Герой повести «Всего одна жизнь» — человек красивой и благородной души, сын старого большевика, отважный солдат и талантливый командир, дважды Герой Советского Союза полковник Головачев Александр Алексеевич, погибший в боях за Родину.
Повесть рассказывает о славном боевом пути гвардейской бригады Головачева. В произведении наряду с подлинными именами участников событий выведены и литературные персонажи.
Авторы сердечно благодарны ветеранам 23‑й гвардейской Васильковской ордена Ленина, дважды Краснознаменной, ордена Суворова II степени мотострелковой бригады, которой командовал дважды Герой Советского Союза гвардии полковник Александр Алексеевич Головачев, всем, кто предоставил в наше распоряжение ценные документы и воспоминания.
Ему осталось жить двадцать дней.
Только двадцать дней, хотя он и не знал об этом...
«Мама!
Нахожусь в дороге на Берлин. Мария, смотри, где будет Конев и Рыбалко. Мы пошли. Это будет больше, чем Будапешт. Варя, пошел на последнее...
Целую. Саша».
Командир 23-й гвардейской мотострелковой бригады гвардии полковник Александр Головачев запечатал в конверт самое маленькое в своей жизни письмо и вызвал адъютанта.
— Сегодня же отправьте. Написал бы побольше, — как бы оправдываясь, сказал он, — да, видите... опять контратакуют...
Выйдя из дома, временно служившего командным пунктом бригады, Головачев сел в «виллис», коротко бросил:
— Рацию за мной. Буду во втором батальоне у Горюшкина...
Командир батальона гвардии капитан Горюшкин только что отбил отчаянную контратаку противника и, посадив своих бойцов на машины, чтобы развить успех, рванулся на запад. Однако, атакованный во фланг фашистскими танками, потерял две машины и вынужден был приказать солдатам окопаться.
— Ну что, не пускают? — пошутил Головачев. — Ничего. Сейчас вызову артиллерию.
Пока мотострелки вели бой с танками, комбриг связался с батареей противотанковых пушек и приказал, сманеврировав, оседлать шоссе, закрыть немцам пути отхода. Через полчаса, когда артиллеристы вышли в тыл противнику и на шоссе дымили подбитые машины, батальон Горюшкина вновь двинулся вперед.
В тот день бригада прошла с боями более тридцати километров.
До Берлина оставалось больше двухсот.
Впереди лежал изрытый речушками городок Лаубан, в котором бригада застряла почти на три недели.
Шли изнурительные бои. Улицы, здания, овраги, высотки переходили из рук в руки. Бригада заняла уже три четверти города. Но противник подбрасывал все новые и новые силы, без конца контратаковал.
— Кольцо окружения сжимается, — предупреждает начальник штаба.
— Ничего, — успокаивает его Головачев, — сейчас не сорок первый. Фашисты научили нас драться и в окружении. Примем меры.
Наблюдательный пункт командира бригады на третьем этаже большого кирпичного здания. Отсюда хороший обзор. Головачев по рации предупреждает командира второго батальона: фашисты накапливаются для контратаки.
Вот они пробрались через развалины, пустили в ход гранаты.
Бой идет уже на первом этаже дома, в котором разместился НП командира бригады.
Воспользовавшись тем, что вражеские солдаты увлеклись боем внутри здания, комбриг решил обхитрить их. Мгновенного замешательства гитлеровцев было достаточно, чтобы соскользнуть вниз и прыгнуть за угол (это был риск: вдруг за углом немцы?). Головачев быстро собрал спешивших ему на помощь автоматчиков и повел их на штурм дома. Решительные действия гвардейцев спасли оставшихся на верхнем этаже и восстановили первоначальное положение.
Наверное, не обязательно командиру бригады самому бросаться врукопашную. Но разве уставом предусмотришь все сложности, какие выдвинет перед тобой обстановка. Иногда личный пример на чаше победы весомее любого приказа. Во всяком случае, это не было показной удалью Головачева. Скорее, это было его убеждением, нормой поведения. К тому же он спешил, до Берлина было еще далеко, а ему судьба отводила только двадцать дней.
Он, конечно, не знал этого. Никто не знал. Но война есть война. Она сама отсчитывает время для каждого. Ему она отвела двадцать дней. Только двадцать дней, но если за ними стоит достойная крылатая жизнь — они могут стать рывком в бессмертие.
Эти часы для обоих самые счастливые. Отец приходит со службы, и Вовка забирается к нему на колени, тянется к поблескивающему в петлице прямоугольнику.
— Папа, ты капитан?
— Капитан.
— А у Павлика папа майор?
— У Павлика майор.
— А кто старше, капитан или майор?
— Майор старше.
— У-у! — недовольно ворчит Вовка. — А я хочу, чтоб капитан был старше.
Александр легонько приподнял сына за плечи и поставил на пол.
— Вот когда вырастешь большой да станешь наркомом, тогда отдашь приказ: считать капитана старше майора.
— У-у! — тянет Вовка. — Когда еще вырасту. А я сейчас хочу.
Он опять карабкается отцу на колени.
— Папа, расскажи сказку.
— Какую тебе?
— Любую, — соглашается Вовка. — Только пострашнее.
— Что ж, можно и пострашнее. Слушай.
Они устраиваются поудобнее — отец в кресле, а Вовка у него на коленях. На несколько секунд в комнате все затихает.
— В некотором царстве, в некотором государстве, — начинает отец. — Там, где сливаются в океан все реки мира...
Вовке уже страшно. «Все реки мира, — думает он. — Так и земли не останется». Отец примолк, а Вовке не терпится.
— Дальше, — требует он.
— Жило-было чудовище, — продолжает отец. — Да такое страшное, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Была у него тысяча рук и тысяча ног. А глаза, как две фары от грузовика, большущие-пребольшущие и яркие, зеленым светом днем и ночью горят. И поработило чудовище весь народ в том государстве. Сначала лаской завлекло, на свет глаз своих приманило, а потом тысячей рук оплело и тысячей ног в грязь втоптало. Стонет народ в грязи и неволе, а вырваться на свободу сил нету. А чудовище на другие страны и государства зарится. Хочет все народы под свою власть взять.
Вовка закрыл глаза. И видится ему, как ползет тысячерукое и тысяченогое чудовище по земле и как сверкают в темноте его фары-глаза. Сердце его сжимается от страха, а он требует:
— Дальше.
— Дальше в лес — больше дров, — отвечает отец и продолжает: — Бросилось чудовище на одну страну, подмяло. Бросилось на другую... Стонет народ, надрывается, нет мочи терпеть. Все поля чудовище вытоптало, все стада в свой замок угнало. Есть нечего. Мрут люди с голоду, погибают.
Вовка нетерпеливо дергает плечами. Насупился:
— А где ж красные кавалеристы с острыми саблями? Скорей рассказывай.
— Ну, что ж, скорее так скорее, — отвечает отец. — И напало чудовище, на страну, где жил смелый и свободный народ и его храбрые воины. Подкралось к самой границе ночью, когда все спали. Внезапно ослепило сторожевые посты огненным светом, ступило на чужую землю. Но не дрогнул народ, не дрогнули его храбрые воины. Чудовищу впору было назад отпрянуть. А оно дальше ползло, и все больше увязали в чужой земле его руки и ноги. А тут расступился народ и выпустил в бой своих красных конников с острыми шашками. Смело ринулись на врага, чтобы разом покончить с чудовищем, близко подлетели, бьют по голове и туловищу. Но крепким панцирем они покрыты, звенят сабли о панцирь, только искры летят. И тогда выходит вперед предводитель красных конников. И так говорит: «Панцирь его мы не скоро пробьем. И потеряем на этом половину войска. А надо лишить его главной силы: отрубить тысячу ног и тысячу рук». И бросились конники в новую атаку. Засверкали острые шашки. И когда лишилось чудовище половины рук и ног, попятилось назад, а затем и вовсе побежало прочь. А конники на быстрых конях догоняли чудовище и, приладившись, рубили ему руки и ноги. И когда осталось у чудовища только две руки и две ноги, упало оно на землю, надулось от злобы и лопнуло. Только нехороший дух пошел вокруг.
А красные конники поскакали по всем странам, извещая, что чудовище сдохло и народы свободны. Могут мирно жить-поживать да добра наживать.
Александр Алексеевич подхватил сына под мышки и поставил на пол.
— Вот и сказке конец, — сказал он и оглянулся.
У дверей стояла Нина.
— Что ты за моду взял? — сказала она. — Такие страсти-мордасти сыну рассказываешь. Будет ночью всякая ерунда сниться.
— Но он же сам просил, чтоб пострашнее, — оправдывался Александр. — А до сна еще далеко — будут и другие сказки.
— Правда, мама, просил, — вступился за отца Вовка.
— Мало ли, что просил, — продолжала стоять на своем Нина. — Вовка несмышленыш еще, а ты-то... соображать должен.
Вовка не согласился.
— Нет, я уже смышленыш, смышленыш, — протестовал он.
— Ну, ладно, смышленыш, — взял его за руку отец. — Пойдем маме на уступки. Оставим сказки и займемся каждый своим делом. У тебя, я вижу, солдаты расставлены, пулеметы заряжены. Пора начинать наступление. А меня тоже тактическая задачка ждет. Решать надо. Труби сигнал: «К бою!»
Вовка, вытянув губы, затрубил сигнал и занялся со своими солдатиками. Александр Алексеевич склонился над схемой. Попеременно брал он то синий, то красный карандаш, делал пометки. На лбу его собрались морщины. Он долго сидел, задумавшись. Потом посмотрел, как Вовка ловко перемещал по «полю боя» солдатиков, улыбнулся.
— Тебе, Вовка, хорошо, — не вытерпел он. — У тебя нет ни танков, ни орудий. А я вот бьюсь, не могу решить, как лучше танки использовать. Или их рассредоточить по всему фронту, или в одном месте собрать и будто кулаком ударить?
Вовка стоял, по-папиному морща лобик.
— А рассредоточить — это что?
— Ну, как тебе объяснить? По одному, по два послать. Может быть, повзводно или поротно. Раздать пехотным командирам.
Вовка еще подумал, посмотрел на своих солдат.
— По одному, — уверенно сказал он. — Вот как я. Убьют солдатика, я другого ставлю. Еще убьют — я третьего...
— Так у тебя всех и перебьют, — усмехнулся Александр Алексеевич.
— Не перебьют, — спокойно ответил Вовка. — У меня их много.
Александр Алексеевич опять склонился над схемой.
— Тогда нам с тобой не по пути, — ответил он Вовке. — У меня как раз танков мало.
Вовка молча переставлял солдатиков...
Может быть, и Вовка пойдет по стопам отца, его дорогой. Кто знает? Разве давно оно было — начало, когда он, Головачев-старший, связал свою судьбу с армией?..
Письмо было официальным, Федосия Осиповна осторожно взяла его, чтобы, упаси боже, не измазать. Она сразу же взглянула на обратный адрес и поняла, что письмо из Москвы. И теперь, суетясь у кухонного стола, она все гадала, не таит ли оно чего-либо опасного для нее и ее семьи. Конверт лежал на краешке стола, и она, проходя мимо, каждый раз поглядывала на него. В какой-то миг вспомнила, что сын посылал документы для поступления в военную школу, и у нее больно защемило сердце от предчувствия, что, может быть, опять скоро придется собирать сына в дорогу.
В тот вечер, не забегая домой, Шурик с завода ушел в Народный дом. Там была назначена репетиция. Вернулся поздно и удивился, что в доме еще горит свет. Мать ждала его. Ее склоненную над столом голову он увидел еще с улицы в окно и, вбежав, спросил тревожно:
— Ты что, мама?
Федосия Осиповна показала на конверт:
— Вот. Тебе...
Шурик торопливо взял письмо. Он давно ждал его. Ждал и надеялся. Как же решилась его судьба? Шурик надорвал конверт, вынул сложенную вдвое бумажку, пробежал глазами. И словно груз упал с плеч. Облегченно вздохнул, улыбнулся.
— Что там? — спросила мать.
— Все, мама, хорошо решилось. — Шурик обнял ее за плечи. — Я уже говорил тебе, что послал документы в военную школу. Все мои дружки там. Ваня Фомичев, Саша Королев, Ваня Евдинин. Не могу же я отставать. А вот теперь вызов. — Шурик прихрустнул бумажкой. — На экзамены, понимаешь? Уезжаю, мама! Это точно и окончательно. Передумывать не буду.
Мать не спорила. Звала, что это бесполезно. С малых лет сын увлечен военными. Бывало, его хоть в город не бери. Увидит марширующих солдат и готов бежать за ними на край света. Потом играл в Чапаева, Гайдара, Буденного... Позже увлекся поделками. Вытачивал из дерева ружья и пушки. Здорово получалось. Особенно самолеты. Мать думала: игра. Поиграет и забудет. А увлечение оказалось серьезным. И теперь оно уводило из дому сына, ее первенца.
Получив письмо и догадавшись о его содержании, Феодосия Осиповна загрустила, но тут же стала собирать сына в дорогу: готовить все, что ему нужно будет взять с собой из одежды и белья. Она была энергичной, деятельной женщиной и сразу правильно все оценила. Конечно, сыну надо учиться, но отпустят ли с завода: ведь его там очень ценят, хотят, чтобы он стал конструктором. Поэтому мать только ласково спросила:
— Когда же, Шурик, уезжать-то будешь?
— День для расчета на заводе, — прикидывал он, — да день для сборов дома, вот и все.
Вечером, в окружении сестер и братьев, он энергично рассортировывал свои книги. Начал со старшей сестры.
— Этого богатства мне с собой не забрать, — с грустью сказал он. — Возьму две-три книги, самые дорогие. А остальные — тебе.
— Почему же мне? — запротестовала Варя. — Маня и Сережа с Колькой обидятся.
— Ничего. Это только так говорится, что тебе. Ты вроде за главного хранителя. А пользоваться будете все. Как всегда.
Он стал перебирать книги.
— Вот, самая любимая, «Овод». — Он с нежностью приподнял книгу и посмотрел на нее, как на святыню.
— Возьми с собой, — сказала Варя.
Стопка отложенных книг росла и росла. И вдруг руки его дрогнули, задержались.
— Лермонтов, «Мцыри», — тихо произнес он.
— Вот поэзию-то я тебе советую всю взять с собой. Ты же так любишь стихи! — Варя потянулась за книгой.
— Нет, — остановил ее Шурик. — Клади сюда, в общую кучу. Лермонтова, голубушка моя, я почти наизусть знаю. Разбуди в полночь-заполночь — с любой строфы продолжить могу. Хоть «Мцыри», хоть «Демона». Вот послушай!
В углах комнаты сгущались сумерки. А Шурик все ходил от стенки к стенке между рядами книг и все читал, читал:
Шурик вдруг остановился. Испытующе посмотрел на сестру.
— Хватит. Всего Лермонтова я тебе не перескажу.
Солидную пачку книг он отложил отдельно.
— Вот это военные, — пояснил он Варе. — Топография, фортификация и прочая премудрость. Тебе, ясно, они не нужны. Но может, Сереже с Колей пригодятся. А мне, надеюсь, дадут учебники посолиднее.
Варя усмехнулась:
— Ты так собираешься, будто уже и экзамены сдал, и в школу зачислен.
— А как же иначе? — удивился Шурик. — Уверен, что сдам. Надо сдать обязательно! А без этого и ехать нечего. Какой же я буду военный, если первого же боя не выиграю? Выиграю!
Прошелся в волнении по комнате и добавил уже тише, спокойнее:
— Постараюсь.
Из Любохны уезжали в Москву на экзамены еще трое парней. Поэтому проводы были веселыми: не один же едет, в компании. Да и провожающих было много. На станцию пришли почти все комсомольцы. Они задорно пели песни, шутили, выказывая тем самым гордость за своего друга. По-своему, по-мужски переживал это событие отец. В душе же Федосии Осиповны боролись два чувства: радость и печаль. Заметив это, к ней подошел брат Тимофей, старый солдат, и с гордостью за своего племянника успокаивающе сказал:
— В большой полет улетает наш сокол, сестра. Счастья ему и всяческих успехов. Глядишь, за ним вдогонку пустится скоро и Сергей. А потом и сестры...
А сам виновник всей этой сутолоки весело перешептывался с ребятами. Условливался, как и куда писать. Тепло попрощавшись с отцом и матерью, он схватился за поручни вагона и прыгнул на площадку, когда поезд уже тронулся. Улыбнулся и весело помахал рукой.
— Ждите. Сразу напишу!
Ветер относил слова. Поезд, погромыхивая на стрелках, набирал скорость. Вот и последний вагон скрылся из виду.
После маленькой и тихой Любохны Москва поразила Сашу Головачева многолюдьем, грохотом трамваев, нескончаемыми вереницами улиц. В город удавалось попасть редко. Курсанты жили в Кремле и назначались в караул к Мавзолею на пост номер один. На всю жизнь запомнил он свою первую вахту. Вначале ему показалось, что сердце у него замерло и остановилось. Только потом понял, что он и не мог слышать ударов своего сердца, хотя оно билось, наверное, с особой силой.
Даже на последнем году учебы, когда занятия стали особенно напряженными, он не изменил своей привычке в короткие часы увольнения бывать на Красной площади.
Вот и сейчас он пришел сюда сразу же после каникул, как только вернулся из Любохны. Побродив по площади, пройдя несколько раз у Мавзолея, спустился к Москве-реке. Присев на берегу, отдался он во власть воспоминаний. Припомнилась красавица Болва.
Сколько себя помнит, летом по нескольку раз в день бегал он купаться на реку. Мальчишки обычно купались на Кручке. Так называлось место на высоком берегу Болвы. Берег здесь круто обрывался вниз, и парни любили, разбежавшись, прыгать и несколько метров лететь до воды. Девчата на Кручке не купались. У них было свое место на пологом берегу реки. Там желтый песочек, и Болва мелкая, ее легко перейти вброд.
В летние дни Шурик с утра, наколов дров и натаскав воды, собирался на реку. Забегал неизменно к соседям — Головешкиным.
— Лешка, Дуня! — стучал в окно. — Пошли купаться.
Первой на пороге дома появлялась обычно Дуня. Стройная, гибкая, как тростинка, с ярко сверкающими белками глаз на смуглом лице.
— Пошли! — небрежно бросала она. — Пусть Лешка догоняет.
Идти с Дуней было весело. Она словно начинена новостями. Пока шли до реки, успевала рассказать и о репетициях спектаклей, и о том, кто из сверстников куда поступил учиться, а кто срезался на экзаменах и собирался уезжать из поселка.
Шурик умел поддержать разговор. Беззаботно болтая, они шли к реке. И тут каждый раз из-за кустов выскакивал будто нарочно поджидавший их мальчишка и кричал вслед:
— Тили-тили тесто, жених и невеста!
Шурику надоедали эти подтрунивания, и он, не выдерживая, бросался догонять мальца. Дуня хватала его за рукав:
— Ну что ты! Не обращай внимания. Пошли быстрее.
Лешка присоединялся к ним уже у самой реки.
Искупавшись, они долго лежали на теплом песке, подставляя жаркому солнцу то бока, то спины. Потом опять лезли в реку. Ныряли, переплывали Болву на спор: кто быстрее. Домой возвращались к обеду.
Как-то вечером Шурик позвал приятелей искупаться. Но Лешка сказал, что договорился с отцом дрова пилить, а Дуня сослалась на какую-то обещанную встречу с девчатами. Так теплым летним вечером Шурик оказался на реке один.
Он любил такие летние вечера на реке. Легкий туман стелется над водой, заползает в балки, окутывает низкие берега. Солнце уже село, и только узкая полоска зари перегорает на западе, прижатая к горизонту темными облаками. От леса тянет прохладой, а вода теплая, как парное молоко. Можно лежать на спине, раскинув руки и чуть пошевеливая ногами, и течение понесет тебя мимо заросших ивой берегов. И можно было бы не останавливаться, а плыть и плыть бесконечно, до утра, вглядываясь в зажигающиеся на темнеющем небе звезды. А вспомнится, что по берегу потом придется долго топать до Кручки, возвращаясь обратно, и тотчас же, будто автомат срабатывает, перевернешься на грудь и саженками меришь реку, борясь с течением.
Выбравшись на берег, Шурик вскарабкался на Кручку и чуть не вскрикнул от удивления: на траве, поджав ноги, сидела незнакомая девушка. Была она в купальном костюме. Платье серым комочком лежало рядом.
— Привет! — подошел Шурик. — Ты чего здесь делаешь?
— Сижу.
Белые косички, жгучие синие глаза. Они, казалось, светились, как звездочки в вечернем небе.
— Девчонки вон там купаются, — показал он рукой. — Помельче и не так страшно.
— А мне и здесь хорошо. Я люблю высоту.
— Слабо́ небось с такой кручи прыгнуть?
Она пожала узкими плечами:
— Почему слабо́? Запросто. Гляди!
Он не успел опомниться, как она подбежала к обрыву и, вытянув руки над головой, бросилась вниз.
— С ума сошла. Разобьешься!
Снизу донесся глухой всплеск, и, глянув в темный поток воды, Шурик, не раздумывая, прыгнул с кручи вслед за девушкой.
Она прыгала здесь первый раз и, конечно, не рассчитала. Ударилась грудью о воду и на мгновение потеряла сознание. Тугой поток перевернул ее и понес на середину реки. Когда она пришла в себя, ей показалось, что вода в реке слишком упруга и выталкивает ее на поверхность. Потом поняла, что кто-то подхватил ее и потянул к берегу.
— Пусти, я сама.
Они повернули к берегу. Когда выбрались на кручу, Шурик ругнулся:
— Дуреха! Утонуть могла.
— Не утонула ж! — Она выжимала светлые, спускавшиеся за плечи волосы и, казалось, улыбалась в полутьме.
— Как звать-то тебя? — спросил Шурик. Что-то я тебя не знаю.
— Надя, — охотно ответила девушка. — А что не знаешь, так не здешняя я. Брянская.
— А здесь как оказалась?
— К родным приехала.
— Кто ж у тебя здесь родные, если не секрет?
— Не секрет, — улыбнулась откровенно девушка. — Поля Белоусова — моя родственница.
Наверное, на лице его слишком явственно обозначилась радость. Надя сразу уловила это и спросила:
— Что, знакомая?
— А как же! — весело отозвался Шурик. — Полю я хорошо знаю. Вместе в школе учились, в один год в комсомол вступили.
— А сейчас?
— И сейчас. Правда, доброго слова друг другу еще не сказали. Больше ругаемся. Чуть встретимся — так спор. Острая на язык наша Поля Белоусова. А ты надолго сюда?
— Не знаю, — тихо, потупясь, ответила Надя. — Может, насовсем... Мама у меня умерла еще в гражданскую. От тифа. Отца недавно кулаки убили. Теперь с бабкой живу. Вот тетя приглашает к себе. Может, и перееду.
— Трудно тебе будет.
— А я к легкой жизни не привычна. Не было ее. Легкой-то.
— С характером твоим тоже трудно будет.
— Откуда ж ты знаешь характер мой?
— Видел, как с обрыва прыгнула. Я и оглянуться не успел.
— Ничего ж не случилось. Видишь: живая осталась.
— Как знать. Раз на раз не приходится.
— Ты ж тоже прыгнул.
— Ну, я. Сравнила! Я тут свой человек. Река меня как родного принимает.
Шурик лег на спину, заложил руки за голову. В небе зажигались редкие звезды. Куда-то мчалось, торопилось, видимо, на ночлег, одинокое белое облачко.
— А я люблю вот так перед сном искупаться. Плывешь по реке: кругом черно. И берега почти не видно. А ты машешь, машешь рукой, будто пробиваешь себе дорогу в жизни. Ты кем хочешь стать?
— Всем.
Шурик рассмеялся:
— Так не бывает.
Надя повернулась к нему, и в сумерках сверкнули ее большие глаза.
— Нет. Правда. Я всему хочу научиться. Летчиком? Хочу. И моряком. Ты же видел, как я плаваю. И строить согласна, и за телятами ухаживать. Обхватить весь мир хочется, душу людям отдать. Лишь бы польза была.
Шурик приподнялся, нашарил в траве камешек, с силой метнул его в реку.
— Значит, ты еще не решила, кем станешь, — серьезно и строго сказал он. — А я решил. На всю жизнь, к самому трудному себя готовлю. Закаляюсь. Спортом увлекаюсь, плаваю... Хочу военным быть, офицером...
Оделся, подошел к краю обрыва. Он глядел вдаль, на темнеющий за рекой лес, пока Надя надевала платье.
— Тебя проводить? — неожиданно робко спросил он.
— Зачем? — удивилась она. — Не заблужусь, дорогу знаю.
Все же они прошли вместе до овражка.
— Мне сюда, — кивнула Надя на уходящую вправо тропинку. — Пока.
Она шагнула на тропинку и скрылась, растаяла в темноте...
Казалось, он уже забыл об этой случайной встрече. Почему же сейчас вдруг всплыла она в памяти? Нет, не только о Наде он думал. Остались в Любохне еще ребята, с которыми он крепко дружил и которые не решались пока ехать учиться.
Мороз крепчал, и рота курсантов, выстроившаяся на высотке, давно потихоньку притоптывала ногами, пытаясь согреться. Розовощекий майор, преподаватель тактики, в фуражечке и хромовых сапогах, медленно прохаживался вдоль строя, будто и не чувствуя холода. «Неужели ему не зябко?» — подумал Саша. И тотчас же взгляд майора пал на него.
— Курсант Головачев! Доложите обстановку.
Саша развернул планшет, зажал в руке цветной карандаш, стараясь сохранить спокойствие, стал докладывать:
— Третья стрелковая рота с приданным ей взводом танков, наступая по скату высоты двести тридцать один, встретила упорное сопротивление «противника». Правее колокольни разведка обнаружила артиллерийскую батарею «противника». Левее сто метров — станковый пулемет. Командир роты приказал...
Розовощекий майор поднимает руку:
— Хорошо, Головачев. Хватит. Командир роты не успел отдать приказ. Получил тяжелое ранение, и санитары эвакуировали его. В роте вы старший из офицеров. Ваше решение?
Саша вытер пот со лба. Теперь и ему жарко.
— Принимаю командование ротой, — звонко говорит он. — Мое решение: первому взводу выйти к тригонометрическому знаку, подавить пулемет «противника». Второму взводу поддержать огнем и движением атаку первого взвода, выдвинуться на опушку рощи Синяя.
Майор поморщился, но сдержался.
— «Противник» открыл сильный артиллерийский и пулеметный огонь, — оставаясь бесстрастным, сказал он. — Первый и второй взводы несут большие потери.
Саша оглянулся на строй, как бы ища поддержки. Но строй молчал. Конечно, он обязан верно ответить. Самому надо умом раскидывать.
— Первому и второму взводу окопаться, — находит он, казалось, спасительное решение.
Но майор тут же останавливает его:
— Сильным артиллерийским и пулеметным огнем «противника» первый и второй взводы вашей роты уничтожены.
— Э, черт! — как вздох вырывается из груди курсанта.
— Ваше решение? — настойчиво требует майор.
«Все, — думает Саша, — провалился. Растерялся на поле боя. Тряпка я, а не командир». Он смотрит на развернутый планшет, на карту, испещренную синими и красными линиями. И вдруг вспоминает.
— А танки? — чуть не кричит он. — Товарищ майор, танки целы?
— Да, танки целы.
Саша поворачивается к застывшему в тревоге за него строю. Видит своих новых друзей по военной школе и улыбается. Он нашел выход.
— Взвод, слушай мою команду, — по-уставному начинает он. И вдруг не выдерживает строгого тона: — Живей на броню! Водители, на полной скорости, вот по этой дорожке, — он водит карандашом по карте, — скорее в обход оборонительных порядков «противника», с тыла ударить по артиллерийской батарее, потом смять станковый пулемет, а там можно и пехоту проутюжить!
Он остановился, чтобы перевести дыхание. Еще что-то хотел сказать, но майор поднял руку в черной кожаной перчатке:
— Хватит, хватит, Головачев. Значит, десант на танках?
— Да, десант на танках! — уверенно подтвердил Саша.
— Правильное решение. Грамотное. Ставлю вам хорошую оценку. — И покачал головой: — Надо же! Десант на танках. А у вас, Головачев, тактическое мышление неплохо развито. Только вот командирский язык подкачал. Могли бы получить выше оценку. Ну что это такое: «Живей на броню»? Где вы слышали такие команды? И потом, под артиллерийским огнем вы вздумали окапываться. Да тут, уж если застало на голом месте, броском вперед, быстро выходи из-под обстрела. Другого выхода нет.
Майор посмотрел на приунывшего курсанта и, сжалившись, спросил:
— Вы что ж, Головачев, до школы в строю не были?
— Не был.
— И в армии не служили?
— Не служил.
— Прямо со школьной скамьи и сюда?
— С завода.
— Трудно вам будет, — заключил майор. — Но ничего. Военная жилка, я чувствую, у вас есть. Решение вы приняли смелое и неожиданное. Мне оно понравилось. Поставил бы я вам за него пятерку. Но командирский язык подвел. Так что по справедливости выходит четверка. Становитесь в строй.
Саша круто повернулся, щелкнул каблуками, шагнул на свое место. Снег упруго скрипнул под ним. Один из курсантов успел шепнуть:
— Хорошо отделался.
— Я думал, засыплюсь.
Саша понимал, что майор прав. Ему, конечно, будет трудно. И чтобы не отстать от более опытных, прошедших школу армейской службы товарищей, он засел за книги. Читал уставы, наставления, штурмовал труды военных теоретиков и известных полководцев: Суворова, Фрунзе, Шапошникова, Буденного, Ворошилова...
Сколько у него было радостных дней в жизни! Сколько осталось в памяти незабываемого, волнующего. А ведь жизнь по-настоящему только еще начинается. Родился он 25 декабря 1909 года. Сейчас ему двадцать один год. Нет, он не отстает от своих сверстников. Он идет в ногу. Можно даже сказать, что опережает свою мечту. Не ждал, не гадал он, простой рабочий паренек, что к двадцати годам окажется в Москве, будет учиться военному делу у лучших педагогов, жить в Кремле и нести почетную вахту на посту номер один у Мавзолея В. И. Ленина.
Судьба к нему милостива. Он прошел хорошую школу. С детских лет в труде. Был на заводе разметчиком, чертежником. Жизнь отпустила ему в меру радостей и волнений. Не всюду и не всегда он поступал правильно. Были опрометчивые шаги и поспешные решения. Однажды ушел без ведома родителей в Бежицу учиться, а позднее — убежал из дому, решив помочь китайскому народу совершить революцию... Он всегда был честен перед людьми, не уклонялся от трудных дел, не прятался за чужую спину. Суровые испытания лишь закалили его...
Головачев сидел в пустом просторном классе, увешанном схемами. Только что закончились занятия по тактике. Товарищи разошлись, а он остался, чтобы еще немного подумать перед тем, как сделать важный жизненный шаг. Вспомнил свою дружную и сплоченную семью. Заботливых сестренок, пытливых братишек, отца и мать, всегда трудившихся, мечтавших, чтоб дети выросли хорошими людьми. Нет, он не обманет их надежд. Он избрал верный путь еще тогда, за год до смерти Ленина: пришел к поселковым комсомольцам и попросил принять его в свою семью.
Головачев сдвинул брови, сосредоточиваясь. Он положил перед собой чистый лист бумаги и уверенным, размашистым почерком написал:
«В первичную партийную организацию Объединенной военной школы имени ВЦИК.
Прошу принять меня кандидатом в члены Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков)».
Он писал о том, о чем давно думал, оглядываясь на прожитые годы. Мысли его перенеслись в юность.
Где-то в голубой, прожженной солнцем выси неба радостно трепетал жаворонок. Не сразу его и заметишь. Сперва Шурик услышал песню. Но сколько ни вглядывался, только разогретый воздух дрожал в вышине, переливался мелкими волнами.
«Нет, должен же я его увидеть», — упорствовал Шурик, до боли напрягая взгляд. Прядь волос назойливо спадала со лба, лезла в глаза.
Он шагал через поле, не разбирая дороги, запрокинув голову, и все смотрел вверх, в безбрежную глубину неба. Случайный камень попал ему под ногу, и он, споткнувшись, полетел в широкую борозду, ухватился руками за пожелтевшую колкую траву.
Сидя на земле, он снова глянул на небо и тут увидел жаворонка. Птичка была так мала, что казалась песчинкой в необъятной голубой пустыне. А ведь распоряжается там, как хозяйка. Все отдано ей, и кажется, весь мир слушает только ее радостную, звонкую песню.
Шурик, довольный тем, что выполнил свое желание — отыскал жаворонка, — легко поднялся и зашагал к лесу, распугивая кузнечиков, с трепетным испугом вылетавших у него из-под ног. Все кругом так радовало его: и щедрое, улыбчивое солнце, и зеленеющий вдали лес, и неоглядная ширь неба с жаворонком, утверждающим своей песней неистребимую силу жизни, — все было как бы частицей его самого, и он чувствовал себя приобщенным к этому счастливому миру людей, птиц, растений...
Шурик возвращался из районного центра Дятьково, где вручили ему комсомольский билет, лежавший теперь в кармане пиджака. Он чувствовал его сердцем, что билось четко и звонко.
В березовой роще Шурик прислонился спиной к высокому белоствольному дереву и закрыл глаза. Он думал о том, что теперь тоже пойдет по отцовской дороге. Здоровье у отца не ахти какое крепкое. Именно поэтому с директорского поста ему пришлось уйти. Но не бросил батька свою рабочую профессию, стал трудиться на заводе слесарем. Вроде, небольшой человек, а сколько у него общественных дел! И со всем справляется, везде успевает. А у него, Шурки, столько нерастраченных сил. Вместе-то они любую дорогу одолеют.
Все еще слышались ему слова секретаря райкома комсомола, который сказал притихшим ребятам и девчатам, сгрудившимся у дверей в небольшой, но уютной комнате райкома:
— Вы, ребята, стали теперь комсомольцами, сыновьями ленинской партии. Всегда помните об этом. Комсомолец верен Родине не только в дни радости и успехов. Вас призвали в ряды ленинского союза не для праздников, а для напряженного, самозабвенного труда, без которого нельзя построить новую жизнь.
Шурик счастливо улыбнулся. Он вдруг ощутил себя строителем новой жизни. Сначала надо испытать свои силы, воспитать волю, доказать, что нет у него страха перед трудностями.
Он оттолкнулся от березы и поднял голову. Отягощенные листьями ветки клонились к земле. Шурик послюнявил ладони, еще раз примерился и стал карабкаться по тонкому стволу вверх, обжигая о скользкую кору коленки, обдирая руки. Но заветная вершина была уже близко. Дерево гнулось под тяжестью его тела, и он раскачивался из стороны в сторону, предаваясь блаженному чувству свободного полета. Сделав еще рывок вверх, Шурик ухватился за макушку березы. Дерево, изогнувшись, стремительно начало клониться вершиной к земле, и Шурик с замиранием сердца ощущал, как быстро летит вниз. Не падает, а именно летит, управляя своим полетом и готовясь спрыгнуть на землю.
Он выпустил верхушку березы из рук, она резко пошла вверх, выпрямилась и закачалась, будто радуясь, что закончилось выпавшее на ее долю испытание. Шурик торжественно посмотрел вверх, на качающуюся вершину.
«Ну что? И нисколечко не страшно было».
Кругом стояла глубокая тишина. Ни малейшего движения воздуха. Только высоко над деревьями одинокое облачко медленно таяло в голубом небе. Шурик, довольный, зашагал дальше, стараясь идти напрямик, чтобы сократить дорогу до дома.
Он представлял себя то летчиком, пробивающимся в пургу на Крайний Север, чтобы спасти людей, то геологом, открывающим в непроходимой тайге несметные запасы золота, а чаще всего — военным, лежащим за пулеметом и отражающим полчища врагов. Он еще не решил, кем будет, но уже знал, что, какая бы ни выпала ему доля, он исполнит свой долг честно, до конца. И к этому он будет готовить себя каждый день, каждый час.
Домой он пришел уже под вечер. Торопливо вбежал в кухню, улыбнулся шагнувшей навстречу матери:
— Поздравь, мама. Я билет получил... Комсомольский!
Он вынул билет из кармана пиджака и показал матери.
Федосия Осиповна разволновалась, всплакнула немножечко и сказала, вытирая фартуком глаза:
— Ну, сынок, теперь ты совсем взрослый! Радуется за тебя мое материнское сердце. Стой же твердо на своих ногах.
Прибежали сестры — Варя и Маня, вслед за ними примчались разгоряченные, запыхавшиеся братишки — Сережа и маленький Коля. Комсомольский билет переходил из рук в руки. Каждому хотелось потрогать его, полистать жесткую, хрустящую книжечку.
Алексей Петрович, как всегда, пришел с завода усталый. Но, узнав, с какой радостью вышел ему навстречу сын, сразу преобразился, повеселел. Он прошел в дом, присел к столу, сказал, обращаясь к жене:
— Слышала, Феня, новость? Старший-то наш на серьезные дела себя готовит. Вот и смена нам с тобой пришла. — Он поднялся, подошел к сыну, сдерживая волнение, сказал: — Поздравляю, сынок! Вступаешь ты в большую, самостоятельную жизнь. Доброго тебе пути. Только помни: комсомолец у всех на виду. К нему больше присматриваются, чем просто к молодому человеку. Следи за своими поступками, будь выдержанным, подтянутым по-боевому. Очень это нужно. По себе сужу. Мне не всегда удавалось быть таким, а ты сумей.
— Хорошо, папа, — тихо ответил Шурик.
Алексей Петрович торопливо вышел из комнаты, сказав: — Я сейчас. — Вернувшись, он протянул Шурику маленькую брошюру: — Возьми, сынок, пусть будет тебе она путеводителем на всю жизнь.
Шурик, взволнованный, взял брошюру, с ходу прочитал ее название: «Задачи союзов молодежи».
Уснул Шурик поздно. Он дотемна читал речь В. И. Ленина на Третьем съезде комсомола о задачах союзов молодежи. Он прочитал ее несколько раз. Особенно его поразили ленинские слова: «Учиться, учиться и учиться!» Он воспринял их как наказ себе, молодому комсомольцу, только что вступившему на самостоятельный жизненный путь.
И мальчишки, и девчонки заметили, что Шурик сильно переменился, стал сдержаннее, рассудительнее. Но когда какое-нибудь дело нравилось ему, по-прежнему быстро увлекался, отдавался ему с душой. Высокий, худой, юркий мальчишка сновал теперь всюду, где собирались комсомольцы постарше, те, что были зачинателями интересных дел. Он соглашался играть любую роль в самодеятельных спектаклях, готовить и переносить декорации, извещать комсомольцев о собраниях. И делал все это с большим желанием.
Из Народного дома, где проходили репетиции драматического кружка, Шурик возвращался домой поздно. Иногда после репетиции ватага ребят и девчат направлялась в березовую рощу. Здесь они любили вечерами посидеть у костра, поболтать, помечтать о будущем. И ребята, и девчата умели и шуткой рассмешить друг друга, и о новых книгах рассказать, и почитать стихи. А то начнут сочинять злые частушки про поселковых барышень, которые красятся и пудрятся, что считалось мещанством и буржуйством. Особенно в этом отличались два закадычных друга — Шурик Головачев и Вася Добычин. Попасть к Шурику на язык все боялись. Такую сатиру сочинит, что и о пудре забудешь.
Из рощи расходятся, когда стемнеет. Сперва все вместе, потом, разбившись на группы. С Шуриком шли трое — Максим Киреев, Вася Добычин и Полина Белоусова. Разговор вдруг принимает серьезный оборот.
— Что-то в поселке много самогонных аппаратов развелось, — озабоченно говорит Шурик. — А мы, комсомольцы, только ушами хлопаем, никакой борьбы с самогонщиками не ведем.
— Да ты первый и не ведешь! — вставила задиристая Полина. — Вон твоя тетка — самая заядлая самогонщица. У нее и брага и самогон всегда есть. Что ты ее в сельсовет не тащишь? И частушки про нее не сочиняешь? Своя-то рубашка, выходит, ближе к телу.
Шурик не ожидал такого наскока. Он даже приостановился, удивленный и сконфуженный.
— Брось ты, Полина, — сказал он наконец. — Это у тебя от желания поспорить. Ты всегда мне шпильки вставляешь. А я вовсе не такой, как ты думаешь. Для меня все едино: что тетя, что дядя. Хочешь, сейчас пойдем проверим. А частушки у меня уже готовы.
— Пойдем! — не унимается Полина.
— А ну вас, давайте погуляем еще немного, — взмолился Максим. — А то все дела да дела.
— Нет уж, пойдем, — настоял Вася, вступаясь за друга.
К Шуриной тетке они заявились всей компанией поздним вечером. Тетя Фрося как раз разливала по бутылкам добротный первач. Самогонный аппарат стоял тут же, на виду.
— Здравствуйте, тетя, — несколько смущаясь, начал разговор Шурик. — Мы к вам по делу. Это вот мои товарищи из отряда «Красной кавалерии». Аппарат у вас придется забрать. Отнесем его в сельсовет. Там уж потом скажут, штрафовать вас будут или еще как накажут. Полина, — обратился он к Белоусовой, — пиши протокол.
Тетя Фрося ни слова не промолвила за все время, пока писался протокол. Только бросала недобрые взгляды на своего племянника. Аппарат комсомольцы у нее унесли, и тетка после долго не разговаривала с Шуриными родителями, а Шурку и вовсе в дом к себе не пускала.
Забылась эта обида только после скандала, который учинили церковники комсомольцам. Верующих в Любохне тогда было много. И все бы ничего, если бы религия не вступила в конфликт со школой. В религиозные праздники родители посылали детей с утра не в школу, а в церковь. Шурик, как культорганизатор, не мог этого стерпеть, Да и Полина Белоусова все время над ним подтрунивала. Дескать, какой же ты комсомолец, если терпишь такое безобразие?
Шурик собрал всю комсомольскую братию, и ребята в одно прекрасное утро выставили посты на дороге к церкви. Посты были парными. В одном месте дежурили Ваня Евдинин и Саша Королев, в другом — Вася Добычин и Ваня Фомичев, в третьем — Нюра Струкова и Поля Белоусова. Шурик дал им твердый наказ:
— Ведите себя вежливо, культурно, но всех мальчишек и девчонок от церкви заворачивайте в школу. Кому надо, давайте сопровождающих. Сами уж рассчитывайте, где как поступить, но чтобы все школьники явились на уроки.
Вместе с Шуриком на пост встал Максим Киреев. Они остановили появившуюся на улице старушку с мальчиком.
— Куда направились, бабуся, если не секрет? — спросил Шура. — И почему мальчик без школьной сумки? Ему пора в школу, на уроки.
— Да ты что, нехристь! — рассердилась старушка. — Окрестись! Сегодня престольный праздник. Какая тебе школа? Чего грех на душу берешь?
Как ни артачилась бабуся, Шурик твердо стоял на своем.
— Вы, бабушка, как человек темный и несознательный, — говорил он, — пожалуйста, идите своим путем, молитесь. А мальчику придется домой вернуться за книжками. Да вы не беспокойтесь, все будет в порядке. Я ему провожатого дам. Вот Максим до школы его точнехонько доведет.
Мальчишка поплелся домой, а потом в школу. Шурик же остался на посту и завернул еще не одного паренька, отправленного родителями в церковь.
Шурик еще не вернулся в тот день из школы, а дома о нем уже беспокоились. С утра нагрянули обиженные родители, бабушки и тетушки с претензиями: почему ваш парень самовольничает, супротив родителей детей в школу гонит? Федосия Осиповна молча выслушала жалобы богомолок. Ссориться ей с ними не хотелось, но и сына винить не было оснований, и она молча выслушивала, кивала головой, иногда приговаривала:
— Да, да, конечно. Время ведь сейчас такое. Все учиться хотят.
Когда же пришел Шура и стал рассказывать, изображая в лицах, как они убеждали богомолок отпустить ребят в школу, Федосия Осиповна от души рассмеялась. Ни слова не сказала она ему в осуждение. Наоборот, поддержала его:
— Сдурели богомолки. Вздумали голову детям с малолетства забивать. Нет уж, пусть в школу ходят, добру учатся. Верно это.
Неожиданно за Шурика заступилась и тетя Фрося. Когда богомолки сунулись было к ней в дом за поддержкой, она выпроводила их за порог.
— Ступайте, ступайте. Правильно вас комсомольцы одернули. Нечего детей с толку сбивать. Меня Шурик тоже однажды обидел, а когда я на досуге пораздумала, то поняла, что на его стороне правда.
А отец и вовсе сразу взял сторону сына.
— За дело ребята взялись, — сказал он. — Молодцы комсомольцы! Нечего детские души дурманом калечить. А то мы взрослых учим, за ликвидацию неграмотности стоим, а тут детям ходу к грамоте не дают. Прижать их надо, богомолок.
Наскоро поужинав, Шурик выскочил из-за стола, предупредил мать:
— Я сегодня задержусь, мама. Приду поздно. Не беспокойся: день ликбеза у нас. Неграмотных женщин собираем. Будем учить писать и читать. Мне тоже группу дали. Пять человек. Иду на первый урок.
И еще раз вспомнил курсант Саша Головачев свою комсомольскую юность, когда через год начальник политотдела Объединенной военной школы имени ВЦИК вручил ему партийный билет. Вспомнил с радостным волнением, с благодарностью к своим друзьям — поселковым комсомольцам. До окончания школы оставался еще год. Год, заполненный тактическими занятиями, лекциями, изучением практики и теории военного дела.
Теперь в трудные минуты он не испытывал былой робости. К нему пришли и опыт, и знания, и умение заставить себя работать в любых условиях. Но именно в этот момент ему захотелось побывать в родной Любохне, постоять у окна в родном доме, глядя на дорогу, по которой всегда возвращался с работы отец. Поговорить с ним, поделиться своими мыслями, излить душу.
Вернувшись к себе в курсантское общежитие, он даже обрадовался, что в комнате пусто. Сходил в каптерку и принес свой чемодан. Тот самый, с которым три года тому назад уехал из Любохны. Прямо сверху в большой с коленкоровыми корочками тетради лежали фотографии. Мать — Федосия Осиповна, сестренки Варя и Маня, братики Сережа и Коля. И отец — Алексей Петрович. Он был сфотографирован в новом темном костюме, в белой рубашке-косоворотке. Строгий, сдержанный, с открытым взглядом карих задумчивых глаз. Все фотографии Саша снова положил в тетрадь. Только отцовскую оставил. Он еще раз пристально посмотрел на нее и положил в левый карман гимнастерки рядом с партийным билетом. Потом он сел за стол и написал отцу письмо.
«Дорогой папа!
Не удивляйся, что я пишу это письмо тебе одному. Просто решил побеседовать с тобой, именно с тобой лично. Докладываю тебе, родной мой, что сегодня я стал коммунистом. Надежды твои сбылись: я пошел по тому же пути, которым шел ты. А что я стал военным, так в этом, наверное, тоже знамение времени. Надо, чтобы кто-то охранял мирный труд наших рабочих и крестьян. Специальностью своей я доволен. Она требует не только большого напряжения физических сил, но и ума, находчивости, умения быстро реагировать. Всему этому я и учусь, и, скажу тебе по секрету, не без успеха.
Хотелось бы увидеться, обнять всех вас, но пока это остается только в мечтах. Об отпуске не может быть и речи. Все наши помыслы сводятся к одному: учиться, учиться и учиться. Тем более что теперь с меня и спрос двойной. Не знаю, как вступал в партию ты. Почему-то об этом ни ты, ни мама никогда ничего не рассказывали. А мне пришлось поволноваться изрядно. Я будто перед всем народом клятву давал. Ну, теперь держись, Сашка Головачев! Теперь на всю жизнь ты перед народом в долгу.
Так-то, папа. Шлю горячий привет маме, и братикам, и сестричкам — Сереже и Коле, Варе и Мане. Пусть не скучают и учатся как следует. С приветом, твой сын Сашка».
В том же 1931 году участвовал курсант Головачев в составе всего своего курса в лыжном пробеге Москва — Рязань — Чучково — Москва. С радостью писал об этом домой: выдержал, выстоял, еще один экзамен сдан.
А в 1932 году Александр Головачев, с отличием окончив Объединенную военную школу имени ВЦИК, получил назначение командиром пулеметного взвода пятой стрелковой роты во второй стрелковый полк Московской Пролетарской стрелковой дивизии. Это было прославленное соединение, служить в котором Головачев считал честью. И взялся за дело горячо. Работал с огоньком, инициативно. Его старание не осталось незамеченным. Вскоре он получил назначение на должность командира пулеметной роты, а затем — в штаб батальона...
Из аттестаций.
1932 год. Энергичен, хорошо подготовлен как теоретически, так и практически. Умело и хорошо проводит топографические работы. Личная стрелковая подготовка отличная. Достоин присвоения очередного воинского звания вне очереди.
1933 год. Дисциплинирован, подтянут, аккуратен. Требователен к себе и к подчиненным. Хорошо знает пулеметное дело. Отлично стреляет из пулемета и винтовки. Имеет наклонность к штабной работе. Быстро разбирается в обстановке и правильно принимает решения. Грамотно отрабатывает документы.
1934 год. Как командир пулеметный роты показал себя с положительной стороны. Политически подготовлен хорошо. Пользуется авторитетом. Умело направляет работу партийной и комсомольской организаций. Энергичен и решителен. Вполне соответствует должности командира пульроты.
1935 год. Волевой командир. Дисциплинирован. Систематически совершенствует свои политические и военные знания. Порученное дело выполняет точно и аккуратно. Выдвигается на должность начальника штаба батальона.
Новый начальник штаба батальона двадцатипятилетний лейтенант Александр Головачев всем понравился. Командир батальона увидел в грамотном и инициативном офицере свою надежную опору. Командир полка смотрел на молодого лейтенанта как на будущую смену и радовался. Первое же тактическое учение показало, что новичок умело организует управление подразделениями на поле «боя», не теряется в сложной обстановке, а действует энергично, с дозволенной мерой риска. «Этак годика через три-четыре будет добрый командир батальона», — думал командир полка.
Молодой начальник штаба оказался человеком деловым, общительным. Каждое воскресенье видели его в офицерском клубе. Подтянутый, стройный лейтенант легко танцевал, умел поддержать разговор, рассмешить неожиданной шуткой. В первый же вечер пошел он проводить веселую певунью Нину Терентьеву. Подружки говорили о ней, что ей смешинка в рот попала. Но он-то уже знал, что Нина умела быть и серьезной. Ему нравилась ее приветливая улыбка с затаившейся иронией в уголках рта. Нравилось, как она танцует, под стать ему высокая, тонкая и легкая, словно былинка. Они ходили по тихим темным улицам, сидели, обнявшись, на лавочке возле ее дома и не могли наговориться. Уходящие вершинами к небу тополя сбрасывали на них пожелтевшие листья. Он рассказывал ей о своем детстве, о незабвенной Любохне с ее речками и озерами, бескрайними лесами и цветущими полянами; об учебе в Москве, о местах, в которых довелось служить. Она слушала, прижавшись к нему, и гордилась им. В один из тихих осенних вечеров он впервые сказал: «Люблю» — предложил руку и сердце и не получил отказа.
В тот же вечер он написал домой, что собирается жениться. Ответ пришел вскоре. Мать сообщала, что они с отцом будут рады видеть его в родном доме с женой. В душе она давно мечтала о том времени, когда сын обзаведется семьей, мечтала о внуке.
Александра материно письмо обрадовало. Конечно, с Ниной они познакомились недавно. Но разве это препятствие для любви, для взаимного понимания и для долгой дружной жизни? Ему казалось, что он достаточно знает Нину и нечего ждать. Он вспомнил Любохну. Там он тоже чего-то ждал. Пока не остался один. Нет. Нет! В Алексеевке, где стоит их батальон, парней хватает. Того и гляди, из-под носа уведут невесту. А с Ниной они поладят. Она поймет трудности военной службы и в радости и в горе будет ему хорошим другом.
Женившись, Александр переехал в дом тещи на тихой, обсаженной деревьями улице. И снова, после долгих скитаний по общежитиям, одинокой холостяцкой жизни, он ощутил прелесть домашнего очага, вкус крестьянских наваристых щей, уют небольшой, но заботливо ухоженной Ниной комнаты.
Они приехали в Любохну в начале зимы, вскоре после того как поженились. Александр остался благодарен матери, что встретила она Нину, как родную. После нескольких дней восторгов, угощений, знакомств они почувствовали наконец, что все улеглось и они предоставлены самим себе, солнцу и сверкающим снежной белизной полям. Александр жалел, что не пришлось погулять им по пахнущим свежей травой лугам, побродить по затененным зарослями ольхи берегам Болвы, полюбоваться ее спокойным течением. Река скована льдом, поля занесены снегом. И все такие близкие и знакомые с детства места воспринимались им теперь совсем по-иному. Они отражали в нем начало его пути, его истоки. И истоки эти казались ему такими мощными, свежими и неиссякаемыми, что он физически ощущал в себе их силу, их неудержимую энергию.
Он сказал об этом Нине. Она усмехнулась:
— Философствуешь. А тебе теперь надо больше думать о семье, о своем доме. Не вечно же мы будем жить с тобой в доме матери.
— Конечно, — согласился Александр. — Вот переедем на новое место службы, и появится у нас свой дом. Не будет уже под боком родителей. Не знаю только, лучше ли это для нас? Сдается мне, еще не раз их вспомним. Захочется позвать на помощь. Ан, они уже далеко.
...Надя, приехавшая в поселок погостить из Брянска, в первый же день увидела Александра с женой. Больно защемило у нее сердце, что жена у него красивая, по-девичьи ладная. Через неделю ненароком встретились они у колодца. Она уже набрала воды, когда подошел Александр.
— Здравствуй, Надя.
— Здравствуй, коли не шутишь.
— Как ты живешь?
— Твоими молитвами. Вот собираюсь в институт уезжать.
— Это хорошо. Я тоже хочу в академию, да.
Не договорив, как-то внезапно смолк. Надя решила выручить его:
— Зачем же тебе было жениться?
— Годы берут свое.
— Не я тебе судья. А в общем-то завидую тебе. Такую красотку отхватил. Совет да любовь.
И пошла, покачиваясь под тяжестью коромысла с полными студеной колодезной воды ведрами.
Санитарка с трудом тащила по заснеженной просеке раненого.
— Что, опять снайпер? — спросил Головачев.
— Снайпер, товарищу комбат. Прохода от них нет.
Командир батальона капитан Головачев, отряхнув снег с полушубка, спустился в штабной рубленый блиндаж.
— Иван Степанович, — обратился он к начальнику штаба. — Конкурс, что ли, нам объявить? На лучшее предложение по борьбе со снайперами противника. Конечно, война есть война. На войне, как говорят, без потерь не бывает. Но все-таки очень больно они жалят. Нельзя же это терпеть.
Начальник штаба, такой же молодой офицер, с аккуратно подстриженными усиками, оттенявшими его тонкие губы, оторвался от карты, на которую наносил последние данные разведчиков о противнике, встал и, как бы оправдываясь, заговорил:
— Вы, товарищ капитан, сами говорили, что «кукушки» почти неуязвимы. Прячется на дереве. Себя без надобности не демаскирует. Один-два выстрела в день. Зато наверняка.
— Нет, мы найдем на них управу, — ответил Головачев. — Не зря же нас учили борьбе со снайперами противника. Думаю, не зря. Понятно, что здесь свои особенности театра военных действий. Лес. Где этот проклятый снайпер сидит, не видно. Да если и обнаружишь — из пушки по отдельному дереву бить не будешь. А по площадям долбить — себе дороже. Вот и получается, что надежных средств мы пока не нашли. А надо найти! И надо быстрее учить людей борьбе с «кукушками». Это и ваша забота.
— Вот в Сибири охотятся за белкой с собакой, — заметил начальник штаба. — Белка ж тоже на дереве сидит.
— Белка не имеет пока снайперской винтовки, — улыбнулся Головачев. — А этот вооружен отменно. Пусти на него собаку, вмиг подстрелит. — Головачев решительно махнул рукой. — Нет, тут серьезные меры нужны. Побольше б нам метких стрелков. Мы бы этих «кукушек» запросто извели. Пусть он стреляет, пусть. По чучелу. С первого выстрела никого и не убьет. А это уж моя забота, чтоб второго он не сделал.
Капитан испытующе посмотрел на лейтенанта.
— Молчишь, — значит, согласен со мной.
Пододвинул табуретку и опустился на нее.
— Шутки шутками, — сказал он серьезно, — но надо свою команду снайперов создавать. Одним нам, конечно, не осилить, но я поговорю с командиром полка.
Финская кампания стала его боевой школой. На ухтинском направлении наши войска вгрызались в долговременную оборону белофиннов. Бои шли упорные. Обе стороны цеплялись за каждый клочок земли. Командир стрелкового батальона капитан Головачев, удачно расположив роты на скатах двух сопок, пытался потеснить врага. Но мешали болота. Неожиданно ударили сорокаградусные морозы, и болота местами стали проходимыми. Дерзким ударом третий взвод второй стрелковой роты выбил противника с сопки, пройдя по доселе недоступной местности.
— Дайте команду закрепиться, — приказал Головачев командиру роты. — И лично проследите, чтобы взвод хорошенько окопался. Для усиления вышлю расчет со станковым пулеметом.
Вместе с расчетом станкового пулемета Головачев прибыл сам. Он помог командиру роты правильно расставить огневые средства, приказал укрепить фланги.
Весь день рота отбивала яростные атаки противника. Наутро обнаружилось, что белофинны не только спереди, но и сзади, и с боков. За ночь они пробрались по болоту и окружили сотку. В обед к нашему взводу прорвался один боец. Он шел вместе с поваром, пытавшимся доставить термосы с пищей. Повар погиб в пути. Боец смог захватить только один термос с пшенной кашей. Комбат приказал разделить ее на два дня.
Боец передал приказ командира полка: держаться до последней возможности. Сейчас он не может ничего дать им в помощь, ни техники, ни людей. Нужны в другом месте. Но сопка очень важна, и ее надо удержать.
— Хорошо, — сказал Головачев. — Обещаем держаться до последней возможности.
Он обошел всех бойцов, объяснил положение. Каждого спрашивал:
— Выдержим?
И получал ответ:
— Выдержим! Надо выдержать, раз приказ есть!
Они продержались неделю. Боеприпасов — в обрез. Воды — вдоволь: днем они топили снег. А вот пищи — никакой. Бойцы валились с ног от усталости, от голода. Но отбивали по нескольку атак в день.
И вдруг натиск противника ослаб. С утра — ни единого выстрела. Головачев послал в полк бойца для связи. Может, прорвется. Тот прошел и вернулся обратно. Принес полный термос пищи. Сообщил, что на Карельском перешейке оборона противника прорвана. Наши войска заняли город Выборг. Головачев приказал раздать еду всю сразу:
— Будет пир горой.
Вскоре протянули линию связи. Комбат распорядился оборудовать на сопке наблюдательный пункт. Подтянулись стрелковые роты.
Наступление возобновилось.
А еще через неделю командир батальона говорил бойцам:
— Товарищи! Война кончилась. Заключен мир. Мы отодвинули границу от цитадели революции города Ленина. Ленинградцы могут жить спокойно.
«Милая мама, здравствуй! Не знаю, кто еще есть дома, но на всякий случай передаю привет всем — и Марии и Коле. Вы, конечно, знаете, что я воевал на севере».
Александр отложил в сторону ручку и задумался. О чем еще написать матери? Что командовал он на войне стрелковым батальоном и досталось им тяжелое ухтинское направление? Нет, об этом лучше рассказать при встрече. Можно было бы еще написать, что брат Сергей тоже служит в армии. Но мама об этом, наверное, знает. Где-то на финском фронте была и сестра Варя. Но найти ее Александр не смог.
Не мешало бы еще сообщить, что воевать ему пришлось по-разному. Были и успехи, случались и неудачи. Донимали сильные, небывалые в этих местах морозы. Единственное спасение — наши сибирские полушубки. Этого страна не пожалела. Об этом стоит сообщить родным. Пусть знают, как заботится народ об армии. А вот о том, как однажды в сильный мороз попали в окружение, пожалуй, писать не стоит. Не следует расстраивать маму и рассказами о том, что долго не могли связаться со своими частями, что питаться было нечем и пришлось отрезать от ремней кусочки кожи и жевать их. Ничего не поделаешь, на то она и война.
Александр хотел написать, что противник им достался сильный. Умеет воевать. Особенно в лесисто-болотистой местности. Все искусные стрелки. Знают пользу маскировки. Это он учел для себя. Теперь будет обучать бойцов с большим толком. На своей шкуре испытал, что такое снайпер и вообще меткий стрелок. У нас иной пуляет в божий свет, как в копеечку. А ведь еще Суворов говорил, что пуля — дура. Ее куда пошлешь, туда она и летит. Так вот, надо иметь у себя бойцов, которые умели бы послать пулю туда, куда надо. Взять хотя бы наших сибирских стрелков. Они молодцы. Часто нас выручали. Особенно в борьбе с вражескими «кукушками».
Он взялся за перо, написал коротко:
«В общем, я прошел испытание огнем. Это как генеральная репетиция к предстоящим боям с фашизмом, угрожающим нам войной».
И тут вспомнилась ему Любохна, их драматический кружок в Народном доме и бессменный добровольный режиссер Константин Леонтьевич Соколов. Умел он добиться от юных актеров хорошего исполнения. У них и спектакли шли с блеском.
«Я получил практику воевать, — писал Александр. — Думаю, что это пригодится. Под огнем ведь совсем другое дело. Порой не так гладко получается, как на картах или на местности в мирное время, когда тебе не угрожает реальный противник, не экзаменует тебя огнем.
Жду сейчас нового назначения. Думаю, что дела мои пойдут лучше. Есть уже что сказать бойцам, чему научить их. Когда обоснуюсь на новом месте, пришлю адрес.
А пока остаюсь жив и здоров.
Ваш Шурка».
Это письмо пришло в Любохну в начале апреля 1940 года. А через месяц Александр Алексеевич Головачев получил назначение начальником штаба стрелкового полка и переехал с семьей в Коростень, а затем в Сколе.
Потом он часто вспоминал это время, когда с особой силой ощутил всю полноту жизни. В штабе работы невпроворот. И все же он успевал вовремя справиться с делами, за всем проследить, все предусмотреть и еще оставить час-полтора, чтобы где-то около полудня заскочить домой. Вовка встречал его на пороге. Кричал:
— Мама, папка пришел.
И с размаху бросался в колени. Обхватывал цепко, не оторвешь.
Иногда Александр, поиграв с сыном, оставался пообедать. Но нередко говорил:
— Я в полку перекусил. Побегу.
В мире было неспокойно. И все чаще Александру приходилось подолгу задерживаться на службе. Придя домой, он хмурился. Жалел, что сын уже спал. Тихонько ужинал на кухне, потом, сняв сапоги, на цыпочках проходил в спальню. Не мог удержаться: останавливался у детской кроватки и, склонившись, долго смотрел, как Вовка посапывал, разметавшись на матрасике. Осторожно поправлял одеяло, вздыхал. Про себя говорил: «Ну, что? Не дождался папки. Знаю, знаю, что надо приходить пораньше, да служба у меня такая беспокойная...»
Как-то, глянув на жену, невесело сказал:
— Если так дело пойдет, сын скоро меня узнавать перестанет.
— Да, он очень скучает, — сказала Нина. — Никак не ложился, все тебя ждал. Пообещала ему утром разбудить до того, как ты уйдешь на службу.
Он был благодарен жене за то, что она понимала его. Но даже если в ее голосе звучал упрек, он не сердился. Знал: жена права. Лучше и приходить пораньше, и с сыном видеться почаще. Но никак не укладывался во времени. В полк начала поступать новая техника. Автоматы, ручные пулеметы, минометы. Надо, чтобы каждый командир, каждый красноармеец быстро овладел штатным оружием. Для командиров важно еще позаботиться о новой тактике боя. Конечно, не одного его, начальника штаба полка, касается эта забота. Но разве он может не чувствовать особую ответственность не только как начальник штаба, но как фронтовик, человек, имеющий кое-какой боевой опыт?
В полку три четверти личного состава пороху и не нюхало. А он за промахи, за то, что вовремя не доучил, не потребовал, уже расплачивался однажды кровью своей и своих подчиненных. Как жалел он тогда, на финском фронте, что до войны не сумел или не успел обучить стрелковые отделения и взводы вверенного ему батальона умелому бою в траншеях, в лесу, в окружении. Учить этому как-то даже боялись. Чего, мол, там: мы не собираемся попадать в окружение. Будем врагу навязывать свою волю. А как попали, как поняли, что зажаты со всех сторон, и растерялись. Бойцы, да и целые подразделения, часто не умели действовать скрытно, пренебрегали маскировкой, забывали о разведке. Теперь-то ему понятны эти ошибки. И кому же, как не ему, фронтовику, денно и нощно заботиться о том, чтобы избежать упущений, чтобы эти азбучные истины боя стали для всех законом. Чтобы новому оружию соответствовала и новая тактика. Особенно в ближнем бою.
Он видел, сколько еще не сделано. А времени в обрез. В мире тревожно. Война пока идет на западе. Но ведь совсем недавно ее костры горели у наших границ — в Польше. А на финской границе? Там разгорелся настоящий пожар. С трудом его удалось погасить. И кто знает, когда враг снова навяжет нам бой? Через год, через полгода. А может, сегодня, завтра? Надо спешить. Надо успеть встретить врага в наивысшей готовности. Каждый необученный боец — мишень для врага. Так говорил сегодня командир корпуса. Что же, он прав.
Значит, спешить, учить и самому учиться, не давать себе и другим поблажек. А Вовка подождет. Вовка подрастет, поймет и простит.
Сегодня были у него и огорчения, и радости. С утра побывал на занятиях в третьей роте. И только расстроился. Командир роты рацией не пользуется. Даже и в поле ее не взял. Бойцы не окапываются, не маскируются.
— Вы что, на прогулку людей вывели? — заметил Головачев.
Он приказал командиру роты дать новую вводную: «противник» атаку взвода отбил, сильным пулеметным огнем вынудил перейти к обороне.
— Ваше решение? — обратился он к командиру взвода.
Лейтенант отдал приказ взводу окопаться. Но у нескольких бойцов не оказалось даже малых саперных лопат. Головачев видел, как командир роты переживает свои упущения. Надеялся, что этот урок надолго запомнится. Повернувшись, он увидел, как на взгорье широкоплечий скуластый боец ловко орудует лопатой. Он уже по пояс ушел в землю. Глядя на него, и все отделение, обливаясь потом, углубляло траншею.
Головачева заинтересовал этот боец, и он быстрым шагом приблизился к нему, спросил:
— Как фамилия?
— Красноармеец Попков, товарищ капитан.
— Молодец, Попков! Где учился окопы рыть?
— На Карельском перешейке, товарищ капитан. Там, можно сказать, потруднее было. Снег, земля мерзлая. А на болотину попадешь — вода досаждала. Но рыли. Там, если не окопаешься, — смерть верная.
Головачев оживился, присел на бруствер и стал внимательно наблюдать за умелыми действиями бойца. А когда он окопался, командир вынул из кармана кисет и протянул его Попкову:
— Закуривай.
— Спасибо. Закурить, можно сказать, оно бы не мешало, а то, признаться, умаялся. Работа больно тяжелая.
— Тяжелая, да нужная, — заметил Головачев. — В бою очень пригодится. Я ведь с белофиннами тоже воевал, кое-что испытал.
— А-а! — протянул боец, свертывая самокрутку. — То-то, я вижу, капитан прямо на меня путь держит. Выходит, можно сказать, побратимы. Меня ведь молодые солдаты чудаком кличут. Зачем, дескать, раньше времени пот лью. Вот, мол, придет война, тогда и попотеем.
— Неужели так и говорят? — удивился Головачев.
— Встречаются, можно сказать, и такие.
— А вы бы им в ответ: «Братцы! Это не в шутку сказано: «Тяжело в ученье — легко в бою». Суворов так сказал, а мы с вами на своих боках испытали это. Думаю, что поверят.
— Кто поверит, а кто и нет. Это ведь трудно, когда, можно сказать, пуля не свистит, в землю зарываться.
— А когда засвистит, поздно будет, — сказал Головачев.
— То-то и оно. Я, товарищ капитан, две войны прошел. На Халхин-Голе успел побывать и на Карельском перешейке. Можно сказать, академию закончил. Пуля, она быстро учит. Теперь вот жду увольнения в запас. Отец с матерью одни дома остались. Можно сказать, каждый день ждут помощничка.
— Теперь недолго им ждать, — успокоил Головачев. А сам подумал: «Вот уволится он в запас, уедет к себе домой, и вместе с ним укатит его боевой опыт, его солдатская сноровка. Как же мы не бережем, не умеем использовать это богатство!»
Головачев распорядился, чтобы рота не теряла времени на переход в казарму. Обед ей привезли в поле. Головачеву тоже принесли котелок с супом. Взяв его, капитан подсел к группе бойцов.
— Не помешаю?
Командир отделения, тот, с которым хотел «договориться» капитан, вскочил на ноги.
— Садись, садись, что ты! — замахал на него рукой Головачев. — Тут все люди свои. Даже вижу общих знакомых. — Он кивнул на Попкова. — О чем разговор?
— Да вот, — прожевывая кашу, сообщил Попков. — Спор у нас возник. Может, разрешите, товарищ капитан. Ребята слыхали, да и в газетах об этом было, будто на Карельском перешейке снайпера — «кукушками» их прозвали — больно нас донимали. А я толкую, что зря «кукушкам» этим такую славу создали. Понятно, кто труса любит праздновать, для того они страшны. У страха, можно сказать, глаза велики. А если с серьезностью к ним подойти, то вполне с этой «кукушкой» можно справиться.
— Правильно, — поддержал бойца Головачев. — Главное — не паниковать. Мне тоже пришлось встретиться с этими «кукушками». Но важно помнить, что у нее свои уязвимые места есть. Ведь она один раз выстрелила, и все. Она себя уже выдала. Теперь для нее дерево, на котором она сидит, не спасение, а гибель. Ведь если ты ее обнаружил, то она от хорошего стрелка не уйдет.
— Верно, — согласился Попков. — Я в Сибири жил. Белку, не хвастаясь скажу, в глаз одной дробиной, можно сказать, бил.
Головачеву все больше нравился этот рассудительный боец. Он считал, что этот стихийно возникший разговор о боевом опыте очень полезен.
— Для опытного бойца, — сказал он, — никакие уловки противника не страшны. Важно лишь уметь воевать. А учиться этому надо сейчас, и учиться без устали.
— Вот и я так думаю, — повернулся к красноармейцам боец. — Это ведь как у нас в деревне, когда, бывало, на кулаках бьются. Каждый, можно сказать, норовит какой-нибудь подвох супротивнику подстроить, чтоб его ошеломить и побить. А ты сумей не растеряться, ответить на подвох, обезвредить, можно сказать, его и свою линию провести. Опять возьми те же бои на Карельском перешейке, да и в других местах по всей линии от Петсамо до Выборга. Местность болотистая, лесная. Не всюду, можно сказать, пройдешь. Противник все мало-мальски доступные места минирует. Можно сказать, мин не жалел. Основная ставка на нее, на мину, была. А наши кое-кто подрастерялись. Я, товарищ капитан, далеко не беру, потому не знаю. Я о своем брате бойце говорю. Были, можно сказать, такие, которые перед миной этой струхнули, Идет и заранее дрожит: ой, подорвусь! И конечно подрывается. Тут, можно сказать, никакой мистики или суеверия нет. Чего боишься, от того и повалишься.
— Это верно, — поддержал бойца Головачев. — Ведь с этой миной сколько способов есть совладать. Только с подходом, с толком надо. Ее можно снять. Это раз. Можно обойти. Два. Можно расстрелять. Из минометов или артиллерией. В одном месте снял, а в другом, где противник не ждет, поставил.
Попков поскреб ложкой котелок, отправил остатки гуляша в рот и с аппетитом облизал ложку.
— Плесните-ка чайку, братцы, — подставил он кружку. — Я вот, можно сказать, все думаю, — отхлебнув глоток, повернулся он к капитану, — с чем фашисты к нам пожалуют?
Низенький круглолицый боец, которого в роте звали Колобком, метнул сердитый взгляд на Попкова:
— Через край хватил, Иван. Все дельно шло, а тут занесло. С Германией у нас договор. Зачем людей зря пугаешь?
Попков не обиделся, не повысил голоса, а продолжал все в той же манере доброй беседы.
— Про договор знаю, Федя, — повернулся он к Колобку. — Не о том речь. Не сунутся — нам легче. Но мне еще отец говорил: немец, он точный расчет любит. И вот посмотри: ударил по Польше — выиграл. По Франции ударил — какая страна! — опять выиграл! Это с весов нельзя сбрасывать. Вот, значит, меня интересует: если он полезет, с какой каверзой его я дело иметь буду? Чтоб впросак, можно сказать, не попасть. У японцев — скрытность, у финнов — мины и «кукушки». А этот с какого боку меня брать будет? И чем я ему отвечу? Еще Суворов говорил: каждый солдат должен понимать свой маневр. Вот об этом я и толкую.
Колобок вовсе не намерен был уступать в споре.
— Зря ты голову ломаешь, Иван. Побереги ее для дома. А какой враг будет и как его бить — на это командиры есть. Они тебе все скажут и приказ дадут. Только исполняй справно.
— Что ж я, можно сказать, чурбан безмозглый, что ли? — обиделся Иван. — Исполнять по-разному можно. Вот я, к примеру, из винтовки — не хвалюсь, сам знаешь — могу в яблочко попасть. Прикажет командир снять какую фигуру, я сниму. А другой пулю, можно сказать, за молоком пустит. Тоже вроде выполнил приказ — стрельнул. А толк какой? Да что с тобой говорить?!
Он отвернулся от Колобка, спрятал ложку за голенище кирзового сапога, сунул котелок в вещевой мешок. И все же не утерпел, обратился к капитану Головачеву:
— Нас, товарищ капитан, начальство, можно сказать, редко своим присутствием жалует. Разве что на смотре да при построении. Там до него не дотянешься. У меня к вам вопрос есть.
— Говори, не стесняйся, — подбодрил его Головачев.
— Вот я, как вы уже слышали, — начал Попков, — можно сказать, винтовкой овладел. Что стрелять, что врукопашную. Сумею. Автомат знаю. Ручной и станковый пулеметы, не совру, тоже мне знакомы. Мины же для меня, можно сказать, темный лес. Боюсь к ним прикоснуться. А хотелось бы... — Он помолчал, испытующе посмотрел на притихших товарищей. — Вопрос мой к чему сводится? Нельзя ли с минами меня свести с глазу на глаз. Чтоб овладеть, значит, этим делом. На курсы какие, что ли, определиться. А то гложет меня, можно сказать, сомнение: ежели опять воевать придется, ведь мины эти проклятые опять мне на пути попадутся. Поперек дороги встанут.
— Попадутся, — подтвердил Головачев. — Обязательно попадутся.
— Как же быть? — доверительно смотрел в глаза капитану Попков. — На Карельском перешейке я от них, можно сказать, страху натерпелся. Неужто снова перед ними дрожать? Учиться надо. Чтобы раскусить их премудрость.
— Учиться надо, — сказал Головачев. — Это верно. И мы уже пересмотрели нашу программу. А кроме того, создаем специальную группу. Чтобы назубок минное дело освоили.
— Вот это подходяще, — улыбнулся Попков. — Нельзя ли мне в эту группу?
— Подумаем, — ответил Головачев. — Наверное, можно.
— А я что говорил! — вступил в разговор командир отделения. — Подождать надо. Все образуется.
— Да недосуг мне ждать, — ответил Попков. — Мне, можно сказать, увольняться скоро. Отслужил свое. Вот и хочу домой с полным запасом знаний прийти.
Бойцы начали подниматься с земли. Время обеденного привала истекало.
Высокий скуластый боец с темными усиками на пухлой, приподнятой кверху губе дружески похлопал Попкова по спине.
— Ну, что ты, Иван, заладил одно и то же? — сказал он, — Появится враг — бить будем. А сейчас посоветуй мне, как бой с жинкой выиграть. Мастер она у меня ближнего боя. Женился, по дурости, рано. А любитель был выпить. Она терпела-терпела, а потом объявила мне форменную войну. Приду навеселе — чем попало кидается. Вот уж не тебе чета — всеми видами оружия овладела. Будильник так будильник, чашка так чашка. Все идет в дело. Пробовал я жаловаться. Никто не верит. «Чтоб такого бугая, — говорят, — женщина одолела? Не может быть!» Смотрю: на работу стал опаздывать, потому как будильник из ремонта не выходит. Опять же чаю напиться не из чего. Все чашки, осколки то есть, в горнице на столе, как музейные экспонаты, горкой лежат. У, думаю, нет мне спасения. Хотел уже сдаваться на милость победителя. Да тут выручка подоспела: повестку из военкомата прислали. Пришла пора в армии служить. А этой осенью, как и у тебя, срок кончается. Вот и думаю: или опять в бой вступать, или идти на мировую? Что посоветуешь?
Бойцы зашумели: всяк свой совет стал давать.
— Разведку б надо провести. Пошли Ивана наперед себя.
— Без тебя она, гляди, посудой разжилась. Не вздумай под хмельком прийти.
— Сдавайся, браток. С бабой еще ни один мужик боя не выиграл.
И только Иван сказал серьезно:
— Вот видишь. Значит, повернулся ты к жинке, можно сказать, не тем боком. Пересмотреть тебе свою жизненную стратегию надо.
— Ну вот, — притворно обиделся усач. — К нему за умным советом, а он про стратегию несет. Колобок же сказал: то дело высшего командования.
— А в семейном обиходе ты сам себе высшее командование, — ответил Иван. — Я так понимаю.
— Разрешите приступить к занятиям, товарищ капитан, — обратился к Головачеву командир отделения.
— Приступайте.
Иван перекинул скатку через плечо, зашагал к месту, где строилось отделение.
Вернувшись в штаб, Головачев увидел на столе кипу бумаг, которые нужно было читать, подписывать и нести на доклад командиру полка. С досадой подумал, что опять Вовка ляжет спать, не дождавшись отца. Но из головы не выходил сегодняшний разговор с бойцами. И, выполнив все неотложные дела, Головачев не утерпел, зашел к замполиту полка. И просидели они дотемна. Еще по пути в штаб думал Александр: «Такие бойцы, как Иван Попков, — клад для полка. Попков уже видел реального противника. Уже кланялся пулям. Он — живая агитация. И за маскировку, и за разведку, и за изучение оружия ближнего боя. Как же мы этот агитационный материал еще слабо используем!»
Об этом он и сказал заместителю командира полка по политчасти. Сказал, как всегда, прямо и откровенно:
— У нас ведь и на фронте так бывало. Замечал я у себя в батальоне, что политработа порой бьет как-то мимо цели. Конкретности, что ли, мало. Призываем: «Выполним задачу!» Собрания проводим, речи говорим. Все согласны: выполним. А как выполним? Теперь-то я понимаю, что нам, коммунистам, надо направить политработу на развитие у бойца и командира сметки, объяснить на примерах, а их предостаточно, что враг хитер и коварен, что против него надо уметь воевать. Пропагандировать такие умелые действия, чтобы не создавалось ложное представление о силе противника. Вот сегодня мне один боец преподнес предметный урок.
— Глас народа — глас божий, — пошутил замполит.
Но Головачев продолжал серьезно:
— Не мне вас учить, Константин Прокофьевич, но стоило бы собрать таких бывалых бойцов. Создать из них группы агитаторов. Проинструктировать, конечно. Думаю, была бы польза. Вот сейчас новое оружие поступает. Разъяснить его достоинства тоже надо. А кто сделает это лучше бойца, побывавшего уже в бою? Он силу автомата да миномета на себе испытал, на своей, как говорят, шкуре.
Головачев говорил горячо, убежденно, доводы его были вескими, и они с замполитом вскоре пришли к общему выводу: взяться за новое дело сообща.
— А бойца этого, Попкова, хоть сейчас командиром отделения ставь, — сказал в заключение беседы Головачев. — Ладно, об этом я уже сам позабочусь. Переговорю с командиром дивизии. А вы подумайте над тем, что жизнь диктует. Пора всерьез поставить пропаганду опыта бывалых воинов.
