Россия. г. Москва.

2043 год.

Научно Исследовательский Институт имени наследия Владимира Ильича Ленина.

Полёт без ощущения ветра. Устремление вперёд, без отдачи. Мир без сопротивления. Границ нет. Мир без рамок. Я — частица Бесконечности. Я — сама бесконечность!

Ты только что сидел на стуле и уже в следующий момент полная свобода от тела и всех ограничений, с ним связанных. Не жмёт, не давит, не потеешь, нет ощущения тепла или холода.

Радость от получения вне телесного опыта, однако, продлилась недолго. То, что можно назвать «сверхсознанием» вдруг взбунтовалось. Так как то, что можно назвать «банком данным», попало в новую среду и спешно начало собирать информацию из коротких и длинных волн, а то и простых разговоров в инофопространстве. Радио сигналы обработались мгновенно, попались в сети всеволнового датчика и первые телевизионные трансляции.

Я не знаю, может мой Банк считывал информацию и с самого информационного поля пространства-эфира, благо учёные на этот счёт нам ни слова не сказали.

Где я? Пока не ясно. Вроде ещё не существую, но мелькают проплывающие картины: танки ползут по полям, выстрелы артиллерии разрывают воронами землю, бомбёжка городов и сёл оставляет шрамы на самих душах. Отметины войны повсюду.

Куда меня, к чертям собачьим, заносит?

Полёт, мельтешение, обрывки, свет. СВЕТ.

СВЕ-Е-ЕТ!!!

1945 год.

СССР.

Среди шума многоголосья, пока система определяла кандидата-носителя, наиболее близкого мне по «звучанию» волн, я носился духом без плоти по пространству. То ли мгновение, то ли саму вечность от начала существования мира и до момента, когда произойдёт «взброс».

У каждого временного отрезка есть фигура влияния. Человек, который больше всего влияет на историю. В этом конгломерате это определённо был Иосиф Виссарионович Джугашвили. Закоренелый антисистемщик, который в борьбе с царизмом не гнушался и бандитизмом, а затем поднялся от самого дна до руководящих должностей при большевиках и так крепко взял всю новую систему за яйца, что прослыл Вождём в народе и среди ставленников новой политической системы.

Так что я не особо удивился, когда оказался рядом с ним в кабинете. А едва это произошло, система зондирования буквально пропиталась его мыслями и эмоциями. От Вождя исходили волны, а мы на пару с системой ловили их как волнорез.

К этому моменту жизни седой, с подсохшей левой рукой, которую среди людей он предпочитал прятать за китель, с неизменной трубкой в правой руке, он словно посмотрел на меня. А я на миг ощутил все его устремления в будущее.

Ощущая жар в груди от возможных перспектив в том будущем для нового мира, Сталин много курил и размышлял о грядущем. Лорд Уинстон Черчилль писал на этот счёт следующее.

«Сталин обладал большим чувством юмора и сарказма, а также способностью точно выражать свои мысли. Статьи и речи он всегда писал сам, и в его произведениях звучала исполинская сила. Эта сила настолько велика в Сталине, что он казался неповторимым среди руководителей государств всех времен и народов».

Вот и сейчас, считая колоски в снопе зерна герба Советского Союза, и раз за разом вчитываясь в лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», Вождь уже помышлял о звёздах.

После смерти Рузвельта 12 апреля 1945, ярого противника фашизма, в новый путь вёл американцев Трумэн. Человек, который уверял американцев лишь в том, что стоит поддерживать как советов, так и фашистов. И всегда помогать ресурсами той стороне, что на определённом пути исторического отрезка будет слабее.

С такими новыми друзьями врагов не надо. И пока англо-саксонские союзники подсчитывали количество бомб и бомбардировщиков, чтобы окончательно уничтожить промышленный потенциал Советского Союза, стирая его города в пыль так же, как Дрезден, Сталин готов был разделить с «союзниками» Луну.

Эта мысль впервые прозвучит вслух на Потсдамской послевоенной конференции всё-того же 1945 года.

Идея о необходимости поделить территории влияния на «пыльном шарике» застанет всех врасплох.

— Простите, господин Сталин, вы, конечно, имеете в виду раздел Германии? — переспросит Гарри Трумэн.

Сталин неспешно затянется трубкой и внятно повторит:

— Луны. О Германии мы уже договорились. Я имею в виду именно Луну. И учтите, господин президент, у Советского Союза есть достаточно сил и технических возможностей, чтобы доказать наш приоритет самым серьёзным образом!

Одни воспримут это как шутку, другие впадут в осадок.

Черчилль на счёт Сталина добавит в своих дневниках следующее:

«Сталин производил на нас неизгладимое впечатление. Его влияние на людей было неотразимо. Когда он входил в зал ялтинской конференции, все мы, словно по команде, вставали и, странное дело, почему-то держали руки по швам».

Так что пока одни улыбнутся, другим будет не до улыбок. Непросто считать Вождя. Где сарказм, где планирование?

Одно могу сказать точно. К этому времени Советский союз уже обогнал англосаксов в тайном освоении Антарктиды и рассчитывал на лидерство в Арктике, до которой вообще не стоило допускать таких «союзников».

Они не понимали его. Они мыслили приземлённо. Какая Луна? Как до неё добраться? А Сталин знал. И понимал, что может осуществить эту задачу.

Но с оглядкой на приземлённых личностей, приходилось больше рассуждать о людях. Сколько пережил советский народ за годы Войны?

Что же он во главе партии может предложить людям, чтобы облегчить их положение?

Всё начиналось с символов. Так государственный герб СССР символизирует союз рабочих и крестьян, добровольное объединение равноправных союзных республик в едином союзном государстве, равноправие всех наций и выражает идею интернациональной солидарности народов СССР с трудящимися всех стран планеты Земля. Но трудящиеся в тех странах под пятой капиталистов. А это значит, что у гидры ещё много голов. Имя им «рабство», «валюта», «неравенство». Сразить нужно все. Блага распределить для всех и выдать каждому по запросу.

Триллионерам никогда не потратить всех их денег. Но эти ресурсы пригодятся всем и сразу. Голод лишь потому шагает по планете, что одни считают крошки, другие жрут вволю столько, сколько одному человеку ни к чему. Однако, идея коммунизма не в том, чтобы победить страны как территории. Он желает лишь разрушить античеловечный строй и дать дорогу другому, более справедливому распределению ресурсов.

Сталин понимал, что свергнуть эксплуататоров могут в том числе и местные рабочие с крестьянами, а затем разобраться с проблемами в их собственных странах. Они везде составляют большинство в 1945 году. Им бы только дать возможности, чтобы реализовать себя. И заалеют страны!

Символика — первое, что получат те люди. А познав её суть — задумаются. Ведь материки на гербе изображены светло-коричневыми, девизы выведены золотыми буквами по красной ленте. Колосья символизируют жизнеспособность государства, процветание; солнце — свет коммунистических идей, светлое будущее.

Символы говорят, что будущее — для всех!

Мир человека труда полон символизма. Но вместе с символом ему стоит дать и Цель, чем Сталин и занимался, попутно реализуя задуманное.

Теория без практики мертва. И пусть у социалистической системы есть перегибы, но есть и прогресс.

Строя планы для всего человечества в своём кабинете, Вождь оставался спокоен и хладнокровен. План составлен загодя. Осуществляется последовательно. И каждый новый шаг — лишь следующий пункт в нём.

Никто не собирался создавать особых условий для коммунизма ни до, ни во время, ни тем более после Великой Отечественной. Миру дозреть бы до него век-другой. Но условия были созданы раньше. Пусть и не повсеместно. Надо развивать.

Всё, на что могли надеяться советы — это внутренние силы. А силы эти — сами люди огромной страны, которые отдают за неё плоть и кровь.

Думая о них, как об основных кирпичиках грядущего прекрасного здания коммунизма, Вождь всегда смотрел наперёд. «Кирпичики» те должны быть здоровы, крепки телом и духом. Но главное — верить.

Молодой Джугашвили учился в духовной семинарии. Он видел атрибуты старой веры, её изжившую себя систему и понимал её слабые места. Неспроста же тысячи лет веры привели к тотальному безверию на широких просторах необъятной страны. Там люди уже не верили ни в царя, ни в бога. Молитвы мертвы, когда не подкреплены делом.

Большевики же не стали молиться. Они принялись за дело, взяв всё в свои руки. Но свято место — пустым не бывает. Сталин понимал, что людям нужны новые символы веры. И словно подкрепляя эту веру в общее дело, ещё до подписания акта о капитуляции, он подписал указ Президиума Верховного Совета СССР о провозглашении 9 мая Днём Победы.

9 мая — символ новой веры, что сплотит народы. Память о свершённом не может умереть. Она должна жить и передаваться из поколения в поколении.

Забудут — переживут заново.

С этой мыслью я понял, что система нашла носителя. Меня вновь понесло через пространство, чтобы воплотиться.

СССР.

1945 год. 24 июня.

1953 год.

СССР.

Где-то на Дальнем Востоке РСФСР. Деревня N .

Я мотнул головой, стараясь обратиться к «банку». Хрен знает, как и по каким причинам это удалось, но тот тут же откликнулся и напомнил, что…

Именно из РСФСР и выделившиеся из неё ранее Украинской ССР (УССР), Белорусской ССР (БССР), (что ранее своей государственности никогда не имели) и Закавказской Социалистической Федеративной Советской Республики (ЗСФСР), как раз и получился первый вариант Союза Советских Социалистических Республик. Он же — СССР.

Состоялось это событие 30 декабря 1922 года. Каждая из республик формально стала считаться суверенным государством. Но только у РСФСР нет и не будет своей компартии, в отличие от всех прочих. Ни сразу, ни потом.

Только общесоюзная КПСС. Зачем русским своё представительство в стране, если они и так — связывающий цемент для всех народов? Говорят, пишут и вещают повсеместно на русском.

Вскоре в СССР, помимо четырёх республик, в результате национально-государственного размежевания в Средней Азии 1924–1925 годов вступают Бухарская Советская Социалистическая Республика и Хорезмская Советская Социалистическая Республика.

Они будут преобразованы в Узбекскую ССР и Туркменскую ССР с огромными прирезанным к ним территориями. Донором вновь выступит РСФСР. Братским народам нужнее.

На этом потрошить РСФСР не перестанут. И уже 16 октября 1929 года третий Всетаджикский съезд Советов примет декларацию о выводе Таджикской АССР из состава РСФСР и преобразовании её в Таджикскую ССР.

Центральный Исполнительной Комитет, он же — ЦИК СССР, не против народного самоопределения. Его задача — подарить молодому государству, собственно, первую государственность. Он тоже прирежет территорий для стабильного существования республики, чтоб братскому народу жилось комфортнее.

В дальнейшем некоторые республики вновь размежуются. Так уже при принятии Конституции СССР 5 декабря 1936 года, ЗСФСР будет разделена на Азербайджанскую ССР, Армянскую ССР и Грузинскую ССР. И только два из трёх народов могут смело заявить, что ранее существовали на карте мира как самостоятельные территории.

Это армяне и грузины. Тогда как сами азербайджанцы могут сказать лишь следующее по своей истории…

В 1918 году после распада Российской империи на территории Восточного Закавказья объявляется независимость Азербайджанской Демократической Республики, а до 1918 года у азербайджанцев не существовало собственной государственности, в отличие от соседних грузин и армян, считавших себя продолжателями многовековой национальной традиции народов закавказья.

Размежевание вновь коснётся и РСФСР. В это же время входившие в РСФСР автономные области, а именно Казахская АССР и Киргизская АССР тоже будут выведены из её состава и преобразованы в Казахскую ССР и Киргизскую ССР. Тогда Советский Союз вновь подарит государственность братским народам, что ранее её не имели. Произойдёт это в том же 1936 году.

31 марта 1940 года, после присоединения части приграничных территорий Финляндии, полученных СССР по Московскому мирному договору, завершившему советско-финскую войну, Карельская АССР будет выведена из РСФСР и преобразована в союзную республику в составе СССР. Появится Карело-Финская ССР.

Всё это «банк» выдал мне пачкой.

Ай, аж голова разболелась!

В чём смысл войны с Финляндией 1939−1940-ых годов в зимний период.

Суть проста. Когда Финляндия входила в состав Российской Империи, отвоёванная у Швеции, царь Александр Первый (толком не разговаривающий на русском, но чаще думая и ведя все переговоры на французском, на котором и выступал перед финнами на первом сейме), подарил ей особые права и привилегии в составе империи.

Романов и думать не смел, что та захочет отделиться от империи в 1919 году и пойти своей дорогой, впервые получив государственность, пока белые и красные решали судьбу страны.

Ну вышла и вышла, как Польша. Кто на неё внимания будет обращать, когда вокруг интервенция? Захотели — самоопределились.

Да вот беда — вышла Суоми с территорией, близко расположенной границей к Ленинграду. Теперь с территории Финляндии можно было спокойно простреливать артиллерией символ самой октябрьской революции. Сам переименованный «город Ленина» — Ленинград! Что для СССР было недопустимо в условиях сгущающихся туч в Европе.

Коммунисты не раз предлагали Финляндии обменять территории, одарив финнов карельскими землями взамен в несколько раз больше чуть севернее и восточнее, или даже выкупить землю, но финны отказывались от всех предложений.

Пришлось начинать военные действия, которые велись военными силами одного лишь Ленинградского округа, что и затянуло войну почти на год.

Однако, скора Великая Отечественная война показала, что не зря советы отодвинули границу. Ленинград хоть и был взят в кольцо на долгие месяцы, но немцы, финны и норвеги всё же не взяли его с ходу, как могло быть при старых границах.

Что касается самой Финляндии, то в архиве истории сохранился проект депеши министра иностранных дел графа Н. П. Румянцева на эту тему.

Он предназначался главнокомандующему русской армией в Финляндии — графу Ф. Ф. Буксгёвдену, в которой тот весьма скептически оценивает царскую инициативу насчёт созыва сейма и «даров царя».

Дословная цитата звучит так:

«Если память моя меня не обманывает, то кажется, что Великое Княжество Финляндское не имело никогда собственного сейма; что таковой был однако же собран при Короле Густаве Адольфе, но что с того времени Княжество сие, почитаясь наравне с другими шведскими провинциями, посылало только, как и они, депутатов своих на общий Сейм Королевства. Не может быть для нас пользы, по присоединении провинции сей, вводить в ней обряд, каковой не существовал там и который не существует в других наших провинциях».

Но подумать над этим банк не дал, он вернул меня к информации о формирования СССР, так такового.

В августе 1940 года в СССР будут приняты Молдавская ССР (2 августа), Литовская ССР (3 августа), Латвийская ССР (5 августа) и Эстонская ССР (6 августа). Прибалтика поднимает красные знамёна по той же причине — отодвинуть подальше возможных союзников Оси и самим не вступить в их строй.

Так накануне Великой Отечественной войны союзных республик станет 16. Но ещё в 1944 году в состав СССР войдёт Тувинская Народная Республика. Однако, в отдельную союзную республику её выводить не будут и оставят в составе РСФСР в качестве Тувинской АО.

А 16 июля 1956 года Карело-Финской ССР вернут статус автономной республики в составе РСФСР. Будет вновь образована Карельская АССР. Союзных республик станет 15.

Болгарии, что попросится в состав СССР в 1960-ые годы откажут. Бытует мнение, что Хрущёв на этот счёт воскликнет «Курица не птица — Болгария не заграница!», и без того считая союзника, закреплённого за СССР.

При этом никакого территориального роста после Войны в Европе Сталин себе не позволит. И всё освобождённые от фашизма и нацизма страны останутся в прежних границах, кроме территории Кёнигсберга (который переименуют в Калининград). Он прирезан к РСФСР с областью от Германии в качестве репараций. Тогда как сама Германия будет разделена на ФРГ и ГДР между участниками Антанты. И то не по инициативе Сталина. Союзники решат разделить сферы влияния, чтобы показать немцам кто есть кто.

При этом те же союзники предлагают истребить немцев как нацию, но товарищ Сталин говорит своё решительное нет ни геноциду, ни «плану Хоутона». Только справедливый суд над нацистскими преступниками.

Целый народ за их действия не в ответе. Среди них тоже хватает рабочих и крестьян, которые станут коммунистами и поднимут свою страну из руин. Вот они — мысли «кровавого тирана».

Что же собой представлял тот план? Американский профессор Хоутон из Гарварда предлагал вывезти из Германии от 12 до 15 миллионов мужчин и заполнить территорию Германию выходцами из Ближнего Востока и Северной Африки, что вскоре должно было размежевать само понятие «немец».

Но то лишь вишенка на торте. Ещё в августе 1944 года союзники начали активно продумывать вопрос о том, что же делать с немцами после победы над ними. Так англосаксы предлагали, как полный геноцид, переселение, так и полную стерилизации для того, чтобы «обезвредить немцев на все времена».

Профессор Е. А. Хоутон (E.A. Hooton) ещё в январе 1943 года выдвинул идею изменить наследственность немцев, чем тут же поставил себя в один ряд с расистскими идеями нацистских преступников Гиммлера и Розенберга, которые мечтали улучшить расовый тип немцев путём поощрения браков «расово чистых» белокурых мужчин и женщин.

Вот такая она — прогрессивная Европа и альтернативно-мыслящая Северная Америка.

В Европе всегда существовало два лагеря. Вот и на этот раз освобождённые Советским Союзом страны в ответ на образование блока НАТО в 1949 году, (куда вскоре войдет и Западная Германия-ФРГ), в 1956 году создадут Организацию Варшавского Договора, куда войдут восемь стран. Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи будет подписан между Албанией, Болгарией, Венгрией, ГДР (она же — Восточная Германия), Польшей, Румынией, СССР и Чехословакией. Однако, Албания покинет его 1968 году, так как ещё в 1961 году советское правительство Никиты Хрущева разорвёт с этой страной все дипломатические отношения.

«Банк» вновь выдал блок информации за какую-то секунду. Аж голова закружилась. Сражаясь с не очень приятными ощущениями первых обращений к новому для себя методу получения информации, я подбежал к окну. Есть же фактическая, наглядная.

Выглянул на улицу, а там грязь и слякоть, снег подтаявший валяется. Нет ещё тепла, но и холодов уже нет особых. Позади зима.

Март-апрель где-то. Не за горами посевная. А пока к ней готовятся колхозы.

Всё вокруг общественное. Всё вокруг моё. Как иначе? Статистика неумолима. Один материальный ущерб нашей стране в ходе нападения немцев составлял катастрофические 2 триллиона 600 миллиардов. Работать надо.

В ответ на немотивированный рост курса валюты Сталин предложит создать золотое обеспечение рубля и его свободную конвертацию для новой единой мировой валюты. Золотой стандарт — единственное возможное мерило среди спекуляций западного мира.

Если почти не тронутой войной Западной Европе «план Маршалла» создавал единый европейский рынок и предоставлял почти безграничные кредиты, то Восточная Европа лежала в руинах и могла о таком лишь мечтать. Территории, где кровавым, разрушающим катком, прокатилась Война, представляли собой порой просто выгоревшую землю. Никаких контрибуций с репарациями не бы хватило на их немедленное восстановление.

Поэтому в первую очередь страна принялась за возрождение разрушенного хозяйства. Рабочие и крестьяне взяли всё в свои руки, пропадая на стройках и поднимая колхозы на благо восстанавливаемой стране.

Голова закружилась. Меня качало, а «банк» продолжал сыпать информацией.

В ходе Великой Отечественной Войны было потеряно почти тридцать процентов нашего национального достояния. Были буквально превращено в руины 1710 городов, более 70 000 деревень и более 32 000 предприятий. Тридцать миллионов могил, часто «братских», обескровили строительно-восстановительный потенциал. Но энтузиазм народа не пропал! Он, напротив, окреп! За дело взялась вчерашняя молодёжь, что выросла из пионеров и вступила в комсомол.

Те, кто вчера не могли уйти на фронт по причине несовершеннолетия, сейчас восстанавливали страну буквально из пепла. Не обогащения ради. Порой просто за усиленные пайки. При этом СССР находил время и ресурсы помогать строить коммунизм в Китае. Уже вместе с китайцами советы дрались за братский северокорейский народ после агрессии Южной Кореи под покровительством Северо-Атлантического Альянса.

Корейская война — попытка американцев закрепиться в Юго-Восточном регионе после колонизации Японии. Продолжая её, они развяжут войны во Вьетнаме, Камбодже, не обойдут своим влиянием Филиппины, Малайзию, Таиланд.

В то время как Великобритания лишилась своих колоний, вынужденная уйти из Индии в 1947 году, США спешно создавали новые колонии, ставя военные базы на местное обеспечение тех территорий. Оккупировав после Войны Японию, затем поставив базы в Южной Корее и покровительствуя сбежавшему из Китая прошлому правительству Чай Кайши на Тайване, американцы рассчитывали доминировать не только в Атлантике, Южной Америке и Западной Европе, но и подмять под себя Азию.

Когда китайская коммунистическая партия заявила о новом пути для Поднебесной — пути коммунизма, прошлое правительство зашаталось, бежало, и осело в Тайване. Территории будущих противоречий между китайцами и остальным миром.

«Русский с китайцем — братья навек» — самая расхожая поговорка того времени. Ещё до того, как Россия станет скорее младшим братом.

Я знаю, что после событий на Даманском острове эти отношения обострились. А испортились они ещё раньше, после резкой смены курса правительством Хрущёва, членам партии которого китайцы уже не собирались жать руки.

Но пока жив товарищ Сталин, для Китая СССР — старший брат. Он учит, кормит, наставляет. Приободрённый этой поддержкой, Китай аннексирует Тибет в 1950-ом, нивелировав влияние Великобритании в регионе. Баланс интересов выровняется.

Сталин помнит, как англичане заставили его уйти из Ирана незадолго до Второй Мировой. И он видит, что хоть Индия уже объявила о независимости, но Афганистан полон британского влияния. А ситуация на Синайском полуострове близка к критической.

Именно поэтому на голосовании в ОНН СССР и все страны, под его влиянием, включая БССР, Польшу, УССР и Чехословакию, голосуют за возможность создания государства Израиль в 1948 году.

Это вопрос прошлого.

Сталин ещё в 1933 году выделил в РСФСР Еврейскую Автономную область для свободного поселения евреев. А намерение своё раздать им земли обозначил ещё в 20-ые годы, чтобы решить национальный вопрос.

Большевики рассчитывали на политическое самоопределение народов на разных территориях. Евреям в том числе полагалась своя республика или автономия, возникни у них для того воля или желание. Но на этом пути успешными конкурентами большевиков выступали сионисты, ратовавшие за создание еврейского государства в Палестине, поближе к историческим землям. А ещё — там теплее.

Я взялся за висок, пытаясь прервать поток информации или хотя бы сосредоточиться на чём-то одном. На Китае, к примеру. Да, «старший брат» подарит китайской коммунистической партии технологии создания ядерного оружия для создания паритета в мире. И укрепления если не много-, то хотя бы двуполярного мира.

Китай будет помнить об этом ровно до тех пор, пока Вождь не умрёт и место его не сменит Хрущёв. Человек, который многое повернёт вспять.

И без «банка» навскидку помню, что новый председатель партии не обладал дальним виденьем.

Хрущёв запретит производство тяжёлых танков, подарит русский Крым УССР и нацепит вышиванку, покровительствую украинствующим в партии, чтобы заручиться их поддержкой. При нём из малороссов начнут массово формировать хохлов и заставлять учить мову. Но самое ужасное, что Никита сделает у власти — это выпустит из тюрем и трудовых лагерей всех недобитых пособников Бандеры. Они вернутся в западные области Украины и продолжат пропаганду человеконенавистнической идеологии. Проект «Антироссия» продолжился.

Не менее важно и то, что из-за Хрущёва однажды мир едва не станет на грань катастрофы. «Карибский кризис» — пик недальновидной политики.

Всё же, Хрущёв сделает и кое-что полезное. Например, ставку на ракетостроение. Но первый спутник и человек в космосе был запланирован задолго до его внимания. Человек с табачной трубкой и лёгким «акцентом гор» точно знал цену первой дороги в космос. Можно много суеты наводить на земле, но кто первым полетит в космос — покажет другим, что всегда был прав.

За этими мыслями, я, наконец, вышел из комнаты в коридор. В нём находилась широкая кирпичная печка с трубой-дымоходом. В печке трещали дрова. Рядом сидел седой дед с деревяшкой вместо ноги до колена. Видимо, на противопехотную мину наступил. А может — осколок.

Чую, мой дед. Носителя. Мамкин отец. Значит, втроём в доме живём. Семья почти. Это его кровать в комнате стоит. Почти не осталось в СССР полных семей почти после Войны. Но те, что есть — крепкие. Ко всему приспособленные. Кто-то по общежитиям и малосемейкам в городах ютятся, очереди на полноценную квартиру дожидаясь от предприятий, а другие как мы, в деревне трудятся.

В своих домах живём. Попросторнее тут. И тепло у печки. А как растопится, тепло по всему дому разойдётся.

— Сеня, тебя долго ждать? — обронила мама.

Она на той печке и готовила. У двух отверстий с отодвигающимися чугунными крышками жар от огня.

Вижу, что неподалёку и газовая горелка стоит на одну конфорку. Немецкая, трофейная. Видимо, отец с фронта привёз. Да газа пока дефицит, проще пока на печи готовить. Летом — в печке-буржуйке на улице.

— В школу пора собираться! — подстегнула мама, видя мой сонный, растерянный вид.

Я подошёл к умывальнику, поплескался, проверяя дозатор воды. И сел за стол с серой скатертью.

Прислушиваясь к печке, некоторое время смотрел, как дед топором ловко делил полено ножом для следующей растопки. Трудяга. Руки мозолистые, жилистые.

Газету приметил. Тоже для розжига пойдёт, ждёт своего часа. Та, что сверху — самая новая. Свежая. Присмотрелся к ней, а там дата стоит — 5 марта, 1953 год.

Что ж, именно в этот день на 75-ом году жизни нас покинул Вождь. Человек, который улучшил заветы Ленина, а то и с нуля создал целый мир, на который все на планете смотрели либо с восхищением, либо с опасением. Потому что в сути своей — враги. Именно этот красный мир показал, что такое гуманизм во плоти.

Помню, СССР безвозмездно кормил и обучал Африку, строил дороги, больницы, школы. Он же наставлял профессиональные кадры, фактически ничего не прося взамен. Он лечил весь мир от эпидемий и вылечил на корню. К примеру, от полиомиелита.

Разработав «живую вакцину», и излечив в первую очередь Прибалтику, Казахстан и Сибирь, вскоре советы поставляли лекарство в Японию, не оглядываясь на то, что мирный договор с японцами так и не заключён. А вот США со всеми её ресурсами оказалась не способной создать действенную вакцину. Их «мёртвая вакцина» пустышкой оказалась.

Наша же «живая вакцина» пришлась японским детям по вкусу. Ведь в совершенном варианте просто начали выпускать в виде конфеты на кондитерских фабриках СССР и давать детям без слёз и истерик. Тиф, чума, оспа и многие другие болезни канули в лету также благодаря советским учёным.

Мать поставила на стол сковороду поверх дощечки. А та полна блинов. Рядом глубокую тарелку со сметаной подвинула.

Я посмотрел на сметану. А там ложка стоит. Процент жирности максимальный. Рядом творог тут же поставили умелые женские руки.

Хозяйственная мама у носителя.

Тогда я и понял, что хрен с ними, с трусами. Ведь это значит, что у нас теперь корова есть!

Блины были сладкие, жирные и без всякого сахара. Масло своё, от неё же. Смазывала мама угощение, не жалея подручного продукта.

Словно чтобы точно убедиться, что у нас своё крепкое хозяйство теперь, рядом варёные яйца легли от кур со двора. Мать молока в кружку из крынки налила. Стоит, марлей прикрыто, в тени. Ждёт своего часа, чтобы подлили.

Я смотрю в кружку. А молоко — лучшее из возможных. С плавающими поверх сливками. Жирное молоко, настоящее. Хочешь масло из такого делай, хочешь закваску, творог. Но сметана, конечно, вкуснее всего будет.

Слопав с ходу два блина, и выпив половину кружки, я вспомнил, что уже не ребёнок, а взрослый и ответственный косморазведчик. Но дата… эта роковая дата в газете!

— Мам… а ты по Вождю не скучаешь? — спросил я, начиная издалека.

Газета если ещё и не донесла весть до всех, то по радио в ближайшие дни обязательно объявят, что Вождь народов умер от кровоизлияния в мозг, но дело его будет продолжено… пару недель, пока Лаврентия Берию не обвинят во всех смертных, схватят и объявят врагом народа.

Того самого «врага», который активно создавал ядерный щит для защиты народа.

Суть в том, что Никита Хрущёв начнёт зачистку. И товарища Берию быстро возьмут под белы рученьки. Человек тот хоть и уникальный в своём роде, но не столь дальновидный, чтобы особых гадюк в серпентарии разглядеть.

Бить первым не привык, замешкался, выжидая. Как следствие, был смещён недоброжелателями, приговорён, расстрелян. Смена курса приведёт к очернению его заслуг. В народе закрепится определение — «английский шпион». А самые ироничные будут распевать озорные куплеты про бывшего «первого чекиста палача»

1955 год.

СССР.

Дальний Восток, Деревня N .

Думаю, первый человек в космос тоже раньше полетит. Лет на пять: научно-популярные журналы трубят о том, что космические программы работают на максимум. Фантастика популярна в народе не меньше, чем приключения. Ракетостроение на высоте. Люди чаще смотрят в небо и на звёзды. Фантазия и реальность тесно переплетаются.

А здесь, на земле, меня поражает меркантильный интерес. ЦЕНЫ КАЖДЫЙ ГОД ПАДАЮТ, повышая покупательскую способность граждан.

Это и позволило матери приобрести коровку, козу, свинью, кур в том же колхозе, где работает. Взять всех по доступным ценам.

«Красное государство» не забирает последнее, а отдаёт имеющееся тем, кто защитил само его существование.

«Народ стал жить лучше, народ стал жить веселее» — эта фраза уже не звучит насмешкой.

Она — явь. Даже в пределах отдельно взятой деревни.

Да, у нас нет модных клубов под дискотеку или магазинов с широкими витринами. Но есть дом пионеров, дом культуры и отдыха. Есть и свой музей, куда тащат всё, что оставалось от Войны. Обещают построить дом молодёжи.

Приободрённый мыслью о ускоренном прогрессировании коммунизма на отдельно взятой территории, я быстро возвращался домой из библиотеки. Оставлял на столе для матери табель с ровным рядом пятёрок, переодевался и принимался за хозяйство, пока взрослые в колхозе решали проблему мирового голода.

СССР уже кормит Африку в это время. На континенте к неграм впервые относятся по-человечески. А сами представители многих стран едут учиться в Москву. В институт «дружбы народов». Его построили на три года раньше, не в 1960-ом, а в 1957-ом.

Труд почётен, колониалистов бьют по зубам, выкидывают из целых стран. Франция теряет колонии одну за другой, Великобритания сыплется. Старый мир распадается, новый машет алыми флагами. Но это там, где-то в другом мире, о котором пока не так много известно. А здесь — теплеет. День светлее. Сил больше.

В доме всегда есть мука. Мать печёт хлеб и булочки. Сахар и соль стоят сущие копейки. Закатываем летом банки, консервирование продуктов на зиму идёт полным ходом.

Ноги-руки от постоянного труда окрепли, пошёл в рост, начал появляться начальный рельеф. Из неуклюжего, угловатого подростка, я постепенно превращался в главу местной малышни.

Нас давно кормили в школе бесплатными завтраками, а для неполных семей есть обеды и продлёнка.

Всей детворе от семи до четырнадцати почему-то нравятся мои суждения о Вожде и светлом будущем коммунизма.

Вот спросит меня к примеру, Машка чернявая, галстук алый поправляя:

— Сень, вот ты выдумщик большой. А какое будущее нас ждёт?

А я отвечаю:

— Вас? Хорошее. Без суицидов и депрессий. Без деградации в социальных сетях.

— А кем я буду?

Улыбается чернявая, довольная. Помню и знаю, что любит часы проводить на почте. На посылки смотреть в бумагу грубую завернутые и на разноцветные подарочные открытки.

— Почтальоном. На почте.

— На почте не хочу, — корчит носик Маша и тут же снова светлеет. — Но письма хочу разносить. И на людей смотреть. Они, когда почтальон подходит, светлеют все. Так радуются, когда письма получают или открытки поздравительные. Почтальоном неплохо бы.

— А что такое социальные сети? — спросит меня уже Лёня, дрова таскать помогая.

— Это место, где любители гомеопатии спорят с плоскоземельщиками о существовании Австралии и собирают деньги на лечение детей, ранее загубленных ГМО, а то и вакцинами от излечения всего, кроме нужного, — отвечаю я сходу, пенёк подкатывая.

У него лицо вытягивается, уши оттопыриваются:

— Чего-о-о?

— Да это я так… сочиняю на ходу.

— А разве вакцины не спасают жизни? — спросит уже рыжий Колька.

Силач наш деревенский. В свои двенадцать на все шестнадцать выглядит. Дрова таскает, даже не замечая тяжести.

— Одним спасают, а другим и не следовало бы, — добавляю я, вытирая трудовой пот. — Это здесь люди равны, а там, в будущем, дебилов хватает. Но многие социальным статусом прикрыты.

— Как это? — уточнит уже Нюрка-казашка, улыбаясь красивыми, ровными зубами.

Красивая девочка, статная вся, тонкая как тростинка и лицо-луна, но без изъянов. Такой в актрисы надо идти или в исполнительницы народных песен в одеждах цветастых.

— Богатые, то есть, — улыбаюсь в ответ.

— Дурак и богатый? — смеётся первой в голос Катька. Толстушка наша местная. — А с чего ему быть богатым, если он дурак?

— Так потому и богатый, что сама система вокруг дураков плодит без меры, — отвечаю с лёгкой улыбкой. — К сожалению, бывают и такие миры.

— Ой, ну тебя. Скажешь тоже.

Разговоры эти всегда в смех превращаются. Чаще в голову не берут, но иной раз за ухо проходящим зацепятся. Не всегда же за всем вокруг наблюдать.

Поэтому чаще для профилактики приходится верные вещи говорить. Те, за которые не осудят.

Я и говорил… Что и не осталось незамеченным для местной администрации и соседа-участкового. Дяди Паши. Нет-нет, да помогал нам при случает.

— Послушай, Сеня, — говорил дядя Паша. — Из тебя растёт крайне сознательный гражданин. Ты это не теряй только… Уговор?

— Уговор, — говорю и прошу пострелять с табельного, чтобы слишком за взрослого не принимал.

Он смеётся, но стрелять не даёт. Мал ещё, мол.

Вздыхаю. Соскучился по оружию. А в деревне только с ружей стрелять приходится. Тир — в городе. Далеко ехать.

У ружей отдача будь здоров. Дали разок пальнуть дуплетом охотники, так откинуло с непривычки, что на спину свалился. Но хотя бы плечо не выбило. Навык остался.

— Не дорос ещё, — говорят и эти. — В следующий сезон подходи, как окрепнешь.

Да просто врасплох застало! У нас оружие с гашением отдачи в основном. В руке почти не дёргается. А здесь пока палит, как из пушки.

В деревне в целом мной довольны. Взяли на карандаш. Отмечая успехи в учебе и по хозяйству, даже обещают скорое вступление в комсомол.

Беседовал я и с политруком, которого приятно удивил своим мнение о прекрасном будущем, потому что Марс там был красным, а на Луне арбузы росли. По ГОСТу. И с партийным из города заезжим на субботнике пересёкся. Разговорились, крася скамейки.

Уверял, что любит поработать руками. В городе не дают. А здесь — сельский простор. Работай — не хочу.

Лето набирало обороты. Высадив уже обычные для меня арбузы, даже слыхом не слыхивал о кукурузе как об определяющем продукте производства. По мне, та уж лучше подсолнухи, чтобы плевать на ту Америку.

Попутно часто рыбачил в карьере мелочёвку для кур. Гольяны, пескари, небольшие карасики. Песок брали-брали-брали, со временем водой наполнилась. И вроде рыбу в карьер не запускали, а птица икру на лапках принесла. И всё, плавает, плещется.

На горную реку предпочитал не ходить. Течение быстрое, особых снастей для ловли нет. Без толку. Зато в озере охотно купался с ребятнёй, гоняя гусей на водопое и мечтая о сетях и полном мешке рыбы.

Но это всё мысли рвача из прошлого мира, которому свойственен капиталистический беспредел и сумбур в голове. А местным бы покушать на раз на тарелке и в стилибаш играть и лапту.

Резиновые мячики из города привозить начали. Тот, что поменьше для местного аналога бейсбола больше подходит. Оторвёшь от забора старого штакетину. Один подбрасывает, другой бьёт. А пока летит мяч и ловят его одни, другие бегут. Это и есть лапта на русский манер.

А ещё «городки» есть и «пекарь». Там всё просто. Ставишь склянки в качестве мишеней и той же палкой от забора кидаешь, сбивая строения разные. А если нож у кого складной есть, что страшный дефицит, то в «ножички» играем. Расчертим круг и кидаем, отрезая доли. Кто как попадёт, тот так и отрезает себе территории. А ещё на очки можно кидать ножик, если гнётся. И какую только фигуру не выдумает малышня для очков.

Стилибаш же, как и игра «в съедобное и не съедобное», это игры с мячом побольше на реакцию. Крикнут тебе «тапочек!», кинут мяч резко. Поймал — вроде как съел, дурёха. Откинул — молодец, быстро соображаешь. А если «сыр», к примеру, назовут, то надо ловить. Есть можно.

Порой увлекаясь детскими играми, я невольно удивлялся. Это была социализация в упрощённом виде. Из любого деревенского дурачка умного человека делает, ловкого и быстро соображающего.

Одни игры на силу и выносливость идут, другие на соображалку и не стандартное мышление. «Сломанный телефон» — на память. «Зарница» — на умение ориентироваться на местности. Но это уже не игра во дворе с ребятами, а полноценное школьное занятие с физруком Борисычем.

Как она проходит? Соберёт нас Борисыч на зарницу у школы летом и идём в лес, ориентироваться среди деревьев по солнце или компасу. Всякий знает где север, где родники могут быть с водой, а где ягоды найти можно, чтобы выжить в лесу или грибы какие. Всему учил. Пригодится. Потерялся — по течению иди. К озеру выведет.

Зимой другое дело — лыжи в руки выдаст Борисыч, палки вручит и беги по лыжне, дыхалку развивай. Полезный навык. А вместо автомата сумка за плечами походная. Но груза там тоже хватает. Всё несём от спальника до спичек и фляги. Вещмешок армейский почти. Двадцать-тридцать километров по лесу проскользишь и всё, ко всему в жизни готов.

Лето лучше. Комары достают с мошкой, но о них не думаешь. Природой любуешься. Соберёт нас пионервожатый из дома пионеров, и на зорьку все топаем от мала до велика с вёдрами и припасами.

На берег реки выйдем или у леса у озера встанем. Там чай в ведре варим над костром и пьём сладкий, терпкий. Картошку в костре печём. Хлеб над огнём с салом на палочках прижариваем.

Хорошо в деревне рассвет встречать в компании, да под песни о Ленине, доброте и дружбе жить.

Играет гитара. Звенят молодые голоса. Самая популярная песня — о лете.

1956–1957 годы.

Дом наш совсем небольшой: с одной большой комнатой, коридором и кухней, что была сделана из другой комнаты, а после приспособлена под наши нужды, чтобы зимой в другое помещение не ходить. Есть ещё кладовка, подпол и крыльцо. Но зато — своё. Собственность. И в этом большой комнате-зале-спальне стоят три стола в ряд, вместо части стульев — скамейки. Но есть и табуретки.

Сколько мог один мужик своими руками сделать? Деду для себя много не надо было. Чем меньше, тем теплее. Кто ж знал, что потом бабушку повстречает и мать моя вскоре появится. А вот сыновей так и не случилось. Видимо, к Фоксу, как к сыну относился. Но на пару новый дом так и не сделали. Некогда было. Сначала старший брат носителя появился, потом средний… а я уже с заметным опозданием, как бонус. Соседи со строительством помочь могли бы, но лишь в отдельных эпизодах. От фундамента до конька делать не будут.

Но, какой-никакой, дом есть. И сегодня празднуем вместе с соседями. За столом семьи с четырёх ближайших домов. Наша улица в закутке, у речушки. Тупик, почитай. Живём дружно и с семьёй дяди Толи-охотника. И с участковым дядей Пашей. И тётей Томой, что тоже без мужа в Войну осталась. Собаки давно ни на кого из нас не лают на всей улице. Только на пришлых от души заходятся.

Как же ярко блестят фужеры с ракетой. Вдвоем сидеть в новой космической эре не принято. Праздник для всех. Как для каждой советской семьи подарочный хрустальный набор. Миллионами их отлили. Говорят, целый год партии готовили. Затем дарили в колхозах и на предприятиях передовикам и особо отличившимся на производствах, в учёбе и в социально-партийных мероприятиях, так сказать.

А кто в наше время не особо отличившийся? Мать по две нормы делает каждый день дояркой. А я призёр всех олимпиад на районе и уже получил первый юношеский по шахматам. Для получения третьего «взрослого» надо в райцентр ехать и там играть. А это время. Некогда.

На стене на шёлковом стяге у меня висит золотой значок по ГТО второй степени. «Готов к труду и обороне» то есть. Сдал нормативы для 14–15 летних заранее.

Можно было и третью ступень получить, не зря же физрук Борисыч слесаря нашего упросил мне во дворе турник сварить.

Мозг выедает теперь, что за мной — спортивное будущее страны. Но для того, чтобы достижения те обозначить комиссии, тоже надо в райцентр ехать. На весь день как минимум. А это ещё более некогда, чем просто пару часов вырвать, отлынивая от забот по хозяйству.

Потом подумаю…

Что же принято делать в рядовой советской семье на Новый год? Принято гулять, петь, плясать и поздравлять друг друга, угощая тем, что под рукой и в кармане. А это немало.

Изобилие начинается. Продукты дешёвые. Сладости появились по магазинам. Одних кондитерских фабрик открылась сотня по Союзу. Едва ли не единственная статья импорта теперь — какао-бобы.

А вот на кофе спрос не большой. Чая в сотню раз больше выращивают. Но уже внутри союза, на южных рубежах.

Если достаток на столе, то почему бы не позвать гостей? В магазины накануне много всякого завезли. Из новинок — рис появился. Китайцы в семью коммунистическую влились, а с ними ещё и зелёный чай в рацион попадать начал.

Цейлон как ушёл из британского попечения, окреп и заалел. Чай оттуда идёт к нам крепкий, терпкий, первосортный, крупнолистовой.

Индия подумывает поднять алые флаги, но пока держится от всякого строя на дистанции. Сложно кастовой системе понять каково это — когда все равны. Это при том, что их новой свободной истории едва ли исполнилось десяток лет. Сами недавно под британцами ходили.

А вот Пакистан с Афганистаном долго думать не стали. Теперь социалистических строек и на их территории хватает. Душманов не будет. Мак сажать не станут. Опиум мимо мира пройдёт. И на том спасибо!

— Сеня, вот ты затейник такой всегда, читаешь много, — обратилась соседка тётя Тома.

Одета она была скромно, ничем не выделялась среди гостей. Причина тому тоже проста. С принятием новых республик в семью для Грузии и Армении, фруктов на рынке союза стало в избытке. Но Сталин в «добавочные» годы своего правления закупочные цены на них уровнял со всеми прочими республиками, чем порядком сократил не столько достаток кавказцев, сколько урезав изобилие, что выделяло их на фоне всех среди прочих народов в моём мире в советское время.

Берия перечить не стал. Равны так равны. Кивнул Молотов. Проголосовал Маленков. А Каганович даже стоя аплодировал. Живы-здоровы сподвижники Сталина. Никаких тебе предателей Родины и отщепенцев. Достойные люди.

Но помимо старой кавалерии рядом на плакатах и в сводках теперь и молодые лица мелькают. С новыми фамилиями, которых старая история не знает. Рассматриваю фотографии в газетах, а понять кто есть кто, не могу. Не помогает и «банк».

Меняется мир понемногу. Из-за активного размежевания эстонцев, латышей и литовцев, вскоре из трёх республик одну образовали. «Прибалтийскую».

Территории идут на укрепление. В Прибалтике русского населения уже больше, чем «коренного». Это перепись 1956 года показала. «Прибалтийская Федерация» — последствие укрепления. Нет смысла в маленьких, ограниченных в своих возможностях республиках. Партия отказалась от идеи «витрины». Некому её показывать. Страны запада, что ещё не в союзе и так на нас с завистью смотрят.

Вскоре покраснеет одичавшая Финляндия. Скорее от безысходности. Две трети финов живут в Советском союзе, ещё треть туда периодически катается. Никакого занавеса между странами нет.

Ситуация со скандинавами вообще не однозначная. Норвегия вышла из НАТО, глядя на проплывающие советские подводные лодки у берега. Норвежский континентальный шельф, как синоним обилия нефти и природного газа Европы, изучают уже совсем другие люди.

Швеция у них, правда, по-прежнему передовиках. Предлагает Дании, Бельгии, Голландии и остаткам Мелкобритании организовать новый альянс, без оглядки на США. Наследники викингов, мол, плохого не посоветуют. Но что-то подсказывает мне, что с идеями у них туго. Евросоюзу уже не бывать.

К тому же у Мелкобритании продолжаются потери. Гибралтар в начале года объявил о своей независимости от короны. Не продержавшись и год, поспешил примкнуть к ССА — Союзу Северной Африки, где уже гордо треплет ветер красные флаги. Они развиваются над территорией от Атлантического побережья до Красного моря. Ну или от Мавритании до Египта. От Сахары до экватора.

С южной же частью Африки не всё так просто. Слишком большое количество африканцев желает покинуть страну. Но ситуация с голодом постепенно выправляется. Что сеют, то и собирают. Европейские страны больше не грабят бывшие колонии и задёшево не скупают её продукцию под вывоз на свои рынки.

Москва не может обучать всех африканцев скопом. Решено, что проще строить институты на местах, а уже туда своих специалистов отправлять. Всех, от сельского хозяйства до инженеров по гидротехническим сооружениям. В Африке строительный бум. ГЭС, атомные электростанции, пробуют даже обуздать мощь вулканов. Конечно, не для обогрева. Энергии много не бывает.

И всё строительство вынуждает налаживать связи, выстраивать коммуникацию. Как следствие, африканистов за год в стране развелось едва ли не больше, чем китаеведов. А элита среди них — египтологи.

Вот вырасту и туда пойду, на языковеденье. Там затеряться со своим знанием языков можно запросто. Никто допытываться не будет. Всем учиться дозволено.

Или на исторический. Там ведь тоже бонусом хватает. Историки теперь должны знать назубок как минимум один, а лучше пару языков тех стран, которые изучали и где преподавать должны будут.

Вот и получалось, что один язык — язык колонистов, а другой — местный. Как следствие, если человек утверждал, что знает французский и суахили. Или, к примеру, английский и арабский, то да, так и есть.

Его так учат. А учат по-советски плотно. Нет заочных форм обучения. Только вечерние курсы повышение квалификаций присутствуют. Но на них спать человеку не обязательно. Сокращение рабочего дня до шести часов произошло.

Всё успеет советский человек: культура, досуг, спорт.

Особым уважением в стране прогрессирующего интернационализма пользуются полиглоты.

Эти — настоящие интернационалисты, которыми теперь пытался стать каждый школьник ровно так же, как и космонавтом.

