. Но на следующий день обрадовалась, что можно мне, получается, замуж.

В начале лета пришла Люба и, смущаясь, попросила позвать мать. Та выгнала меня, велела заняться чем-нибудь. Я сделала вид, что в комнате убираюсь, а сама прильнула к двери.

— У меня колечко есть золотое, — сказала Люба. — Я спросить хотела, не можете ли вы помочь. Мне парень один нравится очень. Если бы вы могли… что-то сделать.

Хочет приворожить Ивана, поняла я. Какая же мерзавка.

— Я хочу, чтобы он меня полюбил. Чтобы ни в ком больше не нуждался, чтобы я была для него всем. А я колечко вам отдам.

Мать молчала. Я подумала, сейчас откажет, но она ответила:

— Золото мне не нужно, покрывало на кровать сшей, слышала, ты мастерица.

Ноги подкосились, я упала на лавку. В комнате завыл ветер. Стало холоднее. Мать дала что-то Любе и сказала выпить. «Как же так, — думала я, — как она могла так поступить».

Всю ночь я проплакала, а наутро поднялась разбитой. Мать меня не замечала, а я не могла даже на нее смотреть. Днем вышла во двор, увидела Ивана, встала как вкопанная. Он улыбнулся мне, и вдруг лицо его осветилось, будто солнце засияло изнутри. Я обернулась и увидела, что по улице идет Люба.

Воскресные посиделки я пропустила, следующие тоже. Девушки спрашивали, чего не прихожу, — сказывалась занятой. Не хотела видеть эту гадину, приворожившую моего суженого, да как приворожившую — руками моей матери.

Приходили Молотовы, вдвоем, спрашивали, как это понимать: Ивана сватали за дочь Кузьминых, а теперь он упирается и говорит, что ни о ком, кроме Любочки, и думать не хочет и, если они воспротивятся, он из дома уйдет. Они уже потеряли старшего сына, а теперь со средним такое, и все знают, что это проделки ведьмы.

Молотовы в деревне меньше всех боялись мою мать, другие не посмели бы прийти. Я подслушивала их разговор и молилась, чтобы хоть они нашли на нее управу, напугали или перекупили — к слову, обещанное покрывало Люба так и не принесла, — но и они ушли ни с чем.

А потом был случай со старухой Кузьминых, я сама не видела, рассказали. Она в туалет пошла вечером, услышала голоса за сараем. Подошла, а там Иван с Любкой. Старуха начала кричать, обзывала Любку, угрожала, что всем расскажет, и Иван вдруг как схватил старуху — и ударил в живот, и начал бить, так сильно, будто убить пытался. Любка его отталкивала, умоляла перестать, а у него глаза были как у бешеного пса, будто не слышит ничего. Старуха после этого слегла, думали — не встанет, но обошлось.

Дело шло к свадьбе.

Второй раз Люба пришла в середине лета. Она выглядела напуганной, платок сбился, из-под него выглядывали растрепанные пряди, лицо раскраснелось. За ее спиной стоял Иван, он все время с ней ходил. Я молча села на лавку и продолжила вышивать узор на платье.

— Заходи, — сказала мать, — а ты останься.

Любка быстро зашла в дом, Иван попытался тоже, рванулся внутрь, не получилось. Дернулся еще раз. Мать отошла от двери, а он стоял у порога и не мог его переступить, бился о воздух как о невидимую стену. Мать захлопнула дверь. Послышались громкие удары.

Глаза Любы беспокойно бегали, она косилась на дверь и вздрагивала от каждого удара.

— Помогите мне, — сказала она. — Он ни на шаг меня от себя не отпускает. Ходит со мной везде. По ночам у окна стоит, я слышу его дыхание. Он не спит, и я не сплю. Я во двор иду — он за мной. Я животных кормлю — он стоит смотрит. Перестал работать, с мужиками в поле не ходит, родители его угрожают, что после свадьбы из дома выгонят, а ему будто все равно. Куда мы пойдем, если они прогонят? Я не хочу так.

— Ты хотела, чтобы он тебя любил, — холодно сказала мать. — Я исполнила твое желание.

Дверь раскачивалась от ударов. Я уколола палец иглой, отложила вышивку.

— Он бьет меня, — сказала Люба. — Если я пытаюсь отодвинуть его от себя или убежать, он сразу бьет.

— Любит. Как ты и просила.

— Я боюсь его. Прошу, остановите это.

Дверь выгибалась, дерево начало хрустеть. «Пробьет», — подумала я.

— Открой, — вдруг прошипел Иван.

Я поежилась. Мать посмотрела на запертую дверь и ухмыльнулась:

— Сначала ты меня умоляла сделать так, чтобы Иван тебя полюбил. Он полюбил. Покрывало я за это так и не получила. Теперь ты просишь, чтобы разлюбил. Я тебе не слуга все желания исполнять. Убирайся отсюда со своим женихом, пока он мне дверь не сломал.

Мать подошла к двери и взялась за засов. Люба в ужасе смотрела на нее и чуть не плакала.

— Прошу, помогите, — сказала она.

Вместо ответа мать открыла дверь, и в дом ворвался растрепанный багровый Иван. Он подскочил к Любе, схватил ее за плечи так сильно, что она вскрикнула, повернулся к матери и зарычал на нее по-собачьи. Я прижалась к стене. Иван рычал на мать, будто готовился наброситься, а та смотрела на него равнодушно, как на пустое место. Он дернулся, мотнул головой, выволок Любу из дома и потащил по улице, а она оборачивалась на наш дом и кричала что-то.

И хоть она сама была во всем виновата, мне стало ее жаль.

Все произошло, когда до свадьбы оставалось меньше недели. Я шла по улице и услышала страшные крики из дома Любы. Во дворе галдели перепуганные дети — сначала думала мимо пройти, не мое это дело, но все же отпихнула их, зашла в дом.

Они бедные были, всего две комнаты. На печи лежала больная старуха, кричала — кыш, кыш, как курице. В хозяйской комнате кто-то визжал, но что там происходит, не видно было — дверь прикрыта. Мне не по себе стало, я замерла посреди маленькой пыльной горницы, посмотрела на старуху, а она мне — чего встала, прогони его, и тряпкой замахнулась.

Я на цыпочках подобралась к хозяйской комнате, приоткрыла дверь, отшатнулась. Перед глазами поплыли круги. На полу комнаты визжала Люба, на ней сидел Иван. Он жрал ее заживо, вгрызался в грудь, отрывал зубами куски мяса и с наслаждением чавкал.

Иван повернулся ко мне, по его подбородку стекала кровь, он бездумно смотрел на меня, но не видел и не прекращал жевать. Потом наклонился и вгрызся зубами в горло бившейся в агонии Любы. Когда звуки вернулись, я услышала, как старуха на печи кричит — кыш, кыш, гони его. Услышала, что Люба больше не может кричать и только стонет и булькает. Увидела покрывало с незаконченной вышивкой на лавке, брызги крови на нем. Отшатнулась и убежала прочь.

Рассказывали, что, когда мужики прибежали на помощь, Иван все еще доедал то, что осталось от Любы, и втроем не могли его оттащить.

Был страшный шум, в горнице Молотовых собрался совет, пришла почти вся деревня. Те, кому не хватило места, стояли вокруг дома, люди передавали по цепочке, что говорят.

— Как мы можем вам доверять, если вы такое устроили? — кричали в дом. Они поодиночке мать боялись, а вместе нет. — К вам девушка за помощью обратилась, пусть дурная, и ее следовало выпороть, а не желания исполнять, но вы что сделали?

Мать спокойно отвечала:

— Она просила любви, ее и получила. Что есть любовь, если не желание жрать другого кусок за куском. Я слово свое держу всегда и здесь сдержала, все видели — Иван ее полюбил.

Люди голосили, топали ногами, а сделать ничего не могли, мать лишь пожимала плечами. Поняв, что справедливости они не добьются, да и неясно, какая здесь может быть справедливость, они переключились с ведьмы на Ивана, запертого в сарае, и стали спорить, что с ним делать. Кто-то кричал, что нужно его прогнать, другие — что какой смысл, молодую бабу уже потеряли, а так деревня лишится и мужика. Постепенно они решили, что парень не виноват, что был околдован ведьмой, а девчонка уже и так наказана.

Когда матери наскучили крики, она встала и пошла к двери. Таисия Молотова, молчавшая все обсуждение, бросила ей вслед:

— Вы, видимо, стали полагать, что имеете право творить что хотите. Бессмертной себя считаете, и никто вам не указ. Так знайте, что ведьмы, от которых деревне вреда больше, чем пользы, плохо заканчивают. Им дом соломой обкладывают и поджигают.

Мать обернулась, посмотрела ей в глаза и ответила обычным равнодушным голосом:

— Знаете, кто еще плохо заканчивает? Люди, которые угрожают ведьме. На вашем месте, Таисия, я бы думала, прежде чем говорить, а то как бы чего дурного не вышло.

Она шагнула за порог, толпа притихла и расступилась, и она спокойно ушла.

К нам потом долго соседи не приходили с просьбами, даже еда начала заканчиваться, я уже думала, как зимовать будем, но к осени все забылось. Молотовы женили Ивана на дочери Кузьминых, и все стало как раньше, будто и не произошло ничего.

Помню последнего Купалу и помню первого. Раньше это был мой любимый праздник. Я была совсем маленькой, кажется, толком не умела ходить, мы жили в хижине на холме. Однажды ночью на поле запылали костры, послышались пения. Мы вышли во двор, я хваталась за юбку матери и пыталась встать, рассмотреть, что происходит внизу. Потом обернулась и увидела, что за лесом тоже есть костры, и дальше тоже — весь мир, сколько хватает глаз, заполнился огнями, и по всему свету вокруг костров плясали и пели люди. Это было самое красивое, что я видела в жизни.

Весной мать начала говорить, что скоро выдаст меня замуж и вышлет из деревни. Повторяла, что не хочет, чтобы я торчала у нее перед глазами. Что все в деревне стали ее меньше уважать, когда увидели, какая никчемная у нее дочь, что она либо отправит меня подальше, либо убьет. Она смотрела на меня как на насекомое, заползшее в дом, в плохие дни я боялась, что она действительно убьет меня или сделает еще что похуже. Каждый раз, когда она уезжала в город, я радовалась, что ее здесь нет, но боялась, что она вернется и скажет мне собираться. Иногда она пропадала на несколько дней, я знала, что она делает — объезжает дома, которым когда-то помогла, в поисках моего будущего жениха.

Жить с матерью было страшно, уезжать из деревни еще страшнее. Там люди чужие, там чужая земля. Однажды я рассказала подругам, что она ищет мне мужа в городе, и они побоялись ответить, может, думали — передам матери. Но потом Настасья сказала: «Если бы меня хотели выдать замуж в город, я бы на березе повесилась». Испугалась своих слов и закрыла ладонью рот.

В последнего Купалу мы с подругами бродили по лесу, пели и искали нужные цветы. В поисках тысячелистника случайно вышли на опушку по ту сторону деревни, к усадьбе Астафьевых. Огромное здание возвышалось над полем, за железными воротами мельтешила прислуга, солнце отражалось в стеклянных окнах. Я обомлела, замерла на краю леса, рассматривала дом, задумалась и сдвинуться с места не могла.

— Ты скоро выйдешь замуж и будешь жить в таком доме, да? — спросила Настасья. — Носить красивые платья и в карете ездить, как барыня. И слуги, наверное, будут.

А мне ничего не нужно было этого. Все бы отдала, лишь бы в Асташове остаться. Дуня шикнула и показала глазами, что уходить надо, пока нас не заметили, и мы побежали обратно в лес.

Венки плели на поле. Девчонки пели песню, я вплетала в венок васильки, но на душе не было радостно. Я не сомневалась, что это последний мой Иван Купала, что все уже предрешено и сделать ничего нельзя.

Они пели, я подпевала, а сама думала: вот бы во время купания меня водяной схватил и утащил на дно, и я навсегда осталась бы в Асташове. Глупая была, сама знаю, не того боялась.

И только когда загорелись огни и искры полетели в воздух, я подумала: может, и не обречена я и все сложится. Мужики прыгали через костры, а бабы тянули песни. Я присоединилась к хороводу, плясала вместе со всеми и знала, что если забраться на холм, к нашей старой хижине, то будет видно, что костры горят и в Волошино, и во Впадинке, и дальше, куда хватает глаз. Весь мир зажег костры и плясал.

На рукав сарафана упала тяжелая капля воды, следом еще одна.

— Дождь будет, — сказал Кузьма.

Упала еще одна капля. Костер недовольно зашипел и выкинул сноп искр. Люди недовольно загудели, хоровод остановился, все смотрели на черное небо, затянутое тяжелыми тучами. «Последнего Купалу и то не отпраздновали», — подумала я. 

Вдруг тучи сдвинулись и поплыли сами по себе в сторону Впадинки, дождь прекратился, небо очистилось. Люди обрадовались, поблагодарили Бога, снова пустились в пляс, даже старухи, позабыв о приличиях, пили и веселились.

Я вышла из хоровода и брела по полю, пока свет костров не перестал слепить. У самой деревни я остановилась и посмотрела на холм. Луна освещала тонкую высокую фигуру — моя мать стояла у хижины, замерла как статуя, и от ее взгляда тучи улетали все дальше от Асташова. Я стояла, запрокинув голову, и долго смотрела на нее. Не знаю, смотрела ли она на меня в ответ.

Погода в Асташово была отвратительно великолепной. Ане казалось, что день за днем она видит один и тот же сон, в котором над полем висит неизменное солнце, в небе замерли пушистые, словно нарисованные облака, вдали река не течет, она стоит на месте, и на дороге нет ни души, вот только чей-то взгляд постоянно упирается в спину.

До открытия оставалось полтора месяца. С каждым днем они приближались к финалу, с каждым днем Леше становилось хуже: он почти не спал, разговаривал криком, как заговоренный твердил, что у них все хорошо. Аня хотела сказать — давай уедем хотя бы на время, но знала, что скажет — и станет врагом.

В ее списке дел вопросом номер один был газон. Жить с грязевым месивом перед домом раздражало само по себе, плюс паранормальщики продолжали парковаться на их участке, и Аня верила — проблема в грязи, она создает иллюзию заброшенности. Серега с Васей говорили, что справятся сами, что там — грунт подготовить, рулоны расстелить, но работы на четверых и так было слишком много.

Аня добежала до опушки леса, села на поваленное бревно и проверила почту. «Сеспед» прислали коммерческое предложение, теперь у нее были все цены, правда, в разных форматах и их еще предстояло нормально сравнить, но по всему выходило, что дешевле пяти тысяч за квадратный метр они не уложатся. Она решила дома сделать таблицу, подняла глаза и замерла.

На холм по ту сторону деревни наползал лес. Линия верхушек деревьев, изгиб реки, поле — все это казалось знакомым, Аня рассматривала пейзаж, борясь с ощущением, что видела его во сне, но в тот раз все было иначе. В тот раз была ночь.

Ее осенило — рисунки художницы, жившей в их доме. Она открыла Катин аккаунт — вот оно, нарисовано с этой точки. На картине горели костры, вокруг них танцевали люди, Аня рассматривала размытые лица и одежду — девушки в белых сарафанах и с венками на голове, парни в вышитых рубахах, старики сидят поодаль и пьют из глиняных чашек.

«Интересно, наверное, быть художницей, — подумала Аня, — вот так сидишь, смотришь на поле и представляешь всякое». Она сравнила крыши деревни с теми, что на рисунке, увеличила изображение холма сбоку и вдруг заметила деталь, на которую раньше не обращала внимания. На вершине холма в темноте скрывался тонкий женский силуэт. Кто-то наблюдал за людьми на поле.

Сзади хрустнула ветка, Аня вздрогнула и обернулась. Снова померещилось. Она убрала телефон, поднялась и быстро побежала к Асташово, стараясь сосредоточиться на дыхании и ощущении мягкой земли под ногами.

О жизни Астафьевых сразу после убийства ведьмы-из-Асташово нам одновременно известно довольно много и почти ничего. Мы знаем, что и граф, и графиня отправляли письма с заверениями, что никакого убийства не было, это все сплетни злопыхателей.

В остальном они жили как раньше: неоднократно выезжали в Петербург, посещали светские мероприятия, принимали гостей в Асташово. В течение следующего года в усадьбе побывали супруги Юшкины, сестры Воронцовы, Н. Боровитин, М. Измайловская, А. и К. Ольшанцевы, С. Ярская с детьми и другие. Кроме того, у них полгода жила Н. В. Алексеева — тетя графини.

Сохранилась обширная переписка и дневники многих людей, гостивших в усадьбе в тот период. Из них мы знаем, что Астафьевы сделали ремонт в крыле на третьем этаже, шумно отпраздновали вошедший тогда в моду Новый год, по воскресеньям устраивали любительские чтения в малой гостиной, а их французская повариха великолепно готовила, так что ее не раз пытались переманить в другие дома. Убийство деревенской девушки в дневниках многочисленных друзей Астафьевых не упоминается — кого интересует судьба бесправной крестьянки, когда на ужин подают конфи из кролика и вишневый клафути.

Стук ее ног разносился по округе эхом. В некоторых дворах стояли древние машины, но даже из этих домов не доносилось ни звука, большинство окон были закрыты на ставни, в палисадниках росли сорняки. Аня засмотрелась на холм и, когда справа мелькнула тень, от неожиданности взвизгнула и отскочила. Старушка подбиралась к ржавой колонке посреди деревни. От крика она выронила ведро, оно упало на бетонную площадку и с громким дребезжанием покатилось прочь.

— Извините! — Аня бросилась к колонке. — Простите, пожалуйста, не хотела вас пугать, просто не ожидала. Извините, мне очень жаль. На улице обычно никого, и я…

Старушка замахала, то ли пытаясь сказать, что ничего страшного, то ли, наоборот, посылая ее к черту. Аня подхватила ведро и понесла обратно на площадку.

— Давайте я вам помогу, — решительно сказала она.

Несмотря на жару, на женщине была целая гора одежды. Поверх длинного пальто топорщилась куртка, шаль закрывала голову и подбородок, и Аня видела только борозды глубоких морщин, тусклые, почти бесцветные глаза, крючковатый нос, трясущиеся маленькие руки с желтыми обломанными ногтями. Она поставила ведро под кран и не с первого раза сообразила, как включить воду.

— Ты не из Асташово, — тихо сказала старушка. — Не помню я тебя. Ты откуда здесь, деточка?

— Мы с мужем за лесом дом купили и недавно переехали. Извините, что напугала. Меня Аня зовут, а вас как?

Старушка раскачивалась из стороны в сторону, стараясь удержаться на ногах, видимо, путь от дома до колонки дался ей нелегко. Аня вспомнила свою бабушку, жившую в глухой деревне. Почему-то она никогда не задумывалась, какими были ее последние годы. Ведро наполовину наполнилось водой.

— Марья Архиповна я. Больше не наливай, я не подниму целое.

— Да я вам отнесу его домой, что вы.

Морщинистое лицо исказила судорога, старушка пошатнулась, приоткрыла рот словно в беззвучном крике, на мгновение закрыла глаза. «Ей очень больно, — подумала Аня. — Какая страшная старость».

Бабушка умерла, когда Ане было восемь лет. Она помнила, что родители ссорились, перевозить ли ее в Самару, они тогда вчетвером жили в крошечной хрущевке с проходными комнатами. Зимой все разрешилось само собой — бабушка умерла, и Аня верила, что от старости, но сейчас задумалась — как она себя чувствовала, как жила, хватало ли у нее сил ходить за водой, готовить еду, топить печь.

Отдышавшись, Марья Архиповна сказала:

— Это вам Васька с Серегой помогают?

— Да, — ответила Аня. — Они нам строят глэмпинг. Это такая гостиница с шатрами, знаете, как палатки, только большие и красивые, прямо на поле будут стоять.

— Приют, что ли? Для тех, у кого дома нет?

— Нет, что вы, это именно гостиница — для тех, кто хочет на природе пожить пару дней. Как в палатке, но с комфортом.

— Какие вы выдумщики, — удивилась старушка.

Аня остановила воду и подняла полное ведро, оказавшееся гораздо тяжелее, чем она думала. Марья Архиповна показала на свой дом, и они медленно пошли по пустынной улице.

— Это не совсем мы придумали, — сказала Аня. — Сейчас это страшно популярный вид отдыха. Муж уверен, что от клиентов не будет отбоя, я не так оптимистично настроена, но вообще спрос точно есть. Другое дело, что глэмпингов в последние годы открылось столько…

— Ох, деточка, будто не по-русски говоришь.

Марья Архиповна еле переставляла ноги и иногда останавливалась, чтобы отдышаться. «Какая сильная женщина, — подумала Аня. — С трудом ходит, но ведро с водой собиралась нести. Может, в деревне иначе нельзя, хочешь не хочешь, а держишься до последнего. Это в городе ты можешь лечь и не вставать. В деревне попробуй зимой не найти в себе сил растопить печь».

— В Асташово так тихо, — сказала Аня, перебивая собственные мысли. — Людей почти нет. Меня после Москвы это даже немного пугает, а вам нравится, наверное? Очень спокойно здесь.

— Раньше было лучше, — покачала головой старушка. — Вся земля была засеяна, по улицам детвора бегала. Тяжело жили, но жили все же. А сейчас глянь, что стало. Я думала, в Асташово беда, но рассказывают, что по всей стране так — деревни вымирают, скоро их и вовсе не останется.

— Ну, может, начнется обратный тренд… — Аня оборвалась на полуслове, вспомнив, что разговаривает не по-русски.

Дом старушки не отличался от остальных: аккуратный забор, заброшенный палисадник, закрытые ставни, словно внутри и не живет никто. Три ступеньки крыльца дались Марье Архиповне нелегко. Аня помогла ей снять куртку и пальто, проводила в комнату. Старушка рухнула в кресло, прикрыла глаза и тихо застонала. Аня набрала стакан воды и поставила рядом на столик.

— Деточка, можешь уколы достать, — еле слышно сказала Марья Архиповна. — В комоде у окна лежат. Плохо мне, не могу, не нужно было за водой идти.

Аня подбежала к старинному резному комоду и выдвинула верхний ящик, доверху забитый лекарствами. В маленьком отсеке лежали уже наполненные шприцы.

— Я не умею делать уколы, — растерянно сказала она.

— Ты дай мне, я сама сделаю. Спасибо, помогла. Извини, устала очень, так бы чаю предложила.

Аня дала шприц, старушка воткнула его себе в ногу прямо через юбку. Спустя пару секунд судороги прошли, Марья Архиповна резко выдохнула и с облегчением закрыла глаза. Аня неловко потопталась в дверях и попрощалась с заснувшей старушкой.

По дороге домой она размышляла о вымирающих деревнях и одиноких стариках, думала, что обязательно придет к несчастной женщине еще раз и чем-нибудь ей поможет, приготовит ей еды или приберется. Она уже шла через пролесок, когда вдруг вспомнила, что сейчас время демо — встречи на двадцать человек, на которой Леше обычно не нужно ничего говорить, только молча сидеть и слушать. Аня достала наушники и на ходу подключилась к встрече.

Под тонким слоем земли начиналась твердая глина, они пробурили ямки и налили воды, чтобы ее размочить, но свая все равно упиралась и не крутилась дальше.

— Нормально, нормально, это не камень, — сказал Серега. — Погоди, перекосилась немного, сейчас поправлю, Вась, подержи.

Леша держал второй конец трубы, приспособленной под рычаг. По лбу лился пот, футболка насквозь промокла: устанавливать сваи оказалось тяжелее, чем он думал. Нужно было оплатить механическую установку, какой же он идиот. Он не хотел пускать грузовик на поле, чтобы тот перепахал участок со стороны реки, вырвал траву с корнем, оставил борозды колес, и решил — чего такого, установим вручную.

— Нужно было соглашаться на механическую установку, — сказал Леша вслух. — Простите, мужики.

— Нормально, крутим.

— Лев, не путайся под ногами, сядь на бревно!

Мальчик вздрогнул, отбежал, у него сделалось такое лицо, что Леша почувствовал себя сволочью, хотел извиниться, объяснить, что не собирался кричать, просто так получилось, в последнее время часто так получается, но ведь он правда, и тут зазвонил телефон.

— Остановимся? Ответишь?

— Нет, пусть к черту идут.

Звонок шел из корпоративного мессенджера, Леша знал, о чем его спросят. Он не боялся вопросов, скорее боялся сорваться и в ответ послать. Конверт с наличными почти опустел, после заказа матрасов, тумбочек, кресел, грилей, белья, смесителей, фонарей их банковский счет выглядел печально, зарплаты он ждал как никогда, но тем не менее не чувствовал к работе ничего, кроме ненависти.

Он раздражался из-за пассивно-агрессивных сообщений в чатах, вопросительных писем в почте, самого голоса тимлида, и если ему еще раз кто-нибудь скажет, что нет ничего важнее этой задачи, он не выдержит и ответит: «Рассказать, что важнее этой задачи? Нет, серьезно, я могу очень долго перечислять».

Сигнал разрывал голову, Леша сбросил звонок, проследил за взглядом мальчика, тот смотрел куда-то в сторону, в лес.

— Во, идет, говорил же — это не камень.

Свая ушла глубже, последним рывком они ввинтили ее до упора. «Победа, — подумал Леша, — осталось повторить то же самое еще шестьдесят раз».

— Простите, мужики, я идиот, — повторил он.

— Ты чего извиняешься, Лех? — удивился Серега. — Все правильно делаем. Ты прав, не нужно сюда этих бездарей городских пускать, все поле раскурочат, а нам жить здесь потом. Лучше потихоньку, аккуратно. Земля ласку любит, это еще мой дед говорил.

Из дома выскочила Аня в тренировочных штанах со следами от штукатурки, сказала, что поставила обед.

— Леш, можно тебя на секунду?

Мужики проверяли разметку под следующие сваи, он отошел.

— Слушай, я на встречу подключилась, которая демо, а там тебе задали вопрос. Я хотела написать, что микрофон сломался, подумала — и чего, врать, что камера сломалась тоже, промолчала, потом Дима сказал — похоже, Леша отошел, и они отстали. Он тебе сейчас звонит, наверное, из-за этого, я видела, что ты сбросил.

— А какой вопрос был?

— Я не поняла, назвали номер задачи, спросили, какой у нее статус.

— IAB-607? Ладно, забей, разберусь. В остальном все в порядке? Лев, какого хрена ты опять творишь! У тебя мозги есть? Отойди от бревен быстро!

Мальчик, игравший с веревкой и рисковавший опрокинуть всю груду бревен на себя, дернулся, отскочил в сторону и испуганно замер. У него скривилось лицо — сдержится? Нет, заплакал. Мужики, заливавшие воду в ямку, привстали, пытаясь понять, что произошло.

— Леш… — Аня подошла к плачущему мальчику и обняла его. — Лев, зайчик, пойдем в дом, пойдем-пойдем, поможешь мне штукатурить и вещи разбирать, я знаешь, чем занимаюсь? Спальню твою ремонтирую, пойдем, покажу.

Леша почувствовал, что хочет колотиться головой о трубу, пока не раскроит себе череп, повернулся к мужикам и осипшим голосом сказал:

— Продолжаем?

Серега сказал, что за мелкими глаз да глаз, снова зазвонил телефон. Леша отошел в лес, остановился, запрокинул голову, посмотрел на небо сквозь ветви деревьев, сделал глубокий вдох и ответил на звонок.

— Привет, у тебя все нормально? — прозвучал уставший голос тимлида.

— Да, сижу, новую аутентификацию доделываю, скоро будет, а что такое?

— Я не понял, ты был сегодня на демо или нет?

— Был.

— Тебе Игорь задал вопрос, а ты не ответил.

— Да? Блин, слушай, там курьер дом не мог найти, я выходил на пять минут, сорри. Сейчас напишу ему.

— Я тебе честно скажу — я задолбался тебя защищать.

«Знал бы ты, как я задолбался», — подумал Леша и промолчал.

— Аутентификацию доделай, пожалуйста, сегодня. Проджект уже в истерике бьется.

— Доделаю.

— Ладно, жду.

В четвертом фундаменте боковая по центру стояла криво, он хотел переставить, Серега отговорил, сказал, что это не имеет значения и из-за одной кривоватой сваи ничего не случится. Леша согласился, и все-таки эта свая возникала в голове снова и снова, он представлял, как на веранду набивается толпа людей, они пьют и веселятся, включают музыку, танцуют, пол под их ногами проваливается, они падают и летят все дальше и дальше, к самому центру земли. «Нужно переставить сваю, — думал он, — нельзя так оставлять, нужно переставить сваю, нужно переставить».

Нас пригласили на праздник, — сказал Леша вечером. — У Палны будут отмечать в пятницу.

Аня оторвалась от ноутбука. Рисунки и фотографии Кати напоминали комикс: вот она приезжает в Асташово, вот убирает дом, расставляет вещи, рисует поле, гуляет по лесу, идет в усадьбу. Аня просматривала одни и те же картинки по сотому кругу.

— А что за праздник?

— Я не понял, сказали — ежегодный, все собираются у Палны, нас тоже приглашают, раз мы теперь асташовцы.

Странности начинаются после похода в усадьбу. Сначала Катя просто выкладывает фотографии оттуда, а затем начинает рисовать Астафьевых. Графиня читает книгу в беседке. Сад напоминает джунгли, у часовни вдали расколот купол. Кабинет завален бумагами, стены исписаны граффити, в полу сквозная дыра, граф сидит за столом и увлеченно пишет письмо. По разрушенной лестнице бегут дети, мальчик постарше выглядывает с третьего этажа.

Аня открыла заметки и стала выписывать даты в столбик.

— Так сказать мужикам, что мы придем?

— А мы хотим? Дел по горло, какой еще к черту праздник.

— Я думаю, нельзя отказываться. Пойдут разговоры, что мы высокомерные и не уважаем соседей, понаехали и дружить не хотим. Давай сходим. Посидим, отвлечемся.

Работы Кати казались светлыми, ей будто было совсем не страшно и не грустно. Аня не знала, но догадывалась, что она рассталась с парнем и спустя месяц переехала в Асташово. Была ли она в депрессии? Непохоже.

После усадьбы Катя начинает рисовать маленькую девочку в платьях принцессы. Она появляется повсюду: на поле, у реки, в лесу, в их доме, — на ней всегда новый наряд. Аня вернулась к картине с детьми Астафьевых — нет, это определенно не дочь графа, та гораздо младше.

— Ты знал, что в нашем доме жила девушка?

Леша посмотрел на жену измученными глазами.

— Догадывался: в шкафу женские вещи были. Видимо, подруга или родственница хозяина дома. Он сказал, что можно все выкидывать, и я не стал ему звонить, просто выкинул.

— Я не знала.

— Ты в Москве была, когда я шкаф разбирал. Да какая разница, этот мужик — единственный владелец участка, не женат, детей нет, никто не прописан, мы все проверили. А в чем дело, ты думаешь, есть проблема? Эта женщина могла быть совладельцем нашего дома?

— Нет, она его снимала.

— И что?

— Не кричи, пожалуйста.

— Я не кричу, я спокойно разговариваю. Все нормально, все хорошо, я не кричал. — Леша уткнулся обратно в экран.

Последний рисунок: на поле горят костры. Аня посмотрела на дату — примерно в это же время два года назад.

Может, Катя читала «Паранормальную Россию» и вдохновлялась историями оттуда. Некоторые из работ явно были по мотивам постов, но девочка — никакой девочки там не было, почему Катя все время ее рисовала? И эта последняя работа с шабашем на поле и наблюдающей за ним женщиной на холме.

Аня хотела спросить у Леши, читал ли он что-то про костры. Посмотрела на мужа в синеватом свете экрана. Открыла аккаунт подруги Кати, организовавшей похороны, и написала: «Здравствуйте! Вы меня не знаете, меня зовут Анна, я купила дом в Асташово, который раньше снимала ваша подруга Катерина. Я бы хотела с вами поговорить».

В комментариях под последним постом разгорелся спор: если Астафьевы после убийства деревенской девушки продолжили жить как ни в чем не бывало, означает ли это, что бесследное исчезновение семьи графа имеет бытовое объяснение, а смерть ведьмы-из-Асташово лишь совпадение? Ведь если растерзанная крестьянка превратилась в мстительного призрака, он должен был сразу поселиться в доме, а судя по всему, на протяжении полутора лет ничего мистического в усадьбе не происходило.

Не торопитесь с выводами, когда мы дойдем до дневников Анны Дьяковой, вы все увидите сами, а сегодня я хотел бы рассказать, почему призрак мог появиться не сразу.

В усадьбе гостили многие, в том числе подруга детства графини — Наталья Измайловская. На фоне блеклых знакомых Астафьевых эта дама — очень интересный персонаж. Наталья была незамужней и бездетной, несмотря на тридцатилетний возраст и отчаянное желание выйти замуж. В любви ей не везло. Одного возлюбленного застрелили во время пьяной драки. Другой разорвал с ней помолвку за два месяца до свадьбы ради женитьбы на девушке из более богатой семьи. Еще один внезапно умер от чахотки, после чего Измайловская решила, что на ней висит венец безбрачия, и начала обращаться к ведьмам и гадалкам.

Те обещали помочь, но встретить суженого Измайловской не удавалось — вы и сами знаете, как много шарлатанок выдают себя за ведьм и как сложно найти человека с настоящим даром. Наталья пришла к тем же выводам и решила сама изучать оккультные науки. Известно, что она свободно читала на латыни, коллекционировала книги о ведьмовстве, экспериментировала с ритуалами, в общем, была нашей с вами сестрой по духу столетней давности. В феврале 1906 года она месяц провела в усадьбе Астафьевых.

Если вы еще не поняли, к чему я клоню, то вот к чему: Измайловская могла провести спиритический сеанс. Дальше начинаются догадки. Лично я верю, что графиня не знала, что случилось с деревенской девушкой. Мне кажется, Людмила «Люси» Астафьева была женщиной не очень умной. Она удачно выскочила замуж, ее интересы сводились к тому, чтобы рожать детей и читать книжки в саду. Я вполне допускаю, что граф убил крестьянку по неизвестным нам личным мотивам, а графиня сначала поверила его словам, мол, на поле ни тела, ни крови, ничего не произошло, не нервничай, дорогая, занимайся своими делами, но затем начала сомневаться.

Измайловская была близкой подругой графини, возможно, Люси обратилась к ней за советом, и та предложила расспросить духов о произошедшем. Приоткрыть дверь в мир потустороннего Измайловская, пожалуй, могла, но справиться с тем, что выйдет из нее — не факт, все же она была лишь увлеченной самоучкой с оккультными книгами и высоким самомнением. Что, если Измайловская вызвала призрака ведьмы-из-Асташово, но не смогла совладать с ним и он остался в усадьбе?

Вы скажете, что это все домыслы и у меня нет никаких доказательств. Это правда, вот только спустя неделю после отъезда Измайловской нечто вышвырнуло из окна горничную прямо к ногам графини, и жизнь Астафьевых превратилась в ад.

Ночью Леша поставил на стол планшет и вывел на него изображения с камер. Как мужики и предсказывали, вокруг дома оставались слепые зоны, но он решил не докупать камеры — все равно для глэмпинга им потребуется нанимать охранную компанию, а та установит свою систему безопасности. На ноутбуке он открыл техзадание, стал вчитываться в требования.

Дом спал. Как всегда, в тишине у Леши нарастала тревога, предчувствие, что скоро начнется это — странный шепот, источник которого не фиксирует ни одна камера. Каждый день Леша объяснял себе, что это следствие стресса и недосыпа, стоит ему начать нормально спать — и все пройдет. Каждую ночь он знал: чем бы оно ни было, оно реально.

Однажды он услышал это днем, из глубины леса, а мужики словно ничего не заметили.

— В чем дело, Лех? — спросил Серега.

— Ни в чем, — быстро ответил он, — показалось.

Василий переглянулся с другом, воткнул в землю лопату. Черенок треснул с оглушительным хрустом.

— Да ладно, — сказал Леша. — Вторая лопата за неделю. Не иначе как место проклято.

Он нервно засмеялся над собственной шуткой, увидел, как настороженно смотрят на него мужики, пошел в пристройку за другой лопатой, а за его спиной обычно шумные и непосредственные Серега с Васей понизили голос. «Все замечают, что я схожу с ума, — подумал Леша, — но боятся мне об этом сказать, даже Аня».

Камеры показывали вид на поле с разных ракурсов, темный внедорожник, строительный контейнер на площадке перед домом. В небе пролетела птица. Леша перечитал техзадание, вернулся к коду, написал три строчки и сбился с мысли. Еще днем ему пришло уведомление, что в «Паранормальной России» появился новый пост, он обещал себе его не читать, но все же смутная мысль крутилась у него в голове — не про новый пост, про сообщество. Леша встал, осознав, что с трудом держится на ногах, дошел до кухни, налил еще кофе, вернулся обратно и рухнул на диван.

Вдалеке ухнула сова. Это был нестрашный звук, даже уютный, впрочем, лесным обитателям вряд ли так казалось. Каждый звук в природе что-то значит. Совы уханьем обозначают территорию, летучие мыши с помощью ультразвука ищут жертву, вороны карканьем предупреждают об опасности. Но что такое шепот? Может, это тоже сигнал опасности. Мы должны говорить шепотом, иначе нас могут услышать.

«Вспомнил, — подумал Леша. — Я хотел написать админу „Паранормальной России“, отличная была идея». Он открыл сообщество, усилием воли заставив себя не читать даже заголовок нового поста, написал админу, что он владелец глэмпинга рядом с усадьбой и хотел бы предложить взаимный пиар. Админ мог бы сделать пост с информацией о глэмпинге, а они могут развесить листовки с QR-кодами по всему глэмпингу и рекомендовать постояльцам перейти по ссылке, чтобы узнать мистическую историю усадьбы Астафьевых.

Леша отправил сообщение, отхлебнул кофе и посмотрел на планшет. На поле стояла девушка. Даже через паршивое изображение он видел, как промокшее насквозь платье облепило ее тело, как вода льется с волос. Воздуха не хватало. Он до боли ущипнул себя, надеясь проснуться, на мгновение закрыл глаза, а когда открыл их — девушка исчезла. На экране было тусклое изображение поля. «Я просто заснул, — сказал он стучащим зубам, — пару секунд проспал, это все усталость, ты же видишь — там никого нет, совсем никого». И в этот момент он почувствовал дыхание на мокрой от пота шее.

Он дернулся так резко, что сбил рукой планшет, тот с грохотом упал со стола на пол. Леша обернулся и посмотрел на отшатнувшегося Льва.

— Папа? — испуганно сказал мальчик.

— Лев, зайчик, — выдохнул Леша. — Господи, я тебя напугал, прости, пожалуйста, иди сюда.

Он крепко обнял сына и прижал к себе, чувствуя, как его до сих пор трясет. Поднял планшет с пола и поставил на стол. Все тот же вид на поле, лес, двор перед домом. Мальчик сидел рядом и смотрел на отца тем же напряженным взглядом, что и мужики, что и Аня в последнее время, что и все вокруг.

— Ты почему не спишь? — тихо спросил Леша.

— Ветки стучали в окно. Они хотели его открыть, а мама спит и ничего не слышит.

— Ветки?

— Да.

— Ты боишься леса?

Мальчик кивнул. Леша взглянул на экран. Лес за серым полем стоял сплошной черной стеной.

— Лев, — сказал он, — когда я был маленький, я тоже много чего боялся. Не буду даже рассказывать, а то еще сильнее тебя напугаю. Но потом я вырос и понял, что сам себя накручивал. Лес совсем не страшный, мы же там гуляли, и никто нас не съел, помнишь? И ветки тоже не страшные. Они могут выглядеть жутковато, но нам ничем не угрожают.

— Угрожают, — сказал мальчик. — Они злые. Они двигаются, когда мы не смотрим.

Леша помолчал.

— Ну хорошо, — согласился он. — Но мы же целыми днями работаем на поле, совсем рядом с лесом, и ничего не происходит. Если бы ветки были опасные, они бы давно на нас напали. Но они же не нападают?

— Поле нас защищает, — сказал мальчик. — Мы ему нравимся. А лесу — нет.

Леша крепче обнял сына.

— Тебе не нужно ничего бояться, — наконец сказал он. — Я никогда не дам в обиду ни тебя, ни маму. Я всегда буду вас защищать.

— А если с тобой что-то случится? — спросил мальчик.

— Не случится, — ответил Леша.

Он машинально потянулся к уснувшему ноутбуку и провел пальцем по тачпаду. Несмотря на позднюю ночь, администратор сообщества уже ответил: «Пришлите ссылку на глэмпинг».

Когда мальчик успокоился и заснул прямо на диване, Леша взял топор, осторожно подошел к двери, вышел на веранду и включил свет. Он долго всматривался в темный лес вокруг, пытался уговорить себя спуститься, сделать хотя бы один шаг, но так и не смог.

В два часа ночи на дороге притормозила машина, явно намереваясь свернуть к дому, но спустя секунду водитель передумал, нажал на газ и помчался усадьбе. «Увидел мужика с топором, — подумал Леша. — Надо пугало такое сделать и поставить на участке».

Ответ от Катерининой подруги пришел с утра: «Чего вы хотите?» Аня начала печатать, стерла, поняла, что и сама не знает чего, положила яичницу в тарелку и поставила на стол. Леша ночью снова не спал, уже на рассвете она слышала его шаги на втором этаже.

— Лев, сейчас позавтракаем и пойдем ремонтировать твою спальню, — сказала Аня.

Леша протянул руку к кофе и сжал воздух. Удивленно посмотрел на пальцы, пытаясь понять, почему в них не оказалось чашки.

— Я с папой хочу, — расстроился мальчик.

— Нет, папе мы не будем мешать, он плохо себя чувствует. Папа не пойдет сегодня работать, ему нужно поспать, Василий с Серегой вдвоем поработают, ничего страшного, правда?

Вопрос повис в воздухе. Они продолжили есть, Аня подумала, что пора обращаться за помощью, давно пора.

— Ань, посмотри. — Он передал через стол ноутбук.

Отдохните в глэмпинге «Поле».

Над полем тянулись гирлянды и разноцветные флажки — дань Лешиной любви к Азии, — они уже приехали и лежали на складе в Москве. Стояли шатры, кухня была уже достроена. Картинки явно были сгенерированы нейросетью, но их поле узнавалось и шатры стояли там, где сейчас торчали железные колья. Аня долистала до календаря и выбрала даты. Форма бронирования потребовала стопроцентную предоплату.

— Тебе нравится? — Леша с надеждой смотрел на нее. — Всю ночь делал. Там мелочи еще нужно поправить, я вечером доделаю. Но в целом тебе как?

Она не смогла сказать, что считает безумием брать предоплату за размещение в несуществующем глэмпинге, выдавая нарисованные картинки за реальные фотографии.

— Очень нравится. Здорово получилось.

— Правда?

— Правда.

Выражение лица мужа стало детским, у него появились ямочки на щеках, совсем как у Льва.

— Я договорился с админом паранормальщиков, что мы друг друга будем пиарить. Еще ничего не решили, но думаю, он согласится. Я обещал сделать для них рекламные плакаты и повесить их у нас. Если у тебя есть еще идеи, ты скажи.

— Леш, давай устроим отпуск. Поедем куда-нибудь и отдохнем.

— Давай, — кивнул он. — В ноябре будет мертвый сезон, как раз заработаем, закроемся на две недели и поедем в тепло куда-нибудь. Может, в Таиланд? Я бы хотел в Таиланд.

— Давай уедем сейчас.

— Сейчас нельзя, у нас стройка.

Он встал, схватился рукой за спинку дивана. Мальчик испуганно смотрел на отца, тот постарался успокаивающе улыбнуться, но получилась кривая усмешка.

— Я пойду посплю полчаса, я немного устал. Разбудишь меня, когда Василий с Серегой придут? Только обязательно разбуди. Сегодня нужно закончить со сваями.

Леша ушел в комнату и рухнул на кровать.

— Почему папа упал? — спросил Лев.

— Просто не выспался, не переживай. Сейчас приберемся и займемся стеной в твоей комнате, ладно? Очень тихо все сделаем, тихонечко: папе нужно поспать.

Аня закрыла дверь в спальню и сложила тарелки в раковину. Когда пришли мужики, будить Лешу она не стала, написала в рабочий чат, что он заболел и пропустит утреннюю встречу, увела ребенка наверх.

«Извините, что беспокою. Мы недавно переехали в Асташово, здесь происходят странные вещи, и я думаю, что Катерина могла тоже их замечать. Мне бы правда хотелось с вами поговорить. Я переживаю за мужа и сына».

Ответ пришел сразу: «Давайте созвонимся».

Лев мрачно наблюдал за полем с подоконника. Серега и Василий обрезали сваи, периодически останавливались и спорили, размахивая руками. Вдали разливалась река, со второго этажа было видно, как она выгибается, стараясь держаться подальше от деревни. Резко пахло шпаклевкой.

— Скоро вода прогреется, — сказала Аня, — и мы все вместе пойдем купаться, вон туда на пляж.

— Не пойдем, — ответил мальчик, продолжая рассматривать поле. — Здесь нельзя купаться.

— Это почему?

— Река злая. Однажды она схватила Синдереллу за ноги и утащила под воду. Синдерелла ничего плохого не сделала, просто подошла к берегу, а река как схватит.

Аня присела на ступеньку стремянки. Она понятия не имела, как общаться с детьми, и даже не успела решить, хочет ли своих, когда у нее появился Лев.

— Одному и правда к реке ни в коем случае нельзя подходить, — сказала она, раздражаясь от собственной интонации. — Но с нами с папой ходить можно.

Мальчик молчал.

— Ты же не боишься воды, правда? Помнишь, мы ездили на море и тебе нравилось купаться. Лев, мне нужно ответить на звонок, а потом мы с тобой все обсудим, ладно? — сказала она, надев наушники.

Вероника, появившаяся на экране, казалась Ане старой знакомой. Она думала, с чего начать, но девушка заговорила первой:

— Вы написали, что купили дом, который раньше снимала Катя, и там происходит нечто странное, — что вы имели в виду?

— Не совсем в доме. Скорее, вокруг него. Я не совсем могу говорить прямо… Но я видела работы Кати и хотела спросить, что она вам рассказывала об усадьбе или о доме. Или о чем-то еще…

Аня покосилась на Льва, тот по-прежнему сидел, отвернувшись к окну, и мрачно размышлял о своем. Разговор его вроде совсем не интересовал. Она хотела уйти в другую комнату, но чем бы это помогло — дверей все равно пока не было.

— Ну как вам сказать, — ответила Вероника, — она рассказывала про усадьбу неподалеку, там жили граф и графиня, забыла уже, как фамилия. Что они бесследно исчезли. Слышали про это? В интернете легко можно найти.

— Да, я читала.

— Ага, ну знаете тогда. Кате очень нравилась усадьба, она из-за нее этот дом сняла. Много времени там проводила, рисовала. Я как-то в гости к ней приезжала, и мы в усадьбу пошли. Очень атмосферное место. Мне не по себе стало, закат, свет такой оранжевый, заброшенный дом, и вдруг Катя начинает рассказывать о живших здесь призраках. Я испугалась.

Девушка улыбнулась. Аня боялась, что не получится ее разговорить, но теперь видела, что той хочется вспоминать погибшую подругу.

— Да уж, я бы тоже испугалась. А Катю пугало что-то?

— В усадьбе? Нет, это я нервная, я бы туда одна в жизни не пошла, а Катя вообще по-другому думает. Мне кажется, если она призрака увидит, то начнет его рисовать с натуры. — Вероника осеклась и перестала улыбаться. — Опять говорю, будто она жива. До сих пор поверить не могу, что ее больше нет.

На первом этаже заскрипел пол. Кто-то ходил по кухне.

— Папа проснулся! — обрадовался Лев и слез с подоконника. — Я пойду к папе!

Сколько Леша проспал — полчаса или меньше — и спал ли вообще? Мальчик вышел из комнаты и побежал по лестнице вниз, Аня хотела его остановить, но вместо этого воспользовалась одиночеством:

— А Катя когда-нибудь рассказывала про маленькую девочку, которую она здесь видела? Лет пяти-шести на вид, в странной одежде.

— Да, — просияла Вероника. — Они дружили, Катя ее рисовала, куча работ с ней есть. Это тоже очень про Катю история: ну какой взрослый будет дружить с маленьким ребенком, а ей было интересно.

У Ани зашумело в ушах.

— Что она про нее рассказывала?

— Ой, да разное. Я сама не видела ее. Когда я в гости приезжала, Катя хотела нас познакомить, все ждала, что та придет либо домой, либо в усадьбу, но она почему-то не пришла.

Пока Лев сидел на подоконнике, река отодвинулась еще дальше. Совсем чуть-чуть, но он видел, как изменилась линия осоки. Сегодня у реки было плохое настроение.

Мальчик подошел к лестнице, схватился за перила, просунул голову и осторожно посмотрел вниз. Ему всегда было страшновато спускаться со второго этажа: окна там смотрели на поле, и он не знал, что делает лес с другой стороны. Каждый раз он боялся, что ветки уже пробрались внутрь.

— Папа? — позвал он.

Дверь в спальню была закрыта. Лев на цыпочках спустился в гостиную, взял с дивана большую подушку и, держа ее перед собой, пошел к двери. Если лес попробует напасть, он швырнет в него подушку и побежит. Мальчик коснулся ручки кончиками пальцев и потянул ее на себя.

— Папа?

— А что еще она рассказывала? — звонко спросила мама наверху.

Лев заглянул в щелочку и отпрянул, увидев пробежавшую по спальне тень. Вытянул голову, посмотрел еще раз и, успокоившись, зашел внутрь. Лес мирно покачивал ветками в окне. Папа спал на боку. У кровати стояла Синдерелла в синем бархатном платье.

— Где ты была? — возмутился мальчик.

— Тшш. — Девочка приложила палец к губам. — Не говори так громко, разбудишь отца. Он такой милый, когда спит. Проснется и снова начнет орать как сумасшедший.

Поразмыслив, мальчик прислонил подушку к кровати и на всякий случай встал рядом, чтобы, если что, быстро схватить.

— Зачем тебе подушка?

Лев кивнул на ветки в окне.

— Вдруг лес нападет.

— Думаешь, это тебя защитит? — развеселилась Синдерелла. — Ох, Львенок, какой ты все-таки глупый и маленький. Собрался драться с лесом подушкой. Если он нападет, ты лучше беги.

— А что еще она говорила? — послышалось со второго этажа.

У девочки дернулось лицо, она перестала хихикать и уставилась на потолок.

— С кем твоя мама меня обсуждает? Я слышала, она говорила про Катю. Она знала Катю?

Лев обиделся на «глупого» и не отвечал. Он вовсе не собирался драться с лесом, он собирался бросить в него подушкой и бежать, хотел сказать об этом Синдерелле, но она не обращала на него ни малейшего внимания, ее интересовала только мама наверху.

— Не думаю, — сказала Синдерелла. — Нет, не думаю. У них нет ничего общего. Получается, мадам лезет не в свое дело.

У девочки был мертвый взгляд, он однажды видел такой у собаки, перед тем как она кинулась. Почему-то ему стало жутковато. Синдерелла отвлеклась от потолка, посмотрела на мальчика, улыбнулась ему, и ее лицо сразу разгладилось, она вновь стала похожей на сказочную принцессу.

— Ты хороший мальчик, — сказала она, — ну просто прелесть какой, очень жаль, что тебе с родителями не повезло.