В ту ночь Головачев уснул поздно. Сначала — затянувшийся разговор с женой. Он убеждал ее на лето уехать к матери в Алексеевку. Вовке всего четыре года. Пусть мальчишка отдохнет в деревне, набегается вволю. Да и сама она ждет второго ребенка. С матерью ей будет легче. А здесь — одна. Он не может пока вырвать для нее и часа в день. И облегчения не предвидится.
Нина не хотела и думать об отъезде.
— Опять без тебя. Какая же это семья? Ты — здесь, я — там. Нет... Если уж будет невмоготу, тогда...
Головачев не стал спорить. Сел в уголке за свой столик, пододвинул стопку учебников. Для него это стало незыблемым правилом. Как бы ни был занят, в конце рабочего дня час или два отдать учебе, подготовке к экзаменам в академию. Конечно, если удастся поступить — это опять разлука с семьей. Иногда слышишь, жены говорят мужьям: «Хватит жить порознь. Не хочу расставаться». Чудачки. Будто военный человек может сам распоряжаться своей судьбой.
Шуршали, переворачиваясь, страницы. Когда Головачев оторвался от книг и взглянул в окно, все уже погрузилось в темноту. Лег и мгновенно уснул. Как в бездну упал.
Проснулся он от резкого стука в окно. Нина встала, пошарила рукой на столе, ища спички. Когда она зажгла свет, Александр уже надевал сапоги. Откуда-то издалека доносился резкий гул, будто раскаты грома. Потом ударило ближе. Задребезжали стекла в окне.
— Погаси лампу, — сказал Александр. — Уже светло.
— Шурик, что это? — Нина бросилась к мужу. — Что-то мне боязно.
— Не знаю. Видишь, связной прибежал... Может, учения, а может, и нет. Всякое может быть. Граница — рядом. Я в штаб... В случае чего — береги детей...
Головачев давно привык думать уже о двух ребятах. О Вовке и Юре, если родится мальчик, или Оле, если будет девочка.
Пока добежал до штаба полка, понял: казармы бомбила фашистская авиация. Эскадрильи две-три, не меньше. Сбросив бомбы, самолеты зашли на второй круг и обстреляли казармы из пушек и пулеметов. Ушли безнаказанно.
Над казармами медленно оседала пыль. Одно крыло было сильно разрушено. Маленькое здание штаба полка уцелело. Головачев вбежал в свой кабинет. Окна выбило взрывной волной. На столе, на полу валялись осколки стекла. Телефон оказался исправен.
— Дежурный? Объявили боевую тревогу?
— Так точно.
— Где командир полка?
— Еще не прибыл.
— Батальоны выводить в места сосредоточения. Полный боезапас. Я следую с первым батальоном.
Отдав распоряжение о переводе штаба на командный пункт полка, об организации разведки и устойчивой связи, Головачев присоединился к первому батальону, походная колонна которого медленно вытягивалась из города. Там он узнал, что командир полка был ранен при бомбежке, когда ехал в штаб. Головачеву пришлось взять командование полком на себя.
С запада доносился гул артиллерийской канонады.
«Танки! — вспомнил Головачев. — В первую очередь нам встретятся танки. И такая встреча для многих может оказаться неожиданной. К артиллерии, к пулеметам, даже к самолетам уже привыкли. А вот танки — это гораздо сложнее».
Головачев распорядился, чтобы командиры предупредили всех о возможной встрече с танками и приняли необходимые меры для отражения вражеской атаки.
Танки появились в полдень, когда красноармейцы сумели уже отрыть окопы для стрельбы с колена. Как ни подготавливал их Головачев, но танковая атака произвела столь устрашающее впечатление, что левофланговая рота дрогнула. Многие повыскакивали из окопов и побежали по чистому полю, став легкой добычей танковых пулеметов и пушек.
Головачев бросился на левый фланг:
— Стойте! Куда вы? Перебьют, как куропаток. Назад, в окопы! За мной!
Скорее всего, его не слышали среди разрывов снарядов и треска пулеметов. Но вид носившегося по полю командира с пистолетом в руке, его энергичные жесты подействовали на бойцов. Они остановились, а потом пошли за командиром, понимая, что он выводит их из-под огня.
Спрыгнув в только что оставленные ротой окопы, Головачев приказал открыть огонь по следовавшей за танками вражеской пехоте. Танки прошли через окопы, не причинив вновь занявшим их бойцам особого вреда. Только и потерь пока, что пулеметы да пушки на пустыре покосили. Так это уж сами подарок врагу сделали.
Танки врага прошли, а пехоту бойцы отсекли винтовочным и пулеметным огнем из окопов. Пришлось танкам возвращаться и еще утюжить окопы. Но тут полковая противотанковая батарея подоспела, три танка были подбиты.
В окопах стало спокойнее.
— Теперь до утра не сунутся, обожглись, — решил Головачев. — Пора, товарищи, нам и пообедать.
По одному, пригибаясь в мелких ходах сообщения, потянулись бойцы с котелками и термосами к укрывшейся в овражке полевой кухне.
Ночью Головачев вернулся на командный пункт полка. Доложил в вышестоящий штаб обстановку. Потом, склонившись над картой, стал прикидывать варианты боя на завтра.
К утру разведчики привели пленного.
— Уверяет, что с рассветом танки снова пойдут в атаку, — доложил командир взвода разведки, угрюмый, с обострившимися скулами лейтенант.
— Это мы и без него знаем, — сказал Головачев и обратился к пленному: — Какой части?
Немец молчал.
— Возиться с ним нам некогда, — решил Головачев. — Отправьте его в штаб дивизии. И будем готовиться к отражению атаки.
На этот раз противник начал с артиллерийской подготовки. Полчаса немецкие артиллерийские батареи гвоздили позиции полка. По два захода сделала авиация. Потом появились танки. Оставшиеся в живых два наших артиллерийских расчета не смогли нанести им большого урона. Танки снова прошли через окопы первой линии. Но пехоту, как и вчера, удалось отсечь плотным ружейно-пулеметным огнем.
И тут на командный пункт поступило распоряжение:
— Отходить!
— Как отходить? — кричал в телефон разгоряченный боем Головачев. — Мы еще можем держаться. Подкиньте патронов и снарядов, поддержите артиллерией.
Но трубка неумолимо требовала:
— Отходить! Справа и слева прорвались немецкие танки и мотопехота. Вот-вот они замкнут круг.
Выход из боя прикрывал первый батальон. Головачев, находясь на опушке леса, руководил отходом подразделений. Видно было, как по взгорью на шоссе спускались немецкие танки. Будто из-под земли вырос проворный сержант с потемневшим от пыли лицом.
— Товарищ капитан, разрешите обратиться?
— Обращайтесь, — машинально ответил Головачев.
— Сержант Попков.
— А, старый знакомый, — улыбнулся капитан. Он обрадовался ему и пожалел, что ничем, кроме улыбки, не может сейчас выразить эту радость. — Что у тебя?
— Руки чешутся, товарищ капитан. Видите, танки выходят?
— Вижу. Ничего хорошего от них не жду. Связи с артиллерией нет. Даже указать цель не могу.
— Товарищ капитан, — глаза Попкова азартно заблестели, — сюрпризик бы, можно сказать, им оставить на дороге. Я говорю: мины, в шахматном порядке. Тогда бы и оторваться легче смогли.
Головачев еще раз посмотрел на сползающие в лощину танки.
— Заманчиво, но невыполнимо, — угрюмо сказал он. — Минеров у нас под рукой нет. Да и мин сейчас не сыщешь.
— Товарищ капитан! — горячась, не сдавался Попков. — Я ж умею. За две недели, что вы меня на курсах держали, кое-чему научился. И мины у меня четыре в запасе есть. Разрешите?
Капитан Головачев понимал, что четырьмя минами вражеские танки не остановишь. Но хоть попугать...
— Разрешаю! — коротко бросил он. — Возьмите в помощь бойца.
— Есть! — уже из лесу донеслись слова Попкова. — Возьму.
Телефонист продолжал вызывать командира артиллерийского дивизиона:
— «Фиалка»! «Фиалка»! Я — «Тюльпан».
Нет ответа. Головачев решил уже сматывать линию. Но тут телефонист встрепенулся:
— «Фиалка» ответила, товарищ капитан.
Головачев передал координаты танковой колонны противника. Подумал: «Наверное, не успеют накрыть огнем». Но только он сел в коляску мотоцикла, как над головой полетели снаряды. Не удержался, сказал телефонисту:
— Молодцы! — И потребовал: — Соедините меня с комбатом один!
Он отдал распоряжение отходить поротно. Дождался, когда на опушку вышла последняя рота, сказал водителю:
— Трогай!
Казалось, он совсем забыл о Попкове и его минах. Он поминутно оглядывался назад: все ли ушли, не остались ли раненые. И вдруг сзади, от шоссе, донесся взрыв. Головачев различил его среди сотен других взрывов. Все-таки он его ждал. За первым взрывом последовал второй, третий и, наконец, четвертый.
— Молодец Попков! — сказал Головачев, но за шумом мотоцикла водитель, кажется, его не слышал.
Вспомнилось, как полк покидал город, в котором много лет стоял мирным гарнизоном. Когда обстановка осложнилась, командование сразу же распорядилось об эвакуации семей военнослужащих. Головачев уже не мог попасть домой. Но он все время думал о семье и сумел послать бойца, чтобы тот помог жене взять с собой самое необходимое, проводить ее до поезда, посадить в вагон. И вот на плацу военного городка ветер гоняет клочки бумаги. Дома начальствующего состава пусты. По пути Головачев успел заскочить в свою квартиру. Всюду следы спешных сборов. Из Вовкиной кровати взято только одеяло. Одежда в шкафу не тронута. Посуда на месте. Все как было позавчера. Он убедился, что семья эвакуировалась. Куда? Никто ему не мог сказать. Далеко ли они успели уехать? И добрались ли благополучно до места назначения? Об этом приходилось только гадать. И еще ждать и надеяться. Он не знал, где будет завтра и что станется с ним. Чувствовал только, что эта разлука с женой и сыном продлится долго. Ведь войска отступали.
По пыльной, растрескавшейся под знойным солнцем дороге шли бойцы. Измученные, усталые люди глядели угрюмо. Многие не понимали, почему они отходят, откуда у врага такая сила. А рядом по обочинам дорог, по лесным опушкам уныло шагали беженцы. Они несли с собой то, что успели захватить впопыхах: у кого за плечами связанное бечевкой одеяло, у кого — подушка. А иной брел и вовсе налегке, опираясь на вырубленную в лесу палку. В большинстве своем это были пожилые люди, старики. На попечении их остались теперь дети, и они шли в надежде, что армия скоро остановит врага и будет возможность где-то устроиться и передохнуть.
Чем больше Головачев смотрел на эту картину, тем тяжелее становилось у него на душе. Он думал уже не только о своих детях и своей семье. Немым укором ему и его бойцам были эти изможденные, выбивающиеся из сил старики, с ребятами на руках ищущие убежища. Злоба к врагу закипала в его сердце. Ему хотелось остановиться, вот здесь, сейчас, и сказать этим убитым страхом людям, что он ляжет костьми со всем полком, но не пустит дальше врага. Но он не мог этого сказать. Он получил приказ отходить. И все его помыслы были направлены теперь к тому, чтобы скорее занять отведенный полку рубеж, что есть сил ухватиться за него и держаться.
«Пусть каждый держится, крепко держится, — говорил он сам себе, — и тогда мы устоим».
К лету 1941 года просторный дом Головачевых в Любохне обезлюдел. Жила в нем теперь только Федосия Осиповна с дочерью Марией и младшим сыном Николаем. Работал Николай шофером на цементном заводе и часто бывал в дальних рейсах. Мария заведовала химической лабораторией на чугунолитейном заводе. Второй сын, Сергей, после окончания Московского химико-технологического института имени Д. И. Менделеева получил направление на азотнотуковый завод в Горловку. Дочь Варя жила и работала в Подольске.
На третий день войны Федосия Осиповна проводила на фронт Николая. И остались они в Любохне вдвоем с Марией.
Мать ждала вестей с фронта от Александра. Знала: служил он перед войной на западной границе. Что там произошло в самую короткую ночь лета, она не знала. Она сдерживала себя, старалась отогнать грустные мысли, занять все время домашней работой. Внимательно слушала радио. Вести шли неутешительные. Немцы заняли Минск, Львов, шли бои на киевском направлении. Повсюду наши войска вели упорные бои и оставляли города.
Федосия Осиповна подошла к семейным фотографиям, висевшим на стене. Здесь и Александр с женой, снявшийся в один их своих приездов домой. Тут и Сережа, Маня, Варя с Колей. Александр в военной форме с кубиками в петлицах. И Сережа в форме. Эту фотографию он прислал, когда служил в армии. Как ни крепилась мать, а волнение брало свое. Она не хотела показывать дочери своей печали и только тихонько и многозначительно вздохнула:
— Не пишет...
Это, конечно, касалось Александра. Перед войной он был ближе всех к границе.
— И чего ты волнуешься? — успокаивала ее Маня, прибежавшая с завода перекусить. — Не пишет, — значит, нет возможности. Видишь, какая кутерьма везде творится. Напишет еще.
Федосия Осиповна молча стояла у стола. И слушать она не хотела никаких утешений.
— Шурик, он беспокойный, — твердила свое. — Он перво-наперво о матери вспомнит. А ежели не вспомнил, значит, беда приключилась.
— А может, и вспоминает, да нет возможности написать, — настаивала Маня.
Федосия Осиповна отмахивалась от нее. А когда Маня ушла, опять заскучала. Она бродила по комнатам, переставляла с места на место вещи и всюду находила предметы, напоминающие ей о детях. Были ли это переплетенные сыном книги, или выточенные им из корней дерева причудливые фигурки, или даже футбольный мяч, давно заброшенный. В футбол любили играть и Шурик, и Сережа, и Коля. Эта игра доставляла им большую радость. А теперь они взрослые. Все казалось ей значительным, все хотелось сохранить, ведь еще может пригодиться ее внукам.
В столовой она распахнула окно, и цветущие ветки жасмина склонились на подоконник. Эти кусты жасмина напомнили ей, как создавался сад. Все работали с увлечением. С отцом сажали фруктовые деревья — яблони, груши, сливы. Шурик, Сережа и Варя принесли из леса орешины и хрупкие саженцы черемухи. Перед домом разбили цветник, посадили кусты жасмина, акации. Теперь кусты разрослись, почти сомкнулись вершинами. Они очень схожи между собой и в то же время различны: желтая строгая акация и нежный белоснежный жасмин. А из чахлого стебелька черемухи вымахало высокое стройное дерево. В конце апреля черемуха, как пухом, покрывалась белым цветом, и ее крепкий запах, бывало, не давал ребятам спать. Теперь все это откладывается в ее сознании только как воспоминание о прошлом. От этого никуда не уйдешь. Люди сажают деревья, словно ставят памятники себе. Не только перед окнами в палисаднике, но и в саду то же самое — каждое дерево напоминало ей о ком-нибудь из детей.
Через маленький коридорчик, в котором летом любили спать дети, Федосия Осиповна вышла в сад. Уже цвели розы, и так обильно, что кусты пламенели под ярким утренним солнцем. Ветки яблонь начинали клониться к земле под тяжестью плодов. И опять Федосия Осиповна вспомнила, что каждое дерево посажено кем-нибудь из ее детей, обязано им своей жизнью. Жиденькие, хилые саженцы напировки вы́ходили девочки — Варя с Маней. Кажется, они и росли вместе. Набирали силу деревья, крепче ступали по земле и девчонки. Они и теперь как две яблоньки, крепкие, стройные. Антоновки сажали мальчики — Шурик с Сережей. Деревья намного обогнали ее сыновей. Кроны раскинулись широко. Стоят, как дубы, прочно. Шурик, правда, не уступит им в силе. Хоть и тонок, но мускулистый. Сережа тоже вырос крепким, выносливым. Вытянулся, как стебелек, ищущий солнца. А вот это сильное дерево посажено позже всех. Раздобыл саженец меньшой, Коля. Ткнул в ямку, а потом долго поливал, окапывал, рыхлил вокруг землю. Боялся, что не приживется, погибнет. Нет, прочно ухватилась яблонька корнями за землю, а теперь уже и с другими своими сестрами сравнялась, не отличишь. И сорт хороший — коричное. Любимый ее сорт.
Воспоминания нахлынули на Федосию Осиповну. Казалось, вся жизнь ее проходила перед нею, запечатленная в этом доме, саде, в вещах и деревьях.
В двадцати пяти километрах от Брянска тихая станция Любохна. С одной стороны к поселку вплотную подступают леса, а с другой — простираются луга. По дну небольшого овражка, поросшего ольхой, кленом, черемухой, течет речушка Щученка, впадающая в красавицу Болву. Летом через цветущие луга до Болвы рукой подать. А за рекой опять бесконечные леса — то сосна, то дуб да ольха.
Дом Головачевых на краю улицы. В тяжелом, сумрачном 1908 году, когда толстосумы еще торжествовали победу над революционными выступлениями рабочих, взял Алексей Головачев в жены Федосию Душину, девушку тихую и работящую. Через год появился у них первенец — Александр. На бумажной фабрике, где они тогда работали вместе с женой, не поладил горячий и вспыльчивый Алексей с начальством и вскоре уехал в Брянск, поступил там на паровозостроительный завод слесарем. Домой наведывался редко. А тут и вовсе пропал. Неделю нет, другую. Снарядилась Феня в город узнать, что приключилось с мужем. Полдня проторчала у заводской проходной. К концу первой смены, когда хлынул через ворота рабочий люд, приметила знакомого, деревенского. Кинулась к нему. Тот сначала не признал ее. Потом отвел в сторону, озираясь, шепнул:
— В тюрьме он.
— Аль натворил что? — побледнев, еле выговорила Феня.
— Да нет, смирный он. Никого не тронул. Не буйствовал.
— За что же? — допытывалась Феня.
— Кто ж его знает? Говорят, за политику. Книжки какие-то нашли у него запретные.
В тюрьму ее не пустили. А через шесть месяцев Алексея доставили домой в сопровождении жандармов. В постановлении суда было определено ему два года административного надзора полиции по месту жительства в поселке Любохна.
Два раза в неделю, взяв за руку четырехлетнего Шурика, ходил Алексей отмечаться к уряднику. Они шли по узкой тропке вдоль берега овражка. Снизу тянуло прохладой. Верхушки деревьев покорно сгибались под порывами ветра.
— Пап, а пап, — тянул Шурик. — А когда мы в Брянск поедем? Ты обещал на карусели покатать.
— Нельзя нам в Брянск, сынок, — хмурился отец. — Грехи не пускают.
— А грехи — это что? — допытывался Шурик. — Это тот сердитый дяденька с усами, к которому мы идем?
— Привязан я тут.
— Чем привязан? Веревок же нет. Шутить ты, пап.
— Подрастешь — узнаешь, как без веревок привязывают.
Только через два года смог Алексей Головачев перебраться в поисках заработка в Орел. Поступил на завод слесарем. Проработал с год. Уволили как неблагонадежного. Вернулся домой без грусти. Словно тяжелый груз сбросил с плеч. Чаще улыбался, играл с детьми. Рассказывал, каких хороших людей повстречал в Орле.
— Один у нас тайный кружок вел. От партии русских социал-демократов. Большевиками еще их называют. Молодой такой, подвижный. Лицо узкое, борода клинышком. Из наших, из рабочих. Ну, скажу тебе, голова! Растолкует — все ясно становится. Полное просветление. Куда идти, против кого и за что бороться.
— До тюрмы-то не довел он вас? — вставила Федосия.
— Не шути, — помрачнел Алексей. — Тюрьма не зазор, смотря за что сидеть. Если за наше рабочее дело, то сам бог велел. Знаешь песню «Замучен тяжелой неволей...»? Он ее часто пел. На вечеринках. Соберемся, вроде у нас гулянка. Гармонь и все прочее. И тут же разговор. Про царя, про буржуев. Как бы их с наших плеч скорее скинуть. А потом тихонько так затянет песню. Про замученных. А мы подпеваем. Там про нас так сказано: «Как ты, мы по тюрьмам сгнием».
— О господи! — вздыхала Федосия. — Какие муки терпит человек!
Ребятишки свешивали головы с полатей, слушали.
— Не бойся, мать, — успокаивал отец, — правда победит. Тюрьма только закаляет людей. Сила рабочих в сплоченности.
Когда Шурику минуло семь лет, отец определил его в начальную школу. Стояла она около церкви на высоком месте, и прямо за ней начиналась красивая березовая роща. На уроках Шурик сидел спокойно. Не занимался посторонними делами, внимательно слушал учителя. Встречая на улице мать, учитель Александр Тимофеевич Жуков непременно отмечал:
— Прилежен сынок у вас, усидчив.
Но едва раздавался звонок, возвещавший о конце урока, как Шурик становился неузнаваем. Он стремительно носился по коридорам школы, убегал в рощу. И если за ним гнался кто-нибудь из мальчишек, летел, не разбирая пути. Такого же подвижного и неугомонного выбрал он себе и дружка — Андрюшу Селеванина. Жили они по соседству и в школе за одной партой сидели. Но Андрюша только однажды сумел догнать Шурика. Они мчались по школьному коридору, и Шурик с размаху налетел на стеклянную дверную ручку. Метина на лбу меж бровей осталась на всю жизнь.
Дома он успевал быстрее всех других детей сделать уроки и, освободившись, брался помогать маме. Носил воду, дрова, закладывал сено лошади, чистил домик собаке, кормил или загонял гусей. Делал он все с удовольствием, с какой-то жадной неуемностью. Все спешил, чтоб ему больше работы досталось. Отец теперь поздно приходил домой, и Шурик говорил матери:
— А папки нашего все нет и нет. Другие вон давно дома.
Мать поднимала на сына удивленные глаза. Объясняла:
— Отцу нелегко. Грамотенки маловато, а за скольких людей отвечать надо. Он ведь теперь директор...
Шел 1918 год, и слесаря Алексея Головачева выдвинули на должность красного директора цементного завода.
Шурик замолчал и вызвался помогать матери по хозяйству: затопил печь и поставил варить картошку. А сам все поглядывал в окно: не идет ли отец? Еще вчера обещал принести для старшего сына подарок.
Отец и правда пришел со свертком. Но почему-то не протянул его сыну, а положил у окна на стул. Шурик не решился спросить, что в свертке. Боялся рассердить отца. И так он усталый, хмурый. Сел за стол, жалуется матери: на заводе не ладится, оборудование старое, знающих мастеров мало. Шурик выскользнул на кухню, быстренько смастерил из бумаги поварской колпак, надел на голову, подвязал мамин фартук и предстал перед отцом и матерью заправским поваром.
— Мама, вы посидите. Я папу накормлю. — И он поставил на стол чашку с картошкой в мундире.
Отец пододвинул к себе поближе чашку с горячей картошкой, улыбнулся, глянул на сына. Поев, он потянулся к узелку, который принес с собой.
— За хороший обед полагается тебе премия. — Развернул бумагу и протянул три книжки.
— Ой, папка! — засиял от радости Шурик. — А у меня как раз читать нечего.
Быстро пробежал глазами название: «В мире животных и птиц». Полистал-полистал, аккуратно сложил стопочкой на столе и, бросив: «Я сейчас!» — убежал на кухню. Младшая сестра Маня и Сережа последовали за ним.
— Варюха, помоги-ка! — позвал Шурик сестру.
— Чего ты?
— Чего, чего! Коптилки нет, вот чего. А папка книжки принес.
— Дашь почитать?
— Конечно дам. Помоги коптилку соорудить.
Взяв у мамы ножницы, он с трудом отрезал длинную железную пластинку. Морщась от боли, заворачивал ее на круглую палочку. Скрученный Варькой фитилек из ниток вставил внутрь трубочки. Долго возился, вырубая в жестяной пластинке отверстие для трубочки.
— Тащи банку с маслом, — повернулся наконец он к сестренке.
Варя вернулась быстро. Шурик зажег коптилку.
— Все. Пошли.
Зимой в доме всегда холодно. Топили русскую печку и еще углем «буржуйку», а все равно не могли прогреть шлакобетонные стены. Одно спасение — лезь на печку или на полати.
Шурик с Варей забрались сперва на печь. Федосия Осиповна туда линейную лампу им не дает. Поэтому поставили на кирпичи коптилку. Маня, Сережа и маленький Коля пристроились рядом со старшим братом. Уткнули носы в книжку. Маню в основном занимают картинки: большие, красочные, загадочные. Вот она уже рассмотрела все, пора бы перевернуть страничку, но Шурик еще читает.
— Как эта буква называется? — спрашивает Маня.
— Эр.
— А эта?
— Эн.
— А...
— Отстань, Маня, дай почитать, — сердится Шурик.
Маня надула губки:
— Почему сказать не хочешь? Ты же знаешь, тебе не трудно.
— Не трудно. Только дай почитать. А завтра все объясню.
Ни разу не обманул ее Шурик. И на другой день целый вечер с ней сидел, помогал буквы в слова складывать. На улице Маня подружкам рассказывает:
— Я еще в школу не хожу, а читать умею.
Варя проснулась от нестерпимого свербения в носу. Не удержалась, чихнула. В комнате сумрак и будто туман разливается. Глянула: на печи лампа стоит и копоть из нее идет, как из заводской трубы. Торопливо загасила лампу. Ну, конечно, это Шурик. Коптилка его не устраивала. Света мало дает. Поэтому выпросил все-таки у мамы, когда отужинали, линейную лампу.
Еще вечером поставил Шурик лампу на край печки и до того зачитался, что уснул, забыв погасить ее. Вот она и начадила на весь дом. Погасив лампу, Варя тут же снова заснула, решив, что к утру копоть рассеется: «Это только сейчас в комнате полумрак, а утром будет светло».
Раньше всех в тот день проснулась мать и никак не поймет, откуда копоть. Окликнула Варю, забеспокоилась:
— Боже мой! Ты вся черная. Тащи скорее таз. Согреем воду, отмывать вас буду.
Отец ворчит, ругается. А мать отмывает всех по очереди — Варю, Шурика, Сережу, Маню и Колю. Протирает закоптившиеся стены. Шурик молчит. Знает, что виноват.
Днем взял у отца из шкафа толстенную книгу. Полистал. Понравилась. Стал читать. Отец увидел, отобрал.
— Не для тебя. Рано еще.
А Шурик уже загорелся. Рвется прочитать то, что запрещают. И как ни прятал отец книгу, парень все же нашел ее. Долго искал, где укрыться. Наконец залез под кровать. Затаился, читает. И уснул. Мать хватилась: где Шурик? На дворе темно, а его все нет и нет. Бегали к соседям, искали. Случайно сестры заглянули под кровать.
— Да вот он. Спит себе.
С тех пор стали его дразнить Шуркой-жмуркой.
Сколько раз приставал он к отцу: «Папа, купи жеребеночка». В поселке почти в каждом доме есть лошадь. Алексей Петрович и сам давно вынашивал мысль о такой покупке. Семья большая, и дел в хозяйстве много — дров привезти надо и сена заготовить. Когда отец привел на двор жеребенка, сбежалась детвора со всей улицы. Шурик был в восторге. Уж очень понравилась ему лошадка. Он ходил вокруг жеребеночка, поглаживал его то по шее, то по крупу и все находил новые достоинства. Жеребенок и в самом деле был красив. Темно-коричневый, яблоками. С белой серебрящейся гривой и белыми копытцами-сапожками. Шурик назвал его Чижиком. Как ни уверял его отец, что для лошади такая кличка не подойдет, что она унижает достоинство такого гордого животного, Шурик стоял на своем. Чижик и Чижик! Добился-таки, что взрослые уступили ему.
Ухаживать за Чижиком Шурик никому не доверял. Встав утром чуть свет, тут же бежал в конюшню. Чистил лошадку, гладил. Задавал питья и корму. Часами разговаривал с ней, придумывая самые нежные слова.
— Голубчик ты мой, славненький, — приговаривал Шурик. — Ну куда тычешь мордочкой! Овса хочешь? Ах ты, баловник! Дружок мой ненаглядный! Давай я поскребу шерстку твою гладенькую, ровную. Чтоб ты был красивее всех лошадей на свете.
Чижик умел платить за ласку. Он так привязался к Шурику, что стоило тому появиться во дворе, как Чижик ржал и бил в стену сарая копытами. Если ему удавалось открыть двери сарая, он тут же спешил к Шурику.
Сгибаясь под тяжестью ведер, таскал Шурик воду, чтобы напоить свою любимую лошадку.
— Разве на него воды напасешься? — заметил как-то отец. — Погляди, какой вымахал. Залезай сам ему на спину да поезжай к Болве. Там и напоишь.
Отец помог Шурику вскарабкаться на спину Чижику. Обхватив ногами бока жеребенка и ухватившись за гриву руками, понесся Шурик к реке. С тех пор и утром и вечером ездил он на водопой. По поселку Шурик проносился с шиком, высоко подняв голову и выпрямив спину, чтобы все видели, как крепко он держится на лошади. От берега Болвы торопил Чижика, колотил его в бока голыми пятками, чтобы не прохлаждался, а с лета выносил седока на луг. В этом была своя опасность и своя прелесть. Сердце замирало, когда Чижик, вздыбясь, рвался на кручу. Стоит потерять равновесие — полетишь вниз. Но Шурик научился крепко держаться на лошади. Только однажды ему не повезло. Они лихо выскочили на крутой берег. Ветер ли колыхнул куст, или вылетела из него птица, но только Чижик испугался и резко отпрянул в сторону. Шурик, не ожидавший такого прыжка, свалился на траву. Попытался приподняться и не смог: больно заныло ушибленное колено. Вдруг что-то мягкое и теплое ткнулось ему в плечо. Глянул: Чижик!
Жеребенок не убежал. Почувствовав, что на нем нет седока, он остановился, посмотрел на лежащего на земле Шурика и побрел к нему. Он подошел тихо, осторожно опуская в мягкую траву копытца, чуть тронул плечо Шурика губами. И тут же отвернулся, как бы говоря: «Ну что, брат, не сердишься? Я, право, не виноват, что ты свалился. Только что пребольно колотил меня в бока пятками, а тут, на тебе, на ровном месте не удержался!»
И он опять закачал головой, покусывая Шурика за рубаху.
Шурик поднялся, схватил Чижика за гриву, но, сколько ни подпрыгивал, залезть на него не мог. И тогда Чижик, подогнув передние ноги, опустился на колени. Шурик вскочил ему на спину и обхватил руками теплую шею. Чижик осторожно приподнялся и тихонько пошел к дому.
Две недели Шурик прихрамывал: болело ушибленное колено. Но когда пришла пора гнать Чижика в ночное, никому не уступил своего права. Торжественно вывел Чижика под уздцы из конюшни. Подвел к скамейке, с которой обычно взбирался ему на спину. Но этот раз не спешил. Медленно, с достоинством забросил Чижику на шею ремень уздечки, прикрикнув на него, нетерпеливо переступавшего с ноги на ногу:
— Ну, не балуй!
Мать вынесла Шурику узелочек с провизией.
— Пустое дело, — сказал он с достоинством. — Проголодаемся — картошки в золе напечем.
— Возьми, возьми, — посоветовал отец. — Где там картошку искать будете?
Он взял узелок в левую руку, ею же оперся на холку лошади и легко вскочил на спину. Подобрал поводья.
— Поехали.
Отец распахнул ворота, и радостный Шурик, стараясь всеми силами сдерживать свое волнение, выехал со двора и присоединился к компании взрослых парней, отправлявшихся с конями в ночное.
Чижик заржал и легко побежал вслед за другими лошадьми, высоко подняв и чуть склонив набок голову, словно хвастаясь своей белой гривой и белыми сапожками на ногах. Над Болвой курился мягкий, как вата, туман. На западе яркими красками догорал закат. Думалось, что где-то далеко-далеко, на краю земли, люди весь вечер жгли большой костер. Теперь поленья уже прогорели. Остались только красные, пышущие жаром угольки, да и они дотлевают, все больше и больше покрываясь серой пеленой золы. Но тепло шло оттуда, от костра. Шурик приятно ощущал, как время от времени наплывала на него теплая струя воздуха. И тогда он поглядывал на закат: далеко угольки, а хорошо греют.
На востоке уже выплывала из-за горизонта луна и все залила матовым, восковым светом. Кругом ни звука, ни ветерка. Застывший над полями и лугами воздух будто настоян на терпком запахе цветов.
Шурик стреножил Чижика и подошел к костру. Один из парней, признававшийся в ночном за старшего, пригласил его поближе к огню.
— Не стесняйся, брат, тут все свои, — весело сказал он. — Чем вечерять будешь?
— А вот! — показал Шурик узелок. — Мамка чего-то завернула. Угощайтесь, пожалуйста.
Парень только отмахнулся от угощения.
— Мамка завернула... — иронически протянул он. — Мы, брат, сами кормимся. На подачки не надеемся. А сегодня об этом твоя забота.
— Что ж я могу? — не понял Шурик.
— А вот что. — Парень принял позу наставника. — Смотайся в деревню и организуй гуся на ужин.
— Как это организуй? — с недоумением спросил Шурик.
— А так. Достань, умыкни. Ну, в общем, как хочешь. Это уж твое дело, а нам — чтоб гусь был. Да пожирнее. Ясно?
— Я воровать не пойду, — решительно сказал Шурик.
Парень повернул к нему посуровевшее лицо.
— Не пойдешь?
— Не пойду и красть чужое не стану!
— Ну как хошь, — отвернулся к огню парень. — Только у нас все такое испытание проходят. Отказываешься — не примем в свою компанию, не поедешь с нами больше в ночное.
— Почему это не поеду? — вскипел Шурик. — Я же не на вашей земле пасу лошадь. Земля теперь общая.
— А, так! Не возьмем в компанию, и все. А сам по себе — пожалуйста. Один? Иди. Вон он, лес-то. Темным-темно там. Иди, коль волков не боишься. С одним они расправятся быстро...
— Ладно. Подумаю, — сердито проговорил Шурик и отошел от костра. Он понимал, что придется выполнить требование, раз такой обычай. Другого места для ночного нет.
Прислонившись спиной к толстому стволу дуба, он стал строгать тросточку, чтобы успокоиться.
— Так как? — не вытерпел старшой. — Надумал?
— Надумал, — решительно ответил Шурик. — Пойду. Вы тут за Чижиком присмотрите.
— Само собой, — обрадованно бросил парень.
Шурик шел по тускло мерцающей в свете луны тропке, и бледная тень ползла рядом с ним. Ноги сами привели его к дому.
— Что так скоро? — встревожилась мать. — Аль случилось что?
— Ничего не случилось, — буркнул Шурик. — Старшой послал гуся на ужин организовать. А где я его достану?
— Что ж он, тебя воровать послал? — догадалась мать.
— Выходит, так.
— То-то, я слышу, у соседей гуси пропадают.
Она подошла, положила руку Шурику на голову, погладила по жестким темным волосам.
— Ничего, — сказала, успокаивая. — Сегодня отец как раз двух гусей забил. Вот и возьмешь.
— Мне ж одного надо, — вымолвил Шурик.
— Бери двух. Народу там много. Съедите. И расскажи им честно, где и как взял.
Гуси оказались тяжелыми, и Шурик устал, пока дотащил их до поджидавших у костра парней. Отдышался в стороне, тихо подошел и положил ношу на траву.
— Вот. Я свое выполнил. Теперь в ночное брать не откажетесь.
— Гляди-ка, — удивился парень. — Вместо одного — два. И ощипанные. Где это ты так расстарался?
— Где взял, там уж теперь нет, — огрызнулся Шурик.
— Но все же. Не томи. Открой тайну.
— Мамка дала, — выпалил Шурик. — Рассказал ей, что гусь нужен, иначе в ночное не принимают. Ну, она и расщедрилась. Говорит, бери двух.
— Да-а! — протянул парень и почесал за ухом. — Дела‑а!
Хотели ли парни подшутить над Шуриком или испытать его смелость, только сейчас все собравшиеся у костра чувствовали себя неловко. Но гусей все-таки съели. Обмазали глиной, испекли в костре и съели. А старшой, обгрызая гусиную лапку, говорил Шурику:
— Ты не сердись. Ну, такое у нас правило. Всех новичков так испытываем. Иного целую ночь ждем. Лишь к утру является и без гуся. А ты молодец: двух приволок.
С той поры стал Шурик в ночном ровня всем другим. А розыгрыши и шутки над мальчишкой парни прекратили. Видно, стыдно им стало перед подростком. Решили: лучше подальше от греха.
Выполнять школьные домашние задания для Шурика — удовольствие. Его увлекал сам процесс узнавания, разгадывания еще неизвестного. Вот условие задачи, и надо решить, что получится. И решение может быть только одно, самое верное. Отклонения в расчет не принимаются. Приставив большой палец к подбородку, он раскачивает головой из стороны в сторону, будто нацеливается на верную мысль. Прибавить, убавить, разделить... Решил! Только теперь он позволил себе посмотреть на последнюю страничку задачника и сверил ответ. Правильно. Эта задачка побоку. Можно приступить к другой.
За окном вечерело. Длинные тени от деревьев перечерчивали улицу. Уже который раз ребята кричали ему:
— Шурик! Выходи! Вечернюю зорьку из-за тебя провороним. Клев прекратится.
Но даже любимое увлечение — рыбалка — в этот миг будто и не существовало для него. Он только затыкал уши, чтобы не слышать ребячьих голосов. Соседский мальчишка Лешка Головешкин наконец не выдерживал и врывался в дом.
— Ну что ты тут сидишь? — напускался он на Шурика. — Черви протухнут, рыба отойдет от берега.
— Сейчас, сейчас, две задачки осталось.
— А что ты решаешь? Этого и не задавали вовсе.
— Я попросил дополнительно.
— Чудак. Ну, мы пошли.
— Идите. Я догоню.
В тот вечер он впервые подвел ребят. Пообещал догнать, а сам и вовсе не пришел на реку. Нет, он не хотел их подводить. Он уже и удочки взял, и матери крикнул: «Я на Болву!» И как раз в этот момент в центре поселка ударил пожарный колокол. Пожар! Бросив удочки, Шурик выскочил на улицу. Увидел поднимающиеся над деревьями клубы дыма и помчался вдоль Щученки к березовой роще.
Школа! Горела школа. Пламя вырывалось уже из разбитых окон. Люди суетились, кричали, охали. Бежали с ведрами, с топорами и баграми. От пожарной бочки тянули шланг. Шурик увидел своего учителя Александра Тимофеевича Жукова — взъерошенного, с опаленной прядью волос.
— Книги! Книги! Спасайте книги! — кричал он.
С центрального хода можно было еще проникнуть внутрь школьного здания. Александр Тимофеевич, вынеся охапку книг, вновь бросился в вестибюль. Шурик решил не отставать от него. Никто и не заметил, как он скрылся в дыму. Двери классов уже лизали языки пламени. Александр Тимофеевич, согнувшись, пробежал по коридору. Ощупью нашел дверь в библиотеку. Распахнул ее. Дым немного рассеялся, заполняя комнату. Шурик увидел стеллажи с книгами. Много книг. Учитель торопливо снимал их с полок.
— Давайте мне, Александр Тимофеевич! Давайте мне! Я помогу.
Учитель обернулся на крик.
— Как ты сюда попал?
— Я за вами.
— Сейчас же марш домой!
Но Шурик уже подбирал упавшие на пол книги.
— Беги.
Держа книги перед собой в охапке, как дрова, Шурик побежал к выходу. Дважды он натыкался на стены. Ему уже не хватало воздуха, дым ел глаза. Рванувшись вперед, он споткнулся о порог и растянулся на крыльце. Книги выскользнули из рук и полетели на землю. Шурик быстро вскочил на ноги и стал торопливо собирать их, складывая тут же, на землю, стопочками. Люди выбрасывали из окон парты, выносили учебные пособия. Но огонь постепенно выживал их, и они отступали.
Шурик еще дважды вместе с учителем пробегал по коридору в библиотеку и дважды возвращался с охапками книг. Но потом огонь стал на их пути преградой. Учитель хотел еще раз проскочить внутрь здания, но его обдало таким жаром, что он отпрянул.
— Даша! Голубушка! — обратился он к подошедшей с полным ведром воды женщине. — Не пожалей, окати меня.
Он наклонился, и женщина вылила на него ведро воды. Учитель опять повернулся к школе и проскочил сквозь огонь. Шурика остановила женщина с пустым теперь уже ведром:
— Куда ты? Сгоришь!
Огонь, охвативший поначалу здание только с одного края, начал перекидываться и на другую сторону. Пожарные что есть силы нажимали на рукоятки насоса, качая воду. Но тонкая струя ее явно уступала в силе пламени. Шурик метался то с одной стороны школы, то с другой, беспокоясь за учителя.
Вдруг окно распахнулось, и в проеме показался Александр Тимофеевич с охапкой книг.
— Держи, Шурик! — крикнул он. — Я подавать тебе буду.
Шурик принял стопку книг, отбежав, положил ее на землю. Стали подбегать еще люди. Гора книг, местами обгоревших, все росла и росла на земле. Мальчишки оттаскивали их подальше от горящего здания.
— Тимофеич! — кричали, подбегая к окну и прикрывая платками лицо от жара, женщины. — Хватит! Сгоришь же!
Мужики силком выхватили учителя из проема окна, когда в школе уже начали рушиться стропила.
Тимофеич облился холодной водой из ведра, осмотрел ворох книг.
— Больше половины спасли, — сказал он устало.
До позднего вечера учитель с мальчишками разбирали книги, связывали их в стопки, уносили в поселковый Совет. Одну связку старательно отобранных книг Тимофеич дал Шурику.
— Возьми на сохранение. Отстроим школу — вернешь. Хорошо ты помог мне. Молодец.
Шурик вернулся домой с пожара весь в копоти, чумазый. Бережно поставил в уголок книги, пошел умываться.
— Где ж теперь учиться-то будете? — спросила мать.
Шурик посмотрел на нее с удивлением. В сутолоке, в азарте тушения пожара он и не думал об учебе. А мать напомнила: учиться негде, школа сгорела.
— Правда, как же теперь, мам? Все классы сгорели. Парт совсем мало успели вытащить.
На другой день Шурик с утра начал было собираться в школу, но мать остановила его:
— Не спеши. Забыл, что ли? Какие же уроки, если школа сгорела!
Шурик опустил на пол сумку, в которую складывал тетради и учебники.
— Ну, чего нос повесил? Плохо, конечно. Но не светопреставление же. Отстроят школу, опять пойдешь учиться.
— А сейчас? Что делать-то?
— Иди поросенку корма задай, — сказала мать.
Шурик понуро побрел в сарай.
А Федосия Осиповна подумала, что зря обидела сына: он спрашивал об учебе, рвался в школу, а она послала его поросенка кормить. Надо бы с ним поласковее, поддержать, помочь, когда он мучается, переживает.
Когда Шурик вернулся, мать ласково посмотрела на него, улыбнулась, мягко сказала:
— Не кручинься. Позанимайся пока дома. Уроки-то вам учитель задал?
— Да я их уже выучил.
— А ты повтори, — посоветовала Федосия Осиповна. — Повторение, говорят, мать учения.
Шурик достал учебники, присел поближе к окну, где было посветлее.
Книги в доме любили. И берегли их. Может быть, оттого, что отец с матерью плохо знали грамоту, они хотели, чтоб сыновья и дочери больше читали. Алексей Петрович и сам, когда выпадала свободная минута, любил посидеть за книгой, набраться, как он говорил, мудрости. Особенно часто брал в руки толстый потрепанный том в синей обложке. За долгие годы пользования корешок его истерся, тетради рассыпались, заглавный лист вообще отсутствовал.
Это было пособие по цементному делу, и Алексей Петрович не раз находил в нем ценные советы для своего производства.
И вдруг книга исчезла. Не то чтобы пропал из нее какой-нибудь лист или тетрадка. Нет, пропала вся книга, и нигде не могли обнаружить даже ее следов. Сначала отец искал ее один. Потом обратился за помощью:
— Не видала, мать, мою книгу в синей обложке? Все перерыл — как корова языком слизала.
— Да забудь ты про нее. Рвань рваньем, — успокаивала Федосия Осиповна. — Было б чего жалеть.
— Нужная, полезная вещь, — стоял на своем отец.
Шурик словно и не слышал их разговоров. Возился в своем уголке в недостроенной половине дома. У него стоял там самодельный переплетный станочек. К переплетному делу его приобщил школьный учитель Александр Тимофеич Жуков. Приспособления для переплета — вещь несложная, и Шурик сделал все сам: станочек для сшивания книжных тетрадей и пресс, чтобы зажать книгу перед тем, как ее обрезать. Переплетать книги стало его новой страстью.
Потерявшийся истрепанный том так и не нашли, и через неделю в доме перестали о нем вспоминать. Тем более что отец был вечно занят и мог уделить поискам только короткие минуты перед сном.
Нашлась книга так же неожиданно, как и потерялась. Утро того дня выдалось шумным. Алексей Петрович отмечал день рождения, и в большой дружной семье Головачевых готовили ему подарки. Дети советовались друг с другом. Старшие помогали младшим придумать что-нибудь интересное. И вот настал час, когда вся семья собралась вместе. Шурик принес новенькую, в прочном картонном переплете, довольно толстую книгу и с улыбкой протянул ее отцу.
— Это от нас всех, папа, — сказал он, поглядывая на сгрудившихся за ним сестер и братьев. — Крепкая, не порвется.
Отец вскинул на руки книгу, потрогал оклеенные материей корочки, полюбовался аккуратно заглаженным корешком.
— Спасибо! Сам переплетал?
— Сам.
— Отличная работа!
Алексей Петрович раскрыл том, перелистал несколько страниц и удивился:
— Так это ж потерянная мной книга! Неужели вы из этой рвани сумели сделать такую приятную и прочную вещь?
— Сумели, — ответил за всех Шурик. — Пришлось попотеть, но сделали.
— Ну, детки, этот подарок мне очень дорог. Еще раз спасибо вам, мои маленькие помощники.
Он ушел на работу в тот день в хорошем настроении. А младшие Шуркины братья и сестры тоже радовались. Это они помогали брату, разводили клей, склеивали порванные листы. В переплетенную книгу был вложен их совместный труд. В семье давно установился такой закон: делать все сообща.
Когда это было? Кажется, недавно. А сколько в Болве воды утекло за эти годы! Тогда в ее доме звенели ребячьи голоса. А теперь пусто. Федосия Осиповна прошла по саду к надворным постройкам. Все ей здесь было по-прежнему знакомо и мило. Почувствовав приближение хозяйки, закудахтали куры в клетке. Она вдруг вспомнила, что куры не кормлены, и выпустила их, широко распахнув дверь. И опять с удовольствием окунулась в заботы по хозяйству. Еще накануне у нее был приготовлен корм для птиц. Она налила в поилку воды, вынесла в старой кастрюле зерно. Вернулась в дом, неторопливо растопила плиту и поставила на огонь воду для щей. Сперва машинально, по привычке налила полную кастрюлю. Потом, подумав, часть воды выплеснула. Им двоим с Маней хватит и этого.
Справив дела, Федосия Осиповна села за швейную машинку. Хотя семья у нее теперь и небольшая, а шитья прибавилось. С начала войны она стала помогать соседям, обшивать их семьи. Стрекотала машинка, а Федосия Осиповна прислушивалась, не раздастся ли стук в окно, не скрипнет ли дверь. Каждый день после полудня появлялась на их улице почтальон Оля. Поддерживая рукой перекинутую на ремне через плечо тяжелую сумку, переходила она от дома к дому, вручала лично или кидала в открытые форточки окон газеты, письма. К Головачевым чаще, чем к другим. Газет и журналов они всегда выписывали много. До войны и письма приходили им часто. Писали из Подольска, из Коростеня и Горловки. В Коростене жил Александр, в Подольске работала Варя, а в Горловке средний сын — Сергей. Сейчас почты поубавилось. Писем вот уже вторую неделю нет.
Горя нетерпением, Федосия Осиповна часто выходила из дому навстречу почтальонше и ждала ее на улице. Оля вручала газеты и на безмолвный вопрос отвечала:
— А писем опять нет. — И ходко бежала к соседним домам.
Маня успокаивала мать:
— Время такое, мама, только не волнуйся — будет письмо, никуда не денется.
Вот и сегодня, завидя в окно почтальоншу, Федосия Осиповна поднялась и вышла из дому. Она смотрела, как бойко шагала девушка по просторной улице, перепрыгивала через канавы, обходила лужи и отдавала письма и газеты вышедшим навстречу людям, рассовывала их в почтовые ящики. Издали заметив одиноко стоявшую у ворот Федосию Осиповну, Оля помахала поднятым над головой конвертом. Сердце у Федосии Осиповны екнуло.
— Письмо! Вам письмо! — долетел до нее голос Оли.
Взяв дрожащими руками помятый конверт, Федосия Осиповна прошептала: «Спасибо» — и заспешила в дом. Письмо было от младшенького, от Коли.
— От Шуры опять ничего нет, — вздохнула она и, подсев поближе к свету, стала читать. Может, до Коли дошла какая-нибудь весть о пропавшем брате?
«Добрый день, дорогие мои мама и Маня!
Шлю вам горячий привет и массу наилучших пожеланий в вашей жизни, а главное — в здоровье.
Дорогие мои! Письма ваши получил и получил сорок рублей денег, за что большое спасибо. Больше денег мне не присылайте, потому что я буду получать сто рублей, а этого мне хватит. Я убедительно прошу вас — берегите себя. За меня не беспокойтесь, я буду себя беречь для вас и мстить ненавистному, озверелому врагу за наш нарушенный покой. Недалек тот час, когда фашистское зверье будет откатываться на запад, и тогда опять мы все заживем счастливой жизнью и будем строить коммунистическое общество.
Домой я теперь вряд ли заеду, потому что нахожусь не в том направлении. А потому прошу вас: не беспокойтесь за меня. Я жив и здоров, чего и вам желаю.
А пока до свидания. Целую крепко-крепко.
Ваш сын и брат Колька».
Внизу была приписка:
«Мария, береги маму. Не давай ей расстраиваться. Пусть она надеется и знает, что мы отомстим за ее слезы.
Колька».
Прочитав эту приписку, Федосия Осиповна улыбнулась. Беспокоится. Значит, помнит и ценит. Хороший он, заботливый и ласковый, ее последыш...
Она бережно свернула письмо и положила на стол, чтобы дочь, когда придет, сразу увидела его.
Мария пришла поздно. Но мать ждала ее, не ложилась спать и заставила прочитать письмо вслух, чтобы еще раз убедиться, что с ее Колей все в порядке, что он жив и здоров.
Вместе они прослушали по радио сводку Совинформбюро. Впервые было названо брянское направление. Значит, враг близко. Мария догадывалась об этом и раньше. Учреждения и предприятия в Дятькове уже эвакуируют. Сегодня начал сборы любохнинский завод, на котором она работает.
Мария все думала, как сказать об этом матери. Но Федосия Осиповна сама завела разговор об отъезде.
— Днем от Головешкиных Дуня забегала, — сказала она. — Многие уезжать собираются.
Дуня была уже не Головешкина, а Трошина. Задолго до войны она вышла замуж и растила теперь троих детей.
— И нам пора собираться, мама, — наконец-то улучила Мария момент, чтобы сообщить самое важное.
— Уже? — как о чем-то решенном, спросила мать.
Все эти дни она думала, как ей поступить. Соседи, получив уведомление об эвакуации, бежали к ней за советом. И она убеждала их, что не надо горевать, что бог с ним, с насиженным гнездом. Надо сберечь Родину, сберечь жизнь, а потом все опять наладится. А сама все еще не знала, уедет или останется сторожить этот посаженный вместе с детьми сад и такой родной, совсем недавно достроенный дом. Конечно, если поедет Маня, то надо уезжать и ей. В такое время лучше быть вместе с детьми.
Мария боялась, что мать будет плакать, покидая дом, что ей трудно расставаться с дорогими сердцу вещами. Но Федосия Осиповна собралась быстро, взяла только самое необходимое и не проронила ни одной слезинки. Вся ее жизнь связана была теперь с сыновьями, а сыновья находились на фронте, и она хотела быть им полезной и поэтому делала все, чтобы стать ближе к детям и внукам своим. Она молча обошла дом, постояла в каждой комнате. Вышла в сад, простилась с яблоньками, словно чувствуя, что видит их в последний раз, и, вернувшись в дом, решительно сказала:
— Я готова, Маня!
— Присядем на дорогу. По русскому обычаю.
Марии было жаль мать, у которой здесь, на Брянщине, прошла вся жизнь и которая вынуждена теперь ехать невесть куда, страдать и мучиться, терпеть невзгоды и лишения. Федосию Осиповну любили в поселке. Она была первой делегаткой женсовета, избиралась в поселковый Совет. Простая, отзывчивая женщина, она всем старалась помочь, охотно делилась с соседями чем могла, умела облегчить горе.
Они посидели с минуту, оглядывая родные стены. В доме все оставалось так, как было. Думалось об одном: придется ли еще вернуться сюда, уцелеет ли родное гнездышко?
Мария поднялась первая.
— Пошли, мама!
Протяжно скрипнула за ними дверь.
Впервые Федосия Осиповна уходила с насиженных мест.
Мария старалась сделать так, чтобы мать меньше переживала трудности переезда, чтобы суматоха эвакуации, горе и слезы людей не оказали на нее гнетущего впечатления. Сама Мария не поддавалась тревожным чувствам и, казалось, даже не думала о будущем. День в эшелоне проходил в заботах. На станциях она старалась раздобыть что-нибудь из съестного, достать кипятку. Если это удавалось, была довольна и весела. Улыбалась матери: все, мол, идет хорошо и они скоро будут на месте, а там уж не пропадут.
Федосия Осиповна смотрела на всю эту Манину суетню спокойно. Понимала, что помочь дочери ничем не может, и в свою очередь старалась облегчить ее положение тем, что вела себя тихо, не плакала, не донимала жалобами и упреками, как другие. Если с утра не было ни кусочка хлеба, она говорила:
— Ну и ничего, обойдемся. Кипяточком погреемся.
Оторванная от дома, от привычной работы и забот, она поначалу присмирела, замкнулась, ушла в себя. Но долго так продолжаться не могло, и вскоре оказалось, что бабушка Феня вдруг стала нужна всем. Тому присмотреть за ребенком, другому, занемогшему, подать кипятку, третьего приободрить, успокоить. И для всех у нее находилось нужное слово.
Маня обрадовалась, когда увидела, какой деятельной стала опять мать. «Вот и хорошо, — подумала она. — Теперь не пропадем. Мама все знает, все умеет. И у меня силы есть. Выдюжим».
Первое их временное пристанище в эвакуации — город Борисоглебск, крупный железнодорожный узел на пути к Сталинграду. Прибыли они туда в августе. Дни стояли жаркие. Нестерпимо палило знойное степное солнце. И только ночью, когда от реки Ворона тянуло приятной прохладой, можно было немного отдохнуть от непривычной и изнуряющей жары. Первое время жить пришлось на заводе, в закутке цеха, где работала дочь. Федосия Осиповна часто просыпалась среди ночи и долго не могла уснуть: одолевали невеселые думы. Как устроиться на новом месте, как узнать, где теперь сыновья, где дочь Варя?
Маня с утра до вечера на работе. Мать тоже вставала рано, одевалась и, наскоро позавтракав, уходила в город. Терпеливо искала, где бы снять хотя бы временное жилье. После долгих тревог и волнений ей все же повезло. Семья грузин, в которой приютили ее с дочерью, оказалась очень доброй и приветливой.
Квартира, новые люди принесли успокоение. У хозяев было двое детей, и Федосия Осиповна, переживая и мучаясь за внуков — детей Николая Артура и Оксану, оставшихся в Любохне, в оккупации, перенесла свою ласку на чужих ребят, привязалась к ним, как к родным. И они полюбили ее.
— Мы все живем для детей, — говорила она. — И на фронте бойцы бьются за них, чтобы им лучше жилось.
Но вскоре Маня принесла невеселую весть. Завод, на котором она работала, эвакуировали дальше, в глубь страны. Пришлось дочери искать другую работу. Она нашла ее в Поворино, в шестидесяти километрах от Борисоглебска. Пришлось Федосии Осиповне оставить гостеприимную квартиру и перебраться в Поворино к дочери.
Поворино сильно бомбили. Бомбежка всегда начиналась неожиданно, заставая мать и дочь в бараке, где они жили.
Федосия Осиповна не уходила в убежище. Едва появлялись самолеты, как она выходила из барака, останавливалась и, сжав кулаки, грозила врагу, которого теперь она могла реально видеть. Маня умоляла ее:
— Мама! Да пойми же ты: тут нельзя стоять! Убьют!
Федосия Осиповна не двигалась с места. Она стояла бледная, взволнованная и шептала:
— Дорогие мои сыночки! Что делают эти изверги! Крепитесь, мои дорогие. Пусть у вас хватит сил пережить все эти ужасы. Будьте твердыми, как камень.
Однажды бомба грохнула неподалеку. Вздыбилась, зашаталась земля. Маня бросилась к матери, повалила ее, закрыла собой.
— Мамочка, успокойся! Мамочка! — тихо шептала она.
Дома она сказала матери:
— С тобой невозможно, мама. Ты совсем не слушаешься. Того и гляди, бомбы на головы упадут, а ты ни с места.
Федосия Осиповна строго посмотрела на дочь.
— А им, думаешь, легче, сыночкам моим? Тут у нас только бомбы падают, а у них еще и пули свистят.
— И снаряды, и мины, — добавила Маня.
— Вот видишь. Так что нам еще можно терпеть. Живы ли они там, мои сыночки?
Не было дня, чтобы она не вспоминала всех своих детей: Шуру, Сережу, Колю и Варю. Она не таила от дочери горечь разлуки и тревогу за них. Но всегда старалась сдерживать себя, не плакать, понимая, что не на нее одну свалилась беда, во многих семьях были уже невозвратимые потери.
По вечерам, пригревшись у теплой печки, обращались они с Маней в мыслях к промелькнувшим годам. О многом вспоминали. А чаще всего — о трудных месяцах, пережитых семьей, когда Шура, учась в школе ФЗУ в Бежице, вдруг пропал.
— Как я тогда напугалась! — говорила Федосия Осиповна. — Ты-то маленькой еще была, не все понимала.
— Ну почему же? — не соглашалась Маня. — Я даже плакала, когда он без спросу на экзамены ушел. Весь дом обыскала — нет нигде. Мне страшно стало. Помнишь?
— Как не помнить? Мать все помнит.
Время было трудное. Страна восстанавливала разрушенное войной хозяйство. Окончив в 1923 году школу-семилетку, Александр оказался на перепутье. Куда пойти теперь? Хорошо бы на завод, к отцу! А может, податься в Брянск или Бежицу? Вдруг удастся поступить в техникум? Очень заманчиво!
Времени для размышлений много. С утра он убегал на Болву. Успевал выкупаться до завтрака. Перекусив, помогал матери по хозяйству. А потом собирал удочки — и опять на реку. Иногда не приходил и к обеду. Сварит с приятелями уху на берегу — тем и сыт.
В то утро, проснувшись, сестры обнаружили, что Шуры дома нет. Вроде на Болву он не собирался. Куда же ушел? Завтракали без него, и Федосия Осиповна беспокоилась, спрашивала то у Вари, то у Сережи, то у Мани:
— Шурик не сказал, куда ушел?
Те недоуменно смотрели на мать:
— Может, отец куда послал.
Но пришел с работы отец и на тот же тревожный вопрос матери ответил, что сына сегодня не видел и никуда не посылал. Федосия Осиповна встревожилась. Еще раз обошла весь дом. В недостроенной его половине метались с утра не кормленные кролики, Шурины питомцы. Нарвала на огороде и бросила им капустных листьев. Опять прошла по комнатам. Заглянула на печь, на полати и даже под кровать. Вспомнила, как однажды Шура уснул там с книгой. И тут же одернула себя:
— Что это я? Ведь большой уже Шура-то. Чего он под кровать полезет?
Она разослала всех домашних по поселку узнать у родственников и знакомых, нет ли у них Шурика. Но его нигде не оказалось. Мать решила идти в Бежицу к своему брату Михаилу Душину. Отец уговорил ее подождать до утра. Куда идти на ночь глядя?
Радостную весть уже поздним вечером принесли дети. Они страшно переживали исчезновение старшего брата. То и дело выбегали за ворота. Шуру увидели издали, хотя уже сгущались сумерки. Шел он уставший, еле передвигая ноги, весь в пыли. Варя и Маня понеслись ему навстречу.
— Шура! Где ты был? Мама совсем с ног сбилась. Искала тебя.
— Я думал, быстро. Туда и обратно, — оправдывался он. — Думал, до обеда управлюсь...
Сережа первым вбежал в дом.
— Нашелся, нашелся! — оповестил он. — Шурик нашелся!
— Где же ты был? — спросила мать после первых гневных слов. — Я уж надумала розыск объявить. Отец отговорил. Где был-то? Что молчишь?
— В Бежице, — потупясь, ответил он и поднял голову: самое главное было сказано. — Там наши ребята в профтехшколе учатся.
— Погоди, — остановила его мать. — До Бежицы же двадцать пять верст. Ты что, пешком?
— Сначала пешком, а потом подвезли. Хотел быстро управиться, да задержался.
— Господи, — вздохнула мать. — Куда тебя занесло! Измучился весь, поди?
— Зато в школу поступил! — с гордостью сообщил Шура.
— Неужели поступил?
— Да. Вот и документ имеется. Все, как положено.
Младшие братья и сестры с восхищением смотрели на Шуру.
— А как же он учиться-то будет? — волновались они. — Что ж, каждый день в Бежицу ходить по двадцать пять верст? Ведь без ног останется. Выдюжит ли?
Но вскоре все волнения прошли. Оказалось, что все не так уж и страшно. Жить Шура будет в Бежице у Душиных — родственников матери. Домой сможет приезжать на каникулы, а если захочет, то и по выходным дням.
Через неделю отец запряг Чижика, и мать отвезла Шуру в Бежицу.
Как ни рвался он в школу, а скучал по дому и каждый выходной приезжал в Любохну. Для сестер и братьев это были самые радостные дни. Они начинали ждать его с пятницы. Все поглядывали на улицу в окошко, потом, не вытерпев, выбегали из дому. Шура являлся вечером перед выходным. Наскоро ужинал и убегал к друзьям на Болву. Там у него своя компания: Леша и Дуня Головешкины, Аня Струкова, Поля Белоусова, Миша Трошин. Братья и сестры, не дождавшись Шуры, шли спать. Их час наступал утром.
Варя и Маня, проснувшись с рассветом, тихонько перебирались с печки на полати, где спал старший брат. Сначала они сидели спокойно. Шура дышал ровно. Темные волосы резко выделялись на белой наволочке.
Варя, заметив под подушкой книгу, тихонько потащила ее. Шура открыл глаза и улыбнулся.
— Ну что? Прочесть захотела? На, посмотри. — И он протянул ей книгу. — Только тебе ее читать еще рано.
— А тебе не рано? — обиделась Варя.
— Мне не рано. Даже в самый раз.
Он приподнялся на локтях.
— Эх, Варька, знала бы ты, какая это книга! «Овод» называется. Не наша. Перевод с английского. Но про революционеров. Я второй раз читаю и оторваться не могу. Слово себе дал: буду таким же, как Овод. Это не имя, а прозвище такое. Но главное не в имени. Главное — ненавидеть врагов и защищать друзей, служить революции, народу. Он смелый знаешь какой! Никого не боится. Его ищут, а он тут же рядом стоит. И твердый. Уж раз сказал, значит, все, отрезано. — Заметив, что Варя и Маня слушают его как зачарованные, продолжал: — Все. Решено. Буду воспитывать в себе волю. Чтобы, как решил, так и поступать. Вы думаете, воля — это что? Хорошо учиться — тоже волю надо иметь.
Шура откинулся на подушку, мечтательно уставился взглядом в потолок.
— А как он стреляет!
— Кто?
— Как кто? Овод! Ты что, забыла уж, о чем речь? Я тоже хочу учиться стрелять. У меня военные книги есть.
— Где ты воевать-то будешь? — усмехнулась Варя. — Война давно кончилась.
— Что ж, что кончилась? А сколько еще врагов у нас!
Варя потянулась к книжке:
— Дашь почитать-то?
— Погоди, — остановил ее Шура. — Вот уезжать буду, тебе оставлю.
Варя улыбнулась:
— Спасибо. Ты бы рассказал, как там, в Бежице?
— Очень хорошо, — охотно ответил Шурик. — Я даже не думал, что может быть так хорошо. Все подчинено одному: успеть за короткий срок побольше узнать. Знания, знания и знания. Вот, например, сопромат. Такая наука есть. Что ты знаешь о сопротивлении материалов?
— Сопротивление? — недоуменно уставилась на него Варя. — Этого мы еще не учили.
Шура безнадежно махнул рукой:
— Да и я со многими предметами впервые столкнулся. А новое узнавать интересно.
Сережа с Колей тоже проснулись, вслушиваются в разговор. И Маня поближе подвигается. Все льнут к старшему брату, хотят поговорить с ним.
Шура потянулся к своей школьной сумке.
— А черчение? Черчение у вас в классе есть?
— Нет, — созналась Варя, завидуя тому, как много нового узнал брат в училище.
— А я вот с собой чертежи привез. Тушью надо будет обвести. Черчение, сестричка, такое дело, оно — душа всему производству. Вот посмотри. — Он достал из сумки чертеж. — Придумал человек машину, рассчитал на бумаге. И люди на заводе сделают по чертежу детали. Много разных деталей. Потом соберут их все вместе, как показано на чертеже, и машина готова. Она уже живет, действует... — Он спрятал чертеж, застегнул ремень. Сказал недовольно: — Заболтался я тут с вами. А меня ребята на Болве ждут.
Варя с Маней не спорили. Их час прошел. И не без пользы. Сколько нового узнали! Варя глянула на закрывшуюся за Шуриком дверь и, запустив руку под подушку, нащупала твердый переплет книги.
Шурик уезжал ранним утром, и снова дом жил ожиданиями до следующего выходного. Так текли дни, текли годы. Казалось, что все уладилось. Отбушевали юношеские ветры. Ан нет. Снова гулко забилось сердце матери в тревоге за ее старшего сына. Знала она, что умел он быть и внимательным, и ласковым. И на тебе: какие-то неуемные силы вдруг поднимались в нем, увлекая невесть куда и заставляя на миг забывать и о доме, и об отце с матерью.
Случилось это в тот год, когда Шурик уже заканчивал профессионально-техническую школу в Бежице.
Бежица раскинулась на берегу красавицы Десны. Сразу же за городскими окраинами начинаются леса и перелески. Березовые рощи сменяются дубовыми. Между ними вклиниваются сосновые боры. За высокими соснами затерялась Стеклянная Радица. Деревня небольшая, места красивые. Но почему ее прозвали Стеклянной Радицей, Шурик не знал. Спрашивал об этом у местных парней, которые учились с ним в школе, но и они ничего путного сказать но могли. Одни уверяли, что воздух здесь прозрачен, как стекло. Оттого, мол, и деревня название такое получила. Другие вспоминали о стекольном заводе, размещавшемся неподалеку. Но большинство парней, живших в Стеклянной Радице, своими местами мало интересовались. Они мечтали о путешествиях. Страна огромна, есть где побывать и есть что посмотреть. Немало разговоров было в ту пору у ребят и о Китае. Полным ходом шла там антифеодальная революция. Почему бы не податься в Китай и не помочь рабочим и крестьянам избавиться от угнетателей? Юноши мечтали о подвигах.
Вот и сегодня собрались они в лесу возле Стеклянной Радицы, чтобы окончательно договориться о поездке. Больше всего упреков адресуется Шурику. Он еще не решил, поедет ли. А приятели донимают:
— Ты что, трусишь? Мямля ты, а не комсомолец! Говори: поедешь в Китай помогать братьям рабочим или нет?
Шурик во всем согласен с товарищами. Одно его смущает: как сказать дома о поездке? Если сказать правду, его не пустят.
— Да не могу я врать, — отбивается Шурик. — Ну не могу, не приучен.
Парни безнадежно машут руками и отходят к костру. Они уже не в первый раз приходят в лес под Стеклянную Радицу. Здесь в лесу построили шалаш. Собираясь в путешествие, тут они ночевали, пищу готовили на костре. И вот из-за пустяка, кажется, все расстраивается.
— А зачем врать? — возвращаясь к трудному разговору, спросил один из приятелей. — После выпуска собирались на экскурсию в Жуковку? Собирались. Вот и скажи. Будет почти правда.
— Да брось ты его уговаривать! — кричат от костра. — Трус он, вот и все!
Шура сдвигает темные брови, сквозь зубы говорит:
— Ладно. Согласен.
В то воскресенье он был невесел. Даже не пошел по обыкновению купаться на Болву. Сказал, что выпускников обещали свозить на экскурсию в Жуковку. Мать обрадовалась, стала собирать его в дорогу. Дала новый, недавно сшитый костюм. Провожали его всей семьей. Младшие братья шутили, смеялись, а Шурик все ниже опускал глаза.
— Да что это ты невеселый такой сегодня? — подивилась мать. — Школу кончаешь, специальность будешь иметь, к отцу на завод поступишь работать. Чего еще надо?
Шура молчал.
А на другой день встретил Сережа на Болве дружка, учившегося с Шурой в Бежице.
— Ты что ж не поехал на экскурсию?
— На какую экскурсию?
— Ну как же! Шура наш вместе со всеми на экскурсию в Жуковку уехал.
— Уехал все-таки?
— Уехал. Вчера проводили.
— Ну все. Это он не на экскурсию. Это он с парнями из Стеклянной Радицы путешествовать подался. Сначала наши города объедут, а потом в Китай отправятся — помотать китайцам воевать с буржуями. Меня они звали, да я испугался.
Сережа прибежал домой встревоженный, но сообщить новость матери не решился. Забравшись на полати, дождался, когда вернулась из школы Варя. Сестра не могла утаить страшную весть. Походила по дому и говорит:
— Мама, ты только не волнуйся. Шура наш вовсе не в Жуковку поехал, а в Китай убежал.
— Опомнись, Варя, в какой Китай?
— А такой! Они сначала по нашим городам будут ездить, а потом в Китай, воевать за свободу китайского народа.
Наверное, если б молния ударила в их дом, Федосия Осиповна так бы не взволновалась. Все в этот день валилось у нее из рук. Отец, придя с работы и узнав о случившемся, затосковал. Весь вечер просидел у окна, не шелохнувшись. Наутро с трудом поднялся, не дотронувшись до еды, ушел на завод.
Видно, эти переживания отца и заставили мать встряхнуться. Она вдруг собралась и поехала в Стеклянную Радицу. С трудом нашла родителей двух парней, с которыми уехал Шура. Когда шла, думала наброситься на них с упреками, что не уследили за ребятами, позволили им сманить ее сына. Но увидела убитых горем матерей и сама заплакала вместе с ними.
— Не замечала ничего дурного, — пояснила, будто оправдываясь, высокая худая женщина — мать одного из парней, бежавших вместе с Шуриком. — Как все, вечерами на реку бегали. Случалось, и ночевали там, чтоб утреннюю зорьку не прозевать.
Она сводила Федосию Осиповну в лес, показала шалаш, в котором жили ребята.
Вернулась Федосия Осиповна домой постаревшей, осунувшейся, будто не один день, а десятки лет провела в Стеклянной Радице. Утешения она там не нашла. Разве что разделила с другими матерями горе на троих. Отец пожурил: зря, мол, поехала. Но мать, промаявшись неделю в неведении, собралась в Дятьково. Решила объявить розыск. Пробилась к самому начальнику районной милиции.
— Понимаю, сочувствую, — сказал начальник. — А помочь пока не могу... Точнехонько запишу все приметы и передам, куда следует. Но страна наша большая. Где их искать? Это ведь что былинка в стогу сена. Скорее рассчитываю на благоразумие самих ребят. Помаются, помаются — и вернутся. Конечно, хватят горя, не без этого. Но впредь умнее будут.
Ни с чем вернулась мать домой. И словно чуяло ее сердце, что плохо, горько ее сыну сейчас.
С первого же дня Шурику не повезло. Понадеялся на своих новых друзей, а они и подвели его...
Железнодорожный транспорт в тридцатые годы работал с перебоями. Не хватало подвижного состава, не было паровозов. Поезда ходили редко и медленно. А пассажиров набралось более чем достаточно. Спешили по делам командированные, ехали крестьяне из деревни в город на стройки, на предприятия. Суетились спекулянты, мешочники, стараясь первыми протискаться к подножке.
На станции ребята полчаса метались от вагона к вагону, силясь пробиться сквозь толпу. Когда один из парней, поднырнув под вагон, попытался протиснуться к двери, здоровенный детина с испитым лицом, поросшим черной щетиной, так двинул его ногой по скуле, что он отлетел на шпалы.
А по вагонам уже метались человеческие фигуры, занимали места. Бородатый мужик с грохотом открыл окно, крикнул:
— Евсей, кидай сюда мешки!
Пока Евсей просовывал в окно пузатые баулы, Шурик, разобравшись в обстановке, подозвал приятелей.
— Одни мешочники в вагон лезут, — сказал он и кивнул на окно вагона. — Единственная возможность. Если упустим — все.
— Давай первым, — согласился его товарищ, все еще держась рукой за скулу. — Займешь верхнюю полку.
Шура мгновенно, не говоря больше ни слова, подпрыгнул, и ребята протолкнули его через окно в вагон.
Потом влезли в окно и остальные. Шура расположился на полке у самого потолка. На той, что отводилась для вещей. Но теперь он и это посчитал за благо. Решили спать по очереди. Шура снял новый пиджак, чтобы не измять, положил его в сторонке, ботинки поставил внизу, под столик, и уснул. Как в бездну провалился. Снилось ему, будто плывут они по океану на большом белом пароходе, впереди уже виден в туманной дымке берег, но тут оказалось, что это вовсе не Китай, а Южная Америка. И ребята ужасно расстроились, но Шура стал их утешать: мол, какая разница. И там люди борются за свободу. Идет мировая революция. Вот как закончится — вернемся домой. И вот он идет под пальмами в подаренном матерью новеньком черном костюме, на голове широкополая шляпа — сомбреро. А из белокаменного дома выбегает ему навстречу Варька. И первым делом цоп за шляпу. Шура за ней: отдай, не дурачься, дай маме в полном наряде показаться. А Варька крутится, как бесенок, в руки не дается. Потом бежать бросилась. Шура за ней. Бежит, ногами перебирает, а все стоит на одном месте. И чувствует: воздуху не хватает, все, сил больше нет...
Проснулся он от резкого торможения. Вагон сильно тряхнуло. На верхней полке жарища, духота. Спрыгнул вниз. Поискал ребят. Нет никого. Кругом чужие, незнакомые лица.
— А где те два пария, что со мной ехали? — спросил он. — Мы же втроем садились. Они на нижней полке сидели.
Какая-то тетка посмотрела на него, прижала к боку холщовую сумку, сердито буркнула:
— А кто их знает? Сбежали, видать. Контроль шел, так много народу словно ветром сдуло.
У него похолодело в груди.
— А как же пиджак? А ботинки? Как же я теперь?
— Отцепись! Чего пристал как банный лист? — Детина с черной щетиной на лице угрожающе придвинулся к Шуре: — Твоя беда, не наша.
Шура стал решительно протискиваться по коридору.
— Сходить, что ль, будешь? — Детина метнул на него взгляд и полез на освободившуюся полку.
Станция Бахмач после Брянска показалась пустынной. Отгромыхал по рельсам поезд, и перрон обезлюдел. Ушел в свою комнату и дежурный по станции. Шура остался один. Только новая ситцевая рубаха напоминала ему о доме, о том, как мать собирала его на экскурсию в Жуковку. Он вышел на привокзальную площадь и побрел вдоль заборов по улице мимо беленьких, уютных домиков, мимо садов с набирающими спелость яблоками. У последней усадьбы остановился. Куда теперь? Впереди степь... Сзади, теперь уже далеко-далеко, под Брянском, — родной дом. Подумалось, что братишки и сестренки, наверное, теперь забрались на печь и при свете коптилки доучивают уроки. Сережа рисует. Варя и Маня читают. А самый младший, второклассник Коля, заглядывает Варе через плечо: ему подай картинки. Эх, как хорошо очутиться бы сейчас дома, свернуться калачиком на печке и не думать ни о чем — ни о том, где ночевать, ни о том, чего бы перекусить. Но домой возвращаться нельзя. Сперва надо заработать денег, купить ботинки, костюм, такой же, какой был, чтобы мама не догадалась о пропаже.
Шура побрел к одиноко стоявшему сарайчику, примостился у стенки и задремал.
Под утро стал накрапывать дождь. Шура проснулся. Кто-то теребил его за плечи, и он не сразу понял, в чем дело. Когда понял, увидел перед собой парня примерно одних с ним лет.
— Ты чего здесь? — спросил тот.
Шура не отвечал. Только передернул плечами. Рубашка была мокрой от дождя.
— Ночевать, что ли, негде? — не отставал мальчишка.
— Нет, почему же? Просто я привык на свежем воздухе.
— Залез бы в сарай. Дверь открыта, и сена вдоволь. Я отоспался как бог.
Шура наконец пришел в себя. Сжал плотнее зубы, приободрился. Неловко же перед незнакомцем. Спросил:
— А ты здешний?
— Российский, — неопределенно ответил парень, но Шура не стал уточнять.
— Звать-то как?
— Митяем.
— Аа! Меня Шуркой зовут. Видишь, без одежки остался.
— В поезде, что ль, свистнули?
— Да.
— Случается. Куда теперь?
— Не знаю. Не решил еще.
— Отец, мать есть?
— Есть. Под Брянском.
— Дурак.
— Что?
— Дурак, говорю. Отец, мать есть, а ты неизвестно где шляешься!
— А ты? — в свою очередь спросил Шура. — Ты тоже, я вижу, не лучше меня.
— Я — другое дело. У меня ни отца нет, ни матери. Один. Мне податься некуда.
— Где же они?
— Померли. С голоду померли. Еще в двадцать первом году. Неурожай был. Мы в Поволжье жили. Все померли. Меня бабка увезла в Донбасс. Но и там не сладко было.
— Работать бы поступил. — Шурик перехватил инициативу.
— Больно ты умен! — присвистнул Митяй. — «Поступил». Не берут нашего брата. Молод, говорят.
— Как же жить будешь?
Митяй пожал плечами:
— Не знаю. Я работать хотел. Видишь? — Он показал на ноги. — Ботинки надо. И штаны все изодраны. Приглашал тут мужик в пастухи, да боюсь, один не справлюсь.
— Эх ты! Пойдем со мной, — решительно предложил Шура. — Я не раз в ночное ходил. Привычный. К тому же вдвоем веселее.
Митяй молчал. Был у него напарник, удрал. Может, этот тоже с подвохом?
— Ну, что молчишь? — торопил его Шура. И, догадавшись, усмехнулся: — Не бойся, не обижу. Гол как сокол. Вставай, пошли. Коров на заре выгонять надо. Слушайся меня — не пропадешь. Из любого положения можно найти выход.
Митяй согласился: он увидел перед собой рассудительного, дельного парня и во всем доверился ему.
— Пошли.
Они остались довольны, у мужика их накормили. И потом еда была каждый день. Они выгоняли коров с рассветом. Хозяйка давала им на обед полбуханки хлеба. На вечерней заре, когда они, усталые, возвращались, на стол для них ставилось по тарелке постных щей или отварная горячая картошка, иногда с подсолнечным маслом. Они не жаловались. Вот только денег прижимистый мужик не давал. А Шура совсем оборвался. Штаны истрепались, болтались одни клочья. Рубашка в нескольких местах поползла. Да и ботинки позарез нужны. И парни стали просить денег, как условились при найме.
— Да вы что? — взъелся хозяин. — Едите мой хлеб, можно сказать, задарма. За прогулки на свежем воздухе. И еще денег требуете? Не будет вам ничего.
На другой день, как обычно, они выгнали коров спозаранку. Митяй злился. Не столько за себя, сколько за товарища. Кулак проклятый! Видит же, что парень бедствует, так нет, заработанное не отдает.
— Давай отомстим этому живодеру, — предложил он.
— А как?
— Ну, это мне не впервой. Собирай скотину, погнали.
Они гнали коров по проселочным дорогам, по большакам, все дальше и дальше от хутора. Голодные коровы ревели, и Шура уже жалел, что согласился на такую месть. К вечеру вышли в степь.