К космосу тянет, этого не отнять. Но туда пока единицы полетят. Это знает каждый. А вот в Африку тысячами отправляют. Причём всех, от строителей до военспецов… чтобы обезопасили территории под строительство коммунизма от дикого капитализма и его прихлебателей.

Но вернёмся к добродушной грузинке тёте Томе.

— А скажи, что нас в будущем ждёт? — договорила она.

Уже не только дети, но весь двор и даже село забавлялось тем, что обращалось ко мне за хохмой от случая к случаю.

— Нас исключительно счастье и благо, — охотно ответил я. Настроение было хорошее. Но решил подколоть и договорил. — А где-то на задворках Вселенной существует мир, где рай сменили на ад.

— Как это? — не поняла тётка.

А с ней притихли и остальные взрослые, прислушались.

— Ну, предположим, был рай-центр, рай-собес, рай-исполком, а стала вдруг ад-министрация, а правят в том мире ад-мины и ад-вокаты. Был рай, стал ад. Спасибо товарищу Сталину, что у нас так не будет.

Одного слова они даже не поняли, но большая часть смысла проскользнула. Рассмеялись в голос. Тут же новый тост за это подняли.

— Ну Сеня, ну даёшь, — обронил дядя Толя.

Я улыбаюсь матери, глядя как та украдкой слезу вытирает.

Растёт сын, мол, со взрослыми на равных. И не понять ей, что телу этому может и двенадцатый год идёт, а моему сознанию уже тридцать два. Тридцать от старого мира и два от нового.

Ну… второй идёт.

Делаю вид, что не замечаю момента слабости. Подкручиваю реле громкости на радио. Песни прерываются.

Радиоведущий Юрий Левитан радостно поздравляет всех с Новым Годом от Алеутских островов до вновь объединённого Берлина. От горы Джомолунгмы до Северного полюса. Везде среди алых флагов раздаются поздравления.

Красное знамя реет на территории в треть мира.

С Берлином всё просто. Стоило правительству генерала Шарле де Голя покраснеть, вернув Америке доллары взамен на возвращённое золото, а Великобритании рассыпаться на лоскуты, буквально порвав на тряпочку «Юнион Джек», как штаты без поддержки союзников оказались не в силах контролировать всю западную Европу. Там Италия одеяло на себя тянет, а Испания не желает от неё отставать, даже потеряв часть северных территорий.

Однако, разделение Великобритании произошло не само собой. У всего есть причины. И дело не только в первых рабочих профсоюзах на фабриках капиталистов. Уступки уступками, а корни вопроса тянутся глубже.

Тут за столом я впервые и услышал от подвыпившего майора, который приехал к соседу дяде Толе в гости в деревню следующее… Мол, ещё в середине лета в Лондоне, Цюрихе и других крупных капиталистических городах прозвучала серия взрывов.

Понятие «терроризм» ещё не существует. И надеюсь — не будет.

Что взрывалось? То группа «Альфа» извела под корень целую капиталистическую семью. Какую — он не уточнял, ограничившись словом «буржуи».

Но я понял, что речь шла о Ротшильдах. Одной из сотни самых влиятельных семей мира, что всегда пила из него кровь ресурсов.

В нашем мире она была разного цвета. Чёрная — нефть, жёлтая — золото, зелёная — доллары. Или фунты стерлингов.

И ради этих потоков Ротшильды проливали уже красную кровь. Людскую, человеческую, вполне натуральную. И ей же капиталисты упивались, умножая своё богатство, но даже не думая развивать мир в целом.

Я даже кивнул невольно. Действительно, Ротшильды всегда являлись оплотом Великобритании. Стоило убрать их влияние на банковский спектр в области Оловянных островов и фунт стерлингов посыпался песком сквозь пальцы.

Сейчас говорят, за фунт стерлингов «уже не фут изюма дают, а только в морду бесплатно».

Проседает корона. Шотландия уже подала заявку на вступление в СССР, а объединённая Ирландия сделает это ближе к лету. Не улыбается свободолюбивым народам жить под пятой англосаксов. А вот равенство и братство всем нравится.

Видно, что когда вместе люди, у них на столе рис к изобилию прилагается, а человек из космоса всем привет передаёт. На русском. Теперь русский — основной язык международного общения. Его учат больше, чем английский, китайский, французский, немецкий и испанский ВМЕСТЕ ВЗЫТЫЕ.

Это не мои домыслы, это статья из газеты Правда. У советов нет «жёлтой прессы». Можно верить.

Вот и получается, что НАТО ещё не распалось, но получило по зубам в Европе и откатилось назад, вернув ГДР всю столицу, а затем и ФРГ.

Берлинская стена рухнула, так толком и не возведённая. Убрали колючку и будет. Кто там за оккупацией смотреть будет? Англичане ушли, французы, как водится, переметнулись. А США одной не с руки.

Руки те всё короче и короче.

Германия повсеместно под нашим влиянием. Но теперь наш идеологический враг засел в Мадриде, Вашингтоне и Риме, порядком укрепившись в Средиземном море и Атлантике благодаря быстро вводимыми в строй авианосцам.

В ответ СССР наводнил Чёрное море экранопланами в военных целях. А в гражданских по рекам Союза вдоль и поперёк летают «метеоры». Они связывают удалённые посёлки и области, где ещё нет ни малых аэропортов, ни даже аэродромов. Обещают, что скоро будут везде. Самолётный парк растёт в полтора раза каждый год.

То наше присутствие — на поверхности. А если голову в море сунуть и посмотреть, как следует, то по Атлантике и Средиземному морю уже плавают подводные лодки, которые враг просто не в состоянии засечь.

Чудесные технологии слепят радары противника. Рабкоры только фотографии от военных передают в газеты.

Подводники то на фоне пальм, то на фоне пирамид, то на фоне статуи Свободы рукой машут.

Идеологический враг слабеет. Бонус в виде Алеутских островов СССР достался нам от той же Северной Америки, что перекрыло доступ США к Берингову проливу.

Теперь уже нам Аляску постоянно пытаются продать. Но Сталин с усмешкой говорит, «что не может купить то, что принадлежит народу. Верните местным народам, пусть сами решают, что с ней делать. Покупать ничего не будем… подождём».

Я не знаю, может это байка. Таких слов в газетах не встречал, по радио не слышал. В народе ходят слухи, что раз Аляска скоро покраснеет, то там вот-вот закопают пролив. Перекроют, мол, Берингов пролив насыпной дамбой и станет тепло. В Якутии мандарины цвести начнут.

Я смеюсь над этими слухами. Так как прекрасно знаю, что ни к чему хорошему это не приведёт. Надеюсь, понимают и в Кремле, что тёплое течение Гольфстрим трогать не стоит. Не все реки можно повернуть вспять без последствий. Морские течения так и подавно.

В том то и дело, что повернул реки и изменил климат целых регионов как раз Хрущёв в «1960-ых». А Сталин такого себе не позволял, ибо думал о последствиях. Максимум — ГЭС топило долины, но электроэнергии много не бывает.

Вот и выходит, что этом мире реки вспять не поворачивали. Ни Амударьи, ни Сырдарьи. Уровень Аральского моря не падает. Целые регионы не будут высушены, просолены и обездолены.

Никому и в голову не придёт поднимать Целину. Потому что сельскохозяйственной продукции и так хватает. Когда люди сами себя отчасти обеспечивают, государству добавлять много не надо. Удобная сверхплановая экономика.

Та же ситуация и с ГЭС. Ещё в 1950-ом году начали возводить первый этап каскада Ангарской ГЭС, и уже затоплены некие малолюдные регионы водохранилищами у Байкала. Но по всему союзу уже массового возводят АЭС и нужды в новых ГЭС, возможно, не будет.

Зейской и Бурейской ГЭС, к примеру, которые возведут в «1980-ых», так и не построят. Советы не будут строить четыре десятка источника плотин. Их будет как минимум, вдвое меньше.

Это значит, что рыба сохранится в реках и экосистема останется без изменений в низинах. Паводки многим рекам перестают угрожать по причине того, что не будет сбрасываться массива воды в сезоны дождей, чтобы сохранить возведённые плотины.

Это тоже — дань сохранения природы.

Но вернёмся к территориям. Административно Алеутские острова вошли в состав Камчатского края.

Так почему Алеуты и водные просторы от Командорских островов до Алеутов теперь наши? Ответ простой, но двуслойный, как пирог у затейливой хозяюшки.

Официально их отдали в качестве компенсации за территориальные претензии на Аляску. Но это — подложка.

Ведь юридически СССР не является правопреемником Российской Империи, потому, что СССР с первого дня своего существования отказалась от всех международных обязательств Российской Империи, следовательно, и от её прав. В частности, от зарубежного имущества, которым обладала Российская Империя. Иначе мы давно бы забрали в Японии «царское золото».

Дело в уступках. США тем самым расплатилась за попытку реванша в Новой Корейской войне.

Сталин на этот раз действовал более решительно, исключив опосредованное участие. Стоило ракетчикам Южной Кореи, обученным натовцами, обстрелять границу КНДР, разбив укрепления новыми поставленными ракетами малой дальности, что видимо усовершенствовал для них Вернер фон Браун из Фау-2, как Красная армия на танках ИС-5 совершила прорыв до Корейского пролива.

Два десятка народов коммунистического лагеря, в том числе китайцы и сами корейцы наголову разбили врага, закончив дело за неполную неделю. Стоило разбить военные базы НАТО, как корейцы встречали северных братьев с распростёртыми объятьями.

Оно и понятно — насильственное разделение произошло какие-то пять-семь лет назад. Многие семьи ещё помнят родство и не разделены идеологически поколениями.

Глядя на красные флаги на побережья с авианосцев Тихоокеанской флотилии, НАТО первой пошло на переговоры. Капиталисты потеряли очередной оплот на азиатском направлении. Следствием стало объединение Кореи в единую.

Так под Новый Год состоялось единение почти миллиона корейских семей. В Советском Союзе вскоре перестанут употреблять слова «южный» или «северный» кореец. Кореец вновь стал просто корейцем, влившись в дружную семью народов рабочих и крестьян.

Вот она — мощь РККА. Я нарочно говорю — «Красная армия». Не сразу бросилось в глаза, что в «Советскую» её в этом мире так и не переименовали в 25 февраля 1946 года. Значит, расхождения начались ещё раньше.

Видимо, система не разбудила меня лишь потому, что в год носитель не может сделать почти ничего, как и при рождении.

И вот новый, 1957-ой, год.

По всей стране ёлки. Официальный выходной. На широком столе, составленном из одного цельного и двух раскладных, настоящее изобилие: к уже знакомым массовому советскому человеку шампанскому, мандаринам, оливье, холодцу, шпротам, шоколаду и красной икре добавились бананы.

Это Уругвай «покраснел». Первым в Южной Америке, если не считать Кубу. Венесуэла на очереди. А в Чили, по всей видимости, Пиночет уже не успеет прийти к власти. Террора не будет. Будет социализм как первый этап коммунизма. Но что самое приятное, наши спецслужбы уже чистят Аргентину и Бразилию от сбежавших нацистов, действуя скрытно, но также целенаправленно, как израильский Моссад.

Ленд-лиз, ленд-лизом, а Аргентина целенаправленно снабжала Третий Рейх консервами и солониной через порты якобы нейтральной Испании. Но не вся тушёнка Южной Америки шла нацистам. Простые люди в Гондурасе, Эквадоре, Уругвае, к примеру, слали посылки в Советский Союз. Доставка осуществлялась через порты Великобритании, далее через Архангельск на фронт. Бывали случаи, что США маркировала такую гуманитарную помощь как свои прямые поставки, что так же оплачивалось золотом.

Война войной, бизнес есть бизнес. Но среди Южной Америки к Аргентине особое отношение. В СССР ходит поговорка «у преступлений больше нет срока давности». Это правда. Не смог укрыться Лейба Троцкий от ледоруба, не смогут и носители чёрных крестов. Их в родной Германии больше не ждут. Их проклинаю и презирают. Что в западной части, что в Восточной. Впрочем, уже обещают, что весной Германию вновь станет единой и вступит в союз на правах республики.

Пробуя вкусное шампанское и расплываясь по стулу от газиков, ударивших в голову, я вспомнил и ещё одну деталь.

Вьетнам.

Если большинство людей думают, что война во Вьетнаме происходила в период с 1965 по 1974 годы, то это не так. Конфликт во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже стартовал 1 ноября 1955 года и продлился вплоть до падения Сайгона 30 апреля 1975 года. А с 65 по 74-ый была лишь максимально-острая фаза военных действий.

Но сейчас наступает 1956 года. А от Вьетнама ни слуху, ни духу. Туда ездят наши представители, готовится почва под красные знамёна. Но пока ничего конкретного. С другой стороны, это и радует. Разведка не афиширует своих действий.

Значит, в этом году так и не началась мясорубка. Думаю, вместе с Камбоджой и Лаосом вьетнамцы попросятся в нашу семью в ближайшие годы.

Не останется в стороне и Таиланд. Он не станет американской базой для бомбардировки «вьетконга». Не появится и привычки трахать мужчин, что вынуждены будут выглядеть женственно для удовлетворения «бравых американских вояк». Всё имеет последствие.

Конкретно это событие в моём мире по большей части выльется в появление «третьего» пола, который сначала на пятьдесят рассчитают, а затем на двести сорок восемь к «2040-ым».

Я даже помню времена, когда на западе повсеместно отменили местоимения. Никаких тебе больше «он», «она», «они». Наш мир ужасен. Он забыл, что значит «мужчина» и «женщина». Но хуже того, он убедил себя, что это развитие, а не деградация.

А здесь — молодцы. Есть баба и есть мужик. И тык-тык происходит исключительно между ними. За мужеложство — статья. Геев нет, пидорам не разрешают петь и выступать публично за пределами особых заведений с мягкими стенами. Их лечат.

Учёные говорят, что у гомосексуалистов что-то не так со щитовидкой, гипофизом. Значит, в мире будут только крепкие, здоровые семьи. Никаких родителей номер один и два.

Уф, шампанское ударило в голову.

Выходит, во Вьетнаме не будет ада, растянувшегося на двадцать лет. Никакого распыления реагентом «оранджем» над многострадальными землями народом не случится.

Люди не будут страдать от бессмысленной бомбардировки джунглей, полей. Не будет потравлена вода, реки не выбросят грязь в океан. Уцелеет флора и фауна. Природа спасибо скажет.

Вместо сотен тысяч ампутантов и слепых, никаких инвалидов и многоженства у вьетнамцев и в помине не будет.

Да, у них нет ислама, но любой выживший в той бойне мужчина в моём мире поневоле станет мужем уже не для одной женщины, а супругом для двух-трёх. Потому что нет мужиков… так могло быть. Но теперь не будет.

Признаться, и советские мусульмане постепенно отходят от теории четырёх жён в сторону одной, но любимой жены.

Советские женщины мужчинами не делятся. Консервативное общество, храни его все боги всех религий, сил и самой животворящей разумной Вселенной.

Повезло Вьетнаму. Это будет спокойная, сытая территория, не усеянная сотнями тысяч воронок выжженных территорий, на которую сбросят больше бомб, чем за весь период Второй Мировой войны.

Мир становится более миролюбивым, что ли. За это и выпью ещё пару глотков шампанского!

Слава Вождю, обламывающему планы мирового капитализма.

Зуб даю, следующей уничтоженной семьёй будут Рокфеллеры.

Сталин видит корень зла. И другим покажет. А если не захотят видеть, или сделают вид, что не понимают, то всегда можно позвать товарища Курчатова на новую беседу.

Такой он — мирный атом.

1959 год.

СССР.

1963 год.

«Комомир».

На улице свежо. То ли май тёплый, то ли июнь дождливый. Два убогих рядка не так давно посаженной картошки во дворе не показатель. Да мы с мамой в десять раз больше садили ещё в первые осознанные годы! Только точной даты не назвать. В один год тепло и садят на майских праздниках, в другой морозец советует обождать.

Вижу, баня старая стоит. Покосилась вся. Были бы руки у человека — давно бы новую поставил. А дровяник такой ветхий, что ветром может сдуть. Забор ещё без половины штакетин, не крашенный. Сам на дрова пора. Деревья плодовые необрезанные стоят. Кусты ещё неухоженные, разрослись. Никто за двором не следит. Но хуже того — не слышу ни хрюканья, ни коровки звук. Коз и кур и тех нет. Захирело хозяйство.

Хуже того, что в клумбе вместо гортензий морковка посажена! Это что за цветоводство? На этот факт лишь табличка намекает, где мамин почерк подписал для друзей-дебилов «бычки не бросать, морковка!»

— Дурак ты, Сеня, — буркнул я носителю, открывая калитку скрипящую. — Масло бесплатное дают. Набери да — смажь. Чего проще?

Дрова тоже, наверняка, уже общие. А, значит, и стройматериалы — доступны. Бери хоть новую калитку сделай. А вместе с тем забор поставь, баню справь с друзьями. А то и один справишься.

Есть же сила в руках! Чего бухать сидеть, алкота деревенская?

— Сеня, привет, — послышалось сбоку женское.

Я повернулся. Казашка стоит. Пригляделся. Нюрка! Вот вымахала.

Вроде только вчера вместе дрова таскали, на зорьку ходили, да у костра пели о дружбе и лете. Красоткой была, с длинными волосами. Бабушка ей по нескольку часов косички заплетала, как помню. За них ребята и дёргали в школе, чтобы привлечь внимание. А я издали смотрел-любовался. Мне по долгу службы с девочками дружить не стоит.

Но прошло пару лет и вижу девушку лет под тридцать. Серую, неотёсанную, коротко стриженную и без переднего зуба.

Так и хочется закричать — где зубик-то⁈ Какого лешего⁈

Но не кричу. Просто вижу человека, которому не повезло по жизни. А почему так? И куда все Нюркины устремления подевались?

— Привет, Нюра, — ответил я тихо. — Ты чего это… такая?

— Какая такая? — ответила она, сплюнув через промежуток между зубами с той точностью, что могла сбивать муху налету.

— Ну… уставшая что ли? — смутился я.

— Сеня, вот ты сволочь, конечно! — вспылила она сразу, без разбега. — Как в сарае на старом матрасе полночи кувыркаться, так бодрая и красивая. Женюсь, мол, и все дела. А как на улице днём встретил, так сразу уставшая?

Я невольно челюсть опустил. По ней сразу и прилетело. С ладони. А казашка отвернулась и солдатской походкой подальше от меня устремилась.

Вот она какая выходит, дружба интернациональная, бывает. На гормональном всплеске носитель действовал решительно. Всё женское доступное — эксплуатировал. А недоступное — опошлял.

Непруха по жизни, выходит, из-за меня? Сука ты, Сеня! Не только себе жизнь загубил и среди соседей припозорил семью, так ещё на друзей повлиял!

Внушаемые люди. Скажешь, что всё хорошо будет — верят. Не скажешь — расстроятся. А кому говорить было? Носитель штаны просиживал. Занят был.

Нет, надо исправлять всю эту ситуацию! Там мир границ лишился, все друг другу сёстры и братья! А этот охламон деревенский сам границ лишился и берега попутал. А пока путал, зуб потерял. Тоже мне, деятель.

Я прошёлся по карманам брюк, извлёк ранее не замеченную зажигалку. Удивился. Газовая. С возможностью заправки.

Надпись-оттиск гласит «сделано в Комомире». Что за Комомир такой? Где СССР?

Застыв посреди безлюдной улицы, где люди ещё в дождь по домам попрятались, я невольно на дом участкового посмотрел. Дядя Паша жил напротив. Дом в дом на улице выходил. В детстве по возможности нам с матерью всегда помогал. И сейчас подсобит.

Думаю, если обращусь, хуже не будет. Пусть выдаст характеристику Арсению Фоксу. Устную или по делу. Нужно знать все старые огрехи, чтобы представить общую картину. Подготовится морально, с чем придётся иметь дело.

Знание — первый путь к исправлению. Принятие, конечно, второй. А дальше только дела, дела, дела. Доказать делом!

Я подошёл к калитке и с удивлением посмотрел на дверной звонок. Свет бесплатный для всех и провода имеются. Хочешь — заводи в дом. Но на звонке как раз никаких проводов не было. На пару шурупов к доске прикручен.

Выходит, на батарейке. А то и на аккумуляторе сменном. Значит, в мире уже идёт активный процесс миниатюризации энергоносителей.

Надавил, услышав соловьиную трель.

Дядя Паша прошёркал до калитки в мягких тапочках. А проходя мимо будки, с удивлением на собаку посмотрел.

— Хан, ты чего это на маргиналов не лаешь? Контра стоит у дверей, а ты и в ус не дуешь? Совсем обленился, лохматый? Никаких тебе больше костей.

Я скривился. На нашей улице собаки никогда на своих не лаяли. Но если на носителя лаять начали, то плохо дело. Это значит зло внутреннее сидит, а то и наружу лезет.

Животных не так просто обмануть.

Тучи сгущались над головой носителя, но на меня пёс не лаял. Может, на Сеню раньше заходился и хрен бы с ним. А я-то что? Я всегда лишь к развитию шёл. Сначала по долгу службы, потом по наитию, а после по желанию даже.

Человек — звучит гордо!

— Дядя Паша, я по делу, — бодро начал я, вспоминая свою миссию в этом мире.

— Знаю я твои дела, — пробурчал участковый, распахивая калитку. — С Колькой опять подрался? Или заявление на кражу писать вздумал? Ты это дело сразу брось! Проиграл — не значит своровали. Сам в очередь ставай на новые вещи. Я двигать тебя не намерен.

Класс! Драки, мордобои. Неудивительно, что зуба лишился. Хорошо, что только одного. А то щеголял бы промежутком, как Нюрка. Таких не то, что на эстраду, в приличный дом лишний раз не пустят.

Человек без зубов в молодости — асоциальный элемент. Это первое, на что смотрят в обществе, сразу после одежды.

Пока я подбирал аргументы для достойного ответа, в нашем закутке загрохотал трёхколёсный мотоцикл. Быстро приближался, поднимая пыль.

Присмотрелся — Урал. Их ещё в военное время начали выпускать для нужд фронта. А сейчас смотрю новые модели пошли. Этот вот вместо зелёного в белый цвет выкрашен. Служебный, значит.

На нём сидела миловидная женщина в белой форме, так похожая на адмирала, разве что без погон и лампасов.

Этакая адмиралочка, не став глушить мотор, но бодро перекинула ногу через сиденье, обошла мотоцикл, подошла к люльке и откинула полог.

В юбке до колен девушка и в белых «чешках», облегающих ноги мягкой подошвой под нужды транспорта. Блузка и пиджак приталенный. На голове шлем для безопасности, а на правом плече в петельке пилотка трепыхается на ветру.

Снял шлем — надень, чтобы красивее было. Форма достойная. Но каких служб?

Волосы чёрные как вороново крыло из-под шлема выбиваются длинные. Серьги красивые на солнце блестят, вблизи не спрячешь. Губная помада алая, как кровь красногвардейца, политая на народную землю. Но не ядовитая на химический цвет, а в тон причёске и волосам подходящая

Тут-то я и пожалел, что стою бич бичом, не брит и для знакомства безнадёжен почти. Такие девушки по деревне на мотоциклах катаются — закачаешься!

Она откинула полог, достала ящик и к участковому подошла. Тут-то я и понял — почтальон.

— Павел Иванович, ваша посылка по каталогу пришла. Заберите, пожалуйста.

— О, уже пришёл мой аккумулятор? — уточнил участковый, расплывшись в улыбке. — Быстро доставка работает. Паспорт нести, али как?

— Не надо, — улыбнулась девушка лет двадцати. — Я вас давно знаю.

Почтальон, точно. Служебный транспорт выдали вместо велосипеда. Неплохо. Но — доставка?

Что это за советский али-экспресс ещё? Хотя откуда ещё дефицитному товару приходить, как не почтой? Заказывай — жди — пришлют.

Денег в мире нет, только время на ожидание осталось. Хорошо себя в обществе проявляешь — быстрее товар получаешь. Маргиналишь и деградируешь — ходи бомжом. Сам виноват.

— Спасибо, Машенька, — поставил галочку в листке получения участковый. — Вот в одном классе учились вроде, а такая разная жизнь вышла в Комомире. Ты только подумай.

Тут она посмотрел на меня. А я на — неё. Машка! Одноклассница. Чернявая кнопка, что всегда в голос смеялась над моими шутками и постоянно просила о будущем рассказать.

Шок. От старого у ней только глазки-бусинки. Зелёные, как изумруды.

Нет, ты посмотри на неё — знойная дама. Выглядит сногсшибательно. Работа почётная по душе. Добилась, выходит. Ещё и водит сама. Значит, на водительское удостоверение выучилась. Молодец, одним словом.

Я настолько обрадовался, что невольно тягу ощутил. Обнять бы хоть, как привет из прошлого передать. Но могу лишь стоять и улыбаться. А она в ответ — нет.

Что, Сеня, даже Машеньку обидел? Вот ты жопа с ручкой, конечно! Знать тебя не хочет.

Так и не одарив меня ничем, кроме беглого взгляда, Машка обратно к мотоциклу подошла, ножку перебросила элегантно, на миг одарив видом белых носочков и отменной растяжкой и в даль укатила.

Посылок ещё по деревне много раздавать. Работает доставка исправно. А товара столько развозить, что хоть весь день катайся. Растёт деревня. Людей всё больше.

Я повернулся к участковому, который уже вскрывал упаковку. Спросить бы про Машку, но тот уже сам бурчит:

— Ну вот, будет моя седьмая Победа как новенькая теперь бегать.

«Победа». Автомобиль такой. Это помню без всяких банков. ГАЗ-М-20. Но «седьмая»? Модель, что ли? Их что теперь, серийно выпускать начали?

Я присмотрелся к посылке, которую участковый у калитки оставил. Товар натуральный. Деревянные палки для прочности, верёвка-бечева, упаковка картонная, бумага плотная.

«Эко-френдли», как ни крути. Можешь ей печь топить, можешь на мусорку выкинуть. Распадётся за пару лет сама, не загрязняя окружающей среды.

Выходит, теперь что-то вроде «Роспосылторга» действуют. Каталоги организации

в свободном доступе на почтовых отделениях должны быть.

— Дядя Паша, вот скажи мне по-человечески, как пропавшему для общества, но желающему встать на путь исправления. Что нужно сделать, чтобы…

— Чтобы что… в партию вступить? — обронил дядя Паша и рассмеялся заливисто. — С твоими характеристиками тебе осла в жопу не доверят целовать. Вздумай такая профессия появиться на благо животноводства.

А вот сейчас обидно было. Даже настроение упало.

— Дядь Паш, грешно смеяться над больным.

Участковый тут же улыбку убрал.

Может, ему термин «грех» не понравился? А то и не желал добивать раскаявшихся. Та же партия всё-таки рекомендовала воспитывать, наставлять и вразумлять в первую очередь.

— Все твои болезни от дурости, — договорил участковый. — Дружили же с детства. А потом кто тебе виноват был, что отца Машки с моста в реку столкнул? Или не ты был?

Я отвернулся, стараясь прикрыть лицо. Покраснело.

В пору список косяков Сени составлять. Как вообще можно человека в реку? Там же холодная вода даже летом. Это как минимум. Зачем? Почему? Помог ли выбраться?

Столько вопросов, но что делать? Только чистосердечное признание облегчает понимание.

— Дядя Паша! — воскликнул я в сердцах. — Я не помню ничего!

— Ну так кто тебя просил на «зубровку» налегать? «Анисовка» то вас уже достала, да?

Так, это сорта водки, вроде.

— Алкота местная! — раскалялся участковый. — «Столичную» они в магазине заказали на целую бригаду, сколько не привези — всё мало. Вы бы чего полезного сделали. В партию он собрался. Ты — паразит общества, Сеня. Гнилой по своей сути!

— Нет, дядя Паша. Всё не так, — тихо ответил я.

Изображать больного сильно не нужно. На лице всё написано.

— А как? Сколько тебе выжрать надо, чтобы перестал из общества соки сосать, а? Спорт ему видите ли, больше не нравится. Учиться далеко ходить. Кружки не интересны. От хозяйства устал. Лодырь!

Кивнул, принимая как факт и снова начал подбирать слова:

— Сегодня я понял, что не помню всё с тех пор, как четырнадцать мне стукнуло… Я тогда в разнос пошёл, да? Мне бы память обновить. И скажите уже, дядя Паша, что я могу сделать, чтобы исправить ситуацию?

Участковый хмыкнул, отнёс аккумулятор на автомобиль в гараж и вернулся с толстой характеристикой на кипе бумаг, где похоже обозначались все мои «заслуги» перед обществом.

— Ах, не помнишь? — усмехнулся он, протянул и закурил от разыгравшихся нервов. — Ну так держи, освежи память. А мне с тобой стоять деградировать некогда.

— А почему моё «дело» не на работе хранится? — опешил я, глядя на внушительную папку.

Не один там листик и не десяток. Под сотню, похоже на подшивке.

— На какой ещё работе? — удивился участковый. — Дома я работаю давно! Ты не дури мне тут. А вздумаешь потерять или испортить дело, пеняй на себя. Больше никаких вытрезвителей, Сеня. Взрослый. Сразу на срок пойдёшь. Трудовой лагерь по тебе плачет, как по мне. Вот сниму запрет на такой на следующем партсобрании и тебе худо будет!

Вот так профилактическая беседа получилась. Ещё не открывая папку, я понял, что придётся многое исправлять. За четыре года дури носителя поднакопилось.

— Дядя Паша, а куда можно поступить после восьми классов? Ну там, «суворовское», «кадетское» или «мореходка», какая?

Он выпустил облако дыма в небо и задумался:

— Да ты и вправду приболел… об учёбе заговорил.

— А что не так? — теперь каждый мой вопрос звучал подозрительно, так что можно сыпать. Хоть на часть, да ответят. — Корабли что ли исчезли следом за границами?

— Да не исчезли, ходят. Парят над водой даже. Некоторые даже летают, гибридные, — усмехнулся дядя Паша, пытаясь по зрачкам определить степень опьянения.

Но я стоял прямо и не шатался. Даже ни за что не держался.

— Ты это, Сень… поспи пойди. В себя приди. А если и после не утопишься в колодце, где обществом наплёвано на тему твоего осуждающего поведения, то в ПТУ иди. На стройке люди все нужны. Строим мы сейчас много. Восемь классом там за глаза хватит. Ты пока пургу в школе в последние годы не начал гнать, хорошо ведь учился.

Я кивнул и спросил последнее на сегодня:

— Дядь Паш, а что такое… Комомир?

Тут участковый сплюнул мне под ноги, сигарету бросил, затушил, со злостью растерев и хлопнув калиткой от души, молча удалился.

Потому что слов для ответа на такое вероломство у него не нашлось.

Похоже, я и его обидел. Знать бы — чем?

Если мой мир полон безработных финансовых аналитиков, которые не могут предсказать ни рост, ни падение котировок, инфоцыган, которые как раз всё могут, но лишь на словах и кулинарных блогеров с миллионами подписчиков, которые не умеют готовить, то этот мир предлагает даже участковому спокойно работать на дому. А подписка у него всего одна. На почте.

Всё верно. Если контрактная армия сошла на нет и остались лишь отдельные боеспособные части в различных уголках мира, то почему бы и внутренним органам не пойти в сторону упрощения? Но если участковый трудится вне участка, это может означать только одно. Нет решёток спецприёмников. Правда, есть вытрезвители. Но что-то мне подсказывает, что людей там не так уж и много.

Как же они справляются с остальными нарушителями? Я должен узнать всё и привести в порядок голову и тело, чтобы девушки на мотоциклах улыбаться в ответ начали. Начну с изучения остаточной биографии носителя, потом в бане помоюсь, переоденусь и пойду просить у людей прощения.

Ну и работа, конечно. Человек делом должен доказывать. На слово мало веры, если всем вокруг обещаешь.

Взяв дело подмышку, уже направился домой. Но тут на улице снова загрохотало. В наш закуток приехал новый гость. Как на первый взгляд — заехал фургончик. А как на второй, более пристальный, это был ГАЗ-69.

Детище Горьковского автомобильного завода. Он же — четырёхколёсный автомобиль военного назначения повышенной проходимости. По сути один из первых советских внедорожников. Ну а других и не было с такими дорогами… в моём мире.

Но тут я понял ещё одну вещь — дороги здесь начинают делать!

Прямо от закутка, на выезде из тупика начинался асфальт. И это на второстепенной деревенской улице! А сам автомобиль, как и мотоцикл начинал грохотать только на съезде на нашу грунтовку в тупичке.

Фургон с увеличенной задней частью под тентом, приближался прямо ко мне. Я невольно сглотнул, быстро представив, что вопросы к носителю могут быть и у армейцев.

Однако, хоть автомобиль и был выкрашен в защитный цвет хаки, военного в нём осталось довольно мало. Блестяшки какие-то, как катафоты на велосипеде, значки с человечками и наклейки по борту. А главное — номера висели гражданские, не военные.

Грузовик остановился в паре метров от меня, стекло опустилось с рывками- движениями. Никаких электростеклоподъёмников ещё нет, вращают ручку вручную, рывками идёт. На полёты в космос это никак не влияет.

За рулём грузовика сидел мужик в солнцезащитных очках и с длинными волосами. А рядом пассажир. Он и опустил стекло, показывая свою физиономию. А та — на любителя: бородатый, в костюме спортивном. Синем таком, с белой полоской.

Я пригляделся. Может, физрук? Свистка, правда, нет. Но на кой хрен он в салоне?

Мужик моргнул. На лице ни морщинки. Тут я и понял, что не мужик вовсе, а пацан почти. Борода редкая, усы мягкие, лоснятся. Волоски за край костюма цепляются, с непривычки царапает кожу, краснеет. Молния высоко слишком.

— Сеня, чувак, ты где пропал? — обратился ко мне совсем не физрук, а «человек уважающий великую американскую культуру».

Именно так и расшифровывалось аббревиатура ЧУВАК.

— Чувак? — переспросил я.

Понимает ли он о чём говорит, вообще? Америки ведь уже нет.

— Сеня, не беси. Прыгай в кузов. Рашид чебуреков наелся, долго терпеть не будет. Наши ждут уже. Или ты зря всех собирал?

Так. «Я собирал». И «наши ждут». Как много в этих определениях. Выходит, носитель маргиналов ещё и всех вместе собрал? С него станется!

Хмыкнув, я обошёл автомобиль. За поднятым бортиком две скамейки в ряд. Там девушки и пацаны сидят. Молодёжь сплошь. Все в спортивной форме.

Но все пацаны усаты и бородаты, вне зависимости от национальности, а все девушки с короткой стрижкой, что и уши почти не закрывают. Так и торчат, лопоухие.

Невольно потрогал щетину и понял, что носитель не просто так бриться перестал, а целенаправленно отращивает.

Зачем?

Ребята подозрительные, смотрят вызывающе на меня и папку. Отлично, я ещё и в какой-то мутной организации состою. Из резко-отрицательных элементов, которым плюют в дорогу хотя бы за внешний вид!

С одной стороны — ну их в баню. Сказать — без меня, ребят. И дать дёру.

С другой — эти могут такие вещи знать, которые в деле не описаны.

Если задуматься как следует, то можно в шутку или по пьяни у них такие вещи спрашивать, на которые обычный человек отвечать не будет.

Глядят ещё так, как будто сейчас спросят — пароль? Тут меня на лоскуты и порвут.

Решив не доводить до этого, я первым спросил:

— Ребят, что такое Комомир?

Все дружно заржали в голос.

— Ну Сеня, ну даёт.

— Шутник, бляха-муха!

Борт опустили, мне подали руку. По пути кто по плечу похлопал, кто руку пожал, как своему. За левую булку одно из девушек даже ущипнуть успела, пока на свободное место пробирался.

Нравы здесь не высоко забрались. Неудивительно, что Сеня тут как свой. А если ещё и собирает людей вокруг себя, то не на последних ролях.

Едва на асфальт выехали, как меня один из пацанов в бок толкнул. И глядя на папку, добавил только:

— Сеня, ну хер с ним, с миром победившего коммунизма. Ты лучше скажи, ты чего с участковым трёшься? Копает под тебя или что? Ты ребят предупреди, если жаренным запахнет. Мы уже не дети. Общество спросит по полной. Сам понимаешь.

— Так сосед же, — ответил я сначала очевидное, а затем добавил уже подумав. — Вот. Дело… у него увёл.

Скажешь — «спиздил». Грубо.

Скажешь «своровал» — а, может, нет сейчас воров уже в мире?

А что ещё? «Взял»? Могут на смех поднять. «Увёл» — самое то.

Но и это вызвало бурную реакцию у пассажиров. К счастью, положительную. Мутные люди вокруг вдруг начали поздравлять, хвалить, а девушка с короткой русой причёской напротив просто подскочила и в губы поцеловала с ходу.

Без раскачки.

— Ты мой герой! — говорит.

И плечи расправляются. Сами.

Герой, значит, если с системой борюсь. Такой тут жест одобрения — сразу целовать? А что дальше? Грудь украдкой покажет? Нам же не о титьках надо думать в Комомире, нас звёзды ждут и пыльные тропки неведомых миров!

— Сеня, ну ты атаман, конечно, — одобрил уже по-мужски то ли их предводитель, то ли один из первых лиц в организации. Он же тот парень, что и сидел рядом. — Если без последствий останется, то надо дальше идти.

А куда идти — не уточнил. Может в трудовые лагеря и блатных возглавлять. А может на суд народный и поближе к расстрелу.

Но ребята весёлые. И о таких вещах явно не думают. Чего же носитель среди них трётся? Что замышляют?

Выходит, Комомир это что-то вроде коммунистического мира. Всего-навсего. Это разумно, учитывая, что четыре года прошло после объединения всех государств. СССР уже не будут писать или говорить. Нет же границ. Весь мир — СССР. А если так, то укрупнят регионы, разделят по географическим особенностям. И живи где хочешь. Но уже не в СССР, а в Комомире. Мир тот — для всех коммунистов, не только советов.

Выходит, «Красная» планета теперь совсем не Марс. Интересно, на русском во всём мире пытаются говорить и писать? Или какой другой общий язык придумали? Эти вот по-русски говорят. Но это — местные.

Внутренний аналитик проснулся и продолжил работу. Вряд ли казаки остались. Значит, «атаман» скорее ругательно слово. Он же — «гангстер» вроде как. Или что-то вроде того. Какой у маргиналов понятийный аппарат — поднять бы.

Или они больше по идеологии прутся? Сектанты? Возможно.

Пока раздумывал, грузовой автомобиль снова с асфальта съехал и покатил уже по лесной дороге. Та же грунтовка подсыпанная, а когда через речушку переезжали, вместо полноценного мостика — две бетонные плиты уложены были. Так раньше военные строили. А теперь кто? Лесхоз?

Не прошло и десяти минут, как фургончик остановился у леса. Дальше пришлось идти пешком, пробираясь через начинающие распускать листву кусты и молодую траву.

Шагалось легко. Тропинки протоптаны. Не первый раз здесь люди ходят, видать. Но я всё равно с удивлением обнаружил, что потею после прогулки в километр.

Загубил носитель дыхалку, видать. По лесу на лыжах не ходил. За столом сидел, стакан поднимая. Быдло безответственное! Моё тело — моё храм. А он зуба лишился и мышц.

Выносливость подкачивала. А с ней бесило и то, что на ходу идти и читать дело не получалось. Но и скрыть его от глаз посторонних теперь не удавалось. Прятать надо, а то неровен час попросят сжечь ритуально. А таких приколов участковый мне уже не простит.

Или хуже того — маргиналы сами чего лишнего допишут или попросят дописать. Всё возможно.

Мы вышли к палаточному лагерю среди высоких деревьев. Семь армейских высоких палаток стояли вокруг. Посреди был натянут армейский парашют, его подпирал столб. А края держались растянутыми на стропы и привязаны к кольям у палаток.

Создавалось что-то вроде площадки под закрытым небом, которой уже ни дождь не страшен, ни снег. Палатки как на вид утепленные.

Зиму, конечно, не переживут, но межсезонье выстоят. А летом чистый рай в лесу, если привиты все от клещевого энцефалита.

Спасибо японцам за наше счастливое детство, мать их!

Парашют был натянут довольно высоко. Под ним располагались сразу два небольших кострища. Вокруг каждого могло располагаться до восьми человек с комфортом, а это значит, что в группе было как минимум шестнадцать человек.

Группировка выходит. Но чем они тут занимаются? Самогон варят? Возможно. Но мешков с сахаром не видно. Вычеркиваем теорию.

Оружие продают? А где ящики? Да и кому продавать? А главное, с кем воевать? Мир же разоружается. Разве что у милиции что-то останется, чтобы индивидуумов спятивших или пьяненьких усмирять.

Сытый мир, где у человека стремления есть и занятия особо проблем доставлять не будет. Воровства здесь нет. Как воровать, если ничего стоимости не имеет? Зачем?

Читают запрещённую литературу? Может быть. Если такая есть, конечно. В каждом мире должна же быть «запрещёнка». Не может не быть. Только при идеальном обществе она чаще на смех будет поднята, как и вопрос мой о ней.

Может, наркотики? Но что может быть наркотического по округе? Разве что конопля. Но не вижу плантаций. Да и кто будет потребителем? Что-то я не видел, чтобы участковый бегал в мыле по деревне, вылавливая торчков.

Сбоку донеслось от девушки, укравшей мой первый осознанный поцелуй в теле носителя:

— Как думаешь, участковый от слова «участь»?

Похоже, знаниями не отягощена.

— От слова «участок», — ответил я, стараясь не задеть или обидеть.

Спросила — ответил.

— А «милиция» от «милые лица»? — не сдавалась она, поглядывая на папку.

— От слова «милитари», — ответил всезнайка во мне. — Латинское это слово. Означает «вооружённый», «военный» даже. То есть каждый гражданский, вооружившись, может стать милиционером по сути. Так и формируют дружинников на усиление. Но вот полицейским гражданский стать не может. Это уже воля государства нужна, чтобы специально обученного человека обучить и уполномочить.

Она кивнула и улыбнулась на всякий случай, чтобы не выглядеть совсем уж дурочкой.

Миленькая. Но больше умничать не стоит. Спросить могут, откуда латинский знаю. А там начнётся — куда ты дел нашего обычного Сеню? Докажи, что свой. Жопу показать просить начнут или на голове стоять.

Не знаю, какие у них тут порядки.

Едва я подумывал прикинуться валенком и тихо раствориться среди толпы, чтобы спокойно полистать дело, как тот же вожак, что хвалил в фургончике, вдруг резко скомандовал:

— Что ж, наконец-то мы все собрались! Давайте начинать сейчас… А потом чая попьём и повторим. Чтобы наверняка. Спасибо тебе, Сеня, что надоумил нас. Сами бы никогда. А теперь и знать не знаем другой жизни. Правда, ребят? Начинай уже… вождь!

Я застыл, толком не понимая, чего и зачем начинать. И главное, почему это я вождь. С одной стороны, мы все в детстве книги по индейцев читали и играли в «индейцев и ковбоев». С другой — в это слово тоже могут иной смысл вложить.

— Ну… начинаем тогда, — сказал я очевидное, стараясь не показывать смущения.

Тут все вдруг резко начали… раздеваться.

А некоторые с такой поспешностью, что и трусов менее чем за минуту не осталось. Как будто тренировались и репетировали заранее! Спичку зажги — начни счёт. Хоп и нет одежды. Лёгкий шок только остаётся.

«Что ж… могло быть и хуже», — подумал я, воспринимая это как очередное задание.

Глядя во все глаза на мохнатый лобок девушки, что первой меня поцеловала, старался ничем себя не выдать. Пришлось раздеваться. Может, всё-таки секта? Начнут сейчас вокруг костров бегать, кричать всякое. А я вождь-шаман? Это бы многое объяснило. Но девушка целенаправленно на меня смотрит. Неловко.

Как Штирлица выдавали лыжи среди лета на асфальте, так и меня признаки мужского взросления выдавать начали. Засвербило что-то, зачесалось. Тело носителя само действовать начало. Контроль подослаб.

Коснулся, проверяя. Так и есть. Яйца в ладонь не помещаются, а на ствол можно при желании палатку цеплять. Сила молодости!

Тел становилось много, а мыслей мало. Попутно поглядывая на небритые подмышки других девушек, бороды и усы пацанов, я вдруг понял, что попал в какое-то остро-озабоченное лесное сообщество любителей волосатиков. Поближе, дескать, к природе они. Но девушки на феминисток не похожи. А мужчины на одичалых кочевников если по виду и тянут, то манеры присутствуют. Руки девушкам подают, не плюются, не матерятся.

Не понятно только, почему девушки волосы коротко стригут. Чтобы за ветки не сильно цепляться? Практичное решение в лесу не помешает. Да и клещей проще обнаружить.

Странное ощущение в теле. Дымка в голове. И о былом контроле над телом не может быть и речи. Я уже не я. А если и я, то только частично. Руки действовали самостоятельно. Дыхание участилось. Взгляд не отрывался от тёмных, рыжих, светлых и откровенно раскосых лобков девушек, носительницы которых стали вдруг довольно милыми.

Так я и понял, что гормональный всплеск доминирует над разумом. Носитель влияет. Но если я готов жениться на той, кого хотя бы коснусь, то Сеня здесь явно зажигает по полной и без всяких последствий.

Чёрт побери, да этот придурок и организовал лесной интим!

Избравшая меня девушка снова приблизилась, уже не только расспрашивая и целуя, но и пуская в ход руки. Коснулась тела. А меня как молнией ударило. Бороться с таким явлением бесполезно. Руки лишь ослабли и выронили папку на ворох одежды.

Коснулась сокровенно и всё, поплыл космодесантник. Терпеть пытки нас учили, а вот ласки… часов им что ли не хватило⁈

Кровь побежала по телу особая, с примесью адреналина. Острота восприятия до максимума проявилась. Вижу всё столь тщательно, вплоть до последнего волосика на теле моей избранницы. Предвкушает.

Похоже, я попал в подпольный секс-просвет! Если его и не создал.

Стоило об этом подумать, как девушка взяла за восставшую плоть и решительно повела в сторону одной из палаток. Ещё не откинув полог, я точно знал, что там будут стоять раскладушки. А вот на свечи, вино и романтику со стихами здесь вряд ли обратят внимание. Что ж, природа вокруг прекрасная, и этому миру явно не помешают новые коммунисты.

Словно подтверждая мои мысли, из соседних палаток донеслись первые возгласы «передовиков».

Дело молодое — это понятно. Где им ещё выплёскивать лишнее, как не по сеновалам, лесам и на берегу речек под яркими звёздами? Другое дело, что это дело — личное, на пару. Зачем организацию-то создавать?

Но Сеня, сам того не понимая, был в этом плане лишь жалким подражателем. Оригинал затеи отправляет нас в СССР в 1920-ые годы. Где проявило себя явление кратковременное, но знаковое. Это всё уже было: обилие голых людей, сексуальное раскрепощение. И не в прогнившем насквозь западе, начиная с двадцать первого века и ранее в конце двадцатого, а на заре нового государства.

Новый красный мир тогда оказался настолько безбрежным по замыслам поначалу, что от открывшихся перспектив люди совсем рамки раздвинули. Так и стало возможным сформироваться общество «Долой стыд!».

Конечно, сформировалось оно не само собой, а строго определёнными людьми. Идеологом общества был Карл Радек. Близкий друг Льва Троцкого, которого тот называл не иначе как «верным лениненцем партии». Сугубо в насмешку над заветами Ильича.

Радек был человеком откровенно отталкивающей внешности, с растительностью словно вокруг лица, нелепых очочках и с ухмылкой извращенца.