— Почему? — громко возмутился он.

— Тшш!

Отец зашевелился на кровати и глубоко вздохнул. Синдерелла замерла. На втором этаже голос матери стал ниже и превратился в монотонный гул. После нескольких глубоких вдохов веки отца перестали дрожать, девочка посмотрела на Льва.

— Мы с тобой что обсуждали? — сказала она. — Разговариваем тихо, чтобы не разбудить крикуна.

Дыхание отца вновь участилось, девочка недовольно глянула на Льва, хотя он ничего не говорил, кивнула в сторону гостиной и пошла туда. Он пошел за ней, на всякий случай взяв подушку с собой.

— Папа — не крикун.

— Тогда почему он все время кричит?

Лев пожал плечами. Отец и правда последнее время часто кричал.

— У Палны тоже муж кричал, — сказала Синдерелла. — Знаешь Палну? В деревне пирожки продает. Муж у нее был совсем как твой отец, сначала только кричал, а потом бить начал. Избивал так, что она неделями лежала, подняться не могла. Когда ей это надоело, она взяла топор, зарубила его, выволокла во двор и посадила на цепь. Сказала, что если ведет себя как собака, то будет как собака и жить. Весело было, он даже лаять научился, но потом ей пришлось его похоронить. Знаешь почему?

— Почему? — заинтересовался Лев.

— Клиентов отпугивал. Она же пирожки продает. А он лаять научился.

Девочка захохотала, запрокинув голову. Упала на диван, поболтала ногами в черных башмаках. Они блестели так, словно были мокрые. Лев посмеялся тоже, история ему очень понравилась. Синдерелла была классной.

— Послушай, малыш, — отсмеявшись, сказала девочка, — почему ты продолжаешь держать дурацкую подушку? Ты правда думаешь, что она тебя защитит?

— Меня защитит папа, — вспомнил Лев.

— Нет, — широко улыбнулась Синдерелла, — не защитит. Ты должен уметь сам за себя постоять.

В комнате заскрипела кровать: папа просыпался. Голос матери наверху затих. Синдерелла вновь уставилась на потолок холодным, жестким взглядом, будто и не веселилась всего пару секунд назад. Иногда мальчику казалось, что в ней живет несколько людей одновременно, и некоторые из них почему-то очень злы.

Аня сняла один наушник и прислушалась к происходящему в гостиной. На секунду ей показалось, что она слышала детский смех.

— Катя говорила, что эта девочка невероятно талантлива и ее ждет большое будущее, — продолжала рассказывать Вероника. — Что она сочиняет удивительные истории прямо на ходу. Катя хотела даже их записать и сделать к ним иллюстрации, мечтала о таком сборнике жутких сказок, но так и не успела.

Внизу было тихо. Аня потерла переносицу, пытаясь сосредоточиться.

— Получается, Катя ее не боялась?

— Нет, что вы, — удивилась Вероника. — Как можно бояться ребенка?

— Давайте я прямо расскажу… Сына кто-то увел из дома прямо за нашей спиной. Мне в окне усадьбы померещилась девочка, но когда я туда прибежала — там никого не было. Мой муж почти не спит, я думаю, он слышит голоса. Мне кажется, мы сходим с ума всей семьей, и когда я увидела рисунки Кати, то подумала — вдруг она видела то же самое, что и мы, вдруг ее что-то пугало, и из-за этого она… Вы не знаете, видела ли Катя нечто ненормальное, необъяснимое?

Девушка покачала головой.

— Нет, ничего такого. Или она не рассказывала. Я думала, она счастлива, правда. Она всегда мечтала жить за городом и наконец решилась на переезд. Только и говорила, как ей нравится Асташово. Подружилась с соседями, много времени на природе проводила, гуляла по лесу.

На первом этаже хлопнула входная дверь.

— Хотя… Простите, я вам говорю, что Катя была счастлива, но на самом деле я не знаю. Я постоянно прокручиваю в голове наши последние разговоры, пытаюсь найти, чего я не замечала. Такое же не происходит внезапно? Обычно люди намекают друзьям, что они готовятся сделать, это любой психиатр подтвердит. Она мне подарила кулон дорогой, сказала, что не носит, а мне пойдет. Я все думаю — вдруг это и был намек. Вещь на долгую память. Мне казалось, я хорошо ее знаю, мы с детства дружили. А теперь кажется, что я ничего о ней не знала и как только подругой себя могу называть. Извините. — Вероника расплакалась и закрыла лицо руками.

Аня почувствовала себя неловко, перевела взгляд на поле в окне, снова посмотрела на девушку.

— Мне очень жаль.

— Извините, — повторила девушка. — Ладно, спасибо, приятно было о Кате поговорить. Меня друзья устали слушать, считают, что за два года можно уже забыть, но такое не забывается. Она самым близким моим человеком была.

— Мне правда очень жаль.

Вероника быстро кивнула, наклонилась к ноутбуку и в последнюю секунду сказала:

— Подождите! Вы про странное спрашивали, было кое-что. Может, это ничего не значит, но однажды она сказала, что в Асташово с ней говорит сама земля.

— Земля?

— Да. Я подумала, это образ, она часто метафорами говорила, не поймешь — всерьез или нет. Про землю за месяц до смерти сказала, вскоре после переезда. «Здесь живая земля, она говорит со мной» — как-то так. Может, это ничего не значит, но я запомнила, это было необычно даже для нее.

— Простите, можно спросить? — сказала Аня. — Как именно Катя покончила с собой?

— В реке утопилась. Я сначала поверить не могла, думала, несчастный случай. Но она в одежде была, какой уж тут несчастный случай.

Всплыло уведомление: тимлид поставил Леше встречу на завтра. Аня подумала, что нужно об этом не забыть, подошла к окну и увидела мужа и сына, бредущих по полю. Леша слегка покачивался на ходу, и даже с такого расстояния она видела, что ему плохо.

После обеда мужики и Лев, не отходящий от отца ни на шаг, вернулись на поле. Аня положила запеканку в контейнер и пошла в деревню. Она хотела взять еще фруктов, но испугалась, что это будет выглядеть как подаяние и Марья Архиповна может обидеться.

Палисадник старушки зарос сорняками, посреди одуванчиков и чертополоха Аня увидела нечто, напоминающее клумбу, огороженную булыжниками и очищенную от травы. Из земли пробивались ростки цветов. Определить, что это, она не могла, вспомнила про грязевое поле перед домом и что на следующей неделе к ним приедут рабочие укладывать газон.

Дверь была приоткрыта. Аня постучала, заглянула внутрь.

— Войдите! — крикнули из глубины дома.

Голос принадлежал явно не Марье Архиповне. «К ней приехали родственники, — обрадовалась Аня. — Ну конечно, она вовсе не одинока, ей кто-то помогает». Аня зашла внутрь и после аккуратного тамбура оказалась на чистенькой кухне с еще влажными полами. Задержалась на пороге с контейнером в руках, сняла кроссовки. На кухню выбежала женщина в платке.

— Ой, Аня, это вы, а я-то думала — кто пришел.

Очень похожа на Палну, но не она.

— Татьяна, если вы не помните, — улыбнулась женщина. — Или Таня, как вам удобнее. Не знала, что вы знакомы с Марьей Архиповной.

— Да я вот запеканку ей принесла, чаю хотела предложила попить. — Аня протянула контейнер.

— Надо же, как неожиданно, — сказала Татьяна. — Вы заходите, заходите. Я как раз чай пью. Пришла помочь, жду, когда суп сварится.

На плите булькал борщ. Аня шагнула на кухню и почувствовала, как промокают носки.

— Я буквально на пять минут, — сказала она. — У нас ремонт, времени совсем нет.

— Вы же сказали, что чаю попить хотели. — Татьяна забрала у нее контейнер и поставила на столешницу.

«Да — с несчастной одинокой старушкой», — подумала Аня.

— А Марья Архиповна спит. С утра опять суетилась: дверца у шкафчика отвалилась, решила сама починить. Сколько раз ей говорили: вы скажите, что вам нужно, мы сделаем, — нет, хочет сама. То кашу решит сварить, то во дворе цветы посадить, ни минуты покоя. Выматывается от любого дела и лежит потом весь день без сил.

— Я с ней познакомилась, когда она воду в колонке набирала, — сказала Аня.

— Вот и я о чем, кошмар. Я бы принесла ей воду, ну куда ее саму понесло, два дня потом не вставала. Говорит — какой смысл жить, если ничего не делать.

Татьяна накрыла суп крышкой и вернулась к столу.

— Вы одна ей помогаете?

— Нет, что вы, ей все здесь помогают по мере сил. На кого еще надеяться, если не на соседей.

— А дети у нее…

— Сын был, умер уже. Правда, от него и при жизни толку не было, непутевый парень. С мальчиками часто так. Все о сыновьях мечтают, я и сама мечтала, но с возрастом понимаешь, что надеяться можно только на дочерей.

Татьяна вытерла пот со лба, поправила платок и задумчиво взяла печенье. Аня подумала, что она говорит о чем-то своем, но постеснялась спросить.

— У меня трое, и все пацаны, — сказала Татьяна, ответив на ее мысли. — Взрослые, слава богу, разъехались давно, живут кто где. Не навещают — и ладно, лишь бы у них все хорошо было, верно ведь? Но что я все о себе, расскажите лучше, как ваша стройка? Я все не могу запомнить, как эта гостиница называется, которую вы строите?

— Глэмпинг, — сказала Аня и начала рассказывать, как стройка, думая о том, как бы ей свернуть этот бессмысленный разговор и уйти.

Татьяна задавала вопросы, из которых следовало, что как стройка — она и так знает со слов Сереги и Василия. Тем не менее Аня продолжала рассказывать и думала, что с соседями им повезло: все, с кем она здесь успела познакомиться, на удивление приятные люди, не доставляющие никаких проблем, если, конечно, не считать проблемой, что они настолько тихие и незаметные, что иногда в деревне ей становится не по себе.

Борщом запахло сильнее, Татьяна вскочила и подбежала к плите.

— Готов, кажется. Хотите супчику?

— Нет, простите, мне пора идти, — сказала Аня и собиралась уже встать, но остановилась. — А я могу вас спросить? В нашем доме раньше девушка жила, вы ее знали?

— Конечно. — Татьяна переставила кастрюлю. — Ох, жуткая история. Вы же знаете, что она… просто кошмар. Такая молодая, мы все в ужасе были, ну как же так.

— Какой она была?

— Ой, Анечка. Про мертвых нельзя злословить, но я вам честно скажу — не без странностей. Милая девочка такая, приветливая. Сначала спокойно жила, а потом будто с ума начала сходить. Истории рассказывала страшные, боялась чего-то. Я до сих пор себя корю, что видела, как человеку плохо, и не вмешалась.

У Ани похолодели руки. Получается, Вероника ошибалась, когда говорила, что Катя ничего не боялась. Татьяна наклонилась через стол и прошептала:

— Она слышала голоса. Говорила, что здесь все живое — и лес, и река, и поле — и она может общаться с ними. Я тогда не обратила внимания, ну мало ли, творческий человек, я баба простая — мне не понять. А потом я Палне это рассказала, а она говорит — это как с Господом: ты можешь говорить с ним, но если он начал отвечать — беги к врачу. Вот пока мы думали, как помочь, все и случилось. Такая трагедия, просто кошмар.

Аня вспомнила, как Леша не спит по ночам, постоянно проверяет камеры вокруг дома, поворачивает голову, словно услышал что-то, и ей стало не по себе. Нужно написать подруге-психиатру, подумала она, совета спросить. В глубине дома застонала Марья Архиповна. Татьяна вскочила и убежала в комнату со словами, что той нужно сделать укольчик, а то болеть будет.

Нашел фотографию Асташово 1928 года, снятую с холма неподалеку, а вот этот же вид месяц назад. Тот же пейзаж, та же улица, дома настолько похожи, что можно играть в «найди десять отличий». Раньше в деревне был двухэтажный дом — больше нет. Изгиб реки немного изменился. Лес слева вырубили, полоска деревьев стала уже, а поле расширилось. В остальном — словно это та же самая деревня.

При этом мы знаем, что Асташово было сожжено в 1944 году и единственное уцелевшее здание — усадьба Астафьевых. На фотографии не очень заметно, но некоторые дома старые, а некоторые новые. Иллюзия, что это та самая деревня, возникает из-за того, что все дома построены в едином стиле. Это не современные коттеджные поселки, в которых каждый творит что хочет, а настоящая русская деревня, в которой люди уважают родную культуру.

Но я отвлекся, поговорить хотел о другом.

В начале века крестьяне называли Асташово проклятой землей, об этом известно и из записок Игнатова, и из воспоминаний бабушек некоторых сообщников. Однако никто из нас не замечал в деревне признаков сверхъестественного. В усадьбе иногда можно услышать звук шагов в пустой комнате, заметить чужое отражение в окне, почувствовать приближение кого-то невидимого, но Асташово — сонная, умиротворенная деревня. Почему же ее называли проклятой землей?

У меня есть две версии.

Самый простой ответ — земля не была проклята. Крестьяне тех времен говорили так, перенося то, что творилось в усадьбе, на всю деревню: если в доме Астафьевых происходит нечто чудовищное, значит, порча лежит на всех землях в округе и приближаться к Асташово нельзя.

Ответ сложнее — земля была проклята, и прапрабабушки знали об этом, но со временем проклятие растворилось, и его следы можно заметить только в усадьбе. Дело в том, что деревня была полностью сожжена, в ней не осталось ни одного подлинного бревна, ничего, что сохранилось с тех времен. Раньше ведьм сжигали, потому что знали: огонь уничтожает мистику, — и если проклятие было и на деревне тоже, оно ушло в землю вместе с пеплом Асташово.

Они опаздывали на праздник, на который им не следовало соглашаться идти.

— Шестой подиум готов, — крикнул муж, заходя в дом.

— Молодцы, — крикнула Аня в ответ. — Леш, может, не пойдем к Палне? Ну вообще не до того. Вряд ли нас там прямо ждут, пригласили чисто из вежливости, а мы зачем-то согласились.

Леша заглянул в ванную.

— Давай час посидим и уйдем. Нас все поймут: стройка, ребенок, работа и все такое. Совсем невежливо будет не приходить, я и Сереге сказал, что мы собираемся. Пустишь меня в душ?

Аня забрала косметичку и ушла в спальню, поставила зеркало на тумбочку. Волосы заметно отросли, корни светлые, хорошо, что парикмахер всего через неделю.

Дверца старенькой тумбочки распахнулась сама по себе. Она закрыла ее ногой, посмотрела на деревья в окне, начала красить глаза. Леша зашел в комнату, на ходу вытираясь полотенцем, нашел одежду в шкафу.

— У тебя все в порядке? — спросил он. — Выглядишь грустной. Слушай, я доделал сайт глэмпинга и нас на карту добавил. Я вот думаю, может, не стелить пока газон, в маркетинговый бюджет перенаправить эти деньги и запустить рекламу прямо сейчас.

— Сейчас переоденусь и пойдем, — сказала Аня.

— Так что насчет газона?

— Газон нужен.

— Да так-то да.

Она оделась, и они вышли из дома. Леша начал закрывать дверь, вспомнил о чем-то и вернулся в дом. Лев стоял на веранде, заглядывал внутрь и внимательно наблюдал за ним.

Леша появился на пороге с бутылкой шампанского в руке, вручил ее Ане.

— Ой, это ты хорошо придумал.

— Может, все-таки отменим газонщиков? Попробуем рекламу запустить, посмотрим, как пойдет, если хорошо, то постелем газон.

Грязь въелась в деревянную веранду и уже не отмывалась. Они перепрыгнули через комья земли и обошли лужи, появляющиеся на участке сами по себе.

— Мы вроде от бюджета почти не отошли, — сказала Аня. — Ну нельзя так жить, нужно приводить двор в порядок.

После поворота дорога просматривалась почти до Асташово. Сначала они шли друг за другом по обочине, но вскоре вспомнили, что здесь все равно никто не ездит и можно идти вместе. Ветер приносил запах сырости и грибов, наверняка в лесу их много.

— Лев, ты чего грязь о штаны вытираешь, мы зачем тебя наряжали? — сказал Леша. — Мы идем хорошее впечатление на соседей производить. Произведем — и сразу домой, на обратном пути можешь в грязи хоть изваляться.

Дорога спускалась с небольшого холма и уходила в Асташово, у первого дома в воздух поднимался дым. Шашлыки, наверное, будут жарить.

— Газонщики во вторник приедут, если хотим перенести, лучше им сегодня написать. Но я бы не переносила, пусть приезжают. Если ты о деньгах переживаешь, то Ленка говорила, что на два-три месяца даст в долг без проблем.

В деревне было так тихо, что они слышали голоса в доме Палны вдали. Она подумала, что еще месяц назад бы удивилась, если бы ей рассказали, что они втроем будут идти на праздник к соседке, которую едва знают.

— Ань, меня уволили сегодня утром, — вдруг сказал Леша. — Завтра хотел сказать, прости.

Она повернула голову и увидела, что он на нее не смотрит.

— Ты в порядке?

— Да. Прости меня, пожалуйста. Расчет через две недели.

Они остановились посреди дороги. Лев с тревогой рассматривал родителей, он не понимал, что они говорят, но чувствовал неладное. Леша отводил взгляд и от жены, и от сына.

— Тебе не за что извиняться, — сказала Аня.

— Нет, правда, прости. Я нас всех подвел, я не справился, и теперь мы в дерьме. Сезон продержимся, потом я что-нибудь придумаю, сейчас главное — закончить стройку и как можно больше гостей найти.

Аня подошла к мужу и взяла его за руку. Как же он постарел за последний год, первые седые волосы появились, морщинки в уголках глаз. Она обняла его и сказала:

— Ты ни в чем не виноват.

Письмо Л. С. Астафьевой Е. В. Астафьевой, 1906 год

Здравствуйте, дорогая Екатерина Васильевна!

Во время последнего визита Вы рассказали, что в Ницце есть прекрасный доктор, который помогает детям даже в самых тяжелых случаях.

К сожалению, Настеньке не становится лучше, и я ищу, к кому бы мы могли обратиться. Она по-прежнему почти не говорит, хотя слышит хорошо и многое понимает. Ей сложно ходить, иногда она падает на четвереньки и перемещается ползком. За последний год стало ясно, что и у Анечки есть особенности, у нас в феврале гостила Софья с детьми, и я ужаснулась, сравнив ее пятилетнюю дочь с Аней.

Я обошла уже всех врачей, вчера мы были на приеме у самого Владимира Александровича Гутмана, к сожалению, и он не смог помочь. Все говорят, что девочки совершенно здоровы и нам следует ждать, пока они вырастут. Николай считает так же, однако я порядком напугана и боюсь, что если не начать лечить девочек сейчас, то потом может стать слишком поздно. Я бы хотела приехать с девочками к Вам на лето и в то же время показать их Вашему знаменитому доктору. Будет ли это удобным?

Прошу прощения за такое внезапное и короткое письмо.

С уважением и наилучшими пожеланиями,

Людмила Астафьева

Дом Палны внутри был невероятно красив. От гостиной с белоснежной печкой в стороны расходились небольшие комнаты. Над печкой висела полка с аккуратными глиняными горшками, в углу Аня заметила старинный сундук с кованой ручкой, потрогала теплую кожу и медные заклепки. Хозяйка суетилась на кухне, перекладывая салаты из тазов в стеклянные миски. Увидев количество еды, Аня вдруг сообразила, что ей следовало прийти пораньше и предложить помощь.

— Ой, пришли, как я рада! — просияла запыхавшаяся Пална. — Я уж думала — не придете. Вы идите на задний двор, все уже там, устраивайтесь.

— Вам помочь, может?

— Да, вот, отнесите тарелки, этот салат забирайте и кастрюлю еще возьмите, это вам колпак к ней, аккуратно, горячая. Идите-идите, из гостиной по коридору пройдете и увидите дверь, там все уже собрались.

Длинный стол, застеленный белоснежной скатертью, стоял рядом с яблоней и несколькими чахлыми кустами пионов. Прямо за ним начиналось широкое нетронутое поле, точно такое же, как у их дома. К своему удивлению, Аня обнаружила, что знает почти всех собравшихся. Здесь были Серега с Василием, Марья Архиповна, Татьяна, сидевшая в углу так тихо, что сначала Аня ее даже не заметила, тетка в платке из третьего дома, мужчина со знакомым лицом. Серега стоял на высокой лестнице рядом с домом и прикручивал что-то к крыше, Лев сразу умчался к нему.

— Вы садитесь, мы с вами, кажется, незнакомы, — сказала одна из женщин. — Меня Люба зовут.

Они сели рядом. Хлопнула тяжелая ткань, Аня подняла глаза и увидела, как Серега расправляет растяжку. «С днем рождения!»

— У Палны день рождения, — прошипела она Леше. — Боже, как неловко, мы без подарка.

Он сказал ей глазами, что все в порядке, чем еще больше ее разозлил. Нужно было самой выяснить, что за праздник.

К столу подбежала Пална. Аня переживала, не слишком ли она разоделась, но оказалась наименее нарядной из всех. Всплеснув руками, Пална села напротив Ани и Леши.

— Все знакомы, представлять никого не надо?

— Пална, а мы есть-то будем? — Серега спустился с лестницы и шел к столу.

— Я сказала, что пять минут — и начинаем, опоздавших не ждем, — откликнулась Пална. — Давайте я вам вина пока налью, хотя чего я-то сразу, Вась, налей вина всем. Кому красное, кому белое, рассказывайте. Анечка, вам какое вино?

— Мне морс лучше.

— Может, вина? Все-таки праздник.

— Я стараюсь поменьше пить, — извиняющимся тоном сказала Аня.

— Но капелька-то не повредит.

— Ну, если только капелька.

— Алексей, вы какое вино будете? — учтиво обратился Сергей.

— Красное.

Ветер надувал белоснежную скатерть, Аня переставила одну из тарелок на угол — очень красивый фарфор, нужно будет спросить марку.

— У вас шикарный дом, — сказала она Палне.

— Думаете? — обрадовалась та. — Ох, я сама его обожаю. Серега с Васей строили, мебель и та вся сделана ими. Мне казалось, что если жить в деревне, то и дом должен быть деревенским, я не понимаю «Икеи» всякие, как по мне, в них нет души.

Василий показал большой палец.

— Мне хотелось воспроизвести интерьер богатого крестьянского дома. Сколько времени я на обстановку потратила — не сосчитать, что-то своими руками делала, что-то на барахолках покупала и реставрировала. Как вернулась в Асташово, только этим и занималась, думала, никогда не закончу, на семь лет ремонт растянулся. Ну, не мне вам рассказывать.

— Результат зато великолепный.

— И у вас бы так же было, — встрял Серега. — Мы же предлагали помочь, два раза приходили, мужик твой отказывался: нет, говорил, у меня бригада уже работает. Видели мы, как они работают. Вот у мужика своего теперь и спрашивай, почему у вас стены кривые.

— Я просто вас не знал, извините, — смущенно сказал Леша. — Надо было соглашаться.

— Да ладно, Лех, мы без обид, Серега шутит, — хлопнул его по спине Василий.

Аня насчитала за столом двенадцать человек и мысленно прикинула, сколько в деревне домов. Получается, большая часть пустовала. Леша, видимо, думал о том же, потому что он вдруг спросил:

— А здесь есть дома на продажу? Друзья дачу подыскивают, было бы здорово в одной деревне жить.

— Нет, — сказала Пална. — Здесь ничего не продается. — Поняв, как резко это прозвучало, она добавила: — Понимаете, у нас в деревне люди поколениями живут, это земля их прабабушек еще. Мы дружно живем, кто-то уезжает, но дома в Асташово остаются за ними.

Грустная Татьяна закивала и поддакнула.

— Я думаю, важно, чтобы у человека была своя земля, — продолжила Пална. — Я эмигрировала даже, землю не продавала, хотя думала, что уезжаю навсегда. Соседи за домом присматривали, потом я с деньгами вернулась и ремонт начала. За столько лет Тиша первый, кто продал дом, такой скандал был, я ему говорила: что ты творишь, это земля твоих предков. Не послушал меня.

Татьяна хотела что-то сказать, но передумала и покачала головой.

— Мы предлагали ему сами выкупить дом, вскладчину, — сказала тихая старушка в углу. — Вроде договорились, а потом он передумал и такую цену заломил — да откуда у нас столько денег, с ума, что ли, сошел. — Она махнула рукой и осуждающе покачала головой.

Аня и Леша переглянулись.

— Давайте начинать, сколько можно, — посмотрела на часы Пална. — Кладите салатик, картошечку берите, вот тут мясо, Анечка, берите холодец, отличный получился, да берите больше, что вы как птичка.

Аня поднесла бокал ко рту, понюхала вино, отставила в сторону. Леша предлагал Льву салат, тот крутил носом и отдергивался, продолжая радостно общаться с Серегой.

— Пирог возьмите, положить вам пирога? Этот с мясом, этот с капустой… А лечо! Про лечо забыла, сейчас принесу!

— Пална, да сиди спокойно.

— Нет, как можно без лечо.

— Ладно. — Серега встал и поднял бокал. — Дамы, прошу минуту внимания. Я предлагаю поднять первый тост за нашу дорогую хозяйку Палну, без которой мы бы сегодня здесь не оказались, и рассказать притчу. Однажды юноша пришел к мудрецу…

— Стойте!!! — раздался пронзительный визг.

Аня чуть не опрокинула бокал, в последний момент удержала его рукой. Под вывеской «С днем рождения!» стояла девочка лет пяти в пышном белом платье и длинных перчатках. У нее был синеватый цвет лица и слишком ярко накрашенные, почти клоунские губы, скривившиеся так, словно она вот-вот заплачет.

— Вы без меня начали? — закричала девочка. — Я же сказала, что уже иду! Пална, я же сказала, почему Серега без меня тост говорит, вы почему без меня начали? У меня ребенок плакал, я успокаивала, я не могла бросить его и прийти! Никто не понимает, как тяжело быть матерью!

Губы девочки дрожали, она сверлила собравшихся взглядом, и Ане показалось, что девочка готова на них броситься, но в следующую секунду та обернулась и заметила растяжку.

— Это мне? — обрадовалась она. — Какая красивая, с шариками! Вы ее для меня повесили, да?

— У нас и подарок для тебя есть, — сказала Пална. — Знаешь какой замечательный?

Она посмотрела на Василия, он кивнул и ушел в дом.

— Пална, ты самая лучшая, мне так приятно! С днем рождения меня!

Девочка бросилась к Палне, та обняла девочку и погладила по голове. Аня увидела слипшиеся и блестящие от лака тонкие детские волосы, лицо, накрашенное белым тональным кремом и жуткими румянами землистого оттенка. Ее платье было очень старым, порванным и испачканным внизу, а длинные белые перчатки — совершенно новыми и явно шелковыми. Леша смотрел на девочку, не отрываясь, Лев радостно улыбался, открыв рот. Василий вернулся с большой подарочной коробкой.

Синдерелла оторвалась от Палны, захлопала в ладоши и завизжала:

— Тост!!! Хочу тост!!! И подарок! — На мгновение она перевела взгляд на Аню и вдруг очень спокойно сказала: — А почему у тебя корни светлые, ты что, волосы красишь? Я думала, это твой цвет. — И, не дожидаясь ответа, завизжала снова: — Серега, рассказывай!!!

Аня подняла бокал и выпила вино залпом.

Письмо супругов Астафьевых Е. А. Воронцовой, 1906 год

Уважаемая Елизавета Александровна,

С глубоким прискорбием сообщаем, что 21 мая, в 3 часа ночи, после продолжительной болезни скончалась наша любимая дочь Настя.

Погребение состоится 23 мая, в 10 часов утра, в родовой усадьбе Астафьевых. Панихида будет совершена в часовне при имении.

Просим Вас помянуть усопшую в Ваших молитвах.

С искренним уважением и скорбью,

Николай Александрович Астафьев

Людмила Сергеевна Астафьева

Я против был, чтобы чужие здесь селились, честно тебе скажу, когда Люба предложила вскладчину выкупить у Тиши его сраную развалюху, я сразу сказал — да! — говорил заплетающимся языком Серега. — Но вы же повышали и повышали, нет у нас столько денег… Чего хотел сказать… А, зато теперь ты мне как брат!

Серега приобнял Лешу, и Аня почувствовала зависть. Не то чтобы ей хотелось обниматься с Серегой, но на нее внимания вообще не обращали. Мужики сидели у одного края стола, женщины у другого, а Аня почему-то с мужиками, которые разговаривали между собой.

Она опрокинула пустой бокал, капли вина пролились на скатерть. Промокнула салфеткой, только размазав вино. Потянулась через стол за бутылкой и налила еще.

— Вот у вас откуда столько денег, скажи честно, — поддакивал Василий. — Это же надо было эту гниль за такие деньги купить. Нам она нужна, это наша земля, родная, а вам-то зачем, подешевле ничего найти не могли? Пална говорила, что проще Тишу убить и закопать, чем ставки ваши пытаться перебить, а он, подонок, смылся отсюда и где-то затихарился. Тиша затихарился, поняли, да?

Серега загоготал, ударил рукой по столу, салатница проехала по скатерти и врезалась в графин. Пална недовольно посмотрела с другого края и хотела было что-то сказать, но махнула рукой и передумала. Аня вклинилась в разговор:

— Извините, мы же не знали, что вы тоже купить хотите! Мы в этот участок с первого взгляда влюбились и поняли, что все ради него отдадим. Мою квартиру продали и нашу общую с Лешей, но ни на секунду не пожалели. У меня никогда не было настоящего дома, а теперь есть. Да я все готова была отдать, лишь бы в Асташово жить!

Аня поняла, что разговаривает слишком громко, почти кричит, и с вином пора завязывать. Она подняла глаза и увидела, как Пална на нее смотрит. Еще она поняла, что ее тошнит, встала и пошла почему-то в поле искать туалет, увидела Льва и Синдереллу в траве. Девочка уже переоделась в подаренное соседями ярко-розовое платье, такое же безумное, как и остальные ее наряды. Аня хотела сказать этой маленькой психопатке, чтобы она не смела приближаться к ее сыну, потеряла мысль и пошла в дом.

В ванной она склонилась над круглой раковиной, стоявшей на деревянной подставке. Тошнота то накатывала, то отступала. Отчаявшись, она пописала, дернула за цепочку в бачке сверху, оглядела ванную и подумала, что скорее сдохнет, чем сделает такой красивый интерьер. Дошла до двери в сад, последний раз скользнула взглядом по дому, и тут что-то привлекло ее внимание, но что именно — она не поняла.

Аня сделала несколько шагов обратно в гостиную и посмотрела на стеллаж с книгами. Вперемежку с любовными романами и детективами в мягкой обложке на полке стояли толстые пыльные учебники. Введение в нейробиологию. Нейрофизиология. Нейрохимия: основы и принципы. Присмотревшись, она заметила на нижней полке названия на немецком, от удивления схватилась за полку и уронила несколько книг. Попыталась наклониться, чтобы поднять, и грохнулась на пол. Голова кружилась, и вставать было еще рано. Она взяла книжку. И правда немецкий. Судя по невзрачной обложке, мелкому тексту и картинкам со схемами, какой-то учебник. Буквы расплывались перед глазами, да и если бы нет — прочитать она все равно не могла, но зачем-то продолжала переворачивать страницу за страницей.

Там на полу ее и нашла Пална:

— Анечка, вы тут, я думала, что-то случилось.

— Вы читаете на немецком? — Аня потрясла книжкой. — Пална, вы знаете немецкий? Вы интересуетесь нейробиологией? Это же не популярные книги, а настоящие учебники, и вы такое читаете…

— Ой, — улыбнулась женщина, — да ерунда. Мне всегда было интересно, как мозг устроен, как он работает. У нас деревня такая, вы, может, не заметили пока, но здесь много детишек с особенностями.

— Да уж я заметила, — пробормотала Аня.

Тошнота снова подступила к горлу.

— Синдерелла, например, да, — согласилась Пална. — Она сильная девочка, многим намного, намного хуже. Про нас даже передачу как-то снимали. Я мечтала разобраться, почему одни дети заболевают, а другие нет. Хотела нейробиологом стать, как вы понимаете, нереалистичные совершенно фантазии, и стала я бухгалтером, но нейробиологию продолжила изучать для души. В Германии лучшие учебники, а я немецкий хорошо знаю, поэтому сначала просила знакомых мне книги привозить, а потом, как во Францию перебралась, сама стала покупать.

— Во Францию! Точно, вы же говорили, что эмигрировали… А французский вы тоже знаете?

Аня уперлась ладонью об пол и попыталась подняться, но сразу упала обратно. Пална протянула ей руку и помогла встать. Девушка держалась за стеллаж и старалась сфокусироваться.

— Нет, французский почти не знаю, объясниться могу, но книгу не прочитаю.

— Потрясающе!

— Дорогая, вы так удивляетесь, что мне даже неловко.

У Ани крутилось в голове, что она в жизни бы не подумала, что простая деревенская баба в халате интересуется нейробиологией и говорит на двух языках — на трех, считая русский, — но, к счастью, она была не настолько пьяна, чтобы это озвучить. Впрочем, судя по улыбке, Пална догадывалась, о чем думает Аня.

— И вы жили во Франции, а потом вернулись в Асташово? Из Франции? Нет, в смысле, я не хочу сказать, что здесь плохо… я не это хотела сказать. Я люблю Асташово, это отличная деревня. Извините, мне нехорошо.

Пална засмеялась и взяла ее за локоть. Аня попыталась вспомнить, который сейчас час и что она здесь делает.

— Я понимаю на самом деле, — сказала она. — Вот и я Леше говорила… Знаете, многие сейчас уехали, у Леши половина коллег по разным странам разбежались, кто куда. Я их не осуждаю, но думаю, они вернутся со временем, поживут-поживут, да и вернутся. Я ему так и сказала, когда он тоже хотел уехать. Что я никуда не поеду, а эти все вернутся.

Пална задумчиво покрутила бокал в руке:

— Думаете?

— Да. Потому что своим нигде не станешь, — прошептала Аня. — Никогда ты не станешь своим, сколько там ни проживи. Со временем на родину потянет, к своим, к людям, которые тебя понимают. С которыми у тебя общее прошлое, общее детство, одни мультфильмы смотрели, в один детский сад ходили, с вишенками и клубничками на шкафчиках. Какими бы они ни были — они свои. Единственные, кто может тебя понять. Единственные, кто понимает, каково тебе…

Стеллаж снова качнулся, Аня схватилась за шкаф. Три бокала были ее пределом, а она сколько выпила? Не помнит. Но это был такой хороший вечер, что она ни о чем не жалела.

— Глубоко мыслите, Анечка, — сказала Пална и отхлебнула вина.

По дороге домой они держались друг за друга и хохотали. Лев не очень понимал, почему родители так себя ведут, но радовался, что они веселые и смеются. Дома его привело в восторг, что сегодня можно не чистить зубы и не мыться, лег в кровать и подумывал потребовать планшет, раз сегодня такой день, что можно вообще все, но не успел спросить и заснул.

— Спасибо за то, что ты сегодня сказала. — Леша вдруг стал серьезным и каким-то грустным. — Что это мы хотели купить дом и были готовы заплатить сколько угодно. Я знаю, что это я был готов, а ты нет.

— Да ты что, — Аня положила руку ему на плечо, — ну, я немного нервничала и сомневалась, но теперь вижу, что это было правильное решение. Я рада, что мы купили этот дом.

Они сидели в гостиной и допивали полупустую бутылку вина, которую им зачем-то вручила Пална. Кружилась голова, Аня, вроде протрезвевшая после прогулки, снова опьянела, разбросанные повсюду вещи расплывались перед глазами. У стены стояла заляпанная краской стремянка, что она делает в доме и когда они ее достали, Аня вспомнить не могла.

— Пална жила во Франции, представляешь! А потом вернулась в Асташово. У нее оттуда столько денег, она ездила, чтобы на дом заработать. В Париже жила… Или нет. Я не спросила, где жила, но, наверное, в Париже, где еще там жить.

Леша мутным взглядом посмотрел по сторонам и поднял палец:

— Слышишь? Тихо.

Аня замолчала и попыталась сконцентрироваться. Сквозь шум в ушах пробивался странный раздражающий звук.

— Слышишь?

От слишком энергичных кивков головой ее снова стало подташнивать. Она прислонилась к дивану и подняла голову. Потолок вращался, люстра будто пыталась взлететь.

— Что там шепчет на болотах, Бэрримор? — сказала она.

Леша расхохотался, взъерошил волосы и смеялся долго, слишком долго.

— Представляешь, — сквозь слезы сказал он, — я думал, что с ума схожу, я это слышу, а ты — нет. По ночам просыпался. Уже думал к психиатру сходить.

— Да ты что? — поразилась Аня. — А я думала, Синдерелла — призрак, и все это знают. Я спрашиваю, местная ли она, мне говорят — местная, местная, а сами скрывают, что это призрак дочери Астафьевых. Тебе ничего не говорила, думала, ты меня в психушку сдашь.

— Я бы никогда! — горячо возмутился Леша и прижал Аню к себе. — Что же это такое. Пойдем посмотрим, что там?

Он повернулся, и Аня увидела, что у него немного расплывается и искажается лицо, но не страшно, скорее весело.

— Пойдем, — поддержала она. — Это наше поле, мы не разрешали на нем шептаться. Пусть свое поле покупают и там шепчутся. Тащи топор, будем порядок наводить.

Она попробовала встать и тут же упала обратно, больно ударившись спиной о диван, но это ее только развеселило. Теперь вращался не только потолок, но и стена.

— Сегодня не пойдем, — решила она. — Завтра сходим. Сейчас просто посидим давай. Слушай, а можешь ведро принести? Меня, кажется, тошнит.

— Ну вот, снова затихло… Что ты сказала — ведро? Где?

Леша приподнялся, чтобы найти ведро, но тоже упал обратно. Аня расхохоталась и легла на пол. Люстра вращалась все сильнее.

— Хорошо, что мы это сделали, — сказала она. — Люблю это место. Люблю наш дом. Переезд в Асташово — лучшее решение в моей жизни. Погоди, где-то я слышала эту фразу…

Она задумалась о фразе и о том, не стоит ли подняться и попробовать сходить за ведром и когда уже потолок перестанет крутиться. Вроде стихший шепот раздался снова и становился все громче. «Это похоже на хор, — подумала она, — разные голоса сливаются воедино. Они пытаются говорить с нами». Аня хотела сообщить это мужу, но он пропал.

— Прямо езжайте по дороге, увидите поле и там встанете, — услышала она крик во дворе. — Вы оттуда быстро дойдете! Здесь парковаться нельзя, это частная территория!

Аня поняла, что ее сейчас стошнит и за ведром сходить все же стоило.

Узкая дорога петляла в лесу. Алина засмотрелась на пьяного парня в зеркале заднего вида.

— Аккуратно! — крикнула Ника с заднего сиденья. Алина дернула руль. Какой резкий поворот, чудом не слетели в кювет.

Вскоре лесная дорога закончилась, и они выехали на поле. Место для парковки, о котором говорил парень, она увидела сразу. В золотистом закатном воздухе усадьба по ту сторону поля будто светилась изнутри.

— Совсем не страшная, оказывается. Я думала, она помрачнее будет. — Ника достала сумку с едой. — На фотографиях выглядит как готический замок, а она ничего, миленькая.

— Подожди выводы делать, скоро стемнеет.

Лена смеялась над Никой всю дорогу. Та боялась ехать в проклятый дом и взяла с собой амулет, купленный у блогера-мага за четыре тысячи рублей. Амулет должен был отгонять привидения.

— Я впереди пойду, дорогу поснимаю пока.

Алина закрепила микрофон и побежала к тропе, одновременно настраивая на телефоне звук. Подруги шли сзади, в пакетах звякали бутылки. Розовое здание подрагивало в кадре.

— Итак, мы на месте и идем к усадьбе. Действовал ли здесь сто лет назад серийный убийца или семья Астафьевых была проклята? Правда ли, после захода солнца в доме можно увидеть призраков? Мы проведем здесь ночь и попробуем вместе во всем разобраться. Я не одна, со мной подруги. — Она повернулась и помахала рукой, Лена и Ника помахали в ответ. — Признаюсь честно: после всего, что я прочитала об этом месте, мне было бы слишком страшно прийти сюда ночью одной. Я не верю в мистику, но допускаю, что могу изменить свою точку зрения, если увижу нечто действительно необъяснимое. А если это увижу я, то увидите и вы.

Поле почти закончилось, Алина выключила запись и остановилась у высокого забора, ожидая подруг. Те неспешно шли по тропе, продолжая переругиваться. Нужно успеть снять усадьбу внутри в закатном свете, а потом еще раз — в темноте. Она вспомнила, что забыла вставить батарейки в фонарики, присела на корточки и стала рыться в рюкзаке.

— Вблизи жутковато выглядит, — сказала Ника. — Чувствуете, будто похолодало?

Алина обернулась на розовый дом за высоким забором. Лучи солнца скользили по стенам, проваливались в выбитые окна и растворялись в полумраке внутри. Вдруг она вспомнила, как в парижских катакомбах увидела в конце тоннеля спокойно сидящего мужчину в старинном костюме, решила, что это сотрудник музея, подошла ближе — мертвец.

— Заброшка и заброшка, они все такие. Неплохо сохранилась, странно, что не очень известная.

— Одна я чувствую, что холоднее стало?

— Вечер. — Алина пожала плечами и поднялась на ноги. — Пойдемте быстрее, солнце садится, надо все успеть снять. Кому второй фонарик?

Она протянула руку с фонариком и увидела, как глаза Лены медленно расширяются, она смотрит, не отрываясь, куда-то за спину Алины, вытягивает палец и показывает на что-то:

— Там! Там!

Ника взвизгнула, Алина резко повернулась к усадьбе. Окон столько, что за всеми не уследишь, дом словно смотрит десятками глаз: уцелевшие стекла с солнечными бликами, выбитые окна, тонущие в полумраке, дыра в крыше, темный чердак, рухнувший кусок стены на третьем этаже.

— Где? — обернулась она и увидела, что Ника отбежала подальше на поле и стоит, не отрывая взгляда от здания, а Лена уже опустила палец и улыбается.

— Нигде. Мы внутрь пойдем или вечно тут стоять будем?

— Да блин, ну ты серьезно, — закатила глаза Алина.

Ника осторожно подошла к ним, посмотрела на лицо подруги:

— Ты что, ты специально? Тебе смешным это кажется? У меня чуть сердце не остановилось!

Лена невозмутимо развела руками:

— А чего ты так нервничаешь, у тебя же противопризрачный амулет, заряженный настоящим магом. Это мы бояться должны, ты — в безопасности.

— Да пошла ты!

— И правда, пойдемте, — сказала Алина. — Где-то с торца дырка в заборе должна быть.

Они прошли по тропинке мимо знаков «Охраняется! Частная территория! Не входить!», зашли в кусты сбоку и нашли упавшую секцию забора. Рабочие, реставрировавшие усадьбу много лет назад, натянули поверх сетку-рабицу, но позже в ней кто-то вырезал дыру. Девушки пробрались внутрь, стараясь ни за что не зацепиться.

Алина заглянула за угол дома — бывший сад беспорядочно зарос кустарниками и в тени дома казался непроходимым лесом. Где-то там, в глубине, должна быть разрушенная часовня, семейное кладбище, конюшни и хозяйственные пристройки.

Они поднялись по ступенькам к высоким дверям. На первом этаже были выбиты почти все окна — даже если дверь окажется заперта, они все равно смогут залезть. Лена потянула за кольцо. Дверь со скрипом открылась, из дома тянуло холодом.

— Я на всякий случай подопру.

Ника подобрала со ступенек тяжелый кирпич и положила его у косяка двери.

— Вряд ли в девятнадцатом веке были самозахлопывающиеся замки, — сказала Лена.

Ника демонстративно не отреагировала. Подруги зашли внутрь. Алина прошлась по пустынному холлу, заглянула на лестницу вверх, поморщилась от запаха мочи — на первом этаже, очевидно, был туалет, — включила телефон и начала снимать, времени нормально осмотреться уже не было.

— Итак, мы внутри. Это холл, он довольно большой, по обе стороны от него уходят длинные коридоры. Посмотрите, какая шикарная дверь, явно старинная, невероятно, что она уцелела до наших дней. Наверх ведет полуразрушенная лестница, насколько я вижу, мы сможем подняться как минимум на второй этаж. Я читала, что ступеньки на третий этаж обвалились и забраться туда сложнее, но у многих все-таки получается. Сейчас посмотрим, как это выглядит…

Где-то по ту сторону поля солнце опускалось за лес, воздух стремительно розовел. До наступления полной темноты оставалось совсем чуть-чуть.

Из дневников Анны Дьяковой,16 июня 1906 года

Не делала записей больше недели, не могу оправиться от потрясения. Получила телеграмму о смерти Настеньки, поспешила в Астафьево, думала, что еду поддержать несчастных родителей, а приехала ко вторым похоронам. Анечка скончалась за время моего пути.

В доме траур, кажется, что скорбят даже стены. Слуги в темной одежде скользят по комнатам словно тени, окна зашторены, всюду полумрак. Люси хорошо держалась, не считая той ужасной сцены на похоронах, но затем начала слабеть. Почти ничего не ест, за обедом сидела с вилкой в руке и так ни к чему и не прикоснулась. Николай ест машинально, иногда кивает, словно в ответ на чью-то реплику, хотя за столом все молчат. Боже, какие у него глаза, он совершенно раздавлен.

Утром гуляла с Лизой Воронцовой в саду, опять говорили о том, что девочек следовало показать Подбрежному. Бессмысленно уже рассуждать, но невозможно не думать. Николай твердил — перерастут, все врачи говорят одно и то же, но ведь ясно было, что с девочками беда. Если ребенок в три года еле ходит, по лестнице не может сам спуститься, толком не говорит, разве можно не тревожиться. Что, если именно Подбрежный сумел бы найти причину, ведь дочери Ярской он помог.

Не хочу более об этом думать. Я никого не виню, мы все надеялись на лучшее, однако какой трагичный финал.

Последние тени скользили по облупившимся стенам. Алина посветила фонариком наверх. Лестница на третий этаж давно рухнула, из стен торчали ржавые скобы. Некоторые забирались по ним, и она планировала тоже, но карабкаться в полумраке было слишком опасно, а спускаться придется вообще в полной темноте. Где-то там находилось окно, из которого выпала горничная — первая загадочная смерть в доме Астафьевых.

Подруги сидели в самом конце галереи. Алина пошла на их голоса. В последней комнате на полу лежали контейнеры с фруктами и бутербродами, Ника и Лена сидели у стены.

— Все сняла? — Лена протянула антисептик.

— Почти.

— Если ты закончила, может, поехали отсюда? — обрадовалась Ника. — Холодно уже и темно, что тут делать. Мы все посмотрели.

— Я еще кладбище хочу увидеть.

Она выключила фонарик.

— Ты это специально? — дрожащим голосом спросила Ника.

— Извини, думала, еще светлее. Незаметно потемнело как-то. Не хотела пугать.

Алина включила фонарик. Луч света уходил вдаль и растворялся в коридоре. Очень тихо, ни крика птиц, ни гудения насекомых. Пол и часть внешней стены в комнате над ними обвалились, ветки пробрались внутрь и покачивались над головой.

— Так что, мы еще на кладбище пойдем? Деревенское какое-то? — перевела тему Лена.

— Нет, семейное, — задумчиво сказала Алина. — В усадьбе была часовня, она сгорела после удара молнии. Это обычно рассказывают в контексте, что семья была проклята, мол, удар молнии в часовню, притом что рядом высокие деревья и собственно этот дом… неважно. За часовней было кладбище, от него мало что осталось, только несколько крестов и памятников, но я хотела посмотреть.

Ей показалось, она услышала шуршание сверху, она быстро посмотрела в провал на третий этаж. Никого. Мыши, что ли. Впрочем, откуда, что они могут здесь есть.

— Кто там? — шепотом спросила Лена.

Ника напряглась и встала. Алина поморщилась.

— Ветки, наверное. Послышалось. Ладно, нужно еще одно видео. Давайте снимем и потом решим, идти на кладбище или нет.

— Я не пойду.

— Останешься одна в проклятом доме?

Алина сгребла еду и пакеты к противоположной стене, стараясь не смотреть в черную дыру на потолке. Открыла спортивную сумку с лампами и штативами, стала проверять аккумуляторы и выставлять свет.

— Ника, можешь к стене встать, я посмотрю на кадр?

— Я в туалет, скоро вернусь, — сказала Лена.

— С тобой сходить?

— Лучше одолжи мне противопризрачный амулет.

Не дожидаясь ответа, Лена взяла фонарик и пошла по коридору к лестнице.

Кадр выглядел хорошо, Алина немного поправила боковую лампу, проверила, что получилось, и подошла к стене. Ника встала рядом с телефоном на штативе и смотрела в экран.

— Запись идет? Отлично, погнали. Я по-прежнему в доме Астафьевых. Сейчас глубокая ночь. Скажу вам честно, мне не по себе. Здесь очень холодно, хотя большинство окон выбито и температура должна быть такая же, как на улице. Тем не менее теплый летний воздух будто не проникает внутрь.

На первом этаже лежала груда кирпичей, накрытых полиэтиленовой пленкой, лестница уходила еще ниже, в подвал. Из коридоров по обе стороны несло мочой, ходить здесь в туалет было как-то гадко, Лена решила выйти на улицу.

Она на секунду замерла, увидев закрытую дверь. Она отчетливо помнила, как пошутила, что в девятнадцатом веке не было самозахлопывающихся замков. Может, Алина убрала камень, когда снимала первый этаж? Да, наверняка. Лена толкнула тяжелую дверь и вышла на улицу. Снаружи было и правда теплее, чем внутри.

Из дневников Анны Дьяковой, 18 июня 1906 года

Плохо сплю, не хватает воздуха. Попробовала открыть окно, но легче не стало. Зябко и душно одновременно, пахнет сырой землей, как ни проветривай. Тишина давит. Днем кажется, что в усадьбе тихо, но все равно слышны звуки: в людской рубят дрова, в буфетной звякает посуда, в гостиной закипает самовар. Ночью же дом точно вымирает и снятся дурные сны, под утро вскочила — показалось, услышала детский плач, — да так и не заснула.

Люси чувствует себя хуже с каждым днем. Вчера она не спустилась к обеду, сегодня я слышала, как она кричала на служанку, пытавшуюся уговорить ее поесть, та выбежала из спальни в слезах. Я бы не стала это записывать, но меня потрясло то, что я увидела дальше.

Я вышла прогуляться в сад и увидела, что дверь в часовню открыта. Нашла внутри Люси, но в каком виде — платье кое-как застегнуто, волосы выбились из шпилек. Я подошла к ней, сказала: «Милая, позволь я тебе помогу». Она не обращала на меня внимания, раскачивалась на полу и смотрела на иконостас. Я хотела увести ее, пока никто не увидел, но она словно меня не замечала, а потом вдруг повернулась и сказала:

— Если Господь милосерден, почему он наказывает детей за грехи их родителей? Я молила Его о прощении, но Он так и не услышал меня.

Когда она заговорила, я почувствовала от нее запах спиртного. Сказала, что ей следовало бы поехать вместе со мной к Валерии, морской воздух и перемена места пошли бы на пользу, а она ответила:

— Я не оставлю своих девочек.