— Теперь надо разогнать эту скотину, — сказал Митяй. — Ты половину гони в одну сторону, а я свою половину — в другую. Расшугай их как можно дальше, и вон у той сопки встретимся.
Они чуть не потеряли друг друга. Пока гоняли по степи коров, сгустились сумерки, и Шура с трудом отыскал сопку, у которой они решили встретиться.
— Зря мы так, — сказал он, когда они устроились на ночлег в старой риге.
— Чево? — не понял Митяй.
— Коров, говорю, зря угнали.
— Ничево, пусть помнит.
— Еще догонит да под суд отдаст.
— Ищи ветра в поле.
Прижавшись спиной друг к другу, они вскоре согрелись и уснули. Проснулись, как привыкли, с рассветом. И зашагали по степи. Вот тут-то и пожалели, что не захватили даже краюшки хлеба и не взяли ни капли воды. К полудню уже умирали от жажды, но до вечера им так и не встретилось даже маленького ручейка.
— Что за край! — возмущался Шура. — Ни озерка, ни родничка. Вот у нас на Брянщине — Щученка, Болва, Десна. А озера — Круглое, Зеркальное, Светлое. А родники. Они на каждом шагу. И вода холодная, прозрачная как слеза.
— Ой, замолчи! — сердится Митяй. — Не дразни!
К вечеру добрались до села. Напиться им дали. Из одной хаты сердобольная хозяйка вынесла миску картошки. Работы не нашли. С утра опять подались в поле. Сидели у старой копны, и Шура, как-то между прочим, сказал, что умеет неплохо плести из соломы шляпы.
— А ну, покажи! — заинтересовался Митяй.
Шура быстро сплел шляпу.
— Хороша, — одобрил Митяй. — Пошли в деревню. Продадим.
Первый же мужик, которому они предложили купить шляпу, спросил:
— А не краденая?
Шурик обиделся:
— Пожалуйста, я еще сплету.
И тут же, на виду, сплел еще одну шляпу.
— Эта мне подходит, — сказал мужик. — Айда покормлю.
К вечеру решили пробраться в город. По пути пропитание добывали, нанимаясь грузчиками, косарями. Но денег им и тут не давали, только кормили. А Шуре нужны были деньги. Лишь они открывали путь домой.
В Харькове им повезло. На первом же предприятии предложили работу. И оклад пообещали приличный. Но потребовали документы. Без этого, сказали, не примут. И тогда Шура решился. Зашел на почту и отправил домой письмо с просьбой, чтобы выслали какую-нибудь справку, подтверждающую его личность.
Федосия Осиповна продолжала энергично разыскивать сына. Она обращалась за помощью к родственникам в Бежицу, снова ездила в Дятьково в районное отделение милиции, где справлялась о Шуре. И все напрасно. Сын как в воду канул. Только раз получили от него коротенькое письмецо. Он сообщал: «Жив, здоров, обо мне не беспокойтесь». И все. А где он — об этом ни слова. Мать старалась не показывать своего горя. Она была волевым человеком, но с мягкой доброй душой. И сейчас старалась скрыть свою тревогу о старшем сыне, но выдавала себя. Невпопад называла Шурой то Колю, то Сережу, спохватившись, устало махала рукой, словно пыталась отогнать горе. Только через несколько месяцев от Шуры пришло второе письмо. Получив его, Федосия Осиповна обрадовалась, позвала детей.
— На, Варя, читай.
Сын писал:
«Здравствуйте, дорогие папа, мама, а также сестры и братья — Варя, Маня, Сережа и Коля!
Уехал я не очень далеко. Под Киевом, спасаясь от контролеров, сошли с поезда ребята, с которыми я путешествовал. Пропало все мое: и деньги, и новый костюм, и даже ботинки. Сейчас я нахожусь в Харькове. Берут на работу, но нужны документы. Мама, прошу: вышлите документы, хоть какую-нибудь справочку. Я заработаю денег, чтобы одеться, и вернусь домой.
Мой адрес: гор. Харьков, Холодная Гора, 36.
Ваш сын и брат Шурка».
Закончив чтение, Варя бессильно опустилась на стул. Федосия Осиповна заплакала. Но тут же спохватилась, утерла слезы платком, спросила:
— Что делать-то будем?
По-своему, молчаливо, переживал случившееся отец. Но тут он решил помочь матери советом:
— Какие ж он документы просит? Паспорта ведь у него еще нет. Может, из школы или из сельсовета бумагу какую взять?
— Да что тут про документы толковать! Какие документы? — торопливо заговорила Федосия Осиповна. — Ехать надо! Вот что! Ехать!
Посоветовавшись всей семьей, решили, что мать поедет в Харьков за сыном.
Харьков встретил ее слякотью, затяжным осенним дождем. Она думала, что Шура остановился у кого-нибудь из знакомых, и радовалась: все-таки в тепле. Вот сейчас она увидит его, приласкает и увезет домой. Спешила, не обращая внимания на дождь, не разбирая дороги. Но в доме, который указал в письме сын, оказалась биржа труда. Здесь регистрировали безработных, помогали им в трудоустройстве. При бирже было несколько комнат, где давали ночлег бесприютным. Федосия Осиповна растерялась: как же так? Где теперь искать сына? Она нашла начальника. Рассказала о своем горе. Вместе они просмотрели списки зарегистрированных безработных. Среди них сына не оказалось. Федосия Осиповна пришла в отчаяние. Ведь этот адрес в письме указан! Начальник успокаивал ее, говорил, что многие еще не зарегистрировались, придут вечером, тогда можно будет проверить.
Может быть, отчаяние и давало ей в тот день силы. Она решила не уходить, пока не найдет сына. Вышла на крыльцо, прикрыла платком голову от дождя. Мимо нее проходили люди. Она вглядывалась в лицо каждого, надеясь в ком-нибудь узнать сына. Стемнело. Пришли все, кто нашел приют в этом доме. Но сына ее не было. Мать опустилась на скамейку и горько, по-деревенски, с причитанием заплакала:
— Где же ты, мой сыночек? Кто тебя согреет, кто накормит, кто приласкает?
Шура увидел ее давно, да растерялся в первую минуту, спрятался за угол. Ему было стыдно смотреть в глаза матери. Так много горя он ей принес. Когда же услышал плач матери, не выдержал, вышел из укрытия, осторожно приблизился к ней.
— Мамочка, я здесь.
Словно из-под земли, донесся до нее родной голос. Она не поверила своим ушам, подумала, что чудится ей. Но сын уже обнимал ее, успокаивал:
— Мамочка, родная! Это я! Не плачь! И прости, если можешь, прости. Я не думал, что так выйдет...
Мать отстранила его, чтобы лучше рассмотреть. Да, это был ее Шурик, но в каком виде! В лохмотьях, на ногах тряпки, лицо осунулось от голода. Она прижала его к груди, обхватила обеими руками, боясь отпустить от себя.
— Пошли, — наконец сказала она.
Шурик слегка отстранился.
— Погоди, мама, — попросил он. — Надо еще Митю найти. Это мой новый товарищ. Мы с ним вместе по деревням скитались. Он так меня выручал. А сейчас он голоден, наверное. Надо хоть покормить его.
Они прождали до темноты. Но Митя так и не пришел.
— Что с ним произошло? — сокрушался Шурик. — Ведь он обещал прийти. И адреса моего у него нет. Надо хоть записку оставить.
— Что ж, Шурик, уже темно, — сказала мать. — Оставь записку и пойдем.
К ней вернулись прежние энергия и деловитость. Она раздобыла на рынке одежду и обувь. Сводила сына в баню. При этом не отпускала его от себя ни на шаг. Даже в бане она дежурила у входа, пока он не вымылся.
В вагоне она не спала. Сидела рядом и держала руку на голове сына, боялась, как бы тот снова не исчез. За окнами вагона мелькали поля, покуда видит глаз, тянулись бескрайние степи. Когда замелькали родные перелески, стеной встал по обе стороны железной дороги неоглядный брянский лес, лицо Федосии Осиповны просветлело. Теперь уже скоро, скоро дом. И не с грустью, с радостью возвратится она.
Вся семья с нетерпением ожидала возвращения матери с Шурой. Братья и сестры просыпались от каждого стука за окном. Все им казалось: мама приехала. И все-таки не уследили. Варя всего на минутку забежала к подружке. Да, видно, заговорилась. Побледнела, когда подруга сказала:
— Никак, ваш Шурка вернулся?
Опрометью выскочила на крыльцо. Шурик вошел в дом потупясь. Но никто и словом не упрекнул его. Братья и сестры наперебой спешили рассказать, что у них нового. Отец обнял, поцеловал. Шура очень изменился. Глаза ввалились, смуглая кожа обтягивала резко выступавшие скулы. Варя смотрела на него и не могла сдержать слез.
— Шура! — бросилась она к брату.
Потом, утирая ладошками заплаканные щеки, с ходу, будто Шура и не уезжал никуда, принялась рассказывать:
— Белоусова в институт поступила. Теперь в Брянске учится.
— А трое ребят уехали в военную школу, — вступила в разговор Маня.
Последняя новость, кажется, больше всего взволновала Шуру. Он оживился, пропало равнодушие в глазах.
— Вот молодцы! — воскликнул он. — Мама, разреши, я к друзьям сбегаю? Я сейчас.
И исчез. Едва дозвались к обеду. Вечером сестры все же улучили момент, стали расспрашивать, где он побывал, что видел.
Сначала Шура отнекивался, а потом разговорился, рассказал и о том, как садились в вагон, как остался он без одежды и без денег.
— Запомните, сестрицы, самое главное в жизни — никогда не врать. Я вот однажды обманул маму, а теперь совесть мучает. Пройдет ли это когда, не знаю. Сколько я книжек «проглотил», а основного не понял.
— И сейчас не понял? — уточнила Варя.
— Что сейчас? — рассердился Шура. — Теперь-то я ученый, да больно дорого обошлась эта школа. И для меня, и особенно для мамы. Никогда больше ее не обижу. Слово вам даю.
Они засиделись до сумерек. Сначала Шурик вспоминал, как бродяжничали они с Митей по украинским раздольным степям, рассчитывали, чтоб хватило одной картофелины на два дня. Как пригодилось ему искусство плести соломенные шляпы и лапти.
— Без этого пропали бы. А тут хоть кормились.
Мать уже давно звала их ужинать. А они все говорили и говорили. Вернее, говорил один Шура. И все с удивлением смотрели ему в лицо и жадно ловили каждое его слово...
Кажется, немного времени прошло с тех пор. А вот уже идет тяжелая, кровопролитная война, и мать опять ничего не знает о сыне. Полететь бы к нему, как прежде, да куда лететь и где искать? Никто не скажет...
На рассвете 5 августа 1941 года в районе речки Синюха 146‑й горно-строительный полк 44‑й стрелковой дивизии вступил в бой с передовыми частями 17‑й немецкой армии.
К этому дню на южном участке советско-германского фронта создалось критическое положение. В начале августа моторизованные корпуса 1‑й танковой группы противника прорвались к Первомайску — в тыл наших 6‑й и 12‑й армий. С того-запада в этот же район вышли войска 17‑й немецкой армии. Таким образом, подразделения 6‑й и 12‑й армий, не успевшие отойти из района Умани, оказались окруженными.
Начальник штаба 146‑го горно-строительного полка капитан Головачев ночь провел во втором батальоне, организуя противотанковую оборону. Он лично проверил готовность расчетов противотанковых ружей, заставил углубить пулеметные ячейки, на левом, открытом, фланге оборудовать эскарп. Вернувшись на командный пункт полка, он умылся студеной водой, зачерпнутой адъютантом прямо из речки. Отфыркиваясь, долго тер плечи, шею, грудь, смывая въевшуюся за сутки пыль. Вода струйками сбегала по спине, по животу, приятно холодила. Побрившись, капитан наскоро, без аппетита проглотил несколько ложек пшенной каши, принесенной бойцом и поставленной в котелке на сколоченный из неструганых досок стол. Сон сморил его. Он приказал телефонисту, сидевшему в углу у аппарата, разбудить его в случае необходимости, повалился на топчан, на котором сидел, и тотчас уснул.
Его разбудили через полчаса.
— Товарищ капитан! Товарищ капитан! — тряс за плечо дежурный телефонист. — Срочно. Из тыла полка.
Головачев взял трубку. Первые же слова, услышанные им, окончательно прогнали сон.
— Танки! Нас атакуют танки! — кричал, надрываясь, начальник тыла полка. — Товарищ капитан! Они появились внезапно. Они...
Телефонист долго еще тряс трубку, звал, посылал сигналы. Связь оборвалась.
— Где командир полка? — спросил Головачев у дежурного по штабу.
— Только сейчас звонил из первого батальона.
— Доложите, что я направился в тыл полка. Попытаюсь организовать круговую оборону.
Головачев бросил против прорвавшихся танков противника разведчиков полка, взвод охраны, хозвзвод и другие подразделения штаба. К полудню полк занял круговую оборону. Возвращаясь в штаб, Головачев заметил на взгорье группу бойцов, спешно зарывающихся в землю.
— Какой роты? — спросил он.
— Первой, можно сказать, непромокаемой, — отозвался боец и, выбросив лопату земли, поднял взгляд. Он узнал Головачева и доложил: — Сержант Попков. Готовимся встретить танки, товарищ капитан. Вся рота здесь, можно сказать.
От первой роты осталось всего два неполных взвода. Головачев обошел позиции, приказал срочно восстановить связь со штабом. Когда вернулся к Попкову, отделение уже заканчивало оборудование огневых точек. Капитан прыгнул в окоп.
— Молодцы! — похвалил он. — Вот везде бы так.
Сержант устало опустился на дно окопа.
— Сколько я этой земли за два месяца перелопатил, — сказал он, — одному богу, можно сказать, известно. А что толку, товарищ капитан?
— Жив остался — это самое главное. Родная земля тебя, можно сказать, сберегла, — в тон Попкову заметил Головачев. — И за это ей сердечное спасибо.
— Это-то так, — согласился Попков. — Жив, можно сказать, остался. И сейчас спрятаться от врага я, верно, спрячусь. А чем бить его? Ведь ежели я его не побью, он дальше пойдет. А бить нечем.
Головачев увидел в нише противотанковую гранату, бутылку с горючей смесью.
— Но ты, сержант, я вижу, кое-чем запасся, — сказал он.
— Э-э! Что это, — вздохнул Попков. — Две противотанковые гранаты, можно сказать, на отделение. Обе взял себе, чтоб даром не пропали. И еще две бутылки с горючей смесью. Одну напарнику своему отдал. Есть у меня тут надежный боец крепкой породы. Ну, что это! Самое большее, если повезет, подобьем два танка. А остальные? Остальные нас до смерти утюжить будут. Пулей их не возьмешь.
— Надо держаться, — только и сказал в ответ Головачев.
— Знаю, что надо. Будем держаться.
Пожелав старому знакомому успехов, капитан выбрался наверх и скорым шагом по лощине пошел к штабу полка. Издалека доносился надсадный рев танковых моторов.
«Только бы продержаться до ночи, — думал Головачев. — Только б продержаться».
Но до ночи продержаться не удалось. В полдень немецкие танки вышли на командный пункт полка. Капитан Головачев с группой бойцов из роты связи, разведчиками и несколькими оперативными работниками штаба пытался удержаться в еще накануне наспех вырытых окопах. Уже спрыгнув в окоп, вспомнил: в штабе остался ящик с ручными гранатами. Он возил его с собой про запас. «На черный день», — шутил всякий раз, укладывая тяжелый груз в машину вместе со штабной документацией. И вот этот черный день наступил.
— В штабе гранаты! В ящике. Сюда, живо! — приказал он подвернувшемуся под руку бойцу.
Гранаты разобрали мгновенно. Головачев отпихнул ногой пустой и не нужный теперь ящик. Ему досталось пять гранат. Одна связка. Всех, кто получил гранаты, он строго предупредил: по одной их использовать бесполезно. Только связками. И под гусеницу. Или в моторную часть. Он не был уверен, все ли выполнят эти его указания. Очень велик соблазн воспользоваться каждой гранатой отдельно. Все-таки пять ударов по врагу. Глядишь, одна из гранат попадет в точку. А то, что это будут для танков лишь пять булавочных уколов, многие еще не осознали тогда. Головачеву и самому стало вдруг жаль расходовать сразу все пять гранат. В лучшем случае он мог подбить один танк. А если промахнется, то и ни одного. И останется совершенно беспомощным перед защищенным броней врагом.
Нарастающий гул заставил его поторопиться. Под рукой не оказалось проволоки. Он поискал ее глазами. Взгляд упал на только что отброшенный ящик. Минуту назад он казался бесполезным. А сейчас? Ящик был скреплен проволокой. Сбивая в кровь руки, Головачев вырвал ее с гвоздями, туго обвязал собранные вместе гранаты. Попробовал, примеряясь: «Годится!»
...Темная громада танка повисла над окопом. Провозившись с гранатами, он чуть не прозевал врага. Теперь только один выход: опуститься на дно окопа и ждать. Если повезет и не засыплет землей, тогда один шанс — мгновенно бросить связку гранат вслед уходящему врагу. Скрежет танковых гусениц резанул по сердцу. За ворот струйкой посыпался песок. Но окоп выдержал. Только стало темно. Словно в одно мгновение день сменился ночью. И тут же посветлело. Значит, прошел. Головачев, спружинив, поднялся и метнул связку.
Взрыва он не услышал. По брустверу окопа полоснула пулеметная очередь. Больно обожгло щеку, он мешком свалился в траншею. Успел заметить, что над ним снова нависло черное днище танка. Разворачиваясь, он скрежетал гусеницами. На этот раз окоп не выдержал. Сверху обрушилась земля...
Очнувшись, Александр подумал, что танк все еще стоит над окопом. Было сумрачно. Потом он различил низкий купол неба и тучи, подгоняемые ветром. Он попытался освободиться от навалившейся на него земли, но только ощутил невыносимую боль во всем теле и застонал. Когда снова открыл глаза, неба уже не увидел. Но сверху приглушенно донеслись чьи-то слова:
— Эй, друг! Жив, что ли?
Какой-то боец спрыгнул в окоп, стал сбрасывать с него землю. Потом, взвалив на плечи, приподнял его и бережно переложил на бруствер. Вылез наверх сам, повозившись, поднес к губам Головачева флягу:
— Выпей, полегчает.
Головачев машинально сделал глоток. Вода оказалась с песком. А может, еще раньше в рот ему набился песок. Поэтому он сплюнул.
— Пей, пей, — настаивал боец.
Он сделал еще глоток. Песок захрустел на зубах, но он проглотил эту смесь воды и земли. Боец пошарил в темноте рукой, нащупал вещмешок и, приподняв Головачева, положил тугой комок ему за спину. Все это Головачев воспринимал как сон. Реальность началась с того момента, когда боец, наклонившись над ним, вгляделся в лицо, узнал его и воскликнул:
— Товарищ капитан?! Вы ли это? Вот, можно сказать, встреча...
Головачев открыл глаза, посмотрел на бойца и тоже узнал его:
— Попков... Ваня...
Он попытался подняться.
— Лежите, лежите, — остановил его Попков. — Вам надо отдохнуть.
С минуту они сидели молча.
— Это хорошо, что вы застонали, — сказал Попков. — А то бы я запросто, можно сказать, мимо прошел. А тут слышу: стонет кто-то.
Силы возвращались к Головачеву. В серой мгле он различил темный силуэт танка, застывшего метрах в пяти от окопа.
— Хорошо, что танки отбили, — с облегчением выдохнул он.
— Это ваш? — кивнул на танк Попков. — Я тоже один умиротворил. Жаль, что один, — вымолвил он. — Больше гранат не было.
Они прошли мимо подбитого танка. Головачев быстро отыскал командный пункт полка. Увидев его, командир обрадовался.
— Жив! Ты действовал дерзко. Молодец. Танковую атаку удалось отбить, но потери у нас большие.
Вскоре полк получил приказ отходить в район Умани. Головачев возглавлял группу бойцов, прикрывавших выход из боя. Всю ночь сдерживали натиск противника. Многие бойцы были ранены и передвигались с трудом. В короткой балке группа остановилась на привал. Поровну поделили имевшиеся в вещмешках запасы продуктов. Позавтракали. Перевязали раненых. Только к полудню соединились с полком. Головачев по привычке уточнил потери. В результате трехдневных упорных боев в полку оставалось около роты пехоты и несколько человек начальствующего состава. Вечером 10 августа 1941 года остатки полка были стянуты к штабу 12‑й армии. Здесь же, в районе Умани, к этому времени находились: часть штаба 6‑й армии, группа офицеров штаба 44‑го горнострелкового полка. Ночь Головачев использовал на то, чтобы как-то восстановить боеспособность полка. На пополнение рассчитывать не приходилось. Но он сумел раздобыть немного боеприпасов, главным образом патронов. Приказал точно учесть и экономить гранаты, против танков применять только связки.
Бой начался ранним утром 11 августа 1941 года. В вечеру выяснилось, что вся группа опять попала в окружение. Всю ночь разведчики искали брешь в войсках противника. Кольцо оказалось плотным. Командующий 12‑й армией генерал Понеделин, принявший на себя командование группой окруженных советских войск, поздно ночью собрал командиров подразделений и частей. Он объявил, что придется вести бой в окружении и одновременно готовить удар для прорыва позиций противника и соединения с войсками фронта.
Пять дней прошли в непрерывных боях. Сколько еще можно продержаться? На исходе боеприпасы. Нет продовольствия. После совещания командного состава группы генерал Понеделин принял решение создать отряд добровольцев для прорыва кольца окружения и выхода к своим. Головачев попал в состав этого отряда. Смельчаки получили задание: прорваться на запад, идти в направлении Белой Церкви, связаться со своими войсками, доложить обстановку и просить помощи для вывода из окружения подразделений 12‑й армии.
В ночь на 18 августа отряд из ста пятидесяти человек приступил к действию. Прорываться без поддержки артиллерии и минометов было трудно. К тому же командир отряда приказал экономить боеприпасы. Без нужды не стрелять. Бить по конкретной цели. Бой начался одновременно в нескольких местах. Генерал Понеделин на двух направлениях имитировал прорыв. Но у немцев оказалось достаточно артиллерии и минометов, чтобы накрыть огнем все три участка. В утру 18 августа отряд вышел из окружения, потеряв при этом своего командира и до половины личного состава.
Сержант Попков не отходил от Головачева.
— В трудный час, — твердил он, — старым, испытанным, можно сказать, бойцам лучше держаться вместе.
Головачев не возражал. Он еще не оправился от контузии и был благодарен сержанту за помощь.
Отряд в беспорядке двигался но глубокому оврагу. Наконец люди окончательно выбились из сил. Настало время подумать о еде. Никаких продуктов с собой у них не было. Рассчитывали на скорый выход к своим. Но голод, говорят, не тетка. Нашлись добровольцы, накопали в поле картошки. Со всеми предосторожностями развели в балке костер. В горячую золу зарыли крупные круглые картофелины. Ели с аппетитом, приговаривая: «Соли бы».
В этой тяжелой обстановке Головачев решил взять командование отрядом на себя.
— Давайте, товарищи, решим, — сказал он уставшим воинам, перекидывая в ладонях только что вынутую из костра картофелину. — Как быть дальше? Воинское подразделение должно иметь командира, его заместителя и штаб. Иначе оно не подразделение, а толпа.
Все молчали. Понимали, что капитан прав.
— Вот и командуй, — отозвался наконец один из командиров рот. — Мы только рады будем.
Головачев оглядел устало лежавших по склону балки людей. Среди них были и командиры взводов и рот, и офицеры штабов. Каждый мог командовать не хуже его. Но не сладкая это доля — распоряжаться судьбами людей, когда не знаешь, откуда грозит опасность и что ждет всех их уже за склонами этого оврага.
Он приказал сосчитать людей. Оказалось, что после ночного боя в отряде осталось восемьдесят пять человек. Он разбил их всех на две роты, назначил командиров. Под командованием сержанта Попкова создал взвод разведки.
— Разрешите получить задачу, — подошел к командиру Попков.
Головачев взглянул на подобранных сержантом бойцов.
— Что же, люди у тебя надежные. Прежде всего нам надо знать, заняты ли противником ближайшие населенные пункты по пути движения. — Головачев развернул карту. — Вот здесь и здесь.
Через полчаса в путь тронулось вполне боеспособное подразделение, выдвинув перед собой, как щупальца, разведку и охранение.
Три дня шли на север, к Белой Церкви. 23 августа, к исходу дня, сержант Попков принес первую весть о том, что Белая Церковь занята противником и бои идут под Киевом и Черкассами. Головачев понял, что существовало два кольца окружения. Вырвавшись из одного, они остались в другом и находились теперь в тылу противника. Надо идти к фронту. Ближе всего к Черкассам. В ту же ночь отряд повернул на восток.
Чем ближе к фронту, тем чаще встречались подразделения противника. С крупными силами они не вступали в бой, мелкие — уничтожали. Вскоре их засекли. Началось преследование. Ночью они отрывались от противника, но днем их опять обнаруживала какая-нибудь часть, и приходилось уходить, оставляя засады и заслоны. В конце августа, потеряв в боях еще несколько человек, они убедились, что в направлении Черкасс пройти им не удастся. Впереди — открытые степные просторы. Все видно как на ладони. Они стали доступны даже для авиации противника.
После совещания с командирами Головачев решил возвращаться обратно. В леса. Туда, где осталась основная группа. В пользу возвращения говорило все. Штабу армии легче связаться с фронтом. Его будут искать. Возможна выброска воздушного десанта или радистов для связи. А мелкой группой прорываться через фронт без поддержки со стороны своих войск — это все равно что идти на гибель.
В начале сентября отряд вернулся в тот лес, где оставался штаб 12‑й армии. Но там никого не оказалось. На отдых отвели один день. И вновь двинулись на восток, к Днепру. 10 сентября отряд вышел к реке в районе Чигирина. Разведчики установили, что по Днепру проходит немецкая оборона. Боевые порядки плотные, переправиться вряд ли удастся. И все же стали искать брешь для переправы. Ночью на одном из участков спустились на берег Днепра. Нашли старую лодку, несколько бревен. К утру весь отряд переправился на восточный берег. Но едва двинулись в путь, как убедились, что на левом берегу тоже немцы. Залегли на пшеничном поле. Не двигаясь, пролежали до ночи.
Когда стемнело, Головачев отвел отряд в степь, собрал командиров. Доложил обстановку.
— Мы сделали все, что могли, — говорил он. — Отряд и сейчас не потерял боеспособность. Но патроны на исходе. У нас нет связи. Мы не знаем положения на фронтах. Впереди — открытая местность. Скрытное продвижение отряда невозможно. Поэтому я принял решение идти дальше по лесным массивам Черниговской и Сумской областей. И выходить к своим будем не на Юго-Западном фронте, а на Западном.
Они снялись той же ночью. На переходе через шоссе разгромили обоз противника. Запаслись продовольствием, трофейным оружием, боеприпасами. Через несколько суток вошли в леса.
И сразу стало легче. Теперь они могли двигаться и днем. Мелкие группы и обозы противника уничтожали. В бой с большими подразделениями не ввязывались. Если же случайно сталкивались, быстро отрывались от противника.
Идти Головачеву было тяжело. Ныла раненая нога. Осколок мины сильно пропорол голень, и Головачев, ступая на перевязанную ногу, каждый раз чуть кренился набок и плотнее сжимал губы. Он старался идти так, чтобы люди, что шагали справа и слева от него, не видели, как ему плохо. И хотя каждый шаг причинял ему нестерпимую боль, ничего нельзя было прочесть на его загрубевшем, поросшем темной щетиной лице. Только глаза выдавали его. Но кто же будет заглядывать ему в глаза? Разве что беспокойный и заботливый Попков, добровольно взявший на себя нелегкие обязанности адъютанта? А Попков видел не только уставшие глаза. Он слышал, как стонал и скрипел зубами командир, забываясь коротким сном на привалах.
Девятые сутки они шли в одном направлении — на север. Еще когда всюду лежала степь, мечтали о том, чтобы поскорее начались леса. Тогда, считали, будет легче. Но вот они вернулись в леса. Старые, степные трудности отступили. Но вместо них пришли новые, лесные. Их стал одолевать голод. Раньше они находили пищу на картофельных полях, на жнивье. Пекли картошку, зарывая ее в горячую золу костров, жевали пшеничные зерна. Теперь приходилось питаться листьями деревьев, кореньями трав. Они ушли от торных дорог и от жилых мест, где можно было если не остаться переночевать, то хотя бы разжиться съестными припасами, подкрепиться. Теперь на их пути стеной стояли леса.
Головачев обрадовался, когда разведчики донесли, что встретили на поляне несколько домиков, скорее всего — лесничество. Он сам пошел посмотреть. Три домика стояли, тесно прижавшись друг к другу надворными постройками. Так в обнимку стоят друзья, долго не видевшиеся и вдруг повстречавшиеся. Полузаросшая тропка вела к ним из леса. На покрытой инеем траве не было видно ни одного следа.
— Здесь никто не живет, — шепнул ему на ухо Попков.
— Похоже, — отозвался Головачев. — Но все же не мешает убедиться. Если повезет, передохнем здесь часок-другой.
— Я мигом, — понял намек Попков.
Он тихо обошел постройки, заглянул в окна.
— Ни души, — махнул от крылечка рукой.
Головачев, держа наготове автомат, прошел к дому. Легонько ногой толкнул дверь. Она отворилась без скрипа. Через темные сени прошел ко второй двери, ведущей в избу, плечом приоткрыл ее. Просторная комната с большой русской печью казалась нежилой. Гладкий пустой стол посредине, плотно задернутые занавески на окнах.
— Есть кто живой? — глухо спросил Головачев, переступая порог.
За дощатой перегородкой что-то зашуршало, потом послышался тихий вздох и покашливание, и наконец донесся хриплый старческий голос:
— Как не быть, есть, есть живые.
Навстречу Головачеву вышел еще крепкий, жилистый старик в валенках, с пушистой реденькой бородкой и глубоко посаженными острыми глазами.
— Есть живые, — повторил он. — Как не быть?
Он с интересом глядел на Головачева, на его автомат, на шпалы в петлицах и красную звездочку на пилотке, почти совсем целую, только на одном луче с чуть выщербленной эмалью.
— А вы кто же будете? — спросил он, осторожно, будто ощупью, переступая на длинных, тонких ногах, обутых в старые подшитые валенки.
— Немцы у вас есть? — не отвечая на вопрос старика, спросил Головачев.
— А что же ты немцев боишься, коль ты при оружии? — спросил старик.
— Немцев я не боюсь, — ответил Головачев. — А спросил для того, чтобы знать. Потому что я не один. И чтобы вам вреда не наделать.
— А, вон оно что! — сказал старик. — Ну, коль так, отвечу. Немцев у нас нет. Были, да дня два как ушли. А вреда больше, чем они мне нанесли, уж никто не нанесет. — Живые, подвижные глаза его вдруг потускнели и налились гневом. — Да вы проходите, садитесь, — пригласил старик. — И ты проходи, солдат, — кивнул он стоявшему в дверях Попкову. — Так кто же вы будете? Боевая часть или так, отставшие? Идете с оружием, а если немцев встретите?..
— Встретим — примем бой, — сказал Головачев. — Потому как мы бойцы... Выполняем специальное задание, — вспомнил он посылавшего их группу генерала Понеделина. — И идем на прорыв для соединения с войсками фронта.
— Что ж, это понятно, — сказал старик. — Вижу, что на немца вы не похожи. Да вы садитесь, — снова пригласил он.
Головачев прошел к столу, пододвинул скамейку, сел. Старик примостился напротив на краешке грубовато сколоченной табуретки.
— Чем же мне угостить вас? — сказал он.
Медленно поднялся, пошарил в печке на шестке, потом спустился в подпол, достал и поставил на стол миску квашеной капусты.
— Ешьте, угощайтесь. Попозднее картошки достану, сварим.
— Спасибо, — сказал Головачев, загребая ложкой сочную, хрустящую капусту. — Только мы не в гости, за делом сюда пришли. Со мною люди. Можно ли нам отдохнуть тут у вас немного?
— А чего же, отдыхайте, — с готовностью ответил старик. — Я один во всех трех избах. Занимайте, располагайтесь. Немцы стояли, а для своих разве жалко! Вот я сейчас скажу вашим бойцам...
— Не надо, — остановил его Головачев. — Мой адъютант сам скажет, — кивнул он на Попкова.
Он впервые назвал Попкова адъютантом, хотя это, конечно, не соответствовало истине. Но он подумал, что объяснять старику все подробности и детали их взаимоотношений долго, да и ни к чему. А так короче и яснее. Да и убедительнее: мол, организованное подразделение это, а не разрозненные бойцы.
Попков ушел, осторожно прикрыв за собой дверь, а Головачев спросил:
— Что же, фашисты не тронули вас?
Лицо старика как-то дернулось, сморщилось, глаза затуманились, и он отвернулся.
— Не тронуть они не могли, — сказал он глухо. — Для них наш человек сам по себе враг... Потому что он русский... Три семьи тут жило. До войны. Теперь вот я один остался. Старуха моя за хворостом в лес ушла. Как раз немцы нагрянули. Она тут и возвращается. Слышу шум во дворе. «Пуф, пуф! Партизан!» Не стали разбираться, как я ни умолял. Тут перед домом и застрелили. Могилку видели у края леса? Это она лежит.
Да, Головачев видел эту могилку. Низкая деревянная оградка и деревянный же обелиск со звездочкой наверху, вырезанной из жести и покрашенный суриком. Он подумал тогда, что лежит тут наш боец, павший в боях с фашистами. А оказалось вон что!
— Ваша правда, — продолжал старик после минутной паузы, — меня немцы не тронули. А всех, кто помоложе, угнали. Не посмотрели, что женщины. Внучонок мой, Паша... Еще до войны несчастье с ним случилось. Ослеп он. По врачам возили. Обещали вернуть ему свет. Операцию назначили. А тут война. Когда немцы стали его мать забирать, понял он, что неладное что-то творится. Схватил мать за руку, не пускает. Так и его вместе со всеми увезли.
Смеркалось. Старик поднялся, достал из печурки коптилку, зажег и поставил на стол.
— Пойду ставни закрою, — сказал он и шагнул к выходу.
Вернулся Попков. Доложил, что бойцы и командиры отряда удобно расположились в двух просторных избах. Головачев решил лично проверить, выставлены ли часовые, договориться о мерах на случай внезапного нападения противника. Некоторые умаявшиеся за эти дни непрерывных скитаний бойцы уже спали. Головачев предупредил, чтоб в каждой избе постоянно бодрствовали дежурные, вовремя сменялись караульные.
Когда он вернулся в хату, старика в комнате не было. Попков, который дремал, облокотившись на стол, вскочил, кивнул на открытый люк в подвал. Вскоре оттуда поднялся старик. Он достал ведро картошки и, передавая его Головачеву, сказал:
— Вот все, что осталось. Ешьте на здоровье.
— А сами?
— Э, чего там, — махнул рукой старик. — Переживу. Мне немного надо.
Головачев велел разделить картошку по едокам, отнести в соседние избы. Вернувшись, Попков растопил плиту, поставил на огонь чугунок с картошкой. Вода в чугунке вскоре закипела, и приятный, щекочущий в носу запах разнесся по комнате. Головачев подумал, что нет ничего слаще горячей картошки в мундире, сглотнул слюну и стал устраиваться на ночлег. Он расстелил на лавке шинель, взял с этажерки и положил в изголовье пачку книг. Едва прилег, сразу же уснул.
Он спал по-военному чутко. Сквозь сон услышал дробный стук лошадиных копыт и мальчишеский голос: «Тпру, тпру, ты! Стоять!» Подумал: «Надо же, детство приснилось! Как я на Чижике в ночное ездил». Но рядом метнулась чья-то тень, и в проеме двери он увидел сгорбленную фигуру старика. «Куда это он?» — мелькнула мысль.
Головачев встал и вслед за стариком вышел из избы. У крыльца стояла привязанная лошадь и слышался приглушенный шепот.
— Пашка? Откуда ты? Иди сюда. Вот моя рука.
Перед стариком с вытянутыми вперед руками стоял мальчик, казавшийся в темноте совсем крошечным. Головачев понял, что это и есть внучок Паша.
— Откуда ты? — снова спросил старик.
— От них, — сказал мальчик. — Удрал. Они напились и спать легли, а я тихонько вышел, на Воронка и сюда.
— Ну, идем в избу. У меня тут народу много. Бойцы Красной Армии ночуют.
— Бойцы? — В голосе мальчика прозвучало удивление. — Десант, что ли, наши выбросили?
— Не десант, а к фронту пробиваются, — уточнил старик. — Пошли.
Головачев пропустил их вперед.
— И вас разбудили? — сказал старик, зажигая коптилку. — Вот Паша вернулся. От немцев убежал. Да вы небось слышали?
— Слышал, — подтвердил Головачев.
Мальчик был лет девяти. Тоненький, белобрысый. На ногах у него не было никакой обувки, голова непокрыта, и непричесанные волосы торчали во все стороны. В глазах его Головачев не заметил ничего отличного от других, зрячих людей. Разве только то, что они были неподвижны. Не реагировали на свет, на голос.
— За тобой погони нет? — спросил старик.
— Нет, — уверенно ответил Паша. — Воронок тихо шел. Это уже здесь я дал ему шпоры. Он и поскакал.
— Много немцев? — спросил Головачев.
— Не дюже, — ответил мальчик. — А вот наших много. Со всех деревень согнали. Освободить бы их, а? У меня нагана нет, а то бы...
Головачев посмотрел на мальчика. Подумал вдруг, что он же слепой. Как же он...
— Не пойму, — обратился он к старику. — Как же он... Он же слепой. Как же он дорогу нашел? Ведь до немцев отсюда километров пять, так вы сказали?
— А Воронок, — ответил старик. — Воронок его привел. Паша у нас свободно по лесничеству на Воронке ездит. И в соседние деревни, и так. Мы не препятствуем.
— Да, да, — подтвердил мальчик. — Воронок меня домчал. Я только шепнул ему на ухо: «Домой, домой». Он понимает.
— А дорогу к немцам найдешь? — спросил Головачев.
Мальчик колебался.
— Найду, — наконец сказал он. — Воронка попрошу, он найдет.
— Да я вас провожу, — сказал старик. — Если вы решили... Не уклоняться, значит, а долбануть их... Я провожу.
Он засуетился, засобирался.
Головачев приказал Попкову поднять отряд.
К деревне, где ночевали каратели, они подошли на рассвете. Времени для разведки и для размышлений не было. Поэтому ударили, полагаясь только на те сведения, которые сообщил мальчик. Головачев потом ругал себя за то, что поторопился: не разбудил и не допросил кого-нибудь из местных жителей. В общем-то удар пришелся по самому уязвимому месту гитлеровцев: по штабу и узлу связи. Но одну хату они прозевали, и фашисты, выскочившие оттуда, когда уже началась стрельба, открыли по нашим бойцам автоматный огонь. Вражеских солдат вскоре зажали в кольцо и уничтожили. Но и наш отряд понес потери. Несколько бойцов были убиты и до десяти — ранены.
Убитых со всеми почестями похоронили тут же в деревне. Легко раненные остались в строю. А четырех с тяжелыми ранениями принесли обратно в лесничество. Встал вопрос, как быть с ранеными. Они лежали прямо на полу в избе у старика на плащ-палатках, прикрытые сверху шинелями. Головачев смотрел на их бледные, искаженные болью лица и думал, как ему поступить. Самое верное, пожалуй, взять их с собой и нести на носилках, пока не удастся перейти фронт. Но это сильно осложнит и без того тяжелое положение отряда. При первой же стычке с немцами именно раненые могут оказаться легкой добычей врага. К тому же в отряде нет не только врача, но и фельдшера. Даже если раненых удастся уберечь от немецкой пули, они погибнут от ран. И эта смерть будет на совести оставшихся в живых.
От тягостных размышлений Головачева оторвал старый лесничий. Тихонько тронув его за рукав, он сказал:
— Выйдем на минуту. Дело есть.
Когда они вышли в сени, старик зашептал на ухо:
— Зря мучаешься. Оставь их на меня. Не бойся. Выходим. Вдвоем с Пашей выходим. Паша врача или фельдшера достанет. Ему тут деревни все знакомы. На первое время от немцев здесь спрячем. А подлечим — по деревням рассуем. Выходим. На ноги поставим. Еще воевать будут.
В другое время Головачев, может быть, и не согласился бы. Слишком стар и слаб был старик, а чтобы выходить раненых, нужны силы. Но иного выхода не было, и он с благодарностью пожал старику худую, костлявую руку.
— Спасибо, папаша! Век добра вашего не забуду.
— Ну, чего там, — застеснялся старик, — свои люди. Воюйте только там шибче.
В то же утро отряд покинул лесничество. Харчей, которыми они разжились в деревне, хватило ненадолго. Вскоре снова сели на голодный паек.
Сержант Попков по-прежнему старался держаться поближе к Головачеву. Когда остановились на дневку, он смастерил для командира шалаш. На костре постарался приготовить обед: суп из кореньев и несколько запеченных в золе желудей. Галантно пригласил:
— Пожалте, товарищ капитан, к столу. Хватит над картой голову ломать. Подкрепитесь — мозги, можно сказать, лучше работать будут.
Карту они недавно захватили у немецкого интенданта. Головачев страшно обрадовался, когда Попков принес ему эту находку. Он не очень внимательно слушал, что еще докладывает сержант. А Попков сообщил, что взяли они еще повозку с противопехотными минами и неплохо бы эти мины с собой прихватить.
— Хорошо, хорошо, — сказал Головачев и склонился над картой. Он увидел на ней еще не устаревшие пометки линии фронта.
Повозка теперь неотступно следовала за отрядом. Головачев не возражал. Мины могут пригодиться, а бросить их всегда успеется.
Сегодня он долго не мог уснуть. Все ворочался, вставал, опять ложился.
— Иван, — наконец позвал он. — Ты не спишь?
— Нет.
— Чего так?
— Да вот вспомнил родное село. Свою кузню. Она, наверное, сейчас для фронта работает. Дома и не знают, жив я или нет. И весточки не подашь. Последнее письмо, можно сказать, за неделю до войны отправил.
— А мне и посылать некуда, — вздохнул Головачев. — Не знаю, куда жена с сынишкой уехала. Если к матери в Алексеевку, то и там теперь могут быть тоже немцы.
— Ну, а родина-то ваша где? — Попков приподнялся с лежанки. — Там кто-нибудь есть? Отец, мать?
— Отец умер в тридцать девятом, — отозвался Головачев. — А мать жива. То есть была жива до войны, — спохватился он. — Родные места мои здесь, неподалеку, да ведь тоже под фашистами. Не знаю, жив ли кто. Мать, сестры, два брата. Ну, братья, скорее всего, в армии. А вот сестра Мария с матерью жила. Если под фашистами остались, туго им придется.
— Разве им одним? Всем, можно сказать, плохо.
— И всем нелегко, — согласился Головачев. — А им особенно. Поселок небольшой, найдутся предатели, скажут... А у нас в доме все коммунисты. Фашисты никого не пощадят.
— Оно, конечно, так, — подтвердил Попков. — Я вот все думаю: как же мы виноваты, можно сказать, перед своими родными, что допустили такое.
— Поздно разбираться, — с досадой ответил Головачев. — Сейчас воевать надо. А мы вот тут, вдали от фронта, врагу пятки щекочем. А ему от этого ни жарко, ни холодно. Может, даже приятно.
— Ну, уж приятно! Все-таки, можно сказать, урон наносим.
— Скорее на фронт надо. А как? Хоть пальцы грызи от бессилия.
Они замолчали. Головачев расстегнул карман гимнастерки, достал фотографию. Посмотрел сам, протянул Попкову:
— На, взгляни.
С фотографии смотрела молодая женщина с ребенком.
— Жена? — спросил Попков.
— Да! — кивнул Головачев.
— Красивая.
Головачев промолчал.
— А это сын? — опять спросил Попков.
— Вовка. Ух, разбойником рос! Не знаю, как сейчас. Лихое им досталось время.
— Парень крепкий, — успокоил Попков. — Выдержит.
— Перед войной жена ждала второго ребенка, — откровенно делился Головачев. — Не знаю, кто родился, сын или дочь.
— Сын, — уверенно сказал Попков. — К войне завсегда, можно сказать, сыновья рождаются.
— Да уж не к войне, — усмехнулся Головачев. — А в самую войну.
— Все равно. Это, можно, сказать, одно к одному.
Опять помолчали.
— Мы что ж, — спросил Попков, — я так понимаю, в ваши родные места идем?
— Придется заглянуть, — ответил Головачев. — Местность мне с детства знакомая. Легче будет фронт переходить.
— Конечно, — кивнул Попков.
6 ноября 1941 года, в канун всенародного праздника — 24‑й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, — отряд вышел в район Брянска. Лиственные леса уже поредели и просматривались насквозь. Головачев избегал их, держась поближе к сосновым борам. Теперь, когда он был в родных местах, все чаще преследовала его мысль о необходимости как можно скорее перейти линию фронта. Но где это сделать? На каком участке? И как дать знать об этом своим? Ринуться напролом, наобум лазаря, — значило рисковать отрядом, который он с таким трудом сберег. Нет, на это он пойти не мог. И все чаще приходил к выводу, что нужно искать партизан, а через них — связь с командованием фронта. Тогда можно спланировать операцию, организовать прорыв, сохранив при этом людей и нанеся урон противнику. Вот почему он уже неделю кружил по брянским лесам. Мороз сковал землю, леса притихли и опустели, а он все не терял надежды.
Брянские партизаны заявили о себе уже достаточно громко: рушились мосты, летели под откос поезда с оружием и солдатами, совершались сокрушительные налеты на тыловые базы и подразделения. Немецкое командование вынуждено было отдать приказ о запрещении военнослужащим ходить в одиночку, об усиленной охране мостов и дорог. Спешно создавались специальные карательные отряды. Все это отвлекало силы армий, нацеленных на Москву. Гитлер требовал немедленно покончить с «бандитами». Разведчики, которых Головачев посылал в деревни, отовсюду приносили приказы об усилении борьбы с партизанами, рассказывали о повешенных людях, на груди которых фашисты прикрепляли таблички: «Партизан». Значит, партизаны есть! Их надо только найти. И тогда — через линию фронта, к своим.
Кажется, он забыл об осторожности. Стал двигаться со своим отрядом днем даже вблизи крупных населенных пунктов. В отряде осталось не более полусотни бойцов. И все же, вооруженные трофейными автоматами, они представляли опасность для противника.
В ту ночь они разбили вражеский обоз. Захватили оружие, боеприпасы, продовольствие. Машины подожгли. Утром остановились на дневку в сосновом бору. На опушке выставили дозорных. Головачев разрешил развести костры для варки пищи только в глубине леса. Совсем недавно неутомимый разведчик сержант Попков порадовал его новым трофеем. Принес чистый блокнот и карандаш. Теперь Головачев после каждого боя аккуратно записывал потери противника в людях и технике. Он склонился над блокнотом, но не успел сделать необходимые подсчеты, как прибежал связной из боевого охранения:
— Товарищ капитан, немцы!
Каратели приближались к опушке леса на мотоциклах. Дозорные встретили их автоматным огнем. Спешившись, немцы залегли, но тут же, подгоняемые офицерами, вскочили и побежали вперед, поливая из автоматов огнем лес и поле и охватывая выступающий островком участок леса, где разместился отряд, справа и слева. Вдали, вне досягаемости автоматного огня, каратели устанавливали минометы.
«Все, — понял Головачев. — Сейчас забросают нас минами. Надо уходить».
Он приказал боевому охранению сдерживать противника, а сам, собрав отряд, повел его в глубь леса. Но не прошло и пятнадцати минут, как лес поредел и по отряду хлестнули автоматные очереди.
«Неужели окружили?» — подумал Головачев, падая на мерзлую землю...
Писем не было. Уехав из Любохны, Федосия Осиповна и Мария лишились связи с родными. А те, понятно, не знали, где сейчас мать и сестра. Из Горловки от Сергея тоже не было никаких вестей. Скорее всего, завод, где он работал, эвакуировался. Уехала в неизвестном направлении из Подольска и Варя. Получилось так, что они потеряли друг друга. Это обстоятельство еще более угнетало и томило Федосию Осиповну. Не умея скрывать своих чувств, она часто сетовала на то, что в столь трудное время не может даже получить весточки от своих разбросанных по стране детей. Номер полевой почты Николая они знали и писали ему ежедневно. Но ответа не было. А тем временем Николай искал их, писал секретарю райкома партии в Борисоглебск. Он знал об эвакуации завода, но не имел точного адреса родных.
Но однажды повезло. Почтальонша подала чистенький голубой конверт, и Мария удивилась: откуда же он шел, что даже не помялся? Сразу, не откладывая, она прочла письмо. Оно было от Сергея. Брат писал, что завод их эвакуировался в Сибирь. Сейчас производство уже налаживается. Путь их эшелона был очень тяжелым. Донимали бомбежки. Подолгу стояли на станциях. Особенно в Борисоглебске.
Мария читала машинально, не особенно вдумываясь в слова. Ее радовало уже то, что пришло письмо, что брат нашелся и все у него благополучно. И вдруг она словно споткнулась на слове «Борисоглебск». В каком Борисоглебске? В том самом, где жили они с матерью? Значит, Сережка был в Борисоглебске. Во всяком случае, его эшелон несколько дней стоял здесь на станции. Когда же это было? Мария посмотрела на дату. В том же месяце, когда и они с матерью сюда приехали. Когда они были заняты поисками жилья. Они с матерью ходили по городу в поисках квартиры, а эшелон, с которым ехал Сергей, в это время был на станции, ожидая отправки. И они не знали об этом. Сергей еще, наверное, сердился: чего долго не отправляют, почему задерживают? Он проехал через Борисоглебск, так и не узнав, что мама и сестра очень близко, около него.
Проехал, чтобы никогда больше с ними не встретиться.
Менее чем через год он погибнет.
Как же его письмо нашло их? Ведь Сергей не знал адреса. Придя домой, Мария с матерью долго гадали над этим. Пока не посмотрели на почтовый штемпель. Письмо пришло из Рязани. И все разъяснилось. Они писали в Рязань их общей знакомой Ане Минякиной. Туда же написал и Сергей. Это был единственный адрес, который еще действовал.
Высокий худой старик с большой взлохмаченной бородой появился в Любохне вскоре после полудня. Он не спеша прошел по улице, остановился около дома Головачевых, но во двор не вошел. Рита Головешкина-Трошина, посланная матерью к соседям за солью, как раз выскочила на улицу. Старик попытался остановить ее и даже спросил, живет ли кто у Головачевых. Но Рита испугалась и не остановилась, обежав старика стороной. Придя домой, она рассказала матери о странной встрече, объяснив причину своего испуга.
Усадьба Головачевых примыкала к дому Головешкиных. И были они всегда добрыми соседями.
Головачевы уехали давно. В их дом уже при немцах вселились другие люди. Старик об этом не знал. Это ясно. Кто же он?
Припав щекой к окну, Дуня Головешкина-Трошина, мать Риты, наблюдала за стариком, пока он не скрылся за деревьями. Она думала, что он ушел совсем. Но старик постоял на краю оврага, хотел было спуститься к речке, однако раздумал и повернул обратно. Второй раз он появился на их улице под вечер и лишь тогда решился постучать в дверь дома Головачевых.
Он пробыл в доме недолго. И когда вышел, она не заметила никаких перемен в нем. Ни в одежде, ни в походке. Куда же он теперь?
Дуня заторопилась, побежала к двери, спотыкаясь о забытые у порога ведра. Выскочила на улицу, но увидела только сгорбленную стариковскую спину. Заинтересовавший ее человек уже сворачивал в переулок.
Кто же этот старик и куда он исчез? Постояв в нерешительности, Дуня надумала сбегать в дом, где до эвакуации жили Головачевы. Но вовремя спохватилась. Дом на примете у немцев и полицаев. Стоит ли рисковать ради праздного любопытства? Бог с ним, со стариком. Откуда пришел, туда и уйдет. Успокоив себя такими рассуждениями, Дуня вернулась в свой дом.
А старик между тем, свернув в переулок, некоторое время шел по тропке вдоль поросшего ольхой и черемухой оврага, потом спустился вниз и, перейдя журчавшую речку, вышел в поле. Впереди, километрах в семи, виднелся поселок Цементный. У приземистого двухэтажного дома барачного типа он остановился, размышляя, заглянуть или пройти мимо. Приняв решение, резко толкнул дверь и вошел в дом.
Жили здесь Клячины — родственники Головачевых по материнской линии, и выбор свой старик сделал не случайно.
Рита Клячина сидела у окна и видела, как у их дома остановился прохожий. Еще раз взглянула попристальнее и решила: не к ним. Но когда старик вошел во двор, а потом рванул на себя дверь, ведущую в комнату, она даже испугалась. Хотя за эти несколько месяцев фашистской оккупации она на многое насмотрелась, вид неожиданного посетителя удивил ее. И черная, нечесаная борода, и висевшая клочьями одежда говорили о том, что он давно скитался по свету.
— Вам кого? — спросила Рита. — Мамы нет дома.
— Я подожду. — ответил старик и опустился на стул, придвигаясь к только что натопленной печке.
Он окинул живым взглядом комнату и увидел фотографии на стене. Подошел, стал рассматривать. Одна фотокарточка особенно привлекла его внимание. Это был семейный снимок, мать и пятеро детей. Три сына и две дочери.
Рита подошла сзади и стала заглядывать из-за плеча гостя на фотокарточку, стараясь догадаться, чего же он нашел в ней особенного.
— Ты что же, — обернулся к ней старик, — знаешь всех, кто изображен тут на снимке?
— А как же? — обиделась Рита. — Это наши родственники. Это вот, — показала она пальчиком, — тетя Феня. А это Варя и Маруся Головачевы.
— Так, — подтвердил старик. — А где же сейчас тетя Феня?
— Тетя Феня эвакуировалась, — сказала Рита. — А где она сейчас, я не знаю.
— А Варя?
— Варя до войны жила в Подольске. Сейчас не знаю где. Письма-то не ходят.
— Да, письма не ходят, — подтвердил старик.
Он отошел от стены, увешанной фотографиями, и снова сел на стул у печки.
— А где дядя Шура Головачев? — после некоторого раздумья спросил он.
— Дядя Шура сейчас воюет, — бойко ответила Рита. — Фашистов бьет.
Старик вдруг помрачнел, глаза его сузились, и глубокие морщины пролегли на лбу. С минуту он сидел молча, уставившись в пол. Внезапно тень набежала на его лицо, он вскинул голову и рассмеялся.
— А вот и не угадала! — с какими-то странными нотками в голосе сказал он. — Дядя Шура в данный момент как раз не воюет.
— Воюет! — настаивала Рита.
Старик приблизился к ней.
— Ну что ты упрямишься? — сказал он. — Мне-то лучше знать.
— Почему это лучше? — не сдавалась Рита.
— Потому, что я и есть дядя Шура. Дядя Шура Головачев, — уточнил он.
— Шу-тите! — с сомнением протянула Рита, от неожиданности отступая назад.
— Зачем же мне шутить? Я и тебя знаю. Ты Рита Клячина, дочка тети Нюры.
— Я-то Рита, — не сдавалась она. — Но вы не дядя Шура. И не обманывайте меня. Дядю Шуру я хорошо знаю. Он молодой. А вы старик.
Он опять засмеялся и так молодо прошелся по комнате, что Рита засомневалась: а может, и правда он дядя Шура? А гость все ходил по комнате и приговаривал:
— Старик — это ничего. Это поправимо. Вот сбрею бороду и опять буду молодым.
Рита не знала, как ей поступить. Признавать ли в этом бородатом посетителе дядю Шуру или не признавать? На ее счастье, дверь отворилась, и в избу вошла мать. Она скинула с головы платок, взглянула на старика и кинулась к нему:
— Шурка! Ты ли! Господи, откуда же? — Она расплакалась, расцеловала «старика», усадила к столу. — Ну, не томи. Говори, какими судьбами? Как жив-то остался?
— Долго рассказывать, — остановил поток ее вопросов Головачев. — Я и так вас заждался, а мне спешить надо.
— Куда спешить? Погоди. Поужинаем вместе. Голодный ведь? — И, не дождавшись ответа, решила: — Конечно голодный. И спрашивать нечего. Подвигайся ближе к еде.
Головачев поднялся со стула.
— Извините, но я и впрямь очень спешу. Товарищи ждут.
— Тогда хоть с собой возьми.
— Не надо. Всех нас все равно не накормите. Найдем пропитание. У нас своя служба.
— Ночь уже скоро. Оставайся, переночуешь.
— Спасибо. Я знаю, как опасно для вас и вашей семьи, — он кивнул на Риту, — оставлять в доме постороннего человека...
— Какой же ты посторонний?
— Все равно. Немцы разбираться не станут. Береженого, говорят, бог бережет. А нам с вами еще жить надо. Еще гнать немцев с родной земли. Вишь, они куда добрались. Если не мы, то кто же их прогонит?
— Ой скорей бы! Замучились.
— Тогда проводите меня до калитки. — Он шагнул к двери. Улыбнулся Рите: — До встречи, красавица!
Они остановились посреди двора.
— Какие новости? — спросил Александр. — Где фронт?
— Фронт далеко. Говорят, под самой Москвой. А в Москве парад был. Сталин речь держал. Сказал: скоро будет и на нашей улице праздник.
— Как? Скоро? Так и сказал?
— Да, так и сказал. Я листовку читала. Все точно передаю.
— Послушайте, — глухо сказал Головачев. — У меня к вам одна просьба. Может быть, самая важная. Если можете, помогите.
Он остановился, собираясь с духом, чтобы сказать самое главное.
— Мне нужна связь с партизанами, — наконец выдохнул он. — Как свет, как воздух.
Он ждал ответа, а ответа не было.
— Что же вы молчите?
— Пойми меня правильно, Шура. Рада тебе помочь. Но не могу. Сама ничего не знаю. Люди осторожны. Никто жизнью зря рисковать не хочет. Да что тебе объяснять! Война.
— Значит, ничего? — устало спросил он.
— Попробуй поискать в Любохне, — посоветовала она.
— Среди соседей?
— Да.
— Рисковать мне тоже ни к чему, — сказал он. — У себя в доме я сегодня уже был. Второй раз появляться там опасно.
Сейчас он уже понимал, что надо уходить из поселка. Уходить, ничего не сделав, не найдя связи. Но задерживаться нельзя. Он и так сегодня допустил много ошибок. Слишком долго крутился возле своего дома. Да и зашел напрасно. Теперь его могут уже искать. А попадаться ему никак нельзя.
— Может, все-таки останешься?
Вопрос вывел его из раздумья.
— Нет, пойду.
— Ну, ни пуха тебе, ни пера...
Он шагнул на улицу и услышал, как тихо скрипнула за ним притворенная дверь. Куда теперь? Лучше всего к своим, в лес. Но прийти с пустыми руками? Разочаровать людей? Он так обнадежил их...
Вспомнился последний бой. Каратели захватили их в цепкие клещи. Отряд уже нес потери. Неужели не вырваться? Надо было задержать противника, а тем временем собрать кулак для удара. Но как это сделать? Время дневное. Лес хорошо просматривается. У карателей явное преимущество. Головачев приказал основной группе отходить, а сам взялся задержать фашистов. И тут к нему подбежал Иван Попков:
— Товарищ капитан, мины! Мы забыли про мины. У нас в повозке. Я заминирую, и наведем немцев на мины.
Головачев наконец-то понял, в чем дело.
— Действуй! — крикнул он Попкову.
Отряд с боем отходил в глубь леса. Головачев оглянулся. Где же Попков? Успел ли он установить мины?
Попков упал на землю рядом и застрочил из автомата.
— Все в порядке, товарищ капитан. Я оставил проход...
Они прошли по краю оврага, и Попков поставил на тропке еще две мины.
— Теперь бежим, — скомандовал капитан.
Попков прыгнул в повозку и погнал лошадь. Но тут случилось непредвиденное. Пуля попала в лошадь, и она свалилась замертво.
— Товарищ капитан! — крикнул Попков. — Бегите, я прикрою.
Укрываясь за деревьями, он стрелял из автомата. Очередь. Еще. Он нажал на спусковой крючок, а выстрелов не услышал. Вытащил обойму. Так и есть — кончились патроны. Он выхватил гранату. Одна. Последняя. Выбирая себе цель, он увидел повозку. Она стояла невдалеке, и к ней подбирались фашисты. Тогда он бросился вперед. Укрылся за деревом и метнул гранату. Она угодила в повозку. Попков упал на землю. Мощный взрыв потряс лес. Этот взрыв и спас их, помог уйти. Но итоги боя оказались неутешительными.
...Задумавшись, Головачев чуть было не наткнулся на немецкий патруль. Вовремя отскочил в сторону, по узкой тропинке между домами вышел на соседнюю улицу. Никак не мог избавиться от впечатления, что за ним кто-то идет. Юркнул во двор. И увидел: за ним шла женщина. Решил обождать в своем укрытии. Пусть пройдет.
Александр надумал возвращаться в Любохну. Миновал поселок и по лесистой местности, овражками, между кустами, пошел к Болве. Места с детства знакомы. По лугам вышел к Щученке. Отсюда и родная улица недалеко. Но он свернул в сторону. Не захотел дважды в день искушать судьбу. Дошел до дома своего дяди Тимофея Душина. Двоюродная сестра Глаша сперва не признала его, а потом обняла, расцеловала, усадила за стол. С ее помощью он сумел достать себе кое-что из одежды. У нее и остался ночевать.
А ранним утром постучал в дверь дома Головешкиных. Когда волнение от неожиданной встречи прошло, Дуня спросила:
— Ты что же вчера-то не зашел?
— А разве ты вчера меня видела?
— Конечно. Мне Рита рассказала о каком-то напугавшем ее старике. Я сначала в окно наблюдала за ним, а когда на улицу выбежала, старика уже и след простыл. Теперь-то я поняла, что это был ты.
Александр не раз потом вспоминал дни, проведенные у Головешкиных. Правда, бывал он у них не часто. Но Дуня сразу доверилась ему, рассказала, что связана с партизанами, достает для них белье, шьет маскировочные халаты. Она охотно согласилась помочь Александру, прятала оружие, которое он приносил, несколько раз укрывала его самого. Но главное — она связала его с партизанами. На другой день после прихода Головачева в дом к Головешкиным заглянул их сосед Чуков. С Данилой Чуковым Александр дружил с детства. Они быстро договорились и в ту же ночь ушли в лес к партизанам.
Первая пороша доставила партизанским отрядам в брянских лесах немало трудностей. Дороги и тропки, в осеннее время бесследно исчезавшие в лесах, теперь стали заметны. Даже одиночный связной, направляясь на базу, должен был долго плутать, петлять, как заяц, заметая след, чтобы не привести за собой карателей. Опытные бойцы так и делали. Но не все были опытны, не все понимали значение строжайшей конспирации и маскировки, и, более того, не все находили в себе силы и способности, чтобы придерживаться строго установленного порядка и правил. И в эти первые зимние месяцы неумение поддерживать твердую воинскую дисциплину оборачивалось иногда тяжелой бедой.
Командир одного из партизанских отрядов, во множестве появлявшихся тогда в брянских лесах, майор Глушко искренне обрадовался прибытию группы Головачева: вместе с Головачевым в отряд влилось много хорошо обученных, уже бывавших в боях с фашистами бойцов и командиров. По мнению Глушко, они-то теперь и сцементируют отряд, поднимут его боеспособность.
Головачев явился к Глушко и попросил взять его в отряд, помочь установить связь с командованием Западного фронта.
— Очень кстати вы пришли, — с улыбкой пожимая Головачеву крупную, мускулистую руку, сказал командир отряда. — Мы распределим ваших бойцов по всему отряду. Поставлю их во главе отделений, взводов, групп. Они составят каркас, на котором удержится любой кирпич.
— Я так и думал, — согласился Головачев. — Ребята у меня дисциплинированные, прошли фронтовую школу, не подведут. Конечно, моя задача — перейти линию фронта. Мы бойцы Красной Армии, и наше место там, в ее рядах. Но пока налаживается связь, идет подготовка к переправе, надеюсь принести вам максимальную пользу. К тому же помощь будет взаимной. Бойцы измотаны, поизносились. Им надо привести себя в порядок.
Командир отряда был рад, что нашел в Головачеве единомышленника. Он был откровенен:
— Мне нужно не просто сборище людей, а боевой отряд. А что сейчас? Иные считают, что если они партизаны, то вольны делать, что хотят. Просто не понимают, для чего нужно повиновение, с чем его едят. Ушел в разведку. Отклонился от маршрута, напоролся на карателей и едва унес ноги. А вернулся — о своем промахе ни слова. И потом оправдывается: «Я ж живой пришел и задание выполнил. Остальное только меня касается». Или на той неделе: послали человека в деревню. На явочной квартире — немцы. Он бежать. И прямым ходом в отряд. Привел за собой карателей. Пришлось вести тяжелый бой, менять базу. Да что я говорю, сам все увидишь, — сказал он, переходя на «ты». — Назначу тебя начальником штаба отряда. Все у тебя будут на виду. И связь с фронтом — в твоих руках. Как только появится реальная возможность перейти — переходите, не задержу. Правда, связи с Большой землей у нас сейчас нет. Рацию недавно при бомбежке разбило. Ну, думаю, сумеем новую рацию раздобыть.
Головачев слушал не перебивая. Он долго молчал и после того, как Глушко сообщил ему свое решение. Командир отряда смотрел на него, пытаясь догадаться, о чем думает этот измученный скитаниями по тылам врага, но такой сдержанный капитан. А Головачев, растревоженный откровенными признаниями Глушко, перебирал в памяти примеры из своей боевой практики, когда недисциплинированность, неумение повиноваться губили, казалось бы, вполне боеспособные подразделения. Да, к каждому бою с таким врагом, как гитлеровская армия, надо готовиться всерьез. Тут на авось не возьмешь. И партизанскому отряду, если он намерен не отсиживаться в лесах, а наносить удары по врагу, прежде всего нужна дисциплина, нужна организация службы. И он, кадровый офицер, конечно, может помочь, обязан помочь.
Решительно взглянув в хмурое обветренное лицо Глушко, Головачев улыбнулся и положил ладонь на сбитый из березовых бревен стол:
— Согласен!
Глушко встал, схватил Головачева за руки, притянул к себе, крепко, по-мужски обнял:
— Вот это по-братски. По-фронтовому.
Через минуту они опять сидели за столом и обсуждали положение в отряде уже как люди, одинаково ответственные за его судьбу.
В тот же день Головачев приступил к исполнению своих обязанностей. Прежде всего он взялся должным образом поставить караульную службу, охранение, разведку, завести необходимую документацию. И сразу же назрел конфликт. Командир взвода разведки, храбрый, но горячий парень по прозвищу Динамит, с несколькими бойцами решил прогуляться в соседнюю деревню. На выходе из леса дозорные остановили его, потребовав назвать пароль.
— Какой еще пароль? — отмахнулся разведчик. — Разве вы меня не знаете?
— Знаем. Но начальник штаба распорядился: у всех спрашивать. Кто не скажет — возвращать.
— Вот развелось начальников, — ворчал командир разведки.
Шагая по заснеженному лесу, Александр Головачев думал, что в общем-то в отряде собрались хорошие люди, смелые и отчаянные, готовые сделать все для победы над врагом. А главное — дисциплина и организация! Нужно только, чтобы люди поняли ее значение, жизненную необходимость. Всего две недели Головачев в отряде, а уже вжился в его ритм, нашел общий язык с людьми.
— Товарищ капитан! — окликнул Головачева сержант Попков. — Разрешите доложить: обнаружил нарушителей лагерной тишины, можно сказать.
Александр улыбнулся. Он был рад увидеть своего боевого товарища. К тому же он любил шутку, а в обращении Попкова, в его лукавой, застывшей в уголках губ усмешке угадывалась шутка.
— Что за нарушители? — спокойно, не давая понять, что догадывается о подвохе, спросил Головачев.
— А вы послушайте. Слышите: «тук, тук, тук»?
— Дятел! — воскликнул Головачев. — Вот это новость! А я и забыл, как он стучит. Ну, брат, прямо подарок. Бой, смерть, драка, а жизнь идет. Дятлы стучат. Философия!
— Э-э! Еще не все, — продолжал Попков. — Вчера я белку видел. Иду, вдруг на плечо шишка упала. Я — туда, сюда. Кому, думаю, поиграть со мной захотелось? А сверху снежок посыпался. Я и догадался. Задрал голову, а она с ветки на ветку прыгает. Да еще, наверное, думает: «Что за бессовестный народ, шум на весь мир подняли, палят, стреляют, из гнезда, можно сказать, выгнали».
Теперь они шли рядом, любуясь красотой зимнего леса.
Красив брянский лес в любую пору. Но какая-то особая прелесть, чарующая таинственность присуща ему зимой. Как сказочные великаны, стоят в белых шапках сосны. Нежным инеем покрыты ветки осин и берез. Будто кокетливые красавицы, припудрились ивы. Кажется, все дремлет под белым пушистым одеялом, все замерло до весны. Но стоит присмотреться, прислушаться, и лес сразу оживет, наполнится красками, звуками, тенями. Там стукнет дятел, тут пролетит сорока и усядется на самую макушку березы, стряхнув иней с оголенных ветвей. А вот вылезла из дупла и спустилась вниз на разведку шустрая белочка. Еле пробирается по глубокому снегу. Где-то близко ее кладовая, полная припасов, а попробуй найди.
Белочка торопливо роет снег, приподнимается на задних лапках. Непривычные для зимнего леса звуки тревожат ее. Лязгнул затвор винтовки. Белочка насторожилась, прыгнула поближе к стволу дерева. Далеко, в восточной стороне леса, протяжно провыла и разорвалась мина. Белочка среагировала мгновенно. Она уже в дупле. Чуть торчит наружу ее острая мордочка. Кажется, все стихло. Можно вылезать. Но нет. Заунывный гул доносится сверху, где сомкнули свои могучие кроны деревья. Гул нарастает. Немецкий самолет-разведчик кружит над лесом. Любопытная белочка осторожно высунула из дупла мордочку, нацелилась глазом и ухом, смотрит и слушает. Нет, не нравятся ей новые звуки, наполнившие зимний лес. Белочка фыркает и скрывается в дупле.
Головачев и Попков улыбаются.
— Осторожна. Не в пример некоторым нашим бойцам, — замечает Головачев.
— У нее единственная защита — спрятаться, — оправдывает зверька Попков.
Они подходят к командному пункту. Чернеют буграми землянки. Еще вчера Головачев распорядился замаскировать их лапником, присыпать снегом. Но комендант лагеря, видно, понадеялся на ненастную погоду, решил, что за ночь природа сама припорошит лагерь снежком. Теперь комендантский взвод исправляет ошибку. Справа над лесом все еще гудит самолет-разведчик. Головачев представляет себе, как тщательно фотографирует он все мало-мальски подозрительное. Потом в лаборатории проявят пленку, сделают отпечатки. И в гитлеровском штабе будут ломать голову, расшифровывая снимки. Что бы им такое подбросить, чем спутать карты? Создать ложный командный пункт? Тяжеловато. Не одолеть. И командира и штаб больше всего волнуют сейчас дороги. Слишком приметны они на белом полотне снега. Надо увести дороги в сторону. Пусть они теряются в лесу, где ничего нет, где пусто. Партизанам придется дать крюк, возвращаясь на базу, но зато они гарантируют себя от налетов фашистской авиации.
Уже знакомый командир взвода разведки дожидался Головачева у штабной землянки.
— Товарищ капитан! — с ходу начал он. — Есть план одной операции.
— Вы их теперь будто блины печете, эти планы, — шутливо отозвался начштаба.
— Нет, правда. Предлагаю разжиться рацией. Или питанием к ней.
— Что, что?
— Рацию, говорю, есть шанс заиметь. Наша-то не работает.
— Докладывай, — согласился Головачев, спускаясь в землянку.
Разведчик протиснулся за ним в узкие двери.
— В тот раз, когда мы «языка» привели, — сообщил он, — ребята засекли в одной избе рацию. Пробиться к ней не сумели, но в окно видели радиста. Он лихорадочно передавал что-то, — наверное, сообщал о нашем налете.
— Почему не доложили по возвращении? — нахмурившись, спросил Головачев.
— Так доложил самое главное. «Языка» представил. А это, считал, пустяк. Потому как даже гранаты бросить не догадались.
— Пустяков в военном деле не бывает, — строго заметил Головачев. — Так что в следующий раз будьте поточнее. А за дельную мысль спасибо. Рация позарез нужна. Я подумаю.
Оставшись один, Головачев решил, что предложение разведчика, пожалуй, стоящее. Но как ни размышляй, а выходит, что без детальной разведки не обойтись. И лучше всего пойти в поселок ему самому. Он местный: и людей и поселок знает, сумеет в случае беды укрыться у друзей.
Именно на таком решении он настоял перед командиром отряда. Уступил лишь в одном: согласился взять себе в напарники Ивана Попкова. Они вышли из лагеря на рассвете и вскоре после полудня вошли в поселок вместе с возвращавшимися с базара местными жителями.
После того как хозяин ушел в партизанский отряд, в доме Чукова осталась жена с детьми. Еще на околице Головачев условился с Попковым, что тот войдет в дом Чуковых и с чердака будет наблюдать за всем происходящим на улице. Головачев же, не задерживаясь, прямиком направится к Душиным.
Глаша Душина сидела в комнате одна, разбирая старую одежду, когда распахнулась дверь и вошел Александр.
— Здравствуй, сестренка, здравствуй, милая! — приветливо улыбаясь, сказал он. — Бросай свое барахло, есть дело поважнее.
— Ой, Шурка! — вырвалась из его объятий Глаша. — Откуда ты? Мы тебя и не ждали.
— Где был, там меня уже нет, — шутил Александр. — А если к тебе явился, выходит, припекло. Дело есть! — уже серьезно повторил он.
— Да теперь без дела к нам кто же сунется? — вздохнула Глаша. — Опасно. Каратели понаехали.
— Значит, я к самому времени подоспел?
— Да уж куда лучше. Дорогой тебя никто не приметил?
— Нет, кажись. Я осторожность соблюдал. А в случае чего я ведь здесь не чужой, пришел к родным, к своей двоюродной сестре. И сам местный житель. Как-нибудь отбрешусь.
— Гляди, тебе видней.
— Ну, ладно. Шутки в сторону, — снова посерьезнел Александр. — Сходи-ка, Глашенька, к Насте Симкиной. Пусть мигом сюда явится. Конечно, со всеми предосторожностями.
Мужа Насти — Костика Симкина — немцы завербовали в полицию. Дядя Костик был человеком тихим, запуганным и на вид даже глуповатым. Александр знал его хорошо. И думал, что глуповатым он только прикидывается. Когда Головачев приходил из леса к Симкиным, Настя смело оставляла его у себя дома. Верила, что Костик никогда не выдаст его. Александр тоже был уверен в этом.
Тетя Настя пришла быстро, хотя и не догадывалась, зачем ее зовут. Увидев Александра, она поняла, зачем ее позвали, и обиделась. Ведь Головачев бывал у нее, когда скитался в поисках партизанского отряда. Заходил и позже, если появлялся в селе. Почему же сейчас он обошел ее дом? Едва переступив порог, Настя начала с упрека:
— Что же ты, Шура, нас забывать стал? Аль разбогател? Аль в жизни твоей счастливый поворот вышел?
— Думал к вам зайти, — ответил Александр. — Но потом решил, что так будет лучше для дела.
Настя пришла с картами. Тут же разложила их на столе.
— Давай, соколик, погадаю, — с улыбкой повернулась она к Александру.
— О чем же вы гадаете? — спросил Головачев.
— О чем? Одно теперь гаданье — когда война кончится.
— Ну, что ж, — согласился Александр. — Гадайте. Это даже хорошо для конспирации, что вы карты взяли.
— У меня рука легкая, — сказала Настя, подвигаясь ближе. — А все же по картам тебе выходит дальняя дорога и пиковый интерес.
— Ну, к делу, к делу. Есть у меня одна мысль: хочу махнуть через фронт.
— Далеко ведь до фронта-то.
— А надо.
— Мы, бабы, плохие тебе в этом деле советчики, — сказала Настя.
— Не скажите, — улыбнулся в ответ Александр. — Бабы тоже в наш век стали зубастые. Палец в рот не клади. Ну, ладно. Вы гадайте, а я пока вам одну просьбу выскажу.
В комнате было холодновато, и Симкина закуталась в шаль.
— Зачем так рискуешь? — упрекнула она Александра. — Днем на виду у всех в поселке появляешься. Тебя ж здесь каждая собака знает.
— Нужда есть, тетя Настя, — успокоил ее Александр. — К тому же проверено: даже племянница Рита Клячина не узнала. Видите, какую бородищу отрастил? Старик стариком.
— Ты что, серьезно задумал через фронт идти? — спросила Настя.
— Вполне. Поэтому связь нам позарез нужна. Без связи все одни разговоры. Утопия.
По ответам, по коротким репликам Головачев чувствовал, что они хорошо понимают друг друга. Тетя Настя не подвела. С ее помощью за два дня он разведал подступы к дому, в котором размещалась рация, узнал режим работы радиста, порядок смены часовых. Операцию назначили на полночь...
К утру партизаны доставили исправную рацию в расположение отряда. Головачев, лично руководивший операцией и не спавший всю ночь, тотчас же приказал вызвать бойца-радиста.
— Вот, — сказал он, указывая на рацию. — Поступает в твое распоряжение. Изучай, налаживай. К полудню доложишь.
До полудня Александр не утерпел. Снова радиста вызывать не стал, а сам пошел к нему в землянку. У входа в нее уже толпились партизаны из группы разведки.
— Что ж, друзья, — улыбнулся Головачев, — надо посмотреть, ожил ли наш трофей. Пошли.
Радист доложил, что аппарат работает нормально.
— Пробовали вызывать фронт?
— Фронт пока не отвечает.
— Тогда послушаем хоть последние известия. Лови Москву, — приказал Головачев.
Боец настроился на московскую волну. Послышались знакомые позывные и голос диктора, читающего сводку Совинформбюро:
— «Наступление наших войск под Москвой продолжается...»
— Вот это новость! — воскликнул Головачев. — Это подарок нам за ночные хлопоты! Наши войска наступают. Вы слышите? — повернулся он к находящимся в землянке партизанам. — Наши войска гонят немцев от Москвы. Наконец-то сбылось!
— Ура! — грянуло в ответ.
Головачев схватил в охапку радиста, обнимал, тискал и мял его:
— Спасибо! Спасибо, друг! Такую весть нам добыл. Такую радость. Дай-ка я тебя расцелую. Надо же, наши наступают. Вот это подарок! Вот это новость!
Боец только улыбался. Слишком неожиданно хлынул на него поток благодарностей.
Начштаба оглядел партизан.
— Попков! — выхватил он взглядом сержанта. — Беги живо к командиру. Сообщи ему новость: пусть порадуется.
В отряд влилось несколько мелких групп. С их командирами и разговаривал майор Глушко, когда к нему пришел Головачев со своим предложением. Долго убеждал. Но не ушел, пока не договорился.
И опять всю ночь Головачев не спал. Вместе с командиром разрабатывали они новую операцию. В ознаменование победы под Москвой отряд выходил на коммуникации врага. Решили для начала в двух местах подорвать железнодорожное полотно. Головачев лично инструктировал и тренировал боевые группы.
Лишь через неделю, выполнив боевое задание, партизаны вернулись на базу, и Головачев смог приступить к осуществлению своей мечты: начать непосредственную подготовку к переходу линии фронта. К тому времени связь с командованием Западного фронта действовала уже бесперебойно. Отряд получал с Большой земли пополнение боеприпасами и продовольствием. Головачев составил расписание занятий, учил людей метко стрелять, маскироваться, ходить в атаку. В конце декабря в отряд поступило сообщение из штаба Западного фронта о том, что в брянские леса прибудет офицер связи. Он займется организацией перехода через линию фронта примкнувших к партизанскому отряду командиров и бойцов регулярных частей Красной Армии.
Представитель штаба 10‑й армии майор Ашурков прибыл в партизанский отряд 16 января 1942 года. Он имел точную инструкцию — всем военнослужащим выходить через линию фронта на соединение с 10‑й армией. Это приказание полностью совпадало с желанием Головачева, выражало то, к чему он стремился все эти трудные зимние месяцы. Особое волнение и тревогу почувствовал он, когда узнал об успешном наступлении советских войск под Москвой. Захотелось немедленно на фронт, к своим боевым товарищам, чтобы не только, как он считал, «щипать» врага, но бить его по всем правилам военного искусства, гнать с родной земли. С присущим ему азартом принялся он собирать своих людей, тех, кто пришел к партизанам, оказавшись отрезанным от родных частей.
