© Подшибякин А. М.

© ООО «Издательство АСТ»

Всё началось с двери, которой быть не могло.

После случившихся в один месяц смерти жены и выхода на пенсию жизнь Тельмана Денисовича Давидишвили замедлилась – тяжело, с лязгом и пыхтением, как прибывший на станцию товарный поезд. Вздохнула, осаживаясь. Встала.

Поначалу он по инерции продолжал ходить в букинистический магазин на углу Крепостного и Энгельса; уже не как продавец, которым работал последние два десятка лет, а просто – подышать любимым запахом истории, потрогать корешки книг, поговорить с редкими покупателями. Новый продавец, неопределенного возраста юноша с перхотью, которого Тельман Денисович про себя называл Аспирантом, вроде не возражал. Лицо у него было вечно недовольное, брюзгливое, но на свой счет это недовольство Тельман Денисович решил не принимать: кому сейчас легко.

Ситуация в магазине довольно быстро изменилась. Люди с испуганными глазами понесли на оценку огромные связки – и сокровища, вроде сине-бордового первого издания БСЭ 1926 года, и мусор наподобие полных собраний сочинений заунывных деревенщиков шестидесятых. Перед букинистическим выстраивались шумные очереди. Аспирант принимал на реализацию только очень редкие и ценные книги (причем, как подозревал Тельман Денисович, забирал их себе, чтобы втридорога продать столичным коллекционерам), огрызался на посетителей и всё чаще в неподобающее время запирал двери, вешая за стеклом табличку «Переучет». Вскоре новый продавец и вовсе исчез, подтвердив тем самым все подозрения, а на месте магазина буквально за ночь открылся пункт обмена валют – туда Тельману Денисовичу ходить было уже, разумеется, незачем.

Детей у них с покойной Аленой Ивановной не было, зато была собака – «дворянской» породы, но с характерными для бывших, видимо, в ее роду спаниелей грустными глазами и длинными, вечно воспаленными ушами. Маркиза, в быту Маруся, после смерти хозяйки некоторое время разрывала сердце Тельмана Денисовича вопросительным взглядом – мол, где мама?.. Чтобы отвлечь и Марусю, и себя, он стал ходить с собакой в долгие пешие прогулки: от переулка Журавлева, где они жили, к парку Вити Черевичкина и дальше, иногда аж до самой Нахичевани. Маруся была собакой суетливой и не очень умной: запутывала поводок, подбирала с земли и судорожно жрала всякую дрянь, по спаниельему обычаю пыталась вываляться в дохлых голубях, – не давала, короче говоря, Тельману Денисовичу утонуть в грустных мыслях. После этих прогулок он так уставал, что, вернувшись домой и помыв собаке лапы, готовил себе нехитрый ужин (гречка или картошка; когда удавалось достать – сарделька; по сезону – огурец или помидор; а чаще и просто два-три вареных яйца с хлебом), кормил собаку купленными на базаре свиными обрезками – и засыпал в кресле, так и не дочитав газету «Молот».

Но и это продолжалось недолго. Маруся вдруг начала болеть и хандрить; с поскуливанием выползала погулять во двор – и, быстро устав, просилась домой, где безжизненно лежала на боку; а вскоре и вовсе почти перестала вставать и начала писаться под себя. Тельман Денисович беспокоился, пытался записаться на прием к ветеринару, но где там: очереди стояли на месяцы. У людей дохли куры, переставали давать молоко коровы, чахли козы, оставляя целые семьи наедине с вполне реальной перспективой голода.

– Куда ты, дурак старый, с шавкой, – гавкнула на него замотанная в не по погоде теплый платок тетка в ветеринарке за Центральным рынком. – Сдохнеть, так судьба у ней такая.

Дома находиться стало муторно, душно. Начало нехорошо ломить, покалывать и тянуть – как по сигналу, сразу во всём теле, словно кто-то дернул рубильник.

Тельман Денисович пробовал гулять просто так, без собаки, но получалось это не очень хорошо: в голову, свободную от постоянного присмотра за Марусей, лезли нехорошие мысли. Каждый шаг отдавался в организме болезненным эхом, стучало в ушах, было скучно и жалко себя.

Он почти перестал выходить из дома. Говорил себе, что из-за погоды: поздняя осень и зима 1993 года выдались еще более противными, чем обычные ростовские поздние осени и ранние зимы. Телевизора у Тельмана Денисовича не было: никогда не мог себе позволить с зарплаты букиниста. Он, не вдумываясь, перечитывал собрание сочинений Пушкина, в котором не хватало двух томов – их сгрызла тогда еще молодая и энергичная Маркиза. Читал «Молот» от корки до корки, включая выходные данные и адрес редакции. Закончив, иногда снова переворачивал газету и читал заново, чтобы разум был всё время занят.

Разум этими фокусами было, конечно, не обмануть.

Одним февральским днем, глядя на переулок Журавлева сквозь пыльную гардину («Аленина прихоть», – мелькнула болезненная мысль), Тельман Денисович вдруг понял: вот так он скоро и умрет. Один, не считая больной собаки. Угаснет в пустой квартире.

Это осознание его напугало и встряхнуло. Тельман Денисович вскочил, забегал по крохотной квартире, беспорядочно открывая все двери и ящики, и, наконец, нашел в кладовке сто лет назад подаренную кем-то удочку.

Рыбалка оказалась спасением. Он целый день проводил на свежем воздухе, глядя на поплавок, – как выяснилось, это требовало одновременно сосредоточения и отрешения. Ни о чем плохом за ловлей рыбы думать было нельзя; по правде говоря, думать было нельзя вообще ни о чем. Тельман Денисович растворился в своем новом хобби – и почти не заметил, как сопливый черный февраль сменился буйным ростовским мартом.

Подчиненная новым ритуалам жизнь сдвинулась с места – снова медленно и со вздохами, как локомотив. Каждое утро он водил во двор приободрившуюся Маркизу, возвращал ее домой, брал удочку и спускался по Журавлева вниз, к набережной. Несколько часов удил с парапета, съедал принесенные с собой вареные яйца с хлебом, еще несколько часов ловил рыбу, прогуливался по набережной до гостиницы «Якорь» и возвращался домой кормить собаку.

Появились и новые проблемы.

Во-первых, как с неудовольствием выяснил Тельман Денисович, на набережной образовалась (а может, всегда там была, просто он такими вещами не интересовался) своеобразная рыбацкая мафия. Корявые мужички в телогрейках и шапчонках сначала просто с неудовольствием поглядывали на конкурента, но со временем осмелели и начали на него шикать и гонять с рыбных, по их представлениям, мест. Тельман Денисович, будучи человеком от природы робким и неконфликтным, смиренно перемещался на несколько метров дальше – но и оттуда его гнали.

Во-вторых, он не знал, что делать с пойманной рыбой. По первости улов вызывал эйфорию; он возвращался домой, хвастался Маркизе шамайками и чебаками, вынимал рыбу из специального ведерка и… И всё. Резать и потрошить живое существо Тельман Денисович не умел и боялся; да и готовить при живой Алене было без надобности, а теперь – уже поздно учиться. Рыба отправлялась обратно в ведерко, где всю ночь плескалась, мешая спать. Наутро Тельман Денисович относил улов соседу Дядьсереже – просто так, без денег (спекулянтом он на старости лет тоже становиться не собирался). Дядьсережа радостно ухал и звал на уху – но так, формально, без души. Оба знали, что никакой совместной ухи – не предвидится. В конце концов Тельман Денисович начал пойманную рыбу просто выпускать обратно в Дон – тоже ведь жить хочет, хоть и шамайка. Маркиза ее есть отказывалась. А у Дядьсережи – морда треснет.

В свете этих обстоятельств Тельман Денисович решил ловить рыбу не на набережной, а на Зеленом острове. Путешествие это было неблизкое: нужно было сначала доехать на трамвае до 29-й линии, почти до элеватора, пересечь Нахичеванскую протоку по понтонному мосту, а потом еще и идти по самому острову в поисках тихого местечка, не засиженного ранними апрельскими отдыхающими. Дело, однако же, того стоило: мафиозные мужички с набережной до Зеленого острова пока не добрались, плюс можно было не беспокоиться о долгой обратной дороге с тяжелым уловом, – он даже ведро с собой перестал брать.

Зеленый остров, на котором Тельман Денисович за шесть десятков лет своей жизни в Ростове почему-то никогда раньше не был, ему сразу понравился. За несколько недель он изучил всю нехитрую топографию: заросли, холмики, скелет санатория с выцветшей надписью «Стальцех», редкие покосившиеся скамеечки в казавшихся случайными местах. На острове было спокойно и почти всегда безлюдно: отдыхающие предпочитали вонять своими мангалами на Гребном канале или на левом берегу Дона, добираться куда было гораздо проще и быстрее. Тишину нарушала только музыка с палуб проходящих мимо острова речных трамваев, песни осмелевших по случаю весны птиц и рыбьи всплески в Дону. Иногда Тельман Денисович представлял себя Робинзоном на необитаемом острове – с той только поправкой, что ему одиночество нравилось, и на «большую землю» возвращаться не хотелось.

Одним нехарактерно пасмурным апрельским днем он неспешно шел по своим владениям (Тельман Денисович быстро начал думать о Зеленом острове именно в таких выражениях) к крохотной бухте, в которой хорошо клевали чебаки. Мысли разгладились, округлились, замедлились: знакомый Дядьсережин ветеринар обещал по дружбе посмотреть Маркизу, надо бы отблагодарить его свежей рыбой, ведро не взял, так это ж когда еще будет, ну вот пусть сначала посмотрит, а потом отблагодарим, а после этого можно и собаку сюда будет приводить, пусть свежим воздухом дышит…

Тогда он и увидел дверь, которой раньше здесь точно не было.

Тельман Денисович запнулся и чуть не упал, едва удержал равновесие. Только вот не хватало сломать ногу посреди острова, да еще в будний день, когда тут вообще ни души, в двадцати минутах хода до ближайшего телефона-автомата или живого человека…

Снова посмотрел на дверь.

Нет, не привиделось.

Центр Зеленого острова был покрыт буйными кушерями, в глубину которых Тельман Денисович никогда не совался – чего ему там делать? Дверь вертикально торчала посреди этих зарослей. Самая обычная, деревянная, с ржавой круглой ручкой, как у какой-нибудь подсобки или сарая.

С исцарапанной и грязной, но вполне читаемой латунной табличкой «Не входить!».

Только вот ни подсобки, ни сарая за дверью – не наблюдалось.

Странно было это всё.

Тельман Денисович хотел было пролезть сквозь кусты и посмотреть на дверь с обратной стороны, но тут же убедил себя этого не делать: во-первых, не хотелось обдираться о ветки и пачкать одежду, а во-вторых, может, кто-то ее сюда специально привез, эту дверь. Лучше не трогать, чтобы не угодить в какие-нибудь неприятности (которых, по его наблюдениям, вокруг происходило с каждым днем всё больше).

Пожал плечами, пошел ловить рыбу, но быстро понял, что это дело сегодня не задастся.

Из-за туч пекло́, по спине тек пот, чебаки даже не пытались клевать. В какой-то момент Тельман Денисович ощутил, что сидеть спиной к странной двери ему неуютно. Оглянулся – дверь стояла на прежнем неположенном месте. Отругал себя за излишнюю впечатлительность, но удочки смотал и засобирался в обратный путь – знал уже, что рыбалка не терпит мысленной и физической суеты. Только зря время тратить.

…Этой ночью дверь ему приснилась.

Сны свои Тельман Денисович в деталях никогда не помнил – так, только какие-то обрывки.

Дверь во сне была – четкая, подробная, как настоящая. Из-под нее пробивался теплый добрый свет. Даже заросли Зеленого острова во сне выглядели как-то нежно и гостеприимно.

Тельман Денисович проснулся – и обнаружил, что щёки и подушка намокли от слез.

Следующие несколько дней до Зеленого острова ему добраться не удавалось. Сначала зарядили бодрые южные грозы. Потом он надолго застрял на Центральном рынке, пытаясь раздобыть обрезки для собаки: мясные ряды стояли пустыми; еле нашел на Нахичеванском. Потом потратил целый день на поездку на Северное кладбище – была годовщина смерти Алены Ивановны.

О двери всё это время он не забывал ни на секунду – и не мог ответить себе на вопрос, почему. Тельман Денисович всю свою долгую жизнь считал себя человеком рациональным и маловпечатлительным, за что Алена в свое время даже дразнила его смешным филологическим словом «фетюк». Он не возражал, потому что ничего плохого в своей серьезности не видел. Мужчина же, не пигалица какая-нибудь!

А тут – дверь.

Как-то влекло к ней всё то время, пока погода и дела отменили рыбалку.

Несколько раз он делал себе строгие выговоры: придумал тоже, дурак старый! Не иначе, из ума начал выживать от одиночества!

В таком взволнованном ожидании он помнил себя только много десятков лет назад, когда начал встречаться с Аленой; в таком воодушевлении, как ждал трамвая к 29-й линии… Кажется, вообще никогда ничего не ждал.

По дороге на Зеленый остров привел себя в чувство, подуспокоился. Никакой двери там, скорее всего, давно уже нет. А если и есть, то вокруг нее начал расти самострой, который в последние годы в городе и окрестностях принял масштабы эпидемии. Наверняка какие-нибудь жуки решили построить себе халабуду, распивать там спиртное и заниматься разного рода пакостями. Развелось сейчас!

…Дверь была на месте. Никакая халабуда вокруг нее не образовалась.

Тельман Денисович аккуратно положил на землю удочку и складной матерчатый стульчик.

Огляделся – а вдруг это розыгрыш, и из кустов на старика сейчас с хохотом выскочит молодежь?

Подождал.

Никто ниоткуда не выскакивал.

Было очень тихо.

Он вспомнил добрый свет, который пробивался из-под двери во сне.

Присмотрелся: на дворе был белый день, да и зрение у него с годами ощутимо сдало, – но за дверью, кажется, что-то отсвечивало и в реальности. Хотя за кушерями было толком не разглядеть…

Он сделал осторожный шаг к зарослям.

Неожиданно для себя ломанулся напролом, с хрустом, не обращая внимания на больно хлещущие по бокам и ногам ветки.

Дернул металлическую ручку, будучи полностью уверенным, что дверь упадет и придавит его, старого дуралея.

Дверь открылась.

Глаза Тельмана Денисовича широко распахнулись. По щекам потекли слёзы.

Он засмеялся, не прекращая плакать.

За дверью была его собственная квартира в переулке Журавлева: летняя, с пляшущими в солнечном свете пылинками. Пахло голубцами и теплом. Маркиза, еще совсем щенок, гавкала и крутилась под ногами улыбающейся Алены Ивановны.

Тельман Денисович шагнул вперед на подгибающихся ногах, не веря глазам.

Дверь за ним захлопнулась.

…То, что через несколько секунд вышло из невозможной двери обратно в кушеря Зеленого острова, уже не было Тельманом Денисовичем.

– Э, сюда подошел, слышишь!

Лох дернулся, как будто в него бросили камень, втянул голову в плечи и, не оглядываясь, ускорил шаг.

Кричавший хмыкнул – все эти маневры ему были очень хорошо знакомы.

– Алё, чертила! Догоню – пиздец тебе!

Он затопотал на месте, словно и в самом деле рыпнувшись догонять. Потерявший остатки самообладания лох сквозанул в сторону людной улицы Добровольского, размахивая пакетом со сменкой и путаясь в не по размеру огромной и не по сезону теплой куртке. Из-под его ног летела жирная мартовская грязь.

Дальнейших вариантов развития событий было два. Если лох так молча и съебется, то и хрен с ним, – надо будет только при неизбежной следующей встрече отловить его и дать шпалу, чтобы впредь слушался старших. Если же он не удержится и напоследок огрызнется, то…

– Я брату скажу! – вякнул малолетка, уже добежавший до выхода из двора.

А вот такого уже спускать с рук было нельзя.

– С-с-сука. А ну стоять!

Кричавший легко сорвался с места и дернул следом – точнее, попытался.

Кто-то хапнул его за плечо, развернул.

Оба потеряли равновесие, схватились друг за друга, затоптали по грязи.

Кричавший бешено выдрался, готовый снова вцепиться, бить, рвать глотку.

Разглядел помеху, сдулся.

Напоследок с ненавистью посмотрел в сторону, куда скрылся дерзкий малолетка.

– Всё, харэ, не у себя на ЦГБ. Тут на районе беспределить не надо. Мы серьезные дела делаем, а не малы́х щемим.

– Дохуя уже наделал? – огрызнулся собеседник.

Тормознувший его пацан криво улыбнулся, показав дыру на месте переднего зуба. Сплюнул в сторону.

Кого другого уже втаптывал бы в землю, но тут был особый случай.

– Ну вот с тобой и наделаю, Крюгер, – сказал он и примирительно хлопнул всё еще трясущегося от злости Витю по плечу.

Пух никак не мог привыкнуть к новой квартире.

Худородовы переехали почти полгода назад, прошлым ноябрем. Произошло это не от хорошей жизни: отец, которого выперли с геофака РГУ за невоздержанность в политических высказываниях, своего места в стремительно меняющейся жизни так и не нашел. Довольно быстро они продали всё, что можно было продать, хотя покупателей было мало, а денег у них было еще меньше. После этого Софья Николаевна вывесила на подъездах их дома объявление об обмене их квартиры на меньшую по площади с доплатой. Предприятие это было, судя по всему, рискованное и связанное с не вполне понятными Аркаше опасностями: бывший профессор Натан Борисович Худородов истерил и (неубедительно) угрожал наложить на себя руки в случае неизбежного переезда семьи на теплотрассу к бомжам, неумело пытался запить и вел себя в целом безобразно.

Всё, однако, сложилось неожиданно удачно: их квартиру без лишних разговоров забрал мордатый кооператор из третьего подъезда: его беременной жене очень уж понравилась светлая трешка с видом; поменялись и переехали – быстро.

Аркаша лишился собственной комнаты, полученные в качестве доплаты деньги быстро проелись, папины истерики участились и усилились, а к Новому году семья опять оказалась на грани катастрофы.

Избежать ее удалось благодаря маме: она ответила на увиденное в газете «Город N» объявление о поиске главного бухгалтера в строительную компанию «СБД» – и после первого же собеседования получила работу. Дела у нее там быстро пошли в гору: вскоре Софью Николаевну повысили до финансового директора, на тарелках Худородовых снова начали появляться сосиски и даже деликатесные куры-гриль, а Натан Борисович завел новую песню – зря, дескать, переезжали из прекрасной светлой трешки в эту дыру на первом этаже.

Из-за всей этой чехарды Пуху пришлось заново учиться жить. Все прежние ритуалы – поломались, а новые никак не могли выстроиться: спал он теперь на раскладном диване в гостиной (то есть, единственной комнате, помимо родительской спальни), безработный папа целыми днями торчал дома и нудил, на уроках и книгах невозможно было сосредоточиться из-за бесконечного телевизионного бубнежа. Хорошо хоть, проданное в прошлом году ненавистное пианино так и не вернулось в семью, несмотря на снова начавшее приходить в норму финансовое положение Худородовых: ставить инструмент теперь было решительно некуда.

Учился Аркаша по-прежнему хорошо, но как-то на автопилоте. Новый учитель истории, прижившийся в школе после своего временного назначения в прошлом году, называл состояние Пуха «леностью ума» (одноклассники при этих словах неизменно гыгыкали, а сам Пух скрежетал зубами).

Он по привычке косился на места, где должны были сидеть друзья – Новенький, Крюгер и Саша Шаман. Вздыхал.

Туда, где раньше сидела первая красавица класса Аллочка, даже не смотрел. Как сообщила классу директриса Ирина Вадимовна еще в прошлом году, ее перевели на домашнее обучение. После всего, что случилось между ним и Аллочкой, Пуха это загадочное домашнее обучение вполне устраивало.

Всех как-то неожиданно и быстро раскидало, размело: Крюгер уехал с отцом жить на Северный, Шаман перевелся в стремную 50-ю школу, Новенький… При мысли о Новеньком Аркаша вздрагивал, как ударенный. Интернат был его, Пуха, самым страшным кошмаром.

Аркаша взял в привычку пораньше выходить из дома перед школой и подольше идти обратно; от него не ускользнуло, что в свое время так делал Витя, чья семья тогда готова была вот-вот разлететься вдребезги. Оптимизма это понимание не добавляло.

Он кружил по району, уставившись себе под ноги. Выписывал долгие восьмерки по Лермонтовской, коротенькой Филимоновской, длиннющему переулку Семашко. Весна, которую Пух вообще-то очень любил, не радовала – хоть и выдалась в этом году ранней, теплой и размашистой.

Если бы Аркаша так не упивался своими одиночеством и неприкаянностью, он бы удивился, почему с какого-то момента перестал слышать в свой адрес гнусавые окрики формата «сюда подошел». Объяснений у этого феномена было три. Во-первых, от почти ежедневных многочасовых прогулок на свежем воздухе Аркаша окреп. Во-вторых, у него совершенно пропал аппетит: от школьных обедов тошнило, поглощенная работой Софья Николаевна почти перестала готовить, а от папы в кулинарном смысле (и, горько думал Пух, не только в нем) не было никакого толку, – а следом за аппетитом исчезли пузцо и щёки. В-третьих и в самых главных, районные пацанчики всегда распознавали жертву не по виду, походке или голосу, а невыразимым животным ощущением.

А жертвой Пух больше не был.

Этим днем он брел по переулку Подбельского – чтобы путь из школы был длиннее, Аркаша сначала прошел несколько кварталов в ненужную сторону, после чего развернулся и отправился в нужную. Этот маршрут он выбирал раз в несколько дней: почти на углу Подбельского с улицей Текучёва находилась 50-я школа, «полтинник», куда несколько месяцев назад перевелся Шаман. Ни о какой встрече они не договаривались и вообще сто лет не виделись, но Пух думал, что, может быть, как-нибудь встретятся просто случайно.

Варианты этой встречи он проигрывал в своем воображении очень часто.

Вот они крепко, по-мужски, обнимаются прямо посреди улицы… Хотя нет, стоп, это лишнее. Вот они радостно кричат при виде друг друга. Вот здороваются за руку – резко, сильно, с хлопком. Вот по-боксерски касаются кулаками, как братья-воины, – Саша действительно однажды сводил Пуха в зал, где сам занимался. Аркаша там не задержался: хоть немолодой тренер и уверял, что у него есть потенциал, но Пух не вынес посторонних голых людей в раздевалке, запаха застарелого пота и общую атмосферу предвкушения замеса.

Пух обошел очередную не до конца высохшую лужу и еще замедлил шаг, – проще говоря, поплелся. Домой не хотелось. В очередной раз безрезультатно проходить мимо «полтинника» не хотелось. Ничего не хотелось.

Даже есть.

После… событий прошлой осени (Пух даже мысленно не хотел возвращаться в подробности этих кошмарных недель) им с Сашей долго было не до друг друга. Сначала Шаман лежал в больнице с простреленной ногой, потом у Худородовых началась чехарда с переездом и сопутствующей ему сменой телефонного номера, еще потом Шаман с братом надолго уехали в Новошахтинск хоронить отца и забирать мать в город, еще потом каждый залип в своих отдельных школьных делах… Вроде не ссорились, не обижались друг на друга ни на что, жили на одном районе – просто жизненные траектории расходились друг от друга всё быстрее и всё дальше.

Это было быстрое время.

Присутствие Шамана погруженный в свои мысли Пух не столько увидел или услышал, сколько почувствовал.

В «полтиннике» началась, видимо, большая перемена: сонный переулок Подбельского вдруг наполнился людьми, галдежом, смехом и звонкими подростковыми матюками. Прямо перед школой кто-то начал играть «в Джубадзе»: суть игры была в том, чтобы вдесятером навалиться на ничего не подозревающего одноклассника, сбить его с ног и подольше не давать выбраться из-под орущего человеческого кома.

Пух с опаской посмотрел в сторону вывалившихся из школы учеников, забыл выдохнуть – и сбился с шага.

Шаман с перекинутой через плечо спортивной сумкой шел прямо в его сторону в обществе двух крупных пацанов, похожих на Бибопа и Рокстеди из мультфильма про черепашек-ниндзя. Те что-то навяливали ему, яростно жестикулируя; Саша отрешенно кивал.

За последние месяцы Шаман неуловимо изменился, и дело было даже не в том, что его некогда аккуратная прическа под полубокс отросла и растрепалась.

В Шамане как будто выключили свет.

Пух неуверенно помахал рукой.

Бибоп и Рокстеди скользнули по нему взглядами, как по пустому месту. Шаман Пуха не увидел.

– Саш!.. – вполголоса крикнул Пух.

Шаман вскинулся, посмотрел на него – и быстро отвел взгляд.

– Слышь, Шаманенок, это че за лоходром? – гыгыкнул Бибоп; или Рокстеди.

Саша скривился, молча отмахнулся и прошел мимо Пуха, так ничего и не сказав.

Отвязаться от новых одноклассников Шамана было непросто.

Поначалу обитатели «полтинника» держались от него подальше: новости на районе распространялись быстро, и про Сашиного брата-бандоса и прошлогодний замес с очень серьезными людьми знали даже те, кому ничего такого знать было не нужно и даже вредно.

Шамана эта дистанция вполне устраивала.

Со временем одноклассники осмелели и начали пытаться активно с ним дружить. Подсаживались на переменах, заглядывали в глаза, пытались рассказывать о своих криминальных мутках.

Шаман дергал щекой и молчал.

Заходили с другой стороны: звали подвигаться на районе, понапрягать лохов в парке Горького и попить водяры.

Шаман хмуро отнекивался.

Наконец, случилось неизбежное: полтинниковские старшаки, непонятным образом не оказавшиеся в ПТУ или в старочеркасской малолетке, решили нагрузить беспонтового новенького, чтобы дохуя о себе не думал.

Драться Шаман с определенного момента разлюбил, но не перестал уметь. Сильно бить отведших его за школу на побазарить дурачков намерения не было, но, как это часто случается с боксерами, Шаман выключил голову и отработал на автомате. Получив на троих пять выбитых зубов, два сломанных ребра и смещение челюсти, старшаки осознали свою ошибку – и потом, подлечившись, приходили извиняться.

Шаман молча смотрел сквозь них.

Вскоре он понял, что тактику нужно менять – иначе не отъебутся до выпускного. Стал по мелочи приятельствовать с парой-тройкой одноклассников, так толком и не запомнив их имен: Серый?.. Диман?.. Стасян?.. Близко стасянов к себе не подпускал, ни в какие доверительные беседы не ввязывался – так, чисто привет-пока.

Поняв, что Шаманенок прибился к считавшимся в школе серьезными пацанам, все остальные от него отстали; зато новые знакомые моментально сели на шею.

За пару дней до встречи с Пухом стасяны по возникшему у них обыкновению увязались за ним после уроков.

– Ты понял, братан, – жужжал в ухо один из спутников, – я ж говорю, на майские поедем рачка поломаем, пива всадим! У типа знакомого дачка на Манычской, ну как у типа, у его родаков, но они в Польшу съебались челночить. Так что по ходу вообще нормально будет, хорьков дернем из мединститута, почпокаемся!

Шаман стиснул зубы с такой силой, что заныли скулы.

– Да решим там ближе к делу. Всё, пацаны, давайте, мне двигать надо.

Но отделаться от новых знакомых было непросто.

– Так это, братан, ты на треню? – включился второй стасян. – На Микояна? Давай мы там покружим, тебя подождем, а потом…

– Не-не, у меня дела потом.

– Че, это самое, к телочке? – заиграл бровями первый. – Нормальная тема! А там че-как, подружки есть?

Шаман не в первый уже раз всей душой пожелал, чтобы его сознание провалилось в розовую вату – а когда бы вата исчезла, стасяны лежали бы вокруг по частям.

Но нет, не работало. Не было больше ощущения присутствия.

Была – только какая-то совершенно новая жизнь, полагаться в которой теперь не на кого – ни на старшего брата (ох, брат…), ни на всемогущего демона из-под курганов. Только на себя.

Еле-еле слив стасянов, Шаман для верности присел на лавку под чьим-то подъездом и сделал вид, что перешнуровывает кроссовки. Провозившись со шнурками несколько минут и убедившись, что в поле зрения нет никого знакомого, Саша быстрым шагом двинул в сторону Лермонтовской улицы.

Стукнул в крашеную блевотной коричнево-зеленой краской дверь служебного входа консервного завода «Смычка».

Раздраженно покрутился на месте – не спалили бы стасяны или еще кто-то, кому совершенно незачем было его здесь видеть.

Снова грохнул кулаком в дверь.

Внутри зашаркали.

– Кто там, блять, стукотит?..

– Я, – сказал Шаман.

Обитатель служебного входа срифмовал с головкой, щелкнул засовом и скрылся в воняющей подгнившими синенькими полутьме.

Саша шагнул следом.

Пух не очень хорошо помнил, как попал домой, что́ сказал при встрече отцу и как оказался в запертом туалете – уборной, как вычурно называл эту часть квартиры Натан Борисович.

Он сидел на опущенной крышке унитаза прямо как был, в школьной одежде и уличной обуви, и смотрел на кафельный пол, обхватив голову руками.

Снаружи хлопотал отставной профессор.

– Аркадий, я отказываюсь понимать, почему ты не уважаешь потребности членов собственной семьи! Существуют ведь разного рода гласные и негласные нормы, согласно которым…

Пух пришел в себя – и не сразу сообразил, что́ отцу от него нужно.

Похлопал глазами. Встал, зачем-то дернул цепочку слива воды.

Клацнул щеколдой, вышел, молча протиснулся мимо бубнящего Натана Борисовича, не поднимая глаз.

Пошел на кухню, скинув по пути грязные ботинки.

Открыл холодильник, вынул масло и пошехонский сыр, сделал себе кривой бутерброд.

Из окрестностей уборной неслось:

– …и вот такую, не побоюсь этого слова, деградацию мы наблюдаем даже в подростках, выросших в приличных семьях и получивших превосходное воспитание! Страшно подумать, что творится с менее благополучными детьми из социальных низов! Разрушение системы советского среднего образования – еще одно из преступлений Ельцина, за которые ему предстоит ответить если не перед судом присяжных, то перед судом истории!

Натан Борисович как будто читал лекцию для аудитории из одного человека (который его при этом демонстративно не слушал).

Жуя бутерброд, Пух в очередной, приблизительно стотысячный раз прокрутил в голове подробности сегодняшней встречи с Шаманом. Не узнал?.. Не заметил?.. Был занят?..

На самом деле Пух всё, конечно же, понял.

Злобно швырнул недоеденный бутерброд в раковину.

Ну и хрен с ним, с этим Шаманом!

Сел было делать домашку по физике, чтобы отвлечься. Ничего не понимал, не мог сосредоточиться, психовал, исчеркивал черновую общую тетрадь размашистыми загогулинами. Наконец, аккуратно выдрал несколько исписанных физикой листов, заодно вытащил несколько последних – для аккуратности, чтобы потом не вывалились (даже в бешенстве Аркаша Худородов не переставал быть Аркашей Худородовым). Скомкал, выбросил в мусорку под раковиной.

Никогда еще ему так не хотелось выговориться – просто взять и вывалить всё на собеседника, захлебываясь слезами обиды.

Слез, правда, не было.

Собеседника – тоже.

Пух решительно опустился на кухонную табуретку, открыл снова ставшую чистой общую тетрадь и написал на первой странице: «Дневник. 26 марта 1994 года».

Остановился, подумал.

Шмыгнул носом и решительно написал:

«Сегодня ничего интересного не произошло».

Первые недели после событий на берегу Мертвого Донца вспоминались Степе вспышками и со стороны – как будто он был не их непосредственным участником, а наблюдателем.

Осколок челюстной кости Шварца, распоровший ему щеку.

Тяжелое чавканье падающего в грязь пистолета.

Чьи-то крики – кажется, его, Степиных, друзей. Хотя откуда у него было взяться друзьям?..

Красно-синие всполохи милицейских мигалок.

Ночные дороги, несущиеся мимо за окном автомобиля.

Дневные улицы, ползущие мимо за окном автомобиля.

Бесконечные одинаковые комнаты в разных учреждениях.

Бесконечные одинаковые вопросы от разных людей.

Он не смог бы ответить ничего внятного, даже если бы захотел.

Он перестал разговаривать.

Кивал, мотал головой, иногда засыпал прямо там, сидя на одинаково шатких стульях, в комнатах с крашенными зеленой краской стенами. Просыпался в слезах, захлебываясь криком.

Время слиплось, его движение не ощущалось.

Степа мысленно проваливался то в недавнее прошлое, когда были живы Баба Галя и Машка, то в давнее, когда были живы его родители. Надолго оставался там, в этом теплом сиянии. С неудовольствием выныривал, только когда от него что-то хотели: сесть вон там, поговорить с вон той тетей, потом вон с тем дядей. Не раз и не два отрешенно думал, что казавшаяся кошмаром жизнь в полусгоревшем доме со слепой бабушкой и маленькой кошкой на самом деле была абсолютным, бесконечным счастьем.

Он всё бы отдал, чтобы вернуться в ту жизнь хотя бы ненадолго.

Но отдавать ему было больше нечего.

Снова осознавать, что́ происходит вокруг него и с ним, Степа начал только зимой, когда за ним закрылась дверь интерната на проспекте Стачки, что на Западном.

Новенький снова стал Новеньким.

Степа не знал, что Бык, по пьяному куражу согласившийся отвезти на берег Мертвого Донца лазивших по ночной Нахаловке подростков, очень быстро протрезвел от звуков выстрелов из пистолета Макарова.

Крутанул руль и, не обращая внимания на вопли с заднего сиденья, рванул обратно. «Крузак» занесло, приложило жопой о дерево… В любых других обстоятельствах Бык бы остановился, выскочил и с горестным матом перевел бы повреждения в деньги, но не сегодня.

Уже в Ростове, едва съехав с Ворошиловского моста, Бык услышал рев сирен. Не думая, на рефлексах, свернул на Нижнебульварную, выключил фары, втиснулся в темный закуток у Городищенского родника. Хотел нашипеть на малолеток, чтобы были тихо, но понял: без надобности. Во-первых, они и сами сидели бледные, с шарами навыкате, в шоке. Во-вторых, тут хоть обкричись – мусорам за своими же сиренами нихера не слышно.

Приоткрыл окно, закурил, мысленно отсчитывая минуты. Долго торчать здесь тоже было не вариант. Обычно в случае непредвиденной ситуации с участием милиции Бык делал, как он это называл, «ебало тяпкой» – и излучал законопослушность и добропорядочность; сегодня, среди ночи, на битом «крузаке», после пальбы и валяющихся по городу трупов (уже по-трезвому с грустью вспомнил Гогу Штаны), с этой еще пацанвой на заднем сиденье…

Кстати.

Бык перегнулся назад и сказал:

– Сгоняли, блять, в Танаис по-быстрому – и сами чуть в пиздорез не попали, и я с вами встрял.

Хмыкнул.

Пассажиры не ответили. Один, патлатый, смотрел прямо перед собой стеклянными глазами и беззвучно шевелил губами. Второй, пухлый, по ходу плакал. Бык отругал себя за излишний напор, и уже серьезно продолжил:

– Короче, станция конечная. До ЦГБ кину, дальше сами. Я вас – не знаю, вы меня – вообще никогда не видели.

– А если, ну, милиция будет спрашивать? – вдруг промямлил пухлый, совсем по-детски шмыгнув носом.

– А тогда добрый дядя, по ходу, сядет, – с готовностью ответил Бык, – но друзья доброго дяди тебя всё равно найдут и голову нахуй отболтают. Понял?

Пухлый испуганно выпучил глаза и быстро закивал. Патлатый так и не пошевелился.

Бык аккуратно, переулками вдоль Ворошиловского проспекта, добрался до окрестностей ЦГБ, высадил малолеток у ипподрома и, уже не таясь, рванул из города прочь.

На полпути к Дивноморскому, перед самым рассветом, съехал с трассы и отогнал «крузак» поглубже в степь. Открыл запасную канистру с бензином (Бык был очень прагматичным и, как говорили на Юге, «продуманным» человеком), половину вылил в салон, вторую половину – на капот. Отошел, прикурил сигарету, задрал к небу голову, прикрыл глаза. Удивился, что ему совсем не жалко машины: жопу за нее пришлось порвать изрядно, гнали из Европы по спецзаказу с геморроями, служить «крузак» должен был еще долго и преданно, но…

Он пульнул недокуренную сигарету в открытую водительскую дверь и пошел, не оглядываясь, к трассе.

За спиной полыхало.

На дальнобоях добрался до места, без разговоров сгреб жену и детей, разломал тайник со своим, как Бык это называл, «пенсионным фондом». По цеховым связям быстро купил неприметный «Москвич»-каблук – и налегке, несмотря на протестующий вой семейства, увез весь табор в Абхазию, где их след потерялся.

…А убийство Шварца так и осталось висяком. Во-первых, следакам было чем заняться и без этого: в городе творилась натуральная мясорубка. Во-вторых, обнаруженный на месте преступления подросток-сирота пребывал в шоке и был, по всей вероятности, не в своем уме, – что и объяснимо с учетом того, что приехал он, видимо, в багажнике брошенной на берегу «Нивы». Жертвой оказался какой-то незначительный околобандитский придурок; убийца, судя по следам протекторов, скрылся на неопознанном грузовом автомобиле; обнаруженный ствол со спиленным серийным номером идентифицировать не представлялось возможным (да никто, по правде говоря, особо и не пытался).

Кроме того, совсем скоро у следователей возникло столько и таких новых головняков, что по сравнению с ними легшие в землю в одну ночь отряд СОБРа, майор Азаркин, авторитетный бандит Фармацевт, Гога Штаны и уж тем более Шварц показались сущими пустяками.

Шаман привычно скривился от гнилостно-сладкого овощного запаха, кинул сумку под скамейку и влез в снятый с вешалки синий халат. Халат тоже вонял, но по-другому – старым по́том, сигаретами и безнадегой.

Он вышел во внутренний двор. Кивнул сидящим на ящиках мужичкам; те не обратили на Сашу внимания, привыкли. Впрягся в тележку (которую мужички почему-то называли «электророхля»), подцепил первую за сегодня паллету с банками кабачковой икры, потащил в зону погрузки.

Всю эту процедуру Шаман поначалу ненавидел, причем даже не потому, что таскать ящики было неудобно и жарко. Бесило другое – тупиковость и тупость этого занятия. Для грузчиков, в складчину плативших ему триста рублей в день за то, что Шаман делал их работу, «Смычка» была конечной жизненной станцией. Для понимания этого не нужно было быть дохрена психологом: Саше хватило их потухших глаз, трясущихся рук и одинаковых мятых лиц.

Стать такими, как они, Шаману страшно не хотелось – но всё, кажется, к этому шло.

– Алё, пионер, ровнее тарань, – крикнул один из мятых. – Расхуяришь – сам платить будешь!

На него зашикали: подробностей биографии Саши Шаманова смычкинские синяки не знали, но интуитивно чувствовали: этого трогать – не надо.

Кричавший не унимался:

– Тут наука нужна! Ложишь аккуратно, чтобы не звякало. Тянешь мягко, не дергаешь!

Шаман пропускал наставления мимо ушей.

Оттаскал всё, что нужно было. Взял у предводителя синяков свои купюры. Пропустил мимо ушей всё положенное в этом случае бурчание про «охуевшую молодежь» и «дешевле было б самим». Скинул халат, подобрал сумку и пошел в сторону дома.

Он каждый раз удивлялся, как быстро и стремно устает от такой простой, в сущности, работы. На боксе, куда Саша ходил всё реже, усталость была наградой за преодоление себя. На «Смычке» усталость была наказанием за бездарно проебанные два часа.

Улица Лермонтовская тонула в предвечернем медном свете – в марте темнело по-летнему красиво, но еще по-зимнему рано. Хотелось идти помедленнее, дышать этим светом, – но Шаман ускорился: надо было еще погулять с Бертой, глянуть домашку и помочь маме с ужином.

Прошлой зимой, когда они с братом похоронили в Новошахтинске сгоревшего от рака отца, маму удалось уговорить переехать в город. Леха тогда умудрился удачно продать родительский дом, слить хату на Семашко, в которой они с Сашей жили, и намутить частный дом на улице Катаева, прямо за 50-й школой. Условия, на которых Шамановы туда въехали, не озвучивались – на прямые вопросы брат то отшучивался, то давал понять, что всё порешал с серьезными людьми.

И то, и другое получалось у него всё менее убедительно.

Ох, брат…

Дом был очень старым, кривым и, кажется, предназначавшимся под снос. Полы скрипели, даже при легком дожде во всех комнатах капало с потолка и пахло плесенью, проводка искрила. Зато под окнами было место для небольшого садика, где мама сразу посадила помидоры, редиску и маленькие желтые цветочки, названия которых Шаман никак не мог запомнить: что-то длинное, витиеватое и похожее на медицинский диагноз.

Два соседних участка пустовали: дом на левом, кажется, недавно сгорел, а правый казался заброшенным – заросшая по крышу высокой травой покосившаяся хата, полулежачий забор и кислый запах канализации. В квартале отсюда шумела улица Текучёва, в двух – никогда не спавший рынок у ЦГБ, вокруг жил, дышал и безобразничал миллионный город, но на задах «полтинника» было тихо и вяло, как в вымершем селе.

Иногда Саше казалось, что на всей улице Катаева остались только они, Шамановы.

А может, и во всём городе.

Или в мире.

…Берта почуяла его еще на подходе: радостно загавкала, заметалась за забором.

– Ну что ты, девица? – Саша тискал собачьи щёки, глядя заходящейся от счастья овчарке в глаза. – Справлялась тут? Хорошая, хорошая…

– Блять, Берта, заткнись, – донесся из дома голос брата. – И без тебя башка отваливается.

Мамы, значит, дома нет – Шаман-старший при ней никогда не выражался.

– Малой, ты? Подскочи на два слова.

Младший Шаманов выпустил Берту и закатил глаза – не смог удержаться. Он уже неплохо представлял, каким и на какую тему монологом обернутся эти «два слова». Попробовал отбрехаться:

– Лех, я не могу сейчас, давай попозже. Ты собаку кормил?

Оставил измазанные смычкинской дрянью ботинки на крыльце, скрипнул входной дверью, просочился в дом. Скривился при виде валявшихся посреди комнаты чумазых Лехиных говнодавов.

– Бля, забыл, – предсказуемо отозвался брат из глубины дома. – Насыпь там ей, ща я подойду.

– Яс-с-сно, – змеей прошипел Саша под нос и полез в шкафчик за собачьим кормом.

– Че ты телишься, блять, там? – снова рыкнул Леха, уже забывший о своем намерении «подойти». – Сука, здоровый дебил уже, а толку, как от младенца.

Шаманов-младший вынес собаке миску на крыльцо, скрипнул зубами и пошел на голос.

Леха лежал в своей комнате в кровати прямо в уличной одежде. В руке – сигарета, на табуретке рядом – натюрморт, сразу напомнивший Саше синяков со «Смычки»: недоеденная банка кильки в томате, набитая бычками; смятая пачка «L&M»; почему-то один нечистый носок; исчерканная каракулями страница, наверняка без спросу выдранная из его, Сашиной, школьной тетради; и центр композиции – пол-литровая жестяная банка пива «Tuborg». Еще с полдюжины банок, смятых и перекрученных, валялись по всей комнате.

Саша остановился на пороге и вопросительно посмотрел на брата.

За последние полгода Леха Шаманов сильно изменился.

Нанесенные Хасимом и его подельниками раны долго не заживали, гноились; Леха ходил на мучительные промывания и перевязки – ЦГБ, благо, была рядом. Всё остальное время старший Шаманов лежал, жалел себя и изводил мать с младшим братом. От малоподвижного образа жизни он заплыл и расплылся, причем не равномерно, а по-уродски: морда, жопа и мамон стали огромными, а руки-ноги, наоборот, истончились.

Поначалу, сразу после воссоединения остатков семьи Шамановых, Леха пытался вернуть свой статус перспективного молодого бандоса. Вечно кому-то названивал, пытался напрячь брата сходить в пару мест передать от него весточку, даже несколько раз выбирался, как он это называл, «на движняк». Никаких результатов все эти телодвижения не принесли: после случившегося с Фармацевтом бандитский Ростов притих. Многие мелкие и средние криминалы разъехались или залегли на дно, пока не установятся новые понятные расклады; крупных бандосов регулярно тягали на допросы – причем не к местным следакам, с которыми немало было выпито и которым еще больше было занесено, а к лютым столичным волкам, в массе понаехавшим в Ростов на фоне событий.

Помаявшись до весны, Леха Шаманов влез в новую тему.

– Че, Леш? – нетерпеливо спросил Саша, уже не первый день тяготившийся обществом брата.

– Санечек, там нарисовалась, короче, мутка, – вдруг зачастил брат, пряча глаза. – Резко приподнимемся, из сраки этой выедем, я тебе хату отдельную возьму. Двуху на Ворошиловском, а?.. Там надо только еще докинуть немного, чтобы в доляну войти. Ты можешь, не в падлу, по своим пацанам поспрашивать? Надо косарей тридцать-сорок еще, я по своим пробил уже – все на голяках…

Никаких «своих», как отлично знал Саша, у него к этому моменту не осталось.

– А куда то бабло делось, что я в сумке таскал? – неожиданно для себя перебил Саша. – И за что дом в Новошахтинске продали – и квартиру твою старую? Эта халупа же по-любому бесплатно тебе отломилась.

Еще полгода назад Леха подорвался бы с кровати, как подброшенный пружиной, и влепил бы брату леща. Сегодня он – завозился и запыхтел, стараясь не встречаться с Сашей взглядом.

– Да че ты доебался! Я, ну, туда-сюда в разные темы позаносил. Оно ж бабло пока прокрутится, с этим делом не быстро сейчас. Да ты, брательник, голову не забивай себе, скоро в шоколаде будем, у меня всё под контролем. Недели две-три край, а там заебется всё.

Саша молча развернулся и вышел из комнаты. Он давно уже догадался, что деньги брат просрал (но не подозревал еще, какими последствиями это скоро обернется для их маленькой семьи).

Вслед неслось:

– Так ты пробей по своим про бабло, тридцать-сорок косых, в идеале – полтос…

Младший Шаманов вышел во двор; после прокуренной и воняющей пивной кислятиной комнаты брата казалось, что свежим вечерним воздухом можно было наесться и утолить жажду.

Поднял лицо к фиолетовому небу.

Зажмурился с такой силой, что под веками заплясали искорки. Выдохнул, открыл глаза.

Берта нареза́ла вокруг него круги, пытаясь поймать взгляд.

– Сейчас пойдем, Берт, – сказал он собаке. – Две минуты потерпи еще.

Обошел дом, огляделся по сторонам – брат, конечно, не выходил. Копнул у стены, рядом с колонкой. Сразу извозился в весенней грязи, но почему-то этому даже обрадовался: от потревоженной земли пахну́ло теплом, жизнью, предчувствием долгого южного лета.

Достал из ямки кулек, развязал, вынул старый желтый пенал, с которым пошел в первый класс еще там, в Новошахтинске, в позапрошлой жизни. Мимолетно подумал, что еще недавно пенал казался самой незаменимой вещью в мире – едва ли не наравне с боксерскими перчатками. Жаль, не вспомнить последний день, когда он брал его с собой в школу, – это ведь никогда больше в его жизни не повторится.

Положил в пенал заработанные на «Смычке» деньги; тонкая пачечка пополнялась медленно, но регулярно.

Снова огляделся.

Замотал обратно кулек, положил в ямку, разровнял землю и потоптался вокруг, чтобы следы не выдали место нычки.

Помыл руки под колонкой и повел Берту гулять.

Витя шел домой, дергал себя за отросший вихор и нарочно загребал новыми кроссовками всю дворовую грязь.

Он сам не мог объяснить себе, зачем пачкает обувь. Белизна «адиков» резала глаза, казалась чужой и неправильной. Такая же история была с новой курткой: бирюзового цвета пуховик «Starter» с символикой баскетбольной команды «Charlotte Hornets» был вызывающе ярким. Витя обтирал им стены и стоял поближе к проезжей части, когда мимо неслись по лужам машины. Не успокаивался, пока пуховик не оказывался засран до ровно-серого цвета.

Новые друзья поначалу выговаривали ему за бомжацкий вид и общую неопрятность, но быстро сообразили, что так делать не надо: Витя моментально, по поводу и особенно без повода, сатанел. Рыпался драться, несмотря на состав, количество и массу оппонентов. Мог вцепиться в лицо, как бикса; мог кинуть кирпичом; мог, казалось, вгрызться зубами в глотку. Такое поведение, как ни странно, среди районных жиганов только приветствовалось: Крюгера по-своему зауважали. Вслух Вите говорили, что он «знает, как себя поставить»; за спиной говорили совсем другое.

При грамотном подходе перекрытые беспредельщики могли быть в бригаде очень полезны. Даже если бригада состояла из людей, про которых покойный Фармацевт снисходительно говорил «два пидора, три гада».

Семиэтажка, в которой Крюгер теперь жил с отцом, была ведомственной. В лифтах не воняло ссаньем, на двери подъезда был кодовый замок (который Витя пару раз чисто из принципа ломал, но уже на следующее утро находил снова работающим), а в квартирах были высокие потолки и большие окна – выходившие, правда, всё равно на огромный и уродливый рынок «Шайба».

Отца дома, разумеется, не было.

Витя раскидал говнодавы по прихожей и двинул на кухню – светлое пространство раза в два больше их старой кухни в старой квартире в старом районе, где… Крюгер хрястнул кулаком в стену – и тут же, совсем по-детски, ойкнул и затряс ушибленной рукой. Квартира улучшенной планировки в ведомственном доме не собиралась безропотно терпеть его ярость.

К холодильнику квадратным кусочком синей изоленты была прикреплена записка. Ровные строчки на нелинованной бумаге, мелкий уверенный почерк отца: «Виктор! Свари сосиски. Вчерашнее пюре – в холодильнике, разогрей».

Крюгер сорвал бумажку, разодрал ее в мелкие клочья и выкинул в мусорку, стараясь не попасть в ведро. Снова дернул себя за патлы, сморщился – от этих манипуляций у него постоянно ныла голова. Распахнул холодильник, выдрал из пачки сосиску, стал есть ее прямо так – склизкой и холодной. Прошипел:

– Пюре, блять.

Доел, вытер руки о штаны. Пошел в гостиную. Это была именно что гостиная – с большим югославским диваном, просторными книжными полками и даже ковром на полу (а не на стене, как у Пуха в хате). Рухнул на диван, выудил из-под себя запаянный в целлофановый пакетик пульт дистанционного управления, включил моноблок «Funai». Кассета там осталась еще со вчера: купленная в конуре у Краеведческого музея дорогущая трехчасовая «Sony» с «Коброй» и «Рокки III» (на коробке была рукописная наклейка с непонятными, но гордыми словами «Первая копия, вторая смена»). Отец телевизору уделял пару часов в день по выходным, всё остальное время моноблок был в полном распоряжении Крюгера.

«Кобра», которую Витя, разумеется, знал наизусть и мог смотреть с любого места, сегодня не смотрелась.

«Думаю, сейчас самое время настало кончить тебя», – прогнусавил Сталлоне с экрана голосом переводчика.

Загрохотали выстрелы.

Витя сходил за еще одной холодной сосиской, съел ее и вытер руки о диванную обивку. Перемотал кассету до начала «Рокки III», но и его смотреть не смог.

Не в первый уже раз подумал, как хорошо было бы нырнуть с головой в розовую вату – и так и остаться там насовсем.

Не в первый уже раз крикнул в пустоту:

– Сука, я знаю, что ты здесь! Покажись, не будь ссыклом!

Не в первый уже раз пустота равнодушно промолчала.

Витя злобно дернул себя за волосы воняющей сосиской рукой, взвыл от боли и вскочил.

Бросился в ванную – она в новой квартире была отдельной от туалета. Витю это обстоятельство бесило – и он часто ссал в раковину; нипочему, просто назло.

Он не мог даже себе ответить на вопрос, назло кому.

В этот раз раковина потребовалась Крюгеру для другого.

Он распахнул шкафчик, вынул отцовскую электробритву «Grundig». Трогать бритву ему мягко, но недвусмысленно запрещалось: вещь была ладно еще что дорогая; достать вторую такую в случае чего было бы невозможно – эту привезли из Москвы по огромному блату. Чинить сломавшийся «Grundig» в Ростове тоже было нереально: как туманно выражался по этому поводу отец, «компетенций не было».

Крюгер воткнул бритву в розетку, зажужжал лезвиями и залип, глядя на себя в зеркало полными ненависти глазами.

Бросил бритву в раковину, не выключая.

Ринулся в свою комнату, открыл ящик стола, вышвырнул оттуда на пол залежи полусточенных ластиков, обломков линеек, старых циркулей.

Вынул ножницы – короткие, тупые, с дурацкими желтыми ручками.

Вернулся в ванную, схватил себя за вихор, стал терзать его ножницами у основания, шипя ругательства. Потом следующий. И следующий.

Когда раковина и пол ванной оказались завалены клочьями волос, Крюгер отшвырнул ножницы и взялся за беспомощно елозившую всё это время по фаянсу бритву.

Решительно провел бритвой ото лба назад, прямо посередине, чтобы не оставить себе шанса передумать.

Молча и злобно брил голову – не слышал ни шурудения ключа в замке входной двери, ни вопросов отца.

Поднял глаза в зеркало, встретился с папиным взглядом.

Витя Сухомлин не увидел ярости, которую ждал и провоцировал, – только усталость, обеспокоенность и тень жалости. Взбесился еще сильнее – понял уже, что избавление от прически ничему не поможет.

Сергей Валентинович Сухомлин увидел в зеркале незнакомого человека. Не ребенка, не подростка, а именно что бритоголового, с воспаленными глазами и раздраженной кожей синевато-белой головы незнакомца, в котором мало что напоминало его сына.

То, что уже не было Тельманом Денисовичем, сутки просидело на стуле в квартире на Журавлева, глядя прямо перед собой. Не двигаясь, не моргая и не меняя выражения лица.

Вчера Маркиза-Маруся при виде него взвизгнула, заскулила, заползла под диван. Когда закончились силы рычать, молча скалила желтые стариковские зубы.

Через несколько часов сдалась, легла рядом с миской, не сводя глаз с того, что занимало стул. Заскулила.

Голодная, больная и измученная страхом, наконец уснула.

То, что не было Тельманом Денисовичем, поднялось.

Пошло на кухню.

Открыло ящик со столовой утварью.

Достало длинный нож – его Тельман Денисович еще недавно использовал для измельчения базарного мяса, чтобы Маркиза не подавилась жилами и могла спокойно жевать.

Опустилось на колени.

Сжало стальными пальцами собачье рыльце.

Посмотрело своими ничего не выражающими глазами в полные мольбы и страха глаза животного.

Задрало Марусе морду и перерезало ей горло.

Ротарь полдня проторчал в цеху. Сначала слушал Сухомлина, главного инженера, – выработку нужно было удвоить до наступления холодов, для чего требовались новые формы собственного производства. Закупать на стороне их было дорого и криво: московские производители нещадно наебывали провинциалов по ценам и сами, как подозревал Ротарь, нихера не производили, а мутили по бартерным схемам из Польши или Венгрии.

Сухомлина он подтянул к делам с полгода назад по рекомендации общего знакомого. Сначала сомневался: сам Ротарь синьку принципиально не пил – и был уверен, что бывших алкашей не бывает. Со дня на день ждал, что инженер сорвется, спиздит что-нибудь из цеха и скроется в тумане, – но так и не дождался. Сергей Валентинович ни разу не опоздал на работу, обедал у себя в кабинете принесенными из дома сосисками, часто торчал на производстве за полночь, когда уже даже сторожа зевали.

И не просто так торчал: за считаные недели придумал модульную конструкцию пластиковых оконных рам, которая в близкой перспективе обещала три-четыре конца годовой выручки. Ротарь сначала не поверил – заставил инженера перепроверить, всё пересчитал сам, без деталей показал знакомым москвичам (что впоследствии оказалось огромной ошибкой). Расчеты сошлись. Более того: по всему выходило, что аналогов придуманной Сухомлиным темы не существовало ни в России, ни, насколько понимал Ротарь, за ее пределами. Чтобы проверить свою догадку, он заставил Сухомлина отправить расчеты в Госпатент – и через месяц забрал с главпочтамта конверт с регистрацией изобретения.

И даже по этому поводу Сухомлин отказался выпить шампанского – быстро чокнулись дефицитной «Pepsi» новороссийского разлива и снова погрузились один в чертежи, второй в накладные.

Ротарь потому и не вылезал из цеха: он вдруг понял, что кустарный оконный кооператив имеет все шансы стать огромным, многомиллионным бизнесом. Причем не когда-нибудь там через двадцать лет, когда всё это нахрен уже не будет нужно, а вот сейчас, прямо на глазах.

Это было быстрое время.

После совещания с инженером Ротарь остался в цехе. На днях поступил заказ на особо прочные рамы – одни дальние знакомые открывали то ли казино, то ли бильярдный зал, короче, заведение, где окнам грозила повышенная опасность. Заказ был потенциально весьма жирным, поэтому проверить качество работ нужно было лично.

– Отлил? – спросил Ротарь мастера.

– Так как же, – забубнил огромный детина, – тут надо попробовать, первый прогон вчера сделали. Еще не проверяли, там если что не туда, так переливать надо, а там…

– Проба где? – перебил Ротарь.

Детина махнул в сторону деревянной стойки, удерживавшей стеклопакеты.

– А я сейчас и проверю, сэкономлю вам тут время.

Ротарь подошел к рамам и со всей дури, как футболист на штрафном, шваркнул по ним ногой. Детина громко, как актер ТЮЗа, ахнул. Стойка от удара сложилась, стеклопакет грохнулся на бетонный пол – но уцелел, даже не треснул.

– Давай там еще покрепче сделай, перестрахуемся, – сказал Ротарь, стараясь не шипеть от боли в ушибленной ноге.

Результатом он, на самом деле, был доволен. Если так дело пойдет дальше, надо будет снять под цех новое помещение, побольше, с местом для просто офиса и офиса продаж. Но недорогое, без лишней роскоши, где-нибудь на Ливенцовке, а может, и вообще на Коротаева. Обставить по минимуму, но вложиться в оборудование, нанять еще пару человек на формы, дать инженеру помощника, чтобы не отвлекался на текучку, а сидел изобретал свои изобретения. То есть не свои, а наши – Ротарь понимал, что зарплатой сыт не будешь, и недавно сделал Сухомлина полноправным партнером компании «Окна-Дон». Всё пополам: и прибыль, и заморочки, и риски, и перспективы.

Из цеха поехал на угол Красноармейской и Семашко – там Ротарь снимал комнату под офис в здании запущенного НИИ с труднопроизносимым названием. Сначала думал сэкономить и делать дела из дома, но, во-первых, Ротарь был человеком старой закалки – и считал, что рабочие заботы нужно оставлять за порогом семейного гнезда. А во-вторых, арендодатели запросили за офис даже не деньги, а бартерную поставку стеклопакетов в начальственный кабинет, и остались результатом так довольны, что пустили фирму в свое здание просто так, без документов и прописанных в них сроков аренды. «Дом свободен, живите кто хотите», как говорилось в мультфильме про Дядю Федора.

Едва Ротарь сел за стол, едва достал папку с накладными за минувший месяц, едва взял карандаш, чтобы пройтись по строчкам и сверить цифры, – как зазвонил грязно-желтый телефон, явно проведший в НИИ не один десяток лет.

– «Окна-Дон», вас слушают.

– Ваня, ты?

Сердце Ротаря пропустило удар, а пальцы вцепились в трубку: жена давно и хорошо его знала, и никогда не звонила просто поболтать.

– Что случилось?!

– Да не случилось, просто… Ляся не ложится, плачет. Ты когда будешь?

– Полчаса.

Не прощаясь, положил трубку, вскочил и, даже не убрав документы в сейф, выскочил из офиса.

Дочь Ляся была главным счастьем и главным горем в жизни Ивана Андрияшевича Ротаря.

Весной Новенький вынырнул из черной бездны, в которой провел несколько месяцев. Огляделся по сторонам. Увидел ряды кроватей, заклеенные обшарпанными обоями и изрисованные всякой дрянью стены, и своих товарищей по несчастью.

Они были разные. Худые, пухлые, длинные, низкорослые. Бритоголовые и патлатые. Опасные и жалкие. Энергичные и пассивные. Объединяло всех одно: невидимое черное облако, окутывавшее каждого интернатского. Такое же, как у него, Степы.

– Так че, Петренко, – сказали с соседней койки, – на пение идем?

Вокруг загыгыкали.

С того момента, как он застрелил Шварца на берегу Мертвого Донца, Степа Петренко не сказал ни единого слова. В одной из бесконечных одинаковых комнат, приведших его в интернат, пухлая женщина в белом халате говорила людям в форме про мутизм – приобретенное отсутствие общения при сохранности речевого аппарата.

Степа не догадывался, что ему, в сущности, еще повезло: интернат на проспекте Стачки был самым обычным. Если бы в Танаисе всё сложилось иначе и он угодил бы в тюрьму для малолетних преступников, или даже в специальный исправительный интернат, то живым, скорее всего, оттуда бы не вышел. Нравы, царящие в новочеркасской малолетке и родственных ей учреждениях, заставляли ежиться даже полноценных взрослых рецидивистов.

Поначалу его, конечно, пытались задирать и бить и здесь – просто так, от скуки, в рамках инициации новоприбывшего. Но длилось это недолго: Степа не реагировал, не огрызался, не звал на помощь. Просто молча терпел все унижения. Обидчики, не получавшие от травли ожидаемой эмоциональной отдачи, быстро отстали.

Он подолгу не мог уснуть, а когда проваливался в сон, то выныривал из него, задыхаясь криком. Часами просто лежал, глядя в потолок. Дни проводил в мутной, зернистой интернатской реальности – как рыба внутри давно не мытого аквариума. Уроки в интернате мало чем напоминали школьные: здесь давали читать учебник с такой-то страницы по такую-то и иногда устраивали письменные контрольные, вместо оценки в которых была учительская подпись и буквы «См».

Всем хотелось поскорее друг от друга избавиться.

Ни у кого из обитателей интерната не было будущего.

Неожиданно для себя Степа стал проводить много времени в компании двух других интернатских с дефектами речи: заикой Олейниковым и картавым Ишхановым (в интернате ни к кому не клеились клички и не запоминались имена – друг к другу обращались по фамилиям).

Олейников горячо, давясь словами и слогами, рассказывал, что оказался здесь по ошибке и ненадолго: в ГОРОНО потеряли документы и не знали, что у него есть родственники в Астрахани, которые вот-вот за ним приедут и заберут в свой большой частный дом, где есть куры, коровы, козы и даже две собаки породы сенбернар (он говорил «сербернар»).

– Вы, п-пацаны, конечно, тут без м-меня не вытянете, но я там п-поузнаю – и мои вас тоже усыновят! Нормально, т-там всем места хватит! Всё будет чики-пуки!

В разных версиях этой истории дом находился в Алуште или Краснодаре, вместо коз были лошади, а число собак доходило до пяти, причем породы варьировались в диапазоне от лаек до эрдельтерьеров.

Ишханов постоянно переживал, что их отправят в интернат для инвалидов:

– Мы же, по идее, ну, не как все остальные, к нам другой подход нужен, а вдруг они по своим бумажкам посмотрят и, ну…

– Д-да никому мы там не всрались, – перебивал Олейников. – Спецухи переполнены все, мне п-пацан знакомый говорил. Туда еще не попадешь просто так, с-справки всякие нужны, т-там, истории болезни и всякое такое. Да даже если хотят, то п-пусть отправляют, всё равно мои меня скоро заберут – п-пофигу, отсюда или оттуда! И вас заберут, я договорюсь!

Степа отрешенно слушал и кидал камешки в глубокую, никогда не высыхающую лужу на задах территории интерната. Здесь у них был штаб: невысокая, но пышная плакучая ива со свисающими до земли ветвями – настолько густыми, что даже зимой под ними легко можно было спрятаться втроем. Сейчас, в середине весны, ива буйно зазеленела – в штабе было темно и прохладно даже в разгар солнечного дня. Разумеется, не они одни были такими умными: земля под деревом была усыпана таблеточными конвалютами, осколками бутылок и другими следами жизнедеятельности обитателей интерната и его окрестностей.

Этот срач был не слишком большой платой за пусть недолгое, но уединение.

– П-петренко, скажи ему, – Олейников, совсем как Крюгер когда-то, стукнул Новенького кулаком по плечу.

Степа неопределенно мыкнул и бросил в лужу грязную крышку от чьей-то пивной бутылки. Вспомнил Витю – где он, что с ним? Был ли он вообще? Всё, что было в его жизни до кошмарной ночи, когда погибли Баба Галя и Машка, вспоминалось обрывками, никак не желавшими складываться в хронологический порядок. Сашу Шаманова, наверное, убили. С Аркашей он не виделся с того самого дня, когда слепая бабушка увидела демона на задворках их полусгоревшего дома. Может, и Аркаши тоже не было, и он придумал себе друзей, чтобы не сойти с ума от горя.

И демона тоже придумал.

– По-любому, пацаны, мы тут н-ненадолго, – бодро прозаикался Олейников. – Скоро всё п-поменяется. Сами позырите!

Он даже не знал, насколько окажется прав.

Через несколько дней на пути из школы Шаман был настолько погружен в свои мысли, что забыл слить стасянов и на несколько кварталов промахнулся мимо консервного завода. Очухался – почти на углу Лермонтовской с Красноармейской, под мерный гундосый бубнеж спутников про хорей, пиво и мясо; вдруг возненавидел себя, рявкнул:

– А ну съебали резко отсюда!

Была у них с Лехой эта особенность, доставшаяся по буйной отцовской линии: без предупреждения взрываться фонтаном чистейшей, беспримесной ярости.

Стасяны шарахнулись, заблекотали:

– Да че ты, братан, че ты?..

– Че как не родной?..

– Какой я тебе родной, сука?! – взревел Шаман, отшвыривая в сторону школьную сумку.

Как и большинство людей, знающих силу собственного удара и уверенных в способности ее применять, он никогда никому не угрожал; как давно еще сказал тренер Марлен Михалыч, «гавкучая собака не кусает».

Спутники Саши и без угроз поняли, что время разговоров подошло к концу.

Сдриснули в стороны. Глаза на лбу, одно на двоих выражение лиц: растерянное, испуганное. Такое было у лохов, когда стасяны приказывали им подойти на два слова, чисто пообщаться, не ссы, гха-гха.

На безопасном расстоянии почти синхронно взяли себя в руки. Один скривился, второй мерзотно улыбнулся.

– За такие постановы, Шаманенок, по ходу дела можно и спросить, – аккуратно сформулировал один из стасянов.

От Саши не ускользнуло, что тот повел себя как шоха: не сказал ничего такого, за что его при гипотетическом дословном разборе происшествия покалечили бы реальные бандиты. (С которыми Саша, по мнению соучеников, был по-прежнему как-то связан.)

Второй стасян попытался было тоже что-то вякнуть, передумал, демонстративно цвиркнул на стену дома быстрым плевком и двинулся в сторону Буденновского. Первый последовал за ним.

Шаман подобрал свою сумку, попытался стереть с нее черкаши уличной грязи. Ничего, конечно же, не стер – стало только хуже, плюс сам перемазался.

Двинул было обратно, в сторону «Смычки», – но сразу понял: нет, сегодня заниматься беспросветной работой грузчика он не вывезет, не сможет. Саша себя знал. Кто-то из кузьмичей ляпнет что-нибудь не то, Саше оторвет крышу, он замесит кого-нибудь, начнутся неприятности с мусорами, иссякнет даже этот тонкий ручеек денег; да тьфу, короче…

Сделал несколько шагов по другому привычному маршруту – к ДК обувной фабрики Микояна, где квартировал безымянный, но родной боксерский зал. Хотелось лютого, на пять-шесть полноценных трехминутных раундов, спарринга – единственного способа полностью отключить все мысли в голове, не проваливаясь при этом в бездну розовой ваты.

Снова тормознулся: вспомнил, что вся боксерская снаряга – дома. Перчатки, допустим, у Дрына всегда есть запасные, но, во-первых, чужие перчатки – это не то, а во-вторых, не полезешь же в ринг в уличных штанах и говнодавах. Опять же, знал себя: придет домой за перчами и кроссами, его услышит и опять доебется про деньги Леха, а если еще дома мама, то ее надо будет стараться не расстраивать и на брата не огрызаться… И он, Саша, быстро перестанет ощущать себя сжатой пружиной – и нальется тягучей серой тяжестью, которой и так был переполнен почти всё последнее время.

Да тьфу, короче…

Шаман побрел в сторону парка Горького, пересек Пушкинскую, свернул с центральной аллеи направо и вниз, к дурацкому деревянному бегемоту, утром оккупированному толпами орущих детей, а вечером – толпами орущих алкашей.

Сегодня, несмотря на безупречный южный весенний день, у бегемота почти никого не было: только какая-то бабка в косынке покачивала детскую коляску, поблескивая толстыми стеклами очков.

Саша опустился на соседнюю с бабкой деревянную скамейку, прикрыл глаза, поднял лицо навстречу солнцу – и впервые задал себе простой вопрос: почему он так себя повел при виде Аркаши? Почему сделал вид, что они незнакомы? Не перед стасянами же, в самом деле, стреманулся – кто они вообще такие?!

Ответ вдруг появился в его мыслях полностью сформированным.

А потому что он, Саша, теперь – никто.