В часовне было холодно, из сада доносились шорохи. Я посмотрела на ее мутные глаза, растрепанные грязные волосы, и мне стало по-настоящему страшно. Никогда не видела ее в таком состоянии. Лиза уехала, и посоветоваться совершенно не с кем. С Николаем не хочу, ему и без того тяжело.

Ночью здесь становится не по себе. Знаете, как это бывает, при свете дня место выглядит совершенно обычным, а в темноте вдруг что-то меняется. Кажется, что за любой дверью, за любым поворотом тебя кто-то может поджидать. Кто-то недобрый, затаившийся до поры до времени.

Алина почувствовала, что лоб немного промок, и вспомнила, что забыла обновить пудру. Она видела Нику рядом со штативом и длинный коридор за ее спиной, постепенно уходящий во мрак.

— Слух обостряется, ты начинаешь слышать то, что не замечала днем. Где-то на чердаке капает вода. Что-то скребется этажом выше. Ты вспоминаешь истории, которые рассказывают об этом месте, и думаешь — что, если это правда?

Ника вскрикнула и дернулась, задев рукой штатив с телефоном, он качнулся, но, к счастью, не упал, а вернулся на прежнее место.

— Ты вспоминаешь истории, которые рассказывают об этом месте, и думаешь, что из этого вымысел, а что — правда, — повторила Алина после паузы. — В чем дело?

— Извини, извини, пожалуйста. На первом этаже и правда кто-то есть. Ты тоже это слышишь?

Алина замолчала и в абсолютной тишине услышала, как камешек проскользил по бетонному полу и со звоном ударился об осколок стекла. Следом поехал еще один, звук сместился, стал ближе к лестнице. Ника попятилась к стене, обошла штатив и встала прямо посреди кадра. «Чтобы я еще раз позвала с собой подруг», — подумала Алина.

— Конечно, там кто-то есть. Лена в туалет пошла, вот возвращается. Готова поспорить, сейчас она снова попробует тебя напугать. Выйди из кадра, пожалуйста, хочется уже закончить.

Ника отошла обратно.

— Извини.

— Запись идет?

— Да, нормально.

— Ладно. — Алина сделала паузу и посмотрела в объектив. — Вы знаете, я не люблю истории, в которых так и не появляется ответа. Мне хочется, чтобы убийца был найден и осужден, чтобы восторжествовала справедливость, особенно если речь идет о преступлениях против детей. Обычно я не рассказываю о нераскрытых делах, но чем больше я узнавала о семье Астафьевых…

Из дневников Анны Дьяковой, 20 июня 1906 года

Сегодня шла по второму этажу и увидела, что дверь в спальню девочек приоткрыта. Заглянула внутрь: под стулом стоят маленькие башмачки, кукла сидит на кровати — все оставлено в точности как было. Едва удержалась от слез, поспешно вышла и плотно затворила за собой дверь.

Все-таки поговорила с Николаем. Я беспокоюсь за Люси, она по-прежнему ничего не ест и, кажется, продолжает пить — не знаю, я почти ее не вижу. Сегодня я узнала, что она велела слугам не оставлять мальчиков одних ни на минуту, даже ночью в детской дежурят.

Спустилась в кабинет к Николаю, но он почти меня не слушал, сидел за столом, курил и смотрел куда-то в сторону, временами кивая. На секретере лежали нераспечатанные письма с соболезнованиями, сложенные в ровные стопки. Я пыталась объяснить, что дом и дети требуют его внимания, что заботы облегчают скорбь, что если найти себе дело, то и самому станет легче. Николай слушал с безучастным видом. Когда я спросила о распоряжении Люси насчет мальчиков, он только пожал плечами и сказал, что она вольна делать то, что считает нужным. О спиртном я так и не решилась заговорить, хотя он, разумеется, не может этого не замечать. Мне кажется, после смерти девочек между Николаем и Люси что-то надломилось, за все эти дни я ни разу не видела, чтобы они разговаривали. Так ничего и не добившись, я возвратилась к себе.

Луч упирался в высокую траву, целиком поле не просматривалось, но на тропинке не было никого. «Если кто и появится, вряд ли они меня заметят первыми», — подумала Лена, выключила фонарик и присела в кустах рядом с забором. Запрокинув голову, она рассматривала звездное небо и темный лес под ним. Окно на втором этаже светилось, Алина продолжала что-то говорить.

Сзади хрустнула ветка, Лена резко обернулась, пролила капли мочи на штаны и чертыхнулась. За спиной высокий забор усадьбы, сбоку кусты и лес. Она посмотрела на сплетение веток, подняла с земли фонарик, но включать не стала. На мгновение ей показалось, что сзади кто-то есть, по коже пробежал холодок. Может, белка или бездомная собака. Или собаки. Ой, вот со стаей собак встретиться бы совсем не хотелось.

Она быстро закончила, поднялась и торопливо застегивала штаны. От Ники неврозом, что ли, заразилась. В окне у лестницы показался силуэт, Лена не разобрала, кто это, но, увидев подругу, успокоилась: в конце концов, она здесь не одна и бояться нечего.

В последней комнате Алина продолжала записывать видео. Значит, у лестницы Ника. Лена помахала рукой, силуэт не ответил. Обижается все еще. Переведя взгляд обратно, она увидела, как к штативу подходит Ника. Кто-то стоял в нескольких комнатах от подруг. Лена почувствовала, как сердце выскакивает из груди и падает в пропасть.

— Представьте знатную семью начала века. Немыслимое богатство, огромная фамильная усадьба, дом в Петербурге, дружба с царской семьей. Супруги Астафьевы по меркам того времени были кем-то вроде современных миллиардеров или голливудских звезд.

В коридоре мелькнула тень. Контровой свет мешал Алине разглядеть детали. «Чтобы я еще хоть раз взяла с собой подруг», — снова подумала она.

— По неизвестным причинам у Астафьевых рождается пятеро нездоровых детей. С наследственностью все в порядке, ни с одной из сторон семьи нет истории ни физических, ни психических расстройств, напротив — бабушки, дедушки, братья и сестры отличались крепким здоровьем, многие стали долгожителями.

Из темноты прямо к ногам Ники вылетел камешек, она завизжала, истерично замахала, и штатив с телефоном с грохотом рухнул на пол.

— Твою мать! — закричала Алина. — Какого хрена, Лена, твою мать, что ты творишь! Ты вообще соображаешь, что делаешь? Это не смешно, это достало уже вконец!

Ника сидела на корточках и тряслась, закрыв лицо руками. Кто-то смеялся в темноте тонким детским голосом.

— Поехали отсюда к черту, — сказала Алина. — В студии сниму или одна завтра приеду, невозможно так работать.

Ника поднялась с пола.

— Я ее убью. Тебе конец, слышала?

Она зацепила ногой штатив, и несчастный телефон проехался экраном по полу. Алина набрала воздуха, но Ника уже быстро шла по коридору.

— К черту.

Алина подняла телефон, посмотрела на экран — уцелел, отцепила его от штатива. Сложила контейнеры с остатками еды в пакет, начала выключать и разбирать лампы, укладывать их в спортивную сумку. Бросить бы здесь обеих дур и уехать одной.

Кольцевая лампа в сумку влезла, но молния не застегнулась, по-хорошему нужно было все достать и сложить нормально — раньше застегивалось же, но она просто накинула ремень на плечо, взяла в одну руку телефон, во вторую пакет с остатками еды, быстро проверила, не забыли ли они чего, и пошла к лестнице.

Нормальный фонарик она на нервах бросила на дно сумки, тусклый свет телефона выдергивал граффити на стенах, паутину на окнах, пустые серые комнаты. Внизу что-то громыхнуло. Шаги Ники стихли, и Алине казалось, что она осталась здесь совершенно одна.

На третьем этаже хрустнуло стекло, она высунулась с лестничной площадки, запрокинула голову и позвала подруг, но никто не ответил. Посмотрела на ржавые скобы, уходящие наверх, возникло предчувствие, что сейчас кто-то толкнет ее в спину, и она упадет прямо на груду кирпичей на первом этаже.

Алина попятилась прочь от перил, вдруг услышала шорох в соседней комнате, втянула носом воздух и почувствовала, что к запахам пыли и плесени примешивается запах, которого здесь раньше не было. Запах гниения.

Она медленно поставила на пол спортивную сумку с лампами. Это, должно быть, Лена, или Ника, или случайный человек, забравшийся в усадьбу. Этот запах и тихие смешки не свидетельствовали ни о чем хорошем — «И все же, — подумала Алина, — все же я блогер или кто». Она сделала несколько шагов, зашла в соседнюю комнату, посветила вперед и завизжала.

Из дневников Анны Дьяковой, 21 июня 1906 года

Ночью проснулась от крика, услышала топот и голоса этажом ниже. Поняв, что, по всей видимости, это не пожар, я решила разобраться во всем утром, но голоса не умолкали. Проворочавшись с полчаса, быстро переоделась в дорожное платье, накинула шаль, убрала волосы и спустилась вниз, молясь, чтобы в темноте никто не разглядел, как я выгляжу.

Навстречу по первому этажу шли слуги, возвращаясь в свои комнаты; я остановила Дуню, самую сообразительную из горничных, и спросила, что произошло. Марии Фридриховне приснился кошмар. Я пошла дальше и обнаружила Николая и Эдуарда Семеновича у комнаты няньки.

Из рыданий няньки я поняла, что ей привиделось, будто Анечка стояла над ее кроватью и звала поиграть. И она рассказывала такое отцу, только что потерявшему обеих дочерей! Э. С. тщетно пытался заставить ее замолчать, а Николай стоял с лицом белым как полотно и смотрел на эту отвратительную сцену, словно ему и без того было мало страданий.

Я так рассердилась, что готова была тут же велеть этой женщине убраться из дома, но вдруг Николай повернул голову и шепотом сказал: «Люси». Она шла по коридору в одной ночной рубашке и босиком! Растрепанные волосы, заплаканное лицо, и, Боже, все видели, что через рубашку просвечивает ее грудь.

—Я слышала крик. Что случилось? — спросила она.

Я посмотрела на Э. С. и взглядом ему объяснила, что, если нянька посмеет хоть слово сказать при графине, я не потерплю ни ее, ни его.

— Сударыня, произошло недоразумение, я прошу прощения… — начал бормотать Э. С., но Николай его перебил.

— Люси! — сказал он, снял с себя пиджак, набросил ей на плечи и повел обратно в спальню. Бедная Люси пыталась вырваться и вернуться к няне, но, к счастью, Николай удержал ее.

Когда они скрылись, я подошла к няне и сказала, что завтра же она должна уехать, и я позабочусь о том, чтобы ее не взяли на работу ни в одну приличную семью. Э. С. начал извиняться, не стала его слушать. От злости потом не могла заснуть полночи.

Мне не хотелось бы ни в чем упрекать горюющих родителей, но я всегда считала, что от этой женщины следует избавиться. Попустительство Астафьевых когда-нибудь должно было довести их до беды. За столько лет не найти для девочек хорошего доктора! Господи, что я пишу, верно, совсем измучена бессонницей.

Утром я узнала, что няня уехала на рассвете.

Лена высмеивала ее парней, одежду, работу, планы, увлечения, да даже любимых блогеров. Вот и сегодня она начала издеваться, как только поняла, что Ника боится ехать в проклятый дом.

Ника перегнулась через перила.

— Я тебя вижу! — крикнула она, хотя на самом деле не видела ничего.

Воздух внизу сгущался, двигался, спускался все ниже, направляясь в подвал. Ника побежала за ним. Если бы она остановилась хоть на секунду, то поняла бы, что это плохая идея, но она так злилась, что просто продолжала бежать в неизвестность.

Тусклые ступеньки растворялись в непроницаемой темноте, закручивались, скрываясь за следующим и следующим поворотом, с разбега она влетела во что-то ледяное и железное, с грохотом сдвинувшееся от удара, не удержала равновесие и упала. За спиной раздался мерзкий скрип, телефон вылетел и проехался по полу. Она почувствовала, как промокают ободранные руки и колени.

Экран светился в десятке метров от нее, больше Ника не видела ничего.

— Лена! — треснувшим голосом позвала она.

Только в этот момент Ника подумала — что, если здесь не Лена. Несколько секунд пути до телефона заняли вечность, она схватила его и закружилась, освещая все вокруг себя.

Стеллажи, пыльные бочки, кувшины, паутина, тоннель, уходящий вдаль, толстая железная дверь за спиной. Комната перетекала в комнату, образуя такую же галерею, как наверху, только эта шла поперек здания и уходила в бесконечность. Это подземный тоннель, поняла она. В углу подрагивала куча тряпья.

Она попятилась к выходу, не отводя взгляда от темного тоннеля, и почти добралась до двери, когда наверху закричала Алина.

Тем временем настоящая Лена смогла убедить себя, что все в порядке, и пошла к дому. Она видела, что Ника пошла к кому-то по коридору, что Алина выключила лампы и собрала сумку, а значит, ничего страшного не произошло.

В усадьбу просто кто-то залез и сорвал съемки, Алина говорила, что сюда иногда приезжают любители заброшек. Лене стало немного стыдно, что, испугавшись, она не побежала на помощь подругам, а спряталась в кустах, и она решила сказать им, что ей позвонили и она все это время говорила по телефону. Да, говорила по телефону.

Лена вбежала по ступенькам и дернула за ручку входной двери. Та не шелохнулась. Дернула еще раз. Что за черт. Внутри закричала Алина, Лена отшатнулась и попятилась от двери. Она уже спустилась с крыльца, когда услышала грохот и топот на первом этаже. В дверь истерично заколотили изнутри.

— Не открывается! Дверь не открывается!

— Ника, это ты? — крикнула Лена.

— Лена? Лена, не открывается! Я не могу открыть дверь!

Из дневников Анны Дьяковой,23 июня 1906 года

Я сама себя утомляю жалобами на бессонницу, но после истории с нянькой мне сделалось еще хуже. Удивительно, насколько человек способен поддаваться внушению. Только глаза закрою — кажется, в комнате кто-то есть, совсем близко, у самой кровати. Я всякий раз вскакиваю — и разумеется, никого. Вчера еле заснула, а под утро проснулась от ужаса, словно случилось что-то страшное. Лежала в полумраке, с дрожащими руками, и сама не понимала, что именно меня разбудило. На цыпочках подошла к двери, выглянула в коридор, посмотрела на колеблющиеся огоньки ламп, и мне стало так жутко, что, вернувшись в комнату, я подперла дверь стулом.

Днем не легче. Мне постоянно что-то чудится: то плач, то смех, то шаги. За завтраком вилку уронила, потому что услышала голос Настеньки. Посмотрела на Николая, он сидел с тем же пустым, отсутствующим выражением лица, что и все последние дни, и спросила:

— Николай, ты это слышал?

Он только покачал головой и даже не спросил, что именно.

Дошло до того, что я боюсь ходить по дому одна и невольно выжидаю, пока кто-нибудь из слуг пойдет в нужную мне сторону, чтобы следовать за ним. Только в саду мне становится спокойнее. Я много хожу по аллеям и стараюсь не смотреть на дом. Не могу больше здесь оставаться. Не знала, как сказать об этом Николаю, но, к счастью, сегодня все решилось само собою.

Николай подошел ко мне, взял меня за руку и сказал, что мне не следует оставаться в Астафьево. В первую минуту мне стало обидно, будто он меня отсылает, но затем я увидела, что он говорит это от искреннего участия. Для их семьи я сделала все, что могла, нужно беречь и себя. Я почти не сплю, нервы мои совсем расстроились, и у Николая довольно собственных бед, чтобы тревожиться еще и обо мне. В конце недели отправляюсь к Лере, и, хоть я и делаю вид, что мне жаль покидать Астафьево, на самом деле я считаю часы до отъезда. Не понимаю, как Николай и Люси могут здесь находиться.

В центре комнаты на корточках сидела маленькая девочка в белом платье, больше напоминающем лохмотья. Из-под рваного подола высовывались треснувшие красные сандалии с облезшей на носках краской. Девочка щурилась от яркого света и грустно рассматривала Алину.

— Ты хотела узнать, что случилось с детьми Астафьевых? — вдруг сказала она.

«Это дочь графа», — подумала Алина, когда к ней вернулась способность думать, она включила камеру на телефоне и выставила перед собой как щит. Девочка улыбнулась, помада в уголках рта расползлась, обнажив маленькие острые зубы. Она не двигалась с места.

— Кто ты? — спросила Алина.

Лицо девочки исказилось от боли, она наморщила лоб, будто вспоминая что-то. В ушах звенело, из мира будто исчезло все, кроме серой комнаты и сидящей на корточках девочки. Запись на телефоне отключилась сама по себе.

— Я хотела вас прогнать, — сказала девочка. — Думала, вы злые. Но ты не злая. Я слышала, ты сказала, что тебе не нравится, когда обижают детей.

Алина посмотрела на экран и увидела, что запись не идет, включила ее снова. Картинка мигнула и погасла. Граффити на стене пульсировало, она потрясла головой. Остановилась взглядом на ободранной коленке девочки, выглядывающей из-под старинного платья.

— Как тебя зовут?

Девочка пожала плечами.

— Здесь был мужчина, — сказала она. — Я думала, он добрый, поговорить хотела, но он был злой. Отвел меня в подвал и не выпускал. Я звала на помощь, но никто не приходил, здесь рядом не живет никто. Наверное, меня не слышали. — Она снова наморщила лоб. — Он меня душил, а я пыталась вырваться. Сильно горло сжал, оно горело будто изнутри, очень больно. А потом стало темно и холодно, и я падала вниз, будто в колодец, и больше не было больно. Я поняла, что умерла.

— Что было потом?

— Ничего, я умерла, — удивилась девочка и посмотрела на нее так, будто она задала глупый вопрос. — Он в подвале меня спрятал и камнями заложил, чтобы не нашел никто. Целую пирамиду сверху выстроил и ушел.

В голове шумело. Алина ущипнула себя за руку.

— Как думаешь, почему я вниз падала, когда умирала? — вдруг спросила девочка. — Это значит, что я должна была попасть в ад? Если в рай попадаешь, то наверх летишь?

«В подвале все еще лежат ее кости, — поняла Алина, — поэтому она здесь». Она мысленно перебирала все, что слышала о призраках.

— Мне очень жаль. Мне правда очень жаль, я могу тебе как-то помочь?

Девочка вдруг ухмыльнулась, показав два ряда маленьких желтых зубов, и ее лицо исказилось. Она выпрямилась рывком, встала на ноги, мгновенно увеличившись в размере. Алина попятилась под недобрым взглядом девочки. Та, не переставая скалиться, сказала:

— Себе помоги.

И только тогда Алина услышала, как на первом этаже бьются в дверь и кричат ее подруги.

Дверь не сдвигалась ни на миллиметр, что-то надежно держало ее изнутри, они толкали ее с двух сторон без малейшего результата.

— Алина! — крикнула Ника, когда та практически кубарем скатилась по лестнице и побежала через холл.

Алина с разбега ударилась о дверь всем телом. Та не шелохнулась.

— Твою мать, где Лена?

— Я здесь, снаружи!

Алина схватила Нику за руку и потащила в коридор, в третью комнату.

— В окно!

Ника прыгнула в выбитое окно, неловко упав на землю и подвернув ногу, Алина забралась в проем, держась обеими руками за стены, и ждала, когда подруга поднимется и отойдет с дороги. Она увидела, как в темном коридоре появляется маленькая фигурка и неспешно идет к ней, оттолкнулась руками от стены и прыгнула следом. В первую секунду ей показалось, что от удара она сломала ноги.

— Бежим, — закричала Лена и протянула ей руку, она с трудом поднялась, и подруги побежали к забору.

Вслед им доносился детский смех.

На улице будто пытался взлететь самолет, они оба подскочили на кровати от рева двигателя.

— Ты знала, что у Сереги есть ружье?

— Да ты что, — ответила Аня, поняла, что во рту пересохло и, похоже, у нее тяжелое похмелье.

— Ага. Я про охрану его спрашивал, он сказал: «Зачем мне охрана, у меня ружье под кроватью». Потом добавил: «Если нужно, могу одолжить. В любое время, Леха, вообще без проблем. Только попроси».

И в этот момент они услышали крик на улице.

— Помогите! — по голосу было не похоже, что кричавшая девушка шутит.

Они вскочили с кровати оба, Лев проснулся окончательно, Леша кинулся в гостиную и выбежал из дома в темноту. Аня сказала недоумевающему Льву: «Все хорошо, будь тут» — и бросилась за мужем. На крыльце она включила свет, хотела надеть кроссовки, но Леша уже скрылся за деревьями, она испугалась его потерять и побежала следом в тапочках.

За следующим поворотом она догнала мужа и увидела, как навстречу выбегают три девчонки. Леша крикнул им что-то, и они остановились рядом, пытаясь отдышаться.

— Что случилось? — подскочила к ним Аня. — Вы в порядке?

Девушки выглядели смертельно напуганными и все время оборачивались на темную дорогу к усадьбе. У блондинки по руке текла кровь.

— Пойдемте отсюда, — тихо сказала она.

Они пошли к дому, Ане передался их испуг, и она тоже постоянно оборачивалась на дорогу, ожидая появления чего-то. Она пыталась расспросить высокую брюнетку о произошедшем, но та не реагировала, только продолжала смотреть на скрывающуюся за деревьями дорогу странным, пугающим взглядом. У третьей девушки скривилось лицо, она изо всех сил пыталась не расплакаться.

— У вас кровь, на вас кто-то напал? — спросил Леша блондинку.

Она посмотрела на плечо с таким удивлением, будто только заметила порез.

— Я в окно выпрыгнула, за осколок стекла зацепилась, может. Странно, даже не заметила.

— Те, кто на вас напал, все еще в усадьбе? Позвонить в полицию?

Блондинка неопределенно покачала головой. Две другие девушки не произносили ни слова.

Лев вышел на крыльцо в пижаме и сонно тер глаза, Аня увела его в спальню. Высокая брюнетка ходила по комнате взад-вперед. Она осматривала помещение, в котором оказалась, и кажется, не понимала, где она и что здесь делает. Вторая девушка встала у двери и смотрела в окно.

— Вам в больницу нужно, руку зашить, — сказала Аня блондинке. — Похоже, глубокий порез.

Она пошла в ванную, нашла бинты и успокоительное, вспомнила, что есть еще коробка с лекарствами на втором этаже.

— Это был призрак, — донеслось из комнаты. — Я пыталась снять, но камера выключилась сама по себе. Мне казалось, она хочет попросить о помощи, но возможно, она хотела просто меня отвлечь. Не знаю. Она не одна там, я думаю, их несколько.

— Кто-то заманил меня в подвал, — сказал другой голос.

Аня вернулась в комнату с хлоргексидином, успокоительным, ватными дисками и бинтами.

— Давайте я вам руку обработаю, — сказала она блондинке.

Та послушно подставила руку, а потом отдернула и покачала головой.

— Сами хотите обработать?

— У вас есть зеркало?

— В ванной.

Блондинка пошла в ванную, не обращая на кровь ни малейшего внимания.

— Это мертвые, которые когда-то жили там? — Девушка с заплаканным лицом перестала ходить кругами и замерла посреди гостиной. — Это были настоящие призраки, да?

Стоявшая у окна брюнетка повернулась и посмотрела на подругу:

— Не знаю. Но я тоже видела ее, она наблюдала за вами из коридора и не шевелилась, просто сидела в окне, потом исчезла куда-то, а ты следом побежала.

Девушку передернуло, она обняла себя за плечи, пытаясь успокоиться.

В ванной хлопнула дверь, умывшаяся и похорошевшая блондинка сразу пошла к входной двери и вышла на улицу. Аня хотела пойти за ней и забинтовать руку, но та снова отказалась, только спросила, можно ли включить на крыльце свет.

Леша заварил чай, пытался расспрашивать девушек, но они отвечали отрывочно и странно, понять, что все-таки произошло в усадьбе, не получалось, но хотя бы теперь они начали разговаривать.

— Вы на машине приехали, я вас помню, — сказал Леша. — Почему вы бежали по дороге, что случилось с машиной?

— Она упала в кювет.

— Всем привет! — донеслось с крыльца. — Сегодня произошли чудовищные события, самые страшные в моей жизни. Мне сложно говорить, но думаю, я не имею права молчать и должна рассказать вам все, пока помню каждую деталь. Подождите, я попробую собраться с мыслями. Простите, очень сложно говорить…

Леша удивленно посмотрел на дверь, перевел взгляд на Аню. Та продолжала стоять с бинтами в руке, не зная куда себя деть. Лев выглянул из спальни, она пошла к нему, обрадовавшись, что появилось какое-то занятие, уложила мальчика в кровать и села рядом, чувствуя, как тревога сменяется на бесконечную усталость. Голова раскалывалась, поспать удалось всего пару часов.

Дом гудел, в гостиной Леша разговаривал с девушками, на крыльце продолжала вещать блондинка. Аня посмотрела на часы. Предложить им переночевать, может? Как они обратно в Москву поедут. В спальню тихо открылась дверь, заглянул Леша:

— Я с Леной попробую их машину вытащить, она на повороте улетела в лес, Ника и Алина здесь останутся.

— А ее можно просто поднять на дорогу? Она цела вообще?

— Черт знает, посмотрим. Если не получится, завтра с утра Василия позову, трактором попробуем достать. Ну или эвакуатор вызовем.

Внедорожник завелся и уехал, через пару минут стало тихо, хлопнула дверь. Мальчик успокоился и заснул. Аня вернулась в гостиную. Растерянные девушки сидели на диване и негромко о чем-то говорили, блондинка заматывала руку бинтом.

— Я Аня. — Она вспомнила, что так и не представилась.

— Алина, а это Ника. С мужем вашим уехала Лена. Спасибо вам большое, вы нас просто спасли. И за бинты и лекарства спасибо. Не знаю, что бы мы без вас делали.

— Да бросьте. Вам чаю налить еще?

— Было бы здорово.

Аня включила чайник.

— Вы постоянно живете здесь или это как дача? — спросила Алина.

— Постоянно живем. Мы глэмпинг строим, он за домом, скоро уже закончим и откроем. Так что если захотите еще раз приехать, то у нас можно будет остановиться.

— Вряд ли захотим, извините, — засмеялись девушки.

Аня налила стакан воды и выпила залпом, но в горле было по-прежнему сухо. От вчерашнего вечера в памяти остались одни обрывки.

— А как глэмпинг будет называться?

— «Поле».

— Я подумала, может, «Проклятая земля» или что-то типа того, — сказала Алина. — Скажите, вы никогда не видели ничего странного в усадьбе и вокруг нее?

— Нет, — сказала Аня. — Никогда.

Девушки переглянулись. Они услышали шум двигателя, вышли на крыльцо и увидели, как на дорогу выезжает внедорожник, а следом за ним БМВ.

— Ничего себе, вы смогли его достать! — крикнула Алина.

— Да он в порядке вообще, — сказал довольный Леша. — Я по вашим рассказам думал, что он два раза перевернулся, а оказалось, он чисто носом завалился и застрял.

— Поехали, — спросила Лена. — Поехали домой?

— Переночевать точно не хотите и с утра уехать?

— Нет, поедем, очень хочется в Москву.

«Всем хочется», — подумала Аня.

— Блин, только вспомнила, я сумку со всем светом в усадьбе бросила. Там штативы, лампы, вообще все.

— Хотите, я завтра с утра заберу ее? — предложил Леша. — Потом заедете заберете, ну или как в Москве будем — отдадим.

— Нет, не надо, — поморщилась Алина. — Не ходите туда, пожалуйста.

Девушки быстро собрались, сели в машину и уехали. Аня и Леша вышли на дорогу и молча смотрели им вслед.

— Надо было пиццерию открывать, — наконец сказал Леша. — Маленькую семейную пиццерию в центре города.

Михаил: С утра ссылку прислали, зацените. Какая-то блогерша залезла в усадьбу Астафьевых и якобы видела призрака. Рассказывает путанно и эмоционально, видимо, чтобы никто не заметил нестыковки. Боюсь, слава усадьбы докатилась до самых отсталых слоев населения и скоро там будет не протолкнуться.

Селена: Господи, наконец-то мы и вправду начали обсуждать паранормальные явления. Кто как думает, откуда у этой девки столько подписчиков?

Владимир: Кусками посмотрел, целиком я не выдержу. Какая чушь. Столько нормальных людей туда ездило, но стоило появиться блогерше с подружками — призрак вышел, накрыл на стол, предложил присесть, подробно объяснил, что случилось и где искать кости.

Михаил: Володь, а ты услышал, что ее подружка якобы с разбегу вбежала в подвал? Врет даже в мелочах, я там был две недели назад, на двери замок висит надежный, его только болгаркой пилить.

Дождь стучал по карнизу, небо затянуло низкими серыми облаками. Аня посмотрела на часы и поняла, что спала слишком долго, впрочем, судя по звукам с кухни, Леша со Львом встали тоже недавно. Она открыла окно, впустила в комнату прохладный воздух. Нагнулась за тапочками, голова закружилась.

Не с первой попытки она выползла из комнаты и сразу упала на диван в гостиной. То ли бегать пойти, то ли не вставать следующие недели три, а потом сесть в машину и уехать к черту. Она нашла на столе чашку и отхлебнула из нее.

— Я тебе сейчас сварю кофе, — отвлекся от экрана Леша. — Посмотри.

Он протянул ей наушники и телефон. На экране вчерашняя блондинка сидела на крыльце их дома.

— …и тогда девочка сказала мне, что умерла в этом доме. Ее убил мужчина, спрятал тело в подвале и завалил камнями, его так и не нашли, поэтому она все еще находится в усадьбе. Я не верю в мистику, вы знаете меня, я очень рациональный человек, но как еще объяснить то, что я увидела…

Аня удивленно посмотрела на мужа:

— Там Синдерелла была, что ли? Это ее они за призрака приняли?

— Похоже. Я вчера вообще ничего не понял из их объяснений. Получается, она после дня рождения пошла в усадьбу и там напугала этих девчонок. Ты дальше смотри.

— К черту, не хочу. А где Серега с Васей?

— Отсыпаются, наверное.

— После чего? А, точно.

Она уже забыла, что у Палны они были вчера. Растрепанный Леша вернулся на диван со стаканом кофе.

— Ты на просмотры посмотри! Мне ее лицо сразу знакомым показалось, еще когда она дорогу спрашивала, все не мог вспомнить, где я ее видел. Это же Алина Эс.

Аня посмотрела аккаунт — реально крупная блогерша. У эфира с крыльца просмотры приближались к миллиону.

— Никогда ее не видела.

— Это даже в некоторых новостях появилось, — похвастался Леша. — Вот, смотри: «Мертвая девочка просила найти ее кости: блогер уверяет, что видела призрака в заброшенной усадьбе». У паранормальщиков под сорок страниц комментариев, их там бомбит, что не они призрака увидели. Тебе яичницу пожарить?

— Нет, меня и так тошнит. А ты чего такой бодрый, в чем твой секрет?

— Пять чашек кофе. На это еще посмотри. — Леша отмотал видео и снова сунул ей наушники.

Здесь Алина сидела в машине и выглядела гораздо спокойнее. В окнах проносились фонари, мелькнул крупный торговый центр. Это уже на подъездах к Москве, заснуть бы сейчас и проснуться в Москве.

— Забыла сказать, нас спасли очень классные ребята, которые живут неподалеку. Они строят глэмпинг и открываются через две недели. Так что, если вы хотите переночевать рядом с усадьбой, вам в глэмпинг «Поле», правда, лично я бы спать там не смогла.

— Нужно ей спасибо за рекламу написать.

— Миллион просмотров! Прикинь, сколько у нее реклама обычно стоит!

Аня с трудом поднялась. В гостиной было невыносимо жарко, она распахнула дверь, вышла на веранду, прислонилась к влажным доскам. Облака почти касались верхушек деревьев, лес по ту сторону дороги расплывался в мороси, в лужах пузырилась грязь. Может, все-таки пойти бегать — прямо так, под дождем.

Леша подошел к ней и обнял за плечи.

— Ты в порядке?

— Не нравится мне все это.

— Вообще или эта история с блогершей?

— И вообще, и эта история. Нужно найти родителей Синдереллы и поговорить с ними, обсудить, что она вытворяет. Мне кажется, там пора подключать психиатров уже.

Вроде бы закончившийся дождь начался снова, Аня протянула руку и поймала капли воды, вспомнила, что вчера они договорились отменить укладчиков газона и нужно им написать. И стены в детской покрасить.

— Давай подумаем, — сказал Леша. — Родители наверняка в курсе, где их дочь и как она развлекается. Да вся деревня в курсе. Если никто ничего с этим не делает, значит, не хочет или не может. Мы на это не повлияем, только отношения с соседями испортим, скажут, что приехали и лезут не в свое дело. Нам же Синдерелла никак не вредит. Наоборот — реклама бесплатная привалила, с утра уже восемь бронирований — явно от Алины все. Нам везет.

— Мне не по себе от такого везения.

В тот день мужики так и не пришли. Аня и Леша вместе покрасили стены в детской, разобрали хлам в своей будущей спальне на втором этаже. Дождь то начинался, то заканчивался, и казалось, они остались совершенно одни в их маленьком домике и на километры вокруг нет ни души. К вечеру бронирований стало тридцать четыре. Спустя два дня все выходные и большая часть будней были забронированы до октября.

Из письма Л. С. АстафьевойМ. С. Алексееву, 1906 год

Милый друг,

Прошу прощения, что давно не писала. Рада слышать о Вашем скором возвращении в Петербург, как бы ни сложилось — расстояние между нами станет значительно меньше, и это согревает меня.

К сожалению, я не думаю, что могла бы приехать. Обстановка в доме сложилась не лучшим образом, мне не хотелось бы оставлять Николая и детей одних. Если у Вас появится возможность нас навестить в Асташове, я буду очень рада. Если же нет — мы обязательно увидимся в Ваш следующий приезд.

Вы спрашивали, как мальчики. Конечно, они были напуганы и расстроены смертью сестер, однако я вижу, что сейчас они уже чувствуют себя лучше. Миша продолжает учиться ездить верхом и делает все больше успехов. Они с Петром скоро поедут на первую охоту и только об этом и говорят. Счастье детей в неспособности горевать в полной мере, ведь для этого сперва нужно понять, что есть смерть, а детям это не по силам.

Мы тоже раньше были такими, помните похороны Анны Владимировны? Отец поскупился заказать новые траурные платья, и нас нарядили в зимние, было ужасно жарко, а на меня еще надели эту колючую вуаль. Священник пел, женщины плакали, я стояла, глядя в землю, и только и могла думать, когда уже все закончится и мы пойдем домой. Я старалась не смотреть на Вас, Вы с таким живым интересом рассматривали тело в гробу, что мне сложно было сдерживать смех. Анна Владимировна всегда называла меня маленькой еретичкой, казалось, если я засмеюсь, она с того света вернется, чтобы последний раз меня отругать.

Знаете, на похоронах Анечки я вдруг вспомнила то Ваше лицо, не выдержала, начала смеяться и не могла остановиться. Дамы решили, что у меня истерический припадок, я согласилась, но это и правда было смешно. Что же касается Анны Владимировны, то я терпеть ее не могла в детстве, но сейчас мне было бы о чем с ней поговорить. Я часто хожу в часовню после смерти девочек и начала молиться каждый вечер.

Обнимаю крепко-крепко,

всегда Ваша,

Люси

Все произошло вскоре после Ивана Купалы. Мать уехала в город, и я надеялась, что она пропадет на несколько дней, как это часто бывало, но глубокой ночью меня разбудило лошадиное ржание. Во дворе послышались тяжелые шаги, кто-то подошел к двери и постучал.

Я подскочила и замерла. Почему-то посмотрела в сторону пустой комнаты матери. Дверь распахнулась, я вскрикнула, и в дом ворвался густой, удушающий запах цветов и земли, я почувствовала его сразу, еще до того, как смогла разглядеть, что в дверях стоит Кузьма, а на его плечо облокотилась мать.

Лиц было не разобрать, но я слышала прерывистое хриплое дыхание, видела свисающие длинные волосы и очертания обмякшего, будто безжизненного, тела. Кузьма чертыхнулся, зашел в дом, уронил мать на лавку, ее голова глухо ударилась об дерево.

— Зачем сюда, отнеси на кровать, — выпалила я, но он не обратил внимания, попятился, перекрестился и выбежал из темного дома. Даже дверь за собой не закрыл.

В одной рубашке я выбежала во двор, потянула его за рукав и остановила. Он обернулся, при свете луны его бледное лицо отдавало синевой, на лбу серебрились капли пота, взгляд был тусклый, размытый, словно он не мог вспомнить, где находится и как сюда попал.

— Что в городе случилось? — спросила я. — Кузьма, что с матерью?

Он качал головой, смотрел мимо меня и бормотал что-то, не то пытаясь объяснить, не то молясь. Потом он выдернул руку и ушел, забрался на козлы, стегнул нервных лошадей, и повозка покатилась по спящей улице.

Я вернулась в дом, зажгла керосиновую лампу и подбежала к матери. От нее пахло влажной землей и полевыми цветами — кладбищенский запах. Она лежала с закрытыми глазами, но не спала, я чувствовала это. Я зачерпнула воды и поднесла чашу к ее губам, она сделала глоток, потом еще.

Нужно было переложить ее на кровать, но она не могла встать, а я — поднять ее, и так и сидела в горнице, наблюдая, как мать то проваливается в забытье, то возвращается обратно, как ее тело вдруг начинает дрожать, а затем замирает и отвердевает. Ее кожа посинела и стала холодной, как у мертвеца, я растопила печь и укрыла ее одеялом, но мне не удавалось ее согреть. С меня лился пот, а она замерзала.

На рассвете я набросила платок и под собачий лай пошла к Молотовым. Уже с дороги услышала голоса и поняла, что в их доме собралось много людей, может, они пришли сейчас, а может, и не спали вовсе.

Дверь открыл Тихон, их старший помощник, в доме сидели Ивановы, Кузнецовы, Егоровы и Кирилловы. Увидев меня, они замолчали. Я поздоровалась, поклонилась и сказала, что мне помощь нужна: мать приболела, и нужно положить ее на печь, я одна не могу. Мужики переглянулись, помолчали немного, я испугалась — вдруг откажут, но тут Иванов сказал:

— Поможем, как не помочь.

Мужики вскочили на ноги, шапки натянули и пошли к дверям, все девять, их не нужно было столько, двоих было бы достаточно, но им за радость было ведьме помочь, отплатит потом. Я увидела, что у стены сидит Таисия Молотова со странным выражением лица, почти как у матери — о чем думает, не понять. Мы встретились взглядом.

— Ефросинья, это правда, что Кузьма рассказывает? — спросила она, и голос ее прозвучал громко, отчетливо, не как обычно женщины рядом с мужчинами говорят.

У них с матерью было много общего — не только взгляд, обе никого не боялись. Я совсем не такой была и от вопроса вздрогнула, а еще страшнее стало, когда увидела, что все смотрят на меня: и мужики, уже намеревавшиеся выходить, и бабы, сидящие у стены, и даже младший сын Молотовых, подглядывающий из комнаты.

Все ждали ответа, а мне ответить было нечего. Я тогда еще не слышала рассказ Кузьмы и не знала, что произошло.

Одной барыне цыганка предсказала, что у нее родится черт. Ясное дело — чушь, может, денег хотела и решила напугать, может, мстила за что-то, но вскоре барыня понесла, и ей начало мерещиться, будто ребеночек царапает ее острыми когтями, колет рогами, кусает, пытается путь наружу себе прогрызть. Она попросила о помощи. Услышав фамилию несчастной, мать засобиралась, сказала Кузьме отвезти ее в город.

Как черта изгоняла, он не видел, в кучерской чай пил, но она вышла довольная, с улыбкой сказала, что теперь надо съездить в мануфактурную лавку, посмотреть, нет ли там тканей получше тех, что в Волошино делают.

В лавку мать зашла и пропала. Кузьма сидел на козлах на улице, по сторонам смотрел, прохожих разглядывал. К нему подходили другие извозчики, спрашивали, кто ему тут стоять разрешил, он испугался, что нападут, в городе люди другие, злые, всякое могут сделать, но, слава богу, обошлось. Еще сказал, что самодвижущийся экипаж видел: мимо проехал, железный, вонючий, с телегу размером и без лошадей, — но это он приврал, наверное.

Когда мать наконец вышла, он обрадовался — сейчас за пирожными поедут, она всегда за ними в городе заезжала и брала большую коробку, а ему давала кулек конфет.

Она шла по улице к повозке, но тут ее остановили двое: женщина в синем платье с шалью полосатой и мужчина в выцветшем пиджаке, видно, что бедные: одежда поношенная, сапоги тусклые. Женщина сказала что-то, мать отмахнулась и дальше пошла, но та ее за руку схватила и продолжила говорить. Кузьма с недоумением посмотрел, подумал, что не знает, видимо, женщина, с кем разговаривает, но она, как выяснилось, знала. Сначала тихо говорила, а потом кричать начала, что из-за ее жадности и бессердечия ребенок умер, а ей и дела нет. Разгорячилась, обозвала мать мерзавкой, визжала так, что вся улица собралась послушать. Мужчина покраснел, пытался ее увести, на крики городовой подошел, а женщина ему кричит: «Держите ее, она ведьма!» Городовой только засмеялся. Когда мужчине удалось жену утихомирить, прохожие вздохнули с сожалением и разбрелись кто куда. Мать забралась в повозку, села и спокойно сказала:

— Едем в «Ришелье», эклеров захотелось.

Я сразу поняла, о ком речь. С месяц назад эта женщина с полосатой шалью и ее муж приезжали в Асташово, с ними мальчик был, он в телеге лежал, выглядел больным, а они постучали в дверь и попросили мать о помощи. Ясно было, что откажет, только зря ездили, она не помогала таким. Деревенские платили едой, одеждой, помощью, богатые — золотом, знатные — тем, что могли после пригодиться, а городской бедноте заплатить было нечем. Как ни умоляли они ее помочь, она отказалась и выставила их за дверь.

В «Ришелье» мать просидела недолго, меньше обычного, и, хоть и пыталась не подавать виду, Кузьма видел, что настроение ее испортилось, лицо стало как во льду вырубленное. Вернулась она, как всегда, со свертком конфет, бросила Кузьме, мол, детям отдашь. И они поехали домой, точнее, это он так думал.

На выезде из города она сказала:

— Сверни здесь, заедем на кладбище. Виновата я перед этими людьми, хочу вину искупить.

Дело шло к вечеру, белый свет сменился золотым — дурное время, скоро наступит ночь. На кладбище уже ходить нельзя: мертвецы спать ложатся, могут разозлиться, если помешать. Кузьма пытался возразить, но она и головы не повернула, рассматривала смердящие пыльные улицы своим обычным отсутствующим взглядом. Деваться было некуда, свернул.

Они доехали до самого конца кладбища, дальше был только лес. Кресты уходили до горизонта, где городские новых хоронить будут — неясно, еще одно, что ли, построят. Мать спрыгнула на дорогу, подняв юбкой облако пыли.

— Идем со мной, — сказала она.

Охая и кряхтя, он поплелся за ней. Она шла напрямик, наступала на холмики могил, не обращала внимания на испуганные вздохи Кузьмы, искала что-то. Он оборачивался на лошадей — не увел бы кто. Но, куда ни погляди, людей вокруг не было, все же городские, а в Бога веруют, мертвецов вечером не беспокоят.

Солнце опустилось и стало полукруглым. Мать остановилась у могилки, не заросшей еще травой. Перед маленьким крестом лежал букет полевых цветов, деревянный конек на длинной палке, пара конфет в блестящей обертке. Кузьма остановился поодаль, озирался по сторонам, длинные вечерние тени казались ему живыми — то за одной могилой что-то мелькнет, то за другой померещится.

Последние лучи солнца скользнули по земле и погасли, наступила ночь. Ведьма подняла руки над могилой и вдруг затянула песню на неведомом языке. Холодало так быстро, будто вслед за ночью пришла зима. Кузьма хотел сбежать. Бросить одну — и пусть делает что хочет, — но нельзя: вернется в Асташово и не простит. На всякий случай он отошел подальше, остановился за несколько могил до нее. Что-то коснулось его плеча, дернулся, замахнулся, посмотрел — никого. Может, не от нее нужно бежать, а к ней? Она защитит, ей же нужно домой добраться.

Хлопнули крылья, на крест опустилась ворона, да какая большая — с собаку размером. Следом прилетела вторая и третья — всех не сосчитать, уселись на крестах и наблюдают. Ведьма пела, амулет на ее шее светился красным. Кузьма поднял голову и увидел, что верхушки леса почернели от ворон, а в небе их еще больше, они летели к кладбищу со всего города, хлопали крыльями, кричали, пытаясь остановить ведьму. Поднявшийся ветер сметал подношения с могил, забивал в глаза пыль, переворачивал вазочки и поднимал землю в воздух. Грязь, земля и цветы неслись по кладбищу, Кузьма пригнулся, чтобы не упасть. Вдали заржали лошади.

Он выставил перед собой руки и пошел сквозь ветер, но не к лошадям — к ведьме, понимая, что лишь она сможет его спасти. А ей все было нипочем, она стояла ровно, продолжала петь над могилой, не замечала жуткого ветра. Кузьма почти полз, цепляясь за кресты, чтобы не упасть.

— Ты слышишь их? — крикнула ведьма, заметив его. — Они говорят со мной! Я слышу мертвых!

Ветер сбил его с ног, он упал на влажную землю, вцепился в нее, царапал в беспамятстве, словно пытаясь выкопать себе могилу и укрыться в ней. Услышал, как воздух взрывается от крика ворон, поднял голову и увидел, как у ног ведьмы копошится что-то, выбирается наружу. От ужаса у Кузьмы сперло в горле, он не хотел бы смотреть, но смотрел, как из могилы выкарабкивается мальчик с мертвыми глазами и желтоватым лицом, с изъеденной червями и висящей лоскутами кожей. Белоснежный саван весь был измазан грязью, мертвец стоял рядом с ведьмой, но смотрел не на нее — на Кузьму.

Вороны захлебывались криком, мальчик пошел по кладбищу прямо к Кузьме, тот завизжал как баба, засучил ногами, закрыл лицо руками, а когда убрал ладони — увидел, что мертвец уже прошел мимо и бредет дальше по кладбищу.

— Испугался? — расхохоталась ведьма. — Ребенок хочет к маме, зачем ты ему.

Ее лицо светилось от восторга, такой довольной он ее еще никогда не знал. Ветер развевал рыжие волосы, погасший амулет покачивался на шее, по подбородку стекала капля крови от прикушенной губы. Что было дальше — запомнил урывками: вот они едут по дороге, а за ними гонятся вороны, вот ведьма бросает горсть зерна в воздух, птицы сталкиваются друг с другом, в ярости клокочут, отстают, вот ведьма задыхается и кашляет, вот он сидит у Молотовых, а как попал туда — не помнит, поднимает глаза, удивляется, сколько вокруг людей, и вдруг горница расплывается, звуки исчезают, и перед ним снова лицо маленького мертвеца.

Жалела ли она о содеянном? Не знаю, не довелось спросить. Хочется верить, в ней было и человеческое, по крайней мере, в свои последние дни она страдала как человек. На место холода пришел жар. Раскаленная кожа вспыхивала, светилась изнутри, дотронуться до нее было как до конца кочерги, я позвала мужиков снова, они перетащили ее с печи на кровать, и, чтобы не обжечь руки, им пришлось закутать ее в одеяло.

Сначала я думала, что жар прогоняет болезнь, ей станет легче после лихорадки. Легче, однако, не становилось. Она бредила: не спала, но и себя полностью не осознавала, порой открывала глаза и говорила отдельные слова. Землей и цветами пахло все сильнее, я старалась не выходить наружу, потому что после возвращения с улицы в доме было невыносимо дышать.

Приходили соседи, не все, но многие. Кузьмины — да, Волошины — нет. Ивановы, Горяновы, Медведевы, Горбуновы заходили, Молотовы, Смирновы, Молчановы — нет. Люди приносили еду, кланялись, плакали, желали матери выздоровления. Им было жаль больную женщину, потому что они были добрыми людьми, и они боялись ее смерти, потому что не знали, как будут жить после. Не знаю, чего в них было больше — доброты или страха. Горбунова упала на колени перед кроватью и выла так, будто не молилась, а отпевала. Я ушла в другую комнату и зажала уши руками.

В доме становилось то темнее, то светлее, сменялись дни и ночи, я с трудом могла вспомнить, сколько уже это длится. Иногда она о чем-то просила — воды, хлеба, горшок, — и я сразу же ей приносила, но она отталкивала руку с хлебом, выплескивала воду мне на платье. Ей казалось, что хлеб черствый, хотя я только его испекла, что вместо воды я принесла квас, что по дому ползают насекомые, а я ленюсь их убрать, и они действительно ползали, но не в доме, а под ее кожей. Она пыталась меня ударить побольнее, хватала за волосы, за шею, выворачивала мне руки. Казалось, в те ночи мать возненавидела меня сильнее, а может, болезнь лишила ее сил скрывать истинное отношение. Может, раньше она старалась быть добрее. Мне хотелось бы в это верить, потому что это говорит о человеческом в ней.

Что касается меня, то хоть я и продолжала ходить, готовить еду, убираться, выносить горшок, но тоже жила как в бреду. Я все время оглядывалась на дверь, будто вот-вот в дом зайдет моя настоящая мать и все исправит, проходили день за днем, а я все ждала. Перебирала в памяти истории бабушек: кого-то убили люди, кого-то — нечисть, остальные умерли, когда дочери исполнилось четырнадцать, но никто не умер от болезни, ведьма не может заболеть.

Мать должна была понимать, что с ней происходит, и знать, как исцелиться. Я могла набрать трав и сделать отвар, могла принести ей все, что нужно, и постоянно спрашивала, как помочь, но она лишь била меня в ответ. Один раз она пробормотала: «Ничего ты не можешь, дура», — и тогда я решила, что она не слышит вопроса, а сейчас думаю — то и был ответ.

Она знала, что ей нельзя помочь. Ведьмы черпают силу из земли и с ней неразрывно связаны, они лишь сосуд, через который сила льется в мир. Мать разгневала землю, когда забрала у нее мертвеца, когда посягнула на чужое, когда возомнила себя всемогущей, и сама земля пришла за ней.

Помню, как начался дождь. Мать попросила воды, я вскочила и только тогда поняла, что спала. Подбежала к ведру, увидела, что оно почти опустело. Набрала остатки, поднесла ей ко рту, она оттолкнула руку и сказала — гниль, хотя вода была свежей. «Сейчас, — сказала я, — сейчас-сейчас, подожди немного». Выбежала во двор.

В первое мгновение мне показалось, что в глазах потемнело от непривычки к свету. Тучи заволокли небо, все вокруг посерело, птицы замолкли, и над землей повисла тишина. Близилась гроза. Я подошла к колодцу, отодвинула крышку, начала крутить ворот. На спину упала первая тяжелая капля, ливень назревал страшный.

Я подняла бадью, торопясь, стала переливать воду в ведро и вдруг услышала пронзительный женский крик. От неожиданности я окатила подол водой, обернулась, но не увидела ничего: темень была уже такая, что наш забор и тот не разглядеть. Повертела головой, сделала несколько шагов — ничего не видно.

Дождь колотил по спине. В ушах шумело, руки болели, капли падали все быстрее; я наполнила ведро до края, опустила бадью обратно в колодец, задвинула крышку. Повернулась, и тут послышался еще один крик, а затем еще и еще, происходило что-то страшное, я вертела головой, но не могла ничего рассмотреть.