Майор Ашурков вместе с приказанием о переходе линии фронта сообщил Александру Головачеву точный маршрут следования. Сроки поджимали. Договорившись с командиром партизанского отряда, Головачев всей душой отдался подготовке к предстоящему переходу через линию фронта. Он тщательно изучал маршруты, сколачивал из людей, готовящихся идти вместе с ним, настоящее боевое подразделение. Создал штаб, группу разведки, назначил командиров взводов.
Но никто не освобождал его и от обязанностей начальника штаба партизанского отряда. И он, как обычно, планировал боевые операции, руководил разведкой, допрашивал пленных гитлеровцев и полицаев. Показания одного из них особенно насторожили Головачева. Полицай сообщил, что каратели напали на след партизанской связной. Они не торопятся ее взять, так как надеются, что за связной потянется веревочка и можно будет выловить целую группу партизанских разведчиков.
— Чем можно доказать верность этих показаний? — спросил Головачев.
— Я сам вел за этой связной наблюдение, — ответил полицай.
Пленный описал наружность связной, сообщил, где она живет, с кем встречается.
Немедленно доложив о результатах допроса командиру отряда, Головачев спросил:
— О какой связной идет речь?
— Скорее всего, это Надя, — ответил Глушко. — И приметы сходятся, и адрес дома, в котором она встречается с нашими разведчиками.
— Надя? — переспросил Головачев. — Я знал одну Надю. Встречал ее в доме Белоусовых.
— Похоже, что это она и есть, — сказал Глушко после того, как Головачев подробно рассказал ему о Наде. — Во всяком случае, надо немедленно принимать меры. В Любохну ушел наш разведчик. Он, конечно, зайдет и в Цементный к Наде. Там их могут схватить.
Головачев вызвал Попкова.
— Ты уже знаешь эти места, — сказал он. — А я надеюсь на твою осторожность и сдержанность. Только ты сможешь выполнить это задание.
— А как же через линию фронта? — с тревогой спросил Попков. — Все готово. Не сегодня-завтра сводный батальон уйдет.
— Успеешь, — постарался успокоить его Головачев. — А нет, так догонишь в пути. Я оставлю для тебя маршрут.
Той же ночью Попков ушел на задание.
Война застала Надю в Брянске. Эвакуироваться она не успела и, когда немцы заняли Брянск, уехала в Любохну. Она стала связной партизанского отряда, но в отряд ходила редко. В Любохне, где ее могли узнать, она жить не стала, а сняла комнатку в Цементном у одинокой старушки.
О прибытии группы Головачева в отряд она узнала случайно от зашедших к ней разведчиков. В отряд ей удалось прийти только в начале января. Но повидаться с Александром она не смогла. Головачев был тогда с разведчиками на операции. Вернувшись к себе, она очень волновалась, все рвалась обратно в отряд. Но ходить в отряд без вызова или без особого разрешения командира ей строго запрещалось, и она постепенно успокоилась. Думала: если не увиделась с Александром, значит, не судьба.
В партизанском отряде ей сказали, что Головачев со своей группой собирается переходить линию фронта. Прикидывая по времени, она думала, что Александр, наверное, уже ушел из отряда. Жалела, что не встретилась с ним. Может быть, удалось бы уйти вместе. Она давно мечтала попасть в действующую армию, за линию фронта. Хотелось более активно участвовать в борьбе с ненавистным врагом.
Она заикнулась как-то об этом командиру партизанского отряда. Дескать, до войны снайперские курсы кончила, могла бы на фронте пользы больше принести. Тот и слушать не хотел.
— Да ты что?! — прикрикнул он. — В своем уме? Думаешь, здесь легко? Да ты, можно сказать, каждый день со смертью встречаешься.
Она видела: многие ее товарищи гибли в неравной схватке с карателями, не возвращались в отряд с боевых операций. Ее смерть обходила стороной. Может, она умела с ней разговаривать. А скорее, просто везло.
Она думала, что теперь уже никогда не увидит Головачева, что дороги их окончательно разошлись, но не могла забыть его, все вспоминала их мимолетные встречи. Кто бы мог предположить, что так сложится их судьба?
Понять его жизненный выбор она тогда не смогла, хотя и помнила до мельчайших подробностей их разговор у реки о том, кем быть. По тому, как он увлекался театром, как жадно глотал книги, зная наизусть почти всего Есенина и Маяковского, она склонна была думать, что он так и пойдет по этой стезе: станет артистом или литератором. А он, мечтая о самолетах, поступил вдруг в пехотное училище. В то время ей показалось, что он губит свой талант, предает свою юношескую мечту. А он, приезжая на каникулы, на встречах с ребятами в Народном доме с увлечением рассказывал о военных занятиях, учениях, походах, стрелковых соревнованиях, о силе пулеметного огня в бою...
Думал ли он тогда о войне, знал ли, что уже через десять лет эти его военные знания будут нужны как воздух, а все остальное — и вечера поэзии, и шумные репетиции драмкружка, — все отойдет куда-то на задний план, останется лишь как теплое воспоминание о днях беспокойной юности? Скорее всего, о войне, о такой, которая полыхала сейчас от Черного до Белого моря, он тогда не думал, не представлял ее опасности. А вот профессию выбрал как раз ту, которая оказалась особенно важной и нужной на войне.
Неужели он был провидцем? Да нет. Ведь и другие ребята из поселка — Ваня Евдинин, Саша Королев, Ваня Фомичев, Митя Абрасимов — тоже пошли в военные училища. И она сама поступила на осоавиахимовские курсы снайперов. Тут влияние Головачева. Все, пожалуй, думали о том, что им нужны военные знания. Не все они, молодые парни и девчата, реально представляли тогда, что это такое, но все знали: мы в капиталистическом окружении, Да, капиталисты не давали нам благодушничать. Пытаясь запугать, они и подстегивали нас: будьте начеку, не дремлите. Комсомольцы в кружках изучали ленинские положения о возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране. Страна строила и готовилась к бою. Головачев и его сверстники шли в военные училища, становились летчиками, танкистами, пехотинцами, моряками. Молодежь бредила Чкаловым, подражала Чапаеву, Котовскому, Щорсу...
И именно сейчас, в эти тяжелые дни фашистской оккупации, Надя испытывала особые, теплые чувства к Головачеву. Пусть судьба не свела их. Но он словно вел ее за собой все эти годы, вселял веру, мужество, стойкость. После того как Головачев, женившись, приехал на побывку в Любохну, Надя замкнулась в себе, стала нелюдимой, неразговорчивой. Но все раны залечиваются и зарастают. Казалось, постепенно заросла и эта. До войны Надя так и не полюбила никого. Хотя были у нее достойные ухажеры. Но она сравнивала их с Головачевым и в каждом находила какие-то изъяны, что-то такое, что отталкивало ее. Она потом ругала себя за это, за такое привередничество, но ничего не могла поделать с собой. А теперь, когда началась война, стало не до женихов.
И все-таки она упрекала себя за то, что однажды, будучи в отряде, не дождалась, когда Головачев вернется из разведки, не взглянула на него хоть мельком, хоть издали. Она боялась, что не выдержит, расплачется и выдаст себя. Хотя что же тут особенного, если в такой обстановке, когда кругом война и смерть и враг на родной земле, что особенного, если она при встрече с другом юности и расплачется? Что тут такого?
Ее все больше манили к себе те места, которые напоминали о юных годах, и она использовала каждую возможность, чтобы побывать в Любохне. Как-то она пришла на берег Щученки, к дому, где жили Головачевы до войны. Она издали узнала этот дом. Он был поврежден. Особенно сильно пострадал сад. Многие деревья были срублены, у других обломаны сучья. Она представила себе, что еще недавно в доме жила дружная семья, о которой она слышала много хорошего. Из этих дверей вылетал, торопясь на репетицию драматического кружка, веселый и бойкий Саша Головачев. Надя постояла под черемухой, вспоминая проведенное в Любохне время. Ведь были и счастливые минуты: когда ходила с подружками на представления и на танцы в Народный дом, бегала купаться на Болву...
В отряде ее берегли. У нее было несколько надежных мест, где она встречалась с разведчиками, приходившими из леса. Сюда, на ее постоянное местожительство, никто никогда не заходил. Поэтому она очень удивилась, когда поздним вечером в окно постучали.
— Кто там? — спросила Надя.
Попков назвал пароль. Они вышли через полчаса. На окраине поселка наткнулись на засаду. Резкая боль обожгла Наде ногу. Превозмогая себя, она поползла к лесу. Навстречу ей бежали партизаны. Гитлеровцы в лес не пошли. Остановившись, Попков приказал готовить из жердей носилки. В отряд он вернулся вовремя.
Последний день пребывания в партизанском отряде был для Головачева и радостным, и грустным. Он радовался, что наконец осуществлялась его мечта, что вновь сможет помериться силами с фашистами в открытом бою. Но было и грустно расставаться с новыми, полюбившими его друзьями, побратимами.
Для торжественных проводов сводного батальона выстроился весь наличный состав партизанского отряда. Командир произнес речь, в которой отметил особые заслуги начальствующего состава и красноармейцев в укреплении дисциплины в отряде, повышении его боеспособности. Головачев держал ответную речь. Сказал, что он сам и все его товарищи бойцы никогда не забудут дней пребывания в лесах Брянщины, не забудут боевых друзей, с которыми вместе сражались, боролись за право отряда существовать и наносить удары по врагу.
Сводный батальон двинулся к фронту в полной боевой готовности к встрече с врагом. От регулярного подразделения Красной Армии он отличался только одним — бойцы его не имели единой формы. Одежда на них была самая разношерстная. Но это не смущало Головачева. Важен боевой настрой людей. А он был что надо.
27 января 1942 года, с боями перейдя линию фронта, батальон вскоре прибыл в район действия 10‑й армии. Их ждали и сразу же распределили по назначению. Семьдесят пять человек рядового состава были направлены в подразделения 10‑й армии. Начальствующий состав в количестве шестидесяти четырех человек получил направление в резерв Западного фронта. Командующий армией коротко напутствовал офицеров. Закончив речь, он спросил, есть ли просьбы, вопросы. И тогда руку поднял Головачев.
— У меня одна просьба, товарищ командующий, — сказал он. — Нельзя ли со мной оставить сержанта Ивана Попкова? Чуть ли не от Харькова вместе шли, товарищ генерал. Не раз от смерти друг друга спасали.
— Понял вас, — ответил командующий. — Но сейчас ничего сделать не могу. Если бы вы направлялись непосредственно в подразделение, а то идете в резерв. Сами будете там пока слоняться без дела. А сержанта куда пристроите? Где на снабжение поставить?
— А потом, товарищ командующий, когда получу назначение? — не хотел терять надежду Головачев.
— Если попадете в нашу армию, готов рассмотреть вашу просьбу.
Прямо от командующего Головачев направился разыскивать Попкова. Он нашел его на первом этаже небольшого приземистого здания. Примостившись у окна, сержант писал письмо.
— Решил, пока экипируют, своим сообщить, что жив и здоров, — сказал он. — Наверное, заждались. Невесть что подумают.
— А я вот и не знаю, куда писать, — посетовал Головачев. — Всех растерял. Где мать, где сестры, где жена с сыном — не знаю.
— Может, есть какой-нибудь сборный пункт, куда они будут писать, — попытался успокоить капитана Попков.
— Не представляю, — покачал тот головой. — Да ладно, об этом потом. Я ведь зашел, чтобы попрощаться. Расстаемся, и не знаю, встретимся ли. С командующим о тебе говорил. Отказал. Ничего, мол, сделать не могу. Но ты не огорчайся, Иван. Я тебя найду. Если ты, конечно, согласен со мной вместе служить.
— Что вы, товарищ капитан! — сверкнул глазами Попков. — Как не согласен! Рад буду без памяти. Воевать легче, когда человека знаешь, уверен в нем. Я с вами и в огонь, и в воду, можно сказать, пойду.
— Вот и хорошо, — подытожил разговор Головачев. — Как получу назначение, тогда милости просим ко мне. Вместе воевать будем.
— Спасибо, товарищ капитан. Я готов.
— До встречи! — Головачев протянул Попкову руку. Тот крепко пожал ее.
Отогнав гитлеровцев на сотни километров от Москвы, советские войска закреплялись на отвоеванных рубежах, готовясь к новым наступательным боям. При первой возможности они атаковывали противника, теснили его все дальше на запад, желая не только улучшить свои позиции, но и сомкнуть кольцо окружения вокруг вражеских группировок. Но уже в феврале сопротивление немецко-фашистских войск резко возросло. Фашисты оправились от первых сокрушительных ударов, отвели часть своих сил в новые укрепленные районы, подтянули резервы, перебросив несколько свежих дивизий из Франции и Италии. Они уже не только отражали атаки советских войск, но и все чаще пытались контратаковать.
Однако инициатива в зимней кампании 1941/42 года окончательно была утеряна гитлеровцами. Небывалая победа под Москвой вдохновила советских воинов, подняла наступательный дух частей и подразделений. Бойцы рвались вперед. Следы жестокого поражения фашистских армий они видели повсюду. На дорогах, ведущих от штаба Западного фронта к Ржеву, Гжатску, Юхнову, опрокинутые в кюветы, чтоб не мешали движению, лежали сотни фашистских танков, грузовиков, орудий. Подбитая вражеская техника чернела на заснеженных полях насколько мог видеть глаз.
Командир 1326‑го стрелкового полка майор Головачев, возвращаясь в юрком газике вместе с командиром 415‑й стрелковой дивизии полковником Затылкиным из штаба 43‑й армии, не мог насмотреться на эту картину, свидетельствующую о крушении бредовых планов Гитлера. Мощные тягачи, натужно ворча, стаскивали подбитую фашистскую технику в одно место. Но на полях ее еще оставалось предостаточно.
— Надолго хватит работки, — кивнул Головачев на тягач, буксовавший в глубоком снегу.
— Ничего, — отозвался Затылкин. — Занятие приятное. От него не устанешь.
Они спешили. Только что командующий армией поставил перед дивизией новую задачу. Выполнить ее будет нелегко. Противник успел укрепиться на новом рубеже. У него выгодные позиции на господствующих высотах. Конечно, очень заманчиво сбить его с этих высот, обеспечить себе преимущественное положение для перехода в наступление, а в случае нужды — и для обороны.
Полковник Затылкин незаметно поглядывал на Головачева. Ему явно нравился этот подвижный, нетерпеливый майор. Недавно вступил в командование полком, а уже сумел сколотить его в крепкую боевую единицу. Четче, оперативнее стал работать штаб, надежно ведется разведка. Приятно иметь с ним дело. Командир полка выглядит орлом, и батальонные под стать ему, будто у них крылья выросли: так и рвутся вперед, не ждут подсказки. Правда, горяч несколько майор. Однако решения принимает хотя и дерзкие, но реальные. Сказывается боевой опыт, знание психологии противника. Затылкин все более склоняется к тому, чтобы поручить выполнение новой задачи полку Головачева.
Когда прибыли на командный пункт дивизии, это решение окончательно созрело. Прощаясь с майором, который, вызвав дожидавшегося его в штабе дивизии связного, собирался идти в свой полк, полковник Затылкин предупредил:
— Рощу «сапог» помнишь? Недавно толковал о ней. Она как бельмо в глазу. Придется брать. Пока в штабе готовят приказ, ты тоже подумай, прикинь свои варианты.
Головачев не стал задерживаться в штабе дивизии. Скорее в полк! Этот «сапог» давно ему давит ногу. Пусть разведчики пощупают, что там у противника. Явившись в полк, он отказался от обеда и попросил начальника штаба вызвать командира разведроты. В течение часа лично инструктировал разведчика. Объяснял на карте и на местности, какие участки в обороне гитлеровцев его особенно интересуют.
Ординарец уже несколько раз подогревал в котелках суп и кашу, а командир полка все сидел за картой с начальником штаба. Потом вместе с командирами батальонов они из траншеи переднего края дотошно рассматривали укрепления противника, вместе решали, где в обороне у немцев уязвимые места.
Атака была назначена на полдень следующего дня. Головачев медлил с принятием окончательного решения. Он очень надеялся на дополнительные сведения, которые принесут разведчики. Они вернулись только под утро и подтвердили догадку командира полка.
— Хорошо, — сказал Головачев начальнику штаба. — Ранее принятое решение на бой подтверждаю.
Связист бросился вызывать командиров батальонов:
— Двадцать первый! Двадцать первый! Пятнадцатый разрешил приступить к обеду. Все. Двадцать пятый! Пятнадцатый приказал на обед готовить картошку... — И так, пока не перезвонил всем подчиненным командирам, передавая заранее условленные сигналы.
На рассвете ординарец все же прорвался с котелками к командиру полка:
— Товарищ майор, суточная порция пропадает.
— Ладно, давай, — вздохнул Головачев. — Что тут у тебя? Картошка? А вчера вроде кашей пахло.
— Каша подгорела, — угрюмо сказал боец. — Сам доедал.
— Что ж ты недоглядел? — шутливо упрекнул майор.
— Разве с вами доглядишь? Подогревал раз десять.
— Ну, ничего, — успокоил его Головачев. — Вот вытурим гитлеровцев из рощи и тогда за все дни отобедаем.
В полдень ударили орудия, звучно затявкали минометы. Батальоны пошли в атаку. Головачев, как всегда, не мог усидеть на месте.
— Связь, за мной! — крикнул он. — Я в траншее второго батальона буду.
Слабое место в обороне противника они нащупали удачно. Вскоре первый батальон выбил гитлеровцев из траншеи и глубоко врезался в укрепления противника, расчленив его опорный пункт надвое. А еще через час Головачев приказал связисту соединить его с командиром дивизии.
— Четырнадцатый? — громко говорил он в трубку. — Я пятнадцатый. Докладываю: «сапог» надел. Все, все. Как раз по ноге. Сейчас принимаю меры, чтобы сидел крепко. Ничего, ничего. Будем держать. За поздравления спасибо.
Заняв рощу «сапог», полк перешел к обороне. Головачев приказал отрыть окопы полного профиля, укрепить огневые точки, пополнить боеприпасы.
— Немедленно зарываться в землю, — наставлял он. — Не жалейте сил. Спасете жизни. Враг не будет ждать. Попытается отбросить нас назад. Держитесь за землю!
С комиссаром полка майором Кобиковым они договорились использовать успех в этом бою, чтобы еще более сплотить бойцов, воодушевить на победу. Решили: комиссар идет в третий батальон, начальник штаба — в первый, а он, командир, — во второй.
— Каждый из нас должен сочетать приятное с полезным, — предупредил Головачев. — Помочь в организации системы огня, в подготовке инженерных сооружений — словом, во всем, в чем будет необходимость.
Командир второго батальона, глядя на Головачева, удивлялся, откуда берутся у того силы. Он облазил все траншеи переднего края, заставил перенести некоторые огневые точки, сам показал, как укрепить окоп для пулемета, а потом приказал, чтоб все окопы были сделаны по этому образцу. К вечеру, уставшие и измазанные в глине, они вернулись на командный пункт батальона. Головачев позвонил в штаб, сказал, что останется ночевать в батальоне. За ужином он все недоумевал, почему молчит противник: может, подвох готовит? На другой день опять начал торопить: «Углубляйте окопы, ройте траншеи, улучшайте систему огня. И помните о противнике, изучайте его оборону, пытайтесь разгадать его намерения».
Так и не дождавшись контратаки противника, Головачев ушел к вечеру второго дня на командный пункт полка. Прошло еще несколько дней. Головачев уже успокоился, когда вдруг ранним утром 23 апреля его разбудили сотрясающие землю взрывы. Бомбежка! Головачев бросился к телефону:
— Двадцать первый? Как у тебя?
— Противник атакует!
— Держись. Помогу.
— Будем стараться.
За день противник пять раз переходил в атаку, но не сумел потеснить вцепившиеся в землю батальоны. К вечеру атаки ослабли. Понеся большие потери, гитлеровцы отказались от попыток вернуть рощу. После сравнительно спокойной ночи на командный пункт полка прибыл командир дивизии полковник Затылкин. Отказавшись от предложенного Головачевым завтрака, он пожелал пройти в батальоны первой линии. Ходил по траншеям, осматривал организацию системы огня, беседовал с командирами и красноармейцами. Инженерные сооружения ему понравились, организацией огня он тоже остался доволен.
За обедом он спросил Головачева:
— Когда успел?
— Пришлось попотеть, — осторожно ответил майор. — Зато теперь чувствую себя увереннее.
Вернувшись на командный пункт дивизии, Затылкин сказал начальнику штаба:
— Головачева представьте к награде. Да, да! И опишите все. Что за короткий срок сплотил личный состав полка и умело организовал его на выполнение боевых задач. И еще: проявил исключительную способность управления войсками в сложных боевых условиях. Вы же помните бой за рощу «сапог». Тогда он верно оценил обстановку, сумел нащупать самые уязвимые места в обороне противника и, воодушевляя бойцов личным примером, повел полк на штурм рощи, которую занял с большими потерями для немцев. Захватил трофеи. А сейчас, при переходе к обороне, он искуснее и быстрее всех организовал систему огня и инженерных укреплений и отразил все атаки фашистов. Добавьте еще, что товарищ Головачев является лучшим командиром полка в дивизии. Я в этом сегодня еще раз убедился.
В тот же день подписанный командиром дивизии наградной лист ушел в штаб армии. Майор Головачев представлялся к ордену Красного Знамени.
Феодосия Осиповна часто думала, что все-таки им повезло. Разбросанные в разные стороны в первые же месяцы войны, они постепенно находили друг друга. После многих переездов к осени 1942 года вся женская половина их семьи собралась под одной крышей в Свердловске. Нашлись адреса сыновей.
Дочери уходили на работу ранним утром, а возвращались поздним вечером. Варя часто ездила в командировки по заводам и порой неделями не бывала дома. С утра Федосия Осиповна оставалась в комнате с женой Шурика — Ниной и двумя внучатами — Вовой и Юрочкой. Если у нее выдавалось свободное время, она бралась за письма, перечитывала недавно полученные или сама писала детям на фронт. Дочери тоже писали письма братьям, делая это иногда дома, а иногда на работе, но всегда потом рассказывали матери, что сообщали на фронт. Они понимали, что для матери была единственная отрада в письмах, что в них она как бы разговаривала с сыновьями, и всегда были рады этому ее заочному свиданию с ними.
Когда жили в Борисоглебске, она писала только Коле. Адреса Сережи и старшего — Шурика — у нее не было, и она не знала, где они и что с ними. Но, рассказывая в письме к Коле о своем житье-бытье, мать всегда вспоминала Шурика, и, бывало, непрошеная слеза скатывалась по щеке и попадала на бумагу, буквы расплывались и делались неразборчивыми.
Федосия Осиповна и сейчас до мелочей помнит все, что произошло у них в тот день в Борисоглебске. Они с Марией были дома. Наверное, работники Всесоюзного радио специально выбирали для этих своих передач такое время, когда их услышат многие. Была суббота, уже стемнело, настал час, к которому даже очень занятые люди возвращаются домой. Федосия Осиповна вскипятила чай и ждала, когда доварится картошка — обычный их ужин. По радио передавали письма с фронта. Федосия Осиповна слушала не очень внимательно, и до ее сознания не сразу дошли слова диктора:
— Передаем письмо майора Головачева к родным.
«Дорогая мама Федосия Осиповна, сестры Варя и Маня, жена Нина и сыночек Вовочка! К вам обращается ваш сын и брат, муж и отец Александр Алексеевич Головачев».
Федосия Осиповна с недоумением посмотрела на репродуктор.
— «Может быть, мне повезет и вы услышите эту передачу. А если кто из знакомых услышит, то передаст вам все, что я скажу. Я жив и здоров, недавно был в Любохне...»
— Маня, — позвала Федосия Осиповна. — Шура, наш Шура по радио выступает.
Выступал не сам Головачев. Диктор читал его письмо. Они слушали, затаив дыхание. Александр сообщал о своем пребывании в Любохне, оккупированной фашистами, о том, в каком положении оказались советские люди.
— «Очень хорошо, что вам удалось выехать из Любохны. Неизвестно, как бы обернулась к вам судьба. Но те, что остались, в этих ужасных условиях живут и борются. В первых боях меня ранило, но сейчас снова в строю. Наши войска наступают, и я тоже вношу свой посильный вклад. Фашисты уже узнали силу наших ударов под Москвой. Драпали так, что всю технику побросали. Не волнуйтесь и не падайте духом. Мы выполним свой долг. Скоро настанет час окончательной расплаты с гитлеровской нечистью».
Александр сообщил номер своей полевой почты. А мать и дочь до того были взволнованы неожиданной радостью, что забыли записать его и потом никак не могли вспомнить. Пришлось им писать в Москву, в радиоцентр, чтобы прислали адрес.
Ответное письмо от Александра пришло быстро. Он рассказывал, как выходил из окружения:
«Истекая кровью, с разбитой головой, теряя сознание, под градом пуль, захлебываясь в грязи, полз я. С осколком мины в ноге прошел от Харькова до Брянска. Пробирались мы, питаясь корнями трав и листьями. Наконец добрались до Бежиц. В Любохне я скрывался у Симкиной, Головешкиной, Чуковых, Душиных, Клячиных, в лесах и лугах. Теперь снова воюю... Я был очень рад, что вы ушли из дома — из Любохны. Наш дом не совсем разрушен, но сада нет — ничего нет. Мама, каким я пришел в Любохну, тебе расскажут. Скажу только: не герой. Будем живы — разберемся».
Как кошмар вспоминает Федосия Осиповна то время, когда ей с Маней пришлось эвакуироваться из Борисоглебска дальше на восток. Очень трудно было в вагоне с питанием. Мать жила тем, что удавалось раздобыть дочери. В Троицке они провели несколько дней на улице, под открытым небом, вместе со многими такими же в то время бездомными. Она и сейчас не представляет себе, как в те тяжкие дни находила силы, чтобы еще поддерживать окружающих, успокаивать их, говоря, что все наши лишения пройдут с войной, что сейчас главное — помогать фронту, чтобы приблизить победу. И она помогала. Ходила в госпиталь, стирала и штопала белье, даже ухаживала за ранеными. Многие бойцы знали бабушку Феню, многих она провожала после выздоровления на фронт, как родных сыновей.
Из Троицка они поехали дальше, в Кустанайскую область. Может быть, эти дни, дни скитания в поисках хоть какого-нибудь угла для жилья, и были для них с младшей дочерью самыми тяжелыми. В дырявой, вконец избитой обуви, без документов, которые сгорели при бомбежке, они страдали от холода, от неустроенности. Но Федосия Осиповна считает, что судьба улыбнулась им и тогда. Когда они уже было совсем отчаялись, за ними неожиданно приехала Варя.
— Все же, видно, есть справедливость на свете, — говорила радостная Федосия Осиповна, обнимая и целуя дочь.
Варя рассказала, что из Подольска она вместе с заводом эвакуировалась в Верхнюю Салду, а оттуда ее перевели в Свердловск работать инструктором обкома партии.
— Как же ты нашла нас в такой сутолоке? — спрашивала мать.
— Писала Ане Минякиной в Рязань, — отвечала дочь. — Она подсказала мне ваш путь. Собирайте свои вещички. Будем жить вместе в Свердловске.
Так они переехали на Средний Урал. Именно в те дни от брата Александра пришло для Вари письмо, в котором он сообщал, что его жена Нина и два сына — Вова и Юра эвакуировались из Алексеевки в Челябинскую область. Вскоре выяснилось, что Нина с ребятами живет в деревне Ашап Пермской области. За семьей брата из Свердловска выехала Мария.
Теперь они все соединились. Варвара и Мария работали в обкоме партии, а жена брата Нина и бабушка Феня занимались с малышами. Вовочке шел пятый год, а Юрочке почти полтора годика. Они были крепкими и здоровыми, веселыми и озорными. Взрослые члены семьи делали все возможное, чтобы не омрачалось их детство. Для Федосии Осиповны они стали отрадой.
В первые же дни после своего переезда в Свердловск в конце 1942 года, еще до того как она нашла мать и Маню, Варя получила письмо от брата Александра. Федосия Осиповна пододвигает к себе постоянно лежащую на тумбочке стопку конвертов и достает это письмо. Они с Ниной часто перечитывают его. Вовка внимательно слушает. Вот что писал Шурик:
«Здравствуй, Варя!
Получил твое письмо, а от мамы и Марии ничего не получил, хотя послал им два письма. Там ли они, куда я писал? Из Алексеевки уже полтора месяца ничего не получаю. Что там, не знаю. Успели ли выехать? Получил письмо от Николая и утерял его, так что сейчас его адреса не имею. А хотелось бы ему написать.
Про себя что я могу сообщить? Командую. Нас бьют, но теперь больше мы лупим их. Понемножечку, но твердо шаг за шагом идем на запад. Между прочим, я почти у родных мест. Ну, Варя, пока. Много писать некогда. Напиши от меня Марии. Может быть, они не хотят мне отвечать, потому что я не писал долго. Но верь: я не мог этого сделать. Пока, бывай. Посылаю тебе фото.
Александр».
Вскоре пришло и второе письмо, адресованное Варе.
«Здравствуй, старушка!
Наверное, уже седеешь, а я уже почти. Эва куда тебя занесло. А я у родных мест. Прогулялся демаршем от Перемышля и чуть ли не до Москвы, а теперь нацеливаюсь опять в те края, но уже не демаршем, а маршем. Нас сопровождает музыка, только не фанфарная, а пулеметно-артиллерийская. Но под нее шагать веселее. Ковырнули меня малость, но врачи сумели отремонтировать. Ремонт как будто прошел удачно. По крайней мере, приемщики признали годным к дальнейшему употреблению. Оно, конечно, иначе и быть не может: фашистам должок-то надо отдать. Ну, вот я им сейчас и отдаю. Не одну их сотенку отправили к герру Бисмарку с отчетом, а теперь думаю не одну сотенку послать за консультацией к Фридриху Великому. Они, конечно, тоже, по всей вероятности, на меня зубок имеют и тоже думают отправить меня с докладом к Александру Невскому или Суворову. Но я думаю, что мне перед нашими полководцами краснеть не придется. Доложить есть что.
Ну вот и все о делах. Получил письмо от мамы. От Николая получил, да беда стряслась: Николая адрес потерял. Маме письмо послал, а Николаю нет, а чувствую, что он где-то от меня недалеко. Он, кажется, тоже бьет врага удачно. Где Сергей, не знаю. Мама пишет, что знает, но адреса его мне не послала. Дома у меня пополнение прибыло. Так что на всякий случай будет кому заменить. Володьку по артиллерийской части пущу, а Юрку придется в автоматно-пулеметную роту, а не то еще подумаю: может, придется обоих по танковой специальности направить. Оно, пожалуй, и верно будет.
Ну, пока, старушка. Давай там нажимай на все педали. Наши потребности ой как велики! А, получив все необходимое от вас, мы уж здесь не подкачаем. Пока. Поцелуемся, что ли? Ну давай поцелуемся.
Сашка».
Эти письма он писал еще тогда, когда Варя жила одна, не зная, где находится мать и сестра. Федосия Осиповна познакомилась с ними по приезде в Свердловск. И теперь у нее вошло в привычку, когда от сыновей нет вестей, перечитывать те письма, что пришли раньше. В стопочке они все: и те, что адресованы ей, и что получили дочери. Все они ей хорошо знакомы, все в свое время были прочитаны, пересказаны ей дочерьми. Вот это — от Коли, от самого младшего ее сыночка. Он писал с фронта вскоре после нашего успешного наступления под Москвой:
«Добрый день, дорогие мама и Мария!
Шлю вам горячий привет и массу наилучших пожеланий в вашей жизни, работе, а главное — в здоровье. Наконец-то я получил от вас два письма, за которые даже не нахожу слов выразить благодарность. Как я рад, что узнал о вас, как вы живете и как здоровье! А обо мне, прошу вас, не беспокойтесь. Я сообщаю вам, что жив, здоров, чего и вам желаю. Настроение и самочувствие бодрое. Можете гордиться мной: я получил звание гвардейца. Сам я этим очень горжусь. Больше мне никто не пишет. Очень рад, что Сережа и Варя находятся в тылу. Это очень хорошо. И в тылу нужны люди.
Теперь, прошу вас, денег мне не высылайте, потому что с ними в лесу и снегах делать нечего, а стены оклеивать в землянках я не собираюсь.
Передайте привет Сереже и Варе, и пусть они мне напишут. Любохна скоро будет освобождена, осталось каких-то сто — двести километров.
А пока до свидания. Жму ваши руки, крепко целую много-много раз.
Ваш Колька».
Да, мысленно соглашается с сыном Федосия Осиповна, фронт к Любохне приблизился. Наши войска далеко отогнали фашистских захватчиков от Москвы. Возможно, и Брянск скоро освободят, и Любохну. И тогда она вернется к себе, в свой дом.
Федосия Осиповна перебирает письма в стопке. Вот это она, кажется, еще не читала. Оно тоже от Коленьки, но адресовано Варе в конце 1941 года, когда та была еще в Верхней Салде.
«Добрый день, дорогая сестренка Варя!
Шлю тебе горячий привет и массу наилучших пожеланий в твоей жизни, работе, а главное — в здоровье. Во-первых, извини, что долго не писал. Во-вторых, почему ты не получаешь моих писем? Ведь я пишу тебе часто. Послал тебе фото. Не знаю, получила ты его или нет. Марии посылал, так оно пришло обратно. Где они, мои дорогие, я не знаю. Сильно беспокоюсь за их судьбу. Прошу тебя убедительно: скорее напиши про них. Где они, как?
От Сережи получил на днях письмо. Пишет, что живет хорошо.
Ну, вот пока и все. До свидания.
Передавай привет всем своим товарищам по работе.
Целую тебя много-много раз.
Твой брат Колька».
Читая письма (и старые, и те, что пришли недавно), Федосия Осиповна словно беседовала с сыновьями, узнавала все новые подробности их жизни. Но сегодня она, кажется, увлеклась разбором переписки и забыла, что надо спешить и до обеда обязательно отправить письма на фронт. Что же еще сообщить своим сыновьям? Что собрались они теперь, все женщины, вместе, как ни трепала их война. Живут они дружно, все у них хорошо. Варя и Маня работают, а они с Ниной остаются дома с малышами и хлопочут по хозяйству. Когда получают письма с фронта или от Сергея, то читают их все вместе по нескольку раз. Радуются вместе успехам братьев и смеются их шуткам. Особенно бывает доволен Вовка, когда приходит письмо от папы...
Все-таки они с Ниной не успели закончить письма до обеда. А там внуки потребовали к себе внимания, и они с Ниной провозились с ними до сумерек. Федосия Осиповна стала поглядывать в окно: не идет ли которая из дочерей? Первой пришла Маня. Мать забеспокоилась:
— Ой, доченька! Сели мы с Ниной письма сыночкам писать и не успели даже к твоему приходу. Надо в три адреса послать, а мы едва с одним справились.
— Ничего, мама, — успокоила ее Маня. — Ведь новости у нас для всех одни. Мы сейчас быстро закончим. Я вам помогу.
Мать подала на стол горячую картошку. Маня наскоро, без аппетита, поела, немного отдохнула и села за стол рядом с матерью. Пока Федосия Осиповна с Ниной заканчивали письма, она надписала на конвертах адреса. В письмах к Николаю и Александру сделала приписки от себя. И запечатала все три письма: Николаю, Александру и Сереже. Она ничего не сказала матери о Сергее, которого уже не было в живых. Позавчера они получили телеграмму, что Сергей погиб при взрыве на азотнотуковом заводе в Кемерово, где работал начальником цеха. Весть эту скрыли от матери.
Перед отъездом подполковник Александр Головачев зашел к командиру дивизии полковнику Затылкину проститься. Затылкин поднялся навстречу, сокрушенно развел руками:
— Жаль, откровенно скажу, жаль отпускать такого командира полка. Прижился ты у нас. А дорога до Берлина далекая. Шагать бы да шагать вместе. Но ничего не поделаешь — приказ свыше. Направляешься в распоряжение командующего войсками Московского военного округа. Какое получишь назначение, не знаю. По опыту могу предположить: скорее всего, новую часть, а может быть, и соединение. Так что смотри, если далеко шагнешь, не забывай боевых товарищей.
— Что вы, товарищ полковник, — засмущался Головачев. — Как можно! Вас всегда буду помнить. У вас в дивизии я испытал счастье первых побед.
— Ну, желаем тебе успеха...
Они обнялись.
В Москву Головачев прибыл к исходу дня. Столица показалась ему очень оживленной, шумной. Летели по рельсам, оглушительно звеня, трамваи. Мчались сотни автомашин. Людей на улицах было много. И не только военных. Все куда-то спешили, на остановках, толкая друг друга, залезали в битком набитые автобусы, у театральных касс стояли очереди.
Сойдя с трамвая у Балчуга, Головачев пошел дальше пешком. Ему хотелось хотя бы издали взглянуть на Кремль, полюбоваться набережными Москвы-реки. Зазевавшийся старший сержант чуть не сбил его с ног.
— Извините, товарищ подполковник!
Головачев оглянулся. Что-то знакомое угадывалось в походке, во всей плотной фигуре старшего сержанта.
— Попков! — Головачев бросился его догонять. — Что же это ты? Своих не узнаешь?
— Товарищ подполковник! Не надеялся встретиться. Да и, честно признаться, струхнул немножко. Надо же, на Кремль засмотрелся и на офицера налетел! А меня стращали: комендатура в Москве строгая.
— Не узнаю тебя, Попков. Фашистов не боялся, а тут перед своими струсил.
— Всяко бывает, — неопределенно ответил старший сержант.
— Ну ладно, — примирительно сказал Головачев. — Куда спешишь?
— За новым назначением, товарищ подполковник. Говорят, формируется какая-то часть. Так я в нее. Сразу после госпиталя.
— Слушай, дружище, — не выдержал официального тона Головачев. — Подожди у часов. Погуляй тут, на набережной. Я мигом. Может, еще возьму тебя к себе.
— Я готов, товарищ, подполковник.
— Договорились.
Командующий войсками Московского военного округа принял Головачева, когда в домах уже зажегся свет. Он пригласил его сесть, молча листал какую-то папку — наверное, личное дело.
— Что ж, рекомендации у вас хорошие, — поднял он взгляд на подполковника. — И командира дивизии, и командующего армией. Не буду с вами хитрить. Есть у нас мысль назначить вас командиром вновь формирующейся 52‑й механизированной бригады. Справитесь?
— Буду стараться, товарищ командующий. Приложу все силы.
— Такой ответ нас устраивает. Тогда получайте в штабе документы и сегодня же отправляйтесь во Владимир. Бригада уже комплектуется. Прибывают морячки с Амурской флотилии. Парни крепкие. Правда, по-пехотному воевать не очень обучены. Но это уже ваша забота.
На оформление необходимых документов Головачеву потребовалось не более получаса. Еще некоторое время потратил он на то, чтобы уговорить командира резерва направить к нему в бригаду выписавшегося из госпиталя старшего сержанта Попкова. В десятом часу вечера командир 52‑й мехбригады подполковник Головачев и откомандированный в его распоряжение старший сержант Попков отбыли поездом во Владимир, к месту формирования бригады.
Сентябрь — первый месяц осени. В центральных областях России природа, расщедрившись, повсюду разбрасывает свои яркие краски. Янтарно пламенеют осины, в золото одеваются тополя, в желтизне перелесков багровыми пятнами выделяются кусты орешника. После первых заморозков пожухли кудрявые березки. И только широкополый дуб упорно отказывается менять свой наряд. По утрам обильный иней серебрит траву, издали луга кажутся белыми, будто их закрыли чистыми, отстиранными простынями. К полудню иней съедают скупые лучи солнца, и день разгорается мягкий, ласковый, какие нередко случаются в первой половине сентября. Переливаются разноцветными красками долины, дубравы, в прозрачном воздухе тихо плавает бабье лето.
Древний Владимир словно и не чувствовал всей этой прелести. Оказавшись на перекрестке фронтовых дорог, он трудился, как исправный работяга, стремящийся не уронить своего достоинства. Круглые сутки дымили заводы, грохотали станки, гудели паровозы на станции. Владимирцы готовили оружие и снаряжение для фронта, формировали и отправляли на запад эшелоны с людьми и техникой.
Редкие поезда следовали через Владимир без остановки. Даже грузовые заправлялись здесь углем, запасались водой, получали окончательные маршруты. Эшелон же с людьми мог простоять на запасном пути и несколько часов. Высыпали тогда на перрон молодые, еще безусые парни или уже пожилые дядьки в новеньких гимнастерках, удивленно глядели на чистенький, опрятный городок со златоглавыми церквями. Позвякивая котелками, бежали они за кипятком, становились в очередь у продовольственного склада, торопясь получить сухой паек. Свободные от работы девушки приходили посмотреть на парней, переброситься с ними двумя-тремя словами, помахать на прощание рукой, с грустинкой сказать: «Пишите».
А куда писать? Редко кому удавалось завязать короткое знакомство, обменяться адресами. И тогда можно было томиться по вечерам и ждать...
Иногда письма все же приходили. А чаще всего, не дождавшись весточки, девушка вздыхала: «Знать, погиб паренек в первом же бою». Правда, однажды на почту пришел солдатский треугольник с чудным адресом: «Город Владимир. Владимирским девчатам». Письмо долго лежало на почте, пока не догадались отнести его в горком комсомола. Боец писал, что он помнит наказ владимирских девушек, что был уже в бою и не отстал от своих товарищей. Он обещал крепко бить врага вплоть до изгнания его с родной земли. Письмо читали на фабриках, в мастерских. Написали ответ. Но видно, адрес бойца переменился. Больше писем от него не поступало.
А девчата продолжали встречать и провожать воинские эшелоны...
Случившиеся на станции старушки с тоской смотрели на прыгавших на ходу в теплушки молодых парней, шептали: «Счастья и удачи вам, сынки», крестились, добавляли: «Да поможет вам бог сокрушить врага».
В первой половине сентября с эшелонами стали прибывать моряки. Они не суетились, не бегали по перрону в поисках продпункта. Небольшими группами, выстроившись в колонну, шли они через весь город к знаменитым, как их называли, стрелковым казармам. Черные бушлаты и бескозырки с развевающимися на ветру ленточками были здесь, в городе, отстоящем на тысячи километров от моря, в диковинку. Мальчишки бежали за моряками, провожая их до самых казарм, с завистью читали на бескозырках: «Амурская флотилия». Отдергивая занавески, из окон смотрели на моряков девчата. Женщины постарше выходили навстречу, спрашивали:
— Откуда, родимые?
— С Амура, тетушка, с Амура-батюшки, — с улыбкой отвечали моряки.
Старший краснофлотец Павел Кульков прослужил на Амуре три года. Начал было уже подумывать о возвращении домой, о невесте, которая писала ему, что любит и ждет. Но грянула война. Кульков рвался на действующие флоты, чуть ли не ежедневно встречал командира вопрошающими взглядами: «Когда же?» Но ему говорили, что и здесь нужно кому-то службу нести: за Амуром, как зверь, готовый к прыжку, затаилась японская Квантунская армия.
Но моряки все-таки понемногу уходили. Кто на Черноморье, кто на Север. А больше — на сухопутные фронты. Отшумела Московская битва, подходило к концу лихое лето сорок второго года. Немецко-фашистские войска рвались к Волге. А Кульков все продолжал нести спокойную и привычную службу на корабле. Все по расписанию: побудка, завтрак, обед, ужин, драение палубы, отход ко сну... Словно и не бьются насмерть с фашистами наши люди. Кульков начал отчаиваться, думать, что так и не доведется ему сразиться с наглым врагом. Однако в начале сентября команды стали списывать на берег чаще. Когда вызвали Кулькова, он только спросил:
— На сушу?
— Да, в пехоту.
Кульков не обиделся. Так наболело у него на душе за долгие месяцы ожидания, что был согласен теперь хоть чертом, лишь бы в бой. По примеру товарищей обзавелся котелком, ложкой, привесил на бок флягу для воды. В эшелоне, в теплушке, спорил с теми, кто заявлял, что моряку в пехоте воевать несподручно.
— А ты вспомни русскую историю, — доказывал он. — Корнилов, Нахимов, герои Севастопольской обороны на суше дрались. В окопах. Опять же Дыбенко — матрос Балтийского флота. А Железняк? Снова матрос. Нет, друг, моряк и на суше хозяин. Еще в гражданскую враги прозвали нашего брата «черной смертью».
Фигура у Кулькова ладная, крепкая. Высок, широк в плечах. Полное, курносое, почти квадратное лицо. Родом он с Брянщины, из деревни со звучным названием Стеклянная Радица. С каждым километром приближаясь к центру России, Кульков думал, что, может, еще удастся участвовать в освобождении родных мест, побывать дома, узнать, что и как там, живы ли родители, меньшие братья и сестры.
В пути Кульков успел перезнакомиться со своими соседями по вагону. Дружески сошелся он со старшиной из штаба флотилии Константином Бабушкиным. Они договорились и на новом месте держаться друг друга.
Во Владимире прибывших моряков разместили в казарме. Но всем места не хватило, и некоторым подразделениям выдали палатки. Устроился в палатке и Павел Кульков. У него осталась изрядная доля сухого пайка, полученного в дороге, и он решил пустить его в расход. Моряки уже знали, что прибыли на формирование новой части. Но никакого начальства еще не было, и каждый занимался, чем мог. Небольшая группа младшего командного состава тоже была пока без дела. Только лейтенант медицинской службы Досычев с утра обходил казармы, пытаясь дознаться, нет ли больных, не нуждается ли кто в его помощи. Но моряки оказались людьми крепкими и закаленными, больных не нашлось, и Досычев занялся оборудованием санчасти.
Павел разыскал своего приятеля по службе на корабле — разбитного и расторопного Семена Рогова, не терявшегося, казалось, в любой обстановке, — и спросил его, что делать с остатками сухого пайка — крупой, консервами.
— Может, поварам отдать? — сказал он.
— Пусть бросят в общий котел. Не пропадать же добру, — заметил подошедший Бабушкин.
— Что вы? — запротестовал Семен. — Сами, что ль, не справимся? Сейчас такой кулеш сварганим — пальчики оближешь.
Они нашли на пустыре укромное место, развели костер, и вскоре в двух котелках, посапывая, прел добротный кулеш. На огонек ли, на запах ли кулеша стали собираться морячки. Посыпались со всех сторон советы, предложения, шутки:
— Посолить-то не забыли?
— Туда бы сала добавить.
— Сало и так съесть можно.
— А вы ребята, случайно, не в повара готовитесь?
— Практику проходят.
Когда кулеш упрел, Павел пригласил охотников испробовать кушанье. К котелкам потянулись ложки. Увлекшись едой, моряки не заметили, как подошел к ним высокий смуглый человек в накинутой на плечи плащ-накидке.
— Здорово, братишки! — сказал он, вставая в круг.
— Привет! — махнул ложкой Семен.
— Здравствуйте, если не шутите, — ответили Кульков и Бабушкин.
— Как варево? Я вижу, вы на аппетит не обижаетесь.
— Прошу к нашему котелку! — пригласил Семен.
Кулькову не понравилась эта фамильярность товарища. Неизвестно, что за человек перед ними. По всему видать, командир. Но какого ранга? Подошедший не назвал себя.
Стоявший поодаль заместитель командира роты автоматчиков гвардии старший лейтенант Иван Почечуев прибыл с Ленинградского фронта боевым, обстрелянным офицером и чувствовал себя на новом месте уверенно. Хотя он и не был сам моряком, всегда с уважением относился к ним. И сейчас ему хотелось поскорее познакомиться с товарищами по бригаде.
— А вы что ж не присоединяетесь к общей компании? — обратился к нему командир в плащ-накидке. — Хоть вы и пехотинец, а давайте поближе к морякам. Вместе воевать придется.
Почечуев подошел, а командир тем временем охотно взял поданную кем-то из моряков ложку и с доброй, приятной улыбкой потянулся к котелку. Обстановка сразу разрядилась. Моряки заулыбались, причмокивая, стали похваливать кулеш.
— Ну, как еда? — спросил Семен, искоса поглядывая на бравого командира.
— Еда хорошая, — одобрил тот. — На фронте не всегда такая перепадает.
— А случалось быть на фронте?
— Доводилось.
— Ну и как там?
— Ничего. Жить можно. А вы что ж, морячки, все с Амура?
— Есть с Амура, а есть и с флота. Разница-то невелика, — ответил Семен.
— Значит, ходили мы походами...
— Ходили!
— И тут походить придется, но уже по суше, а не по воде.
— Не все ж по морю, — согласился Семен. — Нам говорили, что и на танках можно. Сел на броню и поехал...
— На танках можно. Это вам верно сказали. Только на танк-то вскочить надо уметь. На ходу вскочить и на ходу спрыгнуть. Сможете?
— Учиться будем, — пообещал Павел.
Командир повел на него глазами:
— Верно говоришь. Учиться придется. Без этого в бой нельзя. Вы, видно, пешего строя совсем не знаете?
— Не знаем.
— Ничего, научитесь. Дело это наживное. Я слышал, один артист зайца научил спички зажигать. А мы с вами не зайцы. Смышленый народ. Моряки!
Семен улыбнулся: надо же, нашел сравнение!
— А скоро ли начнем учиться? — спросил Бабушкин. — А то надоело болтаться без дела. Морякам это непривычно.
— Я думаю, завтра и начнем, — сказал командир. — Никто не знает, сколько нам выпадет времени на учебу. А необученный в бою — что теленок на льду.
— Не такие уж мы необученные, — вступился за моряков Семен Рогов. — Артиллеристы есть справные.
— Я так понимаю, — добавил Павел Кульков, — бой — это шторм, а к штормам мы привычные.
Командир раздвинул круг обступивших его моряков.
— Молодец! — похвалил он Павла. — Хорошо сказал. Что ж, до завтра, братишки!
Он ушел, растаял в вечернем тумане. Кульков мыл в казарме котелок и все думал, кто же это был. По разговору, по обхождению очень уж прост. На большого начальника не похож. Но видать, находчивый: в карман за словом не лезет. И дело бойцовское знает. Так ничего и не решив, он ушел спать.
Ранним утром моряков выстроили на плацу. Только что назначенный начальником штаба бригады стройный молодцеватый майор Иван Тарарушкин, ловко щелкнув каблуками, подал команду.
Павел Кульков повернул голову направо и обомлел: к строю приближался тот самый командир, который беседовал с ними вчера у костра. В петлицах его гимнастерки горели на солнце три шпалы. На голове, чуть прикрывая темные волосы, лихо сидела пилотка. Командирский ремень со звездочкой на пряжке туго облегал талию. На груди слева — орден Красного Знамени. У пояса висел в массивной кобуре маузер.
— Товарищ комбриг! — с явным удовольствием, не жалея голосовых связок, докладывал майор. — Вверенная вам пятьдесят вторая механизированная бригада выстроена... Докладывает...
Подполковник остановился, бегло пробежал взглядом по строю:
— Здравствуйте, товарищи!
— Здравствуйте! — нестройно ответили моряки.
Подав команду «Вольно», комбриг вышел перед строем на середину.
— Товарищи моряки! — сказал он звонким приятным голосом. — С сегодняшнего дня вы бойцы пятьдесят второй механизированной бригады. Надеюсь, что бригада будет грозой для немецко-фашистских захватчиков. Я подполковник Головачев Александр Алексеевич, ваш командир. До сих пор вы — моряки — больше плавали, то есть ходили по морям. Но нам с вами идти до Берлина. Немалый путь. Поэтому мы будем учиться ходить. По пятьдесят километров в день. Не обижайтесь. Так нужно для боя.
Он передохнул, посмотрел, как реагируют моряки на его слова. Краснофлотцы стояли с суровыми лицами, не шевелясь. Это понравилось Головачеву, и он продолжал:
— Я так понимаю наш общий интерес. Каждому из нас важно живым дойти до Берлина. А сделать это можно, только одолев врага. Будем учиться побеждать. Совершать марши, стрелять, окапываться, владеть «карманной артиллерией» и дружить с танками. Легкой жизни я вам не обещаю. Да вы и не ищете ее. Не для того сюда пришли. Но гарантирую: тот, кто изрядно попотеет здесь, на учебных полях, быстрее одолеет врага в бою.
Павел легонько толкнул Семена локтем в бок:
— Чуешь: наш вчерашний гость.
— Влипли!
— Не похоже.
Распустив строй, Головачев не ушел сразу в штаб, как это обычно делали другие начальники, а остался на плацу. Его тут же плотным кольцом обступили командиры. Но комбриг вскоре выбрался из их круга, заговорил с моряками. Павел бочком-бочком стал удаляться, так сказать, от греха подальше. Но Головачев заметил его, подозвал.
— Здорово, братишка! — рассмеялся он. — Как сегодня позавтракал? Досыта ли накормили?
— Ничего, не жалуюсь. Питание добротное.
— Смотри. В случае чего скажи честно. Я приму меры. А то после вчерашнего подумал, что голодают морячки.
— Да нет. Это мы остатки спецпайка кончали. Не пропадать же добру.
— Тогда другое дело. Откуда родом?
— Брянский я, товарищ комбриг. Из Стеклянной Радицы.
— Что? Брянский? — воскликнул Головачев. — Земляк! И молчит.
— Я же не знал, что вы с Брянщины, товарищ комбриг, — оправдывался Павел.
— Не знал! Вы слышали? — сокрушался Головачев. — Да я в твоей Стеклянной Радице в лесу в шалашах две недели с ребятами жил. Оттуда мы в Китай собирались бежать. Помогать там революцию делать. Земляк! Давно дома не был?
— Как на флот ушел. С тридцать девятого.
— А я в этом году был. В Любохне.
— Как там, товарищ комбриг? За родных беспокоюсь.
— Как? Фашист там. Ясно как. Душит наших, передохнуть не дает. Правда, партизаны его тоже донимают. Баш на баш приходится.
Павел угрюмо молчал.
— Ничего, — успокоил его Головачев. — Мы еще побываем на Брянщине. Недалеко осталось... Ну ладно, земляк, учись воинскому мастерству по-настоящему. А главное — выше голову.
Приказав командирам подразделений вывести людей на занятия, Головачев решил выслушать доклады начальников служб. Начальник отделения вещевого снабжения капитан интендантской службы Прокудин долго перечислял, сколько чего завезено и на каких складах размещено. Головачев остановил его:
— Если мы подолгу будем разговоры вести, фашист нас побьет. Учитесь, товарищи, докладывать коротко и четко, — обратился он ко всем ожидавшим своей очереди командирам и начальникам. — Зачем мне подробно знать, где и что у вас лежит? Это дело ваше. А для меня можно коротко: такие-то и такие-то службы полностью укомплектованы. А вот где недобор, тут можно и поподробнее: чего не хватает, сколько, где легче достать...
Врач Досычев, одним из первых прибывший во Владимир, докладывал о получении штатного медицинского имущества.
— А санитарные палатки почему не получили? — спросил Головачев.
— Пока думаем без них обойтись.
— Нет уж, добейтесь полного укомплектования. Сейчас не возьмете, потом вас совсем обойдут.
Врач подумал, что комбриг зря придирается. Но потом, в октябре — ноябре, когда бригада стояла в лесу под Владимиром, палатки эти очень пригодились.
Выслушав доклады начальников служб и командиров подразделений, Головачев повернулся к начальнику политотдела бригады старшему батальонному комиссару Карапышу.
— Что будем делать, Нестор Кириллович? Вот сижу и ломаю голову. Люди собираются новые. В боях не участвовали. Опыта никакого. Кто будет их учить? Ну, я. Ну, вы. А еще кто? Не хватает нам боевого костяка. Хотя бы человек двенадцать, побывавших в передрягах: в обороне, а еще лучше — в наступательных боях.
— А что, если попросить взаймы? — сказал Карапыш.
— У кого?
— У тех, с кем вы вместе недавно воевали. У командира полка. А может, и у командующего армией. Они к вам хорошо относятся, не откажут.
— Идея! — хлопнул себя по лбу Головачев. — Спасибо, комиссар.
В тот же вечер на фронт в 415‑ю дивизию выехал нарочный. Он вез пакет с запиской от Головачева.
«Дорогой Василий Николаевич!
Прогнозы ваши оправдались. Получил механизированную бригаду и уже вступил в командование. Но бригады еще нет. На укомплектование прибывают моряки с Тихоокеанского флота. Люди крепкие, но пехотного боя не знают и пороху не нюхали. Убедительно прошу, не в службу, а в дружбу, договоритесь с кем надо и откомандируйте в мое распоряжение двенадцать лучших автоматчиков, имеющих боевой опыт. В долгу не останусь. С приветом. Головачев».
Дни стояли погожие, и Головачев спешил формировать батальоны, подбирая прежде всего командный состав, чтобы люди скорее почувствовали свою ответственность за коллектив, побыстрей узнали друг друга. Ведь им вместе идти в бой, а в атаке всегда чувствуешь себя спокойнее, когда знаешь, кто идет рядом, кто поддерживает огнем.
— Думаю вечером потолковать с коммунистами в батальонах, — сказал Карапыш. — Это в большинстве своем офицеры. От них многое зависит. Важно, чтобы без раскачки за дело брались. А затем можно и общее партийное собрание провести.
— Одобряю, — поддержал Головачев. — Обойдите, комиссар, партийцев. Собраться всем вместе, решить сообща, как работать надо, — это мы позднее успеем сделать. А сейчас не мешает, я думаю, поговорить с каждым в отдельности. Узнать, кто, откуда прибыл, с каким настроением. Чтоб, когда соберемся, уже со смыслом глядеть на людей, хоть и не в полном еще объеме, а знать, кто перед тобой сидит и чего от него ждать можно, какая задача ему по силам.
— Тоже неплохо, — согласился Карапыш.
— Тогда я пошел. День сегодня отведен для благоустройства городка. Заодно посмотрю, чем люди заняты. Сперва загляну в минбат.
Костяк минометного батальона вроде уже сложился. Там подобрались люди опытные, знающие свое дело. Командир батальона капитан Верхотуров в боях с первого дня войны. Прошел хорошую школу. Под стать ему и другие командиры. Взять хотя бы командира роты Петра Черказьяна. С ним Головачев уже беседовал. Понравился. Черказьян — высокий, подтянутый, настоящий боевой командир. На вид совсем молод, но черные усики придавали ему солидность. Доложил о себе звонким голосом, браво щелкнув каблуками.
— Ну, вас я не спрашиваю, откуда родом, — улыбнулся Головачев. — Успел узнать. Уралец.
В ответ Черказьян только вскинул голову и еще раз прищелкнул каблуками. Головачев поинтересовался, где Черказьян воевал, как стал минометчиком. Выслушав ответ, остался доволен:
— Что ж, молодость, помноженная на боевой опыт, дает отличный результат. С сослуживцами познакомились?
— Да.
— Какое мнение составили?
— Боевые, хорошие товарищи! Старший адъютант батальона — опытный командир. И как минометчик свое дело знает. Энергичен, инициативен.
Головачев отметил про себя, что за несколько дней совместной службы бойцы и командиры успели неплохо узнать друг друга, хорошо сработаться. Он застал батальон за строительством землянок. Люди не теряли времени зря. Верхотуров и Черказьян работали вместе с бойцами, рыли котлованы, таскали и тесали бревна. Во всем чувствовалась четкая организация, направляющая рука командира и его заместителя.
— Дайте-ка и мне топор, — обратился к Черказьяну Головачев. — Хочу проверить, не потерял ли я рабочую сноровку. — Он быстро и умело обтесал бревно и, передавая топор Черказьяну, спросил: — Когда думаете управиться с землянками?
— Не знаю, как будет со временем, — ответил Черказьян. — Прикидываю за неделю отстроиться.
— Времени у нас в обрез, — сказал Головачев. — Основное будем отдавать учебе. Но землянки тоже нужны. Впереди зима. Доживем ли мы до нее на этом месте, трудно сказать, а готовиться надо.
В первом батальоне основной командный состав тоже подобрался неплохой. Командир батальона — старший лейтенант Силуянов, комиссар — политрук Элькинбард, начальник штаба — лейтенант Ищенко. Силуянов показался Головачеву человеком деловым, сдержанным. Говорил он мало и только то, что считал необходимым сказать. На днях прибыл командир взвода лейтенант Агафонов, которого Карапыш прочит в парторги батальона.
Только вчера батальон получил пополнение. Новые бойцы уже были обмундированы. И никто не болтался без дела. Одни строили землянки, другие приводили в порядок оружие и материальную часть, поступающую в батальон.
Приняв рапорт Силуянова, Головачев отпустил его, а сам заговорил с Агафоновым. Лейтенант производил хорошее впечатление. Он успел повоевать. И здесь быстро освоился и знал уже многих бойцов батальона. Головачев мысленно одобрил выбор комиссара Карапыша.
Поговорив с Агафоновым и дав ему несколько советов, касающихся политической работы с людьми, Головачев в приподнятом настроении направился в третий батальон. Командир его старший лейтенант Тарбаков одним из первых прибыл в бригаду. Как «старожил», он был уже хорошо знаком комбригу. Старший лейтенант немало повоевал, командовал взводом, ротой и на батальоне сумел зарекомендовать себя с положительной стороны.
Головачеву не терпелось заглянуть в пулеметную роту. К пулеметчикам он имел особое пристрастие. Ведь и ему пришлось начинать свою службу в армии после окончания военной школы имени ВЦИК, командуя пулеметной ротой. Почти три года отдал он боевому другу — пулемету. Вчера, когда на пулеметную роту в третий батальон прибыл лейтенант Долгополов, Головачев не успел с ним поговорить.
— Откуда, лейтенант, прибыли? — начал он теперь с обычного своего вопроса.
— С Амурской флотилии, товарищ подполковник, — ответил Долгополов.
— С флотилии? — переспросил Головачев. — Слышал много доброго о моряках. Рад, что вы будете у нас служить. Враг силен, и с ним надо воевать грамотно.
Головачев поинтересовался, начали ли изучение материальной части оружия, готовятся ли к стрельбам.
— Скоро предстоят учения в составе бригады, — сказал он. — Готовьтесь к ним серьезно. Там мы проверим и тактику.
Когда вечером собрались коммунисты, Головачев уже видел в зале людей более или менее знакомых. Почти с каждым он успел поговорить, многих узнал, что называется, в деле, в заботах по устройству подразделений, на занятиях. Понравился ему командир второго батальона старший лейтенант Лапсин. Энергичен, но не суетлив. Этот быстро сумеет сколотить батальон. И на четвертой роте у Лапсина боевой офицер — старший лейтенант Давыденко. С первого дня войны на фронте. В разных переплетах побывал. Такой в бою не растеряется. Думалось, что народ в бригаде подбирается крепкий. Моряки храбры и искусны в боевой технике. Многие офицеры прошли сквозь огонь первого года войны. С ними можно воевать, можно выполнять боевые задачи. Правда, среди рядовых бойцов немало необученных, не нюхавших пороху. Но разве напрасно выпросил он у своего прежнего командира дивизии двенадцать прошедших фронтовую закалку автоматчиков? Они обстреляны, они уже гнали врага и знают, как это делается. Это будет неплохая подмога. Надо только позаботиться о том, чтобы фронтовики быстрее передали накопленный опыт новым своим товарищам, научили их воевать.
С этой мыслью Головачев и пошел к трибуне, когда Карапыш предоставил ему слово,
Ее принесли в партизанский лагерь на носилках. Надя тотчас же спросила, где Головачев, и ей сказали, что он уже ушел и Попков тоже сейчас уходит, чтобы успеть догнать основную группу. Надя лежала в санитарной землянке и, сдерживая себя, беззвучно плакала, когда Попков зашел проститься. Рана ее оказалась серьезной. Нога опухла и посинела. Поднялась температура, и Надя вскоре впала в беспамятство.
Очнулась она уже в госпитале на Большой земле. Непривычная тишина, хрустящие белые простыни, предупредительные в белоснежных халатах медсестры. Госпиталь располагался в небольшом уютном городке в центре России. От медсестры Надя узнала, что привезли ее сюда, на Большую землю, на самолете вместе с другими партизанами, раненными в тылу врага.
Дни потянулись скучные и однообразные. Друзей у нее здесь не было. Все они остались по ту сторону фронта. Она ничего теперь не знала ни о партизанском отряде, ни о подпольщиках, оставшихся в Любохне и в Фокино. Теперь назад дороги нет. Осталась одна реальная мечта — на фронт. Этой мечтой она жила, ее начала осуществлять, как только выписалась из госпиталя. Решила идти прямо в военкомат. Считала, что просьба ее самая естественная: она просилась на фронт.
— На фронт? — переспросил военком. — Похвально, хорошо. А что вы, голубушка, будете делать на фронте?
— Я снайпер, — сказала Надя. — Специальные курсы кончала.
— Снайпер? Еще лучше. А чем вы докажете, что снайпер? Есть у вас документ?
Надя пожала плечами:
— Документов, к сожалению, нет. Все бумаги, удостоверяющие личность, пришлось сдать в партизанском отряде. А там они пропали.
— А как же мы...
— Ну, это легко проверить, — перебила Надя. — Дайте мне винтовку. Достаточно одного выстрела.
Военком порылся в бумагах.
— Хорошо, — ответил он. — Я вам верю. В конце концов, если окажется, что вы не умеете стрелять, сможете пойти в роту санитаркой. Девушка вы крепкая, а раненых таскать — нужна главным образом сила.
— Да, конечно, — согласилась Надя.
— Я думаю, вам безразлично, в какую часть?
Надя задумалась. Сказать или нет?
— Если можно, — осмелилась она, — я хотела бы в часть, которой командует капитан Головачев.
Военком поднял на нее усталые глаза:
— Ну, милая, у вас претензии... Капитанов на фронте тысячи. И откуда мне знать, где и чем командует Головачев?
— Тогда все равно, — засмущалась Надя. — Тогда в любую часть.
— Мне нужен делопроизводитель, — сказал военком. — Может, вас это устроит?
— Нет, нет, — заторопилась Надя. — Только на фронт. В роту, как вы сказали. Я должна посчитаться с гитлеровцами.
Военком выдал ей предписание, и она ушла.
В городе ее теперь ничто не задерживало. Она собрала чемоданчик, простилась с хозяйкой и вышла на большак «голосовать».
Попутная машина вскоре подобрала ее.
Дорогие и многоуважаемые Мария Алексеевна и Варвара Алексеевна!
До глубины души тронут тем, что вы разыскали меня — ничем не приметного солдата 52‑й бригады — и обратились ко мне с просьбой написать свои воспоминания о службе под командованием вашего брата, а нашего любимого комбрига Александра Алексеевича Головачева.
Искренне вам благодарен за это.
Приятно вспомнить о бригаде, под знаменем которой я принимал участие в боях, не только потому, что служба в ней совпала с наступлением нашей армии, но и потому, что это время связано с моей юностью.
Да, юность даже в войну хороша.
Срочную службу проходил я на Краснознаменной Амурской флотилии старшиной катера.
Когда я подавал рапорт, то просился на Волжскую военную флотилию, а был согласен пойти на любой действующий флот: Северный, Балтийский, Черноморский.
Таких, как я, набралось много, и весь эшелон моряков до последнего матроса был уверен, что везут нас на флот. Был даже разговор, что нас направят в Англию для участия в десантных операциях по открытию второго фронта. Но к нашему ужасу, во Владимире нас повели в гарнизонную баню и там заставили снять морскую форму. Бушлаты с надраенными пуговицами и флотские брюки со стрелочками полетели в общую кучу. Вместо этого нам дали все армейское и английские ботинки с обмотками.
Многие из нас все же сумели втихаря прихватить по матросской тельняшке и брюкам с широким флотским ремнем и, конечно, по бескозырке. Как же без всего этого моряку на войне, пусть даже и в пехоте?
После бани наш эшелон, построенный в колонну, перевели в лес, расположенный под Владимиром. Там формировалась 52‑я механизированная бригада. Ночь мы провели в шалашах, а утром после завтрака выстроились для распределения.
К строю подошел подполковник в сопровождении небольшой группы командиров и без особых церемоний объявил, что мы с сегодняшнего дня являемся бойцами 52‑й механизированной бригады и что о море мы должны забыть, а свои морские мили откладывать пешком по суше. Потом он скомандовал:
— Коммунисты — два, комсомольцы — один шаг вперед! Напра‑во! — И, обратившись к какому-то лейтенанту, спросил: — Сколько тебе?
Тот ответил:
— Двадцать семь.
Тогда подполковник скомандовал:
— Коммунисты, шагом марш!
Я понял, что оказался двадцать седьмым, когда следовавшему за мной бойцу велели приставить ногу.
Когда я проходил мимо, то услышал, как подполковник сказал:
— Смотри, Романов, каких гвардейцев я тебе даю: богатырь к богатырю.
Я мысленно представил себя богатырем и засмеялся. Будь это в старое царское время, меня наверняка бы в гвардейскую часть не взяли: мало того что сухопарый, еще и сутулый. Однако постарался по возможности выпрямиться и голову поднять повыше, чтобы привести себя в соответствие с оценкой подполковника. Об остальных же своих товарищах подумал: «Видел бы ты, товарищ подполковник, нас в морской форме, не то бы еще сказал об амурцах».
Так меня в числе других коммунистов направили в отдельную роту противотанковых ружей и назначили помощником командира взвода.
Меня не удивило, что из старшины 1‑й статьи я превратился в сержанта. Командованию виднее, где использовать моряков. Единственное, что меня удручало, так это то, что со мной не оказалось Виктора Колесниченко. С ним вместе я служил в штабе Амурской флотилии и настолько привязался к нему, что трудно сказать, кем он был для меня больше: другом, товарищем, наставником или братом.
Виктор навестил меня, когда я с бойцами строил землянку для взвода, и сообщил, что будет служить при штабе бригады. Сначала я удивился: как он мог согласиться с этим, когда с самого начала войны рвался на фронт? А тут вдруг штаб, и наверняка писарем. Я даже обиделся за него, но, поразмыслив, понял, что вряд ли из всех, кто прибыл сюда, можно найти более подходящего и полезного человека для работы с картами, чтобы так умело наносить и дислокацию, и обстановку, как это мог делать Колесниченко. И я успокоился.
Формируясь, бригада проводила тактические занятия в поле, выбирая самые разнообразные варианты боя. Нам выдали автоматы и противотанковые ружья (ПТР). Что такое автомат, мы представляли и раньше. А вот противотанковые ружья увидели впервые. Это почти двухметровый ствол с прикладом на ножках-раскладушках и весом с добрый пуд: только двоим носить под силу. Предназначалось ружье для борьбы с танками и самолетами противника. Стреляло бронебойными пулями крупного калибра.
Увешанные и нагруженные всеми этими средствами ведения боя, после многокилометровых маршей, бросков, перебежек домой, то есть в расположение роты, возвращались мы без ног. Однажды, будучи дежурным по роте, я вел усталый строй с ужина, и мне взбрела в голову мысль скомандовать:
— Запевай!
Рота молчала.
— Запевай!
Не запевают.
— Запевай!
Молчат.
Не падать же моему командирскому авторитету совсем, и я, не долго думая, запел сам. Запел известную песню «По долинам и по взгорьям». Вопреки моим опасениям, рота подхватила песню, да так, будто шли в строю хорошо отдохнувшие ребята. Усталости в голосах ничуть не бывало. Ребята заметно подбодрились. И надо же: навстречу нам идет комбриг.
Я, как положено, подал команду «Смирно! Равнение направо!». И, отдавая честь, печатая шаг, стал проходить мимо. Но подполковник подозвал меня к себе. Я доложил, что за рота, куда идет.
— Где же вы видели, чтобы командир воинского подразделения сам запевал песни? — спросил подполковник.
— Нигде, — ответил я. — Только мне казалось, что неважно, кто запевает. Важно, чтобы бойцы пели.
— Нет, моряк, важно. Очень важно, когда командир запевает, а бойцы поддерживают. Это значит, что они уважают своего командира и командиру легко с такими бойцами, — сказал приятной скороговоркой подполковник. — Ладно, веди свою роту, запевала.
Я повторил его слова, как приказание, и, догнав роту, пошел рядом.
Когда обо всем этом я доложил командиру роты Романову, тот, улыбнувшись, сказал:
— Чудак-человек! Выставил свою тельняшку да еще удивляется, почему его Головачев назвал моряком. Странно, почему он тебе за нарушение формы одежды замечание не сделал.
Тут я понял, какому подвергался риску, когда, невольно последовав примеру бойцов взвода, стал носить гимнастерку с расстегнутым воротом, чтобы видна была тельняшка. До чего только не доводит романтика!
Романов рассказал мне о Головачеве. Рассказывал он с каким-то упоением. Я узнал, что наш комбриг командовал пулеметной ротой, участвовал в боях с белофиннами, испытал горечь отступления в первые месяцы войны с фашистами. Суровая школа закалила его. С таким не страшно.
Через несколько дней бригаду торжественно ставили под Знамя. По этому поводу был митинг и парад. Выступал комбриг Головачев. Говорил он не по бумажке, и, может быть, потому его выступление было горячим, взволнованным, простым и убедительным, а слова вескими и неотразимыми. О том, что фашисты звери, что это наглый и сильный враг и его надо победить, мы слышали и раньше. Но речь командира бригады воспринималась по-особому. Выступал боевой командир, встречавшийся со смертью с глазу на глаз. Ему нельзя было не верить. Еще не закончил свою речь командир бригады, еще слова, одно раскаленнее другого, ложились в души бойцов и командиров, как вдруг бригада ахнула. Комбриг побелел, схватился рукой за грудь и как-то неестественно покачнулся. Потом, правда, взял себя в руки. Что с ним было? Послышались предположения: кто говорил, что фашисты расстреляли его семью, которая осталась в оккупации, другие уверяли, что его семья попала под бомбежку и погибла, третьи утверждали, что осколок, засевший в груди, дает о себе знать. Я не стал уточнять, какая из этих догадок ближе к действительности. Если человеку плохо от одних воспоминаний, значит, он хлебнул войны полной мерой. Когда же нас пошлют на фронт? Чего маринуют? Бригада стояла побатальонно, буквой П. Головачев, преодолев минутную слабость, продолжал свою пламенную речь. Мы вновь видели волевого, энергичного командира. Он призывал к стойкости и выносливости.
— Родина вручает нам боевое Красное знамя, которое дает бригаде право на существование, — доносилось с трибуны. — И это право, данное бригаде как бы авансом, нужно оправдать в предстоящих боях, донести боевое Знамя до Берлина, украсить его гвардейской лентой и орденами. Отныне наша жизнь принадлежит безраздельно этому Знамени. Пусть помнит каждый из вас: если струсит, пуля будет его уделом. А если я струшу, пусть та же пуля поразит и меня. — И он с силой приложил свою широкую ладонь к груди.
Принимая Знамя, Головачев встал на одно колено и поцеловал краешек, как бы клянясь в верности этому, бесценному теперь красному полотнищу с названием и номером нашей бригады.
Когда знаменосец в сопровождении ассистентов пошел под звуки марша вдоль батальонов и рот бригады, строй замер. Мы смотрели, как величественно и гордо плывет кумачовое полотнище, плавно развеваясь на легком ветру. Потом раздалась команда:
— К торжественному маршу, побатальонно, дистанция десять шагов, первый батальон прямо, остальные направо — шагом марш!
Духовой оркестр грянул марш, и бригада, всколыхнувшись, пошла, четко печатая шаг, мимо трибуны, все были полны решимости выполнить любой приказ Родины в борьбе с ненавистным врагом.
Случайно я заметил, что рота автоматчиков, проходя мимо трибуны, делала взмах рукой не по-уставному, не до бляхи, а до левого плеча, как нам велел когда-то командир сводного батальона амурцев, когда вел нас на парад в Хабаровске 1 мая 1941 года. Тогда командующий войсками Дальневосточного военного округа с трибуны подозвал командира батальона и объявил ему благодарность за отличную строевую подготовку моряков.
Да, сомнения быть не могло: передо мной участники того парада. Я мысленно представил их в морской форме, в бушлатах с надраенными пуговицами, с флагом Военно-Морского Флота над головами. Даже шаг их не изменился. Они шли тяжелым, но твердым и широким матросским шагом. И серое солдатское обмундирование сидело на ребятах как-то по-флотски.
С парада бригада ушла на учения.
На одном из тактических занятий, по ходу учений, пришлось окапываться, ползти по-пластунски, делать короткие перебежки и снова окапываться. Участок попался на бывшем картофельном поле. Картошка была выкопана и вывезена с поля, но часть осталась под землей. Бойцы, окапываясь, обнаруживали ее и клали в карманы.
Когда учения закончились, ребята разожгли костры. В этот момент к нам подошел подполковник, командир бригады. Я спокойно доложил ему, что мы делаем, и пригласил попробовать печеной картошки. Быть может, я допустил бестактность. Мои уши загорелись от стыда. Но подполковник не отказался. Взял горячую картофелину, перекидывая ее с руки на руку. Завязалась беседа. Он интересовался, здорово ли достается на учениях, а мы спрашивали, скоро ли на фронт.
— Скоро, — ответил комбриг и, поблагодарив за угощение, ушел.
Под впечатлением этой встречи рота возвращалась к месту своего расположения. Настроение у всех было приподнятое. Вот какой у нас командир! С таким можно идти куда угодно. Вести разговор в строю не полагалось, но я не останавливал бойцов. Пусть поговорят. Такой разговор, думалось мне, принесет пользу.
Вскоре бригада была поднята по тревоге и направлена походной колонной во Владимир, на железнодорожную станцию, чтобы через Москву попасть под Тулу и там влиться в 15‑й танковый корпус 3‑й танковой армии. Под Тулой перед бригадой выступил командир 15‑го танкового корпуса Герой Советского Союза генерал-майор Копцов В. А. Он сказал, что 3‑я танковая армия является резервом Ставки Верховного Главнокомандования и нам предстоит подготовиться к упорным боям с фашистами.
О том, что Копцов — Герой Советского Союза и что это звание он получил в боях на Халхин-Голе, мы узнали раньше от бойцов корпуса. Нас радовало, что командир имеет Золотую Звезду. Что ни говори, а воевать под командованием Героя Советского Союза почетно.
Началась напряженная боевая и политическая подготовка. Условия, близкие к боевым: дни и ночи — в поле, и в снегу, и под звездным небом на ветру, и в окопах, которые утюжат танки. Правда, пока свои: для пробы наших нервишек. Чувствовалось, что армия готовится к такому удару, от которого у немцев звенело бы в ушах до самой смерти. Здесь я был назначен командиром взвода противотанковых ружей.
Неугомонный командир бригады появлялся всюду в самое неожиданное время, и до всего ему было дело. Он не раз выражал удовольствие действиями нашего взвода. На меня была составлена аттестация на присвоение мне звания младшего лейтенанта.
Наконец нас погрузили в эшелон и повезли в направлении Сталинграда. Для соприкосновения с противником наша бригада прошла своим ходом от Бутурлиновки через Калач в Кантемировку, к месту нашего первого боевого крещения.
Как мне потом стало известно, в декабре 1942 года Ставка Верховного Главнокомандования приказала командующему Воронежским фронтом Ф. И. Голикову провести наступательную операцию силами войск левого крыла и центра фронта с задачей разгромить вражескую группировку на Дону между Кантемировкой и Воронежем и освободить от противника участок железной дороги Лиски — Кантемировка.
Мой взвод был придан танку Т‑34. Из телеграфных столбов мы сделали большие сани. Концы бревен для прочности связали морскими узлами. Погрузили боеприпасы, посадили первые номера расчетов с противотанковыми ружьями и закрыли их брезентом. Вторые же номера с автоматами, и я в том числе, сели на танк десантом, прикрываясь его броней.
И вот это странное содружество танка и противотанковых ружей устремилось на прорыв вражеской обороны. Погода благоприятствовала, шел густой снег. Когда артиллеристы перенесли огонь в глубину обороны противника, бригада двинулась вперед. Все, кто пошел на фронт добровольцами, да и те, кто оказался здесь по приказу, знали, на что они идут и что их здесь ожидает. Знали и готовили себя к самому страшному. Основной мыслью было: лишь бы успеть уничтожить хоть столько-нибудь гитлеровцев. И наконец-то первый бой, к которому мы так стремились, чтобы отстоять свою Родину, матерей и отцов. Мы, конечно, были сильно взволнованы. Перед боем комбриг Головачев сказал:
— Задачей бригады является стремительное продвижение вперед. На мелочах не задерживаться.