Но дело уже не во внешности. Как писали очевидцы, по дому он ходил «совершенно обнаженным, пугая малых детей родной сестры, с которой жил». Вчерашние запреты, стыд и мораль были ему чужды. Но в новой власти он вдруг увидал и новые возможности для своей реализации.

Тогда и зазвучали призывы в обществе среди десятков тысяч его участников:

«Мы уничтожили чувство стыда! Посмотрите на нас, и увидите свободных мужчин и женщин, истинных пролетариев, сбросивших оковы символов буржуазных предрассудков!»

Чтобы ярко заявить о себе на весь свет, демонстранты сразу прошли по Красной площади в Москве. Маршировали нагишом и с красными перевязями через плечо, требуя от всех остальных прохожих «немедленно примкнуть к ним».

Сам Карл возглавлял процессию, перепутав дом с общественным местом. И не было на его лице ни капли сочувствия к народу, что только-только пережил гражданскую войну и мировую интервенцию. Одно довольство виднелось на лице Радека и чувство безнаказанности. Как и подобает лицам, которых всегда прикроют сверху.

Положение Троцкого на тот момент в партии было крепко как никогда. Демонстрацию не разгоняли. И почувствовав свою безнаказанность, вскоре совершенно голые люди появились и на остальных улицах СССР. Как мужчины, так и женщины.

Из одежды на них лишь та же лента с лозунгом «Долой стыд!». А помимо отсутствия оного, вдобавок и уверение к окружающим людям, что «мы, коммунары, не нуждаемся в одежде, прикрывающей красоту тела! Мы дети солнца и воздуха»!.

Писатель Михаил Булгаков писал на этот счёт следующее:

«На днях в Москве появились совершенно голые люди (мужчины и женщины) с повязками через плечо „Долой стыд“. Влезали в трамвай. Трамвай останавливали, публика возмущалась».

А Писательница Наталья Баранская отметилась в истории такими строками на этот счёт:

«Появилось даже общество „Долой стыд!“. Кто его придумал — не знаю. Мне запомнился только один эпизод из его „деятельности“. В трамвай, идущий по бульварному кольцу, в вагон, где была я, на остановке вошла голая пара. Ничего, кроме красных полотнищ от бедра к бедру, на них не было. На полотнищах белая надпись — лозунг общества. Пассажиры взроптали, требуя у кондукторши остановить вагон и высадить бесстыжих, но, пока возмущённые шумели, трамвай подошёл к остановке, и голая „агитбригада“ раздавшая несколько листовок, вылезла сама. Возможно, это была кампания, проводимая комсомолом. Он круто взялся истреблять стыд».

С появлением подобных раскрепощённых людей половой вопрос в молодой стране советов встал тогда остро. Часть комсомола даже начала создавать плакаты, где рисовала воззвания к трудовому классу.

Дескать, «каждый комсомолец может и должен удовлетворять свои половые стремления». А «каждая комсомолка обязана идти ему навстречу, иначе она — мещянка».

Так может я просто попал в особую ячейку современного комсомола? Так сказать, зашёл с «чёрного хода»?

Конечно, «голые демонстрации» проводили не только из-за бесстыдства или желания показать раскрепощённость, а с попутным фундаментальным идеологическим обоснованием. Члены общества уверяли, что «одежду носят наживающиеся на эксплуатации буржуи. Мы не буржуи, поэтому должны отвергнуть одежду».

Не заботил ребят из общества ни северный климат, ни половая гигиена в общественных местах. Приплетали они и Чарльза Дарвина с его эволюцией. А раз «человек произошел от обезьяны. Значит, люди — животные. Животные не носят одежду. Следовательно, мы тоже не должны носить одежду».

Бинго!

Вот она — предтеча сексуальной революции в мире, где столько вдруг всего нового возникло, что первые годы даже традиционный институт семьи и брака считался буржуазным пережитком.

Но очень скоро от тех обнажённых людей, что купались в том числе и в Москва-реке у стен Кремля, устали. Сталин с сомнением посматривал на Троцкого и его инициативы.

Что говорил народ?

Кто как на нудистов в общественных местах реагировал. Кто-то хохотал до слёз, кто-то плевался. Старухи крестились, говоря: «Апокалипсис! Конец света!», и растерянно спрашивали у прохожих: «Что ж это? И нас заставят раздеться?».

Ответа, что происходит и что делать, не было. Ни у прохожих, ни у растерянной милиции. Но был у Сталина. И тогда сексуальная революция не прошла. Оказалась, что даже новое общество всё ещё любит людей в одежде, и женщине нужен мужчина, а мужчине — женщина. Этого достаточно, чтобы создать семью.

Лейба Бронштейн яростно резюмирует по этому поводу, встав в оппозицию такому мнению: «Революция сделала героическую попытку разрушить так называемый семейный очаг. Место семьи должна была, по замыслу, занять законченная система общественного ухода и обслуживания. Доколе эта задача задач не разрешена, 40 миллионов российских семей остаются в подавляющем большинстве своём гнёздами средневековья».

В своей работе «От старой семьи к новой» Троцкий также отмечает, что домашние занятия — помеха для развития супружеских отношений.

Он пишет буквально следующее: «Нам нужно социалистическое накопление. Только при этом условии мы сможем освободить семью от таких функций и забот, которые ныне угнетают и разрушают её. Стирать бельё должна хорошая общественная прачечная. Кормить — хороший общественный ресторан. Обшивать — швейная мастерская. Воспитываться дети должны хорошими общественными педагогами, которые находят в этом своё подлинное призвание. Тогда связь мужа и жены освобождается от всего внешнего, постороннего, навязанного, случайного. Один перестаёт заедать жизнь другого. Устанавливается, наконец, подлинное равноправие. Связь определяется только взаимным влечением. Но именно потому она приобретает внутреннюю устойчивость, конечно, не для всех одинаковую и ни для кого не принудительную».

Но Сталин непреклонен. И «сексуальная революция», с шумом начавшись в 1917 году, тихо завершится к 1937-му. Позже, уже в эмиграции, Троцкий в своих мемуарах скорбно заметит: «Взять старую семью штурмом не удалось. Опять Россия стала буржуазной, снова в ней культ семьи».

Коммунистическая партия быстро подкрутила гайки на волне народного недовольства голыми людьми и быстро ввела запрет на подобные мероприятия. Появился ценз. Троцкий в тот момент отмазал Радека от срока, сообщество самораспустилось.

Но глядя на ледоруб в руках ещё более верного «сталинца» десятки лет спустя, Лейба наверняка вспоминал перед смертью эту милую шутку с обществом.

Помнил о ней и товарищ Сталин, забивая новый табак в трубку, вручая Рамону Меркадеру, испанскому коммунист и агенту советских органов госбезопасности за ликвидацию Льва Троцкого звание Героя Советского Союза.

«Долой стыд» без поддержки пропал. Вздохнуло спокойно как местное население, так и туристы. Они ехали в Москву оценить новый строй, а не на нудистов смотреть.

Информация пронеслась передо мной так чётко, словно в информационный файл по теме заглянул. Тогда я и понял, что «банк» по-прежнему функционирует.

Тогда какой мне зуб вырвали? Неужто, ампулу с ядом? Нет, же. На ногах бы уже не стоял, и патологоанатом описывал моё холодное тело. Тогда остаётся только… маячок! Один из двух, но всё же наполовину ближе к возвращению в мой мир.

Это может объяснять, почему теперь с трудом удаётся контролировать носителя. А-то придумал себе — буйство гормонов, прыть молодая. Чушь!

Разум и чувство самоконтроля первооснова косморазведчика!

С одним маячком тяжелее будет контролировать Сеню, но не совсем же невозможно. Работай, лейб-гвардии боцман! Трудись, Арсений Фокс на благо человечества!

Как бы то ни было, то промелькнули — «двадцатые». Ошибки молодого государства, что на них же быстро и научилось. А что сейчас? Повторение исторических реалий в отдельно-взятой прослойке социума? Сиречь — молодёжное движение?

Ответов не было. А вот виды были…

Белая как парное молоко грудь девушки мерно покачивалась передо мной. В палатке никого. Только мы. Полог просвечивается. Тепло внутри помещения, даже жар от тел идёт.

О чём можно думать, глядя на упругую грудь перед собой? Обнажённую и манящую. Об истории вопроса, но это по работе. А человек бы о чём спросил? Как минимум, об имени носительницы! Спросил бы как зовут обладательницу прекрасной груди, да может обидеться. Зуб, конечно, не выбьет. Но заехать по лицу может. А дальше какое внедрение в коллектив распутный? Выкинет из палатки и права будет.

Но навыки есть. Думай, Сеня!

Конечно, проще называть иносказательно. «Рыбка моя», к примеру. Или «золотой ты мой человек». И приятно, и люлей не выхватишь.

Соберись, косморазведчик! Дело космодесантника свято! Девушки — потом!

— Вот ты меня спрашивала разное, — с трудом сказал я, обращаясь к обнажённой девушке. — А я тоже тебя спросить хочу… можно?

Мелькнула мысль спросить про мандовошки. Они же — лобковые вши. Наградить им при обилии волосни не долго. Но тогда меня будут бить уже всем «пушистым» лагерем. Значит, эту тему нужно плавно обрулить.

Она кивнула в нетерпении. И тогда я спросил следующее:

— А как бы ты расшифровала слово ЧУВАК?

— Чувак? — удивилась она.

Но я смотрел, не отпуская взгляда. Серьёзный, как первый человек, вдохнувший вакуума.

И она ответила:

— Ой, ты не шутишь, что ли? Конечно же Человек, Уверенный В Анатомии Коммуниста!

А, ну больше вопросов нет. Сеня и здесь всё прояснил электорату. Как изменился мир. Былой Америки раз нет, понятийный аппарат Комомира порядком подправился, суть поменял даже.

Что ещё половозрелой молодёжи делать в лесах, как не делать других коммунистов? На природе даже полезно. Здоровее будут. Не по домам же сидеть со стариками и обилием братьев и сестёр. А дом себе пока не каждый может заиметь или с нуля выстроить.

Но движения её нетерпеливы. Теперь уже странно будет заднюю давать. Пришлось уступить телу.

Мы оба сблизились. Девушка умелая. Грудь у неё горячая. Пальцы влажные. А губы манят.

Была не была! Командировочный бонус!

Губы встретились. Но пока я настраивал орудие внедрения пониже, чтобы исполнить долг перед сообществом, на улице вдруг загудело. Мы сначала не обращали внимания, но гул нарастал. Пришлось замереть, прислушиваясь.

И вскоре на улице загрохотало!

Вскрики, стоны и ахи-вздохи вдруг как отрезало. С той же поспешностью, что люди делали новых людей, теперь каждый выскочил из палатки.

Девушки закричали, парни заругались. Я насчитал несколько новых выражений, где больше всего понравился возглас: «Да что это творится? Я же только на пол Фёдора успел!»

Пока запоминал, из леса прямо среди бела дня на лагерь мчался танк, грохоча гусеничным траком. Во всяком случае, в начале показалось именно так. И из всей одежды я успел лишь папку прихватить. Сверху лежала. Зацепил мимоходом, пока пятки сверкали.

Кто-то прямо из танка вдруг как заорёт в «матюгальник»:

— Товарищи совокупляющиеся! Просьба покинуть лес в связи с возможностью скорого пожара! А если кто ещё вздумает снова зажечь, то пеняйте на себя!

Уже дав дёру и проверяя дыхалку на крепость среди кустов, я вдруг понял, что танк-то без башни. Да и дула нет, в отличие от моего, торчащего. Обмяк немного, но ветки собирает. Хоть гнездо над ним вей без помощи рук.

Однако, естество опадало, а кровь возвращалась в мозг. Тут-то я и понял, что не танк это, а вездеход гусеничный. Он же снего-болотоход. Есть такие на траках, есть на колёсах. Есть даже амфибии, что плавать умеют и реки с озёрами преодолевают, а не только по болотам балансируют.

Модель не разглядел, но что-то из арсенала геологов или местной милиции на усилении могли выдать. С рупором и обилием ламп, чтобы днём и ночью молодёжь по лесу гонять, если под гитару не поют доброе о вечном, а дурью маются среди толпы.

Но как они нас нашли? У ребят вроде с маскировкой был полный порядок. Даже дым под парашютом по бокам уходил, рассеивался почти. С вертолёта сразу не разглядеть. Да и деревья высокие, кроны густые.

Лето, всё-таки! Густой лес, тайга почти. Не всех же ещё волков по округе перебили.

Я невольно нос папкой почесал и всмотрелся в корешок дела. А там выемка с пустотой на подшивке должна быть. Но вместо пустоты уплотнение.

Сунув в него палец, подковырнул. И легко извлёк из папки что-то похожее на маячок, величиной с ручку.

— Ну, дядя Паша! — буркнул я, выбрасывая маячок в кусты. — Спасибо, что шашку тротиловую не запихал!

Оглянулся. Из ребят — никого. Оно и понятно. Каждый знает лес, и знает куда бежать. А мне эта область не знакома. За четыре года мир изменился.

Обновления, если подумать, каждого дерева могли коснуться. Ходи теперь, броди, голым, как дурак. Тут в голове вновь аналитик включился. И выдал, что ехали из деревни не больше десяти минут. Из которых где-то четыре по самой деревне и за ней по асфальту, а ещё шесть по просёлочной. Значит, до деревни не больше десяти километров. Если двигаться по солнцу на северо-восток, выйду к окраинам.

Всё-таки пригодилась зарница. Полезными бывают знания по ориентированию на местности. Не надо смотреть, где у тебя мох растёт… Разве что на женский смотри, но если задумал шалить — быстрее с этим делом давай, а не о исторических параллелях рассуждай. Растерялся, в общем.

Отмахиваясь папкой от комаров, посмотрел на солнце. Определил возможное направление к деревне и побрёл уныло. Возвращаться за одеждой не стоит. Секс уже обломали, а дальше только лекция. В лучшем случае о пожарной безопасности прочтут. А в худшем — о личном и общественное здоровье.

Презервативов я в лагере не видел! Оно же — «изделие номер два». А раз так, то анализы отправят сдавать. Разнесут слух по округе и матери опять краснеть. А ей и так досталось.

Пытаясь не наступить на змею или ежа, я всматривался под голые ноги. Углубиться бы в чтение досье, но либо на приключение наступишь, либо в ловушку охотника угодишь. Кто знает, может здесь капканы стоят?

Но вместо капкана я вдруг на костёр наткнулся. Парочка молодожёнов целовалась у костра. Рядом стояли два рюкзака и лыжные палки.

А, нет, «скандинавские» палки. Для ходьбы по лесу и иной пересечённой местности. Я если и пытался пройти мимо сначала, то не удалось. Меня заметили первым. Папка синяя. Выделяется на фоне молодой листвы.

— Товарищ, ты чего это удумал? — обратился ко мне мужчина, лет на пять-семь старше моего носителя. — Подглядываешь?

— Нет!

— А голый чего?

Он подскочил и женщину свою на всякий случай спиной прикрыл. Мужик!

— Как это чего, товарищ? — ответил я ему в тон, включая соображалку и вспоминая речушку, которую пересекали через «мостик». — Плыву, значит, на плоту. Загораю. Солнечные ванные принимаю. Птичек фотографирую. Засмотрелся, кадр больно удачный выходил. Приблизился. А плот… «бац»!

На восклицании едва папкой не махнул. Умирает внутри актёр всё-таки. Талантище пропадает. Но женщина и без того вздрогнула. Осознав, что зацепил слушателей, я продолжил сочинять с вдохновением:

— И на камень налетел. Развалился в раз плотик мой маленький. А я в воде искупался знатно. Чую, тону, главное. Снимаю с себя всё. Обувь, штаны, водолазку. Да всё снял, до последних трусов. Ну и участь сия миловала. Всплыл, как… ну вы понимаете. Человек ответственный.

— Так прямо в потоке и раздеться успел? — удивился мужик.

— Захочешь жить — не так грести ещё начнёшь! — возразил я. — Это я с перепугу, похоже.

— Что за безалаберность, а безопасность как же? — включил он старшего товарища. — Жилет? Сигнальная ракета?

— Да какой жилет! — воскликнул я. — Ну какой жилет? Кадр, говорю же, удачный. Поближе подобраться решил, жилет снял, замер, навёл, сфокусировал, а тут меня и… бац! Ни жилета, ни фотоаппарата. А я в реке… Вот папка одна со мной и… выплыла.

Мужик на женщину посмотрел с сомнением. Дураков нет.

А та тоже подскочила и говорит бодро так:

— Лёва, ну чего ты человека мучаешь? Не видишь, что ли? В беду угодил! Помочь надо.

Муж её руки только развёл:

— Так, а я что? Я ничего! Надо — поможем! Подходи, товарищ, к костру, погрейся.

Жена руки в боки упёрла:

— Лёва, что ему твой костёр? У него же одна папки и осталась, почитай.

— А я что сделаю? Лето, день, — перечислил мужик. — Не замёрзнет.

— Да хотя бы носки ему отдай! Чего он с одной папкой по лесу бродит. Колется же!

— Но ты без них мёрзнешь в ночи в спальнике! — возразил мужик.

— Вытерплю! — заспорила жена. — Товарищу нужнее… да, товарищ?

Я кивнул. Колко, мол. Обувка не помешает. Так и вправду не помешала бы.

— Ваша правда, товарищи. Иной раз по траве пройдёшься и мягко, а другой раз на камни наступать приходится. Или брёвна с веточками острыми впиваются так, что выть охота… Да мне тут не далеко осталось. Километров семь… доберусь.

— Мне что, жалко, что ли? — заявил Лев, носки протягивая. — Новые свяжу!

Они без дальнейших споров выдали мне синие вязанные носки. Зайдя за дерево, как за ширму примерочной, я вышел уже в носках. Женские, небольшие. В обтяжку почти.

Но — приемлемо.

— Вот спасибо! — воскликнул я и удалился в лес, прикрывая уже зад папкой. — Доброты вашей не забуду! Берегите себя и любовь, товарищи. Троцкого не слушайте.

Они махали вслед, а затем, наверняка, вернулись к прерванному.

Люди умные. Хоть без гитары, делом заниматься будут, а не романтикой. Отсюда следует, что вездеход за ними не приедет.

Даже вертолёт не прилетит, если округу не подпалят.

Мысли пошли бодрее. В носках уже не нужно было думать о том, куда ступить.

Я невольно открыл папку в середине и начал читать первое, за что глаза зацепились:

… затем со слов Ларисы Геннадьевны Хохмачёвой, подозреваемый скинул с себя всю одежду и оставшись в одной ленточке выпускника, предложил по случаю выпускного вступить с ним в немедленную половую связь.

А на последовавший за этим приступ смеха, что едва не подкосил библиотекаршу, с её слов, так же предложил раздеться и ей. На что получил в лоб сначала учебником математики за пятый класс, затем увернулся от алгебры за седьмой, но был окончательно сбит с толку вторым томом «Война и мир», после чего упал и отключился, всем видом вызывая сожалением и раскаянье в своём поступке.

Сама потерпевшая претензий не имеет, а директор школы и зауч все как один заявили, что уже проводили в последний путь товарища Арсения Фокса и более он не их забота. В её пенаты он не вернётся.

В связи с чем возбуждать дела не вижу смысла. Отсутствует сам состав преступления.

С подопечным проведена обстоятельная профилактическая работа. Случай зафиксирован в характеристике как интригующий, но не вопиющий.

Дата. Подпись. Участковый Павел Иванович Добромордов.

Я закрыл папку и треснул себя по лбу, взвыл:

— Лариса Геннадьевна!

Та самая престарелая библиотекарша, с которой мило беседовали с первого класса, пока я листал газеты и журналы?

— Да ты, Сеня, затейник! Столько затеял, что теперь исправлять начисто придётся. В другую область мне теперь переезжать, а⁈

С той мыслью я вышел к реке. И с недоумением посмотрел на проплывающих туристов в байдарках.

Они махали мне вёслами. Я махал в ответ рукой. А когда захихикали женщины в спасательных жилетах, запоздало понял, что папка всё ещё в другой руке.

Старший группы причалил к берегу. И с ходу поинтересовался:

— Товарищ, а ты чего это без одежды по лесу бродишь? Комаров не боишься? Женщин наших ещё смущаешь.

— Смутишь тут, — буркнул я. — Когда медведь нагоняет.

— Медведь? — удивился турист.

Но скорее для порядка.

— Я ведь тоже на байдарке сплавлялся, — вдохнул я, вновь актёрское мастерство используя. — Да в кусты приспичило. Я отошёл, а он на меня из кустов ка-а-а-ак попёр! Я о деле забыл, и на дерево! И в него жилетом. Раз! Он не отстают! Лезет! Олимпийкой кидаю — два. Ботинки все снял, швыряю, без толку! Всё равно не уймётся. Штаны последние снял, трусы спустил. Ну и давай ему на голову… сами понимаете, давно терпел. А тут чую, прямо, надо! Подпёрло. Тогда косолапый заревел обиженно и первым сдался. Ушёл в лес. Но, гад такой, одежду всю с собой забрал. А что не забрал, разорвал в истерике, погрыз с досады. Не каждый день, мол, люди на голову гадят.

Я сделал выдох, выпалив то на одном дыхании и продолжил спокойнее.

— Короче… так в одних носках от медведя и убежал. С папкой подмышкой. Так что прошу прощения у ваших женщин, не со зла я. А без злого умысла тут брожу. Комары, признаться, жопу уже накусали.

Товарищи спортсмены переглянулись с разными эмоциями на лицах. Кто с восторгом, кто с удивлением. Не каждый раз такое по телевизору покажут или в газете напишут. А нарочно вроде как, и не придумаешь.

Не избалованный ещё мир на сенсации.

Один спросил только между делом:

— А что в папке?

— Документы на жизнь одного человека, — поднял я её тут же над головой и важно потряс. — Так сказать, бумага, от которой жизнь его и зависит. Я же как для себя решил? Трусы последние отдам, а папку — ни-ни. Потому что ответственен! Понимаете? Ответственность — наше всё, товарищи. Сам погибай, а от ответственности ни на шаг.

Они понимали. И даже начали подбадривать. Молодец, мол, товарищ. Медведя обосрал, а не сдался. Спас человека, можно сказать.

— Верной дорогой идёте, товарищ! — кивнул и старший группы.

Тут я поднял жалобный взгляд на него и улучшив момент, со вздохом добавил:

— У вас из одежды ничего не найдётся? Дело случая… сами понимаете.

Свободной байдарки у группы не нашлось. Фортуна милостива! Иначе пришлось бы доказывать, а то и показывать, как могу грести и вообще мастер-класс, раз один катаюсь. И так косых взглядов хватает.

Изображать умелого спортсмена на суше — без проблем. А вот на воде уже сложнее. Готового без страха и упрёка сражаться с течением спортсмена повадки выдают, навыки и опыт. Тот, кто занимается, обязательно заметит.

Зато у группы людей, объединённых одним хобби, нашлась запасная олимпийка… Женская. Улыбчивая блондинка, которая её подарила, обладала внушительными плечами бывалой байдарщицы. Это хорошо, но снизу олимпийка с молнией оказалась довольно коротковата. Ей до бёдер, мне по пах. А как снизу остальное прикрыть — проблема. Жопу ещё с горем пополам перекрывала, если в обтяжку. А вот «слоника с ушами» приходилось прикрывать дополнительно.

Существовало два варианта. Либо засунув руки в карманы и натягивая её на себя как изделие номер два на дыню. Либо засунув руки в карманы и придерживая то самое, что может взволновать белый свет. Оба варианта — так себе. А со стороны смотрюсь — так просто прелесть! В синих вязанных носках, в розовой олимпийке, с руками в карманах и папкой подмышкой.

Походив на диверсанта для традиционного общества, я и пересёк мостик.

Попил воды выше по течению. Взбодрила свежесть. Пьёшь и напиться не можешь, пока зубы не заломит.

Живот урчит. Время уже обед, а с утра во рту ничего кроме огурца и не было.

Раздумывая о том, какой сейчас день недели, прошёлся вдоль грунтовой дороги. Рядом только трактор промчался.

Тракторист преклонных лет в кепке с небольшим козырьком вдруг выглянул через приоткрытую дверь и не глуша двигатель, крикнул:

— Мужик, а чего в розовом ходишь? Мода какая пошла, что ли? Или из собственных убеждений?

— Чего-чего, красный покрасился, пока с синим постирал! — ответил я. — Не мешай красный с синим, товарищ и участь сия тебя стороной обойдёт!

— А маленькая чего?

— Кто маленькая? Пипирка, что ли? — я активно изображал дурачка. — Нормальная вроде!

Так как разумного выхода описать положение просто не существовало.

— Олимпийка-то! — поправил мужик преклонных лет, но ещё не дед.

Седины нет. А без седины какие деды? Пусть внуков сначала покажет.

— Так села! — снова крикнул я в ответ, перекрикивая шум тарахтящего двигателя. — Не купайся в реке и… ну ты понял. Повторять не буду.

— А трусы-то где потерял? — не сдавался глазастый собеседник.

И вот что должен отвечать космо-разведчик Арсений Фокс? Только продолжать импровизировать.

— Так девки умыкнули! Озоруют… Напрашиваются, курвы! Найду — накажу. Но потом женюсь, конечно. На той, что убежать не успеет. Пусть потом знает!

— А-а! А я думал беда какая, — ответил тракторист и, хлопнув дверью, буркнул. — Эх, молодё-ё-ёжь.

Глядя ему вслед, я невольно попытался прикинуть — до скольки лет теперь работают? Каков пенсионный возраст? И сколько теперь рабочий день в целом. Может выходные через день уже, а может каждый уже работает как хочет, по призванию.

Или по наитию.

За раздумьями вскоре вышел к асфальтированному покрытию и обомлел. По направлению к деревне стало перегонял пастух. А стадо как река течёт. Под тысячу голов. Коровы рядом, быки, козы, овцы. Разве что лошадей нет. Видимо, отдельно их пасут.

Со стадом пастух едва управляется. Это Сеня профукал корову с козой, а в других семьях видно, что по паре коров как минимум держат. Одна дойная, другая тёлочкой на вырост. Бык если и не в каждой семье, то на каждую улицу свой. А сколько коз и овец — сказать сложно. Сколько загон во дворе позволит, столько и заводят. Мяса в деревне хватает, как и молока, масла, сливок, творога и различных заквасок.

Сначала за стадом шёл, намереваясь скрыться среди голов. Но тут пастух подляну совершил. И к озеру их погнал вдоль Приречной улицы, свернув с центральной, что улицей Ленина зовётся. Стадо всё к воде и без него побежало бы, по памяти. Травы нажрались, теперь запить надо, да пузо помочить. От комаров и оводов в прохладной воде отойти. Пришлось дальше без прикрытия стада идти. И что тут началось! Малышни столько вокруг бегает, словно комаров орда вьётся над телом. Больше, чем автомобилей проезжающих, тракторов и лесовозов вместе взятых только по́росли этой мелкой.

Но есть верная примета. Если октябрят на улицах пруд пруди, значит лето началось. Повыпускали из детских садов и школ. Кружки есть. Как и «продлёнка». Но гулять тоже надо. Купаться на озеро бегать, да с ребятами играть. Дома никто не сидит. Телевизор с парой каналов лишь в дождь интересен ребятне. Или уже с десяток тех каналов? Не знаю. Сеня пропил наш «магический шар» в большой мир.

— Дядя, а ты чего полуголый ходишь? — тут же прилипла ко мне ближайшая любознательная мелюзга.

— Загораю! — буркнул я, натягивая пониже олимпийку и даже немного приседая.

От чего походка стала гусиной, вприсядку. Но если совсем низко сесть, то по асфальту волочить приходится. Сточится ещё как карандаш в точилке.

Потому импровизирую. Балансирую. Нас в космодесанте и не такому учили.

— А чего на пляже на озере не загораете? — продолжались вопросы.

— Туда и иду! — рявкнул я чуть громче, чтобы отлипли.

— Так это надо туда идти! — показали мне тут же малыши.

— Куда хочу, туда и иду, — почти рявкнул я.

Отстали вроде. Но только отлипли октябрята, как показались пионеры.

Эти маршем вдоль дороги шагали, с барабаном. Песни горланили.

Бодро поют так, задорно кричат в голос новый хит композитора Островского на слова Ошанина:

Иду среди людей, глаза отвожу. Стараюсь петлять, брести окольными тропами. Но это уже не забытая всеми силами селение, что доживает свои годы горстка стариков, а посёлок городского типа, который вскоре так разрастётся, что станет городом.

А пока этого не случилось, собаки лают в голос. Пройти до дома не удалось. Дальше падать, казалось бы, некуда… но тут со дна постучали.

У очередного дворика меня окликнули:

— Сеня, ты что, совсем с этими «сынами земли и дщерями ветра» разумом ослаб? — подбежал ко мне парень в майке и трениках. — Или как ты их там прозвал для краткости? Йети?

Он, очевидно, в группе не состоял. Так как был гладко брит. Носил короткую причёску с чёлкой, что торчала из-под кепки с едва обозначенным козырьком.

— Да я типа… не специально, — хмыкнул я и уже рассчитывал продолжить путь, но парень не отставал.

Ведёт себя как хороший знакомый. А кто такой — знать не знаю.

— Не специально? — возмутился он. — Ты, придурок патлатый, когда курей сдашь? Договаривались же!

— Кому их сдавать? Участковому, что ли? — хихикнул я, но шутка не зашла.

Напротив, обстановка накалилась. Парень взял меня за воротник и приставил к забору, продолжая угрожающим тоном:

— Вот что, шутник. Колька за тебя сидеть не собирается. Раз вместе крали, вместе и отвечать будем… Понял?

Вглядываясь в рассерженное лицо, я улыбнулся:

— Коль, ну ты чего? Куры, так куры! Помню, конечно… где они? Показывай!

Он от удивления аж руки разжал. Я тут же отскочил на шаг, создавая дистанцию. Снова полезет — рубящим ладонью по шее уложу. Хорошо будет, если без свидетелей обойдётся.

А он только хмыкнул и добавил:

— Ты что же, гадина такая? Стоило Колюне с крюка рубануть и всё? Память отшибло? Даже меня знать забыл?

Работать актёром снова не пришлось. Взгляд и без того удивлённый.

— Вот вы оба придурки, конечно! — первым сдался он. — Это же я, Сежа! Сень, ну ты чего? Реально головой ослаб?

Я кивнул и оглядываясь, тяжело добавил:

— Как бабушка отшептала. Не помню ни-че-го!

Он тут же гнев на милость сменил, как будто имел дело с больным человеком. А у меня вид явно нездоровый. Обычные люди в таком виде не ходят.

— Серёжа? — тупо спросил я, не знакомый с таким именем.

— Да нет же! — воскликнул он в сердцах. — Отец хотел Сергеем назвать, а мать Жаном. Вот и назвали — Сежей. Интернациональным обществом не возбраняется. Ну! Вспоминай!

— Не помню, — признался я.

— Сежа! У меня соседка же ещё — Даздраперма! Ну? Помнишь?

— За что её так?

— Так её как угораздило родиться первого мая, родители долго не думали.

Я невольно закашлялся, поперхнулся маленько:

— А Коля, значит, твой брат?

— Ага!

— И мы значит… курей… того? Свистнули?

— Ага! — ещё активнее закивал Сежа.

— Но куры же… бесплатные?

— Ага, — кивал болванчиком мой короткостриженый подельник в кепочке.

— Общественные?

— Ага.

— Так, а чего их красть тогда? — попытался понять я — Выгода в чём? Всё вокруг общественно — всё вокруг моё.

— Ну ты даёшь, Сень! Реально с головой не дружишь. Так проще же сразу обладать своим, чем в очереди на него стоять! — ответил то ли друг, то ли сообщник. — Ты же это мне сам говорил. И Кольку горячо убеждал. Говорил, в «йети» нас не возьмёшь. Рожей не вышли. А вот кур свистнуть — всегда пожалуйста. Пригодятся.

Я как стоял, так и присел… На лавочку во дворе.

Сеня ещё и вор, выходит. Вот же антипод бестолковый. Всё во мне переиначил. То ли из протеста, то ли из врождённой вредности.

Не любит меня и всё тут! Чего я ему сделал-то?

— Что с тобой, Сень? — засуетился Сежа. — Плохо, да?

— Что, что… жрать хочу, — буркнул я, действительно растеряв все силы за утро. — Вынеси хоть воды. Голова уже кружится.

Сежа исчез на минутку, а вернулся с кружкой чая тёплого и куском хлеба с маслом, сверху сахаром как следует посыпанным.

Взяв этот огромный ещё тёплый кусок корочки хлебной, я сразу горячо и всем сердцем зауважал Сежу.

Парень вроде не плохой… только ссытся и глухой. Ну да ничего, перевоспитаем. Кур и вернуть можно. Знать бы — куда.

Сочетание хлеба, масла, сахара и чая быстро вернули мыслительный процесс в верное русло. Откушав, вернул пустую кружку товарищу и растёр руки от остатков масла.

— Ладно, пойду домой.

— Как это домой? — возмутился Сежа. — А куры?

— А, куры. Точно.

Нет, кур нам не жалко. И так уже на комсоразведчика криво смотрят. Одно дело, если Арсений Фокс, отличник, спортсмен и в целом положительный школьник из пионеров кур вернёт. Ещё и поблагодарят. А вор и бездельник Сежа если заявится — даже слушать не станут.

Я с ходу придумал с десяток способов избавиться от «улик», но ни в одном из них куры не продолжали деятельность несушек. В основном это была жарка и варка диетического мяса.

— Ну что ж, показывая кур этих. Не пропадать же добру!

Сежа завёл во двор, подвёл к гаражу и открыл дверь. Там мотоцикл стоит. Только не Урал, а ИЖ. Про модель сразу не скажу. Темновато. Ещё и грязью заляпан, словно по лужам водитель гонял всем окрестным. Да и хватало тех моделей. Их с 1929 по 2008 год в городе Ижевске выпускали. А сейчас наверняка только увеличили производственные мощности.

Вижу, что с люлькой. Вижу, что низко расположены выхлопные трубы. Вижу, что сиденье у водителя скорее одно. Заднее — это больше для груза подложка. Без люльки не обойтись. А больше не вижу. Куры так постарались, что почти в служебный белый перекрасили. С серым отливом.

Курицы от шума двери в рассыпную бросились. Штук семь их здесь бегает. По какому принципу на троих делить должны были, не знаю. Сежа дверь сразу плотно закрыл, свет включил и с матерками начал оттирать от натурального компоста любимое транспортное средство.

— Я уже седьмой раз его мою! А всё без толку.

Он оттёр обозначение от биологических следов, и я увидел надпись модели — Иж-350.

Я обратился к «банку». Тот сразу подсказал, что это копия немецкого 'DKW NZ-350. Продукт создан по чертежам и технологии, вывезенной из Германии в счёт репараций. Собирали его из разных моделей. Гибридный продукт. Так, картер был из алюминиевого сплава, как у ранних моделей, присутствовали грязевые щитки, что явно признак послевоенных лет. Мотоцикл при том адаптирован под отечественное электрооборудование и приборы. Но это на сборке. А внешне всё тот же немецкий оригинал.

В целом — довольно современный, простой и надёжный мотоцикл. Собирать такие можно как на оружейном заводе, так и на любом другом. Только одно бесит — стекла ветрового нет для защиты водителя. Может, конкретно у этого.

Глядя на него, я даже вспомнил, что гаража у меня нет. А от личного подсобного хозяйства во дворе только хрен остался. Дикорастущий. И немного картофеля.

Хрен действительно рос под окном, вне зависимости от того, поливали его или нет. Он сам решал, что для него важно.

А вот сарай пустой стоит. Ни скотины, ни другой живой души в нём.

— Значит так. Кур везём ко мне. Курятник в порядок привезу. И… — тут я сделал вид, что торгуюсь. — Яйцами с вами расплачусь с Колькой. Идёт? Да хоть каждый день приходите, берите. Но лучше — раз в неделю, чтобы поднакопились.

— Идёт! — тут же повеселел Сежа и принялся кур ловить, а затем пихать в ящик.

Но в него только три влезло. Ещё и занял место позади водителя. Привязан надёжно. Но мне теперь там не сидеть.

Остальные четыре курицы в коляску пихать пришлось и пологом прикрывать, чтобы не разлетелись. Туда же я и залез. Не на ящике же ехать! А так «прицеп с колесом» устойчивости придаст на дороге. А я — грузом обеспечу.

Сежа открыл ворота, выкатил мотоцикл задним ходом. А как закрыл, уже на улице принялся прыгать на подложке, пытаясь завести трёхколёсное транспортное средство.

Если при покачивании куры вели себя ещё более-менее тихо, то от шума заведённого мотора разнервничались. Сначала закудахтали. А когда водитель закрыл сел за руль и дал газку, в истерику впали.

— Да тише вы! — кричал я, но без толку.

Летают, переживают, клюются.

Тут-то я и понял, что надо было вместо хлеба трусы просить. А лучше штаны с вратарским гульфиком.

Эти четверо под пологом как на охоту отправились. Принялись атаковать ноги, особенно мучая пальцы, которые очевидно в полутьме принимали за червяков.

А когда одна из них принялась домогаться удава, я звёзды в глазах увидел.

— Ай, ай… только не сюда!

— А куда? — воспринял водитель это на свой счёт.

Съезжая с асфальта на пыльную грунтовку в нашем закутке-тупике, он приподнял щиток шлема и повернулся ко мне за ответом, а когда вновь вернул голову на дорогу, в глаз муха залетела.

Такого добра в деревне хватает.

— СЕЖА, ЯЙЦА-А-А! — закричал я от полноты чувств, получив чувствительный удар в бубенцы от самой настырной курицы.

Никак не ожидающий прямого лобового от винтокрылого бомбардировщика на приличной скорости, водитель резко дёрнул руль. Хорошо управляемый мотоцикл послушно угодил прямо в ближайший забор.

К счастью для нас обоих, это был уже мой забор. Он и так на ладан дышал. А когда в него врезался транспорт весом в три центнера, усиленный нашим живым грузом, воспринял вторжение как должное.

С лёгким треском мы проломили забор и с ветерком промчались до грядок, где и завязли передним колесом в посадке картофеля.

Сежа настолько оказался рад встречи с землёй, что не удержался за вихляющим рулём и перелетел через него.

Очевидно желая поддержать коллегу по нелёгкому воровскому ремеслу, я от души отбил пах о стальной верх коляски.

— ЯЙЦА!!! — закричал я, не в силах сдержать эмоции.

Куры от удара вероломно разбежались разлетелись по территории. Сежа набрал лицом ботвы. Сплёвывая кусочки земли, повернулся ко мне.

Я откинул полог и поднялся, выпуская последних пленниц. И вдруг понял, что на меня с крыльца мать смотрит.

Пристально.

— Сеня-я-я! — разнеслось по округе громовое.

Как стоял, так и присел обратно в люльку.

Не говоря больше ни единого слова, она лишь вздохнула и удалилась в дом, хлопнув дверью с такой силой, что загрохотали все стёкла в доме.

Тогда я и понял, что дело ещё хуже, чем могло быть. Похоже, косячил по жизни не только носитель.

За павшим забором, привлечённая шумом, выстроилась ребятня. С любопытством взирая на наши агропотуги и сельхоз-разруху, посыпали вопросами.

— А что здесь случилось?

Всё бы ничего, но вскоре за их спинами вырос Павел Иванович. И вопрос в глазах участкового читался ровно тот же самый.

Молча закурив, он пустил в небо облачко дыма и тихо обронил:

— Так, так, так. Что тут у нас? Вождение в нетрезвом виде? Или ты, Сеня, чего нового для себя придумал? Кур решил завести?

Я вылез из люльки и тут участковый от удивления сигарету на землю выронил. Проследив за его взглядом, опустил голову и застонал от удивления.

Два огромных синих шара!

Удар не остался без последствий. Яйца посинели и быстро набирали вес и массу, словно собирались к вечеру стать размерами со страусовые.

Если бы Сеня в этом теле просто молча брякнулся в обморок, то косморазведчик Арсений Фокс лишь кивнул, отметив этот факт и тихо поинтересовался:

— А где тут ближайшая больничка, говорите?

Дети не ответили. Участковый закурил новую. Где-то вдалеке послышались песни пионеров.

Затем дядя паша удалился к себе, а через пару минут к остаткам забора подъехала Победа седьмой модели.

Участковый открыл дверь, вылез и поманил меня:

— Ну чего замер? Поехали! Или тебя на ручках отнести?

Я посмотрел на Сежу. Тот покачал головой.

— Езжай, я в порядке.

А землю есть даже полезно, мол. Здоровее от землицы родной будет. Как богатырь из сказаний.

Я сделал пару шагов к Победе, и малышня с криком разбежалась. Олимпийка уже не спасала. Мне бы пальто или халат, чтобы новые размеры прикрыть.

С трудом присев на переднее сиденье, рукой рефлекторно ремень начал щупать сбоку.

А вот — шиш. Первые ремни безопасности появились в СССР только в 1970-ых. Комомир хоть и прогрессировал быстрей, но спешить в сторону безопасности на дорогах общественного пользования не спешил.

Куда торопиться?

Участковый вздохнул тяжело, списав на стресс. И автомобиль тронулся. В приоткрытую форточку где-то вдалеке продолжались песни пионеров. А глядя между ног, я понял, что высиживаю динозавров.

Где-то в глубине души даже начал понимать Саню-косморазведчика.

Автомобиль катил по асфальту довольно плавно. Стакан, может, и расплескается, а вот человеку с личной травмой приятнее ехать. Дело в независимой передней подвеске. «Победу» не трясло, пассажира не укачивало, а шестицилиндровый двигатель не глушил всех, кто находится в салоне. Он, скорее, мерно гудел. Чай, не трактор.

Собственно, первое отличие от оригинальной «Победы» как раз и заключается в том, что на смену четырёхцилиндровому пришёл шестицилиндровый движок. Об этом мне с явным удовольствием рассказал участковый, работая вместо радиоприемника, которым также снабдили личный транспорт.

Расставив ноги пошире, и стараясь не думать о сохранении потомства, я пытался представить через какие муки трансформации прошла автомобильная серия, пока достигла цифры семь.

Путь от ГАЗ-М-20 наверняка не малый.

Если в двух словах, то это едва ли не единственный советский легковой автомобиль среднего класса, который вышел в серию, как успешно производившийся на Горьковском автомобильном заводе (ГАЗ) в 1946–1958 годах.

Проект, который действительно любили. В народ всё-таки ушло более четверти миллиона экземпляров, что в послевоенные годы — весомый показатель. Первая «Победа» сошла с конвейера 28 июня 1946 года, через год после моего дня рождения. А теперь, в 1963 году, я катаюсь на её пра-пра-пра-правнучке. И сколько миллионов экземпляров уже катается по дорогам Комомира — не знаю.

Всего семнадцать лет прошло, а автомобили становятся удобными, а не просто средством передвижения.

Радио донесло:

— Товарищи, сегодня в 7.35 по московскому времени ракетой-носителем Молния-М17, на высокоэллиптическую орбиту с космодрома Байконур успешно выведен очередной модуль первой в мире строящейся космической станции. Наша стройка коммунизма продолжается и в условиях невесомости. Ура, товарищи!

Я невольно присвистнул. «Молния», значит. Что есть у «банка» о ней?

Разрабатывалась для запуска межпланетных аппаратов к Венере и Марсу. Затем использовалась для запусков лунных аппаратов серии Е-6, для чего система управления была существенно модифицирована. Послужила основной для более известных трёхступенчатых вариантов ракетоносителей «Восход» и «Союз», тогда как сама является четырёхступенчатой ракетой-носителем среднего класса.

Но то была просто «Молния», а это носит литер «Молния-М17». Может это уже и есть «Восход» или «Союз»?

Если в приёмке до сих пор присутствует товарищ Сталин, то не удивлюсь и скорому появлению ракет сверхтяжёлой тяги, типа «Энергия». Всё-таки этот мир не кукурузу в приполярье садит, а космическую станцию строит. Лет на десять раньше «Салюта-1» появятся. То есть первой в мире пилотируемой орбитальной станция для полёта вокруг Земли в моём мире.

Банк подсказывает, что в моём времени «Изделие 17К», (как называли в условиях секретности первую пилотируемую орбитальную станцию), в 1971 году возвели. А сейчас — быстрее всё должно происходить. Прогресс в научно-исследовательской сфере очевиден. Все ресурсы, освобождённые от военных нужд, прошены на исследования.

Люди трудятся, люди стараются. А я вот… яйца отшиб. И в паху синяк размером с футбольный мяк.

— Сеня, — обратился ко мне участковый, понизив громкость на радио. — Я вот не понимаю. У тебя что, обе руки левые? Или ты над дыркой в сортире на руках стоишь?

Подводка понятна, постановка вопроса огорчает.

— С чего вдруг?

— Да с того, что люди скоро в космосе будут, жить, а ты с таким подходом к жизни точно будешь последним космонавтом на планете! Оставим тебя за мусором смотреть. А сами, значит, в светлое будущее гулять пойдём.

— Павел Иванович, вы вообще-то мне в досье жучок подсунули!

Добромордов улыбнулся невольно, хмыкнул:

— Я же знал, что ты на всех отщепенцев в деревне выведешь. А лесничий смекнул, что в лес вы не так просто сумки таскаете. Ну а как замерла твоя точка на радаре, я сразу и понял, что не в кустики присел. Вот и позвонил Палычу прокатиться, проведать. А оно видишь, как? С пользой вышло. Ничего, ничего. Меньше блох по округе разведёте со своими йети!

— Не по-людски это — вездеходами деревца молодые ломать, — вздохнул я. — Я вам всё-таки тайну доверил.

— Какую ещё тайну? — приподнял бровь участковый. — Что умом ты ослаб? Так это не тайна. Это… народное достояние. Куда бы только его засунуть?

— Что не помню ничего с четырнадцати лет! — поправил я.

— Так ты же врёшь постоянно, — напомнил он. — С чего это мне тебе сейчас верить⁈ Сначала учителям врал, потом матери, потом мне. А затем уже всем в округе. Знаешь, как таких называют?

— Знаю, — я затих, поверженный вескими доводами. — Но я правду говорю. Мне бы только разгрести это всё… и подлечиться.

Нет в мире веры в человека, который оступился. Ладно бы один раз, так ведь, судя по толщине характеристики, я с Сатаной тружусь в одной смене, а он аплодирует стоя.

Одно только не понятно, почему участковый до сих пор водится со мной? Упёк бы в каталажку по достижению совершеннолетия и дело с концом!

— Эх, Сеня, Сеня, — вздохнул дядя Паша, добавляя скорости на трассе.

Не всё так радужно. До районной больницы тридцать километров вести меня не стали. В фельдшерский пункт в соседней деревне доставили и будет.

Ну как, пункт?

Смотрю — двухэтажное здание из кирпича небольшое. Белое, крашенное. Фасад новый. Деревца на входе посажены. Цивильно всё и достойно. Не похоже на будку с пьяным доктором, где могут только температуру померить.

Приятные ощущения от строения с черепичной крышей. На первом этаже — лечебница, с парой кабинетов врачей общей практики, и лаборатория под анализы, на втором — стационар целый. Есть даже перевязочная, рядом с операционной, что тоже не втором этаже расположены. Назвали просто — «фельдшерский пункт». А для моего мира — полноценная больница. Как же здесь тогда выглядят районные больницы? Или тем паче — областные центры?

Иваныч подъехал с чёрного входа. Укутал в старое одеяло из багажника, прикрыв причиндалы. И даже помог добраться до приёмной.

Пока по коридору пробирались, прошептал зло на ухо:

— Значит так, Сеня. Терпение моё на исходе, хоть и обещал твоему отцу на фронте беречь тебя.