Заметалась по двору, не понимая, что делать: то ли домой возвращаться, то ли идти на помощь людям, кричащим в темноте. Я почувствовала, что сарафан тяжелым стал, прилип к телу и по рукавам течет не вода, а нечто теплое и густое.

С неба лилась кровь. Кричали женщины, ржали лошади, надрывались собаки. Потом рассказывали, что мужики с сенокоса побежали к деревне, а поле под их ногами превратилось в болото, и двое утонули в крови. Что прислуга Астафьевых закрыла окна и двери, заткнула тряпками щели, и конюх Веня, которого дождь застал во дворе, успел спрятаться в доме, рвался наружу — проверить лошадей. Что на дороге из Впадинки увязла телега с возвращающейся в Асташово семьей, они спрятались под раскидистым дубом, смотрели на льющуюся с ветвей кровь и молились. Что люди, не успевшие забежать в дома, укрывались где могли и звали на помощь, и только дети ничего не боялись, выбегали под дождь и кружились под ним.

Когда я зашла в окровавленном сарафане, мать открыла глаза, и на мгновение у нее сделался ясный, удивленный взгляд, она моргнула, будто пытаясь понять, не мерещится ли, а затем бессильно отвернулась к стене и не то запела, не то забормотала что-то неразборчивое.

В доме ужасно пахло, но я боялась открыть дверь. Поставила ведро в угол, подумала, что нужно замесить тесто на завтра, но вода в ведре смешалась с кровью, и из него нельзя было пить.

Дождь колотил по крыше, пытался найти хотя бы крошечную щелочку, чтобы пробраться внутрь. Дом дрожал от ударов, я слышала, как дождь шептал: «Открой мне, открой»; села к двери спиной, приперла ее всем телом и не давала ему войти, не давала добраться до нас.

Так прошел день, затем ночь.

Утром я очнулась от ударов в дверь и не сразу поняла, что это не дождь, а стук. На пороге стояли Тихонова и ее старшая дочь Алена. Они заглянули внутрь и сразу отшатнулись, почувствовав запах.

— Мать дома? — спросила Тихонова. — Нам помощь нужна: с коровами неладное. Заболели вроде как. Она сможет посмотреть?

Я спросонья не сразу поняла, что она сказала, и стояла, задумавшись, смотрела на двор с темными лужами и рыжеватыми потеками на заборе. Из дома донеслось бессвязное бормотание матери. Алена испуганно отпрянула и прикрыла рот рукой. Тихонова сверлила меня взглядом, будто не замечая ни хрипов, ни бормотания, ни запаха.

— Она не может, — наконец ответила я. — Но могу я посмотреть, а потом расскажу ей все и совета попрошу.

Тихонова и Люба переглянулись.

— Ну пойдем.

Я прикрыла дверь, и мы пошли вниз по улице. Шли молча, только когда мы уже подходили к дому, Тихонова сказала:

— Как мать, выздоравливает уже?

Голос прозвучал с фальшивым сочувствием, было ясно: слышала звуки из дома и заметила запах, понимает, что нет, просто хочет выяснить больше.

— Да, ей гораздо лучше, на поправку уже идет, — только ответила я, и они снова переглянулись.

Курицы во дворе Тихоновых были вялые, сонные, не бегали как обычно, а медленно ходили, переваливаясь с боку на бок. Некоторые лежали на земле и потряхивали головой, словно пытаясь смахнуть с себя нечто невидимое. Я хотела спросить, давно ли это с ними, но и сама знала ответ: двор, как и наш, как и все дворы Асташова, был залит кровью.

Мы зашли в хлев, и я почувствовала запах полевых цветов и земли, такой же, как у нас дома, тошнотворный и удушающий. Я замерла, Тихонова внимательно посмотрела на меня. В хлеву стояли две лошади, четыре коровы и теленок, от всех жарило и пахло, я дотронулась до лошади и отдернула руку как от раскаленной заслонки печи. Через задернутые белесой пленкой глаза коров проступали красные сосуды. Животные трясли головами точь-в-точь как куры во дворе.

Я помогала матери лечить скот, но это не была ни язва, ни чесотка, ни ящур, скорее похоже на порчу. На коричневой коже лошади выступал красный пот, она смотрела мне за спину, я обернулась, но там не было ничего. Кровь в их телах колотилась оглушительно, напоминая барабанный бой.

— Шесть кур ночью сдохли, — сказала Тихонова, наблюдавшая за мной от двери.

Лошадь дергала головой и шевелила губами, пытаясь объяснить мне что-то, но я не в силах была распознать слова. Мать понимала язык животных, я — нет.

— Они ели сегодня? — спросила я.

— Нет.

Я осторожно потрогала лошадь за гриву, такую горячую, что казалось, в любой момент она могла вспыхнуть, как сухая трава на солнце. Та мотнула головой и продолжила шевелить губами. По хлеву пробежал ветерок.

— Может, отравились чем?

— Чем? — холодно спросила Тихонова.

— Все животные разом потравились? — послышался голос, я обернулась и увидела, что мы здесь больше не одни. — У нас теленок умирает, лошадь еле живая.

В дверях стояли Степанова с дочерью, Богдан и Савелий, Кузнецов, Федорова, Шелепина и другие, многих я не могла разглядеть за спинами. Они смотрели на меня так, будто я виновата. Ждали, что я исцелю их животных, дам ответы, но у меня ответов не было, и помочь я не могла.

— Наши лошади тоже заболели, — сухо сказала Степанова. — Ни одной здоровой не осталось, что нам делать теперь?

Толпа загудела, они начали перебивать друг друга.

— Коров с утра выводили, одна на бок упала и не встает…

— У нас три куры подохли, мы их вынесли, в курятник захожу — еще две лежат…

— У Федотовых корова черное молоко дала…

— А у нас молоко пахнет гнилью, будто протухло, я думаю, его детям можно давать или нет…

— Вылей ты молоко это, дура, не надо его пить…

— А делать-то что?

— Что нам делать?

Они надвигались на меня, подходили все ближе, я шаг за шагом отступала назад, пока не уперлась в стену.

— Где мать твоя? — спросила Авдотья Шелепина, подойдя почти вплотную. Лицо у нее было красное, отекшее.

— Она приболела, но обязательно поможет, как только поправится, — сказала я. — Вы насыпьте соль в воду, размешайте и напоите животных. Из них вся отрава выйдет вместе с водой, и они поправятся.

Мне было страшно, я хотела оказаться как можно дальше от этого хлева, жара, дергающихся и стонущих животных, от этих людей, протиснулась между Тихоновыми и оказалась по ту сторону хлева, ближе к дверям. Они спорили и будто не слышали, что я сказала. Когда я уже почти прошла между ними, Кузнецов схватил меня за рукав и сказал:

— Это правда, что про твою мать Кузьма рассказывает? Она мертвых побеспокоила?

Они резко замолчали и уставились на меня. Я перевела взгляд и увидела, что Кузьма отвернулся в сторону, то ли стыдясь, то ли опасаясь. Авдотья громко дышала и с ненавистью смотрела на меня.

— Не знаю, — ответила я. — Меня там не было, откуда мне знать.

— А мать что тебе рассказала?

— Ничего.

Я попробовала выкрутить рукав из руки Иванова, но тот держал крепко.

— Ты скажи матери, что она все это устроила, ей и расхлебывать! — заголосила Авдотья. — Пусть исцелит всех немедленно! И чтобы бесплатно, потому что ее это вина!

Богдан побледнел и зашикал:

— Не надо так с ней разговаривать, ты что, как бы беды не случилось. Ты скажи матери, что мы ее очень просим помочь. Сама видишь, беда у нас, помощь нужна. А мы уж ее не обидим.

— Я передам, — сказала я. — Обязательно передам, она вам скоро поможет.

Иванов разжал пальцы, я выдернула рукав и быстро пошла к дверям. У дверей обернулась, посмотрела на стоявшую в жарком хлеву толпу соседей и сказала еще раз:

— Она вам обязательно поможет.

Выйдя со двора, я пошла домой так быстро, как только могла, и, зайдя внутрь, сразу же закрыла дверь на засов. Мать монотонно бормотала, не открывая глаз.

Понимала ли она, что Асташово умирает? Чувствовала ли вину? Порой я думаю: в свои последние дни она пыталась защитить деревню, спасти людей. Она не ведала, что творит, но намерения ее были чисты. В другие дни я думаю: она была нечистью.

К концу недели в деревне не осталось животных, погибли все, от цыплят до быков. В колодцах плескалась мутная зеленая жидкость, пахнущая цветами и землей. За водой ходили на реку, она тоже пахла, но терпимо. Было ясно, что эту зиму можно пережить, но следующую нет. Соседи больше не приходили, при встрече шарахались как от прокаженной.

Когда я выходила на улицу, в первые минуты казалось: что-то изменилось, что-то не так, улица не та, что раньше. Потом становилось ясно: то не лаяли собаки, не мычали коровы, не ржали лошади, над деревней висела гробовая тишина.

Однажды я встретила на реке Настасью, и та шепотом рассказала, что у Астафьевых тоже все животные умерли, конюх пытался повеситься, еле вынули из петли. Что сами Астафьевы в Петербурге, но вернутся скоро, и слуги целыми днями дом их отмывают, чтобы ни следа крови не осталось. Что за лесом мужики вырыли огромную яму, порубили коров и лошадей, отнесли туда. Некоторые сохранили мясо, обсыпали солью и спрятали в погребах, хотя оно на срезе странное и все знают — есть его нельзя. У Тихоновых заболел младший сын, у него лихорадка, у Кузьминых дочь, пока больны всего два ребенка, но многие думают: сперва куры, затем лошади, а теперь черед людей. Еще она сказала, что все винят мою мать, но я и так это знала.

— Таисия Молотова считает, что, если сжечь ведьму, Бог простит нас. Она ходит по домам и твердит, что дождь был знамением, небеса показывали, как смыть грехи.

— Разве животных это вернет? — ответила я.

— Не вернет.

Мы замолчали, заметив, что к нашему разговору прислушивается Евдокия, стирающая белье неподалеку. Я ее почти не знала, старая уже женщина, вышедшая замуж поздно и так и не сумевшая родить. Однажды она приходила к нам, просила мать помочь ей зачать ребеночка, но та отказала. Евдокия повернула голову, я увидела, что ее правая половина лица оплыла от синяков. Она посмотрела на меня исподлобья и вдруг сказала:

— Бежала бы ты отсюда. Пока мать жива, тебя не тронут, потом всякое может случиться.

Сзади послышался шелест — к реке шли женщины, Евдокия сразу отвернулась, а Настасья отошла от меня, подняла ведра и ушла. Я следом пошла, стараясь не приближаться.

Все выглядело обычно: бескрайнее поле и крыши домов вдали, — но здесь больше не летали пчелы, по травинкам не ползали паучки. Я смотрела на спину постепенно удаляющейся Настасьи, и мне казалось, словно я бреду во сне.

Когда я зашла в деревню, ветер сменился и принес сладковатый запах гниения с могильника. Настасья юркнула в свой дом, и на улице осталась я одна, будто погибли не только животные, но и люди. Меня мутило от запаха, я спешила домой, уже зашла во двор, когда тишину разбил стук копыт. Вдали показалась телега с лошадью. Я остановилась у дома, поставила ведра, закрыла нос рукой и наблюдала. Скрип колес эхом разносился по деревне. На козлах сидели двое, в одном я узнала Федорова, а лицо второго не могла разобрать. Приглядевшись, я поняла, что на козлах сидит мужик, которого я не знаю, и он не из нашей деревни, поэтому его лошадь жива. Телега остановилась у соседнего дома.

Федоров спрыгнул и побежал внутрь, а мужик на козлах осмотрелся, принюхался к воздуху и перекрестился. От ужаса в его глазах мне стало страшнее; прошла всего неделя, но происходящее в Асташове уже стало привычным, и только увидев страх в глазах незнакомого извозчика, я поняла все до конца.

Мужик дергался, торопился уехать, убраться из этого места, не чувствовать больше запаха смерти, не смотреть на обреченную деревню. Не выдержав, он спрыгнул с козел и пошел к дому, видимо, желая поторопить. Заметил меня, скользнул взглядом, поклонился, не зная, кто я такая и что во всем виновата моя мать.

Из дома выскочили Федоровы, все семеро, вместе с детьми, нагруженные тюками, старшие братья тащили сундук. Они погрузили все на телегу, забрались сами, мужик хлестнул лошадь и с облегчением поехал прочь. Я вспомнила, что у Федоровых есть родня в Петрово, — может, к ним решили уехать, может, еще куда.

Телега медленно прокатилась по улице и скрылась в лесу. Вновь стало тихо, и в этой тишине я услышала плач. Прошла двор, толкнула приоткрытую дверь Федоровых, зашла внутрь. Они собирались в спешке, все разбросали, горшок разбили, но осколки не вынесли, только в угол замели.

На лавке плакала старуха, не то от одиночества, не то от боли. Я заглянула в ее лицо, увидела невыносимые муки, поняла, что она не проживет и пары дней. Рядом стояли ведро с водой и чаша, но не думаю, что старуха могла приподняться, зачерпнуть воды и попить. Я налила воду и поднесла к ее губам. Она с благодарностью посмотрела на меня и сразу снова заплакала. Мне показалось, она даже не заметила меня, старость и боль превратили ее в младенца, в мире которого из ниоткуда появляются люди, дают еду и питье, а затем исчезают в никуда. Не уверена, что она вообще хоть что-то понимала. Она напомнила мне мать, хотя и была старше той на целую вечность.

Что касается меня, то я тоже ждала конца, но не смерти, а возвращения. Мне по-прежнему казалось, что скоро вернется моя мать. Я прикладывала к ее голове смоченные ледяной водой тряпки, протирала тело, обрабатывала гноящиеся волдыри кашицей из листьев крапивы и клюквы, заливала в рот бульон, а сама краем глаза все время смотрела на дверь — ждала, что та распахнется без стука и в дом зайдет моя настоящая мать.

Иногда я понимала: этого не будет, — падала в темноту и пустоту, но потом успокаивалась: в кровати лежит несчастная женщина, которой я должна помогать, а моя мать уехала в город и скоро вернется. Один раз я сказала женщине в кровати, что здесь живет могущественная ведьма и она ее спасет.

Мать пришла в себя лишь однажды. Шел десятый день, ее глаза прояснились, с них спала белесая пленка, и она посмотрела на меня совсем как раньше. Все, что от нее осталось к тому моменту, — эти глаза. Я замерла в дверях, боялась сделать шаг, увидеть, что под одеялами лежит все то же искалеченное тело. Я смотрела на нее, а она на меня, не стонала, не плакала, ей будто стало совсем не больно. Потом она сказала ровным, спокойным голосом, которого я не слышала со дня ее отъезда:

— Беги. В кувшине на полке золото, в сундуке потайной ящик, там еще; возьми все, что сможешь унести, но не слишком много: тебе нужно будет бежать. Отправляйся в город, найди купца Афанасьева, покажи мой амулет, попроси переправить в Петербург к Одинцовым, им скажи, чтобы приютили, сделали документы, назвали племянницей и относились как к своей. Не оставайся в Петербурге, возьми документы, садись на поезд и уезжай прочь, на чужие земли, не останавливайся, уплывай за океан.

— Я не брошу тебя одну, как Федоровы свою старуху, — ответила я.

Она на секунду прикрыла глаза, и я испугалась, что ее снова больше нет.

— В деревне не осталось скота, — сказала она. — Вода отравлена и заражена. У Марьи Волошиной родится наполовину ребенок, наполовину козлик, она умрет в муках. Они говорят, что нужно заколотить двери и окна, сжечь нас с тобой — только так можно вымолить прощение у Бога.

Мать глотнула и замолчала, возвращение отнимало ее последние силы. Я стояла, замерев, по-прежнему боясь подойти.

— Я умру сегодня ночью, — продолжила она. — На рассвете я провалюсь в ад, и им больше не будет страшно. Они убьют тебя на поле у опушки леса. Ты будешь убегать, но убежать не сможешь, они затравят тебя и будут терзать, пока от тебя не останется ничего, и никакие твои слова не будут иметь значения. Они думают, что лишь твоя смерть может спасти деревню.

Я бросилась к кровати, встала на колени рядом с матерью и заплакала. Истерзанная сгнившая рука вылезла из-под одеяла, потрогала меня за плечо.

— Беги, — повторила она. — Потом будет поздно. Вижу разные смерти, тебе предначертанные, но эта самая страшная. Сделаешь, как я сказала, — и проживешь еще сорок лет. Ослушаешься — и до Петербурга не доберешься, по дороге убьют двое бродяг. Останешься с Одинцовыми — захлебнешься кровавым дождем. Беги сейчас, плыви за океан.

Слова стали неразборчивыми, но она из последних сил продолжала шептать. Ее взгляд простирался на версты и годы, и я знала, что она видит все, что происходило, происходит и когда-либо произойдет, она видит истину и не может ошибаться. Но все же я вытерла слезы и сказала:

— Я тебя не брошу. Если суждено мне умереть здесь, значит, так тому и быть. Это моя земля, а там чужая.

Она схватила меня за руку, хотела сказать еще что-то, но ее глаза вновь стали мутными, обезумели, она застонала и провалилась в небытие, будто никакого разговора и не было, и мне все приснилось, и моя мать уехала в город и скоро обязательно вернется.

Это был последний раз, когда мы разговаривали. Я поднялась и вернулась в комнату. Поставила котел, вскипятила воду. Каша закончилась, нужно сварить еще.

Воды оставалось с полведра, я пошла на реку, но не успела пройти и пары шагов, как услышала душераздирающий крик и от испуга выронила ведра. В соседних домах распахивались двери, кто-то выбежал на крыльцо, кто-то замер на дороге. Крик перешел в вой, он доносился из дома Волошиных, соседи побежали туда, и я вместе с ними, они были так напуганы, что меня никто не замечал. На крыльцо выскочила бабка Авдотья, перегнулась через перила, из нее вылился обед.

— Авдотья, что случилось? — крикнул кто-то из толпы, и все голосили, не понимая, стоит ли заходить в дом или, наоборот, держаться от него подальше.

— У Волошиных девка сегодня рожать начала, — шепотом сказала Дуня, стоявшая рядом, повернула голову, увидела меня и отпрянула.

В доме продолжали выть.

— Авдотья! — снова крикнул кто-то, а мне ответ не был нужен, я знала, что произошло, но все же продолжала стоять у забора вместе со всеми.

Авдотья подняла красное лицо со следами каши, ее волосы выбились из-под платка, промокли насквозь, прилипали ко лбу. Вместо ответа она покачала головой, распахнула рот, не то пытаясь что-то сказать, не то вдохнуть, и ее сразу же снова скрючило.

Плач пришел на смену вою. Я обернулась и увидела, что меня заметила не одна Дуня, люди разошлись в стороны, и я осталась у забора совершенно одна. От их взглядов мне стало страшно.

Из дома выскочила Татьяна, такая же красная и дрожащая, она ходила по кругу, как лошадь на привязи, бесцельно и бессмысленно, раскачиваясь из стороны в сторону, и не говорила ни слова. В доме перестали выть и плакать, оттуда не доносилось ни звука.

— А ты здесь что забыла? — услышала я голос Тихона и поняла, что он обращается ко мне. — Шла бы ты.

— Я помочь хочу, — тихо сказала я.

— Помогла уже, из-за вас это все. Постыдилась бы из дома выходить.

Все смотрели на меня одинаково — взглядом человека, который знает, кто во всем виноват. Я спиной попятилась назад, к дороге, но вдруг сквозь звон в ушах услышала окрик и стук копыт. Шарахнулась обратно к калитке, обернулась.

По дороге мчалась карета, запряженная четверкой лошадей, а за ней еще одна. Пыль поднималась столбом, грохот стоял такой, что слышно, наверное, было и в соседней деревне. Во второй карете шторка была отдернута, из окна выглядывала маленькая девочка с золотыми кудрями, рядом сидела красивая женщина с высокой прической. Она повернула голову, на мгновение мы встретились взглядом. Она наклонилась и задернула шторку. Астафьевы вернулись из Петербурга домой.

Чего мать для меня хотела? Видела ли во мне человека или свое живое наследие? Мечтала ли, как до скончания веков я буду скитаться по деревням и рассказывать истории нашего рода за миску похлебки? Иногда я думаю: она пыталась меня защитить. Иногда думаю: хватит ее оправдывать.

Когда кареты скрылись в лесу, я вернулась в дом. У нас почти не осталось воды, но я испугалась взглядов соседей и побоялась идти на реку при свете дня, решила, что ночью потихоньку схожу. Закрыла дверь на засов, старалась отдышаться.

Краем глаза заметила в комнате нечто странное, зашла туда и увидела страшную картину. Тело матери дергалось в судорогах, она извивалась, сжимая в руке амулет, натягивала цепочку так сильно, что резала себе шею. Одеяло было в крови и гное, она не замечала, как снимала острой оправой кожу с рук и груди. Я увидела, что сквозь рану на ладони виднеется белая кость, схватила ее за плечи, попыталась удержать, остановить, но она только ударила меня рукой в лицо и продолжила резать себя амулетом.

Отчаявшись, я села на пол и закрыла лицо руками. Кровать дрожала и раскачивалась от судорожных ударов ее тела. Стучали горшки на полке, трещал и скрипел пол. Мать продолжала терзать себя, я не смотрела, не хотела этого видеть. Казалось, в последние, бесконечно долгие часы жизни она окончательно утратила связь и с разумом, и с телом, от нее осталась лишь воля, и она висела на ней как на ниточке над преисподней.

Я не заметила, как стемнело и единственным звуком, оставшимся в мире, стало монотонное бормотание матери, а затем смолкло и оно. Подумала, что нужно сходить за водой, поднялась, не оборачиваясь, вышла, подхватила ведра и открыла дверь.

В ту ночь была полная луна, по небу плыли длинные серые облака, то скрывая ее, то показывая вновь. Деревня спала, на минуту я залюбовалась безмятежным пейзажем, размышляла, что пройдут годы и века после моей смерти, а это небо останется прежним. На горизонте виднелись черные тучи, воздух стал холоднее. Я сделала глубокий вдох, но не почувствовала запаха грозы.

На моих глазах туча распалась на две и превратилась в клин, а затем я увидела отдельные силуэты. К Асташову летела стая ворон немыслимого размера, я никогда не видела ничего подобного. Их было столько, что они могли накрыть деревню вместе с окрестными полями своими телами, не оставив людям возможности сделать и шаг. Стая приближалась, я смотрела, как она неумолимо движется к деревне, и не могла пошевелиться. Вдруг услышала шелест совсем рядом — на наш забор села ворона, а затем еще одна и еще. Перевела взгляд и увидела, что из леса к деревне летят еще вороны, и горизонт в другой стороне тоже померк. Вороны, подоспевшие первыми, устраивались на заборе, кто-то садился на крышу. Они смотрели на меня, щелкали клювами, и, хоть я и не говорила на языке птиц, это я понять могла.

Я вбежала в дом и заперла дверь, вернулась в комнату. Мать лежала на боку, смотрела перед собой пустым взглядом, на мгновение мне показалось, что она уже мертва. Я встала перед ней на колени и прошептала: «Что же мне делать, мама?» Она дернула головой, уставилась на меня невидящими глазами, и я поняла, что она ослепла.

Вдруг ее губы раздвинулись в радостной, детской улыбке, обнажив окровавленные зубы. Она достала искалеченную руку с амулетом, разжала ее, на ощупь начала натягивать цепочку мне на шею. По крыше скрежетали когти, хлопали крылья, мать надевала на меня амулет, не замечая происходящего, и смех ее был похож на клекот.

С потолка летели опилки, ворон становилось все больше, я понимала, что вскоре крыша рухнет под их весом. Натянув амулет мне на шею, мать успокоилась, положила ладонь себе под щеку и смотрела в пустоту. Может, она думала, что смотрит на меня, не знаю. Тогда я положила руку ей на плечо и запела, и, хоть взгляд ее был бессмысленным, мне показалось, я увидела благодарность на ее лице.

Я пела все песни, которые она любила, держала ее за руку и раскачивалась из стороны в сторону. Та ночь так и осталась в моей памяти пением в темноте пропахшего смертью дома, слепым взглядом матери, отражением свечи в ее глазах, скрежетом когтей по крыше, пересохшим горлом. Если бы я могла, то остановила бы солнце и растянула ту ночь на целую вечность.

На рассвете взгляд матери изменился, она выдохнула так резко, будто что-то выбило воздух из ее груди. Я замолчала и сжала ее плечо крепче. Она стала ледяной и твердой как камень. Вороны на крыше замолчали, и стало очень тихо. Вдруг ее тело выгнулось, вырвалось у меня из руки, поднялось над кроватью и повисло над ней. Я вскочила на ноги и отшатнулась. Несколько секунд я смотрела, как ледяное окаменевшее тело висит над кроватью.

Во дворе закричали вороны, и от этого крика ниточка лопнула, тело рухнуло на кровать, а душа провалилась в ад.

На рассвете я пошла за водой к роднику у соседней деревни. День был чудесный, облака разлетелись, от ворон не осталось и следа. Из ниоткуда появились бабочки, стрекозы и шмели. Казалось, земля выздоровела и празднует смерть ведьмы.

В голове немного звенело. Я брела вдоль поля, смотрела на искрящуюся в лучах солнца усадьбу. Во дворе бегали люди, окно на последнем этаже распахнулось, за ним стоял высокий мужчина. Может, это был сам граф Астафьев, а может, кто-то другой, не разглядеть.

За полем начинался лес, тропинка изгибалась между деревьями, пересекала холмы и овраги. Вдруг вспомнилось, как мы с матерью гуляли по лесам и полям, ветер теребил ее сарафан, она садилась на корточки и говорила: «Ты станешь самой могущественной ведьмой нашего рода, я сильна, а ты будешь еще сильнее», — а я не понимала смысла ее слов, просто смотрела и думала, какая она красивая.

Птицы пели трели, собирались стайками, гонялись друг за другом. Воспоминания сменялись мыслями: где ее хоронить? Бабушки и прабабушки лежали на холме рядом с хижиной, но она не хотела там жить, гордилась тем, что сумела перебраться в деревню. Говорила: «Раньше ведьме бы не позволили жить с людьми, мир изменился. Видела бы мать, какой у нас теперь дом». Может, она хотела лежать на деревенском кладбище? Нужно было спросить.

На роднике я встретила двух девушек. Заметив меня, они замолчали и посмотрели испуганно. Сначала подумала — узнали, оказалось — нет. Мои рыжие волосы были убраны под платок, амулет — под сарафан, а лица они не видели раньше, просто поняли, откуда я.

Одна девушка набирала воду. Я отошла от родника, чтобы не мешать, присела на ствол упавшей березы. Другая стояла в стороне, посматривала на меня, но сразу отворачивалась, стоило нам встретиться взглядом.

— Как в Асташове, остались еще живые? — спросила она наконец.

Девушка у родника подняла голову и с опаской на нее посмотрела.

— Лошади погибли, куры тоже, — сказала я. — Люди живы все, кроме Марьи, она родами умерла. Хорошо — посевная закончилась, будет урожай, зиму переживем. Как в следующую справимся, не знаю, но придумаем что-то, закончилось все уже, видите, сегодня хороший день.

Не знаю, чего я так разговорилась, может, потому, что меня давно никто ни о чем не спрашивал.

— День славный, — согласилась девушка. — А ведьма что, умерла уже? Говорили, при смерти она.

— Умерла, — коротко сказала я.

Девушка у родника набрала воду и ждала подругу. Смотрела на нее недовольно, хотела уйти побыстрее, ей не нравился наш разговор, но та продолжала говорить:

— Слава богу, может, теперь вы спасены.

— Сами во всем виноваты, — не выдержала девушка у родника, — пригрели ведьму и поплатились. У нас в Волошино никто бы не позволил нечисти рядом поселиться.

— Смирновы к ней ходили, когда у них коровы заболели, — начала спорить ее подруга. — И Малаховы — с сына порчу снять. Ивановы еще, когда у них кикимора поселилась, но им она отказала…

— Одно дело — разок сходить, а другое — жить бок о бок.

Девушки ушли прочь по тропинке наверх, помогая друг другу, а я продолжила сидеть и прислушиваться к постепенно затихающим голосам. Если бы могла, весь день бы тут провела, а то и вечность, пустила бы корни, вросла в землю.

Вода вытекала из расщелины между камнями, плескалась и закручивалась в водоворот в ложбинке. Я умылась, попила, посидела на краю, опустив руки в ледяную воду. Ждала, что кто-то еще придет и будет повод задержаться, поговорить, но, к сожалению, никто не приходил. Набрала два ведра и пошла через лес.

В голове было совершенно пусто, сначала я не думала ни о чем, наблюдала за ожившим лесом, за птицами, но чем ближе подходила к Асташову, тем тяжелее становилось на душе. Я вдруг подумала — что, если за время моего отсутствия произошло непоправимое. Как я могла оставить мать одну, она же сейчас совсем беспомощная, вдруг кто-то пришел в наш дом и что-то сделал с ее телом. Они бы не посмели, думала я, а потом сразу представляла, что приду — а на месте дома пепелище.

Когда я вбежала в деревню и увидела, что дыма нет и дом наш в порядке, то на смену страху вновь пришло опустошение. На улице было много людей. Все соседи вышли во дворы, слепо щурились, глядя на солнце, бескрайнее голубое небо, летящих в нем птиц, порхающих бабочек. Радовались дети, улыбались старики, и даже самые суровые мужики выглядели так, словно провели годы в темнице и счастливы вновь увидеть солнце. До меня никому не было дела, лишь немногие замечали, что я иду по улице, и провожали взглядами.

На матери появились сиреневые пятна, бледные, но все равно заметные. Земле было мало ее духа, она тянула и тело.

Нужно было переложить ее на лавку, но я не хотела звать ни женщин, ни мужчин. Мы столько времени провели вдвоем, а мне все не хватило. Я сдернула одеяла, сбросила их на пол, посмотрела на безжизненное тело. Она казалась легкой, иссохшей за последние недели, у нее будто даже рост уменьшился. Думала, что справлюсь сама, но еле оторвала ее от кровати и сразу уронила. Хотелось плакать от беспомощности, но слез не было совсем. Я поняла, что на руки ее не подниму, обернула в простыню и потащила волоком через дом. Кое-как затащила на лавку, ударила ее ногу, успокоилась, увидев, что синяка не осталось, только кожа немного содралась.

Вода плескалась в медном тазу, я опускала тряпку, смывала кровь и гной. Сначала очистила лицо и волосы, затем перешла к шее и груди. Запах мыла витал над телом, я вдруг поняла, что в избе больше не пахнет гнилью и полевыми цветами, проклятие ушло в землю вместе с духом матери. Пар заполнял горницу, и, если прищуриться, не смотреть на синеву кожи, можно было представить, что мы в бане. Когда я была маленькой, мы ходили в баню вдвоем, к Кузьминым, каждое воскресенье. Это еще до того, как нам построили нашу собственную.

Я не спросила, можно ли в ее руки вкладывать икону, о многом не успела спросить. Когда бабка Настасьи умерла — ей вкладывали. Мать никогда не рассказывала, как хоронила свою мать, помогал ли ей кто-то или одна была. Наверняка одна, и я тоже, а значит, у нас все же есть что-то общее, что бы она при жизни ни думала.

На ее теле не осталось ни следа крови, только глубокие трещины лопнувшей кожи да посиневшие язвы. За печкой лежала смертная рубаха, я сшила ее еще давно, она просила. Нарядила мать в нее — если отойти, то будто и спит. Вынесла воду за дом последний раз, повесила белое полотенце на забор, расставила свечи, достала кисель. Трещали фитили, я сидела на лавке, молилась, смотрела на мать. Иногда с улицы слышала голоса и думала — идут проститься, но все проходили мимо, хоть и видели полотенце.

Потом вдруг как осенило — нужен же гроб. Я подскочила, попросила прощения у матери, пообещала скоро вернуться и пошла к Трофиму, он лучшим плотником был. В дверь стучать не стала: не любила его жену, — направилась сразу к сараю. Среди стружек и пыли он доски отесывал под новую телегу.

— Трофим, мне гроб нужен, — сказала я. — Пять рублей заплачу, только сделай сегодня.

Вообще гроб стоил два — Настасья рассказывала — решила больше предложить, чтобы точно не отказал. Он поднял на меня глаза, посмотрел из-под насупившихся бровей, опустил взгляд и продолжил тесать. Не глядя, ответил:

— Шла бы ты.

— Пожалуйста, — повторила я. — Где гроб возьму — лошадей нету, в город не съездить. Сама я не сколочу, у меня и досок-то нет.

Он ничего не отвечал, но я верила — не откажет. Попротивится и согласится, все же добрый человек. Ошибалась. Он рукой указал на дверь и продолжил работать.

— Трофим, — сказала я, — это не по-божески, что же мне делать.

— Она и жила не по-божески, — ответил он, — чего ее по-божески хоронить.

Ветер принес запах смерти с могильника, его дом был гораздо ближе, до нашего запах не доставал. Я поморщилась. Он больше ничего не говорил. Потопталась бессмысленно и к Савелию пошла.

Мне отказали все, кого я спросила. Кузьмины не пустили на порог. Ивановы сказали, чтобы не вздумала закапывать на общем кладбище, хотя я и не хотела, с утра еще подумала, что она должна лежать со своими, у хижины на холме. Горяновы сказали, что ее нужно сжечь, а не хоронить. Прохор дал мне лопату и тачку. Ну как дал — велел в сарае взять, а если увидят — сказать, что украла.

Два дня, ночь и половину второй ночи я провела рядом с ее телом. Постепенно оно покрылось зеленой сеткой, рыжие волосы потемнели и стали как воронье крыло. Проститься с матерью никто не пришел, но мы никого уже и не ждали, как провели жизнь вдвоем, так и остались в самом конце.

На вторую ночь мне пришлось уйти, чтобы вырыть могилу. Я злилась на соседей — не из-за того, что не помогли, а что из-за этого я последнюю ночь вдали от матери провела. Стояла у нашей старой хижины на холме и копала до кровавых мозолей и дальше, не понимала, когда остановиться. Керосиновая лампа освещала кресты: Прасковья, мать моей матери, она птицами могла управлять и понимала их язык. Ефросинья, в честь которой меня назвали, великая ведьма была, говорили, даже сильнее дочери. Акулина, умевшая останавливать время, не проявлявшая способностей до дня, когда на нее помчался разъяренный бык. Мать долго верила, что я могу быть как она, даже говорила, что, может, ошиблась и не то имя мне дала. Моя мать, умевшая все, что умели ее прародительницы и что не умели — тоже, говорившая с животными, поворачивающая реки вспять, вызывающая ураганы, поднимающая мертвых, проклятая самой землей и погубившая себя. Яма становилась глубже, я старалась вскидывать лопату высоко, чтобы выбрасывать комья наверх, но у меня не хватало сил, и земля падала обратно. Всю жизнь она задавалась одним и тем же вопросом: зачем я родилась, — и той ночью я поняла ответ. Чтобы было кому ее хоронить.

На рассвете я вернулась домой. Ее лицо распухло, в уголках глаз мухи сделали кладки, из приоткрывшегося рта виднелся язык. Тело стало мягким, словно налилось мутной водой. В доме висел тяжелый сладкий запах, свечи и полынь уже его не перебивали. Вряд ли бы ей понравилось лежать в таком виде. Я торопилась. Затянула саван потуже, положила мяту и полынь, повязала платок. Дотрагиваться до ее тела было страшно: внутри что-то булькало и перетекало, казалось, она может лопнуть в любое мгновение. Замотала ее в простынь и одеяло, перевязала веревкой и уложила в тачку.

Амулет царапал груди, я не знала, что с ним делать. Похоронить с ней было бы правильно. Она надела его на меня — значит, такой была ее последняя воля, но я не чувствовала, что имею право его носить. По деревне везти тело было тяжело, а по холму — невыносимо, несколько раз упала, сарафан измазала и порвала. Почему-то вспомнилось, как в деревне началась болезнь, мать варила зелье, а я спускалась с ним по холму, соседей поила, боялась по пути пролить. Я присела, чтобы отдышаться, и увидела, что на улице много людей, они смотрят наверх. Не пришли проститься с ведьмой, но прощаются теперь. Поднялась и поволокла дальше.

На холме я сбросила в яму ее тело, обмотанное веревкой. Оно глухо ударилось о землю. Сотни лет назад в эти края пришла рыжая женщина с ребенком в животе и построила хижину на холме. Спустя пять месяцев у нее родилась дочь. И никто не знает, кем была та женщина, где она выросла, откуда взялся амулет у нее на шее и с чего все началось, но я знаю, чем все закончилось. Я прочитала молитву, кинула три горсти земли крестом, попросила за все прощения и засыпала могилу.

Так жила и умерла последняя ведьма из Асташово.

Тропинка к усадьбе превратилась в широкую дорогу с бороздами от колес. На краю поля Аня насчитала девять машин, у ворот — еще с десяток. Казалось, сейчас во дворе появится гид с микрофоном и флажком на длинном шесте: «Обратите внимание на барельеф над дверью, а теперь проследуем к конюшням».

На всех этажах мелькали люди, высовывались через разбитые окна, фотографировали, смотрели вниз, показывали на что-то и громко говорили. Дом Астафьевых молча ждал, когда все они уберутся, он захлопнет двери и останется один.

— Не нравится это тебе? — тихо сказала Аня. — Мне бы тоже не понравилось, а у нас теперь постоянно такое будет. Да и у тебя тоже. Извини.

Дом вздохнул и покачнулся в ответ. Аня обежала его сбоку и залезла внутрь через дыру в заборе, придерживая свисающую рабицу. Прошла по дорожке, на которой, похоже, стало больше окурков и разбитых бутылок, вбежала по ступенькам и зашла в приоткрытую дверь. Лестница огибала груду кирпичей и уходила вниз, в темноту и пустоту.

— Вы что, дверь ломать будете? — послышался визгливый женский голос.

Аня пошла по разбитой лестнице. Она держалась рукой за стену и внимательно смотрела под ноги, кое-где вместо ступенек торчала ржавая арматура, то ли оголившаяся от времени, то ли оставшаяся после очередной попытки реставрации. На маленькой площадке в самом низу перед железной дверью толпились люди. Аня остановилась пролетом выше и села на ступеньку, выключила фонарик — здесь и без нее было достаточно света. Заметила длинную черную отметину на голой ноге: зацепилась за что-то, но крови нет.

Полный мужчина надел защитные очки, наклонился, на миг исчез за спинами и поднялся снова, держа что-то в руках. Болгарка.

— Это вообще законно? — Визгливый голос принадлежал женщине с густо накрашенными глазами.

— Совершенно незаконно, женщина, вы табличку на заборе видели? Это частная собственность, сюда запрещено входить, — парировал ей напарник мужика с болгаркой. — Что вы здесь делаете? Немедленно покиньте охраняемый объект.

Люди засмеялись. Аня прислонилась к грязной стене. «Это и правда частная собственность, — хотела сказать она. — Собственность семьи, которая здесь жила». Она посмотрела на круги лестницы, расходящиеся над головой, и почти увидела, как по ним идут женщины в красивых платьях, как пробегает маленький мальчик, как дворецкий открывает дверь, пропуская графиню.

— Вы от двери отойдите, — скомандовал мужчина с болгаркой людям, собравшимся вокруг него. — Искры же будут.

Те послушно сделали несколько шагов.

— Дальше, дальше.

Отходить на крошечной площадке было некуда, все стали подниматься по лестнице и садиться на ступеньки. Казалось, они студенты в ожидании лекции, а внизу за кафедрой стоит преподаватель. Места не хватало, рядом с Аней села пожилая женщина, в которой заподозрить любительницу заброшек было невозможно.

— Такой ужас, — сказала она. — Я как услышала, что там ребенок лежит столько лет, чуть с ума не сошла. Государство ничего не делает, значит, мы сделаем, да?

Болгарка заработала, стало невыносимо ярко и шумно, от двери летел сноп искр, Аня запрокинула голову и увидела людей пролетами выше. Они что-то говорили, но их совсем не было слышно.

Мужчина выключил болгарку, отставил ее в сторону, толкнул дверь, сидевшие в амфитеатре посетители ахнули. Со всех этажей продолжали свешиваться люди, на самом верху, из-под потолка, выглянула Синдерелла.

— Ну что, пойдемте спасать ребенка? — сказал напарник мужика с болгаркой, поднял фонарь и направил луч света в темноту. Серые помещения уходили галереей вдаль.

Аня пошла за толпой.

Первая комната была совсем пустой, только у стены сложены и накрыты полиэтиленом какие-то железные детали. Мужчины осмотрели их, но под ними ничего не нашли.

— Груда кирпичей, нужно искать груду кирпичей, — сказал кто-то.

Пахло сыростью, застарелым воздухом и чем-то еще, что Аня не могла распознать. Подземные помещения оказались практически нетронутыми, фонарики освещали бочки, сундуки, деревянные стеллажи, собранные в одной комнате и стоявшие друг на друге. Видимо, строители перенесли их туда, не понимая, что с этим делать. В углу валялась гора тряпья, какая-то женщина разворошила ее ногой и взвизгнула, увидев выбежавшую из-под тряпок мышь.

Аня постоянно оборачивалась, ей казалось, в любой момент дверь может захлопнуться и замуровать их в темноте, но та оставалась неподвижной. В подвал спускались новые и новые люди.

— Это здесь! — крикнул кто-то вдали и помахал фонариком.

Она поддалась толпе и побежала со всеми. В комнате лежала груда камней. С десяток людей начали снимать видео, двое бросились поднимать тяжелые серые булыжники.

— Блин, сколько их тут, и похоже, плита внизу. Достаем! Вы помогать будете или снимать?

— Извините, я лучше снимать, у меня маникюр.

Аня хотела помочь, но к груде уже было не протиснуться. Она отошла и смотрела на людей, убирающих в сторону камень за камнем.

— Интернет не ловит, не могу стримить, — обиженно сказала девушка с маникюром.

— Ну так запиши, потом выложишь.

Ее красивый парень дергался и вытягивал шею, видимо, хотел помочь разбирать камни, но желающих было слишком много. К Ане, прислонившейся к стене, подошла невысокая женщина с короткой стрижкой.

— Простите, а вы же из «Паранормальной России»? — заговорила она. — Я, кажется, видела вас там, у вас лицо знакомое. Я — Селена.

— Нет, я отсюда, — ответила Аня. — Мы с мужем здесь дом купили, недавно переехали.

— Ой, надо же! Асташово — такое симпатичное место, я, когда дачу искала, даже специально приезжала сюда, людей расспрашивала, может, кто дом хочет продать, но нет — никто не согласился. Вам очень повезло.

— Плита, поднимаем!

С десяток человек сдвигали в сторону последнюю плиту. Послышались разочарованные вздохи.

— Что там, что?

Люди начали расходиться, стоявшие у стены протиснулись к разобранным кирпичам встречным потоком. Под плитой не было ничего. Все пошли дальше, Аня обогнала толпу и побежала одна вглубь тоннеля. Он был вовсе не бесконечным, как казалось сперва, и вскоре она очутилась в последней комнате, с маленьким окошком под самым потолком. У стены стояла детская кроватка. Ткань потрескалась, из проплешин торчал синтепон, истлевший до коричневой пыли. Аня потрогала кроватку и отдернула руку, заметив паука.

— Думаете, Астафьевы через тоннель бежали?

Аня обернулась. Сзади стоял парень с кучей карабинов на поясе и мотком веревки, прикрепленном к рюкзаку.

— Мы рядом с фонтаном, похоже. — Он рассматривал что-то в телефоне. — Может, они увидели, что к усадьбе едет этот сыщик, спустились в подвал и через тоннель выбрались в сад? Дошли до реки, а там сели в лодку.

— Взрослый человек не пролезет в это окно, — показала рукой Аня.

Парень неопределенно пожал плечами. Толпа приближалась, люди уже заходили в предпоследнюю комнату. Аня почувствовала, как нарастает раздражение, и побежала обратно, к выходу, подальше от людей, сырости и спертого воздуха.

Она проскочила галерею, пробежала по лестнице, с трудом разойдясь со спускающимися в подвал новыми и новыми людьми, поморщилась от яркого света, пробежала сквозь холл с граффити и запахом мочи. На миг остановилась у двери, опустилась на корточки, заметила щеколду внизу, зачем-то потрогала ее и выскочила на улицу. Машин стало уже больше двадцати; некоторым не хватило места, и их припарковали прямо в лесу.

При свете Аня обнаружила, что она грязная с головы до ног, пошла по тропе, отряхиваясь на ходу. Уже на поле она обернулась и увидела Синдереллу в чердачном окне. Девочка улыбнулась и помахала ей как старой знакомой.

Из письма А. Н. Мещерской Е. П. Зубовой, 1907 год

Елена, милая, сегодня мы в театре пили кофе с А. П., и я так разволновалась, что, вернувшись домой, сразу бросилась Вам писать. Прошу прощения за мое нахальство, но все же промолчать будет не по совести. Правда ли, что помолвка Софочки с Петром Астафьевым все еще действительна?

Не знаю, что Вам известно и когда Вы последний раз видели Петра… Я знакома с несколькими людьми, гостившими в Асташове последние годы, и все они как один рассказывают, что дети Астафьевых серьезно больны. Младшие дочери при жизни едва могли ходить и говорить, перемещались на четвереньках, а затем трагически скончались. Сыновья столь низкорослы, что их можно принять за карликов, и тоже ведут себя несколько странно. Сейчас, насколько мне известно, Астафьевы отправили мальчиков к бабушке в Ниццу, видимо, на лечение, но говорят, все зашло уже слишком далеко и вряд ли доктора смогут помочь.

Вокруг этой семьи кружит множество слухов, и Ваше право, верить в них или нет, но слабое здоровье детей Астафьевых — это не слухи, а факт. Как современные люди, мы с Вами прекрасно понимаем, что с одним ребенком всякое может случиться, но сразу с пятерыми?.. Хотели бы Вы, чтобы у Ваших внуков была такая наследственность? Решать, безусловно, Вам, моя дорогая, я вовсе не ставлю целью Вас в чем-либо переубедить, просто считаю, что Вы должны принимать решение с открытыми глазами.

Я прекрасно понимаю Ваше желание найти выгодную партию для милой Софочки, но не думаю, что ею может стать Петр Астафьев. Прошу простить мою назойливость, писать все это было тяжело, но и молчать было бы преступно. Я боюсь, что брак Софьи с Петром Астафьевым может обернуться для Вашей семьи бедой.

С глубочайшим уважением и пожеланиями всего наилучшего,

А. Мещерская

Из письма Е. П. Журавлевой А. Н. Мещерской, 1907 год

Аня, ты не представляешь, что я сегодня узнала. Как мы и договаривались, я напросилась в гости к Екатерине Васильевне. Мы сидели в саду в окружении мандариновых деревьев, пили чай, беседовали, а я все посматривала на дом в надежде увидеть мальчиков. Те, однако, не показывались, и я подумала: может, они у врача и скоро вернутся, — так что не спешила уходить.

К третьему часу темы исчерпались, а мальчики все не появлялись. Не выдержав, я спросила напрямую, как их здоровье, и Екатерина Васильевна начала отвечать в своей старческой, раздражающе многословной манере, не говоря, впрочем, ничего, что мы бы с тобой и так не знали, но значительно преуменьшая их проблемы со здоровьем. Все повторяла, что прочит Мишеньке военную карьеру, не сложившуюся у его отца. Я уже подумала, что ничего от нее не добьешься и пора уходить, но тут она сказала: «А еще Людмила писала…» — и тогда я поняла, что ее рассказы о мальчиках — это пересказ писем Л.!

Не буду томить, я спросила, когда она последний раз видела мальчиков, и она, расстроившись, сказала, что ее никто не навещает уже четыре года! Аня, Л. лжет, когда говорит, что мальчики в Ницце!

Я не стала пугать несчастную Екатерину Васильевну, побоявшись, что у нее не выдержит сердце, ни слова ей не сказала и, закруглив беседу, ушла, но теперь места себе не нахожу, думаю об этом весь вечер. Как ты думаешь, может ли быть такое, что они заперли мальчиков в каком-то пансионате для душевнобольных? С них бы сталось.

Лена

Из письма А. Н. Мещерской Е. П. Журавлевой, 1907 год

Дорогая, читаю твои солнечные письма, радуюсь и завидую одновременно. В Петербурге этой зимой особенно сильные ветра, сейчас пишу тебе и слышу вой в каминной трубе, только мысль о предстоящих праздниках меня согревает. Скорее бы уже весна, что происходит с погодой — не могу понять, какой-то кошмар.

Касательно нашего вопроса: я узнала, что А. приедут в декабре на благотворительный бал к Юсуповым и прочие мероприятия, со мной они говорить, как ты понимаешь, не станут, но Кирилл на нашей стороне, так же как и мы, возмущен их наглой ложью и намеревается добиться от Н. четкого ответа, где все же находятся мальчики.

До открытия оставалось десять дней. Они работали практически круглосуточно. Аня бросила так и недоделанный ремонт на втором этаже и вместе с мужчинами ставила шатры, красила полевую кухню, устанавливала фонари вдоль дорожки через поле. Почти все было готово, но это «почти» не заканчивалось, каждый вечер они обнаруживали, что им нужен еще один день.

В соцсетях не утихала буря: Алина выкладывала новые и новые подробности встречи с призраком, появилось размытое видео, на котором в темноте мелькнула Синдерелла. В комментариях одни писали, что Алина врет, другие верили, третьи сетовали на дремучесть россиян и страдали по судьбам Родины, в которой в такое тяжелое время люди интересуются не тем, причем последние могли придерживаться любых политических взглядов, но в выводах были единодушны: это позор. Просмотры эфира с крыльца перевалили за десять миллионов. В календаре глэмпинга не осталось свободных мест.

— Повезло вам, — сказал Василий. — Погода и та за вас, в мае почти не было дождей. Никогда не видел, чтобы людям так везло.

Они ставили предпоследний шатер. Сначала Аня с Лешей пытались работать вместе, но в итоге так разругались, что поменялись напарниками.

— Не знаю. Леша радуется, тоже считает это везением, а меня мутит. Вы только вдумайтесь: людям так понравилась история про девочку, убитую в подвале, что они едут сюда в надежде увидеть ее призрака.

— Но ведь призраков не существует, не так ли?

Аня продела веревку в кольцо, натянула, посмотрела на плотную ткань — вроде ровно. Перевела взгляд на улыбающегося Василия и поежилась от его странного выражения лица.

— Кстати, о призраках, — сказала она. — Я понимаю, что это не наше дело, но все же я беспокоюсь о Синдерелле. Бегала на днях и видела ее в усадьбе, а там сейчас столько сомнительных людей. Как думаете, может, поговорить с ее родителями?

Зазвонил телефон, она взглянула на экран, извинилась и побежала к дому. Навстречу муж с Серегой несли рулон с последним шатром.

— Мебель приехала! — крикнула им Аня на бегу.

— Помочь? — обернулся Леша.

— Нет, они в дом занесут.

Грузовик въехал на грязевое поле и остановился прямо рядом с домом, хорошо, что Леша этого не видит, он бы водителя растерзал. Аня вспомнила, что денег на счету у них сейчас столько, что они могут себе позволить положить газон и залить гостевую парковку, впрочем, делать это было уже поздно.