Наша тридцатьчетверка подхватила тяжелые, сильно нагруженные, казалось бы, неспособные сдвинуться с места сани и пошла легко в прорыв, как говорят, на оперативный простор. Стремительность, с которой бригада двинулась вперед, превзошла все наши предположения.
Наши танки не просто вклинивались в оборону противника, они входили в нее, как нож в масло. Машины шли полным ходом. На дорогах и по обочинам валялись брошенные гитлеровцами вещи. В одном совхозе ночью немцы подбили наступавший в нашем порядке танк. Экипаж погиб. Гитлеровцы, очевидно из группы прикрытия, человек пятнадцать — двадцать, пытались на грузовике удрать. Но их машину смял наш танк, шедший на большой скорости. Все это произошло так быстро, что первые номера противотанковых ружей, находившиеся в санях, ничего не заметили и, к счастью, не пострадали.
На рассвете нас обстреляли из бурьяна. Мы решили сани отцепить. Все, кто с противотанковыми ружьями, заняли оборону, а кто с автоматами, на танке пошли прочесывать густой бурьян, где засели гитлеровцы. Вся операция длилась не более двух часов.
Это было перед Александровкой. Прицепив снова сани, мы двинулись дальше. Александровку бригада взяла с ходу. Фашисты не успели даже убрать телефонный коммутатор, оставили пишущие машинки, оружие, продовольствие.
Под Ольховаткой наш танк получил повреждение, и мы вынуждены были задержаться до подхода полуторки. Здесь мы вооружились трофейными немецкими автоматами, которых было предостаточно, да и боеприпасов к ним имелось в достаточном количестве, сели на трофейную итальянскую машину. Шофер-итальянец не знал русского языка, но отлично понимал, что от него требуется, и добросовестно выполнял свои обязанности.
Не укладываясь в отведенное время, мы требовали от итальянца жать на все педали. Шофер, конечно, жал, но однажды заявил: «Машине капут». Нет, это не был саботаж, потому что, когда мотор заглох, итальянец, обжигая руки, старался быстрее устранить повреждение. Но это ему не удалось. Оставив в машине все свое имущество, кроме боеприпасов, мы ушли на выполнение задания, а шофер, так и не отремонтировав машину, сложил наши вещи на подводу (где он тогда ее достал?) и через некоторое время догнал нас.
Нам было приказано оседлать шоссе. Мы совершили обходный маневр. Пришлось идти пешком по занесенным снегом дорогам. Мы были уже у цели, когда из придорожного села нас обстреляли. Завязался бой.
Трудно было определить, куда развернуть фронтом взвод, поскольку стреляли с разных сторон. Пришлось прочесать все село, брать с бою почти каждый дом. На маневрах при формировании бригады мы не отрабатывали действий бойцов в уличном бою. Однако теперь ребята под командой сержанта Никифора Лиханова так ловко и умело очищали от противника дом за домом, действовали так быстро и решительно, что враг не сумел оказать организованного сопротивления. Другие бойцы взвода уничтожили несколько гитлеровцев, пытавшихся забросать нас гранатами.
Дорогу мы оседлали, несмотря на задержку из-за непредвиденного боя. Но долго стоять на пригорке не пришлось. Получили другое задание.
Нашему взводу чаще всего ставилась задача вспомогательно-самостоятельного характера. Как это понять? Очень просто. Например, в общем плане наступления для бригады в целом отводился определенный участок и направление. Взводу приходилось или идти в этом же направлении, оберегая фланг на случай прорыва танков, или где-то перекрывать дорогу. Командир роты обычно говорил: «Иди к населенному пункту, вцепись зубами в землю и не пропускай по дороге никого, даже если это будет не танк, а линейный корабль. Стой, пока тебе не скажут, что нужно идти на другое место». И мы шли, часто пробирались оврагами и лесом, одновременно ведя огонь по пулеметным точкам. И получалось, что задача у взвода в масштабе бригады вспомогательная, продвигаемся же мы самостоятельно, а не вместе с каким-нибудь батальоном.
К вечеру наша мехбригада ворвалась в деревню Гарбузово. Танковые части корпуса вышли в район Шелякино. В этом районе наши войска взяли много пленных.
Утром взвод получил задачу совершить марш-бросок по проселочной дороге, чтобы выяснить, свободен ли от противника район севернее основного направления бригады. При обнаружении неприятеля — уничтожить его. Сказать, что в то время бригада просто продвигается, значит ничего не сказать, поскольку движение было настолько стремительным, что мы не имели возможности даже часик поспать. И все же нас страшно обескураживало, что некоторым частям противника удавалось ускользнуть от уничтожения.
Днем мы шли, думая лишь о том, как бы скорее прийти в крупный населенный пункт, чтобы до получения новой задачи успеть хоть немного уснуть. С наступлением сумерек взвод встретился с противником, двигавшимся справа от нас. Собственно, мы его видели и днем, но думали, что это одна из частей нашей бригады, которая идет в одном с нами направлении. То, что это противник, определили по немецкой речи. Открыли огонь. Завязалась перестрелка. Стреляли на вспышки выстрелов и на слух. Мы охватывали противника полукольцом. Несколько звучных выстрелов из противотанковых ружей с разных направлений создали у фашистов впечатление, что действует крупная часть. Автоматчики воспользовались замешательством противника и завершили его разгром.
Мне всегда приятно было наблюдать четко отработанное взаимодействие номеров. Обычно каждый понимал другого по взгляду. Командир отделения сержант Лиханов вдохновлял бойцов личным примером. А первый номер Кузнецов — богатырь в прямом смысле слова — орудовал своим ружьем самостоятельно, без помощи напарника. В уличных боях он держал ружье за ствол, как оглоблю, и вид у него был в это время страшный. При виде такого богатыря с железной оглоблей на плече противнику, видимо, оставалось думать только о бегстве.
Сколько прошло времени, пока мы гонялись за немцами по кустарнику, сказать трудно. Но когда мы собрались после схватки, чтобы продолжать путь к намеченному пункту, оказалось, что я потерял направление. К счастью, выручила нас гора, которую нужно было перейти, чтобы соединиться с нашими.
Сейчас многому приходится удивляться, в том числе и тому, что какая-то неведомая сила не давала нам сбиваться с пути и оберегала от простуды и заболеваний. К месту назначения взвод пришел вовремя. Но спать снова не пришлось. Бригада продолжала идти на Алексеевку.
А вперед или на фланг, на танкоопасные направления, бросали наш взвод[1].
Незадолго перед первыми для бригады боями Головачев пережил тяжелое личное горе. В тот день он вернулся из подразделений к себе в штаб поздним вечером. Размашисто вошел в избу, и тут ординарец подал ему письмо. Александр прочитал его мгновенно и положил на краешек стола. Тяжело опустился на скамью: «Значит, родные от меня скрывали. Может, и правильно делали...» И когда вошел старший батальонный комиссар Карапыш, он вслух сказал:
— Что ж, вот и первый. Обидно...
— Кто первый? — не поняв, переспросил комиссар.
— Да брат, Сергей, — с грустью отозвался Головачев. — А как хорошо шел! Как тянулся к знаниям! Начав с ученика мебельщика, в двадцать лет стал начальником мебельного цеха завода. Вступил в партию. После окончания курсов по подготовке в вуз поступил в Московский химико-технологический институт. Не дали сразу места в общежитии, так он все равно учился, а жил на вокзалах Москвы. Там и к экзаменам готовился. Полгода промотался. Экзамены сдал на «отлично». Был парторгом ЦК института. Окончил с отличием. Пошел в армию. Участвовал в освобождении западных областей Украины. После армии получил назначение начальником цеха в Горловку. А тут война. Завод эвакуировался в Кемерово. Еще в феврале сорок второго года за образцовое выполнение задания правительства по производству боеприпасов наградили Сергея орденом Красной Звезды. И вот погиб. Как сказать об этом брату Николаю, ума не приложу. Уж очень он его любил.
— Как же это случилось? — тихо спросил Карапыш.
— Как? — ответил, сверкнув глазами, Головачев. — Несправедливость! Мы на фронте каждый день со смертью встречаемся. И вот — целехоньки. А он в тылу. Там у них в Сибири и затемнения-то нет. Не достает враг. Старались для фронта, знали — их продукцию ждут. И вдруг взрыв. Ну и... при исполнении служебных обязанностей.
Он сидел, низко склонив голову, и Карапыш не узнавал в нем всегда подвижного и веселого, не расстающегося с шуткой комбрига. В томительном молчании прошло несколько минут. Потом Головачев расправил плечи, будто стряхнув с них тяжелый груз, поднялся, сказал хрипло:
— Ну что ж, слезами, как говорится, горю не поможешь. Давайте займемся текущими делами. Какие там сводки с фронта? По радио что передавали? Записали?
Просмотрев сводки Совинформбюро, Головачев стал приходить в себя, повеселел.
— Под Сталинградом давят наши фашистов! Хорошо! Уже расчленяют окруженную группировку надвое. Представляю, как крутятся и жужжат там гитлеровцы! Пусть они на своей шкуре попробуют, каково в окружении-то. Верно сказано: кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет, — взволнованно говорил Головачев.
Он работой глушил в себе непоправимое горе. Уезжая в штаб корпуса, подошел к машине, за рулем которой сидел младший брат Николай: он решил пока не говорить ему о гибели Сергея... Посмотрел на Николая тревожным взглядом, затем, встряхнув головой, как бы отгоняя от себя тяжелые думы, сел в машину, сказав Карапышу: «Ждите новостей...» И, повернувшись к брату, тихо произнес:
— В штаб корпуса, Коля.
Снежная пыль столбом взвилась на дороге.
Потерпев поражение под Сталинградом, гитлеровцы тщетно пытались выручить свою окруженную и обреченную на гибель 6‑ю армию. С юго-запада пробовала прорвать кольцо окружения усиленная танками группа Манштейна. В ее состав вошли 6‑я, 23‑я, а затем и 17‑я танковые дивизии, отдельный танковый батальон, оснащенный тяжелыми танками «тигр», четыре пехотные дивизии, ряд частей усиления и две румынские кавалерийские дивизии.
Гитлеровцы начали свое наступление из района Котельниково вдоль железной дороги 12 декабря 1942 года. За три дня боев врагу удалось продвинуться вперед на сорок пять километров. Под давлением подошедшей 17‑й немецкой танковой дивизии наши части отошли за реку Мышкову. Противника отделяло теперь от Сталинграда всего сорок километров.
В начале декабря 52‑я механизированная бригада покинула Владимир и дислоцировалась в Тульской области. С 15 декабря она вошла в состав 15‑го танкового корпуса 3‑й танковой армии.
Все в бригаде, от командира до бойца, с волнением следили за ходом гигантской схватки у берегов Волги. С жадным вниманием вчитывались в каждую строку сводок Совинформбюро. За ними скрывалось и соотношение сил, и направление ударов.
По решению Ставки Верховного Главнокомандования в сражение против группы Манштейна была введена 2‑я гвардейская армия под командованием генерала Р. Я. Малиновского. Ее мощный удар решил участь сражения в пользу советских войск.
16 декабря начали наступление войска Юго-Западного фронта и 6‑я армия Воронежского фронта, переданная потом в состав Юго-Западного фронта. Разгромив 8‑ю итальянскую армию, советские войска стремительно развивали удар в общем направлении на Морозовск.
Новый, 1943 год 52‑я мехбригада встречала в пути.
Головачев рвался в бой. В дни, когда наши войска одерживали неслыханные победы над немецко-фашистскими захватчиками, когда армии Юго-Западного фронта под командованием молодого генерала Н. Ф. Ватутина готовились перейти в наступление в районе среднего Дона, чтобы гнать врага дальше на запад, он испытывал особое нетерпение. Хотелось скорее проверить себя в новом качестве, а главное — помериться силами с врагом. Страна копила эти силы в тяжелейших условиях, народ отказывал себе в самом необходимом, терпел невзгоды и лишения, лишь бы оснастить армию всем необходимым, лучше обучить ее бойцов. Корпус пополнялся новенькими тридцатьчетверками, уже показавшими свое превосходство над немецкими танками. В бригаде стало больше автоматов, минометов, противотанковых ружей, пушек. А главное, и командиры и бойцы убедились, что фашиста бить можно, он будет отступать и, если как следует ударить, побежит. В общем, воевать стало легче.
Трясясь теперь на машине по избитому, в рытвинах, проселку, Головачев думал: против кого же придется вести первый бой его морячкам? Не против ли войск Манштейна? Он видел, что за месяцы, ушедшие на комплектование и обучение, бойцы истосковались по фронту. Они жаждали боя. Головачеву пришлись по душе удаль и лихость бойцов, их неудержимый порыв. Они привыкли к танкам, будто всю жизнь только и делали, что с ходу взбирались на броню и на ходу спешивались, чтобы прочесать вражеские окопы.
...На командном пункте корпуса собрались командиры танковых бригад. Головачев едва успел с ними познакомиться. Командир корпуса генерал Копцов повез их дальше — в штаб армии. По оживлению среди штабных офицеров и по той улыбке, с которой вышел к ним командующий 3‑й танковой армией генерал-лейтенант Павел Семенович Рыбалко, Головачев понял, что наступают горячие деньки.
С Павлом Семеновичем Рыбалко Головачев до этого встречался всего один раз. Но наслышан был о нем немало. Рассказывали о необыкновенном обаянии командующего, о его умении располагать к себе людей, вдохновлять их на победу. Рыбалко не был многословен, но и не жалел слов, когда видел, что они упадут на добрую почву и дадут хорошие всходы. Поговаривали, что эти качества приобрел он еще в годы своей службы в 1‑й Конной армии, где был политработником. Он сохранил это умение общаться с людьми, столь необходимое каждому командиру. Даже ставя боевую задачу и взваливая на плечи подчиненного порой нелегкую ношу, он будто дружески беседовал с человеком, подчеркивая тем самым, что эту ношу нести им вместе и поэтому надо отдать для достижения цели весь свой талант и все силы.
Генерал Рыбалко, среднего роста, с наголо бритой крупной головой, быстро вышел на середину уставленной столами комнаты и сказал, обращаясь сразу ко всем собравшимся:
— Я рад, товарищи командиры, сообщить вам: наша армия переходит в наступление.
Во всем облике командарма чувствовалась недюжинная внутренняя сила. Она угадывалась и в плавном взмахе руки, и в твердом взгляде внимательных карих глаз, и в разлете густых темных бровей, стрелами уходивших к вискам.
Когда улегся вызванный его сообщением шум, Рыбалко подошел к карте и несколькими штрихами обрисовал обстановку:
— Из района Кантемировки армия наносит удар в общем направлении на Алексеевку. С северо-востока навстречу нам движутся другие части фронта. Задача: окружить и уничтожить россошанскую группировку противника с выходом в последующем в район Харькова.
Командующий обрисовал обстановку, сложившуюся на фронтах. Войска Донского фронта под командованием К. К. Рокоссовского доколачивают окруженную 6‑ю армию Паулюса. Предпринимаются попытки расчленить ее на части.
— Чтобы помочь нашим армиям под Сталинградом, — сказал Рыбалко, — мы обязаны без устали гнать врага на запад. Перед нами восьмая итальянская армия. Разгромив ее, мы выйдем фашистам в тыл, перережем коммуникации и устроим маленький Сталинград. Приказ получите сегодня. Детали уточните с начальником штаба армии. А пока пройдемте к ящику с песком, посмотрим, как оно получится на местности.
Пока офицеры размещались вокруг огромного, занимавшего почти четверть комнаты ящика с песком, рассматривая рельеф местности и искусно нанесенную обстановку, генерал Копцов представлял командующему командиров бригад. Рыбалко пожимал каждому руку, успевая сказать несколько ободряющих слов. Головачева он придержал, спросил:
— Как ваши морячки?
— Рвутся в бой, товарищ командующий.
— Видел их на учениях, — сказал Рыбалко. — Отчаянный народ.
На ящике с песком Рыбалко детально разъяснил замысел боя, задачи корпуса и бригад. Когда он повернулся к Головачеву, тому показалось, что голос зазвучал с особой теплотой:
— Командир пятьдесят второй мехбригады подполковник Головачев — человек у нас новый. И бригада новая. Первый раз вводится в бой. Смотрите не обижайте ее. А вы, Александр Алексеевич, поимейте в виду, что задача у вас хотя и трудная, но вполне выполнимая. Я на вас надеюсь. Сосед у вас опытный. Так что за него не беспокойтесь. И командир восемьдесят восьмой танковой бригады, с которой вам придется взаимодействовать, умеет воевать. Поэтому идите вперед смело. Бойцы у вас в бригаде отважные. Не подведут. Командир корпуса генерал Копцов — человек боевой. Ничего, Василий Алексеевич, — повернулся Рыбалко к Копцову, — не смущайтесь. Пусть все знают, кто ими в бою командовать будет. Полезно.
Обратно в бригаду Головачев летел как на крыльях. То и дело торопил шофера:
— Нажми, Колька. Прокатимся с ветерком. Дорога приличная.
Штаб бригады размещался в просторной крестьянской избе, и Головачев с мороза широко распахнул дверь, так что вслед за ним в комнату ворвалось густое облако пара, сразу подошел к столу. Вынимая из планшета карту, улыбнулся начальнику штаба подполковнику Демину:
— Давайте, Арсений Иванович, прикинем, как завтра воевать будем. Боевое крещение для бригады. От того, как начнем, многое зависеть будет.
Демин недавно сменил на посту начальника штаба бригады майора Тарарушкина, но Головачев уже успел оценить его пунктуальность и исполнительность. Работал он неторопливо, не суетясь, но всегда успевал все сделать к сроку.
Пока дежурный телефонист, звонко крича в трубку, вызывал командиров подразделений, Головачев успел рассказать о полученной задаче, о месте и времени введения бригады в прорыв.
Вскоре штабной топограф Виктор Колесниченко до мелочей отобразил предстоящий бой на схеме.
— Я, пожалуй, пойду в подразделение, — сказал, поднимаясь из-за стола, старший батальонный комиссар Карапыш. — Поговорю с людьми перед боем.
— Что ж, Нестор Кириллович, дело нужное, — поддержал его Головачев. — Я с командирами подразделений тоже сейчас на свежий воздух выйду. Надо уточнить и увязать все на местности.
Только что они решили, что в передовом отряде вместе с танкистами 88‑й танковой бригады пойдет батальон старшего лейтенанта Лапсина. Головачев надеялся на него, Лапсин хотя и молод и горяч, но на учениях успел показать себя смелым и решительным командиром.
— Сам побывай у танкистов, — советует Лапсину комбриг. — И люди твои пусть с ними поближе познакомятся. Чтобы знали, с кем завтра в бой пойдут. Лично знали, в лицо.
— Проведем такие встречи, — обещает комбат. — Была у нас такая задумка.
— Вот и хорошо, — одобряет Головачев, радуясь, что комбат и сам догадался ближе свести своих бойцов с танкистами. — Кто у тебя впереди пойдет?
— Четвертую роту думаю пустить.
— Почему четвертую?
— Считаю, лучше сколочена. Да и командир там, старший лейтенант Давыденко, уже показал себя в боях. Надеюсь на него.
— Давыденко знаю. Решение одобряю, — сказал Головачев, пожимая крепкую жилистую руку Лапсину. — Да и бойцы в батальоне надежные. Один Попков чего стоит. И морячок там — Кульков — тоже боевой парень.
Бой начался ранним морозным утром 15 января. Второй батальон 52‑й мехбригады, действуя в передовом отряде вместе с 88‑й танковой бригадой, ворвался в хутор Высочанов. Противник пытался оказать сопротивление. Он встретил танки плотным огнем. Кажется, движение застопорилось. Головачев подъехал на машине почти вплотную к боевым порядкам пехоты. Наблюдательный пункт командира второго батальона старшего лейтенанта Лапсина — в только что отбитом у врага окопе.
— Как тут у тебя? — спросил Головачев.
— Головы поднять не дают. Но я послал одну роту в обход. Сейчас ударят с фланга.
— Правильно, — поддержал комбриг. — Я сейчас вызову минометчиков. Поддержим атаку огнем.
Через несколько минут справа донеслась густая дробь автоматов и мощный рев:
— Полундра!
Бывшие моряки Амурской флотилии, расстегнув полушубки и воротники гимнастерок так, чтоб- были видны тельняшки, шли в атаку. Гитлеровцы дрогнули и побежали. Танки довершили их разгром.
О таком стремительном наступлении Головачев мечтал с первого дня войны. Еще тогда, когда немецкие танковые клинья разрезали на куски наши фронты, окружая армии, он, стиснув зубы, твердил, что придет и на нашу улицу праздник. Отступая от границы с тяжелыми боями почти до Харькова, терпя унижения и обиды, он утешал себя: «Не все коту масленица, придет и великий пост». На трудном пути от Белой Церкви до Брянска, полуголодный, оборванный, избегающий открытых стычек с крупными группами противника, он поддерживал себя и товарищей надеждой увидеть немцев в панике бегущими с нашей земли, поднимающими руки вверх, молящими о пощаде. И вот этот час наступил. Он увидел трусливо бегущего врага, не в одиночку, а массами сдающегося в плен, услышал первые признания: «Гитлер капут!»
Советские танки легко разрезали вражеский фронт. На юрком «виллисе» Головачев лавировал по изрытым снарядами дорогам. Но ему хотелось быть впереди, чтобы все знать, все видеть. Приказав штабной машине с рацией двигаться в направлении Ольховатки, комбриг торопил Николая. Машина выскочила на высотку, и наблюдать за полем боя стало легче. Головачева беспокоил теперь конечный пункт маршрута — шоссе Россошь — Ровеньки. Надо успеть перерезать его до подхода немецких танков. Бросить бы туда хоть взвод противотанковых ружей. Но где они сейчас, противотанкисты?
Навстречу тянулись колонны военнопленных, сопровождаемые одним-двумя автоматчиками. На пленных уже не обращали внимания. Они зябко кутались в потрепанные, измятые шинели, прятали в рукава кисти рук. Головы обмотаны тряпками, платками, раздобытыми в деревнях. На ногах тоже бог весть что. У одних на сапоги были натянуты калоши, у других — что-то вроде соломенных валенок, громоздких и неуклюжих. Никто вас сюда не приглашал».
В заросшем мелким кустарником овраге он увидел петеэровцев. Молодой шустрый лейтенант бойко доложил:
— Взвод противотанковых ружей выполняет задачу по охране фланга бригады от нападения немецких танков. Ждем свою полуторку, чтобы двигаться дальше. Докладывает командир взвода младший лейтенант Бабушкин.
— Бабушкин? — переспросил Головачев. — А мы ведь с тобой встречались, морячок! Помнишь песню «По долинам и по взгорьям»?
— Как же! Помню, товарищ комбриг.
— Так вот тебе новая задача. Быстро садитесь на броню танка. Оседлать шоссе Россошь — Ровеньки. И чтоб ни одна муха не проползла. Особенно танки. Фашистские танки. Сделай все возможное, а останови!
— Есть! — ответил Бабушкин и распорядился: — Кузнецов, Ивасюк, Гаврилов! Ружья на броню. Сами — тоже. — Он ловко прыгнул вслед за бойцами на танк, крикнул водителю: — Пошли! Отдать швартовы!
Головачев залюбовался ловкими действиями бойцов. Проводив глазами танк с петеэровцами, он дождался штабной машины и приказал связать себя с командирами батальонов. Бригада нацеливалась на шоссе Россошь — Ровеньки.
Усевшись снова в «виллис», Головачев к полудню выскочил на развилку дорог. Увидел замаскированные в кустах противотанковые ружья, укрывшиеся в лощине танки и улыбнулся: «Все! Путь отступающим немецким войскам перерезан. Ловушка захлопнулась». Вместе с командиром 88‑й танковой бригады он доложил командиру 15‑го танкового корпуса о выполнении задачи.
Вдоль шоссе торопливо окапывались автоматчики. Головачев увидел заместителя командира роты по политчасти старшего лейтенанта Почечуева. С удовлетворением подумал: «В самое пекло полез комиссар. Из этого будет толк. Знает свое дело». Почечуев, заметив комбрига, торопливо отдал какие-то распоряжения и поспешил навстречу Головачеву. Он подбежал и, подняв руку к виску, стал докладывать, чем занимаются сейчас автоматчики.
— Позицию вы заняли хорошую, — выслушав Почечуева, сказал Головачев. — Теперь главное — достойно встретить врага. Не пропустить.
— Постараемся, — снова козырнул Почечуев.
Головачев посмотрел на его раскрасневшееся, удивительно живое лицо. Яркие губы словно бы подрагивали в улыбке. Густые брови, еще секунду назад смыкавшиеся у переносицы, вдруг стремительно взлетали вверх, едва он начинал говорить о своих бойцах-автоматчиках. Но вот он вспоминал о противнике, и круглые желваки вспухали на скулах.
— Как, — спросил комбриг, — научились взаимодействовать в бою с танкистами?
— Осваиваем, — сдержанно ответил Почечуев. — Кое-кто уже успел друзей завести среди танкистов.
Головачеву понравилась сдержанность Почечуева. Он отметил про себя, что замполит не склонен прихвастнуть перед начальством, не страдает этой болезнью. Успехи, видать, не кружат ему голову. Как раз такие и выдержат в тяжелом бою, не растеряются в осложнившейся вдруг обстановке. Именно таким и представлялся ему Почечуев еще с первого их знакомства во Владимире. Теперь он испытывал удовлетворение от того, что не ошибся в оценке. Но он ничего об этом не сказал Почечуеву, а только спросил:
— Не растряслись на танках?
Почечуев усмехнулся, и брови его, как вспугнутые воробьи, мигом взлетели вверх.
— Морячкам понравилось, — ответил он. — Говорят, как на корабле качает.
— Значит, привычно?
— Выходит, по нраву.
Так, разговаривая, они приблизились к окопам автоматчиков. Поднявшийся из окопа боец бойко доложил:
— Краснофлотец, то есть, извиняюсь, красноармеец Рогов. Готовлю позицию для встречи противника.
Головачев глянул на него, рассмотрел еле заметную на грязном, измазанном землей потном лице улыбку и, тоже улыбнувшись, сказал:
— А, кашевар! Давно не виделись. Во Владимире вы с Кульковым кулеш варили?
— Вспомнили! — обрадовался Рогов. — А что, разве плохой был кулеш?
— Кулеш был добрый, — ответил Головачев. — А вот как здесь воевать собираетесь?
— Со всей злостью, — ответил Рогов. — Вот тут, — он показал на грудь, — порядком накипело!
— Какого противника ждете?
— Танки, товарищ комбриг.
— А в душе не досадовали, что вас на танки с одним автоматом послали?
— Ну где же с одним, товарищ комбриг! У меня с одного боку петеэровцы, а с другого тридцатьчетверки стоят. Я так понимаю задачу: как они хлобыстнут по немецким танкам, гитлеровцы из подбитых машин посыплются. Уцелевшие попытаются нас контратакой сбить, вот тут-то мы, автоматчики, свое слово и скажем.
— Молодец! — похвалил Головачев. — Задачу понимаете правильно.
— А против танков, товарищ комбриг, — продолжал Рогов, — мы тоже кое-что имеем. — Он достал из ниши гранату, прикинул ее на руке. — Вот этой штукой, если не трусить, любую махину подбить можно. Крепко рвет.
— Надежная штука, — подтвердил Головачев. — Приходилось самому проверять ее в бою. Что ж, желаю успеха.
— Спасибо, товарищ комбриг.
Расчеты противотанковых ружей в полной готовности ждали врага. Первые немецкие танки появились только через час. Они шли на большой скорости и, кажется, не подозревали об опасности. Считали, что русские не смогут преодолеть за день почти сотню километров и шоссе свободно. Люки танков были открыты. Время от времени немцы высовывались из них и наблюдали за дорогой. Подозрения запали в их души слишком поздно. Передний танк затормозил и начал разворачиваться. В этот момент он подставил бронебойщикам свой бок.
— Огонь! — скомандовал Бабушкин.
Первый выстрел не принес противнику вреда. Второй оказался удачнее. Танк завертелся на месте и вспыхнул. Бронебойщики успели подбить еще один танк, который застыл посреди дороги, загородив путь.
Головачев только что подъехал к бронебойщикам. Но еще издали он наблюдал начало боя.
«Молодец морячок, славно сработал!» — про себя похвалил он Бабушкина.
Выйдя из машины, Головачев подозвал младшего лейтенанта.
— Видел вашу работу, — сказал он. — Начали неплохо. Так держать!
— Есть, так держать!
Оправившись от первого замешательства, немцы решили сбить заслон, преградивший им путь. Танковые пушки повернули жерла в сторону бронебойщиков. Прогремело сразу два выстрела. Бабушкин бросился на землю, пряча голову от свистящих осколков. Когда приподнялся, увидел рядом Головачева. Тот всматривался вдаль, словно старался разгадать замысел противника.
— Не задело, товарищ комбриг?
— Ничего. Я непробиваемый.
— А все же поберегитесь. Разве можно вам вот так — в самый огонь лезть?
Новый снаряд разорвался в стороне.
— А ты не робей! — крикнул Головачев. — Что ж я, по-твоему, пока тихо было, ходил тут перед вами, красовался, а как бой начался, так в кусты? Для меня война не первый день идет. И не последний, надеюсь. Еще мечтаю попасть к теще на блины.
— Укройтесь хоть в окопе.
Головачев спустился в окоп.
— Отсюда тоже хорошо видно, — заметил он. — Сейчас должна противотанковая батарея подойти, а за ней и мотострелки появятся.
Справа заурчали моторы танков.
— Видишь? — спросил Головачев. — Обойти нас хотят. Тут у вас правее есть запасная позиция?
— Есть, — отозвался Бабушкин и крикнул: — Кузнецов, Ивасюк, занять запасную позицию! Огонь по бортам танков!
— Эх, — вздохнул Головачев. — Где же сорокапятки? Как они сейчас нужны!
Словно чувствуя нетерпение комбрига, из-за высотки вывернулись юркие противотанковые пушки. Молоденький лейтенант подбежал к Головачеву, начал бойко докладывать:
— Батарея...
— Не надо, — прервал его Головачев. — Спасибо, что поспели вовремя. Видите танки? Вот ваша мишень. Думаю, лучше зайти справа. Сподручнее бить. Они вам сами борта подставят.
Лейтенант побежал выполнять приказание комбрига.
Перерезав пути отхода противника, мотострелки, взаимодействуя с танкистами, к вечеру завершили разгром большой группы немецко-фашистских войск.
Рыбалко разыскал Головачева по телефону. Попросил уточнить, где он находится, в какой помощи нуждается.
— Идем по плану, — доложил Головачев. — Есть пленные. Убит командир немецкого двадцать четвертого танкового корпуса генерал-лейтенант Видель.
— Как, как? — заволновался Рыбалко. — Уточните.
— Точно. Видель убит, — сказал Головачев. — Сам смотрел документы.
Пока в штабе составляли очередную оперативную сводку и подсчитывали трофеи, Головачев попросил принести ему новую карту.
— Да, карты теперь приходится часто менять, — заметил старший батальонный комиссар Карапыш.
Он только что вернулся из минометного батальона и не мог утерпеть, чтобы не поделиться свежими впечатлениями. Ему понравилось, как ведет себя в бою командир минроты старший лейтенант Черказьян. Смело, решительно действовали коммунисты и комсомольцы. Умело руководил подразделением и командир минометного батальона капитан Верхотуров.
— Отмечу это в политдонесении, — сказал Карапыш.
Зашел начальник штаба. Он развернул и положил на стол карту. Головачев склонился над ней. Красные стрелки прошли через пункты, еще недавно занятые противником: Высочанов, Жилин, Александровка, Ольховатка.
Далеко за полночь засиделись офицеры у комбрига. Головачев и Карапыш вместе с начальником штаба бригады подполковником Деминым Арсением Ивановичем уточняли обстановку, намечали маршруты движения батальонов, конкретизировали их задачи. Уходя, Карапыш сказал:
— Прилег бы, Александр Алексеевич! Ведь третьи сутки на ногах, без сна.
— Ничего, после войны отоспимся, — перевел разговор на шутку Головачев. — Мне еще с Черказьяном переговорить надо. Да вот звонок. — Он с беспокойством покосился на телефон. — Наверняка комкор вызывает...
Весь следующий день бригада продолжала стремительное движение в сторону Алексеевки. Догнали и разгромили несколько отступающих колонн противника. Головачев торопил:
— Вперед! Вперед! Не задерживаться! Оставьте что-нибудь и для тех, кто следует за нами.
Под деревней Гарбузово завязался огневой бой. Вдоль дороги били тяжелые минометы противника. Головачев приказал, рассредоточившись, идти вперед. Подозвал командира танкового взвода:
— Видишь, откуда бьют? Жми в обход на всех парах, подави!
Танки, развернувшись, ушли вправо. Головачев выводил подразделение из-под огня. Вдруг рядом грохнул взрыв. Ослепил, отбросил в сторону. Услышал только чей-то крик:
— Комбриг! Комбрига убило!
Подумалось: «Неужели конец? Ведь все только началось».
Сознание уходило постепенно. Он еще слышал, как кто-то распорядился положить его в машину, а потом будто провалился в бездну...
По характеру обкомовской работы Варя часто выезжала в командировки. Отправляясь в путь, она просила жену брата:
— Нина, милая! Ты и без меня это знаешь, но мне будет легче, если попрошу тебя. Мы на работе, а ты дома — смотри, чтобы не расстраивалась мама.
Смерть Сергея они до сих пор скрывали от матери. Боялись, что она не перенесет удара. Теперь сестры ждали писем только с фронта. А они приходили не часто. Охотнее писал Николай. А может, возможностей у него было побольше. Все-таки у Александра бригада, не шутка: в деле тысячи бойцов. О каждом побеспокоиться надо.
В тот вечер почтальонша принесла красноармейский треугольник, передала его у дверей Мане, и та тут же развернула его и прочла. Письмо было радостное, и Маня, войдя в дом, сразу же всем объявила об этом. Вовка, проявляя нетерпение, хотел, чтобы скорее прочитали письмо. Федосия Осиповна попросила Нину:
— Прочти. Волнуюсь я, не разгляжу...
Николай писал о брате, о встрече с ним. Нина присела на стул, пододвинула поближе настольную лампу и, усадив рядом Вову и Юру, принялась читать письмо:
— «Добрый день, дорогие мама, Маня и Варя, Нина Володя и Юрик!
Спешу сообщить вам одну новость, которой вы будете рады не меньше, чем я. Сегодня я прибыл в Сашкину часть, и вот радости моей нет предела. Только сейчас сходили с ним в баню, а придя оттуда, он сидит читает газету, а я пишу вам письмо. Мы очень рады, что вы там в тылу соединились вместе и теперь будете жить одной семьей. А мы здесь тоже вместе будем бить ненавистного врага, защищать Родину, а значит, и вас. Я буду у Сашки шофером.
А произошло все вот так. Неожиданно меня вызвал командир и сказал, что меня переводят в другую часть, в которую я должен выехать немедленно.
Я собрался и поехал по назначению. Приехал к вечеру и пошел доложить о прибытии. У входа в штаб докладываю часовому, что рядовой Головачев прибыл в распоряжение данной части, о чем обязан доложить командованию. Часовой дважды переспросил мою фамилию, что меня немало удивило, и немедленно пропустил. Каково же было мое удивление, когда, войдя в комнату, я увидел за столом Сашку. Сидит и улыбается. Я не поверил своим глазам. Подумал, что этот товарищ похож на моего брата, и начал докладывать о своем прибытии по уставу. А Сашка не выдержал, вскочил из-за стола. Мы обнялись, расцеловались, хлопали друг друга по спине, а потом по старой привычке попробовали бороться. Но я был уставший после нескольких суток пути, и он меня поборол...
Новостей пока нет, за исключением тех, о которых сообщают газеты. Просим вас писать все подробно, как живете, как работаете.
А пока до свидания. Целуем всех вас крепко.
Ваши Николай и
Александр».
Письмо обрадовало Федосию Осиповну. Она успокоилась, с улыбкой вспоминала о сыновьях, говорила:
— Вот и хорошо. Теперь есть кому за Шурой присмотреть. Вдвоем-то им легче.
Но второе письмо от Николая и обрадовало и немного расстроило ее. Пришло оно в начале 1943 года.
«С Сашей мы живем дружно, — писал Николай. — Ему нравится, как я вожу машину. Но мы часто ссоримся из-за того, что он забывает поесть, а когда я приношу ему еду, он ругается и гонит меня с ней вон. Чужого не прогнал бы, а меня не стесняется. Я тоже настырный. Он меня выгонит, а я снова захожу и, чуть не плача, упрашиваю поесть. Тогда он рассердится и поест. Только так я достигал цели — кормил его.
И еще: никак мы — я и товарищи — не можем уговорить его быть поосторожнее. Он всегда лезет в самое пекло. Ему нужно самому все видеть, слышать, поговорить с солдатами. Поэтому его часто встретишь на передовой, в самой гуще боя. Я очень беспокоюсь за него.
Как-то он пошел с генералом Копцовым на передовую позицию. И я с ними. Шла перестрелка. Саша сказал Копцову, чтобы он пригнулся в окопе, на что последний шутя ответил, что у него генеральская шапка на голове и ее пули не берут. «А вот вы, подполковник, — сказал Копцов, — поберегитесь, а то и прилягте порой». Саша рассмеялся и в тон Копцову шуткой ответил: «У меня тоже на голове знаменитая кубанка, видавшая виды, поэтому ее пули всегда минуют».
Недавно Саша отдыхал вместе с ранеными в единственном домике, уцелевшем в освобожденном местечке. Вдруг налетели «юнкерсы» и «мессершмитты». Я побежал в домик за Сашей, просил, чтобы он ушел оттуда: ведь домик — прямая мишень для самолетов. А он повернулся на другой бок, сказав раненым, чтобы они были спокойны, что, мол, где он, там пули пролетят мимо и бомбы не упадут. А сам сделал вид, что уснул. Я-то знал, что он не спит и что сказанное им — шутка, но раненые на самом деле как будто успокоились, улеглась поднявшаяся было паника.
Я выбежал из домика в поле и от горя и страха за брата, за этот домик, который вот-вот разбомбят, закричал: «Бей, гад, бей, все равно всех не перебьешь!» Но все обошлось благополучно. После этого я ругал Сашу по-свойски, по-домашнему, а он только отшучивался.
В части Сашу зовут батей и бойцы и командиры. Часто слышу, как бойцы говорят: «Если батя с нами, ничего нам не страшно».
А другой похлопает по плечу и добавит: «Эх, и братуха же у тебя, Николай! Золотой человек!»
Вот так мы и живем с Сашей. В общем, все пока благополучно. Пишите нам чаще. Адрес прежний.
Целую всех вас.
Ваш сын и брат Коля».
Федосия Осиповна догадывалась, что с Сергеем что-то случилось, что не просто ушел он в армию, может, попал в партизанский отряд и потому ничего не сообщает о себе, как уверяли Маня и Варя. И она была благодарна Коле, что он так подробно пишет о Шуре. Его письма доставляли ей большую радость, помогали переносить трудности жизни в эвакуации. Но болело ее сердце за Шурика оттого, что неосторожен в бою, не бережет себя.
Все чаще в свободное от домашних забот время садились они с Ниной к репродуктору и слушали все подряд, что передавали по радио, в надежде что-нибудь узнать о своих. И однажды их терпение было вознаграждено. По радио передали рассказ о разгроме россошанской группировки противника. В боях за Россошь, Валуйки, сообщал диктор, отличились войска генерала Рыбалко, офицера Головачева... Мать подумала, что ослышалась. Но в полдень рассказ повторили еще раз. И снова сказали про офицера Головачева и о том, что всем отличившимся в тех боях войскам объявлена благодарность.
— Маня, — сказала Федосия Осиповна, когда та поздним вечером пришла домой. — Ты послушай, что по радио передавали. Может, я что не так поняла, только сообщили, что нашему Шурику объявили благодарность. Ну, не ему одному, конечно, а всем войскам. Я думаю, и ему тоже. Его войска в боях отличились...
Этот день был в большой и дружной семье Головачевых праздником. Благо, что были все вместе, в том числе и Нина, жена Саши. Радовались все, и особенно маленький Вовка. Он прыгал и кричал: «Папка отличился! Папка отличился!»
На другой день пришли газеты с приказом Верховного Главнокомандующего войскам нескольких фронтов. Читали приказ всей семьей. Потом газеты долго лежали на тумбочке, на видном месте. Затем Федосия Осиповна, боясь, чтобы они не потерялись, спрятала их. Но когда дочери уходили на работу, она доставала какую-нибудь одну из газет и подолгу рассматривала набранный крупными буквами приказ. Федосия Осиповна все время думала о передаче по радио. Она помнила, что вместе с другими отличились войска, в которых воевал Шурик. Сердце наполнялось гордостью за сыновей, за всю Красную Армию, которая успешно громит врага.
Головачев лежал на койке в небольшом стареньком домике, приспособленном под медицинский пункт бригады, и ругал себя. Угораздило же его в самый ответственный момент попасть под разрыв немецкого снаряда. Его отбросило взрывной волной, и он потерял сознание. Правда, пришел в себя быстро, но в медпункте врач, перевязав нанесенную осколком снаряда рану, уложил его в постель, запретил вставать.
— Вас надо госпитализировать, — настаивал врач.
— Если мы из-за каждой царапины будем отправлять людей в госпитали, кто тогда будет воевать? Кто будет гнать фашистов аж до Берлина? — отбивался Головачев.
— Но вы ранены, контужены, — не сдавался врач. — На какое-то время даже теряли сознание.
— Да это от испуга... Испугался, что в такое горячее время надолго выйду из строя.
— Все равно. Надо лежать.
— Хорошо, — согласился Головачев. — Буду лежать. Только, прошу вас, лечите скорее. Чтобы через день-два я был в строю. А то, не дай бог, всех фашистов без меня перебьют. Как тогда перед родными оправдаюсь? А у меня старушка мать да два сына. Они спросят, что я на фронте делал да сколько врагов побил. А я что скажу? Из-за царапины в обморок упал да в лазарете пролежал?
Врач осмотрел его еще раз, прослушал сердце и ушел, оставив Головачева наедине с его невеселыми мыслями.
Разве мог он подумать, что вскоре придется вести бой за Алексеевку, городок в воронежской степи, где провел он свои лейтенантские годы, обзавелся семьей и где родились у него два сына? Собственно, второго — Юрочку — он ни разу еще не видел. Но все-таки родился он здесь, в Алексеевке, куда Нина успела выехать с западной границы в первый же день войны.
Он знал, что ни сыновей, ни жены не увидит в Алексеевке. Еще в начале 1942 года жена с ребятами успела эвакуироваться на восток. Это была ее вторая эвакуация. Он долго искал новый Нинин адрес. Сперва ему сообщили, что жена с сыновьями поселилась в городе Коркино Челябинской области и находится в тяжелом материальном положении. Немедленно он сообщил об этом письмом сестре Варе в Свердловск, прося помощи. Варя тотчас же выехала в Коркино. Но Нины там не оказалось. Как выяснилось, она туда и не приезжала. Снова запросы, волнения, тревоги. Наконец удалось установить, что его семья находится в деревне Ашап Пермской области. Сестра Мария без промедления съездила в Ашап, разыскала Нину с детьми, перевезла их в Свердловск. Теперь его сердце спокойно. Сыновья Володя и Юра на попечении неутомимой бабушки Фени. Да и жена не работает, возится с малышами.
В Алексеевке могла жить теща, если только она не уехала уже после отъезда Нины. «Ну что ж, — усмехнулся Александр. — Неплохо попасть к теще на блины. Но сперва надо взять эту Алексеевку. А она, кажется, крепкий орешек». Подумав так, он сразу же вспомнил лейтенанта Бабушкина и его бойцов с длинными и тяжелыми противотанковыми ружьями. Ведь это Бабушкин первым напомнил про блины.
По данным разведки, немцы превратили Алексеевку в крупный опорный пункт. Сюда отошли их части, потрепанные под Ольховаткой. Да и сама местность под Алексеевкой способствует успеху обороняющихся. Если к ней сунуться, не зная броду, много можно людей положить. Поэтому Головачев, лечась в тылах бригады, строго наказывал своему заместителю:
— Смотри предупреди меня, когда придет приказ. Алексеевку я буду брать сам.
Он излазил здесь до войны, будучи начальником штаба батальона, вдоль и поперек все горки и лощины. И теперь, намечая план боя, главным считал быстрый и внезапный выход в тыл противнику, на шоссейную дорогу, ведущую к Никитовке. С востока Алексеевка крепко прикрыта. Туда сунуться — значит людей погубить. Идти надо было только в обход по лощине, где свободно пройдут танки, и по оврагу, окаймляющему город.
Приказ командира корпуса оказался неожиданным. В связи с тем что командир 52‑й мехбригады подполковник Головачев не обеспечил готовность бригады для выполнения поставленной задачи, говорилось в нем, в состав передового отряда назначается 88‑я танковая бригада. 52‑я мехбригада следует в составе главных сил корпуса.
— Вот, полюбуйтесь! — выговаривал врачу Головачев. — Я тут у вас лежу, вы меня вылечить не можете, а меня винят, что не обеспечил готовность бригады! Где же справедливость?!
Он порывался позвонить командиру корпуса, но вовремя спохватился. За то, что не доложил о ранении, ему могло попасть посильнее.
— Э, черт! — простонал он, поняв свое бессилие. — Лечите же, знахари, поскорее.
Врач не обиделся. Знал, что комбриг говорит без злобы, шутя, ругая больше самого себя. Его положение можно понять.
На другой день Головачев узнал, что 88‑я танковая бригада, заняв железнодорожную станцию Алексеевку, встретила нарастающее сопротивление противника и под его натиском отошла на исходные позиции. Командир корпуса приказал приостановить наступление на Алексеевку. Головачев вызвал машину и, несмотря на протесты врача, поехал к командиру корпуса.
Генерал Копцов был не в духе. Он намеревался взять Алексеевку с ходу, даже обещал это командующему армией Рыбалко. Неожиданная задержка расстроила его. Он приказал начальнику штаба усилить разведку, уточнить данные о противнике, его опорных пунктах и огневых средствах.
Головачева комкор встретил хмуро. Но когда выслушал, подобрел.
— Ты что же это, — с наигранной суровостью упрекнул он его, — раньше-то не сказал, что перед нами твой родной город?
— Не совсем родной, — поправил Головачев, — но некоторое время служил здесь до войны. Успел, правда, сродниться.
— Жена там? — спросил Копцов.
— Нет, жена эвакуировалась с сыновьями. А вот теща, пожалуй, не успела уехать.
Копцов склонился над картой.
— Давай-ка посмотрим, как лучше из твоей Алексеевки врага выбить.
Головы их то и дело сходились над столом. Карандаш скользил по карте.
— Здесь перед железнодорожной станцией сплошное поле. Так? — спросил Копцов.
— Место удобное для маневрирования, — ответил Головачев. — А дальше идет овраг. Он как бы окаймляет поселок, пересекает дорогу на Ольховатку. А вот тут, у шоссе, гора. С нее все как на ладони видно.
Копцов поднял глаза на комбрига.
— Тогда поехали, — сказал он. — Надо посмотреть все на месте.
С утра 19 января наступление на Алексеевку возобновилось. Несколько танков и до взвода автоматчиков маячили на взгорье перед городом, создавая видимость готовящейся атаки. А тем временем, пройдя по занесенным снегом камышам, первый батальон перерезал шоссейную дорогу, ведущую к Никитовке. Со своего наблюдательного пункта Головачев видел, как второй батальон, взаимодействуя с танкистами 88‑й бригады, завязал бой на улицах Алексеевки. Другие танковые подразделения с мотострелками на броне, обойдя Алексеевку, отрезали противнику пути отступления.
— Молодец, Лапсин! — похвалил он командира второго батальона. — Молодец Андрей Степанович!
Батальоны втянулись в затяжные бои. В переулках, за домами, уже нельзя было разобрать, как идет борьба. Головачев почувствовал себя будто отрезанным от войск. Ему хотелось видеть поле боя, вмешиваться в его ход.
— Наблюдательный пункт — в район железнодорожной станции, на водокачку! — приказал он.
И сам, взяв автомат, с группой устремился вперед.
Пулеметная очередь из окна полуразрушенного дома остановила его. Он упал на мостовую и отполз в укрытие. «Откуда тут пулемет? — мелькнула мысль. — Ведь Лапсин уже выбил отсюда противника, и его батальон ушел вперед». Но раздумывать было некогда. Выход один — уничтожить врага. Справа и слева от комбрига лежали автоматчики. Он увидел Кулькова. Жестом подозвал к себе.
— Видишь пулемет? Надо подавить. Иначе всем будет крышка.
Кульков с гранатами скрылся за углом дома. Через минуту один за другим раздались два взрыва. Пулемет умолк.
С водокачки наблюдать за движением батальонов стало лучше. Были видны и наши танки, и выкуривавшие фашистов из домов и подвалов мотострелки. Танки и мотопехота уже охватывали противника полукольцом. Почувствовав угрозу окружения, гитлеровцы бросились к единственной дороге, ведущей из города на Никитовку.
Головачев улыбнулся. Все идет так, как они и предполагали с генералом Копцовым. Дорога на Никитовку уже перекрыта. Комбриг связался по радио с командиром первого батальона:
— Силуянов? Держись, скоро к тебе непрошеные гости явятся. Смотри, чтоб ни один не прошел. Сейчас я их для начала артиллерийским огоньком попотчую.
Он вызвал артиллеристов, приказал им открыть огонь по колонне противника, движущейся на Никитовку.
Гонимые страхом, стремлением во что бы то ни стало спасти свои жизни, гитлеровцы ударили по батальону с отчаянием обреченных. Но именно это отчаяние и погубило их. Они действовали разрозненно. Каждый думал лишь о том, чтобы прорваться и спастись самому. Наши мотострелки хорошо взаимодействовали с танкистами, выбивали вражеские танки, под прикрытием своих танков смело атаковали гитлеровцев. Вовремя преграждал путь врагу и мощный заградительный огонь нашей артиллерии.
Не сумев пробиться, гитлеровцы повернули обратно в Алексеевку. Теперь с таким же отчаянным упорством они набросились на второй батальон. Старший лейтенант Лапсин вскоре понял, что зажат со всех сторон. Приближалась ночь. Сколько же ему придется драться в окружении? Связь с ротами прервалась. Приказав начальнику штаба послать в роты связных и добиться устойчивой связи, Лапсин сам пошел в четвертую роту к Антону Корнеевичу Давыденко.
За эти несколько месяцев, прошедшие со дня формирования бригады, Лапсин успел полюбить Давыденко. Ему нравился этот веселый, добродушный с виду человек с открытым, честным взглядом. Он убедился, что Давыденко не соврет, не спрячется за спину товарища, а скорее всю тяжесть взвалит на себя и будет нести ее безропотно. Вот и сейчас ему, конечно, трудно. Но не стонет, не просит помощи. Сам справляется.
Давыденко, только что отбив очередную контратаку противника, стоял в проломе стены полуразрушенного дома. С нетерпением поглядывал он на измазанного, припорошенного, как пудрой, кирпичной пылью телефониста, пытавшегося связаться с командиром батальона.
— А я сам здесь, — внезапно сообщил Лапсин, шагнув в пролом. — Что у вас заело?
— Сначала хорошо шли, — отойдя от пролома, чтобы не подвергать опасности комбата, ответил Давыденко. — А сейчас будто сил у него прибавилось. Такой огонь, что не пробиться.
— Надо пробиться, — сказал Лапсин. — В наступлении потерять темп — самое страшное. Что у тебя в здании напротив?
— Засели их автоматчики.
— Хорошо бы перебросить туда взвод и ударить с фланга.
— Можно попробовать.
С наступлением темноты Головачеву пришлось спуститься со своего наблюдательного пункта на водонапорной башне. Надобность в нем отпала. Видимость снизилась до предела. И он решил придвинуться поближе к батальонам. Но, придя на командный пункт второго батальона, он не застал там Лапсина. Узнав от начальника штаба, что комбат в четвертой роте, Головачев решил не вызывать его, а самому пойти туда.
— Почему остановились? — спросил он, появляясь в расположении роты.
Собственно, почему батальон остановился, он отлично знал и сам. Видел с башни, как навалились на него гитлеровцы. И гордился тем, что амурцы выстояли. Теперь враг ослабел. Самое время переходить в атаку.
Выслушав Лапсина и Давыденко, Головачев одобрил их план.
— Из моего резерва возьмите два станковых пулемета, — сказал он. — Установите их на чердаке. Будете простреливать всю площадь. Фашисты через нее побегут. Больше им деваться некуда. Сзади первый батальон наседает.
Третий батальон вел бой на окраине города. Командир пулеметной роты лейтенант Долгополов, передав взводы на усиление стрелковых рот батальона, остался с первым пулеметным взводом, которым командовал лейтенант Борисов. Третий мотострелковый батальон, успешно продвигаясь, занял несколько улиц. Лейтенант Борисов вместе с бойцами, входившими в расчет, установил пулемет в недостроенном доме. Впереди широкая улица, хороший сектор обстрела.
— Погодите, ребята!
Долгополов, лежавший рядом с наводчиком, оглянулся на голос. В проломе стены стоял Головачев. Он заметил, что наводчик ранен. Приказав отправить его в медсанвзвод, сам лег за пулемет. С ненавистью бил он по врагу, радовался, что попадает в цель. Противник заметался. Но тотчас же ответила артиллерийская батарея противника. Один снаряд упал вдалеке, другой ближе. Осколки третьего заставили пулеметчиков пригнуться. Долгополов заметил кровь на лице комбрига.
— Товарищ подполковник, вы ранены.
— Кажется, есть немного.
Санитар перевязал комбрига.
— Ничего. — сказал Головачев. — Заживет. Главное — не сбавлять темп.
Командир третьего батальона старший лейтенант Тарбаков рвался к центру города, но был блокирован гитлеровцами в полуразрушенном здании с небольшой группой автоматчиков и одним станковым пулеметом.
— Русс, капут! Сдавайсь! — кричали фашисты.
Тарбаков организовал круговую оборону. Всю ночь шел неравный бой. Понеся большие потери и поняв, что им не завладеть зданием, гитлеровцы к утру прекратили атаки. Батальон перешел в наступление и занял центр города.
К полудню бригада вышла на северо-восточную окраину Алексеевки. Северо-западную окраину заняла 88‑я танковая бригада. Навстречу 15‑му танковому корпусу с северо-востока вышли части 40‑й армии. Завершилось окружение россошанской группировки противника.
И потянулись вереницы пленных...
Командный пункт бригады разместился в том самом доме, в котором Головачев жил до войны, когда служил в Алексеевке. Снова, как в былые времена, комбриг гостил у тещи. Но по-настоящему гостевать было недосуг.
Едва закончился бой, комбриг вызвал начальника продовольственно-вещевого снабжения капитана интендантской службы Прокудина и приказал ему, чтобы личный состав батальонов в кратчайший срок получил горячую пищу. Прокудин все силы бросил на выполнение этой задачи. Продовольствия в его распоряжении было более чем достаточно.
На железнодорожной станции стояло много составов с различными грузами. Было тут и сливочное масло, и мука, и сахар. Многие вагоны доверху нагружены соломенными ботами. Гитлеровцы пытались с их помощью спастись от русских трескучих морозов. Теперь они были никому не нужны, и Головачев распорядился раздать их жителям Алексеевки для отопления.
От самой станции до центра города все улицы забиты различным автотранспортом и боевой техникой, брошенной гитлеровцами. В церкви они оставили склад с продуктами. Рядом — склады с пшеницей, подвал со сливочным маслом: в ящиках по двадцать пять килограммов.
Вся дорога на Ольховатку также была забита брошенной врагом техникой: автомашинами, танками, орудиями, тракторами и т. п.
Осмотрев недавнее поле боя, Головачев направился на командный пункт бригады. Навстречу двигалась длинная колонна военнопленных. Она загородила дорогу. Водитель — брат комбрига Николай — остановил машину. Головачев подошел к конвоировавшему пленных Кулькову:
— Куда ведете?
— На сборный пункт, товарищ комбриг.
— А не разбегутся они у вас?
— Куда они теперь денутся, товарищ комбриг? Им теперь не до бегства. Одним словом, капут. У нас конвоиров не хватает, так некоторых самостоятельно отправляем на сборный пункт. Идите, мол, там найдете. А заблудитесь, так любой боец подскажет.
В штабе Головачев поторопил оперативников, занятых составлением итоговой сводки. Заодно он подшутил над своим комиссаром Карапышем, корпевшим над очередным политдонесением:
— Ну что? Задали вам работы наши ребята? Молодцы амурцы! Никому спать не дают.
— Ничего, — ответил Карапыш. — Такую работу приятно выполнять. Сколько наших бойцов отличились! Вот послушайте. «Смело действовал в бою командир минометного батальона капитан Верхотуров. Был тяжело ранен. Назначенный вместо него комбатом старший лейтенант Петр Черказьян с пятью минометчиками вел бой в окружении. Несмотря на превосходство врага в силах, заставил фашистов с позором отступить».
— Знаю, знаю, — отозвался Головачев. — Сам был у Черказьяна.
— А в артдивизионе не был? — спросил Карапыш.
— В артдивизионе не был.
— Так вот. Там наводчик Иванов из своего расчета один остался в живых. Парень не растерялся, продолжал вести огонь и подбил танк противника и штурмовое орудие.
Головачев присел рядом.
— Ты не обижайся, комиссар, — примирительно сказал он. — Я ведь пошутил насчет того, что работы тебе ребята подсыпали. Нужное это дело. Нельзя забыть ни одного из тех, кто отличился. Ни живых, ни павших. Поторопи-ка, чтобы в батальонах по горячим следам наградные листы составили. Пульрота третьего батальона отлично действовала. Тоже сам видел и сказал комбату, чтоб Долгополова и Борисова представили к медали «За отвагу». Заслужили лейтенанты.
Комбриг присел к столу, углубился в принесенные начальником штаба сводки и боевые донесения. Карапыш, собрав свои бумаги в полевую сумку, подкинул ее на руке и снял с вешалки полушубок.
— Куда ты? — спросил Головачев.
— Сам же сказал, чтоб поторопить с наградными листами, — отшутился Карапыш. — Пойду в батальон.
— Запросить листы можно и но телефону.
— Нет, уж лучше я на месте им все растолкую и помогу. Заодно и сам на людях побуду, ума-разума наберусь.
— Не любишь ты в штабе сидеть.
— Эта болезнь обоих нас точит. На тебя уже и генерал Копцов обижается. Мол, никогда не застанешь на месте, в штабе.
— Ну ладно, — согласился Головачев. — Иди, если собрался. Только вот что. Я тут подумал кое о чем. Надо подвести итоги боя. Обобщить опыт. Поучиться есть чему. Двухдневные бои за Алексеевку показали умение бойцов сражаться в населенном пункте, а командиров — руководить подразделениями в сложной обстановке при отсутствии визуальной связи. Люди жгуче ненавидят врага, безгранично верят в нашу победу. Вот я и думаю, комиссар, что надо все эти положительные моменты до предела использовать, чтобы еще больше поднять боевой дух бойцов и их наступательный порыв.
— Согласен, — стоявший уже с шапкой в руке Карапыш сдержанно кивнул головой. — Сейчас же буду говорить об этом с политработниками подразделений, с секретарями партийных организаций. Может быть, даже проведем партийное собрание об освоении и пропаганде боевого опыта.
— Двигай, — отпустил его Головачев. — А я вот тут разделаюсь с бумагами и следом за тобой.
Зажужжал зуммер полевого телефона. Комбрига вызывал командир корпуса.
Подполковник Головачев А. А, за время пребывания в составе 15‑го танкового корпуса накануне боев много сил и энергии отдал на боевую подготовку и воспитание личного состава бригады. В ходе боев, действуя с бригадой в передовом отряде главных сил, правильно и твердо руководил боевой деятельностью частей. Вследствие этого бригада выполняла боевые задачи полностью и в срок, добиваясь хороших боевых успехов.
52‑я мехбригада совместно с 88‑й танковой бригадой взяла в плен 3500 солдат и офицеров противника, захватила крупные трофеи, среди них: складов с продовольствием и боеприпасами — 78, повозок — 1300, винтовок — 700, пулеметов ручных и станковых — 900, орудий — 27, танков — 10, бронемашин — 5, мотоциклов — 40, вагонов с различным имуществом — 476, паровозов — 37, лошадей — 1500, автомашин — 1300.
Потери бригады, как среди личного состава, так и в технике, незначительны. Подполковник Головачев А. А. достоин награждения орденом Красного Знамени.
Командующий войсками 3‑й танковой армии генерал-лейтенант
Рыбалко.
Член Военного совета 3‑й танковой армии генерал-майор
Мельников.
В начале февраля 1943 года 3‑я танковая армия сосредоточилась в районе Валуек для удара в направлении Печенеги, Чугуев, Мерефа. Цель — обойдя Харьков с юго-запада, освободить город. После артиллерийской подготовки бригада вслед за танками продвинулась вперед на десять километров. 4 февраля мы форсировали Северный Донец и захватили плацдарм в районе Печенег. Этот крупный населенный пункт обороняла пополненная свежими силами дивизия СС «Адольф Гитлер». Большое количество пулеметных точек немцы установили на крышах домов, а также укрыли в дзотах. Несколько минометных батарей расположились на высотах. Я понял, что немцы успели превратить Печенеги в хорошо укрепленный оборонительный узел, взять который с ходу, без поддержки артиллерии, трудно. Частью сил нашей бригаде удалось выйти на правый берег Северного Донца, но расширить плацдарм из-за шквального огня пулеметов мы не смогли. Плотность огня настолько велика, что не поднять головы. Я пытался понять, почему командир корпуса генерал Копцов не усилил бригаду ни артиллерией, ни минометами, ни тем более танками. Вывод напрашивался один: видимо, боевая техника нужна где-то в другом месте.
Наши первые атаки не принесли успеха. Бригада несла потери. Люди гибли при попытке выйти на окраину Печенег. Где-то у наших соседей слева появились танки противника. В расположение взвода пробрался командир роты противотанковых ружей лейтенант Николай Романов. Он приказал мне броском вывести взвод через левобережную пойму, форсировать Северный Донец и на правом берегу усилить стыки двух батальонов, защищавших плацдарм.
Я знал, как подполковник Головачев отчитывает командиров за неоправданные потери личного состава подразделений. Поэтому намеревался провести взвод по простреливаемой противником местности с соблюдением всех правил: частые, но короткие перебежки, движение по-пластунски. Но об уставных требованиях ребята помнили только до начала атаки. Нарушение началось с моей энергичной, не по уставу, но от души поданной команды:
— За мной, братва!
Братва бросилась вперед, не пригибаясь, отмахивая саженные шаги. Первые номера — Ивасюк, Кузнецов, Гаврилов, — видимо, совсем забыли о своем двухметровом росте, из-за которого были заметнее других, и шли с противотанковыми ружьями через плечо, как ходят с дробовиками на охоту. Усилившийся пулеметный огонь из Печенег заставил нас вспомнить о пластунском способе передвижения.
Уже смеркалось, и я рассчитывал, что через некоторое время под покровом ночи мы легко завершим путь к намеченному рубежу. Но с наступлением темноты немцы стали освещать местность ракетами. От этого мы на снегу стали еще заметнее. На правый берег все же вышли без потерь.
Танки не появлялись, и мы открыли огонь по пулеметным точкам врага. В ответ захлопали немецкие минометы.
— Дай очередь по этой голубятне, — обратился я к пулеметчику, показывая на минометную батарею, расположенную на высоте.
— Очередь дать можно, — ответил пулеметчик. — Только чем тебя потом прикрывать, когда немцы пойдут в контратаку? — И он показал на коробки из-под пулеметных лент. — Патронов мало.
— Тогда чего молчат наши минометчики?
— Не видишь, мины по пальцам считают, — ответил все тот же пулеметчик. — Для подавления противника нужно несколько сот. А в наличии их только несколько десятков. Вот и сводят сальдо с бульдо. Пустят три-четыре мины — и скорее считать, сколько осталось.
Я посмотрел на пустеющие патронташи и тоже велел прекратить огонь из противотанковых ружей. Приходилось беречь патроны для танков.
А скошенная ливневым огнем братва лежала у стен Печенег после захлебнувшейся атаки. Головачев тяжело переживал потерю людей. Главным образом из-за того, что потерь могло не быть, если бы бригада имела достаточное количество боеприпасов, если бы ее поддержала огнем тяжелая артиллерия, стоявшая на позициях и молчавшая, видимо, по той же причине, что и мы. Когда подошли и вступили в бой гвардейские минометы, было уже поздно. А именно Печенеги тогда плакали по хорошей артподготовке. Как выяснилось после, вместе с отборной дивизией СС «Адольф Гитлер» город обороняли полицаи — выходцы из куркульских семей.
Я в этом бою был ранен в ногу, но понял, это, только когда уже сильно ослаб. Опасаясь потерять свой взвод и бригаду, которая стала для меня родным домом, я при первой же возможности из санбата удрал и с перевязанной ногой вернулся в строй.
После ранения я стал осмотрительнее вести себя в бою. Прежняя бравада и ухарство уступили место трезвому расчету. Откровенно говоря, хотя я и старался не подавать виду своим бойцам, что мне страшновато, все же где-то в глубине души шевелилось подленькое чувство опасения: вдруг убьют, вдруг оторвет ногу? И тогда думалось: уж лучше сразу насмерть, только бы не остаться уродом. Легкое ранение, без потери руки или ноги, что позволяло быстро вернуться в строй, расценивалось, кстати не только мной, как сказка, мечта и еще что-то вроде счастья.
Я часто удивлялся, почему некоторые командиры пренебрегают опасностью, как будто все, что свистит, разрывается, к ним отношения не имеет. Помню, однажды, находясь на исходной позиции для атаки, Головачев стоял во весь рост в кустарнике, который доходил ему до пояса и не обеспечивал скрытности. Комбриг в бинокль наблюдал за полом боя, давал приказания. Все, кто находился рядом, лежали. Лежали и мы, бойцы взвода противотанковых ружей, окружив полукольцом наблюдательный пункт. Противник обстреливал из пулемета наше расположение. Пули как-то странно урчали, то пели с переливом, как звонкая струя, то щелкали. Подъехал на танке комкор Копцов. В новом белом полушубке он стоял во весь рост на танке, придерживаясь за башню. Меня поразило, что такой умный командир так безрассудно рискует собой, разъезжая открыто на тридцатьчетверке. Выслушав доклад Головачева о положении бригады, Копцов высказал несколько замечаний в тоне дружеского совета. Затем сообщил о действиях корпуса, намекая, что он пока не может помочь нашей бригаде. Головачев же ничем не показал, что собирается просить помощи.
Хотя меня и интересовал их разговор, я больше прислушивался к свисту пуль. Радовался, когда они пели далеко, и настораживался, едва они начинали щелкать где-то рядом. Я боялся, что мне придется поднимать с земли кого-то из двоих — или комкора, или комбрига, которые, как назло, видимо, и не думали об опасности.
— Чего выставился раньше времени? Хочешь, чтобы подстрелили тебя, как куропатку? — заметив мое волнение, сказал Копцов.
Под впечатлением обстановки я в тон ему грубовато ответил:
— Если меня убьют, на фронте ничего не изменится. А вот если вас, товарищ генерал-майор, извините, подстрелят, то может кое-что измениться. А вы разъезжаете в танке, как на коне, и думаете, что неуязвимы.
Я еще что-то хотел сказать, но Копцов перебил меня, обратившись к комбригу:
— Где ты, Головачев, набрал таких, что так бесцеремонно разговаривают с генералом?
Головачев посмотрел на меня и в тон Копцову шутливо ответил:
— Сам не знаю, товарищ генерал, за что мне такое наказание. Эти морячки и мне-то не дают шагу шагнуть как хочется. Только и знай лезут со своей защитой, будто мне самому жить надоело.
Получив новую задачу, наш взвод выдвинулся к развилке дорог.
Как мне потом стало известно, комбриг Головачев под Печенегами был ранен, но не покинул своей бригады, пока Печенеги не были взяты 10 февраля 1943 года. Это еще раз говорит о большой силе воли нашего командира.
В середине февраля наши войска выбили противника из Харькова.
52‑я мехбригада, обойдя Холодную Гору и железнодорожный вокзал, двинулась на запад.
Во второй половине дня нам дали немного передохнуть, чтобы подготовиться к новому наступлению. Все старались взять как можно больше боеприпасов. Если смотреть со стороны, то могло показаться, что люди спокойно, по-домашнему готовятся к чему-то самому обычному. На разрывы вражеских снарядов, ложившихся в беспорядке, никто не обращал внимания. Это была неприцельная стрельба, и она не вызывала такой настороженности, как артподготовка. Однако никто не был гарантирован от того, что какой-то из снарядов не разорвется рядом или даже под ногами.
И вот среди этих взрывов, среди столбов земли и снега я увидел спокойно и уверенно идущего человека. Нельзя было даже сказать, что он не обращал внимания на разрывы снарядов, которые ложились то ближе, то дальше от него. Он, мне казалось, просто не замечал их, даже не взглянул ни разу ни на один из взрывов.
Да, это шел Головачев. На нем был темно-синий комбинезон. На голове — лихо сдвинутая на затылок белая кубанка. За широкий флотский ремень небрежно засунут маузер. Так вот почему он не сделал мне тогда во Владимире замечания за расстегнутый воротничок гимнастерки. Он сам не любил сковывающей движения одежды. А главное, мне стало ясно, что он не собирался руководить боем из-за укрытия.
Вскоре в наш строй влились новые бойцы. Их призвали из освобожденных районов. Хлопцы оказались хорошим пополнением. Видно, солоновато им пришлось при «новом порядке». Неразговорчивые, но исполнительные. Наша первоначальная настороженность быстро уступила место полному доверию. Правда, в их подготовке оказался один существенный пробел: они не умели владеть нашим специфическим оружием, не знали его устройства. На боевую учебу нам отвели очень мало времени. Да и его мы не успели использовать полностью, так как бригаде объявили: «По машинам!» Знакомство с материальной частью проходило одновременно с погрузкой в автомашину и непосредственно на марше. Надо сказать, что слушатели нашей «походной академии» оказались способными ребятами. Они успешно освоили не только материальную часть оружия и способы его применения, но даже переняли у ветеранов взвода широкую морскую походку и флотский жаргон, презрения к опасности им было тоже не занимать.
Наступление на запад шло и днем и ночью. Спали на ходу. Враг был еще силен, а мы почти не думали о его возможных контратаках. В нашем сознании укрепилась мысль, что враг обречен на уничтожение и что он уже не в состоянии огрызаться. Очень скоро мы поняли, что недооценивать противника нельзя.
Мы шли вместе со стрелками и минометчиками по проселочной дороге. Слева — небольшие холмы, местами покрытые растительностью. За разбросанными вдоль речки хатами из-под снега торчала изгородь. Звенящая в ушах тишина. Лишь изредка брякнет чей-то пустой котелок (непривычный предмет в снаряжении братишек), да оброненное вполголоса слово нарушит вечерний покой деревенской улицы. Несколько разорвавшихся мин заставили вспомнить о противнике.
Минометный огонь велся прицельно. Чувствовалось присутствие корректировщика: куда бы мы ни уходили из-под обстрела, мины шли следом. Делать бросок вперед бесполезно: узкая, стесненная горой и домами дорога не сможет быстро пропустить такое скопление людей. Выход один — ответный огонь минометчиков. Последовала команда рассредоточиться. Три наших миномета установили на высоте. Несколько ответных залпов — и минометная батарея противника замолчала.
— Случайно, не амурцы? — спросил я у покоривших нас своим искусством минометчиков.
— Амурцы, — ответили они.
Чтобы не расчувствоваться, я не стал им говорить, что тоже амурец.
На очередном привале парторг взвода Ивасюк провел партийное собрание. На повестке дня два вопроса: о роли коммунистов в бою и прием в партию. Собрание стало большим событием в жизни взвода. Бойцы нового пополнения уже знали, что Ивасюк хороший и честный человек, простодушный и находчивый на морские соленые шутки. Знали, что он смелый. Но когда все узнали, что он коммунист, да еще парторг, когда узнали, что к нам с Амура пришли еще и другие коммунисты, взвод расценил это как присутствие партии в самом опасном месте, а это значило, что здесь все должно быть надежно.
В напряженных наступательных боях бригада, как и вся 3‑я танковая армия, понесла немалые потери. Ощущался острый недостаток боеприпасов. Не хватало горючего. Продовольственное снабжение шло за счет местных ресурсов и трофеев. База снабжения армии — станция Бутурлиновка — осталась далеко позади. До нее около четырехсот километров. Железная дорога разрушена. Мосты разбиты. Грунтовые дороги развезло распутицей. Мы шли в тяжелых, промокших насквозь валенках. Часто появлялась вражеская авиация. Закрутив в небе гигантское «чертово колесо» из нескольких самолетов, она забрасывала нас бомбами, обстреливала из пулеметов. Мы не стреляли по ним. Чтобы избежать потерь или хотя бы сократить их, ограничивались рассредоточением и маскировкой.
В Новой Водолаге мы с жадностью набросились на трофейное оружие и увешались пулеметными лентами. Правда, пулеметы — это не противотанковые ружья с бронебойными патронами, но и не простые автоматы. По крайней мере, дальнебойней ППШ и калибром крупнее. Да и огонь можно вести из них гораздо прицельнее. А главное, стрелять из вражеского оружия по вражеским же самолетам приятно. Мы были уверены, что с появлением у нас зенитных пулеметов воздушный противник станет вести себя поосторожнее. Придется ему увеличить высоту. Теперь он не сможет бомбить прицельно.
Головачев не удивился, увидев нас, увешанных самым разнообразным оружием. И не рассердился. Напротив, улыбнулся и сказал:
— Такой универсальный вид бронебойщиков мне нравится. Не бойцы, а ходячий арсенал. На каждом из вас всего про запас. — И он одобряюще подмигнул явно уставшим петеэровцам.
Знал командир бригады, как подбодрить людей. На войне всем нелегко. Всем достается досыта. Все нуждаются в теплом, согревающем слове, а бронебойщики — особенно. Эта пешая артиллерия должна быть достаточно автономной, чтобы иметь возможность поражать все, что попадется на глаза: танки так танки, самолеты так самолеты, пехоту так пехоту. И не случайно поэтому бронебойщики несут на себе кроме противотанковых ружей и патронов к ним автоматы, противотанковые гранаты, лимонки, а тут еще и винтовки. Другой раз даже хлеба горбушку с банкой консервов положить некуда. Смотришь иногда на таких богатырей, как Кузнецов, Ивасюк, Гаврилов, Коломиец, и удивляешься: где они только берут силы, чтобы вынести все это! Но когда видишь нашего Ваню Свирина, юношу слабого телосложения, но богатыря душой (он, безотказный и немногословный, ни разу не посетовал на суровые условия, молча, терпеливо сносил все невзгоды), то невольно удивляешься: какая же энергия скрыта в многотерпеливом русском человеке!
Только советскому человеку понятно, почему солдат, подержав в руке лишнюю банку консервов, со вздохом кладет ее обратно и вместо нее берет лишний диск патронов, лишнюю пару гранат. Правду говорят, что своя ноша не тянет, особенно если она предназначена для врага.
Мы не сомневались, что и Головачеву хочется услышать теплые слова. Да кто ему их скажет? Бойцы постесняются, а вышестоящие начальники, думалось нам, наверное, не решатся размягчить душу и сердце командира, который должен быть тверд как гранит и совсем не имеет права уставать, как устает его бригада. Мне кажется, что Головачев и сам понимал, что ему не положено размагничиваться, иначе не считался бы он у нас двужильным.
Под утро на выходе из Новых Водолаг нас накрыл густой туман. Где-то справа слышался шум приближающихся танков, лязг гусениц. Чьи танки? Наши? Немецкие? Определить трудно. Да и времени на размышления не оставалось. Я поспешил расставить расчеты так, чтобы танк, куда бы он ни шел, подставлял борт нашим бронебойщикам. В сумерках предрассветного тумана показались силуэты двух первых машин. Да, это немцы. Вместо знакомых очертаний нашей родной тридцатьчетверки мы увидели какое-то неуклюжее нагромождение металла с пушечным стволом-обрубком. Ждать было некогда, и мы дали один за другим несколько залпов. Бронебойные пули не причинили танкам вреда. Большое расстояние до цели не позволило забросать врага гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Танки ушли в сторону расположения противника.
С рассветом взвод влился в свою бригаду. Во второй половине дня мы уже грузились в машину. Перед посадкой «сушили» свои насквозь промокшие валенки. Сушка валенок заключалась в том, что каждый, подойдя к машине, с силой вытирал подошвы валенок о подножку. Валенки считались высушенными, если из них больше не выжималась вода.
Головачев приказал нашему взводу занять позицию в кустарнике на окраине села, примыкавшего к основной пороге. К месту назначения взвод мог пройти двумя путями: по основной дороге и в обход села. Первый путь короче раз в двадцать, но он обстреливался из минометов. Второй путь безопаснее, но займет много времени, а каждая минута на учете. Кто знает, может, те самые танки, что ушли от нас ранним утром, подоспеют сюда раньше нас и нанесут урон бригаде? Чтобы этого не случилось, мы, посоветовавшись с водителем машины, решили ехать напрямик. Воспользовавшись паузой в минометном налете, рванули к месту назначения.
Дорога только с виду казалась удовлетворительной. В действительности была вся в ямах, рытвинах, воронках. На полпути мы засели. Немцы открыли по застрявшей машине огонь. Черные розетки на снегу от разрывов мин появлялись то справа, то слева от нас. Комья земли и льда хлестали по людям и машине. К запахам по-весеннему оживающей природы примешивалась вонь взрывчатки. Я мысленно отругал себя за столь опрометчивое решение идти напрямик. Как я мог рисковать целым взводом! Однако надо было действовать. По моей команде красноармейцы спрыгнули с машины и с такой силой подтолкнули засевшую в кювете полуторку, что она, взревев мотором, за несколько минут проскочила все неровности и больше не задерживалась. Взвод своевременно занял позицию для прикрытия бригады на случай танковой атаки.
Здесь мы провели всю ночь, по очереди бодрствовали, по очереди отдыхали, лежа на прутьях, набросанных в неглубокие снежные окопчики, пытаясь заснуть. Но пронизывающий холод не давал возможности даже вздремнуть. Развести костер было нельзя: близко немцы.
А наутро я предстал пред ясные очи комбрига. В них я увидел усталость от бессонных ночей. Похудевшее, осунувшееся лицо... Но Головачев не подавал виду, что утомлен. По-прежнему был полон энергии и воли. То, что Головачев суров, я знал. Знал, что он и справедлив. Но что у него тяжелый взгляд, я узнал впервые. Таким взглядом для хорошего разговора не встречают. Я понял — быть грозе.
Долго сверлил меня глазами Головачев, словно не узнавал. А может, обдумывал, с чего начать. А я, стоя перед ним по стойке «смирно», собирал в себе все внутренние силы, стараясь предугадать, чем все это для меня кончится.
— Ну что, шибко храбрый? — задал Головачев свой первый вопрос без всяких вступлений, да таким подчеркнуто тихим и спокойным голосом, что у меня заныло сердце. А он сразу же задал мне второй вопрос: — А если бы ты разом лишился всего взвода да и сам улегся с ними? Что тогда?
«Эх, была не была!» — подумал я и, точно прыгая в ледяную воду, ляпнул:
— А если бы немецкие танки оказались здесь раньше нашего взвода и вы бы лишились разом всей бригады да и сами улеглись бы с ней? Что тогда?
Этот встречный вопрос я задал, непозволительно подражая тону комбрига и повторяя его же слова. Неожиданно для меня глаза Головачева заметно подобрели, и я понял, что грозы не будет. Обращаясь к стоящим рядом командирам, комбриг, как бы ища у них поддержки, сказал с деланной строгостью:
— Ну, вот и поговори с ним! — Мне же отчеканил: — Учти, запевала (не забыл!), что не оловянными солдатиками играешь, а людьми командуешь. А их беречь надо.