— Так вы… — и тут я всё понял. — … служили вместе?

И без того грозный участковый на миг в тучу превратился грозовую. Громовержец с седыми бровями.

Может и говорил по детству носителю, да я не знал.

Теперь понятна причина, почему дядя Паша рядом всегда. Выходит, сначала я рос пиздюк-пиздюком, потом радовать начал до четырнадцати. А как Сеня худо вести себя стал, прикрывал участковый до последнего.

Ну… как я прикрываю пах папкой.

— Дай сюда уже! — забрал последнюю зацепку за прошлое Павел Иванович.

— Я не успел прочитать! — возмутился я, но резкие движения делать не стоит.

— Не по лесу шляться надо было, а… изучать, — чуть тише добавил участковый.

К нам доктор по коридору выдвинулся.

— Чем мне ещё в больнице заниматься-то? Почитаю вот… как раз.

Терпя боль, я рванул и вырвал дело из рук, воспользовавшись возможностью. Он вздохнул и не стал забирать. Не собирался воевать со мной ещё и на людях.

Пообещал только, погрозив кулаком:

— Значит так, Сеня. Сейчас лечишься и за голову берёшься. А не выйдет — в трудовой лагерь камешком по водной глади поскачешь. А запущу — я! Понял меня?

Трудовой лагерь? Это — дно.

— Понял, конечно!

Красная черта дальше. Больше косячить нельзя. Не знаю, как насчёт смертной казни сейчас, но хороший лагерь может быть только «пионерским». А я, судя по всему, туда так и не попал. Обещали в старшие отряды заслать в преддверии пятнадцатилетия, но наверняка изменили решение.

Причин может быть много. Нет предела у коварства носителя!

— У доктора заодно и спроси, чего там у тебя с головой, что не помнишь ни шиша, — уже скорее прошипел, чем сказал, Иваныч.

Доктор ещё издали разглядел строгую форму участкового. Ускорился, шлёпая сланцами. Но когда поинтересовался о причине обращения, с сомнением посмотрел на моё старое верблюжье одеяло вокруг талии.

— Ну что ж поделать? Вылечим! — пообещал он участковому и открыл передо мной дверь кабинета. — Прошу, товарищ… Лена-а-а! Неси инструменты!

Его обращение улетело по коридору. Из соседнего помещения вышла медсестра в коротком халате выше колен. Не то, чтобы прямо мини-юбка, но коленки видно… красивые.

А к нему тело точёное прилагается. Как с картинки девушка: высокая, тёмненькая, грудь внушительная, на лице ни одного изъяна. В модели не глядя возьмут.

Нелепо переставляя ноги, я вошёл в смотровой кабинет. Лена тут как тут с металлической посудинкой с высокими краями оказалась. Внутри которой что-то громыхало, не суля ничего приятного.

Сам доктор удалился то ли мыть руки, то ли искать перчатки. А может решил, что сначала есть дела поважнее, раз участковый отчалил.

Лена решительно поставила инструменты на подставку, подкатила её к кушетке и вдруг бросилась ко мне, обнимая как родного:

— Сеня! Как же я рада тебя видеть. С самой зимы, почитай, не виделись. Ни звонка, ни письма от тебя. Хоть бы на автобусе приехал разок.

Я удивился немало. Вроде волосы длинные, не из «детей ветра». При каких же обстоятельствах её знал носитель?

Она усадила меня на кушетку и оценив размах проблемы, воскликнула:

— Сенечка! Родненький! Бедняга-бедолага. Это что же получается, ты мне совсем не врал, когда говорил, что надуются и опухнут, если не помогу? А я, дура, не верила. А теперь… вижу. Ты прости меня, Сень. Мы сейчас всё-всё исправим. Ой, дурёха. Ты ведь тогда так хорошо мне сделал, а я сразу не поняла.

Я выдавил в ответ нечто невразумительное, мало напоминающее слова разумного человека. Скорее, йети.

— Так… болит? — прозвучал нежный голос чернявой нимфы лет двадцати с лишним. — И она ткнула ухоженным пальцем в одеяло.

Я смотрю на палец медсестры. А он розовый, нежный. Хоть и без маникюра, а — красивый. Натуральный до невозможности. И Елена вся натуральная. Как женщина. А как медсестра — наверняка профессионал. Этакая ответственная женщина в белом халате с третьим размером груди.

Но чем мог её Сеня зацепить⁈

Она щебечет над ухом, а я думаю о глупостях, смотрю на богиню.

От того одеяло топорщиться начинает. Носитель настолько переполнен гормонами, что за эротику может сойти образ холмов с ветряными вышками на вершинах. А тут ещё это неполное управление подкачивает. Контроль теряется. В голове туман. Аж в жар бросает.

— Угу, — буркнул я, пытаясь прикрыться.

Но не тут-то было!

— Ты чего это меня стесняешься? — улыбнулась Лена, и я сразу понял, что Сеня с ней как минимум целовался. — Раздевайся, показывай всё!

Невероятно долго я снимал олимпийку, сначала делая вид, что застрял замок, затем что болят руки и не сгибаются локти.

Решив помочь пострадавшему как следует, медсестра в одно движение распахнула край. Одеяло сползло на радостях. А я «показал, как есть».

Шок в глазах Елены понять было можно.

— Точно… не врал! — говорит.

Не часто смотришь на стартующую ракету с огромными бензобаками по краям.

Прикрыв рот сначала одной рукой, затем глаза другой, Лена всё вдыхала, вдыхала и вдыхала в себя, и этот процесс не прекращался.

Я уже переживать за ёмкость лёгких начал, когда она закончила меткой фразой:

— … вот так Сеня…нижний!

— Эм… спасибо, — ответил я в лёгком смущении.

Значит, если поцелуи и были, то до главного не дошло.

Она коснулась пальчиком левого яйца.

— Больно?

Можно, конечно, соврать. Но зачем тогда медицина?

— Больно.

Тогда она коснулась уже парой пальчиков правого яйца.

— А тут больно?

— Больно.

Медицина не должна бояться эрекции. Это понятно. Не понятно, как яйцам вернуть первоначальный объём! Отёк такой, что звенят, когда идёшь. Сеня хоть и мудозвон, и последствия его поведения мне ещё не один месяц разгребать, но Арсений Фокс, бравый косморазведчик в чине гвардии боцмана, мудями звенеть не должен!

Бросив быстрый взгляд на дверь, она резко и решительно посмотрела на меня.

— А… тут? — спросила она следом.

Я поднял взгляд на медсестру. И я сразу понял, что коммунистки идут до конца. Им не жалко. Её внимание сфокусировано на задаче, моё на ней. Волосы на фоне лучей послеполуденного солнца дают отблеск. Губы большие от природы. То шепчут в сомнении, то прикусывает нижнюю, а в глазах синева-а-а и детская непосредственность.

«Нет, ну теперь я точно должен на ней жениться!» — мелькнуло в сознании.

Мы бы, конечно, решили этот вопрос тот час, но тут в кабинет зашёл доктор Гробов. И сразу всё понял не так.

Точнее, светило медицины как зашёл, так и вышел. В коридоре лишь послышался его крик. А вернулся доктор уже с красным как рак участковым.

Только глядя на красное лицо соседа, я понимал, что это был не стыд. Это был гнев! А значит, дни мои сочтены. Затем на миг оглушило. Так как следующие фразы я по большей части не слышал.

А как в себя пришёл, уловил только заключение.

— … и вот, значит, показывает всё, что может моей подопечной. Прямо в смотровом кабинете! Примите меры, Павел Иванович! — договорил наверняка развёрнутую вступительную речь доктор.

На миг мне показалось, что из кабинета выйти с яйцами уже не суждено. Сейчас греют папкой, минуя обсуждение на людях и всеобщее порицание партии. А потом её же так далеко засунут, что ни одна клизма не достанет. И любой суд, конечно, удовлетворит инстанцию задним числом. Но тут положение спасла Лена. Умывшись в раковине и стараясь не обращать внимания на пунцовые щёки, она как можно спокойное заявила:

— А что случилось, товарищи? Лечение идёт полным ходом. На процедуру получено согласие. Всё по… по предварительному согласованию.

Сердце моё стучало как у загнанного зайца. Дыхание перехватывало. Доктор с участковым переглянулись.

— Мягкие ткани повреждены, — уже спокойнее добавила медсестра, присаживаясь рядом. — Убирать отёк будем. Проведена процедура первичного осмотра. Проверю ещё целостность структур пальпацией, йодом помажу, перевяжу и порядок.

— Ну, Гребёнкина! — обронил вдруг доктор с шипением выпуская воздух из ротового отверстия. — Я тебе потом устрою процедуры! Ты у меня такие процедуры получишь, что сама во век болеть не будешь!

Но то словесное. А кулак при участковом показывать нельзя. Всё-таки рядом представители народной власти.

Потому Гробов лишь добавил горячо:

— Ты с этой своей… альтернативной медициной… меня до белого каления доведёшь, глазастая!

После чего доктор повернулся к участковому и чуть склонил голову:

— Нет, ну вы видали?

— Видал, — кивнул Павел Иваныч и сделал беспристрастный вид. — Процедура есть процедура, доктор. Так, а чего тогда…звали?

— Прошу прощения, товарищ, — подумав, добавил доктор. — Ложная тревога. Почудилось.

— Да всё… нормально, — вздохнул мой сосед по улице. — С этим обалдуем нужно держать ухо востро. Это вы правильно, что среагировали.

Тут доктор сделал работу над собой и заверил:

— Приезжайте через недельку. Уж я этого товарища так вылечу, что дорогу в медицинские учреждения забудет.

Павел Иваныч кивнул. Перед уходом только на меня посмотрел и одними губами добавил «трудовой лагерь!»

Что ж, жить мне осталось с неделю.

— Всё нормально, Павел Иванович, — ответил я ему бодро, не зная, что ещё сказать в такой ситуации. — Я уже исправляюсь!

Через неделю может и забыть. Да и я совсем другой выйду.

Доктор пошёл провожать участкового. Медсестра только снова повернулась и улыбнулась загадочно.

— Елена, а что вы там говорили по части пальпации? — спросил скорей всего Сеня.

Она выключила воду, вытерла уже не такое красное лицо висящим рядом вафельным полотенчиком и уже собиралась высказать всё, что обо мне думает.

Но я действовал на опережение:

— Ленка, выходи за меня! Лен!

Она открыла рот, но так и застыла на месте. А если и не поняла вопроса, то сработали профессиональнее инстинкты. На негнущихся ногах Елена подошла к стеклянному шкафу. С заметным трудом открыла дверцу, надела перчатки и повернулась ко мне.

После чего по кабинету раздалось:

— Вот что, товарищ Фокс. О свадьбе вам пока рано думать. Пока отёк не сойдёт, будем лечиться. Так сказать, решительно с ним бороться! До победного… о…окончания.

Она кашлянула и показала пустую ампулу и полный шприц.

— Вы не подумайте ничего плохого, Елена. Просто меня… радует ваша работа, — на всякий случай ответил я, только голос предательски дрогнул.

Выбив воздух из шприца, медсестра быстро справилась с собой, прокашлялась и добавила твёрже:

— Это всего лишь процедура! Не отвлекайте меня, товарищ Фокс.

Кивнул, очередной раз вверяя себя в надёжные руки медицины.

Одеяло и олимпийку забрали ещё в кабинете. Их отправили в стирочную как минимум. Наверняка, туда же ушёл и халат. Переодевалась медсестра уже за ширмой. До свадьбы — ни-ни, говорит. И от сердца отлегло сразу. Не испорченная, значит. Не успел Сеня ничего такого натворить.

Из побочных эффектов — выставила вон из кабинета. Детали переодевания оказались скрыты. А поскольку одной папкой прикрываться со всех сторон не получалось, мне с ходу техничка выдала просторные штаны на резинке. Ещё тапочки мягкие, больше всего на размер и огромные семейные трусы, больше похожие на шорты. Когда выдали что-то напоминающее смирительную рубашку, но с умеренными рукавами и лишь парой пуговиц у подбородка, которые отвечали за климат-контроль, совсем уютно стало.

Весь комплект я мог бы назвать «больничная роба», но как же это всё было мягко и удобно после комплекта «неудачливого лесника»!

Вязанные носки пришлось выбросить. Серые пыльные комки в грязи по бокам уже мало походили на первоначальный вариант, задуманные неким Лёвой. Пятки я стоптал ещё на подходе к деревне, а в кабинете сидел уже с чёрными как ночь подошвами.

Как только вообще девушки внимание обращают на таких обалдуев?

Лечение после процедуры откачивания началось с того, что меня отправили в душ. Чтобы не намочил перевязку с пахучими мазями, выдали шапочку для душа. Её ёмкости хватало как на голову, так и на распухшие мудя.

Шапочка сразу пошла не по назначению, но исключительно на пользу медицинским рекомендациям! Не мочить, заявил доктор. И лишний раз мудями не стрясти.

Чтобы без толку не стоял под струёй горячей воды, на посту выдали в комплекте к банным процедурам махровое общее полотенце для всего тела и маленькое вафельное полотенчико специально для ног. В него был завёрнут здоровенный кусок хозяйственного мыла и кусок поменьше. «Мыло земляничное, туалетное», гласила бумажная упаковка с приятной подписью «всё для тебя, товарищ!»

Постигать таинство омовения ног пришлось в раскорячку на деревянном стульчике, ещё сыром от предыдущего заседателя и достаточно тёмном от постоянного пребывания среди воды и пара.

Наклоняться мешали яйца. Настолько, что озарило — а женщинами каково?

Тут я и понял, что беременность — это довольно непросто. Вот сложится у нас всё с Леной, забеременеет от меня — тогда сам её мыть буду. Хоть круглые сутки.

А если не сложится, то дома оттиск в голове тоже отложится. Как только вернусь, разбогатею и всё-таки женюсь, и заведу ребёнка, точно буду относиться к супруге как к персональному божеству. В том числе поклоняться, наклоняясь и мыть ноги на поздних сроках.

В сущности, женщина и таинство деторождения — это и есть персональное чудо для человечества. Но в каком точно году мы свернули не туда — не скажу. Просто помню, что чудом в моём мире вдруг стали называть группу людей, которые смотрят в стеклянный шар и пытаются угадать диагноз, который им поставит медицина в зависимости от полёта фантазии. Там, где доктор скажет — «прогрессирующая шизофрения», они почему-то называют себя экстрасенсами, магами и гадалками. Работают такие не по диагнозам, а по диагностике. Не анализы им нужны, а анализ. Психологическая карта пациента.

Признаться, не очень выходит разгребать за носителем. Но вопрос «хочу ли я домой?» начинает маячить перед сознанием, досаждать.

В этом мире столько всего интересного! Здесь не ставят на фотографии профилей фильтры из рож собачек и кошек. И если человек не хочет разговаривать, он просто уйдёт, а не будет ставить цветы или деревья на аватарки, показывая свою загадочную исключительность. Проще надо быть. Тогда и люди потянутся.

Душ придал сил. Не баня, конечно, но освежило.

В большом банном полотенце тоже оказались спрятаны сюрпризы. Там две баночки с порошком, зубная щётка, что-то похожее на пудреницу и бритвенный станок. А вот одноразовый он или нет, сразу и не разобраться.

Я долго рассматривал его, стараясь понять страну производителя. Мало кто знает, что их изобрели ещё в 1901 году. И на место лезвия первоначально просто вставлялась классическое лезвие бритвы на пару сантиметров. От подобной конструкции можно было брить сразу с двух сторон, по краям лезвия. Станок был всего лишь держателем этой бритвы, позволяя под определённым углом шкрябать подбородки.

Происходило это ровно до тех пор, пока не догадались разнообразить процедуру. А как добавили в перечень войны с лохматостью подмышки, лобки и пах, сразу задумались о более деликатном бритье.

Для извечного противостояния опасной бритвы и мягкой кожи сначала и пускали в ход мыльный порошок. Эволюция гигиены, как никак!

Я присмотрелся к одному из двух флакончиков. Так и есть. В одном был порошок для взбивания пены, под который мне и выдали «венчик-пудреницу», где можно было взбивать содержимое до состояния пены, просто подлив воды в порошок. А в другом флакончике был классический зубной порошок, в который можно было окунуть чуть смоченную щётку. И уже тереть зубы как камнем скалы. Если увеличить этот процесс под микроскопом.

Скоро на смену зубному порошку придёт зубная паста. Как пришла на место лезвия бритвы в станок «половинная бритва». В классическом понимании бритву просто разделили надвое. И теперь он брил уже не по краям, а с одной лишь стороны. Одно лезвие дополняло предыдущее, продолжая бритьё одним движением. Такой экземпляр мне и попался.

Затем лезвий станет три-четыре, потом станки научаться гудеть и выделять смазку. Но новые варианты будут как раз — одноразовыми.

Капиталистический мир будет создавать продукт одного дня, чтобы на другой день покупали снова. Мир же Комомира предлагал пока лишь два лезвия на станке, но оба были съёмными и многоразового использования.

В коробочке с порошком я обнаружил отсек с новыми лезвиями. Разбирался станок по щелчку фиксатора. Одной бритвы хватало на пару раз. А когда лезвие притуплялось, его просто меняли на другие. Само же лезвие можно было спокойно выкинуть. Заржавеет и разложится за год-два, в силу своих габаритов.

Ну хорошо, за пять разложится. Но важен сам подход — сменные бритвенные станки для привычных одноразовых станков! Это же новое виденье.

Комомиру не нужно снова и снова производить одну и ту же продукцию для обогащения. Он сразу делает вещи многоразового использования или те, которые прослужат до бесконечности долго, как ручные мясорубки.

Это и есть общество разумного потребления. Оно не выкидывает просрочку, пока в мире голодают люди, а просто не допускает её и сразу распределяет товары по регионам исходя из потребностей и возможностей того потребления.

В этом мире уже не будут гнаться за показателями или придерживать товар до лучших времён. Поставки случаются по первой возможности. Потому Комомир мне нравился всё больше и больше.

Взбив венчиком пену, я осторожно сбрил растительность на лице. А пока брился, глядя в зеркало, заметил, что головка станка скользит следом за рукой. То есть гнётся, помогая избежать порезов острыми гранями.

На лицо невольно наплыла улыбка. В моём мире человечеству потребовалось семьдесят лет, чтобы прийти от идеи жёсткой фиксации бритвы до мягкой, плавающей головки. Причём массово внедрять «технологию» начали лишь в «восьмидесятых» и то лишь на западе. А в этом мире уже в «шестидесятые» пытаются делать комфортные, удобные вещи сразу для всех.

Строй характеризуется деталями. И все детали бывают лишь двух типов. «За человека» и «против» него.

Так в одном мире тебя обеспечат всем необходимым, если попал в беду. А в другом будут дожидаться цифр персонального кода и откажут в лечении, если нет страховки.

Сам термин «опасная бритва» — показателен. Прогресс шагает впереди, но и от человека многое зависит. Одни будут вены себе резать, крича, что их не предупредили о последствиях через инструкцию, другие будут просто пользоваться удобной для себя вещью. Это не вопрос к производителю. Это право выбора самого потребителя. Если человек падает с обрыва, слишком близко подойдя к краю, то это не от того, что кто-то не установил заграждений.

Санитарка убедилась, что никакой пакости после меня в душе не осталось и помогла добраться до палаты. Несмотря на просторные штаны, по коридору я ходил в раскорячку. Между ног словно распорки поставили. Лечиться ещё и лечиться.

Сама палата была на четверых. Принцип коллективного лечения никто не отменял. Но и не набивал людей как сельдь в бочку для экономии пространства. При этом в послеобеденное время в отделении остались немногие. В моей палате лишь один дед храпел на кровати в углу, переваривая обед. Остальные предпочитали дневной стационар и ночевать дома.

Кровати с мягкими матрасами, на пружинах. В углу стоит деревянный щит. На тот случай, если у людей проблемы со спиной — можно подложить.

Сама кровать на вид новая, пружины почти не скрипят. Укрыта покрывалом. Под ним — одеяло чистое, но колкое.

Санитарка-техничка, она же «нянечка», как к ней обращались лица постарше в отделении, исчезла на пару минут, затем принесла свежую белую простынь, пододеяльник и наволочку. И сама всё быстро застелила.

— Ложитесь, товарищ. Отдыхайте, — добавила женщина лет сорока.

Глядя на неё, я невольно задумался о том, как теперь люди выбирают профессию? Зарплаты-то теперь нет. И пенсию не платят. А кормят и содержат всех.

Так какая разница кем работать? Само понятие «престижной профессии» или «чёрной работы» кануло в лету.

Все профессии важны, все профессии нужны! А с черновой работой, видимо, по очереди разбираются. Из необходимости.

Но возникает другой вопрос — каждый работает кем хочет? Ну, на кого выучится? Или куда ставят?

Есть же профессии потяжелее и полегче. Есть сменные и, наверняка, пятидневные. Есть по графику, есть вахтовым методом.

Всё это интересно. С этим всем, конечно, разобраться, надо. Деда, вон, расспросить, на голову сославшись.

Но едва прилёг, отключило. Слишком много приключений за день. А на Елене, конечно, нужно жениться. Подлечусь и сделаю ей предложение уже как следует.

Куда же без этого? Я парень надёжный, не то, что Сеня.

Вроде едва глаза закрыл, а передо мной Сеня стоит. Как будто в зеркало смотрюсь. Злой такой. Кулак показывает. Но говорит с обречённой усталостью в голосе:

— Ну сколько ты ещё мне можешь жить ломать? Пакость ты инопланетная!

— Я ломать? — его переспрашиваю. — Я же только чиню. Это ты всё ломаешь. Кто курить начал?

— Не курил и не собираюсь! — отвечает мой оппонент. — Ребята курили. Я только зажигалку у Кольки с Сежей забрал. За порчу имущества. Всю скатерть прокурили, гады такие! А я им говорил, чтобы в доме не курили! Не слушали.

— А с дыхалкой что? Не ты прокурил? — усмехаюсь над ним. Видно же, что брешет, морда протокольная. — И пили, выходит, тоже только ребята?

— Повторяю тебе, я никогда не курил. А лёгкие за зиму ослабли. И сам ослабел. Воспаление у меня двустороннее было. Сначала мамка водкой растирала, да я как-то привык к запаху. Успокаивал он меня. Только с ним и мог спать. А как пошли осложнения с лёгким, в больничку закинули. Так всю зиму и пролежал. Если бы не Лена, с ума бы там сошёл.

— Что ж ты, пакость такая, с Леной-то здесь делал? Чему научил девочку? Пообещал чего, что так смело бросается на… амбразуру?

Сеня долго думать не стал, руки на груди сложил только и говорит:

— А что ты мне показывал, то и сделал. У меня же от тебя в голове одни картинки, почитай, и остались. И информация лишняя. Кто такой Горбачёв? Зачем мне знать, что такое ипотека? Мусор один! Нужного-то нет. Учился себе нормально в первом классе. Так нет же, надо было прийти и забрать моё тело. А в следующий раз я в школу уже в седьмом классе пришел, под конец четвёртой четверти. А что я мог знать о той школе? А? Вроде только букварь учил, а тут о химии спрашивают, физике и алгебраические познания требуют!

Мне даже как-то неловко стало. Пробубнил в ответ:

— Как же так? Нас Фёдор Иванович уверял, что все наши знания носителю остаются. Те, что в этом мире добываем.

— Все, да не все! — воскликнул Сеня и тише добавил. — Не, ну как женщину ласкать по-всякому, это я видел. Вот и пригодилось. Но почему «белеет парус одиноких» — уже не ясно! И зачем они так с Цезарем поступили?

— Да не хотел я перематывать школьное время. Только рад был бы ему. А ушёл бы тогда, когда узнал бы многое о мире, а тебе работу хорошую нашёл, накопления оставил, все дела. На косморадведчиков никогда ни один носитель в обиде не бывал!

— А тебе почём знать? Это же твой первый прыжок! Я видел!

— Ну… может у тебя там что-то сбилось, что моё ты видел, а это моё, которое тут — нет?

— То-то и оно! — продолжал возмущаться Сеня. — Пришёл, значит, жизнь мою растоптал. А я весь восьмой класс у доски краснел, пока плюнули и не выгнали. Был в передовиках, стал изгоем.

В этот момент я и понял, почему носитель не решился в девятый-десятый классы в другую деревню в школу поступать. Он просто не понимал, чего там изучают, так как знания за предыдущее время во мне для него все остались.

— Ну заболел с горя, понимаю, — подбирал я уже спокойнее слова. — Но свет на знания в мире не сошёлся. Кто вообще это общество в лесу организовал? Йети этих мохнатых зачем развёл?

— Так я в лес по весне ходить начал, чтобы дыхалку развить! — снова воскликнул Сеня. — Сначала едва живой до опушек добирался. Сто потов сойдёт. Ноги трясутся. Потом смотрю, то один за мной идёт, то другая. Так и разговорились с ребятами. Много кто по лесу весной гуляет. Ну я… мы и… ну, выздоравливал же, сам понимаешь!

— А, ну то есть единственное, в чём ты хорош оказался, это о порнографические картинки мои молодёжи рассказывать? Научил плохому, гад!

— Ну… может и научил. Но мы не дети давно уже. Армии больше нет. В школе нам звёзд с неба хватать не случилось. Так что ещё делать? Да, организовали лагерь в лесу и давай пробовать…всякое! Ты мне многое показал… А кому хуже?

Я если бы мог по лбу себя стукнуть, обязательно бы стукнул. Насчёт какой ответственности вообще спрашивать с первоклассника в голове в теле восемнадцатилетнего парня? Делает то, что хочет. Остальному не научили. Мимо него воспитание прошло. Проплыли рядом культурные особенности нового общества, да не коснулись. Проспал всю социализацию, почитай.

— А Машкиного отца за что в речку скинул?

— А чего он мою мать до слёз довёл на почте? Говорит, растила гения, а вырос дебил дебилом. Мне бы сказал — я бы его пальцем не тронул. Но матери-то зачем высказывать? Она весь день плакала. А как встретил у речки — отомстил.

Не, ну это я бы и сам, наверное, сделал. Мать защищать носителя — святой долг космодесантника.

— А библиотекарше секс зачем предложил?

Сеня вздохнул и глаза опустил, тихо признался:

— Карточный долг свят. Чем мне ещё на последних партах было заниматься? Только карты и знал, почитай. А они меня всегда выигрывали. Как поняли, что поглупел, на «слабо взяли».

— Вот ты… — я недоговорил. Проглотил слова колкие. — А зачем тёте Томе прибор показал? Тоже «на слабо» брали?

— Нет, — признался Сеня и отчеканил. — Всем в деревне говорит, что мужика давно не было. Да где ж того найти? А я чего? Я мужицкие причиндалы все давно отрастил. Показал. Мне не жалко… ну не знал я, что в обморок от таких впечатлений она упадёт.

Теперь захотелось ладони на лицо наложить и в них же выть. Вот же бармалей неотёсанный!

Чтобы не кричать и ругать, посыпал я вопросами как из пулемёта:

— Телевизор-то где? Радио? Спиннинг мой?

— Телевизор Нюре подарил. Её семья давно на очереди стоит. Но нет у них никаких достижений. Не скоро ещё телепрограмму посмотрят, как ты. Отец ещё умер, горе в семье. Я должен был поддержать её! Ещё и зуба лишилась, когда с крыши сарая слезала.

Я молчал. А он говорил:

— А радио я библиотекарше Хохмачёвой подарил. Пришёл извиняться на следующий день к Ларисе Геннадьевне. Но об этом в деле уже не написали, не так ли? Что до спиннинга, то… сломал. Извини, конечно, но рыбалку осваивал. А как в озере что-то такое зацепилось, что вытащить не смог, так и переломал всё разом. Плюнул и выбросил.

Я только рот открыл. Чего его ни спросишь, все ответы знает. Вроде и не такой гад уже. А человек, попавший в сложные обстоятельства.

— То есть ты… не пьёшь?

— Ну как не пью? С весны, как окреп, немного пью. В лагере на природе у костра как не посидеть? И на день рождение с ребятами неплохо посидели, — посветлел лицом Сеня. — Даже подробностей не помню.

— Ах ты…

— Но помню причину! — тут же поднял палец носитель. — Зуб у меня так вдруг разболелся, что голова ныть начала. А потом… снова ты!

Я покачал головой:

— Зуб тот вырвали твои товарищи, походу. Теперь у нас у обоих проблемы с концентрацией.

— И чего делать?

— От «маячка» у тебя голова заболела. Видимо, вышел из строя или что-то сломалось, — добавил я. — Но что на бутылку сразу не подсел от тоски и потери ориентации по жизни, так это тебе, Сеня, низкий поклон от меня. Месяц-другой пить, это не три-четыре года кирять. Одно это уже положительная характеристика для тебя. С остальным попробую справиться. Выплывем, чего уж там? Только Лену больше не обижай. Хорошо? Женюсь на ней. А ты и… живи с ней потом душа в душу.

— Ты… серьёзно?

Ответить я уже не успел. Разбудили.

Проснулся от того, что передо мной стояла та же санитарка с подносом. Сеня, конечно, удивил. Теперь всё не так однозначно. Но это уже дело прошлое. А перед лицом — настоящее вкусно пахнет. Там тарелка, кружка и пиалочка, что так и не доросла до пиалы.

— Поужинайте, товарищ, — говорит мне эта приятная на вид женщина.

— Вот спасибо… товарищ, — ответил я с лёгкой запинкой и оглянулся.

«Товарищ» — безликое слово.

Оно вне гендера. Это и мужчина, и женщина. Но его даже ЛГБТК+ активисты не смогли ни использовать, ни испоганить. Уж больно «красное» оно. Так альтернативно мыслящие скажут, что «товарищ» произошло от словосочетания «товар ищи», а люди научные покопаются поглубже и сначала наткнутся на аналоги, а потом придут к истине. Аналогом, к примеру, служит французское «copain». Это «товарищ», по-французски. Приставка «co-» и существительное «pain» — хлеб. То есть «товарищ» в таком случае — это человек, с которым ты однажды разделил хлеб.

Учитывая, что раньше у одного костра просто так не сидели, не то что за одним столом, это человек близких взглядов. Вас свела вместе дорога, труд, дела. А может — сама судьба. Есть даже ещё более романтичная версия, что товарищ произошло от чувашского «тавраш», что означает «род», «клан». То есть человек из твоего рода, клана, семьи. Или состоящий в какой-то степени родства. Версия имеет место, но жизнь более сурова и приземлена к романтикам.

Истина в том, что «товарищ» действительно близок к торговле. Но лишь потому, что раньше от обмена товара на товар зависела жизнь. Никто не мог производить всё от соли до гвоздя. Товарищ — это сокращение от ТОВ ДАВАР (в быстро-разговорном ТО-ВАР). И означает восклицание «хорошая вещь!» на иврите. Это словосочетание людей, жизнь которых от товара зависела поболее прочих в их извечных скитаниях по планете без своего уголка в Земле Обетованной вплоть до 1947 года. И если вспомнить, что Карл Маркс и Фридрих Энгельс были всё же больше евреями, чем немцами, то не удивительно, что слово вошло в марксизм-ленинизм, а затем распространилось по миру победившего коммунизма в ареоле особой романтики.

«Банк» и подсказал мне, что Карл Маркс был третьим ребёнком в семье трирского адвоката еврейского происхождения Генриха Маркса, происходившего из рода раввинов. А Фридрих Энгельс — еврей по матери. В мире более известной как Элизабет Франциска Мауриция Энгельс, но для своих проще — Ван Хаар. Но свела обоих личностей в истории не национальность, а общность взглядов. Это были первые люди, которые не постеснялись противопоставить капитализму хотя бы идею того, что мир может быть другим.

Вот и выходит, что всё началось от товара, что слишком долгое время был кровью и цементом для скрепления как самой выживаемости, так и для развития капиталистического мира. Но со временем смягчилось, подменив первоначальный смысл. А теперь общность коммунистических взглядов разделяют в мире полноценные товарищи, что от уровня «вещи» сами себя подняли до ступеней «высшего человека», который впервые в истории учится жить не только для себя, но и для общества в целом. С той разницей, что уже не за деньги он трудится, как плату за свой труд получая, а за идею что ли. Но при этом ни в чём не нуждаясь. И обладая ровно тем же, чем обладает сосед.

Равенство — во всём. С ним классовая борьба остановилась. И никто больше не устраивает «прожарки», костеря друг друга и всё — одного. А помочь пытаются, подсказать, поучаствовать. Однако, раз называть товарищем женщину мне по-прежнему неловко, значит, я всё ещё не часть Комомира.

В тарелке макароны с пресным сыром и мясной плоской котлетой на пару. С боку торчит кусок хлеба. В кружке чай. Над кружкой — булочка. В пиалочке — джем. Назвал бы вареньем, но сахар не плавает. Диетическое что-то, вроде желе. Солонки и перца нет. Больничная диета, всё-таки. Осознав голод по пробуждению, я смёл всё за минуту.

Выдают ложку. Вилку не выдают. Это даже правильно. Если бритвы совершеннолетним дают, то вилку и дети могут подхватить. Шалости больничные всякие бывают. Меньше возможностей — меньше прецедентов.

Разобравшись с ужином на подносе, я оглянулся к деду. А того и след простыл. Слинял домой досыпать. Пуста кровать. Сил хватило лишь прогуляться до клозета. Вернувшись, снова прилёг. Столько мыслей о Сене в голове поселилось, что впору задуматься.

А действительно, чего это я его во всём предварительно обвинил? Сам-то по сути паразит, что в тело внедрился для своих, ему далеко не внятных, задач.

За осознанием того, что я в некоторой степени гад, снова отрубило. Проснулся уже среди ночи или перед отбоем? Сказать точнее сложно, но Елена включила свет в палате и теперь стояла надо мной с всё там же проклятым шприцем размером с кол для борьбы с вампирами в одной руке и с подставкой в другой руке.

На подставке располагался перевязочный материал. Содержимое шприца мне не знакомо. По запаху нас не учили определять. Но полагаю, что разжижающие препараты. Что-то от застоя крови.

— Арсений, утром нужно будет помочиться. Вот банка. А сейчас перевяжемся, уколемся и спать.

— Хорошо, — отвечаю и снова носитель перед глазами мелькает.

С осуждающим взглядом. Значит, надо и его делами заняться. Девушку завести, как минимум. Женатый уже меньше дел натворит.

Тогда я и спрашиваю:

— А у вас с Сеней… в смысле у нас… всё конкретно?

Поставив банку на тумбочку, и надев перчатки, медсестра ловко стянула с меня одеяло. Сложно сказать, стали ли тестикулы меньше, но Лену это больше не смущало. Сняла бинты, уколола, помазала, снова перевязала. Вот и всё лечение. Простое, но действенное.

— А вы… Арсений… идёте на поправку, смотрю, — её голос вновь истончился. Добавила шёпотом. — Сеня. Ну конечно у нас всё будет хорошо.

— Раз уж вы держите меня за… в общем, может мы перейдём на «ты»? Чур, навсегда! — спрашиваю шёпотом и тут же предлагаю в ответ.

— Ну что вы, что вы! Я просто выполняю… — протараторила она чуть громче, а затем едва выдавила из себя последнее слово. — … процедуру.

— Хорошо-хорошо, — сонно ответил я и решил перенести свадьбу на попозже.

Как в себя приду.

Ночью в сонном состоянии такие вещи, как жениться не решаются. Утром в себя приду, подойду на пост и встав на колено, предложу руку и сердце. Места в паспорте много, а дальше маячок вырву и всё, домой. А эти тут пусть жизнь строят. Неплохая программа-минимум.

А всё-таки неплохо у них тут медицина устроена. Одни товарищи доставляют в пункт помощи, другие кормят, третьи яйца мажут мазью и делают вид, что не заботит их всё торчащее. А как посмотришь в глаза пристально, так взгляд невинный. Но в целом то — хорошо!

— Да вы, Елена, не стесняйтесь, — говорю шёпотом. — У нас же всё серьёзно, как у комсомольцев с БАМом. Или у Ленина с шалашом. Можем говорить открыто.

— За человека, так сказать, говорят поступки, — тут же ответила она, легонько смущяась.

Улыбается, цветёт и пахнет как цветочек полевой. Аж интерес берёт, чему там её Сеня научил из моих картинок о будущем? И ведь не докажешь ему, что после учёбы и службы в каморке личного пространства просто делать больше нечего. Вот и смотрели… всякое. А теперь на неё смотрю, настоящую, а она глаз не отводит своих синих. Голубые такие, с отливом.

Старательная, сразу видно, что человек дела. И вроде хочется сказать что-то ещё, а взгляд осекает. Зачем человека отвлекать? Пусть трудится. А я пока подумаю, как детей назвать. Всё хорошо звучит, что не «Сеня».

Из неприятных ощущений было лишь то, что уже уходя, начала пальцами тыкать в пах, проверяя гематому.

Больно, но терпимо.

— Обезболивающего хотите?

— Куда уж больше, — обронил я устало и улыбнулся.

Замерла у двери, словно хотела что-то сказать. Но так и не решившись, лишь дверь закрыла и свет погасила.

Тогда я снова растворился в подушке.

Попросить руки и сердца Елены «Умелой» мне так и не удалось. На следующий день ушла домой после смены. А за два дня до выписки, едва выучил часть с преклонением колена, похитил фиалку на подоконнике и уже собрался с духом, как Гребёнкину отправили в область. Учиться на доктора поехала. Переросла медсестру. Столько в ней потенциала, сказал Гробов, что больные выписываться не желают.

Я в силу естественных причин уйти не мог, деду уколы-шлепки мгновенные нравились. А что в женских палатах творится? Поди разбери! Хихикают чего-то через стенку и тоже доктору советуют, советуют, советуют. Раньше вроде страна такая была, где любили советы давать. А что теперь? Семью порушили! Не состоявшуюся.

Тогда я сам к Гробову двинулся. Поговорить с глазу на глаз. А доктор много разговаривать не стал, сказал лишь, что сразу на ординатуру целую той Гребёнкиной хватит. Из райцентра за специалистом, добрались, можно сказать, с конвоем. Потому что вместо автомобиля, мотоцикла или автобуса, сразу вертолёт прилетел и увёз в неизвестном направлении.

Какой вертолёт? Так Ка-26! Это был многоцелевой вертолёт с двумя поршневыми двигателями, разработанный в ОКБ Камова. С той лишь разницей, что в нашем мире он увидел свет лишь в 1966 году, а здесь уже активно используется, поставленный на поток на пять лет раньше.

Провожали Елену Умелую всем фельдшерским пунктом, устроив два ряда почётного караула, из мужчин и женщин. А мне только и удалось, что фиалку подсохшую вручить. Когда теперь вернётся? Никто не знает. Видимо придётся для сени другую супругу искать. Да вон хотя бы ту, с лагеря. Куда только в деревне убежала?

Помахав вертолёту вслед, я крепко задумался. Авиаконструктор Николай Ильич Камов сейчас жив, творит и вытворяет на радость людям. Весь вопрос лишь в том, останется ли линейка его вертолётов гражданской? Или боевые вертолёты тоже будут изобретены для защиты от инопланетного вторжения?

Мы вот к середине двадцать первого века поняли только одно — кроме нас, людей, во Вселенной — никого. В нашей ветке. Но может в этом мире появится кто-то помимо попаданцев? Ясно одно. Идей Камова на десятки лет вперёд хватит, а вертолёты Ка-50 и Ка-52, будут эксплуатироваться и пятьдесят лет спустя. «Акула» и «Аллигатор» — имена нарицательные, зубастые. Всем потенциальным врагам зубы обломают.

Его основному оппоненту — Сикорскому Игорю Ивановичу, проживающему на американском континенте себя уже не проявить. Во-первых, на пенсию ушёл в 1957 году. Во-вторых, смыло товарища цунами вместе с промышленными цехами компании в штате Коннектикут. Военных вертолётов для войны во Вьетнаме контора его больше не сделает. Медали Американского общества инженеров-механиков — ASME, не получит. Слишком близко производители к Нью-Йорку оказались. А кто сказал, что мечты не только у его жителей сбываются? Мы все хотели подспудно эту Америку стереть с лица земли. Просто в нашем времени Сталину времени не хватило. А тут — пожалуйста.

Увезли Гребёнкину с цветами, под белы рученьки. Видимо, в один конец. Это даже правильно. Доктора нужны повсеместно. Возраст ещё подходящий для учёбы. Так чего ей в деревне всю жизнь куковать с Сеней? Бабкам капельницы проставлять? Попой красивой кверху над грядками на зависть соседям стоять?

Нет, пусть учится. Всё остальное — лишь мой эгоизм и грёзы.

Эх… хорошую женщину потеряли.

Вроде улетела на голубом вертолёте одна лишь медсестра, а с ней и весь свет померк. Последние два дня я себе места не находил, слоняясь по второму этажу и клянча газеты с журналами.

Я точно знал, что сейчас 30 июня, 1963 года. Мне 18 лет и неделя по паспорту. Но теперь из всех достижений по жизни — тестикулы стали нормального размера. Выходит, прав Сеня и я просто паразит

А журналы говорят, что в мире уже первые дроны запускают в небо, аккумуляторы всё меньше и меньше. БПЛА уже летают над городами, умнея не по дням, а по часам.

Ламповая эра на чипы посматривает. Как на Луну Комомир. Строят по-настоящему международную космическую станцию. Сразу. Обещают, что в ближайшую пятилетку комплексно ближайший серый шарик освоят. Но первый полёт уже от орбитальной станции произойдёт. Для снижения издержек.

Греет душу, что сразу с первой орбитальной станцией коммунисты и первую космическую верфь строить будут. А если материаловедение порадует, то и космический лифт в перспективе наладят. Но это позже, а что делается сейчас?

Зонды, луноходы, исследования в сторону Марса и Венеры каждый месяц летают. Будут и марсоходы и зонд-роботы особой прочности для исследования Меркурия. Но именно сейчас как вишенка на торте — первая лунная лаборатория намечается. До конца шестидесятых-начала семидесятых в строй войдёт.

Как просто жить в мире, где все ракеты научно-исследовательскими в один момент стали. Красота!

Жаль, что в космонавты уже не возьмут. Я бы им показал, как правильно мастурбировать в невесомости. Ну а что поделать, если ничему прочему нас там по сути не учили в моём мире? Слишком тесно, чтобы сразу помидоры растить, за врагами с высоты подсматривать и ещё не только паёк космонавта кушать, но и чем-то серьёзным заниматься.

У нас же как было — главное присутствие создать. Чтобы конкуренты не расслаблялись. А здесь конкурентов нет. В Комомире одно содружество.

Саму лабораторию коммунисты строить будут в лунных кратерах. Расщелины там есть, чисто грот. Заделают щели, накачают воздухом и готова база.

Зачем возводить стены там, где уже есть натуральная защита от излучения и перепада температур? Инженеры мыслят рационально. «Всё вокруг народное, всё вокруг моё», но и ресурсы не бесконечны у человечества. Просто красные раньше это осознали. И теперь гелий-3 в каждом дворе будет в баллоне хранится.

Шучу, шучу… только Гелий-4.

Затосковал аж, глядя на картинку-замысел той базы. Мы в моём мире на Луне впервые что-то начнём возводить только в «тридцатых» годах двадцать первого столетия. Сначала там, конечно, один из капиталистов со шлюхами покутит как следует, а потом уже на прибыль от такого туризма, учёных с инженерами пускать начнут. И даже космодесантники просачиваться начнут. В расчёте один к десяти.

Тоска меня, что ли, взяла? Ностальгирую? Или то Сеня грустит о Елене?

— Ты это дело брось, Сень. Я ведь понимаю, что не всё ты мне рассказал. Ну и я не успел расспросить до верного. Но если зимой ты с Еленой шашни водил, то уже весной в лесу с другой целовался. Не так ли?

Сразу тоска отступила. Дед только на меня в палате посмотрел. Пришлось сочинять сходу:

— А, да не обращайте внимания. Вспомнил чего-то про Феликса Дзержинского.

— А чего с ним? Давно вроде не с нами.

— Да припомнил, как проблему с миллионами сирот и беспризорников пытался решить наш «железный феникс».

Голод и разруха в стране после Гражданской войны 1918–1922 года затронула всех, но детей в особенности. В стране появились миллионы сирот, беспризорников и молодых, полукриминальных элементов, что воровали и грабили хотя бы их желания выжить.

Решить эту проблему советская власть бросилась ещё в 1917 году. Так 31 декабря 1917 года Ленин подписал декрет, положивший начало проведению в жизнь социального воспитания. Отныне несовершеннолетние признавались «детьми республики» и забота о ребёнке стала «прямой обязанностью государства».

Но проблем у Ленина и партии в смутные годы было тогда слишком много, чтобы сразу хвататься за всё. Постановление Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) «О ликвидации детской беспризорности и безнадзорности» решительно взялся за вопрос скорее начале «1920-ых».

Тут-то мне банк и напомнил, что принятые в СССР меры социализации сирот оказались весьма эффективными. Они позволили сотням тысяч детей получить образование и стать полноценными членами общества.

Что же делал СССР для беспризорников? Массово создавались приёмники-распределители для несовершеннолетних, интернаты, активно внедрялись патронат, усыновление, опека и попечительство, вводились квоты для производственного обучения и трудоустройства подростков. Разработанные в рамках этой работы методики получили признание во всём мире.

Одно имя педагога Антона Макаренко чего стоит, который уверял, что с детьми надо на равных, а не розгами сечь, жёстко ставя на место, как ещё с десяток лет поступали по всей стране на потеху имперским методичкам.

Таких, кого уже не сечь нужно было, а накормить и выслушать, насчитывалось порядка семи миллионов по стране. Население средней европейской страны. Как же их всех социализировать и в люди вывести?

Комиссию по улучшению жизни детей во главе с председателем ВЧК и наркомом внутренних дел РСФСР как раз и возглавил Феликс Дзержинский, стараясь всеми силами вплоть до своей смерти в 20 июля 1926 года решить это общенациональное бедствие. У одних детей родители погибли, другие потерялись во время переездов и эвакуаций.

Детей, оставшихся без постоянного места жительства или родительского надзора, начали отправлять в учреждения интернатного типа. Для оказания им первичной помощи создавались приёмно-распределительные пункты. Помощь в организации самой системы преодоления беспризорности Дзержинскому оказывали известные советские педагоги, в том числе тот самый Антон Макаренко, который в дальнейшем был отнесён ЮНЕСКО к числу людей, определивших способ педагогического мышления в ХХ веке.

Находясь на посту наркома путей сообщения, Дзержинский распорядился выделить вагоны, на которых беспризорников отправляли в благополучные районы страны. Там они поселялись в крестьянских семьях, получали крышу над головой и еду. А спустя какое-то время, когда ситуация с продовольствием улучшалась, детей возвращали обратно.

На плечи Комиссии в целом легла огромная работа. Чекисты следили не только за детьми, но и за состоянием приютов и детских садов. Они держали на контроле распределение беспризорников по детским домам, помогали в поисках зданий для будущих приютов, помогали с ремонтом. Но главные силы были брошены на борьбу со взяточничеством и воровством. Чиновника, решившего нажиться на бездомном ребёнке, ждала печальная участь.

Благодаря Дзержинскому на борьбу с детской беспризорностью в помощь наркомату просвещения были так же брошены: наркомздрав, профсоюзы, партийные органы, комсомол, женотделы и все возможные общественные институты. Проблемой занялась чуть ли не вся страна. Но число беспризорников постепенно начало снижаться. Дело сдвинулось с мёртвой точки.