Она быстро поздоровалась, заскочила в дом, передвинула диван к стене, а стол в угол, отнесла стулья в спальню, ужаснулась горе грязной посуды и разбросанным повсюду вещам. В дом заносили двадцать матрасов, двадцать тумбочек, постельное белье, подушки и одеяла, ковры, кресла и столы для веранд — все содержимое их московского склада. Аня открыла несколько коробок и убедилась, что там действительно их вещи, пересчитала — вроде нормально, выбежала обратно на улицу. Грузчики курили на веранде, один из них протянул планшет с документами.

— Это не про вас в новостях пишут?

— В каких новостях?

— Да вот читал с утра, потом посмотрел — а мы как раз в Асташово едем и целый склад вещей туда везем.

Он поискал что-то в телефоне и показал экран, Аня быстро проскроллила. «Бизнесмены не дремлют: стоило в соцсетях „завируситься“ истории про таинственную усадьбу Астафьевых, как двое ушлых москвичей решили подзаработать на человеческой тяге к сверхъестественному…» Не дочитав, она расписалась в планшете и вернула его.

Грузовик с минуту пропускал машины, несущиеся к усадьбе, прежде чем смог выехать на дорогу. «Как они в лесу разъезжаться будут? — подумала Аня. — Кому-то точно придется задом сдавать». Она заглянула в дом, снова ужаснулась бардаку, проверила еще несколько коробок, закрыла дверь и пошла обратно.

Последний шатер уже стоял, Леша, Лев и мужики шеренгой выстроились на поле, то ли отдыхая, то ли любуясь результатом.

— С мебелью все нормально?

— Вроде да. Красиво. — Аня кивнула на шатры, тонувшие в зелени. — Круто получилось. Не зря ты на всех орал и сваи руками заставил заколачивать. Поле нетронутое, шатры словно сами из земли выросли.

Мокрый от пота Леша засмеялся и обнял ее. Она взяла его за руку и поймала на себе взгляд Сереги.

— Такая вы пара хорошая, — сказал он. — Сто лет небось вместе?

— Нет, мы три года назад познакомились, — засмеялся Леша.

— Три года?

У Ани похолодели руки, она посмотрела на Льва, но тот смысла вопроса явно не понял. Леша исправился:

— Точно, лет шесть уже прошло, надо же, а кажется, что всего ничего.

Просигналил телефон: «Напоминаем о вашей записи в салон…»

— Черт, у меня завтра стрижка, совсем забыла, — перевела тему Аня. — Поеду, заодно краску докуплю, смеситель еще один нужен, кофемашины, грили, свечи, что там еще, где-то список был.

— Еда и вода. Я с тобой поеду, как ты это одна все будешь делать.

— Мы с Васей вдвоем будем работать? Ключи оставите? — спросил Серега.

— Да не надо, — ответил Леша. — Отдохните лучше, сколько можно, тут работ осталось на один день.

Аня хотела поспорить, но махнула рукой. Все действительно было почти готово. Ночью она искала упоминания о глэмпинге в новостях, но, к ее облегчению, о нем практически не писали. Новость об ушлых бизнесменах перепостили несколько желтых сайтов, но кажется, она была единственная, гораздо больше всех интересовала Алина, которая, судя по ее соцсетям, улетела в Дубай.

Из письма Н. В. Игнатовой А. Н. Мещерской, 1907 год

Большое спасибо за письмо, Анна, Вы так вовремя его прислали! Прошу, если выясните подробности, обязательно мне напишите!

Володя действительно летом путешествовал по Тверской губернии в поисках вдохновения. Сейчас он пишет рассказы по мотивам этой поездки, первый — про крестьянку и лешего — скоро выйдет в «Ниве», он гениальный, я хохотала до слез. Высокомерной петербургской публике он может показаться несколько простоватым, но, как истинный писатель, Володя ищет не признания в узком кругу высоколобых господ, а живого творческого пути. Не знаю, выписываете ли вы «Ниву», но я Вам очень советую прочитать следующий номер, уверяю, Вы не останетесь разочарованной.

Что касается Асташова, то им Володя был столь потрясен, что делает набросок за наброском и рвет со словами, что ничего из написанного не передает ужас пережитого им в полной мере. Я сохранила и переписала некоторые из его черновиков, они поистине впечатляют, думаю, на этот раз он замахнулся на нечто грандиозное, возможно роман.

Прежде всего, помните, несколько лет назад муссировалась история, что асташовцы растерзали молодую крестьянку, а Астафьевы утверждали, что это выдумки? Боюсь, они лгали, в губернии о том убийстве говорят буквально все и никто не сомневается, что оно произошло на самом деле. Но напугало его не это — хотя тот факт, что Астафьевы покрывают убийц, довольно отвратителен, — а увиденное в их доме. Я лучше Володеньки не напишу, поэтому цитирую его набросок:

«Плотные темно-синие шторы укрывали дом от последних лучей заходящего солнца. По моим холодным рукам струился пот. Я боялся взять бокал и оставить мокрые следы на скатерти и, не зная, чем занять себя, нервно комкал салфетку на коленях.

— Спустится ли к ужину Людмила Сергеевна? — Мой голос прозвучал хрипло.

Послышался смешок дворецкого. В дрожащем свете лицо графа казалось безжизненным и застывшим, он отхлебнул вина, посмотрел сквозь меня, словно не услышав вопроса, но после долгой паузы, во время которой салфетка промокла насквозь и стала окончательно бесполезной, сказал:

— Людмиле нездоровится, боюсь, она к нам не присоединится.

Он всегда звал супругу на французский манер — „Люси“, вызывая у многих раздражение, которое, впрочем, ни капли его не смущало, а в этот раз впервые назвал полным русским именем. По моему телу пробежала дрожь: что, если передо мной сидит не граф, а некто, натянувший его оболочку. Вы можете смеяться над моей мнительностью — смейтесь, если вам угодно, мне в тот вечер было не до веселья. Единственное, о чем я мог думать, — удастся ли мне покинуть проклятый дом живым и рассказать вам эту историю.

Крик дворецкого прервал ледяную тишину:

— Петр Николаевич!

Я обернулся и ахнул от удивления. Стоявший в дверях мальчик больше походил на Владимира Николаевича — семилетнего отпрыска Астафьевых, возможно, я ослышался? Нет. Низкорослый, с худенькими, почти девичьими руками и странно короткими пальцами, наследник был совсем не похож на статного отца. Взгляд его скользил, косясь куда-то вбок и вниз, намекая на нечто чудовищное, укрытое в подвале, способное пролить свет на зловещую тайну семьи».

Анна, к сожалению, продолжения у меня нет, однако Вы должны знать, что Астафьевы в буквальном смысле выставили Володю за дверь после того, как он начал задавать вопросы. Дворецкий обращался с ним как с последним человеком, и все это происходило при полном равнодушии Николая. Они заставили его уехать в ночь, он еле добрался до постоялого двора в Медном, Вы представляете, что могло случиться в дороге!

Я была страшно возмущена, пусть мы не столь знатные, как эти господа, но веруем в Бога, не покрываем убийц, не вступаем в адюльтер с родными братьями и не лжем. Их поведение и отношение к Володе отвратительно! Однако Ваше письмо пролило свет на дополнительные подробности, и теперь я думаю, что, может быть, Астафьевы выгнали Володю не из презрения, а из страха, что он узнает правду о происходящем в их доме. Он не видел в усадьбе младших сыновей, и Николай также сказал ему, что они находятся в Ницце.

Прошу, напишите, как только Вы узнаете что-либо еще, пригодятся любые подробности, а я пока предложу Володе подождать с рассказом «Ужин с графом».

Ваша

Н. Игнатова

Стопка матрасов возвышалась до потолка, все свободное место занимали коробки и упаковки, завтракать, к радости Льва, пришлось на полу на веранде. Они собирались больше часа, будто ехали не в Москву, а на другой конец света. Когда Леша уже завел машину, Аня вспомнила, что хотела поговорить с Палной, вернулась в дом и принесла контейнер, в котором та вручила им остатки еды после дня рождения.

— Письмо пришло, какая-то компания спрашивает, можно ли у нас провести тимбилдинг, — сказал Леша, тронувшись с места и выруливая с грязевого поля на дорогу. — Этим летом уже нет, но вообще, если у нас получится привлекать корпоративных клиентов, будет круто. Представляешь, сколько мы сможем зарабатывать. Закупим катамараны, сапы для прогулок по реке, поставим большой шатер — типа конференц-зал, можем даже кейтеринг найти, о ценах договориться и устраивать корпоративы под ключ.

Лес закончился, они въехали в Асташово. По пустынной дороге пронеслась машина — первые посетители усадьбы.

— Под сотню через деревню едут. Совсем мозгов нет. Еще думаю, для корпоративов нужно больше шатров, двадцать-тридцать человек — ни о чем. По идее, нам ничего не мешает уже сейчас строить дома на деревьях, можно расчет сделать. А если лето удачно пройдет, может, обсудим покупку соседнего участка? Я разузнал, поле по ту сторону леса принадлежит тому же инвестору, что и усадьба, может, он согласится продать хотя бы часть, все равно не строит там ничего. Может, даже скидку сделает после всей этой шумихи. С утра новости читал: группа депутатов написала заявление в прокуратуру, требуют разобраться, каким образом усадьба была лишена статуса объекта культурного наследия и не происки ли это врагов с Запада, считающих своей целью полное уничтожение русской культуры. Прикинь? Я дословно цитирую, три раза перечитал.

Он остановился на обочине у первого дома, Аня побежала к Палне.

— Мы уже приехали? — спросил Лев с заднего сиденья.

— Нет, сейчас мама поговорит — и дальше поедем.

Мимо проехала еще одна машина. Леша смотрел в окно: Пална открыла дверь, вышла на крыльцо и взяла контейнер. Они коротко поговорили с Аней, и та вернулась с задумчивым выражением лица.

— Все нормально?

Аня села в машину.

— Да, наверное. Не знаю.

Он тронулся с места и сразу резко затормозил: из леса вылетела машина.

— Дебилы.

— Слушай, так странно, — сказала Аня. — Пална вежливая же всегда, а сейчас меня чуть с лестницы не спустила. Я, как мы и хотели, просто предложила ей пирожки для завтраков в глэмпинге готовить, вроде ничего такого не сказала, а она разозлилась. Ответила, что подумает, но ты бы видел, как она на меня смотрела.

На узкой дороге через лес Леша держался близко к краю, ожидая, что в любой момент еще кто-нибудь выскочит навстречу.

— Конечно, она злится, Серега с Васей тоже злятся. В усадьбу три человека в неделю приезжали — им не нравилось, а теперь они просто в бешенстве. Жили спокойно в своей сонной деревне — и тут такое.

Он смог выдохнуть, только когда они выехали на трассу.

— А мы тут при чем? — возмутилась Аня. — Мы, что ли, эту шумиху вокруг усадьбы устроили? Может, им лучше с Синдереллой своей разобраться? Девочка вытворяет что хочет, а виноваты мы? Или ты думаешь, они злятся, что мы на этом зарабатываем? Ну могли бы и сами зарабатывать, Пална пирожки продает, ей чем больше здесь людей, тем лучше, но я как ни приду — пирожками не пахнет, видимо, работать ей лень.

— Я думаю, они просто злятся, Ань, а ты под руку попалась, не на Алину же злиться, она в Дубае, что ты ей сделаешь. Кстати, она ночью двухчасовое видео про Астафьевых выложила. Красотка, шесть рекламных интеграций вставила, похоже на рекорд. Паранормальщики в истерике: мы в суд подадим, кричат, это нарушение авторских прав, она наш контент своровала.

— А она своровала?

— Она письма и отрывки из дневников зачитывает, понятно, что взяла их из сообщества, а не бегала по библиотекам, но какие авторские права — они же не сами эти письма написали. Ну, я надеюсь. Будет смешно, если они. К тому же ссылка на сообщество есть в описании видео. Короче, на мой взгляд, Алина ничего не нарушила, но взбесила всех знатно, если бы паранормальщики объединились с нашими деревенскими, они бы ее, наверное, на костре сожгли, как ту ведьму из Асташово.

Москва оглушала. Слишком много машин, людей, света, слишком высокие дома. Леша попытался вспомнить, когда в последний раз приезжал сюда, и вроде это был март. Как истинный коренной москвич, он всегда мечтал переехать из Москвы, и теперь, когда они неслись по Дмитровскому шоссе, он смотрел на гигантский грохочущий город и не сомневался, что они приняли правильное решение. У Ани же светлело лицо, словно город возвращал ее к жизни. Ему стало стыдно, он подумал, что ничего, скоро все наладится, они заработают много денег, и смогут себе позволить два дома — один в Асташово и один в Москве, — и будут жить между мирами, и Аня сможет уезжать в город, когда ей захочется.

Покружив в районе «Новослободской», он плюнул и высадил Аню прямо на дороге, кажется, еще и под камерой. Она убежала краситься в маленькую дешевую парикмахерскую, в которую ходила еще с института, хотя давно могла позволить себе салон поприличнее, но это была одна из драгоценных ниточек, связывающих ее с Москвой.

Они с сыном поехали есть. В телефоне накопилась куча сообщений: журналист хотел взять интервью о жизни рядом с усадьбой, мама спрашивала, заедут ли они сегодня в гости, друзья комментировали новости, соревновались, кто смешнее пошутит. Бывший коллега написал, что знакомые ищут разработчика, Леша с удовольствием ответил, что ему не нужна работа.

Лев закончил размазывать чизбургер по лицу, они поехали в строительный, купили недостающую банку эмали, рейки и полки для душевых, запасные тарелки и чашки, ящик свечей. Подумав, Леша захватил понравившийся ему постер и непонятно зачем взял большую монстеру в горшке. Все это еле влезло в багажник, монстера гордо стояла на переднем сиденье.

После строительного они погнали за кофемашиной. У них было уже две: одна для дома, вторая для гостевой кухни, — но с текущей загрузкой нужна была еще как минимум одна, и не помешают дополнительные удлинители. Аня написала, что постриглась и вызывает такси, он наговорил ей голосовое.

«А сообщество закрылось, что ли?» — всплыло сообщение от друга, когда они со Львом шли вдоль рядов в поиске кофемашины. Леша быстро проверил — паранормальщики все-таки сделали вход только по приглашениям, администратор выложил пост, мол, он удалил три сотни людей, которые ничего не комментировали, не писали и не приносили пользу сообществу, а только потребляли, — но Лешин аккаунт, к счастью, уцелел. Они рассматривали кофемашины, Лев устал и начал капризничать, Аня написала, что она уже тут и заходит в торговый центр.

Леша посмотрел на яркие лампы, свисающие с потолка красные акционные ценники, вслушался в пиканье товаров на кассе, через высокие стеклянные двери увидел, как Аня с заметно потемневшими волосами и новой стрижкой поднимается на эскалаторе, и вдруг понял, что он невероятно, до неприличия счастлив.

Они все-таки заехали к родителям Леши — собирались заскочить на полчаса, проторчали два и возвращались уже вечером. От Твери машину вела Аня, муж сидел рядом с гигантской монстерой в ногах, внимательно смотрел на дорогу и старался не давать советов, переевший сладкого Лев буянил на заднем сиденье. Она так устала, что даже обрадовалась возвращению в Асташово. Первой из машины вышла монстера, следом муж, он отнес своего нового питомца на веранду и достал ключи.

— Аня, — крикнул Леша, когда она помогала мальчику отстегнуть ремень, — ты закрыла окно утром?

— Да, — растерянно ответила она.

— Не заходите в дом пока.

Он скрылся внутри.

— Лев, зайчик, давай подождем немного, — тихо сказала Аня, и мальчик послушно забрался обратно в машину, детским чутьем поняв, что взрослые не шутят.

Она захлопнула дверцу и встала рядом, облокотившись на крышу. Лев напряженно смотрел в лобовое стекло, высунувшись с заднего сиденья.

— Есть здесь кто? — крикнул Леша в доме.

Аня слышала, как он с громким стуком поднимается на второй этаж, как зовет кого-то. Опомнившись, она достала телефон и поняла, что не знает номер полиции, растерянно смотрела на цифры на экране. Послышались шаги — в дверях появился Леша.

— Заходите, все в порядке.

В доме витало ощущение чужого присутствия. Аня сразу почувствовала то же, что и Леша, — здесь кто-то был. Приоткрытое окно, следы земли на подоконнике, надорванная коробка с постельным бельем, еще не высохшие капли на полу — стакан с остатками воды, похоже, опрокинули и поставили на место.

Она протиснулась между стопками матрасов в спальню, добралась до тумбочки и достала с нижней полки аккуратную коробку с папками документов. Ей кажется или сверху лежала розовая папка, а не зеленая? Она рылась в коробке и не могла найти конверт с деньгами, достала все папки и бросила их на кровать, стала открывать одну за одной.

— Деньги не взяли, я проверил, — глухо сказал Леша из гостиной. — Конверт в файле с документами на дом. Я не пересчитывал, но похоже, все на месте. Вообще не могу понять, пропало ли что-то. Ноутбук на месте.

Аня вспомнила, что у нее была заначка с долларами на черный день, о которой муж не знал, вернулась к розовой папке и достала бумаги. Ей не мерещится, кто-то рылся в их вещах: среди ее документов вдруг появились международные права мужа, они точно лежали в другой папке. Конверт с деньгами она увидела сразу, как и согнутый вдвое листок в файле. Она достала листок и развернула его — свидетельство о рождении Льва. На пол упали фотографии в бумажной обложке из ателье.

— Я есть хочу, — возмутился мальчик в дверях. Она заметила, что он все еще в уличной обуви.

— Сейчас поедим, — сказала Аня. — Лев, разуйся, пожалуйста, и оставь кроссовки на веранде.

Она подняла с пола фотографии, сняла с них бумажную упаковку и вздрогнула, увидев лицо первой жены Леши. Миловидная девушка смотрела на нее с шести прямоугольных фотографий на паспорт. Раньше Ане казалось, что мальчик больше похож на Лешу, но сейчас она вдруг увидела, что у него глаза матери.

— Кто это? — заинтересовался Лев.

— Никто, — коротко ответила она и спрятала фотографии в бумажную обложку. — У нас суп еще остался, хочешь? Твой любимый, с сыром.

— Не хочу суп.

В комнату зашел Леша с ноутбуком и сел рядом, кивнул на записи с камер на экране. В два часа дня к дому свернула и остановилась вишневая машина, марку было не разглядеть. Хлопнули дверцы, вышли двое, пошли к дороге в усадьбу и вскоре скрылись за лесом.

— Больше ничего, — сказал Леша. — Весь день ездят машины, остановились только эти двое. К дому не подходили. Может, прошли через лес к окну, конечно, но откуда бы они знали, где находятся камеры? Ерунда какая-то. Ты точно закрыла окно утром?

— Да.

— Уверена?

— Нет.

Она сложила папки в коробку и поставила ее обратно в тумбочку. Леша в задумчивости сидел на полу, на экране продолжала прокручиваться запись с машинами, проезжающими мимо их дома.

— Давай звонить в полицию, — сказала Аня.

— И что скажем? Что ничего не пропало и на камерах никого нет?

Над головой раздался протяжный скрип, они вздрогнули и посмотрели вверх. Леша поставил ноутбук на кровать и медленно встал.

— Я очень есть хочу! — захныкал Лев.

— На втором этаже никого нет, — после короткой паузы сказал Леша. — Я проверил. Дом просто скрипит. Ладно, и правда, пойдемте есть.

Он подхватил мальчика на руки и вышел в гостиную, а Аня еще немного посидела в спальне, слушая, как муж громко перечисляет, что у них есть в холодильнике, и размышляя, не померещилось ли им, что в доме кто-то был. Может, она и правда забыла закрыть окно. Потом она вспомнила, что в багажнике лежат продукты, мясо с рыбой могут разморозиться, а мороженое уже наверняка потекло, вскочила и бросилась на улицу.

Из письма А. Н. Мещерской Е. П. Журавлевой, 1907 год

Милая Лена, я вернулась от Юсуповых и сразу кинулась тебе писать. Николай пришел без Людмилы, ты представляешь — на бал. Сказал, что ей нездоровится и она осталась в Асташове, а сам весь вечер протанцевал с дочерью Юшкиных.

Константин дождался, пока Николай уйдет в курительную комнату, пошел следом и припер его к стенке вопросом, где находятся сыновья. Тот снова соврал, что они гостят у его матери, — на глазах у толпы мужчин! Но к счастью, Константин, как и мы, возмущен постоянной ложью этих людей. Он напрямую сказал, что ему прекрасно известно, что мальчики не в Ницце. Разговором заинтересовались Юшкин и Афанасьев, Константин настаивал на ответе, и, не буду томить, — Николай сказал, что мальчики погибли летом!

Якобы они решили никого не ставить в известность, поскольку побоялись, что у его матери может не выдержать сердце, и похоронили мальчиков в кругу близких друзей, не афишируя их смерть широкой публике. Лена, ты можешь поверить в такую чушь? Я не могу. Константин также не удовлетворен ответами, ему ничего не оставалось, как принести соболезнования после такого шокирующего заявления, однако он в ярости, и мы не собираемся это так оставлять.

Целую и обнимаю,

твоя Анна

P.S. Так волновалась о предстоящем разговоре, что бал почти не запомнила, но, кажется, украшения были беднее, чем в прошлом году. Не волнуйся, моя дорогая, ты в Ницце ничего не пропускаешь, кроме отвратительной петербургской погоды.

Из письма А. Н. Мещерской Н. В. Игнатовой, 1908 год

Уважаемая Наталья Васильевна,

Вы просили писать, если у меня появятся новые сведения. Насколько мне стало известно, младшие сыновья Астафьевых мертвы. Они похоронены на семейном кладбище 03 июля 1907 года и 27 июля сего же года. Владимир Игнатович Вишняков видел их могилы, и у меня нет оснований не доверять его слову, однако я не верю словам Астафьевых, что один из сыновей утонул, а второй упал с лошади. На мой взгляд, это звучит как ложь, и я боюсь, как бы реальная причина гибели мальчиков не оказалась страшнее любого рассказа.

Правильно ли я понимаю, что Ваш муж был в Асташове в августе и Николай ни словом не обмолвился о смерти сыновей? Пожалуйста, напишите подробности той поездки, любые, которые сможете вспомнить, мы с супругом считаем важным узнать правду.

Искренно Ваша,

А. Мещерская

Из письма А. Н. Мещерской Е. П. Журавлевой, 1908 год

Милая Лена,

Вчера Константин поговорил с князем Василием Игнатовичем. К сожалению, наши слова не были восприняты всерьез. Князь уверяет, что может понять Астафьевых, лгавших о местонахождении детей, якобы Екатерина Васильевна и впрямь стара, и неудивительно, что они побоялись сообщать ей о смерти внуков, а история о скрытом несколько лет назад убийстве ведьмы из Асташова его и вовсе не заинтересовала.

Я очень расстроена. Чем больше я думаю об Астафьевых, тем сильнее мои подозрения. Константин собирается поговорить еще с князем Виталием Алексеевичем, однако надежды наши невелики. Некоторым людям все сходит с рук из-за их фамилии.

Забыла написать в предыдущем письме: Зубовы разорвали помолвку Софьи с Петром. Они посетили усадьбу самолично и убедились, что мальчик серьезно болен, в свои пятнадцать он едва достает взрослому мужчине до груди, ведет себя странно, постоянно хихикает, играет в детские игрушки. Хоть какие-то хорошие новости, Софочка спасена, у меня мороз по коже был от мысли, что она станет частью этой семейки.

Как у тебя дела? В эти мрачные дни меня согревают только твои письма, пиши все, что приходит в голову. Удастся ли тебе вернуться до Пасхи? Я страшно по тебе соскучилась. Чуть не забыла, Юшкина показала мне крем Cerise au gingembre, привезенный ею из Парижа, он потрясающий. Если в Ницце он также продается, не могла бы ты мне привезти пару баночек?

Целую и обнимаю крепко-крепко,

Анна

Телеграмма В. И. Вишнякова А. Н. Мещерской, 1908 год

Петр Астафьев застрелен на охоте.

Из письма Н. А. и Л. С. Астафьевых А. К. Дьяковой, 1908 год

Уважаемая Анна Константиновна,

С глубоким прискорбием сообщаем, что 14 мая в 11 часов утра трагически погиб наш любимый сын Петр.

Погребение состоится 17 мая в 10 часов утра в родовой усадьбе Астафьевых. Панихида будет совершена в часовне при имении.

Просим Вас помянуть усопшего в Ваших молитвах.

С искренним уважением и глубокой скорбью,

Николай Александрович Астафьев

Людмила Сергеевна Астафьева

В то утро Аня пробежала двадцать четыре километра: несколько деревень, три больших лесных участка, мост через реку, часть трассы, еще один мост, — она опомнилась, только когда зазвонил телефон.

— Ты где? — растерянно спросил Леша.

На заднем фоне слышались голоса, ветер шуршал в трубке, вдали что-то звенело. Она осознала, что стоит на берегу озера, о существовании которого раньше не догадывалась, и понятия не имеет — где.

— Я бегаю, скоро вернусь. У вас там все в порядке?

— Да как сказать… Я тут один работаю, Серега и Вася не пришли, трубку не берут. Ты исчезла. Уже начинаю думать, что у вас тайная встреча.

— Прости, пожалуйста, — сказала Аня. — Я скоро буду.

Она повесила трубку, подошла к озеру и умылась. Потрясла бутылку — вода закончилась, а она даже не помнит, как пила. Открыла карту, ужаснулась расстоянию до Асташово и побежала обратно.

Той ночью Леша не спал вовсе, а она спала урывками, пару раз просыпалась окончательно, выходила в гостиную и видела, что муж смотрит видео, в котором историк комментирует рассказ Алины об Астафьевых, а на планшете идет трансляция с камер вокруг дома.

Аня пересекла лес и вбежала в Асташово. У одного из домов стояла старенькая машина, загруженная вещами до такой степени, что казалось, она не сможет сдвинуться с места. У машины стояли двое, Аня знала их в лицо, но не помнила имен. Муж проверял тюки, прикрученные к крыше, жена уже открыла дверцу и залезала на пассажирское сиденье.

— Доброе утро! Вы переезжаете? — приветливо сказала Аня на бегу.

Пара удивленно переглянулась, то ли не расслышав, то ли не поняв смысла вопроса. Поравнявшись с ними, она перешла на шаг. Мужчина отложил веревку, обошел машину и встал рядом с женой.

— Переезжаете? — повторила Аня, пытаясь понять, что она сказала не так: может, нарушила личные границы. Но ведь это деревня, здесь принято знать все о соседях.

— Да, — ответил мужчина после паузы. — Переезжаем.

Она бросила быстрый взгляд в машину и от неожиданности отшатнулась. Сзади сидел мальчик, и он явно был чем-то болен. В уголке его рта пузырилась слюна, он повернул голову и смотрел прямо на Аню, но такими стеклянными глазами, что было неясно, видит ли он что-то и понимает ли увиденное. Господи, какой кошмар. Аня заставила себя отвернуться и успела заметить презрение, мелькнувшее в глазах женщины.

— Простите, — ляпнула она, чтобы не молчать, — извините, я просто… хорошей дороги хотела пожелать.

В багажнике что-то громыхнуло, мальчик в машине дернулся, и она снова мельком посмотрела на его безжизненное лицо. Сразу отвернулась, уткнулась в недобрый взгляд женщины. Та быстро посмотрела на ее голые ноги, и вдруг Аня поняла, что стоит в шортах и спортивном топе, промокшем от пота насквозь, перед явно религиозной женщиной в платке и ее мужем, и, может быть, поэтому они на нее так и смотрят, а вовсе не из-за дурацких вопросов. Ей захотелось провалиться сквозь землю.

— Ладно, — сказала Аня. — Извините, что отвлекла, побегу. Удачи вам во всем и легкого переезда, приятно было познакомиться.

Она побежала, но вскоре опять перешла на шаг. Силы уже закончились, очень хотелось пить, Аня размышляла, дотерпеть ли ей до дома или набрать воды в ржавой колонке. За ее спиной старенькая машина тронулась и уехала из деревни, нещадно дымя по дороге. «Меня, наверное, сидят обсуждают, — подумала Аня. — Нужно все-таки набрать воды в колонке».

И вдруг в абсолютной тишине она услышала, как кто-то зовет ее по имени. На дороге не было никого. Одинаковые закрытые ставни, одинаковые резные наличники, заросшие неухоженные дворы — все дома словно под копирку. Она тряхнула головой, прогоняя ощущение, которое было у нее первые недели в Асташово, — будто здесь давно никто не живет.

Сбоку раздался протяжный скрип, Аня отпрыгнула в сторону и схватилась за сердце.

— Ой, Марья Архиповна, — громко сказала она, — вы меня так напугали!

Старушка осторожно выглянула из-за приоткрытой двери, шикнула, поманила ее и сразу скрылась внутри. Аня зашла во двор и поднялась по продавленным ступенькам. В доме было темно, ставни, по обыкновению, закрыты. Марья Архиповна сидела на кухне, и ее трясло сильнее обычного. По лбу лился пот, она с трудом дышала.

— Вам плохо? — подскочила к ней Аня. — Вызвать скорую? Или давайте лучше я вас сама в больницу отвезу?

Марья Архиповна качала головой, пыталась что-то сказать, но не могла набрать достаточно воздуха. «Она умирает, — поняла Аня. — Господи, она при смерти».

— Я за помощью, — сказала Аня. — Вы держитесь, вернусь через пять минут.

Она попыталась уйти, но старушка крепко схватила ее за руку, продолжая пытаться сделать вдох.

— Что, что? — не поняла Аня. — Уколы ваши принести, помочь сделать?

— Беги, — прохрипела старушка. — Беги отсюда!

— Простите?

Старуха бессильно открывала беззубый рот, пытаясь сказать еще что-то, но из нее вырывались лишь булькающие бессмысленные звуки.

— Я позову на помощь.

— Бе-ги, — повторила Марья Архиповна. — Спасайся. Не пощадит. Никого не пощадит.

Аня выдернула свою руку из пальцев старушки, сделала шаг назад, врезалась во что-то мягкое, вскрикнула, обернулась и увидела Палну в неизменном цветастом халате и платке на голове.

— Анечка, — сказала та с участливым выражением лица, — простите, напугала? Я Марью Архиповну пришла проведать, не знала, что вы здесь.

Старуха закашлялась и схватилась за горло, ее глаза закатились, обнажив розоватые белки. Слова отняли у нее последние силы, она хрипела и содрогалась. Пална с жалостью наблюдала, как старуха задыхается в кресле.

— Последние дни совсем плохая стала, — обратилась она к Ане так, будто они давно вместе ухаживают за старухой. — Ох, как же так, как же так.

Она подошла к Марье Архиповне и взяла ее за руку. Та продолжала корчиться в спазмах.

— По-моему, нужно в больницу ее везти срочно, — тихо сказала Аня.

— Она этого не хотела, — покачала головой Пална. — Я предлагала столько раз положить ее… Она хотела остаться дома. Я ей сейчас укол сделаю, у нас осталось еще обезболивающее.

— Вам помочь чем-то?

— Да нет, — сказала Пална, не оборачиваясь. — Вы идите, Анечка, спасибо, что присмотрели за ней. У вас, наверное, столько дел, ребенок, муж, глэмпинг еще этот. Идите.

Зазвонил телефон, Леша снова пытался выяснить, что происходит. Аня посмотрела на экран, попрощалась и сбежала по ступенькам, на ходу отвечая на звонок.

Из письма Л. С. Астафьевой Н. С. Алексееву, 1908 год

Милый друг,

Вчера я поняла, что не была в Петербурге два года и совсем по нему не скучаю. Мне даже как-то приснился кошмар: будто я стою в нашем доме на Чайковского, не могу вспомнить, как я здесь очутилась, пытаюсь бежать, но не двигаюсь с места, и ужас сводит меня с ума.

Николай продолжает ездить в Петербург, хоть сейчас и заметно реже. К сожалению, у него есть обязательства и совсем избегать поездок он не может. Вернулся на прошлой неделе в сумрачном настроении, сказал, что не знает, что отвратительнее: люди, которые стыдливо отворачиваются при встрече, или те, кто преувеличенно громко сочувствует в надежде выудить хоть крохи информации, чтобы затем вдоволь посплетничать за нашими спинами. Что касается иных последствий от повести Игнатова, Николай считает, что их нет и не будет. Я не была бы столь уверена, но не могу сказать, что меня всерьез это беспокоит. За последние годы все это стало уже неважным.

В доме без мальчиков очень тихо. Не помню, писала ли: здесь сейчас всего двенадцать человек, не считая приходящих прачек, остальные разбежались кто куда. Я не жила в столь пустынном доме с нашего детства, здесь можно весь день бродить по коридорам, так никого и не встретив. Двенадцать — хорошее число, только самые близкие. Сколько же нас раньше окружало лишних людей.

Давно хотела рассказать, но все не могла подобрать слова, да и сейчас вряд ли подберу. Знаете, в любых трагедиях есть и светлая сторона, как бы кощунственно это ни звучало в нашем случае. Всегда есть то, за что можно быть благодарной Господу. Мне кажется, я стала видеть вещи такими, какие они есть, перестала лгать самой себе. Николай тоже изменился, этот непрекращающийся кошмар удивительно нас сблизил. Вчера я вышла из спальни ночью, спустилась вниз и увидела, что в его кабинете горит лампа: он по привычке читал допоздна. Я зашла к нему, села в кресло напротив, мы начали разговаривать: обсуждали, что на чердаке пора делать ремонт, что скоро Рождество, а мы никому не купили подарков, что Екатерина Васильевна на нас обижается.

Мы говорили о его матери, а затем и о ее матери, и вдруг начали вспоминать наше детство. Как мы росли, о чем мечтали, какими представляли себя взрослых. Я рассказывала ему о Вас. Он говорил о своей семье, и я увидела, как у него меняется лицо, когда он вспоминает отца, — светлеет и будто становится детским.

Он показал на «Астрономический вестник» и сказал — скоро прилетит комета Галлея и наступит конец света, а мы переживаем о подарках на Рождество, и я вдруг представила, что она и правда прилетит, и на Земле не останется ничего, кроме пепла и Астафьево посреди бескрайних черных полей. В окне будет дрожать свет последней свечи, и мы все так же будем сидеть напротив друг друга и разговаривать обо всем подряд. Меня совсем не страшит такая перспектива. Меня больше ничего не страшит.

Обнимаю Вас крепко и очень скучаю,

всегда Ваша,

Люси

До открытия оставалось меньше недели, они покрасили туалеты в лесу, и теперь Леша постоянно посматривал на небо, боясь, что из ниоткуда налетит дождь и испортит непросохшую краску. Дождя, впрочем, не обещали, небо над Асташово было идеально голубым.

Аня обработала шатры от грибка, отполировала шероховатости на террасах, внутри положила ковры. Оставалось лишь занести мебель, собрать тумбочки и вешалки, установить грили, и это можно было сделать за день, если придумать, как перенести матрасы в шатры.

Серега и Василий не приходили и по-прежнему не брали трубку. Отчаявшись дозвониться, Леша сбегал в Асташово, заглянул в окно Сереги, увидел, что мужики курят и о чем-то яростно спорят, посмотрел на бутылку водки и стопки на столе, не стал заходить. С самого начала было ясно, что они пьют, удивляло скорее то, что они работали почти два месяца и не пили, без споров соглашались делать все вручную, даже вкручивать эти кошмарные сваи, поддерживали его желание беречь поле, вдвоем работали быстрее и качественнее, чем целая толпа тех ужасных московских строителей.

На подходе к дому его озарило, он потоптался, плюнул, сел в машину и поехал обратно в Асташово. У Палны пили чай гости, почти всех он знал в лицо, только мужчину и двух женщин видел впервые. Он торопливо поздоровался, спросил, нет ли у кого тележки или чего-то такого.

— Есть, конечно, — удивилась Пална. — В хлеву стоит, он не заперт, можете взять. Проводить вас или разберетесь?

— Я найду, спасибо вам огромное.

В сарае тележки не было, только остатки досок, прислоненные к стене, грабли и лопаты, в постройке рядом лежали дрова. Он хотел уже вернуться и переспросить, где искать тележку, но заметил большое темное здание рядом с лесом, которое он всегда считал чьим-то заброшенным домом. Со стороны дороги окон в нем не было, а сейчас он увидел, что и с другой стороны нормальных окон нет, есть только крошечный проем под самой крышей. Леша подошел к странному зданию по узкой тропинке, заглянул внутрь — настоящий хлев.

Внутри пустовали загоны, в самом конце он нашел несколько грузовых тачек, выбрал покрупнее и покатил к машине. В багажник тележка поместилась, но он не захлопнулся. Леша поленился перекладывать вещи нормально и поехал с открытым. По дороге домой он заметил, что во дворах стало гораздо больше машин: видимо, асташовцы, жившие в других городах, переезжали в деревню на лето, как и объясняла Пална.

До вечера они перенесли половину матрасов в шатры, остальные по-прежнему лежали высокой стопкой в гостиной к удовольствию Льва, который забирался на них и спрыгивал на диван. Аня заснула еще до заката, и Леша тоже невероятно устал, сидел на диване, уткнувшись в ноутбук, периодически говорил сыну, что пора идти чистить зубы, но не мог заставить себя подняться.

Его беспокоили две проблемы: свет и негативный отзыв в «Яндекс.Картах». С последним все было просто — некий Михаил поставил одну звезду за то, что в глэмпинге нет свободных мест на ближайший месяц. Леша вежливо ему ответил, но внутри кипел и думал, что надо бы нанять ассистента для работы с отзывами, поскольку он сам точно превратится в одного из тех предпринимателей, которые говорят все, что думают, а в гостиничном бизнесе так нельзя.

Со светом было сложнее. Вокруг шатров и туалетов они поставили фонарики на солнечных батареях, но лампы вдоль дорожек и на кухне были на кабеле. Электричество подводил Вася, но работу не закончил, Леша доделывал все сам.

Он закрыл ноутбук, хлопнул в ладоши и встал:

— Все, пойдем купаться и ложиться спать. Теперь точно.

— Я не хочу спать, — возмутился Лев.

Леша отвел его в ванную, стараясь не думать об электричестве, а сосредоточиться на разговоре с сыном, но тревожные мысли лезли в голову снова и снова, и он постоянно пропускал, что ему говорит Лев. Выйдя из ванной, он обнаружил, что наступили сумерки и на поле загорелась подсветка, облегченно выдохнул.

— Видишь, огоньки светятся? — сказал он Льву. — Стало темно, они это сами поняли и включились. Потому что твой папа гений и все сделал правильно. Ладно, идем читать книжку.

Уже отходя от окна, краем глаза он заметил странные блики, вздрогнул и наклонился к стеклу. В стремительно наступающей темноте все отчетливее были видны вспышки света — откуда-то со стороны кухни, но отсюда ее не разглядеть.

— Лев, ложись в кровать, я скоро вернусь, — сказал он, постаравшись звучать настолько спокойно, насколько мог, и побежал на улицу.

С подсветкой поле выглядело непривычно. Раньше ночью оно напоминало море, темная ровная плоскость уходила вдаль и казалась бесконечной. Сейчас здесь будто появились светящиеся корабли. Кухня мерцала, фонари вспыхивали, освещая длинный деревянный стол, скамейки, брошенные инструменты, пустые пока стойки для кофемашин и чайников, затем фонари гасли, и кухня исчезала совсем, будто ее здесь и не было вовсе.

Леша пробежал по тропинке, глядя на мигающий свет, чувствуя, как его начинает подташнивать от этих вспышек. «Я все испортил, — с ужасом думал он, — что-то не так с напряжением, или со щитком, или с кабелем, я все испортил, на кухне сломано электричество».

Он добрался до кухни, замер, рассматривая мерцающие лампочки, забытую Львом куртку на скамейке, ящик с инструментами на столе, дошел до уличного щитка и выключил весь свет. На поле стало темно. Наугад Леша побрел к дому, проклиная себя за глупость, решив разобраться во всем завтра, вдруг остановился, вернулся к щитку и включил свет на кухне. Тот продолжил моргать. Леша посмотрел на фонари в земле и вдруг понял — датчик сумерек, он неправильно его установил. Он закрыл датчик рукой — кухня перестала мерцать, почувствовал, как накатывает облегчение, как руки начинают дрожать уже не от тревоги, а от усталости, сел на скамейку, облокотился о стол и ждал, пока перестанет кружиться голова.

Может, он ненадолго заснул, а может, ему показалось, но вдруг он дернулся, понял, что уже сильно замерз, вскочил и пошел домой. Лев все еще не спал, сидел в гостиной, нахохлившись, и мрачно размышлял о своем.

— Синдерелла сказала, что мне нужно будет побежать в усадьбу, а там она меня встретит и спрячет, — выпалил он.

— Что? — поразился Леша. — О господи, Лев, она с ума сошла? Ни на шаг от нас не отходи и не вздумай никуда уходить с этой девчонкой.

Он подумал, что Аня в целом права, когда называет ее маленькой психопаткой, и зря он с ней спорит.

— Но она сказала, что мне надо сразу бежать, а не драться подушкой.

— Так, — сказал Леша. — Никаких «бежать». Слушай, прости, я уже ничего не соображаю, пойдем спать. Завтра поговорим, хорошо?

На рассвете Леша снова проснулся от того навязчивого сна, будто река пришла в деревню и снесла его маленький дом. Успокоившись, он вылез из кровати, накинул куртку, вышел на поле, смотрел, как солнце восходит над глэмпингом, пил остывающий кофе и думал о том, что отдал бы все, лишь бы это утро длилось вечно.

Из письма Л. С. Астафьевой Н. С. Алексееву, 1909 год

Милый друг,

В последнее время я думаю о многом, что хотелось бы обсудить лично, но не хотелось бы писать. Жаль, что Вам не удалось приехать в Россию в прошлом году, только не подумайте, что я Вас упрекаю, просто сожалею о несбывшемся.

В Астафьево все хорошо, насколько все может быть хорошо в свете последних новостей. Нас осталось всего пятеро: мы с Николаем, Эдуард Семенович, Марфа и Варя. Содержать дом в порядке стало невозможным, Варя убирает в наших спальнях, кабинете Николая и в большой гостиной, остальные комнаты пустуют и постепенно покрываются слоем пыли. Недавно я поднялась на третий этаж, распахнула дверь гостевой спальни и почувствовала такой затхлый запах, словно здесь никто давно не живет.

Размышляла, что будет, когда нас с Николаем не станет. Екатерина Васильевна уже немолода и вряд ли вернется в Россию. Захочет ли семья Елены здесь жить или хотя бы гостить летом? Думаю, едва ли, за годы замужества она превратилась в немку, давно уже не приезжала, даже письма нам пишет на немецком. Николай однажды сказал: это конец рода Астафьевых; до его слов я об этом не задумывалась, но ведь и правда. Не знаю, почему меня не беспокоило это раньше, может, даже спустя столько лет я продолжала считать себя Алексеевой.

Когда я зашла в гостевую спальню, то сразу вспомнила запах пыли и бумаг в отцовском кабинете. Помните его? Отец не разрешал горничной убирать там, злился, что она вечно переставляет вещи и он потом не может ничего найти. Он пропадал в кабинете допоздна, совсем как сейчас это делает Николай, а выйдя, запирал его на ключ. Мы были уверены, что в кабинете отец прячет женщин — не помню почему, кажется, из-за сказки о Синей Бороде.

Однажды матушка с отцом уехали в театр, няня прилегла, а Вы обнаружили, что отец забыл ключ в кармане пальто. Мы потихоньку открыли дверь и зашли внутрь. Как же мы были разочарованы, не обнаружив там ничего интересного, только стопки бумаг, запах пыли, огарки свечей на столе. На стене висела географическая карта, мы подошли к ней, стали рассматривать. Вы ткнули пальцем и сказали: «Алексей Петрович рассказывал про это место, хотел бы я когда-нибудь увидеть его». А я показала на Северный полюс и сказала: «А я хотела бы увидеть небеса». Надеюсь, Вы когда-нибудь доберетесь туда, как и мечтали, и стоя там, на самом краю, почувствуете мой взгляд с небес и поймете, что я никогда Вас не оставляла.

Я благодарна Господу за многое. За Николая, детей, этот дом, нашу семью, за то, что, несмотря на все произошедшее, у нас все равно остались друзья. А более всего я благодарна за Вас. Мне невероятно повезло, что Вы — мой брат, о лучшем и мечтать нельзя, надеюсь, и я Вам была не слишком плохой сестрой. Я безмерно люблю Вас и прошу прощения за все, чем когда-либо могла Вас обидеть.

Обнимаю Вас крепко,

всегда Ваша,

Люси

Накануне открытия Аня снимала полиэтилен с матрасов, собирала рейлы для одежды, подметала шатры и размышляла о том, что завтра в это же время к ним приедет молодая пара с лабрадором, две подруги, одинокий парень, семья с тремя детьми, для которой забронированы два отдельных шатра, и Аня надеялась, что дети не разнесут свой, компания из шести друзей, а кто забронировал десятый шатер, она не помнила, хотела проверить, но все время забывала об этом.

Леша в последний момент вспомнил о разноцветных флажках, привезенных из Непала сто лет назад, высунулся из окна второго этажа по пояс и протягивал гирлянды от дома к кухне, она старалась не смотреть — все казалось, что он сейчас свалится. Чертов контейнер для строительного мусора так и не увезли, а весил он столько, что отодвинуть его самим не представлялось возможным, а значит, на бетонную площадку влезет всего две машины, остальным гостям придется встать на грязевом поле, и вряд ли они будут от этого в восторге.

В последнем шатре Аня поправила плетеные тумбочки, бросила пачки с бельем на матрасы — она постелет его завтра. На Асташово налетели тучи, начал накрапывать дождь. Она выглянула наружу, поймала ладонью первые капли, забралась обратно и легла на дощатый пол. Дождь усиливался, колотил по холсту, успокаивал. Ей вспомнилось, как год назад, господи, уже два года назад, когда Леша стал одержим идеей открыть глэмпинг, один из потенциальных поставщиков согласился прислать им мини-версию шатра — размером с палатку. Они поставили его на даче друзей и залезли внутрь, а друзья поливали шатер из шланга — хотели проверить, что он не протечет. Был такой хороший день, и она верила, что у них все может получиться. Это потом уже она начала сомневаться и бояться.

Снаружи послышались голоса, полог приоткрылся.

— Есть кто дома? — спросил Леша.

— Только не вставайте на ковер грязными ногами.

Они забрались внутрь, уселись на дощатом полу, и вдруг Аня подумала, что впервые за долгое время у них нет никаких проблем.

— Мы закончили, — сказал Леша. — Все готово. У нас получилось. Можешь в это поверить?

— Нет, — ответила она. — А ты?

— Нет. Если честно, я вообще ни секунды не верил, что у нас получится. Дурацкая была идея с самого начала.

Аня засмеялась и упала обратно на пол. Мальчик ничего не понял, но тоже развеселился. Дождь превратился в ливень, стук капель заполнил собой все пространство.

— Мы тут будем ночевать? — спросил Лев.

— Обязательно, — согласился Леша. — Не сегодня, но однажды — обязательно. Есть хочу безумно, у нас ужин ожидается?

— В холодильнике суп остался. Кажется, в морозилке есть замороженная пицца, в остальном — все, можем у самих себя воровать гостевые завтраки. Вообще, в магазин пора ехать, я съезжу завтра днем, как гостей расселим.

— Я есть хочу! — вспомнил Лев.

— Вот-вот.

Они посидели в шатре еще немного и побежали домой, накрывшись куртками, сквозь сбавивший темп, но продолжавший поливать поле дождь. Из-за туч стало так темно, что уже было непонятно, это просто дождь или уже вечереет. К счастью, завтра снова будет жара, Аня надеялась, что площадка перед домом успеет просохнуть и людям не придется ставить машины в липкую грязь. На углу она остановилась, посмотрела на шатры, кухню из бревен, реку вдали и подумала, что получилось лучше, чем в самых смелых ее ожиданиях.

Первым до веранды добежал Леша, наклонился и поднял с земли прозрачный контейнер.

— Смотрите, пирожки! — крикнул он, оторвал стикер и прочитал: — «Поздравляю с открытием. Пална».

Контейнер запотел внутри и все еще был горячим.

— Вау, как же вовремя, — сказала Аня. — Она как знала, что нам не до готовки. Только, чур, сначала нормальная еда.

Суп уже подогрелся, когда снаружи взвизгнули тормоза и раздался грохот. Аня отложила тарелки, Леша распахнул дверь и выскочил наружу, она пошла следом. Какие-то парни на «мазде» протаранили контейнер для строительного мусора. Последний уцелел, в отличие от бампера машины, разбитого вдребезги.

— Вы в порядке? — крикнул Леша.

Взъерошенный парень в очках за рулем выглядел смертельно напуганным. Он повернул голову, они с Аней встретились взглядом, Леша спросил еще раз, нужна ли помощь, и почти дошел до машины, когда с пассажирского сиденья крикнули: «Едем, едем!» Бледный парень газанул, и машина вылетела на дорогу так резко, что чуть не свалилась в кювет. В последний миг парень выкрутил руль, и «мазда» улетела прочь на дикой скорости.

— Ничего себе напугал их кто-то, — сказал Леша. — Как привидение увидели.

— И кто бы это мог быть, — ядовито ответила Аня. — Загадка века: кто может напугать людей в усадьбе? Ладно, пойдемте есть, суп остывает.

Несмотря на то что все было вполне очевидно, за ужином ей не лез кусок в горло, она все вспоминала безумный взгляд парня в очках. Леша со Львом о чем-то говорили, она не слушала, доела суп, не чувствуя вкуса, механически взяла и откусила пирожок, положила его обратно. За окном дождь окончательно стих, немного посветлело.

Она сложила тарелки в раковину и на автомате их помыла.

— Я пойду побегаю немного, — наконец сказала она. — Вроде распогодилось. Заодно Палну поблагодарю за пирожки.

Аня надела кроссовки и вышла на улицу. Воздух пах влагой, по скользкому асфальту она быстро добежала до Асташово. На улице, как обычно, не было никого, но у многих домов во дворах появились незнакомые машины. Она пробежала пустынную улицу насквозь, у дома «Мед и пирожки» свернула и зашла во двор, но не Палны, а дома напротив.

Донесение следователя по особо важным делам, статского советника М. Н. Ястребова, от 25 января 1909 года

В усадьбе Астафьевых никого нет, ворота и двери распахнуты настежь. Угли в камине уже остыли, паркет покрылся льдом. Кувшины с водой полопались от холода, на кухне стоит кастрюля с замерзшим супом. Кухня не прибрана, в чане застыли грязные тарелки, на столе крошки и очистки овощей — похоже, что слуги покинули дом в спешке.

В кабинете Н. А. Астафьева открыт сейф, следов взлома не обнаружено. В сейфе ассигнации на общую сумму 532 000 рублей. На столе среди бумаг найдена телеграмма из Ниццы, извещающая о кончине графини Астафьевой. По всей видимости, речь идет о матери графа — Е. В. Астафьевой, однако это предположение предстоит подтвердить. Других примечательных бумаг на первый взгляд нет, только личная переписка и рабочие документы, все бумаги отправлены на подробный анализ.