В прошлом году, когда он вслед за братом сбежал из Новошахтинска и с ходу попал в замес с бандитами, мусорами и этой подземной чертовней из Танаиса, Саша сам не заметил, как подружился с тремя нескладными, несчастными, поломанными пацанами – Новеньким, Пухом и Крюгером.

Он, Саша, был умным парнем. Не по-книжному начитанным и не по-уличному хитрожопым – а именно умным.

Он долго гнал от себя только что обрушившееся понимание: для этих троих он был – защитником.

(То, что никого ни от чего он в итоге не защитил, – другой вопрос.)

Старшим братом, которого ни у кого из троих друзей не было (и которого, по большому счету, не было и у самого Саши). Для Аркаши, Степы и Вити он был тем, кем для него не стал Леха.

А теперь он стал для них тем, кем оплывший бухающий Леха стал для него: чужим человеком.

Шаман забыл, когда в последний раз серьезно тренировался. Забыл, когда в ушах не зудели стасяны. Забыл, как быть собой, – тогдашним, из прошлой осени.

Именно поэтому он не смог посмотреть Пуху в глаза.

И вряд ли когда-нибудь теперь сможет.

– Унучок!

Он вынырнул из своих мыслей, заморгал, заоглядывался.

– Унучок, – повторила бабка с соседней скамейки. – Бабуле подмогни.

Всё еще не понимая, что от него хотят, Саша издал вежливый вопросительный звук.

– Та мне поссать бы, – сообщила бабка. – С дитем побудь.

– Мне идти надо, – ответил Шаман, которому эта затея сразу не понравилась.

Начал было вставать, но бабка просительно залопотала, заохала…

Сжалился.

– Ну давайте, ладно. Быстрее только.

Бабка подкатила к нему коляску и пошла почему-то не в сторону общественных туалетов, а под арку пешеходного моста – буквально на расстоянии пяти шагов от деревянного бегемота.

Шаман скривился, отругал себя за излишнюю покладистость и резко отвернулся.

Из арки пакостно зажурчало.

Саша качнул коляску – и вдруг сообразил, что за последние полчаса ребенок не издал ни единого звука.

– Потерпи, унучок, – сказали из арки. – Маленько осталось.

Шаман заглянул в коляску.

В ней в гнезде из веток, проволоки, обрывков старых газет и еще какой-то дряни лежала грязная пластмассовая кукла с оплавленными дырами на месте глаз.

– Нет, Софа, ты только полюбуйся, – грохотал Натан Худородов. – Нет, послушай, послушай, оторвись от своих бумажек! На Северном Кавказе крепнут сепаратистские настроения – а мы с тобой и с ребенком живем в самых что ни на есть воротах упомянутого Кавказа! Когда страна начнет разваливаться на части – а ждать этого осталось недолго, – мы будем одними из первых жертв этой чудовищной геополитической катастрофы!

Пух очень сильно скучал по собственной комнате и по игривым болгарским комиксам, которые при переезде куда-то потерялись (на самом деле, их обнаружили и вполне осознанно «потеряли» родители), но давно уже понял, что тонкая дверь и смежная с гостиной стена ничего бы не изменили. Отставной профессор громко полемизировал с телевизором, ругательски ругал газетные публикации, названивал по телефону бывшим, видимо, коллегам, – по наблюдениям Пуха, эти звонки становились всё короче, зато после них отец бесновался всё дольше и громче. «Подонки! Соглашатели! Холуи!» – неслось из коридора, где находился телефон.

Сразу после возвращения из школы Аркаша шел на кухню, где делал уроки, читал и считал часы до возвращения мамы с работы; в последнее время, правда, в присутствии аудитории папа распалялся еще сильнее.

– Значит, Софа, я прошу внимания. Я не могу больше спокойно терпеть сложившееся положение вещей. Ты поняла меня?! Не могу и не стану!

Аркаша навострил уши и понадеялся, что отец принял какое-нибудь радикальное решение. Например, переехать в Москву и начать всё сначала.

Желательно, без семьи.

Софья Николаевна не отвечала: дела в компании «СБД» шли так бурно, что мама начала приносить домой пухлые папки с документами и до поздней ночи перепроверять их с большим калькулятором.

– И не отговаривай меня! Я принял решение, я в семье мужчина!

Пух был настолько заинтригован, что даже не донес до рта кусочек «сникерса», положил обратно в блюдце. Поскольку какие-никакие деньги у Худородовых завелись, а ежевечерние семейные ужины, наоборот, почти сошли на нет, Софья Николаевна начала выдавать ему карманные деньги на обеды и перекусы. Распоряжался ими Аркаша следующим образом: шел на стихийный рынок у ЦГБ (с недавних пор обходя «полтинник» по широкой дуге – аж через дворы на другой стороне Текучёва) и покупал шоколадные батончики. «Марсы», «Сникерсы» и «Баунти» были дорогущими; выданных мамой купюр впритык хватало на две шоколадки. Одну из них Пух съедал тут же, на месте; вторую нес домой, разрезал на пять-шесть квадратиков – и смаковал с чаем, растягивая удовольствие на час-два.

– Я напишу открытое письмо в редакции всех крупнейших газет! – объявил за стеной отец. – Не в наши региональные, я прошу прощения, подтирки, а в серьезные издания: «Аргументы и факты», «Известия», в «Общую газету», в конце концов!

Аркаша на кухне громко фыркнул – и сразу испугался, что его услышат родители. Но нет: отставной профессор был поглощен эпохальностью принятого решения, а мама давно (Аркаша подозревал, что еще до его рождения) научилась полностью отключаться от присутствия рядом Натана Борисовича.

– Я им всем, лишенцам, разъясню, – громыхал отец. – Принесу, как Прометей, свет истины! Пусть и ценой своей карьеры; пусть и ценой, если надо, моей свободы и жизни!

Аркаша прожевал предпоследний квадратик «сникерса» и глотнул из красной кружки с белыми кружочками. Чай давно остыл, но Пуху почему-то больше всего нравились эти, по едкому выражению отца, опивки: несколько последних чуть теплых глотков, пара чаинок, кисло-сладкая тонкая долька лимона на дне.

Дописал сегодняшнюю запись в дневнике: «Я считаю, что физкультура в школе не нужна! Кому надо, тот и так занимается спортом. А все остальные только тратят время и отвлекаются от учебы». Сморщил лоб, зачеркнул «учебы», поменял на «важных дел».

Поставил точку, полюбовался строчками, чуть откинув голову: он сразу решил вести дневник серьезно, размеренно, безо всякой ерундистики. Пока отец не растащил семейную библиотеку на ночной книжный рынок у бассейна «Волна» и в букинистический магазин где-то на Крепостном, у Худородовых имелись полные академические собрания сочинений классиков. Пух их иногда от скуки пролистывал – и каждый раз поражался, что целые тома отведены под ничтожные дневниковые записи, какие-то почеркушки, чуть ли не заметки на салфетках. Потом, уже когда он сам начал вести дневник, в голову пришла мысль: когда Аркаша вырастет и станет знаменитым (в какой именно области, он пока не решил, но в неизбежности такого развития событий – не сомневался), специальные люди обязательно найдут и опубликуют его юношеские заметки. Чтобы не краснеть перед будущими исследователями творчества Аркадия Натановича Худородова, Пух подходил к своим записям очень серьезно.

Тем более, что занять ему себя больше было нечем.

Допил опивки, снова прислушался к голосу за стеной.

– …для этой цели, Софья, потребуются средства, по объективным причинам у меня отсутствующие, – продолжал отец начатую, видимо, ранее мысль. – В частности, конверты, писчая бумага, иные принадлежности. Марки для особо срочных писем в наши дни тоже, знаешь ли, недешевы – когда страна катится, извини за выражение, псу под хвост…

– Нет!

Мама впервые за всё это время подала голос.

Довольно-таки свирепый и, как знал Аркаша, не подразумевающий пререкательств голос.

– Возможно, я неясно выразился, – повысил голос Натан Борисович. – Речь не идет о существенных суммах! Для тебя, как для встроившейся в новый порядок вещей, это вообще не должно…

– Я сказала «нет», – перебила за стеной мама.

– Это еще почему?! – взвился экс-профессор.

Мама начала вполголоса, почти шепотом, что-то объяснять.

Аркаша, который ничего больше расслышать не мог, медленно положил обратно на блюдце последний квадратик «сникерса».

Ротарь, не помня себя, безрезультатно рванул калитку, выругался, выцарапал из кармана связку ключей, нащупал нужный, отпер замок и кинулся к дому.

Через три шага взял себя в руки, вернулся, запер калитку. В дом вошел уже спокойно, без резких движений, – заставил себя.

Ротари жили в тихом частном секторе на углу Пушкинской и Халтуринского переулка. Время здесь как будто остановилось – не на конкретной дате и даже не в конкретном веке, – просто притормозило в моменте, которого никогда больше не будет.

Сюда пока не дотянулись трамвайные пути и троллейбусные провода; здесь пока не было валютных обменников и палаток со сникерсами. Зато здесь был особенный закатный свет, который Ротарь очень любил: жемчужный, нездешний, выглядывающий из-за крон тополей и каштанов.

Сейчас было, правда, не до света.

Лясин плач он услышал еще за порогом.

– Люб, дай я, – никаких других слов было давно уже не нужно.

Жена вышла из детской, прикрыв ладонью глаза, всхлипывая.

Ротарь скрипнул зубами: дура, еще ж сильнее ребенка раздраконишь, держи себя в руках. Сказал вместо этого, входя в маленькую комнату:

– Ну что такое, Лясечка, ну что?

Дочь протянула ручки, сразу успокоилась, радостно забулькала.

– Па!

Он взял Лясю на руки, уткнулся носом в любимую светловолосую макушку, зажмурился, медленно повернулся вокруг себя.

– Ну и всё, видишь? Чего плакать-то было?

– Зибоба, – всхлипнула дочь ему в подмышку.

– Живот болит? – привычно перевел Ротарь. – А что ж ты маме не сказала? У нас и лекарств полный дом, у нас и дядя доктор всегда на подхвате, всё у нас есть…

Говорил нараспев особенным голосом, покачивался неспешно. Ротарь никогда не сюсюкался с дочерью, не говорил слюнявых детских слов, – сразу, с пеленок, общался как со взрослой, как с равной. Сам не понимал, почему так делает; просто – казалось правильным.

Он прекрасно знал, конечно, почему она ничего не сказала Любе.

– Ихасю каства, ихасю, – Ляся снова завсхлипывала.

– Не хочешь – значит, не будем, – легко согласился Ротарь. – Кому они вообще нужны, эти лекарства! Вон, динозавры же как-то справлялись. А потом и мамонты без лекарств обходились, а потом и эти, как их там, первобытно-общинные люди…

Убаюканная ритмом отцовской речи, Ляся расслабилась, ровно задышала, моментально уснула, – еще до того, как Ротарь сообразил, что не пользовавшиеся лекарствами динозавры и мамонты в итоге благополучно вымерли.

Положил теплое тельце в кровать, поддернул повыше одеяло, несмотря на не по-мартовски теплый вечер. Сделал себе мысленную пометку: впредь фильтровать при ребенке, не говорить необдуманной ерунды.

Аккуратно, едва прикоснувшись губами, поцеловал Лясю в теплый лоб.

Посветлел, улыбнулся.

Вышел из детской.

На кухне тихо, зажав рот обеими руками, выла жена. Трясла головой, едва не задевая обеденный стол.

Свет, затеплившийся было внутри Ротаря, сразу погас.

Он подавил первый импульс (рявкнуть), не смог вызвать к жизни второй (успокаивать еще и Любу не осталось душевных сил).

Налил в стакан воды из трехлитрового баллона, в котором жена отстаивала кипяченую, – кто их там знает, что сейчас течет в водопроводе.

Медленно, во много глотков, выпил.

Сел рядом за кухонный стол.

Люба, осознав его присутствие, подняла красные, в прожилках, глаза. Шепотом прокричала сквозь ладони:

– Сколько мы так будем еще?! Что нам делать?! Никто не может сказать ничего, ни один врач, никто!..

– А ты всех уже врачей спросила? – ровно ответил Ротарь.

Жена снова завыла.

– Хоба-цэ, Крюгер, не узнал!

– Ебана, как с зоны, понял!

– Слышишь, братан, слышишь, Крюгер теперь реально по на́туре Крюгер!

Новым друзьям лысина Вити страшно понравилась. Кто-то шлепнул по макушке – не зло, а чисто так, приколоть. Кто-то шутканул про бесплатную прическу. Кто-то заметил, что теперь в басике плавать заебись – можно резиновую шапочку не надевать (как будто кто-то из них ее когда-то надевал).

Чувство юмора новых друзей Вите не нравилось.

Они ему и сами не нравились.

Именно поэтому он проводил с ними всё больше времени.

Сидели на подвале – у Дыни со Стартовой улицы зимой помер дед, от которого осталось помещение. Дыня вынес оттуда все тряпки, железки и прочее говно, которое старик собирал по окрестным помойкам. Типа, отвезти на дачу и приспособить к делу (никакой дачи у Дыни и его родичей сроду не было – просто дед лет за пять до смерти погрузился в пучины Альцгеймера). В сыром, темном, заросшем паутиной и пахнущем ссаками подвале районные пацаны сначала планировали открыть качалку чисто для своих, потом придумали сдавать помещение под склад (кому, на каких условиях и под какой еще, блять, склад, – не придумали), но в итоге просто висли там и строили планы на будущее.

Про Витину лысину быстро забыли – обитатели подвала и сами рассекали кто с бритыми бошками, кто с полубоксом.

– Дыня, дверь прикрой, – распорядился тот самый тип, что несколько дней назад тормознул начавшуюся было погоню Крюгера за лошпетом.

Погоняло у него было – Акула; хорошее, уважительное. Появилось оно так: Акула, который Акулой тогда еще не был, в рамках демонстрации молодецкой удали попробовал открыть зубами пивную бутылку, как это на постой делали старшаки. Закончилось всё предсказуемо.

– Нахуя, Миха? – резонно возразил жирный Дыня, которому лень было вставать с приспособленного под табуретку ящика. – Тут мы только лазим. Малолетки ссут, остальным вообще в хер не уперлось.

Акула молча посмотрел на него в упор.

Дыня забухтел, но послушно встал, закрыл деревянную дверь и даже надвинул на нее ржавый засов – чтобы уж всё четко, не приебаться.

Вите сразу стало душно, как будто пацаны за секунду высосали из и без того затхлого подвала остатки кислорода.

– Натрясли че? – Акула обвел присутствующих взглядом.

На районе его уважали и побаивались не за физическую силу (Миха был дрищеватым) и не за разницу в возрасте (сколько ему точно лет, никто не знал, – вроде, с армейки недавно вернулся; а может, на малолетке отмотал), а за внутреннюю тяжесть. Акула в себе никогда не сомневался.

И никогда не прощал, когда в нем сомневались другие.

Крюгера, который за последние полгода насмотрелся на вполне настоящих, не киношных чудовищ (из которых спавший под курганами был еще не самым страшным), эта тяжесть вообще не парила и даже иногда забавляла. Поначалу Витя старался прятать от новых друзей неуместную кривую улыбку, но в какой-то момент злобно решил: считаете меня ебанутым?! Тогда полу́чите по полной программе. С тех пор лыбился тогда, когда хотел, и над тем, над чем хотел, – и пусть только попробуют вякнуть.

Никто не вякал.

Собравшиеся начали кидать на импровизированный стол (два бетонных блока и лежащий сверху кусок листового алюминия, спизженные с близлежащей стройки) купюры и монеты. Денег было мало, и выглядели они грустно: не бандитский общак, как задумал Акула, а коробка нищего с Центрального рынка.

– Это, блять, что?! – задал Миха риторический вопрос.

Все попрятали глаза, виновато забормотали.

– Вы охуели, что ли, вообще?! – накручивал себя Акула. – Вы по-русски не понимаете, еб вашу мать?!

Дыня, самый смелый (или самый тупой), огрызнулся:

– Миха, жопа у всех! Родакам копье платят, с лохов ты сам сказал не снимать. Высрем мы тебе бабло, что ли?!

Акула начал подрываться с места.

Дыня инстинктивно, как от бешеной собаки, рыпнулся назад. Снес спиной столешницу. Коряво, нелепо наполовину упал, оставшись при этом сидеть. По темным углам подвала зазвенели разлетевшиеся монеты.

Крюгер вспомнил мультик «Золотая антилопа» – и захрюкал от смеха.

Повисла тишина.

Все, кроме Акулы, смотрели на него с ужасом. Акула смотрел – с бешенством.

Неизвестно, что произошло бы в следующую секунду, если бы Витя, не переставая хихикать, не полез бы в карман куртки.

Вынул тонкую, но нестыдную пачку пятисотрублевок, сложенных вдвое и перетянутых резинкой. Кинул ее Акуле.

Тот попытался поймать, не смог. Не переставая буровить Крюгера горящими ненавистью глазами, поднял деньги с пола.

– С темы одной занесли, понял, – объяснил успокоившийся Витя.

– С какой еще темы?! – выразил общее недоумение успевший снова сесть ровно Дыня.

На него неожиданно рыкнул Акула:

– Ты че, опер, про темы тебе рассказывать?! Надо будет – поясним.

Подвал отмер, с облегчением загоготал, одобрительно заухал в сторону Крюгера.

Акула мельком прошуршал пачку, одобрительно кивнул и сунул ее в карман. Кто-то, успевший уже подорваться и собрать рассыпавшуюся ранее мелочь, ссы́пал ее в середину восстановленного стола.

Дыня совсем по-детски хлопнул в ладоши и сказал:

– Пацы, надо «Yupi» взять и водяры на «Шайбе», отметим щас! Батон еще и тушенки! Я сгоняю по-бырому, ща…

Он потянулся было к скудному общаку, но отсчитать деньги не успел.

– Нахуй все пошли отсюда, – гулко сказал Акула. – Нам с Крюгером по-взрослому пообщаться надо.

Спорить никто не посмел; все потянулись к выходу.

Уже сруливший было Дыня снова просунул голову в дверной проем и сказал:

– Миха, ты ключ потом мне в почтовый ящик кинь, седьмая квартира, а то…

Встретился с Акулой взглядом, не договорил, финально съебал в темноту.

Оставшиеся с минуту помолчали. Акула ждал, пока стихнут последние шаги за стеной. Витя старался не вспоминать про «Золотую антилопу», чтобы снова не разорвало от дебильного смеха.

– Ты, Крюгер, пацан нормальный, не то что эта гондовня, – Акула сплюнул в сторону двери через дырку от зуба. – За подгон – уважение. Про тему не интересуюсь.

Хотя видно было, конечно, что очень интересуется.

К Витиному горлу снова подкатила волна хохота: эти четыре тысячи рублей ему каждый понедельник давал отец на карманные расходы. Сначала он покупал на них видеокассеты и шмотки, потом просто тратил на всякую ненужную дрянь, еще потом раздавал бомжам за «Шайбой»; подумывал уже, что надо просто выкидывать в помойку, – но вот, нашел применение унизительной отцовской щедрости.

От того, что сказал Акула дальше, Крюгеру резко перестало быть смешно.

– На общак положим, как старшаки. Кого от мусоров откупать надо будет, кого на тюрячке греть, кому за похороны платить – это ж пиздец сейчас сто́ит, не зря деды́ всю жизнь на гроб откладывают…

Что-то в выражении лица Акулы, буровившего Витю взглядом, изменилось. Он понял, что снова стал хозяином ситуации.

Легко похлопал Крюгера по лысине; уверенно, как хозяин – собаку.

– Не ссы, Витек. Скоро нормальные дела делать будем.

В небе погромыхивало, ворчало, клубилось, – гроза предупреждала о своем приближении. Кузьмичи на «Смычке» закудахтали в том смысле, что сейчас ебанет дождина, работу надо сворачивать, а за полсмены будет половина оплаты.

Саша не спорил, хотя еще недавно ему не понадобилось бы даже спорить: молча посмотрел бы – и досадное недоразумение разрешилось бы само собой.

Вышел из подсобки консервного завода на улицу Подбельского, сунул в карман две жалкие купюры. Подумал: ради этого копья даже тайник не хочется выкапывать, изговняешься весь только. Пусть пока в кармане полежат, не будет же Леха, в самом деле…

Оборвал мысль на середине.

Шаман поднял голову, громко принюхался, как Берта, не стесняясь: он любил это предгрозовое ощущение тяжести, готовой вот-вот разрешиться. И еще сильнее любил, как пахнет и пари'т после грозы: пролетело, закончилось, теперь всё будет новое, без ошибок и помарок, как в тетрадном чистовике на контрольной по алгебре.

Саму грозу при этом он недолюбливал.

Быстрым шагом двинул в сторону ДК Микояна.

Еще на своих погрузочных работах Саша придумывал причины снова прогулять тренировку. Нашел как минимум полдюжины веских (нет подрыва, устал, давно не тренил, руки всё забыли…) и одну уважительную (по ходу дела, на ебучей «Смычке» он потянул спину). Обо всём с собой договорился, выдохнул, – ну и что, что снаряга с собой, это еще ничего не значит! Завтра – точняк дойду. Край – послезавтра.

Вдруг на ровном месте вспомнил одно выражение Марлена Михалыча, впервые услышанное черт знает когда, совсем в малолетстве: «Нежелание идти на тренировку не является причиной не идти на тренировку».

Мелкий Шаманенок тогда сначала фыркнул, потом задумался, а еще через время сообразил, что получил очень важный жизненный урок.

Более взрослый Шаманенок сейчас возненавидел себя с такой силой, что рванул в сторону зала бегом; заодно и разминка!

На полпути – ливануло: люто, без предисловий, стеной. Где-то на периферии зрения сверкнуло фотовспышкой, а через несколько секунд грохнуло так, что во дворах завыли сигнализациями машины. Сумка с перчатками молотила по боку, мокрые волосы лезли в глаза… Он несся почти вслепую, в вихрях брызг, вдруг без причины счастливый. Уже у ДК крикнул грозе туда, в небо:

– Ну че ты, сука?! Дава-а-а-ай!

В ответ небо полыхнуло и сразу загремело так, что задрожали стёкла в фабричных окнах, – и не смолкало, грохотало, ревело…

Под эту канонаду Шаман и влетел в боксерский зал.

Здесь он, сколько себя помнил, был как дома, – а чувствовал, по правде говоря, себя тут гораздо лучше, чем дома. Рутина трехминутных раундов, минутных перерывов, ни с чем не сравнимый звук гонга из специальной прямоугольной коробочки с переключателями… Здесь всё было просто, размеренно, понятно.

Особенно хорошо было понятно, кто ты и что ты.

Дрын при виде Саши вскинул брови – по его меркам это было выражение крайнего, граничащего с шоком, удивления.

«Бля, а когда ж я нормально тренил в последний раз?» – мелькнула мысль.

Шаман ритуально соприкоснулся с тренером кулаками, кивнул незнакомым пацанам на мешках (со всеми персонально не перездороваешься), махнул рукой знакомым пацанам в ринге (те спарринговали, на приветствия не отвлекались).

Быстро переоделся у скамейки в углу – раздевалок, душа и других излишеств в зале не было; кому сильно надо, тот мог сходить ополоснуться под ржавым краном через два этажа в туалет.

Отпрыгал на скакалке положенные три раунда, разогреваясь. Торопился, шипел, считал секунды до звонка: хотелось драться.

Пока прыгал, мотал бинты и влезал в перчатки, знакомые пацаны закончили тренировку и срулили; оно и к лучшему, сказал себе Шаман. Спарринг-партнеров нужно постоянно тасовать, чтобы не привыкать к тактике старых знакомых.

Подошел к Дрыну, обтекая от грозы и от скакалки (и слегка задыхаясь, чего никогда раньше за собой не замечал). Протараторил:

– Марленмихалыч, а поставьте в сплит, пожалуйста?

Отвечать тренер не спешил. Он осмотрел Сашу мало что выражающими глазами, что-то мысленно прикинул. Спросил:

– На мешках нет желания поработать?

Это означало, что желание собеседника не имеет для Марлена Михайловича никакого значения.

Шаман уперся – иначе он не был бы Шаманом.

– Да Марленмихалыч, они ж уже все сто тысяч раз околочены! Мне в ринг бы.

Тренер, не меняя выражения лица, обернулся к пацанам на мешках.

– Вартан, на два раунда встань.

– А че только два?! – Шаман уже лез под канаты.

Незнакомый Вартан смотрел на него не так, как обычно смотрели спарринг-партнеры: ни легкой опаски перед юным нокаутером (и братом известного в городе бандита), ни желания себя проявить, ни шутейного боксерского гонора.

Безо всякого выражения он смотрел на Сашу, как на мебель, и только капу во рту перекидывал.

Дрын маякнул пацанам, чтобы заново включили гонг-таймер; пока те бегали исполнять поручение, подошел к канатам, обозначил:

– В полперчатки, по легкой.

Соперники кивнули. Каждый из них понимал, что это «в полперчатки» продлится – ровно до первого хорошего удара, после чего физкультура закончится и наконец-то начнется бокс.

Прозвенело.

Соприкоснулись кулаками.

Понеслось.

Первую минуту пристреливались, держали дистанцию, прокидывали джебы. Шаман краем глаза увидел, что больше никто не тренируется: все обитатели зала стояли вокруг ринга. Ну нормально, пусть смотрят и уча…

Прилетело сбоку в челюсть, потом в корпус раз, в корпус два; апперкот уже не поймал – спасли рефлексы, отскочил.

Фыркнул из-под капы, отругал себя, подсобрался.

Сократил дистанцию, сунул два боковых в корпус. Всё улетело в локти – Вартан спарринговал явно не в первый и не в десятый раз. Шаман понял, что сейчас будет попадос со встречной серией, и ушел в клинч, – что, вообще-то, ненавидел, и практиковал крайне редко.

– Обниматься на дискотеке с телками будете, – рыкнул из-за канатов Дрын. – Брейк!

Расцепиться – не успели: прозвенел гонг, разошлись по углам.

Саша не узнавал себя. Обычно к концу первого раунда он прекрасно понимал, как разобрать на запчасти любого оппонента; точнее, не знал головой, а чувствовал ощущением хищника.

Сейчас на месте этого ощущения была паника.

Глотнул воды из помятой пластиковой бутылки, вспомнил этот тухловатый микояновский водопроводный вкус, приободрился. Ничего, нормально, не таких еще шваркали.

Гонг.

– Бокс, – сказал Марленыч.

Сошлись уже по-серьезному, без танцулек. Обменялись хуками – вскользь, не попали.

Шаман оскалился, сделал обманное движение левой – и дернул правую на двойной прямой.

Уже когда полетел кулак, осознал: всё, пиздец. Не попадет, а собственная челюсть – открыта.

Увидеть и почувствовать ничего не успел: профессионально поставленный удар ощущается реципиентом уже после того, как достигает цели.

Ринг перед глазами крутанулся.

Шаман провалился в звонкую черную пустоту.

Двор в переулке Журавлева был неоднородный, лоскутный: с одной стороны ограниченный кривой короткой пятиэтажкой красного кирпича, с другой – заросшими акациями и тутовником частными домиками, точнее, их заборами. С третьей стороны в двор вклинивались остатки старого, дореволюционного еще особняка. Последний сначала изре́зали коммуналками, потом прорубили в стенах новые двери под отдельные квартиры, еще потом пристроили несколько флигелей – как бы обособленных, но всё равно жмущихся боками к дворянскому гнезду (так особняк сначала без иронии, а потом с ней называли старожилы).

– О, Денисыч! Какие люди и без охраны! Чего ты там, рыбку притарабанил? Давно не видно было, я уж думал, ты коней подвязал, не в обиду будь сказано! То с собачкой своей под окнами туда-сюда, а то, понимаешь, как испарился!

Из-за спины Дядьсережи доносились вопли детей, звон посуды, ор телевизора про «снится нам не рокот космодрома», – вечерняя симфония шумной, бестолковой, счастливой южной семьи.

– Че там у тебя? Чебачок? Сула?

Дядьсережа выглядывал из-за двери своего флигеля как бы наполовину, верхней частью тела: очевидно было, что в нем борются два противоположных по смыслу позыва. Первый: заполучить бесплатную рыбку, которую Дядьсережа виртуозно вялил и употреблял с водкой (он считал, что хорошую вяленую рыбу переводят на пиво только москвичи и другие неприятные люди). Второй позыв: поскорее отделаться от старика-соседа, которого, кажется, между делом шваркнул инсульт. В тусклом свете дворового фонаря дед стоял ровно, как по стойке смирно, – только правая рука, спрятанная за спиной, подрагивала в районе плеча.

«Сюрприз, наверное, хочет сделать», – подумал Дядьсережа, которому не терпелось досмотреть праздничный концерт в честь Дня космонавтики и навернуть фаршированных перцев. Голубцы он не приветствовал из-за капусты: с малолетства от нее, вареной, блевать тянуло, – зато дети эту дрянь обожали.

Только сейчас Дядьсережа сообразил, что сосед за всё это время не издал ни звука – даже не поздоровался!

– Слушай, Денисыч, – не без раздражения начал Дядьсережа, почесавшись под расходящейся на пузе клетчатой рубашкой. – Я могу, если что, «скорую» выз…

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, первым, почти неуловимым движением полоснуло его ножом поперек рта.

Вторым движением перерезало соседу горло.

Не глядя, переступило через осевшего, захлебывающегося кровью Дядьсережу.

Закрыло за собой дверь флигеля.

Заперло на тяжелый, основательный засов.

Прислушалось.

Лев Лещенко пел из телевизора «Притяженье Земли». Дети верещали: «Мам, скажи ему!» – «А что она!».

– Сережа, ерш твою медь, иди успокой их! – донеслось из кухни сквозь сковородочное шипение. – Да за что ж мне наказание такое!

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, пошло на голоса́.

Прятать нож за спиной было больше незачем.

Первой мыслью выплывшего из нокаута Саши была: «Сука, будет же теперь всем говорить, что Шамана Мало́го наебнул!».

Еще не успев очухаться, сообразил: не будет. Насрать ему, Вартану этому, на Шамана Большого, Шамана Мало́го, на всю уже недействительную иерархию районных криминалов и подающих надежды боксеров, вообще на всё ему насрать – кроме того, кто останется стоять в ринге после окончания раунда, а кто ляжет полежать.

Вот как он, Шаман, сейчас.

Стало настолько хуево, что Саша мутным разумом удивился – он даже не знал, что человеку в принципе может быть так плохо.

Через секунду оказалось, что может быть еще намного хуже.

Открыл глаза.

Получилось не очень хорошо и не сразу: правый, по ходу дела, успел заплыть.

Вартан не злорадствовал, не выебывался (на что имел полное право), а суетился вокруг поверженного противника с озабоченным выражением лица.

– Братан, ты нормально? Не подрассчитал, извиняй. Братан, вставай! Ты в поряде?

Молодежь за канатами притихла – только выпученные глаза поблескивали.

Дрын смотрел без выражения: своих питомцев он с пола никогда не поднимал; должны учиться сами на ноги вставать.

Шаман, шатаясь, выпрямился. Неопределенно отмахнулся: нормально, мол, проехали. Шлепнул перчаткой по протянутой навстречу перчатке, официально заканчивая поединок.

Марлен Михалыч сказал Вартану:

– Спидбэг два раунда поработай – и на сегодня достаточно.

Сказал остальным:

– Сеанс окончен, на снаряды встаем.

Шаману – ничего не сказал.

А мог бы: какого хера ты не слушал, когда я тебя на мешки отправлял? Какого хера ты недооценил соперника? Какого хера ты считаешь себя победителем еще до первого удара? Какого хера ты месяцами прогуливал тренировки – полагаясь на что? – на свое везение, на чистую физуху, на славу районного бандитского принца?

Но если бы Дрын всё это сказал, он не был бы Дрыном.

К тому же Шаман и так, без слов, всё прекрасно понял.

Мутно, в тумане, разбинтовался и переоделся. Молча поклялся себе: если услышит хоть один смешок, хоть слово, хоть полслова в свой адрес («Шаман сдулся», «видели, как Шамана ушатали?», «нет больше Шамана»), – прыгнет, покалечит, и похуй на все последствия.

Но зал за спиной пел свою обычную песню: звонки таймера, резкие шлепки перчаток по мешкам, скороговорка спидбэга, тяжелое дыхание полудюжины пацанов, редкие ровные реплики Дрына.

Саша вышел из зала, ни с кем не попрощавшись, – впервые за сколько себя помнил.

На выходе из ДК Микояна посмотрел в мутное стекло двери (в самом зале зеркал, разумеется, не было).

Увидел нового себя: с опухшей мордой, расцветающим фингалом, опущенными уголками губ, потухшими глазами.

Вышел, побрел в сторону дома, не поднимая глаз от земли.

В кармане всё еще влажных после давно закончившейся грозы штанов что-то ощущалось.

Остановился, сунул руку, вынул две размокшие, распавшиеся на сопливые частицы сторублевки – свой сегодняшний заработок на консервном заводе.

Непонимающе посмотрел на собственную ладонь. Затряс ей, с отвращением смахивая липкие комки.

Остатки купюр цеплялись за кожу и, кажется, пытались обвиться вокруг пальцев.

Новенький подолгу слушал симфонию ночного интерната, лежа с открытыми глазами и даже не пытаясь уснуть. Пацаны сопели, всхлипывали, разговаривали во сне. Кто-то дышал со свистом и бульканьем, как игрушка, которую Степа помнил из совсем уж далекого детства: пластмассовая синяя птичка-свисток; она чирикала, если налить в нее воды и подуть в трубочку-хвост.

Фьють-тири-тири.

Фьють-тири-тири.

Олейников, чья кровать находилась рядом со Степиной, каждую ночь плакал. Не просыпаясь, часами трясся, всхлипывал.

Перепуганный Новенький пытался его будить, но сосед каждый раз подрывался с удивленным заспанным видом, – даже слёзы, кажется успевали за эти секунды высохнуть на его щеках.

– Петренко, ты чего бузишь? – откуда-то было у него это смешное, старушечье слово. – Дай спать, заебал.

Степа быстро отстал. Главное правило интернатской жизни он уже понял: не трогай никого – и тебя трогать не будут. Под «трогать» при этом понималось всё: от обиды до сочувствия, от предложения помощи до реального удара. Просто не проявляй ни к кому никаких эмоций.

Новенького это устраивало.

Неожиданно для себя он нашел отдушину в расширенных уроках труда. В интернате готовили будущих сотрудников комбайнового, вертолетного и других областных заводов. Здесь был настоящий цех с настоящими станками, и работе на фрезерном и токарном оборудовании в учебной программе уделялось гораздо больше времени, чем всем остальным предметам, вместе взятым.

Новенького это устраивало.

Вопреки его смутным ожиданиям, мастером фрезеровочного цеха был не пузатый дядя с усами, а вполне библиотечного вида пожилая женщина в очках – Нина Артемовна.

К станкам их подпустили далеко не сразу: сначала были многочасовые лекции по технике безопасности. Впрочем, от них и Степа, и, насколько он понимал, все остальные мысленно отключались – потеря пальца или даже руки уже не стала бы самым страшным событием в жизнях обитателей интерната.

Начинать полагалось с реймусовых станков – строгать паркетные досточки. Степе это было неинтересно, мучительно даже, – он сам не понимал, почему. Не нравилось превращать разные, уникальные, индивидуальные кусочки дерева – в безжизненные прямоугольники?.. Раздражала монотонность такой работы и необходимость быть постоянно сконцентрированным на миллиметрах отреза?..

Нина Артемовна обратила на это внимание; сказала:

– Петренко, а давай на фрезерном попробуем? Знаешь как: без задания, возьми обрезок древесины, – так и говорила, формально: «древесины», – и сделай, ну, просто что-нибудь. Что захочешь.

Крутившийся рядом Ишханов фыркнул, забормотал: а че он, а че не мы, а че, а че?

Хотя у него-то как раз одинаковые паркетные досточки получались лучше всего.

Новенький безразлично пожал плечами и пошел к ящику с обрезками за деревяшкой.

– Ох, Немтырёк, – едва слышно сказала Нина Артемовна; несколько раз быстро моргнула; протерла под очками глаза: цеховая пыль, наверное, налетела.

Степа не помнил, как впервые прикоснулся бруском к поверхности станка, и не помнил, когда к нему пришло новое ощущение; казалось, оно всегда было где-то внутри, просто сейчас вдруг выглянуло наружу.

Оказалось, он откуда-то знает, что́ живет внутри деревяшки. Он не беспокоится о том, как именно он выпустит это что-то наружу. Не расстроится даже, если у него не получится с первого раза. Нужно просто дать дереву возможность петь – и чуть-чуть ему в этом помогать.

…Вскинулся, только когда станки хором замолкли, – занятие закончилось. Весь в стружке и желтой пыли, захлопал глазами под защитными очками.

Посмотрел на обрезок дерева в своей руке: бесформенный, в неумелых пропилах, ничем пока не напоминающий живущую внутри себя фигурку птицы.

Он впервые за невесть сколько времени улыбнулся – коротко, неуверенно, глазами и уголками губ.

Нине Артемовне, наблюдавшей за ним через головы учеников, снова нанесло в глаза пыли.

Никто не заметил, как Олейников что-то шикнул Ишханову, вытащил его из цеха и горячо зашептал ему на ухо в пустом коридоре.

Ишханов сначала мотал головой, делал недовольное лицо.

Потом замер.

Молча слушал с округлившимися глазами.

Наконец, кивнул.

Аркаша совершенно забыл про анонсированный неделю назад классной руководительницей медосмотр. Осуществлял который, к тому же, не снулый школьный фельдшер, а крайне неприятная незнакомая женщина с усами.

Пух пытался было сначала сбежать (типа, у него важные внеклассные занятия; вернули), потом отбрехаться (дескать, я завтра по направлению сам в поликлинику схожу; не прокатило), но в конце концов смирился. Бледный, но гордый (так Аркаша видел себя со стороны), он повиновался приказам усатой женщины, совершал унизительные телодвижения, стягивал трусы и вертелся, как… как… как раб на невольничьем рынке, вот как!

Под конец этого издевательства усатая, записывая что-то в своих листах, снисходительно сказала себе под нос:

– Пахать на тебе надо, Худородов.

Красный, вспотевший и злющий Аркаша, засупонивавший штаны и рубашку, одновременно приободрился – и еще сильнее взбесился. Потому что, конечно, с одной стороны приятно, когда тебе впервые за черт знает сколько времени не надо передавать родителям записку с каракулями, среди которых очень хорошо читается слово «ожирение». А с другой стороны – какого вообще хрена! «Пахать!..» Он, Аркадий Натанович Худородов, будущее светило (в пока непонятно какой области) науки, не собирается губить свою блестящую карьеру, занимаясь скотским физическим тру…

– Правый рукав закатываем, – усатая словно нарочно дожидалась, пока он полностью оденется и застегнет самую последнюю крохотную пуговку на запястье.

Пух сразу сообразил, к чему это всё идет.

– А у меня противопоказания, мне нельзя, – залепетал он, – я, ну, никогда манту не делаю, потому что…

– Справка есть из поликлиники? – Мучительница, отложив свои записульки, навинчивала на шприц новую иглу.

Аркаша мыкнул – вопрос был риторическим.

– Записка есть от родителей?

– Я могу через полчаса принести, – он чуть не ляпнул правду: «написать». – Ну пожалуйста, мне правда нельзя!

Свою манту он, конечно же, в итоге всё равно получил – и теперь шел домой, злобно шипя и стараясь не чесаться под рукавом. Самое обидное, что небольшая аллергическая реакция на туберкулин у него в самом деле была, и если бы не проклятая рассеянность, то Пух пришел бы на экзекуцию с запиской от Софьи Николаевны. Да что там: еще год назад мама бы сама заявилась в школу и, несмотря на его протесты, категорически («вы слышите, ка-те-го-ри-чес-ки!») запретила бы осуществлять подкожную туберкулиновую пробу ее единственному сыну.

Что-то подсказывало Аркаше, что больше с такими выступлениями мама в школу никогда уже не придет.

Облегчение во второй раз за сегодняшний день смешалось с приступом злости.

Дома настроение не только не улучшилось, но совсем наоборот.

Еще из подъезда Пух услышал какой-то нездоровый перестук и приглушенные возгласы со словами «твари», «суки» и «покажу».

«Намочить бы эту сраную манту, – яростно подумал Аркаша, – и сдохнуть к чертовой матери!»

Несмотря на отказ супруги в финансировании его затеи, Натан Борисович добыл где-то большую красно-белую печатную машинку, стопку бумаги и несколько листов копирки. Со всем этим добром отец обосновался на кухне: в новой квартире лишь здесь имелся похожий на правду стол.

Аркаша с неудовольствием потоптался в прихожей, пытаясь сообразить, как ему теперь без геморроя поужинать, сделать домашку по ненавистной физике и почитать Роберта Шекли (дневниковая запись сегодня отменялась: есть все-таки вещи, о которых потомкам знать необязательно и даже вредно).

Успел заметить несколько деталей: копирка была его, Аркашина, – то есть папа без спроса залез в шкафчик со школьными вещами. Разбросанные по всей кухне листы оказались односторонними: Натан Борисович печатал на обороте каких-то старых маминых бумаг со столбцами цифр. Или, не без злорадства подумал Аркаша, совсем даже не старых, а свежих маминых бумаг – вот теперь-то отцу вечером точно не поздоровится!

– Сын, – сказал отставной профессор, не оборачиваясь и не прекращая молотить по клавишам. – У меня будет для тебя задание исторической важности!

Пух огромным усилием воли сказал слово «блять!» мысленно, а не вслух; притворился, что ничего не услышал, и сунулся в холодильник.

– Пап, а сыр где?

– Сыр! – демонически расхохотался Натан Борисович. – Нет, вы только послушайте его – «сыр»! Совсем скоро, сын мой, эта несчастная страна погрузится в бездну экономической катастрофы, а о сыре у нас не останется даже воспоминаний!

Аркаша прикрыл глаза, выдохнул ноздрями и собирался повторить вопрос, но по беспорядочно сваленной в раковине посуде и усеивавшим стол крошкам всё понял и так.

– Мне уроки надо делать, – буркнул вместо этого.

Отец резко, со звоном, выдрал из печатной машинки очередной лист бумаги, добавил его к лежащей на столе стопке и наконец обернулся через плечо.

Пух приготовился к очередному соло о судьбах родины.

Вместо этого Натан Борисович гадко на него посмотрел, почесал беспорядочную бороду и совсем не по-профессорски сказал:

– Бить тебя некому.

Аркаша задохнулся от бешенства и сразу же впал в некоторый ступор. Он не знал, что́ на такое отвечать, – точнее, конечно, знал, но при отце это было бы немыслимо. Или уже мыслимо?.. Не отвечать – тоже было нельзя: за последние месяцы он понял, что безропотно сносить унижения больше не будет ни от кого и никогда. С другой стороны, ну не ударил же его папа? Да еще бы он ударил!..

Пока Пух гонял в голове эту цепочку мыслей, Худородов-старший собрал свои бумажки и удалился в гостиную, где демонстративно громко завозился и чем-то загрохотал.

Пух в эти минуты ненавидел всё, начиная с отца и заканчивая своей жизнью. Он слепо заметался по кухне, сжимая кулаки. Зачем-то открыл и сразу захлопнул дверцу холодильника. Пнул мусорное ведро. Хотел стукнуть кулаком по идиотской печатной машинке, но в последний момент сдержался: выглядело устройство так основательно, что об него можно было и руку сломать.

Вдруг сообразил, что из гостиной больше не доносилось звуков лихорадочной деятельности.

Вздохнул было с облегчением, угнездился за столом, потянулся за школьной сумкой.

Осознал, что ничего сейчас не получится: ни домашку по алгебре сделать, ни почитать фантастику. В голове стояло злое жужжание, как будто там, внутри, образовалось осиное гнездо. Формулы, с которыми Аркаша и в спокойные-то дни не особо дружил, окончательно превратятся в нечитаемые древние иероглифы; предложения в книге забудутся еще до того, как он дочитает их до конца.

Пух злобно почесал манту, ойкнул – и понял: сейчас ему нужна прогулка на свежем воздухе до палатки со «сникерсами» (деньги на обеды мама продолжала давать; Пух их несколько дней с перепугу экономил, а потом вспомнил услышанное где-то залихватское выражение «помирать – так с музыкой» и благополучно все свои сбережения проел, безо всякой музыки).

Пока возился в коридоре с ботинками, вдруг устыдился неизвестно чего и заглянул в гостиную – посмотреть, что́ там, в непривычной тишине, делает отец.

Глазам Аркаши предстало одновременно дурацкое, шокирующее и жалкое зрелище.

Натан Борисович сидел на полу и тщательно сворачивал свои послания таким образом, чтобы сверху оказался напечатанный на машинке текст, а не накладные (или что там это было) строительной фирмы «СБД». Письма отец вкладывал в неизвестно где раздобытые конверты – причем не подобающие такому серьезному случаю, с какими-то котятами и цветочками. Облизывал конвертный клей языком – и тяжело, с силой запечатывал; переписывал адрес из длинного перечня (отдельно написанного им от руки на листке, подозрительно похожем на Аркашин тетрадный) и откладывал в растущую стопку слева от себя.

Но самым диким было не это.

Вокруг Натана Борисовича были разложены кляссеры: тяжелые, основательные, в красных кожаных переплетах. Своей коллекцией марок отставной профессор дорожил настолько, что даже Аркаше ее показывал – только из своих рук, аккуратно (в процессе этого сын мучительно стискивал челюсти, чтобы не зевнуть и не расстроить коллекционера своим безразличием).

Пух знал, что самые редкие и ценные экземпляры папа давно отнес в магазин «Филателия» на Пушкинской и на безымянный воскресный толчок в парке Горького, но был уверен, что и с учетом этих недостач отцовская коллекция будет последним, с чем расстанется семья Худородовых в разгар неминуемой геополитической катастрофы.

Отец вынимал марки из кляссеров – без перчаток и пинцета, просто выхватывал перемазанными копирочными чернилами пальцами, – и клеил на конверты рядом с котятами и цветочками.

Это было даже хуже, чем похудевшая на три четверти «Библиотека всемирной литературы».

И уж точно в сто тысяч раз хуже, чем прощание с ненавистным пианино.

– Пап… – выдавил из себя Пух, уже забывший недавнее кухонное унижение.

Отец подкинулся, не долизав очередной конверт.

– У тебя есть уникальный шанс, Аркадий, – провозгласил он. – Шанс войти в историю этой измученной страны – и я, как ты знаешь, не разбрасываюсь заявлениями такого рода!

Пух сразу справедливо догадался, что сейчас его напрягут делать какую-нибудь ерунду.

– Раз уж ты всё равно, как я погляжу, куда-то направился, то окажи отцу и своим будущим потомкам услугу.

Аркаша, стараясь не встречаться с отцом глазами, молча ждал.

– Поскольку я абсолютно убежден, что корреспонденцию истинных патриотов России перлюстрирует кровавый режим Ельцина, – громко, театрально шептал отец, размахивая пачкой писем, – а все почтовые ящики нашего района осквернены разного рода лишенцами, то выход у меня остается только один. Дойди, сын! Дойди до Главпочтамта и аккуратно помести мои письма в тамошний почтовый ящик! Риск, безусловно, даже в этом случае велик, но…

Натан Борисович заметил, что Пух начинает пытаться возразить, и ускорился:

– Короче говоря, Аркадий, будь любезен, сходи на почтамт. И без «но», без «сейчас не могу» и без «давай завтра!».

Аркаша, собиравшийся сказать «но я сейчас не могу, давай завтра», в очередной раз мысленно выругался.

– Здесь не всё, но дело не терпит отлагательств. Завтра еще раз сходишь. И давай поживее, пока у них рабочий день не закончился.

Папа протянул ему стопку конвертов, отвернулся и потянулся за очередной бумажкой.

Пух грустно посмотрел на котят, цветочки, криво наклеенные раритетные марки, строчки адресов и приписки беглым профессорским почерком: «Главному редактору лично в руки! Срочно! Секретно!». Сложил конверты в стопку поровнее (была у него такая привычка – чтобы всё было ровно), сунул под мышку и вышел из квартиры; по апрельскому теплу даже куртку не надел, несмотря на вечер.

Обогнул многоэтажку, дошел до помойки за углом.

На всякий случай оглянулся по сторонам – мало ли.

Вывалил конверты в бак с надписями «Пищевые отходы», «Хозторгснаб» и «Хуй».

И пошел по Текучёва в сторону палатки со «сникерсами».

Витя вдруг понял, что ему начали нравиться физика и Оля, – причем и то, и то случилось внезапно и сразу, как будто так было всегда.

С физикой вышло так: Крюгер продолжал ненавидеть формулы, учебник, обсыпанного перхотью учителя с немыслимым именем Полуэкт Илларионович, одноклассников, жизнь и себя. Но формулы вдруг стали складываться перед его мысленным взором в красивые, живые и осмысленные фрактальные структуры (Витя при этом не знал, что они так называются).

(А вот его отец – прекрасно знал; только не разговаривал с Витей после того случая с загубленной электробритвой.)

Крюгер стал замечать за собой, что физика живет в его голове еще долго после окончания урока: уже и Полуэкт Илларионович давно заткнулся, и дежурный по классу стер с парты все каракули, и прозвенели положенные звонки, – а Витя всё не мог отделаться от кинематики материальной точки и базовых принципов термодинамики. Он удивлялся, как не понимал всего этого раньше: физика оказалась самым логичным и интересным предметом из всего, что пытались впихнуть в его голову пара десятков учителей в двух разных школах. («Дебилы, блять», – снисходительно думал Витя.) Всю остальную чушь, особенно русский язык с литературой, можно спокойно отменить – никто и не заметит.

Этой мыслью у него хватило ума не поделиться с Олей, у которой с физикой как раз было не очень из-за, как снисходительно говорила учительница, «безнадежно гуманитарного склада ума».

Классная руководительница посадила их вместе за первую парту как бы в наказание: Вите – за то, что он дал леща однокласснику на галерке прямо посреди урока («Будущий уголовник! Как только земля носит! Милиция по тебе плачет, Сухомлин!»), а Оле – за то, что без пяти минут золотая медалистка («Ты что, самая умная, Карпенко? Больше всех надо?»).

Возненавидели они друг друга – с первой же секунды (как и было, разумеется, задумано классной руководительницей). Первые пару недель – молчали: один злобно, вторая испуганно (как тоже было задумано).

…К апрелю, когда на горизонте уже маячили летние каникулы и четвертные контрольные, Витя перестал прикрывать локтем формулы в своей тетради, на которые безнадежно гуманитарная Оля пыталась посматривать.

Оля перестала нервно дергаться каждый раз, когда Крюгер громко плюхался на соседний стул.

Витя вдруг помимо воли понял, что пылающая внутри него лютая ненависть чуть пригасает, когда Оля рядом; от соседки по парте пахло спокойствием и всем тем, чего у Вити в жизни давно (никогда?) не было.

Оля вдруг помимо воли поняла, что с неровно бритой башкой Витя выглядит намного мужественнее и взрослее, чем с кудрями (которые, по идее, девочкам должны бы нравиться).

…Крюгер и сам не осознал, как так вышло, что одним особенно теплым днем они шли из школы вместе. Сам он молчал, с удивлением прислушиваясь к тишине в своем обычно ревущем разуме. Оля, наоборот, чирикала, не умолкая ни на секунду.

– Родители хотят, чтобы я поступала в мед. Ну, то есть, это папа хочет, а мама сразу такая: «нет, только РИНХ!». Я ни туда, ни туда не хочу, потому что в меде же там надо трупы разреза́ть, а я мертвецов боюсь очень. А РИНХ скучный и там сплошная матеша, а я ненавижу матешу. Я бы на филфак, наверное, пошла, но потом что мне с филфаковским дипломом делать? В библиотеке работать? Я не хочу в библиотеке, там бабушками воняет.

Крюгер по-детски прыснул.

– Я хочу на журфак, на самом деле, – продолжала Оля, – это же сейчас самая перспективная профессия будет. Но туда конкурс – ой-ой-ой, особенно на международку. Там у них и студия есть телевизионная, представляешь? С камерами, освещением, всё по полной программе. Ой, слушай, а ты куда поступать собираешься?

Витю этот вопрос застал врасплох, потому что поступление в институт (которым, вообще-то, предстояло озаботиться уже сейчас, за год до окончания школы) казалось ему далекой и очень смутной перспективой.

– Да я там, ну, – неопределенно мыкнул Крюгер, – по ходу, на физмат.

Отругал себя за мудовые бэ-мэ. Сообразил, что впервые всерьез подумал и вслух сказал про физмат. Понял, что Оля ждет продолжения его мысли.

– Отец физик просто, ну и я, как бы, тоже по этой теме.

– А мама? – спросила Оля.

Витя заткнулся, скрипнул зубами – и снова ощутил, как внутри разгорается ярость.

– Да что мама! Неважно, мама и мама. Я сам, поняла, решаю, что мне делать и куда поступать! Какого вообще хера!

Он выплевывал слова, смотрел прямо перед собой и не обращал внимания на начавшие округляться Олины глаза.

Неизвестно, что́ Крюгер наговорил и натворил бы дальше, если бы в поле зрения не нарисовался Дыня, – он пер встречным курсом, на ходу откусывая от нарезного батона. Хотел было маякнуть Крюгеру, но увидел незнакомую девушку – и осекся. Смотрел настороженно: мало ли. На хоря не похожа… Сестра, может.

Витя рявкнул:

– Дыня, ебана, ты на подвал? Вместе прём.

Не попрощавшись, отскочил от Оли, как ошпаренный, и быстрым шагом пошел на сближение с Дыней (который ни на какой подвал вообще-то не собирался, но моментально смирился с переменой планов).

Оставшаяся в одиночестве Оля могла бы фыркнуть: мол, дебил какой-то. Могла бы догнать, дернуть за рукав, остановить. Могла бы задать себе вопрос: «Что я не так сказала-то?».

Но она прекрасно поняла, что́ не так сказала.

Милиционеры, приехавшие опрашивать то, что больше не было Тельманом Денисовичем, потели под фуражками и вяло препирались.

– Блять, да заебали они, – продолжал первый начатую еще по дороге на Крепостной мысль. – Там понятно же всё, бытовуха обычная. Гражданин наебенился до белочки, семью – в расход, потом очухался, ощутил горькое раскаяние – и покончил с собой. Мало сейчас такой хуйни, что ли!

Второй, сельского вида, белесый, с оттопыренными ушами, неопределенно хмыкал. Он, в принципе, тоже очень не хотел переться повторно опрашивать жителей окраинного двора: следаки в первый раз чем-то не удовлетворились, и отправили их, простую милицейскую пехоту, по второму кругу. Но и понимал: нет, не то, не бытовуха.

Он изучил поручение следака, посмотрел фотографии потерпевших, сделанные еще при жизни. Узнавал в Сергее Петровиче Сманько – себя: доброго круглого дядьку, любящего ебануть рюмашку под борщец и помять тоже круглую жену, пока дети сопят после «Спокойной ночи, малыши». Где-то глубоко, инстинктивно, знал: нет, этот – не убил бы. Максимум – лещей бы надавал, да и то по синему делу. А потом сам бы еще каялся, таскал домой кривые беспонтовые цветы и клялся никогда больше в жизни к этой ебучей отраве не прикасаться. (До следующего раза.)

– Пиздец же кругом творится, – продолжал первый – жилистый, с залысинами на полголовы, засидевшийся в капитанах. – Если не сам, так гастролеры с области приехали: хуяк, дома ценного ничего нет, всех порезали – и по съебам. Беспределят сейчас люто, сам видел. Вот мне, блять, делать больше нечего, как тут тапки давить!

– А чего тебе еще делать? – вдруг резонно спросил круглый. – Синяков по вытрезвителям развозить?

Всерьез погавкаться – не успели: приехали на адрес. Вылезли из желто-синей «шестерки», огляделись, пошли по квартирам. «Старший лейтенант Рак, капитан Оганесов. Где были в ночь на 13 апреля? Не наблюдали ничего подозрительного? Хорошо были знакомы с гражданином Сманько?» Всё шло так, как обычно шло в подобных случаях: рыдающие немолодые армянки; прокуренные хмурые кузьмичи в майках-алкашках; активные бабки, горящие желанием помочь следствию и между делом стукануть на чрезмерно громких и жизнерадостных соседей; ароматы борща, котлет и жареного лука; истерический лай крохотных собачек, которых всех до одной звали Чапа.

Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. О Дядьсереже отзывались только положительно. Видно было, что за прошедшую неделю уже погоревали об убитых соседях, обсудили все возможные варианты случившегося – и стали забывать, продолжили жить каждый свою нехитрую жизнь.

– Ты вот, блять, слышал когда-нибудь, – ворчал Оганесов, пока они спускались по лестничным пролетам, – чтобы соседи про разбойника говорили, что он разбойник?! Вечно вот эта хуйня вся: «положительный мужчина», «никогда бы не подумали», «душа компании», сука!

Старлей только одышливо кривился.

Милиционеры уже возвращались к машине, когда круглый кивнул на дверь флигеля слева от въезда во двор.

– А тут че?

– Следаки звонили, никто не открыл. Там пенсионеры какие-то прописаны. Может, уехали куда.

– А ну.

Старший лейтенант Рак подошел к двери и, не обращая внимания на крутилку звонка, требовательно постучал.

Постояли.

Тишина: ни собачьего лая, ни звука шагов. Даже свет из-под двери не пробивался, хотя к этому времени успело быстро, по-южному оглушительно, стемнеть.

Капитан Оганесов развернулся уходить. Сказал через плечо:

– Всё, поехали. Нет никого.

Круглый неожиданно и сильно, как таран, врезал плечом по двери. Та затрещала, но выстояла.

– Блять, Леша, ты че творишь, – подскочил обратно жилистый. – Нахуя тебе это надо, заебешься рапорты писать. Они ж потом вернутся, жалобы начнут катать.

Не слушая, Рак снова развернул свое 120-килограммовое туловище и приготовился въебать по двери флигеля – чтобы теперь уже наверняка, с гарантией.

Дверь открылась – внутрь, сама, без помощи милиции.

На пороге образовался высокий седой мужчина, почему-то в темном пальто, как будто только что зашел с улицы.

Рак сделал шаг назад, аккуратно отводя руку к кобуре с табельным.

Оганесов ввинтился между ним и жителем флигеля, гладко представился, спросил про ночь на 13 апреля.

– Я был дома, – ровно ответил пенсионер. – Я теперь всегда дома. Жена скончалась, собаки не стало.

Круглый выдохнул, опустил руку, не дотянувшись до «Макарова». Жалко его стало, деда этого. Неудивительно, что в уличной одежде дома сидит: от одиночества кукуха едет только так. Нельзя мужчине долго одному быть, неправильно это.

– Может, слышали, видели что-то? – продолжал Оганесов. – Неделю назад ваши соседи, Сманько, подверглись нападению. Пытаемся выйти, так сказать, на след злоумышленников.

Повисла пауза.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, сказало:

– Да вы зайдите.

Скрылось в темноте флигеля.

– Блять, – прошипел Оганесов, которому никуда заходить не хотелось, а хотелось, наоборот, поскорее покончить с этим идиотским опросом бесполезных свидетелей.

Кроме того, неуютно стало.

Страшно, откровенно говоря, стало. Внезапно, просто так, нипочему.

Лейтенант Рак отодвинул его с дороги и решительно вошел в темную прихожую. Пошарил там по стенам, нашел выключатель. Щелкнул.

Оганесов сощурился от внезапного света, снова выругался и шагнул следом.

Наткнулся на объемную спину сослуживца.

Услышал:

– Сука, что за хуйня?!

Выглянул из-за плеча лейтенанта.

Увидел опутавшие стену щупальца.

Среди ночи Новенький проснулся от тишины: Олейников не плакал – и это было непривычно и (с трудом признался себе Степа) как-то неправильно.

Забеспокоился, встал, подошел к его кровати.

Кровать была пуста. Стояла застеленной, будто он и не ложился.

Степа огляделся: все остальные были вроде на местах. Собирался уже лечь обратно спать, но сообразил: ишхановская кровать тоже была пустой.

Растрепана, разобрана, но пуста.

Теперь Новенький забеспокоился уже не на шутку. Подскочил к окну, отдернул марлевую занавеску: нет, темень, ничего не видно, только успевшая уже зазеленеть ветка тополя размахивает на ночном ветру своей многосуставчатой рукой. Кинулся к выходу из общей спальни.

На полпути остановился, закрыл рот обеими руками.

Закричал бы, если бы горло не сдавило невидимой рукой.

Степа осознал (не почувствовал, не подумал, не представил, – именно осознал), что только что случилось что-то очень страшное.

– Это я мешок картофеля купил, – сказало то, что больше не было Тельманом Денисовичем. – Давно еще. И за всеми последними событиями успел о нем забыть. А он, как видите, пустил корни. Прошу извинить за беспорядок. Не ждал гостей.

– Бывает, – сказал белесый старлей, устыдившись своей первой реакции на проросший картофан.

Оглядел, уже спокойно, грязноватую и запущенную, но вполне обычную квартиру пожилого одинокого человека: пыльный стол; крохотная кухня, где давно уже ничего не готовили; стопки пожелтевших газет; пустая ржавая собачья миска на полу.

Жалкая бамбуковая удочка в углу.

Притулившийся у стены мешок картошки, пустивший злые длиннющие побеги.

Запах старости, тоски, пустоты. Потягивало и гнильцой – дед, по всей видимости, забыл выкинуть мусор.

Капитан Оганесов пришел в себя и, по обыкновению, снова овладел инициативой.

– А в потемках чего сидим? – спросил он.

– Коммунальные услуги очень дорогие стали, – ровно ответил старик. – Пенсии едва на еду хватает.

На самом деле тому, что больше не было Тельманом Денисовичем, больше не нужны были свет, еда, вода, сон и другие человеческие потребности.

Ему нужно было только убивать.

– Это, кстати, правда, – вдруг согласился белесый. – Мне тут счет за свет и отопление приcлали, так это пиз… Совершенно неприемлемо.

Вспомнил, что при исполнении. Спросил:

– Так про Сманько, Сергея Петровича. Видели, слышали что-то?

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, на секунду задумалось. Убить этих двоих сейчас было бы просто и необходимо, – но, судя по их уверенному виду и форменной одежде, за ними придут другие, а за теми еще другие, и еще. И быстро. И всех их тоже нужно будет убивать. А для этого то, что больше не было Тельманом Денисовичем, еще не набралось сил.

– Очень хороший, положительный человек. Я с ним рыбой делился, когда улов был. Не представляю, кто мог его убить и почему.

Дед помолчал и, как бы вспомнив что-то, добавил:

– Такая трагедия. Обязательно найдите и накажите злоумышленников.

– Угу, – мыкнул сразу потерявший к собеседнику интерес Оганесов. – Милиция разберется.

Развернулся, пошел к выходу, задев плечом старлея.

Тот в упор смотрел на пенсионера.

Что-то в нем, в этом одиноком несчастном старике, было неправильно. Глаза стеклянные, мимики нет, говорит как робот.

Как будто кто-то заранее написал ему текст. А кто-то другой, сидя в голове деда, читает этот текст по бумажке.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, дернуло правой рукой – непроизвольно, как судорога пробила.

Старший лейтенант Рак устыдился своих невесть откуда взявшихся подозрений: чего, в самом деле, доебался? Мало ли их таких, брошенных, одиноких, больных, переломанных быстрым временем стариков?

Вполсилы кинул руку к фуражке:

– Не задерживаем. Вы поглядывайте, гражданин, по сторонам. Проявляйте бдительность.

Не дожидаясь ответа, развернулся и вышел, закрыв за собой едва не выбитую несколькими минутами раньше дверь.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, смотрело в одну точку, не двигаясь.

Шли часы.

Разбуженный бесцеремонным тычком среди ночи Ишханов зевал, ошалело моргал и не понимал, чего от него хотят, – но Олейников был неумолим: не говоря ни слова, он тащил товарища за рукав футболки во внутренний двор интерната.

Они прошли через кухню, вышли из подсобки в прохладную апрельскую ночь, обогнули длинное здание, миновали задний двор, вышли к штабу. В потемках и на ветру ива выглядела стремно: шепталась сама с собой, едва уловимо потряхивая космами.

Ишханов окончательно проснулся, выдрался из хватки Олейникова и огрызнулся:

– Что ты доебался-то, как пьяный до радио?! Что там у тебя?

Олейников молча шагнул сквозь ветви.

Делать было нечего. Ишханов отправился следом.

Собирался было сказать еще какую-нибудь гадость, развернуться и уйти обратно в спальню: в интернате он жил не первый день – и хорошо знал, что крыша у его обитателей едет по-разному и с неравной скоростью, но с одинаковой неотвратимостью.

Вдруг остановился.

Протер кулаками глаза – думал, обрывки сна еще цепляются за разум, морочат голову.

Но нет: невесть откуда взявшаяся под ветвями ивы дверь никуда не делась.

Деревянная дверь с круглой ручкой и табличкой «Не входить!».

– Я не понимаю, – злобно сказал в пространство Сергей Валентинович Сухомлин, глядя в свои бумажки.

Ротарь услышал, но не отреагировал. Стоял, осматривал белое полотно свежеотлитой рамы – и пытался ответить себе на вопрос, что конкретно он хочет там разглядеть.

Ему, в общем, делать было сегодня больше нечего: кому надо – прозвонил, кого надо – надраконил по контролю качества, кому надо – отнес тощий, но нестыдный конверт. Посидел в офисе, в очередной раз перепроверяя тысячу раз перепроверенные накладные. Во второй уже за неделю раз сменил код на сейфе – лучше перебдеть, чем потом сопли на кулак мотать. Решил съездить напоследок на производство, где и нашел погруженного в чертежи главного инженера.

(Ротарь боялся признаваться себе, что не хочет домой.)

– Почему не сходится?! – снова подал голос Сухомлин.

Раздраженно шлепнул ладонью по столу, едва не перевернув чашку с давно остывшим чаем. Вскочил. Увидел Ротаря, ойкнул, схватился за сердце.

– Иван Андрияшевич, вы чего, нельзя ж так пугать!..

Он упорно и принципиально называл старшего партнера на «вы» и по имени-отчеству; Ротарь сначала пытался отвечать тем же, но чувствовал себя при этом так напыщенно и нелепо, что быстро сдался.

– Извиняй, Серег, не хотел побеспокоить. Что там у тебя?

– Да там, – Сухомлин неопределенно махнул рукой. – Не бьется никак, не пойму. Не могу сосредоточиться. Хрень какая-то.

Снова сел, уперся взглядом в чертежи. Ротарь опустился на угол стола, посмотрел на хитросплетение линий и цифр, покрывавших ватманские листы. Мыкнул, как будто что-то понял (он не стеснялся признавать, что в ряде моментов не очень хорошо разбирается по нюансам производства – для этого и нужны партнеры). Неожиданно для себя сказал:

– Блять, давно так накатить не хотелось.

Сухомлин молча поднял в ответ глаза.

В них читалось: водка, еще водка, круговорот бездны синего безмыслия, снова водка, до упора, до предела, до беспамятства, до врачебной каталки в БСМП–2.

Сергею Валентиновичу Сухомлину очень давно так не хотелось не просто накатить, а наебениться до смерти.

– Да я не подловить или что-то там, – спохватился Ротарь. – Реально как-то… Сил нет.

Замолчали.

Сухомлин пытался вспомнить, когда и с кем в последний раз говорил по-настоящему, без алкогольной бравады (позже – алкогольного самоуничижения), страха, истерики, осторожности. По всему выходило, что безнадежно давно: родителей рано не стало, в школе было черно и мутно, институт прошел в круговороте дымных квартирных тусовок и закончился ранней женитьбой на Светке, уже на тот момент сильно беременной. Всё, что произошло после этого, Сергей Валентинович старался забыть – было не до разговоров по душам. И уж тем более он ни перед кем не открывался после того, как заново собрал свою жизнь по кускам и запер глубоко внутри всех своих демонов.

Сухомлин-старший знал: демоны всегда найдут способ выбраться наружу.

– Короче, я это, поеду, – Ротарь, которому стало неловко и даже стыдно, сполз со стола. – Ты давай тут, не сиди долго. Завтра вареный будешь, а нам дела делать.

– Иван Андрияшевич, а у вас дети есть? – спросил в спину уходящего начальника Сухомлин.

Ротарь замер, напрягся. Лясю и ее состояние он не обсуждал ни с кем, но слухи по городу, конечно, ходили: у врачей, которых Ротарь постоянно дергал по своему вопросу, не держалась в жопе вода. Но обсуждать такие вещи с сотрудниками, даже такими ценными, как Сухомлин, он совершенно точно не собирался.

Развернулся, посмотрел настороженно. Ответил вопросом на вопрос:

– А у тебя?

– Да лучше бы, блять, не было, – вдруг сказал главный инженер. – Я уже не знаю, что делать. Он, вы понимаете…

Неожиданно для себя Сухомлин вывалил всё: залет Светки; рождение дикого, как Маугли, и сразу абсолютно чужого ему сына; украденные синькой годы; скандалы; Светкино блядство на глазах у подростка; переломанные свиноподобным подполковником кости…

Ротарь, до этого слушавший без единого звука, рыкнул:

– А имя есть, кто он, что он, вояка этот? Я людям позвоню, пообщаются с ним.

– Да не надо, ну что там уже, бог ему судья. Я после этого уехал на Военвед к другу… Ну как к другу – к собутыльнику. Хотел просто бухлом убиться. Почти получилось: прихожу одним днем в себя, а я в открытом окне стою на коленях, в раму руками упираюсь. А там этаж, что ли, пятый; то есть без гарантии, что насмерть. Очухался, слез в квартиру, стою и чувствую: сердце колет и дышать нечем.