К сожалению, Дзержинский не дожил до полного решения поставленной задачи, но его дело подхватили последователи. И уже 31 мая 1935 года Совет народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) приняли постановление «О ликвидации детской беспризорности и безнадзорности». Документ стал одним из последних шагов в борьбе с детской беспризорностью, являвшейся одной из серьёзнейших проблем советского общества в межвоенный период.

Сплочённая Сталиным страна сумела полностью решить вопрос о сиротах и беспризорниках. Таким образом вопрос решили за десяток лет, накормим, одев, обучив, приютив и выведя в люди десяток миллионов тех, на кого капиталисты не обратили бы и внимания на улицах.

Для капиталистов это лишние рты, а для советов — граждане, которые затем в том числе помогали отстаивать страну у фашистов и строят её величие и поныне.

— Так и решили, — вывел из размышлений дед и на другой бок повернулся. — Не он, так последователи. С тех пор нет в стране ни сирот, ни детских домов. Даже всех потерявших в войну родителей детей по семьям также распределили. Выросли давно и трудятся на благо общества.

Я кивнул. Точно. Не на раз акция была. Повторили в послевоенное.

Вздохнул и продолжил чтение. И вроде бы статьи научные снова читаешь, на картинки планов-проектов смотришь, а все мысли от ракет плавно к нежным рукам переходят.

Так, надо взять себя в руки! Но не так… А как-то иначе. Дело мне нужно. Сколько можно залёживаться?

Кормили по-прежнему прекрасно, ставили уколы, давали помыться и выспаться, энергии быстро скопилось столько, что попросил доктора Гробова позвонить участковому и попросить забрать как можно быстрее.

А тот только и рад сбагрить подозрительного пациента. Куда только фиалки в отделении пропадают?

— Правильно, раз пошёл на поправку, нечего койко-место занимать, — заметил он, выдав мне выписку, где среди диагнозов на латинице даже стояло «здоров, просто туповат».

Медицинский юмор, ага.

— Medica tuto, cito, jucunde! — выдал я на прощание.

На душе даже теплее стало, когда Гробов в ступор впал.

Добил выскочку на прощание:

— Или лучше «Medicamente, non medicamentis»?

Означало это ровно следующее «Лечи безопасно, быстро, приятно!». Вторая же фраза означала «Лечи умом, а не лекарствами!».

Оставив доктора в лёгком недоумении, вышел в коридор.

Павел Иванович уже сидел на скамейке рядом со стопкой домашнего белья.

— Одевайся, мать передала, — отметил участковый и кивнул на одежду.

Переодевшись в палате, прощаться оказалось не с кем. Друзей не нажил. Одни потери. Только и оставалось, что вспоминать ручной труд Елены «Заботливой».

Дед уже домой слинять успел.

Не удержавшись, подписал газету на тумбочке шариковой ручной: «Medice, cura aegrotum, non morbum!». Что означало «Врач, лечи больного, а не болезнь!». Пусть знают, что не дебила лечили.

Сейчас журналов столько иностранных, что любой язык курсами можно выучить. Присылают всем желающим, как и путеводители, атласы, литературу любую.

Запретной нет. Религиозные догмы разбиты верой в человека, а оппозиционные постулаты капитализма не иначе как анекдоты воспринимаются.

Борьба одной расы, одного народа, одной общностью заменена. Человек человеку — друг, товарищ и брат, а не волк. Вот новые догмы мира. Изучай что хочешь, подписывайся на курсы удалённые любые по каталогу на почте. Было бы желание.

Переодевший, сложил рядом выданное на неделю на кровать бельё стопочкой. Санитарке меньше работы. А мне не сложно. Человеческое отношение.

Вернулся в коридор в рубашке, джинсах, кепке с малым козырьком и кедах под носок. Если с кедами вопросов не возникало (они здесь сейчас столь массовые на культурно-спортивных начинаниях общества, как кроссовки в будущем), то по части джинсовой ткани самому интересно.

Но задавать вопрос Добромордову не решился. Головой надо думать!

По сути джинсы — это одежда рабочих. Дешёвая, грубая, без быстрого сноса, если в неё из ружья не стрелять перед продажей. Или сразу ножом резать, варить для цвета или состаривать в угоду моде.

Если в мире доминирует человек рабочий, то и джинсы теперь не дань моде, а повседневность. А поскольку нет барьеров за неимением границ, джинсы должны войти в массы так же легко, как молоко за вредность на производстве.

Участковый ждал на крыльце, пуская в небо колечки Примы.

Жил он по принципу: «Пока курит товарищ Сталин, Минздрав не возражает».

Разумное общество само организуется. Инициативу ещё не отбили. С курящего при ребёнке спросят. Попросят выйти. А если ноги нет, руки или последствия травмы с Великой Отечественной, то сами выйдут.

К ветеранам уважения много. При этом вижу, как массово протезы раздают. Те совершенствуются день ото дня, позволяя человеку вернуться к работе или хотя бы самому себя обслуживать.

Вот оно — общество победившего гуманизма!

— Судя по заявлению доктора, ты никак не успокоишься, — закашлялся Иваныч.

— А вот нет. Ко мне память начала возвращаться. И не всё так однозначно.

— Даже так?

Он не верил. Оно и понятно. Делом надо, делом!

— Павел Иванович, мне бы только один шанс всё исправить. Характеристику обновить, да и так с людьми порешать могу. Я всё исправлю.

— Короче, обалдуй, — потушил сигарету сосед. — Достал ты меня своими просьбами и обещаниями. Решение принято на собрании. На формирование первого ТЛУРа пойдёшь. Не думал, что в нашей деревне до такого дойдёт, но такие как ты уже из всех щелей лезут. Я тунеядцев на своём участке не потреплю! Мы, чай, не аул. Хотя в ином ауле порядка поболее будет!

— ТЛУРа? — только и спросил я.

— Ах, да. Ты же головой повреждённый, — с лёгким сарказмом в голосе сказал участковый и добавил твёрже. — А говорил, что вспоминать начинаешь… Трудовой лагерь усиленной работы!

Зад стал меньше макового зёрнышка. Ни одна клизма не влезет. Да что там клизма? Иголка не просочится! Та же ситуация и с яичками возникла. Если неделю назад были страусовые, то теперь уже трансформировались в перепелиные.

И всё после фразы «трудовой лагерь».

— Чего я сделал то? — припомнил я всю информацию по этой теме. — Как можно без суда и следствия-то?

— Важно не то, что ты сделал, а то, чего не сделал, — поправил участковый. — Вот какой от тебя прок деревне, а? Колобродите там по лесам. Ладно. Глаза закрыли. Дело молодое. Но пожары, куры, драки, девиантное поведение! Кому это надо?

— Да какие пожары? Не было пожаров! — тут же заспорил я. — А куры вообще общие теперь! Как можно украсть то, что никому не принадлежит?

Участковый тут же победно улыбнулся:

— Ну вот видишь? Тебя и без маячков можно ловить. Сам всё рассказываешь… Эх, Сеня, Сеня. А говорил, исправишься.

Да твою ж мать! Мне и не тридцать вроде плюс десяток лет опыта. А словно эти же восемнадцать, что и носителю.

Подловил, старый. Придётся ударно потрудиться.

Участковый усадил в Победу и повёз в родную деревню. «Банк» напомнил мне, что изначально автомобиль хотели назвать «Родина», но первый же вопрос товарища Сталина поставил конструкторов в тупик.

— Почём «Родину» продавать будете? — спросил Вождь.

На что будущие обладатели «сталинской премии» дружно заявили:

— Родина не продаётся!

Сталин улыбнулся и добавил:

— Как насчёт «Победа»?

Возражений не последовало.

Деревня всё ближе, но на дороге к нашему закутку мы не свернули. Поехали дальше. Сердце ушло в пятки. С трудом заставил себя ровно дышать.

Чему быть, того не миновать. Не в лесу же мне жить, сбегая от Комомира. Толку в этом нет. Собирая использованные туристами газетки после использования, информации много не добудешь.

Остановился автомобиль только возле старой школы, на окраине села. Деревянной, и такой родной. Я же три километра туда-сюда каждый день ходил в любую погоду. С портфелем, полным книг и учебников.

А теперь, выходит и выпускного не помню. Обидно. Неужели табличку прибьют, что здесь учился «последний враг народ» — Арсений Фокс.

— Сеня, обрисовываю задачу один раз, — первым вылез из Победы участковый, но ничего прибивать не стал. Даже оружием не погрозил. — Строители как новую школу построили в центре деревни со старшими классами, спортзалом большим, отоплением и водоотведением, сразу соседнее село перебрались дом пионеров возводить. Им старьё разбирать некогда. Они будущее лучше нам всем делают… Понял?

— Да чего не понять то? — киваю. — Полезное дело. Так мне что, им камня на камнеломе добыть или леса пилить в тулупе? В чём заключается моя задача?

Тут он достал из багажника ящик со старой посудой и армейскую палатку. Сложил всё на траву у покосившегося забора. А затем начал доставать с заднего сиденья ранее мной не замеченные мешки с провизией.

— Ну а раз вник в суть, участвуй. Делом себе новую характеристику заслужи. В глазах народа поднимись. Полезное что-то для людей сделай. Смекаешь?

— В целом да, но как моя арестантская роба народу поможет? — на всякий случай уточнил я, вдруг массу полезного узнаю.

— Сень, ты как из в сказке вывалился, — даже не удивился вопросу участковый. — Был дурак-дураком, а может стать царём-царевичем, королём-королевичем.

— А может… не надо? — спросил на всякий случай.

Часть случае в деле всё-таки уже оспорить могу. Пусть хоть срок скосят.

— Надо, Сеня, надо, — не изобразил и тени улыбки участковый. — Ведь для того, чтобы помочь деревне побыстрее собственной больницей прирасти, я и формирую ТЛУР, чтобы вам, балбесам, заняться было чем.

— Так а… при чём тут старая школа?

— Школа то старая, а шифер, скажем, годный ещё, — терпеливо объяснял он как младшекласснику. Человеку, как известно, задачи поставить мало. Детали нужны. — И стёкла хорошие. Ну и брёвна, опять же. Доски есть, не все же сгнили. А так поковыряетесь и не на один сарай или коровник по деревне могут пойти. Всё — польза!

— Коровник, значит?

— Или сарай, — кивнул дядя Паша. — Складируйте, да раздавайте людям. Зачем леспромхоз напрягать заказами? Зачем лес рубить новый, когда старое ещё можно использовать? Всякий пионер знает, что от одного куба сданной макулатуры пять кубок древесины может уцелеть. А от одной старой разобранной школы сколько того леса уцелеет, а?

— Много, — прикинул я, больше рассчитывая расслышать фамилии надзирателей, режим работы, какого размера пайка и можно ли писать письма на волю? — Короче, используем то, что под рукой? А оно не гнило всё напрочь за десятилетия?

— Там же лиственница! — воскликнул участковый. — Ей сносу веками нет. Конечно, есть и труха, что мыши погрузли, не без этого. Но и полезного немало. Мы — общество разумного потребления, Сень. Даже ты. Лес-то новый Палыч посадит, но пока расти будет — пользу создайте, а? Молодёжь, как есть прошу, поработайте на благое дело. А вам и зачтётся.

Я задумался. Молодёжь?

— Но я же тут один… Дядь Паш, ты же не видишь сейчас людей вокруг меня?

Тут он в меня мешком риса едва не кинул, чтобы слышал.

— Ты понял, говорю? Поработайте!

— Понял-понял, — отвечаю. — Но где мои… сообщники? Где мужики? Кто масть держать будет? Кого в «козлы» записывать?

— Ты за козлов не переживай, — усмехнулся участковый, давно отвыкнув от таких разговоров. За рабочие руки переживай. Довезу за неделю. Сам только не козлись.

— Так что я, один работать буду?

Он выдохнул тяжело, борясь с желанием вернуться домой за ружьями или табельным и довершить дело одним небольшим расстрелом одного конкретного человека.

— Штаб себе пока создавай, — процедил сквозь зубы участковый. — Палатку ставь, стол сколоти, организуй всё. С ходу продукции много не дам. Рожу ты и так в больнице наел. К тому же мост сейчас через речку новый строят, подвоза пока нет. А с вертолёта много не привезёшь, сам понимаешь. Так что без мяса пока, пока трасса перекрыта. Через пару дней продуктов привезу свежих, и хлеба.

— А чем организовывать?

— А вот инструмент сразу выдам, не переживай. С новыми лицами подвезу.

Я посмотрел в мешки с едой, а там рис, рожки, консервы, лук, морковь, картошка и чай индийский.

— А соль? Сахар? Перец… Хотя бы. Кто вообще без соли в лагеря сдаёт людей?

— Сеня, ты хотя бы палатку поставь! Намеренье, так сказать, обозначь. А потом уже на полное довольствие просись.

Кивнул.

Выходит, не повезут меня и таких же бедолаг за решётку, не выдадут робы и щи с червями, а только дают ПОЛНУЮ СВОБОДУ ДЕЙСТВИЙ, ЛИШЬ БЫ НА БЛАГО ДЕЛА?

Даже осознав все масштабы затеи, я не спорил. Школа, так школа. Главное, что нас никто ограничивать не будет. И над душой стоять. Это скорее не трудовой лагерь, а пионерский. Только без вожатых. Ну или… я вожатый.

— Павел Иванович, вы же понимаете, что кто первый, тот и ответственный.

— Во-во. Бригадиром у них будешь.

А, так вот в чём загвоздка. Привезут сейчас рецидивистов, а я скачи вокруг них козликом, предлагая поработать. В лучшем случае на перо посадят. В худшем — сбегут. Потом ищи их с собаками. А у меня даже собаки нет!

Раз такое доверие Сене, то Комомир полон энтузиазма. Верит в людей, значит.

Я-то за эту неделю лечения перечитал всю папку личного дела от корки до корки. И не один раз. Мне же в речке утопиться всего раз семь или восемь хотелось, пока в листики пожелтевшие вглядывался.

Скажу откровенно, наследил Сеня три с половиной года изрядно и пусть из подсознания не кокетничает. Плавай мы в море, его бы на рее вздёрнули. Живи в Средневековье — сожгли бы на костре. При капитализме из тюрьмы бы не вылезал… ну или вылез и в директора крупных предприятий специалистом по особым делам влился.

А тут… а тут почему-то каждому последнему распиздяю давали всё новые и новые шансы. Там же не одну школу разбирать ради прощения надо, а всю деревню по брёвнышку. В мире религиозных догматов в монастырь лучше сразу, и до конца жизни с колен не ставать перед иконами. Но Комомир на колени не ставит.

Он даёт лопату в руки, топор или вилы и говорит — работай, товарищ!

Участковый снова вывел из размышлений:

— Если разберёте школу, скажем, к осени. То следующей стройкой у нас больничка будет, а не клуб культуры и отдыха в соседней Сосновке.

— А почему такое распределение?

— Район в порядке очереди нас первыми на социалку поставил, она в приоритете. Но место подходящее не нашли. Частники удобную землю под дома уже разобрали. А строить совсем в лесу — маршрутный автобус придётся гонять, далеко людям добираться. А тут место — отличное. На отшибе старой деревни, но лишь как начало нового района. Справитесь — будет больница. А с ней и статус посёлка городского типа, усёк?

Я моргнул, но тут же пришёл в себя:

— Так, стоп. У меня много вопросов.

— Давай один… Но хороший!

— А с чего начинать-то?

Понятно, если бы мне лазерную винтовку выдали, гранаты или взрывчатки, я бы эту школу за полчаса в пыль растёр. Но нет такой опции, как «спалить» или «уничтожить». Есть — «разобрать». Значит, бережно. А это руками прямо делать надо. Без техники и сопутствующих электроинструментов.

— Да с чего хочешь! — повеселел дядя Паша. — ты ж умным был, пока петух в зад не клюнул. Вот и кумекай по старой памяти. Школа обесточена. Током вас не убьёт. Ну а если кто из вас по скудоумию своему с крыши попадает, общество горевать не будет.

— А как же общественно порицание или цена человеческой жизни?

— Чего-о-о? — протянул участковый. — Вы сами себя на дно опустили и всплывать не торопитесь. Но общество верит в вас и даёт шанс… последний, Сень. Дальше — север. Озеленение тундры, так сказать. Но без семян и со связанными за спиной руками против ветра. Если прямо упрямый, сразу лучше скажи. Организуем. Тебе и всей команде. Результат либо зачтётся всем, либо никому. Понял меня?

Тут я и понял, что напарники будут так себе.

Понятно, что молодёжь. Но если бандиты, головорезы и прочие упыри рода человеческого, то с работой может не сложиться.

— А рабочие-то среди них будут?

— Ну… — участковый повернулся и руку на плечо положил. — Сделаешь — будут. Партия учит, что из любого маргинала можно сделать человека. Вон даже обезьян в своё время надоумили эволюционировать. А вы что? Хуже, что ли?

— А учёба там? Курсы подготовки? ГОСТы, шаблоны, планы?

И смотрю я на его лицо, а он устал говорить.

— Сень… Скажу честно, некоторые даже читать не умеют. А кто умеет — не будет. Но теперь, бригадир, всё от тебя зависит. Хочешь — учи. Хочешь — заставляй. Мне уже до фени. Долго я терпел твои выходки. Так что жалую тебе в подчинение бригаду безответственных распиздяев, отчаянных мерзавцев и прочих генетических… индивидуумов.

Ах во-о-от в чём дело!

— Покажи мне, что труд способен сделать из них хотя бы неандертальцев, и я сам тебе такую характеристику сбацаю, что сможешь на учёбу хоть в райцентр, хоть в облцентр, хоть в саму столицу Комомира следовать. Лишь бы мать больше не доводил и меня не заставлял подскакивать среди ночи… Годы уже не те, всё-таки.

Не слушая ответа, Победа хлопнула дверью и укатила вдаль.

Достучаться до этого человека теперь без первых результатов не получится. Веры мне и на пол Фёдора не осталось… А я остался.

Среди ящика со старой посудой, палатки и припасов.

— Дела-а-а! — протянул я, толком не зная с чего начать.

Подтянул мешки в тень, чтобы сильно не мозолили глаза, и решил начать с разведки вверенной территории. Как говорится, «нам хлеба не надо — работу давай. Нам солнца не надо — нам партия светит!». А если так, то стоит провести полную инвентаризацию замысла, так сказать. Надо же глобально всё сначала охватить, а потом уже сужать до локального замысла!

Или не стоит разговаривать на бригадирском раньше времени? Есть поговорка и на этот счёт из народа: «большой говорун — плохой работун!», но это, видимо, уже перевод с монгольского.

Школа ещё довоенной постройки, сплошь деревянная, двухэтажная. Полы сгнили и проваливаются. Там доски хоть бензином поливай и поджигай. Толку будет больше в пожаре, чем в подсобном хозяйстве. А вот стены за толстым слоем местами обвалившейся штукатурки из лиственницы. Но до неё ещё добраться с крыши надо.

На саму крышу лезть не стал. Лестница выглядела ненадёжной, чердак паутиной зарос. Повсюду чёрная плесень у потолка. Видно дорожки на потолке, где дождь пробивается в классы.

Ностальгия накатила, пока по самим классам прошёл. Учился здесь не один год. Впитывал знания губкой сухой сколько себя помнил.

Вон конторки стоят. По очереди за ними писали и читали, чтобы полдня за партой не сидеть. А сами сталинские парты с наклоном сделаны, чтобы прямым спины держали, а не в прогибе сидели. И что-то я не видел по деревне косых, кривых и горбатых. Разве что совсем в старости слабину дают.

Единственное, что новое делали для школы это спортзал уже в конце «сороковых». Он был из кирпича и шёл пристройкой. Вот его разобрать — милое дело. И грязи там меньше. Можно прямо в нём поселиться в первое время.

Так сказать, штаб устроить. А то и новичков чмырить, чтобы лучше работали. Сначала авторитет надо показать, рога самым борзым обломать, а как почуют силу мою — тогда и начнут работать.

План размещения и морального подавления вероятных оппонентов уже обрастал из теории плотью, когда я вышел на улицу. А там Победа подъехала. Дыхание снова перехватило. Тело у меня, конечно, пока не космодесантника, но в больничке от него делать отжимался. Рельеф рос, а рама от природы большая. Сразу не проломят. А если в глаз кому «розочкой» ткну или ухо откушу — так это только на пользу будет.

Участковый выгрузил ящик с инструментами из багажника, тент для кухни, соли кулёк и двух… девушек в придачу.

Тут то я и понял, что «любовь» моя лагерная стоит с причёской ежиком в джинсовом комбинезоне. А вторая — не иначе, как Нюрка. Казашка. В кедах и лосинах, что потом назовут велосипедки. Обе были в майках хлопковых. Неброских, серого цвета. Голову казашки прикрывали две косички и панамка. Зато у незнакомки в ушах блестели серьги из серебра и фиолетовых камней.

Повоевал выходит. И розочкой потыкал, ага.

— О, а вот и ваш бригадир, — тут же сбагрил мне обоих подопечных Иваныч и с тоской посмотрел на округу. — И где штаб?

— Там, — кивнул я в сторону спортзала, но объясниться не дали.

— Понятно всё с тобой, — огорчился участковый, снова сел в автомобиль и как следует хлопнув дверью, добавил. — Лодырь бестолковый!

Не понял он замыслов. Ну да ладно. Главное — результат. Если драться ни с кем не придаться, уже хорошо. Мы же люди разумные. Нам воевать ни к чему. Договоримся.

— Сенька, любовь моя! — воскликнула лесная незнакомка.

— Сеня, ну теперь отведём душу? — в то же время выпалила Нюра.

А вот и хороший повод для драки!

Обе переглянулись, посмотрели друг на друга и с ходу начали мне предъявлять:

— Сеня, я не поняла, ты что, с ней тоже спишь? — сказала Нюрка, показывая отсутствие переднего зубика.

А я о нём уже и думать забыл. Может и мило, когда человек через щель плеваться может. Но не перед тобой на землю.

— Что значит, тоже? — возмутилась лагерная незнакомка. — Это с тобой тоже, быдло необразованное, а со мной по убеждениям! Мы дети ветра, сыны и дщери земли, как никак, а не халя-баля. Правда, Сень? Скажи этой дуре!

— Да вот хрена тебе с огорода без хлеба, а не убеждения! — возмутилась жительница степей и за неимением кос, вцепилась оппонентке в ухо рукой. — Я тоже подстриглась! Значит, меня из-за тебя в сообщество не приняли⁈

— Ай! Ах ты, сучка бестолковая! — не осталась в долгу лесная нимфа и потянула Нюрку за обе косы. — Да ты рожу свою видела? От тебя же только в одном польза. Бутылки с пивом открывать.

— А хоть бы и бутылки! — не осталась в долгу Нюра. — Мне Сеня телевизор подарил! Значит, больше любит!

— А мы с ним вообще в лесу всё и начали. И тебя там никто не ждал и ждать не собирался! — ответила девушка.

Я потер нос, немного подумав. Сеня, выходит, зимой Елену к себе расположил, а по весне на лесной лимфе сосредоточился. А чтобы далеко не ходить, и с Нюрой заодно подружился. Везде успел!

И на ком его теперь женить?

— Дамы, дамы… спокойнее, — чуть улыбнулся я, поднимая руки.

Затем раздвинув оппоненток как айсберг мелкие корабли. Всё-таки обе по стати маленькие, хрупкие. Как на глаз, так от сорока пяти до пятидесяти пяти в килограммах.

А сколько там вредности — отчёта нет.

— Давайте начнём с того, что начался новый этап в нашей жизни, — начал я на высокопарной ноте. — Что было, то было. Забыли. Каждый из нас порядочно набедокурил, что в трудовой лагерь попал. Так?

— Вот уж точно, — буркнула незнакомка. — Спеленали, гады зелёные. Палыч этот в камуфляже бегает как гепард. Жаль, дыхалка подвела. Не успела из леса сбежать… Чёртов вездеход весь спринтерский запал сожрал! А дальше уже сил не хватило.

— Люба, ты совсем дура? — вдруг открыла мне секрет имени казашка. — Не собираюсь я ничего забывать. Сеня мне всё-таки стихи посвящал.

Тут я сразу понял два момента. С любовью-Любовью Сениной не ошибся. А что стихи, это приятно даже. Развивается творчески, человек!

Мы переглянулись с Любой. Может, придумала?

Но прокашлявшись в кулачок, Нюрка вдруг выдала как с бумажки:

Мы вошли в школу. При любом резком движении с провалившейся сыпались «артефакты» на пол. Делая вид, что мне запахи больше бесполезны, я старался импровизировать. Мол, ничего не произошло. Коричневый цвет даже идёт руке. Ну чем не загар?

Преодолеть последнюю часть дороги по спортзалу Люба решила, как ниндзя — перекатываясь с пяточки на носок. Но потеряв в процессе обувь, и забрызгав относительно чистые полы, плюнула на эту идею и плелась за мной уже не выкаблучиваясь.

Стараясь не переломать ноги между дырками в полу, я включил воду на полную. Настраивать было нечего, так как горячая вода лишь зашипела на меня, пока её не перебила холодная.

Видимо, школу уже отрезали от линии отопления. А сама чистая холодная вода заменилась технической, для того, чтобы не ржавели ещё подключённые коммуникации в летний период.

В переделанной душевой было довольно светло. Мутные стёкла давали достаточно света для ориентации в пространстве. Я просто стянул рубашку и сунул под струю руку. За неимением мыла, шампуня, вехотки, мочалки или чего-то ещё, тёрся той же рубашкой. Заодно и постираю.

Оголиться до пояса помогла мало. Воняло так, что глаза резало. Но лишь первые пять-семь минут. Потом, видимо, организм решил, что это моё и перестал принимать сигналы от рецепторов запаха.

Когда рука промёрзла словно насквозь, вспомнил о Любе.

Ей-то наверняка её хуже!

— Люб… ты как там? Всё в порядке?

Обошёл душевой «крестик», думая о том, как можно исправить ситуацию.

Девушка стояла под струёй, которая била ей прямо в лом. Голова подставлена под воду и не отклоняется ни на градус.

Одежда валялась у ног, в луже воды, истекая коричневыми потоками. Не до неё сейчас. С собой бы справиться, отмыться. Не то, чтобы деревенские были такими привередливыми, что падали в обморок при виде коровьей лепёхи, но думаю, дело в Нюре. Забыть моей лесной нимфе не даст. И та это постоянно в голове прокручивает, переживает.

Я невольно замер, глядя на синеющую попу русалки и орду мурашек на её спине. Когда взгляд добрался до шеи, с трудом оторвавшись от волнительного зрелища, понял, что моя подопечная трясётся от холода.

Трясётся, но продолжает себя шкрябать, и тысячу раз дёргать и без того короткие волосы. Говорят, грязевые ванны полезны. Но я никогда не слышал о том, что кто-то купался с пользой в выгребной яме.

В Средневековье, помнится, из них сцеживали селитру, собирая всё, что неважно выглядит по округе: требуху животных, навоз, мочу, шерсть, известь и поташ. Но сейчас новая эра.

— Люб!

Она не слышала.

— Люба!!!

Или делала вид, что не слышит. Понять можно. Кто бы не психанул?

Я вновь посмотрел на холодный поток воды и навскидку вспомнил с десяток заболеваний от переохлаждения. Начиная от банального отита в ушах и до воспаления лёгких или головного мозга.

Решительно выдернул её из-под струи воды.

— Люба, приди в себя!

А у неё губы синие как лёд. Глаза в слезах. Смотрит щенком обездоленным. И сердце щемит.

Замёрзла вся!

Полотенца у нас не было. Не нашёл ничего лучше, как просто прижать холодное как лёд тело к собственному.

Мой торс по сравнению с её горел огнём. Это один из тех случаев, когда крепкие обнимашки помогают не только морально, но и жизнь спасти.

— Ты чего это? Решила окоченеть?

Молчит.

— Люба, ну нельзя же так. Не глупи!

Говорят, если человек концентрируется на процессе, то даже под холодной водой не чувствует опасных для себя явлений. Но то тренированный организм. А здесь разве что на стресс списать.

Видимо только вынырнув из агрессивной для себя среды, Люба вдруг поняла, как замёрзла. Почти тёмные как баклажаны губы уткнулись мне в плечо. Интенсивность дрожи лишь увеличилась. Поглядывая на то, как с губ и ног стекает вода по синей, покрытой мурашками коже, я чуть отстранился и принялся её растирать как следует.

В конце концов, ей ещё детей рожать!

Начал с плеч, спины, затем взялся за руки. Возможно, вонь перебила мутная техническая вода. Быть может, пахло уже по большей части лишь от одежды в уголке. А может, холод всё заслонил.

Отойдя поближе к окну, я даже форточку открыл. А затем и всё окно распахнул, чтобы не просто сквозняк, а сразу стена жара в комнату вошла и всех спасла.

Тёплый ветер действительно ворвался в сырое помещение, помогая быстрее подсушиться. Русая, подсыхавшая девушка с короткой причёской сначала стояла застывшей статуей, не в силах двигаться. Только подбородок трясся в попытке что-то сказать.

— Ты… вы… ты… вы, — бормочет, а что толком сказать хочет — не ясно.

Я продолжал растирание и вскоре уже мял холодные булки. Они плотные, поджарые. Если сравнивать со слоённым тестом, то там его не десятки слоёв, а один-два.

Худышечка совсем. От того быстро промёрзла. Организму просто нечего сжигать в критической ситуация. И этот тот случай, когда от стройности можно умереть на месте.

— Люба, двигайся! — заявил я. — Сала надо больше жрать! Что ты за человек-то такой? Поприседай, что ли!

Она кивнула и принялась тереться о меня грудью. Нет, с точки зрения трения — всё верно. Но её соски набухли ещё от холода. А теперь навострились и мои. Я ни в зуб ногой, зачем мужикам соски, но когда о них трётся обнажённое, молодое, женское тело, они отвечают на рефлексах.

Чего скрывать? Всё тело отвечает! Главное концентрацию не потерять! Вот и тру, как могу, стараясь не обращать внимания. Если товарищ не помогает товарищу, то какой же он товарищ?

Когда она присела на колени и стянула с меня низ, даже не в чём было её упрекнуть. Сеню она знает давно и как только ещё в подоле не принесла матери носителя — не знаю. А глядя в её полные желания глаза, я сразу поверил, что секс в СССР был. А в Комомире есть и подавно. Иначе откуда столько детей в деревне?

Но мы же ещё и — коллеги! А значит на растирке и остановимся. Согрелись и хватит!

Я застыл в какой-то момент, вытянувшись в струнку. И вдруг понял, что на нас смотрит Нюрка. С сигаретой в промежутке между зубов, она только глаза округлила. А затем показав на меня пальцем, тут же этим пальцем себе по горлу провела.

Ну, теперь понятно. Хана мне. Ночь будет без сна. Либо меня прирежет, либо её. А чего ещё ожидать от человека, который курит и стихи матерные читает? Тоже мне, Маяковский беззубый!

Тяжёлый взгляд продлился несколько секунд. Опасный человек эта Нюра. В конце концов, она плевать может, почти не открывая рта!

— Мне потеплело! — заявила Люба, не заметив конкуренции. — Ты что, в больнице утепляющие препараты принимал?

Она чмокнула в щёчку и тут же перевела взгляд на одежду.

— Ой, мне надо постираться. Ты не мог бы найти какое-нибудь мыло? Или вроде того?

— А… да, сейчас, — ответил я так же тупо, как если бы спросили за данные из таблицы Брадиса или десятичных логарифмов с ходу.

Нас многому учили, но где найти мыло среди говна и отчаянья, я не знал. Но тут за форточкой послышался звук мотора. Подъезжала уже привычно гудящая Победа.

Может у участкового мыло есть?

С этой мыслью я побежал на улицу, но когда прибыл к месту высадки, успел заметить лишь удаляющийся зад автомобиля.

Участковый быстро выгрузил всё необходимое и удалился.

— Куда он? — чуть запыхавшись, обронил я Нюре, так никого и не нагнав. — За новой порцией?

— Не. Он сегодня больше не приедет, — ответила та, сложив руки на груди и пиная одну из двух выгруженных раскладушек поверх остального груза.

— Почему это?

— Обиделся, — добавила она с лёгкой усмешкой.

— На что?

— Ну как на что? Говорит, «где Сеня? Вопросик есть». Я и ответила, что Любой ты занят.

— Так и сказала? — спросил чисто для себя, уже предполагая ответ.

— А что мне ещё было говорить? — подмигнула она. — Правду, правду и только правду. Говорю, занят наш бригадир. Согревает вонючек американских.

От сердца немного отлегло. Но казашка тут же добавила с хитрецой на лице лунообразном:

— Чего вы там дёргались?

Но наша болтовня — лишь фон. Не обращаю внимания. Ведь вместе с грузом Павел Иванович привёз нашей «не строй, но разбирай бригаде» усиление. И теперь этот молчаливый субъект мужского вида стоял угрюмым и нелюдимым. Пялился на нас, как тополь в поле среди травы высокой.

Говорят, алтайские казахи выше своих степных братьев. Но никто не говорил, что на двадцать-тридцать сантиметров. Климат на них повлиял горный или вроде того. А на фоне Нюры наш новый собрат по несчастью выглядел настоящим гигантом.

— Ты кто? — я подошёл поздороваться. — Как зовут?

— Навзад, — ответил он.

— Казах? — зачем-то спросил я.

— Гуран, — ответил он, как будто национальности, расы или черты лица с цветом кожи ещё имели значения в мире прогрессирующего социализма.

«Банк» тут же подсказал, что гураны — это такая народность в Забайкалье, образовавшаяся в результате смешанных браков русских с бурятами, эвенками, монголами, даурами, маньчжурами.

Но я не думал, что среди них бывают двухметровые люди. С такими плечами, словно поперёк себя шире. Заросший как йети, Навзад наверняка вступил бы в «лесные братья» Сени без конкурса.

Даже внешним видом он походил на человека, которого лучше не раздражать и не бесить лишними вопросами. Радует, что не строить мы будем, а лишь разрушать. Обучать особенно не придётся. Такому и инструменты не нужны. Команду дай и школе кирдык. А если очень нужно, то и ближайшему бомбоубежищу достанется. Но бомбоубежищ у нас нет. А Навзад есть. Ломов не дали. Значит — этот пригодится.

— Меня зовут Сеня, — представился я, выжимая мокрую рубашку. — Это — Нюра. А внутри — Люба стирается. Рад приветствовать в нашей бригаде. Добро так сказать, пожаловать.

Рук не протягивал. Мокрые. А то не пожмёт ещё, а ты потом в драку лезть, первенство своё доказывай. А оно мне надо? Сеня вот всю зиму болел, ослаб совсем. Сначала надо подкачаться.

Я улыбнулся для верного и с тоской посмотрел на пару раскладушек.

Но нас-то четверо! Как быть?

— За что тебя замели? — обратилась к нему и Нюрка.

Навзад не отреагировал. Только сел на ближайшую лавочку возле дороги на подъезде к школе и заявил:

— Есть хочу.

— Давай так. Сейчас штаб соорудим и будем готовить, — предложил я, но Навзад снова не отреагировал.

Он смотрел прямо перед собой, как будто ждал выполнения предыдущего запроса. Если бы он был компьютером, то я бы точно сказал, что ему не хватает оперативной памяти для обработки новой информации.

Я порылся в свежем грузе. Может, булочка какая есть?

В оцинкованном ведре для неизвестных целей валялись два куска хозяйственного мыла и три туалетного.

— Вот это уже дело! — воскликнул я и протянул кусок мыла Нюре. — Сходи, отнеси Любе.

— Какой ещё Любе? Не знаю такую. Только вонючек американских видела, а Любок не видела! — воскликнула подручная, взбрыкнув. — А ты бы хоть рубашку обратно одел! Светишь тут торсом, людей честных смущаешь. И вообще от тебя воняет до сих пор. Вы обе вонючки американские!

Я скривил губы. Вот бунта ещё не хватало. Сейчас корень непослушания прорастёт и чего потом с ними всеми делать? Один я много не наработаю.

— Нюра… в этом как раз и дело. Мыло отдай своему товарищу. А пока будешь идти, оцени своим носиком, стоит нам располагаться в спортзале или ну его? Жду тебя с ответом. Нам лучше в поле? Или как?

— А, задание типа? — сразу смекнула она и подхватив все куски мыла, начала швыряться ими в меня. — Сейчас я покажу тебе задание! Получи, гад! Держи! Лови! Всё забирай!

— Нюра, угомонись!

— А что Нюра? Ты зачем мне телевизор дарил? Ты что говорил? «Приданное»! А теперь что? Вторую жену решил завести? Или это любовница? Ты чего мне голову морочил⁈

Нет, видимо Сеня ей что-то серьёзное обещал. Свадьбу к примеру, или коня ритуально съесть на брудершафт. Я толком не разбираюсь в степных обычаях.

Один снаряд из кусков прилетел в Навзада. Но гуран даже ухом не повёл, продолжая медитировать на скамейке с открытыми глазами.

— Нюра, разрази меня гром! Ты зачем людей посторонних обижаешь? Дуй с мылом в спортзал быстро! А я кухню поставлю и спально-жральное место нам организую!

Она стиснула руки в кулаки, но больше кидаться или кричать не стала.

— Чепушнёй после ужина будешь страдать… Поняла меня? Кто не слушается бригадира, тот голодный ходит!

Нюра так и застыла с последним куском мыла в руках. Хмыкнула только:

— Больно надо, — и всё же пошла в здание школы.

Сработало.

Я подцепил тенты, палатку, нагрузился раскладушками повернулся к Навзаду:

— А фамилия как?

— Навзад, — ответил Навзад, чем ввёл в лёгкий ступор.

— Так это же имя!

— Навзад — это прозвище, — тут же «объяснил всё» новый напарник и снова завис.

— Короче, расклад такой. Тащи всё оставшееся за мной, Навзад. Справишься — через час будет тебе ужин. Нет — сиди тут хоть до утра. Толку не будет. Только голуби с крыши пометят. А у нас сегодня по части компоста задача и так перевыполнена. Новой не ставим.

Видимо, часть посыла пробила мыслительные процессы напарника. Выйдя из персональной нирваны, он пошёл на меня. Решив не стоять на пути, я зашагал к полянке среди фруктовых деревьев. Оглянувшись, чтобы понять дать ли дёру или начинать звать на помощь? Но лишь обнаружил как Навзад тащит в огромных руках просто сразу всё остальное.

Одной охапкой он сгрёб мешки, ящики, сумки. И теперь пёр за мной бы без сомнений и по болоту, вздумай я изображать Ивана Сусанина. Особо грозно среди этого барахла в руках выглядел топор. Но мельком взглянув на острие, я пришёл к выводу, что ещё не время расспрашивать новичка о причинах попадания в ТЛУР.

Возможно, это было целенаправленное убийство, а может просто наступил на человека. В любом случае действовать нужно как в сказке.

Сначала накормить, а потом уже расспрашивать.

Люба, Навзад и Нюрка… Маргиналы красного мира со стажем. Ох, и намаюсь я ещё с ними! О чём вообще можно говорить с людьми, которые не знают, что такое дефолт, девальвация и импичмент? А вот придётся!

Положение моё в целом таково: выделили группу особых товарищей и делай что хочешь. Необразованные, аполитичные, распущенные и, видимо, ленивые. Не достигли ничего в мире огромных возможностей… И я среди них бригадир. А как так-то? Вроде только недавно сдавал нормы ГТО и грезил вступить в комсомол!

Есть одна весомая проблема. Хотя бы на часть из них повлиял мой носитель. А значит, именно я за них в ответе. Уже в моральном плане. Отвечаю за их перевоспитание, стало быть.

Сделал же труд из обезьяны человека. Прав участковый. А я как человек будущего должен и на местных изгоев Комомира повлиять. Я умнее, я старше, я ответственное.

Не стоит думать о том, прирежут ночью или доживу. Ситуацию надо решать на месте. Смогли же большевики обучить миллионы малограмотных крестьян, что и имя-то своё писать не умели, а вскоре ракеты строили. Не они сами, так их дети.

Значит, смогу и я повлиять на доверенное мне общество.

Чем бы их только накормить? Консервы не выдали. Доступных микроволновых печей ещё нет. До ассамблеров как до луны пешком. Это в обоих мирах. В нашем если и создали эти атомные манипуляторы учёные, то капиталисты у себя держат. Не дай бог блага всем на голову свалятся.

Вспомнив о консервах, я подумал насчёт Норвегии. Эта маленькая страна имела определённый процесс в консервировании рыбной продукции. В передовиках ходила. А ещё умудрилась терроризировать огромный СССР почти тринадцать лет.

Как ей это удалось? И — зачем маленькому ошмётку территорий было злить большую страну?

Событие получило название «Тюленья война». В интервале от 1920 до 1933 годов

сотни норвежских промысловых судов неоднократно вторглись во внутренние воды РСФСР, начиная от Мурманска до Архангельска.

Норвеги вели беспрецедентный по размаху хищнический забой тюленей, уничтожив до миллиона особей. Миллион — это много. Это, как если бы тела выложили в ряд от Владивостока до Москвы.

Не брезговали браконьеры и грабежом прибрежных племён. Северного Флота тогда ещё не существовало, как и пограничных катеров. И Норвегия делала вид, что не замечает нот протеста. На любые дипломатические заявления молодой страны советов она отвечала лишь «Норвегия вела и будет вести лов там, где ей нужно».

Какого же было удивление очумевших от безнаказанности браконьеров, когда при последующих нарушениях уже в 1933 году обидчики остались на дне морском.

СССР не забывал обил. Индустриализация набирала обороты, был создан Северный Флот. С появлением на Баренцевом море первой группы боевых кораблей, вторжения норвежцев в советские территориальные воды прекратились. Как прекратились и притязания на земли Франца-Иосифа. Норвеги сами себя отрезали от северных территорий не обоснованной агрессией.

Тогда эта маленькая Норвегия с небольшим населением показала саму сущность капитализма: брать всё, что можно, даже когда некуда девать.

Рвачи не прекращали бить тюленей даже тогда, когда трюмы были забиты мясом и корабли не могли физически увезти больше. Их насилие над природой на сотни лет оставили незаживающие раны для популяции… Вот тебе и доступные консервы.

Сейчас не так. В Комомире всё из природы берут только по квотам. Сколько можно — столько и возьмут. А запрещено — для всех запрещено. Нет элиты, которым можно.

Браконьерства не существует, когда некому продавать товар. В нём нет смысла.

Как нет и консервов… А меня всё ещё интересует ужин на четверых.

Что же придумать?

С костром проблем не будет. Можно хоть половину школы сжечь. Кострище ещё кирпичами обложим, и хоть шашлыки делай. Сами кирпичи есть повсюду. Вон под гниющим порогом школы подложены, взять несложно.

Отправив Навзада добывать дрова по хорошо проверенному методу «пойди туда, не зная куда», я взял топор и пошёл к ольхе на территории. Нарубил, настрогал. Воткнув пару Y-образных палок в землю поглубже, сырую поперечную палку приспособил.

На неё хочешь котелок вешай, хочешь — чайник. Ещё его на кирпич можно рядом с костром поставить. Но это уже для эффекта подогрева больше подходит.

Проведя инвентаризацию среди продуктов и посуды, сообразил меню.

Картофель запечённый в золе — уже хорошо. Почистить, солькой посыпать, самое то будет.

Но чем запивать? Чайник есть металлический, чай есть в металлической коробке. Цейлонский, «со слоном». Котелок присутствует. Только воды нет. Придётся топать с котелком на речку. А раз на речку пойду, заодно можно и порыбачить.

Раз есть картошка, лук и морковка, будет и уха. Но чем и на что рыбачить?

Думай, космодесантура, думай!

Я взял плоскогубцы, отковырял из стены школы небольшой гвоздь, загнул. Крючок готов. Расплёл веревку на прочный тросик, продолбил в алюминиевой ложке дырку топором, вдел тросик, привязал и припалил для верности крючок. Всё, закидушка готова. На наживку пошла толстая лягушка из прикрытой канализации. Туда только руку протяни — и все лягушки твои.

Нацепив лягушку на гвоздь, я уже понимал, что сом у нас в кармане. Но он обычно ночью ловится или под утро. Закидушка на ночь пойдёт. Это на завтрак нам, пожарить. А рыба сейчас нужна.

Тогда пришлось делать блесну из остатков ложки. Маленькая, из ручки. На щуку. Никаких блестяшек. Просто ещё один гвоздь за дырку прицепил, загнув пассатижами. Авось, рыба зацепится. Припаять бы всё хорошо да тройник сделать. Но пока нечем. Сварку балбесам не выдают. На сварщика отдельно учиться надо. А вот ломать все умеют. С рождения.

Положив снасти в котелок, отправился на речку. Но по пути встретилась водокачка. Колонок на деревне теперь много. Скважины ещё не бьют массово. Насосы нужны глубинные. А вот водокачек ручных хватает на каждой улице. Люди с вёдрами ходят, с коромыслами. Удобная штука для разминки шеи. Для профилактики «вдовьего горба» и зрения. Пока никто не сидит, склонившись над мониторами и гаджетами, но скоро начнётся.

Набрав котелок, быстро вернулся в лагерь и поручил Нюре костёр развести. Пусть рис отварит. Чуть подсолим. Не сливая всю воду — уже каша. Большие благодарности нашим коммунистическим братьям из Китая! Наверняка сидят там нашу картошку едят и тоже нахваливают.

— Костёр разведёте, чайник вскипятите, — оставлял указания я для Нюры. — Как огонь спадёт, картошку в золу суй. Но не забудь вытащить, пока в угольки не превратится. Справишься?

Посмотрела, как на идиота. Конечно, справится. Пионерили всё детство. В походы ходили. Знает. Тут мы оба на шум в школе повернулись. А оттуда Навзад идёт с дверью в руках. Большая дверь, дубовая. Весит, наверное, килограмм семьдесят-восемьдесят. Гуран наш её подмышку взял и тащит как картонку. Насвистываем по ходу. Я сначала подумал, что с петель снял. А потом пригляделся — нет, вот они петли торчат… вырвал вместе с ними!

— Ёбушки-воробушки! Да у него сил как у дурака махорки, — пробубнила Нюрка. — Ты топор ему не оставляй. Мало ли. Такой дрова голыми руками колоть умеет. Ну как колоть? Рвать!

И она пошла на него с криком:

— Эй, Невзад! Двери мы сдавать должны, а не на дрова жечь. Воротай в зад! Или урони и пусть лежит себе, не колышется.

— Это на стол, — вдруг ответил мощный парень и принялся оглядываться в поисках четырёх подпорок. — Должны же мы на чём-то есть. Мы же не звери какие-нибудь. Питаться надо хорошо… Есть пеньки?

А что, соображает!

Пеньков не было, но не удивлюсь, если вырвет пару деревьев с корнями и пересадит под свои нужды.

— Тогда сам напилю. Заодно и под стулья что-нибудь приспособлю, — пообещал трудяга, разглядев среди инструментов пилу.

Я кивнул и удалился. Пусть сами разбираются.

Задача бригадира — делегировать полномочия. Парень-то неплохо соображает. Может с голодухи нашло, а может всегда такой был. Нюра — молодец. Но я бы ему перечить не стал. Пару тройку дверей на дрова пустим — кто заметит?

Заметил ли сам Навзад, что Нюрка его провоцирует? Мне тут в бригаде расчленёнка не нужна. А шутки в стиле «не в зад, так полбу» или «назад в эсэсэсэров» это явная провокация. Но над прозвищами вроде можно издеваться. В такой-то компании.

Ладно, это всё суета. Но хотя бы с дешёвой рабочей силой участковый не подвёл. Будет им уха на завтрак. Рисовая каша на ужин с картошкой и рыбой жареной. А на обед рожки пойдут… Но с чем?