С тем он и отпустил меня. Конечно, он по-своему прав. И не только потому, что комбриг. Рисковать действительно было, пожалуй, ни к чему. Только одно мне непонятно. Уж если быть осторожным, то всем. А этой-то осторожности не было именно у комбрига. И мы подражали ему.
Населенные пункты, большие и малые, освобожденные от «нового порядка», радостно встречали весну. Весенний чистый воздух пьянил людей, получивших право наконец-то вздохнуть во всю ширь легких. 3‑я танковая армия, продолжая наступательные бои, жила своей фронтовой жизнью. На некоторых бойцах вместо раскисших валенок появились сапоги. Правда, трофейные, с шипами (противно), но зато ноги сухие. Автоматчики перешли на трофейное снабжение боеприпасами.
Павленко как-то сказал бойцу, жалующемуся на урчащий пустой желудок:
— Слухай, Сашко, мени казали, що ты исты хочешь, аж зубами клацкаешь, как тот цуцик. Трохи подожди, як заберэм Полтаву, галушки зробим.
Пропитанное потом солдатское тело просило бани, но было не до того. Немцы, отступавшие где-то справа, иногда огрызались. Когда дорога, по которой мы наступали, приближалась к дороге, по которой отходили немцы, завязывалась перестрелка. Она затухала, как только пути расходились. Мы привыкли к мысли, что немцам все равно капут и что они никуда не денутся. Поэтому старались лишь отогнать их, чтобы в один прекрасный день прихлопнуть так уж прихлопнуть.
Из-за отсутствия запчастей в бригаде все меньше оставалось автомашин, а в корпусе — танков. Как боевое соединение корпус, в состав которого входила наша бригада, теперь уже явно не соответствовал своему назначению. Знать бы где и когда, но только вовремя остановиться, перегруппироваться, готовясь к новому наступлению! Но высшее командование считало необходимым продолжать наступление. Видно, слишком сильным было желание советских людей как можно быстрее изгнать с нашей многострадальной земли ненавистную фашистскую гадину. И мы не останавливались. Шли, можно сказать, на втором дыхании и сожалели, что не дано человеку еще и третьего.
Наш взвод шел в составе походной заставы. Спустившись с возвышенности, мы услышали автоматные очереди, на которые вначале не обратили внимания. Вдруг пуля щелчками прошлась по нашей машине. Нас обстреляли вблизи штаба корпуса, и это насторожило. Я приказал взводу спешиться.
Не знали мы тогда, к каким последствиям приведет этот обстрел. Да и сам Головачев не думал, что из этого боя ему, тяжело раненному, придется выносить боевое Знамя бригады, обмотав его вокруг своего тела.
Что же произошло? Ко второй половине февраля 1943 года 3‑я танковая армия глубоко врезалась в расположение противника. Острым клином разрубала она гитлеровский фронт, создавая смертельную для него угрозу. Подтянув свежие резервы и произведя перегруппировку войск, немцы освободили достаточно сил для контрудара по 3‑й танковой армии. Правда, они резко сократили линию фронта, вынуждены были сдать Ростов, отвести южное крыло армии к Таганрогу по реке Миус. Манштейн сосредоточил для удара 4‑ю немецкую танковую армию, имеющую в своем составе пять танковых дивизий, каждая из которых по укомплектованности равнялась нашему танковому корпусу полного состава. Наш же 15‑й танковый корпус к тому времени по количеству оставшихся в нем танков вряд ли можно было приравнять к полноценной танковой бригаде.
При таком явном превосходстве противник намеревался сойтись в поединке с нашей 3‑й танковой армией, боеспособность которой в результате наступательных боев сильно снизилась. Во второй половине февраля немцы перешли в контрнаступление, о котором мы, рядовые солдаты и командиры, и не подозревали.
Итак, после того как наш взвод обстреляли из автоматов, мы спешились. Взвод оказался в низине. Впереди — плоский, невысокий холм. Выбрав наиболее подходящие позиции для расчетов, я расположил взвод клином. В этот момент загорелась головная машина двигавшейся по дороге батальонной колонны. Обжигая руки, бойцы сгружали ящики с боеприпасами. На шофере вспыхнула одежда. Отбежав от машины, он хлопал себя по горящей телогрейке, пытаясь сбить пламя. Воздух пронизал усиливающийся вой артиллерийского снаряда, который разорвался у ног горящего шофера.
Два батальона, спешившись, развертывались в боевой порядок. Комкор Копцов приказал Головачеву атаковать опорный пункт противника силами бригады, придав ей для усиления несколько танков. Наступление повели двумя батальонами, охватывая деревню с флангов. Оберегая правый фланг нашей цепи, пошли вперед тридцатьчетверки. На стыке двух батальонов появился Головачев. Я не мог больше оставаться на месте и поднял взвод, намереваясь вести его в стык батальона, именно туда, где шел с маузером в руках комбриг. Но Головачев приказал мне вернуться, наградив таким свирепым взглядом, что у меня пропало всякое желание прикинуться не понявшим приказ. Сказать, что он был не прав, я не мог, потому что, уходя со взводом в одной цепи с наступающими батальонами, я как бы отрывал бригаду от корпуса и оголял тыл батальона. Но Головачеву, на мой взгляд, было не обязательно идти в одной цепи со всеми.
Цепь наших батальонов уже вышла на пригорок, ряды бойцов частоколом вырисовывались на фоне вечернего неба. Со стороны деревни заработало сразу несколько пулеметов. Немцы открыли огонь по нашей пехоте. Из шестиствольных минометов они начали обстрел долины, где расположился наш взвод. Один наш танк вздрогнул, остановился и загорелся. Башня другого танка отлетела в сторону, метров на семьдесят, покатилась, крутясь, в низину. Третий танк, распустив шлейфом правую гусеницу, сделал пол-оборота вправо, в сторону противника, но в следующее мгновение вражеским снарядом с него снесло башню, из пушки которой он произвел всего два выстрела. Танк вспыхнул факелом и замер. Над цепью наших батальонов выросли, раскинутые зловещими веерами, десятки черных взрывов. Противник вел огонь из минометов и орудий крупного калибра.
Дым горящих танков и запах взрывчатки разнесся над полем. Наша атака захлебнулась. Батальоны покатились назад, к той естественной траншее-овражку, что находилась в тылу нашего взвода. Но среди бойцов и командиров, отходивших к этому овражку, я не видел Головачева.
«Неужели погиб»? — пронзила мое сознание страшная мысль.
Мимо проходили последние бойцы из батальонов, наступавших на холм. Но комбрига не было.
«Наверное, залег в оборону с группой автоматчиков», — подумал я, зная, как не переносил Головачев само слово «отходить».
Стоя во весь рост, я продолжал смотреть на то место на взгорье, где только что двигались цепью наши батальоны. Но там ничего нельзя было разобрать. Все взрыто минами.
— Кого ищешь? — спросил меня Ивасюк и тоже встал.
— Батю, — ответил я.
— Я тоже что-то его не вижу, — словно пугаясь своей мысли, пробормотал Ивасюк.
Наш взвод становился прикрытием той траншеи, которую заняли бойцы, оставшиеся в живых после неудачной атаки. Противник перенес огонь на здания совхоза, где располагался штаб корпуса. Чувствовалось, что мы столкнулись со свежими, численно превосходящими и хорошо вооруженными силами противника.
Забыв о предосторожности, мы с Ивасюком продолжали стоять, надеясь еще увидеть Головачева. Но он так и не показался. Разорвавшимся снарядом мне перебило пальцы правой руки. Приказав Ивасюку занять огневую позицию, я пытался бинтом из санитарного пакета перевязать руку. Может быть, поэтому я не услышал воя мины. Перед глазами мелькнуло пламя. Взрывом меня отбросило в кювет. В глазах померкло...
События, о которых вспоминает Бабушкин, разворачивались так.
Еще накануне вместе с начальником штаба бригады Головачев долго и внимательно изучал подступы к городу Печенеги. Основная часть его расположилась на высоком берегу Северного Донца. Противник занимал господствующие высоты. А бригаде придется наступать по низине. Только небольшой песчаный бугор, одиноко лежавший слева от реки, позволял просматривать местность. На нем и приказал Головачев оборудовать свой командный пункт. Из неглубокого окопа смотрел он на березовые рощи справа и слева от Печенег. Были они, наверное, отрадой для жителей города. Летом здесь и погулять хорошо, и грибков поискать. А зимой нет лучшего места для лыжных прогулок. Но сейчас они интересовали Головачева, да, наверное, и всех людей бригады, сосредоточивающейся на дальних подступах к городу, только как удобное место для скрытого продвижения вперед, поближе к укрепленному противником берегу.
Сведения о противнике штаб бригады получил подробные, но неутешительные. Некоторое время тому назад фашистское командование перебросило на рубеж Северного Донца из Франции танковый корпус СС в составе отборных дивизий «Адольф Гитлер», «Райх» и «Мертвая голова». Нашей 3‑й танковой армии в недавних боях уже пришлось иметь с ними дело. С какой-то частью этих свежих фашистских сил вела бои 52‑я мехбригада. Пока наши войска успешно шли вперед, тесня и уничтожая противника, но чувствовалось, что с каждым днем сопротивление врага нарастает.
Хорошо бы взломать оборону противника мощным артиллерийским налетом. Но Головачев сам распорядился экономить мины и снаряды. Бить только наверняка, по точно засеченным огневым точкам.
«Тяжеловато придется, — подумал Головачев. — Надо получше разведать противника».
Комбриг снова приложил бинокль к глазам и посмотрел на правый, высокий берег Северного Донца. Противник укрепился на нем сильно. И еще не все его огневые точки выявлены. Разведчики установили, что справа — дзот с тяжелыми пулеметами. В районе церкви — артиллерийская батарея. За бугром притаились танки. По этим точкам надо ударить прежде всего, подавить их еще до того, как пехота пойдет в атаку. И бить точно, чтобы каждый снаряд, каждая мина попадали в цель. Наносить удары по площадям сейчас бессмысленно.
Конечно, хорошо наступать, когда имеются в достатке и снаряды, и мины, да и людьми укомплектован до полного штата. А с другой стороны, будешь ждать полного комплекта, противник тем временем подтянет резервы, еще больше укрепит свои позиции. И может оказаться, что тогда и снаряды не помогут.
Сейчас бригада набрала высокий темп наступления. Самый трудный барьер пройден. Без сна, без отдыха. Теперь только вперед и вперед. Пока враг не опомнился, не подтянул резервы. В чем же состоит в таких условиях особая роль его, командира? Попытаться найти такое решение, чтобы оно умножило силы бригады. Одним батальоном сковать противника. Но сковать так, чтобы он чувствовал, что тут на него жмут со всей силой, что здесь главный удар. А двумя — в обход с флангов. Подойти как можно ближе и внезапно обрушиться на врага. А удастся ли такой маневр? Местность открытая. Вот только две жалкие рощицы. А за ними опять чистое поле. У противника каждый рубеж пристрелян. Это ясно.
— Ну что ж! Надо использовать еще один резерв. Опыт бывалых воинов. Их сноровку, — посоветовал Головачев.
— Да, да, — подтвердил Карапыш. — Это всегда наш боевой запас. Согласен. Поговорим в батальонах, в ротах. Мобилизуем людей. Коммунисты и комсомольцы пойдут впереди. Я тоже буду с батальоном, вместе с бойцами.
Головачев хотел сказать, чтобы Карапыш поберег себя, что не обязательно комиссару каждый раз идти в атаку в первой цепи батальона. Но он сдержался. Ведь Карапыш тоже не лыком шит, понимает, что к чему. Сразу же повернет разговор на него, командира бригады, начнет упрекать за то, что комбриг сам не бережет себя, лезет в самое опасное место, туда, где жарко. Нет уж, лучше не затевать этого разговора. Что значит беречь себя? Кто может ответить на этот вопрос? Себя беречь, а других? Нет, уж если война, если бой, так не щади прежде всего самого себя. Тогда и с других можно спросить.
Закончив этот спор с самим собой, Головачев распорядился, чтобы на командный пункт вызвали командиров подразделений. Пришло время принимать решение.
Карапыш вернулся на командный пункт бригады только на третий день ожесточенных боев. Головачева не было. Адъютант принес горячей воды, пододвинул бритвенный прибор.
— Побрейтесь, товарищ старший батальонный комиссар. Вдруг начальство нагрянет. Подзаросли вы.
Нестор Кириллович достал свой походный чемоданчик, вынул зеркальце.
— Да, — задумчиво произнес он. — Щетина малость появилась...
Он собирался было поговорить с комбригом и снова вернуться в батальон. Но поскольку Головачева все равно придется ждать, неплохо пока побриться. Он взял кисточку, взбив мыльную пену, намылил одну щеку.
Головачев появился внезапно, прилетел, как ветер из степи.
— Бреешься?
— Да вот... только из батальона пришел.
— Брейся, брейся. Тоже нужное дело.
Карапыш посмотрел на Головачева. Щеки комбрига были чисто выбриты.
— Не удивляйся, — заметил его взгляд Головачев. — Ночью, пока затишье было, успел. Мне нельзя иначе. Я у всех на глазах.
Нервно потирая ладони, он торопливо ходил вдоль столика, у которого брился Карапыш.
— Семь контратак за день отбили. И танки, и автоматчики. Вот он, «Адольф Гитлер»! Сейчас начальник штаба справки подготовит, поеду к Копцову. Вызывает. Надо менять план боевых действий.
От Копцова он вернулся через час. Карапыш за это время успел отправить политдонесение. Пригласили начальника штаба подполковника Демина Арсения Ивановича. И снова, уже втроем, склонились над картой.
— Значит, так, — пояснил Головачев. — Основной удар по церкви. Справа атакует второй батальон, слева — третий. Но я думаю четвертой роте второго батальона дать особое задание. Командует ею старший лейтенант Давыденко Антон Корнеевич. Он уже показал себя в боях за Алексеевку. А теперь пошлем его с ротой, чтобы ночью просочился сквозь боевые порядки противника, захватил господствующие высоты. Выбьем фашистов с высот, легче будет.
Выбор на Давыденко пал не случайно. За те несколько месяцев, что они служили вместе, Головачев успел хорошо узнать командира роты. Богатырским телосложением Давыденко не отличался. Невысокий, сухощавый, он был подвижен и энергичен. В армии прошел путь от красноармейца до командира подразделения и хорошо знал солдатскую жизнь. Когда-то Антон Корнеевич учительствовал в Славянске, и навыки воспитателя пригодились ему сейчас, когда пришлось руководить большими группами людей, сплачивая их в единый боевой коллектив. Рота у него действовала слаженно и дружно.
Когда пришли вызванные на командный пункт командиры подразделений, Головачев объявил им свое решение, каждому объяснил его задачу. Предупредил:
— Доведите до каждого офицера, что действуем мы не одни. Слева совместно с нашим пятнадцатым танковым корпусом атакует противника сто шестидесятая стрелковая дивизия. Она выйдет на юго-восточную окраину Печенег. Нам сразу легче станет. Сосед справа тоже надежный. Так что идите вперед смело, не бойтесь попасть в окружение. Есть кому выручить. И еще: комкор обещал, что по противнику ударят «катюши». Под их музыку веселее в бой идти.
Старший лейтенант Давыденко понимал, какой груз возложил на его плечи командир бригады. С одной стороны, это радовало его. Раз доверяют, значит, уверены, что не подведет. И в то же время это доверие, эта уверенность в нем, которая прозвучала в словах комбрига, рождали чувство особой ответственности, тревоги, как бы не подкачать, не подвести бригаду. Поэтому к предстоящей операции он готовился особенно тщательно. Вместе с командиром батальона старшим лейтенантом Лапсиным они облазили весь передний край, изучая подступы к позициям противника. Оба хмурились. Скрытных подступов к поселку не было. Все же их внимание привлекла небольшая лощинка.
— По ней и поползете, — сказал Лапсин. — Брюхо намозолите, зато живы останетесь. А это главное. В конце лощинки мертвое пространство. Разведчики проверяли. Как до этого места доберетесь, считай, уже у цели. Пулемет обойдите стороной. Его мы возьмем на себя. А вы шуму не поднимайте. Тарарам устроите уже там, в тылу противника, когда мы пойдем в атаку.
Вернувшись в роту и наскоро пообедав, Давыденко прикинул, какой же взвод послать вперед, на кого возложить самое трудное, кто сможет, подкравшись, как кошка, снять часовых, открыть путь всей роте. После короткого раздумья он приказал вызвать старшего сержанта Попкова и красноармейца Кулькова.
Попков и Кульков явились быстро, словно они тут, неподалеку, стояли и ждали, когда их позовет ротный. Давыденко бросил на них беглый взгляд. Разглядывать их долго у него не было времени. Заметил только, что автоматы при них и гранаты на поясе, и удовлетворенно кивнул: «В полном боевом». Вообще-то ему нравились оба. И выбор его пал на них не случайно. Плотный, кряжистый Попков, со спокойным, сосредоточенным выражением широкоскулого лица. В глазах его степенная уверенность бывалого бойца. А Кульков, высокий, массивный, как-то удивительно крепко, по-хозяйски стоял на земле. В каждом его движении, неторопливом, но осмысленном, угадывалась морская выучка.
— Пойдете со мной, — сказал им Давыденко, с наслаждением допивая крепкий горячий чай. — Задачу объясню по дороге.
Вместе с командиром взвода они вчетвером вновь лазили по переднему краю, намечали ориентиры, решали, где лучше пройти ночью.
Вернувшись, уставший Давыденко не стал раздеваться, а только расстегнул ремень и прилег отдохнуть на топчане в отгороженном плащ-накидкой уголке. Уже задремав, услышал он какие-то голоса. Один звонкий, требовательный, другой потише. Он не стал прислушиваться и, плотнее прикрыв глаза, попытался уснуть. Но голоса звучали все ближе и резче.
— Спит? — Он узнал голос Головачева. — Ну, пусть отдыхает. Ему в ночь крепкая работа предстоит. Лучше, если на свежую голову. Как решили?
Начальник штаба батальона стал отвечать что-то, но что именно, Давыденко не расслышал, уловил только две фамилии — Попкова и Кулькова.
— Обоих знаю, — сказал Головачев. — Крепкие ребята. Выбор одобряю.
Давыденко заставил себя подняться и, отдернув занавеску, появился из своего укрытия.
— Проснулся все-таки, — шагнул к нему Головачев. — Видит бог, не хотел я тебя будить. Ну уж раз проснулся, докладывай.
Командир батальона старший лейтенант Лапсин, пришедший вместе с Головачевым, улыбнувшись, кивнул. Дескать, не робей, наше дело правое. Давыденко неторопливо рассказал о проделанной подготовке, о своем решении.
— О сигналах условились? — спросил Головачев. — В случае чего поддержим огнем. Но лучше, если все пройдет тихо. Твоя задача — просочиться. Понимаешь? Как мышь, проскользнуть. Чтоб ваше появление в поселке было полной неожиданностью для противника. На это весь расчет.
С наступлением темноты Попков и Кульков с тремя лично ими подобранными автоматчиками выдвинулись в боевое охранение. Зеленоватые фонари ракет то и дело вспыхивали над позициями. Немцы нервничали. Но на переднем крае стояла тишина. Ракеты взвивались все реже и реже.
— Пора, — сказал Попков и первым выбросился из окопа на подтаявший за день снег.
Они ползли медленно, остерегаясь, как бы не звякнуло оружие. При взлете ракет вдавливались всем телом в землю. У высокого берега реки Кульков, пригнувшись, подставил Попкову плечо.
— Полезай, Иван.
Они нарочно выбрали это обрывистое место. Рассчитывали, что враг, надеясь на неприступность берега, ведет себя здесь беспечно. Ухватившись за чахлый кустик, Попков рывком бросил свое тело на кручу. Огляделся, прислушался.
— Ну как? — спросил Кульков, уже стоявший на плечах автоматчика.
— Порядок.
Последнего бойца подтянули на руках. Замерли, вслушиваясь в тишину. Где-то рядом раздавались приглушенные шаги.
— Видишь? Часовой, — шепнул Попков.
Кульков змеей пополз вперед, притаился, поднял приклад автомата.
Хрясть!
Часовой свалился без звука. Его связали, запихали в рот кляп, оттащили в сторону. Осторожно пошли вперед. Вот и улицы поселка. Попков прильнул к стене дома. Знаком приказал укрыться. Кульков нырнул за калитку. На патрульных навалились сразу вчетвером. Оглушили, затащили во двор. Пошли дальше, от дома к дому.
Вскоре их догнал Давыденко. С ним несколько бойцов.
— Как у вас? — спросил командир роты.
— Нормально, — ответил Попков.
— Тогда — вперед! Здесь уже полностью второй взвод.
Попков с автоматчиками молча шагнул в темноту.
Командир батальона старший лейтенант Лапсин нервничал. Он поглядывал то на часы, то на затянутое тучами небо. Приближалось время атаки, а от Давыденко нет сигнала. Лапсин присел в окопе, устало опустил голову на руки:
— Гудит. Спасу нет. Вздремнул, может, час, не больше.
— Товарищ старший лейтенант, ракета!
Лапсин вскочил, весело хлопнул в ладоши.
— Вызывай комбрига! — приказал связисту.
Красная ракета, набирая высоту, чертила след в небе. Она говорила о многом. О том, прежде всего, что Давыденко выполнил задачу и его рота там, за первыми траншеями противника, готова к решительному броску. И о том, что солдатам батальона, с нетерпением лежавшим на мерзлой земле, пришло время подниматься в атаку и идти сквозь огонь, и они будут думать уже не о том, как бы согреться, а о том, как бы скорее проскочить опасную зону и одолеть врага. Потому что после того как они одолеют врага, их ждет и теплая хата, и горячий чай, и, может быть, даже кратковременный отдых.
— Ракета, товарищ пятнадцатый, ракета! — заслоняя рот рукой, чтобы приглушить голос, кричал в трубку Лапсин.
— Вижу, — ответил Головачев. — Уже дал команду артиллеристам и минометчикам. Сейчас начнем.
Снаряды с визгом полетели через голову изготовившегося к броску батальона. Лапсин порадовался, что роты поднялись и пошли в атаку дружно. Немецкий пулемет слева молчал. Артиллеристы успели подавить его. Пожалуй, бойцы уже миновали самый трудный участок, за который он, командир батальона, особенно опасался. Цепь продвигалась быстро, она была хорошо видна по вспышкам выстрелов. Лапсин повернулся к начальнику штаба батальона, приказал сменить командный пункт. Он поудобнее поправил автомат, перевалившись через бруствер, рывком поднялся и стал догонять далеко ушедшую цепь наступающих.
Он бежал и торопил время. Скорее, скорее! Если рота успеет преодолеть открытый участок, сразу станет легче. Осталось совсем немного. Еще рывок... Именно в этот момент с обрыва ударил тяжелый пулемет. Лапсин сразу понял, что это новая огневая точка, которая молчала и вчера и позавчера и которую они не сумели выявить до начала атаки. Теперь она грозит большой бедой...
Если бойцы залягут под огнем, неизбежны потери. Эта мысль подстегнула его, и он метровыми шагами понесся навстречу смертоносному потоку пуль.
Но рота залегла. Залегла в самом опасном месте, подставив себя на ровном поле под губительный пулеметный огонь. В довершение беды ее нащупала немецкая минометная батарея, и теперь мины рвались рядом, и редкая не находила себе жертву.
— Вперед! Вперед! — кричал Лапсин, надеясь еще поднять бойцов. — Где командир роты? Вперед!
Пуля обожгла Лапсину бок, и он упал впереди цепи, поняв, что бессилен сейчас сдвинуть с места бойцов, словно примерзших к взрытой минами, перемешанной со снегом земле. Под полушубком справа потеплело. «Кровь», — понял Лапсин. Он посмотрел на левый фланг батальона и увидел при свете ракет перебегающую цепь. Подумал: «Молодец комиссар».
Старший батальонный комиссар Карапыш ушел в левофланговую роту еще с вечера. И конечно, это он возглавил теперь атаку. Надо обязательно помочь Карапышу, не допустить, чтобы противник перенес весь огонь на его группу. А для этого надо идти вперед, на огонь. Только так можно и выйти из-под огня, и помочь соседу. Лапсин, сердито глянув на подползшего к нему командира роты, приказал:
— Подготовь бойцов. По моему сигналу — дружно вперед!
Все же немецкий пулемет выбрал ту цепь, которую считал наиболее опасной. Он перенес огонь на левофланговую роту, на Карапыша. Лапсин немедленно вскочил на ноги.
— Вперед, за мной! Ура-а!
Он не оглядывался назад. Знал, был уверен, что рота идет за ним. Вот и первые дома. Немецкий пулемет внезапно замолк. Теперь начала бить из засады немецкая самоходка. Но от нее можно укрыться за домами. Бойцы выкуривали вражеских автоматчиков из укрытий. Вперед, вперед! К высоте 173,3, навстречу Давыденко!
Лапсин чувствовал, что силы оставляют его. «Потерял много крови», — подумал он. Но расслабляться нельзя. Сейчас минуты решают успех. Левофланговая рота тоже завязала уличные бои. Управление батальоном осложнилось. Он видит теперь только часть поля боя, не знает, что делается у соседей. Выход один — вперед, на соединение с ротой Давыденко.
Они шли вперед, отбивая у противника улицу за улицей, и, прикрываясь своими танками, помогали танкистам выбивать противника из подвалов зданий.
Вот кинжалом резанула автоматная очередь из окна дома. Боец, бежавший впереди Лапсина, бросил в окно гранату. Автоматчик замолк. И тут же еще одна очередь из подвала. Лапсин почувствовал, что пуля попала в грудь. Упал. Но все же поднялся, пошел, пошатываясь, вперед. Навстречу спешили бойцы четвертой роты. Он увидел Давыденко, хотел обнять его, но лишь упал на протянутые сильные руки.
— Антон... Со мной все. Бери команду на себя. — Он поднял голову, глянул широко открытыми глазами: — Карапыша не видел?
— Нет.
— Увидишь, передай спасибо ему... Выручил...
Старший батальонный комиссар Карапыш накануне побывал в первом и третьем батальонах. Поэтому он заранее сказал Головачеву, что с вечера уйдет к Лапсину и, пожалуй, останется у него до утра. А к утру, он надеется, бригада возьмет Печенеги. Так что они встретятся на новом месте.
На командном пункте батальона Карапыш долго не задержался. Сразу же ушел в левофланговую роту. Посчитал, что участок у нее сложный, наступать придется на долговременную огневую точку со станковым пулеметом. Подавит наша артиллерия этот пулемет или нет, это еще бабушка надвое сказала. А если нет, то роте придется туго и присутствие комиссара будет кстати.
В атаку рота поднялась дружно, и Карапыш, всего час тому назад беседовавший с коммунистами, подумал, что на эту стремительность атаки повлияли и его беседа, и как итог ее личный пример коммунистов. Когда он говорил им о предстоящем бое и о месте и роли каждого в этом бою, то уже тогда знал и свое место, и свою роль. Знал, что пойдет в атаку вместе со всеми и будет видеть в бою почти каждого коммуниста, как и они будут видеть его.
Пулемет противника молчал. Видно, артиллерия все-таки подавила его. Донимали только немецкие минометы. Мины падали густо, и Карапыш понимал, что, чем быстрее они завяжут бои на улицах, тем меньше будут потери от минометного огня. Понимали это, видно, и бойцы. Рота продвигалась успешно.
Карапыш видел, как заработал немецкий крупнокалиберный пулемет. Не тот, что был засечен на левом фланге, а другой — почти против центра наступающей цепи батальона. Видел он и то, что бойцы залегли под огнем. И он бросился вперед, чтобы ускорить темп наступления, выйти с ротой во фланг этой новой огневой точке противника и помочь своим товарищам.
Пуля ударила ему в шею. Он сначала ощутил толчок, а потом уже увидел, что немецкий пулемет перенес огонь на их роту, и понял, что ранен. Спасение было только в одном — в быстром броске вперед. На миг он увидел командира роты, бежавшего рядом и кричавшего: «Вперед! Вперед!» И он напряг все силы и, обернувшись к цепи бойцов, тоже крикнул:
— Коммунисты, вперед!
Он не знал, слышали ли его. Кровь заливала ему горло, и, возможно, его никто и не слышал. Но его видели, за ним шли. Он пропустил всю роту, хотел было пойти следом, шагнул и упал. Девушка-санитарка подбежала к нему, начала перевязывать. Карапыш застонал.
— Сейчас, миленький, — сказала санитарка. — Потерпи немного.
Мина накрыла их обоих.
Это была, наверное, одна из последних мин, выпущенных немцами в бою за Печенеги. В утру противник был вынужден оставить этот опорный пункт.
52‑я мехбригада вышла на северо-восточную окраину Печенег.
88‑я танковая бригада заняла северо-западную часть города.
С юга в него вступили части 160‑й стрелковой дивизии.
Едва закончился бой, Головачев приказал разыскать Карапыша. Он уже знал, что, поднимая бойцов в атаку, пал смертью храбрых командир второго батальона старший лейтенант Лапсин. Батальон принял Давыденко. На глазах у Головачева, отбивая атаку фашистских танков, получил смертельное ранение командир первого батальона старший лейтенант Силуянов.
Этой танковой атаки ждали. Поэтому сюда, на танкоопасное направление, Головачев выдвинул взвод противотанковых ружей. Здесь поставил для стрельбы прямой наводкой и сорокапятимиллиметровые орудия — сорокапятки, как любовно называли их бойцы. Артиллеристы выполнили задачу. Лихо действовали и разведчики, но в бою пал смертью храбрых любимец бригады — начальник разведки старший лейтенант Любый.
Головачев был зол. Этим недовольным тоном он и докладывал командиру корпуса о взятии Печенег.
— Чем огорчен? — спросил Копцов. — Побил противника и недоволен?
— Больно людей много потерял, — ответил Головачев. — Вот и казню себя за это.
— Это не только от нас зависит, — сказал Копцов.
— Знаю, что не только от нас, а людей жаль, — повторил Головачев. — Лучше надо воевать.
— Ну давай, — сказал Копцов. — Давай лучше. Учись.
Закончив разговор с командиром корпуса, Головачев вызвал капитана Прокудина и приказал ему организовать захоронение павших в бою товарищей.
— Похоронить со всеми почестями, — сказал он. — И чтоб траурный митинг был.
Тяжело вздохнув, Головачев вышел из дома, который занимал штаб бригады, на улицу. Автоматчики еще прочесывали город, очищая его от разрозненных групп противника. На соседних улицах слышались выстрелы.
Из переулка вышли два санитара. Они несли на носилках раненого.
— Кто такой? — остановил их Головачев.
Санитары поставили носилки на землю.
— Офицер, товарищ комбриг, а кто — не знаем.
Раненый, превозмогая боль, приподнял голову. Головачев увидел бледное, заросшее щетиной лицо.
— Старший лейтенант Почечуев, — сказал раненый. — Замполит роты автоматчиков.
— Почечуев? Иван Филиппович?! — Головачев торопливо подошел, склонился над носилками: — Куда тебя?
— В ногу, товарищ комбриг. В ногу. Кость, боюсь, раздробило.
— Ты не волнуйся, — как можно спокойнее сказал Головачев. — Медики помогут, и все еще обойдется.
Но Почечуев, превозмогая боль, продолжал рассказывать о том, как развивались события.
— Сначала все шло хорошо, — говорил он. — Когда приказали отсечь фашистских автоматчиков от танков, сильно мы ударили. А главное — неожиданно. Растерялись фашисты. А тут еще наши танки подоспели. В общем, смяли врага. Два немецких танка подожгли. Ворвались в поселок. Стали выкуривать гитлеровцев из убежищ. Тут какой-то фашист и пальнул в меня из подвала. Бойцы гранатой его тут же разнесли в клочья. А я вот выбыл из строя...
Почечуев устало откинулся на носилки.
— Ничего, — успокоил его Головачев. — Поправиться, опять в бригаду вернешься. Еще повоюем вместе. Только ты не забывай нас, обязательно возвращайся.
— За ногу боюсь, — почти прошептал Почечуев. — Боль такая! Невмоготу.
Проводив взглядом носилки, Головачев вернулся в дом, где расположился штаб.
— Что, Нестор Кириллович не объявлялся? — спросил он начальника штаба Демина, присаживаясь на стул.
Начальник штаба бригады уже полчаса как получил сообщение о смерти Карапыша. Но он боялся сказать об этом Головачеву. Щадил комбрига. Выбирал подходящий момент. Но теперь он понял, что больше ждать уже нельзя.
— Нестор Кириллович пал смертью храбрых, — сказал он.
— Что?! — вскочил Головачев.
— Поднял в атаку мотострелковую роту, — сказал Демин. — Содействовал успеху всего батальона.
Головачев тяжело опустился на стул, обхватив голову руками, низко склонился над столом.
— Где он?
— Сейчас принесут. Санитарка тащила его, раненного. И она тоже погибла.
Павших в бою хоронили на взгорье в братской могиле. Два деревянных гроба стояли рядом. В одном лежал начальник политотдела бригады старший батальонный комиссар Карапыш. В другом — совсем молодая девушка-санитарка, пытавшаяся вынести комиссара с поля боя и не успевшая это сделать. Лицо Карапыша было мертвенно-бледным, пасмурным. Девушка же будто улыбалась в последний свой час людям. Будто чувствовала, что до конца выполнила свой долг.
За час до похорон Головачеву принесли записную книжку, найденную у старшего батальонного комиссара Карапыша. В ней последние записи Нестора Кирилловича. Подчеркнутые жирной линией слова: «Отметить в политдонесении». И далее рассказ о наиболее отличившихся в бою. «В боях за Ново-Петровку и Буденовку, — писал Карапыш, — особенно отличилась рота автоматчиков. Командир роты лейтенант Задорожный, заместитель командира по политчасти старший лейтенант Почечуев. Находясь в головной походной заставе, рота встретилась с численно превосходящими силами противника. Командир роты смело вступил в бой, обошел противника с фланга и разбил его. Враг потерял четыре миномета, семь пулеметов, двадцать четыре автомашины, двадцать четыре автомата, семьдесят пять винтовок. Убито сто семьдесят солдат и офицеров противника. Взято в плен — одиннадцать».
Головачев, передавая записную книжку политотдельцам, сказал:
— Будете писать донесение, сообщите и эти сведения, что взял себе на заметку Карапыш. Да не забудьте о пулеметчиках. Им в бою пришлось особенно трудно. Враг хотел прежде всего выбить наши пулеметные расчеты. Командир пулеметной роты лейтенант Долгополов вновь показал пример мужества и отваги. Умело командовал ротой. А когда выбыл из строя пулеметный расчет, сам вел огонь, обеспечил продвижение стрелковых рот. Подобравшись с пулеметом к дому, где засели гитлеровцы, уничтожил пулеметную точку противника, побил много автоматчиков. В бою был ранен, но продолжал командовать ротой. Хорошо опишите все это. Мы представляем Долгополова к ордену.
Теперь, стоя у открытой братской могилы, Головачев хмурился. Он только что произнес короткую речь. Она всех взволновала, он крепился, чтобы окончательно не расчувствоваться и не показать своей слабости: многих боевых товарищей оставлял он здесь, вблизи от главной площади города. Он будто принял от них эстафету, которую надо нести дальше, пробиваясь с боями.
Времени на то, чтобы оплакать павших товарищей судьба отвела слишком мало. Их ждал Харьков. Их ждали тысячи советских людей, томившихся в фашистской неволе.
На другой же день бригада вступила в бой за Рогань — сильно укрепленный пункт обороны противника на пути к Харькову. К полудню 12 февраля село Рогань было полностью очищено от противника. Взаимодействуя со 113‑й и 88‑й танковыми бригадами, мотострелки совершили смелые обходные маневры. Посадив мотострелковый батальон на танки 179‑й отдельной танковой бригады, Головачев перерезал противнику пути отхода. Батальону пришлось драться в ближайшем вражеском тылу, почти в окружении, но это был его обычный, повседневный бой.
В середине февраля 1943 года 15‑й танковый корпус со 160‑й стрелковой дивизией и частями усиления приблизился к Харькову. На северных подступах к городу свирепствовала пурга. Отсюда на Харьков, в обход его с северо-запада и запада, нацеливалась 40‑я армия под командованием генерала Москаленко. Ее удар по городу мог оказать решающее содействие войскам 69‑й и 3‑й танковой армий, продолжавшим вести тяжелые бои восточнее Харькова.
Во главе передового батальона шел на Харьков старший лейтенант Давыденко. По плотности огня, по участившимся танковым контратакам противника он чувствовал, что сопротивление врага нарастает. Но он помнил и наказ Головачева: не бояться вклиниваться в боевые порядки противника. От Чугуева батальон двигался на машинах. Была в этом немалая доля риска. Колонна машин хорошо видна. Она — удобная мишень для врага. Давыденко знал, что без риска на войне не бывает. Он привык рисковать. Но чтобы риск не обернулся большой бедой, надо суметь предугадать намерения противника, его состояние, даже психологический настрой. Сейчас, после разгрома под Роганью и Чугуевом, враг еще не опомнился, не пришел в себя, и можно опередить его, стремительным маршем вырваться вперед, чтобы появиться неожиданно, насесть на хвост или ударить с фланга.
Пасмурная дождливая погода оберегала колонну от ударов авиации противника. Двигаясь в середине колонны, за головной походной заставой, Давыденко думал о том, как лучше выполнить боевой приказ. Бригада двигалась в направлении харьковских заводов.
Посылая вперед батальон Давыденко, Головачев имел особый расчет. Ему нужно было, чтобы сейчас во главе передового отряда шел человек, не только смелый и решительный, но и с хитрецой, умеющий обмануть противника, навязать ему бой в невыгодных условиях, победить малыми силами. Вот почему, поясняя начальнику штаба свое решение, Головачев сказал:
— Антон Корнеевич на рожон не полезет. Будет искать слабые места у противника. А это нам и нужно. Необходимо использовать не только силу оружия, но и силу духа, наступательный порыв наших воинов.
В тот же день Головачев лично встретился с командирами 113‑й и 88‑й танковых бригад. Пехотинцам предстояло наступать с ними вместе. Договорились о взаимодействии. Решили, что на подступах к заводам танкисты возьмут батальон Давыденко на броню.
Все это Давыденко знал. И все же мысль его не переставала работать. Он прикидывал варианты боя, оценивая возможности противника, решал, откуда может он нанести неожиданные удары.
Много времени прошло с того момента, как части 3‑й танковой армии из района Кантемировки перешли в наступление. Давыденко испытывал особое чувство приподнятости. Он шел теперь во главе батальона отважных бойцов по земле родной Советской Украины, истерзанной и измученной врагом. Сердце его обливалось кровью, когда он видел спаленные, развороченные снарядами хаты, разбитые города, изможденных людей со впалыми глазами, осунувшимися лицами.
Вчера в Чугуеве, когда батальон остановился для короткого отдыха, Давыденко приказал накормить бойцов. Из подвалов и укрытий уже выходили жители города, спешили поблагодарить своих освободителей. Они обнимали и целовали солдат, заклинали отомстить фашистам за страдания, за гибель родных и близких.
— Ой, лишенько! Ой, горе наше! — причитала старуха, укутанная до глаз старым, дырявым шерстяным платком. — Дочку мою в неметчину угнали! Сына повесили! Комсомолец он был и прямо сказал, что не будет врагу служить.
Молодая простоволосая девушка, не стыдясь, целовала бойца, приговаривая:
— Милый ты мой, ненаглядный. Век тебя не забуду. Ты не бойся, лицо-то я себе сама горячими угольями попортила, чтоб злыдни не привязывались. В подвал они меня упрятали, голодом морили. Думала, настал мой смертный час. А я ведь жизни-то еще и не видела. Ты мой ангел-спаситель. Скажи, как зовут-то тебя?
— Михайлом зовут, Михайло, — растерянно улыбался боец.
Повара подвезли обед. Упревшей кашей, наваристым гуляшом потянуло из походной кухни. Боец, только что назвавшийся Михайлом, получив свою порцию, подошел с котелком к девушке, достал ложку, протянул ей:
— На, возьми, покушай.
— Да что ты, сам ешь, — запротестовала девушка. — Тебе в бой идти. Разве можно так?
— Ешь, прошу тебя, — убеждал боец. — Наголодалась тут. А я ничего, потерплю.
Давыденко подошел к повару:
— Как у тебя с кашей? На всех хватит?
— Еще и останется, товарищ комбат.
— Тогда накорми женщин и детей.
Повар весело взмахнул черпаком:
— С превеликим удовольствием. А ну, граждане, подходи!
За эти дни насмотрелись бойцы на злодейства фашистов. В Чугуеве на площади они застали виселицы. На них — посиневшие тела патриотов. В сожженной гитлеровцами больнице — обгоревшие тела раненых. Кое с кем из фашистских извергов батальон уже рассчитался. Но многие бежали в Харьков в надежде укрыться за его стенами.
...Колонну обстреляли внезапно. Захлопали по шоссе мины. Близко разорвалось несколько снарядов. Давыденко выскочил из машины, приказал развернуть батальон. Две роты пошли в атаку на засевшего на взгорье противника, третья обошла наскоро вырытые окопы справа. Гитлеровцы, прикрываясь минометным огнем, отошли.
Рядом загрохотали танки. Молоденький лейтенант высунулся из башни:
— Эй, пехота! Полезай на броню. Иначе уйдут гитлерюги.
Мотострелки облепили танки. Догоняя отступающих фашистов, давили их гусеницами, расстреливали из автоматов. На танках ворвались на улицы заводского поселка. Давыденко видел, как повела стволом немецкая самоходка. Но предупредить не успел. Снаряд ударил в гусеницу, сбив ее. Стрелков с танков будто ветром смахнуло.
Автоматчики, прижимаясь к стенам домов, прочесывали улицы. Давыденко подозвал Попкова:
— Видишь? — показал он на самоходку. — Утихомирь!
Попков с противотанковыми гранатами подобрался с тыла. Давыденко не видел его. Только услышал два взрыва и автоматную очередь. Значит, порядок.
У сбросившей гусеницу машины возился экипаж танка.
— Спасибо, пехота! — крикнул молоденький лейтенант.
Это он благодарил за подбитую самоходку.
Очистив от противника поселок, батальон пошел вперед.
Из лощины на взгорье поднимались немецкие танки.
Тридцатьчетверки, развернувшись, пошли на них.
— До встречи, пехота!
Головная рота приблизилась к корпусам тракторного завода. Каждое здание здесь — крепость. Можно увязнуть в затяжном бою. Но нельзя и медлить. На территорию завода уже проникла штурмовая группа автоматчиков. И Давыденко подал команду:
— Вперед!
Батальон прорвался сквозь заслоны врага. Чтобы лучше видеть противника, Давыденко поднялся на второй этаж обгоревшего дома. В проем окна глянул на площадь. Гитлеровцы накапливались для контратаки, усиливали минометный огонь. Справа и слева доносился шум танкового боя.
Первую контратаку бойцы отбили успешно. Но вскоре оказалось, что гитлеровцы обошли их, и в тылу батальона тоже начался бой.
В полдень удалось по рации соединиться с Головачевым.
Комбриг попросил уточнить место расположения батальона.
— В районе тракторного завода, — ответил комбат. — Веду бой в окружении.
— Крепко держись, — подбодрил Головачев. — Сейчас мы ударим тебе навстречу. Бей их нещадно. Смелее бей. Они сейчас побегут. Им скоро с севера и с запада жару подкинут.
Говоря о севере и западе, Головачев имел в виду 40‑ю армию, стремительно приближавшуюся к Харькову и уже завязавшую бои на его окраинах.
Разговор с Головачевым ободрил Давыденко. Ему даже показалось, что контратаки противника ослабели. Он еще не знал об усилиях, предпринятых другими подразделениями бригады. Собрав батальон в кулак, он сам ударил и, прорвав кольцо окружения, пошел вперед.
Головачев уже после разговора с Давыденко запросил третий батальон. И оттуда сообщили о танковых атаках противника.
«Вот она, танковая дивизия «Адольф Гитлер», — подумал комбриг.
О появлении на фронте нового танкового корпуса СС, переброшенного из Франции, в составе трех отборных дивизий — «Адольф Гитлер», «Райх» и «Мертвая голова» — штаб 3‑й танковой армии предупреждал давно. И с ними нашим бойцам уже приходилось встречаться на подступах к Харькову. Не надумали ли теперь фашисты танковыми атаками с флангов отрезать вклинившиеся в их фронт батальоны? Но они сами вот-вот должны почувствовать угрозу окружения. И тогда побегут. Значит, самое верное — ударить по врагу изо всех сил, добить его.
Решив так, Головачев бросил в бой против танков противника приданный истребительный противотанковый дивизион. Со своего наблюдательного пункта в районе первого батальона он лично следил за тем, как артиллеристы выкатывали пушки на прямую наводку.
Головачев еще не знал тогда, как не знали и многие гитлеровские генералы, что 40‑я и 69‑я советские армии уже охватили Харьков с северо-запада и запада, создавая совместно с 3‑й танковой армией угрозу полного окружения харьковской группировки фашистских войск. Гитлеровцы вскоре это почувствовали. После Сталинграда, после мощных ударов Красной Армии на среднем Дону, в районе Острогожска и Россоши, Воронежа и Касторного фашисты приходили в ужас от одной мысли о грозящем окружении. Поэтому, несмотря на строжайшее требование Гитлера во что бы то ни стало удержать Харьков, потеря которого могла отразиться на престиже Германии как своего рода «новый Сталинград», несмотря на его повторный приказ при всех обстоятельствах удерживать Харьков, зажатые с трех сторон советскими войсками фашистские корпуса начали отходить в сторону Краснограда.
Где-то около полудня Давыденко донес:
— Ворвался на Харьковский тракторный, веду бой с противником, встретился с частями сороковой армии, наступающей с северо-запада.
Головачев с первым батальоном сам уже был в Харькове. Вызвав машину, он приказал ехать к Давыденко. Ему хотелось лично поздравить комбата с успехом. Во втором батальоне его и разыскал Рыбалко, который приехал, чтобы поставить бригаде новую задачу. В их разговоре замелькали названия городов Люботин, Новая Водолага, Красноград...
Генерал Копцов сказал комбригу:
— Видите деревню? Враг там укрепился. Господствует над местностью. Даю вам три часа, чтобы взять этот опорный пункт. Поддержу танками. За выполнение этого приказа мы с вами головой отвечаем.
Головачев и не собирался топтаться на месте. Он видел, что противник с каждым днем все сильнее сопротивляется, и потому считал, что действовать надо еще настойчивее, нащупывая слабые места в позициях врага. Вот и сейчас он думал о том, как лучше выполнить приказ командира корпуса наличными силами. В ходе боев бригада получила небольшое пополнение, но острая нужда в людях сказывалась повсюду.
По установившейся традиции Головачев старался лично принять пополнение. Беседовал с каждым офицером, прибывающим в бригаду, а если удавалось, то и с каждым бойцом. На этот раз среди прибывших его внимание сразу же привлек младший лейтенант Иван Журба. Понравилось комбригу, что молодой командир уже прошел солидную боевую закалку, участвовал во многих оборонительных боях.
— У нас тут дело повеселее идет, — сказал он Журбе. — Бьем фашиста, что называется, в хвост и в гриву. Давайте учиться наступать.
— Есть, учиться наступать! — с задором ответил Журба.
Головачев отпустил Журбу, пообещав, что обязательно придет к нему в роту и в бою проверит, как он выполняет свое обещание.
Бой за деревню складывался тяжело. Встреченные сильным пулеметным и минометным огнем, батальоны продвигались медленно. Головачев на машине вырвался вперед. Оставив водителя с машиной в укрытии, он нашел командира батальона и приказал ему ускорить движение.
Шагая крупно на взгорье за цепью батальона, он видел, как падали бойцы, чтобы больше уже не подняться. Не оправдалась и надежда на танки, которые выделил ему для поддержки Копцов. Подбитые в самом начале движения, они лишь показали, что силы слишком неравны. Как он сожалел сейчас о моряках, которые полегли под Печенегами, выбыли из бригады по ранению. Головачев глянул на цепь бойцов: ни одного расстегнутого ворота, ни одной тельняшки. Но вот шагавший рядом с ним боец рванул ворот гимнастерки. Отлетели пуговки, обнажилась на груди майка с синими поперечными полосами.
Морячок уже бежал, стараясь быть чуть впереди комбрига. Сильный взрыв заставил их залечь. Головачев пристально вгляделся в лицо моряка. «Как же его фамилия? — пытался припомнить он. — Ведь знал, а вот забыл. А он с нами с самого Владимира. Вспомнил! — обрадовался комбриг. — Кульков. Павел Кульков. Земляк! Как же я о нем забыл?» Он подвинулся вперед, намереваясь сказать бойцу, что помнит его, но протяжно завыла мина, и моряк, прижав широкой ладонью голову комбрига, навалился на него сверху грузным телом. После взрыва наступила секундная тишина. Головачев стряхнул с себя моряка, сердито спросил:
— Ты откуда ж взялся, землячок?
— А, узнали! — прокричал в ответ Кульков.
— Узнал, как же! — ответил Головачев. — Так откуда взялся?
— Командир роты послал. Велел вас охранять. Раз, говорит, комбриг на позициях нашей роты, мы за него отвечаем.
— А кто у тебя командир?
— Младший лейтенант Журба. Пригнитесь, товарищ комбриг, из пулеметов шпарят.
— Пригибаться нам некогда! — крикнул в ответ Головачев. — Если не возьмем к полудню деревни, обоим хана. Давай поднимать бойцов.
Головачев вскочил на ноги, но Кульков все же его опередил и побежал чуть впереди, крича:
— Полундра, братишки! Вперед!
Пламя разрыва полоснуло рядом. Отброшенный в сторону, Головачев вскочил, кинулся к распластанному на земле телу.
— Земляк! Морячок! — звал он.
Кульков тяжело открыл глаза.
— Комбриг... — простонал он. — Домой напиши. Маме. Невесте. Напиши, чтоб не ждали. Что за Родину...
— Напишу, земляк, обязательно... Слово фронтовика. Вот отобьем атаки...
Голова Кулькова безжизненно откинулась назад. Оглянувшись, Головачев увидел санитара.
— Сюда! Скорее! — позвал он. Передавая санитару истекающего кровью моряка, приказал: — Быстро в тыл. Накажи врачам, чтоб спасли...
А сам уже бежал в поредевшей цепи наступающих. Спешил, чтобы успеть рывком вывести людей на взгорье. Тогда батальоны выйдут из-под сосредоточенного огня минометов противника и меньше понесут потерь. Он видел, как справа бойцы, не выдержав огня, начали откатываться назад, но не имел возможности остановить их. Он все еще бежал вперед, подгоняемый взрывами, и не ложился, чтобы лучше видеть поле боя. Заметил упавшего за бугорок командира, опустился рядом:
— Кто такой?
— Командир роты младший лейтенант Журба.
— Это твои герои драпают?
— Нет! — крикнул Журба. — Мои все здесь. Или лежат мертвыми, или наступают...
— Где командир батальона?
— Ранен.
— Слушай, Журба! Надо вернуть тех, кто отошел. Сейчас же ступай к ним. Собери — и в атаку. Только не сюда, не в лоб. Поведешь в обход, по лощине. Ударишь во фланг. А мы отсюда поддержим. Понял?
— Понял!
— Давай.
Уцелевшей группе автоматчиков Головачев отдал приказ окопаться. Он увидел, как Журба собрал остатки потрепанного батальона, как ушел с бойцами на левый фланг. Но атака и там захлебнулась.
Наступила ночь. Поредевшие батальоны бригады закрепились на достигнутом рубеже. Головачев вернулся на свой командный пункт. Он приказал уточнить потери, пополнить подразделения боеприпасами, организовать разведку противника. Начальник штаба подполковник Демин развернул карту.
— Нас интересует, — сказал Головачев, водя карандашом по карте, — что в Петровском? Есть ли противник в Павловке? Пошлите разведчиков. Пригласите их ко мне. Я лично поставлю им задачу.
Когда проинструктированные им разведчики ушли, Головачев, отпустив начальника штаба, связался по телефону с медико-санитарным взводом бригады, спросил, как чувствуют себя бойцы и командиры, раненные сегодня в бою. Поинтересовался и Кульковым. Ему сообщили, что Кульков умер.
— Умер?! — не поверил Головачев. — Не может быть! Ну как же вы так...
— Ничего не могли сделать, товарищ комбриг. Рана тяжелая. Медицина бессильна...
Головачев положил трубку. Этого удара он не ожидал. Конечно, умирали многие. Но он как-то уверовал в то, что Павел Кульков будет жить. Не мог представить мертвым этого крепыша, всегда веселого и жизнерадостного.
Он вызвал по телефону начальника штаба и распорядился, чтобы в батальонах еще раз проверили, подобраны ли все раненые, всем ли оказана необходимая помощь.
— А то ночь студеная, — сказал он. — Замерзнут, если кого не подберем. Проверьте исполнение. И передайте в подразделения, чтобы позаботились об отдыхе бойцов. Впереди тяжелые бои.
Он отказался от принесенного поваром ужина, сел за стол и снова склонился над картой, изучая нанесенные на ней сведения о противнике. «С чем-то вернутся разведчики?» — подумал он тревожно.
Начальник штаба, вернувшийся из третьего батальона, застал его все в той же позе, облокотившимся на стол.
— Легли бы отдохнуть, Александр Алексеевич, — сказал он. — Предстоящий день, наверное, будет нелегким.
— Ложись, а я еще посижу, — ответил Головачев. — Есть неотложные дела. Как настроение в батальоне?
— Настроение боевое, — ответил начальник штаба. — Людей маловато. Беседовал с коммунистами. Сказал, чтобы готовились с утра отразить врага.
— Да, — согласился Головачев. — Пополнить батальоны не мешало бы.
Он вырвал из блокнота лист бумаги и, откинув падавшую на лоб темную прядь волос, стал писать. Он выполнял просьбу павшего в бою земляка, писал родным Павла Кулькова, что их сын был героем и погиб геройски, отдал жизнь за Родину. В этом же письме, обращаясь к невесте павшего бойца, он просил ее, чтобы она гордилась Павлом и помнила о нем. Он оставил о себе добрый след на земле и пал в бою, освобождая от врага родные города и села.
«Может быть, и не погиб бы мой земляк Павел Кульков, — писал Головачев, — если бы мы заняли высоту. Но враг встретил нас стеной огня. А он встал на этом пути и заслонил меня своей грудью. И вот он пал смертью героя, а я остался жив. Ты прости меня за это, сестренка. И прости за короткое письмо. Нам скоро снова в бой. Враг наседает на нас со всех сторон, и мой долг, долг командира, — позаботиться о том, чтобы не только сохранить бойцов, но и нанести фашистам непоправимый урон. И в этом новом бою мы жестоко отомстим врагу за Павла, за всех наших павших товарищей».
Комбриг был утомлен. И он понимал, что перед предстоящим боем надо бы непременно хоть немного отдохнуть. Но он считал, что именно теперь обязан написать это письмо. Чтобы потом в сутолоке дел не забыть о своем долге перед павшим бойцом, перед земляком. Так понимал он закон фронтового братства. И сейчас, бодрствуя, он чувствовал удовлетворение от того, что не отступил от этого закона, в точности исполнил его.
Запечатав письмо в конверт, Головачев хотел написать адрес, но вспомнил, что место, где жил Кульков, еще занято фашистами. «Куда же эвакуировалась его семья?» — подумал он и, вызвав адъютанта, велел уточнить адрес и при первой возможности отправить письмо.
Встав из-за стола, Головачев, разминая ноги, прошелся по комнате и, отворив дверь, вышел на крыльцо домика, который занимал штаб. Была темная февральская ночь. По небу ползли низкие тучи, а кругом стояла такая тишина, что Головачеву показалось на минуту, что никакой войны нет и он не на фронте, а просто приехал на отдых в небольшое украинское село и вот теперь вышел во двор подышать свежим воздухом. Вдруг совсем неподалеку зарокотал станковый пулемет. В небо взвилась осветительная ракета, повиснув над полем светло-зеленым фонарем. И это сразу напомнило и о войне, и о фронте, и о том, что враг рядом: он лишь притаился, готовясь для прыжка, чтобы, прыгнув, растерзать...
На войне не бывает одних удач. Головачев это хорошо знал. Но он знал и другое. Важно, чтобы при неудаче не растеряться, правильно оценить противника и нанести ему удар там, где он меньше всего его ждет. Вот почему, не сумев взять с ходу деревню и отбивая одну за другой яростные атаки противника, Головачев в различных направлениях посылал разведчиков, ища слабые места в позициях врага. Разведчики действовали главным образом ночью и вскоре принесли нужные комбригу сведения. О них и доложил Головачев командиру корпуса генералу Копцову.
— Противник сосредоточил для удара по бригаде свои силы на одном узком участке. Левый фланг у него ослаблен. Разведчики проверяли. Сплошной линии фронта там нет. Предлагаю обойти противника с фланга и ударить в тыл.
Копцов одобрил этот план. Вернувшись в штаб бригады, Головачев рассказал Демину о полученной задаче и о своем замысле.
— Арсений Иванович, — сказал он, — разработайте подробный план боя. На наших оборонительных позициях оставим батальон Тарбакова. Командир он опытный и, как я заметил, особенно стойко ведет себя в оборонительных боях. Его задача — с яростью отражать атаки противника. А два батальона — Давыденко и Белова — пошлем в обход. Установите четкие сигналы взаимодействия. Важно, чтобы батальоны вовремя вышли в заданный район и ударили дружно.
Атака началась на рассвете. Противник не выдержал внезапного удара и откатился. Корпусу открылся путь на Люботин.
Этот маневр Головачев удачно повторил в боях за Новую Водолагу. Оставив Люботин, противник отошел на заранее подготовленные позиции и встретил наступающих сильным артиллерийским и минометным огнем. Его пехота неоднократно переходила в контратаки при поддержке большого количества танков. Наши атаки успеха не приносили. Головачев со своего наблюдательного пункта, расположенного в непосредственной близости от батальонов, следил за ходом боя. Слишком мало было у него сил для лобовой атаки. Значительные выгоды сулил обходный маневр. Когда позвонил командир корпуса и спросил, как идет выполнение задачи, Головачев ответил ему, что все атаки противник пока отбил.
— Что думаешь делать дальше? — спросил Копцов.
— Мечтаю об обходном маневре, — ответил Головачев. — В лоб его не возьмешь.
Вскоре Копцов позвонил вновь и сказал, что задача бригаде меняется. Одним батальоном ей предстоит совершить обходный маневр, совместно со 195‑й танковой бригадой перерезать железную дорогу и преградить пути отхода противника из Новой Водолаги.
— Вот это по мне! — с радостью отозвался Головачев и тут же приступил к выполнению маневра.
К полудню 25 февраля 1943 года Новая Водолага была полностью очищена от противника. Бригада получила задачу наступать на Красноград.
Головачев привык четко улавливать изменение обстановки на фронте. В тот день позиции бригады трижды штурмовали самолеты противника. Такого не было с начала Россошанской операции. Усилились и танковые контратаки противника. Комбриг с тревогой думал о том, что в прошедших боях подразделения бригады сильно поредели. Мало осталось машин. Плохо с горючим и боеприпасами. В корпусе всего лишь семнадцать танков, и Копцов не сможет оказать ему действенной поддержки.
Перейдя к обороне, бригада отбивала атаки противника, которые становились все яростнее. Неожиданно прервалась связь со штабом корпуса. Разрывы артиллерийских снарядов слышались уже на востоке, за тылами бригады. К утру, когда вернулись посланные в ночь разведчики, стало ясно, что подразделения бригады со всех сторон окружены противником. Головачев приказал занять круговую оборону.
Весь день радисты вызывали штабы корпуса и армии. Наконец ответил штаб танковой армии. Головачев доложил обстановку. Рыбалко передал: «Держитесь. Примите все меры, чтобы установить связь со штабом корпуса и с соседями».
Оказалось, штаб армии со штабом корпуса связи тоже не имеет. Рыбалко указал лишь приблизительное его расположение.
Головачев приказал беречь боеприпасы, бить лишь по реальным и хорошо видимым целям. Сам вместе с начальником штаба Деминым думал о том, как выйти из создавшегося положения. И он нашел выход. Используя данные, принесенные разведчиками, собрал в кулак все огневые средства бригады и так ударил по гитлеровцам, что они отлетели на семь километров. Однако за первым оказалось второе кольцо окружения. Прорваться не удалось. Надо было начинать все сначала. Головачев стал обдумывать новые варианты прорыва.
Начальник медслужбы бригады Никишин оторвал его от раздумий. Он пришел решить вопрос о раненых. Они нуждались в срочной медицинской помощи, которой в тылу бригады, тоже ставшем фронтом, им оказать не могли. Головачев сам давно думал о раненых, и появление Никишина только подстегнуло его мысль.
— Эх, — вздохнул он. — Обидно, что мы не успели всех их эвакуировать. Может, еще не поздно попытать счастья? — Он с надеждой взглянул на начальника штаба бригады.
— Есть один путь, — ответил Демин. — Разведчики нащупали. Вроде проскользнуть можно. Но очень крутой спуск. А если машины сползут в овраг?
Головачев задумался.
— Без риска не бывает, — сказал он. — Пошлем с ними гвардейца Головачева.
Начальник штаба вопросительно посмотрел на комбрига:
— Вашего брата?
— Да, да! Именно его.
Уже далеко за Харьковом бригада попала в окружение. Александр приказал мне с товарищами вывозить раненых на уцелевших машинах. Я отказался, сказав, что погибнем — так вместе. Но Александр меня по-свойски выругал, а как командир приказал:
— Красноармеец Головачев! Немедленно выполняйте приказ.
И я выполнил приказ.
Чтобы дать нам возможность проскочить с машинами, бригада, по приказу Александра, частью сил вступила в бой с противником. И мы проскочили. Но как? Нам пришлось спускать машины с горы неимоверной крутизны. Мы сделали это. Спустились благополучно. Место сбора — в районе Рябухино. Мы с машинами, полными раненых, выбрались раньше всех.
Комбрига Головачева мучила неопределенность. Где подразделения корпуса, армии? Где проходит линия фронта? Единственное, что он знал с достоверностью, — это то, что положение тяжелое. В полной мере он почувствовал это, когда в расположение бригады вышла группа танкистов, потерявших свои боевые машины. Они рассказали о тяжелом ранении командира 15‑го танкового корпуса генерал-майора В. А. Копцова. Говорили, что санитарная машина, в которой лежал Копцов, была прицеплена к одному из трех танков, выходивших из боя. Удалось ли спасти комкора, никто не знал.
Пригласив к себе командира роты разведки старшего лейтенанта Костюкова, Головачев приказал взять «языка». Он хотел точно знать, хотя бы от немцев, о положении наших войск.
Немца поймали в ту же ночь. Когда привели к Головачеву, он от испуга не мог говорить. Очухавшись, пленный показал, что немецкие войска заняли Харьков.
— Что, что? — переспросил Головачев. — Ты ври, да знай меру! Переведи ему!
Но пленный заверял, что сам только вчера был в Харькове. Из дальнейшего допроса вырисовывалась такая картина.
...В первых числах марта 1943 года 4‑я немецкая танковая армия со свежими силами нанесла удар по далеко вырвавшейся вперед нашей 3‑й танковой армии, обескровленной непрерывными боями. Фашистские танковые колонны, двигавшиеся с юга на север, вклинились в наше расположение, отсекли часть подразделений первого эшелона от армейских тылов и внезапно вышли к Харькову.
Головачев приказал начальнику штаба подполковнику Демину нанести обстановку на карту.
— Так, — сказал он. — Выходит, Арсений Иванович, помощи ждать неоткуда. Расчет только на свои силы.
В тот же день ему удалось связаться по радио с Рыбалко, и он получил приказ выходить за линию фронта.
Штаб бригады составил план прорыва. Вслед за уцелевшим танком подразделения одновременно атакуют противника и выходят на север в район Рябухино. Но бой сложился неудачно. Бригада потеряла единственный танк. Тогда, собрав командиров, Головачев приказал выходить небольшими группами самостоятельно, указав район сосредоточения. В ту же ночь, проверив, как выполнен его приказ, и взяв с собой Знамя бригады, он с небольшим отрядом автоматчиков стал прорываться из окружения.
В боях под Мерефой бригада понесла большие потери. Попала в окружение. Головачев, окутав тело Знаменем бригады, выводил бойцов из окружения под сплошным огнем. В штыковом бою на него набросились гитлеровцы. Дело было в немецких окопах. Головачев заколол штыком нескольких фашистов. Когда мы подбежали к нему, он барахтался в схватке с огромным верзилой. Сбив фашиста с ног, он вцепился ему в горло руками. Мы насилу оторвали его. Сгоряча он даже не понял, что кругом свои, и кинулся на меня. Когда же убедился в ошибке, бросился ко мне, поднял:
— Прости, браток, не разобрал.
Раздумывать действительно было некогда. Промедлил — погиб.
— За мной, герои! — приказал Головачев. — За мной, амурцы! Мы несем Знамя бригады.
Он бросился по ходу сообщения. До опушки леса оставалось метров двести. Но эти метры проходили по вражеским траншеям, кишевшим гитлеровцами. Выбираться из траншей наверх бесполезно. Кругом немцы, которые вели ожесточенную перестрелку с нашими войсками. Но именно эта методичная перестрелка и вечерние сумерки спасли нас. Головачев с автоматом в руке шел первым. За ним тесной группой следовало более двадцати человек. На ходу, чуть повернув голову, комбриг бросил через плечо:
— Подбирайте и надевайте немецкие каски. Снимайте их с убитых немцев.
Сам он уже успел набросить на себя немецкий плащ. Эта нехитрая маскировка здорово помогла нам. Пробираясь по ходу сообщения, мы все время наталкивались на ячейки, занятые противником, на пулеметные гнезда. Немцы в пылу боя не могли понять, в чем дело. Головачев набрасывался на них первым, в упор стрелял и бежал дальше, предоставляя нам возможность уничтожать остальных. В одном месте окоп разветвлялся. За двумя пулеметами сидело шестеро немцев. Головачев из автомата скосил троих. Остальных прикончил бежавший за ним капитан.
Пробежав еще несколько метров, комбриг остановился. Впереди дороги не было. Мы натолкнулись на минометную батарею противника, которая вела беглый огонь по нашему подразделению, перебежками отходившему к лесу. Головачев резко повернулся к нам:
— Занять пулеметные гнезда! — Он жестами показал, где расположены эти точки. — Огонь вести в направлении бойцов, бегущих к лесу.
— Это же наши! — вырвалось у меня.
— Вот и хорошо! Ложитесь за пулемет. Трассирующими ведите огонь выше бегущих. Немцы не должны знать, что мы здесь!
Черт побери! Только теперь мы поняли замысел комбрига.
Вся группа открыла огонь в направлении наших войск. Прошло минут пятнадцать. Головачев пропустил мимо себя пять или шесть немцев, которые, вероятно с поручениями, бежали по ходу сообщения. Под непрерывный рокот пулеметов наша группа уничтожила их. Но так долго продолжаться не могло. Немцы скоро поймут, в чем дело. Головачев приказал:
— Приготовить гранаты!
Гранат в окопах сколько угодно. Правда, немецких. Но мы давно освоили эту технику. Капитану комбриг приказал прекратить огонь из пулеметов только после того, как он услышит взрывы гранат, и тогда следовать за нами.
Мы притаились в ходе сообщения, Осмотрелись, освоились. Группками разместились в окопчиках немецкие автоматчики. Ничего не подозревая, они вели методичный огонь. Комбриг посмотрел на нас. Команды не требовалось. Он первым метнул гранату и с автоматом, извергающим огонь, бросился вперед.
Я не слышал, когда затих пулемет капитана, но вскоре увидел его рядом с собой. Левая рука его беспомощно повисла. В правой был пистолет. За поясом и за пазухой — гранаты. Опушка леса совсем близко. Вот и ход сообщения заканчивается. Последним на нашем пути оказался окоп с двумя пулеметами. Комбриг свалился на немецких пулеметчиков как снег на голову. Но его автомат вскоре захлебнулся. Началась рукопашная схватка. Бились прикладами автоматов. Немцы долго сопротивляться не могли: нас было больше. Не обошлось без потерь. Фашистский офицер выстрелом в упор убил старшину Рогожникова. Капитан ранен в ухо. У меня пробита икра левой ноги.
С трудом мы выбрались из хода сообщения. Двое бойцов несли кого-то на шинели следом за нами. Наконец желанная опушка леса. Но кто знает, чем она встретит нас? Комбриг упал на землю и пополз. Взмах его руки требует от нас того же. Но ползли мы, как оказалось, напрасно. Немцев в лесу не было. Лишь углубившись в лес метров на сто, мы услышали свист, шипение и разрывы мин. Вспышки взрывов возникали впереди, сзади и около нас. Стало ясно: немцы поняли наконец, что по их траншеям прошла наша группа. Но было уже поздно.
На шинели несли старшего лейтенанта — командира роты. Оказывается, два бойца несли его давно. Они появились в немецких окопах раньше нас и уже в бою присоединились к нам. Но ребята не бросили своего командира, хотя он был мертв. Похоронили его в лесу.
Головачев ранен в руку. Капитан истекает кровью: попробуйте остановить кровь, когда разорвано ухо. Перевязав друг друга чем пришлось, двигаемся дальше. А куда идти, неизвестно. В нашей группе двадцать семь человек. Вскоре к нам присоединились еще люди. Они, как и мы, выходили из окружения. Под утро к нам подошел потрепанный первый батальон. Пробираясь в глубь леса, мы наткнулись на тылы бригады: 52‑я механизированная возрождалась, казалось, из пепла.
После недавней оттепели с дождями и туманами вдруг похолодало. По ночам морозы доходили до десяти градусов. Повалил снег. Завьюжило.
Старший лейтенант Петр Черказьян вел потрепанный минометный батальон по маршруту, указанному Головачевым. Поднявшаяся пурга, в которой и за метр ничего не было видно, помогла оторваться от противника. Батальон сохранил минометы, но весь запас мин давно израсходовали. Минометчики тщательно соблюдали осторожность, а когда встречались с крупными отрядами противника, уклонялись от боя. Это было противно — уклоняться от гитлеровцев, которых только что били, зная, что их можно бить. Черказьян нервничал.
— Черт знает что! — ворчал он. — Сидим, как мыши. Еще не хватало, чтоб прихлопнули вот так — ни за грош.
Похлопывая ладонями, он отогревал окоченевшие пальцы. На лежавшей в планшете карте только что обозначил противника. Батальон остановился на короткий привал после изнурительного дня пути. На привале по правилам полагается пообедать. Но есть нечего. Одна надежда — поскорее выбраться к своим.
— Пойду проверю посты, — сказал Черказьян, поднимаясь. — Не замерзли бы там ребята.
Просидев с полчаса неподвижно, он и сам почувствовал, что замерзает.
Черказьян отошел совсем немного, когда услышал подозрительный шорох. Слух за эти несколько дней блужданий обострился. Он спрятался за дерево. Прямо на него полз человек. Уже слышно было прерывистое дыхание.
Едва взглянув на него, Черказьян сразу понял, что человек этот не немец, не враг, а скорее всего, наш, так же, как и они, пытающийся выйти из окружения. На нем была шапка-ушанка, шинель, а на ногах сапоги, и Черказьян подумал, что человек этот отморозил ноги и теперь может только ползти. И он ползет, ползет к своим.
Черказьян вышел из-за укрытия, и человек тоненько вскрикнул от испуга.
«Девчонка?!»
— Ты что тут делаешь? — подошел к ней Черказьян.
— Ползу, — просто ответила девушка.
— Куда ползешь?
— Туда. — Девушка показала вперед красными от мороза, скрюченными пальцами.
— А как же ты сюда попала? — спросил Черказьян. — Ведь у нас кругом посты.
— Это ваши посты? — удивилась девушка. — А я так боялась, когда мимо ползла, думала, заметят. Думала, немцы. Но я так уж ползла, тихо. Не заметили.
— Да ты встань. Замерзла ведь. Ноги-то целы?
— Целы, кажись.
Девушка поднялась, устало прислонилась к дереву. Была она маленькая и тоненькая, как ребенок. На исхудавшем, бледном лице лишь молодо горели воспаленные от бессонных ночей глаза.
— Откуда ты?
— Из-под Новой Львовки иду. Попали там в окружение.
— Ясно. Значит, наша. Мы тоже выходим из окружения. Идти можешь?
— С трудом. Обессилела очень.
— Ничего. Мы поможем. Не бросим. — Он порылся в кармане шинели: — На-ка вот.
На его ладони лежал кусочек сахара.
— А сам-то...
— Бери, бери. Как звать-то тебя?
— Катя... Катя Фетисова.
— От своих-то что, отбилась?
— Бой был. В пургу на фашистов нарвались. Не видать ничего. Может, оттого и жива осталась. А своих потеряла.
— Куда же теперь?
— Не знаю.
— Пошли с нами. Если выживем, не пропадем, Катя.
— Обузой вам буду. Совсем ослабла я.
Черказьян глянул на нее сердито:
— Да ты что? Думаешь, бросим тебя здесь на съедение врагу? Пошли без всяких разговоров. — Он подал ей руку: — Обопрись покрепче.
Катя улыбнулась бледными тонкими губами. Первый раз за несколько дней скитаний луч надежды мелькнул для нее. А пурга все неистовствовала. Когда Катя падала, она упиралась руками в снег, и пальцы у нее совсем замерзли. Она подносила их к губам, дышала на них, чтобы хоть чуть-чуть отогреть, но, не удержавшись, снова падала. Черказьян подхватывал ее:
— Держись, сестричка, скоро организуем привал, отдохнем.
Но привала они не дождались. Лес поредел, и они вышли в поле. Черказьяну вдруг показалось, что сквозь снежную пелену он увидел сани и двигающегося за ними человека. Он пошел к этим саням, но пурга взыгралась и все скрылось во мгле. Впереди раздались выстрелы, и Черказьян поспешил на них, чтобы узнать, в чем дело, и организовать отпор врагу. Он решил, что сани ему попросту померещились. Но сани действительно были. Врач бригады лейтенант медицинской службы Дарья Григорьевна Чичканенко (Александрова), или, как ее звали многие, просто Даша, везла на них раненых. Начальник медицинской службы майор Алексей Никишин поручил ей сопровождать раненого заместителя командира корпуса полковника Александра Александровича Ветрова и троих бойцов, предупредив:
— Надежного пути нет, возможны встречи с противником. Постарайтесь прорваться.
Даша не видела минометчиков, но слышала выстрелы и решила уйти от них в сторону. Встреча с противником никак не входила в ее расчеты. Она бежала за санями, падала, поднималась и опять бежала, торопясь пройти опасное место и тогда уж, может быть, отдохнуть. Пурга помогла ей затеряться, уйти от противника. Но она же разлучила и с минометчиками. Наверное, она отморозила бы руки, но ее спасла девушка, медсестра из соседней дивизии, тоже выходившая из окружения и случайно набредшая на нее в заснеженной степи. Она сняла со своих рук и отдала Даше меховые варежки.
— А ты-то как же? — робко спросила Даша.
— У меня еще есть. Мне знакомый лейтенант подарил. Не отказываться же было!
Даша сунула окоченевшие руки в еще не утратившие тепло варежки и ощутила такое блаженство, что невольно улыбнулась. Ночью они миновали овраг, разделявший наши и фашистские позиции. На рассвете остановились в небольшой деревушке — всего несколько полуразрушенных домиков. Но отдохнуть не пришлось. Фашистские броневики открыли по ним через овраг огонь. Пришлось опять уходить. Но здесь уже были свои. Даша сдала раненых — полковника и бойцов — и только тогда побежала в избу, чтобы отогреться. Здесь она узнала, что раньше всех вышла к своим — всего за шесть дней.
В середине марта вновь потеплело. Земля вспухла от обильного таяния снегов. В лесу поверх прошлогодней пожелтевшей травы стояла вода. Она чавкала под ногами, холодные серые брызги разлетались в стороны. Мокрые, грязные, с руками и лицами, измазанными кровью, люди бежали навстречу гремевшим из окопов выстрелам. На их измученных лицах сияли улыбки. Ведь они были близки к заветной цели. Там, за брустверами окопов, конец их нелегких скитаний, когда с каждым днем теряешь силы и не знаешь, сумеешь ли снова слиться с родной армией и почувствовать, что за твоей спиной вся страна.
Они оказались между двух огней. Надрывались в бессильной злобе немецкие пулеметы. Враг неистовствовал из-за того, что почти безнаказанно пропустил через свои окопы большую группу советских бойцов. Немцы стреляли даже из автоматов, хотя это было совершенно бесполезно: слишком далеко отошли наши бойцы и огонь уже не настигал их. А навстречу прорвавшейся группе, из таких родных и желанных своих окопов, тоже стреляли, хотя и реже. Стреляли на всякий случай, пока не поняли, что к ним прорываются свои.
Спрыгнув в траншею, Головачев обнял первого подвернувшегося ему бойца:
— Какой части, друг?
Из ответа он понял, что они вышли в расположение общевойсковой армии, входившей в состав их фронта. Попросил:
— Проводи к командиру.
Через полчаса он вошел в отведенную для его людей жарко натопленную избу. Устало прошел к стоявшему в переднем углу накрытому клеенкой столу, грузно опустился на стул. Прикрыв на мгновение глаза, он увидел немецкие траншеи, которые они недавно прошли, услышал прерывистый рокот вражеских пулеметов. Они стреляли, словно ставили точки над жизнью его автоматчиков: «Та-та-та! Та-та-та!» Головачев положил руки на стол, склонив голову. Казалось, не было сил вымолвить слово, не было сил подняться. Все же он заставил себя встать. Из-под воспаленных век окинул взглядом окружавших его товарищей. Подтянулся, вскинул выше голову и резким движением поднял гимнастерку. Журбе показалось, что тело командира обрызгано кровью. Но это была не кровь, а красная, почти бордовая, материя.
— Знамя! Вот оно, родное, — целехонькое и невредимое.
— Снимай! — приказал Головачев.
Журба притронулся к святыне бригады, и словно ток прошел по его рукам. Осторожно развязал он туго стянутые концы материи и, перехватывая левой рукой, быстро снял ее. Знамя заполыхало на свету, переливаясь. Журба встряхнул его, расправляя складки.
Головачев потянулся к полотнищу, взял его из рук Журбы.
— Приготовьте древко.
Знамя укрепили на древке и установили в переднем углу комнаты. Рядом встал часовой с автоматом. Головачев припал на одно колено, взял трепетавший край алого полотнища и, поднеся его к губам, поцеловал.
Какое же нежное и теплое чувство наполнило его грудь! Он почувствовал прилив новых сил и с какой-то особой остротой понял, что это, только что вынесенное из жаркой схватки знамя объединяет его с бойцами, со всей армией, со всем народом. Верность знамени. Без этого нет жизни. Поднявшись, он сказал с торжеством и дрожью в голосе:
— Товарищи офицеры! Товарищи бойцы! Пятьдесят вторая механизированная бригада вышла в указанный ей район сосредоточения. Прошу всех приступить к исполнению своих непосредственных обязанностей.
Он приказал выставить на дорогах патрульных и связных. Всем выходящим из окружения указывать месторасположение штаба и подразделений бригады.
Вскоре он почувствовал, что бригада вновь живет, действует. К нему начали стекаться командиры подразделений, группы бойцов. Больше всего он, кажется, обрадовался связистам. Старший сержант опустил на пол телефонный аппарат, катушки с проводом.
— Действует? — кивнул на аппарат Головачев.
— Так точно.
— Включайтесь немедленно в работу. Ищите связь с корпусом, с армией.
— Есть.
Связист поставил аппарат на стол.
Головачев не успел уйти. В проеме двери появилась фигура человека в плащ-накидке, с торчащим из-под полы дулом автомата.
— Товарищ комбриг! — загудела фигура простуженным голосом. — Второй мотострелковый батальон вышел в район сосредоточения бригады. Докладывает командир батальона старший лейтенант Давыденко.
Головачев шагнул к нему, обнял и поцеловал в небритую, колючую щеку.
— Спасибо, друг! Садись, рассказывай. Сколько вывел бойцов, где расположился? Что имеете из оружия?
Слушая доклад командира батальона, Головачев подвинул оперативную карту:
— Покажи, где вышел. Здесь? Хорошо. В штаб пришлешь подробное донесение. Сообщишь о наличии людей, о потребности в боеприпасах. А пока приводите себя в порядок. Обстановка сложная, в любой момент можем опять вступить в бой.