Сухомлин говорил спокойно, без надрыва. О том, как заработал тогда инфаркт, – и, как выяснилось в ЦГБ, уже не первый. Как заставил себя жить – ради сына. Как нашел себя здесь, в чертежах и вечном прохладном полумраке производственного цеха «Окна-Дон». Как выстроилась вокруг новая, вроде бы уже совсем другого качества, жизнь. Как всё было бы хорошо, если бы не сын.

– Он, вы понимаете, просто неблагодарный говнюк, – Сухомлин частил, боялся не закончить мысль. – Я всё ему дал, всё! А он как назло мне всё делает: дорогие вещи ломает, дерзит, связался с какой-то мудовой компанией. Школу прогуливает, дома срач разводит, грязный вечно, как бич. Я не знаю уже, за что мне это всё, я так не могу больше.

Увлеченный своей исповедью главный инженер не заметил, как в полумраке побелело лицо Ротаря.

– Он здоровый у тебя? – дрожащим голосом перебил Иван Андрияшевич.

– А?.. Да он лосяра вымахал, выше меня уже.

– По здоровью – здоровый? – Ротарь начал путаться в словах.

Сухомлин почувствовал перемену атмосферы, поднял глаза. Ответил осторожно:

– Ну, ветрянка там, корь, этим всем еще по малолетству переболел. А так, говорю же, лосяра винторогая. Может, в армию ему надо, чтобы там дурь выбили. Я уже не зна…

– Сука, – прошипел Ротарь.

Главный инженер непонимающе захлопал глазами.

– Сука, да как ты вообще…

От злости перехватывало горло, колотило в висках.

– Да ты как же не понимаешь, еб твою мать! – заорал Ротарь. – Ты еще на жизнь жалуешься, гондон! Здоровый взрослый ребенок у него – а он мандит здесь! А ну пошел нахуй отсюда, чтобы я не видел тебя больше!

Сухомлин криво встал со стула, сделал шаг к выходу. Неуверенно спросил:

– А что я такого?..

Дернулся от прилетевшей в плечо чашки, неуверенно покосился на потеки холодного чая на свитере, скривился от звука разбитой посуды.

– Нахуй пошел! – кричал Ротарь.

По его щекам катились слёзы.

Поначалу Шаман подумал, что гульбанят соседи: соответствующие звуки доносились еще с улицы Катаева. Хохот, выкрики, синий бутылочный перезвон, обязательный в таких случаях шашлычный штын. Тут же сообразил: некому газовать, почти все дома на улице либо пустовали, либо были населены черными страшными бабками.

Нет, это дома. У них, у Шамановых, дома.

Тормознулся.

Домой Саша не стремился и до этого, а тут перехотел окончательно. Невыносимее депрессивного бухого Лехи мог быть только веселый бухой Леха: покоя не даст, задолбает своей моросью, будет требовать внимания и восхищения. Даже знать, по какому поводу гулянка, младший Шаманов не хотел: сто пудов там какой-то ебаный стыд.

Постоял, подумал.

Вариантов не было. На школу он окончательно забил, тарабанил по две смены на консервном заводе. Уставал как скотина, на тренировки не оставалось сил. (Это он сам себя обманывал, что не оставалось сил, – на самом деле больше не было воли.) Доходил до парка Горького, покупал и съедал сосиску в тесте, не чувствуя вкуса. Подолгу сидел на скамейке, как старик, глядя перед собой. Думал: нахера эта танаисская дрянь меня тогда от бандосов спасла? Лучше бы там и остался на подвале. Ругал себя за такие мысли, но с каждым днем всё менее искренне.

Дома было невыносимо: Леха всё время жужжал про деньги и бухал каждый день прямо с утра; мама как будто была не с ними – смотрела сквозь, невпопад улыбалась, словно бы уменьшалась всё время в размерах. Шаман бы, честное слово, сбежал – куда угодно, наугад, только прочь от всего этого.

или что-нибудь с собой сделал

Держала только Берта: Саша одновременно ощущал за нее ответственность – и боялся этой ответственности. Бродячей жизни она, собака домашняя и добрая, точно не вынесет. А если его, ну, не станет, то…

Шаман шепотом выругался и решительно пошел в сторону дома.

Леха откуда-то припер и выставил в крошечном дворике раскладной мангал. Шашлык был запорот: в мангале полыхало, шипело, воняло жженым мясом. На вынесенных из дома табуретках сидели несколько незнакомых Саше человек: не бандитского вида, а из тех, кто обычно отирается среди павильонов вещевого рынка на Лендворце. Мутные, мятые, с хитрыми глазками, – Шаманенку они напомнили превратившихся в людей ишаков из «Незнайки на Луне». Берта, запертая в доме, бесновалась под дверью и глухо лаяла. Из стоявшего на земле двухкассетного магнитофона неслась гнусная косноязычная песня: «Мы бывшие спортсмены, а ныне рэкетмены! Ну что ж нам было, вены, по-твоему, вскрывать, когда героев спорта, ему отдавших годы, как говорится, мордой об асфальт».

Переполненный синей энергией Леха не мог усидеть на месте, шароебился между табуретками, хватал со случайных тарелок куски мяса, плескал в пластиковый стакан водку, давился, не умолкал ни на секунду.

– Короче, пацаны, варик четкий! Десять кусков снял за прошлую неделю, двенадцать за эту. Там вопрос хуйня вообще, я вас подтяну, приподниметесь нормально. Спасибо дяде Алеше скажете, га-га!

Ишаки кивали и издавали одобрительные звуки.

Леха заметил топтавшегося у калитки брата и радостно взревел:

– Оба-на, брательник! Давай падай, с пацанами посидим, накатим!

Саша подумал, что еще год назад с такими «пацанами» Шаман Большой бы на одном поле срать не сел, а не то что накатывать. Вслух буркнул:

– Я не пью.

Его действительно воротило от мысли об алкоголе с прошлой осени, когда он в одного нахерачился спиртом «Рояль» в пустой квартире, переживая за брата.

– Ну мяска́ наверни, уши погрей. Тебе ж самому скоро бабло надо будет молотить, так послушай про делюги!

– Мне с собакой погулять надо.

Пьяный Леха очень быстро переключался между противоположными по смыслу настроениями.

– Я че-то не понял, малой, ты перепутал окончательно?! Сюда сел и рот закрыл, морда охуевшая!

Саша собирался было огрызнуться, но не нашел в себе для этого сил (на самом деле – воли).

Опустился на табуретку, потянулся за тарелкой с шашлыком, остановился: мясо было склизкое, местами обугленное, наполовину сырое. По тарелке ползали первые весенние мухи. Кто-то из ишаков пихнул его в плечо, дал несвежий пластиковый стаканчик с налитой на два пальца водкой.

Младшего Шамана мотануло, внутренности скрутились в узлы от алкогольного запаха.

Старший Шаман снова включил свою шарманку:

– Ща намолотим там, чисто свои вопросы сначала порешаем, а потом дела можно будет уже начинать делать.

– Че, Леха, коммерсом станешь? – оскалился один из гостей.

Во рту у него блеснула россыпь золотых, серебряных и своих, желто-коричневых зубов. Коронки стояли беспорядочно, не подряд.

– Я?! Коммерсом? – Леха ожидаемо взвился от этой подъебки. – Я эту мразь вот тут держал! В штаны срали, как я на ЦГБ подскакивал. До сих пор мне полгорода денег торчит, чисто доехать надо, пособирать. Не до этого копья' сейчас, когда такие темы крутятся.

Саша вдруг с неудовольствием понял две вещи. Первая: что никогда не умевший врать Леха сейчас буквально пизди'т, как дышит. Вторая: что торчал денег, скорее всего, именно брат, а не ему. Именно поэтому он и не выходит из дома неделями, чтобы не светить по городу лицом и не вызывать ненужных вопросов.

– Так а что за тема-то? – спросил зубастый.

– Не, братан, не могу палить, там серьезные люди завязаны.

– Я че-то не понял, – вклинился другой ишак. – Мы тебе чисто на слово верим, подтягиваем бабло, а потом что? Сидим на жопе ровно и ждем, пока ты там крутишь-мутишь?

Ах вот оно что. Младший Шаманов сжался, скукожился, изо всех сил пожелал самому себе провалиться в розовую вату сквозь землю.

– Ты меня на балабола берешь?! – накручивал себя Леха. – Кого угодно спроси из фармацевтовской бригады: Леха Шаман вопросы решает! Ни разу не было, чтобы на какую-то тему проотвечался! И поднимал нормально, и поднимаю, и буду поднимать. А все, кто со мной в делюгах, всегда будут при бабле и при уважении.

«Или на Северном кладбище лежать», – мысленно закончил Саша.

– Да мне, на самом деле, похуй на уважение, – неожиданно вальяжно ответил зубастый. – Бабла дадим, как договаривались. Когда и сколько отдавать, скажем. А как и чем отдавать – это ты сам уже решай, не маленький.

Леха резко сдулся. Хлопнул еще полстакана мерзотной теплой водки, наугад откусил от пучка зеленого лука. Зачастил:

– Так я что ж, я всегда с пониманием, я без всякого этого там. Тема стабильная, идет в рост. Поляну накрыть – не вопрос, я вот сегодня мафон взял, телек новый. Мамке на лечение сейчас доберу, потом себе тачану, малому моцик, а там снесу нахуй эту халабуду, отстроюсь нормально.

У Саши кружилась голова. Какой еще телек?! На какое еще лечение?! Зачем ему мотоцикл? Что несет и во что ввязался старший Шаманов?

Берта за дверью зашлась уже не лаем, а тоскливым воем.

Леха вспомнил о существовании брата:

– Блять, Санек, заткни пасть ей! Пристрелю эту тварь нахуй! И вообще, пиздуй отсюда, нехер тебе про взрослые движения слушать.

Саша не огрызнулся, не рыпнулся. Встал, уронив забытый пластиковый стакан. Не обращая внимания на вопли Лехи и гуканье ишаков, пошел к дому. Втиснулся во входную дверь, чтобы не выпустить Берту. Услышал неразличимое телевизионное бормотание. На ватных ногах дошел до гостиной.

Увидел: раздраконенная коробка от телевизора «Fujitsu». Погрызенный Бертой пенопласт, покрывший комнату мертвым хрустким снегом. Мама на стуле перед телевизором: совсем худая, сгорбленная, почему-то в платке, со сложенными на коленях руками-веточками. Трехлитровая банка воды на полу. Жуликоватого вида очкастый блондин на экране: смотрит прямо в камеру, молча делает руками пассы, как фокусник.

Саша замер на пороге.

Телевизионный фокусник заговорил:

– В следующей части нашей передачи мы будем заряжать крема́. В первую очередь этот сеанс будет предназначен для людей с заболеваниями сердечно-сосудистой системы, однако это не значит, что остальным надо уйти от экранов телевизоров. Какими бы недугами вы ни страдали, вам надо сесть, расслабиться и принять этот сеанс.

Мама, так и не заметившая появления Саши, выпрямила спину и вперилась в экран телевизора.

Пух встретил отца на выходе из подъезда – и одновременно напрягся и обрадовался. Напрягся, потому что его немного мучила совесть по поводу выкинутых писем; Аркаша в последние дни даже стал наведываться на помойку и проверять, не валяется ли вокруг какой-нибудь предательский конверт. Обрадовался – понятно почему: это же сейчас будут спокойствие, тишина, книга, дневник! А дурацких поручений, бубнежа и завываний о судьбах родины, наоборот, не будет!

Он открыл было рот, чтобы поздороваться, – но Натан Борисович протиснулся мимо, словно не узнав родного сына. Это у него был новый прикол: всем своим видом показывать полное мысленное погружение в куда более важные материи, чем общение с ближайшими родственниками. Маму это нечеловечески бесило – но, как догадывался Аркаша, в этом и состояла суть затеи.

Пух так давно не оставался один, что поначалу растерялся от богатства открывшихся возможностей. Можно было сделать себе бутерброд с толстыми кусками колбасы и сыра! Можно было спокойно поваляться с книжкой на диване! Можно было сделать запись в дневнике, не отвлекаясь на Натана Борисовича! Можно было, в конце концов, сколько угодно сидеть в уборной!

Всё это Аркаша последовательно проделал, съел заранее купленный «сникерс», – и вдруг осознал, что ему стало адски скучно. За время, прошедшее со встречи с Шаманом у 50-й школы, он решил, что никакие друзья ему в жизни больше не понадобятся. В конце концов, кто помнит друзей знаменитых писателей, ученых и мыслителей? Да никто не помнит! Где-то они там, конечно, упоминаются в биографиях, но вскользь, как фон, – иначе биографии бы писали про них.

Походил по квартире. В очередной раз огорчился, что заняло это гораздо меньше времени, чем еще полгода назад. С нежностью вспомнил про болгарский комикс: Пух обладал прекрасной зрительной памятью и надобности в самой брошюрке давно уже не было, но всё равно. Прогнал от себя мысли о Новеньком, Шамане, Вите, розовой вате.

Пошел на кухню – там было как-то привычнее и уютнее. С неудовольствием посмотрел на печатную машинку, похожую на передовой корабль инопланетного флота вторжения; она была сдвинута на угол стола, бумаги лежали аккуратными стопками отдельно от конвертов и копирок. Пуха слегка кольнула совесть: явно же убирала мама, уставшая после своей непонятной финансовой работы. А он мог бы, между прочим, помочь! Но тут же признался себе: нет, не мог бы. Новое отцовское увлечение вызывало у Аркаши натуральное бешенство; он сам до конца не понимал, почему. Всё же, вроде, безобидно.

Вдруг Пуху пришла в голову интересная мысль. Он оглянулся на входную дверь, зачем-то выглянул в окно (там уже вовсю зеленели кусты, из-за чего в квартире Худородовых стоял вечный полумрак), задернул плотнее кухонную занавеску и взял из стопки лист копировальной бумаги. Сощурился, вглядываясь. Нет, ничего не разобрать: дряхлая копирка едва не рассы́палась у него в руках. Отложил, взял следующую. Здесь повезло больше. Посреди листа читались продавленные (отец явно со всей дури молотил по клавишам машинки) обрывки фраз: «кровавый режим Ельцина не оставляет нам, людям труда…». Хмыкнул: нашелся человек труда! Вчитался дальше: «…единственным выбором остается немедленное, решительное, недвусмысленное», дальше невнятно, «только кровь способна смыть», снова невнятно, «отчаянный призыв к единомышленникам». Нижняя половина листа была запечатана строчками жирных XXXXX; как ни вглядывался Пух, различить ему удалось только обрывок слова «мороженое». Что?.. Какое еще мороженое?!

«Оружие»?!

Он аккуратно сложил листы копирки в том порядке, в котором взял их из стопки, помыл трясущиеся руки с мылом и сделал еще один короткий круг по квартире. Всё это больше не было похоже на невинное увлечение отставного профессора: от посланий веяло стремными, нехорошими взрослыми делами. С одной стороны, это было не его, Аркашино, дело. С другой – их семья и так уже сжалась, съежилась, необратимо изменилась за последние месяцы, – а Пух перемены ненавидел, и очень не хотел, чтобы они продолжались. Пусть всё будет хотя бы так, как сейчас!

Аркаша вдруг всем нутром сразу почувствовал: всё будет гораздо, гораздо хуже. И очень скоро.

К горлу подкатил липкий комок, состоящий из докторской колбасы, пошехонского сыра и «сникерса». Пух, зажимая рот руками, кинулся в уборную. Давясь полупереваренной массой, рванул дверь, дернул вверх крышку унитаза, упал на колени и затрясся в пароксизмах рвоты.

Отец, естественно, вернулся домой как раз в момент, когда Аркашу полоскало в туалете: Пух содрогающейся спиной почувствовал, как Натан Борисович навис в дверном проеме. От мысли о том, какой нудной, многословной и предсказуемой выволочке он сейчас подвергнется, желудок снова свело спазмами.

Но нет:

– Ты даже не представляешь, сын, какому унижению я только что подвергся! – сказал Худородов-старший куда-то поверх бьющегося в судорогах Пуха. – Я отправился на почтамт и проверил ячейку до востребования, адрес которой указал в своих письмах. Догадайся, сколько откликов получил мой манифест спасения России? Назови любую цифру! Первое, что придет в голову! Вот просто угадай!

Аркаше ничего угадывать было не надо.

Он липко откашлялся, поднялся на нетвердых ногах и повернулся к отцу.

– Нисколько! – проревел Натан Борисович. – Ни одной вшивой отписки! И эти твари будут потом говорить о свободе слова!

Последнюю часть реплики он взял в издевательские фонетические кавычки; даже лицо скорчил совсем по-детски, как кривляющийся ребенок.

– Удивляются еще потом, что страна скатилась в такую беспросветную… бездну!

Хотя почти никто этому особо не удивлялся.

Пух, успевший проклясть и выброшенные конверты, и очевидно просроченный «сникерс», и всю разом Взрослую Хренотень, и свою жизнь в целом, попытался протиснуться мимо отца из уборной.

Натан Борисович схватил его за плечо, повернул к себе и неожиданно ровно сказал:

– Раз они не хотят по-хорошему – будет по-плохому.

Крюгеру и раньше-то не было особо интересно проводить время в подвале: он ходил туда из протеста (сам не понимая, против чего) и из ненависти (сам не понимая, к кому). Но в последнее время находиться там стало совсем тошно.

– А она, понял, говорит: «Меня мамка готовить не учила», – буровил Дыня, отхлебывая джин-тоник из мутной полуторалитровой бутылки. – А я такой: «В каску брать она тебя тоже не учила, но ты ж, по ходу, умеешь!».

Присутствующие зашлись воем. Смеялись те, кто слышал эту шутку несколько раз и от разных людей; смеялись даже те, кому было не смешно; смеялся и Крюгер, которому больше всего хотелось сейчас выплыть из розовой ваты и увидеть вокруг себя покалеченных, скулящих, давящихся кровью стачкинских гопников.

Скрипнула входная дверь, и на пороге нарисовался Миха Акула.

Подвал еще пульсировал гнусным весельем, Дыня досасывал с горла остатки синьки, кто-то в полутьме начал рассказывать очередную приколюху, – но атмосфера неуловимо изменилась.

Акула с неприязнью осмотрел присутствующих и кивнул Крюгеру, отзывая его наружу, в темный подземный коридор. Там по-взрослому, с силой поздоровался за руку, неуютно близко придвинул лицо к старающемуся не скривиться Вите и сказал:

– При этих не кайф по-нормальному общаться. Щеглы, блять, недоделанные. Че ты там, собрал со своих сегодня?

Повисла неприятная пауза.

Дело было в том, что Крюгер по-прежнему ненавидел принимать у отца подачки (однако не перестал), но в последнее время передумал сливать их на Акулу и всю прочую подвальную нечисть. Покупать всякую ненужную дрянь тоже больше не хотелось, но Витя решил, во-первых, сходить на книжный рынок у бассейна «Волна» и посмотреть там что-нибудь по физике за пределами школьной программы, а во-вторых… Ну, мало ли. Вдруг когда-нибудь он снова будет идти с Олей из школы, а она в тот день не успеет пообедать. Или, например, захочет в парк, покататься на аттракционах. Или вдруг у нее скоро день рождения; надо будет, кстати, как-нибудь аккуратно выяснить, когда он.

– Крюгер, ты че? – голос Акулы вернул его в сырую подвальную реальность. – Але-мале?

Для убедительности он пощелкал перед Витиным лицом пальцами.

– Я, это, – вскинулся Витя, – там у лоха, короче, несрост. На этой неделе никак не получается. Он потом, понял, принесет. Там какие-то у него, ну… неприятности.

Он вдруг услышал себя со стороны: глупые, чертячьи слова; неуверенный лепет. Покраснел лютым, малиновым румянцем – неразличимым, к счастью, в подвальном мраке.

Исходить на говно Акула, вопреки ожиданиям, не стал. Вместо этого он сочувственно сказал:

– А, да? Ну надо же, какое ебаное неудобство. Так ты, Витюша, уж реши этот вопрос как-нибудь. Объясни васе, что это проблемы не твои, а его. Понял?

Вопреки себе, Крюгер мрачно кивнул.

Акуле этого было недостаточно.

– Понял – так повтори.

Витя больше всего хотел сейчас погрузиться в ярость – не принесенную демоном, а свою собственную, за которую его и приняли на подвале как своего. Кинуться на эту недоделанную акулу, месить как и чем попало, невзирая на последствия.

– Это не мои проблемы, а его, – услышал свой безжизненный голос.

– Садись, пять, – гыгыкнул собеседник. – Всё, разбег.

Акула сунулся было обратно в подвал, но на пороге обернулся, словно что-то вспомнил.

– Только это, Витяй, – теперь Акула говорил громко. – Еще раз такая хуйня случится, спрос будет с тебя, как с понимающего.

Витя, уже успевший собрать немного самообладания, гавкнул:

– И че ты сделаешь?!

Акула как будто ждал этого вопроса.

– На счетчик тебя сначала выставлю. Будешь мне из дома приносить там, не знаю, что у вас есть, – цацки мамкины, мафон; сам разберешься.

Крюгер с облечением почувствовал возвращение ярости. Уже сжались кулаки, уже напряглись все мышцы, уже зашумел в ушах бешеный гул крови, уже…

– А если не донесешь, съебешься, стуканешь кому-нибудь или выебываться начнешь не по делу, – спокойно и громко перечислял Акула, – то бабу твою на круга́ запустим. Олька ж зовут, да? Хотя похуй, как ее зовут, нам детей-то не крестить с ней, да, пацаны?

Из подвальных недр заухало, загоготало, завыло.

Витя словно на полном ходу врезался в бетонную стену.

Дальше мелькало: вот он выбирается из подвала в теплый апрель. Вот идет куда-то, не разбирая дороги: по кустам, через детскую площадку, сквозь никак не желающую высыхать лужу. Вот садится на скамейку. Вот встает, бьет ногой по стволу березы, снова бьет, снова, снова и снова.

Крюгер пришел в себя, сидя на ступеньках у подъезда – грязный, в царапинах, с ноющей голенью и разодранной штаниной. Рефлекторно дернул руку, чтобы выдрать клок волос, – но только прошуршал ладонью по отросшей на лысине щетине.

Думал: надо отдать им всё, что скопил, тогда отстанут и забудут. Нет, знал: не отстанут, не забудут, потребуют еще и еще. Или просто взять кирпич, проломить Акуле жбан, а дальше будь, что будет? Еще неделю назад он ровно так бы и поступил, но сейчас понимал, что Оля…

Крюгер со всей силы врезал кулаком по бетонной ступеньке, даже не поморщившись от всполоха боли. Далась она ему вообще, Оля эта! Они и разговаривали-то полтора раза в жизни!..

Или, может, найти Шамана, пусть он поможет прижать к ногтю всех этих подземных жителей? Да где и как его теперь найдешь!

Кроме того, Витя понимал: во весь нынешний блудняк он втравил себя сам. А значит, и выбираться из него тоже нужно самостоятельно.

Прогнал от себя мысль о розовой вате – хватит уже, сказки кончились. Никакой танаисский демон больше не поможет.

Витя вдруг понял, что, во-первых, ему себя очень жалко. А во-вторых, что он ничего с утра не ел.

Выпрямился, даже не попытавшись отряхнуться от ступенечной грязюки. Нажал положенные кнопки домофона, поднялся на лифте, звякнул ключами у двери. Замешкался.

Замок был открыт.

Крюгер точно помнил, что утром перед школой квартиру запирал, – он всегда так делал, на автомате, с самого раннего малолетства, когда родители были на работах, а он шароебился по окрестным дворам с ключом, повязанным на шею на длинной плоской резинке.

Отцу с работы было возвращаться рано, особенно с учетом того, что Витя сидел под подъездом последние сколько – двадцать, сорок минут? час? – короче, не разминулись бы.

Витя аккуратно, стараясь не шуметь, зашел в квартиру и огляделся.

Папа, в одиночестве сидевший на кухне перед бутылкой водки «Absolut», даже не вскинулся от грохота выроненных Витей ключей.

Алена решила срезать через парк Вити Черевичкина: от Драмтеатра, где она работала костюмером, до Нольной линии, где жила подруга, идти-то было три квартала. Но у подруги случилось трагическое расставание с хахалем, а Алена задержалась на затянувшемся сборе труппы, – и каждая минута была на счету.

Уже стемнело, но парк был совсем не страшным: пахло сиренью, на лавочках гоготали студенты с пакетами пива (баллоны были дефицитом – и в наливайках держали стопки прозрачных целлофановых кульков, в которых и продавали на вынос), тепло светили фонари (через один побитые, но хоть так).

Алена улыбнулась сама себе. Предстоящий вечер она могла бы расписать по минутам, как театральную постановку: первые полчаса подруга будет громко рыдать; еще минут двадцать – разнообразно посылать очередного неудавшегося жениха по неприличным адресам; к началу второго часа от вина они перейдут к дедовскому самогону, который трогать вообще-то нельзя, но по такому случаю…

– Я прошу прощения, вы не могли бы мне помочь?

Алена вскинулась, инстинктивно прижала к груди сумочку, но сразу выдохнула.

Старик в пальто стоял посреди ярко освещенной аллеи, держа в руке собачий поводок. Расстегнутый ошейник беспомощно распластался на земле.

– Мне очень неудобно просить, но, видите ли, собака убежала. Я зову-зову, а она никак. Лайма! Лайма!

Вместо Лаймы на параллельной аллее заржали студенты, что Алену окончательно успокоило.

– А большая собака? – спросила она.

Манаться по кушерям в поисках какой-нибудь овчарки или добермана не хотелось: тяпнет еще вдруг. Да и время как бы уже…

– Да нет, такая вот, – дед показал руками полметра, от чего ошейник грустно звякнул по асфальту. – Супругу покойную слушала, а меня совсем не воспринимает.

Алене стало окончательно стыдно. Ладно, подождет подруга еще пять минут.

– Туда побежала? – спросила она, уже углубляясь в растущие по левую руку кусты: больше собаченции деться было некуда.

Дед не ответил.

Никакой собаки в кушерях видно не было.

Алена уже злилась на себя за излишнюю податливость – возись тут в потемках с этой шавкой, не уйдешь же теперь просто так.

– Я говорю, туда побе…

Петля из поводка сомкнулась на ее горле с такой нечеловеческой силой, что у Алены потемнело в глазах.

Нож вонзался в спину, в бока, в шею, в щёки.

Она умерла еще до того, как успела захрипеть.

У того, что больше не было Тельманом Денисовичем, не сбилось дыхание и не изменилось нейтральное выражение лица.

Вспыльчивость Ротарь в людях не любил: по его опыту, с тем, кто не умеет себя контролировать, никакого дела в конечном итоге не будет. Молдаван (так его называли околомусорские и околобандитские клиенты по окнам) со всеми находил общий язык и как-то органически, инстинктивно умел к себе располагать.

Ругать себя он тоже не любил: дело это бесперспективное, только еще глубже закопаешься. Но сейчас – ругал.

Зря сорвался на ровном месте; зря довел себя до такого состояния; зря обгавкал бедного инженера. С концами увольнять Сухомлина Ротарь, конечно, не собирался (да и не смог бы – партнеры, как-никак), но делать первый шаг к примирению тоже не планировал, – какого хера?! Думает пусть, прежде чем рот открывать. Это полезный, вообще-то, по жизни навык. Дебил, блять, выдумал себе проблемы!..

Ротарь осознал, что снова себя накручивает, и выдохнул: по-настоящему, с силой, сквозь зубы.

Стресс он снимал как привык – работой. Заказов было дохрена, потенциальных заказчиков – еще больше; Ротарь кружил по городу и ближней области на старом «каблуке» «Иж–2715», закидывал готовые комплекты, жал нужные руки, подписывал нужные бумажки, откидывал нужные объемы в производство, – и старался не думать о том, что без новых патентов, без внедрения технических усовершенствований, (без Сухомлина) он вот этой беспонтовой дрочнёй и будет заниматься до пенсии.

Или, что при нынешних раскладах было более вероятно, до первого серьезного инфаркта.

– Братан, а чего тяжелые такие? – как-то спросил его заказчик в Сальске. – Сейчас в Москве, базарят, в два раза легче делают.

Ротарь еле сдержался, чтобы не сказать: нахера тебе в твоем блядюшнике легкие окна?! Здание, в котором происходил ремонт, явно должно было стать рестораном с элементами казино и борделя: фасад уже красили паскудным золотом, характерным для таких заведений.

Вместо дерзости хохотнул, хлопнул собеседника по плечу:

– Да в Москве говна тебе, братух, в керамопластик намешают такого, что рама с полплевка поломается. И в три конца еще по баблу навалят, они ж там нас всех за колхозников держат!

– Пидоры они там все в Москве, – предсказуемо ответил тогда заказчик, и отвлекся на какую-то другую бордельную проблему.

Ротарь знал, что таких вопросов будет всё больше, и отделаться от них домашними заготовками будет всё сложнее: люди отстраивались, начинали разрешать себе думать не на неделю, а на год-два вперед; хотели большего и лучшего за свои деньги. Скоро на одной харизме и вась-вась выезжать уже не получится.

Именно поэтому он сейчас и ехал на предварительную встречу с завхозом здания администрации области: это был не сальский стрипушник, а в потенциале большой и жирный клиент.

Машину Ротарь бросил далеко, аж на улице Суворова; надо было прогуляться, очистить голову. Завхоз этот был такой важной птицей, что его контакт далеко не с первого раза удалось пробить только через знакомых дальних знакомых, – и потом за свои деньги укатывать всех этих малоприятных людей в «Петровском причале» в счет будущих потенциальных прибылей.

Встречу назначали тоже долго и мутно: Ашот Суренович был то в отпуске, то в командировке, то еще хер знает где, – и это несмотря на все положенные имена, фамилии и прочие заклинания, которые проситель озвучивал по телефону его секретарше. Ротарь даже оставил свой домашний номер, чего обычно не делал, – не ждал, на самом деле, что ему перезвонят. И вообще, по правде говоря, всё меньше верил в эту затею: скорее всего, знакомые знакомых просто развели Молдавана на побухать, а вопрос решить даже не попытались (если вообще могли).

Но тут, буквально вчера, домашний телефон зазвонил – в полдевятого вечера; не то чтобы в разумное время, но и не неприлично поздно. Профессионально бодрый женский голос сказал:

– Иван Андрияшевич, вас ожидают у Ашота Суреновича. Завтра, 24 апреля, 13:00.

Сразу было понятно, что звонят из серьезного учреждения: ни «здрасьте-до свидания» (много вас таких), ни «удобно ли говорить» (куда ты денешься), ни адреса (проситель должен знать наизусть), ни единой вопросительной нотки (опять же, куда ты денешься).

Даже с учетом прогулки Ротарь пришел к обладминистрации почти за полчаса до назначенного времени; одернул себя – не мальчик, чтобы в людской сидеть, глазами хлопать. Перешел Большую Садовую (которую по привычке всё еще называл улицей Энгельса), присел в парке у памятника Первоконникам на скамейку, прокрутил еще раз мысленно возможные сценарии разговора.

Беседа явно так или иначе пойдет об откатах – вопрос только, в каком размере. В случаях таких больших заказов брали, вроде, десять-пятнадцать процентов; на это Ротарь пошел был без вопросов. Но это с проверенных, давних партнеров, – а если ему, человеку с улицы, зарядят больше? Маржинальность у «Окон-Дон» была процентов двадцать; делать большие объемы себе в убыток на перспективу (а завхоз явно будет продвигать такую тему) Ротарь не столько не хотел, сколько не мог себе позволить. Проебешься полгода в ноль, просядешь по остальным клиентам, тут-то тебя и сожрут – не москвичи, так кто половчее из местных.

Он в деталях представил себе незнакомого Ашота Суреновича: лет под полтос, пузатый, с лоснящейся мордой, в кожане, несмотря на уже почти летнее тепло. Сто пудов наблатыканный, дерзкий с охуевшим коммерсом; с таким не прокатят приколы про пидоров-москвичей. Ротарь ругал себя за то, что со всей последней суетой (и с постоянным, давящим беспокойством о Лясе) не выработал заранее линию поведения, не навел про этого Суреновича справки, не подготовился получше…

Чуть не пропустил за этими мыслями назначенное время, – молодец, конечно, был бы, если бы опоздал!

В час дня выяснилось, что: во-первых, завхоз сидел не в какой-нибудь там подвальной подсобке на задах монументального здания областной администрации, а в большом светлом кабинете с окнами на Ворошиловский. Во-вторых, Ашот Суренович был худой, подтянутый, плюс-минус одного с Ротарем возраста, и носил не кожан, а светло-голубую отглаженную рубашку с короткими рукавами. В-третьих, разговаривал он – гладко и официально, как будто читал заранее написанную помощниками речь.

– Прошу извинить, Иван Андрияшевич, я долгое время был недоступен, очень много работы сейчас. Присаживайтесь.

Ротарь к такому повороту событий готов не был – и опустился на гостевой стул неловко, на полжопы; как школьник, вызванный завучем по воспитательной работе. С неудовольствием услышал свой голос – высокий, противный:

– Я как бы извиняюсь, мне общие знакомые сказали, что с вами можно обсудить, так сказать, вопросы, связанные с параметрами реконструкции оконных, как говорится, элементов фасада…

Ашот Суренович слушал, не перебивая, не меняя выражения лица и глядя Ротарю прямо в глаза.

– Я вот принес примерный просчет, но это, как вы понимаете, прикидочные цифры, по любому моменту мы готовы обсуждать отдельно, чтобы достичь, так сказать, взаимовыгодных договоренностей…

Уже к этому моменту понял: нет, всё. Не будет у него никакого контракта с обладминистрацией. Таких кустарей-одиночек, как он, этот Ашот Суренович явно грыз и выплевывал по десять в месяц. Странно даже, что вообще согласился разговаривать, – обоим уже понятно, что только время тратят.

Завхоз вдруг заговорил:

– Отзывы о вас и вашей компании, Иван Андрияшевич, крайне положительные. Я бы хотел начать с пробного остекления первого этажа во внутреннем дворе, по итогу которого мы примем решение о формате и объеме дальнейшего сотрудничества.

Ротарь захлопал глазами, как дурак. Выдавил из себя:

– А по условиям…

Ашот Суренович впервые за весь разговор перебил:

– Мои люди сравнили варианты по рынку, ваши цены – вполне конкурентные. На первом этапе работаем по базовому прайс-листу. Далее, в зависимости от сроков и качества выполненных вашей фирмой работ, возможен пересмотр условий оплаты в сторону увеличения, но гарантировать пока я ничего не могу. Договорились?

Ротарь, так до конца и не верящий услышанному, резко переключился с просительного блеяния в свой обычный, босяцко-панибратский деловой режим:

– Вы мне тогда дайте кого-то из своих, я с пацанами свяжу. Они завтра же буквально подъедут, всё промеряют, всё сделают как в лучших домах Лондо́на и Парижа, ха-ха!

Ашот Суренович на дурацкую шутку не отреагировал, взял из специальной подставки на столе чистый лист бумаги, ровно написал на нем имя, фамилию и телефон, сложил вдвое и подвинул в сторону посетителя.

– Это мой заместитель, сотовый номер. Пусть там скажут, когда будут звонить, что глобально по окнам вопрос с Ашотом Суреновичем решен.

Но и на этом чудеса не закончились. Когда Ротарь уже встал, обеими руками пожал одну руку завхоза, шутканул еще одну прощальную шутку (Суренович снова сделал вид, что ее не услышал) и повернулся к двери, ему в спину прозвучал тихий голос хозяина кабинета.

– Иван Андрияшевич, я прошу прощения, если лезу не в свое дело…

Ротарь замер, боясь обернуться. Завхоз продолжал:

– По имеющейся у меня информации, у вас сложилась непростая ситуация в семье. Если позволите, я представлю вас одному из лучших педиатров бывшего СССР, светилу мирового уровня. Он мой близкий друг, работает в Ереване, но на следующей неделе приедет погостить сюда, в Ростов.

Ротарь понял, что сейчас заплачет. Взял себя в руки, сильно укусил изнутри за щеку, скривился от боли; наконец, повернулся: Ашот Суренович протягивал ему второй сложенный вдвое лист бумаги – гораздо более важный и ценный, чем первый.

– Я просто даже не знаю, как вас благодарить, – сказал Ротарь срывающимся голосом, пряча бумагу во внутренний карман куртки. – Хотите, я вам бесплатно все окна во всём здании захерачу?

Завхоз ровно, уголками рта, улыбнулся.

Ротарь всё не мог успокоиться, захлебывался словами:

– Я просто, честно, ну, не думал, что так бывает. Думал, вы тут все…

Осекся.

Ашот Суренович закончил его мысль:

– …говно конченое?

Ротарь замешкался, но в итоге неуверенно кивнул.

– А вот, как видите, не все, – сказал завхоз. – Всё, прошу извинить, у меня следующая встреча.

Ротарь не помнил, как вышел из здания обладминистрации, как дошел до брошенной за три квартала машины, как доехал домой.

Он впервые за (сколько? годы? всю жизнь?) очень долгое время по-настоящему верил, что теперь всё будет хорошо.

Олейников и Ишханов отнеслись к появлению двери по-разному.

Ишханов был уверен, что это чья-нибудь идиотская шутка, о которой надо рассказать директору интерната – и пусть взрослые разбираются.

Олейников, впервые услышав об этом, заорал:

– Т-ты дебил совсем?! Это мы ее нашли, она теперь – наша!

– Нахера она нам сдалась? Дверь же просто. Хоть и странная.

Накануне они ее обошли вокруг: оказалось, что с обратной стороны дверь точно такая же, с круглой ручкой и табличкой «Не входить!». Открывать пока не пытались – инстинкт самосохранения у интернатских был развит очень сильно. Сначала надо было понять, как да что.

Сидели в штабе прямо на первой робкой траве, распинав по сторонам мусор. Спорили.

– И что, она тут неделю стоит, и никто, кроме нас, не увидел? – спрашивал Ишханов. – Сто раз бы уже спиздили или разломали, на костер пустили.

– Я тебе говорю, она наша! П-просто наша, и всё!

– Хуйня какая-то. Наша, ваша… Давай Петренко покажем?

– Да ты охерел? – снова взвился Олейников; он в последние дни стал взвинченный, психованный. – Обойдется! Т-толку от него всё равно нихера не б-будет: бэ да мэ. П-пусть там это, деревяшки свои сраные строгает.

Для убедительности он плюнул себе под ноги.

Новенький действительно почти перестал общаться с друзьями. Он отходил от фрезерного станка, только чтобы бездумно посидеть на уроках, поесть и поспать. Птички получались всё лучше, но он уже знал, что внутри каждого деревянного обрубка живет бесконечное многообразие зверей, птиц, рыб, форм, – и всё это он хотел выпустить из дерева на волю. Приступы беспричинного страха больше не повторялись, зато ровный, фоновый ужас поселился где-то глубоко внутри него. Ворочался, гнездился. Умолкал только тогда, когда дерево в руках Степы открывало свое истинное предназначение.

– Я, короче, не знаю, – Ишханов встал и отряхнул штаны. – М-может, это вообще инопланетяне поставили.

Он поднял камешек и вполсилы пульнул его в дверь. Тот стукнулся и отлетел в сторону самым обычным, земным образом.

Олейников вскочил.

– Сука, ты чо творишь?! Т-только кинь еще что-нибудь в нее, я тебе… Я тебе… Руки-ноги п-переломаю!

Ишханов молча покрутил пальцем у виска, развернулся и пошел в сторону интерната.

Вскоре рядом запыхтел догоняющий Олейников.

– Слушай, ты это, извиняй. Нашло что-то. Хер с ней, правда, с дверью этой. Стоит – и стоит, не нашего ума дело.

Ишханов для виду еще подулся, но скоро молча хлопнул друга по плечу – в том смысле, что извинения приняты.

Этой ночью Олейников снова спал спокойно, без слез.

Ему опять снился теплый свет, пробивающийся из-под невозможной двери.

Грузить сраные консервы Шаман ходил уже даже не из-за денег (каких?.. для чего?.. он уже почти забыл, зачем всё это затеял), а чтобы сохранить ощущение предсказуемости собственной жизни.

На школу он забил: всё равно поставят там в конце все, какие надо, оценки; а не поставят – так и хер на них. Кроме того, до майских праздников оставалось всего несколько дней, и никто уже ничего не делал; даже в старой, нормальной, школе учителя к этой неделе начинали массово исчезать на подозрительно синхронные «больничные».

Тренироваться он больше не мог себя заставить – не из-за вартановского нокаута как такового, а из-за навалившегося после него ощущения беспомощности. Перестал верить, что его тело способно двигаться нужным образом и с нужной скоростью. Перестал себя узнавать.

Саша догадывался, что дело ни в каком не в теле, а в голове. Это и в боксе, и во всей остальной жизни всегда было именно так.

Вспомнилось: еще давно, в Новошахтинске, когда он был совсем малы́м, у них на участке завелся кот. Темно-серого цвета, игручий, веселый. Не собственный кот Шамановых, а просто приблудная зверушка. Маленький Санек выносил ему в блюдце молоко; даже Леха (уже тогда противный и скорый на оплеуху) кошака полюбил и велел называть его почему-то Михаилом. Именно так – полным именем. Коту шло.

Одним утром Саша увидел, как Михаил закусился во дворе с другим уличным котом, реальным бандитом: уши рваные, полхвоста нет, глаза лютые, как у тигра. Как это заведено у кошаков, Михаил с соперником начали распушаться, выдрючиваться друг перед другом и дикими голосами орать. Санек это дело увидел из окна кухни; пока бросал вилку с недоеденной яичницей, пока бежал к двери, пока влезал в уличные говнодавы (дело было зимой), – коты сцепились; не успел разнять.

Михаил получил тогда знатных кошачьих пиздюлей – и надолго куда-то исчез. Саша увидел его сильно позже, через месяц или два: осунувшегося, с грязной шерстью, но вроде без видимых ран. Обрадовался, позвал:

– Михаил! Кс-кс-кс! Мишаня!..

Зверь тускло посмотрел на своего бывшего друга – и скрылся в грядках. Больше Шамановы его не видели.

Вот именно Михаилом себя Саша сейчас и ощущал.

– Хули ты там задумался, пионер? – вякнул кто-то из грузчиков.

В последнее время они подгоняли Шамана без былого задора, чисто по привычке, – сидели на своих ящиках, сдвинув головы, что-то оживленно обсуждали сиплым шепотом.

Саша оттащил последнюю на сегодня паллету кабачковой икры, которой он теперь люто вонял; странно, что дома никто ничего по этому поводу не сказал; только Берта стала при встрече вопросительно его обнюхивать и потом смешно чихать, тряся брылями и ушами.

Он посмотрел в ультрамариновое небо – и впервые понял, почему все заводские кузьмичи курят. Хотелось поставить какую-то осязаемую точку в этом ослином бессмысленном труде, вознаградить себя за убитые часы и заодно повысить шансы на раннюю и хуевую смерть.

Шаман вздохнул, забрал деньги, переоделся и вышел из «Смычки». Он не имел никакого представления о времени: что-то там вторая половина дня, часа два-три?.. Ослепительное южное без пяти минут лето сияло, пахло свежестью, тихо перебирало листьями деревьев. Домой не хотелось; собаке гулять вроде как было еще рановато. Раньше Шаман пошел бы в парк Горького, но встреча с ебанутой бабкой и ее пластмассовым «унучком» так противно зудела в памяти, что знакомых аллей Саша избегал уже несколько недель как. Двинул к Пушкинской, а по ней – в сторону Драмтеатра, известного в городе как Трактор. По правде говоря, здание больше напоминало танк, чем трактор: мощные, выдающиеся вперед застекленные «гусеницы» и огромная бетонная башка между ними. Шаман об этом несоответствии никогда не задумывался. Ему просто хотелось быть одновременно среди людей и там, где шанс встретить знакомых был минимальным. Окрестности драматического трактора-танка для этого подходили.

Он брел по длиннющей Пушкинской, глядя в никуда перед собой. Около университетских корпусов РГУ гоготали студенты; дальше, уже в районе перекрестка с Крепостным, верещали дети, пестрели платки бабок на скамейках.

Вопли долбили по ушам, Шаман скривился и ускорился – так, что не заметил, как проскочил парк Октябрьской революции и вырвался на Театральную площадь. Ощущения времени по-прежнему не было; от мысли о пути домой Сашу косоёбило.

Перешел было на сторону парка Вити Черевичкина, но там происходил какой-то неясный мусорской движ: скопившиеся у входа машины с мигалками и без, перегороженный вход, суетящиеся люди с погонами и без погонов (но было понятно, что всё равно с погонами). Никаких косяков за Шаманом не было, но на всякий случай он проскочил быстрым шагом и этот участок Садовой.

Не заметил, как дошел до памятника Карлу Марксу, – почти до самой, то есть, Нахичевани. Осознал, что устали ноги, ноет спина, хочется есть, а в рот будто насыпали горсть серого песка из Гребного канала, – и злобно подумал: «Сука, как старый дед». Завертел головой в поисках нужной автобусной остановки: дело ощутимо начинало идти к вечеру; брат по-любому снова забыл накормить собаку, а мама…

До остановки он так и не дошел: остановился на полушаге у ворот Нахичеванского рынка, как ударенный.

Саша был пацаном наблюдательным. Он давно, уже с год-полтора как, обратил внимание: раньше нищие обитали только у кладбищ в праздничные дни, у церквей в другие праздничные дни и на Центральном рынке почти всегда (брат наставительно фыркал в том смысле, что это всё цыганская мафия и наводка для карманников, но Саше нищих всё равно было жалко). Сейчас же подаяние просили везде, повсеместно, без оглядки на календарь; и делали это, по наблюдениям Шамана, теперь уже совсем другие люди – на них не было лохмотьев, они не причитали рифмованными присказками, не совали прохожим в лица культи. С протянутыми руками на людных перекрестках и в парках стояли прилично одетые пенсионеры, зашуганного вида грязные девочки-подростки, мужчины средних лет в одежде как с чужого плеча, неопределенного возраста остролицые женщины в платочках на головах…

…С протянутой рукой у ворот Нахичеванского рынка стояла их с Лехой мама.

В аккуратно завязанном под подбородком светлом платочке.

Глядящая себе под ноги.

С висящей на шее картонной табличкой: «На лечение».

Cаша не осознал, как оказался рядом с матерью, как отшвырнул в сторону мерзотную картонку, как затолкал маму в маршрутку. Не помнил, что у нее спрашивал.

Очень хорошо запомнил только ее растерянный ответ:

– Меня Алеша попросил денег достать. Сказал, что очень важно и очень срочно – вопрос жизни и смерти. А я ж откуда возьму?.. Я не работаю, занять – не у кого…

Шаман не бесился, не истерил, не ощущал в себе никакого демонического присутствия, когда решил: «Леху – убью».

Обещанное Натаном Борисовичем Худородовым «по-плохому» никак не наступало, и Пух предпочел об этой реплике забыть. Он давно уже сообразил, что отец с прошлой осени не говорит того, что думает, и не делает того, о чем говорит. А может, так было всегда, – просто институтская дисциплина, общая предсказуемость академической карьеры и ровная жизнь их семьи удерживали Натана Борисовича в рамках, из которых он теперь окончательно выломился.

Аркаша продолжил свою дневниковую мысль: «Кому-то повезло жить в эпоху Великих географических открытий. Кому-то повезет жить в эпоху покорения космических просторов. А я живу во время…».

Остановился.

Он и сам не понимал, в какую эпоху живет. Очевидно было, что раньше всё было лучше. И потом, в будущем, всё тоже будет прекрасно: Аркаша читал много фантастики – и давно примерял на свое собственное будущее тамошние идеи. Про космос дело было практически решенное; к машине времени, правда, оставалось много вопросов; но уж насчет летающих автомобилей, лекарства от всех болезней и повальной роботизации сомневаться не приходилось: всё это уже маячило на горизонте. Горизонт, правда, как ему и положено, всё время удалялся.

Пока получалось, что Аркаша живет в эпоху бесконечной Взрослой Хренотени.

Пух исправил последнюю фразу в дневнике на «сложное время», зачеркнул, еще раз исправил на «непростое», полюбовался на результат: получилось глубокомысленно, не по годам основательно.

Следующая мысль всю эту основательность сразу разрушила, но Пух не дал ей вырваться на свободу и захлопнул общую тетрадь.

А подумал он о том, что современникам великих мореплавателей жилось, на самом-то деле, отвратительно (еще бы: без «сникерсов», газированной воды в бутылках и горячей воды в кране! И без крана, в сущности, тоже). Да и при роботизации с освоением дальнего космоса явно не обойдется без каких-нибудь жизненных тягот: вон, даже в «Гостье из будущего» орудуют космические пираты; что уж говорить о будущем, которое показывают в «Терминаторе–2».

Тут Аркашино настроение испортилось окончательно.

Он в очередной раз был дома один. Уроки закончились еще до обеда, потому что с физкультуры всех отпустили.

Мама пропадала на работе так подолгу, что у них с Аркашей почти перестали совпадать жизненные ритмы: виделись они только за завтраком, и то не каждый день; когда мама возвращалась вечером, Пух обычно уже спал. Выходных у нее становилось всё меньше, плюс пару дней назад Аркаше и Натану Борисовичу было сказано, чтобы на майские праздники они развлекались самостоятельно: дела у «СБД» мощно шли в гору, а бюджетное планирование пребывало, по выражению Софьи Николаевны, в зачаточном состоянии.

Отец тоже стал где-то подолгу пропадать. Следы его присутствия и жизнедеятельности в квартире наблюдались повсюду: порванные и мятые, как в клетке у хомяка, газеты; испещренные мелким почерком блокнотные обрывки; мятые конверты. Сам же Натан Борисович появлялся дома под вечер, мрачный и неразговорчивый (что Аркашу вполне устраивало).

Пуха вдруг осенило: исполнилась его многолетняя мечта. Чтобы от него все отстали. Чтобы не было уроков игры на ненавистном фортепиано. Чтобы мама не зудела про домашку, а папа… Хотя, честно говоря, к папе у него до прошлой осени не было никаких претензий.

Аркаша опустился на диван в гостиной и потер кулаками предательски защипавшие глаза. Подумал: интересно, это со всеми желаниями так? Исполняются только тогда, когда уже не надо, и делают всё еще хуже, чем было раньше?.. Лучше уж вообще тогда ничего не желать и ни о чем не мечтать!

Он увидел себя со стороны: один, никому не нужный, в пустой и практически чужой квартире, без друзей, без родите…

– Ты чего расселся тут? – злобно спросил нарисовавшийся в дверном проеме Натан Борисович, возвращение которого домой Пух как-то упустил. – Все уроки сделал уже? Так я тебе найду занятие. Дома свинарник, в холодильнике пусто, обувь по всей прихожей разбросана. Мусор иди вынеси, в конце-то концов!

Аркаша закрыл глаза и выдохнул сквозь стиснутые зубы.

У Оли Захват, одноклассницы Вити, была сложная фамилия Кригерманн (именно так, с двумя «н»). Ее прапрадед приходился двоюродным братом таганрогскому градоначальнику Отто Германовичу Пфейлицер-Франку, чьи корни, в свою очередь, уходили к прибалтийским немцам, а уже оттуда, через столетия, в Австро-Венгрию.

Одноклассникам, годами дразнившим Олю Немецко-Фашистским Захватчиком, все эти генеалогические тонкости было объяснять бесполезно. Со временем прозвище сократилось до Захват, зато пристало так прочно, что и сама Оля уже воспринимала его как вторую фамилию. Не называл ее так только Витя, – он вообще, казалось, жил в каком-то своем замкнутом мире.

Что Оле отдельно нравилось.

– …он, вроде, умный, но друзья у него какие-то… – она поискала нужное слово. – Притырки.

– Значит, и сам притырок, – фыркнула Олина подруга Оксана. – Говно к говну тянется!

– Фу!

– Пофукай еще. Все они такие. Нормальный не может с дебилоидами дружить, у пацанов по-любому так. И наоборот не может быть. Такой же твой Витюша, как они, при'дурок по жизни, просто нормальным притворяется, чтобы к тебе катить ловчее было.

В школе отменили последний на сегодня урок – у химика вдруг образовались срочные семейные дела. Домой вроде как не хотелось, погода была уже совсем летней, поэтому Оля и Оксана решили пройтись – и догуляли так аж до сквера рядом с проспектом Королёва. Купили в хлебном одну на двоих булку с маком, плюхнулись на скамейку, болтали и щурились на солнце.

– Да он и не катит, как бы. Наоборот, огрызается, бегает от меня, вообще как-то… По-тупому себя ведет. Не знаю, короче, бесит!

– Зацепил тебя, да? – Оксана посмотрела на подругу и по-взрослому, как мама, прищурилась.

– Ой, отстань! Дура ты!

Оксана стукнула ее в плечо маленьким, но на удивление тяжелым кулачком.

Засмеялись – просто так, на ровном месте.

– Смех без причины – признак дурачины! – продекламировала Оля.

От этого засмеялись еще сильнее.

Потом молчали, кусали по очереди от булки и бросали крошки суетившимся вокруг голубям.

– Но вообще, если что, ты аккуратней, – сказала посерьезневшая Оксана. – У меня ж три брата, я эту их хрень пацанячью насквозь всю вижу. И не заметишь, как попадос какой-нибудь случится.

– Три брата? – удивилась Оля. – Два же вроде.

– Сейчас – два, – поправилась подруга. – Я ж говорю, там… Плохо всё может кончиться.

Расспрашивать дальше Оля не стала.

– Да и фиг с ним, с тем Витей, – сказала, чтобы сменить тему. – Не до него ни разу! Сейчас к поступлению надо готовиться, уже подкурсы летом начнутся, а я еще не решила…

Оксана откинула голову, мотнув косой, закрыла глаза и театрально захрапела.

– Ну и дура ты!

– Сама дура, – донеслось сквозь храп.

– Пошли по домам, ладно. Там «Элен и ребята» скоро.

Доели булку. Миновали стаю разочарованно бубнивших голубей, направились обратно в сторону «Шайбы».

Они жили в одной огромной многоэтажке на Добровольского, но в противоположных подъездах – минуты три от одного до другого быстрым шагом. Оксане было ближе, но они не доболтали, остановились, обсуждая уже ощущающиеся в воздухе летние каникулы.

– Всё, пока, сейчас уписаюсь, – Оксана, как у нее это было заведено, прервала беседу на полуслове и потянулась к ручке подъездной двери.

Дверь открылась навстречу сама.

Девочки от неожиданности дернулись, но сразу успокоились – из подъезда выходил мирного вида пенсионер, почему-то в не по погоде теплом пальто.

– Ой, – сказала Оксана.

Дедушка, не сказав ни слова, отступил вглубь подъезда и придержал дверь открытой. Сделал приглашающий жест, пропуская девушек.

Оксана шагнула внутрь.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, вопросительно посмотрело на Олю.

– Ой, не, я не тут, мне туда, – Оля махнула подруге рукой и зашагала в сторону своего подъезда: любимый сериал про французских студентов должен был вот-вот начаться.

Дверь за Оксаной закрылась.

Последней мыслью в ее жизни была: «Вот есть же среди взрослых вежливые люди, воспитанные, не то что эти засранцы одноклассники».

Ротарь начал всерьез сомневаться в своей интуиции, которая до недавнего времени подводила его крайне редко.

Обещанного Ашотом Суреновичем педиатра мирового уровня он представлял себе строгим, серьезным кавказским мужчиной; подтянутым и немногословным. Наверняка в костюме, с дорогим черным дипломатом.

Вместо него в назначенный час назначенного дня на пороге дома на Халтуринском нарисовался пухлый рыжий дядечка в потной рубашке, с улыбкой до ушей и связкой завернутых в газету вяленых чебаков под мышкой.

– Иван Андрияшевич? Давай на «ты», брат, я не могу с этого всего официоза… Ашотик попросил как за своего, а я ж ему не могу отказать, он мне как родной, ты понимаешь? Он за кого не надо и не скажет, прям со школы такой, на принципах весь. А я, видишь, как в Ростове, так на базар сразу, чебаков беру, сулу, шамайку; у меня там свои связи, ха-ха-ха, ты ж дядю Яшу Кацапа знаешь? Нет? Так я сведу, по рыбе – центровой человек, на нем всё держится у вас тут! Из Астрахани напрямую тебе что надо сделает, икра-шмикра, стерлядь-мерлядь. Толя я, Анатолий Вениаминович по паспорту, ха-ха-ха!

Весь этот монолог мировое светило выпалило без пауз, не давая ошалевшему Ротарю вставить ни слова. Подумалось даже сначала: хрень какая-то; может, Ашот Суренович не так понял?.. не того прислал?..

Любка выглядывала из-за плеча молча, смотрела диковато, кусала губы.

– Я… Э-э-э… Вы проходите.

Доктор Толя моментально ввернулся в дом, церемонно (и несколько по-клоунски, преувеличенно) чмокнул вялую руку жены, без спроса свалил чебаков на кухонный стол и заозирался.

– А руки где моют? Я, если позволите, сразу к делу.

Не только голос, но и вся его повадка сразу изменились – как будто кто-то невидимый щелкнул выключателем.

– Вон там. А вам, не знаю, стетоскоп не нужен? – подала недовольный голос Люба. – Или перчатки, или что-то еще?

– Вас, простите, как зовут?.. Любаша? – доктор инстинктивно (а может, и нарочно) употребил именно ту форму имени, которую жена Ротаря ненавидела. – У меня есть всё, что мне необходимо для первичного осмотра пациента.

Он постучал указательным пальцем по собственному виску и добавил:

– Если мне понадобится что-то еще, я вам обязательно сообщу.

Всё это было сказано ровно, вежливо и без нажима – но так, что Ротарь сразу успокоился. Профессионала в любом деле ему было видно еще до того, как профессионал начинал работать.

Доктор Толя мыл руки долго, медленно, в несколько приемов, – во всей кухне уже запахло мылом. Сморщился при виде не очень свежего полотенца; стряхнул с пальцев капли прямо на пол, поднял глаза на хозяев.

– Так, ну где наш маленький принц? Ведите.

– Принцесса, – буркнула Люба.

Указала на дверь детской. Громко шепнула Ротарю:

– Ой, можно я не?.. Я не могу. Я не…

Тот отмахнулся, задавил злую мысль, не дал вырваться ругательству.

Ляся не спала, не возилась с игрушками. Сидела в углу своей кроватки и (как в последние несколько месяцев) отрешенно смотрела в одну точку перед собой. Ротарь начал что-то говорить, частить, объяснять, – но для доктора его больше не существовало.

– А кто тут у нас такой задумчивый? – спросил гость Лясю. – А как нас зовут?

Девочка не сдвинулась с места, не отреагировала на появление незнакомого человека.

Ротарь уже с утра понял, что у дочери один из очень плохих дней, – по итогу психовал, никуда по делам не поехал, к телефону не подходил, носился по дому кругами, как заведенный.

– Саша она, Александра. Мы Лясей зовем, – вклинился он.

В голосе Анатолия Вениаминовича впервые мелькнуло раздражение:

– Я не вас спрашивал, папаша, – сказал, не оборачиваясь.

Подошел к кроватке поближе, протянул руку как для пожатия.

Снова Лясе:

– Ну тогда я первый представлюсь. Меня дядя Толя зовут. Анатолий Вениаминович по паспорту.

Ротарь чуть не разревелся в голос, когда дочь протянула руку ладошкой кверху и гугукнула в ответ.

– Ну вот и познакомились! А сколько нам годиков?.. А теперь покажи мне, дорогая, где у нас небо, откуда солнышко светит?.. Умница! А откуда травка растет?.. А сколько у дяди Толи пальцев на руке? М-м-м… А кого мы больше любим: папу или маму? Я им не скажу!.. А давай с тобой вместе песенку споем? Какая твоя любимая? Я их все знаю!

Ротарь незаметно погрузился в этот гипнотический ритм: кивал у гостя за спиной, шевелил губами как бы за дочь, даже глаза прикрыл. Какие-то от этого всего ощущались непривычные покой, простота, нормальность. Он всегда боялся такого самоуспокоения, гнал его от себя, не позволял себе расслабиться ни на секунду, – но было что-то особенное в этом Анатолии Вениаминовиче. Надо будет как-то отблагодарить его потом, даже если ничего не… Подгон, в общем, надо будет хороший сделать. Да и Ашоту Суреновичу этому – вообще всё бесплатно по высшему разряду оформить, потому что…

В себя он пришел от легкого щелчка пахнущих цветочным мылом пальцев перед носом.

– Вань, замечтался? Мы закончили. Пойдем, обговорим, – педиатр с мировым именем снова превратился в бодрого рыжего дядечку. – Чай есть в хате? Кофе не могу у вас тут пить – после нормального, веришь, с души воротит.

– Я… А, да. – Ротарь посмотрел на Лясю, снова застывшую в своем трансе. – Чай закончился, правда. Хороший – дефицит сейчас, а плохого…

Не договорил, тряхнул головой, вывел доктора на кухню, где ждала мрачная Люба.

Доктор снова включил профессиональный режим, едва за ним закрылась дверь детской.

– Я полагаю, про синдром Дауна у ребенка вам известно и без меня – здесь ничего не поделаешь. Моторные функции в порядке, но налицо нарушения речи и, насколько я могу судить, общая задержка в развитии. По некоторым признакам видно, что текущие осложнения – не врожденные, а приобретенные. Травма или похожее на нее событие, которое привело к ухудшению ее состояния, случилось, по моим ощущениям, не так давно. Возможно, три-четыре месяца назад. И здесь у меня есть несколько вопросов к вам, граждане родители.

Жена глухо взвыла.

– Люба, выйди! – рыкнул Ротарь. – Или заткнись уже, наконец!

Анатолий Вениаминович, явно привычный к любым возможным реакциям на свои слова, продолжил без паузы:

– Ребенок подвергался какой-либо эмоциональной или физической травме?

Никуда, конечно же, не вышедшая Люба ответила сквозь всхлипывания:

– Ничего такого не было… Ляся всегда под присмотром, ничего такого…

– Вы, мамаша, не в милиции, поэтому на мой следующий вопрос прошу ответить максимально честно: вы или муж кричали на нее? Били? Запирали одну в комнате?

Сквозь возмущенный клекот жены Ротарь ответил просто:

– Никогда.

– Вижу, – легко согласился доктор Толя. – Но всё равно обязан был спросить. Вы не представляете, как родители собственным же чадам ломают психику, а потом ко мне прибегают: «Ой, что-то у нас мальчик всего боится, писается и постоянно плачет».

– Что нам делать-то? – перебил Ротарь.

– Ну, что делать… Продолжайте обеспечивать ребенку внимание, заботу и, главное, покой, – он выразительно покосился на бьющуюся в тихой истерике Любу. – Если текущее состояние будет неизменным или ухудшится в обозримом будущем, я бы рекомендовал стационар – я скажу, к кому и куда конкретно с этим обратиться.

– Я не положу ребенка в психбольницу! – закричала Люба.

Ляся за дверью захныкала.

Жена бросилась в детскую, хлопнула за собой дверью.

Зазвонил телефон. Ротарь, не глядя, схватил трубку и моментально хлопнул ее обратно на аппарат.

– А пока своди ребенка на МРТ, – закончил доктор. – Там в районной поликлинике сделают направление, я позабочусь. По результату сообщи мне, вот домашний номер.

Он вытащил из кармана ручку, заозирался в поисках бумаги и, не найдя ничего более подходящего, оторвал угол от газеты с рыбой. Быстро записал цифры.

– Межгород, ереванский номер, звонить лучше поздно вечером, – Анатолий Вениаминович снова включил Толю. – Всё, Вань, бежать надо, поезд через два часа. Давай там, Ашотику привет от меня, в этот раз, считай, и не свиделись с ним – занятые все стали, страшное дело…

Ротарь ухватил протянутую ему на прощание руку, стиснул, затряс. Вроде и благодарить было особо не за что, вроде и не сказал этот Анатолий Вениаминович ничего обнадеживающего – но ведь и страшного ничего не сказал! Дал какую-то, получается, надежду. Может, и правда со временем как-то само пройдет всё…

– Спасибо… Если я что-то могу… – голос сорвался.

– Всё-всё, давай, не раскисай. Для нее же вон постарайся, – доктор мотнул головой в сторону детской. – Для дочери, в смысле.

Помимо воли, Ротарь хмыкнул – оценил уточнение.

Толя подхватил чебаков обратно под мышку, влез в туфли и скрылся за дверью.

На улице он повел себя странно.

Легко дошагал до угла с Пушкинской, улыбаясь и щурясь на солнце. За поворотом посерьезнел, ускорился; перешел, насколько позволяла комплекция, на бег. К телефону-автомату на Буденновском, у редакции газеты «Молот», подскочил запыхавшимся, снова потным.

Огляделся по сторонам.

Закинул в автомат монетку и по памяти набрал номер.

Быстро заговорил, прикрыв трубку ладонью.

Ишханов не мог уснуть. Сначала ворочался и кряхтел; потом, устроившись, долго лежал с закрытыми глазами. Пробовал думать о хорошем – не получалось. Пытался вообще прогнать все мысли и утонуть в черноте – не вышло. Даже овец начал было считать, хотя уснуть ему это никогда не помогало, – сбивался, злился, начинал заново.

На сто тридцать шестой овце ощутил рядом движение. Открывать глаза не хотелось (потому что овцы, кажется, все-таки начали исполнять свою задачу), поэтому Ишханов подсмотрел между ресницами.

Олейников сел на соседней кровати. Медленно огляделся. Сполз на пол и, пригнувшись, как шпион из старых фильмов, двинулся к выходу из спальни, прижав к груди комок своей одежды.

Ишханов, с которого моментально слетел сон, тоже вскочил. Подумал было: блин, да может, он поссать просто пошел?.. А с чего тогда такая секретность? Нет, что-то тут не так.

Быстро оделся, двинул следом.

В темном коридоре было пусто. В туалете – тоже.

Зато скрипнула дальняя дверь, ведущая из кухни в подсобку.

Блять!.. Ну точно, опять к своей двери поперся.

Ишханов, уже не таясь, рванул в сторону штаба.

В последние дни Олейников почти с ним не разговаривал, едва притрагивался к интернатской еде, прогуливал занятия. Часами и днями торчал один под ивой.

Ишханова всё это, во-первых, конкретно задрало: без друга было скучно. А во-вторых, он стал не на шутку беспокоиться: а вдруг это что-то психическое? А вдруг Олейникова надо в больницу? Чтобы не вышло как в позапрошлом году, когда Дамирова нашли повесившимся в подсобке на солдатском ремне – единственной вещи, оставшейся у него от отца. Все тогда бегали, суетились, кого-то из интернатского начальства показательно уволили, а козырная кровать у окна, в которой спал Дамиров, долго пустовала – желающих ее занять не находилось. Ишханов с Дамировым особо не общался, но помнил: перед самоубийством тот замкнулся, прекратил по поводу и без повода драконить младших интернатских, стал подолгу где-то пропадать – хотя в интернате поди еще пропади, все на виду.

Он выскочил на дальнюю полянку, к иве.

Та шелестела, двигалась на ночном ветерке, словно едва заметно переползая с места на место.

Как будто ерзала в нетерпении.

Олейников стоял перед дверью, держась за круглую ручку.

– Стой!.. Ромыч, блять, тормози! – Ишханов побежал.

Подумал вдруг, что не называл Олейникова по имени с момента, когда они познакомились года три назад, – да и тогда, кажется, особо не называл.

Ишханов споткнулся о корень ивы, упал, начал неловко вставать, шипя от боли в разбитом колене.

Олейников открыл дверь.

Ахнул.

Он увидел двор крепкого двухэтажного дома в южном частном секторе. Бабушка несла с грядок пучок редиски – на летний салат со сметаной, который Рома Олейников любил больше всего на свете. Дома гремела посуда. Пахло близким морем и котлетами. Носилась за стрекозами собака – молодая дворняжка с пушистым хвостом-бубликом.

Олейников шагнул вперед.

Дверь захлопнулась.

Ишханов успел увидеть в закрывающемся проеме пыльный пустырь и обгорелые развалины.

Успел ощутить кислую вонь пожара и какой-то другой, сладковатый, мертвый запах.

Доковылял до двери, протянул руку.

Дверь распахнулась ему навстречу.

Из нее вышло то, что больше не было Олейниковым.

Ишханов отдернулся, опешил. Накатившая было волна облегчения моментально схлынула. Он даже не успел испугаться – только ощутил, что волосы на затылке встают дыбом.

– Ромыч?.. Ты нормально? Че случи…

То, что больше не было Олейниковым, положило руки ему на плечи. Посмотрело в глаза чьими-то чужими, уже не олейниковскими глазами.

– Это че такое вообще? – Ишханов попытался выдраться. – Пакши убрал!

Он ненавидел, когда к нему прикасаются посторонние люди. То есть, просто ненавидел, когда к нему прикасаются.

То, что больше не было Олейниковым, держало его как в тисках. Ишханов открыл рот, чтобы закричать.

То, что больше не было Олейниковым, одним молниеносным движением оторвало Ишханову нижнюю челюсть.

Придержало содрогающееся тело. Разжало руки.

Постояло под восторженным шепотом ивовых ветвей, глядя прямо перед собой. Не пошевелилось даже тогда, когда его задела дрогнувшая в агонии нога Ишханова. Развернулось и неспешно пошло через двор, в сторону улицы Стачки – там в интернатском заборе была подгнившая доска, о которой все, включая директора, знали, но никто так и не собрался ее заменить.