И тогда я решил нагрянуть домой. Может у матери есть одна-две консервы на нужды голодающих соцработников?

Верну ящик! Как только узнаю где его взять…

Матери дома не оказалось. На входной двери замок висел. Большой, амбарный. Первый раз, сколько себя помню, такой увидел.

Уже и забыл, что петли у нас на двери существуют. Куда же делась мать носителя?

Вокруг ни души. Но на меня с недоумением посмотрела курица.

Я оглянулся по территории. Соседи забор снесённый поставили. Радует. На двух гвоздях висит, чисто символический. Но куры сбежать не могут. И передохнуть от голода не могут. Летом всегда есть что поклевать.

Можно курицу поймать. Вот и обед будет. Но это рубить голову нужно. А кто на такое пойдёт? Меня только людей убивать учили. Про куриц как-то не подумали… Но есть же и побочный продукт — яйца!

Как опытный следопыт, я отправился шарить по территории. Курицы не только снесли, но и высиживали яйца на пеньке у старого сарая.

Раньше там дрова рубил, теперь курицы обитают. Среди запустения я и обнаружил кладку из трёх яиц. С рожками на сковороде перемешать — самое то.

Когда забирал яйца, курица на меня с укоризненной посмотрела. Мол, я тебя запомнила.

— Это тебе за мои собственные! — ответил я на тот взгляд с вызовом.

Курица отвернулась. Ладно, мол. В расчёте.

С чувством добытчика, пошёл к речке ставить закидушку.

Был бы доступ домой, пошарил бы среди рыболовецких снастей. Спиннинг-то Сеня сломал, но может хоть удочка уцелела? Не до последнего крючка же можно на рыбалке все извести!

Но не через трубу же лезть! Окна на ставни закрыты. Надолго уехала мать. Не забраться внутрь.

Даже пробовать не буду. Взлома с проникновением ещё не хватало для полной характеристики.

Жарко. Пыльно. До реки идти далеко. Вода там чище, но нужно блеснить на что-то достойное или на «муху» пробовать. Поэтому спустился к озеру. Оно ближе. Вода там потеплее. Ребятня купается на мелкоте.

Отошёл к лесу, где поглубже и берег без песка, каменистый. Нашёл палку под колышек, вбил в землю, закинул снасти, привязал за колышек. Мгновенной поклёвки ждать не стоит. Но лягушка для сома — лакомый кусочек. Ночью зацепится.

Солнце уже на закат клонится. Играет блесна. Нельзя не заметить.

Раз кинул — ничего. Два кинул — ничего. А не третий щуку достал. Вот и уха!

Смысл ухи ведь не в том, чтобы рыбой наесться. Рыба скорее для вкуса нужна, ощущения навара. Так что и одной щучки с локоть на котелок хватит. Порежем только.

Обратно пока шёл, поднимаясь в горочку, запыхался. Дыхалка ни к чёрту. А рядом Борисыч показался с маленькими гантельками в руках. Физрук наш бывший. Зимой на лыжах ходил, летом бегает.

Активный человек. У нас таких фитнес-активистами называют. А тут это просто каждый второй. А как вместе собираются, так на Красной площади парад физкультурников устраивают.

— Сеня, ты на себя посмотри, — сказал он сразу. — Был подающий надежды спортсмен, а теперь ходишь с трудом… Ну как так можно?

— Борисыч, я уже взялся за голову, — улыбнулся я, чтобы не нагнетать конфликт. — Встал на путь исправления в ТЛУРе, так сказать. И здоровьем занялся на производстве. Но твоя правда, подкачаться и прийти в форму не помешает.

— В ТЛУРе? О, не думал, что до этого дойдёт, — протянул физрук и тут же добавил. — Так, а чего тянуть? Приходи к нам в ДСО на Листовой улице. Кому спортклуб на деревне построили? Приходи, да занимайся чем хочешь.

— Приду, Борисыч, — кивнул я. — Дело хорошее. Пару дней дела разгребу и обязательно зайду.

Он кивнул и побежал дальше, ни на миг не оставляя движение даже при разговоре со мной.

Тогда я попытался вспомнить что такое ДСО?

«Банк» тут же подсказал — добровольные спортивные общества. Они начали формироваться ещё в 1930-ых годах. И, видимо, дошли до каждой деревни.

«В здоровом теле — здоровый дух». Так говорят.

Культ спортивного образа жизни объединил воедино коллективы физической культуры на предприятиях, в учреждениях, колхозах, совхозах, учебных заведениях и спортивных клубах.

По всей стране массово формировались ДСО при профсоюзах и это был действительно доступный спорт для всех. Они — оплот местных и городских и районных соревнований. А если нужно перенести любительский уровень на профессиональный, то скауты отберут лучших из лучших в своих дисциплинах уже для всесоюзных выступлений. Или международных лиг для Комомира, по всей видимости.

ДСО также формирует трудовые и военные резервы. Полезная штука, как не посмотри. И в деревне, наверняка, построили спортклуб для нужд местных спортсменов с прилегающим стадионом. Или хотя бы полем обзавелись, чтобы летом в футбол гонять, зимой — в хоккей.

Но мне пока труда и в ТЛУРе хватает. Трудно представить, что весь день кирпичи колотишь, бревна таскаешь и доски пилишь, а потом ещё идёшь тягать штангу или в ринге с противником стоять.

Пока накормлю всех под вечер, и так семь потов сойдёт. А бывшее спортивное поле при школе мы и так под полевой лагерь приспособили.

Найдём мяч — погоняем при случае.

Одно только не покидает меня. Цифры. Ощущение масштабности.

При ДСО в одном СССР было создано порядка 1000 бассейнов, более 2500 стадионов, не считая 60 000 футбольных полей и 300 000 детских спортивных площадок. А ещё 15 000 специализированных спортплощадок и около 10 000 спортивно-гимнастических залов.

Наверняка эти цифры при Комомире уже умножились в сотни раз. Значит, сейчас мир полон спортивных, подтянутых, счастливых людей.

Спорт он для всех. Не только для горстки профессионалов, на которых смотрят люди с пивными животами, что сами к спорту отношения не имеют… Хотя бы потому, что не могут себе позволить профессиональный инвентарь.

«Любители» уже имеют всё необходимое в клубах. Они не будут рвать связки ради карьеры. Но проживут со спортом по жизни гораздо дольше.

Профилактика.

Людям есть чем заняться. Может поэтому, пройдя половину деревни, я так и не встретил ни одного алкаша?

Все маргиналы у нас в ТЛУРе трудятся… Добро пожаловать!

Странно идти домой, когда отсутствует само понятие «дома». Но издалека видно дымок от костра и становится немного легче. Уже кипит чайник, варится рис. Картошка запеклась. Теперь остывает на кирпичике неподалёку, чтобы руки не обжечь. Снаружи может и быстро остынет, а внутри долго — пекло!

— Я вернулся. И голодными не останемся, — заявил сходу, передавая рыбу с руки товарищам и куриные яйца товарищам, завернутые в майку для облегчения транспортировки.

Всё-таки в карман не положишь. А курицы ещё не настолько умны, чтобы и упаковку сносить.

— Сейчас часть рыбы пожарим кусками, а часть на уху пойдёт, — пошли инструкции. — Сварим. Будет вместо супа.

— Правильно, — добавила Нюра, забирая рыбу. — Жидкого за день тоже хочется. Ушицы похлебаем.

Оглянулся. Обустройство лагеря шло полным ходом. Навзад поставил стол, сформировав из двери и четырёх пеньков устойчивое, широкое пространство. И теперь богатырь занимался тентом и палатками.

Рядом прямо на дерево развешивала бельё Люба, за неимением бельевой верёвки.

Верёвки они продукт многогранный. И на тенты ворчливому гурану нужны, и девушкам для хозяйственной деятельности пригодятся.

Русовласая дама, надо сказать, щеголяла перед всеми в трусиках и бюстгальтере. От чего Навзад едва шею не сворачивал.

Двойственный человек. Верёвок не даёт, а глаз оторвать не может.

Я посмотрел следом на Любу. Эротично, но ничего необычного. Трусы всё-таки без дырки на заднем месте. Широкие такие, мягкие и надёжные. В горошек.

Правда, на продуктивность коллектива выходка с загаром влияет. Стол поставить гуран успел, а вот дальше — всё из рук валилось у сотрудника.

— Бесстыжая, — буркнула и Нюра про конкурентку, чистя и нарезая рыбу на ближайшем пеньке с особой злостью.

— Лето, загорает человек, — отметил я, невольно поглядывая на стройную фигурку снова и снова.

Да анорексии один шаг, но пока этот шаг не сделан — есть на что посмотреть.

— Каждый может себе позволить…

— Пусть идёт на речку и там жопой светит! — не унималась казашка со своим внутренним цензором.

Но затем тоже сняла верх, оголив плечи и показывая белый как снег бюстгальтер. Поворчала:

— Тут всё-таки школа. Общественное место. Ещё и детское.

Посмотрел в третий раз. Хороша же!

Да и конкуренцию подогреть не помешает:

— Ну, во-первых, бывшая школа, — уточнил я для Нюры. — А во-вторых, почему, собственно, только купающийся может щеголять в таком наряде у реки или озера? Мы если захотим, тоже свой котлован выкопаем на окраине бывшего спортивного поля! Нам никто не ограничивал в затеях!

— Зачем это нам котлован? — не поняла казашка.

— Потому что Комомиру чужды двойные стандарты! — включился внутренний оратор следом, что только учился быть бригадиром. — Каждый может рухнуть на дно… так сказать… ямы с наследием… Но каждый может выбраться и отмыться! Потому что человек — звучит гордо. А наше дело правое!

Казашка хмыкнула, ненароком поправляя сползшую бретельку.

Вот когда не улыбается, человек как человек. В труде даже красивее стала. А зуб всё-таки можно поставить. Просто в район нужно съездить. Тли подождать пару-тройку лет, пока стоматолог начнёт по предварительной записи принимать, а не с ходу в порядке очереди.

Подошёл, приобнял сотрудницу. Заявил, чтобы приободрить:

— Верю, Нюра, что за стол на четверых мы уже сядем как команда. Ты посмотри на эти прекрасные пеньки-стулья. Старался товарищ наш!

— Ага, но не до конца, — подчеркнула она. — Полная задница заноз будет. Но говорят, как массаж, это даже полезно.

— Навзад же о практичности думал в первую очередь! — говорил я нарочно громко, чтобы расслышал напарник и оценил.

Нюра кивнула и без дальнейших слов разделась до трусиков. От чего Навзад взвыл. А я приподнял бровь.

— Что? — усмехнулась она. — Я тоже загораю… На закатном солнце полезно! Да и сам говорил, в безумии нашем нам никто не ограничивал!

Я скривился, стараясь не думать о женщинах чрезмерно много за какой-то день. Есть задача. Дело. А о девушках потом!

Но чтобы меня, Арсения Фокса, бравого космодесантника и хроно-разведчика в чине лейб-гвардии боцмана, бить моим же оружием⁈

Посмотрел на Нюру с выражением крайней озадаченности. А та молчит и продолжает работать. Ловко так стучит ножом, не придраться.

Тут-то я и понял, что есть в теле носителя что-то мужское, солидарное и одобряющее это дело.

— А вот и… загорай. Хорошо придумала, — добавил тише.

Она улыбнулась. Я отвернулся. Если следом разденусь, то озадаченность уже не только на лице обозначится. Всё видно будет. А у меня здоровье слабое. Прав Борисыч, не выдержу длительный забег. Тренировки нужны.

— Так… Значит, — забормотало сознание, стараясь отвлечься. — С посудой у нас проблема. Тарелок нет. Только ложки.

— Ага. Надо добыть, — говорит Нюра.

Ушица запахла бодро так. Отвлекло только то, что на поле вдруг кони прибыли. Если раньше я стадо коров наблюдал, то теперь и кони появились. Значит, другое стадо уже. Да меньше значительно. Робко, по одному-два экземпляра из леса просачиваются.

Когда сели ужинать, по полю уже носились жеребцы, кобылы. Ржут чего-то, друг за другом бегают. А один-единственный конь со всей ответственностью занимался своими прямыми обязательствами. Крыл, как мог.

— Что-то конины захотелось, — говорит Нюра и к ножу тянется.

Я нож перехватил.

— Это не наш метод, — говорю.

И мы, не сговариваясь, отвернулись.

Уха, всё-таки наваристая. Ушица с запашком от костра!

— Ммм… зашла! — не сдержал эмоций Навзад.

Есть что-то магическое в ритуале, когда все четверо хлебают из одного котелка, тут же лезут в другой котелок за рисом вместо хлеба и прикусывают печёный картофель.

Лица у всех после пару укусов как у трубочистов или шахтеров-передовиков.

Никто никогда не будет чистить картошку полностью. Голод торопит. Вот и получается, что раз укусил где чисто, второй раз где почище, а потом сам не замечаешь, как лицо в угле.

Руки ещё как будто уголь таскал в тележку.

— Сеня, ты как телок, который корову сосал, — отметила этот факт Люба. — А та словно на горе угля переночевала.

И главное, смеётся человек, а грудь покачивается. Манит. Киваешь только, погружённый в этот гипноз.

Мысли кончились. Возразить нечем.

Нет, всё-таки влияет на мужчину женщина в продуктивном возрасте. Некоторые называют этот процесс — «вдохновила муза». Но мы то прекрасно понимаем, в чём действительно дело. Просто… жениться хочется.

Вытер рот рукавом. Да только размазал. Зеркала нет. Не видно. А они в ответ только улыбаются. Девушки над моим видом. А напарник, глядя в сторону глаз их ненаглядных, да на сантиметров тридцать ниже взгляд опускает. Улыбается довольно.

Смотрю на Любу, пытаясь тоже глаза найти. А человек уже не тот. Он за гота сойти может или на Хэллоуин без дополнительной покраски просочится. Не знаю, остался ли в этом мире этот праздник, но чёрный цвет «натуральной помады» ей даже к лицу.

— Кто бы говорил! Сама то такая… красивая.

Смеёмся. Весело. Нет неловкости. Пионерские лагеря отучили. А также совместные турпоходы, зорьки, зарницы. Стоит вспомнить различные мероприятия и организации в школе, от индивидуальных клубов по интересам до общественных организаций, как понимаем насколько же нас это общество сплачивало. Сколько раз так люди на коллективных собраниях трудились и вместе проводили время? Мы же по сути одна семья давно. Один народ. Раса человеческая.

Жаль, я перемотал свои «золотые годы». Время, когда ответственности поменьше было, а простора и вариантов для манёвров побольше. Там же грамот пачка светила, летние лагеря манили, ступеней различных квалификации сколько мог пройти и разряды по спорту как орешки бы щёлкал. Олимпиады до кучи и светлая, беззаботная жизнь. А получилось как-то не очень. Вроде и Сеня не виноват. И я не виноват. Просто так сложилось.

Жизнь, короче.

Навзад даже лицом подобрел, когда котелок пустеть начал. Вычерпали почти половину, он и говорит:

— Ребят, а как спать будем? Раскладушки всего две. Палатка одна. Поставил ещё на честное слово. На колышки. Верёвки тонкой нет. А та, что есть, расплетена почему-то. Да и вообще короткая. Обрезок какой-то.

— Ну да, я расплел. Закидушку же надо было на что-то делать, — отметил я и на уху кивнул. — Результат на лицо. Вкусно же?

— Вкусно, — не стал скрывать напарник, но тут же предупредил меня. — Я если не высплюсь, работник так себе. Психовать начинаю… Сломаю ещё что-нибудь.

— Не, ну ломать ты можешь идти хоть прямо сейчас, — я кивнул на школу. — Пространства для манёвра хоть отбавляй. Но что палатку поставил — это уже хорошо. Завтра закрепим. Вроде не ветрено, ночь выстоит. А раскладушки мы дамам отдаём. Это не обсуждается.

— А мы как же?

— А сами пока шатёр над столом растянем, костерок сбоку прикроем и что-нибудь придумаем по ходу дела.

Кивнул напарник. Сказано — сделано. Воды только ещё принесли с колонки, запас в лагере создали. И посуду помыли на двоих, травой у той же колонки как следует потерев.

Вернулись и задумались над решением задачи. Палатка и раскладушки — это одно. А две дамы хоть и наелись, но ещё не разговаривающие друг с другом.

Так что две девушки в нижнем белье рядом друг с другом — совсем другое.

Я едва сдерживал улыбку, поглядывая то на одну, то на другую. Снимать больше вроде нечего. Но какая женщина не найдёт выход из положения?

Вот и девушки наши импровизируют как могут. То одна воду из кружки на себя случайно прольёт и бельё становится прозрачнее горной речки, то другая встанет так, что резинка слабину даёт и сползают бретельки, а то и трусики. Недалеко вроде, сползает. А глаз не оторвать.

«Ой!» — то и дело раздаётся в мини-лагере.

Им-то ничего, шутихи. А Навзад лицом краснеет. Смотришь на человека, а он застынет столбом и всё. Работа встала.

А сам сотрудник длиннее становится. Не везде, правда. Но надо что-то делать, спасать ситуацию. Новых йети мне тут только не хватало!

— И-го-го! — доносится уходящее с поля.

Стадо на ночь глядя пастух отгоняет. Оно у деревни большое. И все парнокопытные вместе пасутся. То один за ними смотрит, то другой. А вот лошади с поля никуда не спешили.

Тогда я и понял, что поблизости конюшня. Это значит, что сена у людей припасено прозапас. Тюк-другой дать могут. На нём и спи, раскидав у палатки.

Но зачем тащить вручную? Ни тележки рядом, ни мотоцикла поблизости. Может проще на сеновале и переночевать попроситься?

На раз хватит. А утром уже решать по ночлегу.

— Навзад, ты как к ночёвке на сене относишься? — на всякий случай спросил я. — Аллергии нет?

Он покачал головой, ответил:

— Да я-то и на земле у костра спать могу. Отец мой так и спал всегда в поле с седлом под головой. А дед, говорят, камень под голову подкладывал.

Нет, космодесант тоже учили на деревьях спать, в поле ночевать, да хоть на льдине дрейфующей жить, если Родина прикажет. Но то — для дела. А тут какие дела? Работа одна.

Но даже самому интересно стало. Спросил участливо:

— А прадед?

— Прадед, по-моему, сразу с бородой родился, — заявил гуран насмешливо. — Тогда ещё трава настолько зелёной была, что никакой зелёнки не нужно было. Посмотрел — само зажило. Правда с воспалением аппендицита до самой смерти мучились… Поэтому нет в роду долгожителей.

Нет, парень, конечно, весёлый. Чего это мы его сразу в палачи-маньяки-убийцы записали? Как поест — золотой человек.

Просто до греха не доводи — корми почаще. И проблем не будет.

— Пойдём тогда на конюшню на ночлег попросимся.

— А пойдём, — ответил напарник. — А то комары начинаются. Эти две если не оденутся, заедят их. Как не понимают?

— Понимают. Просто… терпят.

Мы уже побрели по полю, как девушки вдруг начали разговаривать в сумерках:

— Как это на сеновал? — заявила Нюра. — Я тоже на сеновал хочу! Пусть Навзад с этой вонючкой американской спит.

— Чего это я американская? — добавила тут же Люба. — Я отечественная. А ты если такая умная, то сама с ним и спи! Или на сеновал дуйте оба. А мы с Сеней тут заночуем. Да, Сенечка? Нам ещё новую ячейку организации создавать, так сказать.

И вот пойди пойми, дело ли в том, что вместе помылись в душе? Или в том, что что жизнь спас? Протянул руку помощи в самый грязный период времени, так сказать.

Не передрались бы!

— Девушки, спокойнее. Мы собой жертвуем, чтобы вам спалось комфортно. Если что — кричите.

— Или жгите сигнальные костры, — добавил более практичный гуран.

Обе встали, замерли, одна руки в боки. Вторая руки на груди держит. Отвернувшись, не сговариваясь, одеваться начали.

Утепляться на ночь глядя.

— Ещё не факт, что нам вообще разрешат там спать, — добавил я и уже издалека. И только подтолкнул напарника, прошептав в спину. — Давай быстрее шевели ластами, а то сейчас за нами поплетутся.

— Не за нами, а за тобой, — поправил он. — На меня они как-то криво смотрят. Как будто рукав в говне. Но ведь не от меня навозом весь день несёт… да?

Обиделся что ли?

Я тут же отметил следующее, пока до консенсуса не дошли:

— А ты как будто глаза не косишь, когда на обеих по очереди пялишься?

— Да я это… само как-то получается, — признался Навзад и тут же выдал второе откровение. — А вообще меня «Навруз’х» зовут. Где «Х» почти с мягким знаком.

Я прибавил ходу, переступая норки сусликов. А попутно спросил:

— А что это значит на гуранском?

— Ой, я не знаю. Опять что-нибудь про лошадей, — заявил он и резко повернулся. — Ты хоть знаешь, что означает «Гуран»?

Я-то знаю, но как может знать деревенщина-Сеня? Не спалится бы.

— Эм… тоже про лошадей? — выдавил я первое, что пришло бы в голову Сене.

Он заржал:

— Не совсем. Слово «гуран» заимствовано русскими из бурятского языка и означает «самец сибирской косули»… Хотя что косуля, что лошадь, да?

Парень, конечно, не лишён чувства юмора. Но подучить его тоже не помешает.

— А разве это не означает «Человек»? — точно знал я, но сделал вид, что и Сеня это мог предположить.

— Так, кто из нас гуран, я или ты? — тут же возмутился напарник.

— А кто лингвист? — тут же уел я.

И прикусил язык. Но у Навзада комментарий по этому поводу не нашлось. Принял за шутку.

Когда мы подошли к лошадям, к ним уже спешил наездник в седле, с лассо. Так и не сказав ни слова, но ловко обогнув нас по душе, он погнал лошадей обратно в лес. А когда поравнялся с нами, удалось поговорить.

— Товарищ, а можно у вас на сеновале переночевать? — тут же спросил Навзад.

— Да, но не просто так, — тут же добавил я, чтобы не испугать человека. — А услуга за услугу. Мы сейчас выспимся, а завтра для вас что-нибудь полезное сделаем. Навзад у нас специалист по лошадям, к примеру. А я… я могу подёргать кого-нибудь за вымя. Мне не сложно.

На миг показалось, что произнёс это не я, а Сеня внутри меня. Но как такое возможно? Носитель не может перечить моему сознанию. По идее он должен спать. И активироваться только во время моего «сна». Она же — «перемотка». Правда, еще во мне может приходить. Но это как-то связано с подсознанием и уже непарным сигналом маячков.

Наездник на все предложения лишь кивнул. Так и не сказав ни слова, лишь снова кивнул, показав уже направление и скорость лошади понизив с иноходи на лёгкий шаг.

Мы поплелись за ним в лес в сгущающейся темноте. Когда показалось, что это не слишком хорошая идея, я посмотрел на лошадей. А те спокойно просачивались между деревьями, растворяясь из поля зрения.

Значит, не лес, а подлесок. А за теми деревьями ферма, колхоз или что-то типа личного участка. Гадать не надо — смотреть надо, что у нас тут под боком.

Зевая от усталости, я понял, что не прочь и на траве улечься. Тяжело это сразу — работать. Годами Сеня прохлаждался, а тут тело впервые потрудилось как следует.

За деревьями оказался забор из трёх продольных досок на столбиках. Но одно бревно завалилось, прогнив. А ещё с десяток досок валялись на земле, как будто их бык сшиб с грудины, рогами или копытом в порыве страсти.

Через эту территорию лошади и кони спокойно зашли обратно. Как и мы. Хозяин территории лишь посмотрел на нас, кивнул на забор, как на очевидное явление. Кулак показал и подал рукой какой-то ещё знак из сочетания пальцев.

Те вдруг заплясали. Тут-то я и понял, что не может он говорить. Мычит только. Глухонемой или связки вырезали. Горло прикрыто шарфиком летним. Не разглядеть.

Я его за косынку сползшую сначала принял, ан нет — операция была. Или ранение.

Включилась аналитика. Старику седому за пятьдесят. Значит, воевал в Великой Отечественной. А там что угодно могло случиться. От осколка до пулевого.

— Слушай, отец, не переживай, — ответил я ему, толком не зная читает он по губам или слышит.

В темноте уже не видно ни зги. Ни моих губ шевеления, ни его жестов.

— Мы, как посветлеет, забор поправим. Ещё и досок привезём потом со школы, если будет тележка или вроде того, — договорил я.

Он снова кивнул. Уже как следует. Вроде как удовлетворён ответом. Затем мы пошли от поля к зданию. Отдельное, такое, двухэтажное.

Дом. Домина! С каменной печкой. Торчит макушка. Виднеется на фоне появившейся луны. Старик с седла слез, лошадь расседлал, отпустил на территорию, подогнав ладонью. А нам махнул в сторону двери.

Идёмте, мол.

Над дверью фонарь горит. Хорошо видно скамейку у порога, пару деревянных ступенек. А в проходе кто-то стоит и ждёт. Свет из дома мешает разглядеть.

Кто там? Жена?

Его старуха, наверное… Ну вот с ней работу с ночлегом и обсудим!

Это оказалась не жена. Дочь! Кровь сразу взыграла, сонливость как рукой сняло. Ей лет двадцать. Щёки — кровь с молоком. Взгляд строгий, пронзительный. Судя по уверенному виду, только что остановила на скаку коня и вот-вот готовилась подпалить избу, чтобы закончить миссию на день из категории «долюшки женской».

Фермерская дочь. Территория приусадебного участка оказалась внушительная. Идти по полю устали. А это только — кратчайший путь. Рядом дорога за лесом пролегала, и снова заборы, заборы, заборы. Не в рост человека, ограждая себя от реальности, но условные, что из пары продольных досок и на километры вперёд просматриваются.

Взглянув с высоты птичьего полёта, можно было определить, что участок за лесом измерялся десятками, если не сотнями гектаров. На ним расположены загоны под скот, луга для выпаса, сараи, амбары и иные территории, огражденные мелкой решётки для кроликов и птицы. Сразу не разобрать.

В темноте можно разглядеть силуэты тракторов и сеялок. Техники под целый колхоз, но в почёте ручной труд и традиционный способ обработки земли, судя по наличию коней, лошадей и прочих недовольных кобылиц на пороге.

Фермерство… Как такое возможно?

Скорее всего я упустил решения Центральной Коммунистической Партии касательно развития индивидуальных сельхозугодий, где Комомир сказал нечто вроде: «Земля — для всех! Берите, сколько хотите, если есть силы обрабатывать».

Оно и понятно. Всё равно продавать ничего нельзя. Можно только отдавать. В лучшем случае — менять. Государство снабдит тебя горюче-смазочными материалами, техникой, запчастями и поддержит в трудные временами кормами с сеном с соседних районов, но будь добр — сдай всё, что сам съесть не можешь на благо процветания мира.

Выходило, что фермерство без влияния капитализма — это работа для души. Не для прибыли. Оно и в моём мире почти всегда было убыточным, держалось на дотациях.

Я моргнул, пропуская аналитику между ушей. Образ чем-то огорчённой девушки никуда не исчез.

Уперев руки в боки, на пороге всё также стояла рыжая кучеряшка-сью в мужской светлой рубашке с закатанными длинными рукавами, с расстёгнутыми верхними пуговицами и в шортиках настолько коротких, что наши с Навзадом взгляды невольно застыли на границе любопытства и бестактности.

Ситуация могла перейти и в распутство, но в рядом с девушкой стояли вилы, подпирая порог. Два удара — восемь дырок.

На грудь, конечно, смотреть можно. Выдаётся вперёд, очерченная рубашкой. Но первая же неудачная шутка по этому поводу могла закончится печально.

— Папа, ну сколько можно тебя ждать? Ужин же стынет! — высказала девушка скорее для нас.

Для папы же пальцы замельтешили у её рта, складываясь в причудливые узоры.

Почему меня не научили языку глухонемых? Наверное, потому, что в моём мире было всего вариантов семь, что характерно для разобщённого мира с двумя сотнями странами, где всё решали те самые семь основных.

В едином же мире победившего коммунизма, наверняка, существует один вариант. Либо старый, но вобравший всё лучшее, как и положено нормальному человечеству. Либо новый, созданный умными людьми для нуждающихся людей без оглядки на традиции, культуры, верования и прочие частности.

Мужик что-то показал в ответ. Как по нам, изобразил так усталость. Дочка сразу захлопотала рядом с ним. А когда нашлось и на нас время, добавила:

— Мальчики, я баню истопила. Не желаете помыться перед ужином? Разогревать уже не буду, новый приготовлю. Не ожидала гостей. Я — Яна. Яна Невсуева.

Наши глаза наши загорелись. Кто от такого откажется?

Представились по очереди, я вкратце описал ситуацию насчёт ночлега и нашего замысла со школой и забором.

— А, ТЛУР. Слышала, да. Дело нужное, — кивнула Яна и повела к бане. — Мы не топили. Но дрова приготовлены. Топитесь, да мойтесь. Мне как раз нужно полчаса-час, чтобы мяса пожарить. Жарко, вытопится быстро.

Баня оказалась отдельно стоящим зданием с печкой-каменкой. Внутри, прямо в прихожке, была пробита колонка. Воды накачать можно ручной подкачкой.

Технология проста. Заливаешь кружку воды в трубу, создавая «тягу» между дном и поверхностью. «Качнул» вверх-вниз ручку, поднялась вода на давлении. Только успевай вёдра под кран подставлять и бери, сколько надо.

Холодная течёт, но не ледяная. На дне бочки песка нет. Значит, вода поднимается с глубины не менее, чем в восемь-девять метров. Не настолько чистая, чтобы пить, но отлично подходит для технических нужд и для того, чтобы помыться.

Мы быстро наполнили бочку холодной водой, что стояла в парной, натаскав двадцать вёдер. Затем вёдер шесть влезло в ёмкость у самой печки в парной. До полного налили.

Внутри печи со стороны предбанника-раздевалки дрова заложены, газета напихана, щепки подложены. С этим не обманули. Оставалось только спичку горящую поднести. А дальше всё просто — пламя нагреет печь внутри парной. Наверху камни расколются. Рядом бак с холодной водой нагреется, вот тебе и вода горячая.

Бери её уже из парной, смешивай в тазике с бочкой из холодной и мойся в своё удовольствие. Для профилактики всех заболеваний температура окружающей среды градусов до ста двадцати разогреется в парной, а если очень надо, то и сто сорок выдаст. Если мало, то ковш бери с горячей водой и на камни плескай на печи. Раскалённый пар добавит ощущений.

Камнями печка обложена. Поэтому её и зовут — «каменка». По сути это сваренные куски железа, с трубой для вывода дыма наружу, емкостью для воды присутствует, что соприкасается с отделом для дров внутри. А снизу поддув расположен, чтобы воздуху было откуда приходить, чтобы температура не падала.

Холодный воздух снизу притекает, горячий сверху выходит — через трубу. Физика в действии. Все довольны.

Камни речные сверху лежат не просто для декора. Холодной водой их польёшь — пара сразу много будет, но быстрее остынет. Горячей полей — тот же жар, но быстрее снова нагреется. Главное — совсем не залить.

Пар будет в любом случае, если раскалиться булыжники успели. Железо плавится при температуре свыше 1500 градусов только. Дрова печку за час-другой даже докрасна не расколют.

Если топить долго, то и температура в парной поднимется выше, чем в сауне, где электропечь разогревает быстрее помещение, но каждый следующий градус уже с трудом ей даётся. Такую и поливать толком нельзя, чтобы не замкнуло от воды… Но всё равно поливают, поливали и поливать будут, надеясь на гидрофобное покрытие.

Баня — она другая. Это трест дров от костра, заточённого в железном крематории. Это пар за уши хватает, но не рвёт. Это жар, что тревожит саму душу. Организм думает, что дни его сочтены и активно потеет.

Мало просто сидеть: мылиться надо и водой себя поливать. А ещё нужны веники, чтобы точно жар победил хворь, да расслабил как следует тело! Гоняй пар веником, истязай себя и других, многим только в радость. А другие в баню не зайдут. Постерегутся.

Замочив берёзовые свежие веники в тазике, мы уселись в предбаннике в ожидании растопки. Разделись, честно поделив выделенные нам махровые полотенца.

Пока время есть, можно и трусы постирать с носками в глубоких тазиках. Мыла восемь кусков хозяйственного на глаза попались. Покоятся в углу. И три — туалетного рядом. А вон и полочка с шампунями стоит модельным рядом.

Я приблизился, приглядываясь. Шампуни в стеклянных баночках все. До широкого применения пластика ещё далеко. А может и вовсе до его массового применения не дойдёт. Остановятся на стекле, алюминии и конопляных авоськах.

Конопля в СССР выращивалась в промышленных масштабах вплоть до 1987 года, когда был введен окончательный запрет на частное культивирование этого растения. Мастера коноплеводства со значками передовиков соврать не дадут.

Вред? До этого боролись лишь с отдельными сортами травы, что содержали большое количество наркотических компонентов. А до «1950-ых» так вовсе любую выращивали, потому что никому в голову не приходило её курить и легализовать также, как марихуану в моём мире.

Вчитываюсь в нехитрые названия шампуней в стекле: «лесной», «с хной», «кря-кря», «забава», «ландыш», «солнышко». Есть и в тюбиках: «яичный» и «желтковый». Видимо особым спросом пользовался бальзам-ополаскиватель «балет», так как его оставалось совсем мало.

— Навзад, этот не бери. А то хозяйка обидится.

— Да мне и мыла хватит, — ответил напарник и замочил носки с семейными труханами прямо в холодной воде, после чего принялся безжалостно мылить их хозяйственным, 72,5 процентным.

Мылилось слабо. Почти не давали пены и шампуни. Размочив мочалки в тазиках, мы скорее тёрлись кусками мыла, чем мылились. А потом я допустил большую ошибку и полил «лесным» на голову.

Не то, чтобы мои волосы тут же оплавились, но когда даже самая маленькая капля угодила в глаз, жечь начало так, что промывал тремя ковшами.

До технологии «не щиплет глазки» ещё далеко.

Но чёрт с ним, с мылом и шампунями. Когда разогрелась вода и распаренные веники пошли в ход, мы начали мутузить друг друга так, что грязь дезинфицировалась от одного намеренья выжить в этом обжигающем аду.

Это довольно странно: сидеть в окружении пара при ста тридцати градусах по Цельсию, на грани жизни и смерти. И дышать полной грудью.

Глаза выжигает, кожу щиплет, пот течёт градом. Но, мать его, хорошо!

Ноги после долгой дороги расслабились. Спина распрямилась. Самое то прилечь на деревянную полоть и ни о чём не думать. А затем подняться, вылить на себя ведро холодной воды из запотевшей жестяной бочки из оцинкованного ведра и в себя приходить уже на улице.

В очередной раз стоя на улице в одном полотенце среди комаров и прочих ночных созданий, залетающих на огонёк предбанника, я и понял, что постоянно думаю о Яне. Может и не я думаю, а Сеня. Тело-то молодое. Но чем больше думается, тем теснее в полотенце приходится.

Вот же гад. Всё никак не успокоится! Мало ему Лены было, Нюру с Любой испортил. А теперь на рыжих фермерш потянуло?

Ещё три ведра холодной воды на голову привели в себя. О работе надо думать! О долге. Об ответственности, в конце концов! Что я как малолетка озабоченная, которой чужд контроль?

Розовые и довольные как молодые поросята, мы облачились в подсушенную у печи одежду и вернулись в дом свежие. Со стойким запахом ромашки и прочих лесных трав.

Запах лесного шампуня в точности определял его название. Что-то из полыни с полынью, вымоченное и настоянное на полыни, конечно же.

Запах жаренного мяса сбил ещё в прихожей просторного дома. А когда нас усадили за широкий стол на восемь персон, я только рот открыл.

Богато!

А потом присмотрелся — практично.

Стол сам мужик сделал. Его представили нам как Александра Егоровича. Поговорить с ним толком не удавалось. Но показывая на стол, а затем и на стулья, он постоянно переводил палец на себя, бил кулаком в грудь.

Так мы и поняли, что почти вся мебель в доме сделана его руками, от кухонного гарнитура и кроватей до табуретки в прихожей и резных ложек. Всё из деревьев и кустов, что росли в ближайшем лесу. Куда там плетёному ротангу?

Значит не амбар рядом, а лесопилка. Мне слабо представлялось, что работает он на этой всей территории один. Видимо приходят люди днём, а ночуют у себя по домам.

Яна нажарила говядины с овощами с гарниром из гречки. Политый подливкой, он пришёлся всем по вкусу.

Мясо жестковатое, томили не долго, но нет ничего в мире вкусней. Ведь вегетарианец в переводе с индейского — «плохой охотник».

Порадовал хлеб домашний. Не знаю какой он закваски, но я умял кусков шесть, пока не понял, что хлеб — это тот же рис по идее.

Ещё в процессе ужина Александр пристально посмотрел на меня, подмигнул и достал из-под стола наливку. Она же — «вишнёвка». Выглядит как сок, а сколько градусов — так сразу и не сказать. Аппаратуры для измерения нет.

— Прошлогодняя, но забористая, — даже не стала поучать отца Яна, и сама разлила по четырём высоким металлическим кружкам.

Мы выпили за знакомство и мир стал другим. Добрее, светлее от дружеских улыбок и ярче от лампочки над головой.

Вишнёвка шла, что сочок. Пил бы себе и пил. За разговорами незаметно опустела массивная двухлитровая бутылка из тёмного стекла. По пол-литра на брата — сущие пустяки. Сеня наверняка больше пил.

Но полный трудовой день, да баня в сочетании с наливочкой быстро сделали из меня куклу. Приподнявшись, я вдруг сел обратно.

Улыбнулся. Смешно!

Да чтобы я, Арсений Фокс, бравый космодесантник и лейб-гвардии боцман, пал жертвой какой-то виноподобной жидкости, что даже не горит⁈

Навзад с Александром вышли на улицу перекурить, посмеиваясь над слабаком. Напарник рассказывал фермеру о том, как по молодости лазил по Алтаю в вересках. А тот и рад слушать. Подмигивает чего-то, кивает важно и курит сигарету без фильтра. Напились оба в хлам. Но виду не подают. Идут, шатаются, но поддерживают друг друга и потому не падают.

Вот она — коллективная выручка.

Яна, заметив мои очередные попытки подняться, тоже улыбнулась:

— Пьётся как сок. Можно сразу не заметить. А вот ноги потом отказывают, — заявила она.

— Почему? Это… что… яд?

— Какой тебе яд? Натурпродукт! — рассмеялась девушка. — Батя туда просто мёда добавляет. Потом не может остановиться. Экспериментирует, чтобы от брожения все ближайшие заборы не покрасили.

— Перегоняет, значит?

— Да, партия не против самогоноварения в личных нуждах. А после сцеживания и повторного перегона чаще всего медовуха и получается. Отличный эликсир для тех, кто не может уснуть выходит. Спать будешь, как убитый.

— Я не хочу спать! — заявил я и снова попытался напрячь расслабленное тело. — Мне же… посуду надо помыть.

Посмотрел на стол, заставленные тарелками и опустевшей хлебницей. И вспомнил, что посуду мыть в частном доме не так просто.

Точнее, совсем не просто. Трубопровода пока нет. Есть тазик с водой холодной. И ведро с водой подогретой. Замачивай, поласкай, три. Веселись, одним словом.

Подхватил свою тарелку, чтобы пойти и вымыть обо что-нибудь. Да хоть в той же бане! Но Яна вдруг сблизилась, вырвала тарелку из рук и прошептала на самое ухо:

— Знаешь, Сеня… А ещё у этой наливочки есть один забавный побочный эффект.

— Про… про… — я хотел сказать «пронесёт?», но тут рука легла на коленку. И пришлось продолжить. — … продолжаем разговор!

Яна вроде только плечо подставила. Вроде совсем немного за руку придержала, как вдруг телепорт сработал.

Сеня, изголодавшись, перехватил управление! Уже не я управляю, а он. А я лишь сторонний наблюдатель.

Мы из столовой в кухне оказались. А там печка кирпичная, широкая. По старому стилю сложенная. Такая, на которой после протопки в день, на ночь спать укладываются.

Носитель вроде только моргнул, а Яна уже на печку подсаживает. Обувь вниз полетела, штаны гравитации покорились.

Не успел удивиться, как смотрю на девушку между ног, а та пальцем по змею обнажённому постукивает.

— Я же говорила… Вот и побочный эффект.

Женьшеня туда он туда добавляет, что ли?

Рубашка полетела на пол следом. Яна как вторую кожу сняла. Вроде и не двигалась, а шортики на табуретке оказались. Запрыгнула на печь, грудью прижала. Тут я и понял, что некуда отступать. Хочешь, не хочешь, а отмыли, накормили, раздели, теперь и обогреют.

Гостеприимные люди, да сбережёт вас партия!

В жизни у леса есть тоже один побочный эффект. Мало того, что здоровой и выносливой как лошадь становишься, так ещё на натурпродукте и травках диких желание такое накапливается, что хоть гарем заводи… Со всеми справишься.

Главное — хозяйку как следует отблагодарить. Потому что женщины у нас — огонь! А всё другое приложится.

Кто как просыпается. Одни с ощущением чуда нового дня и веры в светлое будущее. Другие с гудящей головой и желанием похмелиться, а потом уже трудиться и развиваться в угоду тому будущему.

А я вот… с мужиком, стоящим у головы. Клещи ко мне тянет, едва губы не коснулся хищным, заострённым металлом. Комомир, не Комомир, а рефлексы сработали моментально!

Как бы не изнашивал тело Сеня, но бравый космодесантник Арсений Фокс точно знал, что лучше свалиться с печки по утру, чем позволить себя коснуться мужику в непонятной ситуации.

Рухнув на пол, перекатился, подскочил.

— Что происходит?

Александр Егорович Невсуев только отбросил металлические клещи в сторону и замычал недовольно.

— Сан Горыч, ты чего? — воскликнул я второпях. — Обиделся, что ли? Нормально же вчера сидели!

Глухонемой схватился за топор у печи. Как водится, молча, но показательно.

— Товарищ Невсуев, да сделаю я забор! Как и обещал. Дайте только умыться! — добавил я, но это не помогло. — Или вы насчёт Янки расстроились? Так это всё дело молодое. Но — не ваше!

Он слушать не стал, только на губы смотрел. Замахнулся залихватски, и ка-а-ак рубанёт!

Я увернулся. Топор угодил в печку, распорол лишь матрас. Тот обиженно начал сползать с края. Одно дело, когда на нём двое чудят летом. И совсем другое, когда все разбежались.

Обстановка на кухне накалялась. Пришлось выскочить в столовую.

— Яна! Яночка-а-а!

Фермерши видно не было. А вот отец был не в духе и быстро нагонял. Вскоре он оказался ближе, чем хотелось бы, загнав за стол, где скопились стулья.

— Яна Александровна, угомони отца! — вновь обронил я громко и развернулся к врагу лицом. — Александр Егорович, ну вы же разумный человек! Остепенитесь!

Подхватил стул для обороны. Получилась та же ситуация, что с укрощением львов и тигров. Держи перед собой, немного тыкая в противника.

Но если в руках дрессировщика был ещё и кнут, то в моём случае только торчащие наружу ножки. Не заточенные даже.

— Чего удумал убивец? Мне ещё идти рыбу с закидушки снимать через половину деревни. Ребятам на завтрак. Или на обед пригодится. Некогда в «Раскольникова и компанию» играть. Успокойся!

Он замычал и вновь замахнулся топором. Замах, надо сказать, широкий, не придерживает. Так делает человек в состоянии аффекта. Когда себя в гневе не контролирует.

— Ты чего это, Горыч? Убить меня вздумал? На моё место бригадира в ТЛУРе метишь? Так я так тебе его отдам! Приходи, когда хочешь!

— А-ай-ай-ай! — загудел он, толком не выговаривая ни слова, только вновь рубанул.

Лезвие угодило в одну из ножек стульев, отсекло её как лазером. Что не говори, а топор фермер точить умел. Острее ножа. Хоть брейся таким.

Оно и понятно. Не колун, а для разделывания полешка на растопку сделал.

Горыч вновь пошёл на сближение. В глазах поволока. На губах слюнка. От подобострастия, вероятно. Не может же человек бешенством болеть. Там совсем другие симптомы. Пить хочется, но не можешь. Хотя, безумие — подходит.

— Какая лошадь тебя укусила?

Вроде глухонемой должен по губам читать. Но либо не слушает, либо не хочет.

Понять можно, дочь одна. Но всё-таки совершеннолетняя! Вольна за себя сама решать.

С другой стороны, может я ей жопу порвал? Чего она там ночью кричала?

И тут я вспомнил прошлую ночь. Отрывочно. Можно сказать, фрагментарно. Яна чудо, конечно. Сама, всё сама.

Жаль, что отец расстроился. Я ведь и жениться могу. И с конями помочь. И с козлом пободаться, если партия прикажет… Но где та партия, когда она так необходима?

Фермерша не появлялась. А фермер так резво замахнулся, что вперёд подался.

Я тут же отбросил стул, подскочил под руку и приложил его лбом о стол. Крепкий. Выдержит… А насчёт стола не знаю.

Бой закончился безоговорочной победой. Я подхватил тело подмышки и поволок на кухню. Хотел взять на руки, но силёнок на хватило. Кто ж без зарядки с утра надрывается? Егорыч мужик что надо, здоровенная детина. Килограмм девяносто, плюс-минус. Пойди поработай каждый день на свежем воздухе. Не всякая глиста выдержит.

Уволок на кухню, уложил на матрас в уголке, завернул. Мягко, не дует. Чего ещё надо?

Топор только подальше спрятал, в сенях. А когда вновь вернулся на кухню, взгляд невольно зацепился за клещи. Спросонья показалось, что кузнечные. Такие, какими можно гвоздь выдернуть из шпал или держать кусок раскалённого металла в кузне. Но нет — медицинские щипцы оказались. Стоматологические. Из нержавеющей стали.

Зубы такими дёргают.

Мужики зубы не дёргают другим со зла, если в гестапо не служат. Если вздумал морду набить и с кулака моляр там, или премоляр вынести — куда не шло. А так… зачем ему мои зубы?

Я невольно пошерудил языком в пустой «восьмёрке» и задумался. Колька выбил, вроде. Сам не помню, но и Сеня не помнит. Вроде ситуацию в деле записана. Надо будет перечитать.

Посмотрел на притихшего фермера. А что, если он второй мой «маячок» хотел вырвать? Или капсулу с ядом раскрошить. Но… зачем?

Невольно пощупал пальцем «восьмёрку», противоположно-расположенную от пустой лунки. По ощущениям, так самый тонкий зуб из всех. Такой, что надавить и раскрошить можно, если кусок железки прижать или орех. Если просто мясо жевать, не развалится. С материаловедением у нас в моём времени полный порядок.

В любом случае — хрень получается. Если маячки выдрать собрался — назад меня выкинет в мой мир, связь квантовая или какая иная, нарушится. Соединение между мирами пропадёт. А если кубышку с ядом вскрыть хотел — то яд тот медицина современная ещё с полвека не обнаружит. Вскрытие ничего не покажет.

Или «банк» хотел захватить? Но ведь это знать надо, что рвать! А откуда ему знать? Я такого рассказать не мог и по пьяни. Себе не враг. А Сеня не знает.

А может, он просто-так? Отомстить за дочку? И я сам себе выдумываю?

Сунул щипцы в карман и в раздумьях, вышел на крыльцо. Хорошо поутру, солнце из-за деревьев просвечивать начинает. В корыте перевернутом для воды животным Навзад валяется.

Хорошо устроился.