В спальне Л. С. Астафьевой постель не заправлена, на полу лежит гребень с несколькими волосками. Из личных вещей графини найдены: жемчужное ожерелье, золотые шпильки, серьги с изумрудами и множество менее примечательных украшений. В гардеробной находится более сотни платьев. Пропало ли какое-либо имущество, установить не представляется возможным в связи с отсутствием полной описи вещей, должных находиться в имении, однако найденные украшения и деньги наводят на мысль, что дом не был ограблен.

Часовня в саду обгорела в верхней части, купол расколот надвое. Семейное кладбище, по всей видимости, не чистили всю зиму, оно было обнаружено случайно, когда старший помощник следователя А. М. Горячев оступился и упал на крест. После расчистки были найдены могилы Петра Николаевича Астафьева, Михаила Николаевича Астафьева, Владимира Николаевича Астафьева, Анны Николаевны Астафьевой, Анастасии Николаевны Астафьевой, ряд более старых могил. Свежих следов захоронения не обнаружено, и вряд ли они есть: как и сообщалось выше, судя по всему, сад не чистили на протяжении всей зимы.

На дороге к имению нет следов повозок. По словам извозчика Е. Митрюхина, снег в этих краях последний раз падал четыре дня назад. Можно предположить, что граф и графиня Астафьевы покинули имение раньше, однако все опрошенные в Асташово крестьяне утверждают, что те не выезжали по меньшей мере с ноября, несколько раз в имение приезжали почтовые, последняя повозка — неделю назад.

Текущее местонахождение Н. А. Астафьева и Л. С. Астафьевой пока неизвестно. В связи с особой важностью и сложностью дела доношу о необходимости усилить следственную группу…

Есть кто дома?

Аня стучала в серую дверь и лихорадочно думала, что именно она хочет сказать. Меня беспокоит поведение вашей дочери. Нет, это плохо. Я переживаю за вашу дочь, она гуляет по заброшенной усадьбе одна, и я боюсь, что кто-то может причинить ей вред, там сейчас столько сомнительных людей. Так гораздо лучше: у меня нет претензий ни к вам, ни к вашей дочке, я просто переживаю, такой вот я неравнодушный человек.

Ей показалось, что она слышала шорох внутри, но никто не отзывался. «Может, оно и к лучшему, — подумала она. — Леша прав — родители наверняка в курсе, чем занимается их дочь, да вся деревня в курсе, разговаривать с ними — только портить отношения и провоцировать сплетни, что приехали москвичи и учат всех жизни». Даже с некоторым облегчением Аня повернулась и собралась уходить, когда в ответ постучали. Она растерянно замерла — померещилось или нет. Кто-то стучал по ту сторону двери, так низко, будто стоял на четвереньках.

— Здравствуйте! — громко сказала она. — Я ваша новая соседка Аня, мы с мужем глэмпинг строим на поле в том конце Асташово. Вы о нас слышали наверняка! Я хотела с вами поговорить, можно?

Внутри кто-то хихикнул и еще раз постучал. Щелкнул замок, но дверь не двигалась с места. Аня отшатнулась, ступенька скрипнула и треснула под ее ногой. «Отличное начало разговора — крыльцо сломала», — отстраненно подумала она. Дверь начала медленно приоткрываться. В нос ударила вонь, Аня шагнула на ступеньку ниже, чуть не подвернув щиколотку, взмахнула руками и поймала равновесие. Опустила взгляд. На пороге стоял чумазый мальчик лет двух на вид.

— Ой, привет, — сказала она преувеличенно доброжелательным голосом. — Меня зовут Аня. Спасибо, что открыл. Твои родители дома?

Она наклонилась, оперлась руками на колени, рассматривая малыша. Из дома несло грязным телом, мочой и чем-то прокисшим, она почувствовала тошноту, заходить внутрь совершенно не хотелось.

Мальчик попятился от двери, освобождая ей проход. Он не говорил ни слова, может, еще не умел, но внимательно на нее смотрел, она не могла понять, убегает ли он или, наоборот, приглашает зайти внутрь. Аня шагнула в вонь. За маленькой прихожей, заваленной куртками и старой обувью, шла кухня, мальчик остановился в ее центре.

Дом смердел, и все в нем было покрыто пылью и грязью, но не будто там не убирали вообще, а будто убирали плохо. Окно заросло паутиной, на столешнице лежали помытые тарелки вперемежку с грязными. «Пятилетка может так убирать, — поняла Аня, — господи, они беспризорники, здесь нет взрослых, они живут одни — сумасшедшая девочка и ее младший братик. Почему до сих пор никто не вызвал опеку?»

Она пошла дальше, переступая через разбросанные игрушки, рваные раскраски, фантики, огрызки карандашей, увидела на полу кастрюлю с обгоревшим дном, зачем-то подняла ее и положила на стол. В проходной комнате на левой стене висели ветхие зеленые обои с ландышами, давно выцветшие, отваливающиеся по краям. Похоже, их поклеили десятилетия назад. Правая стена была грубо выкрашена в розовый прямо поверх пузырившихся обоев. Из распахнутого шкафа вываливались марлевые платья, разноцветные юбки, шляпки, перчатки, траурная вуаль, взявшаяся непонятно откуда порезанная на части свадебная фата, которую пытались во что-то перешить, горы взрослой одежды вперемешку с детской. На стене висел постер в аккуратной черной рамке с видом на Париж с Монмартра — единственное, что было относительно новым в этом доме.

Аня подняла свисающие с кровати длинные белоснежные перчатки — надо же, похоже, из настоящего шелка, — за спиной топнули ногой. Мальчик качал головой и грозил пальцем, словно говорил: «Не трогай ее вещи, она не любит, когда трогают ее вещи». Аня положила перчатки на место, подошла к мальчику и осторожно погладила по голове. Обрадовавшись ласке, он крепко обнял ее за ногу.

За его спиной Аня заметила что-то еще, что-то нехорошее, на зеленой половине комнаты. Не может быть. В углу стояла детская люлька, и она определенно не была пустой. Аня подходила к ней медленно, в надежде, что там лежит кукла. Мальчик цеплялся за ногу, мешал идти, вдвоем они подкрались к люльке. Лежавший в ней младенец открыл глаза.

— Кушать? — вдруг сказал мальчик и показал рукой на рот. — Кушать?

И тогда она услышала стон из соседней комнаты, негромкий, но протяжный, больше похожий на животный, чем человеческий. Ее замутило. Младенец в люльке смотрел на нее, хмурил лоб, пытался понять, откуда она взялась, мальчик повторил:

— Кушать!

От вони щипало в глазах, к горлу подступала рвота, но все же она отлепила от себя хнычущего мальчика, подошла к двери в соседнюю комнату и приоткрыла ее.

Смрад исходил от лежащей на кровати женщины. Ей не было и тридцати, легкое одеяло наполовину прикрывало худое, изможденное тело, халат сполз с плеч, Аня увидела обвисшую длинную грудь. Язвы на лице. Детский горшок с фекалиями в центре комнаты.

— Простите, я… я… — Аня не понимала, что хочет сказать.

Женщина приподняла голову и уставилась на нее, от шока Аня не могла сдвинуться с места и так и стояла, придерживая дверь. Мальчик сзади дергал ее за кофту — кушать, кушать.

Костлявая рука схватилась за край кровати. На пол тяжело опустилась синеватая нога, до колена покрытая кровью. Рука оттолкнулась, женщина смогла сесть, спутанные темные волосы упали на ее лицо.

С усилием женщина поднялась на ноги, стояла, покачиваясь, сквозь волосы посмотрела мутным взглядом на девушку. Халат распахнулся, Аня увидела ее тело — скелет, обтянутый кожей в язвах, еще небольшой, но уже заметный живот, струящуюся по ляжкам кровь.

— Ты кто такая? — прошелестела женщина. — Пшла вон из моего дома.

— Кушать! Кушать! — надрывался мальчик.

Аня отшатнулась, женщина пошла на нее дергаными, резкими движениями, с трудом переставляя ноги, и только в этот момент Аня пришла в себя и побежала прочь. Она не помнила, как добежала до прихожей, как толкнула дверь, как вдохнула воздух, в котором все еще мерещился сладковатый запах гнили. У калитки ее скрутило и вырвало, она быстро вытерла рот рукавом и побежала домой.

На реке зарождался туман, легкой дымкой он стелился по гладкой поверхности воды, кое-где уплотняясь, складываясь в странные фигуры. Времени оставалось совсем чуть-чуть, белые руки уже тянулись к обрыву, пытались ухватиться за траву и выбраться на поле. Им пока не хватало сил, но туман становился плотнее с каждой минутой. Аня этого не видела, да и если бы увидела — не поняла. Ее дважды вырвало, последний раз совсем близко к дому, сильно, до рези в животе. Она стояла, скрючившись, у обочины, когда мимо пронеслась машина со смертельно напуганной парочкой, пожалевшей о поездке в мистическую усадьбу. Их Аня не заметила тоже. Она почувствовала, как мимо что-то просвистело и ее обдало холодным ветром, поднялась, подавила рвотный рефлекс и пошла дальше.

Прежний, жизнерадостный, Леша, в мире которого не произошло никаких изменений, сидел на диване и читал что-то в ноутбуке. Услышав, как открылась дверь, он сказал:

— Наконец-то! Слушай, давай шампанское откроем. — Поднял глаза и растерянно добавил: — Ань, что с тобой?

— Где Лев?

— Наелся и заснул. В чем дело? Тебе плохо?

— Сейчас.

Мальчик лежал на кровати, отвернувшись к стене, Аня закрыла дверь в спальню, пошла в ванную, умылась холодной водой, смыла липкую рвоту с волос. Тошнота подступила снова. Она начала чистить зубы, пытаясь избавиться от привкуса. Леша стоял за спиной и молча наблюдал за ней в зеркало.

— Я в порядке, — сказала она, чтобы успокоить мужа. — Сейчас расскажу.

— Тебя мутит? — с сочувствием спросил он. — Я себя тоже чувствую не очень: живот болит, подташнивает немного — видимо, выходит накопившаяся усталость. Знаешь, некоторые люди заболевают только в отпуске, когда чувствуют, что наконец можно расслабиться.

Аня неопределенно махнула рукой. Когда во рту остался только вкус мяты, а тошнота засела глубоко внутри и больше не стремилась наружу, она вышла из ванной и начала рассказывать. Очень тихо, чтобы не разбудить мальчика. Леша внимательно слушал, у него темнело лицо.

Туман уплотнился, река полностью скрылась за молочной пеленой. Если бы кто-то подошел к краю обрыва и посмотрел вниз, он бы наверняка счел это красивым и сделал несколько снимков. Бледные руки тянулись вверх и уже уверенно хватались за траву, поняв, что теперь они достаточно сильны. Туман от берега до берега качнулся волной.

— Сейчас уже поздно, — сказала Аня, и в этом она была совершенно права, — но завтра утром я позвоню в опеку. Или в полицию, не знаю, как лучше, наверное, полиция быстрее приедет. Скандал будет наверняка дикий, кому-то из соседей такое точно не понравится, но что поделать.

Леша закрыл лицо руками, вскочил и начал ходить по комнате. Сделав три круга, он остановился у кухни, взял стакан воды, не отпив, поставил обратно.

— Кошмар, какой кошмар, бедная девочка. Теперь понятно, почему она такая и почему практически живет в заброшенной усадьбе, лишь бы не находиться дома. Боже.

— Да… Ты знаешь, я больше совсем на нее не злюсь. Мне теперь стыдно, что я гадости про нее говорила. Ничего, она маленькая, вся жизнь впереди, сообщим в опеку, детей заберут, с ними начнут работать психологи, у малышей через несколько лет, может, даже воспоминаний об этом жутком доме не останется.

Леша потер виски.

— Я не уверен, что стоит сообщать в опеку.

— Что? — поразилась Аня. — Ты что, ты из-за соседей снова переживаешь? Бросить троих детей в беде, лишь бы не портить отношения с соседями? Мы вот такие с тобой люди, получается?

— Да плевать мне на соседей. Я переживаю за детей.

— Я тоже. Там трое маленьких детей, живущих как беспризорники, хозяйством заведует пятилетняя девочка, она и готовит, и убирает, и следит за братьями. Пацан запуган и практически не говорит, младенец вообще ни на что не реагирует, а их обдолбанная мамаша лежит на кровати и ходит в туалет в детский горшок, а иногда и под себя, судя по запаху. Ты всерьез считаешь, что это не тот случай, когда пора звонить в опеку?

— Ань, не кричи, Лев спит.

Туман качнулся большой волной, на мгновение обнажив поверхность реки, белой пеленой хлестнул по обрыву и выплеснулся на поле. Приподнялся, балансируя на краю, и осмотрелся. С его последнего появления здесь многое изменилось: появился новый каменный дом, не похожий на другие дома Асташово, странные бледные конструкции у кромки леса, нечто темное и деревянное в противоположной части поля. Все это было очень интересно, кто-то явно строил что-то на его земле. Туман опустился на живот и пополз по полю, цепляясь за него двумя огромными руками и немного вытягивая голову вперед.

— Я с самого начала говорила, что нужно поговорить с родителями этой девочки. Я несколько раз это говорила. Ты меня отговаривал. Но теперь-то все ясно, все предельно ясно, и если мы ничего не сделаем, если мы просто сделаем вид, что ни о чем не знаем, из страха, что скажут другие и как это может повредить нашему бизнесу, то я даже не знаю, Леш. Не знаю, как мне потом в зеркало смотреть. — Она старалась говорить тихо, но все равно срывалась на крик.

— Слушай, я понимаю, это ужасно, — сказал Леша. — Я же не спорю. Но вопрос в том, станет ли лучше, если детей заберут в детский дом. Ты, может, не интересовалась этой темой, а я интересовался. Когда Лена умерла, я начитался и потом спать не мог — думал, что будет со Львом, если со мной что-то случится, гуглил, можно ли заранее назначить опекунов. Ты думаешь, что сразу психологи какие-то подключатся и чуть ли не составят программу реабилитации, о детях кто-то там начнет заботиться, но в реальности будет совсем не так. Их просто запихнут в детский дом, а что там будет происходить внутри — да как повезет.

— Ты не был в этом доме, ты не понимаешь.

— Я понимаю, что сейчас у детей есть целая деревня соседей, они бы давно погибли, если бы за ними никто не присматривал, они бы банально с голоду умерли. О них кто-то заботится. Пална, вон, день рождения Синдерелле организовывала, помнишь? Мы тоже можем помогать. Еду приносить, присматривать, что-то делать, но не вышвыривать их в неизвестность, оставаясь в белом пальто.

— Ты драматизируешь, дети очень маленькие, их мгновенно усыновят.

— Ага, и может — хорошие люди, а может — сволочи ради пособия, знаешь, сколько таких историй. Маленькие еще ладно, а что с Синдереллой будет? С агрессивной, непредсказуемой, постоянно врущей девочкой с кучей странностей, которую ты сама же называла психопаткой? Что ее ждет? В детском доме ее затравят, а любая приемная семья ее через месяц обратно принесет, и вот так она будет кочевать по рукам. Сейчас у нее хотя бы есть соседи, которые ее любят, знают и о ней заботятся. Ты предлагаешь лишить ее всего.

Аня вскочила на ноги.

— То есть детям лучше остаться с матерью-наркоманкой?

— Детям всегда лучше с родной матерью.

Аня побледнела. Сообразив, что он только что сказал, Леша стал извиняться и объяснять, что он не то имел в виду, но по тому, как быстро и не задумываясь он произнес эту фразу, было уже все очевидно.

— Вот что ты на самом деле думал? — тихо сказала Аня. — Все это время?

— Ань, я не это…

— Знаешь, а я все думала, как такое возможно: Лев не помнит свою настоящую мать, он знает только меня, но все же он совсем ко мне не привязан, он любит тебя, а я для него так. Я все думала — но почему. А он просто твое отношение ко мне копирует? — Она чувствовала, как слезы катятся по лицу, но продолжала говорить: — Дети копируют поведение взрослых, а ты вовсе не считаешь меня матерью Льва. Все решения принимаешь ты, у меня нет права голоса, я не часть вашей с ним семьи, моя задача — прибраться, еду приготовить и стену покрасить, и мальчик это прекрасно видит.

— Ань, прости, пожалуйста, я тебя очень люблю, я вовсе не хотел…

— Пошел ты, Леша. Иди к черту. После всего, что я для вас сделала… Просто иди к черту.

Она выскочила из дома, не обращая внимания на бросившегося за ней мужа, и побежала, не глядя, как он стоит на веранде, обхватив голову руками. По лицу катились слезы, она на бегу смахивала их рукой.

Туман добрался до середины поля и заглянул в первый шатер. Посмотрел на плетеный разноцветный ковер, на широкий матрас, забрался в прикроватные тумбочки сквозь щели в верхних ящиках и, не обнаружив там ничего примечательного, выскользнул обратно. Отряхнувшись, он уставился на каменный дом впереди. Раньше тот выглядел совсем иначе и был построен из бревен.

Со второго этажа Леша бы увидел туман, а туман увидел бы Лешу. Но Леша нервно открывал бутылку шампанского в гостиной, окна которой выходили на другую сторону, и жалел, что другого алкоголя в доме нет. Он злился то на жену, то на себя.

Аня бежала по тропе к усадьбе и тоже не чувствовала ничего. Обычно выживание городских людей не зависит от погоды, и поэтому они не улавливают тонкие изменения атмосферы, не понимают, что они означают. Пална, сидевшая за столом, спиной чувствовала приближающийся с реки туман, чтобы заметить его, ей не нужно было ни подходить к окну, ни оборачиваться.

На адреналине Аня добежала до Волошино и остановилась у опушки. Она провела рукой по пояснице и поняла, что беговая барсетка осталась дома вместе с телефоном. Начинало темнеть, из леса пора было выбираться. Аня развернулась и побежала обратно по той же тропе.

Она уже не плакала и не злилась, просто думала отстраненно, что ей лучше пожить некоторое время отдельно. Вернуться домой, забрать машину, переночевать в какой-нибудь гостинице в Твери или даже сразу в Москве. Выспаться, отдохнуть и хорошенько подумать, как вообще все это вышло. Три года назад она была самостоятельной, уверенной в себе, неплохо зарабатывающей девушкой. Как получилось, что теперь вся ее жизнь крутится вокруг Леши и его сына, что ее роль — помогать Леше исполнять его мечты. Она живет в деревне, а хотела жить в городе, строит глэмпинг, а хотела строить корпоративную карьеру, переживает из-за отношения к ней совершенно постороннего мальчика, ее маленькая скромная жизнь растворилась в огромной и насыщенной жизни Леши. Даже в мелочах: она терпеть не может Азию — почему они каждый год туда ездили?

Аня выбежала из леса. Поле вокруг усадьбы будто затянуло дымом, стало влажно и холодно. Дом тонул в белом молоке, по бокам проглядывали углы, виднелись очертания крыши, но окон не видно. Туман. Надо же, какой густой. Она перешла на шаг и осторожно брела по тропинке вдоль забора, трогая влажные железные перекладины, рассматривая тусклую усадьбу, будто отодвинувшуюся от поля. «Как же я на машине сейчас поеду, не видно ни черта», — подумала она и услышала душераздирающий крик.

От неожиданности она замерла, зачем-то присела на корточки, всматриваясь в туман. Кричали определенно в усадьбе. Скрипнула дверь, изнутри вылетели два темных силуэта, Аня съежилась, стараясь превратиться в невидимку, прикидывая, где она может спрятаться. Силуэты то скрывались в молоке, то появлялись снова, она услышала хруст битого стекла, скрежет сетки-рабицы, топот ног. Двое покинули усадьбу и убежали по тропе через поле, полностью растворившись в тумане. Аня сидела, прислушиваясь, не появится ли еще кто-то, но на поле было тихо. Вдали взревел двигатель невидимой машины.

Тогда Аня поднялась. Дыру в заборе пришлось искать практически на ощупь, она пролезла внутрь и посмотрела вверх. Воздух клубился. Как красиво. Она пошла по тропинке ко входу. Тяжелая дверь была приоткрыта, она с трудом сдвинула ее рукой, поморщившись от противного скрипа. Первый этаж заполняло белое марево, видны были очертания лестницы, но и только.

— Синдерелла! — крикнула она. — Это Аня! Ты здесь? Давай поговорим!

В ответ не доносилось ни звука, видимо, девочка, как всегда, пряталась на чердаке.

— Я к тебе иду! Давай поговорим, я сейчас поднимусь! Я не буду ругаться, ничего такого, я хочу просто поговорить. Я сегодня была у тебя дома!

Белые клубы на мгновение расступились, приоткрыв груду кирпичей под лестницей. На кирпичах лежало что-то темное и бесформенное.

— Синдерелла? — зачем-то сказала Аня.

Шаги эхом разносились по зданию. Она медленно шла по холлу, пока туман не перестал скрывать лестницу и лежащую на кирпичах девочку. На ней было ее любимое белое платье. Распахнутые синие глаза удивленно смотрели вверх. Тело казалось практически нетронутым, только порвана и испачкана длинная марлевая юбка и нога вывернута под странным углом — у людей так не гнутся ноги, только у кукол.

Она могла бы казаться живой, просто притворившейся мертвой, чтобы пугать туристов, придумавшей новую фишку и развлекающейся так весь день, если бы не кровь, покрывавшая кирпичи под ее головой. Задней стороны черепа у девочки больше не было.

Аня не могла произнести ни слова, только механически скользила рукой по поясу, снова и снова пытаясь найти сумку с телефоном, забытую дома, впрочем, было совершенно ясно, что скорая уже не поможет. Она осторожно дотронулась до твердого ледяного тела, сразу отдернула руку. Вспомнила бледного парня в очках с безумным взглядом, протаранившего их мусорный контейнер. Опустилась на ступеньку лестницы.

— Прости меня, — зачем-то сказала она вслух. — Господи, прости.

Синдерелла удивленно смотрела в потолок. Глаза задернула тонкая пленка, в окровавленной дыре в черепе копошилась муха, Аня отогнала ее рукой, задев влажные волосы девочки.

Аня начала плакать и не могла остановиться, шептала, просила прощения, иногда снова начинала ощупывать свое тело, пытаясь найти телефон, вспоминала, что он дома, поднималась со ступеньки и сразу опускалась обратно. Ей казалось, что она должна охранять тело девочки и не может бросить ее одну в этом ледяном доме.

Солнце зашло, ночь смешалась с туманом и стала серого цвета. Немного успокоившись, Аня сняла с себя кофту и накрыла девочку.

— Я скоро приду, — сказала она шепотом. — Возьму дома телефон, в скорую позвоню и сразу вернусь, хорошо? Мы с тобой вместе подождем врачей.

Вытирая слезы, она пошла через темный холл и, уже открывая дверь, услышала странный чавкающий звук. Следом раздался жуткий скрежет, будто кто-то перемалывал зубами кости. Аня обернулась, посмотрела в расступающееся белое марево и завизжала.

С разрешения админа выношу свой комментарий отдельным постом. Как и многие, я долгое время был уверен, что произошедшее в усадьбе Астафьевых может объясняться только паранормальными явлениями, однако недавно я нарисовал карту событий в хронологическом порядке, и у меня появились сомнения. Посмотрите сами:

Лето 1904

Убийство ведьмы-из-Асташово

Весна 1906

Горничная падает из окна и разбивается насмерть

Лето 1906

Умирают младшие дочери Астафьевых

Лето 1907

Умирают младшие сыновья Владимир и Михаил

Лето 1908

Умирает старший сын Петр

Зима 1908-1909

Постепенно пропадают слуги Астафьевых, графиня пишет об этом в письмах, но что с ними происходит не уточняет. Той же зимой исчезают последние жители вместе с графом и графиней Астафьевыми.

Замечаете нечто странное?? Я тоже не сразу заметил…

Таинственные смерти и исчезновения в доме происходят с огромными интервалами! Между убийством ведьмы и смертью горничной проходит полтора года, в усадьбе в это время ничего не происходит. Но ладно, допустим мы считаем что это объясняется спиритическим сеансом, после которого в усадьбе поселился призрак. А дальше??

Почему призрак убивает детей четко от младших к старшим. Почему убийства происходят только летом? Почему убийства детей происходят с интервалом в год? Никогда не слышал о призраках с графиком и планом убийств не говоря уже о призраках которые прятали бы тела своих жертв. А как иначе вы объясните что останки графа, графини и их слуги так и не были найдены.

Лично я из-за этих вопросов склоняюсь к версии о маньяке, однако пишу этот пост специально, чтобы услышать ваше мнение, возможно, у вас есть теории. И сразу скажу: — да, есть еще версия о родовом проклятии — призрака никакого не было, ведьма перед смертью произнесла некие слова и прокляла Астафьевых. Но ведь тогда возникает еще больше вопросов. Что за проклятие начинает действовать только спустя полтора года??

В тот вечер мне сон приснился, будто лежу я, свернувшись клубочком, на полу хижины, вдруг дверь открывается, а за ней — тьма непроглядная. И выходят из нее моя мать Авдотья, ее мать Прасковья, прабабушка Ефросинья, Акулина, Марфа и Василиса. Лица у них похожие — злые-злые, они встают полукругом, смотрят на меня с отвращением, как на бродяжку, забравшуюся без спроса в их дом.

— Кто разрешил тебе быть здесь? — брезгливо говорит Акулина, у нее нет правого глаза, глубокий шрам тянется через нос и щеку — плетью ударили. — Это наш дом, ты — не наша.

Она смотрит на мою мать, та пожимает плечами, не зная, что ответить.

— Ты назвала моим именем эту девицу? — Бледные губы Ефросиньи не шевелятся, но от ее мыслей пол начинает дрожать.

Мать кажется меньше рядом с этими женщинами, она смущена и напугана.

— На ней наш амулет? — Василиса смеется, ее лицо дергается, скачет, меняется с женского на детское, мужское, звериное; перед смертью она приняла облик своего палача, он обезумел, глядя на собственные муки. — Авдотья, почему на ней наш амулет?

Я вжимаюсь в пол, пытаясь зарыться, спрятаться, а они подходят все ближе.

— Беги, — говорит моя мать.

— Беги! — кричит Настасья, и я просыпаюсь.

В хижине осталась только пыль да сгнившая лавка, в паутине над потолком копошился паук. Передо мной на коленях сидела Настасья, она запыхалась, платок сбился, золотистые пряди падали на лицо. Она трясла меня за плечи и сбивчиво тараторила:

— Беги, они убьют тебя, беги! Лошади умерли, я подслушала, мне нельзя, но я слышала, Таисия говорила с моим отцом.

— Я знаю, что лошади умерли, — ответила я. — С неделю назад еще.

Хижина стояла высоко, но вонь от могильника чувствовалась и здесь. Я вспомнила, что зашла сюда после похорон матери, всего на минуту прилегла — и заснула.

— Да не те лошади, — закричала Настасья. — Молотовы двух привезли вчера, и они ночью захворали, а под утро упали и пеной истекли. Таисия говорит, раз ведьма мертва, а падеж продолжается, значит, Господь требует наказать ведьмину дочь. Они убьют тебя — беги из деревни!

Она подошла к двери, с опаской выглянула наружу — не видит ли кто, юркнула в лес и побежала домой, но не вниз, а вбок, прячась за деревьями, чтобы вернуться с другой стороны, пока никто не заметил ее отсутствия.

С холма деревня была как на ладони. Одинаковые домики с коричневыми крышами, двухэтажный дворец Молотовых на их фоне выглядел великаном. Солнце висело уже низко. На единственной улице не было никого: время позднее, все ложатся спать.

Пошла бы в лес — кто знает, как все сложилось бы, но тропинки вели в Волошино, а мать сказала не заходить туда: поймают и отдадут обратно. Она говорила идти в город, по ту сторону реки. Сейчас думаю, лучше бы в лес убежала и там спряталась, задним умом все крепки.

Я спустилась по холму так быстро, как могла, пробежала по пустой улице, тихо заскочила в дом, закрыла засов. Сердце колотилось, я прижалась к двери, ожидая услышать голоса, но над деревней висела ставшая привычной мертвая тишина — ни лая собак, ни ржания лошадей. Я схватила котомку матери, бросила туда два сарафана, шаль, лапти, гребень, шкатулку с серебром. Кошелек с золотыми монетами к телу примотала. Подумав, взяла зеленое платье матери, положила тоже: в городе к знатным людям пойду помощи просить — не в деревенском же идти сарафане.

Несколько раз я подходила к двери и прислушивалась, нет ли там кого, но с улицы не доносилось ни звука. Еды совсем не было, хлеба несколько дней не пекла. Я нашла горсть орехов, пересыпала в мешочек, грибы сушеные в другой, во флягу воды набрала.

Не знаю. Когда я вспоминаю тот вечер, мне кажется, я все еще не верила, что они убьют меня, несмотря на предсказание матери, несмотря на слова Настасьи. Это были люди, которых я знала, сколько себя помню, единственные, кого я вообще знала. Люди злые жили там, в чужих городах и деревнях, а в Асташове жили свои. А может, все я понимала, предчувствовала, просто с тихой обреченностью ждала конца. Сейчас уже не разберешь, где правда, столько лет прошло.

Начинался закат. Я поправила платок, помолилась, надела котомку на плечи, вышла из дома и побежала по двору назад — к реке. Уже у задней калитки я услышала голоса, обернулась и увидела, что к дому идет толпа. Впереди шла Таисия Молотова, заметив меня, она закричала:

— Держите ее!

И тогда я побежала.

Ты будешь бежать, но убежать не сумеешь», — предрекала мне мать. Котомка колотила по спине, лямки соскальзывали на локти, я сбросила ее на поле. Ноги путались в длинной юбке, та цеплялась за рожь. Тропа должна была вести вниз к реке, но вместо этого поднималась наверх, земля выгибалась, пыталась остановить меня.

В груди кололо, я задыхалась, попыталась кинуться в сторону, к лесу, надеясь спрятаться там, но трава была так высока, что я стала двигаться еще медленнее. Сквозь звон в ушах я слышала топот преследовавших меня людей.

Мне удалось выбежать к обрыву над рекой, на небольшую поляну у опушки леса. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас разорвется на части. Я посмотрела на темную воду внизу, я умела плавать, пусть и плохо, но смогла бы переплыть реку, если бы позволил водяной. Вода бурлила, закручивалась воронкой — не переплыть.

В следующее мгновение на поляну выбежали все.

Первой была Таисия Молотова, ее волосы растрепались, лицо покраснело, руки сжались в кулаки. Следом ее муж Никодим, держащий топор. Тихон и Егор с вилами. Любовь Иванова. Четверо Кузьминых с ножами. Анисим, Терентий, Фрол. Люди вылетали из пшеницы один за другим, останавливались, обходили меня, вставали в полукруг.

По ту сторону реки солнце садилось за лес. Мне некуда было бежать, да я и не смогла бы. Асташовцы замерли, не понимая, что делать дальше. Кто-то смотрел на меня с сочувствием, кто-то — с сомнением, Таисия — с ненавистью.

— Мы годами прислуживали дочери дьявола, — закричала она, сделала шаг вперед и обернулась к толпе. — И за это Господь покарал нас! Он требует смыть ведьмовской кровью наши грехи.

Я схватилась за амулет на шее и крепко его сжала.

— Вы знаете, что она — не человек, она нечисть, дочь ведьмы и дьявола. Пока она жива, нам не заслужить прощения. Наши животные будут гибнуть, дети — голодать, поля перестанут приносить урожай. Мы позволили ведьмам жить на нашей земле и за это были наказаны.

Люди согласно закивали. Острые края амулета вгрызались в кожу, я почувствовала, как рука стала горячей и влажной.

— Это неправда! — закричала я. — Я человек! Вы знаете меня с самого рождения, я не такая, как моя мать! Я — не ведьма! Вы все это знаете!

Таисия медленно пошла ко мне, ее муж с топором держался позади, Фрол и Тихон с вилами заходили с боков, ненависть искажала их лица, они будто стали другими людьми. Каждый смотрел по сторонам и ждал, кто ударит первым, я хотела сказать что-то, но понимала, что ни одно мое слово не будет иметь значения.

Я взглянула на лес и увидела, как деревья двигаются, встают сплошной стеной. Леший потерял всех зверей и не собирался помогать дочери ведьмы, виноватой в этом. Посмотрела на реку: вода бурлила, закручивалась воронкой. Рыба погибла, водяной не собирался помогать дочери той, из-за кого это произошло. Посмотрела на темнеющее небо над головой.

Они приближались.

Ладонь горела, я разжала кулак, но раскаленный амулет не упал вниз, он прилип будто. Встряхнула рукой — только цепочка на шее натянулась. Я опустила взгляд. По ладони струилась кровь, но не успевала упасть на землю, камень в центре амулета всасывал ее как пиявка, чавкал, напитывался, из синего становился ослепительно-белым.

И в этот момент я почувствовала толчок.

Земля вздрогнула, под ней раскатился гром. Лес содрогнулся и накренился. Вода в реке закачалась, как в корыте, выплеснулась через край обрыва, обдав брызгами мою спину. Ударило еще раз, крыши Асташова качнулись. Любовь Иванова не удержалась на ногах и неловко упала на землю, остальные замерли, широко расставив ноги, глядя вниз, пытаясь понять.

Таисия подняла глаза, посмотрела на меня, открыла рот, но не успела заговорить. Земля взорвалась, вылетела столбом выше деревьев, подкинула мое тело как пушинку, и сквозь летящие комья, дерн, клочья травы я увидела лес далеко внизу, крошечное поле, асташовцев с раскрытыми ртами, единственную дорогу через деревню, наш холм и усадьбу вдали. Все казалось таким маленьким, будто игрушечным. А следом из земли вырвался свет.

Он сжег меня дотла, забрав с собой мой дух и показав все, что произошло дальше, от начала и до конца. Ад отразился в глазах Таисии, и в следующее мгновение ее не стало. Свет прокатился по полю, уничтожая все на своем пути, превратил траву в пепел, поглотил так и не успевшую встать на ноги Любовь Иванову, начавших бежать Кузьминых, Тихона и Егора, пытавшихся спрятаться в лесу, Анисима и Терентия, Никодима Молотова, гигантской пыльной волной полетел в деревню, и от одного взгляда на эту белизну можно было ослепнуть.

Я видела смерть Асташова.

Настасья лежала на лавке, притворяясь спящей, шевелила губами и молилась, чтобы меня не нашли, когда свет ворвался в их дом. Она повернула голову, ее глаза расширились от ужаса, и в следующее мгновение не стало ни ее, ни ее братьев, ни сестер, ни родителей, ни спящего деда.

Павлюченков избивал никчемную, так и не сумевшую родить жену Евдокию, она лежала, скрючившись, на полу, подняла окровавленное лицо, сплюнула выбитый зуб на ладонь, посмотрела на разгорающийся за спиной мужа свет и начала хохотать сквозь слезы.

Умирающая старуха Марья Архиповна Федорова, брошенная всеми, билась в агонии на лавке и все не могла отойти. Когда в дом ворвался свет, она подумала, что то смерть за ней пришла, посмотрела на него с благодарностью и с облегчением улыбнулась.

Семья Тканевых сгорела во сне, не успев ничего почувствовать.

Трофим с Савелием в сарае доделывали лодку, заказанную городским купцом, обещавшим тройную цену за срочность, и не знали, что их родные уже мертвы. Савелий протянул молоток другу, заметил ужас на его лице, успел обернуться и увидеть, как двери сарая исчезают в белизне.

В доме Гончаровых Агафья укачивала младенца и вдруг почувствовала острую резь в животе. Она положила младенца в люльку, дотронулась до юбки и поняла, что кровь течет по ногам, что четвертого ей не выносить, что права была Таисия — они прокляты, она умрет как Марья Волошина. Живот будто ножом резали, она хотела позвать на помощь, но в этот момент свет ворвался в их дом, забрав ее дочь Глашу, и сына Прохора, и лежащего в люльке младенца, и мужа, и братьев его, и свекровь, и ее саму.

Свет ударил по холму и змеей устремился дальше, к имению Астафьевых, а за его спиной наша хижина содрогнулась и рухнула, подняв в воздух облако пыли.

В усадьбе неладное заметила только няня Мэри, совсем маленькой она видела землетрясение в Загребе и запомнила его на всю жизнь. Она почувствовала кожей далекие, едва слышные подземные толчки, в одной рубашке выскочила в коридор и побежала в комнату к детям, надеясь спасти их, уберечь, как ее когда-то уберегла няня. Свет догнал ее в коридоре и превратил в пепел.

Годовалая дочь графа Настенька лежала в кроватке, она услышала топот няниных ног, сообразила, что та сейчас к ней придет, обрадовалась и начала улыбаться. Свет показался ей похожим на искрящихся бабочек, она привстала, цепляясь за бортик, потянулась ручкой — и ее не стало.

На кровати с десятком подушек и шелковыми простынями спала графиня, она во сне повернула голову, веки задрожали от подступающего жара, и она растворилась в белизне, так и не открыв глаза.

Граф Николай Астафьев сидел в кабинете в самом конце здания, писал письма и читал журналы, пока дом спал. Он с упоением читал статью о вспышках на солнце в «Астрономическом вестнике», когда двери распахнулись и в комнату ворвался свет. Граф успел встать, подумал, что, должно быть, ему повезло стать свидетелем редкого атмосферного явления, и его не стало.

Когда с жителями усадьбы было покончено, свет полетел по тропе в Волошино и догнал уходившую из деревни семью. Прасковья Никодимовна была так стара, что помнила еще мою прабабушку. Весь день она уговаривала своих бежать в Волошино, твердила, что Таисия дурное предлагает, беда произойдет. Она увидела свет, летящий за ними по лесной тропе, и единственная из всех поняла, что происходит. «Я говорила, — обреченно подумала она. — Нам нужно было уйти раньше».

Последняя ведьма из Асташова простилась с деревней. На версты вокруг не осталось ни одной живой души. Свет ушел в землю, стало темно и абсолютно тихо.

В следующее мгновение я очнулась от невыносимой боли. Огранка амулета расплавилась, олово обожгло ладонь до мяса. Камень в центре посерел и покрылся трещинами. Я завизжала и бросила пустой, ставший невесомым амулет на землю.

Солнце погасло, с неба падали белые хлопья, так густо, словно начиналась метель. Я подумала, что пошел снег, вытянула руку и увидела, что на нее оседает прах живших в деревне людей. Я поднялась, и другие тоже вставали, неуверенно, покачиваясь, ощупывая свои тела, пытаясь понять, что им привиделось. Рот Таисии исказился, я поняла, что она кричит, но я оглохла и не слышала ничего. Прочитала по ее губам: «Ведьма!» — и хотела ответить, объяснить, что это не я, это сделала моя мать, она заколдовала амулет. Но они не стали меня слушать.

В тумане за спиной что-то оглушительно хрустело и трещало, и можно было решить, что это рушатся стены усадьбы, если бы к этим звукам не примешивалось отчетливое чавканье. Аня всмотрелась в расступающиеся синеватые клубы у лестницы. Увидела, как на груде кирпичей содрогается маленькое тело девочки, как ее руки мелко трясутся, режутся об острые края камней, как кровь всасывается обратно в череп. Как девочка неуверенно ощупывает ожившими руками кирпичи, опирается на них, садится и смотрит перед собой мутными мертвыми глазами.

Она отмахнула круживших вокруг нее мух, встала, сделала один неловкий шаг, припав на сломанную окровавленную ногу. Поморщилась от боли, дотронулась пальцами до колена, потянулась к вискам.

Аня упиралась в дверь спиной, чувствуя, что вот-вот задохнется и потеряет сознание.

С оглушительным треском искалеченная нога Синдереллы выпрямилась и встала на место. Девочка стояла в туманном холле, медленно вертела головой и смотрела мутным взглядом по сторонам. Она моргнула, и с глаз спала белесая пленка. Уставилась на Аню в упор.

— Почему так темно? — тихо сказала девочка. — И откуда взялся туман? Только что светло было. Голова раскалывается.

Аня судорожно пыталась сделать вдох. Глаза Синдереллы вдруг расширились, она вновь схватилась за виски, по счастью, не двигаясь с места.

— Он что, убил меня? — сказала она. — Я мертвая весь день лежала?

Ее лицо скривилось и на миг стало трогательным, совсем детским, словно она вот-вот заплачет и позовет родителей, но уже в следующую секунду это выражение сменила более привычная ей ярость.

— Ублюдок с лестницы меня столкнул! — завизжала девочка. — Да я же… я ничего плохого не сделала, я поиграть хотела, подошла, а он меня в грудь толкнул изо всех сил, я даже сказать ничего не успела! Он убил меня, я насмерть разбилась об кирпичи эти чертовы и лежала тут мертвая! Где этот подонок? Ты видела урода в очках? Он здесь, в Асташово? Я Палне все расскажу, она его из-под земли достанет и кишки выпустит, мы это так не оставим, нет, нет, нет, не оставим.

Не поворачиваясь спиной к девочке, Аня нащупала холодную железную ручку и потянула ее на себя, не соображая, что она вообще делает, продолжая ловить ртом влажный воздух.

— А это ты орала? — вдруг спокойным тоном сказала Синдерелла. — У меня голова раскалывается, мне череп проломили, ты не видела, что ли? Ты зачем орешь, когда у человека болит голова? Это невежливо.

Покачнувшись, она пошла к Ане, неуверенно, шаркая и прихрамывая, не вполне владея своим телом. Ее ступни выворачивались в разные стороны, она путалась в ногах, но все же продолжала приближаться шаг за шагом. «Наружу», — вспомнила Аня, изо всех сил толкнула дверь спиной, чуть не упав, повисла на ручке двери.

— Еще и платье порвала! — закричала Синдерелла.

Аня вывалилась на крыльцо, развернулась и бросилась прочь. Она не поняла, как оказалась рядом с забором, как пролезла в дыру, и в следующий раз пришла в сознание уже почти у леса. Усадьбу полностью скрыл туман. Солнце зашло за горизонт.

Где-то на том конце деревни Пална посмотрела на часы, недовольно взглянула на плотный туман за окном и обернулась на собравшихся людей.

— Опять туман, — сказала она. — Черт бы его побрал. Ладно, пойдемте.

Асташовцы стали тяжело вставать со стульев и один за другим выходить на улицу. Перед тем как к ним присоединиться, Пална быстро сложила тарелки в раковину и протерла стол.

Дом скрыла серая пелена, Аня пробежала мимо и только спустя минуту сообразила, что комья грязи с левой стороны обочины были их будущим садом, а размытый прямоугольный силуэт — мусорным контейнером. Почти наугад она вернулась и добралась до веранды.

Горящая на потолке лампа растворялась в плотном сером воздухе. Казалось, что не туман, а вода затопила их дом до самой крыши и здесь больше нечем дышать. Аня нашла Лешу на диване, лежащим с закрытыми глазами. На его животе уже погас ноутбук. Аня подскочила к нему и потрясла за плечо:

— Леша, проснись, нам надо уезжать! Я по дороге все объясню, бери Льва и бегом в машину!

Муж с трудом разлепил веки, посмотрел на нее, будто не узнавая, приподнял голову и сразу опустил обратно.

— Ань, — заплетающимся языком сказал он, — прости, я дурак, ляпнул глупость.

— Это неважно, Леша, вставай, мы уезжаем!

— Мне плохо. — Он с трудом говорил. — Прости, мне плохо. Я пытался скорую вызвать, они решили, что я пьяный… Я не пьяный, что-то не так. Пожалуйста, вызови скорую.

Аня тупо посмотрела на пустой контейнер на столе, пахнущий пирожками, открытую и начатую бутылку шампанского рядом. Не думая ни о чем, она перекинула руку мужа на плечо и приподняла его, но он сразу упал обратно. Ключи, сначала взять ключи от машины. Она бросилась в спальню, ударившись щиколоткой об косяк, не обращая на это внимания, открыла ящик тумбочки, достала ключи, положила в карман, вернулась к мужу и продолжила его поднимать.

— Леша, ты должен встать, — закричала она. — Мне плевать как, я не смогу тебя донести до машины. Вставай, мы едем в больницу!

От ее криков он немного зашевелился, смог передвинуть ноги, Аня подняла его, и они вдвоем пошли к двери. Леша висел на ней почти всем весом, она боялась не выдержать и упасть, продолжала его тащить, повторяя про себя: «Еще один шаг, еще один, мы дойдем».

Чудом они вышли на веранду и грохнулись на ступеньках. Углы распороли кожу, она почувствовала, как на коленях выступает кровь.

— Извини, — пробормотал Леша и попытался отползти в сторону.

— Ничего, — сказала Аня. — Я в порядке. Сейчас.

Она выбралась из-под его тела, побежала к машине, открывая ее на ходу, забралась внутрь и поехала к крыльцу задом, с открытой дверцей, вывернув голову, глядя только назад, боясь в тумане переехать лежавшего в грязи мужа. Бампер протаранил бок веранды, дерево хрустнуло, кажется, перила сломались. Аня выскочила из машины, схватила Лешу за плечи и волоком потащила по грязи к машине. Он пытался помочь, перебирал ногами, отталкивался, кое-как ему удалось привстать и схватиться руками за заднее сиденье.

— Залезай в машину, мне плевать, как ты это сделаешь, залезай, — закричала Аня и бросилась обратно в дом.

Мальчик лежал все в той же позе, что и два часа назад, отвернувшись к стене. Она схватила его за плечо и почувствовала, что он холодный, как камень или как девочка в усадьбе Астафьевых, решила об этом не думать, но сквозь туман и отчаяние все равно пробивались мысли: что живой человек не может быть таким холодным, что его голова странно болтается из стороны в сторону, что обычно он ворочается, а она нашла его в той же позе, что и два часа назад.

Аня принесла его на руках к машине, обрадовавшись, что Леша смог забраться внутрь и сидел на заднем сиденье. Она положила мальчика к нему головой на колени и посмотрела на мужа. Глаза закрыты, голова откинулась назад, на лице застыло странное — слишком умиротворенное — выражение.

— Леша? — прошептала она. — Леша, проснись.

Она взяла его за плечо и потрясла. Голова мужа безвольно выпала из подголовника и глухо ударилась о боковое стекло. Аня попятилась от машины, по-прежнему стараясь не думать, не думать ни о чем. Она согнула ноги Льва в коленях, загнав их поглубже на заднее сиденье и захлопнула дверцу.

— Все нормально, — сказала она вслух сама себе. — Мы едем в больницу, я сейчас сяду, заведу машину, мы поедем в больницу, и все будет хорошо.

Она подошла к водительскому сиденью, краем глаза заметив, что перила веранды и правда треснули от удара бампера, и теперь их придется менять. Поискала в карманах ключи от машины, не смогла найти, ощупывала себя снова и снова, борясь с подступающей паникой, увидела, что они уже в замке зажигания.

— Вы куда-то собрались, Анечка? — сказал туман за спиной.

Из темноты на грязевое поле вышла Пална, следом появились Татьяна, Василий и Серега, Авдотья, Богдан, женщина, с которой она так и не успела познакомиться, мужчина, которого она видела впервые. К веранде подходило все больше и больше людей, которых она не знала, и они странно смотрели на нее. Она заметила ружье на плече у Сереги.

— Леше и сыну плохо, — крикнула Аня и открыла дверцу водительского сиденья.

Пална подошла и с силой оттолкнула ее в сторону. Остальные стояли полукругом вокруг дома и молча наблюдали за происходящим.

— Что вы делаете? — сказала Аня. — Отойдите, мне нужно ехать.

Она потянулась к машине, Пална ударила ее в грудь, толкнула спиной на веранду, наклонилась и сквозь стекло и туман внимательно посмотрела на спящих на заднем сиденье Лешу и Льва. Поморщилась, перевела взгляд на упавшую на землю Аню.

— А куда ты спешишь-то? — как-то очень спокойно сказала она. — Боишься, что морг закроется?

Аня начала подниматься на ноги, ошарашенно глядя по сторонам: на собравшуюся вокруг дома толпу людей, на равнодушные лица знакомых и незнакомых, на Палну с неизменным платком на голове.

— Некуда тебе спешить, — повторила Пална. — Умерли они, сама не видишь? А ты чего? Не стала есть пирожки? Мужа с сыном накормила, а сама почуяла что-то, ай, красавица. Чего молчишь-то, рассказать ничего не хочешь?

Василий отделился от полукруга, подошел к машине, открыл заднюю дверцу, протянул руку и пощупал шею Леши. Потрогал мальчика. Поднял тяжелый взгляд и сказал:

— Мертвы оба. Пална, ты их отравила, что ли? Но зачем? Пацан-то в чем виноват, да и Леха нормальный мужик был. Я думаю, он не знал ничего, бредил этим своим глэмпингом, она обманывала его.

Он обернулся на Серегу в поисках поддержки, но тот только нервно поправил ружье на плече. Аня поднималась на ноги, в голове шумело, мир расплывался. «Это сон, — подумала она, — мне нужно проснуться».

— А как ты это себе представлял, Вась? Что бы мы с мужем и ребенком делали? Сказали бы — извините, мы вашу мать семейства заберем, а вы продолжайте жить как жили?

— Но они были ни в чем не виноваты.

— Как и наши дети, — ответила Пална. — Как и все мы. Столько лет хотела спросить. В чем были виноваты дети, Анечка, что они тебе сделали? Ничего, что я на «ты» перешла, вроде давно знакомы? Чего смотришь, ответить нечего? Думала, волосы перекрасила, явилась с мужиком, пацаном прикрылась, а здесь все такие дураки, что тебя не узнали?

Через заднее стекло Аня видела голову мужа, всматривалась, старалась уловить малейшее движение. Казалось, он сейчас очнется, откроет дверцу и спросит, что здесь происходит.

— Что вы несете? — прошептала она. — Я не понимаю…

— Справедливости ради, у тебя почти получилось, — сказала Пална. — Хорошая была идея пацана с собой притащить. Столько времени нас за нос водила, не начала бы по пьяни болтать, может, до сих пор бы и жила спокойно. Но ты же пить, оказывается, не умеешь. Как начала рассказывать, что готова была любые деньги заплатить за землю в Асташово, чтобы сюда вернуться, чтобы жить среди своих, среди единственных людей на всем белом свете, способных тебя понять. Это так трогательно было, я чуть не прослезилась. С возвращением, Ефросинья.

Леша не шевелился. Аня посмотрела на молчащего Серегу с ружьем на плече, на красноватое, покрытое рытвинами лицо Богдана, почувствовала, что ей не хватает кислорода, будто его и нет здесь вовсе, а есть только влажный туман и едва уловимый запах гнили и полевых цветов.

— Я не понимаю, — тихо сказала она. — Я не понимаю, что вы несете, вы меня с кем-то путаете, пожалуйста, пустите меня к машине, и мы уедем, уедем навсегда, я клянусь, я никому не расскажу, что это вы их отравили, я скажу, что набрала в лесу грибов и испекла пирожки. Им нужно в больницу, им нужна помощь, пожалуйста, дайте нам уехать.

Пална брезгливо посмотрела на нее и обернулась к молчаливой толпе.

— А я говорила, что так будет, — громко сказала она. — Эта будет выкручиваться до последнего. Серега, пристрели ее к черту; как воскреснет — врать не сможет, и будет совсем другой разговор.

Серега снял с плеча ружье, с сомнением сказал:

— Я все же не уверен, что это она, Пална.

— Она.

— Точно она.

— Кто же еще, она это.

Серега пожал плечами, поднял ружье, но не выстрелил, он продолжал внимательно смотреть на Аню, сомневаясь, пытаясь что-то прочесть в ее глазах. И в этот момент она увидела сквозь стекло, как дергается Лешино плечо, закричала и бросилась к машине, отталкивая с дороги Палну.