Таким его и увидел из окна проснувшийся от мутного кошмара Степа: залитым кровью, с прямой спиной, устремленным перед собой взглядом. Новенький вцепился в подоконник, хотел закричать, разбить окно, сделать хоть что-то…

То, что больше не было Олейниковым, вдруг остановилось. Подняло глаза. Встретилось со Степой взглядом.

«Как это возможно?! Здесь же темно, снаружи от стекла блики, он не может меня видеть», – метались мысли. Он отшатнулся, попятился, упал, задев спинку чьей-то кровати.

– Блять, Петренко, харэ бузить, спать ложись, – заворчал кто-то в темноте.

– Заткнитесь оба, заебали, – добавил еще кто-то.

Степа снова вскочил, бросился к окну.

Двор был пустым.

То, что больше не было Олейниковым, исчезло.

Хорошая новость была только одна: отец всё же не начал снова бухать. Ставил на стол свой «Absolut», сидел, бормотал что-то под нос, но так ни разу и не открыл, не начислил, не выпил. Потом снова убирал на дальнюю полку на кухне и перемещался на диван, где пустыми глазами смотрел бесконечные съезды народных депутатов. Там же, на диване, Сухомлин-старший обычно и засыпал.

Все остальные новости были очень плохими.

Майская расслабленная атмосфера из школы исчезла. Крюгер был слишком погружен в себя, чтобы обращать внимание на притихших учеников, нервно шепчущихся учителей и даже отсутствие в классе Оли – мало ли, может, заболела. Пусть лучше дома сидит, пока он не придумает выход из сложившейся косяковой ситуации.

Только когда вместо годовой контрольной по геометрии в класс зашел мрачный директор Олег Ильич в сопровождении округлого милиционера, Крюгер сообразил: происходит что-то очень скверное.

В классе повисла испуганная тишина: сразу, резко, как будто кто-то невидимый выключил звук. Даже стулья ни под кем не скрипели.

Директор откашлялся, промокнул плешь нечистым платком и, глядя себе под ноги, сказал:

– Уважаемые ученики, я, собственно, хотел бы сообщить… То есть, представить вам подполковника милиции Эммануила Александровича, который… Вот он, в общем, сообщит. Положили все ручки и слушаем внимательно.

Дело было неслыханным: над стегающим именем Эммануил даже никто сдавленно не хрюкнул с задних парт.

Крюгер, как было велено, вынул изо рта ручку, которую до этого ожесточенно грыз, и аккуратно, чтобы не издать ни звука, положил ее на парту. Не удержался: поправил, чтобы лежала справа строго параллельно тетради.

Подполковник Эммануил говорил четче, чем очевидно напуганный Олег Ильич, но ясности это не прибавило.

– В минувший четверг в окрестностях школы произошло чрезвычайное происшествие. У органов защиты правопорядка есть основания полагать, что в границах Советского района орудует маньяк. На данный момент вам настоятельно рекомендуется проявлять бдительность, избегать нахождения на улице после наступления темноты и довести изложенную информацию до родителей, опекунов или старших родственников…

От милицейского канцелярита Крюгер поначалу расслабился. Мало ли кто там где орудует… И без маньяка проблем хоть жопой ешь.

– …Прошу вашего полного внимания. В минувший четверг жертвой преступника стала ученица вашей школы.

Когда-то давно маленький Витя, еще не бывший тогда Крюгером, услышал от бабушки выражение «разрыв сердца». Он не помнил, кому и по какому поводу это было сказано, но сразу и страшно испугался этого неведомого разрыва. Подумал тогда: а вдруг кто-то лопнет шарик, а сердце от неожиданности разорвется?.. А если это такая болезнь, когда живешь себе, никого не трогаешь, а сердце оп – и разорвалось там, внутри, на мелкие кусочки?.. Он долго потом прикладывал ладонь к левой стороне груди и, насупившись, считал количество ударов в минуту. Каждый раз оно получалось разным: секундомера у Сухомлиных не было, а по настенным часам минуту было отсчитывать очень неудобно, поэтому Витя начинал психовать еще сильнее.

А вот теперь он понял, что́ именно бабушка имела в виду.

В груди кольнуло.

Горло сжало невидимой рукой.

В глазах потемнело.

Весь класс – его парта с открытой тетрадью, лежащей строго параллельно ей ручкой, рядами спин, доской, директором и милиционером – начал заваливаться в сторону, как криво вставленный в проектор слайд диафильма.

– …Оксана Городничая, – прорвались через исчезающую реальность слова подполковника. – Жизнь потерпевшей спасти не удалось.

Витя сел прямее. Он знал, конечно, имя Олиной лучшей подруги – она училась в параллельном классе. «Пиздец, пиздец, пиздец», – колотилось в сознании.

– Те из вас, кто видел Городничую в течение минувшего четверга после окончания школьных занятий, окажут следствию неоценимую помощь. Любая информация: место, время, даже недолгая встреча. Сообщите родителям о сложившейся ситуации, потому что милиции необходимо согласие на сбор свидетельских показаний у несовершеннолетних. Товарищ, э-э-э, директор, – он явно уже забыл, или вообще не знал, имя-отчество Олега Ильича, – подготовит соответствующие запросы с подписью и печатью образовательного учреждения, а также райотдела милиции.

Теперь в классе уже загалдели, задвигались: Ксюха?! Городничая?! Это ее, в смысле, маньяк убил?!

Кто-то из девочек в голос, с воем, заплакал. Пацаны, даже самые дерзкие, смотрели на Эммануила глазами испуганных спаниелей.

Крюгер слушал стук невидимых молотков в своих висках.

Подполковник говорил что-то еще; Олег Ильич по-школьному хлопал в ладоши, пытаясь привлечь внимание класса. Не помогало.

Эммануил что-то недовольно шепнул директору, дернул его за рукав и показал глазами на дверь, – актового зала в старом школьном здании не было, поэтому объявление предстояло сделать еще много раз.

Крюгер всё сидел, глядя перед собой. Лихорадочно гонял по кругу мысли: нет, не может быть, мусора сто пудов что-то напутали. Вон как этого Чикатило поймали давно еще, так теперь везде маньяков ищут. Это точно Акула или кто-то из его отморози. Но почему тогда Городничая, а не Оля?.. Может, ошиблись? Или хотят его, Крюгера, предупредить, что всё по-серьезному? Да нет, не может быть – они же мелкая подвальная срань, а не реальные отморозки типа стрелявшего в него (точнее, ему под ноги) Амела. А может, всё наоборот: у тех бандитов еще были какие-то тормоза – а эти подвальные теперь творят, что хотят?.. Да ну нет, это он себя накручивает, сто пудов какая-то случайность. Или правда маньяк?.. Нет, не может быть, не бывает таких совпадений. Сто процентов, Акула.

Витя всё решил.

Встал, покидал тетрадь, ручку и учебник в целлофановый пакет (отец еще несколько месяцев назад купил ему понтовый рюкзак с логотипом «Chicago Bulls», но Крюгер отказывался им пользоваться).

Вышел из вдруг опустевшей, нездорово тихой школы, – это ж сколько он просидел в классе?.. Когда и куда все успели деться?

Стиснул зубы и решительно двинул в сторону подвала.

– У Молдавана по-любому его тему отжимать надо. Там и так бабла крутилось нормально, а сейчас подвязы по властям, будет вообще ой-ой. У него одного ебучка треснет столько в себя забирать. Плюс там патенты, технологии… Он и сам, по ходу, свою перспективу не рубит.

– М-м-м… Это где? Краснодар?

– Ростов. Который на Дону, а не…

– А кто он, что он? При ком сидит?

– Ни при ком, прикидаешь! Заносит по мелочи туда-сюда, но на постоянке – не под крышей. Мы пробивали там аккуратно, пасли. Сам по себе.

– А че так? Раз при теме, чего не под присмотром? Нескладос какой-то.

– Так у них в том году пиздорез был лютый. Центровые сцепились, мусоров втянули, много серьезных в землю легло, другие по съебам дали.

– А, да, помню, жужжали про это на схода́х… Ну давай делать. Отправь там кого поборзее – по обычной схеме, с паяльничком там, утюжком, для убедительности.

– Не, там не так надо.

– Ты охуел мне объяснять, как дела делать надо?!

– Тихо, тихо. То ж Ростов. Кого поборзее там, нахуй, в морге по зубам опознавать потом надо будет. Там пиздец был, есть и всегда будет, что с центровыми, что без них.

– А как тогда?

– Есть варик. У Молдавана единственный ребенок, ну, ебанутый на голову. Дома сидит, в школу не ходит, ни охраны, ничего. Дочь, лет типа пять-шесть. Заберем ее аккуратно, она бузить не будет – она то ли немая, то ли я хуй знает, неважно. Из города увезем там, не знаю, во Владик, или Нальчик, или куда. На зиндан оформим с трехразовым питанием. Молдавану цинканем: либо целого твоего высерка на целый твой бизнес меняем, либо по частям на равные доли, как тебе удобно. От таких предложений, вроде, никто еще не отказывался. Схема отработанная.

– Ты четко всё пробил?

– У меня в администрации области подвязки, там хитро прокрутили: через какого-то там педиатра сделали дитю направление то ли на рентген, то ли на что. Из больнички ее аккуратно возьмем, когда айболит время-место даст. Всё продумано! У меня люди готовы, твою отмашку надо.

– Еще б тебе не надо было. М-м-м… А что за люди? Не совсем хоть долбаки', их там участковый первый же не примет? Кого подтянул?

– Да серьезных. Дима Солдат – главный, с ним еще этот его, Гурвинек.

– Сука. Вот не люблю я их, конечно. Они ж совсем поехавшие. Маньяки, блять. Остальные кто?

– Ты их не знаешь, но Солдат за них подписался: какие-то его по Афгану сослуживцы, один вроде Джинн погоняло, второй Якут.

– Хуй знает что, мультики какие-то.

– Нам с тобой, знаешь, дай бог таких мультиков никогда в жизни не увидеть.

– Четверо всего, получается?

– Да. Как раз сколько надо. Делаем по итогу, нет?

– Хуй с тобой. Добро, делаем!

Шаман с мамой возвращались с Нахичевани долго, муторно: маршрутка сломалась посреди проспекта Шолохова; водила под возмущенные выкрики пассажиров что-то непонятно бубнил, обливаясь по́том. Пересели в автобус, который неожиданно свернул в какие-то ебучие новостройки: Шамановы на остановке не посмотрели на номер. Саша пытался поймать машину, но никто не останавливался: встрепанный пацан с бешеными глазами, крепко державший за плечо бабку-богомолку, у водителей доверия не вызывал. Пока дождались троллейбуса, пока на РИЖТе пересели на нужную маршрутку, пока пешком шли в сторону дома через стихийный рынок на углу Текучёва и Соборного, – злость на Леху выветрилась, сменилась отупением. Даже если он рыпнется на брата, даже если в итоге его шваркнет, – что изменится?..

Мама всю дорогу извинительно бубнила:

– Так ну что ж, так мне-то несложно, сы́ночке помочь если надо, так я всегда. Шурочка, ты не кипятись, ну мало ли, ты же знаешь, жизнь по-разному складывается. Я для вас с Алешенькой на всё готова! Отец еще ругался, мол, балую вас, так ну что ж теперь, отца-то нет, одна вас поднимаю. Но ты, Шурочка, не переживай, вы для меня в жизни – самое главное, я-то что уж…

Шамана накрыло такое тяжелое безразличие, что даже невыносимая форма его имени не вызывала отвращения. На «Шурочку» он огрызался, сколько себя помнил, – даже на Леху, когда тот начал его поддраконивать маминым выражением; даже на саму мать, несмотря на отцовский визг по этому поводу. Сейчас было – всё равно.

Пятиминутная дорога от остановки к дому заняла, казалось, несколько часов; Шаман уже почти забыл, почему психовал, откуда забрал мать, что́ было написано на сраной картонке…

Заметил, впрочем, издалека: из ворот их дома вышли двое странных типов. Это были явно не человекообразные ишаки, с которыми брат раньше бухал. И не пацаны из бригады – тех даже в лицо знать не надо было, у них была одна на всех повадка, походка, выражение лица. Нет, эти двое были – неприметные, как чуть размытые: свитерки, пиджачки, кепарики. Мимо по ЦГБ пройдешь – глаз не остановится: могли быть профессорами из близлежащего РИСХМа, а могли – каталами из подвального катрана у ипподрома. Леха, не успевший заметить родственников, прощался с гостями подобострастно: жал каждую протянутую руку двумя своими, заглядывал в глаза, дергался по-братковски приобнять – и тут же себя останавливал.

Младший Шаман сдвинул брови и ускорился было, но на полушаге мама схватила его за рукав.

– Шурочка, ну куда ты припустил, у меня же ноги уже не те, я не могу так быстро, – лопотала мама. – Или, хочешь, беги, я уж тут как-нибудь сама потихонечку дойду.

Невыносимое путешествие через полгорода никак не хотело заканчиваться. Боевой настрой с Саши снова слетел; он успел сообразить, что маме хочется оттянуть момент замаячившей домашней разборки.

Когда он снова посмотрел в сторону дома, странные пассажиры уже исчезли.

Зато Леха кинулся им навстречу, словно подгоняемый лаем запертой дома Берты.

– Вы где шляетесь, лишенцы?! – слова были не его, а (вдруг с ужасом сообразил Саша) покойного отца. – Я уже жду-жду, не знаю, куда, что… Тут новости бомбовые, короче, всё, я вопросы порешал! Заживем как люди, хозяйство устроим, всё у нас по зеленой будет!

Жиганские словечки пополам с отцовскими причитаниями про хозяйство звучали дико.

Саша начал было:

– Лех, что за хрень…

– А ты меня не перебивай! Перебивальщик нашелся! Взрослые сказали, что нормальная тема, – значит, сиди и не жужжи!

«Пиздец», – подумал младший Шаманов.

Другие слова вдруг закончились.

Мама протиснулась между ними и сквозанула в дом, забыв про «не те» ноги.

– Ой, сы́ночки, вы ж не евшие, давайте макарошек сварю.

– Лех, по на́туре скажи, – младший Шаманов смотрел себе под ноги. – С матерью что? Сердце? Рак?

Дернулся от прилетевшего в плечо кулака.

– Мелкий, ты ебнулся в края уже?! Нормально с ней всё! Типун тебе на язык, блять!

Саша поднял глаза.

Брат не врал, было видно.

Облегчение накатилось волной – и смыло последнюю волю к конфронтации. Шаман почувствовал, как слабеют ноги, собрался… Еще не хватало в обморок ебнуться, как баба!

– А почему тогда она у телевизора сидит всё время? Про какое-то лечение бубнеж, что-то заряжать там…

Леха сгреб его, как в детстве: голову под локоть. Теперь это было посложнее: Шамановы стали плюс-минус одного роста, да и Лехина хватка превратилась из железных тисков в тесто.

Но сейчас Саша даже не пытался выдираться.

– Ты долбоеб, что ли, совсем? – забубнил в ухо брат. – У ней работы нет, нихуя нет, батя умер, мы с тобой – два дебила. Она их смотрит, экстрасенсов этих, чтобы от жизни отвлечься. Придумывает болезни себе – и лечит их через телевизор. Всё нормально с ней, я слежу, не ссы.

Саша вдруг понял, что, во-первых, брат прав. А во-вторых, что он сам – сейчас заплачет.

– Так что ты, мелкий, ебучку повеселее сделай – и не придумывай себе хуйни на ровном месте.

Хватка разжалась. Саша несколько раз быстро моргнул и мотнул головой: от брата воняло кислятиной, хотелось продышаться.

– Не бывает экстрасенсов никаких, – наставительно добавил Леха. – Такой же чес голимый, как волшебники с драконами. Не ведись, не маленький уже. Всё, в хату прем, сейчас приколю новость!

Саша лучше брата знал, что́ бывает, а чего не бывает, – но спорить не собирался. К тому же он вдруг кое-что вспомнил. Схватил уже идущего к дому брата за плечо, тормознул, развернул к себе.

Леху от неожиданности занесло, он запутался в собственных ногах, едва не наебнулся. Бешено уставился на мелкого, начал было что-то говорить.

Саша перебил:

– Лех, а побираться ты мать зачем отправил? Тоже чтобы от жизни отвлеклась?

Он слышал себя как со стороны: ровный, как у диктора, голос.

Ярость в Лехиных глазах потухла, сменилась калейдоскопом совсем других эмоций: смятения, стыда, неловкости. Даже, кажется, страха.

– Ты под какие молотки нас подвел, сука? – спросил младший Шаман.

Брат скинул его руку с плеча (получилось не без усилия) и хмыкнул.

– Молотки, блять. Дохера б ты понимал, васюня. Пошли, покажу чего.

Они вошли в дом, не обращая внимания на пляшущую овчарку. Саша даже не удивился, что кухонных запахов не ощущается: мать сидела у телевизора, вцепившись руками в колени. Заряжал от болезней на этот раз какой-то другой фокусник – чернявый, с челочкой и цыганскими глазами.

Леха пропустил брата в свою комнату, выпихнул Берту наружу и сделал широкий театральный жест.

Младший Шаманов увидел: бычки, пивные банки, срач. Обрывки исчерканных бумажек. Несколько стопок официального вида документов, истыканных синими печатями. Разложенные ровными пачками на столе деньги… А, нет, не деньги: разноцветные бумажки, похожие на игрушечные купюры из настольной игры «Менеджер».

Он подошел поближе, распушил одну из пачек: портрет какого-то очкастого кучерявого додика, зеленоватые вензеля, надпись «100 билетов».

«Каких еще билетов?.. Что за херня?!»

Перевернул: три буквы уходили в зеленоватую даль. «МММ».

Не успел ничего спросить: брат вырвал из руки пачку странных бумажек, выровнял ее и аккуратно положил на стол к остальным.

– Не трогай, еб твою. Это дороже денег сейчас.

Саша вопросительно хлопнул глазами.

– Короче, весь пацанский движ – это хуйня для малолеток, – продолжал Леха. – Там варика два: или в землю, или под мусоров, – и хуй знает, что хуже по итогу. В коммерсы я бы не пошел по-любому, там вот это крути-верти, суеты много, а по сути – как с говна сметану собирать. Вот акции сейчас – это самая нормальная тема! На них люди поднимаются так, что ебанешься. Вчера никто и звали никак – а сегодня фирмами владеешь, там, заводами, пароходами…

Брата несло. Этот монолог он явно крутил в голове часами, если не днями, и давно ждал на него свободных ушей.

Саша услышал свой ровный голос:

– Ты зачем мать попрошайничать отправил?

Леха продолжал стелить:

– …Там по мелочи надо поначалу подсобраться, вложить ресурсы, понял. Оно ж в бизнесе всегда так: по первой бабло вносишь, а потом с него дивиденды собираешь. Многим, понял, такое сложно, они и объебываются: очко жим-жим, на нервяках, ки'даются вынимать инвестиции, а там – хуй. Тут вдолгую надо думать, просчитывать варики, как в шахматах!

«В которые Леха никогда не играл», – подумалось Саше.

– Я ж еще, понял, все яйца в одну корзину не складываю, как лохи делают. У меня все доли распределены: часть в одной теме, часть в другой…

Саша увидел, что бумажки в стопках были действительно разными. «Русский дом Селенга», «Менако», «Властилина», еще какие-то кривые, как в последний момент придуманные слова.

– Часть вообще в ваучерах держу, но это НЗ, если что-то где-то проебется. Штук десять, понял, еле-еле накружил: их сейчас хуй найдешь, серьезные люди – пачками скупают. Москвичи любое бабло предлагают! Есть варик еще ваучеров пять-семь взять – тогда вообще всю жизнь в полном шоколаде будем, еще внукам хватит. Но тут нам, братан, надо будет поднапрячься с тобой.

Саша не отследил момент, когда оказался втянутым в приватизационные схемы.

Снова услышал себя:

– Не трогай мать.

– Заебал, – прошипел Леха. – Не буду.

Еще несколько месяцев назад он бы сказал: «А то что?!». (Правильного ответа на этот вопрос не существовало.)

Сейчас – легко согласился.

Подозрительно легко. Детсадовское «не буду» повисло в воздухе.

С полминуты стояли молча, смотрели друг другу в глаза.

Саша в очередной раз ощутил себя шариком, из которого уходит воздух.

Леха, наоборот, как будто снова раздулся до своих размеров времен регулярной качалки. Покрутил башкой, втянул носом воздух.

– Блять, жрать пиздец хочется, а мать там херню свою смотрит. Слышь, малой, ты это…

Леха вынул из кармана треников мятый комок некрупных купюр и сунул его в ладонь брату.

– На ЦГБ, понял, сгоняй резко, – продолжал Леха. – Курицу-гриль там возьми, морковку корейскую, салат-малат, чисто нам нормально заточить сегодня, по-семейному. Себе, не знаю, херши-колу, а мне «Туборга» зацепи банок пять, там на углу продают, где игровые автоматы.

– Тут не хватит, – неожиданно сказал Саша.

Леха чуть залип, потом пнул гору бумажек на полу, выудил оттуда мятый грязный конверт и выцепил из него несколько купюр.

Младший Шаманов сразу этот конверт узнал. Из-за его содержимого он неделями уродовался на «Смычке», понукаемый кузьмичами.

Пришла отстраненная, словно чужая мысль: «А куда он пенал дел?..».

– Давай, малой, пиздуй, – Леха уже потерял к брату интерес. – Сдачу можешь себе оставить.

Следующим невозможную дверь увидел лифтер Семен Матвеевич Горяшко.

Пятиэтажка напротив Дома быта на Буденновском проспекте была старой, довоенной еще постройки. В Москве такие называли «сталинскими»: высокие потолки, большие квартиры, огромные лестничные пролеты; имелся даже мусоропровод! Потолки, правда, были покрыты потеками из-за вечно текущих труб, квартиры – нарезаны на коммуналки, лестничные пролеты – засраны, а мусоропровод – наглухо заварен. Лифт в доме поставили в начале семидесятых: тесная клетка между лестницами, вручную открывающиеся деревянные двери, выжженные кнопки. По-хорошему, всю конструкцию нужно было бы давно заменить, но мнения лифтера Горяшко по этому поводу никто не спрашивал: иди, Матвеич, и чини, а то пенсионеры уже пишут коллективные письма в Государственную Думу.

– Писатели, блять, хуевы, – бурчал лифтер Горяшко, одышливо поднимаясь по лестнице. – Ломают всё, мрази, а как что – так к Матвеичу бегут.

Кое-как, с перекуром и матюками, добрался до чердака, откуда был доступ к мотору лифта. Прочихался от пылюки, обругал жильцов свиньями еба́ными, отпер висячий замок на металлической двери, ведущей к верху шахты. Матвеич почти наверняка знал, что́ случилось: мотор у лебедки крякнул от скачков напряжения, которые на районе случались почти ежедневно. Подмандить-то его, конечно, будет можно, но через неделю-другую точно заново наебнется, и уже с концами. Нужно писать заявку на замену, но эти гондоны из ЖЭКа даже не почешутся – у них там, блядей, пора отпусков начинается. А значит, ему, Матвеичу, скоро снова пиздовать по обоссанным лестницам на чердак, чтобы…

– Это что, блять, такое еще? – сказал вслух.

Каморка выглядела как обычно: мотки старого грязного кабеля, надпись на стене «Вереникин пидорас», им же, Матвеичем, оставленная консервная банка, наполовину заполненная сигаретными бычками. На месте был и запертый отдельным замком прямоугольный люк, за которым скрывались лифтовые внутренности.

Зато в стене, за которой, по идее, должна была быть улица, появилась дверь. С круглой ручкой и табличкой «Не входить».

Из-под двери пробивался теплый свет – хотя снаружи, вообще-то, было хмуро, и дело шло к вечеру.

– Совсем ебанулись тут уже, – сказал Матвеич двери. – Суки.

Хотел было развернуться и уйти: пусть они там в ЖЭКе сами разбираются, кто тут устроил самострой. Много их сейчас развелось, тварей ебаных: спекулянты, кооператоры, бандиты. Сами нахуевертят, всё сломают, а Матвеичу чинить.

Горяшко думал всё это, уже поворачивая ручку невозможной двери.

Вместо вечернего Буденновского проспекта с высоты шестого этажа Матвеич увидел свою путягу, какой она была тридцать лет назад. Свежие, пахнущие стружкой парты. Мотки проводов, запах канифоли, яркие жала паяльников, сосредоточенные лица учеников.

Матвеич заплакал.

Он верил тогда: если прилежно учиться, если перевыполнять нормы, если относиться к работе по-стахановски, – то жизнь обязательно сложится как надо: красиво, уверенно, понятно. Кто же знал тогда, что из ниоткуда вдруг возникнут ебаные мрази, которые расклюют, растащат по кусочку всю его жизнь, всю страну, всё будущее…

Лифтер шагнул в дверь.

Через несколько минут то, что больше не было лифтером Семеном Матвеевичем Горяшко, крутануло рычажок старого звонка квартиры на пятом этаже.

Сразу нажало на кнопку соседнего звонка – в коммуналке на каждого жильца полагался свой, отдельный.

Потом на кнопку третьего.

Постучало в дверь кулаком.

Постояло, слушая затихающие разноголосые трели.

– Нету их!.. – донеслось из-за двери. – Что ж вы творите, нехристи!..

– Распределительный щиток откройте, – громко сказало то, что больше не было Матвеичем, сквозь дверь. – Лифту фазу выбило. Посмотреть надо.

Дверной глазок на секунду потемнел. Сразу защелкали замки, зазвенели цепочки: Матвеич на районе давно примелькался, да и сам по себе синий рабочий комбинезон был пропуском в любую квартиру. Электрика ж пока вызовешь, пока дождешься!..

– Ой, что ж вы сразу не… – залопотала было маленькая седая женщина в бигудях.

Всё еще говорила что-то, когда разводной ключ ударил ее в висок.

В город въезжали по заранее разработанному плану: в разные дни, разным транспортом, с разных сторон. Гурвинек, которому пришлось пиздовать тысячу километров из Москвы на раздроченной шохе́, считал такую секретность излишней, но держал свое мнение при себе – не первый раз в делюге с Димой Солдатом. И не хотелось бы, чтобы в последний.

Гурвинек даже не помнил, кто и когда его так прозвал, хотя хорошо понимал, за что. Был он носатым, лысым, ушастым, с глазами навыкате, – как тот уродец из журнала «Веселые картинки». С таким еще, чуть удивленным выражением лица: то ли по-детски наивным, то ли по-взрослому дебиловатым, то ли и то, и то вместе.

Лицо это было последним, что многие люди видели в жизни. Гурвинек когда-то, еще до Афгана, начал считать – но давно сбился; десятке на третьем, кажется.

Кто ж их там всех упомнит.

Ехал по М–4 не спеша, на спокойном: во-первых, потому, что по плану Солдата он, Гурвинек, должен был прибыть в Ростов на несколько дней раньше остальных. Во-вторых, потому, что шоха́ везла стволы: четыре ПМ в полостях дверей; два АКСУ, спрятанных в багажнике под запаской; коробки с боекомплектом, растасованные по секреткам, сумкам и кулькам, – Гурвинек косил под челночника-мелкооптовика.

Пару раз всё равно тормознули.

В первый раз получилось предсказуемо: пухлый сельский дядька лениво махнул жезлом сразу за Воронежем. Гурвинек был парнем веселым, юморным, не без актерского таланта, и в свои многочисленные легенды он вживался по-настоящему и сразу. Прошло гладко: Гурвинек застелил мусору про недавнюю поездку в Польшу за, как он выразился, «промтоварами»; пожаловался на выдуманную жену, погнавшую его хуй знает куда спекулировать тряпками; предложил товарищу капитану модную кожаную куртку с большой скидкой – «как на тебя сшито, командир», – получил отказ; выдал «скидку» наличными и еще какое-то время пиздел с гаишником про рыбалку и донскую уху, – в двух шагах от набитой оружием и патронами машины. Расстались, можно сказать, друзьями.

Во второй раз вышло неожиданно – чтобы не сказать хуево.

Он остановился перекусить, чуть не доезжая до Ростова, сразу за Пролетаркой, в придорожном заведении с вывеской «ШАШЛЫК ГОРЯЧИЙ НАПИТКИ». Припарковался, зашел, – и сразу понял, что случился попадос. В кафе было пусто, только за дальним столом сидели пассажиры в штатском, в которых Гурвинек сразу вычислил следаков. И не каких-нибудь там колхозных Анискиных, а лютых: областного, а может, и столичного значения.

Еды на их столе не было: только чай и минеральная водичка.

Гурвинек преувеличенно спохватился, хлопнул себя по карманам (с понтом, забыл что-то в машине) и рыпнулся было наружу, – но не на тех напал.

Его тормознули, усадили и минут сорок нагружали очень нехорошими вопросами: впроброс кидали явно важные имена-фамилии и смотрели на реакцию (Гурвинек лыбился и мотал башкой – он же и правда не знал, о ком речь), спрашивали о роде деятельности и пункте назначения (в хуйню про челнока поверили, кажется, не особо), просили показать документы (они были в порядке – Солдат о таких вещах заботился заранее) и, что гораздо хуже, показать руки (характерную мозоль от спускового крючка Гурвинек давно срезал, и для верности капнул на ее место и еще на пару пальцев кислотой).

Из всего этого Гурвинек понял, что в кафе или его окрестностях недавно ебнули кого-то важного.

Надо было порезче отсюда сруливать.

– А это, кухня закрыта, что ли? – включил дурака. – Я не жрал со вчера, думал, тут хоть это, перехвачу.

Следаки, как и ожидалось, начали терять к нему интерес.

– До Ростова доедь, тут хуйня осталась, – сказал один из собеседников и сделал рукой жест: пиздуй, мол, отсюда.

– Багажник бы глянуть, – отозвался второй.

Гурвинек подскочил, не переставая лыбиться, сделал приглашающий жест в сторону двери.

– Так давай открою, начальник, глянешь? У меня там только это, аптечка просроченная, готов понести заслуженное наказание!

Ответом его уже не удостоили.

До Ростова Гурвинек ехал голодным, злым и на конкретном очке: это ж надо было – чуть не встрять в пиздорез на ровном месте, чисто по невезению!..

Но было уже и правда недалеко, следак не соврал.

К Центральному рынку шоха подрулила затемно, как и было запланировано. Гурвинек покружил по окрестным темным улицам, не заметил ничего подозрительного и тормознулся у гостиницы для челноков недалеко от мореходного техникума. Держали и крышевали ее знакомые Солдату афганцы, поэтому там всё прошло чики-пики: Гурвинеку дали ключ от номера, предложили помочь разгрузить барахло (он отказался) и оставили в покое.

Проваландался он в итоге до глубокой ночи, но поставленную задачу выполнил, как обычно, четко. Стволы и патроны, сложенные в две полосатые сумки, засунул под одну из четырех продавленных кроватей. Сходил поел таки мяса в безымянную круглосуточную палатку на набережной. Подумывал наебнуть пивка и поинтересоваться в гостинице на предмет шлюх, – но воздержался: еще Солдат нарисуется раньше положенного, так заебешься от него пиздюлей выгребать.

Последним делом этого долгого дня было бросить машину у запертых ворот Центрального рынка.

От которых ее, разумеется, кто-то спиздил еще до рассвета.

Утром Гурвинек сразу поздравил себя со сдержанностью по поводу шлюх и бухла.

Когда он открыл глаза, на кровати напротив сидел Дима Солдат.

Пух раздумывал, писать ли о школьных оценках в дневнике. С одной стороны, пятерками по русскому, литературе и пению он очень гордился. Да и четверки по физике, химии, алгебре и геометрии, в принципе, вписывались в создаваемый для потомков образ: Аркаша ненавидел услышанное когда-то от мамы выражение «талантливый человек талантлив во всём» – и сразу решил, что пусть кто-нибудь другой будет талантлив во всяких там косинусах и валентностях. Смущала недавняя пятерка по поведению: оценка, хоть и красивая, была непочетной и, как сказал бы Витя-Крюгер, «лошпетской». По всему выходило, что надо было либо писать обо всём сразу, либо уж тогда вообще не упоминать оценки: исследователи его, Аркашиной, будущей блестящей карьеры как-нибудь уж там сами добудут аттестаты, дипломы, справки и все прочие скучные бумажки.

Пух принял компромиссное решение. Об оценках умолчал, зато отчеркнул внизу тетрадной страницы горизонтальную линию и подписал под ней сноску: «классный журнал, школа 43 им. Невского В.И., 1994 год, 10 класс „А“». Облегчил, то есть, потомкам будущие архивные изыскания.

Проскочившая мысль о Вите из головы не уходила. Может, как-то выяснить, где он? А как? Поспрашивать у бывших соседей?.. Пух содрогнулся: звонить в незнакомые двери, бормотать вопросы под неприязненными взглядами чужих людей, которые наверняка ничего не знают ни про каких Сухомлиных… Бр-р-р-р. А что тогда? Съездить на автобусе на Северный и просто походить там по улицам в надежде встретить Крюгера? Так Северный – огромный, и не то чтобы гостеприимный: незнакомого пацана, шляющегося по чужим районам, быстро возьмут в оборот местные. К тому же, даже если допустить, что Витя ему просто так встретится на улице, – то не получится ли, как недавно с Шаманом?..

Аркашу отвлекла от раздумий какая-то возня за входной дверью.

Посмотрел на настенные часы: полчетвертого, никто из родителей так рано дома давно уже не появлялся.

Замер, прислушался.

Вроде было тихо.

Может, кто-то адресом ошибся.

Аркаша пожал плечами и снова сосредоточился на дневнике: хотел записать мысль, что по-настоящему великим людям никакая дружба, в сущности, и не нужна. И даже наоборот: на вершине – всегда одиноко, и тратить драгоценное и скоротечное время на каких-то там дру…

Ручка входной двери дернулась.

Один раз.

Два.

Три.

Заколотилась со страшной, почти нечеловеческой скоростью.

Аркаша вскочил и замер посреди кухни. Что делать?! Звать на помощь? Звонить в милицию? Открыть окно и вылезти?..

Снова стало тихо. Пух, не дыша, постоял, прислушиваясь. Прошла минута, потом вторая. Пух отругал себя за паникерство: воры, если бы это были они, в дверь бы не ломились! Больше бояться было вроде бы некого. Наверное, соседские дети безобразничают (если честно, они с Витей в свое время развлекались похожим образом).

Решительно вышел в коридор, выглянул в глазок.

Ну точно: напротив двери стоял какой-то незнакомый пацан плюс-минус одного с Аркашей возраста.

Стоял и просто смотрел перед собой.

Как будто мог видеть Пуха.

– Совсем уже, – прошипел Аркаша и потянулся было к замку.

Его вдруг захлестнула злая решимость: хватит уже, не позволит он, Аркадий Худородов, действовать себе на нервы каким-то приблудным дебилам! Да и вообще, если на то пошло, никому не позволит!

Уже почти крутанул ручку замка, уже набрал в легкие воздуха, чтобы заорать на придурка, уже сжал даже на всякий случай левый кулак, – как вдруг кое-что заметил.

Даже через искаженную оптику глазка было видно, что незнакомец держит правую руку за спиной.

Аркаша тормознулся. Мало ли что у него там? А вдруг – нож! Или, чего доброго, пистолет (после прошлогодних событий Пух уже ничего не исключал).

То, что больше не было Олейниковым, стояло в подъезде, не шевелясь и глядя прямо перед собой. В правой руке оно держало перемазанный высохшей кровью обломок кирпича – которым, как оказалось, можно проломить череп хоть кошке, хоть ребенку, хоть пожилому пьяному мужчине. (Всё это было проделано в последние несколько часов.)

Пух замешкался.

То, что больше не было Олейниковым, снова схватило дверную ручку. Теперь не поворачивало ее, а дергало на себя. Косяк заскрипел, посыпалась известка… Входная дверь у Худородовых была не металлическая, а обычная, деревянная.

Парализованный ужасом Пух не мог оторвать взгляда от глазка и от ломящегося в квартиру незнакомца.

Когда дверь уже начала выгибаться и трещать от нечеловеческой силы рывков, в полутемном подъезде стало светлее: кто-то вошел с улицы.

– Так, молодой человек!..

Пух никогда еще не был так рад слышать голос Натана Борисовича Худородова.

Дерготня за дверью сразу прекратилась.

– Очевидно же, что Аркадия нет дома! Почему вы позволяете себе ломиться в чужую квартиру?!

То, что больше не было Олейниковым, повернулось к бывшему профессору – и молча перехватило кирпич за спиной поудобнее.

– Стоит и смотрит еще, это надо! – разорялся в подъезде отец. – Если наше поколение эту страну не добьет, то уж вот это, следующее, точно разрушит! Понаплодили дегенератов! Вы посмотрите на него – натуральный вырожденец!

Пух вдруг сообразил, что вот это «вы посмотрите» – не фигура речи, а реальный призыв к действию.

Подъезд вдруг заполнился пришедшими вместе с отцом людьми, глазок кто-то заслонил спиной, послышался многоголосый возмущенный бубнеж.

Аркаша кинулся обратно на кухню, схватил дневник и заметался: остаться здесь?.. А как тогда объяснить, что он не открыл дверь? Притвориться, что был в туалете?.. Тупость какая-то!..

Не придумал ничего лучше, чем рвануть в гостиную, плюхнуться на диван и притвориться спящим.

Тут же снова вскочил, сунул дневник вглубь книжной полки, выхватил наугад один из стоявших там томов и снова улегся, сделав максимально умиротворенное лицо.

Подумал было для убедительности слегка захрапеть, но решил не переигрывать.

Прихожая заполнилась мужскими голосами.

– Абсолютно возмутительно!..

– Просрали такую страну, твари!

– Кухаркины дети!

– От черножопых житья не стало!..

То, что больше не было Олейниковым, было светловолосым и курносым, – но гостей эта деталь не смутила.

– Сдриснул, главное, бегом – ни тебе здрасьте, ни мне спасибо, ха-ха-ха! То есть, наоборот. Ни мне здрасьте, ни… Тьфу. Короче!

– Категорически неприемлемое поведение! Я буду жаловаться в областные образовательные организации!

– А они твоими жалобами, Борисыч, жопу-то себе и вытрут!

– Так, это что еще такое?! Ты чего средь бела дня разлегся?

Это было обращено уже к нему, Пуху.

– Да наркоманы они сейчас все! Нанюхаются клея – и лежат целыми днями, – донеслось из коридора.

Аркаша злобно вскочил, позабыв убедительно проснуться.

На пол грохнулась «Бхагавад-гита как она есть», зачем-то купленная отцом в позапрошлом году на книжном рынке.

Пух и Натан Борисович молча уставились сначала на книгу, потом друг на друга.

В воздухе повисли невысказанное вранье первого и едкие подколки второго.

Старший Худородов отвел глаза первым.

– Иди там, не знаю, погуляй на свежем воздухе, у меня коллоквиум.

Слово это – выглянуло из прошлого, из другого круга отцовского общения, из другой жизни.

– И прибери тут свинарник-то, – уже вполне современными словами продолжил Натан Борисович. – Ни на минуту нельзя одного оставить! И засранцам своим скажи, что, во-первых, здороваться со старшими надо, а во-вторых, чтобы ноги их больше здесь не было. Ты понял меня?

Не дожидаясь ответа, старший Худородов рывком, как белогвардейцы в фильмах, кивнул (типа, «честь имею!») и пошел на кухню к гостям.

В любых других обстоятельствах Аркаша бы или смертельно обиделся, или прыснул бы от дурацкого кивка, или и то, и другое вместе.

Сейчас он вдруг понял, что по-настоящему напуган: до потных ладоней и колотящегося сердца. Удивился даже сам: что такого-то? Ну, ломился в дверь какой-то придурок, но кругом взрослые, на дворе белый день, да и сам Пух с прошлой осени уже мало чего боялся…

Додумать эту мысль он не успел: с кухни донесся взрыв многоголосого мужского хохота, характерно зазвенели стаканы и понесло противным сигаретным дымом – это у них-то, у Худородовых, на кухне!

– Первое заседание центрального комитета Новой Революционной Партии объявляется открытым! – донесся сквозь галдеж торжественный голос отца.

– Да что ж за пиздец-то такой, – прошипел Аркаша и злобно пнул так и валявшуюся на полу «Бхагавад-гиту».

Ротарь крутился, как уж на сковородке.

Дел было еще больше, чем обычно; денег, вроде, тоже; но со всех сторон валились мелкие противные несросты́. По контракту с обладминистрацией начали поступать какие-то мутные дополнительные запросы, а Ашот Суренович отбыл в очередную длительную командировку. Уже установленные у клиентов окна давали трещины, вылетали из рам, переставали закрываться… Косяки были всегда, от них никуда не денешься, но в таком количестве одновременно… Ротарь кружил по городу и области, от души извинялся, чинил или менял всё за свой счет, накрывал бесконечные поляны в счет будущих заказов, заебывался так, что пару раз спал прямо в машине: сил не было рулить домой ночевать.

Иногда, когда дела случались на Северном, думал: насколько было бы всё проще с Сухомлиным! Он, Ротарь, со всей клиентской движухой запустил производство – оттого и начали там гнать некондицию. Инженер бы там сейчас всех построил, внедрил свои изобретения, дал бы спокойно развиваться бизнесу, чтобы не как сейчас: шаг вперед, блять, и три назад. Может, реально, заехать?.. Сказать: мол, сгоряча ляпнул, извиняй, Сергей Валентиныч, давай уже дела делать.

Вспоминал про Лясю. До боли в висках стискивал зубы.

Нет, не за что ему извиняться. Не сошелся свет клином на Сухомлине этом. Хер с ним.

Тем временем Ляся оставалась Лясей. Часами сидела в углу своей кроватки, безмятежно глядя перед собой. Лепетала что-то при виде него, Ротаря… Он был, возможно, чрезмерно мнительным, – но казалось, что слова становятся всё менее различимыми.

Как будто дочь забывает даже то немногое, что умела.

Вестей от мирового светила педиатрии не было. В районной поликлинике указаний от доктора Анатолия Вениаминовича не получали, а без этого записывать ребенка на процедуру не хотели. Люба ходила по больницам, пыталась записать дочь на МРТ просто так, без обещанного звонка, – но нет: даже там, где у Ротаря были пря́ги по оконным делам или другим знакомствам, разводили руками. Вы что, милая? На весь миллионный город – три аппарата, туда очередь, как на квартиру. Нет, никак нельзя. И за деньги нельзя – за деньги еще длиннее очередь. Не знаем, в Москву езжайте, там просите. Или Чубайсу письмо пишите, ха-ха-ха. Следующий!..

Кажется, мировое светило забыло об их несчастье.

Ротарь несколько раз порывался набрать ереванский номер, но на третьей-четвертой цифре клал трубку обратно на аппарат.

На самом деле, он очень боялся. Что никто не подойдет. Что скажут: нет такого, не звоните сюда больше. Что Анатолий Вениаминович не вспомнит его имени. Что заставит класть Лясю в стационар; в дурку, по сути говоря. Что надежда, и так начавшая уже меркнуть, погаснет окончательно.

– Где тебя носит?! – закричала с порога Люба.

Ротарь, проведший весь день в мутных терках с прорабами в обладминистрации, даже не нашелся, что ответить.

– В офис звоню целый день, так ты не берешь! В цеху сказали – неделю не видели! За что мне издевательство такое! Купи уже, я не знаю, сотовый, или потрудись хотя бы…

– Люба, отвали от меня, – перебил Ротарь, и в последний момент добавил: – Пожалуйста.

– Я так больше не могу!.. Я с ума сойду! Почему я не могу тебя найти?! А если что-то случится?!

– Не случилось же?! – заорал Ротарь.

Ляся за стеной зарыдала: громко, сразу, без предварительных вспхлипываний и бормотания.

Ротарь устыдился того, что сейчас ему было – наплевать. Он открыл уже рот, чтобы прореветь непростительные и непоправимые вещи, – но Люба спокойно сказала:

– Случилось.

Ротарь замер. Дыхание перехватило, в груди кольнуло. Не смог ничего сказать, спросить. Мысленно проклял себя.

– Из ЦГБ звонили, в следующий вторник в восемь утра есть запись на МРТ для Ляси. Сказали, по личной просьбе Анатолия Вениаминовича.

У Ротаря подкосились ноги – и он упал бы, если бы не схватился за угол кухонного стола.

Люба пошла в детскую. У двери не удержалась, обернулась:

– Орать не смей на меня. И сотовый купи.

Ляся захлебывалась истерическим плачем.

Следующие несколько дней выдались занятыми: Гурвинек мотался по городу, покупал пейджеры (по одному в разных конторах на разных концах Ростова), приценивался к УАЗикам на авторынке у «Шайбы» и подолгу ел бургеры «Московские» на отрезке Ворошиловского у ЦГБ. На это дело его тоже наладил Солдат: срисовать окрестности, пути отхода, пробить, так сказать, оперативную обстановку. Гурвинек не прятался, наоборот: с готовностью пиздел с каждым встречным и поперечным, стрелял сигареты у скучающих жирных мусоров, по мелочи поигрывал на «одноруких бандитах» в забегаловке на углу и часто отскакивал к магазину «Кооператор Дона» поссать и позвонить по телефону-автомату.

– Девушка, здрасьте, абоненту три шесть семь восемь восемнадцать… Да, восемнадцать последняя цифра. Один-восемь. Записываете? «Любимая, запятая, сегодня с работы буду пораньше, запятая, целую, восклицательный знак». Ой, девушка, а у вас такой голос красивый! Вас не Наташа зовут, случайно? А то голос, как у Наташи!..

Пейджинговые телефонистки в ответ неизменно хихикали – и сразу же забывали только что пересланные «любимой» фразы; хоть сообщения и были зашифрованы, Гурвинек предпочитал лишний раз перестраховаться. Про «буду пораньше» означало, что разведку на объекте он закончил – и теперь направляется на Стройгородок, словиться с недавно прибывшими в город Якутом и Джинном. А «целу́ю» – что всё чисто, и можно приступать к следующей фазе плана.

Гурвинек доехал на маршрутках на адрес, привычно кружанул на местности, не заметил ничего подозрительного – и условленным образом (тук-тук-пауза-тук) постучался в дверь нужной квартиры в нужной пятиэтажке на улице Таганрогской.

Странная она была, эта улица. Обвивалась вокруг как будто случайным образом натыканных домов, закручивалась петлями, вроде бы упиралась в тупики, но потом снова обнаруживалась в самом неожиданном месте.

За то и была выбрана.

Открыл Якут: низкорослый, молчаливый, в заношенном спортивном костюме серо-синего цвета. Якутом он на самом деле не был: сам себя считал монголом, а сойти при необходимости мог хоть за корейца, хоть за таджика. Там, в Афгане, некоторые считали его немым, – но Гурвинек знал: разговаривать однополчанин умеет, просто не считает нужным. Такая у Якута была теория – что слов человеку на жизнь отпущено ограниченное количество, и чем больше будешь болтать, тем скорее помрешь. Гурвинек с такой постановкой вопроса был не согласен, поэтому всегда пиздел за троих.

Молча кивнул старому знакомому: хотя они давно не виделись, в незнакомом подъезде издавать лишних звуков не следовало. Через темную, заваленную хламом прихожую пошел на доносившиеся из глубины квартиры приглушенные голоса́.

Дернул носом: пахло вареной гречкой.

На кухне за грязноватым кривым столом, накрытым клетчатой клеенкой, сидел смутно знакомый белобрысый тип (очевидно, Джинн, о котором упоминал Солдат) в расстегнутой до пупа цветастой рубашке. Тип курил и болтал с бабкой, возившейся у плиты с кастрюлей.

Увидел гостя, подкинулся:

– О, Гера, здравия желаю!

Гурвинек надавил лы́бу, приветственно заухал, полез ручкаться… Неясно было, что за комедию тут ломал Джинн и почему позволял себе назвать его настоящим именем при посторонних, но, по ходу дела, надо было подыграть.

– Так ты тоже кушать садись, я на всех наварила, – сказала бабка. – Вы ребята, сразу видно, хорошие, не вахлаки какие-нибудь. Квартплата за два месяца вперед, за продукты и готовку – отдельно… А то ж я китайцу вашему покушать предлагаю, а он башкой мотает, как нерусский!

– Якут такой у нас, да, – подхватил Джинн. – Клещами слова не вытянешь, га-га! О, кстати, о клещах расскажу сейчас… Мать, че там кашка, готова? Жрать хочется, сил нет. На автобусе, веришь, пилил аж от Москвы, только и жрал, что беляши на стоянках.

– Сейчас-сейчас, почти уже, ей чу-у-у-уть-чуть постоять надо, чтобы масло растаяло, а то…

Не обращая внимания на бормотание бабки, Джинн подкурил сигарету от предыдущей, кинул окурок в стоявшую на столе консервную банку и спросил Гурвинека:

– Ну че Диман там?

Было уже понятно, к чему всё это идет.

– Завтра в семь утра на месте надо быть. По машине я адрес дам, подъедешь сегодня после девятнадцати ноль-ноль, заберешь. Я доторговался там, сказали, за пятьсот долларов отдадут, если сегодня бабло привезем.

Джинн крякнул.

– От ты жук, конечно! Не свои же, чего экономить?

– Че нет-то, – неопределенно ответил Гурвинек.

– Ну добро́, добро́, – легко согласился белобрысый; затянулся дымом, щелкнул пальцами, как вспомнил что-то, продолжил: – Так про клещи! Такая ситуация пару лет назад была: один пассажир денег торчал, в Самаре… Или в Саратове, блять? Путаю всё время. И там дерзил что-то, выебывался, какими-то связями своими пугал. Так мы, короче, на дом к нему подъехали пообщаться, – а он сидит, мудила, чаи там распивает с женой. Помню, там лифт не работал еще, подниматься заебались, девятый этаж, пиздец!.. Так вот, короче, он там глазами хлоп-хлоп, говорит – денег нет, не убивайте, у меня ребенок маленький, прикинь, га-га!

Бабка, раскладывавшая гречку по тарелкам, замерла и напряглась. Уже не притворялась, что не слушает разговоры «хороших ребят».

Джинн продолжал:

– А я и говорю: мол, конечно, не убьем, мы ж не звери какие! Баба твоя тебя вместо нас порешает. А если пыжиться будешь – щенка твоего ебаного из окна выкинем. Он там тыр-пыр, как вы смеете, всё такое… А я пиздюка из детской принес, за окно высунул – и держу за ногу. Говорю этой бабе: минут пять-семь у тебя есть, пока у меня рука не устанет. Найди чем, да ебни хахаля своего, – только насмерть, по-настоящему. Успеешь – отдам высерка твоего и тебя отпущу. Нет – внизу там в кулек будешь остатки собирать.

Раздался грохот: хозяйка квартиры уронила половник и отскочила от плиты. В ужасе уставилась на Джинна.

– Да ты что ж такое!.. Да это как!.. Милици…

Гурвинек шагнул к бабке и одним движением сломал ей шею.

Та сложилась, осела, опустилась на пол; дернулась; затихла – всё еще с возмущенным выражением мертвого лица.

В кухню заглянул Якут, с неудовольствием покрутил головой и снова скрылся.

Гурвинек взял с плиты тарелку с кашей и поставил ее на стол перед Джинном. Сам начал есть ложкой прямо из кастрюли.

– Так и что там с бабой той?

– Соль дай… Баба? Да суетилась там – хвать нож, а он тупой, га-га! Она ж в истерике, рыдает, не соображает ничего. Этот хер, должник, в обморок упал, прикинь? Я стою, обоссываюсь! Цирк с конями! Ну и по итогу она то ли клещи, то ли щипцы какие-то тяжелые вытащила с этой, с антресоли, – и забила супруга нахуй. Кровищи было – пиздец!

Гурвинек гыгыкнул, дожевал и бросил ложку – прямо так, на пол. Вытер руки о штанины.

– И стоит, такая, трясется, смотрит на меня, – продолжал Джинн. – Белая вся, глаза навыкате. Я ей говорю: ну всё, милая, всё позади – и хуяк сопляка этого нахуй за окно! Ты бы видел ее шары, га-га-га!

– А потом чего?

– Да ничего интересного уже. Чпокнули ее по разику-другому, да и всё. Диман-то, Солдат, добрый у нас – горло ей нахуй перерезал на прощание. Я бы так оставил… Ладно, попиздели – и хватит! Адрес давай, поеду машину заберу.

– А эту чего? – Гурвинек мотнул головой в сторону мертвого тела, лежавшего у него под ногами. – Прибрать же надо?

– Да пусть лежит, хули, каши не просит, га-га! Женщина немолодая, одинокая, поскользнулась, ударилась о плиту… Причинила себе, так сказать, смерть по неосторожности. Как вонять начнет, соседи доложат куда надо. Нас тут не будет уже.

Гурвинек пожал плечами. Попил воды из-под крана, вышел в прихожую, махнул на прощание Якуту – тот лежал на диване и безучастно смотрел передачу «Сельский час» по черно-белому телевизору.

– Гера, слышишь? – окликнул с кухни Джинн. – Тут еще?

– Чего?

– А завтра точно надо объект оставить в целости и сохранности? А то я месяц уже без мандятины, сил никаких нет!

Гурвинек заглянул обратно в кухню, долго посмотрел Джинну в глаза – и по слогам, как маленькому, сказал:

– От. Ста. Вить.

Тот в ответ подмигнул и зашелся своим «га-га-га».

Исчезновение Олейникова и убийство Ишханова интернатское начальство замяло.

С первым получилось очень просто: сбежал; ищи теперь, свищи.

«А потому что с самого начала ребенка следовало определять в психоневрологический диспансер!»

«Подросток нестабильный, склонный, знаете ли, ко всякого рода проявлениям».

«Если в первые два-три часа не поймали, искать уже крайне сложно: он, может, в товарный вагон запрыгнул и в Сибирь уехал. Или вообще в Казахстан».

Искать пропавшего сироту никто, разумеется, не собирался.

С убийством получилось посложнее, но тоже срослось; благо, не в первый раз.

«Характер нанесенных травм не оставляет сомнений в нарушении техники безопасности при работе с фрезерным станком».

«Ну какая доследственная проверка, ну вы о чем? Нина Артемовна – женщина предпенсионного возраста, вы понимаете, уже и зрение не то, и память, как бы это деликатно сказать… Мы примем меры на местах, вынесем строгий выговор. Конечно-конечно, последнее предупреждение!»

«Давайте там, плакаты новые нарисуйте про технику безопасности, вот это всё. Огнетушитель есть в помещении хоть?.. Что значит „спиздили“?!»

Всерьез расследовать несчастный случай с сиротой никто, разумеется, не собирался.

Фрезеровочный цех временно закрыли на амбарный замок: мало ли, вдруг инспекция из ОблОНО нагрянет. Мастер Нина Артемовна поплакала в директорском кабинете: что ж вы за нелюди, вы же сами знаете, да я бы никогда, почему всегда всё на меня, и так далее. Получила небольшую премию наличными и неделю оплачиваемого отпуска сразу после майских, успокоилась.

Громкое увольнение с потенциальным скандалом в прессе начальству было не нужно. Прессе, по правде говоря, этот мелкий жалкий скандал тоже нужен не был, – особенно с учетом волны необъяснимых убийств и исчезновений, начавшей захлестывать Ростов и окрестности.

Степа перестал спать по ночам.

Тихо лежал, сложив руки на груди, как покойник. Смотреть на пустующие кровати, оставшиеся после Олейникова и Ишханова, боялся. Думал: а вдруг, если слишком надолго остановить на них взгляд, тоже умрешь, или – еще хуже! – превратишься в то, что… Что смотрело ему в глаза через окно той ночью.

Под подушкой Степа хранил последнюю птичку, выточенную до закрытия цеха. Она была необычная, не такая, как результаты всех предыдущих попыток. Он извел несчетное количество деревянных брусков на сидящих, сложивших крылья птиц. Получались они какими-то глупыми, неестественными. Эту, последнюю, Степа сделал сразу, с первой попытки, не задумываясь: летящую, с расправленными крылышками.

Не выпускал он ее из рук и днем – точнее, всегда носил в нагрудном кармане, чтобы чувствовать телом птичкины углы.

После бессонных ночей Степа проваливался в короткое забытье на уроках, во время обеда, на прогулках…

Так, чтобы всегда быть в чьем-то поле зрения.

То, что больше не было лифтером Горяшко, охотилось днем – его засаленная спецовка и деревянный ящик с инструментами не вызывали у жертв никаких подозрений.

То, что больше не было Олейниковым, охотилось непрерывно. Подозрения жертв для него не имели никакого значения. Во-первых, потому, что его не заботили такие вещи. Во-вторых, потому, что оно специализировалось на детях, пьяных, нищих и стариках: слабых, беспомощных существах.

Подгонявшему их обоих голоду было неважно, чьими страданиями и смертью насыщаться.

Одним поздним майским вечером то, что больше не было лифтером Горяшко, стояло на трамвайной остановке у парка Строителей на Буденновском. Пропустило один трамвай, другой, – в первом ехала шумная шобла ПТУ-шного вида подростков, а второй был совсем пустой. То, что больше не было лифтером, решило было убить водителя второго трамвая, – но передумало: оно не знало, как потом открыть двери, выбраться из трамвая и продолжить охоту.

Не было ничего важнее продолжения охоты.

Третий трамвай прибыл уже совсем поздно, около одиннадцати, – явно последний. Из средних дверей с матюками вывалился мощный бритоголовый тип, одетый почему-то в темный костюм и профессорские роговые очки. Пахну́ло перегаром, луком и туалетной водой «Фаренгейт», обожаемой бандитами.

– Сука, блять, – сказал пассажир в пространство перед собой. – Опять права эти ебаные из мусарни выкупать!

То, что больше не было лифтером, никак не отреагировало. Перехватило поудобнее сумку с инструментами. Если жертва сейчас пойдет через парк, то…

Увидело в трамвае одинокого подростка. Мгновенно приняло решение. С неожиданной для грузного пожилого человека прытью вскочило в начавшие уже закрываться двери.

Село за несколько рядов позади подростка, чтобы успеть последовать за ним на остановке.

То, что больше не было Олейниковым, обернулось.

Их глаза встретились.

Долго смотрели друг на друга, не моргая и не меняя выражений лиц.

– Пассажиры, конечная, – подал голос водитель у Центрального рынка.

За десятилетия в кабине он повидал немало. Драки – чуть не каждый день. Роды – каждые полгода стабильно. Раза три была поножовщина. Один раз пассажиры даже друг в друга стреляли, – правда, как потом выяснилось, из травматов.

Такого страха, как от молчаливых переглядок этого монтера и подростка, водитель не испытывал никогда.

Думал: выскочить, бежать к отделению милиции, кричать?.. Знал: не добежит, сердце не выдержит. И оно, может быть, и к лучшему, – пришла откуда-то мысль.

То, что больше не было лифтером Горяшко, и то, что больше не было Олейниковым, встали – синхронно, как по сигналу. Развернулись и вышли – почему-то каждый в свою дверь. Разошлись в разные стороны, так и не обменявшись ни единым словом.

Водитель трамвая закрыл двери и рванул в сторону Ленгородского депо. Со звоном проскакивал перекрестки, оглядывался: а вдруг эти как-то вернулись, снова оказались у него за спиной?.. Даже включил обратно свет в салоне. Но нет, не было никого. Конечно, не было! Откуда им там взяться!

В депо отругал себя за излишнюю впечатлительность («всё, на пенсию надо, пошло оно всё нахер»), успокоился уже окончательно. Расписался где надо, переоделся, ополоснул лицо в депошном туалете. Глянул в зеркало. Приободрился: да ладно, какая пенсия! Покатаемся еще, Илья Дмитрич! Хуйня война, главное – маневры!

Вышел на темную Профсоюзную улицу, уже посмеиваясь собственным страхам. Так каждого пассажира бояться – дураком стать недолго!

– Извините ради бога, вы не видели собачку тут? Вот такую, некрупную, – сказал из-под дальнего фонаря высокий мужчина в пальто, плюс-минус одного с ним, водителем, возраста. – Гулять ей, видите ли, приспичило! Шустрая, из ошейника вот, видите, выскочила. Глаза не те уже, застегнул, может, не на ту дырку. Супруга скончалась, а Маруся, ну, собака, только ее слушалась. На меня – ноль внимания!

Водитель сделал вид, что не услышал. Не обращая внимания на бубнеж про ошейник, собаку и супругу, быстрым шагом пошел в сторону дома.

Одновременно ощутил, как внутри снова начинает плескаться страх, и услышал за спиной быстрые шаги.

Куда более быстрые, чем полагалось бы мужчине его возраста.

Обернуться – уже не успел.

Предпоследним, что ощутил водитель трамвая, был со страшной скоростью вонзавшийся между ребрами нож.

Последним – дыхание теплого, уже совсем летнего, ветерка на лице.

Во вторник Ротаря еще затемно дернули на объект. В полшестого утра позвонила та самая, профессионально-бодрая, и сказала:

– Ашот Суренович просит в течение часа подъехать для первичной приемки этапа работ.

Не прощаясь, повесила трубку.

– Да вы спите там, суки, когда-нибудь, а?! – прошипел сонный Иван Андрияшевич коротким гудкам. – Пиздец!

Пошел было чистить зубы и одеваться; вспомнил – блять, сегодня же Лясю вести на процедуру!..

Попытался отзвониться обратно, объяснить, попросить как-то перенести, сегодня на попозже, завтра-послезавтра на любое время, ради бога, войдите в положение…

Нет, трубку не брали.

Забегал по кухне, нервно глядя на настенные часы: может, удастся как-то успеть? Ехать-то тут минут пятнадцать, потом домой заскочить, как раз получится по времени. А если на объекте начнутся какие-нибудь незапланированные качели? А если Суренович опоздает?..

Уже почти решил: хуй с ними, с этими окнами. Такой шанс с МРТ упускать нельзя. А заказ даже если слетит, то не смертельно, вывернемся как-нибудь, не в первый раз!

Но знал: из такого не вывернуться. О больших заказах от больших клиентов можно будет забыть; кассовый разрыв придется закрывать через очень стремные долги у очень стремных людей; в лучшем случае будет откат по баблу года на два назад, в худшем…

– Да езжай уже.

Люба смотрела на него холодными, чужими глазами.

Ротарь начал было что-то говорить.

Осекся.

– Толку не будет от тебя там всё равно, – продолжала жена. – Мозги мне только вынесешь и ребенка будешь нервировать. Иди, занимайся своими делами.

Ротарь ненавидел спорить с людьми; особенно в тех случаях, когда они были правы.

Молча кивнул, кинулся в ванную. Через минуту выскочил перемазанный пастой, с щеткой в зубах.

– Возьми там, сколько надо, – махнул в сторону платяного шкафа, на нижней полке которого стоял небольшой металлический ящик с наличными. – На такси, в два конца заплати сразу, не торгуйся. И на ЦГБ, пока они там занимаются, выйди купи конфет и «Амаретто», врачу отдай. Денег не давай! Скажи, я потом сам заеду, поблагодарю как следует.

Люба даже не отмахнулась – молча ушла в детскую будить Лясю.

Ротарь ругал себя за всю эту бестолковую, дурную ситуацию: закрутился, не продумал, не купил заблаговременно этот ебаный ликер, некстати разосрался с Сухомлиным на ровном месте… Сейчас бы четко и красиво всё разыграли: вот вам главный инженер для первичной приемки; а где гендир?.. А гендир сейчас подъедет для подписания акта, он у нас человек занятой, вы же понимаете, вы и сам такой, Ашот Суренович, ха-ха.

Дернулся было снова к телефону – звонить Сухомлину, но понял: нет, пока разбудит, пока объяснит всё, пока извинится, пока туда-сюда, – уже никак будет не успеть.

– Люба, точно нормально? Справишься? Давай я не пое…

– Делай, что хочешь, – донеслось из детской.

Ляся захныкала, загулила неразборчивыми звуками, всё меньше похожими на слова.

Ротарь окончательно решил: всё, нахуй окна, нахуй Ашота Суреновича, нахуй вообще всё, – главное, быть сегодня с дочерью.

Рациональная часть мозга тут же сказала: да? А если Лясе понадобится долгое и дорогое лечение? А если надо будет в итоге платить за стационар, – не за городскую дурку, что у автовокзала, а за нормальное учреждение для высокопоставленных граждан? Ты тогда как, Иван Андрияшевич? Христарадничать пойдешь? Или, может быть, к бандосам в долги залезешь – со счетчиком, который до конца никогда не докрутится?

Мысленно ругая последними словами себя, сложившуюся ситуацию и жизнь в целом, Ротарь влез в брюки, пшикнулся наугад дернутым из шкафчика одеколоном, схватил папку с проектной документацией и кинулся на выход – чтобы доехать на угол Садовой и Ворошиловского, времени оставалось впритык.

В дверях развернулся, попытался поцеловать жену в щеку, – Люба увернулась инстинктивно и гибко, как кошка от непрошеного поглаживания.

Присел на одно колено, взял личико Ляси в руки, посмотрел ей в глаза.

Лицо девочки ничего не выражало. Она уже не плакала – только смотрела сквозь него.

Ротарь хотел что-то сказать.

Не смог – губы дрожали.

Прижался своим лбом ко лбу дочери, зажмурился, стоял так с минуту.

Вскочил, выбежал уже наконец.

Услышал, как Ляся вдруг завыла ему вслед:

– Уююю! Исеееууюю! Яисееееуууюююю!

Уже на дальних подступах к своему двору Крюгер увидел припаркованные вперемешку «бэхи», джипы-«чероки» и пару бело-синих ментовских «восьмерок». Бандитского вида мужчины в кожанах курили, переговаривались с хмурыми мусорами и тяжелым взглядом оглядывали каждого встречного.

– С какой квартиры? – спросил один из них Крюгера.

Тот сразу понял, что сейчас лучше не выебываться.

– Семьдесят третья. Сухомлин. Вот ключ, – вынул из кармана, показал.

Бандос сплюнул в сторону и молча мотнул головой в сторону подъезда.

Витя сразу сообразил, что у жителей ведомственной семиэтажки обнаружилось достаточно связей для того, чтобы обеспечить себе охрану: кто уж как и через кого сумел.

Вопрос только, надолго ли?

Повернул было в сторону подвала – но сразу услышал окрик характерным ментовски'м голосом:

– Э, уважаемый!

Обернулся, сделал максимально невинный и удивленный вид.

– Семьдесят третья – в четвертом подъезде, – сказал усач с майорскими погонами. – Проходим, не задерживаемся.

Витя думал было огрызнуться, отбрехаться, убежать, – но понял вдруг, что ярость выветрилась. Ну, вломится он сейчас в подвал – и что?.. Там и нет-то, скорее всего, никого. Акула, Дыня и вся прочая шелупонь через такую охрану бы не просочились.

Подумал: а может, прямо подойти и рассказать всё и бандосам, и мусорам? Мол, так и так, вероятные преступники собираются по этому адресу, своими ушами слышал угрозы, прошу принять меры…

Стучать ментам, конечно, по всем пацанским понятиям было западло, но если удастся спасти Олю («и себя самого», – добавил внутренний голос), то, наверное, можно. Всего один раз ведь! А потом – больше никогда, ни при каких обстоятельствах!

Покрутил в голове мстительную фантазию: как менты и бандиты в кожана́х вламываются в подвал, винтят тамошних обитателей и наказывают их примерно так, как Сталлоне – своих оппонентов в «Кобре».

Злобно вздохнул сквозь зубы: знал, что не вломятся и не накажут. Не бывает в жизни никакого Сталлоне – только беспомощный и косноязычный подполковник Эммануил. А проблемы по итогу образуются только у него самого – в лучшем случае, потащат в мусарню давать показания, а в худшем…

– Я не понял сейчас, – сказал усатый. – Меня слышно плохо?

С новой силой возненавидевший себя Витя быстрым шагом двинул к своему подъезду.

Отца, к счастью, не было дома: его присутствие душило и выматывало Крюгера еще сильнее, чем напряги с Акулой и ситуация с Олей.

Витя бесцельно походил по квартире – не разуваясь, прямо в уличных ботинках.

Вынул из холодильника творожный сырок, откусил сразу половину, выплюнул на пол обрывок обертки. Злобно жевал наполнившую рот сладкую, жирную массу.

Пошел в гостиную, потянулся за видеокассетой с «Большим переполохом в Маленьком Китае», вытащил ее из коробки – и увидел наклейку с быстрой надписью от руки: «Для взрослых. „Екатерина“. „Эммануэль 8“». С отвращением швырнул очевидную порнуху на пол; начал, давясь остатками сырка, открывать коробки с другими кассетами. Там всё было перепутано, перезаписано, неправильно перемотано. Перекрученная порванная пленка кишками свисала из внутренностей кассеты с «Полицейским из Беверли Хиллз 1 и 2».

Витя рванул на кухню. Снова сунулся в холодильник, увидел так и не открытую бутылку отцовского «Absolut». Решил: выпьет ее сейчас всю, прямо с горла́. Чтобы потерять сознание, вырубиться и, в идеале, сдохнуть. Алкоголя он не пил с той самой банки пива на Гребном канале в прошлом году, – казалось, это было не несколько месяцев назад, а в позапрошлой жизни. Водку Витя никогда не пробовал, но видел, во что она уже один раз превратила отца (и собирается превратить во второй раз).

Он был готов к превращению во что угодно – лишь бы не оставаться сегодняшним собой.

Схватил бутылку, рывком открутил крышку, поднес к губам; от резкого спиртового запаха к горлу подкатил комок сырка. Витя зажмурился, подавил спазм, сделал глоток – и содрогнулся от омерзения. Пошатнулся, схватился за открытую дверь холодильника.

Снова поднял бутылку.