После тяжелых зимних боев 1943 года наш дивизион вышел из окружения сильно потрепанным. Но главное, мы не знали: что с комбригом? Где он?
Майор Абрамов послал меня с Николаем Головачевым разыскивать комбрига. Николай за несколько дней до этого вывез из окружения большую группу раненых. Действовал смело и мужественно. Потом всю ночь ездили мы на машине по госпиталям. Здорово промерзли. В одном селении близ Валуек решили обогреться и позавтракать. Я зашел в первый же дом и не поверил своим глазам: на диване с забинтованной головой сидел комбриг. Я хотел обратиться к нему, но он остановил меня вопросом: с кем вы выбрались, сколько вас, где артдивизион? Я доложил обстановку и сказал, что мы с Николаем ищем его всю ночь. Он усмехнулся и сказал:
— Ну, давай сюда и Николая.
Не могу передать радость их встречи.
Командующий 3‑й танковой армией генерал Рыбалко ходил по комнате темнее тучи. Где Головачев? Что с бригадой? С тех пор как штаб армии передал бригаде распоряжение о выходе за линию фронта и указал место ее сосредоточения, от Головачева не поступило никаких сведений. Ничего не было известно и о командире 15‑го танкового корпуса генерал-майоре Копцове, который, по одним сообщениям, был ранен, а по другим — погиб в бою.
Потерять бригаду, да еще после того как армия с таким успехом и с такой стремительностью развивала наступление, было непостижимо.. И тут Головачеву не сносить головы. Без бригады ему лучше и не возвращаться. Но жаль и лишиться такого отважного командира. Рыбалко успел полюбить Головачева. Смел, умеет действовать без оглядки, всегда рвется вперед. Дерзость удваивает силы. В этом состоит непреложный закон боя. Именно решительностью, умением навязать свою волю противнику и симпатичен Головачев. Командир бригады, идущий в передовом отряде корпуса, не должен оглядываться назад. А вот он, командующий армией, обязан вовремя увидеть опасность и обеспечить войскам возможность избрать такой вид боя, который ведет к успеху. Иногда выгоднее закрепиться на достигнутом рубеже, чтобы отбить контрудар противника, перемолоть его резервы и снова устремиться вперед. Но как трудно бывает определить тот момент, когда следует попридержать войска! Остановишься раньше времени — потеряешь темп. Рыбалко знал таких командиров, которые чересчур осторожничали. Боялись далеко уходить вперед, опасались попасть в окружение. В обороне они еще как-то держались. Но едва начиналось наступление, они выходили в тираж после первой же мало-мальски значительной операции. Головачев не такой. Его подгонять не надо. Сам лезет в любую щель, обнаруженную или пробитую в позиции противника. А раздвинув ее, мчится вперед сломя голову, знает, что за ним пойдет корпус, а за корпусом — армия. И другое понимает: покажи противнику, что ты замешкался, он тебя тут же чесанет во фланг или в тыл. Твердо Головачев запомнил: смелого пуля боится. «От смелого бегут, а труса на землю кладут», — любил повторять он.
Сейчас, когда танковая армия отошла, когда противник вновь занял Харьков, Рыбалко ничем не мог помочь Головачеву. Он только надеялся на него и боялся за его судьбу. В который раз приглашал он к себе начальника штаба армии:
— Что нового о Головачеве?
— Ничего, товарищ командующий.
— Часто ли вызываете?
— Непрерывно. Но их рация молчит.
Рыбалко отпустил начальника штаба и снова задумался, склонившись над картой оперативной обстановки. По имеющимся, наверное, уже устаревшим данным штарма, бригада Головачева все еще находилась где-то западнее Харькова.
Телефонист, устало дремавший в уголке, оживился.
— «Фиалка», «Фиалка»! — звал он. — Я — «Тюльпан». Я — «Тюльпан». — И вдруг, приподнявшись, торопливо протянул командарму трубку: — Товарищ командующий, Головачев на проводе.
— Что-что? — сердито глянул на бойца генерал Рыбалко.
Телефонист оробел. Подумал, что командующий ругает его за нарушение правил скрытного управления. Поспешил поправиться:
— Двенадцатый у телефона. Вас спрашивает.
Рыбалко схватил трубку.
— Слушаю.
— Товарищ шестой! — глухо доносилось издалека. — Докладывает двенадцатый. Прибыл к месту. Привожу себя в порядок.
— Ты где же? — попытался уточнить Рыбалко, едва сдерживая охватившую его радость. — Здесь или там? На той или на этой стороне?
— На этой, на этой! В одном нашем хозяйстве.
— А чего волынку тянешь? — Голос Рыбалко зазвенел. — По телефону тары-бары разводить. Немедленно ко мне! На «виллисе» шпарь вовсю. Чтоб через полчаса здесь был.
— За полчаса не управлюсь, товарищ шестой.
— Что значит не управлюсь?! — кричал в трубку Рыбалко. — За неуправку шкуру спустим! — И вдруг перешел на другой тон: — Давай скорее, милок! Одна нога там, другая здесь. Понял?
— Так точно, понял!
Через тридцать пять минут бешеной гонки по разбитой машинами и снарядами дороге Головачев входил в комнату командарма. Рыбалко шагнул ему навстречу, но руки не подал. Строго глянул в глаза.
— Докладывайте, — официально потребовал он.
Командарм был сумрачен. На его широком, полном лице собрались морщины, под глазами набухли темные мешки — результат бессонных ночей. Глянув на Рыбалко, Головачев с особой силой почувствовал всю тяжесть лежащей на нем ответственности. У Рыбалко не одна бригада, а целая армия, ему за всех волноваться приходится. И, подумав так, Головачев решил начать с самого главного, сказать, что командир 15‑го танкового корпуса получил в последнем бою тяжелое ранение. Он так и начал:
— Генерал Копцов...
Но Рыбалко, только что получивший сообщение о судьбе Копцова, перебил:
— О генерале Копцове мне все известно. Он пал смертью героя. Вижу, что ты ранен. Доложи, где бригада?
— Со мной. Большие потери, но к вечеру будет готова к бою.
— А знамя?
— И знамя при ней. Лично на себе выносил с поля боя. Вот здесь нес! — И Головачев обвел руками грудь.
Рыбалко шагнул вперед и, расставив руки, обхватил ими высокого, но тонкого Головачева.
— Дай-ка я тебя расцелую. Спасибо! Выручил. А то ведь я, признаться, боялся, не доконали ли фашисты бригаду. Очень не хотелось даже думать об этом.
— Ну что вы, товарищ командующий! Я, правда, тоже немного струхнул. Думал, если жив останусь, а бригаду не выведу, что тогда?
— Главное, что жив и бригада жива, — успокоил его Рыбалко. — Садись-ка и рассказывай.
Головачев тяжело опустился на скамейку, пытаясь сосредоточиться, решить, что же сейчас главное, о чем следует кратко доложить командарму. Он выбрал из массы событий и фактов то, что считал самым важным, и увидел, что командарм остался доволен докладом. Лишь после этого он позволил себе на секунду расслабиться и облокотиться на стол. Но Рыбалко сразу заметил смертельную усталость на его лице.
— Тебе надо отдохнуть, — сказал он. — Сейчас бригаду отведем на формировку. Пополнитесь людьми и техникой. А там снова в бой.
— Скорее бы, — отозвался Головачев. — Скорее бы пройти это заколдованное место.
— Какое место?
— Заколдованное, — усмехнулся Головачев. — А как же? Я раньше не верил. Помню, у Гоголя читал про заколдованное место. Думал — сказки. А теперь сами посудите: второй раз я в этих южных местах в окружение попадаю. В сорок первом и вот теперь. Ну, как это понять? Один выход — рвануть вперед, чтоб не заметили, как проскочили.
— Еще рванем, — пообещал Рыбалко. — Немец напрягает последние силы. Он на нас тут с отчаяния бросался.
— А ударил крепко. Я еще не все синяки посчитал.
— Ясно, не с дураками воюем.
Головачев согласно кивнул головой, но грустинка, притаившаяся в его карих глазах, не проходила.
— Жаль, что комкор погиб, — сказал он.
— Да. Обидно, — помрачнел Рыбалко. — Опытный был командир, хороший товарищ. Война не щадит никого...
— А бригада лучших недосчиталась. Орлы-морячки полегли.
Рыбалко еще больше нахмурился. Тон разговора ему уже не нравился.
— Погоди, Головачев! — остановил он комбрига. — Я слышал, что костяк бригады когда-то составили двенадцать автоматчиков, которых ты привез с собой во Владимир с Западного фронта. Правда?
— Где-то около того.
— Ну а сейчас-то у тебя побольше, двенадцати.
— Побольше, — согласился Головачев.
— Им же цены нет.
— Цены им нет. Это верно. Но будь у меня время, я бы над каждым павшим морячком горькими слезами плакал. Они все в душе у меня сидели. А теперь их повырывали — и душа в ранах...
— Это верно, — сказал Рыбалко, вставая из-за стола. — Но времени на слезы нам не отпущено. Получай, Головачев, пополнение, готовь бригаду к боям. И знай, что долго я тебе в тылу рассиживаться не позволю. — И когда Головачев вышел, уже про себя добавил: — Мне смелые да умелые в бою нужны.
На другой день после выхода бригады из окружения командир ремонтного батальона корпуса гвардии майор Николай Харитонович Иванов зашел к Головачеву, чтобы договориться о восстановлении оставшихся в строю машин. Он думал, что увидит человека, подавленного случившимся и не готового к деловому разговору. Но он немало удивился, когда навстречу ему решительно поднялся подтянутый командир, чисто выбритый, лишь с едва заметными следами усталости на осунувшемся лице.
— Как, вы уже в таком бравом виде? — удивился комбат. — И это после тяжелейших испытаний!
— А как же иначе, — ответил Головачев. — Идет война. Бывают удачи, бывают поражения. Нам еще воевать долго. Зачем же вешать голову? Жить, жить надо. И бить врага.
Они быстро решили все вопросы, связанные с ремонтом машин, и комбат ушел, довольный этой встречей.
Еще раз вспомнил Головачев эти тяжелые мартовские бои под Харьковом, когда бригада находилась на укомплектовании под Тулой. Ему принесли наградные листы на отличившихся в боях. К ордену Отечественной войны II степени представлялся командир батальона старший лейтенант Антон Давыденко за бои под Печенегами и на Харьковском тракторном заводе. К ордену Красной Звезды — лейтенант медицинской службы Дарья Чичканенко, которая под Печенегами мужественно эвакуировала раненых, в боях за Харьков оказала медицинскую помощь и эвакуировала в тыл много раненых, при выходе из окружения лично вывезла четырех раненых. С болью в сердце подписывал он наградные на тех, кто пал в бою, — на начальника разведки старшего лейтенанта Якова Любого, комбатов старших лейтенантов Андрея Лапсина и Николая Силуянова.
Говорят, минер ошибается только один раз. А снайпер? Можно ли ошибиться снайперу? Надя однажды ошиблась и за это поплатилась. Она сидела тогда в окопе, далеко вынесенном за наш передний край, и вела наблюдение за противником. Вражеский снайпер был осторожен. Наде никак не удавалось выманить его из укрытия. Но вот ей показалось, будто противник высунулся из окопа, и она выстрелила. Снайпер исчез. Надя приподнялась, чтобы лучше рассмотреть — попала ли, и тотчас же почувствовала толчок и резкую боль. Пуля угодила в плечо. Хорошо еще, что не повредила ключицу. Из траншеи боевого охранения ее вынес рослый плечистый сержант, который, узнав, что спасенный им снайпер — девушка, воскликнул:
— Мать честная, а я при ней по-матерному ругался! Все фашиста костил, что такого молодого, безусого бойца загубил.
Она потеряла много крови и поэтому выздоравливала медленно. Лежала в забытьи, спокойно, тихо. Лицо бледное, осунувшееся и такое нежное, будто светится все. В далеком тыловом госпитале соседка по палате, улыбчивая блондинка Аня Брагина, лежавшая с тяжелым ранением в ногу, недоумевала:
— Может, она с того света возвращается...
Аня пугалась, когда Надя начинала метаться по кровати, кричать в бреду:
— Не подходи! Не подходи, Ганс! У меня нож в руке! Ваня! Ну что же ты? Ваня, помоги! — Открывала глаза, недоуменно оглядывала палату, медленно возвращаясь к реальной жизни.
— Что это ты в беспамятстве все Ваню поминаешь? — спросила Аня. — Брательник, что ли?
— Никого у меня нет — ни братьев, ни сестер.
— Понятно. Выходит, любимый?
— Не знаю, ничего не знаю, — устало ответила Надя и отвернулась к стене.
— Чудачка! — улыбнулась Аня. — Любви чего же стесняться? Вот все мы такие, девки. Шарахаемся от любви, как ошалелые. А ведь она приходит раз в жизни, настоящая любовь-то. Потом годы молодые уже не вернешь. К старости и вспомнить нечего будет.
Аня по возрасту была моложе Нади, но бойкость характера позволила ей как-то сразу взять в отношениях с Надей покровительственный тон. И разговор их обычно принимал довольно странное направление. Аня утверждала, а Надя или соглашалась, или робко возражала. Кажется, она уже не верила в счастливый поворот своей судьбы.
Поправились они одновременно. В один день и с кроватей поднялись. Надя поддерживала Аню, пока та привыкала к костылям. Потом, когда костыли отложили, гуляла с ней по госпитальному дворику.
Уже расцветали розы. Надя любила сидеть на скамеечке возле клумбы и смотреть, как пламенели цветы, освещенные солнцем.
— Ты куда после госпиталя? — спросила Аня.
— А мне все равно. Куда пошлют.
— Да ты нескладная какая-то. А я вот к своим морячкам приросла. К мотострелковой бригаде. Никуда больше не пойду. Хочешь со мной?
— А как?
— Придумаем. Я, еще когда в школе училась, страсть любила разные разности придумывать. Вот решу, что парень должен меня до дому проводить, — и баста. Он, может, и с другой пошел бы, а я глазки сострою, ой, говорю, там в переулке темно, боюсь одна очень. Куда ж ему деваться? И тут обведем кого надо вокруг пальца.
— Нет. Пусть кадровики решают. Я проситься не буду.
— Смотри. Тебе виднее. А командир там — полковник Головачев, строгий, но справедливый. Он меня к себе в бригаду приглашал.
— Кто? — встрепенулась Надя.
— Головачев. Аль знакомый? Бойцы его батей зовут.
— А-а! — растерянно потупилась Надя. — Не тот. Я молодого знала.
Аня склонилась к ней:
— Да ты, дивчина, и вправду не влюблена ли?
— Перегорело уже, — призналась Надя.
— Не скажи. У меня глаз наметан. Влюбленных за версту узнаю. Так как? Поедешь со мной?
— Не знаю, право.
— Не беспокойся. Все хлопоты я беру на себя.
Они выписались из госпиталя одновременно. И Аня развила бурную деятельность. Ходила, просила, умоляла. Грозила, что будет жаловаться. Улыбалась и строила глазки. Через несколько дней влетела в комнату радостная, сияющая. Чуть не задушила Надю в объятиях.
— Все. Разрешили. Едем в третью танковую армию. К генералу Рыбалко. Добилась-таки своего! — сказала она с восторгом и, истратив последнюю энергию, бессильно опустилась на кровать...
К месту назначения они прибыли в начале июля. Еще на пути к фронту заметили на дорогах необычное оживление. Скрытно, по ночам, двигались танки. Ползли колонны автомашин с боеприпасами. Им выдали предписание в 88‑ю танковую бригаду.
— Не поедем! — решительно заявила Аня. — Только в свою, в родную пятьдесят вторую.
— Да они всегда вместе действуют, — убеждал офицер. — Рядом будете.
— Нет, нет! — твердила Аня. — Я буду жаловаться. Пойду к генералу Рыбалко.
— Командарму сейчас не до вас.
Но Аня одной ей ведомыми путями все-таки договорилась с адъютантом, чтобы тот пропустил их к Рыбалко. Она сидела с Надей на лавочке во дворе небольшой хатки, когда нежданно-негаданно появился Головачев.
— Командарм у себя? — на ходу бросил он.
Адъютант сказал, что доложит, но Головачев уже отвернулся от него. Он увидел стоявшего у крыльца высокого, чуть сутулого сержанта с льняными длинными усами на скуластом лице. Приметная родинка чернела почти на самом кончике носа. Комбриг решительно шагнул к сержанту и стиснул его в объятиях.
— Митя! Лиманов! Друг! — говорил он. — Как же мы до сих пор не встретились? Ты где воюешь?
Головачев отстранился и, держа сержанта руками за плечи, с удовольствием любовался и его новенькими погонами, и нарядными усами, и особенно этой родинкой на носу. Она-то и позволила ему безошибочно признать в ладном широкоплечем сержанте того нескладного долговязого паренька, с которым когда-то скитался он по украинским степям.
— Друг моей юности, — пояснил Головачев недоуменно смотревшему на него адъютанту. — По Харьковщине вместе скитались. Пополам краюшку хлеба делили. Сколько же времени прошло? Больше пятнадцати лет.
Головачев подхватил сержанта под руку и повел его по двору, продолжая расспрашивать:
— Куда же ты тогда подевался? За мной в Харьков мама приехала. Ждали мы тебя, ждали. Дотемна. Я и записку на дверях биржи труда прицепил, адрес оставил.
— А я за хлебом в деревню ходил, — отозвался наконец Лиманов, пораженный этой неожиданной встречей. — Целой буханкой разжился. Прихожу, а тебя... а вас нет.
— Ну ладно, ладно, — поправил его Головачев. — Будем уж, как прежде, на «ты». Так где же ты воюешь?
— Здесь, товарищ полковник! У Рыбалко при штабе.
— Да что это за дело, при штабе!
— Куда поставили, товарищ полковник, там и служу.
Головачев обиделся.
— Что ты заладил: полковник да полковник, — сердито сказал он. — Зови меня проще, как прежде. Иначе я тебя сержантом начну величать. Что же у нас получится? Сплошная субординация. Негоже это между побратимами. Мы с тобой сколько выстрадали. Да и сейчас не у бабки на печи сидим. Ну, когда по службе, тогда, конечно, все надо соблюдать как положено. А так, между друзьями, к чему же? Знаешь что, переходи ко мне в бригаду. Без дела не останешься. Будем вместе фашистов бить.
— Да ведь не отпустят, товарищ полковник.
— Кто не отпустит? — сверкнул глазами Головачев. — Я попрошу — и отпустят.
Он не заметил вышедшего на крыльцо командарма.
— Кто это тут кадрами распоряжается? — полушутя-полусерьезно спросил Рыбалко.
Головачев едва уловимым движением рук одернул китель, четко доложил:
— Товарищ командующий! Командир пятьдесят второй механизированной бригады полковник Головачев по вашему вызову прибыл.
— Что ж не проходишь? — спросил Рыбалко. — Посторонними разговорами занимаешься?
— Да вот приятеля встретил. Мы с ним в юности вместе по стране колесили. Недалеко от этих мест.
— Не знал таких деталей в твоей биографии! — усмехнулся Рыбалко. — Ну, проходи.
Они снова вышли на крыльцо через полчаса.
— Задача ясна? — уточнил Рыбалко.
— Так точно, товарищ командующий, ясна. — Головачев помедлил. — Одна только просьба.
— Какая? Говори.
— Отпустите со мной сержанта. Что он вам? А мне — как родной.
— В том-то и дело, что родной, — шутя заметил Рыбалко. — Мне адъютант докладывал, что еще девушки к тебе просятся. Тоже, говорят, землячки. Да вот они, красавицы! — повернулся командарм в сторону присмиревших Ани и Нади.
Головачев посмотрел на девушек и сразу узнал Надю.
Сложные чувства испытал он в этот момент. Не ожидал, что на фронте, за тридевять земель от родных мест, встретит землячку. Надя для него была сейчас словно весточка из Любохны, из родных брянских лесов. Он тотчас же вспомнил, какой смертельной опасности подвергалась она в партизанском отряде, когда полицаи и каратели напали на ее след. Он не смог увидеть ее тогда, но принял все возможные меры, чтобы спасти ее. И если она теперь была здесь, жива и здорова, значит, старался он не зря и Наде удалось обмануть полицаев, ускользнуть из цепких лап.
К этим радостным воспоминаниям примешивалось чувство горечи. В их отношениях с Надей так и осталось что-то недосказанное, что иногда отзывалось обидой... Он видел, как вспыхнула Надя, поднимаясь со скамейки, — пунцовым румянцем загорелось ее лицо. И у него сердце тревожно забилось. Но он решил, что и не может быть иначе, когда встречаются после такой долгой разлуки земляки. Все еще глядя на девушек, он сказал Рыбалко:
— Верно, товарищ командующий. Не соврали девчата. Одна из них точно с Брянщины. Мы с ней на одну речку купаться бегали. А вторая... Вторую тоже припоминаю. Вместе из окружения выходили. Так, что ли, сестричка?
— Так, так! — обрадованно отозвалась Аня.
— Ну да ладно! — махнул Рыбалко рукой. — Я сегодня добрый. Забирай всех: не на прогулку ведь едут... Пусть только хорошенько воюют.
— Есть, забирать всех! — обрадовался Головачев и распорядился: — Митя, и вы, сестрички, быстро в «виллис». Поехали.
Когда машина уже тронулась, Головачев искоса глянул на своих пассажиров и, довольный, улыбнулся. И тотчас же мысли его приняли совершенно другое направление. Он думал о том, как лучше подготовиться к выполнению задачи, которую поставил ему Рыбалко.
Человек на войне почти никогда не знает точно, где он будет, с какими силами противника столкнется. Не знал этого в конце весны и начале лета 1943 года и Головачев. Когда 52‑я механизированная бригада в составе 3‑й танковой армии перебазировалась в центральные районы России, он мог лишь предположить, что где-то около Курска и Орла развернутся большие события.
А между тем генеральные штабы обеих противоборствующих сторон еще с весны готовили планы предстоящей летней кампании.
За линией фронта накапливались резервы. Направляясь в штаб армии, Головачев каждый раз видел эти свежие соединения. Они готовили запасные рубежи обороны на случай прорыва противника. Подходила и новая боевая техника.
В 2 часа 20 минут 5 июля Г. К. Жуков, как это было предусмотрено планом Ставки, отдал приказ о начале артиллерийской контрподготовки. На выдвинувшегося для наступления противника обрушились удары тяжелой артиллерии, авиационных бомб, реактивных снарядов М‑31, «катюш». Только в 5 часов 30 минут несколько оправившийся от огня артиллерии противник перешел в наступление. В первый же день он продвинулся в ряде пунктов на три — шесть километров.
В короткие промежутки, отрываясь от забот по доукомплектованию и обучению подразделений бригады, Головачев с жадностью читал газеты. На совещании офицерского состава командующий 3‑й танковой армией генерал-лейтенант Рыбалко информировал командиров о положении на фронтах. Он рассказывал о плане гитлеровцев, о начавшемся наступлении противника, успехе нашей контрподготовки и стойкости обороны. Читая газеты, Головачев пытался ощутить живое биение пульса битвы. Он много думал о методах борьбы с фашистскими танками. Глубокое эшелонирование обороны, удачная расстановка и маскировка минных полей, умелое использование противотанковой артиллерии, сноровка бронебойщиков — все в комплексе привело к тому, что первая фашистская атака захлебнулась. Свои выводы Головачев передавал офицерам бригады, нес на учебные поля. И главный вывод — фашистские «тигры» можно бить. Бронебойщикам он советовал брать пример с бойцов взвода гвардии лейтенанта Кошелева.
— Возьмите газету, почитайте, — говорил он. — Мощная машина «тигр», ничего не скажешь. И название у нее страшное. А бить ее можно.
И бойцы читали:
«На взвод бронебойщиков гвардии лейтенанта Кошелева двигались два «тигра». Советские бойцы проявили выдержку, подпустили их поближе. Когда до головной машины осталось метров сто пятьдесят, бронебойщик Гнездаков тщательно прицелился и первым выстрелом заклинил башню. «Тигр» остановился. Гнездаков прицелился в нижнюю часть танка, где броня тоньше, и выстрелил. Густые клубы дыма окутали танк. Экипаж его пытался спастись бегством через люк, но старший сержант Борисенко, дав очередь из автомата, скосил гитлеровцев. Так же успешно бронебойщик Ангиев подбил и второй «тигр».
Статью читали не только в роте противотанковых ружей. Старший сержант Попков, собрав новичков, прибывших с пополнением на фронт, комментировал ее на правах бывалого воина.
— Фашисты мастера камуфляж наводить, — говорил он. — Попугать робких. Названия такие попридумывали — «тигр», «пантера». Страсть! Но не на тех нарвались. Я вам прямо скажу: «тигров» ихних еще бить не приходилось, а остальные их танки всех мастей уничтожал. Горят за милую душу. И эти «тигры», как ребята в газете пишут, тоже уязвимые места имеют. Главное — не растеряться.
— Это ясно, — гудели в ответ бойцы. — «Тигр» — одно название звериное, а против человека не устоит.
Уже поздно вечером, проведя весь день в батальонах, проверяя огневую и тактическую выучку подразделений, Головачев по давно установившейся привычке заглянул в политотдел бригады. В отведенной политотдельцам комнате было пусто. Дежурный, вытянувшись перед комбригом, доложил, что все разошлись по подразделениям. Начальник политотдела поручил им провести беседы с бойцами, рассказать о положении на фронте, о стойкости бойцов, мужестве танкистов, о целях противника.
— А Афанасьев? — спросил Головачев.
— Просил сказать, что задержится в минбатальоне.
«Задержится, — уходя к себе, подумал Головачев. — Что ж, видно, так надо». И вспомнил, что это «надо» было любимым словом Карапыша. Тот тоже любил задерживаться в батальонах.
Нового своего начальника политотдела подполковника Афанасьева Алексея Яковлевича Головачев встретил радушно. Хотя он все еще не мог забыть Карапыша, и ему хотелось, чтобы тот, кто придет ему на смену, чем-нибудь да был похож на него. Просто он очень сдружился с Карапышем и никому пока не мог уступить в своей душе его места.
Афанасьев с первого же дня уловил, за что любили в бригаде Карапыша. Поэтому сразу решил:
— Я в батальоны пойду. Хочу с людьми познакомиться. Чтоб не по бумагам изучать их. В нашем деле нужен непосредственный и тесный контакт.
Вот и сейчас. За два дня Афанасьев ни разу не появился в штабе. Звонил, справлялся у начальника штаба о новостях, но даже ночевал в батальонах. Это позволяло ему с утра вместе со всеми и на занятиях побывать, и с бойцами поговорить. Головачеву это понравилось. Он сам не любил засиживаться в штабе. На людях лучше ощущался ритм боевой жизни.
За два дня, которые Головачев тоже провел в подразделениях, он ни разу не повстречался с Афанасьевым. Но на результаты его пребывания и его работы натыкался повсюду. В первом батальоне, на его глазах в какие-то полчаса зарывшемся в землю и успешно отбившем атаку танков «противника», Головачев спросил бойцов, присев вместе с ними на бруствер окопа:
— Что знаете о противнике, о его танках?
Бойцы присмирели. Они недавно прибыли в бригаду и робели еще перед командиром, успевшим, как они слышали от ветеранов, прославиться в боях.
— Ну, вот ты, — обратился к молоденькому веснушчатому красноармейцу Головачев. — С каким противником тебе придется столкнуться в бою?
К удивлению комбрига, боец, преодолев смущение, довольно бойко ответил, что группой армий «Юг» командует гитлеровский фельдмаршал Манштейн.
— Это тот, которого наши еще под Сталинградом били, — уточнил боец. — Он тогда похвалялся выручить окруженного Паулюса. Ну и получил по шее.
— Правильно, — ободрил бойца Головачев. — Не хвались, идучи на рать... Ну а танки? Что знаете о танках? Как их бить?
— Танки, конечно, страшны, — ответил все тот же веснушчатый боец. — Он тут-то, на учениях, идет, свой, и то вся земля гудит. Но если не робеть, и с танками можно справиться. Гранатой надо угодить под гусеницу. А еще лучше — в моторную часть, на решетку забросить. Тогда ему совсем хана будет.
— Вот, говорят «тигры» у них появились, — вступил в разговор другой боец с белесым пушком на верхней губе. — Но их наши тоже бьют.
— У меня отец на тигра в горах ходил, — добавил его сосед, смуглый, с черными, смоляными глазами. — Для зоопарков их отлавливал. А я здесь попробую. Ничего, не струшу.
— Названия у них только страшные, — сказал боец с пушком усиков на губе. — Говорят, танковая дивизия «Мертвая голова» на фронт прибыла.
— Ничего, побьем и «Мертвую», — заключил веснушчатый боец. — Наша бригада уже била ее под Харьковом. Не добила тогда. Так теперь окончательно рассчитаться с ней надо.
— Верно, — сказал Головачев. — Правильно вы все понимаете. Откуда же у вас такие сведения?
— А у нас начальник политотдела с утра был, — ответил веснушчатый боец. — Подполковник Афанасьев. Он все и рассказал.
Афанасьева Головачев застал у артиллеристов. Они его меньше всего беспокоили, поэтому и пришел к ним в последнюю очередь. Расчеты тренировались в стрельбе по скрытым целям, и Афанасьев стоял за подносчика снарядов, то ли показывая молодым, как надо действовать в бою, то ли сам тренировался в немудреной, но тяжелой работе.
Потом, в перерыв, бойцы собрались вокруг политработника в тесный кружок. Головачев подошел и знаком показал командиру батареи, чтобы тот не подавал команды, не мешал беседе. Видел его Афанасьев или нет, но только он ничем не выдал этого и продолжал интересный для обеих сторон разговор.
— А я вот вчера письмо из дому получил, — сказал белобрысый артиллерист с такими простодушными глазами, что Головачев подумал, он совсем еще мальчишка. — Сестра у меня на Челябинском тракторном работает, танки для нас варит. Так она пишет, что девчонки на сварке по полторы нормы выполняют. Я многих из них знаю. В одной школе учились. Такие смешливые девчонки, все хиханьки да хаханьки. И вот те на! По полторы нормы. На сварке.
— Народ крепко нас поддерживает, — продолжил мысль бойца Афанасьев. — Все дает. Только воюй справно, гони изверга с нашей земли. Вчера сам видел: три эшелона с танками пришло. Отличные машины. Да и вы недавно новые пушки получили. Тыл у нас надежный. Наши же сестры и братья там трудятся. И мысль у них одна — все для фронта, все для победы.
— Верно говорите, товарищ подполковник, — отозвался пожилой уже сержант, наводчик орудия, — Иванов моя фамилия. Почитай, пол-России Ивановы. Я тоже на днях письмо получил. И тоже из Челябинска. Только с Кировского завода. Отец у меня до войны на ленинградском Кировском работал. А теперь, смотрю, из Челябинска пишет. Завод туда перекинули. И уже второй год дают танки. Пишет батя: удвоим, мол, продукцию.
Головачев смотрел на Афанасьева. Совсем не похож он на скуластого, широколицего Карапыша. Афанасьев высок, черты лица угловатые. Худощав, глаза посажены глубоко, прикрыты густыми белесыми бровями. Щеки ввалились, скулы резко сходятся к подбородку. А все-таки что-то есть общее с Карапышем. Не во внешности, нет, а в манере говорить с людьми, что ли, в этой тяге к людям, к общению с ними.
— А вот я иногда думаю, — заговорил Афанасьев, — что мы крепко можем помочь нашему тылу увеличить число наших танков.
— Как так? — не понял сержант. — У нас тут заводов нет.
— А так, — подвинулся к нему Афанасьев. — Выбивать немецкие танки. Вот и будет наших больше.
— А-а? — протянул сержант. — Это-то верно.
Афанасьев вынул из кармана гимнастерки листок бумаги.
— Вот посмотрите, — сказал он. — Уязвимые места немецких танков. Тут у меня схема нарисована. Если прямой наводкой бить, то лучше вот сюда целиться. А если гранатой, то сподручнее вот сюда и сюда, — указывал он на схеме.
Артиллеристы заинтересованно склонились над бумагой. Они попросили отдать им эту схему, чтобы размножить ее для каждого взвода и каждого расчета.
Беседа подходила к концу, и командир батареи все-таки не вытерпел, улучил удобный момент, подал команду «Смирно» и доложил комбригу о готовности артиллеристов приступить к тренировке.
Обратно в штаб бригады они с Афанасьевым шли вместе. Головачев размашисто шагал чуть впереди. Эта случайная встреча в подразделении радовала его. По душе пришлось, что Афанасьев умеет так запросто беседовать с бойцами, расположить их к себе. Он сам любил встречаться с людьми, любил порасспросить их о настроении, о том, как думают они выполнить поставленную задачу, узнать о нуждах и запросах. Эта тяга к людям понравилась ему и в новом начальнике политотдела.
— Александр Алексеевич! — прибавляя шагу и догоняя Головачева, обратился к нему Афанасьев. — Мысль такая есть, коммунисты подсказали. Не собрать ли нам бывалых бойцов да поговорить с ними, разъяснить их особую роль? Ведь они вожаки. На них новички с завистью смотрят. Каждое слово ловят, каждому шагу подражают.
— Дельная мысль, — отозвался Головачев. — Сам давно об этом думал, да все руки не доходили. Солдаты, побывавшие в боях, научившиеся бить противника, могут очень помочь командирам и в подготовке к бою, и особенно в бою.
— Так, может, я и займусь этим?
— Хорошо, — поддержал Головачев. — Очень дельное предложение. И меня подключите, когда надо. Я охотно поговорю с бойцами, разъясню, чего мы от них ждем.
Когда они расстались, Головачев еще долго думал об Афанасьеве. По всему выходило, что новый начальник политотдела — человек деятельный, умеет ладить с людьми, видит главную цель, а если уж во что уверовал, то не отступится, пока не убедит в своей правоте остальных. Комбриг был доволен, что нашлась достойная замена Карапышу, которого он очень любил и с гибелью которого никак не мог примириться.
«Ничего, — думал он об Афанасьеве. — Чувствуется, что хорошо берется за дело. Сработаемся».
Головачев всегда старался выделить в людях положительные черты, развить и приумножить их. Все с большей теплотой относился он и к Афанасьеву. И теперь был уже полностью уверен, что Афанасьев, бывалый воин, сумеет показать себя в бою хорошим политработником.
Он умел по-братски сходиться с людьми и, когда убеждался, что перед ним человек стоящий, становился другом на всю жизнь. Очень жалел, что в бою на Курской дуге Афанасьев был ранен. Потом так же крепко сдружился с новым начальником политотдела подполковником Андреем Федоровичем Куриловым.
Головачев уже давно заметил: когда в армии назревали важные события, когда готовилось наступление, Рыбалко не мог усидеть в штабе. Он уезжал в какой-нибудь из трех корпусов. Но и там долго не задерживался, спешил дальше, в избранную им бригаду, чтобы лично убедиться, как понял командир поставленную перед ним задачу, дать совет, поддержать и вдохновить.
И на этот раз, едва заметив въезжавшую во двор машину командующего, Головачев понял, что настало время бригаде сниматься с насиженных мест. Он с радостным возбуждением вышел навстречу генералу и доложил о готовности бригады к выполнению боевого задания.
— Вот это мы как раз и хотим проверить, — здороваясь, с улыбкой сказал Рыбалко. — Покажите нам, как подразделения взаимодействуют с танками.
Командующий был неутомим. Детально ознакомился он с планом учений, беседовал почти с каждым командиром подразделения. Не только спрашивал, но и давал советы, объяснял бойцам-пехотинцам, что значат для них танки, а танкистам — как нужна в бою поддержка пехоты. Командиру батальона старшему лейтенанту Давыденко сказал:
— С вас особый спрос. Вы ветеран.
Выучкой бригады Рыбалко остался доволен. Подводя итоги проверки, отметил:
— Что ж, комбриг доложил правильно: бригада готова к выполнению боевых заданий. Но не зазнавайтесь, каждую минуту, пока есть возможность, используйте для боевого совершенствования. Оттачивайте мастерство, учитесь действовать в любое время года, в различных погодных условиях, днем и ночью.
Головачев не утерпел и спросил:
— Когда же в бой, товарищ командующий?
— Не терпится?
— Сердцем чувствую, как там людям тяжко. Жмет Гитлер.
— Если командование держит в резерве целую танковую армию, — ответил Рыбалко, — значит, сдерживают врага наши, доводят его, что называется, до кондиции. Мы с тобой еще пригодимся, когда начнут гнать фашистов. Потерпи. Думаю, скоро.
Командующий оказался прав. К середине июля наступление гитлеровцев захлебнулось. И тогда войска Центрального фронта, а также Воронежского и Брянского фронтов перешли в контрнаступление.
Головачев вернулся из штаба корпуса в хорошем настроении. Бригада выводилась на исходный рубеж для наступления. Командир корпуса, вкратце охарактеризовав предстоящую задачу, сказал, что приказ будет готов к исходу дня. Головачев разобрал бумаги, принесенные ему начальником штаба, по каждой принял решение. Одно из писем прочитал, повертел в руках и отложил в сторону. Рассчитавшись с канцелярией, приказал собрать командиров подразделений.
— Да, чуть не забыл, — спохватился он. — Позовите ко мне старшего техника-лейтенанта Лаптева.
Лаптев исполнял должность помощника начальника артснабжения бригады и явился быстро. Головачев посмотрел на него, строго спросил:
— У вас отец жив?
— Нет.
— Жаль. Придется мне за него снять с вас штаны и как следует проучить.
Комбриг встал, освобождая место за столом.
— Садитесь за мой стол и немедленно пишите письмо матери, — распорядился он. — Да просите у нее прощения за то, что не пишете и заставляете напрасно волноваться.
Положив на стол лист бумаги и конверт, Головачев отошел в сторону. Входили командиры. Комбриг подзывал их к себе, вполголоса беседовал. Лаптев сидел, сгорая от стыда, ловил на себе внимательные взгляды комбрига. Сосредоточившись, пододвинул лист бумаги, стал выводить торопливые строки:
«Дорогая мама! Прости, что долго тебе не писал. А сейчас вызвал меня комбриг и дал нагоняй за то, что не сообщаю тебе о себе. Вообще-то командир у нас хороший, и мы чаще слышим от него приятные слова: «Молодец!», «Спасибо, сынок». А сегодня он пообещал меня выпороть, как мальчишку, если буду тебя расстраивать. Для меня комбриг как отец родной, и я его наказ выполню. Буду писать тебе чаще. Вообще дел у меня много. В бою только успевай поворачиваться: все требуют снаряды. А выпадет передышка, так у нас в это время самая работа — пополняться техникой и боеприпасами только поспевай...»
Лаптев дописал письмо, вложил его в конверт и, написав адрес, попросил разрешения уйти.
— Подождите, — остановил его Головачев. — Оставьте письмо на столе.
Он подошел, постоял в задумчивости у стола и добавил:
— Не цените вы, молодежь, родителей и друзей. У вас вот адрес есть. А многим нашим бойцам и командирам некуда писать письма. Их родные под врагом остались, по ту сторону фронта...
На следующий день бригада ушла в бой. С ходу она овладела селением Гусево Орловской области, а 20 июля заняла Клиновое, Мозолеевку, Чернявское. Местность открытая. Противник вскоре обнаружил танки и пехоту, двигавшиеся к железной дороге Мценск — Орел. Немецкая авиация производила до двух тысяч вылетов в день. Но к рассвету 21 июля танковый корпус оседлал железную и шоссейную дороги Мценск — Орел. Бригада передовыми частями форсировала реку Оку в районе Новой Слободки.
Перед наступлением на Александровку Головачев приехал к Давыденко, который к этому времени стал командовать первым батальоном. Возникла у него потребность посоветоваться, проверить свой замысел на месте.
Командный пункт батальона разместился в просторной, только что отбитой у немцев землянке. Все гладко стругано, плотно пригнано.
— Основательно строили немцы, — сказал Головачев, входя и оглядывая помещение. — И надо же так просчитаться!
За перегородкой трещал зуммер полевого телефона. А на столе стоял русский пузатый самовар, попыхивая парком.
— Может, чайку с нами за компанию, — предложил Давыденко, когда официальная церемония доклада командиру бригады была закончена. — И заварка свежая есть.
— А покрепче разве ничего не найдется? — пошутил Головачев.
— Найдется и покрепче, — в тон ему ответил Давыденко.
— Ну тогда давай чайку. Перед боем нужна светлая голова.
Головачев с наслаждением отпивал из кружки горячий крепкий чай, платком вытирал обильный пот со лба.
— Что в мыслях на ночь? — спросил он сидевшего напротив Давыденко, тоже наслаждавшегося чаем. — На передышку рассчитываешь?
— Не хотелось бы, — ответил осторожный Давыденко, не угадывая еще, к чему клонит комбриг. — Пока враг не закрепился, хорошо бы с ходу следующий поселок взять.
— Вот насчет этого я и заехал. Как лучше выбить фашистов? Или планомерную атаку вести, а может, ошеломить, свалиться как снег на голову? Пока они разберутся, поселок уже наш будет. Не размышлял на этот счет?
Про себя Головачев уже решил, что действовать надо именно так — внезапно, с наскоку, молниеносным ударом. Но ему хотелось узнать настроение комбата. Если командир батальона, которому практически решать задачу, ищет нешаблонных путей к победе, то он воспримет приказ душой, будет исполнять его с рвением, творчески. А в этом уже заложена значительная доля успеха.
— Все время думаю, какую бы каверзу подбросить противнику, — ответил Давыденко. — Чтобы и своих людей сохранить, и его одолеть.
— Еще Суворов говорил: удивить — победить, — вставил Головачев.
— А чем удивишь? — Чувствовалось, что мысль, высказанная комбригом, заинтересовала комбата. — Момент внезапности прошел. Немцы уже знают, что мы атаковать будем.
— А как атаковать? — увлекаясь, повысил голос Головачев. — Этого он не знает! В этом внезапность и есть. Тактическая внезапность.
Он уже не мог удержаться, развивал сокровенную мысль:
— Противник привык к тому, что мы атакуем его в пешем строю. Так?
— Так, — подтвердил Давыденко.
— А мы, не спешиваясь, на больших скоростях атакуем. Огонь из всех видов оружия и — вперед. Скорость у машины большое, чем у пешехода. В несколько раз. Значит, даже если противник откроет огонь, вероятность попадания будет, меньше. Чуешь? А в темноте при панике у него огонь беспорядочный. Нам это на руку. Пока опомнится — мы уже проскочили. И не скажу — в кольцо, а в маленькое колечко зажмем противника. Он уже заметался...
Давыденко тоже увлекся, согласно кивает головой:
— Добре, добре.
— Конечно, — продолжал Головачев, — тут нужен трезвый расчет, хорошая разведка и тщательная подготовка людей к бою. Особенно тщательная, потому что времени в обрез.
— Понимаю, — кивал Давыденко. — Это по мне. Готов сделать рывок.
— А раз так, тогда поговорим о деталях.
Он считал теперь, что выбор сделан правильный. Именно командир первого батальона, и как самый опытный, и как самый расчетливый, может выполнить этот замысел.
В сумерках саперы сняли несколько мин, в спешке расставленных противником на дороге. Разведчики выявили новые огневые точки. Давыденко нанес их на карту. Обговорил с командирами рот и с приданными минометчиками, как их подавить. Проверил готовность автомашин, проинструктировал водителей.
На свой командный пункт Головачев вернулся, когда уже совсем стемнело. После Давыденко он побывал еще во втором и в третьем батальонах. Потом заглянул к Черказьяну — в минбат. Теперь осталось лишь ждать сигнала от Давыденко.
Ночь стояла тихая, ясная. Дневная жара спала, и блаженная прохлада напоминала о том, что можно отдохнуть, сбросить с плеч накопившуюся за сутки усталость. Головачев умылся и, принимая из рук адъютанта полотенце, все посматривал на притулившегося в углу у входа телефониста.
— Молчит?
— Что? — не понял адъютант.
— Телефон, говорю, молчит?
— Да, не беспокоят.
— Не беспокоят, не беспокоят, — повторил Головачев и нетерпеливо заходил по комнате.
Он давно отвык от тишины. Что кроется за ней? Вот разорвет ее вой мин, треск автоматов, и кому-то придется отступить, кому-то сдаться. Он хотел, чтобы отступил противник, чтобы сдавались немцы. Кажется, все для этого сделано. Во всяком случае, он будет только наступать.
А телефон все молчал.
Головачев сел на стул, положив на стол руки. Подумал: «Ну что он тянет?» Но запел зуммер телефона, и, вскочив, не дожидаясь приглашения, Головачев пошел к аппарату.
— Да, слушаю. Как там у тебя? Готово? Начинайте!
Он передал трубку связисту и постоял некоторое время, вслушиваясь в тишину. Потом повернулся к вошедшему начальнику штаба Семенову, который недавно заменил на этом посту Демина.
— Начали.
И будто в подтверждение его слов, тишину разорвала пулеметная очередь. Потом рявкнула мина, другая, дробью забили автоматы. Головачев уже не мог сидеть на месте. Взяв с кровати лежавший на ней автомат, шагнул к выходу.
— Отметьте у себя, — повернулся он к начальнику штаба, — командный пункт с двенадцати тридцати — восточная окраина Александровки.
Дав указание о связи с батальонами, комбриг попросил:
— Почаще вызывайте их, чтоб оперативно докладывали.
Сейчас, когда батальон завязал бой с противником, он должен быть там, на поле боя, чтобы в случае необходимости повлиять, помочь отразить противника или развить успех.
В машине его с нетерпением ожидал Николай. Он знал по характеру брата, что если начался бой, то тот не усидит в штабе. Поэтому, едва Головачев сел с ним рядом и указал, куда ехать, машина рванулась с места и, набрав скорость, скрылась в темноте.
Давыденко тоже испытывал нетерпение только до того момента, как услышал от Головачева приказ: «Начинайте!» Теперь не осталось места для размышлений, наступило время действовать. Машины уже стояли с заведенными моторами, с усаженными на них людьми. Каждый знал, как и что ему надо делать. Давыденко сел на переднее сиденье рядом с водителем и сказал:
— Пошли!
Путь был проверен, расчищен разведчиками и саперами. На большой скорости машины ворвались в поселок. Стоявшие в засаде штурмовые орудия даже не успели открыть огонь. Батальон проскочил вперед, оставив десант автоматчиков для уничтожения прислуги орудий и расчетов вражеских танков.
Вскоре Головачев был уже на восточной окраине Александровки. Он увидел неподвижные, мертвенно застывшие штурмовые орудия противника и испытал щемящее предчувствие победы. За Давыденко он был теперь спокоен. Но другие два батальона заметно отстали от передового отряда, и, если их срочно не подтянуть, это отставание может обернуться бедой.
Он успел выровнять батальоны и выиграть немного времени. Но и противник сумел оправиться от первого удара, и батальонам пришлось развернуться в Александровке, уничтожая отдельные огневые точки и очаги сопротивления. Головачев не винил командиров батальонов. Оба они были смелы и дерзки в этой атаке, а вот не осознали еще, видно, что главное в бою — вовремя выйти на указанный рубеж, опередить врага.
На рассвете первый батальон был атакован танками и пехотой противника. Головачев видел, как спускались танки по косогору, видел бежавшую за ними вражескую пехоту. Он досадовал на артиллеристов: неужели не ударят по танкам? Вызвав по радио командира минометного батальона старшего лейтенанта Черказьяна, он приказал минометным огнем отсечь пехоту противника.
Еще не начали рваться мины, как, подбитый снарядом, загорелся первый танк. Это вступили в дело артиллеристы капитана Коренюка. «В самый раз!» — мысленно похвалил их Головачев. Воспользовавшись замешательством противника, поднялся в атаку первый батальон. Головачев увидел в цепи бойцов Курилова. «Молодец комиссар! — подумал он. — Теперь дело пойдет».
К вечеру поселок был очищен от противника.
Головачев поинтересовался у Давыденко, велики ли потери, много ли раненых.
— Потери небольшие, — доложил комбат. — Раненым всем оказана помощь, и они эвакуированы.
Комбат сообщил и о трофеях. Взяли больше ста велосипедов, подбили пять «тигров», три штурмовых орудия. Потери противника — около пятисот человек.
На другой день, не смирившись с потерей Александровки, противник непрерывно контратаковал, бросая в бой пехотные подразделения при мощной поддержке танков. До роты гитлеровцев при поддержке двух танков шли в контратаку на позиции батальона.
Беспокоясь, что противотанковая артиллерия может испытывать недостаток в снарядах, Головачев приказал разыскать начальника артиллерийского снабжения бригады.
Начартснабжения Будника не нашли. Он уехал в корпус. Поэтому к комбригу, который в это время находился на наблюдательном пункте, явился помощник Будника старший техник-лейтенант Лаптев.
— А, кормилец бога войны! — оглянулся Головачев. — Как со снарядами? Сумели обеспечить?
— Снарядов пока хватает, — ответил Лаптев. — И мин достаточно. Все заявки удовлетворили.
— Это хорошо, — похвалил Головачев. — Следите за боезапасом. Видите, как враг атакует.
— О боезапасе все время беспокоимся, — заверил Лаптев. — Цену ему знаем.
— Я надеюсь на вас, — сказал комбриг. — Еще раз хотел напомнить о боеприпасах. А то вон наша пушка стоит. Почему она не стреляет? Ведь танки атакуют. По пехоте я сейчас вызову огонь минбата.
Лаптев увидел, как, поведя стволом, наша пушка полыхнула по танку пламенем.
— Стреляет! — обрадовался он.
В это время немецкий танк, развернув башню, послал по окопу снаряд.
Бойцы-связисты пригнулись. Головачев отряхнул с плеч песок, пробегая по траншее вперед, крикнул:
— Приготовить гранаты!
Сверху в окоп свесилась лохматая голова, и следом свалился боец.
— Митя, ты? — удивился Головачев.
— Я. Вот тряхнуло! Аж в ушах звенит. — Дмитрий Лиманов поправил на поясе гранаты. — Разрешите, товарищ комбриг, я его пощупаю? — кивнул он в сторону танка. Выбрал две гранаты, взвесив их на руке, примеряясь. — Ну, я пошел!
Ящерицей скользнул через бруствер.
Головачев с тревогой смотрел, как сокращается расстояние между бойцом и танком. Стальная громадина двигалась медленно, пушка шастала по сторонам, выбирая добычу. Но экипаж танка уже не видел нашего бойца. В этот момент Дмитрий приподнялся и метнул гранату. Лишившись гусеницы, танк завертелся на месте, застучал, паникуя, пулеметами. От второй гранаты машина вспыхнула. Из нее стали вываливаться гитлеровцы. Дмитрий ударил по ним из автомата.
— Молодец! — одобрил Головачев и крикнул, обращаясь к сидевшим в окопе бойцам: — Вперед, товарищи!
Потеряв оба танка, гитлеровцы стали отходить. Когда батальон закрепился на новом. рубеже, Головачев вернулся на свой наблюдательный пункт и увидел рядом Лаптева.
— А вы еще здесь? — спросил он. — Разве не ясна задача? Снарядов, снарядов давайте! Да побольше.
— Начальник уехал за снарядами. Скоро еще подвезут.
— И вы идите за ними. Обеспечьте в достатке.
— Есть! — Лаптев повернулся, чтобы уйти.
— Погодите! — остановил его Головачев. — Матери пишете?
— Пишу, товарищ комбриг. Все время пишу.
— Что она отвечает?
— Благодарит за письмо, — ответил Лаптев. — Наказывает, чтоб берег себя.
Лаптев вспомнил, что мать сообщила: мол, в том письме, которое он писал по настоянию командира бригады, была приписка от Головачева, дескать, не беспокойтесь, теперь сын вас не забудет, регулярно будете получать от него весточки. И еще мать добавляла: «Видно, хороший и заботливый командир у тебя на войне». Но он не сказал об этом Головачеву.
— Не забывайте мать, — напомнил комбриг. — За непочтение к родителям строго взыскивать буду! Как и за снаряды! Теперь идите.
Комбриг не видел, как ушел Лаптев. Немцы снова сосредоточились для контратаки, и Головачев вместе с командиром батальона обсуждал вопрос о том, как успешнее отбить ее. Массированный минометный огонь заставил гитлеровцев укрыться в окопе.
Николай Головачев с машиной дожидался комбрига в укрытии. Он видел этот бешеный огонь немцев и опасался за брата, который обычно не щадил себя.
Когда подвезли на «студебеккерах» боеприпасы, интенсивнее заработали противотанковые пушки. Батальон вновь поднялся в атаку. Николай на какое-то мгновение увидел на взгорье брата, бежавшего за цепью бойцов. И вдруг Александр пошатнулся, упал, поднялся и снова упал. Вокруг засуетились бойцы.
Николай рванул машину и понесся по полю боя. Каким-то чудом он объезжал глубокие воронки от бомб и снарядов и не свалился ни в одну из них. Осколками снарядов и мин пробило все четыре камеры. Теперь машина осталась на ободах. В нее положили раненых комбрига и комбата, и машина понеслась на подбитых «ногах», переваливаясь с бугра на бугор. Николай изо всех сил жал на газ: у него не было времени даже взглянуть на брата. Он лишь чувствовал, что Александру угрожает опасность, и спешил вывезти его с поля боя.
Когда Николай сдавал брата врачам, комбриг уже нашел в себе силы, чтобы самостоятельно выйти из машины.
— Ничего, ничего! — говорил он. — Я ненадолго.
Он прикрыл глаза и представил себе картину только что начавшегося боя. Жестом подозвал Николая:
— Найди комбата один. Скажи, пусть атакует левым флангом. Там овраг. Нашим легче пройти. А немецкие танки не сунутся...
Раны Головачева оказались легкими. Он оставался на попечении врачей бригады всего два дня. На третьи сутки, как его ни уговаривали, ушел в бой.
— Не отлита еще пуля, которая меня достанет, — сказал он на прощание врачам. — А снарядами по отдельному человеку немец палить не будет: у него их не так много...
3-я гвардейская танковая армия, а с ней и бригада, преодолевая нарастающее сопротивление противника, шла вперед. В Ставке Советского Верховного Главнокомандования Жуков и Василевский докладывали Сталину о возможности окружения орловской группировки противника. Но Сталин сказал, что нам нужно скорее выгнать немцев с советской земли, а окружать мы их начнем, когда они станут послабее.
В штабе Гитлера боялись окружения. В конце июля Гитлер приказал приостановить операцию «Цитадель» и все силы бросить на спасение своих армий под Орлом.
— Я не хочу, чтобы под Орлом русские устроили мне второй Сталинград, — сказал он.
После, как бы подтверждая эти слова, один из любимцев Гитлера генерал Гудериан, считавший себя крупным теоретиком и практиком применения массированных танковых групп для достижения победы, признается: «В результате провала наступления «Цитадель» мы потерпели решительное поражение... Инициатива полностью перешла к противнику».
Преодолевая упорное сопротивление гитлеровцев, бригада овладела Цвеленовом, Мураевкой, Катышами, Мелеховом и вышла к Соскову. Весь день 10 августа шли ожесточенные бои за высоту 271,5. Высота несколько раз переходила из рук в руки. К вечеру, сломив сопротивление противника, бригада во взаимодействии с танковыми частями корпуса овладела Сосковом.
В середине августа бригада вышла из боя и сосредоточилась в районе совхоза «Юрьевский» для пополнения личным составом и техникой.
Головачев приказал собрать командный состав, чтобы обсудить итоги боев, извлечь уроки. Он смотрел на офицеров, прибывающих на совещание, и мысленно отмечал достоинства каждого из них. Старший лейтенант Черказьян смел, находчив и тактически грамотен. Любая задача ему по плечу. Комбат один в меру осторожен, умеет беречь людей и технику, но в бою действует уверенно...
Да, офицеры бригады достойны всяческих похвал. Но не для этого он собрал их сейчас. Важно подвести итоги боев, отметить не только успехи, но и промахи. С этого он и начал:
— Товарищи! Вы все, конечно, знаете, что нашей бригаде в начале июля присвоено звание гвардейской. Она переименована в двадцать третью гвардейскую мотострелковую бригаду. Будем прямо говорить: мы заслужили эту честь в тяжелых боях. И здесь, на орловском направлении, бригада прошла с боями семьсот пятьдесят километров, освободила десятки населенных пунктов. Мы форсировали реку Оку и много небольших речек и речушек, которыми изобилует Орловская область. В боях уничтожено: танков — девятнадцать, орудий — тринадцать, автомашин — семьдесят, самолетов — восемь, солдат и офицеров противника — более трех тысяч. Но и потери бригады немалые. Убито более семисот человек, ранено — более тысячи. Так что успехи успехами, но не только и не столько о них хочется говорить. А о том, что потери эти могли быть значительно меньше, если бы мы не допускали ошибок, действовали всегда с умом. Поэтому задача, которую мы ставим на данном разборе операций, одна: поучиться на пройденном опыте, вскрыть ошибки, чтобы впредь не допускать их. Вот и условимся: сам так говорю и от вас требую.
Комбриг еще не совсем поправился после недавнего ранения. Голова его была забинтована, рука подвязана. Но он крепился. И, глядя на него, нельзя было подумать, что раны причиняют ему боль, что силы его на пределе.
Штаб 23‑й гвардейской мотострелковой бригады.
Р а з б о р б о е в ы х о п е р а ц и й.
Запись вели: топограф бригады старшина В. Колесниченко и Г. Здесенко.
В ы с т у п и л и:
Такой бой — бой за противоположный берег реки — в будущем будет встречаться довольно часто. Проводили мы его бригадой, но, возможно, придется вести одному батальону.
Мы преследовали отступающего противника, части которого при выходе наших подразделений на железную дорогу отходили вправо и влево. Медленные действия первого и третьего мотострелковых батальонов не дали возможности преследовать противника по пятам. Арьергарды противника умело прикрывают его важные рубежи, шоссейные и железные дороги, в данном случае шоссе.
Я решил: обойдя дорогу слева, форсировать реку и занять ее противоположный берег. Первый и третий мотострелковые батальоны заняли два населенных пункта. Противник, стремившийся закрепиться на водном рубеже, был встречен автоматным и ружейным огнем батальонов. Из-за опоздания на час минбата и артдивизиона мы не смогли разгромить артогнем подходящие колонны противника.
Вывод: в данном случае не обязательно садиться всеми силами на хвост противнику. Для этого достаточно одного взвода, чтобы его беспокоить. Противник свой отход прикрывает подвижными средствами. Переходя реку, он стремится закрепиться на противоположном берегу с задачей воспрепятствовать нашей переправе. Поэтому решение опередить противника и прежде него занять противоположный берег было правильным. И в будущем занимать противоположный берег нужно любым путем: вплавь, вброд, на подручных средствах.
Этот вид боя наиболее характерен для мотострелковых подразделений, и у нас он будет встречаться очень часто. Противник отходил, оставив сильное прикрытие в Александровке. Но настоящей разведки, к нашему стыду, не было.
Я решил: с ходу овладеть Александровкой. Передовой отряд бригады — мотострелковый батальон — ворвался в Александровку и, не задерживаясь, пошел вперед. Главные силы бригады, встреченные огнем противника, развернулись и с ходу овладели Александровкой. Потери — одна пушка, семь человек и двадцать одна автомашина.
Если бы мы повели планомерное наступление, наши потери были бы во много раз больше, так как противник имел самоходные пушки и танки, которые при большой скоротечности боя не успел ввести в действие. Дальше боя мы не продолжали и, проявив беспечность, остановились в Александровке. Немцы опомнились, бросились к пушкам, налетела авиация.
Вывод: бой с наскоку — наш повседневный бой. Чтобы успешно вести бои с ходу, нужно большое умение. Только хорошо зная оборону противника и его замысел, можно действовать наверняка. Но действовать надо энергично и, не задумываясь, двигаться вперед. Ошибкой этого боя является остановка, из-за которой бригада понесла потери. Это выводит из равновесия и родит панику.
Кто-нибудь пытался посылать в тыл противника группы специально отобранных автоматчиков? У нас мало дерзости. А у немцев еще во время боев в Западной Европе целые мотоциклетные батальоны прорывались в тыл противника и действовали безнаказанно.
Начальник тыла, старшины подразделений отныне должны: находиться со штабом, с командиром. При изменении направления начальник тыла, старшины изменяют направление своим тылам. Начальник тыла должен руководить своими людьми не из расположения тыла, а из штаба, от командира.
Дисциплина — самый основной вопрос. Если сказано, что ты должен в двадцать три ноль-ноль вытянуть колонну, так будь дисциплинирован, исполни это к двадцати трем ноль-ноль, и не позже ни на минуту. Сейчас, вот здесь нужно приучаться к дисциплине. А в бою я буду категорически этого требовать. Война — абсолютное выполнение того, что приказано — не раньше и не позже. Точное выполнение приказа. Особенно на марше. Я категорически требую этого. Обучайте этому и своих подчиненных.
1. Противник при отходе организует подвижную оборону по водным рубежам и высотам. Свой отход прикрывает автоматическими и самоходными пушками. Пехоты, как правило, очень мало.
2. Борьба с «тиграми» и «фердинандами»: а) не бояться их; б) их недостатки: неповоротливы, медлительны при движении и порой слепы; в) они сильны, когда бьют с места и хорошо замаскированы; г) уязвимые места для противотанковых ружей, сорокапяти- и семидесятишестимиллиметровых пушек — боковые и тыльные части.
За время боев бригада потеряла около ста машин. Причины: офицерский состав не умеет водить колонны. На марше, как правило, дистанция не соблюдается. На остановках маскировки нет. При бомбежке машины не рассредоточиваются. При незначительных поломках машин они часто оставляются на поле боя и не ремонтируются. При выходе из боя за село Новая Слободка минбатальон бросил «студебеккер», первый мотострелковый батальон также оставил машину ГАЗ‑АА.
Во время боев по незнанию маршрута и по другим причинам обнаружилось много блуждающих автомашин. Так, помпотех второго батальона блуждал с восьмью машинами. Считаю целесообразным в будущем выделить группу шоферов (шесть-семь человек), чтобы они подбирали трофейные и подбитые машины на поле боя. Во время боя командиры частей и особенно спецподразделений обязаны следить за состоянием техники и о больших поломках сообщать своевременно командиру.
Операция под Сосково: приказ получил через гвардии подполковника Семенова — выйти на северную окраину Соскова и закрепиться. Батальон (тридцать шесть человек) пошел точно по маршруту, но был встречен сильным автоматным огнем и залег. Взяли правее и вышли лощиной к траншеям противника. Сосед справа под огнем подняться не мог.
Я решил идти на высоту.
Ошибки: а) медлительность в выполнении приказа, б) не умеем преследовать отходящего противника. Воюем с оставленными противником незначительными группами.
Роль командира: у меня остались две мотострелковые роты. Командир роты младший лейтенант Романов действовал правильно. Его недостаток — боязнь идти вперед без соседей. Сержантский состав фактически не командовал в боях. Командиры отделений действовали как рядовые бойцы.
Работа тылов. Питание своевременно не обеспечивали. Бойцы сидели по двое суток на сухарях. Иногда суп привозили кислый. Чтобы это не повторилось, помпохозу нужно находиться на командном пункте.
Бойцы же, несмотря ни на что, дрались замечательно.
В начале боев наш санвзвод был объединен с санвзводами других бригад. Поэтому он отставал от бригады. Позднее положение исправили. Санвзвод выделил передовой медицинский пункт, который двигался за штабом бригады и имел непосредственную связь с батальонами.
Недостатки: вся работа в батальонах по эвакуации раненых и оказанию им первой помощи проводилась санитарами и частично фельдшерами. Эвакуация раненых лежит на персональной ответственности комбатов. Во время боев медперсонал выходит из-под руководства комбатов. Врач должен находиться на командном пункте батальона. Наблюдается безобразное положение, когда пустые машины, идущие в тыл, не берут раненых. Нужен твердый приказ, чтобы машины, идущие в тыл, заходили в санвзвод за ранеными.
Я шел во главе бригады. По данным штабрига, впереди были подразделения 195‑й танковой бригады. О противнике сведений не имел. Идя во втором эшелоне, естественно, разведки не высылал. За Моховом на высоте заметил пехоту, на дороге — мотоциклистов. Посчитал их за своих. Выслал разведку. Мотоциклисты оказались немецкими. Дали минометный залп. А где же 195‑я танковая бригада? Она, оказывается, шла справа.
Вывод: не было информации от штаба бригады о противнике. Информация о своих частях не соответствовала действительности.
Недостатки: командиры рот не проявляют инициативы в бою, особенно в бою с ходу. Плохо организован ротный тыл. Машины не рассредоточиваются, не освобождаются от боеприпасов. В итоге в бою за Александровку большие потери машин и боеприпасов.
Недочеты в бою за Никольское: вечером батальон сбил небольшой заслон противника и вышел к западной окраине Никольского. Упустили удобный момент: Никольское можно было взять той же ночью.
В бою за Катыши и Мелихово прибыл к месту назначения с опозданием. Причина: наводили четыре переправы. Переправы наводить не умеем. За время теперешней передышки необходимо научиться этому. В бою минометы использовал как кочующие огневые точки, хорошо замаскированные и бьющие прямой наводкой. Такое использование минометов считаю наиболее целесообразным. Батареи располагал в линию. При таком порядке потери были только при прямом попадании.
Пехотные командиры дают информацию, не соответствующую действительности. Задачи ставят без целеуказаний. Нужно иметь с ними надежную связь.
Боеприпасами, горюче-смазочными материалами и продуктами обеспечивался полностью. Случаев перебоя в снабжении не было.
Бой за Александровку. Замечательной чертой этого боя было стремление всего личного состава быстрее разгромить врага, ошеломить его. Сильным огнем из всех видов оружия, который бойцы вели с ходу, сидя в автомашинах, мы заставили противника отступить.
Недостаток боя: разрыв между первым батальоном, который на автомашинах ворвался в Александровку, и остальными частями бригады. Им пришлось развернуться уже в самой Александровке.
Ранение в этом бою комбрига Головачева сильно отразилось на дальнейшем ходе операции.
В бою за Сосково подразделения, вырвавшись вперед, массированным огнем способствовали созданию паники среди противника. Недостатки: плохое ведение разведки и плохая связь с соседями. Чтобы хорошо обеспечивалась связь с соседями справа и слева, стоит при штабе бригады иметь офицера связи, который специально занимался бы этим важным делом. Снабжение батальона боеприпасами велось бесперебойно, и недостатка в снарядах не ощущалось. Мин иногда было маловато.
В бою на подступах к реке Оке и за переправу через Оку артиллерия в основном использовалась правильно. Артдивизион допустил тут лишь одну ошибку: при совершении марша отстал от пехоты на один час.
За весь период боевых действий замечены следующие недостатки: а) командиры не всегда вели разведку. А если разведка велась, то сведения иногда поступали от нее неверные, что вводило в заблуждение командование; б) не всегда верно действовали артиллеристы на марше. Во время бомбежки они обязаны расчленяться и продолжать движение, а этого как раз и не делалось.
Обеспечение артдивизиона было очень хорошее. Личный состав питался по потребности. Артиллеристы не знали недостатка в снарядах.
Опыт боев показал, что для истребления танков противника целесообразно выдвигать вперед две-три пушки, которые вели бы огонь прямой наводкой. Остальная артиллерия ведет массированный огонь по пехоте и коммуникациям противника.
Недостатки: плохо работала связь, особенно в минбатареях, и слабо велась разведка.
Во время боев тылы понесли непоправимые потери из-за неправильного расположения их. Потеряли пять кухонь и много продовольствия. Чтобы избежать этого в дальнейшем, нужно пищу готовить за пять километров от передовой, а потом отправлять ее к месту назначения.
На вопрос комбрига Головачева, где должен находиться начальник тыла во время боевых операций, гвардии майор Жуков ответил:
— В своих тылах.
На что комбриг сказал:
— Во время боевых операций начальник тыла обязан быть при штабе и оттуда руководить всеми своими тылами.
Большие ненормальности имеются в эксплуатации орудий и их сбережении. Из пятисот тридцати винтовок, находившихся в ремонте, многие имеют раздутие ствола, что произошло главным образом из-за стрельбы с загрязненным стволом. Оружие не чистилось и выходило из строя. Надо использовать передышку в бою, чтобы почистить и привести в порядок оружие. Бойцы растеряли штыки и шомполы. Оружие теряли, но не подбирали. Начальники боепитания батальонов находились в тылах (не там, где им следует быть) и своевременно не могли руководить сбором оружия. Их место — при штабах батальонов. Плохо обстоит дело с донесениями о наличии боеприпасов. Начальники боепитания обязаны знать, что у них есть и чего нет. Необходимо своевременно доносить об этом.
Мы занимались в основном строительством переправ, приведением в порядок и разминированием дорог. Саперная же разведка переднего края противника почти отсутствовала. А она важна, и ее нужно вести умело.
Наши бойцы и командиры в проведенных боях показали исключительную напористость, неистребимый порыв, высокую политическую сознательность. Наступали неудержимо, оборонялись стойко. Каждый вершок земли стремились вырвать у врага. Бесстрашно действовали разведчики. Сержант В. Калишин с боевыми товарищами доставил «языка» — обер-лейтенанта, помощника начальника штаба 285‑го немецкого стрелкового полка, который дал ценные показания. В бою за Никольское расчеты старших сержантов Павлова и Маслова уничтожили батарею противника, две самоходные пушки, два танка, подавили огонь двух батарей. Связист комсомолец Чижков в одном бою семь раз восстанавливал связь. Немцы вели ураганный огонь, но это не остановило отважного воина. За время боев в партию принято сорок шесть человек. Сто двенадцать бойцов стали комсомольцами.
Однако не все шло хорошо. Среди части личного состава проявлялись кичливость, зазнайство, упоение успехами, что привело к лишним жертвам. Некоторые бойцы, идя в атаку, не стреляют. Это неверно. В атаке обязательно нужно стрелять, давать больше огня, делать больше шуму, чтобы повергнуть противника в панику. Коммунистам и агитаторам следует учесть это при беседах с бойцами и при действиях в грядущих боях.
Головачев внимательно слушал выступления командиров и начальников служб. Он и раньше, до совещания, считал полезным разбор каждого боя. Теперь же чувствовал, что и сам много интересного узнал, на многое взглянул иначе.
Поэтому, закрывая совещание, он сказал:
— Товарищи офицеры! Я не буду вас ругать, хотя кое-кто и заслуживает этого. Победы у нас никто не отнимет. И мы будем гордиться, что заслужили звание гвардейцев, что многие получат ордена и медали. Но и охлаждающий душ, несомненно, полезен... Многие из вас сидели и краснели перед товарищами. А ведь на нас смотрит весь народ. Поэтому продумайте все сказанное здесь. Пока есть время, прикиньте, что можно сделать, и устраните отмеченные недостатки. Подучитесь сами, научите бойцов. В бою с вас не только я буду спрашивать. Построже спросит противник. И наказывать он будет не палкой, а пулей да снарядом. Помните: каждая наша промашка стоит многих жизней, а каждый успех — это тысячи освобожденных от фашистской оккупации советских людей.
Он смотрел, как расходились командиры, и думал: «Боевые, достойные товарищи. В бою жизни своей не щадят. Но вожжи отпускать нельзя. И я, и они — каждый человек требует контроля. Так уж устроена жизнь».
Битва под Курском получила своеобразный отзвук в Свердловске. В город все чаще стали прибывать эшелоны с ранеными. К этому времени Нина с ребятами — Вовой и Юрой — уехала к матери в Алексеевку. Федосия Осиповна провожала их на поезд. Пожилой, но расторопный старшина Никифор Бобов, приехавший за семьей ее сына, быстро все устроил и с билетами, и с посадкой. Федосия Осиповна обняла Нину, расцеловала внуков. Подумала, что уезжают они от нее надолго.
Проводы расстроили ее. Когда поезд ушел, она не пошла сразу домой, а присела на скамеечку на перроне, все еще думая о внуках, о том, как они доедут и как будут жить в далекой Алексеевке без нее.
Подошел эшелон с ранеными. Она наблюдала, как их выводили и выносили из вагона, как на машинах увозили в госпиталь.
Потом пришел эшелон с бойцами, отправляющимися на фронт. Он остановился где-то на дальних путях, и Федосия Осиповна узнала о нем, только когда перрон заполнился молодыми парнями в защитных гимнастерках. Многие из них возвращались на фронт после лечения в госпиталях. Они были общительны. Вскоре возле матери собралась группа таких бывалых бойцов. И сам собой завязался разговор. Она как-то сразу прониклась уважением к пожилому сержанту, рассказавшему и о своем ранении, и о семье, которую не видел с начала войны. Федосия Осиповна поинтересовалась, где он воевал и куда теперь едет. Ей хотелось узнать, не встречал ли кто на фронте ее сыновей Александра и Николая Головачевых. Услышав знакомую фамилию, сержант вскочил со скамейки, взволнованно переспросил:
— Головачев, говоришь? Александр? Так это ж наш командир, батя.
— Какой батя? — махнула на него рукой Федосия Осиповна. — Молодой он еще. И тридцати четырех нет.
— Разве в годах дело, бабуся? — ответил сержант. — Из уважения все его батей зовут.
Бойцы кругом заулыбались, удивляясь тому, что в такой сутолоке повезло сержанту, повстречался с матерью своего любимого командира.
А Федосия Осиповна разволновалась, схватив сержанта за рукав гимнастерки, не отпускала его.
— Расскажи, сыночек, как там мои соколы Шурик и Коля, здоровы ли? Если поедешь к ним, кланяйся от меня. Скажи, что жену Шурика Нину с сыновьями только что проводила в Алексеевку к бабушке, как он хотел.
— Все, бабушка Феня, — заверил сержант. — Еду только в бригаду к Головачеву, к бате. Передам все, как есть.
— Дай я тебя расцелую, сынок, — сказала Федосия Осиповна. — Напиши мне, как они там.
— Напишу, бабушка Феня, — обещал сержант. — Обязательно напишу. Все как есть. Давайте ваш адрес.
Федосия Осиповна пришла домой в хорошем настроении. Их маленькая комнатка была теперь непривычно пуста. Хотя в последнее время Нина и жила с детьми отдельно, но все же иногда они забегали сюда, и ей приятно было слышать звонкие голоса малышей, любоваться их беспечной возней. Федосия Осиповна прилегла на кровать, и грустные мысли охватили ее.
Давно не было никаких вестей от сыновей с фронта. В последнем коротеньком письме младший, Николай, сообщал, что воюют они неподалеку от родных мест. Вот это письмо:
«...Мама, мы бьем врага ради вас, за всех вас. За то, чтобы освободить моих Артура и Оксану и многих других, таких же, как они. Любохна скоро будет освобождена. Осталось каких-то пятьдесят километров. Мама, жди нас с победой».
Сердце матери билось тревожно. Оно все еще не могло смириться с тем, что война уже унесла у нее одного сына. Неужели и еще будут жертвы?
А дочери, Варя и Мария, приходя домой, думали о том, как бы поосторожнее сообщить матери новую трагическую весть. Они уже знали о гибели Николая, но скрывали это от матери. Им неизвестны были только подробности его смерти. И уже много лет спустя отыскали они очевидцев и получили от них письма. Шофер Григорий Ивашкин писал:
«Ваш брат Николай погиб от вражеской пули. Мы хоронили его всей бригадой. Плакали все. А ваш брат — наш комбриг — не просто плакал, а рыдал. О Николае нельзя было не плакать. Это был солдат, достойный своего старшего брата, уважаемого нами командира».
Но эта весточка пришла уже после войны. А тогда, в конце 1943 года, семья была охвачена тревогой. Александр не отвечал на письма. И тогда сестры сообщили ему, что уже знают о смерти младшего брата, просили послать похоронную в Любохну сыну и дочери Николая — Артуру и Оксане, чтобы дети могли получать хотя бы толику денег за отца.
И еще много времени прошло, прежде чем от Александра стали приходить письма. Они были необычно большими, и по их содержанию чувствовалось, как ему тяжело. И опять он старался не упоминать о Николае.
«Здравствуй, мама!
Ну, не писал долго, извини. Ей-богу, некогда. Ездил вставлять зубы. Тринадцать зубов вставил. Приехал, а от вас куча писем. Милая старушка, мне очень часто бывает некогда. Но когда мне бывает очень трудно, всегда помню о моей старушке маме. Я знаю, мама, тебе трудно и обидно. Ну, ничего, родная, потерпи. Ведь война. Прогоним врага — тогда заживем, а сейчас я бью фашистов ради вас, за вас. Мама, я теперь имею пять орденов. Мои ордена — это твои ордена. Мама, когда приеду к тебе, я отдам их все тебе и мою маленькую старую маму поведу по улицам города в моих орденах».
Он не хотел, чтоб мать волновалась, ожидая от него писем, просил ее не расстраиваться, писал:
«Ну, мама, я, может быть, редко буду писать. Но ты не обижайся. Письма безбожно долго идут. Написал письмо в Любохну Симкиной Насте. Кто там остался, я не знаю. Мама, отпусти Варвару ко мне. Не задерживай. Чему быть, того не миновать.
Целую. Твой сын Александр».
Вскоре он прислал матери записку:
«Здравствуй, мама! Я жив и здоров. Помаленечку воюю, а вот с письмами плохо. Далеко зашли, а почта работает нечетко. Мы пишем, а вы не получаете. Но, мамочка, я скоро приеду, и мы вместе направимся в Любохну. Только, мамуся, ты меня дождись, не болей.
Пока, мамочка, до свидания. Я буду писать тебе чаще.
Целую тебя много-много раз. Целую всех.
А. Головачев».
Когда сестры прочитали это небольшое письмецо, они подумали, что Александр зря грешит на почту. Хочет свалить на нее вину, чтоб успокоить мать. И как же тяжело ему, опять же ради матери, ничего не сообщить о смерти брата! Ведь Коля погиб давно, в августе 1943‑го!
И не скоро сестры дождались от Саши нового письма, в котором он наконец сообщал о смерти Николая.
«Здравствуй, Маруся!
Долго не писал. Причин тому много. Сколько прошло времени, а писать не мог. Теперь — опять могу. После августовского ранения повоевал дней пять-шесть — и опять садануло. Про меня говорят: «Вот черт, весь изрешечен, а все еще жив». Ранен я пять раз. Причем два раза получил по нескольку дырок, а три раза — по одной... В тыл не поеду. Пока видят глаза, пока есть хоть одна капля крови, буду бить врага. Мне есть за что бить, а чем бить, вы дадите.
Ты говоришь — неосторожность. А разве сотни тысяч погибли по неосторожности? Нет! Война не на жизнь, а на смерть. Победят они — будет не жизнь, а хуже смерти. Война не щадит никого — ни молодых, ни стариков. Возможно, и меня ожидает смерть. А она много раз, да, наверное, почти два с половиной года, чуть ли не каждый день поджидает меня. Но я люблю жизнь, не люблю смерти, поэтому, наверно, и жив. А если умру, что ж, я уже с лихвой отплатил врагу за свою смерть, и за Сергея, и за Николая. Да думаю, что еще что-нибудь сделаю. Кроме того, у меня два сына. Они отомстят за меня.
Как умер Николай? Честно умер. О нем знали не только в бригаде. Ранены мы были оба. Я в голову, ногу и руку, а он в живот. Ранение пулевое. Ранены были под Карачевом (цензура, пропусти, это наши родные места, и Карачев давно уже наш).
Обоих нас на самолете отправили в Курск... Умер он на моих руках. Похоронил я его под Курском в деревне Советская. Награжден он вторым орденом. Орден и документы у меня.
Жаль мне Николая, может быть, больше, чем вам. Мне он был не только брат, а и боевой товарищ. Мы делили с ним и радость побед, и горечь поражений, а в минуты досуга и детство вспоминали. Но закон войны неумолим. Нужно смириться.
Дальше — о вас. Живите в Свердловске. В Любохну не ездите. Во-первых, она разбита. От нашего дома остались одни стены. Во-вторых, справку о смерти Николай сам приказал выслать Артуру и Оксане, чтобы они получали пенсию. Значит, в Любохне знают о смерти Николая. Поедет туда мать — и она узнает. Лучше пока не надо.
Посылаю фото его похорон. Фото, верно, неудачное. Посылаю и свое фото того времени. Был ранен.
Пока, Маруся, всего! Варя, здравствуй! Не обижайся, старушка, некогда писать. А когда выпадет свободная минута, хочется посидеть: ведь я тоже беззубый седой старик...
Целую всех. Ваш Александр».