Та молниеносно достала что-то из кармана и подскочила, Аня дернулась, увернулась, почувствовала, как нож вспарывает ее грудь, упирается и хрустит, как по ее животу начинает течь горячая кровь, со всей силы ударила Палну в колено и побежала.

Ей удалось добраться до поля и затеряться в тумане. По животу стекала теплая кровь, она прижимала рану рукой. Тело дрожало от острой боли, голоса кричали, но она не могла разобрать что. В голове остался лишь образ Леши, сидящего в машине, его плечо, его волосы; обойти бы машину, посмотреть на его лицо. У него дернулось плечо, ей не померещилось, у него дернулось плечо.

Зажигались фонари и гасли в тумане, лучи не могли его пробить. Слева блеснуло нечто светлое и большое, Аня отшатнулась, всмотрелась — это же их шатры. Ее догоняли, она слышала топот, дыхание, неразборчивые обрывки фраз. «Я спрячусь, — мелькнула спасительная мысль. — Они побегут дальше, а я вернусь к машине, и мы уедем».

Аня свернула и побежала к шатру по узкой тропинке из тусклых лампочек. Ее закрывала высокая трава, которую так берег Леша. Снова вспомнила, как голова мужа глухо ударилась о стекло, как в руках висело тяжелое и холодное тело мальчика, отогнала этот образ — им просто нужно в больницу. Толпа побежит вперед, а она — назад.

Шатер возник неожиданно, она налетела на фундамент, сдержалась и не крикнула. Схватилась за влажные доски, присела на корточки, спрятавшись за травой. Кровь хлынула сильнее, стало невыносимо больно. Попыталась вспомнить, есть ли внутри хоть что-то: бинты, пластырь, обезболивающее, — и поняла, что ничего, только постельное белье в упаковке, лежащее на матрасе. Почему они не подумали об аптечках? Наверное, решили, что в доме есть — и достаточно.

— Где она? — глухо крикнул кто-то в тумане.

Казалось, они далеко, очень далеко, но Аня понимала, что на самом деле они где-то рядом. Голоса доносились еще со стороны дома — бежать обратно рано. Во рту пересохло, она поднесла мокрую ладонь к лицу, слизнула влагу и по железному кисловатому привкусу поняла, что это ее кровь.

Лес сзади колебался, шептал, не то звал, не то предостерегал. Она обернулась на непроницаемую темноту, и ей показалось, она разобрала слова: «Иди ко мне, иди». Ветка у шатра выгнулась, потянулась к ней, Аня отползла поближе к краю веранды.

Перед лицом клубился туман. Казалась, тропа и голоса на ней находятся далеко впереди, их разделяют километры, но воспоминания, как это место выглядит днем, не давали обмануться. Аня всматривалась в серое марево, зная, что в любую секунду из него могут выскочить люди.

— Проверьте шатры, — сказал туман голосом Палны, вроде бы слева, дальше от дома, ближе к реке.

«Пора», — поняла Аня и побежала по тропинке к дому вдоль шатров. Ей удалось пробежать два или три шатра, казалось, она смогла разглядеть крышу дома, но туман впереди начал складываться в фигуры бегущих навстречу людей, и она бросилась обратно, прочь, к реке.

— Она здесь, я вижу ее! — крикнул кто-то сзади. Фонари приближались, поле ожило и зашумело, люди бежали к шатрам.

Звуки нарастали, бегущие больше не произносили ни слова, только дышали и топали, казалось, Аню загоняют как зверя, обходят с разных сторон. Она слышала треск веток в лесу, кто-то гнался сбоку, видела, как туман на поле становится плотным и складывается в человеческие фигуры.

Шатры закончились, проложенная вдоль них тропинка тоже, она бежала прямо сквозь поле, боясь приблизиться к лесу, понимая, что он хочет ее схватить. Неожиданно она выскочила на небольшой плоский участок. Попыталась вспомнить, что это за место, понять, где она находится, и не смогла.

Звуки полностью стихли, стук ее сердца разносился на километры вокруг. Что они делают, почему остановились? «Они слушают, где я», — поняла она. Попыталась уговорить сердце биться тише. Разглядела в тумане тропинку, лаз с помятой травой. Подошла к ней, стараясь не издавать ни звука, наклонилась, в абсолютной тишине услышала шепот, поняла, что с ней говорит земля.

Она бросилась прочь, не разбирая куда, лишь бы подальше от этого места. Что-то прилетело ей под ноги, сделало подножку, она упала на тропинку, рассекла ладонь о камень, вскрикнула, вскочила на ноги и сразу услышала, как за ней бегут.

Тропинка закончилась обрывом, взмахнув руками, она остановилась на его краю. Туман расступился, сквозь синеватые клубы Аня увидела черную непроницаемую воду и вспомнила, как сидела в пустой комнате на втором этаже, Лев на подоконнике болтал ногами, измотанный, полуживой Леша спал внизу. Пахло свежей, еще немного влажной шпатлевкой, девушка на экране старалась не заплакать, а она чувствовала себя такой растерянной и не знала, что сказать.

«По крайней мере, — отстраненно подумала Аня, — никто не решит, что это было самоубийство. Они поймут, что кто-то напал на меня, вспомнят про смерть Кати, начнут и ее расследовать. Родные Кати узнают, что произошло. Все узнают правду». Кровь больше не текла, голоса стали совсем близко, из тумана одна за одной вылетали серые фигуры. Аня посмотрела, как черная вода внизу закручивается в воронку, отошла немного назад, разбежалась и прыгнула в расступающийся над рекой туман.

Судьба подполковника М. С. Алексеева более тривиальна, чем судьба его старшей сестры, графини Л. С. Астафьевой, но все же без загадок не обошлось и там.

В 1920 году Алексеев был эвакуирован из Севастополя в Константинополь, где находился около года в ожидании начала наступления Русской армии. Когда стало очевидно, что наступления не будет, эмигрантов решили расквартировать по югославским странам. Он должен был уехать в Белград вместе с группой других офицеров, но по неизвестной причине не сел на корабль. Некоторое время товарищи пытались его разыскать, ходили разные слухи: как о том, что он вернулся в Россию для подпольной контрреволюционной деятельности, так и о том, что его убили в Константинополе.

О его судьбе ничего не было известно вплоть до 1983 года, когда в Париже исследователь белой эмиграции К. Н. Польский обнаружил могилу с гербом Российской империи и надписью на русском: «Михаил Сергеевич Алексеев. Вечная память. 1885–1969г». Рядом с могилой горела свеча, что и привлекло внимание исследователя. Польский спросил у сторожа, не видел ли он кого-то недавно рядом с этой могилой, но тот не смог ему помочь.

Затем Польский выяснил, что это могила подполковника Алексеева, исчезнувшего шестьдесят лет назад в Константинополе и считавшегося давно мертвым. Он сумел найти адрес, по которому Алексеев жил в Париже, и, несмотря на прошедшие годы, женщина из соседней квартиры хорошо его помнила.

Она рассказала, что Алексеев был родом из США, переехал во Францию уже глубоким стариком и жил вместе с пуделем. Он был очень вежливый и интеллигентный дедушка с прекрасным, хоть и немного странноватым французским, с трудом ходил, не мог без поддержки спускаться с лестницы и большую часть времени проводил дома. Никаких подробностей своей биографии он не рассказывал. В детстве она часто заходила к нему и спрашивала, можно ли погулять с его пуделем, и он всегда разрешал. Пудель был очень умный, обожал играть, знал множество команд как на французском, так и на английском.

Почти каждый день старика навещала то ли дочь, то ли внучка, красивая женщина около тридцати лет. Она помогала ему спуститься с лестницы, и они вдвоем подолгу прогуливались на бульваре. Эта женщина и ее муж организовали похороны. Соседка подходила к ним и спрашивала, что они будут делать с пуделем, в надежде, что те предложат оставить его ей, но женщина ответила, что пуделя они забирают. Тогда соседка сказала, что пудель очень любит играть, и спросила, есть ли у них дети. Женщина улыбнулась и ответила, что да, дети у них есть.

Соседка настаивала, что Алексеев, его дочь и ее муж были американцами, но говорила, что между собой они разговаривали на «странном» французском с акцентом, непохожим на американский. Впрочем, по ее словам, это был совершенно точно не русский акцент. Квартира была продана вскоре после смерти старика, и сейчас в ней жила семья австрийцев.

Польский решил разыскать потомков Алексеева, очевидно, все еще находившихся во Франции и навещающих его могилу, чтобы расспросить их о его жизни после Константинополя, однако единственные Алексеевы, зарегистрированные в Париже, оказались однофамильцами, что и неудивительно — не то дочь, не то внучка Алексеева была замужем и, соответственно, жила под другой фамилией. Польский дал объявления в газеты, однако на них никто не откликнулся.

По свидетельствам за 2020 год, на могилу Алексеева кто-то продолжает приносить свежие цветы, а значит, его потомки все еще живут в Париже.

К краю обрыва подбежали люди, туман сомкнулся над рекой, и Аня провалилась. Вода лилась в раны, тело тряслось от судорог, невидимая сила тащила ее то вниз, то будто бы вбок, она понимала, что стоит сделать всего один вдох — и все закончится, но продолжала сжимать зубы, не пытаясь, впрочем, сопротивляться.

Она погрузилась на дно, коснулась ногами вязкого ила и вдруг почувствовала облегчение. Ей совсем не было страшно, только немного горько от осознания, что заканчивается ее маленькая бессмысленная жизнь, в которой она никогда не была по-настоящему счастлива и уже и не будет. Толща воды приятно давила, успокаивала, уговаривала лечь на дно и закрыть глаза. Аня подумала, что ей совсем себя не жаль, но очень жаль Лешу и Льва. Перед глазами вновь возникла голова мужа, безвольно уткнувшаяся в стекло. Аня легла на дно, зарываясь в ил, выдыхая остатки воздуха.

Поверхность реки осталась так высоко, что казалось, вода не заканчивается, она упирается в самое небо. Где-то далеко наверху пробежал луч света, мелькнул на пару секунд и растворился в темноте. «Я это уже видела, — подумала Аня. — Я это помню». Грудь сдавливало невыносимо, но она продолжала сжимать губы, будто нельзя сдаваться, не вспомнив что-то по-настоящему важное.

«Останься со мной», — прошептала вода. Аня вспомнила, как однажды проснулась ночью и увидела странный свет, проникающий в спальню с улицы. Она встала и подошла к окну. По полю скользил яркий луч, освещая свежевыкопанные ямы под душевые, лес по ту сторону, недостроенную кухню, дорожку, уходящую к реке. Свет шел откуда-то со второго этажа, и со стороны их дом, должно быть, напоминал маяк. Она подумала, что нужно подняться наверх и спросить Лешу, не пора ли ему ложиться спать и перестать уже рассматривать его обожаемое поле, но вместо этого вернулась в кровать и мгновенно отрубилась.

Боль стала невыносимой, в голове помутнело, она поняла, что теряет сознание, что у нее совсем не осталось сил. «Нет», — сказала она самой себе, оттолкнулась от дна и поплыла наверх. Туман скрывал реку, в сером молоке Аня не поняла сразу, можно ли уже сделать вдох, попробовала открыть рот и сразу ушла обратно под воду. Вынырнула еще раз, неловко поплыла. Грудь будто разрывало на части, и с каждым движением становилось все больнее.

— Слышали? — сказали вдалеке. — Всплеск вроде. Рыба, может.

— Нет, не рыба, — ответила Пална. — Это она. Ведьмы не тонут.

Послышался удар об воду, пришла волна. Аня гребла изо всех сил, уловив течение, стараясь плыть строго поперек, потеряв направление и просто надеясь, что плывет к противоположному берегу. Голоса удалялись, она слышала равномерные всплески за спиной, но они становились дальше.

Пальцы задели осоку — берег, она попыталась встать на ноги и чуть не захлебнулась, схватилась за острые листья, вынырнула и поплыла вдоль осоки, чувствуя, как тело сводит от холода, — только бы не судороги, только не у самого берега.

Заросли по левое плечо закончились, голоса стихли, колено ударилось о дно. Она вскочила и выбралась на пляж. Узкая песчаная полоска на противоположном берегу, по диагонали от их участка, на полпути к Асташово. Где-то здесь поднималась тропинка, она видела ее во время пробежек. Вода стекала с тела, перемешиваясь с кровью. На том берегу в тумане тускло горели несколько фонарей. С реки по-прежнему доносились всплески, Аня не могла понять, приближаются они или нет. Она по памяти нашла тропинку наверх, наклонилась и, цепляясь изрезанными осокой пальцами за траву, начала карабкаться, не думая, просто делая рывок за рывком. Выбравшись на поле, она сразу пошла прочь.

Рыбаки стали приходить в эти места только двадцать лет назад, когда время окончательно растворило легенды о проклятой земле и ее обитателях. Некоторые жители окрестных деревень могли вспомнить, что их деды и бабки смертельно боялись людей из Асташово, но почему и с чего все началось, не знал уже никто. В Волошино жил старик, который мог бы рассказать, что Серега удивительно похож на своего отца Толика, умершего от инфаркта в какие-то пятьдесят лет, а тот был очень похож на своего отца Вениамина, утонувшего в реке в те же пятьдесят, и все они были отличными плотниками и научили сыновей ремеслу, но он не знал, что Вениамин был невероятно похож на своего отца Тихомира, а тот — на своего отца Савелия, и по какой-то странной причине все они умирали, не успев состариться, а спустя несколько лет в деревне появлялись их взрослые сыновья и говорили, что вернулись из города, чтобы продолжить дело отца. «А я и не знал, что у него был сын», — каждый раз говорил старик.

На другом берегу блуждали огни фонариков, туман рассеивал их свет. Сдавшись и не найдя ведьму, Богдан вернулся на берег. На краю поля моргнула и погасла гирлянда, не выдержав влажности. Если бы Леша это увидел, то страшно бы разозлился, прямо посреди ночи бросился бы проверять, что случилось, и пытаться ее починить, а потом наверняка оставил бы гневный отзыв магазину, обещавшему, что их уличная гирлянда выдерживает дождь, но Леша лежал в машине, доносившиеся до него поначалу звуки и обрывки фраз стихли, он провалился в небытие и ничего не чувствовал.

На небе висела полная луна, желтое пятно виднелось где-то высоко вдали. Аня шла, пока вокруг нее не осталось ничего, кроме тумана, пока огни того берега не растворились в темноте. Тропинка под ногами сворачивала налево, уходила через поле к лесу, оттуда к соседней деревне и к трассе, по которой неслись машины из Москвы в Петербург. Отсюда можно было услышать еле различимый гул, и ночь не останавливала движение, а лишь ускоряла его. Аня сошла с тропинки, спустилась с обрыва, зашла в реку и переплыла ее снова.

Кратчайший путь к дому вел вдоль поля. Аня свернула вглубь, к Асташово, подумав, что так безопаснее: люди рассеялись по берегу. Она замерзала и истекала кровью, но не чувствовала ни холода, ни боли, ни страха, только иногда замирала, услышав что-то, вслушивалась в тишину, понимала, что это вода булькает в ее кроссовках, шла дальше и через пару минут замирала от того же звука.

Из тумана выплыла яблоня, затем еще одна, земля под ногами стала тверже. Аня заметила нечто большое и темное, зверьком юркнула за дерево, задержала дыхание — всего лишь очертания сарая. Это же сад Палны, здесь стоял длинный стол, они сидели за ним и пили вино. Она прокралась к задней двери дома, прислушалась — никого. Зачем-то подергала ручку. Заперто.

Аня затаилась за углом дома, рассматривая пустую дорогу. Над Асташово висела привычная мертвая тишина, будто люди покинули деревню еще с десяток лет назад, плотно зашторили окна, закрыли двери и ушли пешком в неизвестность, оставив ржаветь во дворах старенькие машины. В сущности, сейчас деревня и правда могла быть пустой — ее обитатели, не то живые, не то давно мертвые, искали Аню по обе стороны реки, им и в голову не могло прийти, что она вернулась в деревню.

Тем не менее выйти на дорогу и открыться всему, что могло затаиться в домах, было страшно. Внезапно послышался гул, Аня прижалась к стене, чувствуя, как туман дрожит, колеблется вокруг, высунула голову и увидела, что по дороге летят два широко расставленных фонаря. Какие-то туристы возвращались из усадьбы. Аня сорвалась с места и рванула через двор Палны к дороге, размахивая руками, дыхание перехватило, она не могла кричать. Машина неслась через туман, даже не думая сбрасывать скорость, огни приближались и ослепляли, Аня выставила перед собой руки, пытаясь ее остановить. В уши ударил резкий сигнал, машина вильнула, обогнула ее и скрылась в тумане.

Аня осталась одна, оглушенная и ослепленная. Рана вновь закровоточила, и это было даже приятно: теплые струйки стекали по животу, давая понять, что она все еще жива. Когда слух вернулся, она услышала, как на землю падают капли и этот звук разносится эхом по всей деревне. «Проехала одна — проедет и вторая», — подумала Аня, зажала рану рукой и пошла домой.

Вода чавкала в кроссовках, стекала с волос, по дороге тянулись мокрые следы. Никто не выходил навстречу, никто не кричал, казалось, сигнал машины остался незамеченным, а может, местные решили, что это была глупая выходка очередных пьяных туристов.

Ей удалось пройти Асташово насквозь и дойти до пригорка, после небольшого подъема дорога изгибалась и уходила к их дому через лес. В деревне почти ничего не было видно, но дальше ветви сплетались, полностью закрывая дорогу от тусклого лунного света. Аня всматривалась в темноту и чувствовала неладное. Она не могла сказать, что именно слышит, но звериным чутьем ощущала, что туман движется, что через него кто-то идет и с пригорка лучше сойти.

Она попятилась обратно к деревне и тут же увидела отблески света за поворотом. Прятаться было негде — нырнуть в лес означало поднять слишком много шума, — Аня побежала назад, прихрамывая и держась за живот.

— Кто здесь? — сказал мужской голос на пригорке. — Синдерелла, ты, что ли?

Аня забежала во двор первого дома, обогнула его, спряталась за углом на заднем дворе. Лучи фонариков рыскали по дороге.

— Показалось, может, — ответил женский голос.

— Да нет, я точно что-то слышал. Пробежал кто-то.

Она уговаривала сердце биться тише. Сейчас они просто уйдут.

— Смотри, — сказал мужской голос, оба замолчали.

Аня услышала, как скрипнула калитка, как кто-то заходит во двор, и поняла, что они увидели мокрые следы, что идут прямо к ней. Она могла успеть добежать до забора сзади, но не была уверена, что сможет через него перемахнуть, оставшись незамеченной. Подняла голову и увидела приоткрытое окно, схватилась за подоконник, забралась внутрь, закрыла створки, быстро опустилась на пол. Над головой заскользили лучи, кто-то прижимался к стеклу, заглядывая внутрь. Окно дрогнуло.

— Закрыто.

— Может, через забор перелезла?

Фонарики скрылись в тумане. Тяжело пахло старостью и лекарствами. Аня неловко поднялась, опустила защелку второго стекла, выглянула наружу — стоят у забора на заднем дворе. Она решила выйти через входную дверь и убежать, на ощупь выбралась из комнаты, не понимая в точности, где находится, и только примерно представляя правильное направление, оказалась в непроницаемой темноте. Вспомнила почему-то подвал Астафьевых, начала ощупывать стены, пытаясь найти дверной проем, и тут за спиной вспыхнул свет.

Она закрыла рот ладонью, подавившись собственным криком. В комнате, из которой она вышла, в кресле сидела Марья Архиповна. Во дворе зашумели, топот доносился с торца дома, они оббегали его, направляясь ко входу. В дверь заколотили.

— Открывай! — кричали снаружи.

Аня схватила нож с кухонного стола. Старуха мрачно посмотрела на нее, тяжело поднялась и, хватаясь за стены, пошла к двери. Прятаться было негде, Аня поняла, что находится в ловушке, бросилась обратно в комнату и подскочила к окну.

— Марья Архиповна, — донеслось из прихожей, — к вам ведьма забралась.

Защелка на окне не поддавалась, Аня дергала ее снова и снова.

— Нет здесь никого, — ответила старуха.

Дверь безостановочно скрипела, Марья Архиповна трясла ее ручку, не в силах справиться с дрожью.

— Вы уверены?

— Прохор, я устала, только заснула. Идите с миром.

— Да мы же ради вас… — начал мужчина.

— Ради меня, — согласилась старуха.

Дверь хлопнула. Марья Архиповна с трудом вернулась в комнату, со стоном опустилась в кресло и прикрыла глаза. Аня растерянно стояла у окна. Она слышала, что те люди не ушли, все еще мнутся на крыльце, не понимая, что им делать дальше.

— Спасибо, — сказала Аня.

— Что с мужем твоим и сыном? — тихо спросила старуха.

— Они умирают. Я убежала.

Только сказав это вслух, Аня смогла понять, что все это действительно произошло и она бросила их умирать.

— Я говорила, — ответила старуха. — Беги отсюда. Беги сейчас.

— Нет, я не оставлю их, я отвезу их в больницу, мы уедем отсюда вместе, и их спасут. Я без них никуда не уеду.

— Значит, и ты умрешь. — Голос старухи был еле различим, и казалось, что это говорит сам воздух.

Столь длинный диалог отнял у Марьи Архиповны силы, она задремала в кресле, иногда открывая глаза, с удивлением глядя по сторонам, будто не понимая, где находится, и не узнавая девушку. Аня и сама с трудом могла вспомнить, кто она и почему находится здесь. Воспоминания то приходили, то ускользали, оставляя вместо себя смутную тень. Иногда мелькала какая-то картинка, одна яркая вспышка, но разобраться, сон это или реальность, не представлялось возможным. Девочка лежит на груде кирпичей — у нее вывернута нога, под головой растекается лужа крови. Серега вбивает кол в землю. Ткань купола колышется на ветру, надувается, как большой парус, и на ней видна трещина. Плечо Леши дергается, он еще жив, она пытается вытянуть шею и посмотреть на Льва, но его совсем не видно. Старуха стонет, она не кричит в полный голос, скорее плачет, как маленький ребенок.

Аня поняла, что сидит на полу, прислонившись к стене. Люди с крыльца уже ушли.

— Они назвали меня ведьмой, — прошептала она. — Они верят в ведьм и охотятся на них, как в Средние века?

Старуха бессильно затряслась от приступа боли. Нужно было задать какой-то вопрос, но сформулировать его было слишком сложно. Мысли запутались и напоминали болезненный клубок ниток, время то растягивалось, то сжималось и превращалось в точку. «Мне нужно идти, — вспомнила Аня. — Что я здесь делаю?» Она встала, посмотрела на содрогавшуюся от боли старуху, вышла из дома и закрыла за собой дверь.

В доме горел свет. Аня поняла это издалека и почему-то подумала, что это Леша очнулся, в растерянности бегает по этажам, звонит ей снова и снова, видит, как телефон вибрирует в беговой сумке на столе, и не понимает, что ему делать. Она так живо представила, как заходит в дом и видит его в гостиной, что ускорила шаг, побежала, прихрамывая, навстречу тусклому свету впереди. Колено свело судорогой, на миг она остановилась и обнаружила себя в тумане на лесной дороге. До дома оставалось немного, Аня медленно пошла по самому краю обочины, готовая прыгнуть в кювет в любой момент.

Кружилась голова, поскрипывало колено. Она вдруг поняла, что не уверена, что в таком состоянии сможет вести машину. «Ничего, когда я устану, Леша меня подменит», — подумала она и успокоилась от этой мысли.

Не дойдя совсем чуть-чуть до их будущего сада, она спустилась с дороги в лес, спряталась за кусты и остановилась, рассматривая окна. В доме кто-то был — по второму этажу ходил человек, Василий, кажется, она больше не различала жителей деревни, и ей было плевать.

Перед верандой стояла машина, Аня видела темный силуэт на заднем сиденье — они все еще там, с ними ничего не сделали. Почувствовала неимоверное облегчение и только по нему поняла, что все это время боялась обнаружить пустую площадку. Когда она заведет машину, это услышат все, выбегут из дома, но будет уже поздно; какими сильными они бы ни были, они не остановят машину голыми руками. Если понадобится, она переедет их всех.

Перед домом никого не было, кто-то внутри, а остальные наверняка ищут ее на поле и у реки. Сейчас. Пока никто не появился, прямо сейчас. Она выбежала на свет и побежала к машине, так быстро, как могла, не обращая внимания на поврежденное колено, на острую резь в животе. Пять метров до машины. Три метра.

Она была уже у бампера, когда от веранды отделилась тень и навстречу шагнула Татьяна, глядя на нее расширенными глазами. Аня подняла нож и свистящим, не своим шепотом сказала:

— Уйди.

Татьяна замерла, Аня оттолкнула ее, пробираясь к водительскому сиденью, открывая дверцу. Она видела, что ключи все еще в замке зажигания, что никто не додумался их достать. Видела, что Лев все еще лежит на коленях у Леши. Смогла затащить внутрь правую, плохо гнущуюся ногу, услышала шорох позади, начала оборачиваться. Почувствовала, как голова взорвалась, и наступила темнота.

Ну что, наши худшие опасения сбылись: обсуждается национализация усадьбы Астафьевых.

«Исключение усадьбы из реестра объектов культурного наследия и ее последующая продажа гражданину недружественной страны привлекли внимание властей.

В Кремле прокомментировали, что держат этот вопрос на особом контроле. Следствию предстоит разобраться, кто участвовал в разбазаривании исторических памятников России. Компетентными органами рассматривается возможность национализации усадьбы, без сомнений, являющейся выдающимся памятником архитектуры девятнадцатого века.

Усадьба Астафьевых, находящаяся в Тверской области, была куплена за 356 миллионов рублей Марком Биношем, гражданином Франции, в 2019 году и с тех пор находилась в запущенном состоянии».

Это катастрофа. Вот так из-за одной болтливой дуры будет уничтожено самое впечатляющее место России, а она пишет в соцсетях, как она «счастлива, что ей удалось привлечь внимание к прекрасному памятнику архитектуры». То ли совсем тупая, то ли надеется подлизаться и вернуться из Дубая в Москву. Я раньше говорил, что оторвал бы ей голову, беру свои слова назад, брезгую руки пачкать.

В комментариях ее хомячки поддерживают: Алина, молодец, наконец-то усадьбой кто-то займется. Какая блогерка, простите за мат, такие и подписчики. У меня вчера даже сил не было комментировать этот парад тупости.

Я думаю, здесь дебилов нет, но на всякий случай напишу: национализация означает смерть усадьбы Астафьевых. В лучшем случае там починят забор, поставят охрану и будут пилить деньги, а внутри все останется по-прежнему. В худшем — «отреставрируют» (штукатуркой замажут и обои поверх налепят), и получится очередная типа достопримечательность для семей с детьми, которым нечем заняться на выходных. Подлинный дух этого места будет полностью уничтожен.

Если вы хотели побывать в усадьбе — езжайте сейчас, скоро такой возможности не будет. Говорят, туристов в последнее время стало заметно меньше, ночью есть шанс оказаться там в одиночестве.

UPD. За поддержку национализации в комментариях — бан.

Аня очнулась в сарае, и ее сразу стошнило, она наклонилась к полу и почувствовала, что в запястья за спиной врезаются веревки. За деревянной стеной гудела толпа. В центре комнаты на опилках валялся фонарик. Пална стояла, прислонившись к балке, и задумчиво наблюдала за девушкой.

— Долго же ты от нас бегала, — наконец сказала она. — Я уже подумала, что сбежала, упустили, старалась вида не показывать, а в голове крутилось — все. А ты сама обратно пришла. Стареешь, на мать становишься похожей. Та тоже с возрастом утратила чувство меры, поверила в собственное всемогущество.

Вместо рвоты изо рта вытекала слизь, Аня попыталась сплюнуть ее, вытерла рот о плечо.

— Вам это с рук не сойдет, — сказала она, подавив тошноту. — Нас будут искать родители, друзья, полиция. Мы не одинокая художница с единственной подругой, вы даже не представляете, какой шум поднимут наши близкие. Вас всех ждет тюрьма.

Пална подошла и села на корточки напротив. Аня старалась не смотреть на нож в ее руке, не показывать страха.

— Да ты что, — сказала Пална. — Думаешь? А я думаю, что твой муж тебя бил. Это все знали, ты в синяках вечно ходила, жаловалась, плакала, а как от него уйдешь — ни работы, ни дома, ни денег, квартиру и ту продала ради глэмпинга. А вчера ночью он в машину сел и куда-то помчался, пулей из деревни вылетел, я еще проснулась, подумала — может, случилось что. Прихожу к вам наутро — дверь нараспашку, и дома никого нет. Где он, где ты, что с мальчиком — никто не знает. Сколько таких историй, ужас просто, кто же знал, что так все закончится.

Аня дернулась, веревки впились в руки.

— Вам никто не поверит, — сказала она. — Ни один человек, который нас знал, в это не поверит. Наши родные не успокоятся, они будут искать…

— Ефросинья, ты за нас не переживай, мы и не с таким разбирались. За себя переживай лучше. Слышишь людей на улице? Они считают, что тебя нужно сжечь. Я смогла их убедить, что нужно сначала поговорить, проявить милосердие. Показать Господу, что мы не такие, как ты.

— О каком милосердии вы говорите? Вы отравили Лешу и нашего сына, пытались отравить меня.

— Ты меня в этом не вини, — сказала Пална. — Это ты их сюда притащила. Хорошая идея была, два месяца нас за нос водила. Я как тебя впервые увидела — сразу узнала, но все думала — у Ефросиньи не могло быть сына, это не может быть она, мне всего лишь кажется. Если бы ты не начала трепаться, долго бы еще всех дурила, но держать язык за зубами ты не умеешь, вся в мать. Пошли посмотреть — и оказалось, что и сыночек не твой, и муж тебя только три года знает, появилась из ниоткуда, свалилась ему на голову и уговорила купить землю в Асташово. Не обвиняй меня в смерти мальчика, это ты им прикрылась, его кровь на твоих руках.

— Что вы несете? Какая Ефросинья, о чем вы говорите?

— Не придуривайся, надоело. Слушай внимательно: я даю тебе один час, чтобы снять проклятие. Нам нет дела, как это произойдет: начнется ли наша последняя жизнь или мы сгорим в пламени, рассыплемся в прах, упадем замертво, — нам даже нет дела, что произойдет с тобой. Хочешь жить вечно — живи на здоровье, а с нас проклятие сними.

— Что вы несете?

— Через час мы обольем тебя бензином и подожжем. А когда ты воскреснешь, сожжем еще раз, и это будет продолжаться, пока ты не снимешь проклятие. Тебя хоть раз сжигали заживо, Ефросинья? Меня — да, и страшнее ничего нет.

— Вы больная, вы абсолютно безумны.

Толпа говорила за сараем. Аня услышала, как кто-то скребется в дверь. Осмотрела пол, пытаясь найти нож, топор, хоть что-то, но взгляд наткнулся только на красную линию поверх опилок, будто разлитую кровь. Линия изгибалась и уходила куда-то за спину. Пална проследила за ее взглядом:

— Вокруг сарая еще один ведьмовской круг, даже не думай фокусничать.

Она встала и пошла к двери, навстречу голосам. Они шумели так, что казалось — внутрь сейчас ворвутся люди.

— Стойте! — закричала Аня. — Я все сделаю.

Пална обернулась, в ее глазах что-то мелькнуло — смесь страха и облегчения.

— У меня одно условие, всего одно, и я все сделаю. Вы отвезете Лешу и Льва в больницу. Они ни при чем, вы сами говорили. Отвезите их, докажите мне, что сделали это, что они в безопасности, не знаю, покажите фотографию, и я сниму проклятие.

Она не могла прочесть выражение в глазах Палны. На мгновение ей показалось, что та согласится, она почти в это поверила.

— Что, и правда привязалась к ним? — с усмешкой сказала Пална. — Все еще привязываешься к смертным. Не ожидала от тебя. Мы не торгуемся, если ты не поняла. Ты с нами не торговалась, и мы с тобой не будем. Я все сказала, у тебя один час.

Пална вышла из сарая навстречу толпе и захлопнула дверь. Снаружи все замолчали и слушали ее голос. Аня рвалась из веревок, но у нее не получалось ослабить их ни на миллиметр, столб трясло, с потолка сыпалась пыль.

Голоса снаружи стихли. Иногда к двери кто-то подходил, Аня слышала шаги и тяжелое дыхание, но, кто бы там ни был, входить он не собирался. Ей удалось вывернуть кисть, дотянуться до узла на веревке, и она скребла по нему без малейшего результата. Фонарик все еще лежал на опилках. Присмотревшись, она поняла, что находится не в сарае, а в чем-то, скорее напоминающем хлев: в тусклом свете угадывались перекладины загонов, но животных внутри не было.

На другом конце скрипнули доски. Аня подавила мысль, что снаружи к хлеву приносят бревна. Темнота начала шевелиться, но Аня не могла разобрать, действительно ли у дальней стены что-то движется или ей мерещится. Может, мыши — подумала она и стала скрести по узлу снова. От хлама на том конце хлева отделилось отчетливое темное пятно — слишком низкое для человека, слишком крупное для зверя.

Аня вжалась в столб, попыталась отодвинуться как можно дальше, но лишь разметала опилки под ногами. Нечто, пробравшееся в сарай, замерло, разглядывая девушку, и вдруг сорвалось с места и бросилось к ней. Аня вскрикнула, стала биться о столб, пытаясь вырваться из ловушки. Существо мгновенно пролетело хлев и, остановившись в круге света, оказалось девочкой. Белого порванного платья на ней больше не было — его сменила длинная черная одежда, на голове сидела шляпка с траурной вуалью.

Девочка поправила шляпку и села на корточки по ту сторону круга. Потрогала красную линию пальцем, проверила, остался ли на перчатке след.

— Синдерелла? — осторожно спросила Аня.

— Синдерелла умерла, ты сама не видела, что ли? — возмутилась девочка. — Ее злой человек с лестницы сбросил. Меня зовут Мирабель.

К двери вновь кто-то подошел, послышались шаги и приглушенные голоса. Девочка прижала к губам палец и зашипела:

— Тшш!

Когда голоса удалились, она сказала громким шепотом:

— Пална будет ругаться, если узнает, что я пришла! Даже не вздумай кричать опять!

— Я не буду, — шепотом пообещала Аня.

Девочка принялась ощупывать платье, перебирать складки черной юбки, проводя руками до самого низа, бормоча, что оно должно быть где-то здесь, но ни одного кармана у нее, похоже, не было. Вдруг она хлопнула себя рукой по голове, стащила шляпку и аккуратно поставила ее на пыльный пол.

— Синдерелла, ты видела Лешу или Льва? — тихо спросила Аня. — Ты знаешь, что с ними?

— Меня зовут Мирабель, я же сказала. Видела, они в машине лежат. — Девочка полезла рукой за шиворот, сняла с себя кулон на длинной цепочке и показала его Ане.

Он был странной геометрической формы: оправа не круглая, а прямоугольная, с перекладинами, образующими какой-то узор, но частично расплавившимися, обгоревшими и отвалившимися. Серый камень в центре кулона покрывали многочисленные трещины, замазанные белым.

— Я хотела тебе его отдать, возьми, — сказала девочка. — Вдруг поможет.

Она кинула кулон через красную линию к ногам Ани. Он упал почти без звука и, похоже, совсем ничего не весил, издалека выглядел как старинное украшение, а на деле был дешевой китайской бижутерией.

— Что это?

— Амулет Ефросиньи, — пояснила Синдерелла-Мирабель. — Она на поле его забыла, а я подобрала. Я не крала! Я взяла, чтобы не потерялся, хотела ей отдать, когда вернется. Там камешек рассыпался, я все кусочки нашла, спрятала и склеила их потом. Если бы я его не взяла, как бы она его потом искала, а так он у меня все время лежал.

— Кто такая Ефросинья? — спросила Аня.

— Ведьма.

Фонарик моргнул и сразу загорелся снова. Синдерелла заерзала, с восторгом глядя на Аню.

— Это ты колдуешь?

— Нет, я не умею.

— Я тоже, — вздохнула девочка. — Столько раз пробовала, и с амулетом, и без, ничего не получается. Пална говорит, это хорошо, колдовство — от дьявола, и ведьмы попадают в ад, но я бы все равно хотела уметь колдовать. Я бы столько всего сделала, если бы умела, я была бы доброй ведьмой, и никто бы не мог меня убить. — Она нахмурилась, видимо, вспомнив парня в очках. — Пална сказала, что ты — Ефросинья, но я знаю, что это не так. Она дылдой была, а ты маленькая. И нос у нее был острый и длинный, а у тебя картошкой. Но я думала, ты все равно ведьма, ведь дождей в мае и правда почти не было. И зачем я амулет тебе принесла, если ты ничего не умеешь… Ладно, ты все равно попробуй поколдовать, только верни мне его потом.

— Кто вы такие? — спросила Аня.

— Люди, — пожала плечами девочка.

— Вы зомби?

— Зомби едят мозги, мы нет.

У Ани пересохло в горле, но воды у девочки похоже не было. Она сглотнула и сказала:

— Сколько тебе лет?

— Шесть, ты же была на моем дне рождения, — удивилась девочка. — Правда, мне уже очень давно шесть. Это из-за Ефросиньи, из-за нее все случилось. Она притворялась человеком, но была ведьмой, очень злой. Я ее лучше всех помню, до сих пор могу зажмуриться и увидеть ее лицо. — Она зажмурилась, представляя ведьму, и долго не открывала глаза.

— Ты ведь понимаешь, что я — не она? — сказала Аня.

Девочка закивала, не открывая глаза.

— Синдерелла… Извини, Мирабель. Может ты расскажешь всем, что я не Ефросинья, что они ошибаются?

— Я пыталась, они меня не слушают, — развела руками девочка, потеряла равновесие, упала на опилки и открыла глаза. — Пална говорит, что Ефросинья низкая, это ее мать была высокая, я все перепутала, но это она запуталась, а не я. Серега говорит, что у нее волосы как морковка, а Василий — что как апельсин. Татьяна говорит, что у нее уши острые на концах. Спорят все время. Я и про Катю им говорила, они не верили.

— Катя — это девушка, которая раньше жила в нашем доме? — спросила Аня, хотя и так уже знала ответ.

— Да.

Лицо девочки скривилось, будто она сейчас заплачет, но она сдержалась и отвернулась.

— Я ей не дала амулет, я не знала, что они придут к ней, я думала, они мне поверили. Она очень хорошая была, гораздо лучше тебя. Перчатки мне сшила. Как думаешь, если бы у нее был амулет, она бы ожила?

— Боюсь, это так не работает, — сказала Аня после паузы. — Мирабель, пожалуйста, развяжи меня. Ты же не хочешь, чтобы они снова убили кого-то по ошибке? Ты же сожалеешь, что это случилось с Катей. Знаешь, мои Леша и Лев умирают, им срочно нужно в больницу. Ты же не хочешь, чтобы мы все умерли из-за ошибки?

— Я сказала Льву в усадьбу бежать, он не пришел, — возмутилась девочка. — Я бы его спрятала. А тебе я как помогу? Пална разозлится, за такое она и заживо закопать может, даже меня. Ладно, пойду, мне ребенка кормить надо. Ты попробуй научиться колдовать.

Девочка поднялась, неловко стряхнула опилки с подола и пошла к дыре в стене. Аня с отчаянием пыталась сообразить, что еще она может сказать — попросить принести телефон, попросить еще о чем-то. Взять девочку в заложники — но как? Девочка прошла половину пути до задней стены хлева, но вдруг остановилась и пошла обратно.

— Я спросить забыла, — сказала она. — Когда я умерла, то есть Синдерелла умерла, ты плакала и просила прощения, я это с того света слышала. Но почему, ты ведь меня терпеть не могла?

Казалось, с того момента прошел уже год.

— Я у тебя дома была и увидела твою семью. — ответила Аня. — Мне стало очень стыдно, что я ни о чем не знала и ничем тебе не помогла. Дети не должны так жить.

— Но я нормально живу, как все! А последнее время вообще весело! — Вдруг Синдерелла с подозрением посмотрела на Аню: — Или ты тоже считаешь, что у меня дома грязно? Пална ругается, что я плохо убираюсь.

— Нет, все хорошо у тебя дома, извини, — сдалась Аня.

— Ну тогда ладно.

Девочка добралась до задней стены хлева и скрылась в темноте. Скрипнули доски. Аня снова осталась одна.

Она перебирала, что еще она могла сказать, ей приходила одна идея за другой, но слишком поздно, уже пора было думать, что она скажет людям, которые придут ее убивать. Она не знала, сколько времени прошло, — по ощущениям, больше часа. Билась о столб, пытаясь его расшатать, чувствовала себя насекомым в банке. «Может, я смогу их переубедить, — думала она, — может, смогу найти слова».

В опилках лежал серый кулон в старинной оправе, она наступила на него и стала подтягивать к себе, осторожно, чтобы случайно не отбросить еще дальше. Шаркала ногой по полу, поднимая пыль, тащила его к рукам за столбом. За дверью кто-то прошел. Аня вывернулась, попыталась дотянуться до пола пальцами и поднять кулон, вытянула руки так сильно, как могла, сдирая веревкой кожу. Ей удалось дотронуться до холодного металла и приподнять его, но она сразу его выронила. Потянулась снова.

Может, кто не видел еще: волны скандала вокруг усадьбы докатились до Франции, вдруг обнаружилось, что Марк Бинош, купивший усадьбу Астафьевых в 2019 году, французский высокопоставленный чиновник.

Журналисты подняли шум и спрашивают, каким образом у человека, уже десять лет работающего в правительстве, появился в России дворец за почти четыре миллиона евро. Бинош отстранен от работы и сидит под домашним арестом, началось антикоррупционное расследование.

Сам чиновник комментариев не дает, но его адвокат выступает по всем каналам и несет какую-то пургу: якобы Бинош — единственный наследник американской семьи, корни богатства которой уходят еще во времена золотой лихорадки. Его прадед в тридцатые годы скупал в США подешевевшую недвижимость, на чем позже его дед озолотился и эмигрировал во Францию. Сам Бинош родился в Париже, ничего толком не заработал, но после смерти отца унаследовал огромное состояние, с которого были выплачены все налоги еще двадцать лет назад. На наследство он купил дом в Провансе и две квартиры в Париже, все деньги чисты и прозрачны как стекло, посмотрите декларации, там все указано.

Что же касается покупки усадьбы в России — это дань памяти его прадеду, обожавшему русскую литературу. Бинош посещал Россию в 2017 году и был совершенно очарован этой удивительной страной. Он немного знает русский, и это позволило ему легко сориентироваться на местности, познакомиться с массой интереснейших людей и выяснить, что некоторые из старинных русских усадеб можно купить.

Он был под огромным впечатлением от усадьбы Астафьевых, ему стало жаль, что она находится в таком состоянии, и он задался целью ее купить, отреставрировать, сделать музей имени прадеда, а на доходы от этого музея помогать сиротам по всему миру, но тут вмешался ковид.

И далее, и далее в том же стиле.

Надо отдать должное — французские журналисты тоже не совсем дураки и на эти безумные байки не ведутся.

Мы обычно здесь избегаем разговоров о политике, но, раз политика подобралась к нам сама, не могу не прокомментировать. У нас почему-то принято Европу превозносить и стонать: дескать, жизнь в России ужасна, чиновники воруют, люди плохие. Ну вот — французский чинуша, ничем от наших не отличается, никто бы ничего и знать не знал, если бы эта история не вскрылась. Причем узнали обо всем, обратите внимание, в России, французов делишки г-на Биноша не интересовали, пока шум не начался.

Везде в мире цветет коррупция, дай человеку власть, и он немедленно начнет воровать, это закон природы. Только в одних странах это заметают под ковер, а русский народ этого не терпит, у нас предателей и воров сажают. Но либерастов такие истории не интересуют, им лишь бы ныть, что у нас страна какая-то не такая и народ неправильный.

Россия — лучшая страна в мире! Проблемы есть везде, но мы их хотя бы решаем. Несогласных прошу самостоятельно себя забанить.

Она сорвала ноготь в попытке ослабить веревку, даже не поняв, когда это произошло. Живот разрывало от боли, руку сводило судорогой, но Аня не чувствовала этого в полной мере, словно она не имела никакого отношения к девушке, сидящей посреди хлева, а только наблюдала со стороны. Когда за дверью слышались голоса — это пугало ее, когда они стихали — это пугало ее еще больше.

Послышался хруст, в кожу впился холодный металл — сломалась оправа кулона. Аня вслепую запихнула острый обломок в узел веревки и начала раскачивать. Давление на запястья стало слабее, она поняла, где находится петля, подцепила ее, потянула — и конец веревки провис. Кулон вывалился из пальцев, упал на пол, но это уже было неважно, она рванулась изо всех сил, сдирая веревками кожу. Ей удалось освободить одну руку.

За дверью вновь кто-то прошел. Она прислушалась к неразборчивому бормотанию по ту сторону стены и осторожно достала вторую руку. Поднялась и чуть не упала обратно сразу, схватилась за столб, постояла рядом, ожидая, пока пройдет головокружение и вернется зрение.

В тусклом свете она, пошатываясь, пошла к дальней стене хлева. Упершись в темную стену, поняла, что ей следовало взять фонарик, но не стала за ним возвращаться. Она ощупывала доску за доской — искала проем, через который выбралась Синдерелла. Здесь был склад разного хлама: она нащупала странное техническое приспособление, так и не поняв, что это такое, пару железных тачек, мешки, набитые, по всей видимости, какой-то трухой — может, давно сгнившим сеном. Одна из досок поддалась под давлением руки и чуть-чуть продвинулась внутрь. Аня подергала ее, зацепив локтем прислоненную к стене лопату, та с оглушительным звоном упала на тачку. Сейчас зайдут, поняла она, рванула доску в сторону и нырнула в образовавшуюся дыру.

Над Асташово все еще висел туман, где-то высоко на небе виднелся размытый круг луны. Аня вдохнула влажный воздух и осторожно пошла вдоль хлева, пытаясь вспомнить, где он находится. Тропы не было, и похоже, Аня никогда здесь не бегала. На углу она остановилась, почувствовав приближение кого-то.

— Ты думаешь, это правда она? — сказал женский голос в тумане. — Я ее совсем по-другому помню.

— А чего гадать, воскреснет — значит, она, — недовольно ответил мужчина совсем близко. — Я не понимаю, чего Пална тянет, давно бы уже разобрались и спать пошли. Вы как хотите, а я вздремну пару часов, как закончим.

Аня на цыпочках пошла прочь от голосов, стараясь двигаться как можно быстрее. По правое плечо виднелся лес, впереди один туман, ничего не разобрать. Значит, это поле. Вскоре из темноты выплыли очертания небольших домиков. Пасека. Впереди река. Она прошла мимо звякающей калитки и вышла на тропу к глэмпингу.

Шелестела река, ударяясь о берег где-то внизу. Звуки то появлялись, то гасли, туман порой становился черным и непроницаемым, а потом как по волшебству светлел. Аня поняла, что периодически теряет сознание, но не могла понять, продолжает ли она двигаться в эти моменты или останавливается и как далеко она уже ушла. По крайней мере, она точно не падала, и это давало надежду добраться до дома. Туман не заканчивался, дорога сквозь него длилась уже вечность. «Я дойду, — повторяла себе она, — десять минут до машины и еще один час до Твери — это совсем немного, осталось чуть-чуть».

Огни появились внезапно, и было их столько, словно слева из ниоткуда вырос целый город. Они парили в воздухе светлячками, прижимались к темному лесу и рассыпались по полю. Аня остановилась и попыталась вспомнить, что это может быть, не могла ли она случайно дойти до соседней деревни. Ею овладело отчаяние: она ошиблась, ушла слишком далеко, и теперь у нее не хватит сил вернуться обратно. Аня закрыла глаза и стояла, слушая поле. «Просто приляг, — шептало оно, — и я укрою тебя. Тебе станет спокойно и совсем не больно, ты растворишься в земле, и трава прорастет сквозь твое тело».

Аня распахнула глаза и поняла, что это светится глэмпинг, побрела к нему, спотыкаясь и запутываясь в траве, не думая ни о чем, просто стараясь не упасть, зная, что если упадет — не сможет подняться.

— Мне жаль твоего мужа, — сказало поле. — Отличный парень был. Почему он меня не слушал?

— Да пошли они, — ответил лес. — Не понимаю, какое тебе дело до этих людей.

Она различала каждое слово. Река звала ее вернуться, но она не оборачивалась, упрямо мотала головой в ответ, продолжая шаг за шагом двигаться к дому, проходить шатер за шатром. Ведьма из Асташово сказала бы, что иногда люди, балансирующие между жизнью и смертью, начинают понимать язык земли. Тело их борется, а душа уже отошла и видит этот мир таким, какой он и есть на самом деле, каким ведьмы видят его с самого рождения. Она сказала бы, что земля под нашими ногами — живая, но если человек начал понимать ее речь, то этому миру он больше не принадлежит.

Аня ничего об этом не знала. Она чудом выбралась на тропинку между огнями и ускорила шаг. Последний шатер остался позади. В доме горел свет во всех окнах, однако внутри никого не было видно. Она прошла по тропинке сбоку, добралась до угла и осторожно выглянула на грязевое поле. Там не было ни людей, ни внедорожника с Лешей и Львом, лишь ветер играл с куском картона, выпавшим из мусорного контейнера.

Твой муж тебя бил, — говорил в голове голос. — Это все знают, ты в синяках вечно ходила, жаловалась, плакала, а как от него уйдешь — ни работы, ни дома, ни денег, квартиру и ту продала ради глэмпинга. А вчера ночью он в машину сел и куда-то помчался, пулей из деревни вылетел, я еще проснулась, подумала — может, случилось что…»

В голове заело пластинку. Аня брела по дороге и сама уже не могла ответить, правда ли она продолжает идти или давно лежит на поле и видит сон. Мимо проскочил силуэт, на бегу крикнул:

— Дунь, ты слышала? Пална сказала идти к хлеву.

Она не ответила. Свет фар разрезал туман, проявив очертания деревянных домов и бегущих по дороге людей, водитель истошно засигналил и сбросил скорость. Даже в такую паршивую ночь туристы не оставляли усадьбу в покое, не страшась ни тумана, ни дождя, ни размокших дорог. Машина проскочила деревню, превратилась в светящееся пятно вдали.

У калитки Палны Аня свернула и зашла внутрь. В гостиной ничего не изменилось: белая печка в углу, накрахмаленные кружевные салфетки на добротном деревянном столе, сундук со старинной кованой ручкой. «Мне хотелось воссоздать интерьер богатого крестьянского дома» — вспомнил голос в голове.

Аня увидела ружье у стены, взяла его, не имея ни малейшего понятия, как проверить, заряжено ли оно, и есть ли у него предохранитель, и как его снять. Пошатнулась, осознала, что на ногах она не удержится, села за стол. Поставила перед собой ружье.

Часы громко тикали на стене; Аня смотрела, как двигается стрелка, старалась сконцентрироваться только на ней, но стрелка все равно то замирала, то рывком перескакивала через несколько делений разом. На улице закричали. Во дворе послышались тяжелые шаги.