В дверь позвонили – одним робким звонком.

Крюгер замер. Отец бы отпер замки своим ключом. Акула со своими подземными жителями просто, наверное, вломился бы, или, может, подобрал отмычку. Соседям можно не открывать – никого нет дома. Маньяку, если это он, – тоже. А если это эти, со двора? Милиция или бандосы? Он же им сам сказал, в какой квартире живет!..

Блять!

Крюгер, давясь жаркой водочной отрыжкой, сунул бутылку обратно в холодильник – и, стараясь не шуметь, двинул в прихожую.

Снова позвонили – уже дважды, чуть более требовательно, «дзз-дзз».

Витя хотел было аккуратно выглянуть в глазок – но вспомнил, что еще пять минут назад хотел умереть или как минимум нахуяриться до беспамятства, и устыдился своей осторожности.

Решительно дернул ключ на два оборота влево, распахнул дверь, готовый ко всему: удару в лицо, стволу пистолета, ножу под рёбра, тряпке с хлороформом (такие использовали убийцы в триллерах, которые Крюгер смотрел на теперь уже испорченных отцом видеокассетах), да хоть к Джейсону из «Пятницы, 13» – в хоккейной маске и с мачете.

Выпучил глаза и замер.

На пороге стояла мама.

Без мачете, но заметно располневшая, с ярко нарумяненными щеками, с двумя огромными клетчатыми сумками.

Глядя себе под ноги, мама едва слышно сказала:

– Витюша, здравствуй. А папа дома?..

Любу раздирала такая чистая, ослепительная злость на Ротаря с его бесконечными мутками, на свою жизнь и (хоть и не хотелось самой себе в этом признаваться) на воющую Лясю, что путь на ЦГБ ей почти не запомнился.

Таксист, которому она и без напоминаний мужа заплатила бы в два конца, высадил их аж на углу Филимоновской и Семашко – дальше дорогу перегородил какой-то чучмек в спортивном костюме, возившийся с закипевшим УАЗиком. Объехать его не было никакой возможности; таксист орал (стараясь, надо отдать ему должное, не материться при ребенке), чучмек молча разводил руками и показывал на открытый капот, – то ли немой, то ли по-русски не говорил. Пока разворачивались бы, пока кружили по окрестным переулкам, – опоздали бы уже точно, поэтому Люба выдернула упирающуюся дочь с заднего сиденья и пошла в сторону нужной улицы Варфоломеева дворами.

– Уююю! Сеуюююююю! Исеуюю! – Ляся то орала в голос, то тихонько подвывала, но не умолкала ни на мгновение.

Время подходило к восьми; Люба психовала, хотела сама уже сесть на землю и завыть – но держалась, продиралась через эти проклятые дворы, вокруг выросшего из ниоткуда коммерческого магазина со странным названием «Ерменджи», вдоль железных прутьев забора ЦГБ, через какие-то заросшие поляны уже на территории учреждения.

Без нескольких минут восемь заметалась, запаниковала: пространство больницы словно запутывало ее, не давало найти нужный корпус. Заозиралась вопросительно по сторонам; как назло, в пределах видимости не было ни одного врача. Только древняя бабка на костылях («явно еще и глухая, пока объяснишь, пока что…») и придурковатого вида детина с клочком волос на макушке.

Ляся выла.

Детина обернулся на звук и широко заулыбался – как какой-то мультяшный персонаж, имя которого Люба никак не могла вспомнить.

– А кто хнычет, того милиция в тюрьму посадит! – сказал встречный и засмеялся своей нехитрой шутке. – А ну-ка, не плакать! Нам милиции не надо!

– Ияуюю, иеееяяуууююююю! – еще громче закричала Ляся.

«Дебил, заткнулся бы», – подумала Люба, и уже без всякой надежды спросила:

– Не знаете, где отделение физиотерапии? Ну, где МРТ делают?..

– Да вот же оно, прям почти на пороге стоите! – замахал своими длиннющими руками детина. – С отой стороны обойдите, там вход будет.

И действительно: здание как-то сфокусировалось, вплыло в Любино поле зрения. Кажется, они бегали вокруг корпуса физиотерапии уже минут десять.

Сил не было ни ругать себя за, как выражался Ротарь, «топографический кретинизм», ни благодарить этого мультяшного дылду.

Люба схватила вопящую и упирающуюся дочь и бросилась огибать здание – как назло, длинное и обсаженное огромными вислыми ивами.

Чудом успели!

Люба поверила, что с этого момента черная полоса заканчивается: у входа в корпус стоял высокий седовласый доктор в белом халате, курил и вполголоса разговаривал с пухлым белобрысым мужчиной в форме охранника.

Ляся впервые с самого утра затихла, заоглядывалась по сторонам, уставилась на новых людей с проблеском интереса.

Люба мельком подумала, что раньше охранников на ЦГБ не видела. Но, во-первых, в последний раз она здесь была лет пять назад – на молочную кухню ходила. А во-вторых, время-то известно какое. Как раз и правильно сделали, что наняли фирму смотреть за порядком. Мало ли что!

– Простите, а мы вот на МРТ, про нас должны были предупредить, мы от Ашота Суреновича… Ой, то есть, от Анатолия Вениаминовича. Нам на восемь назначено, мы немного опоздали, я прошу прощения, я…

– Ротарь Александра? – перебил доктор.

Охранник отошел в сторону, отвернулся, лениво заболтал из стороны в сторону своей резиновой дубинкой, – показывал, видимо, начальству, что продолжает бдительно патрулировать территорию.

– А? Я Любовь… Ой, вы про Лясю? Она да, Ротарь Александра, – тараторила запыхавшаяся Люба.

– Всё-всё, гражданка, выдыхаем, – в половину рта улыбнулся доктор. – Здесь не желдор-вокзал. В минутном опоздании на процедуру ничего страшного нет.

Люба себя одернула: ну действительно, чего распсиховалась-то на ровном месте? Извиняется еще непонятно за что! Это всё Ротарь со своей вечной паникой и дерготней.

– Ох, я прошу прощения, – повторила все-таки еще раз. – У нас особый случай, я просто…

– У всех особые, – снова перебил доктор. – На магнитно-резонансную томографию от хорошей жизни не ходят. Ладно, давайте к делу.

Из-за угла корпуса вдруг вышла молодая женщина в накинутом на белый халат легком пиджаке; с удивлением посмотрела на доктора, и с гораздо бо́льшим удивлением – на охранника. Замедлила шаг, собиралась было что-то сказать.

– Доброе утро, – холодно кивнул ей доктор. – А вы почему не в ординаторской?

Та непонимающе захлопала глазами, выдавила:

– Там у кого-то машина сломалась посреди улицы, я…

– Автобусом надо ездить, как нормальные люди. Идите, после процедуры поговорим.

Женщина хотела было что-то спросить, но натолкнулась на прямой (и злой, отметила Люба) взгляд доктора, потупилась и шмыгнула мимо охранника вглубь больницы.

Охранник, думая, что на него никто не обращает внимания, проводил женщину сальным взглядом.

– Уважаемая, – доктор вернул к себе внимание Любы. – Давайте не будем тратить время, вы у меня не единственные сегодня. Анамнез Анатолий Вениаминович мне передал, все необходимые документы заполните по окончании процедуры.

Протянул Лясе руку, сказал:

– Ну что, Александра Ивановна, пойдемте лечиться?

Девочка посмотрела ему в глаза неожиданно ясным взглядом. Сказала тихонько:

– Ясеую.

Положила свою ладошку в большую и неожиданно жесткую докторскую руку.

Не глядя на мать, без дополнительных приглашений, сама шагнула в сторону дверей больничного корпуса.

Люба опомнилась:

– А, я прошу прощения, мне, может, где-то можно подождать? И, я не знаю, хотя бы паспорт же, наверное, мне надо предъявить?

Охранник перестал качать дубинкой и с неожиданной для своей комплекции легкостью переместился ближе.

– По вашему вопросу не надо ничего предъявлять, – сказал Любе доктор. – Там давно предъявлено уже всем, кому надо. В отделении ожидают пациенты, я из-за вас на час… Уже почти на полтора часа задерживаю прием. Люди месяцами стоят в очереди на МРТ. Если хотите – можете, конечно, внутри посидеть, дело хозяйское. Расскажете им там, почему вам скорее было надо, чем им.

Люба устыдилась собственной наглости, потупилась, собралась было снова извиняться, – и вдруг вспомнила про дурацкий благодарственный «Амаретто».

– Ой, я да, как раз тут сбегать надо. Минут пятнадцать-двадцать же есть у меня?

Доктор уже с нескрываемым раздражением дернул руку с часами («Командирские», успела заметить Люба) к лицу.

– Будете дальше ваньку валять, хоть весь день у вас будет. Я могу идти заниматься своим делом и помогать вашему же ребенку?!

Охранник неприкрыто хмыкнул.

– Ияую, – сказала ему Ляся.

Пристыженная Люба послала дочери воздушный поцелуй (та даже не смотрела в ее сторону), развернулась и рванула в сторону Ворошиловского и тамошних палаток с алкоголем и шоколадками. Сказала себе: туда и обратно, пятнадцать минут максимум. А дальше будет ждать здесь, под ивами. Или, в конце концов, в самом отделении! Мало ли, кто там что ей скажет!.. Главное, чтобы Лясе сделали процедуру. Вон она какая сегодня: успокоилась, сама пошла с доктором, глазки осмысленные. Всё будет хорошо!

– Сука, – прошипел Джинн, когда Люба скрылась из виду. – Пиздливая овца какая, а! Думал, шваркнуть надо будет.

– Я те шваркну, – гыгыкнул неслышно вышедший из-под ив Гурвинек. – Всё по плану, фирма веников не вяжет!

В зарослях он сидел как раз на тот случай, если бы понадобилось кого-нибудь аккуратно отвлечь от происходящего на крыльце.

Дима-Солдат быстро огляделся по сторонам, вынул из бокового кармана одноразовый шприц и отработанным коротким движением вколол девочке в шею тридцать миллиграммов пропофола. Подхватил осевшее тельце, взял на руки. Быстрым шагом пошел в противоположную от Ворошиловского сторону – к выходу на Варфоломеева, где в заведенном УАЗике ждал Якут.

Всё это заняло не больше минуты.

Фирма веников, действительно, не вязала.

Когда Джинн выкинул уже не нужную резиновую дубинку в кусты и двинулся следом за коллегами, дверь отделения за его спиной приоткрылась.

Давешняя молодая женщина, уже скинувшая пиджак, выглянула на улицу:

– А вы, собственно говоря, кто…

Джинн развернулся, преодолел разделяющее их расстояние за долю секунды, стиснул шею медсестры своими железными пальцами и зашептал ей на ухо:

– Татьяна Валентиновна Скибская, одна тысяча семьдесят пятого года рождения.

Девушка задрожала крупной дрожью: этот странный и жуткий человек знал про нее намного больше, чем ему следовало.

– Вякнешь хоть кому-то хоть что-то – найду, выебу и зарежу. Или наоборот, га-га, – Джинн длинно и склизко лизнул ее скулу.

Затолкал парализованную ужасом медсестру обратно в здание. Уже не таясь, бегом, сквозь кусты кинулся к УАЗику.

Автомобиль двинулся с места еще до того, как Джинн закрыл за собой пассажирскую дверь.

Стиснутая между ним и Гурвинеком на заднем сиденье Ляся мотала головой на ухабах, – действие седативного должно было закончиться не раньше, чем через час-полтора.

– Сеую, – пробормотала девочка сквозь забытье. – Яасеую.

Никакого практического смысла в разгрузке ящиков на «Смычке» больше не было, но Шаман всё равно продолжал ходить на консервный завод каждый день – цеплялся за остатки своей жизненной структуры. Потел на совсем уже летней жаре, убивался до полной бессознанки, заработанное тратил на беляши и «Тархун» на мини-рынке напротив цирка, а остатки раздавал бичам. Домой Саша денег больше не носил. Он ничего не понимал (и не хотел понимать) в новой Лехиной затее, но инстинктивно не желал иметь с ней ничего общего. Вся эта суета с акциями почему-то казалась еще более стремной и опасной, чем бандитский движ, – хотя, думал Шаманов, куда уж дальше-то?

…Шел одним поздним утром по Семашко к заводу, пиная раздолбанными кроссовками камешек. Снова думал о подвале, из которого полгода назад чудом выбрался… Да нет, не чудом. Как назвать полную противоположность чуда?.. Шаман не знал.

Сзади свистнули. Характерным жиганским посвистом, коротким и злым.

Саша никак не отреагировал: как известно, на свист только биксы оборачиваются. Может, это вообще не ему, – по району шароебилось немало и свистунов, и их потенциальных жертв.

– Э, Шаманенок! – донеслось из-за спины. – Тормознулся на два слова!

Саша, не появлявшийся в школе уже недели три, о существовании стасянов успел забыть.

А они о нем – нет.

Поворачиваться на окрики Шаман всё равно не собирался; пнул камешек, пошел дальше своей дорогой.

За спиной затопало: догоняли.

Еще совсем недавно Саша бы вспомнил, как Марлен Михалыч учил поступать в таких обстоятельствах: развернуться; двигаться так, чтобы нападающие всё время находились на одной линии, мешая друг другу; быстро сократить дистанцию до первого; накинуть серию; по необходимости уклониться; повторять до тех пор, пока последний собеседник не ляжет на землю.

Сейчас Саша забыл про камешек – и… побежал.

Ноги понесли сами, не успел даже подумать: какого хера он бегает от мелкой районной срани?!

Подскочил к воротам консервного завода. Резко тормознулся, тяжело дыша.

Топот за спиной затих. Стасяны запыхтели, что-то вполголоса друг другу буркнули – и зашуршали подошвами в обратную сторону.

У ворот стояли милицейская «шоха́» и машина скорой помощи; один из ментов орал на заводского кузьмича – из тех, что вот уже пару месяцев сгружали на Шамана свою работу. На кисти грузчика была свежая марлевая повязка.

Саша опустился на одно колено – с понтом, завязать шнурок. Прислушался.

– Какая еще дверь, блять?! Вы совсем охуели тут бухать уже! Кто старший смены?!

– Я старший смены, – заблекотал грузчик. – Так я ж говорю! Он, товарищ начальник, зашел в дверь, вышел оттуда – и Поскотникова зарезал сразу, а потом на меня кинулся, так я…

– В какую дверь, я в третий раз спрашиваю?! В какую конкретно? Где она? Что там у вас – подсобка, склад? Показать можешь?!

– Так я ж говорю, нет ее больше там. Я бы показал, я ж со всем уважением к органам поправо… Правопорядка…

– А сам он где?

– Так я ж говорю, убежал. Через отой забор перелез.

– Там же проволока колючая! Что ты несешь?!

– Так прям по колючке полез, да шустро, как паучи'на!

– Сука, – обреченно вздохнул милицейский капитан. – Алконавты ебаные. Тут стой пока.

Коротко сказал что-то в рацию, поглядывая по сторонам.

Шаман быстро, пока его не заметили недавние работодатели, срулил за угол. Зашел в первый попавшийся подъезд, взбежал на пролет между вторым и третьим этажом, сел на ступеньки.

Обхватил голову руками.

Дыхание так и не хотело восстанавливаться – и это у него-то, до совсем недавнего времени привычного к многочасовым пробежкам и тренировкам.

Получалось так. На собственном районе он бегал от недоделков, которых еще недавно размотал бы, не сбив себе дыхания. На консервном заводе, по всей видимости, произошел пиздец: кто-то из кузьмичей допился до белочки и устроил поножовщину. Мать перестала выходить из дома: сидит, молчит, заряжает свои банки от телевизионных фокусников. Брат…

Ох, брат.

Шаман вяло отругал себя за то, что недавно притворился незнакомым с Аркашей. Тут же злобно подумал: ага, и что бы поменялось?! Вместе бы шкерились по подъездам, сопли на кулак мотали? Нет уж, лучше совсем без друзей, чем позволить им увидеть себя в таком состоянии.

«Так у тебя друзей особо никогда и не было, – шепнул внутренний голос. – И теперь уже, скорее всего, и не будет».

Дайнер, в котором Шон Винсент Джиллис третий час тянул четвертую бутылку «Coors», закрывался. Уходить не хотелось, Шон для порядка повыделывался, но делать было нечего: из подсобки вышел огромный черный детина в заляпанном жиром фартуке и молча, одними глазами и лицом, приказал ему проваливать.

Что Шон и сделал.

Буркнул ругательство (тихонько, чтобы гигант не расслышал), вышел, побрел по обочине фривея 190 к северу: в получасе ходьбы находилось совсем новое казино «The Queen», которому он планировал предложить свои услуги в качестве разнорабочего. Или помощника на кухне. Или, чем черт не шутит, официанта, – про казиношные чаевые ходили легенды.

Нормально, нормально. Всё у него получится. Это ничего, что пивом воняет. Вон, вроде, заправка. Там пустят в туалет умыться.

Он перебежал 190-й, даже не особо глядя по сторонам: фривей в этой своей части был одно название – так, двухрядная дорога вдоль Миссисипи. Первый час ночи, одна-две машины раз в десять минут.

Метров за сто до желто-красной «Shell» понял: не повезло. Будка, в которой продавали сигареты и снэки, стояла темной, закрытой металлическими ставнями.

Шон, по выражению покойной матери, не был самой острой лопатой в подсобке (иными словами, был туповат), но сообразил: туалет, значит, тоже закрыт. Умыться будет негде, в официанты точно не возьмут. Ну и черт с ними! Им же хуже.

Захотелось еще пива.

Пока шел к закрытой заправке, придумал новый план.

Подобрал с земли гнутую длинную железку: покрытое ржавчиной воспоминание о давней аварии. Сейчас аккуратно подогнет ставню; вытащит, что сможет. Наличные на ночь на заправках не оставляли, – это он давно и неоднократно собственноручно проверял. А вот пиво и, если повезет, что покрепче, ему сегодня практически гарантировано, – еще и бесплатно.

А на работу можно пойти устраиваться завтра. Так даже лучше! Встанет пораньше – и сразу пойдет в «The Queen». Они, конечно, начнут спрашивать про опыт, но тут он…

Остановился.

В будке было почему-то две двери, одна рядом с другой.

Шон никогда ничего подобного не видел.

Первая – самая обычная. Глухая, металлическая, с тяжелой ставней, запертой аж на два замка: один простой висячий, второй – с новомодным номерным замком-крутилкой.

Вторая дверь была как будто вообще не отсюда. Не из этого места. На вид вроде безобидная: самая простая, деревянная, слегка обшарпанная, с круглой ручкой. С надписью на латунной табличке: «NO ENTRY!».

Из-под этой невозможной двери почему-то пробивался свет.

Шон Винсент Джиллис на всякий случай положил железку на видное место под фонарем и обошел каморку по кругу: сначала слева направо, потом, для верности, справа налево. Заглянул под защитные жалюзи: нет, внутри было темно.

Черт знает что.

Развернулся уже было уходить, но остановился.

Обернулся.

Свет из-под двери был совсем не страшный, теплый.

Вернулся за железкой. Примерился к замку. Вдруг, сам не зная, зачем, дернул ручку.

Дверь открылась – сама, легко, как будто ее и не запирали никогда.

Шон увидел беременную им же мать. Усталого, но улыбающегося отца с бутылкой «Coors» в руке. Крохотный, заросший травой, но уютный домик на западной окраине Батон-Руж (лет двадцать назад снесенный для расширения фривея 190).

Шон заплакал и шагнул в свет.

Дверь за ним захлопнулась.

…Только за следующие сутки то, что больше не было Шоном Винсентом Джиллисом, убило четверых человек.

Гурвинек не сомневался, что больничное везение скоро закончится: слишком гладко всё прошло. Никто не бузил; ребенок не верещал; мать поверила разыгранной Солдатом и Джинном комедии; та баба в халате напугалась так, что и по истечении срока давности ничего никому не вякнет. Ушли спокойно, с соблюдением всех правил дорожного движения: на темно-зеленый УАЗик-трудягу в городе никто не обращал внимания, их таких на улицах миллионного Ростова были сотни, если не тысячи. Пока хватятся, пока засуетятся, – они уже будут на полпути к Нальчику, где всё было готово к осуществлению следующей части плана.

Но что везение закончится так быстро, Гурвинек не ожидал.

Двинули к югу, по трассе E50. Не доезжая до Кущевской, тормознулись на зеленой стоянке – пустой и отделенной от трассы жухлыми и желтыми, несмотря на весну, кустами. Молча сделали каждый свое дело. Якут перебил номера машины на армейские, заранее скрученные у ЗИЛа, припаркованного у сонной военной части на Буденновском проспекте: так у ГАИ будет меньше оснований до них доебаться по дороге. Дима-Солдат скинул белый халат и переоделся в военную форму со споротыми погонами и шевронами. Джинн проверил и зарядил стволы, прикрутил к одному из ПМ глушитель и разложил оружие в бардачок и другие нычки. Гурвинек плеснул в эмалированное ведро бензина, бросил туда халат, уже не нужную форму охранника и зажженную спичку. Через десять минут двинули дальше по маршруту, так и не обменявшись ни единым словом.

Украденная девочка затихла. Дышала мелко, прерывисто. Глаза двигались за веками.

Пиздец начался почти сразу после зеленой стоянки. В районе Крыловской пробило заднее колесо: резко, с хлопком; чуть в кювет не улетели. Якут вышел накидывать запаску, остальные прели в машине по всё нарастающей жаре. Сердобольные граждане, сука, как назло через одного притормаживали и предлагали помощь; Якут мотал башкой и мыкал; Джинн исходился на говно. Гурвинек с заднего сиденья поглядывал на Солдата: у того начала характерным образом краснеть шея. Ничего хорошего это никогда никому не предвещало.

С хером пополам починились, покатили дальше.

Якут вдруг сказал:

– Не надо нам это делать. Это очень плохо. Давайте вернемся и назад ее отдадим. Я не хочу, чтобы так было. Я не буду.

Гурвинек выпучил глаза: столько слов сразу он не слышал от однополчанина, наверное, лет за пять.

– Нихуя себе, – заржал Джинн. – Великий немой заговорил!

Даже Дима-Солдат удивленно вскинул брови и бросил:

– Ты перегрелся, Якут?

– Не надо меня кличкой называть, я не собака тебе. Меня Монгке зовут.

– Ты охуел тут на вась-вась переходить?! – подкинулся Джинн. – А если эта манда имя запомнит и вложит нас всех?! Мы ж на двадцон минимум варежки шить уедем. Я ее, блять, прирежу сейчас, мне на бабло похуй!

– Она в отрубе часа на полтора еще, – вклинился Гурвинек. – Спокуха, никто ничего не запомнит. Не кипешуй на ровном месте.

Как по сигналу, Ляся открыла глаза и завыла.

– Иааа! Иааа!!! Ясеую! Яааасееееууюююю!

– Это всё очень плохо. Не надо нам этого делать, – ровно продолжал Якут сквозь детский плач. – Еще не поздно. Будет очень плохо. Я не хочу. Я не могу. Я разворачиваюсь.

– Я тебе развернусь, блять! – взревел Джинн. – Рот закрой, сука!

Сильно хлестнул девочку по лицу открытой ладонью.

Та дернулась, ударилась затылком о сиденье, сползла, продолжая подвывать. Рассеченная губа кровила.

Дима-Солдат, не оборачиваясь, ровным голосом сказал:

– Джинн. Отставить. Якут. Остановись, передохни, успокойся. Еще не такое делали. Всё нормально будет.

«Не будет», – вдруг почему-то подумал Гурвинек, но вслух сказал:

– Надо рот ей заткнуть чем-то, ебанемся же иначе.

– Ну вот и займись, – ответил Солдат. – Попить дай только сначала… Нам такими темпами часов шесть-семь еще ехать. И вколи еще миллиграммов десять. Не пойму: бодяженый, что ли, продали, что так быстро отпустило…

Пока набирали пропофол в шприц на тряской дороге, пока искали изоленту, пока возились с бьющейся Лясей, – залили всю машину водой, перепсиховали, переругались, потеряли еще полчаса. Якут притормаживал на ухабах, сзади гудели машины, с ревом проносились мимо фуры, обдавая УАЗик волнами горячего воздуха.

Наконец, девочка снова отключилась.

Гурвинек понял, что ужасно устал, и прикрыл глаза.

В ту же минуту Якут опять заговорил:

– Ты прав, Дима, и не такое делали. Но нам всё равно надо ребенка вернуть. Подожди, не перебивай, дай мне сказать. Мне старики говорили: в мире злых и добрых людей – всегда поровну.

Джинн фыркнул, но перебивать не стал.

– Мы вот злые люди, да? – говорил Якут. – И вокруг нас злых много. Но добрые люди тоже есть. Их пополам. И должно всегда быть поровну, иначе весы перевесят – и все в ад попадут. И злые, и добрые, все. Хоть на одного злого будет в мире больше, чем добрых, – всё, конец. Она добрая, эта девочка. Последняя, которая весы держит. Если мы ее обидим, то зло перевесит. Я очень прошу, послушай меня хоть раз. Я тебя никогда не подводил. Я тебя из-под пуль вытаскивал и за тебя под пули ходил. Я для тебя много зла сделал. Позволь мне добром уравновесить. Я знаю, что так и так в ад попаду. И вы со мной вместе. Но если мы сейчас не развернемся, то весь мир за собой в ад утащим.

– Блять, – рявкнул с заднего сиденья Джинн. – Допизделись. Мусора!

Действительно, с обочины им лениво помахивал жезлом невесть откуда взявшийся на глухом отрезке трассы Е50 гаишник. То ли военных номеров не разглядел, то ли не придал им значения…

На заросшей высокой травой обочине стоял желто-синий милицейский мотоцикл с коляской – как в фильмах про сельских участковых.

– Я выйду? – быстро спросил Гурвинек Солдата, пока УАЗик сбавлял ход.

Тот мотнул головой:

– Я сам.

Полсекунды подумал, добавил Якуту:

– Прямо напротив встань.

Было всё понятно и без объяснений. Природное обаяние Гурвинека не сработало бы: четверо подозрительных мужчин в машине, бесчувственный ребенок с заклеенным изолентой ртом, валяющиеся в салоне одноразовые шприцы и ампулы, поддельные права у Якута, – а может, и ориентировка уже пришла из Ростова, где мамаша пару часов как обнаружила пропажу.

Тут вариант уже был только один.

Остановились.

Якут вопросительно посмотрел на гаишника через опущенное стекло. Тот наклонился, оперся на дверь, оглядывая салон.

– День добрый, уважаемые, старший лейте…

«Пффф», – фыркнул глушитель.

Милиционер продолжал представляться, когда в его лбу появилось аккуратное круглое отверстие.

«Пффф».

«Пффф».

Вторая пуля попала в щеку. Третья – в горло.

Якут быстро открыл водительскую дверь, подхватил оседающее тело под руки, отволок в кусты.

Солдат, спрятав руку с пистолетом под мышку, обошел припаркованную машину, быстро глянул по сторонам (трасса, к счастью, была пустая) и приблизился к мотоциклу. Подождал несколько секунд.

– Блять, это что за… – начал было второй гаишник, выходя из кустов с расстегнутой ширинкой.

«Пффф».

«Пффф».

«Пффф».

Две пули в грудь, третья – в голову.

Такой у Солдата талант был: стрелял, как олимпийский чемпион. Даже не целился особо никогда: его пули как будто сами находили свое место в мишенях.

И особенно в людях.

Времени на то, чтобы как следует замести следы, уже не было. Собрали гильзы, оставили трупы в кустах, с мотоциклом возиться не стали.

Двинули дальше; никто, к счастью, мимо так и не проехал.

С полчаса молчали.

– Сука, – прошипел наконец Джинн где-то после Тихорецка. – Не успеем дотемна теперь.

– Мне выйти надо, – вдруг сказал Якут. – Я остановлюсь сейчас.

– Блять, да что ж такое, – взорвался Гурвинек. – Нахуя тебе? Потерпеть не можешь?! В банку вон поссы. Там мусора не остыли еще, дальше двигать надо!

Они специально рассчитывали так, чтобы проехать эти шестьсот километров без лишних остановок: несколько канистр с бензином в багажнике, вода, консервы, сухпайки. И, конечно, пустые банки для поссать: каждому своя, индивидуальная. Про похищенную девочку решили – пусть под себя ходит, так для всех (кроме, конечно, ее самой) безопаснее и быстрее.

– Мне выйти надо, – повторил Якут.

УАЗик съехал на обочину, остановился.

Якут открыл дверь, вышел. Остановился, подняв голову к палящему солнцу. Прикрыл глаза.

– Пусть подышит, – тихо сказал Солдат. – Пять минут туда-сюда роли не играют. Не трогайте его. Это лучше, чем…

Продолжать было не нужно. Все присутствующие, кроме бесчувственной Ляси, знали: подышать бывает действительно лучше, чем сломаться посреди дела. На этой грани находились когда-то все они. За этой гранью – многие из тех, кого они в свое время похоронили. Не оставили гнить в кустах и не выбросили по частям на разных свалках, а именно что с почестями похоронили.

Якут, словно что-то решив, открыл глаза, обошел УАЗик и шагнул к трассе.

До того, как Солдат успел рвануть дверную ручку, Якут сделал шаг вперед.

Многотонная фура, везшая из Москвы в Пятигорск листовой алюминий, смела его с громким влажным хлопком. Загудела, завизжала тормозами, мотая остатки тела на колёса. Дернулась, пошла юзом, ткнулась покореженным бампером в придорожный отбойник. Остановилась, перегородив трассу и оставив за собой след из дорожной грязи, крови, кусков плоти и обрывков спортивного костюма.

Пуху пришлось в очередной раз привыкать к новой жизни – и горько сожалеть о той, которую он совсем недавно считал невыносимой. Заседания Новой Революционной Партии теперь проходили у них на кухне почти каждый день: сбивчивые речи, матюки, сигаретная вонь, кислый пивной запах.

– Стабильность, стабильность, стабильность и еще раз стабильность! – доносилось с кухни.

– Но сначала – санация ельцинских кровопийцев!.. Или как там, Борисыч, кровопиец?

– Не следует скатываться в такие примитивные оскорбления. Пиши: «ненасытных пиявок, присосавшихся к телу многострадальной России».

– Вот что значит – ученый! Охуеть не встать! Голова-а-а!

– Про Ельцина, про Ельцина вверни!

– И про жидов!

– Армен, прекрати, мы же серьезные люди, а не баркашовцы какие-нибудь. Нам нужна великая Россия!

– Стабильная, я подчеркиваю, стабильная, стабильная и еще раз стабильная Россия! А уже потом – великая!

– Величие невозможно без стабильности, а стабильность недостижима без санаций!

Всё это продолжалось по кругу с незначительными изменениями в эпитетах и обзывательствах; когда дело доходило до санационных списков (к концу вечера незаметно превращавшихся в расстрельные), революционеры начинали сраться между собой – и откладывали окончательное решение вопроса до следующего собрания.

Поначалу Пух со злорадным нетерпением ждал возвращения мамы с работы: уж она-то, казалось, положит конец всему этому бесконечному реввоенсовету и отругает отца за свинарник, в который неизменно превращались после заседаний кухня и уборная. Но нет: мама обреченно вздыхала, ни с кем не здоровалась, молча проходила в родительскую спальню – и сидела там допоздна со своими финансовыми документами.

Несколько раз Аркаша слышал, как они с отцом ругаются по ночам за стеной: вопреки давно сложившемуся сценарию, Натан Борисович шепотом орал, а мама издавала безразличные реплики, большинство из которых звучали как «Натан, пожалуйста, заткнись и дай мне поспать».

Так выяснилась и причина, по которой мама пару недель назад не дала Натану Борисовичу денег на осуществление революционной деятельности.

– Потому что ты мудак, Натан, – донеслись одной ночью из-за стены немыслимые для Софьи Николаевны слова.

Майские праздники, то есть, выдались для Пуха рекордно мучительными.

Несмотря на уже совершенно летнюю погоду, на улицу ему не хотелось.

(На самом деле, конечно, очень хотелось.)

Просто Аркаша не хотел признаваться себе, что боится встретить того странного и явно ненормального пацана, что недавно ломился в их квартиру. Казалось бы, после всех прошлогодних приключений какой-то случайный психбольной не должен был его пугать, но… Пух не знал, что «но». Чувствовал где-то глубоко внутри: лучше уж слушать доносящуюся из кухни хренотень про стабильность и санации, чем еще раз увидеть то, что он увидел через дверной глазок.

Даже «сникерсов» больше не хотелось.

(То есть, конечно, очень хотелось, но было страшновато идти за ними на ЦГБ.)

Изгнанный из кухни в гостиную, Аркаша стал проводить почти всё свое время с дневником.

«Когда перед тобой стоит цель совершить революцию, – делился он наблюдениями с потомками, – надо брать и делать, а не тратить время на ненужную болтовню! Нельзя поступать так, как папа…»

Он подумал, зачеркнул слово «папа», потом еще немного подумал – и жирно замалевал его в несколько слоев. Исправил на «один родственник». Продолжил: «…и целыми днями пить пиво и водку на кухне. И курить нельзя! Все, кто вошел в историю, были решительными и бесстрашными!».

Последнее предложение Аркаше так понравилось, что он два раза аккуратно его подчеркнул. Хотел было развить мысль, – но остановил ручку на полпути к странице.

Решительными, значит. И бесстрашными.

Захлопнул тетрадь, решительно запихнул ее в ящик со школьными принадлежностями и бесстрашно обулся, стараясь не обращать внимания на уже начинавшееся в кухне очередное заседание революционеров.

Шел по улице Варфоломеева в сторону ЦГБ, думал: нельзя врать потомкам! Они это так или иначе почувствуют (или, чего доброго, узна́ют из альтернативных источников). Надо подкреплять свои слова делом! Непонятно вообще, чего он засел дома и накрутил себя какими-то дурацкими придумками!

– Мальчик, мальчик, – вдруг тонко запищал кто-то сзади. – Мальчик! Эй!

Пух с удивлением и легкой неприязнью осознал, что обращаются к нему. Обернулся. Точно: через двор ближней пятиэтажки в его сторону бежал какой-то мелкий, лет семи-восьми, пацан.

Аркаша поднял брови и оглянулся по сторонам, – нет, никаких других кандидатов в «мальчики» вокруг не наблюдалось. Буркнул:

– Что?

Всё это выглядело как-то подозрительно и ненатурально, как сцена из черно-белого фильма про пионеров.

– У нас там мячик закатился, помоги достать!

– Куда закатился? – спросил Пух.

Мелкий к этому вопросу оказался почему-то не готов – стал суетиться, показывать вглубь двора и хныкать.

– Там, ну, мячик, мы достать не можем, Серого мамка убьет…

Аркаша хотел было развернуться и пойти дальше своей дорогой, – но устыдился перед потомками. Решительность и бесстрашие! И готовность помочь ближнему! А если не ближнему, а просто какому-то придурку с района, то так даже лучше: получится бескорыстнее и самоотверженнее. Сделал серьезное лицо:

– Ладно, что у тебя там? Где?

Малой вприпрыжку (и тоже как-то, подумалось Пуху, неестественно, преувеличенно) понесся в сторону арки, ведущей в соседний двор.

Аркаша пошел следом.

Посреди сумрачной арки, пахшей одуванчиками, кошками и говнецом, мелкий вдруг остановился, шлепнул себя по щеке и заголосил:

– Мальчик, я же тебе ничего не сделал, ты зачем дерешься?! Мальчик, не бей меня! Ну ма-а-а-альчик!

Каждого «мальчика» сопровождала несильная, но звучная пощечина самому себе.

Пух не успел даже подумать о том, как много вокруг развелось сумасшедших, наркоманов и просто очень странных людей, как в арку вдвинулись трое пацанов примерно его возраста и начали розыгрыш явно давно отработанного спектакля.

– Слышишь, – загудел первый, – ты че до мало́го доебался? Это брательник мой, ты че, слышишь?!

– Ты попал, понял, – подхватил второй. – По на́туре беспредел, это че такое вообще?!

– Я за братана ему щас ебучку разорву, – вскинулся третий и рыпнулся к Пуху, занеся правую руку для удара.

Аркаша успел подумать: интересно, чей из них все-таки был брат? Или это вообще левый подставной сопляк?

Еще успел подумать: так, как этот тип, не бьют. Как бьют по-настоящему, Пух раньше видел. Сейчас остальные двое кинутся, с понтом, удерживать атакующего. После чего ему, Пуху, предложат откупиться от неминуемых пиздюлей. Сходил, называется, за «сникерсом».

И еще успел: вот бы сейчас провалиться в розовую вату…

И еще: а вдруг где-то рядом сейчас Шаман, и, если громко закричать, он услы…

Аркаша встретил третьего «брата» ударом в лицо. Кривым, неловким, слишком медленным, слишком вязким, – но настоящим.

…Били его долго, но бестолково и тоже не слишком умело. Раскровили губу, рассекли бровь, порвали футболку, перепачкали пинками. К избиению присоединился даже мелкий сучонок: несколько раз неожиданно ощутимо пнул уже лежавшего на земле Аркашу по ребрам.

– Вы что творите, мрази?! – гулко сказал кто-то из арочного входа. – Втроем на одного, совсем уже срам потеряли!

– Вчетвером, – вякнул мелкий «брат».

Один из гопников смерил прохожего взглядом (пожилой, но широкоплечий, с лютым взглядом и явно спортивным прошлым), мелко сплюнул на пытавшегося отскрести себя от асфальта Пуха и мотнул головой в сторону противоположного выхода.

– Прем, Стасян. Хуй с ними тут со всеми.

Аркаша не очень хорошо помнил, как невесть откуда взявшиеся люди помогали ему встать, отряхивали и задавали дурацкие вопросы, на которые он то мотал головой, то кивал – наугад.

– Сотрясения нет?

– Голова не кружится?

– Кости целы?

– Имена запомнил?

– Надо отвести куда-то, родителям позвонить?

Совсем не помнил, как оказался у собственного подъезда – один, без провожатых. Умылся у колонки во дворе, стараясь не задеть прилепленный кем-то на бровь лейкопластырь.

Больше всего болела правая рука – та, которой он ударил нападавшего. Аркаша тревожно ее осмотрел: распухла, но кулак вроде сжимался; кажется, он ничего не сломал. На всякий случай сунул, кривясь, поврежденную кисть в карман штанов: думал почему-то, что из-за нее родители будут психовать сильнее всего.

Вдруг замер.

Всё еще кривясь, вынул из кармана купюры, взятые из дома на «сникерс».

Посмотрел на них, не веря своим глазам.

Не отдал! Не повелся на дворовый гоп-стоп!

Больно было даже улыбаться, но Аркаша расхохотался в голос. Довольным, счастливым смехом.

Следующая запись в дневнике про решительность и бесстрашие сложилась у него в уме сразу и полностью – от первого слова до последней точки. Оставалось только перенести ее на бумагу.

Уже не морщась от боли и не пряча руку, Пух решительно (он вот только теперь осознал, что в действительности означают эти звучные пионерские слова) рванул на себя подъездную дверь.

За невозможной дверью, которую решительно рванул на себя завскладом завода «Аксайкардандеталь» Костопаров, оказался он сам – только в полном одиночестве. Невозможный Костопаров смотрел на настоящего с легкой улыбкой, сложив руки на груди. Вокруг не суетились дети (их у заведующего было шестеро, все – с разницей в год), не гремела посуда, не кричала вечно раздраженная и постоянно беременная Людка. Не доносился из-за окна лай брехучей соседской Чапы. Да и окна, собственно, никакого не было: невозможный Костопаров как бы парил посреди огромного пустого пространства, залитого добрым светом. Но это обстоятельство не показалось заведующему странным.

Гораздо сильнее настоящего Костопарова поразили две вещи.

Первая: белый свет ничем не пах. За дверью не было пыльной духоты заводского склада, домашней вони детского говна и бесконечно варящейся на кухне капусты. Костопаров всегда ощущал запахи очень остро, даже болезненно. Полное их отсутствие омывало его сейчас, как поток чистейшей воды.

Вторая вещь: руки его невозможного двойника. Они были чистыми, гладкими, красивыми. Руками, привыкшими к клавишным инструментам, а не к ящикам с карданными шарнирами АА160 (ГОСТ 13758-89), – настоящий Костопаров шел к должности заведующего долго, честно, со всеми остановками, начиная с сопливого грузчика-помогайки, и руки у него выглядели соответствующим образом. Так вышло, жизнь заставила. Оно и нормально в итоге получилось. Не хуже, чем у других. Костопаров ни о чем не жалел – и давно не вспоминал, как мечтал в детстве о музыкальной школе, о прохладной гладкости клавиш фортепиано, о возникновении гармонии из движений его пальцев…

Завскладом «Аксайкардандетали» Костопаров шагнул в добрый свет.

Дверь, висевшая в воздухе прямо посреди его небольшого кабинета, захлопнулась.

То, что вышло из нее через несколько секунд, больше не было Костопаровым.

К фуре, размотавшей Якута, даже подходить не стали: Солдат быстро и привычно стер тряпкой с капота брызги крови, Гурвинек прыгнул за руль, рванули; УАЗик с ревом понесся по пыльной трассе в сторону Армавира.

– Сбавь, – сказал Дима Солдат.

Гурвинек отжал педаль газа; дальше покатились ровно, как ничего не случилось.

Долго молчали.

Потом прорвало Джинна.

– Блять, я на такое не подписывался! Это че за хуйня вообще?! Разговор был – про туда-сюда скатались, забрали малолетку, передали на подвал. А теперь два мусора в минус, Якут в минус, хуй этот полдороги перегородил… Тут сейчас по усилению всю область поднимут, ментов, СОБР, вэвэшников! Это попадос, я не подписывался!

Он продолжал накручивать себя, буровить про «минус» и «не подписывался», нервно вертеть башкой по сторонам. Гурвинек и Солдат молчали, глядя прямо перед собой.

– Але, гараж, меня не слышно?! – Джинн перегнулся между передними сиденьями.

– Машину – меняем, – ровно сказал Солдат. – Надо грузовик или фуру брать, под Невинномысском стоянка есть, я покажу. Завтра – по обстановке; фуру сбросим – решим. Сегодня ждем дотемна, не светимся. За Успенским съезжаем в лесопосадку, перегруппировываемся.

Джинн хотел что-то возразить, но передумал. Откинулся обратно, громко цокнул языком, – не смог хоть так не выразить своего раздражения.

Почти сразу Ляся заворочалась, захныкала, загулила.

– Да хоть ты, тварь, заткнись! – взревел Джинн. – Сука, пол-литра снотворного вхуярили, а ей хоть бы хны!

– Ама… Апа… Ясеуююю! Ясеуююююююю!

Гурвинек сморщил лоб – ему было жарко, мутно, виски' начала сжимать боль, бесил Джинн, раздражала похищенная девочка, начало подтачивать какое-то совсем стремное предчувствие.

Ляся встала на сиденье, зашлепала ладошками по стеклу, не прекращая выть.

– Заткнись, сука, заткнись, заткнись! – Джинн дотянулся, отвесил ей оплеуху.

Девочка упала на сиденье, закрыла голову руками, пыталась отползти. Больше не кричала – только подвывала тихонько.

Джинн скинул ее в пространство между сиденьями. Ляся скорчилась там, свернулась, уменьшилась. Затихла. Еле слышно дышала через разбитые губы.

– Там и сиди, блять! – Джинн снова занес кулак. – И не вздумай вякать больше!

– Закончили, – сказал Солдат.

– Вальнуть ее надо и съебываться подальше, – Джинн нехотя отполз по сиденью к окну. – Всё через жопу пошло!

– Закончили, я сказал.

Оставшиеся до Успенского полчаса ехали молча. Джинн смотрел на дорогу и шевелил губами, словно репетируя какую-то речь. Солдат сосредоточенно просчитывал в голове дальнейшие варианты, полуприкрыв глаза. Гурвинек вел машину, стараясь перетерпеть стискивающие виски раскаленные обручи боли. Ляся лежала клубочком, не двигалась, не скулила.

Навстречу с воем сирен пронеслись ментовска́я «Нива» и карета «скорой помощи».

– Вон там поверни, – вдруг сказал Солдат. – Где в посадку съезд. По проселку минут пять-семь, дальше через поле. За деревьями вставай. До ночи там будем. Дальше доведу, что делать.

Гурвинек сделал, как сказали.

В указанном месте в лесополосе была проплешина – не полянка, а скрытый среди берез пятачок, через который метров тридцать надо было продираться прямо по высокому кустарнику, без дороги. УАЗик возмущенно ревел, но справлялся; встали наконец, вклинились.

Место выглядело «диким»: ни бутылочных осколков, ни углей от костра, ни рваных кульков, – как на другую планету прилетели. Оно и неудивительно: до ближайшего села, Мичуринского, было километров пять по полям, если напрямую, как ворона летает. Да и село то было – одно название: два забора, три двора.

У Димы Солдата всегда был план на случай, когда провалились все предыдущие планы.

Едва остановились, Джинн мешком вывалился из машины, расстегнул штаны и начал обстоятельно ссать – шумно, с уханьем, как конь.

Солдат потянулся, мотнул головой, хрустнул шеей. Обернулся, без выражения посмотрел на съежившуюся девочку, перевел взгляд на бледного Гурвинека. Молча мотнул подбородком: что такое, мол?

– Да жбан трещит, не могу, – ответил тот. – По жаре этой размазало… Я посижу щас, выйду. Таблетку съем.

Аптечка в купленном с рук древнем УАЗике, конечно, давно была проебана, но Солдат сразу положил в машину свою, полностью упакованную: бинты, антисептики, парацетамол, пачка одноразовых шприцев и много чего еще.

Дима кивнул.

– Эту свяжи плотно, попить дай. Есть не давай, до завтра с ней ничего не будет. Мы к утру будем на месте, там пусть Алихан уже разбирается.

Ответа не дожидался, развернулся ко всё еще ссущему Джинну:

– Пожрать собери.

Тот неопределенно фыркнул, засупонился и пошел к багажнику ковыряться в сумках.

Гурвинек прикрыл глаза, опустил пылающий лоб на руль. С каждым вдохом в голову словно вбивали гвозди – как герою фильма «Восставший из ада», который он однажды смотрел в видеосалоне аэропорта «Пулково», коротая время до рейса.

– С-с-сука, – прошипел сквозь зубы. – Что ж такое…

Услышал, как на заднем сиденье заворочалась похищенная девочка. Заскулила, завела эту свою бесконечную бессловесную песню: а-я, у-ю, а-я, у-ю.

Говорить сил не было, но Гурвинек подумал: лучше бы тебе, конечно, заткнуться. Сейчас этот перекрытый Джинн опять начнет психовать, снова тебя ударит… Надо, что ли, правда встать, намочить тряпку да рот тебе завязать, чтобы не…

Вдруг он не столько услышал, сколько всем телом ощутил: в машине стало очень тихо, как будто кто-то невидимый резко выкрутил на ноль громкость магнитофона.

Вскинулся, открыл глаза, скривился от впившейся в виски боли.

Посмотрел в зеркало заднего вида.

Ляся встретила его взгляд своим.

Зашевелила разбитыми губами. Сказала тихо-тихо:

– Яасеую.

Гурвинек собирался приказать ей заткнуться.

Гурвинек даже открыл для этого рот.

Гурвинек увидел, как губы девочки начинает растягивать улыбка.

– Яасеую, – повторил ребенок. – Сесеую. Яасеую.

Улыбка, растягивавшая ее личико, перестала быть человеческой.

Боль, страх и отчаяние в светлых глазах Ляси вдруг погасли – и сменились отблеском древнего подземного ужаса.

Глядя Гурвинеку в глаза через зеркало заднего вида, спавший под курганами сказал:

– Я вас всех убью.

Крюгер вломился в подвал, отшвырнув с прохода Дыню, – тот запутался в собственных ногах, крутанулся на месте, за малым не наебнулся и что-то возмущенно заблекотал. Подвальные обитатели подкинулись было, но снова опустились на ящики и раздроченные табуретки. Загыгыкали, обрадовались неожиданному шоу.

– Акула где?! – рявкнул Витя.

В ответ понеслись ожидаемые рифмы про Караганду; верхнюю полку, где ебутся волки; просто веселые матюки.

– Ты че тут забыл, лошкомойка? – сказал снова плотно стоявший на ногах Дыня. Он явно что-то недавно жрал: щеки были перемазаны то ли мукой, то ли сахарной пудрой. – Иди воруй, счетчик сам себя не отработает, гха-гха!

Витя молча подошел к импровизированному столу и швырнул на него золотые швейцарские часы «Orient Gentleman».

Все ошарашенно и резко заткнулись.

Часы эти Ротарь подарил отцу полгода назад на 45-летие, сделав гравировку на задней крышке: «Чтобы еще три раза по столько! И.Р.». «Orient» был, честно говоря, позолоченным, не совсем швейцарским и пару раз за свою недолгую жизнь спизженным у разных людей, – но Ротарь об этом не знал: честно купил у знакомого ювелира, там же сделал гравировку.

Сухомлин-старший часам обрадовался, но никогда их не носил: опасался, что их снимут где-нибудь на темной улице, да еще и нож в бочину засунут; просто так, чтобы фраер много не выделывался.

Часы хранились в запертом ящике отцовского стола рядом с какими-то чертежами, официального вида бумагами, парой тощих стопок стодолларовых купюр, нераспечатанной пачкой сигарет «Camel» и обручальным кольцом, – всё это Крюгер обнаружил в первую же неделю после переезда в новую квартиру, когда открыл замок разогнутой скрепкой. Содержимое выглядело неинтересно, поэтому он запер ящик обратно и моментально о нем забыл.

До сегодняшнего дня.

– Хоба-цэ, – донесся из-за спины знакомый голос. – Нихуя, какие гости! Давно не заходил, Витяй! Совсем про пацанов забыл…

Крюгер не обернулся и не ответил.

Акула подошел к столу, тыркнул пальцем в часы, скривился:

– Рыжухой этой ты свой вопрос не закроешь. Часики – тик-так, проценты накапали уже. Сразу занес бы – уже бы по мастям разбежались. А так, по ходу, придется тебе дальше шустрить. Еще два раза по столько, до конца недели. А то…

Витя, которого снова начала раздирать молчаливая смеховая истерика, перебил:

– А то – что?..

В подвале резко стало очень тихо. Дыня громко, как в театре, ахнул.

– Ты че, не понял?! – начал было накручивать себя Акула. – Одну мы ушатали уже, там тоже ее пацан проотвечался, твоя – на очереди…

– Кого вы там ушатали, клоуны? – ровным голосом перебил Витя, глядя подвальному предводителю в глаза. – Там полный двор полканских погонов, с Северного кладбища бригада, нахичеванские, Фармацевта люди и еще я хуй знает кто. Вы бы у мамки под диваном прятались, если бы при делах были. Или уже не прятались, а в Чалтыре на цепи сидели…

Крюгер не знал, конечно, какие конкретно бандиты и в каких конкретно чинах милиционеры охраняли ведомственный дом, – на ходу придумал. Но теперь он вдруг понял, что к убийству Оксаны Городничей эти обсосы были непричастны.

Акула моментально потух:

– Так а чего ты тогда, ну, пришел?

Здесь Витя окончательно убедился, что и на Олю никто из этих никогда руку не поднимет.

– А чтобы с тобой вопрос закрыть и дальше движения двигать. Часы забирай.

– Так я, ну, это… Мы же…

– Че ты мыкаешь, блядина?! – взревел Крюгер. – Предъяву кинул, а теперь заднюю включил?

– Я же не знал, ну, что ты на движениях…

Витя, которого захлестывало и несло, издевательски приобнял Акулу за плечо; от неожиданности тот вздрогнул. Витя сказал вкрадчиво, вполголоса:

– Был бы я на движениях, ты бы сейчас обоссался и в двенадцать стволов смотрел. Забирай, забирай. Носи на здоровье.

Свободной рукой он толкнул «Orient» по столу в сторону собеседника. Тот медленно потащил часы к себе, сгреб в карман; рука Акулы при этом заметно дрожала.

– Во-о-о-от и закрыли вопрос твой, – удовлетворенно протянул Крюгер и обвел подвал взглядом. – Так я не понял: вы тут так хуйней и будете дальше заниматься? Или по-серьезному двигаться начнем?

– По-серьезному, – как в школе на вопрос учителя, ответил из угла Дыня.

Крюгер кивнул, выпустил Акулу и сел на его место – невесть откуда взявшееся в подвале ободранное кресло во главе импровизированного стола.

Что делать дальше, он, честно говоря, не знал.

Помог униженный Акула:

– Мы ларек на Шайбе брать хотели… Там надо посмотреть, что по охране, запланировать, ствол где-то найти…

– Клоуны ебаные, – Витю снова подхватило и потащило. – Планировщики, блять. Сегодня ночью брать будем. Все, кто здесь, – идут. Хоть один проебется – я найду, спрошу.

На последнее слово он сделал характерное бандитское ударение.

Никто не посмел возразить, огрызнуться, перебить.

– Слышишь, как тебя? – Крюгер мотнул головой в сторону полузнакомого бритоголового пацана со шрамом на подбородке.

– Сережа, – совсем по-детски ответил тот; спохватился, поправился: – То есть, Кочан.

– Нож найди нормальный, принеси.

– А где я… – начал было Сережа.

– Мне похуй, где. Чтобы нож к ночи был. Дыня, тасани к ларьку, купи пирожок себе, посмотри, куда оттуда съебы делать будем.

Крюгер не узнавал себя. Он говорил чужими словами, раздавал задания, планировал делюгу, злился на доставшихся ему в подельники бестолочей, всерьез собирался взламывать нахер ему не нужный ларек…

Знал, конечно, что ни к чему хорошему всё это не приведет.

Свою старую жизнь он жить больше не мог, а новую начинать не хотел, – да и не с чего, неоткуда было ее начинать.

Пусть лучше всё как-нибудь поскорее закончится.

– …как будем?

Витя вернулся в реальность.

– Чего?

– Делить навар как будем? – повторил Акула, так ни разу и не посмотревший ему в глаза с момента смены подвальной власти.

– Ты навари сначала, – хмыкнул Крюгер. – Всё, съебали отсюда. Чтобы в час ночи ровно на подвале были. Отсюда двинем. Кто не придет, пеняйте на себя.

Это школьное выражение, невольно вырвавшееся у Вити, чуть всё не испортило, – подвальные запереглядывались, загыгыкали, начали вопросительно коситься на Акулу.

Тот вышел из подвала первым, так ничего больше и не сказав.

Остальные потянулись за ним.

– Дверь за собой закройте, – бросил вслед Крюгер.

Хасим Узбек открыл невозможную дверь, посмотрел внутрь – и задумался.

После прошлогоднего замеса с Фармацевтом и мусорами он понял две вещи. Первая: что в этом городе дела́ ему делать больше не дадут. Вторая: что его профессиональные навыки будут востребованы всегда и везде – просто нужно сменить дислокацию и какое-то время не светить ебучкой где не надо. Поэтому сразу из чалтырского подвала Хасим отправился на железнодорожный вокзал, купил билет и, в чём был и с чем был, уехал сложносоставным маршрутом в родную Бухару.

Там он покружил по махаллям, нашел старых знакомых и устроился на рынок мясником. Работа была простая, монотонная и не сильно прибыльная, но Хасим не унывал: довольно часто у него случались командировки в Ташкент, Ферганскую долину и другие места, где навыки мясника оплачивались толстыми пачками наличных (иногда даже долларов).

…Невозможную дверь он заприметил с неделю назад, за углом от входа в его любимый хаммам «Бозори Корд» на улице Хакикат.

Поначалу напрягся: нихуя себе, это что за самоделкины тут завелись? Надо найти людей, пообщаться, объяснить, почему так делать не надо.

Поспрашивал, позакидывал было удочки, но быстро перестал. Собеседники неизменно удивлялись: какая, мол, новая дверь у хаммама? Где? Ты покажи, Хасим-ака, мы разберемся.

Не врали, причем, – правда не понимали, о чем речь.

Хасим всегда знал, когда ему врут.

Думал: хер с ней, с дверью, мерещится уже. Тем более, что и дела появились: съездить в Андижан, поработать по профилю. Но даже когда Хасим в махалле Сувъюлдуз отпиливал ножовкой руку какому-то провинившемуся человечку (в детали провинностей он никогда не вникал – так оно было для всех лучше, а для него прибыльнее), невозможная дверь – не отпускала. Думал о ней, тянулся даже мысленно. Не по-злому, а как-то интересно было: что там, за ней?

Вернулся из командировки – и первым делом пошел на Хакикат.

Была глубокая ночь, часа три; даже тандырщики на базаре еще не начали раскочегариваться.

К двери – чуть ли не подбежал (насколько это было возможно с его габаритами). Еле дышал, взмок, сердце не по-хорошему гулко колотилось.

Дернул круглую ручку на себя.

Увидел: по той же улице Хакикат, на которой он сейчас стоял, бежит маленький Хасимка. Катит перед собой колесо, подгоняет и придерживает его палочкой. Смеется, щеки красные, отдувается. Рядом – собачка: беспородная, черно-белая, с хвостом-бубликом и на трех ногах. Акяшка ее звали; такая почему-то кличка прилепилась на махалле. За дверью – раннее утро, но базар уже шумит, перекрикивается, пахнет тысячей запахов одновременно.

Хасим долго смотрел в проем двери – на счастливого, беззаботного, легкого (но уже пухловатого) себя тридцати–(или сколько там уже?) – летней давности.

День, который показывала ему невозможная дверь, он помнил очень хорошо: тем вечером он впервые убил человека. Соседа. За то, что тот Акяшке хребет сломал – просто так, для смеха, по пьяни… Хасимка до ночи проплакал, а потом перелез через забор – и вспорол спящему соседу пузо кухонным ножом.

Удивился тогда еще, что так легко получилось. Ничего не почувствовал; как колбасу порезал.

Так и не поймали его: кто ж на мало́го подумает, тут хладнокровный убийца орудует, сразу видно! Да и без Акяшки, по правде говоря, соседу было за что в землю пораньше лечь. Даже в милицию никто тогда не побежал: махалля сама свои вопросы решает.

Сегодняшний, взрослый Хасим – хмыкнул.

Недоверчиво прищурился.

Громко, раздельно сказал двери:

– Нахуй ты пошло.

Харкнул внутрь густым плевком.

Развернулся и пошел домой – устал с дороги, глаза закрывались.

Никакой невозможной двери на следующий день у хаммама «Бозори Корд» уже не было.

А о происшествии этом Хасим быстро забыл: мало ли, какая хуйня с недосыпа привидится.

«Мало ли, какая хуйня по такой жаре привидится», – подумал Гурвинек, оглянувшись на заднее сиденье.

Девочка лежала ровно на том же месте, где ее несколько минут назад оставил Джинн. Ничего она, конечно же, не говорила, никакой кошмарной улыбкой – не улыбалась; так и валялась там, между сиденьями, крошечная, избитая.

Он выковырнул из бардачка аптечку, сгрыз сразу несколько таблеток обезболивающего, выполз из машины.

Солдат сидел на поваленном дереве, опять как бы в полудреме, – думал, крутил тактические расклады и планы дальнейших действий.

Джинн ковырялся с кульками, вынимал консервы, хлеб, пучок вялого зеленого лука, даже спичечный коробок с солью, – пожрать он любил, и в любых обстоятельствах был на это дело нацелен.

Гурвинек сморщился от так и не желающей отступать головной боли, отошел в тень: дело шло к вечеру, но майское солнце всё еще не на шутку пекло жбан. Постоял, стараясь не двигаться. Наконец, встряхнулся: надо уже доделать эту стремную делюгу, добраться до Нальчика – и разбежаться. Всего-то несколько часов – и всё закончится!

Он связал девочке запястья в несколько слоев толстой изолентой, смочил тряпку водой из канистры и неплотно заткнул ей рот – чтобы и не блажила, и не задохнулась, и попила по мелочи. Ляся потеряла сознание или уснула: не шевелилась, ровно дышала; глаза двигались за закрытыми веками. Передние двери УАЗика он оставил открытыми – пусть сквознячок продувает. А убежать – нет, от них девочка не убежит.

Ладно, подумал Гурвинек, бывший от природы оптимистом. Немало пиздеца сегодня хлебнули, но теперь-то точно снова белая полоса пойдет. Вот и голова, вроде, начала проходить: лекарства в аптечке были дорогими, непростыми и сильнодействующими.

– Жрать будешь? – окликнул его с полянки Джинн.

Гурвинек неопределенно мотнул головой: вроде и надо было бы, но при одной мысли о еде хотелось метнуть утренние харчи.

– Дело хозяйское, – Джинн повернулся к Солдату. – А это, нормально, если костер разведу? Тушняк холодный – говнятина та еще. А подогреем – так заебись!

Солдат встал, поднял голову, на пару секунд замер: ветер дул с трассы, в поля. Солнце уже клонилось к горизонту: в мае на юге темнело намного раньше, чем в Москве, а сразу после заката температура могла упасть градусов на десять.

– Пока отставить. Через час разведешь.

Что костер должен быть небольшим, аккуратным, в заранее выкопанной ямке и под постоянным присмотром, уточнять было не надо.

– Пока отбой, – продолжал Солдат. – Посидим, передохнём. Потом перекусим – и дела доделаем.

Джинн кивнул, макнул луковый пучок в соль и захрустел.

– Я подремлю пока, – полуспросил-полусказал Гурвинек. – Заебался. Распинайте там, как то́чево будет готово.

Пошел было к машине, думал улечься поперек передних сидений. На комфорт ему было похуй: Гурвинек легко мог уснуть хоть на мешке с картошкой, хоть просто так, на голой земле.

На полушаге остановился.

Вспомнил нечеловеческую улыбку в зеркале заднего вида.

Непроизвольно дернулся – как ледяной водой окатили.

Краем глаза поймал на себе заинтересованный взгляд Джинна.

В машину всё же не полез: сел на землю, прислонился спиной к заднему колесу и прикрыл глаза. Вырубился моментально.

Джинн дождался, когда Гурвинек начнет похрапывать, приблизился к Солдату и вполголоса сказал:

– Дим, слышишь, я со всем уважением, но тут что-то решать надо.

Тот посмотрел без выражения. Махнул рукой – продолжай, мол.

– Мы сейчас уже в минуса́ конкретные. Якута даже если не опозна́ют, так сейчас на всю область усиление поднимут из-за тех ментов. Гера тоже кончается, чердак едет у него. Я ж вижу, у меня глаз на такое. Я не знаю, сейчас подорвется или на следующей теме, – но по-любому поедет скоро. И нас за собой утащит. Потом, смотри, до людей Алибека уже сто пудов цинк дошел про наши приключения. Им нахер головняки такие? Заберут биксу эту, а нас запыряют и в бетон положат, в фундамент, они ж там строятся постоянно. Раньше надо было отскакивать, я говорил, – но теперь, реально, последний шанс. Малолетке ебанутой шею свернем – и тут бросим, с машиной вместе. Разбежимся аккуратно, на полгодика подзаляжем. Москвичам скажем: так и так, производственный брак, готовы по следующему заказу отработать за полцены. Никакой, Дим, оконный кооператив не стоит всего этого пиздореза.

Солдат молчал.

– Ты ж и сам всё это знаешь, – закончил свой монолог Джинн и выкинул обрывки лука, который всё это время грыз. – Только ты заднюю включать не умеешь. Тебе надо было, чтобы кто-то другой включил. И то ты рогами будешь упираться до последнего. Так вот оно, последнее. Наступило уже.

Солдат молчал.

В лесополосе вдруг громко, как подорванный, засвиристел кулик-поручейник.

Гурвинек фыркнул во сне, дернулся, пустил слюну.

– Есть хочу, – нарушил молчание Солдат. – Костер иди делай.

Джинн развернулся и пошел в лесополосу за сушняком, пряча довольную улыбку.

Он знал Диму Солдата очень давно.

И понимал, что Дима Солдат с его предложением только что согласился.

Последним годовым экзаменом была алгебра, которую Пух лютейше ненавидел – и за которую стабильно получал «четверки с тремя минусами». Он сдал работу, даже не пытаясь перепроверить формулы: понимал уже, что единственной тройкой ему аттестат не испортят. Спустился в толпе одноклассников с четвертого школьного этажа по лестнице, сообразил: всё, теперь, считай, свободен на три месяца! Будут еще какие-то последние звонки, субботник, несколько малозначительных уроков типа труда и пения, – но лето уже наступило (хоть по календарю до него и оставалось несколько дней).

Еще год назад Пух был бы вне себя от счастья.

Сегодня он думал только о том, как бы выбрать дорогу домой подлиннее. Может, вообще через парк и Садовую пойти, а потом назад по Ворошиловскому, чтобы на час-полтора минимум?.. Да нет, это ж таскаться с учебниками и сменкой, наличие которой в школе проверяли дежурные – хотя на улице уже месяц как было тепло и сухо.

В школьном вестибюле Аркаша вдруг сообразил, что впервые за девять лет мама не встречает его после финальной контрольной.

Это у них была традиция, которая Пуху класса до шестого ужасно нравилась, а после этого всё сильнее раздражала, – о чем он сначала намеками, а потом всё более прямым текстом пытался дать понять Софье Николаевне. (Было это, конечно же, бесполезно.)

Сегодня он обвел вестибюль взглядом, посмотрел на квохчущих мам разного возраста и габаритов; бодрых бабушек; вялых пап, которым больше нечего было делать в три часа дня среды; вопящих младших братьев и сестер.

Обычно Софья Николаевна была центром этой вестибюльной вселенной: ее голос не смолкал ни на минуту, учителя и даже директриса отдельно подходили поздороваться. Мама обожала рассказывать всем, какой Аркаша у нее одаренный, начитанный и всесторонне развитый мальчик, какое его ждет блестящее академическое будущее («Это у нас, видите ли, в роду») и какую, в сущности, огромную услугу он оказывает школе самим фактом своего в ней присутствия.

Аркаша от этих выступлений неизменно сатанел, но думал, что в ряде моментов мама не так уж и неправа.

Сегодня мамы в вестибюле не было.

Зато, вдруг сообразил Пух, в вестибюле было много людей, которых он никогда раньше в школе не видел.

Высокий мужчина в не по погоде теплом пальто.

Неопределенного возраста тип в синем, как у трудовика, рабочем халате.

Еще какой-то белесый, округлый дяденька в туго натянутом пиджаке.

Двое пацанов на пару-тройку лет его постарше, очень разных: один уличный, шпанистый; второй – с тонкой длинной шеей и копной мелких кучеряшек.

Вроде ничего особенного в этом не было. Мало ли: родители новеньких, братья и дядья, чьи-нибудь приезжие дальние родственники. Да и не обязан он, Пух, знать в лицо всех, кто ждет в школьном вестибюле в день последнего годового экзамена!

Но.

Каждый из этих новых людей стоял особняком.

Ни с кем не разговаривал.

Смотрел прямо перед собой ничего не выражающим взглядом.

После недавней стычки со стасянами в арке Пух окончательно убедился в том, что страх ему больше неведом.

Сейчас оказалось, что страх – очень даже ведом, просто ненадолго спрятался: сидел, копил силы, ждал нужного момента для своего возвращения.

Стараясь не встретиться глазами ни с одним пустым взглядом, Аркаша вылетел из школы и быстрым шагом рванул в сторону дома по самому короткому пути, напрямую по Буденновскому.

Уже на углу с Черепахина, в двух минутах от своего подъезда, пошел помедленнее. Расправил плечи. Даже сжал на всякий случай свободный от кулька со сменкой кулак, – правда, тут же скривился и разжал: кисть он в тот раз не сломал, но сильно ушиб, так что побаливало до сих пор. Чего это он, в самом деле! Обосрался на ровном месте, как сказал бы Крюгер. Был солнечный день, гудели машины, по проспекту шли уже совсем по-летнему одетые люди. Аркаша вспомнил смешное бабушкино выражение: «Аркадий, не ерунди!». Хмыкнул. Невольно покосился на прошедшую мимо девушку в коротком белом платье.

Окончательно прекратил ерундить.

Понял, что страх снова исчез.

Вдруг обернулся, словно почувствовав на себе (пустой) взгляд.

Увидел мелькнувшее далеко, в квартале от него, не по погоде теплое пальто высокого мужчины из школьного вестибюля.

…В себя Аркаша пришел уже дома, обливаясь ледяным по́том, с колотящимся сердцем и дрожащими руками. Без сменки: кулек куда-то делся. Ключи валялись на полу – он не помнил, как открыл дверь и почему их уронил. Обернулся, дернул ручку: фух, запер!..

Ноги не держали. Он сполз на пол, прислонился к стене. Сидел, стараясь не дышать слишком громко. Сквозь гул в ушах слушал подъездную тишину за дверью. Знал, что не сможет заставить себя посмотреть в глазок.

Вспомнил, где и при каких обстоятельствах уже видел этот пустой взгляд – хоть и на совсем другом лице.

Стиснул зубы, закрыл глаза – и заскулил от бессилия, ужаса, безысходности.

– Аркадий, это что там за причитания? – донесся из гостиной голос Натана Борисовича. – Ты, надеюсь, не позволил себе провалить экзамен и опозорить фамилию Худородовых?

«Блять», – подумал Аркаша, не открывая глаз и не прекращая подвывать.

– Хотя на этом этапе удивляться, безусловно, уже ничему не следует, – продолжал вещать отец. – Хулиганство, мордобой, разлагающее влияние улицы. Я не удивлюсь, если речь скоро пойдет об алкоголизме, наркомани'и и других пагубных приметах распада этой многострадальной страны.

Вдруг, после короткой паузы, рявкнул:

– А ну, сюда иди!