— Просыпайся, трудяга горемычный. Топором тебя с утра будить не буду… Но лучше нам отчалить.

Гуран задёргал ножкой, потянулся:

— Топором? Зачем топором? Лучше… чая.

— Короче, приходи в себя. Чаёвничать в лагере будем.

Тут я увидел Яну. Она суетилась у сарая спозаранку. Деревенская жизнь ранняя. Сначала ты скотину кормишь, потом она тебя… зимой мясом.

От дома до сарая не докричишься. Неудивительно, что не слышала. Но и меня утром растолкать могла, чтобы вместе всё папе объяснили.

Могла? Могла!

Решительно умывшись остатками воды из наклонённого корыта, я прилизал чёлку и пошёл прямо на неё. Пусть объясняет откуда у фермера стоматологические прибамбасы.

— Ян… что происходит, а?

Она повернулась, вся такая красивая в рабочем комбинезоне. Улыбка до ушей. Вёдра отставила и говорит:

— А что происходит?

В качестве первого аргумента я прибор из штанов и достал… медицинский. Помахал перед глазами щипцами.

— Что это?

— Как что? — удивилась Яна, подошла и обняла. — Щипцы конёвые. Ну или конячие. Для животинки нашей. Ты где их взял?

— Конячие? — удивился уже я. — А… зачем?

— Ну ветеринара часто не дождёшься, а когда у коня или лошади зуб болит, самим рвать приходится. Они же звереют от боли. Надо профилактику делать, понимаю. Но лишний раз не почистишь. Рук на табун не хватает. Лошади долго живут, вот лечить и приходится, чтобы жизни радовались.

Снова улыбнувшись, показывая ту радость, она меня и обняла.

Целует в щёку, шею, принюхивается, как к родному. А у меня в голове вопросы одни. На поцелуи отвечать некогда. Забор ещё чинить, рыбалка, опять же, школу разбирать надо. Дел невпроворот. Как коммунисты вообще успевали плодиться?

— Слушай, — говорю ей. — А чисто в теории. Вот если бы твой отец взял топор и начал меня на половинки делить, то ты бы меня где похоронила?

— Ты чего мелешь? — удивилась она так искренне, что даже ластиться перестала. — Мой отец в жизни и мухи никогда не обидел.

— Но он же на Войне был. Людей убивал.

— На Войне был. Убивал, — ответила она. — Но людей там среди врагов не было. Только… фашисты.

На этом все вопросы и пропали.

Запах только остался. Женский. Манит, главное магнитами. Я, конечно, минус. Она, несомненно — плюс. И такая тяга пошла, что тоже плодиться и размножаться захотелось. Меня если и пустят в расход, то маленький Сеня ещё пригодится человечеству.

Уже сам, осознанно, подхватил её на руки и в сарай понёс. Тело вроде как само говорит, что делать, не Сеня подсказывает. Словно знает то тело, что на втором этаже сена много лежит. И нам полежать можно. Поваляться даже минутку. О высоком поговорить. Сразу после низкого, конечно. Если убивают тебя день-через-день, то жить тоже хочется.

Кеды долой! Подол повыше, отставить галоши!

Покушение на второй план и отошло. Перегрелся отец, с кем не бывает? Черти утром померещились или синдром какой послевоенный разыгрался. Не каждую ночь всё-таки дочка как резанная кричит. Может и заметить не успел поутру, что жива-здорова. Разпереживался. Я бы за свою дочь не только зубы подёргал. Отцовская это доля — беречь самое дорогое.

Невольно присмотрелся даже. А на ней ни синяка, ни царапины. А жопа если и надорвалась где невзначай, то сразу не разглядеть. Как на вид — целая. Милая даже. Сама дева рыжая ран не показывает. Скромная потому что. Новый опыт ей интересен. Чего о старом вспоминать?

Сено, главное, прошлогоднее. Залежалось. Помягче должно быть. Пахнет уже не лугом, а пылью. Так что больше нюхаю женщину вспотевшую.

У самого капля по лбу течёт, не смахнуть. Руки заняты прекрасным полом. Эх, и нелегко трудиться с утреца без завтрака. Но тело говорит, что — удобнее так, пока жары нет.

Я не знаю, что с моим миром было не так, где насчитали сотни полов. Вот же единственно верный пол с одной стороны — прекрасный. А я беру этот прекрасный и… как сильный пол, сам сил набираюсь. А всё остальное — накипь мышления.

— Сеня, не отвлекайся! Сеня… Се… Сеня-я-я-я!

И говорит так чувственно, аж душа радуется.

Простонала Яна так, что лошади внизу уши навострили, а кони копытами начали дёргать и ржать озабоченно. Следом смотрю — поплыла девица.

— Ссс-е-ен-я-я-я, — говорит томно.

И ведь веришь ей. На слово.

Как лоза вокруг дерева вьётся, так и рыжая решила, что не стоит нам по отдельности жить. Семья, мол, ячейка общества. А общество это приятное на вкус и вид. Ощущений полно и в старости будет что вспомнить.

А я что? Я парень согласный! Отработку в лагере закончу и сразу сюда, ферму поднимать и с отцом мириться.

Вернув одежду обратно на тело, я пот со лба вытер и говорю:

— Яна, ты давай пока заявление в ЗАГС. Или чего тут у нас есть? А я школу разберу и дальше на всё согласен.

— Ты чего это? — рассеялась она. — Жениться на мне собрался?

— А чего нет? — спрашиваю её, как человек ответственный.

Нас же как в космоинституте учили? Нашёл женщину, получил согласие, внедрился — женись… если денег хватит. Две коморки в одну сольют на размене. И на двоих уже почти двадцать квадратных метров будет. Кровать можно двуспальную ставить. А что ещё семейным надо?

С женщинами в нашем мире вообще проблема. Пока разберёшься, какого она пола психологически, каких религиозных предпочтений, политических взглядов, «за», «против» или «нейтральна» в вопросе «зелёных», в сторону матриархата ли больше смотрит или патриархат предпочитает, «равная» ли, за «слабость» или за «сильность»… считай и нет женщины той.

Слишком большой набор на одну ячейку общества выходит. Пока подбирать будешь — устанешь. А как подберёшь, так уже и не вспомнишь зачем.

Здесь же всё проще как-то. Но не значит, что хуже.

— Вот уже нет, Сенечка, — подскочила она следом, без всяких разговоров трусы с ромашками напяливая на белую попку. — Ты сначала меня добейся. Поухаживай там, конфетно-букетный период я ещё когда увижу? А?

Я кивнул. Права женщина. Мало переспать, имя узнать и руку подставить, помогая с лестницы спуститься. Надо ещё и за душу взять. Раз хватило смелости на грудь ухватиться.

— Понял-принял, — ответил я, едва не вытянувшись по струнке. — Разрешите идти выполнять?

— Дуй, — усмехнулась она и мы оба на ворота сарая внимание перевели.

А там Навзад стоит с молотком в одной руке и ведром гвоздей в другом. Откопал где-то.

Говорит недовольно:

— А я вас везде ищу… Забор-то чинить будем?

— Будем, — отвечаю ему с улыбкой.

Старик теперь хоть каждое утро может с топором будить. Хрена лысого меня теперь с этой фермы прогонит! Все заборы в округе починю или новые поставлю. Лошадей переловить и обеззубить? Давайте их всех сюда!

Мы пошли по периметру, проверяя целостность структур. Застучал молоток. Зазвенела пила. Потащились доски из сарая.

Яна вскоре явилась к забору. С котомкой еды и молока крынкой. Вручила всё, работу оценила и говорит:

— Слушай, Сень. А чего это отец на кухне прилёг?

— Так он хозяин здесь, — говорю, снова пот вытирая. — Где хочет, там и ложится. Устал вчера, видимо. Мы это… пойдём, пожалуй. Работы ещё много.

Улыбается в ответ дама рыжая, косынку на голове поправляет и спрашивает словно невзначай:

— Вечером-то ужинать придёшь?

— Приду, — говорю. — Как не прийти?

И на Навзада смотрю. А тот отвернулся обиженно и первым в лагерь зашагал. Про него речь уже не идёт.

С другой стороны, о напарнике тоже подумать надо. Что ему, бедолаге, каждый раз в корыте просыпаться? Неудобно! Решать надо со спальным местом. А потом уже и в гости наведываться. Всем должно быть хорошо в Комомире жить. Иначе на кой он нам сдался?

Вернулись в лагерь к девчонкам. Сидят надутые и голодные. Волками смотрят. Но взгляд сразу потеплел, когда молоком и хлебом поделились.

Что еда? Я и так сыт впечатлениями. А чем ссыт Навзад вообще никто не спрашивает. Потому что лишнее это. О деле надо думать. О работе. Кто ударно отдохнул, ударно трудится должен!

Оглянулся на школу. Стоит ещё. Никуда не делась.

— Ну что, товарищи? Кто хочет ударно потрудиться? — говорю первым.

Они втроём переглянулись, главное. И тут я о важном вспомнил.

— Короче, делаем так, — говорю им. — Вы пока начинайте. А я за рыбой пошёл. Вернусь — чего-нибудь придумаем по части покушать. Вопросы есть?

— А что это у тебя за волос рыжий на плече? — тут же спросила Нюра.

Могут и побить сгоряча. Но я тут бригадир. А бригадиру что? Главное вовремя руку поднять и указать на текущий объект работы.

— Оставить вопросики, товарищ Нюра, — говорю. — Вы чего мне тень на плетень наводите? Вам среди коней на сене ночевать не приходилось. Мало ли там каких волос осталось? Вы на раскладушках с комфортом спали. Помолчали бы, гражданочка мыслям своим бесхитростным. А то не подработаем утром. И всё, молоко с хлебом пропадёт. Да, Навзад?

Напарник промолчал.

— Больно надо, — буркнула Люба, брови вдвинула, губы в линию стянула и первой в школу пошла.

Обиделась что ли?

Нюра рядом с ней козочкой поскакала. Гуран следом пошёл. Мигом все разошлись.

Надо будет навык управленца подкачать. Товарищи они мне, в конце концов, или я конь педальный?

Фактическое лето в 1963 году наступило с заметным опозданием. По календарю скоро июль, а только первое нормальное тепло пришло. Но сразу видно, что лето русское. Как водится, сразу решило догнать и перегнать температурные показатели. Погода потеплела сначала, а затем раскалилась. И сразу принялось жарить так, что с утра дышать уже нечем.

Сняв лишнюю одежду и подхватив подмышку своё дело, чтобы читать в пути, я направился за уловом. Стоило дойти до центра деревни, как стало невыносимо душно. Читать невозможно. Асфальт на центральной улице раскалился, на пыльной бетонке второстепенных улиц омлет можно жарить. Оставаться на солнце без панамки — себе дороже.

Тогда я решил заглянуть в сельпо. Оно же — сельское потребительское общество. Внутри в относительной прохладе гудел вентилятор. И прямо у него стояла в моём понимании продавщица, а по сути — распространитель. Продавать ведь уже нечего.

— У вас панамки не будет? — спрашиваю.

Обернулась. И у меня челюсть отвисла:

— Катюха?

Та самая толстушка со двора, что дрова таскать помогала, и про будущее выспрашивала. Но от толстого лица и стати уже ничего не осталось. Вытянулась, похорошела. А русые волосы в светлый то ли покрасила, то ли промелировала. Блондинка передо мной стоит. Приятная на вид.

— А, Сеня. Привет, — чуть-чуть улыбнулась она. — Водки нет. Извини.

— Да мне и не надо. Я за ЗОЖ. И всё-такое.

— А куда это ты с утра намылился? Бегаешь, что ли? Вроде не в спортивном.

— Так работаю я… в ТЛУРе тружусь, — говорю без стеснения и добавляю многозначительно. — Бригадиром. Школу старую разбираем.

Хорошо, когда дистанция есть с человеком. Раз Сеню на расстоянии держит, это показательно. Значит, если и приставал, то своего не добился.

— Это дело хорошее. Нужное, — бормочет, уже оценивая товар.

— А ты… как? — говорю.

Она прошлась среди полок и кипу панамок достала. На прилавок выложила. Выбирай, мол.

— Как? Да хорошо всё. Вот, людям раздаю всякое. Осенью поступать в городе поеду.

Я взял светлую панамку по размеру. Примерил. Сидит как литая.

— Ты Катя, молодец. Куда бы не поступила, зная. Я тобой восхищаюсь.

— С чего вдруг?

— Потому что… доброе дело делаешь. Кто ещё рабочим людям с утра панамки раздаст? А?

Улыбается. И словно немного подумав, добавляет:

— Сень… зайдёшь на обеде?

Сердце бухнуло. Ну, Сеня, ну сукин сын! И тут успел?

Двери придержав, чтобы не хлопнула, вышел снова на солнце поспешно. Ответа не дал. Я теперь человек почти женатый. Мне эти обеденные глупости ни к чему. С медсестрой не выгорело, с коллегами по бригаде оступился, так хоть с фермершей всё ладно будет.

А на улице — хорошо. Когда солнце не бьёт по темечку и не слепит — совсем другое восприятие. Гуляя по центральной улице, радовали две вещи: ухоженность и ускоренное развитие деревни. Стройка повсюду. Ну лице стопками доски сложены, плитка стоит, цемента мешки встречаются.

Скоро селом звать перестанут и гордо назовут — посёлок городского типа. Пройдёт десяток лет и станет городом. Ресурс развития имеется. Мост отремонтируют широкий через протоку — заживём. По лесной дороге много не подвезёшь, вертолётами не доставишь. А поезда на везде ходят. Прав участковый.

Пока я перемотал, а Сеня «выживал как мог», в деревне возвели новый памятник Ленину и Сталину. Теперь оба вождя мирового пролетариата стояли рука об руку и показывали в сторону светлого будущего, поправляя кепку и покуривая трубку.

А чтобы лучше было видно то будущее, на смену старой бревенчатой площади пришла асфальтированная округа. Гектар-два с высаженными в линии деревьями, кустиками, столбами ночного освещения и пионерским фонтанчиком в шесть струек в центре.

Мелочь, а приятно!

Ухоженная округа и тень плетённых аллей манили ребятню. Те рассаживались вдоль многочисленных скамеек с книжками, рисовали мелками «классики», купались в фонтане без всяких заборов или прыгали через резиночку. Здесь же неспешно гуляли мамы с колясками, а папы выстроились в линию у жёлтой бочки.

Я невольно поскрёб панамку. И ноги сами ускорили ход на жёлтый цвет.

Квас!

Что нам дождь, что нам зной, что нам дождик проливной? Одной из верных примет наступавшего лета в Советском Союзе было появление на улицах жёлтых цистерн с незамысловатой надписью из этих четырёх букв.

Жёлтая бочка была видна издалека. Ни с чем не перепутаешь. Стоит — глаза радуются.

Теперь не только в городах, но и деревни завозят. В особенности, в посёлки почти городского типа. Верный признак того, что в городах изобилие начинается.

А что? Пшеница, рожь, овёс и прочие злаковые по округе растут. Заводы пивные ставят, хлеба уйма. Продавать за рубеж не надо. На локальные нужды всё идет. Значит, кваса, пива и лимонада теперь летом много, а может и круглый год уже имеется. В стеклотаре.

Историки бьют себя в грудь, заверяя, что Суворов на эту тему высказался доктору, который советовал ему поднабраться сил после Швейцарского похода, так: «На воды посылай здоровых богачей, прихрамывающих игроков, интриганов и всякую сволочь. Там пусть и купаются в грязи. А я истинно болен. И мне нужна — молитва, деревенская изба, баня, каша и квас».

Человека понять можно — переход через Альпы за плечами. Пожил. Потряс Европу, разбив французов оттуда, откуда не ждали. Знал, что говорить.

Одно взятие хорошо укреплённого Измаила меньшими силами в большинстве своём нерегулярными войсками чего стоило. Жаль фильмов об этом не снимают, хоть и книги пишут.

Загвоздка Измаила, из-за не могли его взять многие именитые генералы-полководцы, вроде Репнина, Гудовича или Потёмкина, вот в чём…

Если более привычные крепости из камня пушками можно разбить и ворваться в брешь. Или взять подорванные ворота штурмом с наскока, то периметр Измаила представлял собой в основном насыпные-земляные укрепления, размерами как три-четыре территории современного Московского Кремля.

Снаряды по большему счёту просто вязли в земле, теряя разрушительную кинетическую силу. Обстреливать такие укрепления в десятки метров высотой только ради штурма было бесполезно. Били в основном для того, чтобы противник не стоял в полный рост вдоль периметра, пристально выцеливая атакующих. Да и пушек у Суворова было в четыре раза меньше: 110 против 400.

Но истинный гений тактики и стратегии всего за шесть дней сплотил разрозненные соединения, большей частью из ополченцев, с которыми ранее не имел дел.

В том числе штурмовал крепость с казаками, что совсем недавно породили Емельяна Пугачёва. Полагаться на них было так же опасно, как и на горцев. Горячая кровь!

Но призвали — и делай с ними что хочешь, а побеждай! Вот казаки и служили как в сухопутных отрядах, поддерживавших русскую армию, так и на судах Лиманной флотилии.

Что же сделал Суворов с вверенными ему силами? За неполную неделю выучил как быстро засыпать рвы фашинами. Это, на секундочку, банальные вязанки хвороста. Их навязали тысячи под видом заготовок дров на костры. А пока одни вязали, другие учились сплочению.

«Больше поту, меньше крови», — говорил Суворов.

Предводитель показал ночными тренировками как умело крепость брать. Насыпали схожие имитирующие укрепления неподалёку и учил Суворов своих солдат быстро и правильно бегать по лестницам сверху-вниз с оружием, не подставляя товарищей потерей равновесия.

Один упадёт, замешкается — вся линия атаки встанет. Каждый за каждого отвечает! Коллективная ответственность.

Можно представить себе тёмную ночь: безлунную, в тумане и облаках укутанную. И атаку высокого, хорошо укреплённого укрепления с башнями с нескольких сторон. Сигнальных огней к общему штурму не всем видно сразу. Вразнобой со всех сторон действие началось.

Закидали солдаты фашинами ров и побежали с лестницами на укрепления. Наголо, под пулями свистящими и артиллерией вражеской. Ранее хорошо пристреленной.

Свои в ответ над головами турков в два ряда посменно стреляют, чтобы враг не сильно высовывался. Пока зарядишь, пока прицелишься, пока дашь залп — время. А враг обстреливает плотно и сразу.

Всё бы ничего, но накануне штурма приблизительно пять сотен запорожцев присоединились к турецкому гарнизону. Они уверовали в неприступность крепости и решили поддержать будущего победителя. То есть, совершили ту же ошибку, которую более, чем за 80 лет до них совершил гетман Мазепа, — неправильно определили исход противостояния. И были перебиты в ходе штурма вместе с турками. Но ещё до этого двое из них сначала примкнули к казакам Суворова, вызнали о начале штурма и вернулись к своим к вечеру, предупредив о скорой ночной атаке.

Знают янычары, что атака в ночи будет. Врасплох не застать. Не спит враг, бодрствует. Подтверждает это и ультиматум Суворова. «24 часа — воля, первый выстрел — неволя, штурм — смерть».

Вроде бы всё против штурма было в ту ночь: умение регулярных войск турок, высокие, хорошо укреплённые стены, превосходящее число противника, погода туманная… нет бочек с квасом.

Но разве это остановило операцию? Хрена с два!

Очевидно, думая лишь о квасе в награду и чести Отчизне, набрался решимости Суворов взять крепость во что бы то ни стало. Кто, если не он?

Отдаёт полный решимости полководец приказ о начале операции в три часа ночи. И вот бежит солдат на укрепление. Фашины в ход пошли, ров закидали. Прошли как по мостику. Следом лестница упала, закрепили, связали под огнём. Вторая упала — закрепили, связали. Третья готова — вот и зубцы башен Измаила виднеются.

Теперь лезь через них, да сходись в рукопашную. Хочешь штыками коли, хочешь — саблю в ход пускай. При случае — рукопашная, хоть голыми руками турка души, а своим дай коридоры.

Я даже обратился к «банку» за подробностями.

Штурм шёл с трёх сторон.

С запада атаку 7500 человек вёл Павел Потемкин. Его силы включали в себя: отряд Львова (5 батальонов и 450 человек), отряд Ласси (5 батальонов, 178 человек, более 300 фашин), отряд Мекноба (5 батальонов, 178 человек, более 500 фашин).

С востока атаку из 12000 человек возглавляет Самойлов. Его силы таковы: отряд Орлова (3000 казаков, 200 солдат, 610 фашин), отряд Платова (5000 казаков, 200 солдат, 610 фашин), отряд Кутузова (5 батальонов, 1000 казаков, 120 солдат, 610 фашин).

С юга атаку ведёт Дерибас и 9000 человек. Силы включают: отряд Арсеньева (3 батальона, 2000 казаков) отряд Чепеги (3 батальона, 1000 казаков), отряд Маркова (5 батальонов, 1000 казаков).

В ночи штурм начался по суши и с Днепра на лодках, а закончился лишь к обеду. Суворов наголову разгромил хорошо обученных янычар, которые воевали всю сознательную жизнь.

Потери русской армии составили ровно 1879 человек убитыми и 2703 ранеными, что безумно мало при таком раскладе.

Турки же потеряли 26 000 человек убитыми и 9 000 взяли в плен. При этом были захвачены все пушки противника и порядка 400 знамён, огромные запасы провианта и драгоценностей на 10 миллионов пиастров. Баснословные богатства.

Комендантом крепости впоследствии был назначен не менее знаменитый в дальнейшем последователь Александра Васильевича Суворова — генерал-майор Михаил Илларионович Кутузов, который очевидно тоже квас уважал в свои 45.

В этом мире ни одному человеку в здравом уме и при трезвой памяти не придёт в голову сносить памятники ни одному, ни другому. Если Пушкин — наше всё, то Суворов — наше нечто. Честь и слава русскому штыку, да шашке казака.

Припоминая детали остальных военных кампаний, я продвинулся по очереди к бочке с квасом. И успел заметить, что пенный напиток поначалу в стеклянные пузатые кружки наливали. Не спеша, без пены. Раздатчица Екатерина ради такого дела на часок сельпо прикрыла, на улице перебралась. Товар народного потребления ждать не будет! Довезли через лесную дорогу, всё-таки.

Катя быстро не льёт. Пены мало выходит.

Раньше же как было. Чем больше пены — тем меньше кваса. Хитрили при социализме. Продавщица одному не дольёт, другому пены много, третьему на последний глоток не хватает. А так к концу дня рубль-два лишних имеет на руках. При том, что в среднем литровая кружка кваса стоила 12 копеек, а бидон — 36 копеек.

В Комомире не так. Положена тебе кружка. Нальют до краёв.

А когда кончились красивые кружки, прикреплённые к квасной бочке, в ход сначала гранённые стаканы пошли, потом банки литровые. Их больше, чем кружек, ящиками рядом стоят. Так удобнее населению раздавать.

Выпил, помыл, можно не отдавать. В хозяйстве пригодится. А кружечку, будь добр, верни. Помоют сознательные граждане на колонке и других страждущих напоют. Вирусов нет. Бактерии иммунитетом перебивает. До создания Супербактерий ещё далеко.

Поглядев на бочку, я вспомнил, что бочки-прицепы по местам дислокации доставлял грузовик или трактор. В городе должны катать сразу несколько: пиво, квас, лимонад. Встанут на точку массового скопления населения — и раздают. В деревне попроще. На площадь единственную вези вместе с грузовиком с тарой и раздавай с утра. Люди сами найдут.

Если кружки мыли регулярно, то в народе долгое время ходили слухи, что бочки внутри — нет. Молва твердила, что опарыши там копятся, крысы внутрь падают и тараканы копошатся.

Всё — брехня. Кто бы отпускал в грязную бочку новую партию? Контролёры на заводах следят за качеством. Не какие-нибудь технические условия (ТУ), под которые можно подвести что угодно, а строгий ГОСТ для кваса придуман под номером 6082−53.

Люди же будут пить! Даже дети.

Счастливые люди Комомира. Как можно НЕ соблюдать санитарные нормы для таких? Не за зарплату работают, на совесть. Устал работать — в санаторий сгоняй, отдохни. Там тебе тоже кваса нальют и отдадут с улыбкой.

Раздатчице мелочь в руки не брать. Нервов нет. Как нет и причин беспокоиться насчёт срока годности кваса или содержимого перевозимых ёмкостей. Всё решает пломбировка, которую вскрывают только перед моментом раздачи.

Что же представлял собой квас по ГОСТу? Удобоваримый продукт для бодрости и хорошего настроения. Существовало и, видимо и сейчас существует, как минимум четыре типа кваса: «кислосладкий», «кислый», «московский» и «окрошечный».

Получив литровую банку в руки от женщины в белом переднике, я пригубил и понял, что выдали кисло-сладкий.

Летний эликсир бодрости!

Чистый натурпродукт из ржи или ячменя. Квасное сусло с водой, сахаром и дрожжами. Выстаивается как минимум сутки на пивных заводах. Гнать на скорость в угоду капитализмы смысла нет — не на продажу идёт, в народ. Сам же пить будешь.

Присев на скамеечку в теньке от здания сельпо, я посмотрел на бочку. Она же — прицеп-цистерна АЦПТ-0,9.

Как следует из названия, в неё влезает ровно 900 литров. Разлили содержимое за полчаса. Это хорошо. По нормативам даётся 10 часов с момента разлива-открытия. Простоит на жаре дольше — крепость повысится вплоть до 4 градусов. Такой детям уже с чистой совестью не вручить.

Опустела бочка. Теперь селяне подходили лишь за банками. Пока грузовик из города не опустеет, не уедет. Помимо литровых в ящиках, ещё и двух- и трехлитровые имеются. На закрутки — самое то.

Распробовав на вкус, проникся напитком. Нет пока консервантов. Дело не в развитии или отставании химической промышленности. Вообще не должно быть по ГОСТу. Используется лишь метод природного брожения.

Поэтому квас — локальный напиток. Сутки выстоится и пить надо. На третий день уже перебродит. Выше срок годности, чем у бочкового кваса лишь тот, что уже начинают «закатывать» в банки и разливать в стеклянные бутылки.

Такой до самых отдалённых регионов поедет. Проживёт дольше.

Наслаждаясь квасом, сделал ещё пару глотков. Хорош напиток солнца!

На Руси ведь квас ещё с языческих времён знали. Князь Владимир пил, так точно. Ибо приказывал раздавать народу «пищу, мёд и квас». Но раньше он крепче был, настаиваясь и бродя дольше, чем сутки. Оттого люди «квасили» в своё удовольствие. Язык всё помнит.

К пятнадцатому веку на Руси знали порядка пятисот сортов кваса, так как бродил он не только на злаковых, но и на меду, травах, фруктах, ягодах и овощах.

Со временем это изобилие сменили другие напитки: морсы и лимонады. Но даже во время сухого закона. А это было ещё задолго до Горбачёва, в Первую Мировую войну — квас никто запрещать не собирался. Его назначали даже в качестве диетического продукта. Правда крепость понизилась до 2−1,5 процентов. Упиться уже таким было сложно.

Дома квас тоже настаивают. Долго думать не надо. Хлеб залежался, сухари есть ржаные, дрожжей с сахаром бахнул, воды добавил, на солнце на подоконник поставил — будет и квас.

Допивая квас, я вдруг понял, что пройдёт год-другой и у площади поставят автоматы для газировки и лимонада.

Ух и заживём!

Пару градусов всё же есть. Разморило немного. Надо отдохнуть.

Устроившись на скамеечке, я открыл дело и нашёл эпизод с Николаем. Как следовало из показаний участкового, меня обнаружили на земле при странных обстоятельствах уже без зуба. Но его не выбили. Его вырвали!

А при Николае при задержании в кармане находились щипцы, причастность к которым он, по понятным причинам, всячески отрицал, но отпечатки пальцев подтверждали обратное — было членовредительство!

Аж холодным потом пробрало. Что же получается, не первый человек уже на мои зубы охотился? Но тот же вопрос — зачем?

Зачем им зубы из моего мира образца середины 21 века? За технологиями что ли охотятся? А зачем это селянами? Или это… не селяне?

Мороз по коже невольно прошёлся.

Оставив банку у прицепа, пошёл к озеру. Солнце давно встало. Не позаимствовали ли ещё мою закидушку более ранние рыбаки?

На берегу озера людно. С десяток мужиков в тельняшках, рубашках и без оных, смотрели как ещё один рыбак, что покрепче телом, тащит из воды мою закидушку.

Ну как тащит? Пытается.

Верёвка впилась ему в руки. Тяжело дышит. Тянет через плечо, утопает в песке. Не будь берег сдобрен камнями, по колено бы вошёл, а то и по пояс. Но… вытащить не может.

— Э, мужики! — я подошёл к толпе. — Это моя закидушка! С ночи поставил!

Та ответственно расступилась. А потный богатырь, который в процессе нелёгкой борьбы разделся до трусов, окинув меня взглядом, добавил:

— Кто первым встал, того и тапочки!

— Ты так со мной не шути, — говорю. — У меня бригада в подчинении на стройке. Могу за ней сходить. Засунем тебе тапочек поглубже, а там посмотрим кто вообще проснётся.

Кто первым страху нагонит — тот и прав.

Конечно, космодесантник лейб-гвардии и не таких одной левой положит. Богатырь не богатырь, а нас на симуляциях даже медведей душить учили! На всякий случай. Жаль только, что там моё тело было, а не это… Сенино если козла оседлает, уже хорошо. А то привык на женщинах тренироваться.

Мужики переглянулись. Зачем угрозы, мол? Разберёмся! Тяни, интересно же!

Богатырь устало остановился с красной мордой и говорит:

— Сеня, не беси. Ты что туда такого закинул? Кусок мяса, что ли?

Тут я и понял, что это мой знакомый. Точнее, Сенин. Но кто таков? Как зовут? Поди разбери с кем носитель бухал или стоял стена к стене в драке. Парень на вид суровый. Такого, конечно, в союзники надо.

— Мужики, вы чего? Тут всем хватит. Видишь, как нехотя идёт? — донеслось от зевак. — Неужто и впрямь кусок мяса?

— Какое ещё мясо? — я подошёл поближе, глядя на натянутую как струну верёвку. — Мясо я бы сам съел. Лягушка там была. С вечера стоит, говорю же.

— Какая ещё лягушка! — вновь напрягся богатырь. — Там бревно целое идёт! Сдалась ему твоя лягушка.

— Обычная лягушка… из отряда «трубных, обыкновенных», — ответил я и подошёл к верёвке.

Обмотал руки, упёрся тоже. Тяну… не идёт.

Даже — тянем. А оно — не идёт. А потом даже назад потащило.

— Мужики, чего зеньками лупаем? — кричу с перепугу. — Подсобите! Взяли все вместе и тащим! Враз толпой вытащим!

Коллектив — мощная сила. Главное, вовремя к нему воззвать.

Если раньше были рядом сплошь зрители, то те быстро переквалифицировались в участников.

Впряглись все и каждый, верёвку поделили и началось:

— Раз, два, взяли! Ещё… взяли!

Рыбина и без того намаялась. Сразу три шага нам отдала. А затем по два шага за команду.

Но на десятой «ещё взяли!», нам всем дали жару.

Почти у самого берега из воды вдруг хвост показался. Как будто медведь окунулся, за рыбкой, теперь вынырнул и в атаку пошёл, на нас.

Но то не медведь — сом. Ворочается у берега, не сдаётся на мелкоте. Последние силы отдаёт.

Тянем, а у самих уже ноги дрожат. Рты раскрываются от удивления. Рожа у сома такая, что телёнка на водопое хапанёт и не подавится.

— Мужики! — кричит один из помогающий. — А как детей пожрёт, кто купается? Тяним его и целее будем!

— На кой нам такой кит в озере? — добавляет другой. — На уху его! Целее будем.

И такая уверенность в наших действиях пошла ради сохранения октябрят и приплода рогатого скота. Синхронно вытащили чудо-юдо на берег. А как вытащили — на зад присели от осознания его размеров.

Так я впервые увидел сома Солдатова. Эндемик реки Амур. Здоровенная особь в районе центнера весом, ростом порядка двух метров. Зубастая морда. Широкая такая, что руку за закидушкой не суй — откусит.

Как только тросик не перекусила? Но мокрую верёвку не так легко пережевать. Крепость обретает в воде. А за ночь так подзадубела даже.

Стоим с мужиками и вздыхаем от удивления. Усатая, серая, доминирующая на дне озера тварь с пузом белёсым.

Теперь хоть вообще никогда не купайся, если там ТАКОЕ обитает.

— Видно из реки в озеро зашёл погреться, — донеслось от мужиков. — Под мостом глубоко, на течении откормился. Там прохладно днём, а ночью крупняк какой или косяк мелочи вдоль берега погнал и на лягушку твою покусился мимоходом.

Стоим вокруг, киваем. Кто-то нож охотничий с пояса достал, протянул, вложил в руку.

— Держи, Сеня… Дели по-братски.

Я нож взял, подошёл сзади к улову. Голову такую через всю деревню не утащить. Да и не нужно это всё. Тот, кто хоть немного в рыбалке разбирается, знает, что в соме самое вкусное — хвост. Он же самый жирный. На котлеты пойдёт или так ломтями ребятам в бригаде пожарить.

Но только дотронулся до хвоста, чтобы килограмм семь-десять откромсать, как сом извернулся и обезоружил мощным ударом.

Нож подлетел высоко в него. Все голову задрали. А тот опустился резко и… в ногу богатырю угодил.

Самым лезвием воткнулся.

— Сеня-я-я-я, сука-а-а!!! — закричал тот почему-то на меня, а не на сома.

Стоит отдать богатырю должное, втащил он всё же не мне.

Может быть потому, что я на всякий случай отбежал на десяток метров, а он с раной не очень-то и бегун?

Пудовый кулак прилетел сому чуть выше жабр. От негодования затих. То ли оглушенный, то ли затаившийся.

Мы все к ране присмотрелись. Нож лишь на сантиметр-другой воткнулся чуть выше колена. Рана не серьёзная. Не успело орудие преступления как следует разгон взять. Без силы вогнали.

Богатырь мне кулак показал выразительно. И на ране сфокусировался. Хотел уже схватить и вытащить на адреналине. Боли от шока нет, но мужики засуетились, образумили.

— Погоди, погоди. Не гони лошадей.

Один майку протянул, другой флягу со спиртом притащил с ближайшего дома.

Богатырь спирт сразу внутрь употребил. Не всё, половину. Затем временно-поверенному отдал со словами:

— Рвану — лей!

Сказано — сделано. Один извлёк, второй полил.

— А-а-а! Сука-а-а! — заорал потерпевший так, что рукой отмахнулся.

Помогающий отскочить не успел и такого знатного леща получил на болевых рефлексах, что рядом с сомом тут же лёг.

Лежат оба, замерли, притихли.

Мы смотрим на них молча. А они не колышутся.

— Коля… Семёныча то за что? — мужик говорит, который спиртом поделился.

Самому теперь ни капли не осталось. Как до обеда рыбачить?

— А чего он такой… неторопливый, — ответил богатырь обиженно и рану зажал майкой. — Ничего, оклемается. Я придержал удар. Мужики, ну вы же меня знаете. Не в полную силу. Я ж… мирный.

И тут третий свидетель происшествий, чей нож был, и говорит, на меня поглядев:

— Сеня, что ж ты так Колюню невзлюбил? То дерётесь так, что на всю деревню ор. То поножовщина. Помирились бы уже что ли. А то вон разные люди страдают. Семёнычу потом с фофаном на полморды ходить. Жена не поймёт. И точно не поверит, что ради благого дела пострадал.

Я как впервые посмотрел на богатыря. Так это и есть тот самый Николай? Брат Сежи и собутыльник Сени? Тогда у меня куча вопросов!

— Виноват, мужики, — говорю, а у самого глаза горят.

Нож снова беру, омываю в озере и глядя прямо Колюне в глаза, отрезаю сому часть хвоста. Пусть знает с кем связался!

Тут мы сома потрошить и начали. А как голову отсекли — знатно опешили. Лягушку, оказывается, щучка взяла, спускаясь или поднимаясь по течению от родников у леса. Щучку ту сом вполне себе обыкновенный пожрал килограмм на пять-семь. А уже на него из каннибальских наклонностей и напал сом Солдатова.

Такая вот рыбацкая матрёшка получилась. Кому рассказать — не поверят. А закидушку я себе лучше новую сделаю. С таким обилием рыбы в озере даже на одно желание поймать можно… больше без трусов купаться не буду.

Мужики вызвали Николаю скорую в том же ближайшем доме у озера. И сразу побеседовать с ним с глазу на глаз не удалось.

Успеется.

Далеко не отвезут. Заодно и доктора Гробова навещу. Про Лену узнаю.

А то будет странно, если нож воткнул, а потом ещё и про зубы наезжать начну. Оглушит ответом. И прав будет. Рядом на песочек прилягу.

— Ты это… скажи несчастный случай, — посоветовал пострадавшему на дорожку самый возрастной рыбак. — Порезался. А то потом на партсобрание вызовут, разнос устроят. Оно нам, Николай, ни к чему. Сам понимаешь. Не маленькие уже нагоняи выслушивать.

Николай понимал. Все рыбаки понимали. Даже тот, которого богатырь отключил одним ударом.

Пострадавший вскоре пришёл в себя, пощупал фингал, проверил шатающийся зуб, допил спирт на донышке из фляги и заявил с помятым видом:

— Вот это порыбачили, бляха-муха.

Покачиваясь, он забрал себе голову сома и бурча, отправился домой. Ветер доносил послесловие:

— Ну да я с рыбалки без головной боли никогда и не возвращался… Традиция.

Пока смеялись и шутки шутили, приехала «карета» скорой помощи с красным крестом на боку. Погрузила Николая в «санитарку» УАЗ-450А и был таков.

Этот автомобиль попал на конвейер в середине «пятидесятых» и видимо, почти в том же неизменном виде прослужит обществу ещё пятьдесят лет вплоть до модели УАЗ-3962. Вся легендарная серия в народе зовётся проще — «буханка». Автомобиль для всего. Альтернативу им составляют только микроавтобус РАФ-977И и универсал ГАЗ-22, что по сути та же Волга, но с двойным по объёму кузовом, куда тоже влезали носилки и пара докторов с оборудованием.

«Банк» подсказал мне, что шишек правительственных возили уже микроавтобус ЗИЛ-118. Он же — «Юность». Но массовым данный тип конструкции так и не стал. И появилась буквально «вторая юность» — ЗИЛ-119, без которых часто не обходился ни один правительственный кортеж.

Распрощавшись с рыбаками и подтянув рыбный хвост на плече, я поплёлся к бригаде.

В голову лезли разные мысли. В основном думал насчёт того, почему мы почти полтора века продолжаем называть автомобиль скорой «каретой»? Ответ прост. Первыми экстренно спасать жизни лежачих и не очень больных начали ещё на гужевом транспорте.

Так что, когда человек восклицал «карету мне, карету!», он мог не только вызывать «такси», но и страдать воспалением аппендицита. К примеру.

Банк объяснил, что в Российской Империи «скорая помощь» как таковая появилась в 1897 году, когда в Варшаве открыли первую станцию неотложки именно для этих дел, а не типичного восклицания «визите меня к ближайшему фельдшеру!».

Уже спустя год кареты возили людей в специально отведённые места в Санкт-Петербурге и Одессе, а затем сеть станции распространялись по всей территории монархического государства. Но обширной эту сеть не назвать.

Всё-таки с медициной у Империи была беда. Плотность медиков была такая, что на одно «светило науки» могло приходится по три-четыре деревни и веси. Это ещё в «период расцвета».

До XIX века так и вовсе часто единственным источником медицинской помощи в провинции служили травники, целители, лекари.

И все они, включая имперских докторов впоследствии, принимали больных за деньги или иные подношения. Например, «за чарку и угощение в кабаке». А чаще — за рубли или скотину.

Никто не запрещал докторам принимать больных за свой счёт, но это и не компенсировалось из казны. Учиться на доктора было дорого, а проходить практику отправляли часто в такую глушь, где до больного часто добраться можно было лишь для того, чтобы забрать в последний путь… Обычные имперские проволочки.

По сути медицина стала бесплатной лишь с приходом советов. А массовой стала не иначе как с приходом к власти товарища Сталина в «тридцатые», когда разобрались с основными последствиями гражданской войны и интервенций.

Коммунисты вдруг показали в сторону профилактики заболеваний и выдали всё необходимое. Активно вели работу по просвещению, объясняя и не уставая повторять, что

руки надо мыть с мылом, чистить зубы зубным порошком и проходить ежегодное профилактическое обследование.

Женщинам с тех пор предлагалась рожать в специально отведённых местах, а не на виду у повитух. Открывались массово родильные отделения, детские больницы и профилактории.

Следствием этих нехитрых мер стало падение смертности и рост рождаемости.

Прошло немало времени со времён карет. За больными давно приезжает автомобиль, а в отдалённые территории даже вертолёт добирается, самих карет и нет почти, но молва будет упорно называть «каретой скорой помощи» то, что спасет жизни.

Прав мужик — традиция.

Пока возвращался по центральной у сельпо помахала рукой Катюша. Я прикинул по солнцу, что не обед ещё вроде. А она лишь забежала внутрь, вернулась и практически всучили коробку с пирожными.

— Сеня, я чего подумала. У тебя же там в бригаде народу хватает. Вы вот, «картошку» берите, — заявила раздатчица. — С вечера привезли большую партию. Хранить негде. Заветриваются пироженки уже.

— Беру-беру, — ответил я, сложив на ящик дело и подтягивая хвост на плече. — Спасибо. Ребята будут рады. Скрасила ты наш чай на обед, Катя. Ничего не сказать.

Блондинка оглянулась и тише спросила:

— А ты… может, вечером зайдёшь?

— А, ну если в обед не получается, то тогда и не знаю, — сразу выкрутился я. — Работы же у нас много. Не знаю, как будет. Попробую, конечно. Но ничего не обещаю.

Сблизилась, чмокнула в щёчку, улыбнулась и снова в сельпо исчезла.

Пока донёс весь груз, покрылся потом. Хоть обратно на озеро иди купайся или в реку окунись. Пришлось умыться у колонки. Тащил упорно. В награду первым попробую. Да и ребят обрадую сладким к чаю.

Что собой представляло пирожное «картошка»? Деликатес из отходов производства. Но это не значит — плохо. Это значит — массово. Широкая доступность муки, яиц, масла привели к ускоренному развитию кондитерского дела. Область массово пекла торты. После выпечки часто подрезали края подгоревших или подсохших коржей. Вот это и есть основной поставщик «отходов». Как из старого хлеба делали сухари, так и из не пригодившихся остатков коржей делали основную заготовку для «картошки», добавляя крем.

Хорошо это или плохо? Это замечательно, вкусно, сытно и первый шаг для безотходного производства. А, значит, верный признак борьбы с голодом.

Перемолотые обрезки коржей ничуть не хуже основных. Но если в Советском Союзе это просто обрезки, до в Дореволюционной России на рецептуру «картошки» годился и старый хлеб, который не успели продать. Очередная попытка капитализма нажиться хоть на племени, лишь бы копеечку заполучить.

Банк подсказал мне, что в целом пирожное «картошка» — это далеко не советское изобретение, но массовой, вкусной и безопасной она стала именно при советах. Совпадение? Не думаю!

Облизав крем с пальцев, я понёс коробку к старой школе.

Что «картошка»? Она лишь самая доступная. Кондитерка массово производит корзиночки с кремом и джемом, трубочки, заварные кольца и эклеры, миндальные, воздушные, слоеные пирожные со всевозможными прослойками.

Это всё, не считая всевозможных тортов, которые на праздниках и мероприятиях уже — массовое явление.

Ещё двадцать лет назад треть страны лежала в руинах, то теперь каждый ребёнок получает на день рождение торт с именной подписью.

Развивается Комомир! Космос активно осваивают люди и острова с материками соединяют туннелями и навесными тросами сейсмоустойчивыми. Но ведь прогресс он и в мелочах. Для чего ещё строить новый светлый мир, если не для счастья людей?

Поставил коробку на стол. Руки чуть не отсохли. Еле допёр! Вроде несчастные пятнадцать килограмм, а поди пронеси через всю деревню. Если бы не ощущение, что не для себя стараюсь, давно бы бросил.

А так — команде. Ради общего дела. Бодрит, знаете ли.

Сложив хвост в ведро на кухне, заметил все изменения в лагере за утро. У входа из стройматериалов появились лишь две новые двери, сложенные друг на друга. Напарника не видно. Видимо, Навзад пошёл за третьей.

Нюра сидела под берёзой, состригая ногти на ногах медицинским ножницами, а Люба загорала на полянке, постелив покрывало. Утренний загар вроде как самый полезный.

— Так, что за дела? Почему не работаем? — воскликнул в негодовании.

Они посмотрели с вялым интересом и снова сделали вид, что меня нет.

Обиделись что ли? Ну а я причём? Нюре ничего не обещал. А с Любой само как-то вышло. Лучше бы поблагодарила, что смертью позорной на тот свет не ушла.

«Наш свет» почище и поперспективнее будет!

Но вспомнив, что передо мной всё-таки молодые девушки, почти девочки, я сменил тактику с «лобовой» на «хитрую».

— Я тут вкусняшку принёс вообще-то. И если поможете, покушать сейчас сообразим. Как насчёт второго завтрака? А там и обед не за горами.

Обе нехотя поднялись, подошли. Любе поручил рыбу чистить и жарить. Нюра занялась чаем.

Молчат гневно, но работают. Как бы себя не вели по отношению ко мне, всё-таки девушки хозяйственные. Всё умеют.

Жаль, что я уже почти женат на рыжей… доярке. Нет, ковбойше! Где бы ту шляпу с широкими полями ещё разыскать? От Америки одни индейцы и остались. А у них другая мода. Обнулили мы должника мирового. О долларах уже никто и не вспомнит.

— Если не будем работать, то школа сама себя не разберёт! — справедливо возмутился бригадир в моём лице. — Я что, просто так кормить вас должен? Нам же задачу поставил общество. Надо выполнять. Мы же ответственные коммунисты… или чё?

— Да как мы тебе её разберём втроём? — возмутилась Нюра, подхватывая пирожное с подкладкой из бумаги, чтобы сразу не пачкать руки. — Ты-то шляешься где-то постоянно. А у нас ни инструментов толком, ни людей.

— Да, — кивнула Люба. — Сейчас просто поделаем вид остаток лета, что работаем до осени, а там трактора подгонят с экскаваторами и переломают всё в пыль. Чего стараться?

— Это не конструктивный подход! — вновь возмутился я, припоминая, что даже отходы кондитерского производства могут быть сладки и приятны на вкус.

Чего уж говорить о стройматериалах?

— И вообще я не шляюсь, а осуществляю задачи по поиску и устранению недочётов в нашей бригаде, — мягко, но тактично заверил я.

Эпоха словоблудия у них ещё не наступила. Пока слушают тех, кто умеет говорить. А чего там уметь? Говорит побольше, да позаковырестее.

Вдали затарахтело. На территорию примчался трёхколёсный мотоцикл. В люльке сидел Сежа с двумя раскладушками в руках и парой вещевых мешков сверху, а за рулём сидела Машка-почтальонша с серьёзным видом.

Хороша, чертовка. Вот бы с ней по делу поговорить. Я ведь уже знаю, что Сеня сбросил её отца в реку не просто так, а за мать вступившись. Поймёт, что все не без греха. Там и простит.

— Мария, чаю? — тут же подмазался я к чернявой красотке, так как вода уже закипала. — У нас пирожные есть. Угощайтесь. У почтальонов столько работы. Не лишним будет подкрепиться.