Аня помотала головой, чтобы очнуться, вцепилась в ружье и сосредоточилась. Дверь со скрипом отплыла в сторону. «Я убью их, — подумала Аня, — убью их всех» — и от этой мысли появились силы, и ей мгновенно стало теплее. Она больше не контролировала свое лицо, оно дергалось само по себе, растягиваясь в улыбке. В дом зашла Пална, закрыла за собой дверь, уперлась взглядом в стену, у которой стояло ружье. Ее брови удивленно поползли вверх, она обернулась и замерла.

На Палне был все тот же ситцевый платок с пятнами пота, длинная юбка, перемазанная грязью и следами от травы почти до колена. Она постарела за эту ночь, а может, всегда такой и была. «У нее взгляд глубокой старухи, как я могла этого не замечать?» — подумала Аня. Ее лицо по-прежнему было растянуто в улыбке, и расслабить его она не могла. На улице нарастали крики: асташовцы наконец-то заглянули в хлев.

Пална потрогала виски, поморщившись от головной боли, и негромко сказала:

— Некоторых людей извести сложнее, чем тараканов.

— Где мои муж и сын? — сказала Аня, не переставая улыбаться.

Она ожидала, что Пална бросится на нее с нечеловеческой скоростью и вцепится ей в горло, но вместо этого та медленно подошла к столу, отодвинула стул и села напротив, молча ее рассматривая.

— Ружьем мне угрожаешь. Совсем рехнулась.

— Скажите, где вы спрятали Лешу и Льва, и я уйду. Только попробуйте закричать, я выстрелю.

— Ужас какой, — тихо сказала Пална. — Я же так боюсь смерти.

— Где они?

— Хотя я лукавлю, конечно, по-глупому умирать бы не хотелось. Зубы потом снова делать придется. Ты не помнишь, может, у меня своих-то зубов уже почти не было. Ублюдок мне их все повыбивал.

В дверь заколотили, и она сразу приоткрылась.

— Пална, она сбежала! — закричал кто-то с порога, не заглядывая внутрь.

Аня положила палец на курок и сделала глубокий вдох. Пална ухмыльнулась, повернулась к двери и сказала в ответ:

— Так найдите ее! У дома посмотрите, может, туда пошла. Я скоро приду.

Дверь захлопнулась, по двору затопали несколько пар ног. Стрелка на часах вновь перескочила через несколько делений.

— Где они? Где мои муж и сын? — повторила Аня после паузы.

Пална вновь потрогала виски, посмотрела исподлобья и вдруг сказала:

— А ведь мне было тебя жаль. Я верила, что дети не должны отвечать за грехи родителей, что ты ни в чем не виновата, ты — другая. Спорить пыталась с людьми, которые считали иначе. Оказалось, правы были твердившие про яблоню и яблоки.

— Если вы не скажете, где они, — сказала Аня, — я вернусь сюда с полицией, журналистами, мы перевернем деревню сверху донизу и все равно найдем их.

Женщина в платке откинулась на спинку стула, задумчиво посмотрела в дуло ружья.

— Ты стрелять хоть умеешь? — поинтересовалась она. — В войну чем занималась? Бегать училась и по подвалам пряталась? Или заживо схоронилась и вылезла спустя годы? Не удивилась бы. Знаешь, твоя мать была редкостной мерзавкой. Но, в отличие от тебя, она хотя бы была честной. Не лила слезы, не притворялась беспомощной. Не скрывала, кто она такая, не пряталась и никогда не лгала. Как думаешь, что бы она сказала, если бы узнала, что ее трусливая дочь прикрывается чужим пацаном?

— Моя мать — врач скорой помощи. Вы ее не знаете.

— Помнишь, как я предупреждала тебя, пыталась предостеречь. Я молилась, чтобы ты убежала, бросив эту гниль умирать в одиночестве. Мне казалось, твоя мать — чудовище, а ты — несчастная девчонка, которой просто не повезло родиться у этой твари. Я плакала на следующее утро после твоей смерти. Мне было тебя жаль.

— Я вспомнила, кто такая Ефросинья, — сказала Аня. — Девушка, которую обвинили в ведьмовстве и растерзали на поле, Леша мне о ней рассказывал. Она была совсем юной, почти подростком. Сколько ей было? Семнадцать? Восемнадцать? Я похожа на юную девушку? Мне тридцать два года.

— Мне тридцать пять, — сказала Пална. Аня всегда была уверена, что та старше пятидесяти. — И ты не выглядишь моей ровесницей, ты выглядишь ровесницей Настасьи, помнишь еще свою подружку? Я ей звонила, сказала, что ты вернулась. Она ответила — сожгите ее заживо, жаль, приехать посмотреть не смогу.

— Я не знаю никакой Настасьи. У меня нет подруг с таким именем. Я родилась в 1993 году в Самаре. Впервые оказалась в Асташово два года назад, когда мы с Лешей увидели объявление и приехали посмотреть участок.

Стрелка дернулась и перескочила через половину циферблата, Аня вздрогнула и увидела, что Пална больше не сидит за столом, она стоит у плиты и наливает чай.

— Долгие годы я пыталась найти ответ — за что, — сказала Пална. — В чем была виновата я, в чем Марья Архиповна, в чем Настасья, почему ты это сделала. В деревне было сто восемьдесят три человека, шестьдесят два ребенка. Убивать тебя пошли двадцать. Меня не было на том поле, Савелия там не было, Трофима, Агафьи, Настасьи, мы все тебя жалели, мы все считали это неправильным. Может, мы и боялись перечить Таисии, но убивать тебя все же не пошли. А ты убила нас всех. За что?

— Вы безумны.

— Ответ, видимо, в том, что тебе было плевать. Ты убила всех, до кого смогла дотянуться. Мы для тебя были чем-то вроде насекомых, ты залила деревню дихлофосом.

— Вы совершенно безумны.

— Мы ведь не сразу поняли. Погода наладилась, животные перестали заболевать, все стало как раньше. Однажды утром Настасья рассказала, что Марья Архиповна умерла наконец, отмучилась, все сбежались, открыли дверь, а она живая, стонет. Настасью высмеяли. Потом увидели, что дети вроде как старше не становятся. Подумали — потравились, наверное, еще тогда, во время дождя. Знахарку даже приглашали из другой деревни, чтобы она детишек вылечила, только она ничем не помогла.

Пална вернулась с чашкой и села обратно. Аккуратно налила чай в блюдце.

— Я думала, почему вы меня сразу не убили, зачем дали какой-то час, — сказала Аня. — Вы боялись, что снова ошиблись, правда? Вас же здесь уже совсем не слушают, Татьяна вас боится, Серега и Василий не верят, Синдерелла врет и строит планы за вашей спиной. Вы догадывались, что снова ошиблись, вам было страшно меня убить, в этом все дело. Вы предчувствовали, что я не воскресну, что вы снова ошиблись.

— Знаешь, как мы узнали? — спросила Пална. — У Агафьи живот не рос, месяц прошел, другой, а между ног у нее все текла кровь. Она решила ребенка вытравить, напилась втайне отвара спорыньи и в муках скончалась. Поплакали, переодели, умыли, на лавку уложили, а она ночью встала. Все решили, что она упыриха, колом забили и закопали. Слухи ходили, что она кричит под землей, но мы тогда ничего еще не понимали. Не приходили к ее могиле, чтобы криков не слышать.

— Скольких девушек вы убили, утопили, замучили до смерти? Из-за одержимости, сумасшествия, нежелания признавать, что это снова не Ефросинья…

— Спустя год эпидемия началась — столько детишек полегло. Многие по матери твоей тосковать начали, говорили — Авдотья бы помогла нам, как хорошо было при Авдотье, она бы всех вылечила, договорились бы с ней. А потом дети умирать начали и возвращаться, один за другим. Мы думали, это из-за них другие дети заражаются, что мертвецы живых на тот свет уводят. Забивали воскресших кольями и хоронили. У меня до сих пор в ушах стоит детский крик, больше ста лет прошло, я столько всего повидала, а те крики мне до сих пор снятся. В чем были виноваты дети, Ефросинья, за что ты сделала это с ними?

— Меня зовут Аня, я родилась в 1993 году в Самаре. Мой папа инженер, а мама врач. Десять лет назад я переехала в Москву. Три года назад пришла на свадьбу подруги и познакомилась с Лешей.

— Нужно было сжечь вас обеих еще в той хижине, хворостом обложить и сжечь, как в старину поступали. Я всегда знала, что нельзя позволять нечисти селиться с людьми, грех это. Я не приходила к ней за помощью, хотя вру, один раз приходила. Просила сделать так, чтобы муж добрее стал. Твоя мать мне отказала и даже не объяснила почему. Просто захлопнула дверь.

— Я никогда этого не хотела, я не хотела жить в деревне. Мне не нужно было ваше Асташово сраное, мне не нужен был глэмпинг, мне нужен был только Леша. Я любила его больше всего на свете. Я полюбила его сына. А вы отняли их у меня, вы убили их обоих, потому что вам показалось. Что показалось, что? Волосы у меня крашеные? Я выгляжу семнадцатилетней девушкой по меркам столетней давности? Я не рассказываю незнакомым людям, что Лев не мой биологический сын? Вы поэтому решили, что я ведьма?

— Меня не было на том поле. Рассказать, что со мной начал делать этот ублюдок, когда понял, что теперь он может делать все? Настасьи не было на том поле. Ты знаешь, что ее схватили, наигрались, убили, а она возьми и воскресни? Ее два года пытали, чтобы найти эликсир бессмертия, чудом спаслась, иначе бы до сих пор в подвалах была. В деревне было сто восемьдесят три человека, на поле пришли двадцать. Ты же за этим вернулась — узнать, что с нами стало?

— Я приведу сюда журналистов, полицию, всех, кого смогу найти. Убью вас и покажу миру, что вы такое. И тогда уже вас будут пытать в подвалах, чтобы создать эликсир бессмертия, всех вас, вы проведете вечность в аду. Где мои муж и сын, что вы с ними сделали?

Свет моргнул, Аня вскинула голову и увидела, что стул переместился и теперь Пална сидит близко, очень близко, может дотянуться до ружья и выхватить его в любой момент. Аня вскочила и попятилась к стене под ее ухмылкой.

— Ты Молотовых хотела наказать, верно? — спросила женщина со взглядом старухи. — Мы были, как это сейчас говорят, сопутствующие потери, а мстила ты Молотовым. Могу тебя расстроить: у них все хорошо. В Бразилии еще с тридцатых, десятки ферм у них там, кукурузу всему миру поставляют и даже не скрываются, прямо на сайте своем пишут: Молотов и сыновья, работаем с 1861 года. Таисия сотню лет представляется Таисией. Кто эти наши русские имена запоминает, говорит. Они считают, что твое убийство — самое большое везение в их жизни, отмечают его каждый год, Ефросинья. Знаешь, чего боится Таисия? Что ты вернешься и закончишь все это. Я ушам не поверила, когда услышала. Это же как надо было провести все эти годы, чтобы бояться смерти, а не бессмертия.

— Где мои муж и сын? Что вы с ними сделали?

— Я всегда знала, что ты вернешься, всегда. Все возвращались рано или поздно. Уезжали, а затем снова возвращались. Астафьевых и тех с возрастом к родной земле потянуло, говорили — выкупим усадьбу и будем здесь летом жить.

— Вы и Астафьевых убили?

— Что? — удивилась Пална. — Да кому они нужны, чтобы убивать их? Жареным запахло — они у Молотовых документы купили, и их Кузьма в город отвез. Я в нулевые пять лет на них отработала, о детях их заботилась. Мечтала уехать, а они позвали няней к ним. Я Синдереллу взяла в охапку и поехала. Зря. Ни капли не изменились, как были высокомерными ублюдками, так и остались. Не давали Синдерелле и близко подходить к их детям, лица кривили — какая интересная девочка, говорят. А она, глупая, радовалась, даже не понимала, что это не комплимент. Их-то дети в порядке, их не хоронили заживо, не сжигали, не забивали до смерти, они не видели ни одной войны, никогда не знали голода, спустя столько лет они все еще похожи на детей. Астафьевы просто смылись и еще смеют нас судить и говорить, что…

— Где мои муж и сын?

— Сдохли, — ответила Пална. — Еще часа три назад. Ты и сама это видела. Не притворяйся, что не можешь отличить живого человека от мертвого, где бы ты ни была все эти годы, мертвецов наверняка повидала достаточно.

Аня пошатнулась, схватилась рукой за стену, посмотрела на фотографию поля в черной рамке. Та расплылась перед глазами.

— Как вы могли, — сказала она.

— Я отплатила тебе той же монетой.

— Даже если вы верили, что я ведьма, зачем было их убивать? Они были ни при чем. Леша просто хотел построить этот чертов глэмпинг…

— Мы тоже много чего хотели. Я вот ребеночка хотела родить и чтобы муж не бил. Твоя мать столько зла успела причинить, но даже если сложить все, что она натворила, она все равно окажется святой в сравнении с тобой, Ефросинья. У меня до сих пор не укладывается в голове то, что ты натворила. Меня не было на том поле. Мне было тебя жаль. А теперь я жалею лишь о том, что это не я разрывала тебя на части.

— Вы убили их. Вы убили их обоих.

— Это ты их сюда привезла.

Аня выстрелила. Глаза Палны на мгновение расширились, и из темной дыры в груди потекла кровь. Женщина потрогала дыру, с интересом посмотрела на кровь на пальцах. Подняла голову и хотела еще что-то сказать. Аня выстрелила снова. Остановившиеся было часы пошли, секундная стрелка двигалась быстрее и быстрее, будто время наверстывало упущенное. На улице послышались крики, кто-то бежал к дому.

Она подошла к двери, обернулась и увидела, что голова Палны откинулась вбок. Прислушалась к топоту на улице, открыла дверь, переступила через порог и пошла прочь, не оборачиваясь и не беспокоясь, преследуют ее или нет.

По трассе неслись машины, шум оглушал, казалось, кто-то выкрутил звук на максимум. Аня по дуге обошла указатель «Мед и пирожки», подняла руку и побрела по краю дороги. Одна за другой машины проезжали мимо, некоторые будто специально ускорялись, заметив девушку. Она не смотрела на них, брела с вытянутой рукой и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Вдруг она обнаружила, что у нее на плече все еще висит ружье. Сняла его и бросила в кювет.

Впереди остановилась небольшая машина, замигала аварийка. Передняя дверца распахнулась, показалась девушка.

— Быстрее садитесь, — крикнула она. — Здесь нельзя останавливаться!

Аня неловко подбежала и нырнула на заднее сиденье. В голове взрывались петарды. Девушка разгонялась под недовольные сигналы уходящих в правую полосу машин и с ужасом смотрела на нее в зеркало заднего вида.

— Господи, вы вся в крови. Что случилось, на вас кто-то напал?

— Вы можете отвезти меня в полицейский участок? — охрипшим голосом спросила Аня. — Я заплачу, переведу деньги потом…

— Да какие деньги. Вам не в полицию, а в больницу надо, вы себя вообще видели? Что произошло? На вас напали?

Аня держалась рукой за сиденье, но ее все равно сносило куда-то в сторону, она чувствовала, как начинает отключаться. Терять сознание было нельзя, она отталкивалась от сиденья снова и снова, выпрямляла спину и пыталась держаться. Девушка меняла маршрут в телефоне, ее руки дрожали, и она никак не могла выбрать правильную точку. Буквы расплывались, Аня не могла прочесть.

— Мне нужно в полицию, — повторила она. — Они должны увидеть, иначе они не поверят. Они должны увидеть своими глазами.

Машина ехала все быстрее, тошнота подступала к горлу. За окном проносился лес, Ане казалось, что она помнит этот участок, что уже скоро будет Тверь, но город все не появлялся. Небо светлело, начинался рассвет.

На мгновение она закрыла глаза, сразу же открыла, вспомнив, что ей нельзя отключаться. Картинка за окном уже сменилась — они ехали по серому спящему городу. Аня оттолкнулась от сиденья и снова села с прямой спиной, не понимая, как они переместились в эту точку.

— Вы в порядке? — спросила девушка, глядя на нее огромными глазами в зеркало. — Господи, я так испугалась. Мы уже подъезжаем, меньше минуты осталось.

Снова начался лес, солнце уже вставало. Аня безучастно смотрела по сторонам. Показались два огромных здания за забором. «Это в Твери такое отделение полиции», — подумала она и сразу сообразила, что это больше похоже на больницу, разозлилась, хотела сказать, что ей нужно не сюда, но не могла пошевелить языком.

Они заехали на парковку, машина остановилась у забора. «Мы приехали не туда, — хотела сказать Аня, — я же говорила, что мне нужно в полицию». Она открывала рот, но из него вырывался только хрип. Голова кружилась, она шарила безумным взглядом по сторонам, надеясь найти кого-то нормального, кто сможет отвезти ее в полицию, а не как эта девушка, но вместо людей увидела разбитый внедорожник.

Девушка выскочила из машины, распахнула дверцу, потянула Аню за собой. Та выбралась, оттолкнула ее и поковыляла к внедорожнику. Капот был разбит вдребезги, вогнут внутрь, крылья исцарапаны, по переднему стеклу ползли трещины. Задняя шина лопнула и порядком спустилась, они явно попали в аварию, но это все же были они — их машина.

— Пойдемте, вон там КПП, кажется, пойдемте. — Девушка схватила ее за плечо.

Аня отталкивала ее, рассматривала пустые задние сиденья, прикрытую, но не захлопнутую дверцу, ключи, по-прежнему торчавшие из замка зажигания. Запрокинула голову и посмотрела на серое здание. На секунду ей показалось, что больница исчезла вместе с машиной и девушкой, забор вырос, на его концах появились пики, а за ними стоит усадьба. Она увидела белую фигурку Синдереллы в последнем окне третьего этажа. Помахала ей в ответ.

Аня моргнула, наваждение спало, и она обнаружила себя на парковке больницы. Девушка продолжала дергать ее за плечо.

— Пойдемте, — сказала Аня так тихо, что та, возможно, ничего и не услышала, и они пошли к воротам.

Мир замерцал снова, она увидела, как сидит на втором этаже и смотрит на поле, Леша с мужиками копают яму под туалеты, Лев играет в траве. Постучала по стеклу, пытаясь окликнуть их, но стекло превратилось в обшарпанную зеленую стену с облезшей краской. Из коридора доносились голоса, Аня вытянула шею, увидела хлев с опилками — никого внутри, кто это говорит? Все вокруг моргнуло, рядом с ней появилось лицо. Медсестра. Повернула голову и шарахнулась, увидев в шкафчиках книги на немецком.

— Вы меня слышите? — спросило лицо. — Как вас зовут?

В голове шумело, на поле поднимался ветер, трава наклонилась до самой земли, стало совсем темно, пасмурно, скоро пойдет дождь. Снова появилась комната, пахло полевыми цветами, землей, лекарствами и чем-то прогнившим. В комнату заглянула девушка, ее лицо показалось знакомым, но она не могла вспомнить, кто это.

— Извините, я поеду, — сказала девушка. — Надеюсь, у вас все хорошо будет. Выздоравливайте.

Аня нахмурилась и ничего не ответила.

— Сейчас врач придет, — сказала медсестра. — На вас напали? Ножом, что ли, ударили? Ну и ночь, сначала эти с бабкой, теперь вы. Девушка сказала, что на трассе вас подобрала.

— Они здесь? — вспомнила Аня и схватила медсестру за рукав. — Они здесь? Вы их видели?

— Вы про мужчину с мальчиком? Вы их знаете? Пару часов назад привезли.

— Что с ними?

Кабинет начал расплываться, сейчас он во что-то превратится.

— Они в реанимации, вам лучше с доктором поговорить. Сейчас Анна Сергеевна придет, вы у нее спросите.

— Мне нужно к ним.

Аня попыталась подняться, но сразу упала обратно.

— Не надо вставать, успокойтесь вы. В реанимацию вас никто сейчас не пустит. Вы их знаете? Кто они? При них документов не было, мы думали — и как теперь родственников искать?

— Они — мои муж и сын.

Аня посмотрела на ветки за окном — казалось, они стали ближе, подкрадывались, хотели пробраться внутрь. Ей стало страшно, захотелось убежать.

— Вам лучше с врачом поговорить, — повторила медсестра. — А бабушка ваша болела, да? Совсем плохая была, я удивилась, как она вообще ходит.

— Бабушка?

Аня косилась на ветки и не могла понять, приближаются они или нет.

— Это свекровь же ваша? Которая привезла их сюда? Ох, мне так жаль. Вам Анна Сергеевна все объяснит.

— Свекровь?

— Она настоящий герой: мужу вашему и сыну жизнь спасла, чудом их довезла. В больницу зашла и сразу упала. Ее тоже повезли в реанимацию, но, в общем… Я не должна вам говорить, доктор придет и все расскажет.

Стало уже совсем светло. Комната больше не мерцала, а поднималась куда-то наверх, становилась тусклее, сил держаться совсем не осталось, глаза закрывались сами по себе.

Аня чувствовала, как ее кто-то трогает, как с нее снимают одежду, слышала, как с ней пытаются говорить, иногда она вдруг видела слепящий белый свет, щурилась, старалась закрыть глаза рукой и снова теряла сознание.

Спустя несколько минут, а может, часов она очнулась от истошного крика, повертела головой и обнаружила, что лежит на столе, а вокруг никого нет. Испугалась топота — это за ней! — с трудом привстала, схватила какой-то инструмент с железного столика рядом, начала озираться в поисках укрытия.

В коридоре было небезопасно; не понимая, что ей делать, Аня поковыляла к окну, рассчитывая выпрыгнуть, но то оказалось высоко. «Оно же было на первом этаже, почему оно поднялось?» — подумала она и заплакала. Ветки изменили направление и тянулись к ней снизу, если она откроет окно, они сразу ее схватят. Аня поняла, что бежать больше некуда.

Посмотрела на больничный двор, на забор вдали, на парковку, увидела внедорожник — значит, Леша все еще здесь, значит, им тоже не удалось выбраться и все было зря. Увидела, как по дорожке ковыляет Марья Архиповна, закутавшись в белую простыню.

Аня закрыла глаза и боялась открыть, увидеть перед собой бескрайнее зеленое поле и усадьбу за ним. Приоткрыла один глаз — странная комната была на месте, открыла оба. Маленькая скрюченная от боли фигурка вышла на парковку, подошла к внедорожнику, рухнула на него, схватившись рукой за крышу.

Из здания выскочили люди и побежали через двор. Марья Архиповна повертела головой, видимо, прислушиваясь к происходящему, сделала несколько шагов в сторону, махнула в ответ на какие-то свои мысли, вернулась, с трудом вскарабкалась внутрь и тронулась, сразу врезавшись задом в другую машину. Заорала сигнализация. Внедорожник развернулся и выехал с парковки, мотаясь из стороны в сторону.

В окне больше ничего не происходило, и Аня утратила к нему интерес. Она отвернулась, посмотрела на треснувший потолок и длинную лампу, затянутую пылью, подумала, что это ничего страшного, ремонт здесь она начнет, как только закончит с детской. Пол и потолок поменялись местами, и она провалилась в небытие.

Когда боль исчезла, земля подо мной расступилась. Я падала в бездонный колодец, видела, как постепенно удаляются окровавленные лица, как земля смыкается, скрывая мир живых. Пыталась вытянуть руки и ухватиться за стены, но не могла до них дотянуться, а может, и не было там никаких стен.

Мне не было страшно, скорее радостно, что больше они не смогут ничего со мной делать. Ветер свистел в ушах, я падала быстро, очень быстро, а колодец все не заканчивался. Похолодало, я чувствовала, как кожа покрывается льдом, как слезы застывают на глазах, и поняла, что приближаюсь к центру земли. Мать говорила, что на подступах к аду так холодно, что многие замерзают насмерть, а у тех, кто выдерживает холод и пробирается внутрь, в огне лед в мгновение превращается в кипяток и плавит их кожу.

Я повернулась навстречу ветру, прищурившись, увидела, как внизу появляется оранжевая полоса, как раздвигаются врата ада и за ними нет ничего, кроме пламени. Лед превратился в пар.

Я падала, ад становился больше, оставалось совсем немного, я зажмурилась, испугавшись, что огонь выжжет мне глаза, но вдруг резко остановилась, будто пойманная гигантской рукой. Грудь сдавило, и ребра захрустели, сломавшись все разом, стало невыносимо больно. Я висела над адом, крутилась, пыталась вырваться, но рука сдавливала меня все сильнее и вдруг потащила обратно. Ветер в ушах начал нарастать вновь, железные врата внизу закрылись, так и не дождавшись меня, и вновь наступила темнота. Мне удалось повернуть голову, увидеть, как земля расступается, показывая кусочек неба, я испугалась, поняв, что возвращаюсь обратно, и очнулась.

В ушах все еще стоял хруст костей. Звезды уже почти исчезли с неба, ночь заканчивалась, начинался рассвет. На поле было очень тихо. Я провела рукой по мокрой земле, оперлась ладонью и неуклюже поднялась.

Мне не было больно, но тело будто не принадлежало мне больше. Я могла заставить его двигаться, но как-то неловко, не понимая до конца, как это получается. Посмотрела вниз — ноги были исцарапаны и лапти куда-то исчезли. Вспомнила, как бежала через траву. Сарафан превратился в лохмотья, а под ними была чистая белая кожа. Я знала лишь одну ведьму, способную возвращать мертвых, завертела головой, тихо позвала: «Мама!» Никто не откликнулся.

На поле не было ни души. Воздух стремительно синел, колосья покрывали серые шапки, легкий ветерок сдувал их, и пепел падал на землю. На небе ни облака, день обещал быть погожим. Я посмотрела поверх крыш Асташова и увидела, что нашей хижины на холме больше нет. Вспомнила, как вчера она обрушилась от удара света, и поняла, что все это мне не привиделось.

Уткнулась взглядом во что-то квадратное, поняла, что это моя котомка. На непослушных ногах подошла к ней и открыла. Все внутри осталось нетронутым, они то ли про нее забыли, то ли испугались прикасаться. Достала чистый сарафан, сбросила с себя окровавленные тряпки и осталась нагишом. Краем глаза заметила, как между деревьями что-то мелькнуло, повернулась, прикрыв грудь руками, — никого. «Мама», — снова позвала я, но никто не отзывался.

Может, леший наблюдает, пусть. Нашла флягу с водой, смыла черноту с рук, надела сарафан, напилась и забросила котомку на плечи. Поняла вдруг, что тело чувствую лучше, покалывания прекратились, в голове больше не шумит. Царапины на ногах только ноют — подорожника наберу.

Лес шептал, я не понимала, но взгляд чужой чувствовала. Подумала — подойду к лешему, поговорю, прощения попрошу. Сделала несколько шагов и остановилась.

Из-за дерева выглядывала Глашка — старшая дочка Гончаровых, любопытная была, нахальная, вечно везде нос свой совала, как ни воспитывали — не получалось уму-разуму научить. Девчонка стояла босая, в одной рубахе и смотрела на меня, вцепившись в кору маленькими грязными пальцами. Увидев, что я заметила ее, она испуганно попятилась, но не побежала, только за следующее дерево спряталась.

Мы стояли и смотрели друг на друга, я на краю поля — и она из-за дерева.

— Ты мертвая была, а теперь живая, — наконец прошептала Глашка. — Ты мертвая была, я видела, а потом поле как затрещит.

Я шаг сделала, она отбежала и крестик вытащила, вцепилась в него и замерла.

— Ты мертвая была, — повторила она.

Еще шагнула, она дальше отбежала и крестик перед собой держит, будто он может защитить.

— Ты упыриха? — спросила она. — Ты меня съешь?

Я посмотрела последний раз на крыши Асташово, на огромный выжженный круг на поле и траву, покрытую пеплом. На блестевшую впереди реку и на холм, на котором сотни лет стояла наша хижина. На чумазую Глашку, вцепившуюся в дерево. Я ни слова ей не сказала. Плюнула на землю и ушла навсегда.

Лене повезло забронировать шатер еще до всей этой шумихи, и, хотя Вадик над ней смеялся, накануне она пересмотрела видео про усадьбу и долго не могла заснуть в ожидании поездки. Они решили приехать утром, задолго до времени заселения, оставить машину на парковке, сходить в усадьбу и поплавать в реке. Около десяти они уже свернули с трассы у указателя «Мед и пирожки» и ехали через лес по узкой проселочной дороге. Навстречу им из-за поворотов выныривали старенькие машины, груженные под завязку, у некоторых вещи были прикручены даже к крыше.

— Тут какой-то слет православных был, что ли? — спросил Вадик. — В глэмпинге, что ли, собирались?

Лена снимала красивую дорогу и смотрела только на экран.

— Ты о чем?

— Никогда не видел столько женщин в платках.

Она проводила взглядом очередную древнюю иномарку, выехавшую навстречу.

— Да, действительно. Куда они все едут утром в субботу…

В деревне Лена попросила сбросить скорость и записывала видео с одинаковыми домиками с низкими заборами и огромным полем, простиравшимся прямо за ними. Она запомнила дом с табличкой «Мед и пирожки» и решила, что вечером они сходят за пирожками.

— Ни фига себе кто-то перепил.

У одного из домов стоял разбитый вдребезги внедорожник, пробивший забор, пропахавший весь двор и встретившийся со стеной. Крутая машина странно смотрелась рядом с бедным домом. Вадик думал о том же:

— Видимо, внучок в гости приехал, хотел навестить старушку, сделать приятное, но что-то пошло не так.

Деревня закончилась, и они снова въехали в лес.

— Вы приехали, — заявил навигатор, Вадик затормозил.

В глубине участка стоял явно свежепостроенный двухэтажный дом. По бокам его обнимал лес, а впереди до самой дороги тянулась большая поляна перепаханной земли со следами от шин. Сбоку торчал контейнер для строительного мусора.

— Это точно глэмпинг? — спросил Вадик. — Где шатры? Это какая-то стройка, похоже.

— Там указатель был, я не успела прочитать.

Лена выскочила из машины и побежала назад вдоль дороги.

— Да, — крикнула она. — Глэмпинг «Поле», это он.

— А шатры-то где?

— Может, здесь ресепшен, а сам глэмпинг в другом месте? Пойдем администратора поищем.

Воздух пах хвоей и цветами, солнце начинало пригревать. Лена уже была в восторге, что они вырвались из Москвы и приехали в это место, хотя выглядело оно не так, как на фотографиях. Они бросили машину на обочине и подошли к дому, Лена поднялась по ступенькам, постучала в дверь.

— Веранду тоже протаранил кто-то. По ходу, эта деревня знаменита не Астафьевыми твоими, а местным самогоном.

Дверь никто не открывал, Лена постучала еще раз. Прислушалась к дому — тишина.

— Нет никого, — удивленно сказала она, обернулась и увидела, что Вадика внизу тоже больше нет.

Грязевое поле, строительный контейнер, их машина на обочине — только парень, рассматривавший вмятину на перилах, куда-то исчез. Лес все так же окружал дом, только теперь казалось, что с ним что-то не так, что он всматривается в стоявшую на веранде девушку. Лена осторожно шагнула на ступеньку, та скрипнула.

— Глэмпинг здесь, — послышался голос Вадика откуда-то сзади.

— Блин, ты меня напугал! — закричала она в ответ.

Поле за домом выглядело в точности как на фотографиях. Над ним висели длинные ленты с разноцветными флажками, в высокой траве виднелись белые треугольные шатры. Выложенная камнями тропинка пересекала все поле и уходила к блестевшей вдали реке.

— Какая красота, — сказала Лена. — Только где все.

— Почти четыре часа до заселения, наверное, ближе к двум кто-нибудь появится, — пожал плечами Вадик.

Они припарковали машину рядом со строительным контейнером, на всякий случай оставили номер телефона под стеклом и ушли в усадьбу Астафьевых, где провели следующие два часа. Лена пугалась каждого шороха, вскрикивала и хватала Вадика за руку, но призраков они не увидели, возможно, те появлялись только по ночам.

Когда они вернулись, в глэмпинге по-прежнему не было никого.

— Может, администратор живет где-то в деревне и приходит ровно в два часа, — сказал Вадик.

— А этот дом зачем?

— Может, ремонтируют, еще не переехали.

Они взяли полотенца из машины и пошли на пляж. Вода была довольно холодной, но Вадик с удовольствием купался. Лена уже начала порядком нервничать, часто вставала, поднималась по тропинке наверх и смотрела на дом, возвышавшийся вдали. Никто не появлялся.

«Ладно администратор, а где постояльцы? — думала Лена. — Мы приехали в десять двадцать, выезд из глэмпинга — в одиннадцать, почему мы не встретили вообще ни одного человека, неужели все уехали раньше?» Река плескалась за спиной, не отвечая на вопросы.

Вадик вылез из воды и растянулся на песке.

— Зря ты не купаешься, нормально на самом деле. Сначала холодно, потом отлично, привыкаешь.

Лена теребила прядь. «Еще час подождем и уедем, — подумала она. — Зря мы вообще пошли на реку, сидим здесь босиком и в одних купальниках, а если кто-то появится? Кто-то, кого совсем не хотелось бы встретить». Но на тропинке не появлялся никто.

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, она сфотографировала поле, дом вдали, лес, выложила все в сториз. Прошло шесть минут, осталось пятьдесят четыре. Вадик закрыл глаза и задремал. Лена проверила лайки, спустилась вниз и на всякий случай оделась, так она чувствовала себя более защищенной. С этого пляжа хотелось убраться. Она поднялась обратно наверх.

— Вадик, там кто-то есть!

— А? Чего?

— Вижу женщину и мужчину. Хозяева пришли, пойдем?

— Давай еще поплаваем, куда торопиться.

Лена махнула, оставила парня одного и побежала по тропинке к дому. Из травы выскочил лабрадор, порядком ее напугав, но оказался вполне дружелюбным, даже слишком. У дома стоял высокий парень и симпатичная девушка с дредами.

— Вы администратор? — улыбнулись они ей. — Мы шатер бронировали.

— Нет, мы тоже гости, хозяев вот найти не можем.

Лабрадор подбежал к Лене и с интересом ее обнюхивал. Девушка с дредами достала телефон, позвонила и сразу сбросила:

— Отключен.

— Там второй телефон еще был, попробуй его, — сказал парень. — Кинг, ты чего пристал к человеку. От вас, наверное, едой пахнет, если боитесь, могу на поводок взять.

— Нет, я не боюсь, я люблю собак. Кто это тут такой хороший мальчик?

— По второму номеру трубку не берут…

Оба телефона были в доме. Лешин валялся на полу, он уронил его после звонка в скорую, когда окончательно обессилел и начал терять сознание. Сейчас он лежал в реанимации и видел сон, будто начинается рассвет и он стоит на своем поле и смотрит, как солнце поднимается над лесом и первые лучи освещают шатры.

Иногда в сон вплеталось что-то еще, он слышал крики жены, ему становилось страшно, он понимал, что происходит что-то нехорошее и ему нужно открыть глаза, но как ни пытался — они не открывались, и вдруг он снова видел, как стоит на поле и над лесом восходит солнце.

Телефон Ани был в ее беговой сумке рядом с ключами и бутылкой воды. Он полностью разрядился и выключился еще ночью. Сама Аня уже пришла в себя, стояла на третьем этаже больницы во все еще мокрых кроссовках и халате, одолженном ей сердобольной соседкой по палате, и кричала, что ей плевать на их идиотские правила, если ее не пустят в реанимацию прямо сейчас, она разнесет тут все на кирпичи. Медсестра в ответ угрожала вызвать охрану и запереть ее в психиатрии, угрозы, однако, на Аню не действовали. Если бы ее спросили про глэмпинг, она бы, может, и вспомнила, что сегодня туда должны приехать первые гости, но ей это было совершенно безразлично.

Тем временем в глэмпинге появилась пара с тремя детьми, их мама возмутилась беспризорной собаке, и высокий парень все-таки взял Кинга на поводок. Не очень понятно зачем: дети сразу же обступили собаку, начали ее обнимать и, судя по всему, совсем не боялись. Лабрадор стоически терпел. Вадик вернулся с реки, на поле вышли еще две подруги, время близилось к трем, и ситуация стала совсем странной. Дозвониться до администрации не получалось, отец семейства написал сообщения во все мессенджеры, но они оставались непрочитанными.

Всей толпой они пошли к дому и наперебой обсуждали, что же им теперь делать, когда вновь отпущенный лабрадор подбежал к двери и открыл ее ударом головы. Люди замолчали и замерли, глядя на распахнутую дверь.

— Кинг, ко мне, как тебе не стыдно, — сказал парень, поднялся на крыльцо, взял пса за ошейник и заглянул внутрь. — Извините, есть кто дома? У вас тут не заперто было. Извините! Мы в глэмпинг приехали!

Гости по очереди поднялись в дом и осторожно зашли в гостиную. На столе лежал открытый ноутбук, рядом с ним сумка, за распахнутой дверью в спальню виднелась незастеленная кровать.

Девушка с дредами обошла журнальный столик, подняла с пола телефон и растерянно показала его остальным. На заблокированном экране светилась фотография семьи: симпатичная молодая пара и маленький мальчик. Телефон требовал ввести пароль.

— Мы уезжаем, — сказала девушка, приехавшая с подругой. — Настя, поехали отсюда немедленно.

Все обернулись на нее.

— А вы сами не понимаете? — закричала девушка. — Посмотрите по сторонам! Грязная посуда в раковине, телефон брошен, постель не заправлена, дверь не заперта. Они исчезли как Астафьевы, вся семья, жившая здесь! Я здесь ночевать не буду, Настя, поехали отсюда!

Она вышла из дома, ее подруга немного покраснела, извинилась и пошла за ней. На грязевой площадке перед домом большая компания друзей доставала из машины ведро с мясом, шампуры, пакеты с овощами.

— Здрасте, а кто администратор? — В дом зашел парень с ящиком пива в руках. — Мы три шатра бронировали.

— Да вот пытаемся понять, — ответил отец семейства. — Наверное, в полицию пора звонить, кто-то знает номер?

Чтобы испугавшиеся подруги уехали, потребовалось переставить машины. После долгих обсуждений гости решили пока полицию не вызывать, а поговорить с местными — может, они что-то знают. Компания спрятала пакеты и ведра с едой в доме и длинной процессией пошла в деревню.

У первого дома по-прежнему стоял разбитый внедорожник, но там им никто не открыл, как и во втором доме, и в третьем. В Асташово не было ни души, и чем дальше они шли, тем сильнее Лена чувствовала неладное и завидовала уехавшим подругам.

— Ни при каких обстоятельствах не разделяемся, — шепнула она Вадику.

Он только отмахнулся и в третий раз начал увлеченно рассказывать об увиденном утром только что прибывшей веселой компании, которая эту историю пока не слышала:

— Отсюда с утра куча народу уехала. Навстречу одна за другой машины выезжали, такие странные люди внутри: женщины в платках, в некоторых по пять детей, лица у всех похожие. Я думаю, это были предыдущие постояльцы, какая-то группа религиозная, может, конференцию устраивали или еще что.

— Не похожи они были на людей, которые отдыхают в глэмпингах, — сказала Лена. — Я думаю, это местные.

— И куда они уехали все разом?

— Да черт их знает.

Кто-то догадался, что в доме «Мед и пирожки» наверняка люди живут постоянно, и, пропустив следующие дома, они пошли прямо туда. Там им действительно открыли. Пожилая женщина прислонилась к косяку и задумчиво смотрела на собравшихся во дворе людей. Они наперебой начали объяснять.

— Можно потише? Кто-нибудь один объясните, ничего не понимаю, — сказала женщина.

Вместо зубов во рту женщины зияли черные дыры. «Избивают ее, что ли, — подумала Лена, — ужас какой, живет, наверное, с каким-то алкашом». Женщина щурилась на солнце и хмурилась, похоже, у нее сильно болела голова. Выслушав историю про исчезнувших владельцев глэмпинга, она сказала:

— Ну дела… Они уехали вчера, я ночью видела их машину, промчались как угорелые. Я еще подумала — может, случилось что. У них ребеночек был — может, заболел и они его в больницу увезли? Как же так. А вы звонили им, трубку не берут? Ну надо же.

Гости немного поговорили и пошли обратно. В полицию они решили не звонить, раз ничего таинственного не произошло и хозяева по какой-то причине уехали сами. Теперь предстояло решить, что делать дальше: деньги заплачены и непонятно, когда их вернут и вернут ли вообще. Семья с детьми собралась и уехала. Лена хотела уехать тоже, но Вадик предложил еще немного здесь побыть. Веселая компания с ящиком пива и пара с лабрадором тоже остались.

Они осмотрели глэмпинг и обнаружили, что в шатрах внутри на матрасах лежат стопки постельного белья. На уличной кухне нашли кофемашину, чайник, капсулы кофе и пачки чая в шкафчике. Решив, что владельцы вряд ли будут возражать, что тут хозяйничают, они попили кофе.

Ребята с пивом заявили, что они остаются здесь, раз уж заплачено, сами выбрали три шатра, распаковали и застелили постельное белье, начали готовить шашлыки и позвали остальных присоединиться. Когда стемнело, внезапно зажглись гирлянды и фонари вдоль тропинки к реке, и все пошли искать вернувшихся хозяев, но не нашли и поняли, что свет загорается автоматически. До глубокой ночи они пили пиво, играли с лабрадором, ели мясо и отлично проводили время. Лена пугалась шорохов в ночном лесу, повторяла, что главное — не разделяться, а когда ей понадобилось в туалет, провожали и стерегли ее четверо: Вадик, хозяева лабрадора и сам лабрадор. После четвертой бутылки бояться шорохов она перестала.

Глубокой ночью они разошлись по шатрам и заснули мертвецким сном. Наутро собрались в один чат, договорились как-нибудь еще вместе куда-нибудь съездить, написали письмо с благодарностями хозяевам глэмпинга, оставили его на столе в доме, плотно закрыли за собой дверь, сели в машины и уехали, к некоторому разочарованию, так и не увидев никаких паранормальных явлений.

Они практически обанкротились. Сначала Леша сопротивлялся — нанял управляющего, уволил его и нашел другого, но рейтинг глэмпинга продолжал падать, пока не опустился до единицы. Судя по отзывам, в глэмпинге был полный бардак: постельное белье не менялось после предыдущих гостей, территория не убиралась, часть мебели сломалась, а один раз ночью была пьяная драка, чуть не закончившаяся поножовщиной. Леша порывался переехать обратно в Асташово и вторую половину сезона управлять глэмпингом сам — Аня сказала, что разведется. Он сдался, отменил бронирования на август и сентябрь, вернул предоплаты, после чего денег не стало совсем.

На счету был ноль, они жили на кредитные карты в пустующей квартире эмигрировавших друзей и оба искали работу. Дом вместе с глэмпингом стоял на продаже, но звонков не было совсем из-за сумасшедшей цены: Леша включил в нее и стоимость участка, и стоимость всей стройки. Аня понимала, что за такие деньги у них никто глэмпинг не купит, но молчала, потому что не хотела, чтобы его кто-то покупал.

Лев обрадовался возвращению в Москву точно так же, как радовался переезду из нее, к счастью, характером он определенно пошел в отца. Он совсем ничего не понял, по его мнению, в последнюю ночь в деревне он просто лег спать, а проснулся уже в больнице, где ему объяснили, что он съел что-то плохое. В больнице ему не очень понравилось, но, выписавшись, он с удовольствием рассказывал о ней бабушке с дедушкой как о большом приключении.

У Ани же начались странные фобии, меняющиеся каждый день и поглощающие все большие куски жизни. Она вздрагивала от шорохов, выкидывала упаковки еды, если ей казалось, что она заметила прокол, выливала воду из бутылок — вдруг те были вскрыты. Начала бояться соседа по лестничной клетке, который, как ей казалось, странно на нее смотрел, затем маленькой собаки, жившей двумя этажами выше. На улице ей постоянно мерещилось, что лица некоторых прохожих похожи на лица людей из Асташово. Она перестала бегать, а затем и вовсе выходить из дома. К декабрю она стала бояться принимать душ, вид льющейся воды вызывал у нее панические атаки.

Леша уговорил ее обратиться к психиатру, тот выслушал ее выдуманную на ходу историю, мол, пьяный мужчина внезапно напал на нее в подъезде и угрожал ножом, принялся о чем-то рассуждать с умным видом — Аня смотрела, как двигаются его губы, и не слушала — и наконец выписал таблетки. От них она стала спокойной, даже слишком, и теперь сама себе напоминала робота, но, по крайней мере, она начала мыться и потихоньку выходить из дома.

Про ту ночь в Асташово она рассказала только Леше, в больнице соврала, что готовила обычную еду и не понимает, что случилось: может, туда попало моющее средство, или дело было в грибах, которые она купила с рук, а потом она голосовала на трассе, узнав, что бабушка увезла мужа и сына в больницу, и на нее напал водитель. Никто не погиб, и никто из больницы не позвонил в полицию. Аня не понимала до конца, верит ей Леша или нет. Наверное, верил.

Иногда ей снились кошмары, а иногда один и тот же очень спокойный сон, будто она едет на эскалаторе и вдруг видит, как из пальто человека, стоящего перед ней, начинает лететь пепел. Каждое утро она начинала с новостей на разных языках в надежде прочитать, что почти две сотни людей по всему миру в одно и то же время рассыпались в прах, представляла, как соберется оперативная группа из представителей разных стран, как все забудут разногласия и начнут вместе пытаться понять, что объединяло всех этих людей, живших в США, Бразилии, Франции, России, на островах в океане, почему это произошло именно с ними и как это вообще возможно. День за днем новости были прежние.

В марте она наткнулась на видео, снятое на ступеньках здания французского министерства, и смотрела его по кругу. Леша перегнулся через плечо и спросил:

— Он на французском говорит? Кто это?

— Не знаю, я не слушаю, — ответила Аня.

Она и правда не смотрела на объясняющего что-то журналистам мужчину, только на задний фон. На нем последний владелец недавно национализированной усадьбы Марк Бинош и его жена Катрин выходили из здания, спускались по ступенькам и выпадали из кадра.

— Месье Бинош! — кричал кто-то из журналистов.

Аня прокрутила видео и посмотрела еще раз. А потом еще раз.

— Ты пароль от «Паранормальной России» поменял? — спросила Аня. — Не могу войти. Интересно, знают ли они, как выглядят Марк Бинош и его жена.

— Я аккаунт удалил, — ответил Леша. — Ну их к черту, не хочу больше это читать. Можешь попробовать сама зарегистрироваться, но там непросто теперь это сделать: вход только по приглашениям.

Леша нашел работу, которую он возненавидел сразу, но зато к апрелю они начали восстанавливаться, сняли нормальную квартиру, перестали экономить. Он рассчитывал, что после продажи глэмпинга они смогут купить квартиру и машину, однако звонков по-прежнему не было.

Осенью они поехали в Северную Италию, остановились в Милане и оттуда ездили на озера и по окрестным городам. В один из дней Леша со Львом пошли в музей науки, Аня оставила их, чтобы пройтись по магазинам, и направилась в место, в которое, по словам знакомой, ходят сами миланцы, — небольшую тихую улицу с несколькими магазинами. Один из них знакомая особенно рекомендовала — там хамоватая, по ее словам, продавщица с отличным вкусом собирала платья нишевых итальянских дизайнеров.

Аня прошла через замок Сфорца, немного погуляла по слишком людному, но приятному парку, миновала площадь за ним и вышла на тихую улицу. Маленький магазинчик она заметила сразу, но сначала выпила кофе и съела прекрасный канончини в баре рядом. Довольная и расслабленная, она зашла в магазин, косясь на продавщицу — красивую итальянскую сеньору со слегка брезгливым выражением лица. «Только не вздумай говорить с ней на английском, — предупреждала знакомая, — у нее ужасный характер». Продавщица не обращала на вошедшую никакого внимания.

Аня перебирала платья на вешалке в центре магазина, они и правда были красивые, но слишком подиумные, она не могла представить, что наденет такое и выйдет на улицу, к тому же за последние полгода она порядком растолстела. Она наткнулась на синее относительно простое платье, вытащила его из кучи и поняла, что в принципе оно может на нее сесть. Звякнул колокольчик: кто-то зашел внутрь.

Она хотела спросить у продавщицы, можно ли примерить это платье, подняла глаза и увидела стоявшую по другую сторону вешалки высокую рыжую девушку. Аня вздрогнула. У девушки была необычная внешность. Точно не итальянка, но и на славянку не похожа, национальность не понять. В ее лице было что-то неуловимое, объединяющее ее с людьми из Асташово: непривычные черты, отблеск другого века. Они встретились взглядом.

«Ведьма дылдой была, — вспомнила она слова девочки. — Тебя на полголовы выше. И у нее нос был длинный и острый». Девушка вскользь посмотрела на нее сверху вниз и вернулась к платьям.

— Ефросинья? — тихо спросила Аня.

На мгновение у девушки расширились глаза, она мельком посмотрела на Аню, отвернулась, вытащила черное, очевидно неподходящее ей платье, показала его продавщице и затараторила на итальянском. Продавщица размахивала руками и практически кричала в ответ, понять, ругаются они или просто так эмоционально разговаривают, было невозможно.

Аня не могла пошевелиться. Девушка была очень худой, плащ на ней болтался, она выглядела изможденной, как человек, внезапно сбросивший разом с десяток килограммов и оказавшийся на грани истощения. Она договорила с продавщицей, повесила платье на место, убрала за ухо прядь рыжих волос, крикнула «чао» — единственное, что Аня поняла, — и стремительно вышла из магазина. Колокольчик звякнул снова.

Опомнившись, Аня перебросила синее платье через вешалку и бросилась следом, не обращая внимания на возмущенные возгласы продавщицы. Выбежала на улицу и успела увидеть, как рыжая закидывает сумку в корзинку велосипеда, запрыгивает на него и уезжает прочь с нехарактерной для миланцев скоростью. Бежать следом не имело никакого смысла. Аня стояла посреди улицы, пока девушка не скрылась из вида, и от шока не могла двинуться с места.

В ту ночь она не спала, перебирая в мыслях, что она должна была сказать, как объяснить, как рассказать все, что она видела в Асташово. О немного безумной Синдерелле и ее доме, о спасшей Анину семью умирающей старухе, о Палне, Сереге и Василии. Она должна была просить ее остановить это. Простить их. Эти мысли вытесняли другие — стоило ли вообще пытаться с ней заговорить, на что способна женщина, сотворившая такое, и не придет ли она за узнавшей ее незнакомкой. Аня лежала в темноте, прислушивалась к звукам ночного Милана и боялась услышать шаги на лестнице.

На следующее утро она сказала, что хочет снова походить по магазинам. Леша и Лев отправились в очередной музей, а она вернулась в тот маленький магазинчик с платьями и на смеси английского и итальянского пыталась выяснить у продавщицы, видела ли та до вчерашнего дня высокую рыжеволосую девушку. Продавщица говорила только на итальянском и не сильно пыталась помогать, а в конце почти сорвалась на крик. Аня ушла ни с чем, долго брела по улице, по которой умчалась девушка, рассматривала окна и балконы, но не нашла ни намека, что где-то здесь живет ведьма из Асташово. Впрочем, возможно, это была не она.

Светлана Тюльбашева

Проклятая земля

ISBN 978-5-0058-0915-5

Генеральный директор С. М. Макаренков

Шеф-редактор Анна Курилина

Руководитель производственного отдела аудиокниг Марина Михаилова

Арт-директор Елена Негуляева

Ведущий редактор Надежда Волкова

Выпускающий редакто Ангелина Курилина

Художественное оформление Meethos

Литературный редактор Анастасия Шевченко

Корректоры Майяна Аркадова, Татьяна Мёдингер