От неожиданности Пух перестал издавать звуки и выпучил глаза: никогда, ни при каких обстоятельствах, Натан Борисович раньше не употреблял дома таких («пролетарских», пользуясь его же собственным определением) выражений в таком злобном и требовательном тоне.

Однажды, когда Аркаша учился в третьем классе, он построил дома из диванных подушек, стульев и полотенец фортецию (это звонкое слово маленький Пух вычитал в книге про Петра I). В какой-то момент фортеция пала из-за взрыва порохового погреба. Никто, разумеется, дома ничего не взрывал и даже не поджигал (Аркаша был увлекающимся, но осмотрительным мальчиком); для взрыва ему потребовалось сначала заползти в фортецию, а потом резко выпрямиться. Диверсия удалась: стулья попа́дали, полотенца разлетелись по углам комнаты, а диванная подушка достала аж до люстры. Один из дюжины хрустальных лепестков которой покосился, издевательски медленно оторвался, грохнулся на пол и разбился в пыль.

Несколько часов, прошедших с того момента до возвращения родителей домой, маленький Пух провел в диапазоне состояний от холодной решимости до полномасштабной, со слезами и воем, истерики. Все следы существования фортеции он убрал, подмел хрустальные осколки с пола, и додумался даже не выкидывать их в мусор: родители могли обратить внимание на подозрительное помоечное поблескивание. А куда тогда?.. В окно? Нет, могут заметить соседи. Смыть в унитаз?.. Аркаша не был уверен, что осколки смоются, а проверять эту гипотезу как-то не хотелось: слишком многое стояло на карте.

Таким, зареванным, в задумчивости и с полным хрустальных осколков совком в руке, его и застали в коридоре родители.

И даже тогда никто на него так не рявкал.

Мама сквозь очень тяжело дававшуюся ей маску сдержанности говорила о необходимости ценить рабский труд родителей и материальные блага, достающиеся семье Худородовых благодаря этому самому труду. Папа бубнил в том смысле, что подвижные игры дома неуместны, но по глазам было видно: это он так, по родительскому долгу, без рвения.

– Я кому сказал, сюда подошел! Ты посмотри на него! Два раза им, сучатам, теперь повторять надо!

Сегодняшний Аркаша не поверил своим ушам. Никому, даже родному отцу, он больше не позволит разговаривать с собой в таком тоне!

Он не знал, что́ скажет, когда войдет в гостиную. Не знал, зачем, несмотря на боль, стиснул кулак. Не знал, как заставит Натана Борисовича извиниться.

Отец посмотрел на него из кресла поверх очков.

На коленях Натана Борисовича лежал его, Пуха, дневник.

Открытый на странице, где потомкам рассказывалось о решительности, бесстрашии и вреде курения на кухне.

– Гера так и дрыхнет там? – спросил Солдат.

– Так да, рубанулся. Часа два уж как храпит. Я говорю, Дим, плывет он; надо что-то уже поскорее решать, а то… Ну, сам понимаешь.

Джинн понял, что сейчас передавит, и скомкал свою тираду. Повозил прутиком в ямке с аккуратным костром, где грелись три банки тушенки и несколько завернутых в фольгу картофелин.

Чахлая лесополоса в наступивших потемках выглядела глухим лесом: и не скажешь, что буквально в нескольких километрах гудит трасса, в селе Мичуринском садятся ужинать, а на ближней стоянке дальнобоев сонно ухают и оседают огромные машины.

– Ладно, без него тогда сделаем, – как бы продолжил Солдат вслух свой внутренний монолог. – По факту доведем.

– Оп-па! – подкинулся Джинн. – Дай я? По-быстрому. Раз-два, вопрос закроем и перекусим как раз. А там и разбежимся, пока темно.

Солдат длинно на него посмотрел. Глаза боевого товарища светились масленым огоньком, по лицу блуждала полуулыбка. Джинн вскочил с бревна, на котором сидел, вытер руки о штанины и мотнул головой в сторону УАЗика – мол, добро́?

Солдат подумал еще немного. Все решения были уже приняты; девочка уже, в сущности, была мертва. Как это сделает Джинн, не должно было иметь значения, – но командира грызли нехарактерные для него сомнения. Что там говорил Якут в последние моменты своей жизни?.. «Злое перевесит, не уравняем никогда»?.. И что теперь, вот это всё гонять в голове, вместо того чтобы выполнять поставленные задачи?! Нет.

– Сиди, я сам, – сказал Джинну.

Тот опустился обратно на бревно, поворошил костерок и полез в карман за сигаретой. Даже не бухтел и не кривил лицо: так хотелось поскорее съебать из этой мутной лесополосы, подальше от всей этой мутной делюги. Даже в ущерб удовольствию. Заслуженному, как он искренне считал, всеми недавними неудобствами и головняками.

Солдат расстегнул чехол с ножом, висевший у него на поясе, и пошел к УАЗику. Стрельбы не хотелось: гильз он за собой никогда не оставлял, а искать их потом с фонарем в подлеске будет слишком геморройно. Да и мало ли: ночью тихо стало, трасса смолкла, вдруг услышит кто-то…

Поэтому – нож. Солдат любил НР–43 «Вишня» – старую, времен Отечественной войны, модификацию. Любил за ухватистую ребристую рукоятку, благородное прямое лезвие и, главное, вес: в «Вишне» было всего полторы сотни граммов. Для боевого ножа – как пушинка.

У машины остановился, еще раз прокрутил в голове всю последнюю цепочку мыслей. С сомнением посмотрел на Гурвинека – будить, нет?.. Тот дрых в слюни: сполз на землю, скособочился у колеса, свернулся, размеренно сопел. По идее, конечно, надо растолкать: делюга общая, все должны быть по курса́м принятых командиром решений. Даже чисто из практических соображений, чтобы потом не путаться в показаниях (на допросе или при беседе с заказчиком – без разницы).

Заглянул в машину: похищенная девочка, едва различимая между сиденьями, тоже посапывала – видимо, наконец долетела конская доза пропофола. Почему-то именно это обстоятельство Солдата окончательно убедило: ладно, пусть спят оба. Одна уже не проснется, а второй хоть выспится – может, реально голову отпустит.

Переступил через Гурвинека, выволок ребенка, взял на руки, пошел в лесополосу, чувствуя спиной внимательный взгляд Джинна.

Девочка так и не проснулась: голова моталась в такт его шагам, ноги безвольно болтались.

«Может, так оно и лучше», – взялась откуда-то незнакомая мысль. Солдат втихую удивился: ему всю жизнь было абсолютно наплевать на то, бодрствует или спит человек, которого ему нужно было убить. Плачет или смеется. Молится или матерится. Зовет маму или молча стискивает зубы. Рыпается или спокойно принимает неизбежное.

«Старею, может», – подумал, забираясь поглубже в чахлую посадку. Вроде тоже неважно было, где убивать, – но лез зачем-то, запинаясь о корни берез и ив.

Не увидел, как с лица Ляси сползла намотанная пару часов назад Гурвинеком тряпка.

Не заметил нечеловеческую улыбку, появившуюся на лице ребенка.

Не осознал, как его разум провалился в розовую вату.

– Нельзя, значит, поступать, как «один родственник»? – дьявольским голосом сказал Натан Борисович. – И тратить время на «ненужную болтовню»?

Аркаша, из которого во второй уже раз за очень короткое время резко выветрились решительность и бесстрашие, покраснел и уставился на собственные носки.

– Еще, может, чего-нибудь «одному родственнику» нельзя? – продолжал издеваться отец. – Так ты заранее напиши полный список. «Один родственник» обязательно примет к сведению и доложит об исполнении.

Аркаша вскинулся, когда услышал звук рвущейся бумаги: отец неловко, кусками, выдирал проклятую дневниковую страницу. Встал из кресла, отшвырнул общую тетрадь, скомкал вырванный лист, сунул его в карман. Прошипел:

– Надо ж, тварь какую вырастили.

Не глядя на сына, решительно двинулся на кухню. Намеренно, как до недавнего времени делала школьная босота, задел Аркашу плечом.

Эффект получился не совсем таким, на который Натан Борисович рассчитывал. За последние полгода Пух скинул несколько лишних килограммов и подраздался в плечах. А вот он, Худородов-старший, – наоборот: окончательно растерял былую академическую основательность, уменьшился и обрюзг.

Пух от толчка – даже не пошевелился.

Натан Борисович от неожиданности пошатнулся, чуть не потерял равновесие – и уцепился за сына, чтобы не упасть.

Тут же, правда, отдернул руку, театрально вытер ее о штанину и выскочил из гостиной.

Сразу же снова заглянул в нее – и повторил:

– Тварь!

Скрылся на кухне.

Аркаша постоял с минуту, глядя в пространство перед собой.

Поднял дневник с пола.

И понял, что хочет умереть. Не когда-нибудь там, в будущем, – а поскорее. Лучше даже прямо сегодня.

Оболочка Димы Солдата присела на корточки перед Лясей.

Девочка смотрела на застывшую перед ее лицом нечеловеческую улыбку ясными глазами.

Не тряслась, не оглядывалась по сторонам, не плакала.

Спросила совсем обычным голосом пятилетнего ребенка. Не жуя слова, без подвываний, без пропущенных согласных:

– А почему ты теперь с ним?

– Я скоро вернусь, – ответил спавший под курганами. – Мне было очень хорошо и спокойно с тобой. Но мне нужно наказать очень плохих людей.

– Пожалей их, – вдруг сказала Ляся. – Пожалуйста! Они больше не будут!

– Они больше не будут, – повторила сквозь улыбку оболочка Солдата. – Давай поиграем в игру. Зажмурь глаза, закрой уши и посчитай сначала до ста, а потом обратно. Только медленно. Хорошо?

Лясин невидимый друг был теперь видимым – впервые за те несколько месяцев, что они подружились. Хоть и смотрел теперь чужими глазами чужого странного человека, но улыбался той же улыбкой, которую она каждый раз видела, оказываясь напротив зеркала. Это было непривычно и немного тревожно, но совсем не страшно.

Как будто выпал молочный зуб.

– Хорошо, – кивнула девочка. – Только ты обязательно вернись!

– Обещаю.

Ляся серьезно кивнула, зажмурилась, закрыла уши ладошками, начала тихонько считать.

Событий последних нескольких часов она не помнила: спавший под курганами, этим утром окончательно проснувшийся в ее разуме, забрал всю причиненную девочке боль – себе.

И собирался вернуть ее в стократном размере.

Оболочка Солдата неслышно выпрямилась и пошла на свет костра.

Ляся вдруг сказала вслед:

– Пять. Шесть… Ой! Стой!

Спавший под курганами молча обернулся.

– А если, пока я считаю, придет страшное чудовище? – спросила девочка.

Улыбка оболочки Солдата стала еще немного шире.

– Не бойся. Самое страшное чудовище уже пришло.

В этом спавший под курганами ошибался.

Невозможные двери продолжали открываться: в Ростове, Шахтах, Гуково, Сальске.

В Ленинабаде, Оренбурге, Арыкбалыке.

В Опелузасе, штат Луизиана. В Руперте, штат Западная Вирджиния. В Джексоне, штат Миссисипи.

В Хуарезе, Мехико, Гвадалахаре.

В Киндио, Венадийо, Анолаиме.

В Санта-Рита-ду-Сапукаи, Пиндамоньянгабе и Кашиасе.

В Вослурусе, Бенони, Мдантцене.

В местах, где мембрана, отделяющая наш мир от голодного мира, особенно тонка.

Настолько, что готова вот-вот прорваться.

Первым, что увидел выплывший из розовой ваты Дима Солдат, была его собственная правая ладонь, высоко прибитая к стволу березы ножом. Рукоятка НР–43 «Вишня» вошла в кисть с такой силой, что проксимальные кости раскрошились, безжизненные пальцы растопырились паучьими лапами, а лезвие утонуло в дереве по самую гарду.

Вторым, что увидел Дима Солдат, был Джинн.

Тот стоял на четвереньках у костра, выхватывал из огня голыми руками черно-красные угли – и жадно запихивал их себе в рот, растянутый нечеловеческой улыбкой. Судорожно двигал челюстями, жуя, давясь.

Словно почувствовав на себе взгляд, оболочка Джинна повернулась к Солдату – и подмигнула белесой катарактой правого глаза. Снова сунулась в костер, схватила уголь, просунула между покрытыми волдырями и пеплом губами, задвигала челюстями. На Джинне горели волосы, тлела одежда, лопалась от жара кожа ладоней, горла и лица.

До Солдата донесся кошмарный в своей неуместности запах свиного шашлыка.

И только потом пришла боль.

С болью у него были давние, хорошо сложившиеся взаимоотношения. Он умел и любил ее причинять – и почти не чувствовал, когда ее причиняли ему.

Давно, в семидесятых, в учебке, рядовой Остоев рассказывал Диме, который еще не был Солдатом: с самого раннего детства старшие братья Остоева нарочно ломали ему руки и ноги. Как только снимали гипс – сразу ломали заново, уже в других местах. Якобы, сросшиеся после перелома кости становятся крепче, выносливее. Остоев ржал тогда, говорил: ебни теперь хоть молотком, не сломаются. Проверить тогда не успели (хотя всей ротой собирались): Остоев быстро и тупо погиб, раздавленный случайно упавшим с домкрата «Уралом».

Диме никто ничего нарочно не ломал, да и братьев у него не было, – но боль как бы существовала отдельно, а он – отдельно. Даже после пулевых, не говоря уже о колотых и резаных, он разрешал боли овладеть собой – на своих условиях: когда противник уже не двигался, когда уже можно было остановиться, когда задание уже было выполнено.

Сейчас боль только стучалась в его разум, пульсировала волнами жара от раскрошенной (кем?.. им самим?) кисти, устраивалась в организме поудобнее. Солдат дернулся было, пытаясь освободиться, – но замер: его замутило, начало плавить, повело в болевой шок.

Джинн выгребал из костра горящими пальцами последние угли и запихивал их в глотку, не переставая улыбаться.

– Гера… – захрипел вспомнивший о Гурвинеке Солдат. Кашлянул, почувствовал, как настоящая боль подступила еще на шаг. Нашел в себе силы крикнуть: – Гера, блять! Ты где?!

Ушатанный сильнодействующими обезболивающими на голодный желудок Гурвинек, надо отдать ему должное, подорвался сразу. Одним движением вскочил, выхватил из дверной полости УАЗика пистолет, завертел головой.

Замер. Нечеловечески улыбнулся. Поднес ствол ПМ к своему виску.

Джинн упал лицом и грудью в костер, замычал, попытался откатиться. Кричать он не мог: голосовые связки давно сгорели.

– Блять, Гера, – рыкнул Солдат. – Сюда иди, помоги!

В глазах двоилось, кровь уже заливала плечо, капала на землю. Солдат начал уплывать, колени подкосились, но приколоченная к березе рука удержала, не позволила ему упасть. Прожгла тело и сознание раскаленным копьем, снова привела в себя.

Палец оболочки Гурвинека напрягся, побелел на спусковом крючке.

Выстрелить он так и не смог. Не был, оказывается, на это способен, – даже одержимый древним сарматским демоном.

Спавший под курганами повернулся к Солдату и сказал паучьим голосом:

– Что же вы за воины, если жалеете самих себя? Пёсьи умы!

Джинн, извивавшийся у него под ногами, всё никак не мог умереть: утробно выл, дергался, захлебывался.

Оболочка Гурвинека сказала:

– Лови.

Бросила Солдату ствол – через всю поляну, хлестко, коротким движением запястья.

Дима утонул в розовой вате – и с легкостью поймал ТТ здоровой левой рукой.

Растянул лицо в кошмарной улыбке.

Гурвинек успел подумать: «Надо было слушаться Якута».

Получил две пули в грудь и одну в голову. Шатнулся, осел, сполз к колесу машины, – в такой же позе, как еще минуту назад спал.

Джинн, наконец, окончательно затих; только умирающий костер шкворчал от капающего в огонь жира c его щек.

Оболочка Димы Солдата, не переставая улыбаться, разжала пальцы, державшие ствол. С легкостью выдрала нож из березы, отшвырнула его в темноту лесополосы и вышла на поляну. Открыла заднюю дверь машины, выволокла сумку, бросила ее на землю: с раскрошенной правой рукой делать это было неудобно, но демон справился.

Отцепила второе дно, вынула оттуда мобильный телефон.

Нажала кнопку включения, переломанными пальцами откинула крышечку, вытащила антенну. Оранжевый свет экранчика «Моторолы» отразился в светящихся злой радостью глазах, уже не принадлежавших Диме Солдату.

Оболочка набрала прочно засевший в памяти своего бывшего владельца номер, поднесла трубку к уху. Ответили после первого же гудка.

– Вы что там устроили, пидорасы?! – сказали из телефона вместо приветствия. – Вся область на рогах стоит, мне от Виктора Федоровича из министерства уже звонят!

– Тебя уже нет, – сказал спавший под курганами.

– Это кто? – злобно спросили из трубки после короткой паузы. – Тебе пиздец! Сука, я тебя найду, ноги повыдерги…

– У меня мало времени, – перебил демон. – Начиная с этой минуты, твоя жизнь – это моя ошибка. Которую я скоро исправлю.

Не нажимая отбой, оболочка Димы Солдата бросила кирпич «Motorola MicroTAC AMPS800» себе под ноги.

Подняла с земли банку тушенки.

Двумя ударами проломила ею себе висок, не обращая внимания на приглушенные возмущенные выкрики из телефона.

Сложилась, рухнула, уже не дыша.

– Два, один, – досчитала Ляся в лесополосе.

Медленно убрала руки от ушей. Открыла глаза, настороженно огляделась по сторонам.

Расплылась в нечеловеческой улыбке.

В первый раз Степа не заметил невозможную дверь.

Он продолжал часами зависать в снова открывшемся после недолгого перерыва фрезеровочном цехе: пытался сделать еще одну птичку с расправленными крыльями на случай, если первая сломается или потеряется. За этим занятием ощущение времени для Новенького сначала вязло и растягивалось, а потом и вовсе останавливалось: он не думал об убитом Ишханове и сбежавшем Олейникове; не вспоминал бывших друзей, бабушку, родителей и кошку; даже не обращал внимания на то, что мастер Нина Артемовна перестала называть его немтырьком – и стала делать вид, что Новенького не существует.

Так ему было даже лучше.

Так, по крайней мере, Степа сам себе молча говорил.

Новые птички – никак не получались: то недостаточно тонкие хвостики, то несимметричные крылья, то тупые бульдожьи носы вместо деликатного клюва. Дерево словно перестало его слушаться, отвечало на все попытки: нет, не трогай. Так, как один раз было, уже больше не будет.

Степа упрямился, терзал станок и бруски, стоял по щиколотку в стружке, тер покрасневшие от древесной пыли глаза. Так он дверь и проморгал: она появилась в стене цеха прямо напротив его станка, но Новенький был слишком увлечен очередной ка́личной птичкой. Психанул, бросил безжизненную деревяшку мимо мусорного ведра, вышел из цеха, глядя себе под ноги. Подумал еще: надо подмести стружки, а то будет неудобно перед Ниной Артемовной… Фыркнул.

Невозможная дверь исчезла ровно в ту секунду, как он закрыл за собой обычную дверь, ведшую из цеха в интернатский коридор.

Потоптался там задумчиво, потрогал через карман птичку. Свербило в носу, чесались глаза, хотелось увидеть летнее небо, – но на улице он в последнее время старался бывать поменьше.

Во-первых, в интернатском дворе теперь постоянно тусили два жирных детины в ментовской форме со споротыми погонами и знаками отличия: типа, охранники. Детины потели сквозь синие рубашки, играли сальной колодой в сику, дули пиво, храпели на лавках и лениво доебывались до интернатских пацанов на предмет вынести из столовки чего-нибудь пожрать. Отказников несильно толкали, давали поджопники, чмырили. Знали – никто жаловаться не пойдет.

Во-вторых, теперь, с наступлением тепла, в штабе под ивой целыми днями заседали пацаны постарше и дружная с ними районная босота. Из-под ветвей доносились гогот, повизгивания телок и жизнерадостные матюки; пасло сигаретным и не сигаретным дымом. Типа-охранники в ту часть интернатского двора не ходили и, кажется, решили для себя, что ее не существует.

В-третьих, Степа продолжал чувствовать на себе взгляд залитого кровью Олейникова, с которым встретился той ночью. Думал: скорее всего, бедный заика сошел с ума, подрался с Ишхановым, слишком сильно его стукнул, понял, что натворил, и убежал. Знал: нет, всё не так. Помнил: губами даже очень близких людей может улыбаться что-то древнее и страшное.

Олейников тогда, за окном, не улыбался. Но и не был больше Олейниковым.

Новенький сжал птичку так, что стало больно ладони. Испугался, отдернул руку от груди: еще не хватало самому сдуру сломать!.. Стукнул себя ладонью по лбу. Еще раз, сильнее: хотел прочистить повисший в мыслях туман.

– Совсем ебанулся, Петренко? – безразлично спросил малознакомый пацан, протолкнулся мимо него в дверь цеха; тут же высунулся обратно: – Але, вася, а подметать за тобой кто будет?! Это что за бу́тор? Я не нанимался тут тебе, ты че?!

Новенький, не слушая и не оборачиваясь, побежал в сторону спальни.

Снова схватился за карман, чтобы не выпала птичка.

Повернул за угол коридора. Не заметил невесть откуда взявшуюся дверь по правую руку от себя: деревянную, с круглой ручкой и обшарпанной табличкой «НЕ ВХОДИТЬ!».

Как только он скрылся из виду, дверь исчезла.

Младший Шаман почти перестал выходить из дома. Учебный год как-то незаметно закончился; Саша толком не знал даже, числится ли он еще в «полтиннике», – в школе он не появлялся уже несколько недель. Сам себе он объяснял это тем, что из пятидесятой не выгоняют даже самых распоследних опе́здолов и натуральных малолетних преступников, так что как-нибудь обойдется. Свой аттестат он в следующем году так или иначе получит. Хули там, в этой школе, ловить!

На самом деле, он больше не знал, что́ будет делать при неизбежной встрече со стасянами, – даже с Бертой теперь гулял, не отходя далеко от дома.

Шаман впервые в своей жизни боялся других людей. По малолетству, еще до бокса, он постоянно встревал в блудняки, и всегда выпутывался из них – сам: иногда отбрехивался, иногда убегал, иногда разряжал потенциально косяковую ситуацию шуткой. Чуть позже, уже осознавая, кем и чем является его брат, откровенно борзел, – хотя и знал, что за помощью никогда не побежит (да и Леха, честно говоря, скорее надавал бы ему лещей, чем вписался бы за него). После того, как десятилетний Саша впервые забинтовался и надел перчатки, он начал рассуждать логически: примерно каждого второго встречного он положил бы на землю со стопроцентной вероятностью, каждого третьего – с шансами пятьдесят на пятьдесят, а остальные, наверное, его бы поломали. До совсем недавнего времени младшего Шамана устраивали такие расклады.

Что изменилось теперь, он так до конца и не понял. Ну, свалил его этот Вартан, ну, бывает (хотя такого раньше никогда не бывало). Встал, подобрал сопли, подсобрался по тренировочному режиму, вернулся в ринг – и уработал бы хоть Вартана, хоть кого угодно. Тренерскую присказку про «не важно, сколько раз упал, – важно, сколько раз встал» Саша знал и без регулярных внушений Марлена Михалыча.

Просто теперь он не чувствовал в себе сил вставать даже с кровати.

Даже не осознал, как наступило лето.

Леха продолжал мутить со своими разноцветными фантиками: убегал из дома с пачками одних, возвращался с коробками других. Мать почти не отрывалась от телевизора. Брат купил покоцанный видик «TDK» и записал телевизионных фокусников на кассеты, которые мама днями напролет смотрела по кругу. По всему дому стояли банки, бутылки и тазики с заряженной водой, – она гнила и цвела, воняла на всю хату болотом, но прикасаться к емкостям мать запрещала.

Однажды Саша, пробираясь ночью к туалету, впотьмах разбил одну из банок, порезался, – так еще и чуть не получил пиздюлей от вылетевшего из своей комнаты брата.

– Сука, убирай давай, пока она не проснулась! – шипел Леха.

Он, судя по всему, в ту ночь вообще не ложился: был одетый, дерганый, со впалыми глазами и недельной клочковатой щетиной.

– Да утром уберу, – попытался огрызнуться младший Шаманов. – Тут столько этого говна наставлено, что она и не заметит. Пластырь где у нас?

В итоге пришлось всё равно убирать в ночи осколки, вытирать «заряженную» воду и наполнять новую банку обычной, не «заряженной»: оказывается, мама считала все свои склянки и точно знала, где какая стоит. Эта конкретная, судя по маминой расстановке, была заколдована на защиту от злокачественных опухолей.

Одним июньским вечером Саша стоял у калитки, держа Берту на длинном поводке-рулетке. Собака сначала не понимала, почему ей надо делать свои дела на крохотном пятачке у дома, но смирились: ходила, обнюхивала деревья, присаживалась под кустами. Быстро заскучала, начала вопросительно поглядывать на хозяина: мол, может, домой?

Домой не хотелось. Незадолго до этого Леха отловил его во дворе, стиснул плечо и шикнул на ухо: «Кто будет спрашивать – меня нет». Скрылся у себя в комнате, щелкнул замком.

Тогда Саша подумал, что даже не заметил, когда брат врезал засов: с неделю назад его еще точно не было.

Сейчас Саша подумал, что хочет есть, – и сообразил, что вместо курицы-гриль, «Московских» бургеров и других деликатесов с ближнего ЦГБ семья в последние дни питается гречкой и макаронами.

Берта вдруг напряглась, натянула поводок, гулко заворчала.

Из-за угла вывернул высокий дед в грязноватом, не по погоде теплом пальто.

Собака, от природы мирная и еще дополнительно воспитанная в прошлом году Марленом Михалычем, вопреки обычному поведению, оскалилась на старика – и зашлась истеричным лаем. Щерилась, поджав хвост. Пятилась, припадая на задние лапы.

Боялась.

– Берта, ты чего? А ну, тихо! – вскинулся Шаман. Обратился к приближающемуся старику. – Вы извините, она не укусит, она просто…

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, молча засунуло руку в карман пальто. Никак не отреагировало ни на истерику Берты, ни на лепет Шаманова. Не сбавило шаг.

Что-то здесь было не так. Саша начал мотать поводок на кулак, тянуть упирающуюся овчарку к калитке, – нет, не получалось. То ли он растерял последние силы, то ли Берта нажрала массу от дешевого корма и малоподвижного образа жизни.

Тормознувшую рядом с домом «восьмерку» он заметил не сразу, – даже когда оттуда вышли двое мутных типо́в, похожих на превратившихся в ишаков людей из «Незнайки». Кто-то еще, невидимый за затонированными в нулину стеклами, полез с задних сидений, но типы́ махнули руками: сидите, мол, сами справимся.

Берта оглянулась на хлопки дверей, дернулась, тускло вякнула – и припустила в дом, отпихнув с дороги Сашу и выдрав у него из руки поводок.

Дед в пальто на секунду задержал (пустой) взгляд на новоприбывших, перевел его на машину, развернулся и пошел обратно в сторону Текучёва.

Ишаки переглянулись, подошли ближе, оглядели двор, тормознули у калитки.

– Леха не дома, – буркнул Шаман.

– А тебя кто-то за Леху спрашивал? – сказал один, сверкая золотыми зубами.

– Мы, может, к тебе зарулили, – подхватил второй. – Или к мамке твоей.

Еще недавно за такие слова он уехал бы в БСМП со множественными переломами. Сейчас стоял, лыбился, ждал реакции.

Саша молча смотрел себе под ноги.

– Ты, малой, напомни Лехе, что неделя осталась. А то вдруг забудет.

– До чего осталась? – спросил Саша, не поднимая взгляда.

– Он в курсе, до чего.

Гость плюнул Шаману под ноги и пошел к «восьмерке». Его напарник подзадержался, наклонился к Сашиному уху и добавил:

– Если из города решит съебаться, хуже будет. Поня́л?

Саша медленно кивнул.

Ляся шла через поля к селу Мичуринскому, улыбаясь нечеловеческой улыбкой.

Под черным, безлунным, расписанным звездами небом.

Не глядя по сторонам, не оборачиваясь, – даже когда в оставшейся позади лесополосе ухнул взрыв. (Разбросанный костер, высохшая от ранней жары трава, несколько запасных канистр с бензином и сумка с боекомплектом в УАЗике.)

После взрыва стало очень тихо. Чувствуя близость спавшего под курганами, мелкая полевая живность застывала в первобытном ужасе. Соловьи и коростели молчали. Черви вкручивались поглубже в чернозем. Даже высокая июньская пшеница не шелестела на ветру.

Оболочка Ляси ускорила шаг, поскакала вприпрыжку и запела:

– От улыбки станет всем теплей! И слону, и даже маленькой улитке!

Последние полгода демон провел, растворившись в прохладном разуме девочки. Это было лучше подземного сна, лучше суетного жестокого бодрствования, лучше многого иного, что спавший под курганами переживал за тысячи лет своего существования.

Он знал, что так не может продолжаться бесконечно.

Он чувствовал, что голодный мир не позволит ему плыть в чистом потоке Лясиных мыслей, не существуя отдельно от нее.

Но он не ожидал, что реальность выдернет его обратно – так быстро.

И был очень взбешен этим обстоятельством.

– Так пускай повсюду на земле, будто лампочки, включаются улыбки!

Не сбив дыхания и не сбавив шага, оболочка Ляси начала песенку заново.

Кроме бешенства, демон ощущал и кое-что еще.

Желание спрятаться.

Вкрутиться поглубже в чернозем.

Ощущения, которых он никогда раньше не знал.

Село Мичуринское встретило их с Лясей одиноким уличным фонарем, душным запахом сирени и могильной тишиной. В чьем-то дворе рыкнула, проснувшись, собака. Осеклась, заскулила, заткнулась.

Спавший под курганами подошел к двери одноэтажного дома с припаркованной рядом «Нивой» и требовательно, с недетской силой, забарабанил в дверь.

Долго не открывали.

Потом внутри зашаркало, задвигалось, запыхтело.

– Кто там? Нахуй идите отсюда! – сказал мутный со сна мужской голос.

Оболочка Ляси вздохнула.

Улыбка на долю секунды покинула ее лицо.

Вернулась снова.

Из открывшейся двери на девочку непонимающе смотрел пузатый растрепанный дядька, разум которого только что вынырнул из розовой ваты.

– А, э-э-э, – промычал он, почесывая пузо под несвежей растянутой майкой. – Ты что тут это?.. Три часа ночи, ты чьих…

Девочка протолкнулась мимо него в темную комнату, обернулась.

– Отвези меня в город. Прямо сейчас.

Дядька отлип от дверного косяка, щелкнул выключателем, скривился от света. О розовой вате он уже забыл, списав секундный провал в памяти на остатки сна.

Зевнул, протер кулаками глаза.

– Это что за приколы?! Шмокодявка, ты чья? Туристы заблудились? Пиздуй, откудова пришла!

Он указал на всё еще открытую дверь.

– Уебывай давай отсюда, пока по жопе не получила! Слышишь, говорит, «вези в город»! – дядька хохотнул в сторону полной женщины в ночной рубашке, вышедшей на шум из спальни.

Та непонимающе щурилась на свет, молча крутила головой от мужа к странному ребенку и обратно.

Оболочка Ляси сказала:

– Отвези меня в город. Иначе она, – кивнула в сторону ночнушки, – прямо сейчас тебя убьет.

Дядька от неожиданности задохнулся и заржал.

– Она?! Людка? Меня убьет?! Ты совсем малахольная? Да она не битой у меня ни дня не ходила, как сваты уехали!

Улыбка сползла с личика Ляси.

Переместилась на лицо женщины в ночной рубашке.

Та схватила лежавший рядом с плитой кухонный нож, тремя шагами пересекла комнату и посмотрела мужу в глаза.

– Отвези ее в город, – сказала женщина паучьим голосом.

Дядька попытался помотать головой.

Почувствовал, как по шее стекает горячая капля крови.

Впервые за двадцать шесть лет брака посмотрел на Людку так, как она все эти двадцать шесть лет смотрела на него.

Ляся с интересом оглядывала незнакомый дом: большой обеденный стол, швейная машинка с ножным приводом, кружевная салфетка на старом черно-белом телевизоре. Картина «Три богатыря» на стене, вымпел и почетная грамота в красном углу. Покрутила носом: пахло сырой известкой, квашеной капустой и пылью.

Девочка чувствовала близкое присутствие спавшего под курганами – и знала, что невидимый друг не даст ее в обиду.

– Куда везти-то?.. – вякнул дядька.

Оболочка Ляси своего адреса не знала.

– Я покажу, – сказала девочка паучьим голосом.

Нож с грохотом упал на пол.

Людка в ужасе огляделась, отскочила, прижала сжатые кулаки к щекам и гулко завыла.

– Я не понял, короче, – начал было бормотать дядька. – Это что себе позволяют вообще! Я буду жаловаться!

Но уже влезал в тренировочные штаны, натягивал ветровку неопределенного цвета, – сдался.

Он по-прежнему не понимал, что́ происходит, но сообразил: спорить со странным ребенком будет себе дороже.

– Всё, поехали, – буркнул он Лясе.

Взял с полки ключи от машины; бросил острый, совсем уже не сонный взгляд на все еще подвывающую жену. Сказал сквозь зубы:

– Вернусь – разберемся, что ты тут нахуевертила.

В ответ Людка медленно расплылась в нечеловеческой улыбке.

Убрала руки от лица.

Молча покачала правым указательным пальцем.

Ее муж вдруг понял, что сейчас впервые в жизни обоссытся от страха.

Через несколько минут его оболочка уже вела «Ниву» по проселочной дороге по направлению к трассе, улыбаясь ночной пустоте.

Ляся нашла на заднем сиденье мешок с молодыми пупырчатыми огурцами, схрумкала один, взяла второй, надкусила, да так и уснула, не доев.

Злость и кураж выветрились из Крюгера почти сразу после того, как закрылась дверь за последним подвальным обитателем.

– Это, блять, теперь что? – вслух спросил он сам себя – и зажмурился.

Домой идти был не вариант.

Мама с отцом полдня рыдали друг у друга в объятиях: как и не было подполковника Жигловатого, опиздюленного отца, развода, всей последовавшей за этим грязюки…

После этих обнимашек на кухне зашкворчали сковородки, запахло яичницей и жареной колбасой, загремела посуда, понеслись мудовые стенания и другие звуки, за которыми еще совсем недавно, несколько месяцев назад, неизменно следовали истерики и взаимные обвинения.

Судя по характерным позвякиваниям и бульканью, в ход пошел и «Absolut».

– Витюша, иди яишенку кушать, – крикнула мама из кухни.

Именно в этот момент Крюгер вскочил с дивана, рванулся в отцовскую комнату, выдрал из стола ящик с «Orient Gentleman» и выбежал из квартиры, возвращаться в которую больше не собирался.

Теперь надо было скоротать несколько оставшихся до темноты часов.

Он открыл глаза и повертел головой: в углу валялись нарды (половина фишек были проебаны и заменены темными и светлыми крышками от пивных бутылок), под стулом – полупустой пакет фисташек, на углу стола – замусоленная колода игральных карт-порна́шек. Витя встал, ебанул по нардам ногой, раздавил фисташки и с омерзением смахнул карты – их он тоже попинал, раскидывая по углам.

Еще тошнее ему стать, кажется, не могло, – но как-то все-таки стало.

Крюгер решил выйти во двор – проветриться, не дышать подземной гнилью и сса́нью.

Еще до подвала, на выходе из своего подъезда, он заметил, что ментовски'х и бандитских машин стало поменьше: у их обладателей, видимо, были и другие дела, кроме охраны жителей дома улучшенной планировки.

(Витя не знал, что город и его окрестности тонули в крови – и никто, ни милиция, ни криминалы, не понимали, что происходит.)

– Это, Витяй!.. То есть, Крюгер! Слышишь! Стой! Я всё!

Дыня бежал к нему через двор, размахивая руками.

О выданном долбоебу разведзадании Крюгер, разумеется, успел забыть.

– Я, короче, там всё посмотрел, пробил, – громким шепотом начал буровить подскочивший ближе Дыня. – Там в восемь рынок закрывается, охрана съебывает, никого не будет. В ларьке бабка сидит, кипиш не поднимет. Только там, ну, решетка, и дверь еще сзади с замком. Я только, понял че, беспокоюсь: а вдруг там армяне крышуют? Она нас вложит если, че делать-то будем? Может, как-то на потом перенесем, поузнае́м еще? А то хуй его знает, встрянем еще, хер потом от них отпиздимся…

Витю замутило от беляшовой вони: мясной сок тек у Дыни по подбородку, недожеванные куски вылетали изо рта при каждом слове, пальцы и ладони блестели от жира.

Бешенство мгновенно вернулось.

– Ты че, сука, не понял меня?! – взревел Крюгер, не обращая внимания на посторонних во дворе. – Я сказал сегодня – значит сегодня! Поумничай у меня еще тут, ссыкло ебучее!

Увидел из-за плеча скукожившегося Дыни какого-то случайного прохожего.

Осознал: Олин, видимо, папа (а может, старший брат, – короче, невысокий мужчина лет 35–40, похожий на нее сразу всеми чертами лица) смотрит на него с неприязнью.

Сама Оля, которую мужчина держал за руку, смотрела себе под ноги.

Ее губы дрожали.

В этот момент Витя понял, что означает дурацкое выражение «хочется сквозь землю провалиться».

Все-таки не смог не проводить взглядом Олю: сгорбленную, сломленную, оглушенную гибелью подруги.

Снова посмотрел на Дыню.

Еще полсекунды – и тот успел бы спрятать кривую лыбу, пригасить огоньки в глазах.

Крюгер дернулся его ударить – и попал бы, если бы Дыня с неожиданной ловкостью не отскочил. Двое его старших братьев, один из которых полгода назад ушел в армию, а второй примерно с тех же пор отдыхал на тюрьме, регулярно пиздили Дыню с самого малолетства. Когда он огрызался или пытался дать сдачи, били еще сильнее. За годы, проведенные таким образом, Дыня научился терпеть, уворачиваться и делать еще одну очень эффективную вещь, во многом благодаря которой побои в конце концов и прекратились.

Витя сжал кулаки и рыпнулся было снова, но один из оставшихся во дворе мусоров лениво прикрикнул:

– Э! Что за кипиш там? В обезьянник захотели? Тихо будьте.

– Да пусть малолетки попи'здятся, Семен Андреич, – гыгыкнул кто-то с лавки у соседнего подъезда. – Бесплатный цирк посмотрим, заёбует просто так тупить.

– И ты тихо будь, – намного дружелюбнее сказал Семен Андреич.

С лавки заржали, спросили:

– А то что? В милицию заберете?

На этом разговор кончился.

Дыня сделал вид, что ничего не произошло. Снова приблизился к Вите, конспиративно сказал:

– Всё, короче, на месте тогда увидимся. Я схожу пробздеться, жалом повожу.

Дыня шлепнул его по плечу перемазанной беляшовым жиром рукой (теперь отдернулся уже Крюгер) и неспешно двинул в сторону «Шайбы». Никаким жалом он больше водить не собирался – просто хотел заточить на рынке еще пару пирожков.

Когда Витя скрылся из виду, Дыня сплюнул и хмыкнул.

С силой у него было совсем хуево, с ловкостью – чуть лучше.

Что он умел делать виртуозно – так это стучать.

Старший лейтенант Рак никак не мог выкинуть из головы того странного деда, что они с Оганесовым допрашивали на улице Журавлева.

Дел было дохера и больше: начальство лютовало, усиленный режим несения службы не снимали ни на день. Сверху приходили ориентировки то на маньяков, то на бригаду лютых московских киллеров, то на охуевших от безнаказанности подростков, режущих граждан средь бела дня.

Вот уже месяц как опознанные трупы невинных граждан оформлялись каждый день. Неопознанные трупы переполняли морги. Старики, дети, женщины, мужчины всех возрастов. Задушенные, зарезанные, забитые, переломанные.

Такого не было даже в девяностом, когда всей областью винтили Чикатило.

Старлей стоял в оцеплениях, ходил в патрулях, кружил по ебеням проверять телефонные наводки бдительных граждан (все до единой, разумеется, оказывались голимым порожняком).

Про выходные Рак давно уж забыл; иногда даже ночевал в дежурке, – проще было, чем туда-сюда мотаться. Жена бухтела, но не сильно. Прикидывала, во-первых, на что потратит премию и сверхурочные (на новый холодильник и, если хватит, на недельку в Анапе в сентябре, когда не так жарко). А во-вторых, жена им давно и нешуточно гордилась: Рак был ментом честным, справедливым и, насколько позволяла эта профессия, даже по-своему добрым. Это было его призвание: охранять порядок.

И, несмотря на всю рабочую канитель, постоянную усталость, июньское ростовское пе́кло; несмотря на желание поскорее и на подольше пересажать всю мразоту, терроризировавшую родной город; несмотря на отекшие ноги, сгоревшую шею и преющее пузо; несмотря на всё это, Рак постоянно думал про высокого гражданина, даже дома не снимавшего пальто. Про картофельные щупальца, ползущие по стене кухни. Про гнилостный запашок. Про странные подергивания руки, про стеклянный взгляд, про механический голос, про неподвижное лицо.

Все рациональные объяснения всего этого старший лейтенант Рак давно уже сам себе дал, принял к сведению и выкинул из головы обратно. Жалел, что не смог толком обсудить свои наблюдения с капитантом Оганесовым: тот уехал на майские в Вешенскую, еще на неделю застрял там по семейным делам, а потом, кажется, слег на больничку с язвенным обострением, – так, по крайней мере, судачили в дежурке.

(В действительности, на праздники капитан милиции Самвел Оганесов поехал не в Вешенскую к больной двоюродной тетке, а в Шахты ко вполне здоровой любовнице. Прямо там, на шахтинской автостанции, Оганесов открыл невозможную дверь, поджидавшую его в мужском туалете. То, что Оганесовым больше не было, за прошедший месяц убило любовницу, ее родителей, соседей и еще одиннадцать случайных человек.)

В тот двор на углу Журавлева и Социалистической Рак наведывался еще несколько раз: стучал в знакомую дверь флигеля, снова расспрашивал соседей, пытался заглянуть в наглухо зашторенные окна. Подумывал уже к хуям вынести дверь, – но чувствовал: нет там никого, спугнули тогда.

Да и соседи стали потихоньку качать права, спрашивать – на каком, мол, основании? Вам же сто раз сказали: Тельман Денисович – уважаемый человек, ученый! Уехал, скорее всего, в Москву или в Ленинград! Не видели, не слышали! Милицейский произвол!

Поэтому в редкие свободные часы Рак переодевался в гражданское, складывал табельный ПМ в поясную сумку и наматывал круги по Богатяновке и Солдатской Слободе, в большом прямоугольнике между набережной и Центральным рынком.

Прогулки эти Рак жене не объяснял (он и самому себе их толком не мог объяснить), поэтому поначалу та напрягалась: внимательно рассматривала воротники потных рубашек на предмет губной помады, нюхала мужа, как гончая, пытаясь почуять несанкционированную синьку или посторонние духи. Но рубашки пасли только по́том, следов бухла в дыхании Рака не ощущалось, а сам он был сосредоточенным и отстраненным – видно было, что о делах думает, а не о бабах.

Жена отстала.

Старлей был дядькой обаятельным, разговорчивым и юморным. Покупал семечки у бабок на рынке, болтал с водилами у речного вокзала, трещал с рыбаками за прущую в этом году шамайку. О себе говорил одно и то же, чтобы не путаться: приехал с женой из Кугульты (откуда она и правда была родом), к теще в гости. Дома со старой жабой (тещей, конечно же, гха-гха) сидеть невмоготу, вышел подышать воздухом и попить кваску из бочки. Добавлял: мол, хорошо у вас тут, люди – душевные, а на селе говорят, что одни бандиты да отморозки всякие!

Спрашивал: кума не видели моего? Адрес потерял, телефона у него нет, живет где-то тут точно… Дядь Юра, седой такой, высокий. Человек одинокий, пожилой, не без припизди: руки трясутся, по жаре в пальто может ходить. Должны были вон там, на углу, встретиться, деньги передать за проданный мотоцикл «Иж», да вот уж час жду, а его нет.

«Кума» никто не видел, но с Раком охотно болтали в целом за жизнь; наслушался он в итоге столько и такого, что при желании можно было открывать с десяток разных уголовных дел.

Но желания такого у старлея не было; пусть живут.

Его собеседники не были убийцами. Он это не чувствовал даже, а совершенно точно знал.

Одним воскресным утром Рак сидел на скамейке у гостиницы «Якорь» на набережной Дона, щурился на яркое солнце над Ворошиловским мостом и в очередной раз задвигал историю про Кугульту, тещу и ебанутого кума. Его собеседник, деятельного вида старичок с перегаром и начинающим светлеть фингалом, с готовностью кивал и поддакивал:

– Так ото ж с пониманием! Если деньги надо отдать, а он не пришел, – то надо ж помочь! Леонидыч тут всех знает, – старичок говорил о себе в третьем лице, как индеец Чингачгук из любимых старлеем в молодости фильмов, – всех найдет, кого надо! Видал такого, вот как ты говоришь, в пальто. В ото́й или позато́й день. Ты, уважаемый, Леонидычу деньги-то отдай, – а он всё сделает в самом наилучшем виде! И найдет кума твоего, и передаст всё до копья, как в сберкассе! Под роспись!

– Бать, совсем-то уж не охуевай, – беззлобно хмыкнул Рак. – Припомни сначала поточнее: где видел, когда? А там, может, и по кваску с тобой угостимся. Или даже по пивку.

Старлей умел деликатно мотивировать собеседников.

– А, так ото ж, в позато́й день, точно, вон там он стоял, с бабой какой-то. А я ж ото и смотрю, дядя – в женском пальто! Непорядок!

По характерной мимической суете Рак сразу понял, что дед на ходу гонит порожняк в надежде на бесплатную кружку разливного от доверчивого селюка. Отвернулся, дальше слушал вполуха, думал: блять, может, плюнуть уже на всю эту затею?..

Сообразил вдруг: Леонидыч заблекотал громче, в другой тональности.

Поднял глаза.

– Так ото ж вон он! – дед выпучил глаза, замахал руками. – Он, кум твой!

Рак вскочил с лавки, завертел головой: да, точно, тот самый тип в пальто быстрым шагом шел по набережной в сторону переулка Островского.

Старлей бросился следом; несмотря на общую основательность и лишний вес, рвануть на короткую дистанцию он умел. Профессия требовала.

– А на пиво-то?! На пиво! – горестно взвыл за спиной Леонидыч.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, оглянулось через плечо.

Так, не поворачивая головы, продолжая смотреть назад, в глаза догоняющему Раку, оно резко свернуло вправо, на Соляной Спуск, и скрылось из виду.

Несмотря на тридцатиградусную жару, старлея пробило холодком.

Не замедляясь, он рванул молнию сумки-пояса и потянул оттуда «Макаров».

Запыленная, с погасшими фарами и трещиной на лобовом стекле «Нива» тормознула на углу Пушкинской и Халтуринского в предрассветный час: уже розовело на западе небо, распевались птицы, шаркал метлой сонный дворник.

Ляся проснулась, с удивлением посмотрела на недоеденный огурец в своей ладошке, заоглядывалась по сторонам.

Встретилась глазами со спавшим под курганами, смотревшим на нее из оболочки станичника с водительского сиденья.

– Беги домой, – сказал демон.

– А ты? Я без тебя не буду, – Ляся сморщила носик, собираясь вот-вот захныкать.

Уже открылась калитка, от дома уже бежали – Ротарь, и с ним какой-то тип, оба – с охотничьими ружьями.

– Я вернусь, – пообещал спавший под курганами. – Беги скорее.

Ляся посмотрела на него, погрозила пальчиком: смотри мне, мол!

Все-таки шмыгнула на прощание носом.

Перелезла на переднее пассажирское сиденье, открыла дверь и побежала к дому.

Оболочка сельского дядьки вдавила газ в пол. Машина рванула с места, не закрытая Лясей пассажирская дверь грохнула о фонарный столб, смялась, отлетела.

Ротарь упал на колени.

Даже в таком состоянии не отшвырнул в сторону, а аккуратно положил ружье на землю, стволом в сторону кустов.

Обнял дочь, затрясся, зарыдал.

Начал было что-то спрашивать, осекся, посмотрел из-за девочкиного плеча на выбежавшего вместе с ним типа́. Шепотом рявкнул:

– Номера запомнил? Видел, кто там?!

– Так она засранная вся, номеров не видно, – забубнил тип. – И темно еще…

Ротарь одними губами сказал «с-с-сука»; с полдня как понял уже, что толку от околобандитского клиента по окнам, вызвавшегося помочь ему после похищения Ляси, не будет.

Тип вертел лопоухой башкой по сторонам, «высматривал опасность».

– Пап, – вдруг сказала Ляся.

Ротарь уже пару минут думал, что всё это ему – снится: живая и, кажется, более или менее невредимая дочь в его руках; внезапный конец длившегося почти сутки кошмара; накрывшая его волна облегчения.

Теперь он уже не сомневался, что досматривает сон. Ляся не жевала слова. Не подвывала. Смотрела – ясными глазками. Говорила – чисто, ровно.

– Пап, – повторила дочь и аккуратно выкрутилась из ротаревского объятия. – Ты его не найдешь. Это мой друг. Он невидимый. Когда ему надо будет, он сам тебя найдет.

Водитель «Нивы» вынырнул из розовой ваты посреди Театральной площади. Ошалело огляделся.

Последним, что он помнил, был порог дома в селе Мичуринском и странная улыбчивая девочка, – и было это, судя по всему, много часов и километров назад.

Из-под капота валил дым, грязное лобовое стекло раскололось в нескольких местах, машину перекосоебило на левую сторону, – видимо, из-за давно пробитых шин.

– Что за хуйня, – прошептал в никуда дядька.

– Тот же вопрос, уважаемый. Из машины выходим.

Из проема, на месте которого еще недавно была пассажирская дверь, на него со злобным предвкушением смотрели гаишники.

Умирать Пух быстро передумал, но понимал: так дальше жить нельзя.

(По странному совпадению, именно эти слова в последнее время всё громче выкрикивали с кухни члены ЦК Новой Революционной Партии.)

Следующим порывом после того, как Натан Борисович надругался над дневником, было убежать из дома. Но, как вскоре выяснилось, у Пуха было несколько важных причин этого не делать.

Во-первых, Аркаша понимал: беглец из него так себе. В отличие от импульсивного Крюгера, он предпочитал любое действие продумывать и планировать. Поэтому вместо того, чтобы рвануть дверь, вылететь на лестничную площадку и больше никогда не возвращаться, он начал лихорадочно соображать: на сколько дней брать с собой еды и что делать, когда она закончится; какая понадобится одежда и где ее стирать, когда она загадится; куда, вообще говоря, ему бежать-то? К тете Ире (которую он никогда не видел) в Астрахань (в которой он никогда не был)? Или, чего доброго, в Теплозерск к отцовским Худородовым?! Так всё равно сразу позвонят родителям и с позором его вернут первым же поездом. Или что туда едет, в эту Астрахань?..

От этих мыслей у Аркаши ныла голова и еще сильнее портилось настроение.

Во-вторых, он не хотел дарить Натану Борисовичу ощущение победы над собой. Вообще-то, это его дело, что́ ему писать в собственном дневнике! А трогать чужие вещи – это без пяти минут воровство, как им с первого класса повторяла завуч по учебно-воспитательной работе Наталья Олеговна.

Отойдя от первого шока, Аркаша почувствовал за собой правоту. Сто раз в деталях прокрутил в голове, что́ надо было сказать отцу вместо бестолкового мычания. Мысленно разыграл по ролям, как должны были развиваться события. Даже специально исписал в дневнике несколько листов гадостями про отца, – чтобы тот нашел, прочитал, снова на него навыделывался – и получил достойный отпор!

Натан Борисович, правда, с того дня вел себя так, словно сына не существует: смотрел сквозь, не разговаривал и делал вид, что не слышит, когда Аркаша по запарке к нему обращался.

На следующее утро Пух перечитал написанное, покраснел и начал замазывать слова «скотина», «мразь» и «г***он», – хотя последнее с самого начала так и писал, со звездочками. На середине понял, что проще уже выдрать последние пару страниц из тетради; тщательно порвал их и выкинул в мусорку в уборной. Поначалу ему стало вроде бы полегче, но потом снова напрягло: получается, он не мог дать отцу отпор даже в письменном виде?! А как там тогда поживают бесстрашность и решительность? Или, может, их тоже на всякий случай зачеркнуть, чтобы потомки не смеялись?

Аркаша злобно шипел и продолжал себя накручивать.

В-третьих, одновременно начало происходить что-то непредвиденное и с маминой работой, и с отцовской партией («алкашей», мысленно добавлял Пух в последнее время).

Софья Николаевна возвращалась домой в непредсказуемое время, молча проходила в родительскую комнату и запирала ее на ключ. Из-под двери (Аркаша подслушивал) доносились лихорадочный стрекот клавиш калькулятора, бумажное шуршание и даже иногда приглушенные матюки.

Натан Борисович проводил на кухне заседания партбюро всё чаще и начинал их всё раньше. Почти каждый день почти с самого утра с кухни доносились (тут и подслушивать было не надо) звон стаканов и проклятья в адрес банды Ельцина.

Пух целыми днями торчал в гостиной, перечитывал по кругу затрепанную «Месть крысы из нержавеющей стали» Гарри Гаррисона – и чувствовал, как всё вокруг с каждой минутой становится хуже и хуже, – хотя, казалось бы, куда уж дальше.

Одним поздним днем, часа в три, мама ворвалась в квартиру так решительно, что споткнулась об обувь на входе и рассыпала пачку бумаг. Даже не попытавшись их поднять, вдвинулась в кухню.

Отец был один: печатал на машинке, курил одну за другой сигареты «Петр I», пил оставшуюся со вчера теплую минералку.

Увидев друг друга, старшие Худородовы одновременно рявкнули:

– Нам надо поговорить!

Пух за стеной навострил уши и на полпути остановил страницу, которую собирался было перевернуть.

Родители сразу перешли на полушепот, из которого тренированное Аркашино ухо выхватывало «ты скажи» – «нет, ты скажи».

Та-а-ак.

На кухне еще пошушукались, после чего Софья Николаевна заглянула в гостиную и фальшивым бодрым голосом сказала:

– Аркаша, а ты чего дома торчишь?! Иди на улицу, погуляй с ребятами. Смотри, погода какая хорошая!

Пух подумал, что родители подозрительно быстро забыли и о полученных им в ходе недавней прогулки пиздюлях, и об отсутствии в его нынешней жизни каких-либо «ребят».

– Мам, там жарко.

– Ну сходи, не знаю, шоколадку купи, – бодрость из голоса Софьи Николаевны начала пропадать.

– Сладкое вредно, – неожиданно для себя ляпнул Пух.

Отец на заднем плане издал презрительный звук.

– Родителям надо поговорить, – рявкнула наконец мама. – Иди проветрись!

– Я никуда не пойду! – Аркаша выпустил книгу из рук, вдвинулся в кресло поглубже и для верности вцепился в подлокотники.

Софья Николаевна начала было что-то говорить, потом вздохнула – и пошла в направлении родительской комнаты. Отец просеменил следом, старательно не встречаясь с Пухом взглядом.

За стеной сразу начали разговаривать на повышенных тонах.

– Натан, я так больше не могу!

О, подумал Аркаша. Может, разведутся?! Вот это было бы отлично! Он тогда, конечно же, останется с мамой, а отец пусть делает, что хо…

– Ничего-ничего, всё скоро изменится! Фамилия Худородовых будет греметь по всей стране – и даже за ее пределами!

Мама ответила неслышно, но понятно по смыслу – в формате «что ты наделал?».

– Подал заявление на регистрацию партии! Совсем скоро мы заявим о себе как новая политическая сила – и вернем, наконец, эту исстрадавшуюся страну в русло…

– Натан! – заорала мама. – Найди работу!

Отец моментально перешел в контратаку:

– На жуликов и спекулянтов батрачить, по твоему примеру?! Нет, не бывать такому! Не для того я десятилетия, ты слышишь, десятилетия посвятил научной деятельности, изучению закономерностей истории, приведению своего ума в состояние полной боевой готовности!

Натан Борисович что-то сообразил, осекся и намного тише спросил:

– Тебя что, уволили? Или, чего доброго, подвели под статью?

– Чтобы до этого не дошло, тебе и необходимо найти работу. Пропал директор фирмы, Сергей Витальич. Две недели никто его не видел, на звонки он не отвечает, никто ничего не понимает. Такого никогда не было! Говорят, что из Москвы приехали натуральные убийцы, отбирают бизнесы по городу и области. Не гнушаются ничем, даже детей у бизнесменов похищают. Натан, если Аркадию грозит даже гипотетическая опасность, – я обязана уволиться!

– Да этого борова похитишь, пожалуй, – фыркнул Натан Борисович.

Пух даже зажмурился от предвкушения: наконец-то отец довыделывался! Сейчас мама поставит его на место – да так, что мало не покажется!

Вместо этого мама за стеной вздохнула и ответила:

– Дело не только в этом.

Аркаша чуть не взревел: «Как это не в этом?!».

– У Сергея Витальича, – продолжала мама, – были все связи, все рычаги управления, все финансовые потоки. Его партнеры – не справятся, разворуют всё – и разбегутся. Если с ним что-то случилось – фирма вот-вот развалится.

(Софья Николаевна не знала, что Сергея Витальича, букву С в названии строительной компании «СБД», и двух его телохранителей десять дней назад забило до смерти молотком то, что больше не было завскладом завода «Аксайкардандеталь» Костопаровым.)

– А я здесь при чем? – злобно сказал отец. – Я с самого начала предупреждал, чтобы ты не связывалась с этими сомнительными личностями! Но не-е-ет! Нет! Кто же будет слушать доктора исторических наук?! Что он вообще может понимать?!

Отец фальшиво расхохотался.

– Господи, – судя по приглушенному звуку, мама закрыла лицо руками. – Я просто поражаюсь…

– Это всё? – перебил отставной профессор. – Я намеревался довести до твоего сведения, что в обозримом будущем буду плотно занят партийными делами. Мы планируем большую демонстрацию, которая войдет в историю. А такими словами я не разбрасываюсь!

Софья Николаевна всхлипнула.

– Софа, перестань, – вдруг смягчился отец. – Необходимо вооружиться терпением…

Аркаша вдруг вспомнил оттиск слова, похожего на «оружие», в отцовских копирках.

Уже не таясь, издал громкий презрительный звук. Отшвырнул Гарри Гаррисона, вскочил, решительно двинулся в коридор.

И тут же вспомнил настоящую причину, по которой он передумал не только сбегать из дома, но и вообще без крайней необходимости выходить из квартиры.

Несколько дней назад Пух обратил внимание, что соседи напротив неожиданно переехали.

Вместо их двери, в несколько слоев покрашенной уродской коричневой краской, теперь была совсем другая – ведущая как будто бы в подсобное помещение.

Простая, деревянная, с круглой ручкой и почему-то с облупившейся табличкой «Не входить!».

Из-под странной двери всегда (Аркаша посматривал и днем, и несколько раз специально выглядывал в глазок перед сном) пробивался теплый свет.

Пух редко видел сны, еще реже их помнил, а когда помнил, то творилась там всякая мутная фигня: типа, у него один за другим выпадали зубы, он бесконечно куда-то полубежал-полупадал, а все вокруг называли его Толиком.

Но теперь каждую ночь Аркаше снилась соседская дверь.

Старший лейтенант Рак, потея и отдуваясь, свернул с набережной на безлюдный и кособокий Соляной Спуск – и резко остановился.

Пожилой высокий мужчина в не по погоде теплом пальто стоял посреди узкого переулка и без выражения смотрел на своего преследователя.

«Как шериф в фильмах про ковбоев», – почему-то мельком подумал старлей, хотя шерифом в сложившейся ситуации, по всем раскладам, должен был быть как раз он сам.

Сумка-пояс сползла, перекосоебилась, ПМ никак не хотел из нее выковыриваться, – но тут и сам старлей уже тормознулся.

Со стороны ситуация выглядела, наверное, дико: он, в гражданском, с прилипшими ко лбу растрепанными патлами, тянется средь бела дня за стволом. Собирается винтить безобидного вида пожилого мужчину – по ориентировкам дед не проходил (Рак бы запомнил), ни в чьих показаниях не светился, соседи на него никогда не жаловались.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, продолжало молча на него смотреть. Не сдвинувшись, не пошевелившись и, кажется, ни разу за последние пару минут не моргнув.

Старлей замер в неловкой позе: как бы на полшаге, с рукой на табельном пистолете в сумке.

– Я извиняюсь, – начал было, поперхнулся, прочистил горло. – Старший лейтенант Рак. Мы с вами беседовали месяца полтора-два назад.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, молча сделало шаг навстречу.

– Стоять! – рыкнул старлей, протягивая вперед свободную от ствола ладонь.

Высокий старик приближался.

Размеренными неспешными шагами.

Не сводя со старшего лейтенанта глаз.

Сомнения, начавшие было терзать Рака, улетучились.

ПМ наконец выскочил из тесной сумки.

Старлей перехватил пистолет двумя руками.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, было от него в пяти шагах.

Пот заливал Раку глаза, руки тряслись.

Четыре шага.

– Сука, стоять, я сказал! Стрелять буду!

Три шага.

Старлей отступил назад, поскользнулся, еле поймал равновесие.

Два шага.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, вынуло из кармана пальто шило: ржавое, нечистое, много раз бывшее в деле, но всё еще очень острое.

Один шаг.

Рак с полпинка сдавал нормативы в тире. Любил поохотиться с тестем на уток. Для прикола всегда клал за одну монету все мишени в игровом автомате в парке Горького.

…В живых, настоящих людей он никогда раньше не стрелял: криминалы того уровня, с которым старлей имел дело, при виде ствола за малым не клали в штаны. Конечно, несколько раз на него, даже вооруженного, пытались залупаться задержанные – крупные, оборзевшие, бухие или обгашенные. Этим хватало получить поперек лица пистолетной рукояткой, чтобы попуститься и продемонстрировать товарищу милиционеру должный уровень уважения.

Рак снова попятился, ухватился за рукав пальто странного старика, пытаясь удержать равновесие.

Почти не ощутил укола шилом в шею. Потом еще одного, еще, еще и еще.

Осел, захлебываясь кровью.

Увидел собственную руку со стволом – как чужую, размытую, не принадлежавшую больше его телу.

Рука лежала рядом на земле. Двоилась, троилась, расплывалась в неразличимое пятно.

Старший лейтенант Рак нажал спусковой крючок. Пуля ушла в никуда, в сторону; взвизгнула, отрикошетив от бордюра.

От грохота выстрела всполошились птицы, сквозанула под ближние ворота кошка, донесся глухой собачий лай.

Рак умер.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, еще несколько раз погрузило шило в горло старлея и выпрямилось.

Услышало звук распахиваемой двери, мужские голоса, мат.

– Руки поднял, блять!

– Стоять на месте!

– Где ствол?!

В Северо-Кавказском Таможенном Управлении, под окнами которого то, что больше не было Тельманом Денисовичем, убило свою сорок вторую жертву, не было выходных.

Пожилого мужчину в перемазанном кровью пальто упаковали, выбили из руки шило, уложили на асфальт рядом с остывающим Раком.

Что-то спрашивали, кричали в лицо.

Потом приехали другие вооруженные люди, в форме другого цвета.

Заковали его в наручники, повезли куда-то.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, молчало и смотрело прямо перед собой.

Крюгер кое-как домыкался дотемна. Мозолить глаза оставшимся во дворе мусорам и бандитам не хотелось, еще меньше хотелось снова встретить Олю, еще меньше – возвращаться в мерзотный подвал, еще меньше – идти домой, есть мамину «яишенку».

Он двинул вверх по Добровольского, куда глаза глядят; допиздовал до самого частного сектора на Темернике. Заблудился в тесных узких улочках, вернулся к себе на район. Мотал круги по Планетной и Орбитальной, как спутник. Сбил ноги, перемазался в собачьем говне, спалил едва отросшую лысину на солнце, устал, но почему-то не проголодался: внутренности словно накручивались в животе на пыточное колесо (где-то Крюгер видел такую старинную гравюру).

Когда начало темнеть, сел на лавку в чьем-то дворе, обхватил голову руками, уставился в землю.

Витя ощущал, что сейчас – самый последний момент, когда еще можно остановиться.

И слишком хорошо себя знал, чтобы понимать: он не остановится.

Злобно плюнул под ноги, не обратив внимания на неодобрительное цоканье прохожей бабки.

Вскочил, рванул в сторону своего двора. Опасно перебежал широкий проспект Космонавтов – под гудки, матюки и визг тормозов.

На подходе к дому замедлил шаг, заоглядывался: он не знал, что будет делать, если снова встретит Олю. Кинется извиняться?.. За что?! Он же ничего ей не сделал! Пообещает защиту?.. Ага, его бы самого кто защитил! Объяснит, что он не такой, как подвальные жители?.. А он, по ходу дела, именно что такой.

Если не хуже.

По привычке кинул взгляд на окна их квартиры: до недавнего времени отец подолгу пропадал на работе, и по вечерам Крюгер был предоставлен самому себе. Но нет, все три выходивших во двор окна́ – светились, в гостиной бликовал телевизор, кухонные рамы были распахнуты, ветер лениво шевелил белые занавески.

«Яишенка», блять.

Витя стиснул зубы с такой силой, что под правой щекой что-то хрустнуло и резко заболело: наверное, раздавил пломбу.

По дороге к подвалу думал: сто пудов, сейчас ничего не получится. Потенциальные соучастники либо зассут и останутся по домам, либо передумают ввязываться в откровенно стремную делюгу, либо вспомнят сегодняшнее унижение и просто насыпят ему пиздюлей.

Двор почти опустел: мусора разъехались все до единого, у подъезда сидела только пара-тройка бандосов, и то не первого разбора – щуплых, ушастых, со своими бритыми бо́шками и одинаковыми трениками похожих на солдат-срочников. В сторону Крюгера они даже не посмотрели.

Вопреки опасениям (и одновременно надеждам) Вити, в переполненном подвале царила атмосфера нервной решительности.

– Всё, Витяй, выдвигаемся? – подорвался при его виде Акула. – Кочан тесак принес, Дыня там расчухал всё! Ты рули, что дальше!

Неожиданно для всех, включая себя самого, Крюгер хмыкнул: вспомнил, как математичка Ася Дмитриевна в старой школе на каждом уроке, как робот, повторяла одну и ту же присказку. «А если бы он тебе сказал с крыши спрыгнуть, ты бы тоже спрыгнул?»

Эти – по-любому спрыгнули бы.

Сережа-Кочан благоговейно положил на стол очевидно упертый из дома кухонный нож: длинный, с треснувшей пластиковой ручкой, нечистый и тупой.

– Дебил, блять, – Витя снова перестал себя узнавать, с облегчением влез в шкуру этого нового, ненастоящего Вити. – Мамка твоя колбасу сегодня ложкой, что ли, резать будет?

Подвальные загоготали: складно, хором, как еще сегодня утром над приколюхами Акулы.

Крюгеру вдруг стало еще в сто раз тошне́е, чем было до этого.

– Всё, заебали. Пошли.

– Так рано еще, братан, – вякнул Дыня. – Одиннадцатый час! Там эти еще, ну, торгаши ходят. Спалимся, стопудняк.

– Ты че, менжану́л?! – вдруг взвился Акула. – Мразь ссыкливая!

– На себя посмотри!

Дыня по-детски спрятал глаза и заткнулся, дальнейший конфликт раскручивать не стал. Крюгеру это показалось странным: за последние несколько месяцев он хорошо изучил подвальные нравы – и знал, что даже шуточные предъявы без ответа оставлять было нельзя. Отгавкнуться, затрещать «ты чо, ты чо», отшутиться, кинуться ебашить без разбора (как еще недавно делал сам Витя), – что угодно, только не блеять и тупить.

Крюгеру хотелось, чтобы всё это (и вообще всё) поскорее закончилось.

Он молча грохнул кулаком по столу. Получилось гулко, хлестко, неожиданно. Все заткнулись и уставились на него выпученными, как у мультяшных персонажей, глазами.

Витя снова ощутил, что его вот-вот захлестнет истерический смех.

– Забили ду́ла, блять, – рявкнул он. – По двое выходите, я последний. Еба́ла попроще сделайте, двор палят. Через пятнадцать минут все на месте чтобы были. Нож я сам возьму. Вам, гондонам, ничего доверить нельзя.

Не успев дослушать, подвальные послушно разбились на пары и потянулись на выход, – шесть человек, не считая его самого.

Дыня, уходивший с Кочаном последним, бросил на Крюгера быстрый недобрый взгляд через плечо.

Витя, запихивавший мудацкий неудобный нож в рукав своей рубашки, этого не заметил.

– Слышишь, малой! Э!

Шаман не сразу понял, что обращаются к нему. Он сидел во дворе, ел тощий бутерброд с вареной колбасой и смотрел в одну точку.

Думал, что до конца отпущенного ишаками срока осталось три дня.

Леха торчал в своей запертой комнате, шелестел там бумагами, что-то бубнил. На вопросы не отвечал, почти не выходил; даже тарелки с едой мать начала ставить ему под дверь. Пару раз сосиски (а рацион Шамановых в последнее время состоял почти исключительно из них) сожрала Берта, но даже на это брат не отреагировал: открыл дверь, непонимающе посмотрел на перевернутую собакой тарелку, снова скрылся в норе, щелкнул замком.