Она посмотрела исподлобья, не снимая шлема. Лишь щиток поднят. Едва дождалась, пока Сежа разгрузится, газанула с места. Добавив с восклицанием:

— Ну и дурак же ты, Сеня!

Глотая пыль, я понял, что проблема глубже, чем кажется. Сеня мог рассказать историю вопроса, но могла быть и предыстория. Разбирайся ещё в этом. Мне то это зачем? Я без пяти минут женатый человек.

У почти жены к тому же вилы под рукой. Так что отбросить все глупости. Хочет дуться — пусть дуется.

— О, пополнение прибыло? — приветствовал я «новенького». — Сежа, какими судьбами в ТЛУР?

— Какими-какими, будто сам не знаешь какими, — буркнул тот, перетаскивая в лагерь вещи. — Куры твои проклятые! Участковый всю плешь ими проел.

— А, ну бывает. Садись, чая попей.

— Ты знаешь, что, Сень? — он приблизился ко мне с явным желанием набить лицо.

Но я даже бровью не повёл. Я — добытчик еды. Команда вступится.

— Если мы эту школу к осени не разберём по кирпичику, я только на следующий год поступать буду, — заявил он. — А я не хочу терять год! Я учиться хочу!

Ну не успеваю я разгребать всё, что Сеня натворил. Вот хочу прямо, а никак. Это как если бы Горбачёв пиццу опустил, тарелку заморскую отодвинул и выдал: «а как назад отмотать-то? Да мне же там заточку в почку сразу!»

Улыбнулся мысли. А заодно и Сене:

— А чаю хочешь? — тут же подмазался я, протягивая чашку горячего напитка.

Терпкий, цейлонский. Пахнет отлично. А с сахаром на природе — самое то даже в жару.

Жаль, лимона нет. Но не всё сразу.

— Чаю хочу, — подумал Сежа и сел за стол. Но передумав, тут же возмутился. — И артистом стать хочу! Так что давай тут всё быстро разберём к едрене-фене и в город поеду!

— А, так это мы мигом, — заверил я, оценивая новые раскладушки. Теперь только одной не хватает. — Ты с коллективом знакомься. И знай, что пока тут чаи гоняешь, Навзад уже за тебя жилы рвёт. Пашет с утра, чтобы мечту твою об актёрском мастерстве осуществить… А ты что, чаи гоняешь? И не стыдно?

Он на кружку с сомнением посмотрел, вздохнул. Пусть думает. Чувство стыда тоже людей на трудовую деятельностью пробивает. Основы НЛП-программирования, мать их.

Так, четыре спальных места из пяти уже есть. Ну а мне и не надо. У меня тут ферма под боком. Там сена много, не только печка. А батю и задобрить можно, чтобы впредь с топором не бросался. Приду красивый такой, с цветами, конфетами.

На жениха кидать негоже!

Сеня отодвинул кружку.

— Пей уже! А потом работать пойдём.

Этому сейчас быстро мотивацию создам. Девчонкам может и не с руки с молотком по крыше лазить, а с мужиками сейчас быстро чердак разберём.

Почаёвничая, мы с Сежей направились в школу. Навстречу на первом этаже попался Навзад. Он тащил дверь волоком и был потным на вид, а возможно даже уже подустал в основе своей сути.

— Мужики, так дело не пойдёт, — тут же остановил я это безобразие. — Сежа, помоги товарищу двери снимать. Таскайте вместе.

— А ты? — спросил Навзад, вместо того, чтобы радость от получения союзника обрести.

«А я вам провиант через всю деревню пёр. Руки отсохли», — едва не сорвалось с губ.

Но вовремя себя остановил. Никто не любит нытиков.

— А я пока в разведку сгоняю. Поднимусь на крышу и посмотрю, что там у нас по части шифера и прочего. Нам крышу ту скоро разбирать.

— Я наверх не полезу, — тут же заявил Навзад, вновь подхватывая двери. — Я высоты боюсь.

— Значит, внизу будешь шифер принимать, — тут же прикинул я, ещё толком не зная где взять достаточно верёвки, чтобы его опустить.

Опять в сельпо идти? Так там Катя уши навострила. Закроет ещё дверь, придётся отдаться. Как не отдаться, если попросят? А оно мне надо? Я же фермер почти!

На чердаке оказалось пыльно, грязно и пахло сыростью. В полутьме бегали крысы. Без фонариков ничего не видно. А свечки принести — загорится всё быстро.

Школа обесточена. Остального света не будет, даже если принести что-нибудь на шнуре с удлинителем.

Вернулся с молотком и решил проблему кардинально. Утепления почти не было. Редкая стекловата давно сползла, а тряпки сгнили. Между досками и шифером почти ничего.

Пара ударов молотком — и появились новые оконца на чердаке.

Однако, раздолбив таким образом пару-тройку листов, я поднял такую пыль, что пришлось убегать с чердака. Не хватало ещё надышаться грибком, который сформировался от дождей и снега, просачивающегося в дыры.

Разбить немного — можно. Это допустимые потери. Никто не ожидал от нас аккуратности. Вся школа по сути списана под ноль и «хоть что-то» от «ничего» — это уже бонус.

Зато сразу светло стало. Теперь и до «конька» добраться можно. Но стремянки нет, как и свободных досок, из которых козла можно сколотить снаружи и разбирать крышу с уровня третьего этажа.

Это ж сколько тех досок надо?

Я высунул голову в пролом, дыша свежим воздухом. Предстояло решить ещё не одну тактическую задачу. А мыслить лучше сразу — стратегически.

Понятно, кто верхние листы и конёк на крышу кладут уже из расчёта, что последних работник слезет снаружи через леса или по верёвке. Но нам то-теперь как изнутри начинать? Снаружи не залезешь. Даже на лестницу материалов нет. Не у пожарных же в ночи уводить.

«Расхерачить ещё больше листов?» — только подумал я, как снаружи подъехала Победа.

Смотрю, а участковый снова начал выгружать груз из багажника: мешки, сумки, вёдра с чем-то.

— А люди где? — крикнул я. — Мне нужна свежая кровь, иначе до осени не справимся.

Участковый поднял голову на источник звука. От него донеслось:

— А ты никак за ум взялся? Работаешь, смотрю.

— Ваша правда, дядь Паш, — отвечаю. — Помочь хотите?

— Стар я уже по крышам лазить.

— А стремянки с верёвкой можете достать?

— А чего не могу? Могу… со временем, — отвечает довольный. — Ты главное работай, Сеня, работай. А там всё будет.

— Ага, работаю. Но без пожарной лестницы вы сами меня в возможностях ограничиваете, — ответил я и скрылся на чердаке, пока в ответ что-нибудь умное не сказали.

Как говорится, лучше всех в колхозе работала лошадь, но председателем так и не стала.

Хер мне значит, а не верёвка.

Вот настроился! Сейчас, значит, буду о каждой мелочи думать. Всё ответственно делать, пока сил хватает. Потом устану, время начнёт поджимать и спалим эту школу к чертям собачьим по итогу.

Нет, самый правильный путь в таком случае — напрямую!

Подойдя вновь к крыше с молотком, я поднял такую пыль, что за час не уляжется… Зато доступ к коньку был открыт.

Снимай, разбирай, спуская — не хочу.

К обеду спустился с чердака грязный как чёрт, кашляя клубами пыли. Все четверо сотрудников встали рядом.

Навзад смахнул пот с трудового лба и первым обозначил:

— Ну вот, сразу видно бригадира.

— По-моему, это передовик, — добавил Сежа, палец прищемлённый и синий разглядывая.

— Стахановец, — добавила Нюра, перематывая палец бинтом порезанный.

На кухне тоже не без потерь.

Люба показала руки с мозолями от бельевых верёвок и зарубкой на пальце от топора. Колышки вбивала. Тоже дело.

— Я поставила вторую палатку, — отчиталась она. — Но мы что, спать будем по очереди? Мужская и женская территория теперь разграничена. Но раскладушек четыре, всем не хватит.

Я помыл лицо из ведра, как смог оттёр руки мылом. Навзад полил из нового ковшика на руки. В мелочи подсобил, а приятно.

— Не переживай, — говорю, присаживаясь за стол. — С таким количеством работы я скоро смогу спать на любой лавочке.

Сежа принял за чистую монету. Ему, мол, тогда раскладушка. Девчонки хихикнули. И только Навзад понял, что конкретно имею ввиду.

Есть всё-таки в ТЛУРе и приятные моменты. Днём они коней пасут, а ночью гладят и шепчут на ушко всякое.

— Обедаем, и час отдыха в тени всем, — говорю. — В такую жару много не наработаешь.

Возражений не оказалось. А вот куски жирной жаренной рыбы со свежим привезённым хлебом из нашей местной пекарни всем по вкусу пришлись.

Нюра ещё и супа горохового сварила с тушёнкой. А вместо чая — компот всем. Сухофрукты подкинули нам для витаминок.

Свалились кто где после обеда. Лагерь погрузился в молчание. Не будь натянуты тенты, пришлось бы на солнцепёке худо. А так — хорошо. Просто хорошо ничего не делать. Но чтобы это понять, надо как следует поработать.

Без верёвок и стремянок дело на чердаке встало. Плюнул на это дело до случая. После отдыха все впятером до самого вечера таскали двери. Сняли с петель на двух этажах ровно тридцать шесть штук.

Учитывая четыре те, что уже были внизу, оказалось ровно сорок. Юбилейная цифра почти.

— Ну вот, в хозяйстве людям пригодится, — заявил довольный Сежа, что теперь на шаг ближе к осуществлению мечты.

А я смотрю на него, а у того руки дрожат. Мелкой дрожью. Настолько в артисты хочет, что до конвульсий себя доведёт.

Утром не встанет.

Все наработались так за деть, что и ужинать никому не хочется. Даже подташнивать начало.

— Так, все идём на озеро купаться, — заявил я, остро сожалея, что в деревне нет ещё бассейна.

Хотя бы открытого. В нём безопаснее.

— Да туда топать в такую даль, — протянула устало Нюра.

— Ничего, дойдём. Помоемся, расслабимся. Берём с собой полотенца, ребят.

С другой стороны, в таком виде нас никто в бассейн и не пустит. А идти в единственную общественную баню на центральной улице в такую жару не хочется.

Вспотели как кони после забега. У водокачки просто не поплескаешься. Мыться надо, а по-хорошему — душ летний ставить. Но не могу же я его из одних дверей поставить!

Хотя, уже понятно, что одна будет — входная.

Прихрамывая, вразвалочку, под руки, с восклицанием «я сейчас помру!», всей бригадой поплелись купаться.

Устали, но весело. Душевно даже как-то. Когда вместе ешь — уже единение. А когда живешь, спишь и работаешь — поневоле роднишься. Мои ребята. А я, значит — их.

Понятно, что в нормальном мире «бригада» — это соединение от 4000 до 6000 человек. Но мне и этих четырёх хватало с избытком, чтобы ощущать себя батей-полковником. Накорми всех, искупай, подлечи, спать уложи. Няньчусь почти, ещё и работаю, а всё равно — приятно.

Едва поравнялись с сельпо, как раздатчица Катя вынесла нам ящик мороженного. Толи меня заметила в окно, то ли всю группу. Тушеваться не стала, пошла прямо на нас. Хорошо, что с ходу целоваться не полезла.

Нраву у дам здесь приличные. Скромные даже. Всё, что делается на публику — неправильно. Если и идёт речь об интиме, то сугубо интимно. Трегубо тет-а-тет.

— Товарищи, разбираем пломбир! — говорит звонко Катя. — Днём ещё с вертолёта скинули на площадь. Не видели, что ли?

— Да мы как-то… заработались, — признался я.

— Да мы тоже не сидим без дела, — заявляет задорно. — Всё, что могли — сразу раздали. Всё, что осталось — в сельпо сохранилось. Но к вечеру почти весь товар растаял. Свет отключали, холодильники потекли.

— Так может… детям?

— Дети у меня и так уже закормленные все бегают, как бы ангин не нахватали.

А вы, похоже, с работы. Вам нужнее.

— Школу разбираем, — вяло ответил я на правах старшего, забрал почти опустевший картонный ящик на десять подтаявших порций. — Чего отключали то?

— Так новую линию тянут. Плановые работы, — ответила та.

Смотрю, а в коробке ещё и мячики катаются. Волейбольный и детский, резиновый.

— Возьмите тоже, — добавляет. — А то чего на полке пыльные лежат? В спортклубе тех мечей видимо не видимо.

— Так может… детям? — вновь повторил я, просто не привыкнув к подаркам, когда ничего не просят взамен.

— У каждого ребёнка в деревне уже по два-три таких, — даже не думала отступать раздатчица. — Берите, Арсений. Поразвлекаетесь на озере.

Тут она подмигнула украдкой, и вручив последний товар, со спокойной душой могла отравляться домой. Ночью товар редко завозят. Позвонят, если что. Телефоны уже по всей деревни проводные протянуты.

Но перед тем, как уйти, Катя огорошила нас ещё одной новостью:

— Так чего вертолёт-то прилетал. Японскую делегацию привезли. Пять человек. Строгие такие все, подтянутые. То ли рыбзавод хотят на озере ставить, чтобы мальков разводить, то ли культурный обмен. Не знаю, врать не буду.

Я сжал резину, пробуя на сжатие. Детский мячик, небольшой, многофункциональный. Такой хоть пинай, хоть палкой колоти, хоть о стену его кидай — только рад будет.

А волейбольный прочный, снаружи кожаный, а внутри шар резиновый, который подкачивать или спускать через ниппель можно. С фабрики спортивных изделий напрямую. Такие, двойные, ещё выпускают. Надёжные. Но очень скоро их заменят более привычные моему миру мячи сразу с надуваемыми стенками, без «второй кожи».

Мы присели на лавочку и погрузились зубами в бодрящую свежесть. Нет ничего лучше в мире, чем пломбир для усталых душ и измотанных тел!

В меру сладкий, в меру сливочный, каждый вафельный рожок плавно приближал нас к нирване. По два мороженных «на брата» улетели за пару минут.

Разве что пить немного захотелось. И от того только больше к воде потянуло.

— Так чего японцы у нас забыли? — первым поднялся Сежа, коробку использованную на куски разорвав и в мусорку сложив. Вот что значит — труд облагораживает человека. — Курилы обратно хотят?

— Хотеть мало, — ответил я. — Нам Курилы от японцев не в подарок отдались!

— Но у нас же мир без границ. Можем и вернуть.

— Мир то без границ, а острова — Русские, — напомнил я одно из новых постановлений товарища Сталина. — А русские они изначально были, балбес. Ведь первыми на острова государственность занесли ещё казаки Петра Первого в начале восемнадцатого века. Те исследователи до самой Калифорнии плавали.

— А японцы там не жили, что ли? — донеслось от Навзада.

— Ой, а я слышала там айны ещё до русских и японцев обитали, — добавила Люба.

Мы вновь пошли к озеру. Идти с пригорка легче. По пути можно и ребят просветить, раз история мимо них прошла.

— Айны перемещались на всем японском архипелаге, включая «курильскую» гряду, со времён первого появления человека в Америке. Это, ребят, случилось в конце Ледникового периода. Примерно 13 000 лет до Нашей эры, когда к нынешним островам ещё вел сухопутный мост с Камчатки. Айны в то время — это вообще кочующие племена собирателей, рыболовов и охотников. Сельского хозяйства-то на Курилах отродясь не бывало из-за сложного рельефа. Как и городов с крупными сёлами. Один хрен всё порушит землетрясениями. Так какой толк основательно строить? Проще дальше уйти.

Они не перебивали, шли рядом, слушали. Отчасти хмыкали, отчасти как радио воспринимали.

— Когда первые китайцы приплыли с материка и начали колонизировать острова, айны нещадно ими теснились, вырезались, ассимилировались и снова уходили, не считая своей землёй территории, на которых незачем закрепляться. Собственно, японцы — это те же китайцы, что изрядно пожили на архипелаге. Как и корейцы, вьетнамцы и даже чукчи. Но если китайской культуре тысячи лет, то японской от силы тысяча, — продолжил я и припомнил один любопытный факт. — Кстати, именно китайцы прозвали Японию — «страна восходящего солнца». Отсюда и вражда.

— А чего враждуют то? — не понял Навзад.

— Японцы не могут забыть, что основу цивилизации им дал Китай. Отсюда вся милитаристская политика и ненависть не только к Китаю, но и к Корее. Японцы считают корейцев теми же китайцами, «только в профиль» и всю свою историю пытались доказать, что они не такие и выше «этих варваров». Японцы презирают свои материковые корни и всячески пытаются от них откреститься. Сами, мол, культура и элита. Чуете, чем пахнет? Фашисты тоже себя высшей расой считали. Что немцы, что итальянцы, что испанцы. Но последние хотя бы не вырезали ради этого миллионы соседей. Испанцы ещё раньше отметились, с инквизицией… Увы, нет миролюбивых европейцев. Разве что кроме белорусов. Эти мухи никогда не обидят. А мы… совсем не Европа. Мы — центр, само сосредоточие.

Они все посмотрели на меня.

— Сень, не думал, что ты по истории знаток, — признался Сежа. — Но не понял, чего там по Русским островам-то? Ты же сам сказал, что японские, ну или — айнам ближе.

— Японцам до Курил изначально дела не было, — спокойно продолжил я, мячик на ходу резиновый подкидывая. — Вторая волна заселения Японии началась лишь за 300 лет до Новой Эры. Две тысячи лет назад. Это когда китайцы и высадились на острова. А по сути о «японцах» никто не знал вплоть до времён монгольского ига, когда монголы вновь напомнили о себе с материка. Было это в конце тринадцатого века. Лишь в это время, одичавшие китайцы вдруг осознали, что они, мол, японцы теперь.

— И что, и что? — переспросила Нюра.

— А то, что дважды монголы отправляли многочисленные корабли с экспедициями, чтобы захватить все эти ближайшие острова с материка. Но дважды не повезло. Оба раза попадали в шторм. Нет, частью доплыли, даже захватили и разграбив пару островов, но в целом монголы вернулись и заявили хану, что само Небо не велит там жить! Так на кой хрен им эти «японские» острова? А сами японцы, поглядев на разбросанные морем корабли после шторма, пришли к выводу, что морские боги за них и это великая победа. А теперь они точно не китайцы! Так и начинается их тысячелетняя японская история. Но повторяю, им до Курил дела не было. Японцы развивали сельское хозяйство на четырёх основных островах. Даже окинацев никогда японцами не считали. Они скорее ближе к филлипинцам. Короче, резали себе самураи потихоньку друг друга в межклановых войнах и делали вид, что у них есть корабли.

— А у них не было? — уточнил Навзад.

— Ты когда-нибудь слышал о японских дипломатических миссиях в Европе? Или может, они Аляску открыли? Америку? Австралию?

— Да нет, не было вроде, — стушевался гуран.

— Да потому и не слышал, что японские корабли вплоть до девятнадцатого века это

больше плавучие гробы. Они редко и от берегов отходили-то. А когда первые европейские колонизаторы из числа португальцев, голландцев, испанцев и англичан заглянули к японцам «на огонёк» на бригах и фрегатах в компании пушек и пороха, самураи едва за богов их не приняли от красоты и изящества флотилий. А это уже 16–17 век, как-никак.

— А чем они там на островах занимались? — уточнила Люба.

— Рис выращивали. На гору смотрели. А у самураев так проще всё происходило… оказалось, что резать собственных крестьян катанами просто, пробуя заточку лезвия, а ты попробуй дать отпор аркебузьерам и прочим носителям мушкетов и первых огнестрельных ружей.

Мы спустились к берегу, но ребята не спешили раздеваться. Обступили меня и ждали продолжения.

— Сами же европейцы, видя такое доминирующее превосходство, решили, что Япония отличный рынок для сбыта товаров. И «открыли» его для торговли и насаждения христианства местным язычникам. Так японцы прогнулись под запад первый раз. Запомни эту цифру.

— Я все ещё не понял, — донеслось от Сежи. — А что по части Русских островов-то?

— Как что? Приплыли казаки при Петре Первом. Поставили флаги государства Российского. Всё, наши Курилы, — ответил я быстро. — Четвёртый век уже, почитай, наши.

— Но японцам от Хоккайдо до Курил рукой подать. Сколько там? Двадцать километров? — вставила Нюра. — А нам от Москвы и Питера до Курильской гряды 8–9 тысяч километров по прямой пиздюрить. Нам что, больше всех надо было?

Когда казашка говорит нам, воспринимая казаков такими же своими, как мы улусы и ханства, это показательно. У всех народов теперь общие корни, но соседи пока ближе.

— Ой, мы в то время вообще удачно осваивали Сибирь с казачками, ставили форты на Дальнем Востоке и Камчатку с Чукоткой исследовали экспедициями, — припомнил я с ходу. — По сути за какой-то век казаки прошагали от Урала до Курил и присоединили территорию больше Европы.

— А… враги? — не понял Навзад.

— С сибирцами потолкались немного, а воевать на Дальнем Востоке особо не с кем оказалось. Не было тут почему-то ни японцев, ни китайцев, как ты понимаешь. Для них наши территории — «место, куда великий пастух телят не гонял», — добавил я полушутя и уже серьёзнее сказал. — На всей этой почти пустующей территории от Урала до Курил населения было не больше, чем в одном европейском городе. Порядка 200 000 человек. С частью дружили сразу, с некоторыми упорными враждовали. Когда копья со стрелами в череп летели, выбора не было. Но в основном торговали со всеми и на минимальный налог взамен садили — «ясак» назывался. Немного пушнины казне не помешает. Для плохого охотника в неудачливый день час-другой охоты. Не очень-то на высокие налоги походит, когда «белкой со двора берут». Не так ли?

— Ясак помню, — тут же от Нюры донеслось.

— Мы ведь даже с Китаем воевать не стали по поводу спорных территорий, — добавил я, ощущая, что купаться хочется всё больше. — И отступили от Амура по Нерчинскому договору в 1689 году. Приморский край тогда китайским был, и всё Приамурье. А японцев больше Сахалин интересовал. Южный. Там потеплее. Но видите ли в чём дело. Китай-то тоже не однородным был. На севере династия Цин, к примеру, слабела и теряла территории. Франция с Англией ещё порты один за другим на юге Китая брали как будто всегда их были. Им не только Япония интересна была. Всё под свои фактории приспосабливали и рынки грабежа и сбыта. Посмотрели на это дело русские императоры и решились дальше на восток пойти, не остановились на Амуре. В ход новые экспедиции пошли. Так спустя сто лет вторая волна освоения Дальнего Востока пошла. Айгунский договор за нами уже Приамурье закрепляет… Помните?

— Это я знаю, но Русские острова-то причём? — не унимался Сежа и вдруг посмотрел вбок.

А там по берегу пять японцев идут и с интересом на мячик в наших руках волейбольный смотрят.

Посмотрели мы на японцев, они на нас в ответ молча. И все не сговариваясь, раздеваться начали. Волейбольной сетки всё-таки нет. А для водного поло глубоко заходить надо. На мелкоте не поиграешь.

Отметив этот факт, я и говорю ребятам:

— Так у всего есть предпосылка, Сежа. Везло нам тогда страшно. Положение России в приростании территорий облегчилось тем, что Англия и Франция вели войну против Китая. В мае 1858 года англо-французская эскадра захватила китайские форты Дагу в устье реки Байхэ, прикрывающие путь на Пекин. И Цинское правительство капитулировало. А у нас был такой умный человек — граф Муравьёв. У него даже двойная фамилия стала после того, как свой замысел осуществил. «Муравьёв-Амурский». Слыхали?

— Амур захватил? — предположила Люба.

— Что, значит, захватил? По существу — отработал, — усмехнулся я. — Представь ситуацию: Китай в огне горит, территории враги терзают. Те самые, из цивилизованной Европы. В этих условиях Муравьёв наш, воспользовавшись личными отношениями с цинским губернатором соседней маньчжурской провинции и выступает в роли «спасителя и покровителя» Китая.

— А что он делает? — спрашивает Навзад, первым в воду заходя.

— В основном обещает, что российское правительство окажет Китаю помощь против своих давних врагов — Англии и Франции. Короче, если Китай уступит России в общем-то ненужную ему территорию по левому берегу Амура, ты мы на него впряжёмся по полной.

— А мы впряглись?

— А когда мы вообще за кого-то не впрягались? Только что Крымская война закончилась, помнят прекрасно европейцы силу русских штыков, — отвечаю. — И всё, Айгунский договор дальше. В 1858 года был подписан между Муравьёвым и амбанем Айгуна. Это типа губернаторского звания. Управленец их. А в договоре чёрным по белому говорится о том, что граница между Россией и Китаем отныне будет проходить по реке Амур, вплоть до устья. Одновременно земли, лежавшие на правом берегу Амура к востоку от реки Уссури объявлялись совместным владением России и Китая. А это, на секундочку, будущее Приморье.

Девчонки следом в воду зашли. Побрели мы все вместе по мелкоте на глубину. О сомах и думать забыл. Одного выловили, хватит. Остальные вряд ли в атаку пойдут днём. Купаться только ночью опасно.

— По договору Россия действительно оказывает помощь Китаю в борьбе с интервентами, — говорю. — Закрепляя его результаты, уже через два года создаётся новое предложение — «Пекинский договор», от 1860 года. По нему Приморье становится нашим. Мы даже строим первый порт полноценный порт — Владивосток. Многие детали для его строительства через половину мира на кораблях переправляют, из Санкт-Петербурга и Чёрного моря. А «чуть» севернее уже развивается ранее основанный на Амуре графом Муравьёвым-Амурским Хабаровск. Но самый первый порт открыт ещё — на Камчатке. Собственно, Петропавловск-Камчатский. К нему Курилы и примыкают. Русские острова на тот момент. А незадолго до этого экспедиция 1849–1853 годов под командованием капитана Геннадия Невельского застолбила за Россией весь Сахалин. Чуете? Сахалин и Курилы уже были наши! И никакими японцами там и не пахло в то время!

Окунулись, начали мылиться. Пока стоим, объясняю для полной ясности:

— Генерал-губернатор Восточной Сибири, дражайший наш граф Николай Муравьёв-Амурский вообще активно лоббировал идею присоединения к России Дальнего Востока, — припомнил Сежа. — А контр-адмирал Невельской показал, что Сахалин — это остров. Но Курилы ведь и японским были… на время? Да?

— Были какое-то время, — кивнул я. — Проблема в том, что территории за нами от Польши и Финляндии до Курил и Аляски были закреплены. Но это юридически. А фактически чем дальше на восток, тем больше была пугающая пустота в плане народонаселения. От Аляски по этому поводу и отказались, отдав её в аренду США на 100 лет. Но товарищ Сталин решил этот вопрос… А тогда было сложнее. Потому что какая-нибудь Канада могла вторгнуться, просто перейдя границу. А силами той же Франции или Англии и до интервенции было не далеко. Денег ещё уйму тратили на поставку продовольствия там, где ничего не растёт. Вкладывай и бойся, ведь хищная рука капитализма в любой момент могла просто прийти и забрать то, что неустойчиво. А это уже урон государству. Европейские империалистические коршуны всегда искали чего бы от нас оторвать. Да и Японию, как вы помните ранее, они уже измучили. Тогда император Николай Первый и решает, что пора бы положить конец доминированию оппонентов в Тихоокеанском регионе. И в Японию плывёт официальная миссия на фрегате «Паллада». Под руководством вице-адмирала Ефимия Васильевича Путятина… Помните такого?

— Знаю, есть остров Путятин, — заметил Навзад, первым с намыленной головой окунаясь. — Значит, был толк?

— Был в каком-то смысле. Но плыть далеко, — напомнил им. — Пока корабль огибал Африку, Николай успел отдать богу душу, а на трон взошёл Александр Второй. Посмотрев на карту мира и расценив последствия Крымских войн с крупнейшими Европейскими державами, он в 1855 и предлагает Японии' Симодский трактат'. Смысл его простой. Южная курильская гряда, а именно острова Кунашир, Итуруп, Шикотан и Хабомаи отходят Японии в обмен на торговые преференции и помощь в борьбе с Францией и Англией, а Сахалин остаётся совместным владением. Толку от этого, конечно, мало. Во время Крымской войны англичане и французы с большей пользой воспользовались портами Японии, используя их для захвата российского Урупа и высадки десанта на Камчатке. А положение о совместном владении Сахалином было выгоднее уже России. Так как Япония, не имевшая нормального флота до сих пор, осваивать остров не могла. А уже Александр Третий решает, что батя начудил и выгоднее развивать вторую часть договора — осваивать Сахалин. В связи с этим 20 лет спустя, в 1875 году, Россия в обмен на единоличное управление Сахалином и отдаёт Японии все Курильские острова.

Девушки тоже занырнули. И только Сежа с недовольным лицом повторил:

— Так, а что по итогу с Русскими островами-то? Раз у японцев флота нет, на кой они им?

— Ну как нет? Есть англичане со своими интересами и вкладами, которые быстро японцам флот выстроили фактически с нуля. И уже император Николай Второй в 1904 году допустит роковую ошибку, считая, что у Японии по-прежнему плавающие гробы. Его волей вновь через половину планеты отправляется эскадра кораблей под командованием вице-адмирала Рожественского. Будет плыть почти год, не раз попадёт в сильный шторм, потеряет часть кораблей в пути, так как те же англичане не раз свои порты для пополнения припасов по пути закрою для русских. Измученная, уставшая команда, едва добравшись до Японских островов, фактически попадает в засаду в узком месте пролива Цусимы. И будет вынуждена сражаться с превосходящими в четыре раза силами противника, которые встают в линию и расстреляют корабли не первой свежести

как мишени в тире.

— Да уж, жалко, — обронил Сежа. — Столько плыли, а к Владивостоку прорваться не смогли. Утопли.

— Заметь, не утопили враги, а именно сами утопли, не спуская флагов, — заметил я. — Не желая сдаваться врагу, командование 2-ой эскадры Тихоокеанского флота просто утопит большую часть кораблей. Из тридцати боевых кораблей, что доплыли, домой вернётся лишь четыре. А в народе о подвигах до последнего сражающихся матросом появится песнь «Врагу не сдаётся наш гордый Варяг».

Сежа вытянул уши. Я похлопал его по плечу:

— То есть битва у Цусимы покажет обратное. Флот у японцев уже есть. Не стоит недооценивать противника. А денег на его строительство отрядили Ротшильды, недовольные укреплением России в Китае и Корее. Таким образов по результатам первой войны с Японией мы теряем половину Южного Сахалина. А вот чем всё закончилось и почему острова «Русские», я расскажу попозже.

— Там японцы на берегу чего-то машут, ребят, — первым заметил Сежа. — Выйдем? А то наш мячик чего-то трогают.

Ещё по разу окунувшись, мы вышли все на берег. Японцы не только взяли в руки волейбольный мячик, но и расчертили на песке почти эталонную площадку для пляжного волейбола, а также успели прикопать в песок тот столбы и уже натягивали сетку.

Всё это они принесли на пляж с собой.

Капитан с нашим мячиком в руках подошёл ко мне, чуть склонил голову и что-то произнёс по-японски. И без перевода было ясно, что хотят поиграть.

Я с сомнением посмотрел на свою команду. Их пять мужиков, довольно бодрых на вид, а нас трое уставших после полного рабочего дня мужчин и две женщины с порезанными руками.

Но вызов брошен. Отступать некуда.

Почему, даже в Комомире, где границ уже не существует, я упорно делю людей на наших и не наших? Они, может, все уже товарищи, братья-сёстры. Да мне в деревне не особо видно. Газету бы хоть какую почитать, чего там в мире творится? А то эта историческая память сидит в голове и не даёт мыслить шире.

История теперь, очевидно, делает упор на общее, а не на частное. И великие победы предпочтут забыть, как и горькие поражения. Чтобы меньше было причин для разногласия. Оно, может, и верно. Но как бы при таком подходе вновь фашизм с нацизмом головы не подняли… забудут ведь.

Как капитан, я поставил высокого Сежу под сетку по центру, Любу с Нюрой распихал по края, поближе к сетке для подстраховки. А сам встал с Навзадом подальше. Принимать будем и держать основной удар.

Мы не знаем японского, они где-то потеряли переводчика. Но игра пошла жаркая. Гурану сразу в лицо прилетело. Носом шмыгает, щека горит, но терпит. Девчонки наши мячик скорее перекидывают, чем пасс отдают. Горит первая партия. Они нам двадцать пять вкатали. Мы им только семь.

Второй период ещё хуже оказался. Лишь четыре забили против двадцати пяти.

Как на большой перерыв ушли, дышим тяжело, как рыба, выброшенная на берег.

— Так, а вы чего это расслабились? — говорю. — А где бригадный дух? Сежа, что-то ты совсем расслабился под сеткой. Почему не блокируешь?

— Но они хорошо играют, — отвечает Сежа и палец окровавленный показывает. — Я и так уже пальцев не чувствую. А эти похоже профессионалы. Ты на форму их посмотри. Маечки, шортики, кеды.

Тяжело ребятам, смотрю. Выигрывать уже не собираются.

Тут я и решил карту историческую разыграть.

— Вы походу все забыли разом, как нам Курилы-то достались?

Молчат.

— Ну так я напомню. Идёт Вторая Мировая Война. Та самая, кровавая и беспощадная. Японцы в ней за Ось выступили. За фашистов и человеконенавистников. Они сами геноцид на дальнем востоке устраивают. Китайцев за людей не считают, корейцев гробят. Половина Китая, считай, уже под Квантунгской миллионной армией, ходит. Хорошо закрепились на материке к 1945 году самураи. Сотни миллионов китайцев ничего с ними сделать не могут, умирают мужественно, да бессмысленно. Крепки их позиции на материке. А на островах — не рушимы. На 56 островах Курильской гряды, общей площадью в 10500 квадратных километров, японцы, считай, уже седьмой год, с самого тридцать девятого, эшелоны заградительные выстраивают, ДЗОТы, ДОТы и иные фортификационные сооружения. Пушек одних 200 штук. Крупного калибра. Мелкий никто не считал. 80 000 солдат, до 600 самолетов на аэродромах островов и сотня танков в придачу. В основном на первом к Камчатке острове — Шумшу. Это в десятке километров от материка, считай. Видно в бинокль в ясную погоду, как выстроили самураи на ранее затонувшем корабле нашем пушки противокорабельные. Удобны артрасчёты стоят на танкере «Мариуполь». А ведь клялись не занимать, затонул в нейтральных водах. Внушительные силы у японцев собрались?

— Внушительные, — отвечает Люба за всех.

— Вот и я думаю, что внушительные. Ждут японцы атаки американцев с запада. И никак они не ожидают, что силы стрелкового камчатского гарнизона, что по донесениям их разведки и морской пехоты-то не имеет, на атаку способны. Но на всякий случай на ближайшем острове к русским силам японцы концертируют прекрасно обученных морпехов в количестве 8500 человек. А всего на Шумшу 34 бетонных артиллерийских ДОТа и 24 ДЗОТа, а также 310 закрытых пулемётных точек, более 100 артиллерийских орудий и около 60 танков. А на ближайшем острове к нему подмога имеется. На Парамушире, что тоже хорошо укреплён, ещё 13000 японских войск. Перебросить недолго… Внушительная, сила, я вас спрашиваю?

— Внушительная, — говорит уже Нюра.

— Напоминаю, идёт 1945 год. Наши армии из-под Берлина начали перебрасывать на восток ещё в конце мая. В июне состоялся Парад Победы, я тогда родился. Победители стяги фашистские под стены Мавзолея бросают. И дальше идут маршировать. Но не все домой отправляются, а эшелонами на восток едут. Июнь-июль перебрасываем, а в августе уже в бой бросаем. Американцы-то что? Не могут взять островов японских. На одной Окинаве японцы просраться им дали, половину личного состава морских пехотинцев янки обновив за три месяца. А это маленький островок. Как один из Курильской гряды, к примеру. На Филиппинах ещё японцы хорошо держатся, да и в целом в острова впились зубами и закапывают десант на побережье звёздно-полосатый. Американцы в панике. Не ожидают таких потерь.

— Как не ожидают? — спрашивает Навзад.

— А так и не ожидают, вояки хреновы, — говорю. — С одной стороны, у нас помощи с открытием «второго фронта» попросили. Сделай, товарищ Сталин, спаси. Мы же всё-таки второй фронт открыли, мол, хоть и с опозданием на четыре года. С другой стороны, — янки впервые в истории человечества ядерное оружие применяют. Нет больше городов Хиросима и Нагасками. 6 и 9 августа стёрты подчистую. Разрушение, хаос, горе. А японцы и не думают сдаваться! Они знают, что миллионная армия на материке крепка, никаких бомб на неё не хватит, а острова неприступны для десанта американского. Годами можно воевать без особых потерь. Но молниеносный удар русских армий под руководством маршала Александра Василевского на Дальнем Востоке всю миллионную Квантунгскую армию за неделю разбивает решительными танковыми ударами, с девятого августа по пятнадцатое. Недели хватило, чтобы китайцев освободить! Мы же что? Мы дошли до Берлина, все общеевропейские армии разбив. Мы умеем воевать. И эти ветераны, прекрасно обученные, Поднебесную с Кореей в один миг очищают на тысячи километров от самураев. Это война после Победы. Оно нам надо? Конечно, надо! Враг под боком. Милитаризм японский в любой момент укусить нас может в мягкое подбрюшье. Обломать его могём? Могём! И пока громим самураев на материке, Сталин даёт приказ концертировать войска на северной части Сахалине. Скоро южную часть освобождать. А там тоже и фортификационные сооружения крепкие и японцев хватает.

— Так, а Курилы? Курилы-то что? — с жаром переспрашивает Сежа.

Я киваю и говорю:

— Так в том и суть, что основные наши армии на западе. А те, что перебросили на восток по Транссибу спешно, Манчжурию освобождают, на юг японцев теснят, в море выкидывают. Те же боеспособные гарнизоны, что в Приморье оставались и Хабаровском крае — для десанта на Сахалин переброшены. Некого подтянуть. Неоткуда взять. Расстояние в десятки тысяч километров — это тебе не за чаем сходить. Но приказ чёткий — «Камчатка, формируй морпехов. Родина зовёт»! Ну или официально так Василевский камчатскому гарнизону пишет, что уже шестой день японцев на материке песочит.

«Используя благоприятную обстановку, сложившуюся при наступлении в Манджурии и на острове Сахалин, занять северную группу Курильских островов».

— И формируют за сутки десантных морпехов из вчерашней пехоты на Камчатке. Батальон морской пехоты. Той, что на фронте не была ни дня, хоть и проходила слаживание и тренировки со стрельбой с апреля 1945 года. С того момента, как на место Рузвельта Трумэн пришёл, который ясно дал понять Сталину, что не видит его в союзниках. И будет выступать против передачи обещанных ранее Рузвельтом СССР Курильских островов, части южного Сахалина и острова Хонсю. Хер нам, а не заслуженные в войне территории, вроде как.

Голос сорвался. Но сделав над собой усилие, я продолжил:

— А десантура та — мальчишки, по сути. Главную задачу вообще артиллеристу ставят. Командуй, говорят, Тимофей Почтарёв. Ты как флотский артиллерист, и в Финской отметился, и на Балтике воевал, и Ленинград оборонял. Справишься. Всего для высадки на Курилы привлеклось 8824 человека, из которых ВСЕ — добровольцы.

Выдали им 205 орудий и минометов, 120 тяжелых и 372 лёгких пулемётов и 60 различных кораблей для текущей задачи. В основном старых развалин. Новым за военное время взяться просто было негде! Ни одного танка, ребят, у нас… И что мы сделали, а?

— Что? — с содроганием в голосе переспрашивает Сежа.

— Мы берём и атакуем этими невозможными силами превосходящего, хорошо укреплённого противника! С вечера даём залп из всех береговых с материка, японцы отходят вглубь острова, не понеся потерь. А мы садимся на старые посудины и плывём в ночи, чтобы берег тот брать. Туман, не видно ни зги. Самураи-то ждали хорошо вооружённых американских морпехов, а приплыли Ваньки в тельняшках и без затей разнесли все береговые укрепления разом. Но это звучит легко, а нам глубоко высаживаться пришлось. Не знаем береговой линии. Острова-то десятилетия под японцами были, данными никто не делился. Сходу мерить глубину пришлось.

— И что? И что? — снова Сежа повторяет.

— А что? Туман, ночь, ныряем в воду по горло или глубже. Первой волне десанта тяжелее всего пришлось. Переправить дивизию в полном составе было просто нечем. Частями пришлось. И так и рыболовецкие траулеры задействовали, и гражданские пароходы. Плывут морпехи с обмундированием, оружием, боекомплектом, рациями. Артиллерийские пушки тонут с кораблей. По дну их толкают! Через не могу, через невозможное!

Я нос потёр и продолжил через силу:

— Выталкиваем на берег всё, что не утонуло и берём штурмом берег. Японцы сначала от одного нашего вида последние побежали. «Они — сущие дьяволы!», кричат про нас самураи, потому что понять нас не могут. Ну мы берег без боя и взяли. А как японцы себя пришли, давай берег свой из артиллерии поливать. Пристреленная же. Хоть ночью бей, хоть днём — попадёшь. Солдаты наши окопались, головы пригнули. Ответить нечем по фортификациям. Рации намокли при высадке. С кораблями связаться никак. Не дать целеуказаний никак, мать их за ногу! — я вдруг понял, что говорю, а у самого слёзы потекли. — И тут Тимофейка наш, Почтарёв, родненький. Морпехов поднимает. Пацанов этих, что впервые в руки оружие взяли четыре месяца назад. Сам первый подскакивает. За мной, говорит! И в лобовую на японцев ведёт. Против танков, мать их! Понимает, что нельзя допустить разгрома первой волны. Она самая трудная… Тут ему пуля в плечо сразу прилетает… А он что?

— Что он-то? — спрашивает Сежа, а я смотрю, тоже слёзы текут у него.

Рядом ревут в голос девушки, Навзад крепится, но тоже ком в горле.

— Он всё равно в атаку ведёт! — говорю. — Откидывают ребята в тельняшках японцев от берега своими силами. Тут наши и вторую волну высаживают. На корытах десантных. На разъёбанных «ботиках», что тонут через одно. Как сами по себе от старости, так и под мощным артиллерийским огнём противника из глубин острова. Тонут, на ладан дышат, но задачу свою выполняют. Прибывает вторая волна десанта с рациями сухими. Даём координаты кораблям флота. Накрывает ответный огонь фортификации японские, танки горят. Откинут самурай. Мы, перегруппировавшись, вглубь острова бросаемся. На укрепления. Рассвет уже, но туман по-прежнему. Авиации нашей не сработать. Да у них и средств ПВО под каждым кустом хватает. Собьют. Стреляют по нам автоматы в углублениях бронированных, арта бьёт, танки в лоб атакуют. А мы на танки те с противотанковыми ружьями, ПШ, миномётами, в тельняшках! Кто с чем доплыл, то и используем. Атакуем, разбиваем, берём! Сами горим, умираем, но не сдаёмся. Не сдаёмся! Вы понимаете?

— Понимаем, — говорят едва слышно.

Голоса на срыве.

— Самый укреплённый остров за день взяли, почитай за 18 августа сломалась оборона противника! — напомнил я горячо. — Не помогла японцам подмога с соседнего острова. Всех разбили. А как разбили, генералов в плен брать начали, японцы о капитуляции и заговорили сразу. Бесполезно против нас воевать. Безумцы, понадеявшиеся на фактор внезапности. А сами — хитрят.

— Как это, хитрят? — едва выдавливает из себя Нюра.

— Главнокомандующий у японцев — генерал-лейтенант Цуцуми Фусаки приказ о капитуляции незадолго до Курильской операции получил. Мы как Квангттунскую армию разбили, так ему сразу и доложили. Но хитрость в чём. Курильские гарнизоны в ту армию не входят. И секретное донесение Фусаки следом читает, где рекомендовано любой ценой не допустить капитуляции перед советами. Лучше американцам сдаться. Тогда юридически СССР не будет иметь прав по закону военного времени на Курилы, как военные трофеи. И Фусаки начинает затягивать время. То говорить, что не понимает переводчика, то просит разъяснить отдельные моменты. Это всё несколько дней тянется. И всё это время Тимофей Почтарёв с ранением руководит десантной операцией. С пулей в руке!

Люба взвыла. Мы на неё посмотрели все, ничего не сказали.

И тут я продолжил:

— Но наша взяла вскоре. Разбиты японцы, перевязан командир. Уже к концу августа 1945 года силы Камчатского оборонительного района совместно с кораблями Петропавловской военно-морской базы заняли всю северную гряду островов, включая Уруп, а силы Северной Тихоокеанской военной флотилии ко второму сентября того же года — остальные острова, расположенные к югу от Урупа. Вот тебе и «отдай Курилы», Сежа! А пять дней тяжелейших боев, отчаянные атаки и методичный, дот за дотом, взлом бетонных полевых укреплений, что стоил нашим 600 жизней морских десантников в первые два дня, мне кому отдать?

— А… они? — спросил глухо Сежа, слёзы утирая. — Японцы.

— Они в пух и прах, Сежа, — добавил я уже тише. — Всего в плен было взято более 50 000 японских солдат и офицеров, в том числе 4 генерала, захвачено более 300 артиллерийских орудий и порядка 1000 пулемётов, 217 машин и тягачей и ещё примерно 10 000 солдат японское командование успело эвакуировать на территорию Японии. Курильская десантная операция закончилась блистательной победой и захватом ВСЕХ островов Курильской гряды. Несмотря на то, что была подготовлена в ограниченные по времени сроки. Хорошо организованное взаимодействие сухопутных частей, флота и авиации впоследствии, а также правильно выбранное направление главного удара решили исход сражения. Мужество, героизм и выучка наших солдат позволили решить поставленную задачу скорее вопреки всему, ребят. Так что же мы… японцам в какой-то сраный волейбол теперь проиграем?

Они подскочили все, слёзы спахнули. В глазах огонь. Сежа мячик схватил и встал на подачу. И с ходя пять банок влупил. А третий период мы с разгромным счётом взяли: 25−9.

Понять японцы ничего не могут. Игроков как подменили, а мы следом партию почти всухую берём. 25−3.

А решающую партию до 15 очков потомки самураем играть не стали. Откланялись чего-то, быстро собрали вещи, сняли оборудование и быстро в деревне растворились.

А мы смотрим им вслед и смеёмся.

— Европейцам они прогибались, американцам прогибались, — напомнил я. — Но когда русским проиграли, а потом красноармейцы их же и спасли от истребления, честь самураев была задета. Это нам будут припоминать вечно.

А вообще к чёрту этих японцев! К рыжей доярке пойду или любимой ковбойше. Тут уж как оденется. Тортики лучше есть с тем, кто понятнее. А чужая культура и без нас постепенно в общий мир интегрируется. Всё-таки мы одно человечество. Другого не будет. Всем по Марсу ходить, всем Луну посещать, да базы на лунах Юпитера строить.

Потому что коммунизм не кровь призывает нести в мир, а лишь сплошное развитие. И дело давно не в Марке, Энгельсе или даже Ленине. Они дали начало, Сталин его развил. А вот что из этого выйдет по итогу — зависит от нас, первых жителей Комомира.

Я повернулся к бригаде и улыбнулся. Ребята уже и думать забыли о возможной победе. Сежа уже катал на шее Нюру в воде, а Навзад забрасывал Любу на глубину так, что купальник сползал.

А я что? Если и из этих товарищей людей удастся сделать, то думаю, на одном Марсе не остановимся. В Дальний Космос идеи свои понесём.

Главное — подход к ребятам найти. А когда вместе и сработаемся, нам всё по плечу.