Саша почти не спал, поэтому знал, что старший Шаман иногда выскакивает из дома в странное время: за полночь, ранним утром, в совсем ебучие предрассветные часы. В окна светили фары чьих-то машин, доносились неразличимые жужжания их пассажиров – и неожиданно писклявый голос брата. Подслушать или просто выйти во двор и спросить, что происходит, Саше в голову не приходило: он чувствовал, как перед ним вырастает огромная волна пиздеца. От которой не убежать, которую не пронырнуть насквозь, которую невозможно остановить.

Можно только ждать, когда она перекрутит тебя в своих внутренностях – и пронесется дальше, снося всё на пути.

– Але, малой! Ты глухой, еб твою?

Саша пришел в себя, с отвращением посмотрел на остатки бутерброда: колбаса была противная, как будто картонная. Выпустил его из рук (Берта подберет, подъест), поднял глаза.

За калиткой маячил незнакомый мужичок в джинсовой куртке и кепке-аэродроме, размахивал какой-то бумажкой, сокращался. Шаман собирался было сказать, что брат не дома, – но вспомнил прошлых визитеров и передумал. Спросил неуверенно:

– Чего тебе… вам?

– Та я по собаке ж, – сказал гость. – По объявлению.

Саша непонимающе хлопнул глазами.

– Говорю, объява ж по овчарке! Катаева, двадцать четыре? Але, малой! Соберись! Со-ба-ка! По объ-яв-ле-ни-ю!

Джинсовый мужичок сопровождал каждый слог щелчком пальцев.

Этот сухой костяной звук Шамана конкретно выбесил.

Он вскочил, перевернул табуретку, одним прыжком преодолел разделяющее их расстояние, рванул на себя калитку. Щеколда вылетела из рассохшегося дерева.

– Ты чего буровишь?! Сюда дай!

Саша вырвал бумажку из руки попятившегося гостя. Прочитал написанные знакомым почерком слова: «Продается овчарка, породистая, торг уместен». Адрес их дома. «Просмотр в любое время».

Прошипел «с-с-сука», поднял глаза: джинсовый всё правильно понял – и уже кособоко уебывал по Катаева в сторону ЦГБ.

Саша рванул в дом, дернул дверь Лехиной комнаты, заорал:

– Открывай, блять!

Не дождавшись ответа, со всей дури ебнул по двери ногой. Еще раз и еще, не обращая внимания на боль. Залаяла Берта, прибежала на шум. Мать зазвенела в дальней комнате своими склянками, но ничего не сказала, не вышла.

– Я сейчас дверь вынесу к хуям! – орал Шаман. – Сука! Открывай!

Дверь открывалась наружу, о чем он отлично знал.

Леха заскрипел кроватными пружинами, зашаркал, завозился с замком.

Открыл, непонимающе посмотрел на беснующегося брата.

Увидел объявление, молча поднял на Сашу опухшие, красные глаза.

– Это что за хуйня? – проревел младший Шаманов.

Скомкал бумажку, швырнул ее Лехе в лицо. Тот даже не попытался увернуться, вообще никак не отреагировал, – так и стоял, как манекен.

Бешенство из Саши ушло так же быстро, как нахлынуло несколько минут назад.

Он опустился на колени, схватил ничего не понимающую собаку, прижал к себе. Спрятал лицо в ее жесткой холке.

Мелко затрясся.

Так ничего и не сказав, Леха захлопнул дверь своей комнаты.

После нескольких неудачных попыток невозможная дверь все-таки заставила Новенького себя увидеть.

Она появлялась в столовой – на месте двери в подсобку.

Возникала в спальне – посреди комнаты, в нескольких сантиметрах от пола.

Маячила за окном второго этажа, закрывая солнечный свет.

Степа спрятался глубоко в бездне собственного сознания. Почти перестал взаимодействовать с реальностью. Ел как робот. Лежал с закрытыми глазами, когда полагалось спать. Не ходил больше во фрезеровочный цех. Не реагировал, когда к нему обращались. Перестал складывать звуки, издаваемые другими людьми, в слова.

(А если бы не перестал, то узнал бы, что мастер Нина Артемовна при виде Немтырька раздраженно цокает и говорит: «Этого давно пора сдать в учреждение для умственно отсталых! Вы только посмотрите на него! Он же невменяемый, только пугает нормальных ребят! Натуральный психбольной!».)

Общался Новенький только с деревянной птичкой. Здесь у него были ритуалы: он никогда не вынимал ее из нагрудного кармана, если вокруг были другие люди. Оставшись один, прикладывал птичку ко лбу, закрывал глаза, посылал ей свои мысли. Иногда она безмолвно отвечала. Чаще – молчала. Но Новенький знал: она просто не в настроении. Или, может быть, спит. Потом ответит, когда сможет.

Невозможная дверь умела добиваться своего.

Перед сном Степа всегда вынимал птичку, аккуратно сжимал ее в кулаке и засовывал руку с игрушкой под подушку, – так и спал (когда спалось). Чаще просто часами напролет лежал в темноте, чувствуя ладонью деревянное тепло.

Одной ночью, измученный недосыпом, Степа провалился в сон, едва успев прикоснуться щекой к подушке.

Дернулся во сне, как будто собирался убежать.

Ладонь разжалась. Птичка выпала, расправила крылья на простыне.

Новенький снова дернулся, проваливаясь еще глубже в забытье. Мотнул запястьем, скинул фигурку на пол.

Проснулся от толчка, в ужасе, с колотящимся сердцем. Замычал в панике, соскочил, слепо заводил руками в потемках: где она?.. А вдруг сломалась?.. А вдруг обиделась – и никогда больше ему не ответит?!

Ползал на четвереньках, мычал, не обращая внимания на возмущенные возгласы с соседних кроватей.

Вдруг стало светлее, – Новенький не понял, как и почему, но сразу увидел птичку у дальней ножки кровати. Замычал с облегчением, потянулся к ней.

Замер.

В полу под его кроватью появилась невозможная дверь, из-под которой пробивался свет.

Степа отдернул руку: чтобы взять птичку, нужно было прикоснуться к двери ладонью, иначе было не достать.

Одна мысль об этом почему-то пробила Новенького морозом.

Он отполз в сторону, с колотящимся сердцем прислонился спиной к соседней кровати.

Машинально провел рукой по пустому нагрудному карману.

Крепко закрыл глаза, стиснул зубы, помотал головой: наверное, это просто сон!

Звонко шлепнул себя по щеке.

Сильно, с прокрутом, ущипнул правой рукой левую, сдавленно мяукнул от боли.

– В натуре, Петренко, пора тебя в дурку сдавать, – мутно сказал кто-то из интернатских. – Харэ хуевничать, спать охота.

Степа снова заглянул под свою кровать.

Птичка была на месте, в дальнем углу. Целая, и, насколько ему было видно, невредимая.

Невозможная дверь с пробивавшимся из-под нее теплым светом тоже никуда не делась.

Крюгер не знал, который точно час, но было уже совсем темно; ларек был закрыт и забран хлипкими решетками, ворота рынка Шайба – заперты, вокруг никого нет – только ветер гонял смерчики из оберток от мороженого, порванных кульков и прочего говна.

Подвальные – галдели, духарились: поняли, что никаких немедленных препятствий не ожидается; ощутили силу стаи, близость готовой вот-вот начаться реальной бандитской карьеры: пиздеж закончен, начинаются делюги, а с ними придут бабло, уважение, телки и пря́ги.

Витя с удивлением и некоторым отвращением ощутил, что возбуждение подвальных – заразительно. Он расправил плечи, громко хрустнул шеей (подсмотрел этот момент в каком-то фильме с Ван Даммом и взял на заметку) и негромко хлопнул в ладоши, стараясь не выронить из рукава нож.

Подвальные заткнулись и уставились на него пятью парами глаз.

«Так, блять», – подумал Витя.

Зашипел:

– Дыня где?! Сука, я ж сказал: кто сольется, того сам лично по пизде запущу!

Из темноты кто-то вякнул:

– Витяй, так он это, гха-гха, срать захотел. Базарит, на нервяках у него на посто́й днище выбивает. Вон там, за кустами дрищет, минут пять как отошел. Пошли покажу!

Крюгер скривился, начал было что-то говорить, осекся.

Растолкал пацанов плечами, подошел к ларьку с вывеской «Коммерческий магазин». Обошел его: прямоугольное помещение, узкая витрина с закрытыми ставнями, две глухие стены, забранная решеткой дверь на задах. По идее, решетку должен был запирать навесной замок – для него имелись петли. Но замка не было: по ходу дела, обитатели ларька срулили ненадолго.

(Или вообще не думали, что кому-то придет в голову вламываться в их сраный сарай, подумал Витя.)

Дернул Кочана:

– Слышишь, открой иди. Я прикрою.

Прозвучало это дебильно, но бритоголовый пацан повиновался. Огляделся по сторонам, по-детски закусил нижнюю губу и дернул на себя сначала решетку, а потом и дверь.

Отскочил назад, в темные внутренности ларька заходить зассал.

– Щенки, блять, еба́ные, – рявкнул Крюгер.

Решительно шагнул в темный проем.

Сначала почувствовал запах человеческого присутствия: пот, сигаретная и пивная кислятина, душновато-сладкий одеколон.

Потом понял, что произошел пиздец.

И только потом в ларьке зажегся свет.

А еще потом Вите прилетел прямой в бороду.

Он отлетел назад, врезался в Кочана, ебнулся вместе с ним на пол.

Кухонный нож вывалился из рукава, ушуршал куда-то в сторону.

Крюгер поднял глаза.

Въебавший ему незнакомый тип в олимпийке «Adidas» лыбился и потирал кулак.

– Сука, криво пошло.

– А ты еще раз ебни, попрямее, – посоветовал второй пацан, постарше, в футболке с Чаком Норрисом.

Первый пожал плечами, нагнулся и докинул даже не пытавшемуся подняться Крюгеру в челюсть.

В этот раз прилетело уже серьезно: в глазах вспыхнуло, сознание помутилось, хрустнул сломанный зуб. Боли Витя почему-то не чувствовал, – всё это словно происходило с кем-то другим.

Второй обитатель ларька выглянул на улицу и громко спросил:

– Але, Акула, этот, что ли, твой охуевший? Ты сам разобраться не мог, еб твою? Я с тебя отдельно спрошу, что пацанов по хуйне подтягиваешь.

В тесное помещение вдвинулся довольный Акула, успокаивающе забормотал, полез здоровкаться.

От него неприязненно отстранились: видно было, что не по мастям с малолеткой в дёсны жахаться.

– Стукач еба́ный, – услышал себя Крюгер.

Акула посмотрел на него театрально округленными глазами и пнул ногой по ребрам.

Тип с Чаком Норрисом неопределенно хмыкнул. Его товарищ, скучно глядя сквозь Крюгера, заговорил:

– Ты понял, мы тут держим палатку, дела делаем, движения двигаем, да? И тут какая-то пиздота заруливает, ты понял, на ножах, че-то жужжит на нас. Нас за людей вообще, по ходу, не держит, да? Это ж если каждая мразь на районе так о себе возомнит, то мы че делать будем?

Он продолжал этот монолог, ни к кому не обращаясь и явно не ожидая ни от кого ответов, но Акула энергично кивал и подвякивал в конце каждого предложения.

Снаружи донеслись звуки быстро удаляющихся шагов: у подвальных прошло оцепенение, кто-то дал по съебам.

Кочан, которого сбил с ног улетевший в нокдаун Витя, поднялся и стоял в дверях, боясь пошевельнуться.

Крюгер вдруг понял, что, во-первых, его сейчас покалечат и/или убьют. А во-вторых, что его эта перспектива не только не пугает, но даже радует: наконец-то закончится вся невыносимая муть последних месяцев, подвальные заседания, ненависть ко всем вокруг и самому себе, ебучая «яишенка»…

Он не смог удержаться, зашелся визгливым смехом; корчился от боли в ребрах, брызгал кровавой слюной из разбитого рта.

Тип в «адидасе» прервал на полуслове свою мудовую речь, отодвинулся на полшага (дальше не позволили коробки, ящики и другие ларечные внутренности) и спросил Акулу:

– Так он ебнутый, что ли?! Я с тебя с самого за такое спрошу, ты понял?! Ты че мне тут…

Акула что-то закудахтал, пацан с Чаком Норрисом перебил, – но тут в дверном проеме возник широкий силуэт.

Все заткнулись. Даже Витя захлебнулся, закашлялся и затих.

Силуэт сказал милицейским голосом, нараспев и с оттяжечкой:

– Всем стоя-а-ать. Оружие бро-о-осили, руки – где я вижу.

Оружия, кроме давно улетевшего куда-то в угол кухонного ножа, ни у кого не было, но Кочан резко, как фрицы в фильмах про войну, поднял руки вверх. Остальные настороженно замерли.

Мусор остановился на пороге, бросил взгляд на валявшегося на полу Витю, повернулся и сказал через плечо:

– Понятой, подойди. Будем оформлять задержание преступной группы.

За спиной мента нарисовался Дыня, старавшийся не смотреть никому в глаза. Вид у него был серьезный, сосредоточенный.

– Ах ты ж сучара, – прошипел Акула.

Витя снова зашелся в смеховой истерике.

Подвальные «криминалы», по ходу дела, умудрились за вечер вложить его дважды: и ларьковой крыше, и мусорам.

В Аркашиных снах странная дверь ничего плохого не делала. Стояла посреди темноты, светила своим теплым светом. Уже не пугала, наоборот – успокаивала, вытесняла своим присутствием родительскую грызню, мамину тревогу, отцовские (синие) приготовления к демонстрации Новой Революционной Партии.

Он и посматривать на нее начал всё чаще: то в глазок, то в приоткрытую дверь (правда, на всякий случай через цепочку).

Из двери никто не выходил; соседи проходили мимо нее, как ни в чем не бывало, – хотя должны были бы, по опыту Пуха, давно уже устроить скандал и сбор подписей про немедленное прекращение самостроя и несанкционированных ремонтных работ. Родители тоже ее будто не замечали. Всё это было как-то странно, но Аркаша уже не беспокоился и не боялся.

(Он не знал, что невозможная дверь показывала себя только тем, кто был ей нужен.)

Из прихожей его гоняли: революционный комитет рисовал плакаты на кухне, печатал под копирку листовки, бегал в магазин «Маяк» за новыми бутылками и постоянно шлялся во двор курить (в этом моменте, видимо, с Софьей Николаевной был достигнут компромисс; в результате которого, впрочем, меньше вонять в квартире не стало: революционеры курили прямо под открытым окном первого этажа).

Мама почти перестала ходить на работу. Сидела в родительской комнате, шелестела бумагами, молчала. Иногда едва слышно всхлипывала.

Недавний Аркаша попытался бы ее подбодрить, успокоить или как минимум нажаловаться на отца. Сегодняшний Аркаша сидел в гостиной, часами смотрел сквозь книгу и думал о теплом свете, пробивающемся из-под двери.

Одним утром Пух проснулся – и не решил даже, а просто осознал: сегодня он откроет дверь – и узна́ет, наконец, что его за ней ждет. Его даже перестала смущать табличка «Не входить!»: очевидно было, что кому-нибудь другому туда входить, конечно же, нельзя. А вот именно ему, Аркаше Худородову, можно и даже нужно.

Доедая бутерброд с чахлым сыром и вареное яйцо, Пух вдруг вспомнил про дневник.

Общую тетрадь он не открывал как раз с момента появления двери: в голове не оставалось места ни для чего другого. Но сейчас Аркашу захлестнуло праздничное ощущение нетерпения, – что-то похожее он испытывал совсем давно, в детсадовском возрасте, утром 1 Мая. Отец на демонстрацию собирался с неудовольствием, но ходил – исправно: возглавлял колонну деятелей донского образования, носил свою часть транспаранта с надписями про решения съезда; пах заграничным одеколоном «Aramis», привезенным из командировки в Югославию. Одеколон Худородов-старший экономил, пшикался по чуть-чуть только к новогоднему застолью, в мамин день рождения и вот как раз 1 Мая; запах этого давно закончившегося «Арамиса» с тех пор ассоциировался у Аркаши с радостным предвкушением. Тогда, в дошкольные времена, он шел посреди проезжей части (что само по себе почему-то ощущалось как праздник), держался за мамину руку, щурился на солнце и чувствовал, что вот-вот наступит лето: бесконечные жаркие дни, ведомственный дом отдыха в Лиманчике, море, черешня, а потом кукуруза, а потом арбузы, и всё это – уже вот-вот… кажется, только протяни руку, открой дверь – и…

Пух мотнул головой, пришел в себя и уставился на пустую страницу дневника.

Написал сегодняшнюю дату: «8 июня 1994 г.».

Занес ручку над следующей строкой.

В прихожей в этот момент загомонили, затопали.

– Софья, дверь запри за мной, – крикнул отец. – Ходят сейчас всякие! Рано не жди. Мы идем делать революцию!

– Дадим мы им с Борисычем просраться! – добавил кто-то еще. – Банду Ельцина под суд!

– Не Ельцина, а Эльцмана! – строго поправил кто-то третий. – Настоящее имя гниды – Борух Эльцман. А тель-а-видение замалчивает правду!

– Стабильность, стабильность, стабильность и еще раз стабильность!

Пух дождался, пока какофония выдвинется в подъезд и стихнет, отложил дневник с ручкой и пошел в прихожую.

– Мам, я запру, – на всякий случай сказал в сторону родительской спальни.

Решил: всё, сейчас он точно узна́ет, что же так маняще светится за невозможной дверью.

Последний день отпущенного ишаками срока Саша не помнил. Ходил из угла в угол, иногда что-то жевал, бездумно смотрел в пространство. Пару раз выводил во двор Берту, и то только после того, как собака начинала скулить и жаловаться. Давал ей сделать свои дела – и сразу затягивал назад в дом: хрен знает, кто еще мог прийти по развешенным братом на районе объявлениям.

Леха не выходил из комнаты.

Мама смотрела по кругу записанных на видеокассеты фокусников и переливала «заряженную» воду из одной склянки в другую. Была у нее какая-то сложносочиненная методика: вода от разных экстрасенсов, от разных недугов, стоявшая перед телевизором в разные дни недели, отдельно от телеэфиров и отдельно от кассет, соединенная в определенных пропорциях… Несколько раз она рассказывала об этом младшему сыну; это была единственная тема, на которую мама в последнее время с готовностью разговаривала.

Саша пропускал эту ересь мимо ушей, невпопад кивал и мыкал. Перематывал кассеты на нужные места (мама сама не умела). Носил из кухни чай, заваренный пару дней назад из одного пакетика: чуть желтоватую горячую воду.

Дело шло к вечеру.

Ничего не происходило.

Шаман начал потихоньку успокаиваться. Думал: Леха хоть и вылетел из бандитских орбит, но пацаном остался сообразительным и со связями. Ну, вторчал кому-то денег, ну, влез в мутноватые схематозы, – так без этого в Ростове на третьем десятке лет мало кто обходился. По-любому, как-то порешал, выкрутился. Да и ишаки, по правде сказать, на серьезных людей похожи не были: еще полгода назад такие пассажиры при виде Лехи Шаманова переходили на другую сторону улицы и судорожно припоминали, нет ли за ними каких косяков. Нормально всё будет! Нехер себя на пустом месте накручивать!

Когда окончательно стемнело, Саша встряхнулся. Хмыкнул даже: надо ж, сам поверил, что какая-то шелупонь будет ставить ультиматумы Шаману Большому.

Потянулся, захрустел суставами. Недовольно скривился. Надо как-то собраться, побегать хоть, что ли, поотжиматься… В идеале, конечно, поколотить раундов шесть тяжелый мешок, но Саша понимал: за последние недели физуха у него так просела, что в зал соваться еще долго будет стыдно.

За окнами тормознула машина. Сразу за ней – вторая. В окна дома Шамановых нетерпеливо мигнули фары. Захлопали двери, кто-то загоготал, щелкнула зажигалка.

«Может, не к нам», – мелькнула у Саши ссыкливая, лоховская мыслишка.

Он уже знал, что – к ним.

Волна пиздеца достигла своего пика и уже начала рушиться вниз, на улицу Катаева и ее окрестности.

Хлопнула дверь Лехиной комнаты.

– Але-мале, чертила, на выход давай, – донесся из-за окна ишачий голос.

Берта залилась лаем.

Брат с мучнисто-белым лицом пробежал через кухню к двери, прижимая к груди пухлую папку бумаг и пачки разноцветных облигаций.

– Тут будь, не выходи, – бросил Саше. – И мать не пускай. Если что…

Не успел договорить: с улицы уже требовательно свистели.

Саша всё равно вышел, конечно, на порог. Закрыл за собой дверь, чтобы не выскочила собака. Стоял молча, смотрел и слушал.

Во дворе было человек пять; некоторых Саша узнал по давней мутной пьянке здесь же, на этом самом месте. Другие были новыми, но выглядели всё равно как-то одинаково, словно были друг другу дальними родственниками.

– Я, как бы, сразу скажу, давайте на месте решим, отсрочка нужна, я в два конца отдам, – частил брат, просительно глядя на гостей; похлопал по своей папке: – Тут «Русский дом Селенга», «Властилина», это тысяч пятнадцать баксов, а, нет, двадцать, если сейчас продавать, а если чуть обождать, то…

Предводитель ишаков молча дал ему несильного леща.

Леха заткнулся, дернулся, затрясся. Выронил одну из пачек. Зеленые бумажки с портретом очкастого додика разлетелись, закрутились по двору в теплом ночном ветерке.

Никто даже не рыпнулся их поднимать.

Леха вякнул:

– Я могу ваучеров досыпать… Штук семь-восемь.

Ударивший ухмыльнулся. Металлические передние зубы блеснули в свете уличных фонарей.

– Ты меня, еб твою, совсем в чмошники записал, я не пойму? – спросил главный ишак. – Тебя кто-то заставлял в долг брать? Ты че, блять, забыл, как такие дела делаются?

Леха что-то забормотал, но быстро осекся. Как делаются такие дела, он помнил очень хорошо.

– Бумажками своими жопу себе можешь вытереть. Либо живое бабло сейчас, либо дарственную на дом подписывай. И резче, блять, давай, а то я у тебя хату твою за так заберу, а деньги торчать мне дальше будешь.

По мелькнувшему на лице брата выражению Саша понял, что вариант с дарственной кажется ему приемлемым.

Младший Шаманов подумал: сейчас он сорвется с места, сломает главному ишаку челюсть, положит второго на землю боковыми по ребрам, оприходует третьего, и…

Вспомнил, как его во втором раунде дружеского спарринга без особых усилий отправили в нокаут.

Опустил плечи, сдулся. Остался стоять на пороге тенью, на которую никто так и не обратил внимания.

На ставшей вдруг тесной улице Катаева тормознула еще одна машина. Младший Шаман узнал по фарам «трехсотый» «Mercedes». Почетный, непростой автомобиль – даже с сотнями тысяч километров на перепиленном одометре, даже купленный через третьи руки на авторынке со скидкой за пулевые отверстия в водительском сиденье. Абы кто на таком не ездит.

Саша выдохнул и завибрировал в злобном предвкушении. Понял: брат всё рассчитал и предусмотрел. Сейчас из «мерина» выйдут серьезные пацаны, разломают ишаков на запчасти – и сядут бухать до утра с Лехой на кухне, как в старые добрые времена.

Серьезные люди из «трехсотого» действительно вышли.

Двое неприметных, как чуть размытых, в пиджачках и кепариках, мужчин неопределенного возраста и рода занятий.

Бывавших у них дома – совсем недавно, когда Саша забирал маму с нахичеванского погоста.

С которыми брат прощался подобострастно, униженно.

– Это что тут за сборище? – с неудовольствием спросил один из пиджаков. – Алексей, мы же четко с вами по времени договаривались.

У Лехи задрожала нижняя челюсть, забегали глаза.

– Я… Вы… Э-э-э… Обождите две минутки, я дела сейчас закончу – и сразу…

– Что ты там закончишь, мразь?! – перебил главный ишак. – Где бабло, где дарственная на хату, блять?! Это че такое?!

– Минуточку, – сказал второй пиджак. – По вопросу недвижимости мы с Алексеем давно всё решили. Закладная на дом – у нас на руках, приехали переоформлять право собственности. Вы, собственно, кто такие?

– Да мне поебать, что вы там с кем решили, – взвился ишак. – Он мне торчит, мне и отдавать будет. А вы уебывайте отсюда, пока тесно не стало.

– Ты под кем ходишь, блядина, что так дерзко разговариваешь? – спокойно поинтересовался первый пиджак.

– Я сам под собой хожу. Вопросы есть – со мной решайте, – снова заблестели зубы.

Пиджаки переглянулись и пожали плечами. Профессионалов их узкой сферы пресса называла «черными риелторами»: они забирали необходимую им недвижимость у людей, которым она была меньше нужна. Эти конкретные специалисты уже подмяли под себя бо́льшую часть частного сектора на улице Катаева: старые дома предполагалось пустить под снос, а на их месте дружественная риелторам компания «СБД» намеревалась возвести многоэтажный жилой комплекс повышенной комфортности. Разобраться осталось всего с тремя участками. На первом жила одинокая девяностолетняя бабка, которая очень скоро споткнется на ровном месте и ударится виском о бордюр. Второй принадлежал алкашу, перед которым стоял выбор: несколько ящиков водки в обмен на дарственную или неосторожное обращение с огнем. На третьем обитал Алексей Шаманов, неопределенного рода занятий, сам попросивший через дальних знакомых предоставить ему крупный денежный займ под залог дома и земельного участка.

– Ладно, – сказал пиджак ишаку. – Раз с тобой напрямую решать, то дальнейшие вопросы снимаются.

Риелторы синхронно, как герои боевиков, достали из-за поясов пистолеты.

Той ночью Новенький так и не уснул. Трогать невозможную дверь, чтобы дотянуться до птички, он заставить себя не смог. Забрался обратно в кровать, подтянул к подбородку колени, обхватил их руками, скукожился.

Думал: надо дождаться утра. Все уйдут из спальни, займутся своими делами, а он сходит в подсобку, принесет швабру, как-нибудь подцепит птичку – и вызволит ее на свободу. Может, она снова захочет с ним разговаривать даже после того, как он на всю ночь оставил ее в темном пыльном углу, в нескольких сантиметрах от… Того, чем была появившаяся в полу дверь.

Что делать потом, он не знал. Показать странное явление взрослым или другим интернатским? А может, жирным охранникам? Поменяться с кем-нибудь кроватями? Просто взять и убежать отсюда – даже зная, что где-то на городских улицах его ждет то, что больше не было Олейниковым?

В конце концов решил: птичка расскажет, как быть дальше. Надо только ее вызволить – и попросить прощения.

Когда начало светать, лег, свернулся под заменяющей летом одеяло второй простыней, закрыл глаза – чтобы никто не трогал, не спрашивал про ночную суету.

Его бы всё равно не трогали.

Он бы всё равно ничего не сказал.

Дождался утра, когда вокруг завозились, зазевали, зашаркали в сторону умывальника. Новенький подглядывал из-под полуприкрытых век, дожидаясь, когда спальня опустеет.

Привычное утреннее бормотание интерната окутало, успокоило, накрыло его, измученного бессонной ночью.

Степа провалился в сон.

Там его уже ждал теплый свет, пробивавшийся из-под невозможной двери.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, молчало.

Молчало, когда его таскали из одного кабинета в другой, возили в пропитанных кислым запахом темных кузовах микроавтобусов, запирали за ним решетки, двери, засовы, замки.

Молчало, когда его били, когда запугивали, когда разговаривали вежливо и даже вкрадчиво.

Молчало, когда ему в лоб упирался ствол «Макарова».

Молчало, когда сидело в одиночных камерах.

Молчало даже, когда в СИЗО его бросили в пресс-хату к троим отмороженным насильникам; то, что больше не было Тельманом Денисовичем, быстро и эффективно их убило, село на гору переломанных трупов (мебели в камере не было) и продолжило молчать.

Молчало, когда его пытался допрашивать первый следователь – молодой, лохматый, похожий на сельского тракториста.

Молчало, когда вместе с первым на допросы начал приходить второй – грузный, усатый, носатый, с длинным московским говором и усталыми глазами.

Молчало, когда к следователям присоединился психиатр – высокий, с большим белым лицом и гулким голосом.

Молчало – и смотрело перед собой невидящим взглядом.

Перед первым допросом в этом расширенном составе следователи переглянулись и поморщились: таких вот «умников» в милиции не любили, считали самозванцами типа телевизионных экстрасенсов.

Не обращая внимания на смотревшего прямо перед собой старика, психиатр церемонно пожал руки следователям, представился и сказал:

– Уважаемые, эм-м-м, коллеги, у меня есть к вам небольшая просьба.

Молодой молча закатил глаза.

Усатый заговорил – но так, словно психиатра не услышал.

– Вы зря тратите свое и наше время. Я не первый десяток лет этим занимаюсь. Это, во-первых, не серийник, а обычный сумасшедший: слетел с катушек от жары, одиночества, старческого маразма, не знаю, от чего еще. Напал на случайного прохожего средь бела дня, даже не пытался скрыться. Вы посмотрите на него – глаза стеклянные, сам тощий, непонятно, в чем душа держится… Пресса раздула, начальство требует поймать очередного Чикатило, а вы тут ерундой страдаете, пока в городе черт знает что творится. Меня зачем сюда дернули?! Мне, думаете, в Москве нечем заняться?!

Психиатр доброжелательно кивал, на риторические вопросы не отвечал. Дослушал, спросил:

– А во-вторых?

– Я, э-э-э, – замялся усатый, который уже забыл, что́ собирался сказать дальше.

– Да блять, – вклинился молодой. – Во-вторых, я заебался уже в эти игры играть! Заканчивайте херней заниматься. И это, если вы ему сейчас невменяемость запишете – и санаторий вместо срока, то я, как бы, предупреждаю…

Он вовремя замолчал, но собеседники и так всё поняли: какой-то отморозок зарезал милиционера – и косит под сумасшедшего в надежде отсидеться в дурке; нет, такой жить не будет. Кинется на конвой, выпадет на полном ходу из автозака, вскроет заточенной ложкой вены, – да мало ли, что может произойти.

Психиатр снова с пониманием покивал. Сказал:

– Касаемо моей просьбы. Вы не могли бы оставить меня с гражданином Давидишвили наедине?

Молодой следователь округлил глаза, распушился, начал что-то возмущенно возражать.

Усатый тормознул его вялым движением руки.

– Да пусть уже… Не знаю. Сил нет.

Встал, спросил психиатра:

– Вам сколько надо? Десять минут, полчаса? Перекурить сходить успею?

– Я вам сообщу, когда мы закончим, – сказал доктор. – Прогнозировать ничего пока не могу. Может, час-два. А может, и до завтра будем общаться. Идите-идите, воздухом подышите или перекусите. Тут у нас случай потенциально очень интересный!

Молодой следователь выдохнул что-то подозрительно похожее на «еб вашу мать», вскочил, бахнул ногой в дверь и, едва конвойный отпер ее, выломился в коридор.

Усатый хотел что-то сказать психиатру, передумал, стиснул зубы, раздраженно встряхнул перед собой сжатым кулаком и вышел следом.

Дверь за ними со скрежетом закрылась.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, до этой секунды безучастно смотрело в пространство перед собой.

Вдруг – впервые за несколько часов – пошевелилось, поудобнее устраивая скованные наручниками запястья на коленях.

Психиатр дернулся от неожиданного звука.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, рывком вскинуло голову – и встретилось с ним взглядом.

Пух уже выглянул в глазок. Уже взялся за дверную ручку, уже повернул ее. Уже почти занес ногу, чтобы выйти в подъезд, сделать три шага через коридор и раствориться в добром свете.

– Аркадий, зайди, пожалуйста, – сказала мама из родительской комнаты специальным голосом, который использовала только для обсуждения троек в дневнике, испорченных импортных вещей и других серьезных проступков.

Пух резко вернулся в реальность, закатил глаза, развернулся.

И замер.

Задумался.

С одной стороны, в родительской комнате его явно не ждало ничего хорошего: может, стоило быстренько сбегать через подъездный коридор, заглянуть в невозможную дверь (Аркаша откуда-то абсолютно точно знал, что она не будет заперта – это была его дверь, и она всегда была для него открыта), вернуться домой и идти выслушивать мамины нотации?

С другой стороны, у Софьи Николаевны были заботы поважнее, чем тихо торчащий дома сын, – да и не за что было этого сына, вроде бы, в последнее время собачить. А если сходить в родительскую комнату, быстренько послушать мамин монолог, сделать грустное лицо и уже со спокойной совестью вернуться к теплому свету? (Что этот свет никуда не денется и обязательно его дождется, он тоже откуда-то знал.)

Пух решил: если мама на него снова рявкнет, то он сначала сходит к невозможной двери.

Навострил уши.

Расслышал едва различимые всхлипывания.

Мама в своей комнате рыдала не театрально, напоказ, как несколько раз в прошлом году, в разгар политических разногласий с отцом. Сейчас она плакала как человек, которому в самом деле очень плохо.

Аркаша вздохнул, еще раз посмотрел в глазок (невозможная дверь была на месте, свет тоже никуда не делся) и рванул в родительскую комнату.

– Мам, мам, ну ты чего?!

Софья Николаевна, всегда бывшая женщиной монументальной, как-то резко уменьшилась, высохла. И, как Пух с ужасом осознал, за последние месяцы постарела лет на семь: вокруг глаз зазмеились морщины; благородная проседь превратилась в полноценную седину; пальцы истончились и сморщились, как у птички.

Он неловко обнял ее, начал что-то говорить, заткнулся. Дождался, пока ставшая вдруг угловатой, костистой мамина спина перестанет дрожать в его руках.

Софья Николаевна наконец отстранилась, смущенно кашлянула, зажмурилась, потерла нос большим и указательным пальцами.

– Мам, что случилось?!

Еще не договорив, Аркаша понял, что задал дурацкий вопрос.

Софья Николаевна отвечать не стала.

Сказала вместо этого:

– Хочешь, я котлеты сделаю? Прямо сейчас. Твои любимые, свино-говяжьи. Поможешь мне мясо прокрутить?

О еде Пух думать сейчас не мог, а мясорубку вертеть ненавидел всегда. Но дураком он не был, поэтому радостно вскинулся, закивал, даже захлопал в ладоши; правда, быстро это дело прекратил, потому что получилось тупо и неестественно.

Они пошли на кухню (Пух бросил взгляд на входную дверь); остановились, оглядывая оставленный революционерами срач. Аркаша сгреб со стола бумажки, пустые бутылки и обрывки газет, запихал всё это в два мусорных кулька; вынул из-под мойки тяжеленную древнюю мясорубку, доставшуюся Худородовым от бабушки, прикрутил ее к столу и даже протер мясорубочные внутренности влажной тряпкой.

Мама молча доставала из холодильника мясо, резала, давала ему кусочки говядины, свинины; всё это Аркаша энергично прокручивал, перемежая смоченными в молоке хлебными мякишами.

Разговор у них не клеился, но и нужды в нем не было: котлетный ритуал успокаивал, с каждым прокрутом мясорубки возвращал время назад, когда маленький Аркаша ходил с мамой на Центральный рынок за говядиной, жадно нюхал ни с чем не сравнимые запахи базара, тащил домой сумки с покупками, а потом, в меру сил, помогал вертеть мясо. Папа даже летом был постоянно занят: работал над учебными планами, сидел в университетской библиотеке, что-то писал быстрым мелким почерком на нелинованной бумаге в родительской комнате.

Натан Борисович котлеты обожал, неизменно им радовался и даже под (притворные, как теперь стало понятно) мамины оханья позволял себе опрокинуть за ужином рюмку-другую коньяка. После полудюжины котлет папа всегда шутил одну и ту же шутку, над которой Аркаша сначала истерически смеялся; потом понял, что́ имеется в виду, и всё равно продолжал смеяться; а в последние годы просто кривил лицо.

Шутка была такая:

– Меня однажды спросили, почему я решил стать преподавателем, – говорил раскрасневшийся от коньяка Натан Борисович, и после паузы продолжал: – И я назвал три причины: июнь, июль и август.

– Аркаша, попробуй: соли достаточно? – сказала мама.

Аркаша вернулся в реальность. Сырой фарш он терпеть не мог, но подхватил немного из миски, с умным видом пожевал, ответил:

– Чу-у-уть-чуть давай добавим еще, а то пресновато.

Мама улыбнулась, потрепала его по голове, сказала в никуда:

– Такой большой уже…

У Пуха, начавшего было снова планировать короткий отскок к невозможной двери, защемило сердце.

Он остался на кухне, пока мама возилась у плиты. Разобрал и даже помыл мясорубку, протер ее увесистые части, разложил сушиться на тряпочке на подоконнике. Открыл окно, чтобы выпустить котлетный чад, – и понял, что они провозились почти весь день. Падавший во двор солнечный свет принял золотой оттенок, тени деревьев удлинились, пахло ростовским летним вечером.

Именно такой золотой свет, вдруг сообразил Аркаша, пробивался из-за невозможной двери.

Которая была сейчас от него буквально в четырех шагах.

– Мам, давай я быстренько мусор вынесу, – услышал Пух свой голос. – А то там мясо, обрезки, вонять будет…

– Подожди пять минут, последние дожарю. Перекусим и пойдешь. Мне тоже еще надо… Делами позаниматься.

Пух хотел было встопорщиться (есть по-прежнему не хотелось, а к двери тянуло всё сильнее), но мама вдруг положила ему руку на плечо, посмотрела в глаза и сказала:

– Спасибо, сыночек.

Аркашу снова захлестнуло теплом, жалостью, любовью, ощущением конечности и скоротечности всего, что совсем недавно казалось незыблемым.

Он достал тарелки и вилки, сел за обеденный стол, вдохнул родной котлетный запах и прикрыл глаза от удовольствия.

– Ну давай, помощник, пробуй, – сказала мама, ставя сковороду на специальную деревянную подставку.

Аркаша снова энергично закивал, ухватил первую котлету вилкой, подул на нее, уже открыл рот, уже почти сомкнул зубы.

Входная дверь, которую он так с утра и не запер, распахнулась.

Аркаша уронил вилку. Котлета укатилась под холодильник.

Софья Николаевна закричала, прижав к щекам сжатые кулаки.

В прихожую ввалился окровавленный Натан Борисович, захрипел, что-то нечленораздельно прорычал и сполз по стене на пол.

Вместо оформления преступной группы мусор неожиданно добродушно захохотал, как бегемот из мультиков, и спросил обитателей ларька:

– Еб вашу, вы чего тут устроили?!

Крюгеру, так и валявшемуся на полу, наоборот, резко перестало быть смешно. Он поперхнулся слюной, хрюкнул и умолк.

Адидас с Чаком Норрисом полезли к менту ручкаться. В тесном «коммерческом магазине» делать это было несподручно, поэтому они просто уважительно заухали.

Дыня, сообразивший, что его план дал осечку, аккуратно ступил было прочь, – но мусор, не глядя, схватил его за плечо.

Судя по гримасе стукача, хватка была железной.

– А я ж до вас шел как раз, – продолжил милиционер. – Сигареты закончились, да, думал, перехвачу перекусить что-нибудь. А то в этом ебаном усилении ни пообедать нормально, ничего…

– Так вы берите, Антон Ильич, мы ж всегда от души, – услужливо сказал Чак Норрис и даже сделал жест, как будто накрывал скатерть-самобранку. – «Баунти», печенье, эти, блять, «Куку-руку», супы есть, давайте я чайник поставлю! За счет заведения, гха-гха!

– А за чей же еще, – с удовольствием кивнул Ильич. – Сейчас всё отгрузишь, как обычно. Наследнику там конфеток сыпани, а то папку не видит с мая… Так ты слушай дальше! Иду, никого не трогаю, – тут этот отщепенец бежит, говорит, «дяденька милиционер, спасите-помогите, там злоумышленник порядочных людей грабит»…

– Не говорил я такого, – буркнул Дыня, и ойкнул, когда милицейская клешня сжалась еще сильнее.

Ларечники загоготали.

– Я думаю: мало ли, мало́й клея обнюхался или прикол тянет – кто тут у меня на районе будет без разрешения хуёвничать?! А этот малахольный, такой, «у него нож!». Думаю, ну-у-у, нож у нас уже дело серьезное, сейчас у нас дядя Антон заодно еще и пару убийств раскроет, новую звездочку получит, да еще и…

– Так вон он! – вякнул Дыня, показывая на улетевший под прилавок нож. – Я всё по правде сказал! Холодное оружие, длиннее четырех пальцев!

Антон Ильич запрокинул голову и снова гулко захохотал.

– Охуеть просто можно, – басил милиционер сквозь смех. – Следствие ведут знатоки!.. Три состава мне тут сами на ровном месте сделали.

Отсмеявшись, он начал загибать свободные от Дыниного плеча пальцы:

– Ограбление в составе преступной группы по предварительному сговору – раз. В особо крупном размере же, да?.. Это два.

Ларечные обитатели хрюкнули, но серьезно закивали: в особо, мол, крупном, ясное дело.

– И сопротивление сотруднику правоохранительных органов при задержании – три. Четырнадцать лет вам, долбоебам, явно уже исполнилось, так что уголовочка ломится по полной.

Дыня окуклился и замер – понял, что речь сейчас идет и о нем тоже.

– А этот, которого вы тут поваляли, сейчас еще призна́ется в отдельных серьезных злодеяниях.

Мусор наконец перестал смеяться и цепко, словно впервые увидел, осмотрел в ужасе застывшего на полу Витю.

– Возможно, даже в серийных убийствах. А еще…

Антон Ильич осекся и с удивлением посмотрел на вдруг выросшую из его груди окровавленную арматурину.

Что-то выдернуло его из ларька и унесло в темноту рыночной окраины, – словно был он не дородным дядькой, а пойманной на блесну донской шамайкой.

Дыня непонимающе посмотрел на вдруг освободившееся собственное плечо.

Поднял глаза на дверной проем ларька, где стояло то, что больше не было лифтером Семеном Матвеевичем Горяшко.

Последним, что увидел Дыня в жизни, был покрытый слоями запекшейся крови разводной ключ.

Бывший главный инженер производственного кооператива «Окна-Дон» Сергей Сухомлин дернулся – во входную дверь настойчиво, долго, панически звонили.

У Вити был ключ. Светка сидела прямо напротив него, за обеденным столом, чуть мутновато, но счастливо глядя на него поверх винного бокала. Больше никого он не ждал.

Светкино неожиданное возвращение вернуло старшему Сухомлину прошлое – хотя, как он прекрасно понимал, забрало надежду на будущее. Как же плохо он, оказывается, себя знал, – думал Сергей Валентинович между подходами к быстро пустеющей бутылке «Absolut». По всей логике, ему нужно было чувствовать себя победителем. Он пережил все унижения, блядство и побои. Успел вскочить на подножку стремительно отбывающего хер знает куда поезда возможностей. Начал жизнь заново: бросил пить, вставил зубы, получил госпатент, стал зарабатывать немыслимые по меркам себя полугодовалой давности деньги. Ну, поссорился с самодуром-начальником; ну, чуть пригасил свою восходящую звезду; но с его головой, с его идеями, с его опытом он легко нашел бы себе денежное дело хоть в Ростове, хоть в столице. А то и где-нибудь, например, в Германии, Америке или Израиле, куда начали уезжать знакомые еще по НИИ научные сотрудники – и быстро конвертировать там свои мозги в деньги, машины, дома, нестыдные университетские должности…

С момента, когда его избил на лестничной клетке старой квартиры боров в лампасах, Сухомлин-старший ни на минуту не переставал думать о Светке (и об огненном, горьком, злом и одновременно нежнейшем глотке ледяной водки, но с этой мыслью ему было совладать проще).

Он миллион раз прокручивал в голове сценарии их неизбежной встречи (Ростов всегда был городом одновременно большим – и очень маленьким).

Как он презрительно отвернется, увидев бывшую жену на улице.

Как станет долларовым миллионером, купит «шестисотый» мерседес, приедет и заберет ее снова к себе, – где и с кем бы она ни была.

Как она начнет сбивчиво извиняться, а он захлопнет перед ее носом дверь.

Или нет, сначала даст ей пощечину! Несильную, символическую (Сергей Валентинович людей никогда не бил – и не знал, как это делается).

Или даже вот так: когда он изобретет что-нибудь по-настоящему великое (а не усовершенствованную форму отливки сраных пластиковых окон), из Москвы приедет корреспондент передачи «Взгляд» и возьмет у него интервью, о котором будет говорить весь город – и которое Светка будет смотреть, кусая губы и глотая слёзы.

В реальности при виде бывшей (хотя, на самом деле, действующей – они не успели развестись) жены Сергей Валентинович разрыдался сам.

…Он плохо помнил, что происходило потом.

Светка рассказывала, как его нашла через каких-то знакомых дальних знакомых (с половиной которых она перетрахалась, но об этом она умолчала), работавших с «Окна-Дон». Нашла телефон офиса, звонила, целями днями трубку никто не брал. Додумалась раздобыть адрес производства, приехала туда, спросила какого-то детину в халате, а он и рассказал, и домашний адрес дал, и сказал, что Валентиныч с шефом посрался. «Сереженька, у тебя точно всё нормально?»

Сухомлин тонул в пучине счастья – и не слышал половину слов: смотрел, как движутся любимые губы; как складываются в любимые комбинации любимые мимические морщинки; как с любимых ресниц осыпаются черные хлопья туши.

Светка сразу стала хлопотать, раскладывать свои вещи в полупустые шкафы, готовить нехитрую быструю еду, запихивать в стиральную машину разбросанную им и Витей по всей квартире одежду, притворно вздыхать на тему «вас одних на пять минут оставить нельзя».

(Она очень боялась, что «Сереженька» ее выгонит – а ей больше идти было некуда, разве что ночевать на скамейках автовокзала.)

…Они быстро начали выпивать: сначала понемногу, «за встречу», потом – чтобы поддержать окутавшее обоих состояние вязкого синего безвременья, потом – потому что уже не хотели и не могли останавливаться. Витя куда-то делся («да со своими друзьями гуляет, ну с теми, помнишь, один еще полненький такой»). Под окнами почему-то перекрикивались люди, сигналили машины, кто-то на кого-то орал. По телевизору показывали бесконечный концерт в честь Дня медицинского работника.

Сергей Валентинович и Светлана Викторовна не хотели, чтобы всё это заканчивалось.

По разным и даже противоположным причинам.

…В дверь продолжали истерически звонить.

Потом кто-то забарабанил – причем, кажется, ногой.

– Да что там!.. Кому неймется?.. – буркнул, вставая, Сухомлин. Вдруг неожиданно резко бросил: – Не за тобой ухажер пришел?

Светка, успевшая уже мысленно прокрутить и отбросить все варианты такого развития событий, отставила бокал и хлопнула ладонью по столу.

– Сергей! Я не собираюсь терпеть эти беспочвенные обвинения!

Сухомлин сузил глаза и хмыкнул. Его начинали накрывать следующие фазы водочного опьянения: ярость и самоуничижение.

– Знаешь, что, – начал он. – После того…

Но Светка уже всё про всё поняла.

– Еще одно слово – я встаю и ухожу. И больше ты меня никогда не увидишь.

Сухомлин качнулся назад и громко выдохнул, как будто получил удар в диафрагму. Скукожился, сдулся, пошел в прихожую.

Светка спрятала торжествующую улыбку.

Сергей Валентинович, бормоча под нос всё недосказанное, завозился с замками.

– Давай порезче там, – донесся из подъезда знакомый голос. – Я знаю, что ты дома.

Дверь еще раз для верности пнули.

Он открыл – и захлопал глазами: не мог поместить в свою новую реальность тех, кого увидел на пороге.

– Собирайся быстро, – зачастил Ротарь, державший на руках Лясю. – На нас московские накатили жестко, фирму отжимают, надо из города валить. Пока – в Краснодар, дальше смотреть будем. У меня в Соча́х зампрокурора знакомый, поузна́ем через него, как решить можно.

– А я… Я-то что? Ты ж… Вы ж меня уволили.

– Придурок, блять! Ты – партнер, у тебя половина конторы акциями, – зашипел Ротарь. – Они по-любому к тебе едут уже, тебе пиздец.

– Не ругайся при ребенке, – одернула из-за спины Люба.

Тот осекся: никак, действительно, не мог привыкнуть, что Ляся всё понимает, на всё реагирует и всё впитывает.

Девочка, не обращая на перепалку взрослых внимания, заглянула через плечо Сухомлина вглубь квартиры, помахала рукой и сказала:

– Здрасьте!

Ротарь непонимающе уставился на вышедшую в коридор Свету.

– А вы, простите?..

– Я его жена!

– Я это, ну, не говорил просто, – начал объясняться потупившийся Сухомлин, – но у меня есть законная супруга Светлана, с которой мы…

– Да мне похеру! Оба собирайтесь сейчас же! – взревел Ротарь. – Через две минуты едем, машина внизу. Наехала отморозь полная, они ни жен, ни детей не пожалеют.

– Ой, а Витю ж где-то носит, – вспомнил Сергей Валентинович. – Сына моего. Я не знаю, надо его дождаться, я ж не могу так просто взять и…

– Сережа, тебе же сказали: собирайся быстро, – строго сказала из-за спины Света. – Не дай бог, с нами что-то случится, – Витя сиротой останется!

Ей очень хотелось в Сочи.

Ротарь нетерпеливо топнул ногой.

– Короче, вы едете, нет?!

– Всё-всё, мы едем. Сереженька, давай, ноги в руки, самое необходимое покидай вон в те сумки, остальное на месте купим.

Сухомлин привык слушаться жену.

Собрались они действительно за две минуты.

– Дай я, может, Витьке записку напишу… – сказал навьюченный клетчатыми баулами Сухомлин жене. – Пусть он тоже как-то куда-то спрячется, или я не знаю…

Он запирал дверь. Ротарь с семьей уже топали по лестничному пролету двумя этажами ниже.

– Некогда, Сереженька, некогда. Видишь, какая ситуация серьезная. Поехали, Витюша – парень взрослый, разберется. Так будет лучше для его же безопасности!

По логике всё это как-то не складывалось, но за последнее время Сергей Валентинович понял, что от логики в жизни одни только огорчения.

Уже в машине, в большом темно-синем «ленд крузере» с выключенными фарами, Ляся сказала Светлане:

– А у меня друг здесь остался, пока мы уехали.

– А?.. Друг? Ну ничего, скоро ты вернешься – и вы снова увидитесь. Всё обязательно будет хорошо!

Светлана отвечала преувеличенно бодрым и писклявым голосом, как шестидесятилетняя актриса ТЮЗа, изображающая школьницу.

– Нет, – спокойно сказала Ляся.

Светлана не стала переспрашивать, что «нет»: «не вернешься», «не увидитесь» или «ничего не будет хорошо».

– Так и че? – хмыкнул главный ишак в сторону двух направленных на него стволов. – Плетку достал – так стреляй. Пугать вон лоха будешь.

Он не глядя махнул рукой в сторону Лехи, в ахуе выпучившего глаза под фонарем.

Один из риелторов пожал плечами и выстрелил ишаку в колено.

Тот с воем упал.

Берта в доме залилась лаем.

Ишаки рассы́пались, хлопнул багажник, донеслось характерное клацанье: кто-то загонял жаканы в охотничье ружье или обрез.

Саша стоял на крыльце, забыв дышать. Пулю он уже один раз в жизни ловил, успел побывать и во многих других косяковых ситуациях, но сейчас не работал ни один инстинкт, не включался разум, отказало тело.

Цунами пиздеца наконец обрушилось на его жизнь.

– Алексей, в машину сядьте, – спокойно сказал из темноты один из пиджаков. – Нам с вами еще документы подписывать, когда с товарищами вопрос решим.

Леха замотал головой, прирос к месту – прямо между двумя группами претендентов на дом.

Прямо в центре готовой вот-вот начаться перестрелки.

Берта заливалась лаем.

Раненый ишак продолжал выть и материться.

Грохнул выстрел дробовика.

Фара «мерседеса» разлетелась брызгами осколков.

Хором рявкнули «Макаровы», кто-то заверещал.

Леха вздрогнул, выронил свои папки.

Акции, облигации, казначейские билеты и даже драгоценные ваучеры рассыпались по двору, как новогодние конфетти.

Брат грохнулся на четвереньки, пополз за ними, начал собирать, запихивать в карманы и за пазуху. На рукаве его серой ветровки расплывалась кровавая гроздь рябины – задело дробью.

Младший Шаманов вдруг осознал, что рядом свистнула пуля, разминувшаяся с его головой сантиметров на пять.

Он запоздало отдернулся, врезался спиной во входную дверь. Ощутил на себе хлесткий взгляд одного из пиджаков. Понял, что может не пережить следующих нескольких секунд. Скрючился, ворвался обратно в дом, забыв о брате.

Споткнулся на пороге, упал.

Распластался на полу, замер, закрыв голову руками.

Вдруг понял, что что-то не так.

Еще сильнее и непоправимее не так, чем весь творившийся во дворе пиздец.

Последние полминуты Берта – молчала.

Натан Борисович театрально подвывал, сидя на кухне в позе роденовского «Мыслителя» и прижимая ко лбу обмотанный полотенцем куриный окорочок, – три-четыре «ножки Буша» всегда хранились у Худородовых в морозилке впрок, на праздники.

– Аркадий, что ты там топчешься, – прикрикнула мама. – Принеси медицинский спирт, он в третьем справа ящике комода. Найди чистое полотенце. Шевелись!

Для верности Софья Николаевна хлопнула в ладоши.

Пух, уже трижды проклявший идиотские котлеты и свою излишнюю сентиментальность, собирался выскочить в подъезд (к теплому свету), пока родители заняты, – но некстати попался маме на глаза.

Остановился на полушаге, вздохнул, развернулся и двинулся по направлению к комоду.

– Он назвал меня пархатым! – провыл отец из-под окорочка. – Ты можешь себе это представить, Софа?! Меня, ученого и политического деятеля!

Мама громко ахнула.

Аркаша уже помимо своей воли узнал, что произошло: руководство Новой Революционной Партии остановилось подкрепиться перед демонстрацией в пивняке на Богатяновской, начало в очередной раз переписывать партийный манифест, не сошлось в ряде формулировок – и передралось. (Точнее, бывший соратник схватил Натана Борисовича за редкую бороду – и стукнул лбом о стол.)

Эту историю отец пересказывал маме снова и снова – каждый раз с новыми мельчайшими деталями.

Пух специально подольше рылся в ящике комода, нарочно выковырнул не самое свежее полотенце и поплелся обратно на кухню.

– Натан, ты уверен, что звонить в «скорую» нет необходимости? – хлопотала мама. – Аркаша может сбегать к соседям, сказать, что ситуация критическая. Или к автомату на Текучёва. Тут две минуты, туда и обратно.

Пух навострил уши: кажется, его вот-вот официально отправят из дома прочь! В «скорую помощь» он, конечно, обязательно позвонит, – но сначала одним глазком заглянет за невозможную дверь.

– Я не доставлю этим тварям такого удовольствия! – проревел Натан Борисович.

«Блять», – в очередной раз подумал Пух. Все-таки спросил на всякий случай:

– Мам, пап, может, надо сбегать в травмпункт на ЦГБ, бинтов попросить? Или, не знаю, перекись водорода?

Натан Борисович молча отмахнулся. Софья Николаевна строго сказала:

– Не вздумай никуда отлучаться! Сейчас ты должен быть с семьей! Иди посиди в гостиной, но не укладывайся – твоя помощь еще может понадобиться.

Отец злобно фыркнул: с Аркашей он, кажется, до сих пор не разговаривал, и старался не замечать его присутствия.

Пух мог бы, конечно, просто молча уйти по своим делам, – но тогда он не был бы Пухом.

Кроме того, Аркаша откуда-то знал, что теплый свет от него никуда не денется. (И он от теплого света – тоже.)

Он вернулся в гостиную. Потоптался на месте. При одной мысли о чтении его перекорежило (если бы кто-то сказал Пуху еще полгода назад, что приключения галактического мошенника Джеймса Боливара Ди Гриза ему когда-нибудь наскучат, он бы покрутил пальцем у виска).

Аркаша выудил из нычки между томами поредевшей «Библиотеки всемирной литературы» общую тетрадь.

Опустился в кресло.

Пошелестел разворотами, наугад прочитал несколько предложений. Скривился: от собственного отличнического, с завитушками, почерка. От мелких детских проблемок, еще пару недель назад казавшихся ему достойными внимания потомков. От собственной придумки про этих потомков, которые, во-первых, неизвестно когда будут, и будут ли вообще; а во-вторых, которым в любом случае на него будет точно так же наплевать, как Аркаше – на отцовскую революционную деятельность.

Пух вдруг понял, что хочет поставить точку – в дневнике, в последних нескольких месяцах, в своем только что закончившемся детстве.

Выковырнул прицепленную к тетради ручку, открыл чистый разворот, быстро (и без завитушек) написал в левом верхнем углу сегодняшнюю дату.

…И провалился в розовую вату.

Новенький в ужасе проснулся, когда дело уже шло к вечеру – часов ни у него, ни в спальне не было, но по пробивавшемуся в о́кна свету было понятно, что проспал он часов восемь, не меньше.

Степа вскочил, огляделся.

В спальне было человек пять: кто-то болтал, кто-то дремал, кто-то молча сидел в кровати.

Птичка!..

Новенький замычал, подскочил к ближнему интернатскому, схватил его за рукав, потянул из кровати.

– Петренко, не заебуй, – пробубнил тот, выдираясь и непонимающе хлопая глазами. – Чего тебе надо?

Степа дернул его в сторону коридора, мотнул головой, – выйди, мол.

– Охуел, что ли?! – возмутился тот. – Не пойду я никуда. Сам уебывай отсюда.

Новенький зарычал, как животное. Со всей силы пнул одну кровать так, что она со скрежетом поехала по полу. Ухватил вторую, затряс. Сидевший на ней кучерявый пацан со сломанным когда-то давно в капусту левым ухом подкинулся, захлопал глазами.

– Пацаны, надо охрану позвать, – сказал кто-то. – Петренко ебнулся, по ходу.

– Я с тобой пойду, – сказал сориентировавшийся в ситуации кучерявый. – Не кайф с ним рядом оставаться, покусает еще…

Степа издавал утробные звуки, дергал кровати, выл.

Интернатские потянулись на выход, поглядывая на него с откровенной опаской.

Едва дождавшись, когда останется в спальне один, Степа придвинул к входной двери одну тяжелую кровать, припер ее другой. Отпихнул свою, насколько позволяла ближняя стена. Не обращал внимания на разодранный линолеум, клочьями торчавший теперь в центре спальни, на прыскавших по полу тараканов и мелких мерзотных паучков, на взрослые, властные шаги в коридоре.

Уставился на невозможную дверь, невозможно ведущую в пол.

Птичку было теперь достать просто – два шага, и вот она, лежит с расправленными крылышками. Целая и невредимая.

– Петренко, открывай немедленно, – донесся из коридора голос Нины Артемовны. – Это что за номера?! Ты в милицию сейчас поедешь, гаденыш!

Кто-то навалился на входную дверь. Заскрежетали сдвинутые кровати. Зазвучали глухие мужские голоса: заскучавшие от безделья охранники подорвались выковыривать окопавшегося в спальне ебанутого.

У него оставалось секунд пять, максимум – десять.

Степа опустился на колени.

Протянул руку за птичкой.

Замер.

Посмотрел на табличку «Не входить!».

Взялся за невозможную дверную ручку.

– Еб твою мать, что он наворотил тут, – в спальню уже вломились детины со двора, путались в неожиданных препятствиях, звенели кроватными пружинами.

– Вон он, вон он, держите его! – верещала Нина Артемовна, как будто кроме Степы в комнате был кто-то еще.

Новенький неловко привстал, приоткрыл невозможную дверь, заглянул внутрь.

Замер.

Сипло, едва слышно сказал:

– Мама…

Витя пополз к выходу из ларька – путаясь в чужих ногах, поскальзываясь на крови, посреди криков, мата и звуков раздираемой металлом плоти.

Рядом рухнул Акула: набок, со свернутой шеей, в упор глядя на Крюгера мертвыми глазами.

Витя выкатился, наконец, на улицу, подорвался было бежать: никуда, вслепую, в темноту, – только бы подальше от разверзшегося вокруг ада.

Дернулся, врос в землю, непонимающе закрутил головой. Будто оказался в кошмарном сне, когда не слушаются ноги, кто-то догоняет, а ты не можешь сдвинуться с места, и отдельно не можешь заставить себя проснуться даже после того, как осознал нереальность происходящего.

То, что больше не было Олейниковым, сгребло в кулак его футболку на спине. Держало, как капкан.

Витя забился, завыкручивался, зашипел. Футболка никак не хотела рваться, тянулась, пережимала горло. Он перекрутился, выдернулся из одного рукава, полуобернулся, попытался разглядеть напавшего.

Странный пацан, которого Крюгер не видел ни с подвальными, ни с ларечными, ни вообще когда-либо раньше в своей жизни, смотрел на его ужимки безучастно – только слегка наклонил голову, как любопытная собака.

Они впервые встретились взглядами.

Витя прекратил дергаться.

Понял, что – всё.

Вот теперь действительно, по-настоящему – всё.

В скулу того, что больше не было Олейниковым, врезался кулак.

Витя, пребывавший в состоянии предельной ясности, обратил внимание: били не слишком сильно, но умело, явно не в первый раз. Человек, которому неожиданно стукнули по ебучке, по всем понятиям должен был бы упасть на жопу, отдернуться или как минимум моргнуть.

Странный пацан не сделал ничего из перечисленного.

Вынырнувший из темноты Кочан шипел и тряс отбитой (или сломанной?) правой кистью: ощущалось, как будто со всей дури въебал в кирпичную стену.

Зашипел:

– Слышишь, отпусти его! Че за постановы! Ты откуда сам? С Северного? С Шайбы?

Витя был благодарен Кочану за неожиданную подписку, но понимал: нет, не спасет это уже сегодня никого. И ничего не изменит.

Он так и не мог отвести глаз от нечеловечески спокойного странного пацана.

И не увидел, как лицо Кочана начала растягивать демоническая улыбка.

Зато Витя услышал знакомый голос:

– Нам некогда.

То, что больше не было Олейниковым, отшвырнуло Крюгера в сторону, – он влетел в кусты, врезался в дерево, несколько раз перекатился через себя. Сразу вскочил, замер, затрясся. Может, послышалось? Может, у него из-за всех последних событий наконец-то поехала крыша?

Улыбающаяся оболочка Кочана посмотрела на него из темноты. Сказала сквозь демоническую улыбку:

– Беги.

Ринулась в атаку на странного пацана.

Витя побежал.

В ушах Шамана звенело, голова шла кругом. На улице продолжался рамс: орали, стреляли, билось стекло.

В доме было темно, только в зашторенные окна чуть добивал уличный фонарь, из-за которого по полу расползались стремные корявые тени.

Он поднял глаза и не сразу сообразил, что́ видит.

Берта смотрела на валяющегося на полу Сашу сверху вниз – вываленный язык, уши торчком, безмятежное (и слегка придурочное, вдруг подумал Шаман) выражение морды. Собака ровно дышала и роняла на пол слюни, словно не она минуту назад еще билась в истерике.

– Мам, – вдруг вспомнил Саша. Послушал тишину. Проскулил еще раз: – Ма-а-ам?

Он услышал странное шипение, фонящее под звуками перестрелки на улице. Пополз на карачках в сторону маминой комнаты. Берта пошла следом, размеренно цокая когтями. «Оглохла, что ли?» – мелькнула мысль. «Или сошла с ума? Может же собака ебануться?»

Мама, как всегда, сидела лицом к телевизору – именно из него доносилось шипение и потрескивание статики. Шаман подобрался, начал вставать, открыл было рот, чтобы что-то сказать, – и замер.

Хаос черно-белых черточек на экране зажужжал громче, задергался, – словно старался вырваться из тесной коробки телевизора.

У Саши встали дыбом волосы на затылке и руках.

Экран вспыхнул белым светом.

Силуэт, высветившийся на нем, Шаману было не видно – загораживала мама.

Но он уже всё понял.

Берта добродушно фыркнула и улеглась рядом с ним на пол: по-щенячьи, на пузо, вытянув задние лапы подушечками вверх.

За окнами на мгновение стало очень тихо.

Потом снова грохнули выстрелы – только теперь не хаотичные, а четкие, как отмеренные метрономом.

Улыбка перелетала с лица на лицо, не задерживаясь ни на одном дольше нескольких секунд.

Главный ишак улыбнулся – и воткнул нож, который всё это время выковыривал из голенища сапога, себе в шею.

Один из черных риелторов улыбнулся – и, не глядя, дважды выстрелил в темноту, еще один раз – в голову своего коллеги, и последний раз – в свой висок.

Предпоследний оставшийся в живых ишак недоуменно огляделся.

Расплылся в нечеловеческой улыбке.

Ловко, одним движением перевернул охотничье ружье стволом к своему лицу, скинул с правой ноги раздолбанный паленый кроссовок «Abidas» и нажал грязным большим пальцем спусковой крючок.

Губы последнего оставшегося в живых ишака не успели даже расплыться в улыбке: он схватился за левую сторону груди, захрипел, зашатался, сложился и осел.

Леха застыл – на карачках, с пучками ваучеров в кулаках. Опасливо огляделся. Неуверенно выпрямился, стоял один в свете фонаря в окружении полудюжины трупов.

Ветер крутил вокруг его ног смерчики из разноцветных бумажек.

Силуэт выглянул из-за неподвижного маминого плеча.

Губы телевизионного экстрасенса растягивала хорошо знакомая Саше демоническая улыбка.

Она начала увеличиваться. Быстро заняла весь экран. Едва не выплеснулась за его пределы. Сложилась в одно слово:

– Беги.

Саша побежал.

Пух не сразу понял, что́ произошло: он успел отвыкнуть от ощущения не-присутствия в собственном теле.

Вокруг ничего, кажется, не изменилось. За окном – темно, в квартире пахнет спиртом и злосчастными котлетами, из кухни доносятся завывания отца и умиротворяющее курлыканье мамы.

Аркаша опустил глаза на раскрытую общую тетрадь и выронил ручку.

Посреди еще минуту назад чистого разворота криво, глубоко, с порванной от нажима в нескольких местах бумагой, в несколько слоев было намалевано огромными печатными буквами одно слово.

«БЕГИ».

Аркаша побежал.

Новенький отлетел в сторону, как маленькая собачка, которую с силой дернули за поводок. Покатился по полу, врезался в кровать. Отсушил локоть, треснулся виском… В ушах звенело, в глазах двоилось.

Поднял голову, непонимающе заозирался, начал отползать, стараясь вжаться в пол.

Один из охранников без сознания лежал у входа в спальню бесформенной кучей, запутавшись в сдвинутых кроватях. Второй качался посреди комнаты, монотонно выл и разглядывал свои окровавленные ладони. Разжал их. Проводил невидящими глазами горсть липко выпавших зубов. Снова завыл и замотал башкой, как раненый слон.

Нина Артемовна стояла на невозможной двери, глядя на Новенького и улыбаясь нечеловеческой улыбкой. Костяшки ее пальцев были стесаны в мясо.

Встретившись с ним взглядом, мастер цеха нетерпеливо щелкнула пальцами и показала на входную дверь. Сказала:

– Беги.

Новенький дернулся было к выходу.

На полушаге остановился, поскользнулся, едва не навернувшись на отполированном сотнями ног старом линолеуме.

Вернулся, схватил птичку, сунул в карман, сжал поверх кармана кулак.

– Беги!!! – взревела оболочка Нины Артемовны.

Степа побежал.

Светило криминальной психиатрии быстро сконцентрировалось и даже мысленно отругало себя за резкое движение: ну, подумаешь, рыпнулся гражданин подозреваемый, – мало ли их таких пыталось на него выделываться? Буйные шизофреники, маньяки-серийники, даже (и особенно!) симулянты, – разные, но с одной на всех общей чертой: каждый считал себя единственным нормальным человеком в сошедшем с ума мире, имеющим на этом основании право делать всё, что захочется.

Психиатр знал: ни одного нормального человека в мире давно уже не осталось.

Или даже никогда и не было.

Он обошел то, что больше не было Тельманом Денисовичем, опустился за стол, посмотрел в ничего не выражающие глаза высокого жилистого старика.

– Ну, рассказывайте!

Конвойный привычно волоёбил за толстой железной дверью: выпустил двух злобных следаков, запер за ними замки, прошелся (два шага туда, два шага обратно), привалился к стене, посмотрел на «Командирские» часы на еле живом коричневом ремешке. Тут же забыл увиденное время, посмотрел снова. Грустно мыкнул себе под нос:

– Ебена мать…

Профессор с дедом-маньяком явно засели надолго.

Конвойный поднял голову к желтому потрескавшемуся потолку, прикрыл глаза – и начал мечтать о вареной картошке, плавящемся на ней шматке сливочного масла, купленной загодя на базаре сельди, запотевшей рюмке и бутылке пива «То самое». Само по себе пиво он не любил: мог глушить литрами, не чувствуя опьянения, вместо которого хотелось спать и ссать. Водку с молодых лет так толком и не научился закусывать: морщился от горечи, предпочитал запивать сначала квасом, а потом, когда лучше понял жизнь, пивасом. Так оно получалось идеально – опьянение накатывало быстро и нежно, как будто тонешь в огромной перине.

Он дернулся, как от тычка, открыл глаза, в панике заозирался: уснул?.. замечтался?.. пропустил стук в железную дверь за спиной?..

Сразу понял: что-то изменилось.

Не сразу сообразил, что именно.

В глухой стене прямо перед его носом откуда-то взялась совсем другая, невозможная дверь: деревянная, с ржавой круглой ручкой и табличкой «Не входить!».

– Ну что, так и будем в молчанку играть? Ну ничего, я подожду, мне спешить некуда. Вашу медицинскую карту я посмотрел, никаких нарушений речи у вас, Тельман Денисович, не наблюдается. А что до меня ни с кем тут не общались, так это я с полным врачебным пониманием! С кем тут, положа руку на сердце, разговаривать, а?! Не с этими же, – психиатр неопределенно покрутил пальцами, обозначая следственных работников. – А вот у нас с вами, интеллигентных людей, есть множество интересных тем для беседы, правда?

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, не отвечало, – только безучастно смотрело на собеседника.

Тот вскочил, забегал по комнате для допросов.

– Я, вы знаете, иной раз и сам думаю, – продолжал психиатр. – Столько сейчас грязи вокруг, сколько откровенно гнусных, злонамеренных людей! Людишек, я бы сказал. Верите, своими руками прямо поубивал бы некоторых! Еле сдерживаюсь иногда!

Психиатр отличался неортодоксальным подходом к общению с подозреваемыми.

Конвойный потянул из кобуры пистолет, замешкался, опустил руку.

С одной стороны, разбираться с неуставными дверьми у него не было полномочий: раз появилась, значит, так надо. Начальству СИЗО виднее.

А с другой, нельзя было исключать злодейского умысла. Может, преступники специально эту дверь воткнули, чтобы вызволить сообщника. Этот непорядок, разумеется, было необходимо незамедлительно пресечь.

Что дверь появилась незаметно и мгновенно, конвойного не смутило. Он всегда знал: были бы деньги и связи, всё остальное – дело техники.

Не понял даже, в какой момент взялся за круглую ручку, потянул на себя.

Увидел: залитый солнечным светом просторный кабинет. Основательный, с тумбами, деревянный стол. Несколько телефонов, один из них – черный, с золотым двуглавым гербом вместо диска с цифрами. Мраморная пепельница, позолоченный подстаканник, терпкий запах настоящего цейлонского чая.

Конвойный моргнул.

На месте стакана образовался хрустальный запотевший графинчик с водкой: небольшой, грамм на двести. Рядом материализовалась рюмка – тоже покрытая инеем, явно только что вынутая из морозилки.

Черное кожаное кресло само собой откатилось и развернулось, приглашая конвойного занять давно заслуженное место.

Он шагнул в дверь.

То, что вышло из нее несколько секунд спустя, больше не было конвойным СИЗО–1 «Ростовский централ», что на улице Максима Горького.

На уловки психиатра мужчина не велся: никак не отреагировал на упоминание Алены Ивановны; пропустил мимо ушей все подначки про просранную страну, милицейский произвол и окончательно распоясавшуюся молодежь; не поддался даже на неожиданные резкие движения собеседника.

– Очень интересно, – забубнил себе под нос доктор. – А чего это у нас зрачки даже не расширяются?.. Никаких рефлекторных реакций. Удивительный феномен!

Он присел, достал блокнот, набросал несколько строчек быстрым нитевидным почерком. Подумал, побарабанил ручкой по металлическому столу.

Неспешно заговорил:

– Вы, Тельман Денисович, возможно, не отдаете себе отчет, что на свободу больше не выйдете. Я, откровенно говоря, не знаю, почему вы убили товарища Рака. Хотел бы сказать, что следствие разберется, но вы же сами понимаете: следствие на вас сейчас повесит все свои висяки, это им очень удобно. Прокуратура потребует расстрела – и очень быстро получит его, если, конечно, с вами до этого при этапировании не случится несчастный случай, – он взял последние два слова в фонетические кавычки. – Убийство человека в погонах, знаете ли, нередко заканчивается для подозреваемого трагическими случайностями. Смотрите, у меня есть для вас практически беспрецедентное в моей многолетней практике предложение. Я чувствую, нет, знаю, что вы – уникальный случай! Основа будущих научных работ и, чем черт не шутит, целых новых научных дисциплин. И от вас ничего не требуется – только дать мне возможность с вами работать. Взамен вы получите жизнь, причем вполне комфортабельную по меркам сегодняшнего непростого времени. Вы будете видеть небо, дышать воздухом, смотреть телевизор! Соглашайтесь! Судьба такие шансы дает нечасто и немногим. Альтернатива у вас – только пуля в затылок. И я бы на вашем месте долго не раздумывал: с минуты на минуту вернутся ваши недавние собеседники, которым текущий разговор очень сильно не понравится. Мои возможности хоть и существенны, но ограничены. Нуте-с, что скажете?

Он прекрасно знал, что в такой поздний час следаки возвращаться в СИЗО уже не будут – плюнули, поехали по домам.

Времени у них с высоким стариком было предостаточно.

Психиатр сложил руки и вопросительно посмотрел на собеседника.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, заговорило.

Пацаны бежали, направляемые спавшим под курганами.

Нечеловеческая улыбка по очереди растягивала лицо каждого, задерживалась ненадолго и снова исчезала.

Шаман заозирался, придя в себя на незнакомой улице.

Увидел, как случайный прохожий выпрямляется, роняет кулек с бутылками, демонически улыбается и показывает рукой к северу.

Снова побежал.

Пух запрыгнул на Буденновском в пустую ночную маршрутку, начал что-то говорить водителю, осекся.

Водитель обернулся, оскалился в улыбке, вдавил газ в пол так, что пожилой микроавтобус взревел, затрясся и рванул по освещенному желтыми фонарями проспекту в сторону улицы Красноармейской, вопреки маршруту.

Аркаша ойкнул, не удержался на ногах, рухнул на засранное, изрезанное сиденье. Вцепился в спинку, не пытаясь больше выпрямиться.

Смотрел на несущиеся навстречу огни уличных фонарей, красных светофоров, редких освещенных окон.

Новенький перебегал широкий проспект Стачки – в случайном месте, не глядя по сторонам, вдали от светофоров и переходов. Споткнулся, еле удержал равновесие, увидел перед собой лобовое стекло троллейбуса, выпученные глаза водителя.

И сразу – растянувшую незнакомое лицо знакомую улыбку.

Троллейбус дернулся, резко повернул вправо, едва разминулся с Новеньким, вылетел колесом на тротуар, загрохотал и заискрил слетевшими с проводов рогами.

Степа, так и не успев остановиться, снова провалился в розовую вату.

Вите не нужна была помощь демона – он бежал домой.

Не знал, куда больше деться.

Двор опустел: ни одного мента, ни одного кожана на лавочках. Даже многочисленные кошки, расплодившиеся на районе к середине лета, куда-то попрятались и затихли. Потрескивал и мигал одинокий фонарь, в свете которого шевелилась плакучая ива.

Крюгер по привычке поднял глаза на свои окна: они светились, единственные во всём уснувшем доме. Он тормознул, оперся на колени, тяжело дыша. Вдруг понял, насколько мудацкой затеей была вся его дружба с подвальными обитателями, вся история с ларьком, вся ненависть к отцу, весь бешеный бунт – против, блять, чего?!. Он не помнил уже, – да и, если честно, с самого начала не знал. Вот бы прокрутить последние несколько месяцев назад, как видеокассету на быстрой перемотке: он спокойно занимался бы физикой, смотрел боевики и ужасы, провожал бы Олю из школы, наслаждался свободой и благополучием, вместо того, чтобы…

Витя замотал головой, бешено протер кулаками глаза, как будто только что проснулся от длинного душного кошмара. Дал себе слово: сейчас поднимется, расскажет всё родителям, попросит помощи. Он же ничего не сделал, никого не убил, просто по глупости встрял в косяковую ситуацию! («Свидетелей и участников которой, – сказал противный внутренний голосок, – скорее всего, уже не осталось в живых».)

Погруженный в свои мысли, не заметил, как поднялся в лифте на нужный этаж. Завозил ключом в двери, непонимающе застыл.

Дверь была заперта на все замки – даже на нижний, сейфовый, с длинным ребристым ключом, открывавшийся только снаружи.

Витя зашел в квартиру – и сразу всё понял, пропустив всю положенную цепочку мыслей про «ушли прогуляться», «поехали в ресторан на Левый берег», «их похитили бандиты».

Родители куда-то сбежали, оставив его одного.

Крюгер вдруг осознал: он не помнил, когда в последний раз был ночью дома один, – и был ли вообще. Где-то глубоко, сам себе не признаваясь, знал: он мог встревать в любые приключения, шароёбиться по району и накручивать себя, допоздна торчать у Пуха или, позже, у Новенького на Новом Поселении, мог даже случайно вызвать древнего сарматского демона, – но после всего этого дома его всегда ждали ужин, чай из пакетика, умиротворяющее ворчание телевизора, ощущение родительского присутствия (которое он, до сегодняшнего дня, ненавидел).

Во всей квартире горел свет, шкафы были распахнуты, посреди коридора валялась одинокая неуместная леопардовая туфля на высоком каблуке. На кухонном столе – недоеденный салат, объедки колбасы, полупустые рюмки, лежащая на боку бутылка «Absolut». В гостиной беззвучно работал телевизор; играла видеокассета с мудацким фильмом «Красотка», который Витя не смотрел, но заочно презирал.

Крюгер постоял посреди комнаты. Вернулся на кухню. Взял со стола пустую бутылку из-под водки. Снова пошел в гостиную. Со всей дури хуйнул «Absolut» в лицо Джулии Робертс.

Из-за грохота и звона бьющегося стекла не услышал, как в коридоре за его спиной открылась входная дверь.

Оболочка Кочана кидалась на то, что больше не было Олейниковым, била, отскакивала, – с бешеной скоростью, не выпрямляясь, опираясь на ступни и ладони, как обезьяна.

Ни один из ударов не производил видимого действия.

Иногда Кочан замирал, прекращал улыбаться, ошалело озирался по сторонам, но через несколько секунд снова бросался в атаку.

Спавший под курганами не мог находиться в нескольких местах одновременно.

Выражение бесстрастного лица того, что больше не было Олейниковым, изменилось. В ничего не выражающих глазах появился отблеск интереса.

Сарматский демон не понимал, что происходит. За тысячи лет своего существования он еще не встречал человека, способного дольше нескольких секунд выдержать ярость степного трикстера, которого боялся даже Тамерлан.

Улыбающаяся оболочка Кочана в очередной раз отскочила от своей невредимой мишени, рыкнула, недовольно мотнула головой. Сказала:

– Теперь мне придется сожрать твой разум.

Кочан дернулся, отступил на шаг, выпрямился, непонимающе уставился на незнакомого пацана напротив себя.

Уголки губ того, что больше не было Олейниковым, поползли вверх. В глазах засветились проблески подземного ужаса.

Кочан похолодел, попятился, не отрывая глаз от расцветающей на чужом лице улыбки демона.

Улыбка остановилась на полпути.

Губы того, что больше не было Олейниковым, дернулись и застыли. Медленно вернулись к состоянию беспристрастной маски.

Взгляд снова стал пустым.

Кочан так и не понял, что́ сейчас произошло – или не произошло. Всё, что случилось с момента, когда он выскочил из кустов отбивать Крюгера у странного пацана, вспоминалось обрывками, мутными образами, всплесками сознания.

Он непонимающе посмотрел на свои руки: окровавленные, со стесанными костяшками.

Отстраненно подумал, что нужно съебывать, – но ноги не слушались, колени дрожали, как после лютой тренировки в качалке.

То, что больше не было Олейниковым, вынуло из кармана окровавленный грязный штопор.

Сделало шаг навстречу.

Застыло, глядя поверх плеча Кочана, словно что-то вспомнив.

Вдруг развернулось и быстрым шагом двинуло в сторону темных девятиэтажек, подпирающих рынок «Шайба».

Кочан не успел обрадоваться своему чудесному спасению (а он на животном уровне понял, что только что едва разминулся со смертью): его разум рухнул в розовую вату.

Уголки губ оболочки Кочана поползли вниз.

Демоническая улыбка на его лице была перевернутой – и от этого еще более страшной.

Спавший под курганами всхлипнул.

Заплакал.

Пух не сразу узнал Витю: за полгода, что они не виделись, тот осунулся, стал угловатым и костистым, и, самое главное, лишился своей кучерявой шевелюры – теперь он был пострижен, как говорили в школе, «под зэка».

Витя не сразу узнал Пуха: за полгода, что они не виделись, тот вырос на полголовы (или же перестал сутулиться). Он не то чтобы сильно похудел, просто больше не выглядел лоховатым пухляшом; отдельно этому способствовали желтоватые контуры недавнего фингала.

В обоих проще было различить черты будущих молодых мужчин, чем недавних детей.

Аркаша заозирался, оглядывая незнакомую квартиру, куда его привел спавший под курганами. Дернул носом и сказал:

– Вить, а чего спиртом воняет?

– Да тебя, блять, забыл спросить, чего! Надо – вот и воняет!

Друзья уставились друг на друга.

Вдруг одновременно заржали.

Неожиданно для себя Аркаша сделал два шага вперед и сгреб Крюгера в неловкое, но мощное объятие.

Витя обнял его в ответ.

Постояли молча.

– Фу, Пухан, ты потный, как скотина, – выдрался Витя. – Провоняюсь весь!

– От тебя от самого как от бича пасёт, – заметил Аркаша. – И в говне каком-то весь! Где ты лазил?!

Витя оглядел себя: он действительно был перемазан пылью с пола ларька, стремными коричневыми пятнами (своей и чужой кровью), зеленью кустов и еще какой-то дрянью. Растянутая мятая футболка висела на одном плече почти до локтя; руки, шею и лицо покрывали царапины.

Ответа Пух не получил: в прихожую из подъезда вломился запыхавшийся Шаман.

– Только давайте без обнимашек больше, – сказал Крюгер вместо приветствия.

В действительности его захлестнула волна давно забытых эмоций: облегчения, радости, надежды, умиротворения. Витя просто никогда не умел такие эмоции выражать.

– Пацаны, вы в поряде? – спросил Шаман, пропустив мимо ушей странную реплику про обнимашки. – В городе какая-то жопа творится.

Шаман тоже изменился. Он нехорошо, в пузе и щеках, поправился; в то же время как-то уменьшился, сжался, потух…

– Ой, Саша, я бы тебя и не узнал, – ляпнул Пух.

– Я, братан, себя сам не узнаю, – спрятал глаза тот.

Оба очень хорошо помнили, как прошла их последняя встреча на Подбельского несколько недель назад.

Оба решили сделать вид, что никакой встречи – не было.

– Что вы там бормочете, гомики лесные? – рыкнул Витя, очень старавшийся не разрыдаться от счастья и облегчения. – Пошли на кухню, чаю попьем. У нас там эти были, как их, «Wagon Wheels». Я такое не жру, сладко слишком, а вам как раз нормально!

Пух, очень любивший пухлые шоколадные печенья с ковбойским фургоном на этикетке, оживился. Двинул в сторону кухни, заглянул туда, сморщился.

– Тут бы это, прибрать надо. А где родители? На дачу уехали?

Крюгер уже набрал воздуха, чтобы сказать какую-нибудь гадость, – но его перебил так и стоявший в коридоре Саша:

– Какой чай, вы поехали совсем уже?! Что происходит? Почему мы здесь? Где этот демон или кто он там?! Я не могу тут долго, у меня дома – пиздец!

– У меня тоже, – сказал Пух.

– И у меня, – услышал себя Крюгер.

Шаман злобно зашипел, развернулся и сказал через плечо:

– Короче, потом побазарим, я пошел.

Рванул входную дверь.

Увидел неизвестно сколько уже стоявшего за ней Новенького.

Степа покачнулся, схватился за дверную ручку. Булькнул горлом, словно его вот-вот вырвет. Осел, ввалился в коридор.

Пух громко ойкнул.

В эту секунду пацанов поглотила тьма.

– Вас погубило излишнее любопытство, – сказало то, что больше не было Тельманом Денисовичем.

– Меня? – переспросил психиатр, стараясь не показать своего удивления и радости; он, по правде говоря, уже и не ожидал, что подозреваемый отреагирует на его слова.

– Вас всех, – собеседник звякнул наручниками, пытаясь пошевелить руками. – Вы открывали двери, которым для вашего же блага следовало бы оставаться закрытыми. Вы возомнили себя вершиной пищевой пирамиды, венцом творения, самыми опасными хищниками. В своей гордыне вы перестали обращать внимание на запреты, забыли о вековечном страхе, стали вести себя как избалованные дети – и думать, что так будет продолжаться бесконечно. Но избалованные дети либо поневоле учатся смирению после травм и трагедий, либо не доживают до зрелости. И вам уже поздно чему-либо учиться.

– Так-так, очень интересно, – пробубнил психиатр, лихорадочно заполнявший свой блокнот ровными линиями текста. – А «нам» – это кому? Сотрудникам, так сказать, правоохранительных органов и родственных им учреждений? Или какой-то более широкой категории лиц?

Свет в камере несколько раз моргнул, ненадолго померк, но через пару секунд снова вернулся к изначальному мертвенному люминесцентному тону. Где-то за стенами едва слышно загудело, завибрировало, – в недрах СИЗО включился дизельный генератор.

– Вы продолжаете подтверждать мою правоту, – спокойно ответило то, что больше не было Тельманом Денисовичем. – Или просто меня не слушаете, преследуя свои эгоистичные цели – что, впрочем, по сути одно и то же. Нет, вам – это людям.

– А вы у нас, получается?..

Вопрос повис в воздухе: психиатр хотел подтолкнуть подозреваемого к очевидно шизофреническому монологу, а не вкладывать слова в его уста. Все-таки не просчитался!.. Здесь явно очень интересный случай: мания величия, маниакальные тенденции, гиперфиксация на, судя по всему, ветхозаветной концепции воздаяния. И при этом как чисто, грамотно говорит – явно не малахольный, наслушавшийся по телевизору умных словечек!

Он поднял глаза от блокнота и встретился взглядом со стариком.

Тот спокойно сказал:

– Я больше не человек.

– Что случилось?! Пробки вылетели? – затараторил Пух; он вцепился в кухонную дверь и захлопал глазами, пытаясь привыкнуть к темноте. – Надо, наверное, сходить в подъезд вкрутить, только я не знаю, как. Может, к соседям постучаться?..

– Это веерное отключение, – авторитетно сказал Витя. – Вон, смотри, весь район ебануло.

За окном действительно было видно только контуры черных многоэтажек. Насколько хватало глаз, не горел ни один уличный фонарь, ни одно окно. Даже светофоры не мигали желтым – висели мертвыми ульями на своих столбах.

В городе в последние годы и в самом деле регулярно отключали электричество. Волнами, в непредсказуемое время, но чаще всего ночью: экономили распределительные мощности. Пух вспомнил, что родители регулярно на эту тему ругались и собирались писать письма в газеты «Молот», «Наше время» и «Аргументы и факты на Дону», но сам внезапной темноты почти не заставал – он с раннего детства привык ложиться рано, и начиная с десяти вечера тупил и клевал носом.

На улице было так тихо, что через открытое окно доносился хищный шелест плакучих ив.

– Братан, окно закрой, – сказал Саша из коридора. – Дует. И есть, я не знаю, свечка или что-то? Надо посмотреть, что с Новым.

– Да включат сейчас, наверное, – Аркаша отпустил наконец дверь.

– Свет уже не вернется, – ответил с пола Степа паучьим голосом.

Шаман отдернулся. Пух и Витя хором сказали «блять».

Новенький завозился, закашлялся уже совсем не демоническим образом. Потом, судя по звукам, его вырвало.

Теперь сквозь нечеловеческую улыбку, контуры которой различались даже в потемках, заговорил Саша.

– Что вы с собой сделали?! – в голосе демона звучало отвращение. – Ваши души больше не чисты. Вы перемазаны в такой же грязи, как все остальные. Изнутри и снаружи.

– Ой, нахуй иди, – отозвался Витя, возившийся в кухонных ящиках. – Ты где шароебился столько времени?! Ты нас бросил, когды ты был нам нужен. Сами справлялись, вот и перемазались.

– Вы даже друг другу не были нужны, – ответила оболочка Шамана. – Как выяснилось, вас объединял только я.

– Да прям, – Крюгер нашел две пузатые оплавившиеся свечки, защелкал обнаруженной на столе зажигалкой; она шипела, пускала искры, но гореть не хотела. – Я с родителями, то есть с отцом, сюда переехал, а потом началось то одно, то другое… А так бы я давно на старый район тасанул, словился бы с этими двумя долбака́ми…

– Да что ты говоришь?! – взбесился Пух. – Типа, только у тебя всякая хренотень происходит, да?! Еще одолжение делает – так и быть, приеду, найду, как время будет!

– А сам чего не нарисовался? – огрызнулся Витя.

– Куда?! Посторонних людей на улицах спрашивать про мальчика Витю Сухомлина?! Ты ни адреса не оставил, ни телефона, нихрена!

– Да ты лох просто, Пуханыч. Вон, Санька́ бы дернул, он бы точняк сообразил, где чего. Вы ж соседи с ним, по-любому каждый день видитесь.

– Не видимся, – мрачно ответил Шаман.

Он так и сидел в прихожей на полу, привалившись спиной к стене.

– Ну и дебилы, – сказал Витя. Расплылся в демонической улыбке. Добавил: – И никому из вас не пришла в голову мысль повидаться с другом, оказавшимся в аду.

– Это не был ад, – вскинулся Степа, заговоривший впервые с момента, как оказался в квартире.

Осекся.

Все замолчали.

Все знали, что это был ад.

Крюгер наконец зажег свечи, переведя на это с десяток ломких спичек с крошащимися головками. Кухня, несмотря на срач, сразу стала уютной и какой-то нереальной, как сказочной.

Пух опустился на табуретку, подцепил пальцами с тарелки завернувшуюся пластинку сыра и задвигал челюстями. Не доел, положил на место: сыр был жесткий и противный. Потянулся к оливкам, которых он никогда раньше не пробовал, – но передумал.

– Так нет, – не унимался Крюгер, вынырнувший из розовой ваты. – Стоять! Где ты там? Ты сам-то чего нас не нашел?! Только выебываться мастер. Ты где был, еще раз спрашиваю?

Он мимолетно улыбнулся, дал себе несильного леща, ойкнул и с недоумением посмотрел на собственную ладонь.

– Я думал, что обрел свой мир, – сказала оболочка Пуха.

– Вот и вали обратно в свой мир, – ответил Шаман. – Столько справлялись без тебя – и дальше справимся.

Встал, отряхнул штаны, протянул руку Новенькому. Тот непонимающие смотрел несколько секунд, потом ухватился за Сашину ладонь, неловко выпрямился.

– Моего мира больше нет, – Витя снова улыбался. – И вашего тоже скоро не будет. И справляться будет некому и не с чем.

Пух выпучил глаза. Степа начал что-то говорить. Саша прошипел себе под нос ругательство. Крюгер заозирался:

– Чего он там?! Что он пизданул? Я не слышал!

Ему никто не ответил.

Новенький вдруг спросил в пространство:

– А зачем тогда ты нас собрал?

– Чтобы, – улыбнулась оболочка Пуха.

– С вами, – продолжила оболочка Вити.

– Попрощаться, – закончила оболочка Шамана.

Психиатр встряхнул ладонью: затекла кисть, в блокноте заканчивались листы, – надо было бы сгонять конвойного за писчей бумагой в канцелярию, но не хотелось перебивать маньяка.

Старик, еще недавно изображавший из себя великого немого, рассказывал поразительные вещи.

– Сорок две прерванные жизни – это немного по меркам муравейника. Каждый день во много бо́льших количествах смерть встречают больные, пожилые, жертвы несчастных случаев. Эти смерти – не слышны, они не колеблют мембрану. Но когда жизни отняты с целью, каждая из них на шаг приближает явление. Каждая капля крови, каждый разрез, каждый вскрик делает мембрану тоньше.

«42 жертвы?! – строчил психиатр. – Серия? Ростов? Мембрана, явление – уточнить».

– Когда орудий становится больше, – продолжало то, что больше не было Тельманом Денисовичем, – громкие смерти звучат в унисон и становятся путеводным сигналом.

«Больше орудий, прест. группа? Секта, банда».

– Белый шум тихих смертей прорезает гул сирены, указывающей точку назначения. Каждую минуту сирена становится громче. Сейчас ее – уже не заглушить.

Психиатр, не меняя выражения лица, черкнул несколько вопросительных знаков. Воспользовался паузой, спросил:

– Позвольте вернуться к вашему недавнему утверждению. Вы, м-м-м, сказали, что больше не являетесь человеком. А кто же вы тогда, позвольте поинтересоваться?

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, ответило:

– Вы скоро это узна́ете. Сирена ревет на максимальной громкости. Мембрана больше не выдерживает многоголосого крика смерти. Явление начинается.

Пацаны сидели на кухне.

Крюгер покидал родительские тарелки в раковину прямо с объедками, нашел и запалил еще одну свечу (уродского, оплавившегося до жопы Деда Мороза), распотрошил и вывалил на стол большую упаковку «Wagon Wheels», начал было возиться с чайником.

– Братан, не надо, не полезет сейчас, – дернул его за футболку Шаман. – Сядь, не рыпайся.

Витя хотел было огрызнуться – но заткнулся, рухнул на табуретку и притулился к стене. На него вдруг свалился весь бесконечный сегодняшний день: с подвалом, ларьком, резней, побегом, родительским предательством, стремными заявами спавшего под курганами… Он яростно протер глаза ладонями, несколько раз с силой моргнул, сказал:

– В смысле, «прощаться»? Что за хуйня?! Почему «мира не будет»? Типа, война? Или конец света?

Пух фыркнул: ни в какой конец света он не верил. Нет, он читал, конечно, что через шесть с половиной лет, в двухтысячном году, компьютеры не справятся с переводом календаря – и либо начнут делать ошибки в вычислениях, либо и вовсе полностью выключатся. Но, во-первых, двухтысячный год еще черт знает когда будет! А во-вторых, компьютеры есть только во всяких институтах, лабораториях и дома у очень богатых людей, так что сильного вреда человечеству и особенно ему, Аркаше, они причинить не смогут при всём желании.

Было всё равно как-то неуютно и страшновато.

Он посмотрел за окно: может, где-то уже дали свет?..

Нет, фонари нигде не горели, дома́ так и высились темными силуэтами, едва выделяясь на фоне безлунного и беззвездного неба.

Аркаша вдруг дернулся.

– А который сейчас час, кто знает?

Стоявшие на кухонной полке электронные часы, естественно, не работали.

Шаман потряс голым левым запястьем – типа, «ничем помочь не могу».

– Да какая, блять, разница?! – рявкнул Витя. – Поздно уже. Или рано.

Аркаша тему развивать не стал, но испугался еще сильнее. Он рано просыпался – и знал, что по-настоящему темная летняя ночь в Ростове длится часа три-четыре, не больше: по всей логике, сейчас уже должно было бы светать.

Вскинулся, обратился к кухонной темноте:

– Да, что происходит?! Раз уж начал, то рассказывай!

Замолчал, услышав собственный голос: резкий, писклявый. Испуганный.

Вместо демона ответил Степа.

– В интернате что-то случилось. Одного пацана убили, второй… Пропал.

– Ой, да в каждой школе кого убили, кто пропал, – Витя сам не понимал, зачем он говорит то, что говорит. – Кругом пиздец, маньяки, бандиты…

– И дверь, – не обращая на него внимания, продолжил Новенький.

Пух издал сдавленный звук. Щелкнул горлом, кашлянул, спросил:

– Та самая?

Новенький кивнул. Уточнять было не нужно.

– Вы без меня, я погляжу, окончательно ебанулись тут, – не унимался Крюгер. – Какая еще дверь?! Во что вы встряли?

Шаман вскочил.

– Всё, пацаны, реально, у меня там с мамой и братом непонятки, я пойду. Потом словимся, потрещим. Двери какие-то, вы чего, вообще?!

Рванул прочь из кухни, начал шумно обуваться.

Аркаша впервые с момента, как (в последний раз) открыл общую тетрадь, вспомнил о родителях. Они же там, наверное, беспокоятся: сын вскочил, среди ночи куда-то убежал, ни здрасьте, ни до свидания… Подумал: «Да наплевать им, сидят, кудахчут про отцовские мнимые увечья». Отругал себя: может, надо пойти вместе с Шаманом в сторону дома, успокоить отца с матерью, а завтра утром уже на свежую голову вернуться к Крюгеру?

Вспомнил про невозможную дверь, которую, оказывается, Новенький тоже видел.

Что-то тут было не так.

Это была его дверь.

Его собственная – и больше ничья.

– Я правильно понимаю, что вы и ваши, м-м-м, соратники, – аккуратно выбрал слово психиатр, – приближаете некое событие?

– Вы снова не слушаете. Явление – уже началось. Орудия почти завершили свою единственную цель. Сегодня вы увидели свой последний рассвет.

– То есть вы действуете согласно чьей-то чужой воле? – светило подавило зевок, привычно пропустив мимо ушей смутную угрозу в свой адрес.

Собеседник начал путаться в собственных утверждениях. Нить и без того не слишком связного разговора терялась.

Было, кажется, уже очень поздно, – удивительно даже, что его с обвиняемым до сих пор не побеспокоили.

(За полтора часа до этого молодой следователь открыл невозможную дверь, появившуюся в стене столовой ближнего ПТУ на улице Горького. Жизнь усатого следователя прервалась несколько минут спустя: то, что больше не было его коллегой, проломило ему голову рукояткой табельного «Макарова».)

– Наконец-то вы близки к пониманию, – в ровном голосе того, что больше не было Тельманом Денисовичем, прозвучал отголосок удовлетворения. – Осталось полшага. В какой степени орудием вашей воли является ваша рука? Осознанно ли она повинуется вам, когда вы приказываете ей отрезать кусок мяса перед ужином? Или является немым продолжением вашей нервной системы и орудием вашего голода?

«Начинается петрушкино счастье», – неприязненно подумало светило психиатрии. По его опыту, маньяки любили заниматься казуистикой уровня первокурсников философского факультета: задаваться вопросами про «тварь дрожащая или право имею» – и неизменно отвечать самим себе, что полное право на всё что угодно им, конечно же, дано.

Возможно, он ошибся, и из собеседника не удастся выудить не только новую научную дисциплину, но и завалящую публикацию в академическом журнале… Такие неудачи в его практике случались чаще, чем хотелось бы.

– К сожалению, скоро я вынужден буду завершить наш разговор, – сказал странный старик, не дожидаясь ответа на свою предыдущую реплику.

Психиатр приподнял бровь.

– Спешите куда-то?

– Я испытал нечто, чего не испытывал никогда раньше, – продолжило то, что больше не было Тельманом Денисовичем. – Меня коснулось чужое нематериальное присутствие. Явлению оно помешать не сможет, потому что явлению уже не сможет помешать ничто. Но от меня требуется задуть это присутствие, как свечу.

– Что это был за пиздец в ларьке-то? – вяло спросил в никуда Крюгер. – Я думал, всё, кабзда мне. Там, по ходу, человек пять за три минуты по бороде пошло.

– Помните, когда мне была нужна человеческая жертва? – неожиданно спросила оболочка Шамана из прихожей.

Помнили все, но кивнул только Пух, за малым не шагнувший в прошлом году с крыши в колодец темного двора.

– То, чему ты стал свидетелем, было актом кровавого жертвоприношения. Одним из многих тысяч, произведенных в последние недели, – продолжил демон. – Это началось в тонких местах, но теперь происходит во всём вашем мире.

Степа вспомнил убитого Ишханова, не бывшего больше Олейниковым Олейникова и невозможную дверь.

Крюгер собирался было снова сказать какую-то гадость, но вместо этого неожиданно для себя сдавленно спросил:

– А кому, ну, приношение?

– Дикому богу, – буднично сказал Степа паучьим голосом, – чей голод невозможно утолить. И который уже присосался к этой реальности.

– Кому-кому?.. – Саша высунулся из коридора на кухню.

Мотнул головой – с понтом, послышалось непонятно что.

Выходить на улицу ему как-то резко перехотелось.

– Двери, которые вы видели, – продолжила оболочка Вити, – это обманки, которыми дикий бог превращает людей в свои орудия.

– Это кто сказал?! – подкинулся Пух. – Может, ты просто из головы всё придумал и врешь нам тут почем зря! Не собираюсь я быть никаким орудием, я просто посмотрю – и всё!

Он резко замолчал, выпучил глаза, испуганно оглядел друзей. Степа скрючился на табуретке, безучастно глядя на грязный пол у себя под ногами. Шаман замер в одном кроссовке, вцепившись в притолоку. Витя безмятежно улыбался демонической улыбкой.

– Вы очень простые существа. Бо́льшую часть мерзостей вы совершаете по собственной воле. Разница только в том, что одни убийцы придумывают себе поводы, а другие – оправдания. Так происходило тысячелетиями. Дикому богу нужно было только разместить для вас свои приманки.

– На себя посмотри! – Аркашу затрясло. – Можно подумать, ты у нас дофига…

– Так, стоп, – вклинился Шаман. – А потом что будет? Ну, когда он окончательно присосется.

– Ничего, – сказала оболочка Степы. – И никого. Он сожрет всё.

Вынырнувший из розовой ваты Витя замотал головой.

– Пацаны, расскажете потом? Он заебал на меня переключаться на самом интересном месте…

– А тебя, типа, не сожрет?! – не обратил на Крюгера внимания Пух. – Ты у нас лучше всех, да?! Не такой, как жалкие людишки?

– Я – легкое дуновение ветерка, – ответил Новенький голосом спавшего под курганами. – А он – тропический ураган. Даже если мне удастся уцелеть, мне нечем будет питаться. В безжизненном мире не останется эмоций, секретов, смеха и слез. Не останется того, что делает меня мной. Я просто перестану существовать.

– Да хуйня это всё, – отмахнулся Витя. – Кого вы слушаете?! Он так говорит, как будто этот чертила уже здесь пасся. А если бы он да, то нас бы на свете не было! Так что всё, пиздец отменяется, расходимся.

– Он здесь уже был, – ответила оболочка Степы. – Задолго до меня и тем более до вас. Он сжирал целые цивилизации, не оставляя никого, кто мог бы предупредить о нем потомков. Впрочем, вас предупреждать всё равно бесполезно.

Крюгер раздраженно фыркнул.

– Погодите, – вдруг сказал Пух. – Мне отец давно еще что-то рассказывал про исчезнувшие древние цивилизации. Когда он нормальный был. Что ж там было… Про радио какое-то, вроде. Блин, я забыл!

Его лицо, скривившееся в умственном усилии, вдруг разгладилось и растянулось демонической улыбкой. Спавший под курганами без труда достал нужное воспоминание из дальних закоулков Аркашиного сознания.

– Радиоуглеродное датирование, – сказала обочка Пуха, – является одним из самых достоверных и, в сущности, немногих доступных современной науке способов определения возраста ископаемых. Период полураспада радиоуглерода составляет приблизительно пять тысяч семьсот тридцать лет, что означает максимальный горизонт достоверного датирования этим способом в пятьдесят тысяч лет. В то же время, археологам известны следы древних цивилизаций семидесяти- и более тысячелетней давности. К таким, например, относятся обнаруженные в Австралии гравюры на камнях, датирование которых стало возможно благодаря специфике геологических формаций. Мы не знаем об этих цивилизациях ничего – кроме того, что они были, а потом без следа исчезла даже память об их существовании.

– Ой, и че? – сказал Крюгер. – Мало ли, что откуда исчезло…

– А что он будет делать, когда всё здесь сожрет? – перебил Шаман. – Он же тоже потом, ну, с голоду помрет.

Степа сказал сквозь улыбку:

– Есть и другие миры, не только этот.

В двери комнаты для допросов загремели ключи.

Психиатр, сонно терший указательными пальцами крылья носа, вскинулся, но сказать ничего не успел.

Странный высокий старик посмотрел через его плечо на дверь. Он не издал ни звука, даже не делал никаких жестов, – но возня в коридоре сразу прекратилась.

Как будто конвойный услышал молчаливый приказ.

«Заработался сегодня, мерещится уже ерунда всякая», – подумал психиатр, отчеркнул ручкой в блокноте последнюю запись («присутствие? явление?») и откинулся на неудобном стуле. Он так и не решил пока, что́ делать с обвиняемым и стоит ли продолжать с ним предметно разговаривать, – поэтому следующий вопрос задал просто так, из любопытства.

– А зачем вы мне всё это рассказали? Раз вы, – он покрутил пальцами в воздухе, – сверхчеловек, но при этом, насколько я понимаю, орудие чьей-то воли? Вы ведь не обязаны передо мной объясняться.

– После вас мне очень долго будет не с кем поговорить, – ответило то, что больше не было Тельманом Денисовичем.

– Понимаю, – кивнул психиатр. – Отечественная пенитенциарная система, особенно в ее прискорбном нынешнем состоянии, не способствует интеллектуальным бесе…

– Ваше время вышло, – перебил старик.

Психиатр не успел даже удивиться.

Грохнул засов двери.

В камеру вошло то, что больше не было конвойным.

Занесло руку с дубинкой.

Дождалось, когда психиатр вопросительно и возмущенно обернется через плечо.

Обрушило дубинку на его лицо.

Било снова, снова и снова – даже когда психиатр превратился в бесформенный ком, сползший со стула на окровавленный пол.

Отомкнуло наручники на запястьях того, что больше не было Тельманом Денисовичем.

Вышло за ним следом из камеры.

– А ты откуда это всё знаешь? – сказал Пух.

– Да говорю же, это всё – голимый чёс, – начал было Крюгер, и улыбнулся: – Я поглотил немало разумов клериков, толкователей древних знаний и людей, которых многие считали сумасшедшими. Именно последние, как ни странно, лучше многих знали, как в действительности устроен ваш мир.

– А выглядит он как? – вдруг спросил Шаман. – Этот дикий бог? И почему он дикий?

Он подозревал, что не хочет слышать ответов на свои вопросы. Просто ужасно боялся, что этот разговор закончится, потому что пути из него было всего два. Первый – обратно в реальность с лишившейся рассудка мамой и братом, променявшим их крохотную семью на пачки разноцветных бумажек с портретами додиков. Второй путь – вообще непонятно куда, в новый сюрреалистический кошмар, контуров которого никто из них так толком и не понимал.

– Ручные боги заботятся о тех, кто им поклоняется, – ответила оболочка Степы. – Нечасто и неохотно, но такова их природа. Диким богом движет только голод. А выглядит он вот так.

Новенький показал за окно.

– Как прямая противоположность света. Как пустота. Безмолвие.

Саша хотел было спросить что-то еще, но слова застряли на полпути. Он тоже осознал, что ночь ненатурально затянулась. Более того: с улицы не доносилось ни звука. Не звенели едущие в депо трамваи, не орали загулявшие соседи, не вякали коты…

Было так тихо, что свечные фитили трещали, как петарды.

– Слушайте, – вдруг сказал Витя. – А может, и хер с ним?

– С чем? – спросил Пух. – С кем?

– Да со всем. Я заебался. Я так не могу больше. Всё через жопу! – голос Крюгера срывался. – Пусть твой дикий всё сожрет. Может, потом, через семь тысяч лет, у кого-то снова всё будет хорошо.

– Семьдесят тысяч, – на автомате поправил Аркаша.

– Мне похуй! – взревел Витя. – Главное, чтобы без меня!

Все замолчали. Никто не улыбался.

Пух в очередной раз прокрутил в голове события последних недель: превращение отца в алкоголика-революционера, мамины неприятности на работе, приключение в арке ближнего двора, странные (бывшие) люди в школе и подъезде, появление невозможной двери…

Он замер. Забыл дышать.

Вдруг понял: ощущение теплого света, покинувшее его сразу после побега из родительской квартиры, не только вернулось, но и незаметно заполнило собой весь разум.

Невозможная дверь снова была рядом.

По безжизненным темным улицам Ростова в направлении Северного жилого массива шли орудия дикого бога.

Десятки.

Сотни.

В полной тишине, не разговаривая друг с другом, глядя прямо перед собой.

Совсем дети, подростки, взрослые пацаны, старики. Преимущественно мужчины, но и женщины тоже: в белых халатах, в домашней одежде, в рабочих спецовках и оранжевых жилетах.

Открывались двери подъездов, припаркованных во дворах автомобилей, подсобок и подвалов, гаражей, заброшенных частных домов.

Открылась дверь кабинета областной администрации, откуда вышло то, что больше не было Ашотом Суреновичем.

Открылась дверь цеха «Окна-Дон», откуда вышло то, что больше не было помощником Ротаря по производственным вопросам.

Открылась дверь частного дома на улице Амиряна, откуда вышло то, что больше не было подполковником милиции Эммануилом Александровичем.

Открылась дверь подъезда пятиэтажки на улице Греческого города Волос, откуда вышло то, что больше не было учительницей химии школы номер 43 Ольгой Валерьевной по прозвищу Гитлер.

Утонувший в бездонной ночи город не дышал.

Спавшие перестали видеть сны.

Бодрствующие сжались в предчувствии того, что было совсем рядом.

Кошки заползли под шкафы и кровати. Собаки забились в углы.

В других городах и странах тысячи орудий дикого бога повернулись в сторону, где за многие километры от них находился Северный жилой массив. Замерли. Остановились на полушаге, на полудвижении, – несколько их жертв разминулись со смертью на считаные секунды.

Это больше не имело значения.

Шаман опустился на кухонную табуретку, оперся локтями на стол и опустил голову. Последние слова Крюгера звенели в ушах: «Только без меня!».

Подумалось: может, и правда лучше без нас.

Всех нас.

Зачем суетиться, если всё без толку? Чтобы пережить очередной пиздец, как в прошлом году, и сразу погрузиться в следующий, еще более беспросветный? Каким-нибудь чудом выбраться и из него, и угодить во что – во взрослую жизнь?

Саша скривился. За последние месяцы он понял, что взрослые бесконечно творят такую же, если не худшую, хуйню, как он и его ровесники.

Все, кого он знал, окончательно запутались в своих жизнях.

– Э! – сказал Крюгер окружающему их мраку. – Ну и где ты шароебишься? Делать-то нам дальше что?!

Никто не ответил.

Ноги свечного Деда Мороза расплылись по клеенке белесой лужей, фитиль испустил последнюю струйку дыма и погас. Стало еще темнее.

Пух, пряча глаза, завертелся на своей табуретке. Сказал нарочито беззаботным голосом:

– Вить, а можно я в серванте свечи поищу?

Он не знал, есть ли у Сухомлиных сервант (хотя, по его опыту, сервант был у всех) и откуда там могут взяться свечи, но с зовом невозможной двери справляться больше не мог.

Тот Крюгер, которого Аркаша знал с первого класса, сказал бы какую-нибудь гадость, обозвал друга лохом, тупо пошутил или всё это сразу. Сегодняшний Крюгер вяло махнул в сторону гостиной.

– Только это, там осколки на полу. Наебнешься – я тебя в больничку не попру.

В любой другой ситуации Аркаша отказался бы от идеи шляться по чужой темной квартире, усыпанной к тому же осколками, от которых можно было заработать заражение крови. Сегодня он молча встал и вышел в коридор.

Шаман вдруг спросил:

– А Новый где? Только что же тут был.

Витя повернулся, начал что-то говорить, осекся и замер.

Табуретка, на которой еще недавно сидел Степа, была пустой.

Новенький стоял в ванной комнате квартиры Сухомлиных, закрыв глаза и уперевшись лбом в прохладное зеркало над раковиной.

Замер ненадолго, затаив дыхание.

Отстранился.

Посмотрел туда, где должно было находиться его отражение.

Даже в кромешной тьме Степа знал, что отражение улыбается нечеловеческой улыбкой.

Спавший под курганами сказал из зеркала:

– Я не знаю, что из этого выйдет. Я знаю только одно: этот мир доживает свои последние минуты. Я могу только попробовать. Но я не смогу этого сделать без тебя.

Новенький молча кивнул. Он снова мог говорить, но больше не хотел этого делать. В молчании было спокойнее и теплее.

– Хорошо, – ответил из отражения демон. – Но сначала мне необходимо сделать два очень важных дела. Я скоро вернусь.

Степа почувствовал, что улыбка из зеркала исчезла.

И сразу же увидел в отражении отблеск теплого света, пробивавшийся из-под возникшей за его спиной невозможной двери.

Света, в котором ждало всё, что отняла у него несправедливая и лютая реальность.

Которой Степа больше не был ничего должен.

Чтобы лишний раз не светить жалом на вечно загруженной трассе М–4, Ротарь двинул в объезд: через Стародеревянковскую, Тимашевск и Медведковскую. Так до Краснодара было ехать километров на тридцать дольше, зато вокруг были только поля, одноэтажные поселки и чахлые лесополосы.

(Такие же, как та, из которой недавно выбралась Ляся.)

Двухполосная узкая дорога неслась навстречу «ленд-крузеру». Ни одного фонаря на протяжении десятков километров, ни одной встречной машины, ни одной живой души вокруг – в свете фар даже не сновали обычные в этих местах зайцы и мыши-полевки.

Пассажиры спали, причем Сухомлин с бульканьем храпел, а с заднего сиденья несло конкретным перегаром. Ротарь сдавленно, сквозь зубы, зевнул и посмотрел в зеркало заднего вида: Лясю, сонно привалившуюся к двери, всё это, кажется, не беспокоило.

Подумал: надо, наверное, остановиться, подышать, чтобы не срубило за рулем. До Краснодара оставалось, по ощущениям, с полсотни километров; Ротарь планировал приехать туда утром, закинуть спутников на квартиру к старому оконному клиенту, по совместительству бывшему РИСХМовскому однокурснику, двинуть по своим контактам поводить жалом. По уму, надо было еще выкроить хотя бы пару часов сна: после похищения Ляси, ее поисков, чудесного возвращения, лихорадочных сборов и побега из города он почти не спал.

Ротарь снова зевнул, ущипнул себя за переносицу и покосился налево, в непроглядный мрак – восток, по всей логике, давно уже должен был начинать розоветь приближающимся рассветом. Посмотрел на часы на приборной панели «крузака»: те в какой-то момент умудрились сломаться; обе стрелки безжизненно болтались в такт дорожной тряске. Поддернул к глазам левое запястье: экран часов «Casio» со встроенным калькулятором тоже умер. Батарейки, что ли, сели? Менял же вроде недавно. Черт знает что!

Ротарь вдруг понял, что ему нужно прямо сейчас обнять дочь.

Сбавил газ, остановился на узкой обочине. Люба открыла глаза, заворочалась на пассажирском сиденье, издала вопросительный звук.

– Спи-спи, я сейчас, – вполголоса сказал Ротарь.

Не выключая двигателя, вышел, обогнул «крузак», аккуратно открыл пассажирскую дверь.

Отстегнул Лясю, взял ее на руки, уткнулся носом в белобрысую макушку, закрыл глаза.

Успел подумать, что ночь подозрительно тихая: молчали сверчки, птицы, не гавкали собаки на дальних хуторах. Единственным звуком в затаившем дыхание мире был храп главного инженера.

Ротарь провалился в розовую вату.

– Я думала, ты про меня забыл, – сказала девочка, не открывая глаз. – Я очень скучала.

– Я же обещал вернуться, – ответил спавший под курганами.

– Мы еще когда-нибудь увидимся?

– Нет.

– Но ты же всегда будешь моим другом?

– Да.

Улыбающаяся оболочка Ротаря замолчала.

Они стояли посреди безбрежной ночи.

Шли минуты.

Наконец, Ляся подняла голову и встретилась с демоном взглядом. Увидела, как одна знакомая улыбка исчезает с другого знакомого лица. Всхлипнула.

Ротарь вздрогнул, завертел головой, испуганно прижал ребенка к груди. Это ж надо так себя загнать: чуть не вырубился посреди дороги! Придурок!..

– Ну всё, всё, – прошептал он и чмокнул девочку в лоб. – Уже скоро приедем, потерпи немножко. Водички хочешь?

Ляся замотала головой.

По ее щекам катились слёзы.

Когда то, что больше не было Тельманом Денисовичем, и то, что больше не было конвойным, подошли к подъезду ведомственного дома на Северном, там уже стояло несколько орудий дикого бога.

То, что больше не было Олейниковым, без усилий открыло железную дверь, выдрав с корнем кодовый замок.

Посторонилось.

Пропустило новоприбывших внутрь.

Шагнуло следом.

Черное небо вдруг покрылось рябью.

Загудело низкочастотным гулом, от которого закладывало уши и двоилось в глазах.

Начало едва заметно вспучиваться, словно из-за его пределов в бесконечную ночь над Ростовом вжималось что-то огромное, непредставимое и бесконечно голодное.

В кромешной темноте орудия древнего бога друг за другом неспешно поднимались по лестнице на девятый этаж.

Трое.

Потом шестеро.

Несколько дюжин.

В подъезд заходили всё новые и новые.

Пух беспокоился напрасно: невозможная дверь ждала его сразу за порогом гостиной, даже не надо было выискивать под ногами упомянутые Витей осколки.

Пацаны в кухне вдруг загалдели, задвигали табуретками.

Аркаша быстро оглянулся: нет, видеть они его не могли. Даже свет, пробивавшийся через коридор из кухни, выглядел блеклым, дрожащим, готовым вот-вот исчезнуть.

Зато свет невозможной двери был сильным, спокойным и ровным.

Он больше не хотел, не мог и не собирался ничего ждать. Дерзко посмотрел на табличку «Не входить!», прошипел «да щас», взялся за круглую ручку, рванул дверь на себя.

Сначала не понял, что́ видит перед собой.

Потом сообразил: берег Гребного канала, ранняя осень прошлого года. Крюгер открывает пивную банку, притараненную с ЦГБ. Нагретая и растрясенная во время прогулки, она обливает его пенным фонтаном. Витя ругается, отплевывается, собирается метнуть банку в воду, но не успевает – Степа выхватывает ее у него, прикладывается, морщится. Следом отпивает Шаман. Потом очередь доходит и до него, Пуха. Крюгер допивает остатки, оглушительно рыгает, ржет, отдувается, вытирает с подбородка пену. Воздух налит последним теплом; солнце намекает, что вот-вот соберется садиться, но пока вокруг ощущение последних часов последнего дня лета – и связанного с ним чуть печального, но всё равно бесконечного и бездонного счастья.

Аркаша замешкался на пороге между реальностью и ловушкой дикого бога, не в силах оторвать глаза от… чего? Воспоминания? Напоминания? Обещания?

Он видел всё это как бы со стороны, словно в то воскресенье на Гребном канале снимал кино невидимый оператор. Наблюдать за собой чужими глазами было странно, но интересно: вот таким его, оказывается, видели друзья?..

Дверная ручка нетерпеливо завибрировала в руке. Вокруг сгустилось ощущение недовольства: как будто комната вокруг злилась на то, что Пух никак не может решиться и сделать шаг вперед.

Гребной канал завибрировал, замер. Невозможная дверь начала показывать Аркаше всю сцену сначала: Крюгер открыл банку, поймал лицом пивной фонтан, подавился, закашлялся…

Пух всё понял.

Еще не успев захлопнуть дверь, Пух осознал, что снова слышит звуки внешнего мира: Шаман с Витей орали и зачем-то ломились в ванную комнату.

– Пухан, блять, ты где шоркаешься?! Сюда иди, – крикнул Крюгер. – С Новым, понял, какой-то пиздец творится! Заперся и не открывает. Ему, по ходу, хуево стало!

Больше не глядя на закрывшуюся невозможную дверь (и не обращая внимания на злые содрогания окружающей ее части реальности), Аркаша выскочил в коридор, – успев все-таки напороться по дороге на осколок расхераченной об Джулию Робертс бутылки «Absolut». Тряхнул ногой, не обратив внимания на порез.

В эту секунду входная дверь содрогнулась от страшного удара снаружи.

– Можно?.. Я думал, ты уехал уже.

– Да я хуй знает, вроде сначала пожрать хотел съездить, потом в баню думал. В окно посмотрел – а там темно пиздец. И вообще как-то… Давит, короче. Настроение пропало. Посижу, думаю, в конторе. А времени сколько? Часы сломались, веришь.

– У меня, э-э-э, тоже сломались.

– Говно, блять, стали делать в этой Швейцарии. А там чего, пробки выбило? Хули два часа уже как в жопе сидим?

– Не, не пробки. По ходу, по всему городу света нет. Подстанция, может, ебанула.

– От я так и знал, что от Юрмихалыча, долбоеба, толку не будет… Ладно, чего у тебя там?

– Я по той ростовской теме хотел проговорить. Цинканули, что Молдаван из города наре́зал, плюс из Нальчика выражают, так сказать, озабоченность…

– Да и хуй на них, пусть выражают… Ты чего лыбишься?! Я смешное что-то сказал?!

– Тебе снова очень сильно повезло.

– Я не понял сейчас. Кому где повезло? В каком моменте?

– Я собирался проверить, на что ты способен. Подозреваю, что очень на многое, если не на всё. Таких людей я встречал очень мало, и они делились на два типа. При воспоминании о жизни одних поколениями содрогались целые народы. При воспоминании о смерти других поколениями содрогались даже обладатели самых черных душ. Очень-очень редко случалось и первое, и второе.

– Ты чего несешь, еб твою?! Бухло со шмыгой опять мешал, что ли?! Я же предупреждал…

– Я собирался месяцами кормить тебя частями твоего собственного тела за то, что ты сделал с моим миром.

– Сука… Охрана! Але! Там есть кто?!

– Вместо этого твой разум станет моим последним ужином, а чернота хохота – твоим последним пристанищем.

– По голове себе постучи! – заорал Витя в сторону прихожей, не прекращая дергать дверь ванной. – Новый, открывай, заебал!

– У вас есть цепочка на двери, или что, я не знаю?.. – забормотал Пух, неуверенно пробиравшийся в темноте прихожей на шум.

Трещали от ударов дверные петли. Металл выгибался. С притолоки сыпалась известка.

Свечи в кухне погасли. Квартира снова погрузилась во мрак – теперь уже окончательно.

– Братан, тормози, не трогай… – договорить Шаман не успел.

Дверь распахнулась, снесла Аркашу и впечатала его в стену. Пух жалобно вякнул, сложился, так и остался валяться беззвучной грудой.

Из подъезда в квартиру начала вдвигаться орда орудий голодного бога. Мешая друг другу, путаясь во вдруг ставшем узким дверном проходе, видя и ощущая свои самые последние цели.

Гул черного неба зазвучал громче, заполнив собой всю квартиру

весь город

весь мир.

Крюгер отскочил от туалета, кинулся на нападавших: беспонтово, слепо, люто.

Шаман что-то кричал, пытался схватить его сзади за плечи, оттащить, – бесполезно.

Витя месил темноту; удары скользили, не соединялись. Он пару раз в кого-то попал, но ощущение было – как будто случайно ебанул в бетонную стену: раскровил костяшки, ушибся.

– Блять, где ты?! – крикнул в никуда Саша. – Демон или кто ты там! Помоги!

Витя уперся в грудь того, что больше не было Олейниковым, попытался выдавить обратно в подъезд, – как будто пытался сдвинуть с места грузовик.

Обернулся, прошипел через плечо в сторону Шамана:

– Не зови. Он всё.

Сначала Витя ощутил, что его футболка (та самая, грязная и растянутая, в которой он вечность назад в последний раз в жизни спустился в подвал) пропитывается какой-то жидкостью. Облился, блять, что ли?.. Когда только успел? И чем?..

Потом ощутил жжение.

И только после этого понял, что его полоснули ножом. Ничего подобного Витя никогда раньше не испытывал, поэтому отстраненно удивился.

Он покачнулся, попятился.

Рухнул под ноги Шаману.

Саша остался один против дикого бога.

Возню в коридоре Новенький слышал приглушенно, как будто она происходила не за тонкой дверью, а через несколько этажей.

Пацаны что-то кричали, суетились. Потом раздался грохот – тоже далекий и нереальный, как будто донесшийся через много толстых одеял. Последовавших топота и ударов Степа уже почти не слышал.

Он развернулся к зеркалу спиной и посмотрел на невозможную дверь, полностью заменившую собой самую обычную дверь, отделявшую ванную от прихожей.

Вдруг ощутил знакомую тяжесть в кармане рубашки.

Вынул птичку, невесть как не потерявшуюся за последние безумные часы.

Посмотрел на нее, освещенную теплым светом из-под невозможной двери: расправленные крылышки, аккуратный клюв, крохотный хвостик. Еще недавно он спросил бы у птички, как ему быть дальше.

Сейчас он прекрасно всё знал и сам.

Степа вернул птичку на место, сделал шаг вперед и открыл невозможную дверь.

В голове Шамана пронеслись друг за другом мысли: демон был прав. Происходит что-то чудовищное. Его друзей нет в живых. Ему самому, скорее всего, осталось жить меньше минуты. Он никогда больше не увидит маму, Леху, Берту.

Никогда больше не увидит рассвет.

Саша неосознанно отодвинул правую ногу назад.

Почувствовал, как руки взлетают к плечам.

Разум, которому нечего было делать в бою, начал отключаться – сам по себе, инстинктивно, без улыбок и розовой ваты. Уже прижимая подбородок к груди, Саша успел вспомнить последнюю тренировку: безразличный взгляд Вартана, укоризненный – Марлена Михалыча; пропущенный удар, водоворот сломавшего его нокаута; непривычный, с земли, вид на знакомый ринг.

Тогда он дрался, будучи уверенным в своей победе.

Сейчас он дрался, потому что не мог не драться.

Неважно было, что он давно не тренировался и давно перестал понимать, что́ ему с собой делать.

То, что больше не было Олейниковым, споткнулось о тело Вити, качнулось, поймало на противоходе апперкот в подбородок. Не устояло на ногах, получило вдогонку сокрушительный прямой, врезалось в то, что больше не было лифтером Горяшко, улетело вместе с ним в сторону входной двери.

Саша не чувствовал боли в окровавленных кулаках, ровно дышал в такт ударам, не целился – серьезные боксеры смотрят и бьют сквозь противника, этому учат на самых первых тренировках.

Он не знал, кто ему противостоит.

Не знал, сколько их.

Не знал, как скоро у него закончатся силы.

Не знал, как переживет следующие несколько секунд.

В нем впервые за много месяцев включилась казавшаяся давно стертой программа. То, для чего он был рожден и что у него не могли отобрать ни стасяны из «полтинника», ни брат с его ебучими мутками, ни вся остальная жизнь с ее бесконечными заморочками.

Саша Шаманов вдруг всё про себя понял.

В эту секунду перед ним возникло черное на черном: то, что больше не было Тельманом Денисовичем.

Саша ощутил движение, услышал чавкающий звук, рефлекторно дернул правым плечом к уху.

Боли он не ощутил, даже когда шило вонзилось в его плоть второй, третий, пятый, шестой раз.

Степа стоял в ванной перед открытой невозможной дверью и плакал.

На расстоянии полушага от него была залитая утренним светом кухня в доме на 5-й линии Нового Поселения: не тронутая пожаром, с белыми стенами, открытыми окнами. Июльский ветерок перебирал марлевые занавески. Бабушка, еще не слепая, в своих черепаховых очках, сосредоточенно нарезала пласты заранее раскатанного теста для лапши, – Степа откуда-то знал, что сегодня на обед будет его любимый куриный суп с клецками. Машка крутилась у нее под ногами, выгибая спинку и закручивая хвост вопросительным знаком; щурилась, топорщила усы, – не попрошайничала, а просто выражала своим кошачьим способом бесконечную любовь к бабе Гале, дому, своей счастливой нехитрой жизни.

Папа притулился на табуретке в углу стола, чтобы не мешать готовке, – он часто так делал по субботам. Вставал он поздно, когда семья уже позавтракала, и делал себе большой бутерброд, как он выражался, «из чего было»: сегодня – с жопкой от батона вареной колбасы и адыгейским сыром. Не замечал, как сырный сок течет по пальцам, увлеченный позапрошлым номером журнала «Юный техник» (вообще-то, его выписывали для Степы, который ужасно любил всякие механизмы и устройства; но, как со временем выяснилось, совсем не горел желанием выяснять, как они устроены).

Занавеска откинулась, со двора в окно заглянула мама, поставила на подоконник эмалированную миску раннего, но всё равно очень вкусного крыжовника, – он когда-то рос у них вместе с парой безнадежных малиновых кустиков, грядкой зеленого лука и подвязанными к палочкам огуречными кустами.

Мама снова скрылась было в саду – но, словно что-то вспомнив, вернулась, раздернула занавески и посмотрела прямо на стоявшего на пороге Степу.

Улыбнулась, помахала ему рукой.

Давясь слезами, Новенький отпустил круглую ручку, погладил лежавшую в нагрудном кармане деревянную птичку и шагнул через порог невозможной двери – в счастье.

В последнюю секунду перед тем, как дверь захлопнулась за его спиной, губы Степы Петренко растянула невозможная улыбка спавшего под курганами.

В пустой и темной ванной сначала не происходило ничего.

Потом за невозможной дверью полыхнуло ослепительным белым светом.

Гудящее живое небо замерло – и издало короткий рев боли, недоумения, разочарования, неутоленного голода.

Умолкло.

Спавшие проснулись.

Бодрствовавшие удивленно осознали, что за долю секунды наступило позднее утро: за окнами сияло солнце, орали птицы, гавкали собаки.

Загудели холодильники, ожили телевизоры и радиоприемники, включились погасшие среди ночи люстры, светильники и лампочки – уже не нужные со своим глупым неуверенным светом.

Невозможные двери исчезли.

Орудия дикого бога перестали быть.

– Пацаны?.. – Пух ошалело оглядывался, потирая ушибленное дверью плечо.

Квартира Сухомлиных выглядела так, словно в ней разорвалась граната: разгромленная мебель в прихожей, висящая на одной петле железная входная дверь, перевернутый кухонный стол, осколки посуды, грязные следы, пятна крови…

– Пацаны?! Вы где?! Что с вами?! – закричал Аркаша.

Он тер глаза, засыпанные известкой, и лихорадочно пытался проморгаться. Всё плыло, двоилось. Заливавшее квартиру солнце заставляло щуриться и кривиться. Посреди коридора лежало чье-то тело.

– Блять, Пухан, не ори, голова трещит, – сказало тело.

Витя попытался встать, охнул, снова повалился на спину, треснувшись затылком о пол.

Остался лежать, бессильно раскинув руки и глядя в потолок.

Ножевая рана на его груди была неглубокой, но выглядела жутко: горизонтальный порез с разлезшимися краями, в комьях запекшейся крови.

Пух продрал-таки глаза. Встретился взглядом с Шаманом, сидевшим в кухне на единственной уцелевшей табуретке.

Сашина правая рука висела плетью, истыканная глубокими проколами. Пальцы скрючились, не в силах больше до конца разжаться.

– Новенького нет, – тихо сказал Саша.

Пух заглянул в открытую дверь ванной комнаты, обернулся к Шаману, собирался было что-то спросить, – но понял, что слова больше не нужны.

Поднял Витю, прислонил его спиной к стене.

Сам опустился рядом.

Крюгер дрожал от уже не сдерживаемых слез, капавших на чудом державшиеся на нем лохмотья футболки.

В гостиной вдруг громко щелкнул и зажужжал видеомагнитофон: включилась модная функция автоперемотки кассеты на начало.

– Как мы дальше-то?.. – выдавил Витя сквозь всхлипывания.

Поднял глаза на Шамана: тот молча смотрел перед собой пустыми глазами.

Пух услышал свой голос:

– Дальше мы сами.

Это было одновременно очень просто – и очень сложно.

Просто – потому что эта история рассказывала мне себя сама, неслась вперед, разгоняясь: глава за главой, сцена за сценой, диалог за диалогом.

Сложно – по той же причине. Я проваливался в мир (почти не) выдуманных южных девяностых, цеплялся за цвета, запахи, опыты, локации; с трудом выныривал потом обратно на поверхность.

Я долго не мог попрощаться со своими персонажами, всё это время понимая неотвратимость и необходимость этого прощания.

Некоторое время мне казалось, что первая книга «Последнего дня лета» так и останется единственной. Логика была такой: снова вызывать демона? Чтобы что? Снова погрузиться в упомянутые выше цвета, опыты и локации? Нет, я мог бы написать в таком формате еще сотни, если не тысячи страниц, но, во-первых, у меня не было истории – точнее, не было истории лучше, чем оригинальная. А во-вторых, Стивен Кинг (кто же еще!) в предисловии к недавнему сборнику рассказов «The End of the World as We Know It» употребил выражение «author's self-indulgence». Он рассказывал о первом (позднее опубликованном, и, кстати, великолепном) тысячестраничном драфте своего романа «Противостояние»: для первого издания он решил сократить текст почти на треть, чтобы слишком сильно не баловать себя как писателя.

Это, наверное, странно звучит, но очень мощно резонирует с моим ощущением. После того, как в «Последнем дне лета» была поставлена последняя точка, мне не хотелось слишком сильно себя баловать.

Потом произошли две вещи.

Первая: мне на глаза попался график активности серийных убийц по всему миру. Эта активность резко вырастает в начале девяностых, достигает своего пика в 1994 году, после чего так же резко спадает до незначительных величин. Если не верите, найдите его в интернете сами. Объяснить этот всплеск рациональными вещами трудно, но мне этого делать было и не нужно.

Вторая вещь: увидев график, я вдруг вспомнил, что в начале-середине девяностых только в Ростове-на-Дону и его окрестностях были задержаны тридцать семь серийных убийц, и это не считая Чикатило. Число их доказанных жертв исчисляется сотнями. Это вполне открытая информация, которую вы тоже можете проверить самостоятельно по ключевым словам «Ростов», «маньяки» и «треугольник смерти».

(Одной из сторон этого треугольника был Зеленый остров.)

Я вспомнил про график.

Я подумал: а сколько маньяков еще не было поймано? А сколько их жертв осталось неопознанными?..

Я подумал, что пути героев «Последнего дня» и спавшего под курганами разошлись как раз накануне абсолютного исторического пика серийных убийств.

И я сразу понял, что не смогу не рассказать (вам и самому себе) историю, которая сложилась из двух почти случайных интернет-ссылок, как адская шкатулка в известном произведении.

Я осознал, что эта история будет намного темнее и страшнее, чем первая книга.

К этому моменту пути назад у меня уже не было. Книга унесла меня из обжитого поджанра «small town horror» в куда более лютый и негостеприимный поджанр «cosmic horror», где по определению не бывает хеппи-эндов.

Интерпретировать написанное самим собой – последнее дело, но не могу удержаться от одного ретроспективного наблюдения.

Первый «Последний день лета» – о том, как заканчивается детство. Это всегда горько и жутковато, но, как правило, освещено надеждой на завтра.

Второй «Последний день лета» – о том, как начинается взрослая жизнь. Это тоже всегда горько и жутковато, только вместо надежды появляется другое, более трезвое понимание: крылатые качели свой разбег – закончили.

«Дальше – сами».

Третьего «Последнего дня лета» совершенно точно не будет – эта история рассказана, дальше будут другие. Про другое время, других людей и других чудовищ.

Еще несколько заметок на прощание.

Поначалу мне казалось, что это будет очень объемная книга. Трагикомическая радикализация Натана Борисовича Худородова, столкновение Лехи Шаманова с новой экономической реальностью, предпринимательские опыты и разбитое сердце старшего Сухомлина, бесконечный кошмар интерната, – это как минимум четыре отдельных тома, даже если вынести за скобки хоррор-уровень повествования.

А потом вдруг выяснилось, что приближающийся дикий бог обгладывает эти нарративы, сметает их с дороги своей мощью, готовится сожрать и кооператоров, и основателей мелких реваншистских партий, и жертв финансовых пирамид, и сирот, и жульбано́в, и всё, что тогда казалось вечным, но совсем скоро забылось. Я не смог, не захотел и никому не советую спорить с историей (обойдемся здесь без уточнения смысла этого слова).

Еще: как, надеюсь, вам стало очевидно из прочитанного, во второй книге меня очень занимали темы жертвенности (добровольной и не очень) и метаморфозы (тоже добровольной и не очень).

И еще: я очень хорошо помню, как в раннем детстве, непривычно долгой зимней ночью, вдруг иррационально испугался, что утро никогда не наступит. Как оказалось, этот страх четыре десятка лет ждал, чтобы напомнить мне о своем существовании.

Теперь традиционные благодарности. Литературному агентству «Banke, Goumen & Smirnova». Моему редактору Алексею Портнову, раз от раза умудряющемуся делать мои тексты лучше (хотя, казалось бы, куда уже, гха-гха). Аудиоиздательству «Вимбо» и Максиму Суханову, голосу спавшего под курганами, – с некоторых пор демон даже в моей голове разговаривает его голосом. «Редакции Елены Шубиной» – настало время признаться, что я был давним и ранним ценителем этого импринта.

Огромное спасибо всем, кто это читает, – и нет, я не устану вас благодарить и никогда не буду воспринимать это как должное!

И кстати. Один из читателей первого тома «Последнего дня лета» сказал мне: «Я не представляю антураж этой книги, а вспоминаю его». Это заставило меня задуматься: какой еще город, кроме Ростова-на-Дону, я знаю наизусть, и могу без навигатора проложить любой маршрут по его улицам? Какой город, кроме Ростова-на-Дону, является тонким местом, сквозь мембрану которого в реальность просачивается голодный мир? Какой город, кроме Ростова-на-Дону, невозможно и не нужно объяснять, – читателя нужно бросить в него и смотреть, как он выплывет?..

Это, конечно, Лос-Анджелес.

Демонам которого уже не терпится с вами встретиться.

Андрей Подшибякин

Лос-Анджелес

10 ноября 2025