Сестры читали это письмо и переживали за брата. Старается, скрывает от матери. А она уже давно все знает. Сам же Александр прислал нарочного, чтобы отвез жену Нину к родным в Алексеевку. Нарочный привез пулю, вынутую при операции у Николая. Она была завернута в бумажку. Эта бумажка с пулей вскоре попала к Федосии Осиповне вместе с орденом, которым был награжден Николай. Известие о гибели еще одного сына уложило мать надолго в постель. Только чуткость и заботливость врачей подняли ее на ноги. Им помогали в этом Варя и Мария, которые, когда были дома, ни на минуту не отходили от больной матери.
Старенький израненный «виллис» прыгает по взмокшей осенней дороге. Головачев дремлет, но от резкого толчка подскакивает, ловит руками слетевшую с головы пилотку. Недовольно смотрит на нового водителя и морщится. Николая он, конечно, обругал бы. По-братски. Но тут молчит. Только плотнее сжимает губы. Едва прикроет веки, перед глазами сколоченный из когда-то покрашенных в зеленый цвет досок гроб, установленный на лафете пушки, одинокая могила на холме, грустные, заплаканные лица друзей. Припоминается и речь, которую сказал он на траурном митинге, то есть те прощальные слова, которые были обращены к Николаю. Он не забудет их до конца дней своих.
«Немецкая пуля оборвала жизнь моего брата Николая. А он еще и не видел ее, настоящей-то жизни. Он только начинал ее. Помешала война. Я готов отдать ему свою жизнь. Но пуля косит, не разбираясь, одинаково безжалостно и генералов и солдат, отцов и сыновей, комбригов и их братьев. Не будем плакать. За смерть брата я клянусь на его могиле отомстить врагу тысячекратно».
Он обещал не плакать. Но плакал. Плакал и тогда, и после. Между Орлом и Курском, на пригорке у небольшого населенного пункта, оставил он маленький холмик, отмеченный деревянной пирамидой, на вершине которой алела красная звездочка, вырезанная и склеенная из латунной гильзы снаряда. Могила брата Николая. Сколько их, таких могил, последнего пристанища героев, разбросано на нашей земле?! Он видел их сотни. А эта всех дорожке.
Теперь, подгоняемый беспощадным временем, он мчится к Днепру, к новой встрече с противником.
Головачев покосился глазами на водителя:
— Нажми немного.
Водитель прибавил было газу, но тут же притормозил:
— Не могу, товарищ комбриг. И спереди, и сзади, и с боков — везде машины.
Он, конечно, прав. Лавина машин устремилась к Днепру. Обгоняя пехоту, стремительно неслись тридцатьчетверки. Как лодки на волнах, преодолевая склоны и рытвины, плавно покачивались они с носа на корму. На башнях белой краской выведены неровные, торопливые слова: «Даешь Днепр!», «Вперед, на Киев!». Тяжелые самоходные пушки сердито урчали на подъемах. На спусках и они бежали торопливо, плавно покачивая длинными стволами, и казалось, что они кланяются красавцу Днепру, заверяют его: «Сейчас придем, сейчас придем!» Укрытые чехлами «катюши» двигались вперед степенно и с достоинством. Они, будучи не внушительными на вид, знали себе цену. Юркие тягачи тащили легкие противотанковые пушки. Они как осы: первыми появляются там, где есть чем полакомиться. Сами по себе неказистые, а жалят больно. Недаром так любит их пехота и охотно пропускает вперед.
Головачев стряхнул с себя дремоту, с грустью сказал:
— Да, последний!
— Почему последний? — отозвался водитель. — Наша бригада идет первой. Уступаем разве что танкистам. А на Днепре и их обойдем.
— Да нет, я не об этом, — тихо пояснил комбриг. — Это я про себя. Трое нас братьев было. Теперь я остался один. Александр последний. Понимаешь?
Водитель промолчал, не найдя, что сказать.
— А нас, — через минуту заговорил он, — пятеро на фронте. И пока все целы.
— Вам, выходит, можно еще повоевать, — сказал комбриг. — А мне надо поторапливаться, чтобы успеть дойти до Берлина. Да и за братьев с врагами рассчитаться. Так что ты все же поднажми на газ. Впереди наши танкисты с боями пробиваются к Днепру. Мотострелки должны быть вместе.
Въехали в населенный пункт. Отступая, гитлеровцы полностью разрушили и сожгли его. Лишь кое-где виднелись остовы кирпичных домов да тянулись вверх, как укор врагу, печные трубы.
Головачев велел остановиться. Приподнявшись на подножке, осмотрел колонну. Грозную тридцатьчетверку облепили бойцы. Поддерживая друг друга, жались к броне. У пушки сидел, обняв ее за ствол, лейтенант Иван Журба.
— Ну как, орлы?! — крикнул Головачев. — Не растрясло?
— Порядок! — ответил с танка Журба.
Убедившись, что колонна идет кучно, комбриг легко опустился на сиденье и весело сказал водителю:
— Поехали! Наши орлы не подведут. К вечеру и мы будем на Днепре.
«Виллис» рванул с места, обгоняя танк. Бойцы, сидевшие на его броне, заметили комбрига, замахали руками, закричали:
— Даешь Днепр! Даешь Киев!
Головачев откинулся на спинку сиденья, улыбнулся:
— Хорошо, дружно идут! Первыми выйдем к Днепру.
Обогнав танки с десантом, «виллис» вырвался на простор, и водитель прибавил газу.
— Правильно, — одобрил комбриг.
А десантники, восседая на броне танка, все еще не могли успокоиться после встречи с комбригом. То здесь, то там слышалось:
— Вот это лавина движется к Днепру!
— Немцы загодя пятки смазывают.
— Не хвались, едучи на рать...
— Батя этого не любит.
На выезде из деревни — одинокая уцелевшая изба. И молодуха с ведром у колодца. Механик-водитель притормозил. Бойцы кубарем скатились с брони, потянулись к ведру — напиться. Сбоку за танком пристроился вездеход. Журба взглянул на вышедшего из него плотного, широкоплечего человека и обомлел. К ним спешил командующий 3‑й гвардейской танковой армией генерал-лейтенант Рыбалко.
— Чьи будете? Какой части? — еще издали спросил генерал.
— Головачевцы. С мотострелковой, — ответили бойцы.
— А где командир? Где полковник Головачев?
— Командир у нас всегда впереди. Только что проехал.
— Ну как, притомились? — спросил Рыбалко.
— Ничего. На танке хоть и тряско, зато ноги отдыхают.
— Тогда поспешите, — сказал Рыбалко. — Из Днепра напьетесь.
— Правда, ребята! — зашумели бойцы. — Садись! Из Днепра хлебнем водицы вдоволь! Поехали.
Рыбалко с трудом догнал Головачева.
— Ну и жмете вы, полковник, — сказал он, когда две машины остановились на шоссе. И не удержался: — Вот за это я люблю вас...
— Мне ведь за троих воевать надо, — не обратив внимания на похвалу, ответил Головачев. — Потому и спешу.
— Ладно, ладно, — остановил его Рыбалко. — Не у вас одного горе. Скажите лучше, когда рассчитываете у Днепра быть?
— В вечеру буду.
— Переправочных средств не ждите. Они отстали. Танкам придется задержаться, а мотострелков сразу, без передышки, надо перебросить через реку. Используйте все, что можно. Зацепитесь за противоположный берег любыми средствами и держитесь. Я со своей стороны здесь сделаю все, чтобы помочь вам танками и артиллерией.
— Понятно, товарищ командарм. Приложим все силы, чтобы скорее переправиться.
Рыбалко подал руку Головачеву:
— Ну, действуйте.
Они разошлись каждый к своей машине. Головачев сказал водителю:
— Поехали. Дел у нас много. Впереди Днепр. Непросто его перешагнуть. А я слово командующему дал. Слышал?
Головачев спешил. Передовые подразделения бригады, сбивая заслоны противника, приближались к Днепру. Теперь, когда все устремлены вперед, когда до рубежа, к которому он шел с боями больше месяца, остались лишь десятки километров, им овладело нетерпение. Когда-то он переправлялся через Днепр в районе Чигирина. С ним шел небольшой отряд измученных, изверившихся людей, со всех сторон гонимых противником. Теперь он возвращался. Возвращался во главе мотострелковой бригады, хорошо обученной, отлично вооруженной, закаленной в боях, — бригады, которую уже знал и которой боялся враг. И тот боевой дух, тот неудержимый порыв, который вел сейчас вперед бойцов бригады, появился не вдруг и не на пустом месте. Он рожден любовью к родной земле, ненавистью к врагу, посягнувшему на священные для каждого из них места.
Днепр! Киев! Сердце трепещет при этих словах. Ведь это не просто слова. Не просто река или город. Это родная земля, полоненная врагом. Это тысячи стариков, женщин, детей, томящихся в неволе. И даже не просто стариков, женщин и детей, а отцов, матерей, жен, сыновей и дочерей, которые взывают о помощи, молят спасти их и покарать обидчиков.
На этой земле была вольная, счастливая жизнь, завоеванная старшими поколениями в схватке с царизмом, в огне гражданской войны, в ударном труде первых пятилеток. Она, эта жизнь, выстрадана, вынянчена не только для себя, но и для грядущих поколений, утверждена властью рабочего человека, уверенностью, что никогда богач не будет угнетать бедняка, что сама бедность навеки изгнана с этой вольной земли. Враг, посягнувший на землю и жизнь народа, верил в свою мощь. Верил, что сильному все подвластно, все позволено. Но он не учел одного. Того, что народ, познавший счастье новой жизни, не захочет сдаться. Под напором невероятной силы он, как пружина, сжался. И вот настал час, когда пружина, вобрав в себя весь гнев и мужество народа, расправляется. Удар ее будет смертельным для врага.
Головачев откинулся на спинку сиденья и снова перенесся в мыслях к Днепру. Близость могучей реки угадывалась по многим признакам. Все чаще стали попадаться заболоченные низины, прибрежные озерки, заливаемые весной полой водой, а сейчас поросшие камышом, уже побуревшим после первых утренних заморозков. На песчаных буграх сиротливо стояли опаленные огнем сосенки. Возле них притулились дзоты, нескладные, чужеродные, с черными, изрыгающими смерть бойницами. От них к перелескам, к лощинам и оврагам спускались узловатые нитки траншей. Передовому батальону нередко приходилось спешиваться и совместно с танками атаковать эти промежуточные узлы сопротивления противника, уничтожать, отбрасывать его заслоны.
К исходу дня 21 сентября 1943 года передовой отряд бригады вышел к Днепру. Лейтенант Журба с группой бойцов, отбросив противника, выскочил на берег. Они оказались не одни. Слева и справа по берегу слышалось мощное «ура!». Журба снял каску, наклонился и зачерпнул воды. Его примеру последовали бойцы.
— Правду генерал сказал! Вкусна днепровская вода!
Левый берег Днепра низменный, поросший ивняком и вереском. Командир батальона капитан Василий Владимирович Самылов расположил свой командный пункт в сотне метров от берега. Только связист установил телефон и затвердил свое обычное: «Чайка», «Чайка»! Я — «Ястреб»! — как появился комбриг Головачев.
— Какими средствами располагаете для переправы? — спросил он о самом главном.
— Пока ничего нет, товарищ комбриг, — ответил Самылов. — Будем изыскивать. Днепр широк, его запросто не перескочишь.
Головачев посмотрел на комбата и улыбнулся.
— Днепр широк — это, брат, верно. Хороша река. Но мы должны преодолеть его немедленно любыми средствами. Пока враг не опомнился. Таков приказ командарма. Идемте, вместе решим, что и как надо сделать. Дорога каждая минута.
И он решительно шагнул к берегу. За ним пошли все офицеры.
У Букрина Днепр образует крутую излучину. Место открытое, для форсирования трудное. Головачев понял это сразу, как только взглянул на противоположный крутой берег, на высотки за ним. Отступая, враг подмел все подчистую. Не осталось ни лодок, ни досок для плотов. И все же бойцы кое-что находили.
Вот два автоматчика тащат мокрое, скользкое бревно.
— Откуда? — останавливает их Головачев.
— В воде выловили. Сверху несло.
Группа бойцов поднимала затопленную у берега лодку.
— Еще годится!
— Подсмолить малость.
Головачев подозвал командира батальона:
— Обшарить весь берег. Собрать все, что годится для переправы. Отдельные бревна, доски. Сейчас же вязать плоты. Не хватит веревок, вяжите ивняком. Он хорошо гнется. С детства знаю. При нужде корзинки плел.
Старший сержант Иван Попков склонился над мотоциклом, пытается завести его. Наконец тот вздрогнул, затрясся, будто от нетерпения — не удержишь.
— Товарищ гвардии капитан, — обратился Попков к командиру батальона, — разрешите в деревню проскочить, пошукать там чего годного для переправы.
— Поезжай, — ответил капитан. — Только автоматчика с собой захвати.
Вскоре от деревни, в которой уцелело десяток домиков, бойцы прикатили несколько пустых бочек из-под пива.
— Жидкость фашисты, можно сказать, всю вылакали, — пояснил Попков. — Ну а бочки нам сгодятся. Отличный плот из них соорудим.
— Видать, не скучали завоеватели, — сказал Головачев. — Не ждали нас.
— А им Гитлер, можно сказать, наобещал. Уверял: скорее Днепр потечет вспять, чем русские преодолеют его».
— Откуда ты это узнал? — спросил Головачев.
— А нам подполковник Курилов рассказывал. Говорит — Гитлер брехун. Он и сейчас брешет. А мы должны доказать, что он брехун, то есть с ходу форсировать Днепр, можно сказать.
— Ну и как? Докажете?
— Докажем. Они там у себя твердят, что русским нужно время для того, чтобы преодолеть такую реку, как Днепр. А мы, можно сказать, привыкли управлять временем, еще до войны научились планы выполнять досрочно.
Попков поставил бочку на попа, забил штырем круглое отверстие в ней и с гордостью сказал:
— Готово.
По всему берегу шла жаркая, напряженная работа.
Еще темнота покрывала землю, а самодельные плоты из бревен и досок, переплетенных ивняком, уже были готовы к переправе.
— Скоро начнем, — подвел итог ночной работы комбриг. — Черказьян! — связался он с командиром минометного батальона. — Будь готов поддержать огнем наших смельчаков.
Накрапывал дождь. Сильный ветер сносил наспех связанные плотики в сторону. Головачев, руководивший переправой, хмурился.
— Видишь, — повернулся он к начальнику штаба бригады, — сколько сил положили бойцы, а ветер и течение сносят их вниз, опять прибивают на наш берег. Передай командиру второго батальона, пусть учтет это. Подбодрите людей. Послушайте их советы.
Второй мотострелковый батальон, возглавляемый капитаном Рязанцевым, начал переправу успешно. На самодельных плотиках, на поднятых из-под воды с помощью местных жителей лодках автоматчики, затаившись, двигались по реке. Свистел ветер, да бревна плотов и днища лодок твердо ударялись о волны. Бойцы гребли изо всех сил. Когда враг обнаружил их и открыл огонь, они тоже начали стрелять по темнеющему впереди правому берегу. Через реку начала бить по врагу артиллерия бригады и корпуса.
Вражеский огонь ослаб, но отдельные снаряды и мины все еще ложились близко. Вода поглощала часть осколков, ослабляла взрывы, а правый, заветный берег был рядом. Вот и первые плоты ударяются в песок.
— Ура-а-а!
Плот, на котором переправлялся лейтенант Иван Журба, был уже где-то на середине реки, когда правый берег огрызнулся пулеметным огнем. Вздыбились фонтаны воды, поднятые взрывами снарядов и мин. Рядом ныряет в волнах лодка с командиром третьего мотострелкового батальона капитаном Самыловым.
— Подналечь! — командует капитан.
Взрыв снаряда опрокидывает лодку. Оказавшись в воде, люди все же плывут к правому, занятому врагом берегу реки. Журба старается взять их к себе на плот, ищет в волнах командира. Взрыв нового снаряда отбрасывает плот.
Но бойцов уже не удержать. Они вновь переворачивают лодку, вычерпывают из нее воду. Самылов во главе группы автоматчиков уже на берегу. Под покровом ночи к шести часам утра второй батальон полностью переправился через Днепр. Используя его успех, к полудню завершили переправу другие батальоны и спецподразделения бригады. На левом берегу из-за отсутствия горючего и переправочных средств остались только артиллерия да тяжелые минометы.
Рыбалко выполнил свое обещание. Он поторопил понтонные части, ускорил наведение переправ, и через два дня артиллерия, а затем и танки были уже на букринском плацдарме. Дышать стало легче.
Головачев с бригадой рвался вперед. Считал, что теперь, когда появились на правом берегу Днепра наши тридцатьчетверки, противник не устоит. Но одно за другим вставали на его пути препятствия. Местность на букринском плацдарме холмистая, изрезанная оврагами. Для танков простора нет. Все это создает выгоды для противника. На каждом рубеже комбриг приказывал глубже зарываться в землю. Лично проверял, как выполняется приказ. В эти часы он побывал чуть ли не в каждом взводе первого и третьего батальонов.
На позициях второго батальона он появился неожиданно. Даже комбата не предупредил. И сразу замечание:
— Почему плохо окопались?
Навстречу комбригу поднялся из окопа сержант Лиманов. Головачев молча выслушал его доклад, поздоровался и тут же упрекнул:
— Митя, ты что? Порядка не знаешь?
— Кто поопытнее, успел окопы отрыть, — попытался оправдаться Лиманов. — А вот молодые бойцы устали, измотались.
— Не годится это.
Головачев вызвал командира батальона и сказал ему то, что всегда и всем офицерам говорил на разборах:
— Людей надо поберечь. Не тот командир, кто выиграл бой, потеряв половину батальона, а тот, кто победил и людей сберег. А вы что? Забыли: лопатой пошевелишь — людей сохранишь? Вот вы, — обратился он к бойцу. — Что вы вырыли? Разве это окоп?
— Так ведь, товарищ комбриг, — оправдывался боец, — утром в атаку пойдем, бросим все это. Выходит, напрасный труд.
— Плохие у вас расчеты, — строго сказал комбриг. — Не в нашу пользу. А если немец в контратаку пойдет или бомбежку устроит? Куда укроешься?
— Оно, конечно, некуда.
— То-то и оно. Как звать-то?
— Иван Писаренко. Из пополненцев я. Правда сказать — опыта еще не имею.
— Сержант Лиманов, — подозвал Головачев Митю. — Покажите бойцу, как надо зарываться в землю.
Митя взял из рук присмиревшего бойца лопату.
— Смотри, дружище, как окоп к бою готовят, — сказал он.
За несколько минут Лиманов по пояс ушел в землю. Головачев остановил его.
— Довольно, — сказал он. — Теперь, Писаренко, продолжайте самостоятельно. И помните: окоп — крепость бойца, его дом родной. Окопавшийся боец втрое сильнее. Земля, она от всех бед спасает. Недаром русские пословицы гласят: «Без рытья нет на войне житья», «Кто не окопается, тот пуль нахватается», «В бою хорошо окопался — жив остался», «Хорошо заройся — бомбы не бойся». Вот так-то, Иван Писаренко: для вас все это делается! — И командиру батальона: — Проследите, чтобы побыстрее все окопались.
Прилег он только под утро. И тут же вскочил, разбуженный взрывами бомб.
— Где это? Узнай! — потребовал он у телефониста.
— Третий батальон бомбят, — через минуту доложил телефонист.
Массированный налет авиации вскоре начался по всему плацдарму. После бомбардировки немцы пошли в атаку. Особенно сильным их напор оказался на левом фланге.
— Как там у тебя? — допытывался по телефону Головачев.
— Веду бой в траншеях, — хрипел в трубку Давыденко. — Сосед отходит.
Головачев выбежал из блиндажа.
— Роту автоматчиков ко мне! — крикнул он.
К комбригу подбежал командир роты.
Автоматчики ударили по противнику, смявшему левый фланг бригады, и восстановили положение. Встретившись с комбатом, Головачев пояснил ему всю важность создавшегося положения, значение захваченного плацдарма, попросил рассказать об этом всем бойцам. Напомнил:
— Мы сейчас Гитлеру как заноза на известном мягком месте. Ни встать, ни сесть. И он все силы приложит, чтобы нас с плацдарма сбросить. Так что сегодняшняя атака — только цветочки. Ягодки впереди. Готовьтесь стоять насмерть. Выстояв, пойдем вперед. Другого решения в этой обстановке быть не может.
Надя совсем не видела Головачева. Даже тогда, когда он заходил в батальон, ей не удавалось встретиться с ним. От самого Курска шли тяжелые, почти непрерывные бои. Медсанвзвод не справлялся с эвакуацией раненых, и Надя сама попросилась санинструктором в роту. Ей повезло: первые ранения были в руку или в ногу. Перевязывать таких бойцов легко. А потом она уже привыкла. И когда пошли тяжело раненные в грудь и в живот, она уже не боялась, накладывала повязки, часто с трудом поворачивая отяжелевшее тело.
Поле боя стало ее постоянным местом работы. Если бойцы могли хотя бы ненадолго укрыться в окопе, то она все время передвигалась. Выносила раненых, спешила обратно, туда, где шел самый жаркий бой, где нужны ее ласковые, заботливые руки. Она не имела права выбиваться из сил: ее ждали раненые.
Под Орлом она испытала на себе танковую атаку противника. Танки застали ее на поляне, когда она перевязывала раненого. С трудом Надя опустила бойца в траншею и едва успела спрыгнуть сама, как над ней прогрохотал «тигр». Их засыпало землей. Она не помнит, как выбралась из-под придавившего ее пласта земли, как потом откапывала раненого. Но отчетливо помнит, что доставила его в медсанбат живым.
С тех пор как начались бои на подступах к Киеву, Аню, свою госпитальную подругу, с которой они вместе прибыли в бригаду, Надя тоже встречала нечасто. Аня бойкая. В обиду себя не даст. Она сразу пошла санинструктором в батальон. И сразу прижилась, полюбилась там всем. Многие заглядывались на, высокую красивую блондинку. И всех одаряла она очаровательной улыбкой. Отличная наездница, она вскоре получила в подарок трофейного коня, и, пока бригада стояла на отдыхе, нередко можно было видеть, как гарцевала она на нем впереди батальона. Командиры, да и бойцы, скоро стали называть ее Орлеанской девой.
Всем она улыбалась, а полюбила одного — старшего сержанта Попкова. И хотя не раз говорила Наде, что нравятся ей только морячки, а вот и не морячок, а запал в душу так, что и не оторвешь.
— Чудачка я, — в минуту откровенности рассказывала Аня Наде. — Со всеми болтаю, шучу, всем улыбаюсь, а встречу его и слова сказать не могу. Будто подменили меня. Гляжу только на него и жду, что он скажет. Над тобой раньше смеялась, а теперь и сама признаться ему боюсь, что люб он мне. Так и умру, а он не узнает ничего. Страшно. А сказать робею. Все жду, все надеюсь.
Надя часто думала об этих словах. Может, и Иван тоскует по Ане и, глядя, как раздает она парням улыбки, даже не надеется на то, что хоть одна из них перепадет именно ему, ему одному, а не всем сразу. Иногда ей казалось, что на войне не может быть места для любви, что это чувство надо подавлять в себе и что правильно поступает Иван, ничем не выделяя Аню среди других девчат. Какая же может быть любовь, когда кругом смерть и кровь?
На букринский плацдарм Надя переправилась с первой группой автоматчиков и здесь потеряла ощущение времени. Бой шел непрерывно. Пули изрешетили каждый метр земли. Но ни одна не задела ее. Она шутила:
— Я заговоренная. Металл от меня отскакивает.
Сегодня командир роты предупредил ее:
— Готовься, будет ожесточенный бой.
— Почему?
— Слышишь, за бугром танки урчат? За ними немецкая пехота накапливается. Готовят тебе работу.
Но ее работа началась прежде, чем немецкие танки пошли в атаку. Сначала налетели штурмовики. Они сбрасывали бомбы, трассирующие пули чертили линии воздух — земля. Надя едва успевала перевязывать раненых. От бомб сумела укрыться в старой траншее, а когда гитлеровцы пошли в контратаку, опять выскочила и поползла к лежавшему в ложбинке бойцу. Она давно его приметила. Видела, как он бежал с тяжелым ящиком патронов в руке. Видела, как упал.
Боец оказался мертвым. Может быть, она просто опоздала. Поднявшись, чтобы сделать пробежку, она увидела взбирающихся на взгорье фашистов. Перед их цепью рвались мины, некоторые из гитлеровских солдат, пораженные осколками, падали, но основная масса неумолимо приближалась к траншеям. Справа из окопа по атакующим ударил пулемет. Гитлеровцы залегли, но тут же начали обходить позицию роты слева.
Немецкая артиллерия усилила огонь. Пулемет справа замолк. Надя спрыгнула в траншею. Уставший, с черным от копоти и грязи лицом лейтенант говорил бойцам: «Ни шагу назад. Держаться насмерть».
— Обходят! — крикнул кто-то из бойцов и побежал пригнувшись по ходу сообщения. Выскочив из траншеи, сначала ползком, а потом в полный рост стал уходить от атакующей цепи гитлеровцев. За ним бросился второй, третий...
— Стой! Куда? — крикнул лейтенант. Автоматная очередь сразила его.
Надя ползла к раненому. Навстречу ей бежали бойцы. «Куда же они? — мелькнуло в сознании. — На верную гибель». Решение созрело мгновенно. Она вскочила и, широко расставив руки, машинально повторила слова лейтенанта:
— Стой! Куда?
Бойцы, увидев перед собой девушку, остановились. Выхватив из кобуры пистолет, Надя взмахнула им в воздухе.
— За мной! Вперед!
Она не оглядывалась. Бойцы уже обгоняли ее, прыгали в только что оставленную траншею, выкуривая из нее гитлеровцев. Она приготовилась тоже спрыгнуть в окоп, но сильный удар в грудь бросил ее наземь. Падая, она еще видела сбегавшую вниз по взгорью поредевшую цепь вражеских солдат.
К вечеру бой утих. Потеряв несколько танков и до роты пехоты, гитлеровцы отошли. Санитары нашли Надю, когда уже стемнело. В медсанвзвод ее доставили без сознания. Но вскоре она пришла в себя. Лежала, ожидая эвакуации, и думала: «Вот и все. Теперь уже все». Ей не хотелось расставаться с бригадой. Вспомнила, как рвалась сюда, как просилась. Была счастлива, когда Рыбалко разрешил Головачеву взять их троих — Митю Лиманова, Аню и ее — Надю. Она жалела, что редко виделась с Головачевым. Не удалось им даже поговорить толком. Ей захотелось увидеться с комбригом, проститься с ним, может быть, навсегда. Силы оставляли ее, и она опять впала в забытье. Но когда ее понесли к машине, она открыла глаза и даже приподнялась на носилках.
— Нет, нет, — сказала она слабым голосом. — Погодите. Позовите сперва комбрига. Мне нужно сказать ему...
— Какие могут быть разговоры! Вы ранены и подлежите эвакуации. А комбриг в штабе. К тому же он занят.
— Тогда оставьте меня здесь. Я хочу умереть в родной бригаде.
Командир медсанвзвода впервые встречался с такой просьбой. Некоторое время он стоял в нерешительности. Скорее всего, он настоял бы на своем. Но пока он раздумывал, подошедший врач доложил, что в медсанвзвод прибыл Головачев.
Комбриг ехал из штаба бригады на свой НП и решил заехать по пути в медсанвзвод — попрощаться с ранеными командирами и бойцами, пожелать им скорейшего выздоровления и возвращения в родную бригаду. Командира медсанвзвода он встретил вопросом:
— Как идут дела? Достаточно ли транспорта?
— Пока обходимся, — ответил командир. — Но вот раненая...
— Что такое?
— Выражает желание поговорить с вами.
Головачев склонился над носилками.
— Надя! Землячка! — Теплое чувство жалости прихлынуло к сердцу. — Что с тобой? — спросил он.
— Сядь поближе, — прошептала Надя спекшимися губами.
Он присел рядом с носилками.
— Вот и конец, — сказала Надя, глядя ему прямо в глаза. — Я умираю. Ранена тяжело. Я много видела ран и знаю: не выживу. Я бы никогда не посмела тебе сказать, но сейчас уже все равно... Я люблю тебя. Еще с первой встречи... Ты тогда и не глядел на меня, сопливую девчонку... А я все надеялась и ждала. А теперь уже поздно... Ты женат. У тебя семья. Я все понимаю. Прости...
Он сидел, оцепенев от этого неожиданного в столь необычной обстановке признания. И совсем иные картины, пришедшие из, казалось, позабытой юности, проносились перед его глазами.
Тонкая, остроглазая девчонка с торчащими косичками — на высоком берегу Болвы, на Кручке. Здесь купались только мальчишки, и он сказал ей об этом. Она ответила вызывающе дерзко. Он не остался в долгу. А она вдруг, поднявшись, рывком шагнула к обрыву и бросилась вниз, в реку. Ему казалось, что он спас ее тогда, что, не прыгни он следом, она утонула бы. Но теперь он припомнил, как оттолкнула она его руки и, глотая воду, сердито выдохнула:
— Пусти, я сама.
Потом они сидели на берегу и разговаривали уже как знакомые. Но когда он хотел проводить ее до дому, дерзкие искорки снова вспыхнули в ее глазах, и она резко сказала:
— Не заблужусь. Сама дорогу знаю.
Потом были еще встречи. И когда учился в Бежице, и когда работал на заводе. Но только первая так ярко сохранилась в памяти...
Головачев сидел молча, не отрывая глаз от носилок. Сколько же минут прошло? Одна или две. А ему показалось — вечность. Он все еще думал о том, почему разошлись их пути. Наверное, так бывает в юности: легкая грусть, родившаяся на берегу реки, для него еще не была любовью. Со временем растаяла она, исчезла, как нежное степное облачко.
Но оказывается, не так просто и легко приходят и уходят чувства на земле. То, что он забыл, Надя помнит, хранит в себе. Как поздно он узнал об этом! Ведь теперь уже ничем нельзя помочь...
— Поздно, — словно угадывая его мысли, прошептала Надя.
Комбриг склонился над ней.
— Что ты, Надя! — хотел он успокоить ее. — Поправишься, вернешься в бригаду, еще поговорим.
— Нет, нет, — тихо, едва слышно сказала она. — Это все...
Она прикрыла глаза и замолкла, а он сидел и не мог сдвинуться с места, не мог вымолвить ни слова.
— Саша! — позвала она.
Он встрепенулся.
— Дай мне руку на прощание. Так не хочется умирать. Ведь еще совсем мало прожито.
Он нагнулся и пожал ее горячую руку. Понял: у раненой жар.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Теперь все. Можно увозить.
Санитары подняли ее и понесли. А комбриг с грустью смотрел вслед уходившей машине. Вместе с начальником медсанслужбы бригады майором Никишиным он обошел все санитарные палатки, попрощался с ранеными, пожелал им скорейшего выздоровления и возвращения в бригаду.
Вернувшись от командира корпуса, Головачев дал начальнику штаба бригады распоряжение об укреплении оборонительных рубежей.
— За плацдарм будем держаться зубами, — сказал он. — Составьте схему опорных пунктов. К утру доложите.
Потом обратился к адъютанту:
— Возьмите автоматы. Надо побывать в батальонах. Поговорю там с командирами. Помогу организовать систему огня. Заодно познакомлюсь с пополнением.
Добрый день, дорогие Мария Алексеевна и Варвара Алексеевна!
Любите вы своего брата, а моего комбрига, очень любите, искренней любовью. Этой любовью дышит все ваше письмо ко мне. Сроду в жизни не получал я таких писем. Спасибо вам за него и низкий поклон.
Снова перед моими глазами встает комбриг Головачев и моя фронтовая жизнь. Как давно это было и, кажется, недавно!
Когда я смотрю на нахмуренное лицо комбрига (большая фотография в пилотке), мне вспоминается день, когда бригадам корпуса вручали гвардейские знамена. Вы знаете, отчего он сердит? Комбриг никогда не был щеголем. Но перед вручением знамен, очевидно, по приказу Рыбалко в бригады было послано по три комплекта обмундирования для высшего офицерского состава. Так вот, комбригу достался комплект обмундирования очень большой по размеру. И стали его ушивать: адъютант, дядя Ваня (повар) и женщина из медсанвзвода. Он надел, разозлился, бросил все и вернул старое — синие бриджи (в них он на фотографии), красные сапоги (их сшили из кожи дивана трофейного автобуса; видите, на них кольцеобразные строчки?). А гимнастерку надел новую, но с подшитым низом. Видите, как она свободна на нем? И надел он краснофлотский ремень. Смотрите, звезда с якорем.
Я был в курсе этих дел и наблюдал с интересом, как отнесется Рыбалко к такой форме. Ибо это был почти вызов, так как остальные комбриги прибыли в отглаженном и новеньком обмундировании.
Когда Рыбалко принял рапорт Головачева, он вполголоса спросил: «Почему не по форме одеты?» На что Головачев доложил, что прислали обмундирование на Илью Муромца, а он-де пока еще не дорос до него. Рыбалко глянул свирепым глазом на армейского интенданта и что-то рассерженно ему бросил.
Следует сказать, что Рыбалко любил Головачева. Мы это чувствовали и знали. Все же комбриг действовал очень смело, что другому, конечно, не сошло бы без последствий.
Помню, случай был на букринском плацдарме. Одно из подразделений, занимавшее оборону по опушке леса перед самым Букрином, окопы вырыть поленилось. Легли уже в готовую канаву. Противник подверг его массированному артобстрелу и удару пикировщиков. Подразделение было разгромлено.
Кинувшиеся в атаку эсэсовцы, преследуя остатки разбитого подразделения, ворвались в наши боевые порядки и даже закидали гранатами расположенный в овраге первый эшелон штаба нашей бригады. Но Головачеву удалось предотвратить панику, задержать противника и вывести батальоны из-под удара. Он оставался в овраге до последнего и дождался, когда ему навстречу со стороны противника вышел командир разгромленного подразделения. Головачев был так рассержен из-за вынужденного отхода своей бригады по вине этого офицера, что, подойдя к нему, сорвал погоны, гвардейский знак и приказал его арестовать.
Бригада отошла и заняла оборону по Казацкому валу. Это полуобвалившаяся канава, идущая от села Трактомиров до другого конца излучины Днепра. Нам говорили, что этот вал копали еще казаки Богдана Хмельницкого.
На другой день приехали представители из штаба армии и стали выяснять, почему бригада оставила прежние позиции. Начальник штаба нашей бригады был человеком новым. Потребовались схемы расположения бригады перед отходом и после отхода. Комбриг вызвал меня, показал на карте, как на самом деле располагалась бригада, и приказал сделать схемы. Но начштаба не стал подписывать их и велел сделать по-другому. Я снова сделал, понес комбригу. Он очень рассердился, разорвал вторые схемы и послал первый вариант только за одной своей подписью.
Все в штабе говорили (шепотком, конечно), что комбрига будут судить и ему несдобровать. Но все обошлось, так как комбриг собрал остатки мехбригады и других подразделений и отражал ожесточенные атаки противника по пять-шесть раз в день. Говорят, Рыбалко сказал тогда, что если бы не эти самоотверженные действия нашего комбрига Головачева, то вся армия купалась бы в Днепре...
Другой случай произошел недалеко от города Черный Остров. Мы занимали оборону по реке, которая делала дугообразный изгиб. Вдруг получили приказ двигаться на Винницу, перешли реку, и ночь застала нас километрах в пяти за рекой, в селе. Вдоль реки проходила шоссейная дорога. Еще вечером наша разведка доложила, что слева скопилась группа немецких танков с намерением на рассвете ударить вдоль шоссе, отрезать бригаду от корпуса и уничтожить. Артиллерии у нас не было. Пушки артдивизион потерял в боях. Комбриг по радио запросил штаб корпуса. Последовал приказ: «Двигаться вперед. Сведения вашей разведки ошибочны».
Но танки противника пошли к селу, занятому нами, и начали интенсивный обстрел. На моих глазах часовому штаба бригады болванкой срезало голову, как ножом. Головачев принял рискованное решение: в три часа ночи отойти на ранее занимаемые рубежи. Ночью без единого выстрела бригада отошла и заняла прежнюю оборону. С восходом солнца танки противника («тигры» впереди) ринулись в атаку вдоль шоссе. Но ударили они... по пустому мосту. Мы сидели в окопах за рекой. Следовавшие за ними автоматчики ворвались в село. Головачев и заместитель начальника штаба бригады старший лейтенант Саша Пучков, лично возглавив атаку роты разведки и роты автоматчиков, выбили немцев из села. Пучков был тяжело ранен в живот очередью из автомата (двенадцать пуль) и увезен в тыл. Выздоровел (чудом, конечно) и потом писал комбригу и благодарил его за то, что он быстро отправил его в госпиталь и не дал умереть.
За игнорирование своего приказа командир корпуса распорядился отдать Головачева под суд. Такой, по крайней мере, был среди нас разговор. Но суда не было. Вмешался Рыбалко, и комбриг, как я думаю, за инициативу и срыв атаки танков противника (они были разбиты артиллерией армии) был награжден орденом...
Наблюдая за решениями и действиями комбрига, я часто убеждался, что он был рожден для боя. Он предчувствовал действия противника, как опытный шахматист будущие ходы своего партнера, и всегда с честью и минимальными потерями выходил из, казалось бы, безвыходных положений. При этом всегда проявлял поразительное хладнокровие и смелость. Многие из нас завидовали ему и учились у него.
Был такой случай. Недалеко от местечка Ярмолницы мы оказались отрезанными в селе танками противника. К ночи танки окружили село и ждали рассвета. С оперативной группой штаба были три роты — автоматчиков, разведки и противотанковых ружей. Двенадцать ружей, которые имелись у бронебойщиков, не могли, конечно, задержать немецкие танки.
В хате, где находился Головачев, как-то оказались еще три танковых командира, фамилии которых я не помню. Мы сидели как обреченные. Связи с батальоном не было. Около штаба стояли две наши тридцатьчетверки — у одной заклинило башню, у другой отказал мотор. Мы отрыли щели и поделили между собой гранаты. Сидели и ждали атаки противника. Разведчики накануне добыли где-то консервы. Головачев на правах хозяина вскрывал их немецким штыком и подавал каждому сидевшему в хате.
— Скажи, Александр, — спросил один из танковых командиров, — правду говорят, что ты не боишься смерти?
На что после минуты раздумья Головачев ответил:
— Все боятся. Но долг выше страха.
В два часа ночи прилетел связной «кукурузник» и сбросил вымпел. Рыбалко писал в записке, что выручит. С рассветом две бригады 6‑го танкового корпуса атаковали немцев и сожгли почти все немецкие танки. Среди солдат была твердая уверенность: если комбриг с нами, то ничего плохого не может случиться.
Бои на букринском плацдарме шли тяжелые. Только на четвертый день сержант Дмитрий Лиманов нашел время прикорнуть в окопе. Ни взрывы снарядов, ни трескотня автоматов — ничто не могло его разбудить.
Хотя Лиманов сам в бригаде только с Курской битвы, при нем за это время успели смениться уже несколько командиров. Совсем недавно командиром взвода в их третий батальон прибыл младший лейтенант Василий Беляндра. Сразу пришелся он по душе Дмитрию. Смелый, решительный, дерзкий. А такой на войне и нужен. В короткие минуты затишья Василий рассказывал о себе. Воюет с сорок первого. Отступал. Бил врага под Сталинградом. Потом гнал его к Дону. Сражался на Центральном фронте. И теперь вот здесь, под Киевом. Семья осталась в Средней Азии. Изредка получает оттуда письма. Лиманов завидовал Беляндре. Все-таки получает письма. А Дмитрию никто не пишет. Некому.
Подремал Лиманов немного. Когда Беляндра, сверху свалившийся в траншею, тронул его за плечо, Дмитрий тотчас открыл глаза.
— Как у тебя тут? Тихо?
Рядом разорвался снаряд, обсыпав обоих землей и заглушив ответ Дмитрия.
— Тихо? — переспросил Беляндра.
Дмитрий отряхнул с плеч и спины землю, сказал:
— Уже час, как затихло.
— Неспроста это, — предостерег Беляндра. — На всякий случай запаситесь гранатами. Патроны есть?
— В достатке.
Беляндра прислушался:
— Слышишь, танки урчат? На нас готовятся.
— Танки встретим, — ответил Дмитрий. — Пуще самолеты донимают. Спасу от них нет.
— От самолетов земля спасает. Глубже зарывайтесь.
— Это-то так.
Младший лейтенант присел рядом с сержантом. Здесь был правый фланг его взвода. Он успел сегодня повидаться и поговорить почти с каждым бойцом, во всяком случае, со всеми командирами отделений. Он видел, что все они крепко вцепились в эту бугристую землю и назад не уйдут. С этими бойцами четыре дня назад плыл он через Днепр. Чудом отыскал тогда Дмитрий затопленные в реке две полуразбитые рыбацкие лодки. Держались они на честном слове. Но другого выхода не было, и Беляндра сел на первую, чуть подлатанную лодку. Сержант с пулеметом устроился на корме. Рядом с группой автоматчиков спускал на воду наскоро сколоченный плот младший лейтенант Иван Журба. В низкорослых зарослях ивняка вязал плот другой взвод. Беляндра крикнул бойцам:
— Отчаливайте, ребята! А не то нас обгонят!
Из темневших справа кустов тащили бойцы к берегу лодку. Впереди — командир пулеметного отделения старшина Михаил Вдовенко. Выброшенная сильными руками, лодка гулко ударилась днищем о воду и закачалась на волнах.
— Пулемет на нос! — крикнул Вдовенко.
— Ого! — отозвался Беляндра. — С таким прикрытием мы не пропадем. Пошли! — И он с маху оттолкнулся шестом от берега.
Если бы Беляндру теперь спросили, что испытывал он при форсировании Днепра, он бы не ответил. Была лишь одна мысль: скорее вперед, на тот берег, хотя он огрызался огнем и для многих первый шаг на той стороне стал последним шагом в жизни. Падали идущие рядом товарищи. На их место не всегда становились другие. Чаще так и оставался прогал в строю наступающих: его нужно было восполнять усиленным огнем и удесятеренной энергией оставшихся в живых. Осколки мин и снарядов изрешетили лодку. Но она еще держалась на плаву. Правый берег уже чернел впереди. И все же Беляндра поторопился: прыгнул и по шею скользнул в воду. Нащупал носками сапог дно и рывком подался вперед. Уже лежа на берегу, огляделся. Лиманов, держа на весу ручной пулемет, бежал на взгорье, поливая свинцом врага.
— Вперед! За мной! — крикнул, вскакивая, Беляндра. Взвод с ходу ворвался на северо-западную окраину деревни Трактомировка. Небольшая высотка господствовала над местностью. Беляндра сразу же оценил ее значение:
— Обойти противника с тыла! Занять высоту!
Он считал, что ему повезло. Удар оказался неожиданным, и взвод хотя и понес потери, но выбил противника из окопов, захватив при этом четыре машины с боеприпасами. И вот уже три дня он отбивает ожесточенные атаки гитлеровцев..
По ходу сообщения подошел с автоматчиком младший лейтенант Журба.
— Здорово, Беляндра! — приветствовал он. — А мне наказал командир батальона: посмотри, как там на фланге. Вот я и наведался. Ну, теперь-то все в порядке.
Ветер донес из лощины шум моторов.
— Танки, — кивнул Беляндра.
— На моем участке всего взвод бронебойщиков.
— А у меня и того нет. На левом фланге одна сорокапятка.
— Если танки прорвутся, будем отсекать пехоту.
— Договорились.
— Ну, бывай.
Но прежде чем пошли в атаку танки, батальону пришлось выдержать жестокую бомбежку. Перебегая по траншее от окопа к окопу, Веляндра проверял:
— Живы? Приготовьте гранаты. Сейчас пойдут танки.
Их роте досталось четыре «тигра». Они сумели подбить два. С одним расправились бронебойщики, второму Дмитрий Лиманов перебил гранатой гусеницу. Два оставшихся «тигра» еще утюжили окопы, когда гитлеровская пехота поднялась в атаку. Пулемет на левом фланге огрызнулся и замолчал. Беляндра побежал выяснять, в чем дело.
Второй номер лежал грудью на ящике с патронами. Не донес. Осколок мины попал в висок. Командир расчета, царапая пальцами землю, пытался встать, тянулся к пулемету. Беляндра передал его подоспевшему санитару. Сам лег за пулемет.
Отсеченная огнем от своих танков, вражеская пехота залегла. Командир роты выскочил из траншеи, поднимая бойцов в атаку:
— Вперед!
Он упал неподалеку на взрытую снарядом землю. Беляндра, вскинув автомат над головой, подхватил его призыв:
— За мной! Ура-а-а!
В тот день они отбили шесть контратак противника. К вечеру в траншее вместе с командиром батальона Самыловым появился Головачев. Выглядел комбриг усталым, сумрачным. Сказались бессонные ночи. Глубоко переживал он потери последних дней. При отражении контратаки противника геройски пал в бою командир батальона капитан Самылов. Тяжело ранен заместитель командира батальона по политической части капитан Синитенко. Головачев ценил их обоих за храбрость, за отвагу, за умение малыми силами бить врага. Каждая потеря болью отзывалась в его сердце.
— Где командир роты? — спросил, поздоровавшись с Беляндрой, Головачев.
— Ранен.
— Кто командует?
— Принял на себя, — ответил Беляндра.
— Молодец. Правильно. Но держаться надо до последнего, — потребовал Головачев и добавил: — И после того все равно держаться.
— Я выдвинул вперед два кинжальных пулемета, — сказал Беляндра. — Захватим противника в огневой мешок.
— Одобряю. Как с боеприпасами?
— Припасы есть. Силенок маловато. Во взводах осталось по десятку бойцов.
— Подкрепление хочешь?
— Неплохо бы!
— А где его взять? — сказал Головачев. — Трудно сейчас с подкреплением. Но мы должны выстоять. Я остаюсь с вами.
Беляндра передал по траншее:
— С нами командир бригады. Подтянитесь, гвардейцы. Покажите, что умеете малыми силами бить врага.
Гитлеровцы поднялись в последнюю, седьмую за день контратаку. Два пулемета ударили по ним кинжальным огнем. Фашисты отошли и вызвали авиацию. Гул самолетов перебил все другие звуки боя.
— Бомбить будет, — сказал Беляндра.
— Держитесь, — предупредил Головачев.
— Есть, держаться!
Командуя стрелковым взводом, гвардии младший лейтенант В. Я. Беляндра в боях с немецко-фашистскими захватчиками проявил себя смелым, бесстрашным офицером. Под сильным артиллерийско-минометным и пулеметным огнем противника и под бомбежкой форсировал со взводом Днепр на полуразбитых рыбацких лодках. С ходу занял деревню Трактомировка и половину деревни Великий Букрин и закрепился на выгодных рубежах. 28 и 29 сентября 1943 года гвардии младший лейтенант Беляндра при сильной контратаке противника лично воодушевлял бойцов на разгром врага. С пистолетом и гранатами в руках он шел вперед и отбил со взводом семь контратак численно превосходящих сил противника, не отступив ни на шаг от занятых рубежей. При этом противник оставил на поле боя много солдат и офицеров убитыми. Взвод подбил три самоходные пушки, два танка типа «тигр».
Гвардии младший лейтенант Беляндра В. Я. достоин присвоения звания Героя Советского Союза.
Командир 3-го мотострелкового батальона гвардии старший лейтенант Ф. Стерликов.
Командир 23-й гвардейской мотострелковой бригады гвардии полковник А. Головачев.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 17 ноября 1943 года гвардии младшему лейтенанту Беляндре Василию Яковлевичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда».
Бригада беспрерывно отбивала контратаки противника. Силы ее таяли, а продвижение вперед было минимальным. Головачев мечтал о выходе на оперативный простор, об ударе во фланг и тыл противника, а приходилось бить в лоб, прогрызать плотную оборону. Когда сообщили, что в бригаду прибудет командарм Рыбалко, Головачев обрадовался: с ним можно поговорить откровенно. Но генерал Рыбалко прибыл не один. Он сопровождал высокого плотного человека с грубоватым строгим лицом. Головачев сразу узнал представителя Ставки маршала Г. К. Жукова. Маршал пожелал взглянуть на плацдарм из окопов переднего края. Головачев провел его и Рыбалко в первый батальон к Давыденко. Они долго рассматривали в бинокль оборону противника.
— Как активность? — спросил маршал.
— До десяти контратак отбиваем за день, товарищ Маршал Советского Союза.
— Танки и самоходные орудия?
— Да, есть и танки.
— Это понятно, — пояснил Жуков. — Гитлер перебросил сюда два танковых корпуса и до пяти пехотных дивизий.
Вернувшись в штаб бригады, Жуков и Рыбалко стали размышлять над картой. Маршал показывал карандашом то на Букрин, где вела сейчас бои 3‑я гвардейская танковая армия, то севернее Киева — на лютежский плацдарм. Головачев подумал, что наступать на Киев будут с двух флангов — с юга и севера, — чтобы зажать врага в кольцо.
— Как расцениваете букринский плацдарм? — вдруг обратился к нему маршал Жуков. — С точки зрения наступающего.
— Наступать тут плохо, — ответил комбриг. — Все преимущества на стороне обороняющегося, товарищ маршал.
— Почему?
— Местность пересеченная. Нет простора для танков.
— А тебе-то что? — усмехнулся маршал. — У тебя же мотопехота?
— Пехота у меня особая, — ответил Головачев. — Мы дружим с танками. Бойцы обучены на ходу взбираться на броню и с ходу спрыгивать с нее. Если танки вырвутся на простор, бригада от них не отстанет.
— Хорошо, — сказал Жуков. — Учтем ваше мнение.
В конце октября 3‑я гвардейская танковая армия получила приказ передислоцироваться с букринского на лютежский плацдарм. Предстояло пройти более ста километров вдоль Днепра, то есть вдоль фронта противника — с юга на север.
...Головачев переправлял бригаду на левый берег Днепра ночью. На этот раз впереди двигались танки. Глубоко оседали под их тяжестью понтоны наскоро наведенного моста. На недоуменные вопросы командиров, куда идет бригада, Головачев отвечал односложно:
— Задачу получим на месте.
Конечного пункта движения никто не знал. Даже командиры бригад получали на каждые сутки лишь промежуточные маршруты. Уже на Левобережье «виллис», на котором ехал Головачев, догнал начальник штаба бригады. Они обменялись впечатлениями о ходе марша. Комбриг вышел из машины, наблюдая, как движутся подразделения.
— У вас с Рыбалко особые отношения, — сказал начальник штаба Головачеву. — Скажите, куда нас перебрасывают?
— А вы что, не догадываетесь? — ответил Головачев. — Раз повернули налево, идем на север, ясно куда.
— Куда?
— На Лютеж. Так думаю.
Уже садясь в «виллис», Головачев подумал, что догадка его о Лютеже имеет под собой веские основания. Он припомнил встречу с маршалом Жуковым на букринском плацдарме, разговор о том, откуда наступать выгоднее. Вечером ему передали маршрут на следующие сутки — район Ново-Петровцы. Ясно: лютежский плацдарм. Там для танков простора больше.
Немного о себе. Для знакомства. Я учитель. Окончил исторический факультет пединститута в Казахстане. До войны работал в школе. Преподавал историю.
Когда наша бригада в составе 3‑й гвардейской танковой армии перебралась с букринского плацдарма на лютежский, второй раз, теперь уже по хорошо наведенным переправам, форсировав Днепр, стало ясно, что предстоит рейд на Киев. Гвардии полковник Головачев, объясняя на совещании офицерского состава полученную бригадой задачу, не мог скрыть улыбки.
— Готовьтесь к стремительному маршу, — предупредил он. — Запаситесь не только едой. Еду мы отберем у противника. Подумайте о боеприпасах. Хоть их и нелегко таскать на себе, но в бою запас карман не тянет.
В тот же вечер комбриг пришел в третий батальон, которому предстояло действовать в группе прорыва.
— Не оглядывайтесь назад, — советовал он. — Сзади будет войск достаточно. Ваш девиз один — только вперед! Зайдя врагу в тыл, вы ослабите его сопротивление наполовину. А если станете действовать смело, то превзойдете его вчетверо. Нам предстоит оседлать дорогу Киев — Житомир и мышке не дать по ней проскользнуть.
Ранним утром 3 ноября 1943 года относительную тишину фронта нарушил гул артиллерийской канонады. В середине следующего дня вступила в бой 3‑я гвардейская танковая армия. Взломав оборону гитлеровцев в дачном районе Пуща-Водица, передовой отряд бригады через час ударил на Святошино. В составе группы прорыва действовали танки и самоходные установки, которыми руководил гвардии лейтенант Суров.
Моросящий дождь пронизывал нас до костей. Но горячее желание выполнить приказ Родины — освободить столицу Украины — двигало людей вперед. На опушке леса столкнулись с большой группой автоматчиков противника. Они попытались ударить внезапно, внести панику в наши ряды, но просчитались. В пятиминутной схватке противник потерял двадцать человек убитыми. В нашей восьмой роте один человек убит и двое ранены. В этой схватке особенно отличились гвардии младший лейтенант Сонин и гвардии рядовой Нестеров.
В Святошине фашисты не ждали нападения. Ведь они находились в глубоком тылу своих войск. Спохватились лишь тогда, когда передовые части бригады охватили город со всех сторон и обстреляли его из всех видов оружия. Противник оставил в городе огромное число складов с продовольствием и боеприпасами, много техники. Гранатометчики третьего батальона и самоходчики, возглавляемые гвардии лейтенантом Суровым, загромоздили шоссейную дорогу подбитой и взорванной фашистской техникой.
Всю ночь на 5 ноября шел ожесточенный бой за Святошино. Фашисты понимали, что через город идет единственная дорога из Киева в Германию. Утром 5 ноября я с группой бойцов занялся ликвидацией остатков фашистских автоматчиков и снайперов, всюду разбросанных по Святошину. Когда принесли сумку четвертого по счету снятого мною с крыши снайпера, она мне показалась слишком тяжелой. Открыв сумку, я был поражен находкой. В ней лежали монеты времен Александра Македонского, Хазарского царства, старые арабские и древние русские монеты. На глаза попалась медаль Полтавы, которой Петр Первый награждал своих воинов. На ней заметна чеканка: «А о Петре вы не ведаете, что ему жизнь не дорога, была бы жива только Россия!»
Медаль переходила из рук в руки, исторические слова, начертанные на ней, глубоко затрагивали сознание бойцов. Многие из них говорили: «Жизнь хотя и самое ценное для человека, но я ее отдам за благо и счастье Родины».
Коллекция монет и медалей, вероятно, принадлежала одному из наших государственных музеев и украдена оттуда гитлеровцем. Надо сохранить эту ценность для народа. Но как? После святошинских боев мне предстоит идти все дальше и дальше на запад. Закончив расчеты со снайперами противника, я занял квартиру в Александровском переулке у А. П. Кравцовой. Из разговора узнал, что она мать советского офицера. Ее дочь Людмила до войны окончила шесть классов средней школы, комсомолка. Они обещали сохранить монеты. Мать тотчас же спрятала их.
На следующий день наши войска устремились в глубокий прорыв. Уже в пути мы узнали, что в тот день подразделения 38‑й армии вместе с танковым корпусом генерала Кравченко освободили Киев. Теперь каждый батальон нашей бригады действовал самостоятельно. Комбриг поставил перед нами задачу: глубоко врезаться в тылы противника, перерезать его коммуникации, уничтожать живую силу и технику, сеять панику.
Из Святошина наш третий батальон двинулся в направлении города Васильков. По пути, в селе Юровка, наткнулись на большой обоз противника. Его сопровождали три средних танка и шесть бронетранспортеров. Сторонясь больших дорог, двигались полями и тропинками около тридцати автомашин и более ста двадцати повозок. Мы решили ударить по противнику, хотя силы были явно не равны.
Когда батальон выдвинулся на южную окраину села Юровка, немецкие обозы подошли к нему с севера. Колонна солдат и обоз с тремя танками вышли на высоту, с которой как на ладони видна окружающая местность. Столкнуться с противником, силы которого во много раз превосходят наши, в развернутом строю батальону не выгодно. Важно действовать решительно и внезапно, не дать гитлеровцам развернуться и занять круговую оборону. Рота лейтенанта Ральченко получила приказ преградить путь противнику на Васильков. Остальные взводы, отделения и даже группы по пять-шесть человек охватывали гитлеровцев справа и слева. Бой происходил в яркий солнечный день, но противник не смог разгадать нашего замысла, не понял, с какими силами он имеет дело. Его обстреливали из оврагов, с лощин, из-за бугорков, из-за домов села Юровка. Когда по гитлеровцам ударили минометчики, возглавляемые гвардии лейтенантом Жильцовым, в рядах противника началась паника. Огонь его стал беспорядочным. Он уже не мог воспользоваться своим преимуществом в живой силе и технике, выгодами тактического положения.
Весь резерв батальона был брошен в бой. Около меня осталось семь человек. Азарт боя захватил нас. Под перекрестным огнем воинов батальона гитлеровцы стали разбегаться. Некоторые из них пытались взорвать танки, бронетранспортеры, автомашины. Обозные кони, раздувая ноздри, неслись куда попало. Наши бойцы наседали. В ход пошли гранаты. Мне с семеркой храбрецов удалось внезапно появиться из оврага в самой гуще врага. Мы врезались в группу гитлеровцев численностью до трехсот человек. Особенно отличился Володя Соловьев. Фашисты панически бежали от него. Он ухитрялся находить в повозках гранаты и забрасывать ими гитлеровцев.
Лавиной гитлеровцы неслись к селу Юровка и как подкошенные валились под огнем роты Ральченко. Гвардии старший лейтенант Стерликов громил фашистов с группой бойцов на правом фланге. Это был удивительной храбрости человек, целиком отдававшийся азарту боя. На левом фланге горстку красноармейцев возглавлял заместитель командира батальона гвардии младший лейтенант Калайда, творивший чудеса в руководстве боем мелких групп. Батарея Кильцова вела заградительный огонь, отрезая противнику пути отхода.
Бой длился тридцать — сорок минут. Высота была взята. Противник разбит, обозы захвачены. Неожиданно ко мне подскакал всадник. Как потом выяснилось, это был командир одного из стрелковых полков майор Тимофей Васильевич Круглов. Оказывается, его полк долго преследовал отходящего противника. Соскочив с коня, майор представился. Я ответил тем же. Пожимая мне руку, майор угрюмо сказал:
— Молодой человек, вы отняли у меня добычу. — И, немного помолчав, спросил: — Но, черт возьми, где ваши люди? Ведь вас очень мало. Как вы решились атаковать противника, который превосходит вас в пять-шесть раз? Я знаю, что гитлеровцев было около тысячи пятисот человек. А теперь вижу одни трупы.
Что я мог ответить? Что так нас учил воевать наш комбриг гвардии полковник Головачев? Что мы все подражаем комбригу? Но ведь майор не знает Головачева. И я сказал просто:
— Так нас учили наши командиры.
Про себя я отметил, что нас учили не только старшие командиры. Учили и немцы, когда заставляли отступать на восток. Теперь мы гнали их на запад.
Бойцы батальона приводили в порядок обозы, машины, выволакивали из домов спрятавшихся там гитлеровцев. Мы захватили в тот день сорок повозок с имуществом. Наши шоферы заводили трофейные машины. Майору Круглову мы передали отличную рацию. Подсчитали свои потери. Семь человек было убито и одиннадцать ранено.
Солнце клонилось к западу. Батальон двинулся на Васильков. 6 ноября 23‑я гвардейская мотострелковая бригада вместе с танкистами штурмом овладела городом.
В Василькове батальоны бригады получили новую задачу. Третий батальон с двумя самоходками лейтенанта Сурова и одним танком двинулся в направлении Белой Церкви. Прорвавшись в тыл противника, мы завязали ожесточенный бой с танковой ротой фашистов. Самоходчики Сурова сожгли два «тигра», а гвардии рядовой Морква подбил «пантеру».
Через два дня батальон соединился с частями корпуса. Вместе с нами из вражеского тыла вышло около двухсот пятидесяти партизан, действовавших в период гитлеровской оккупации в районе Белой Церкви.
После трехсуточного марша батальон вошел в город Малин. Вместе с подразделениями стрелковой дивизии мы заняли оборону на опушке леса. Серьезность и напряженность боев в этом районе определялись тем, что за четыре дня батальон отбил четырнадцать контратак пехоты и танков противника. Траншеи по нескольку раз переходили из рук в руки.
Гитлеровцы все еще не оставляли попыток вернуть Киев. Наша задача состояла в том, чтобы задержать контратакующего противника до подхода и сосредоточения советских войск.
При отражении одной из контратак мы подбили немецкий бронетранспортер. Бойцы нашли в нем около шестидесяти резиновых жгутов. Эти трофеи они принесли на мой командный пункт.
Гвардии младший лейтенант Калайда, посмеиваясь, взял в руки один из жгутов и сказал:
— Если бы мне было лет десять — двенадцать, я был бы безумно рад этим кускам резины. Из них вышли бы сотни рогаток. Такие я в детстве мастерил, охотясь на воробьев.
Гвардии младший лейтенант Загибалов ответил на это:
— Хорошо было бы, если бы ты сумел смастерить такую рогатку, из которой можно бить не воробьев, а гитлеровцев.
Иногда человеку в голову внезапно приходят интересные и полезные мысли. Глядя на бесполезные пока резиновые жгуты, я сказал товарищам, что у меня появилась одна идея:
— Давайте подумаем, нельзя ли из этой годной для рогаток резины создать малокалиберную артиллерию.
Я позвал товарищей в свой блиндаж и рассказал им подробнее, в чем состоит моя идея.
— Голь на выдумки хитра, — сказал Калайда, покручивая свои гвардейские усы. — Эта затея стоит того, чтобы ею заняться.
Внезапно родившуюся мысль тут же стали претворять в жизнь. Из березовых сучьев вырезали рогатки длиной в полтора метра. К ним привязали концами резиновые жгуты. Получилась обыкновенная детская рогатка, только более массивная. Теперь предстояло произвести пробный бросок «снаряда». Рогатку вбили в землю. Вместо камня в резиновый жгут заложили лимонку. Резиновый жгут вместе с зажатой в нем гранатой натягивал один из нас, а другой, в тот момент когда резина получала наибольшее натяжение, разжимал кольцо и выдергивал чеку. Граната летела метров на сто пятьдесят. А даже хороший гранатометчик может бросить ее только на сорок пять метров.
Теперь каждому из нас стало понятно, что такое гранатометание может принести нам большую пользу.
К вечеру изготовили пятьдесят две рогатки и установили на опушке леса. Утром, когда наблюдательные посты донесли, что противник сосредоточивается в овраге в ста метрах от нашей обороны, я приказал пустить в ход окопную артиллерию. В тот момент, когда гитлеровцы поднялись в атаку, к ним одновременно полетели пятьдесят две гранаты. Эффект оказался поразительным. Взрывы гранат посеяли панику среди фашистов. Но за первым нашим залпом последовали второй и третий. Все смешалось в стане врага. А мы пошли в контратаку и отбросили противника. Больше гитлеровцы не пытались нас атаковать, и весь день прошел удивительно спокойно.
Как ни были заняты работой Варя и Мария, все же ими постоянно владело стремление попасть на фронт. А после гибели Николая Мария даже окончила курсы шоферов без отрыва от производства, прошла стажировку и очень просилась на фронт вместо брата. Ей хотелось хоть чуточку восполнить эту невозвратимую потерю. Но переговоры и на работе, и с матерью ни к чему не привели. В обеих «инстанциях» ей отказали. Не помогло и ходатайство Александра, его настойчивые просьбы в письмах к матери. Федосия Осиповна проявила неуступчивость и твердость.
— Нет уж, — сказала она. — И в тылу работы хватает. Здесь тоже нужны люди. Погляди на себя, как извелась.
Варя и Мария и правда в последнее время сильно сдали.
Потеряв двух братьев, они очень беспокоились за здоровье матери. Скрывали от нее любую печальную весть, переживали все между собой. Домой приходили поздно, донельзя уставшие. Варя как инструктор промышленного отдела обкома партии была тесно связана с несколькими заводами области. Накануне она вернулась из командировки, проведя на одном из крупных предприятий более двух недель. Приехала в полдень, а домой пришла лишь ночью. Мать еще не спала, и они втроем немного поговорили, делясь новостями.
В то утро на работу Варя шла несколько успокоенная тем, что Федосия Осиповна чувствовала себя лучше. Она уже не лежала в постели, целый день была на ногах и старалась чем-нибудь помочь соседям и хозяйке дома.
Когда дочери ушли, Федосия Осиповна решила пересмотреть и починить одежду, подштопать чулки. Новых покупок не предвиделось, поэтому приходилось беречь то, что осталось. Она уже села поближе к окну, чтоб было посветлее, когда обнаружила, что у нее нет подходящей иголки. Пошла за иголкой к соседке. Та сидела за столом, приблизив ухо к тарелке репродуктора.
— Погоди, Федосия Осиповна, не перебивай, — махнула она рукой.
Только дослушав, повернулась к Федосии Осиповне и спросила:
— Головачев... Это что же, не ваш ли родственник?
— Много на свете Головачевых, — не придав ее словам значения, ответила Федосия Осиповна. — А у нас остался только один.
— Вот я и говорю: не родственник ли? Головачев Александр Алексеевич...
— Он, сын! — всплеснула руками Федосия Осиповна. И встревожилась: — А что случилось?
— Да ничего страшного. Наоборот, радостное. Город Васильков наши войска штурмом взяли.
— Не знаю Василькова.
— И я не знаю. Да, видно, важный в военном отношении пункт. По радио только что передавали. Сначала про Киев. Ну, это понятно. А потом про Васильков. Корреспондент побывал в этом городе, беседовал с бойцами, которыми командует гвардии полковник Головачев Александр Алексеевич.
— Он, Шурик! — снова воскликнула Федосия Осиповна. — Что ж вы сразу-то не сказали? Сын мой, Шурик! Радость-то какая! Жаль, Варя и Маня уже на работу ушли. Вот бы послушали...
Федосия Осиповна наклонилась к репродуктору, желая услышать, что же передают о ее Шурике. Но из репродуктора уже доносилась только музыка.
— Последние известия передавали, — сказала соседка, чувствуя, как расстроилась Федосия Осиповна. — Может, еще повторят.
Федосия Осиповна попросила одолжить ей на время иголку и собралась уходить. Провожая ее, соседка не утерпела, чтобы не сказать:
— Геройский у вас сын. А моего вот не пустили на фронт. Ответили на его слезную просьбу: здесь твой второй фронт. Может, так оно и есть. Оружие тоже кому-то надо делать.
Придя к себе в комнату, Федосия Осиповна долго не могла успокоиться. Ругала себя за то, что не включила с утра радио и пропустила такую важную передачу. Дочери придут, спрашивать будут, а что с чужих слов скажешь?
Она сунула вилку репродуктора в прикрепленную на стенке розетку. По радио передавали марши. Федосия Осиповна, вздохнув, принялась за штопку.
Все же она дождалась. Уже наступил вечер. Уже вернулась с работы хозяйка и тоже сказала, что слышала, как по радио передавали, что в боях отличились войска под командованием гвардии полковника Головачева. Занимаясь своими домашними делами, она уверяла Федосию Осиповну, что такую передачу обязательно еще раз повторят. И вот диктор объявил, что выступит военный корреспондент, только что вернувшийся с фронта. Корреспондент долго рассказывал о взятии Киева, о марше наших танков на Святошино и панике в рядах гитлеровцев, почувствовавших угрозу окружения. Федосия Осиповна, склонившись к репродуктору, слушала, боясь пропустить хоть слово. Наконец, как ей показалось, корреспондент дошел до самого главного.
«Не выдержав удара наших войск, — говорил он, — противник буквально бежал в направлении Василькова. На его плечах рота мотострелков, возглавляемая лейтенантом Иваном Журбой, ворвалась в город».
— А где же про Шурика-то? — нетерпеливо спросила Федосия Осиповна. — Или я прослушала?
А корреспондент между тем продолжал свой рассказ:
«Мы сидим с командиром мотострелков Александром Головачевым в небольшом домике только что отбитого у врага города Василькова. Командир еще разгорячен боем. Он снимает с головы так идущую ему пилотку, бросает ее на стол, заваленный картами, трофейными офицерскими сумками, портфелями. Во взгляде его карих уставших глаз угадывается усмешка и торжество. Да, торжество. Привычным движением руки он поправляет спадающую на лоб прядь темных волос...»
— Он, Шурик! — не выдерживает Федосия Осиповна. — Сыночек!
— А дальше, дальше слушайте!
«Кто отличился в бою?» — переспрашивает Головачев. Движения его быстры. Он поминутно отвлекается, просит адъютанта вызвать нужных ему людей, коротко, отрывисто отдает по телефону распоряжения.
— «Итак, кто отличился? — возвращается он к прерванному разговору. — Прежде всего, командир восьмой мотострелковой роты гвардии лейтенант Иван Журба. Он первым оседлал дорогу Киев — Житомир. Ухватился за землю так, что ничем его не оторвешь. В боях с превосходящим противником устоял, разбил гитлеровцев, захватил большие трофеи».
Головачев поднялся, подозвал адъютанта: «Что захватил Журба? Не помнишь? Да вот в донесении все точно сказано: склад с боеприпасами и продовольствием, несколько автомашин и много повозок противника».
Командир много и с любовью говорил об отличившихся в боях — и о рядовых, и об офицерах. Ничего не сказал только о себе. Но я многое уже знал о Головачеве, тактически грамотном командире, идущем с бригадой всегда впереди. Генерал Рыбалко, направляя меня в войска, сказал о нем: «Один из опытных и боевых офицеров армии. За тот участок, где наступает Головачев, я спокоен. Он не отстанет, а скорей уйдет так далеко вперед, что другим догонять придется».
Уже давно закончилась передача, из репродуктора опять доносилась музыка, а Федосия Осиповна все еще сидит, склонив голову набок и прислушиваясь. Хозяйка слышит, как она шепчет:
— Сыночек... Шурик... Живой...
Мария пришла в тот вечер поздно. Она ничего не знала о передаче, а когда мать рассказала ей об этом, то очень сожалела, что с утра выключила радио и даже сводки с фронтов не послушала. Ужиная, она все поглядывала на репродуктор: не повторится ли передача? Но так и не дождалась. Утешением для нее было лишь то, что сегодня пришли письма от Александра. Федосия Осиповна прилегла отдохнуть. Попросила Маню:
— Почитай! Я хоть и читала, но еще послушаю.
Вынув из конверта письмо, Мария обнаружила фотографию.
— Ой, мамочка, наш Шурик! — не удержалась она. — Смотри какой стал!
Головачев был снят без головного убора, подбородок чуть приподнят, глаза ясные, задумчивые, словно спрашивали: «Как вы там живете?»
Мария развернула маленький листочек письма.
«Мама, здравствуй!
Не обижайся, родная, что долго не пишу. В боях некогда. Сейчас на отдыхе, но далеко-далеко от тебя. Отдыхал от боев, решил сфотографироваться и послать карточку тебе. Посмотри, какой я есть. Немного неудачно. Фотограф-то наш фронтовик, любитель. Но все же посмотри. На отдыхе буду писать, а в бою редко. Пока до свидания.
Целую. Саша.
Привет Варе и Марусе».
Второе письмо оказалось таким же коротким:
«Мама, здравствуй!
Не обижайся, старушка, что я иногда не пишу долго. Бывает некогда. Но, мама, когда случается очень трудно, всегда помню о моей старушке маме. Я знаю, мама, тебе очень трудно. Но ничего, родная, ведь война. Прогоним немца, тогда заживем. Марусю, если может уйти с работы, посылай ко мне.
Маруся, ну что ж, приезжай. Только знай, что здесь могут убить...»
Федосия Осиповна и раньше знала, что дочери мечтают попасть на фронт. Она их отговаривала, запрещала. Говорила: «Не пущу!» И тут сказала:
— Смотрите. Только вас ведь не отпустят. Да и с меня хватит. Еще за вас чтоб сердце болело. Пустое он пишет.
Чувствовалось, что Федосия Осиповна расстроилась. Она замолчала и долго лежала с открытыми глазами, устремленными куда-то вдаль. Наверное, мысли ее были далеко, там, на просторах Украины, где сын ее во главе бригады преследовал врага.
Но ни Мария, ни Варя не напоминали больше об отъезде на фронт, и разговор этот забылся.
Как-то в середине лета пришел от Александра толстый конверт. Мать обрадовалась: наверное, Шурик много написал. Но в конверте оказались совсем коротенькая записка и вырезка из газеты. Записка начиналась так:
«Цензура, пропусти, это матери.
Гвардии полковник А. Головачев».
А текст совсем маленький:
«Мама!
Посылаю вырезку из фронтовой газеты. Писать много некогда. Но помните всегда: мои ордена — это ваши ордена.
Александр».
Федосия Осиповна вынула из конверта газетную вырезку, заинтересованно пробежала ее глазами.
— Про Шурика, — сказала она.
Заметка была небольшая, и уже по заголовку Федосия Осиповна поняла, что у Александра было в части какое-то торжество и что им вручали ордена и гвардейские знамена. Она приподнялась на кровати, положила повыше подушку и начала читать.
«Торжество гвардейцев.
Вручение частям орденов и гвардейских знамен.
Раннее июньское утро. Свежий ветерок ласкает загорелые лица воинов-гвардейцев, идущих стройными колоннами на торжество в честь двухлетнего юбилея соединения.
Колонны гвардейцев организованно занимали свои места, и вскоре вся линейка была заполнена славными частями, победоносно прошедшими с боями двухлетний путь борьбы с озверелыми бандами немецких захватчиков. Этот путь измеряется сотнями километров.
На этом пути гвардейцы уничтожили десятки тысяч немецких солдат и офицеров, сотни танков, орудий, автомашин и другой военной техники.
За успешные боевые действия соединение награждено двумя орденами Красного Знамени и носит наименование столицы Украины — Киева.
Вручать гвардейские знамена приехал командующий. Приняв рапорт командира соединения и поздравив части с двухлетней годовщиной, он зачитал Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении частей орденами и приказ Верховного Главнокомандующего о присвоении им звания гвардейских.
Первым получает гвардейское Знамя т. Головачев. На его груди красуются три ордена Красного Знамени, два ордена Суворова и орден Красной Звезды.
— Это Знамя завоевано под вашим умелым руководством. Надеюсь, что и впредь оправдаете доверие и высоко понесете вперед Знамя гвардии, — сказал командующий и несколько раз горячо поцеловал Головачева.
После вручения знамени и наград состоялся парад частей и подразделений. Под звуки оркестра чеканным шагом во главе передовой части идет прославленный командир Головачев.
Один за другим проходят подразделения мимо трибун. В воздухе появились самолеты, входящие в соединение. Они тоже приняли участие в параде, сделав несколько заходов, прошли над трибуной.
Гвардии капитан В. Антонов».
Когда вернулась с работы Мария, мать заставила ее еще раз прочитать статью.
— Славный, видно, человек, — сказала Федосия Осиповна, когда Мария закончила чтение и положила газетную вырезку на стол.
— Кто? — спросила Мария.
— Да этот капитан Антонов. Как хорошо про нашего Шурика написал.
Из всей статьи Федосия Осиповна особенно запомнила то место, где было сказано, что командующий несколько раз горячо поцеловал Головачева.
Потом в доме часто вспоминали об этой заметке во фронтовой газете. Мать хвалила то автора ее, то сына. Молодец, дескать, догадался прислать, чтоб дома знали, что о нем пишут другие. И хотя письмо, приложенное к газетной вырезке, было крошечным, мать осталась довольна. Она узнала главное: жив сынок, воюет и уважением пользуется.
...С Александром Алексеевичем Головачевым я еще не успел познакомиться, хотя уже с неделю воевал с ним в одном корпусе и наши бригады были соседями по фронту. В одну из дождливых октябрьских ночей в землянке, зажатой между оврагами на берегу Днепра, командарм Рыбалко провожал меня в бригаду. Пристально посмотрев на меня, он промолвил:
— Хороший у меня командир двадцать третьей мотобригады полковник Головачев. Хотелось, чтобы и вы не отставали от него.
К утру я уже был в бригаде, вступил сразу в командование ею. И здесь я опять услышал о Головачеве. Рассказывали неимоверно много о его безудержной храбрости. Кто же такой Головачев? Почему о нем так много говорят? Вскоре встреча наша состоялась, и произошла она 30 октября 1943 года в селе Ново-Петровцы, в шестидесяти километрах севернее Киева.
В тот день в сельской школе собрались командармы, командиры корпусов, дивизий и бригад. Командующий фронтом генерал Ватутин отдавал приказ на штурм вражеских позиций и освобождение столицы Украины — Киева. Взволнованными и радостными мы покидали просторный зал школы. Предстояло наступление на Правобережье Украины. В ожидании машин завязались беседы. Старые фронтовые друзья обнимали друг друга. Как новичок, я не был втянут в эти разговоры и стоял в стороне. И вдруг размашистой походкой в ладно сидящей шинели, в заломленной на голове кубанке подошел ко мне подчеркнуто бравый полковник, протянул руку и выпалил:
— Головачев! Будем знакомы!
Поздоровались. Изучающе посмотрел я на комбрига, о котором за короткое время был много наслышан. Не скрою: при знакомстве он мне не понравился. Слишком бравый вид, чересчур копирует Чапаева, хотя изумительно похож на него. Тот же рост, такая же осанка, безапелляционный разговор, темные волосы, даже овал лица тот же. Подошла машина, и уже из нее он на прощание крикнул:
— До встречи в Киеве!
3 ноября 1943 года тысячи орудий на десятикилометровом фронте в течение двух часов прорубали узкие ворота во вражеской обороне. Туда рванулись пехота, танки. Во второй половине дня 55‑я танковая бригада (ею командовал я) и 23‑я бригада Головачева овладели поселками Беличи, Берново, Пуща-Водица. К исходу дня танки вышли на шоссе Киев — Житомир, отрезав врагу путь отхода на запад. От танков не отставала мотопехота. Где-то у домика на этом шоссе подъехал «виллис». Из него проворно выскочил Головачев:
— Хорошо идем, браток! Завтра будем в Киеве!
Я предложил на ходу перекусить. Рюмка вина и кусок хлеба подкрепили наши силы, и мы тронулись в путь каждый в своем направлении. А 6 ноября, когда Киев был уже позади, наши бригады молниеносным броском, сметая сопротивление врага, оказались у стен города Василькова. Уничтожена большая вражеская группировка, захвачен аэродром, открыта дорога на Фастов и Белую Церковь. В этом бою я стал понимать этого внешне бравого солдата Головачева. На самом деле он не таков, каким показался мне при первой встрече. По действиям его пехоты и артиллерии я понял: главное — строгий расчет, правильное ориентирование и точная расстановка сил. В тот день Москва салютовала воинам 4‑го Украинского фронта, не были забыты и наши имена. 23‑й мотострелковой и 55‑й танковой бригадам присвоили наименования «Васильковские», а нашему корпусу — «Киевский».
Вскоре пути мои с Головачевым разошлись, и мы так и не узнали, что земляки, оба с родной Брянщины: он из поселка Любохна, а я из села Святска Новозыбковского района.
Судьба сложилась так, что я был тяжело ранен, осколок пробил печень. Очутился я в далеком Харькове, а потом в доме инвалидов в Железноводске. Благодаря заботливым рукам врачей раны затянулись, недуги оставили меня, и я летом 1944 года вновь вступил в командование родной 55‑й гвардейской танковой бригадой. И рядом со мной опять оказалась та же 23‑я гвардейская мотострелковая бригада и ее командир, уже знакомый мне по киевским боям, Александр Алексеевич Головачев.
Всю ночь просидели мы вдвоем. Какова была обоюдная радость, что мы с ним земляки! Только перед утром, наговорившись вдоволь о своем крае, о славных земляках-партизанах, мы расстались, заключив договор сразу же, как смолкнут выстрелы, поехать в родные места, побывать в Любохне, Новозыбкове, Святске, Брянске. В ту же ночь мы дали слово помогать друг другу в бою, идти на выстрел, а главное — воевать так, чтобы не осрамить родную Брянщину.
Через несколько дней войска фронта разгромили бродовскую группировку противника и неудержимо пошли на запад. Далеко позади остались освобожденные нашими войсками Жолкев, Львов. Бои шли днем и ночью. Враг откатывался к Висле, и 30 июля 1944 года на его плечах мы ворвались на западный берег реки. Наши бригады шли плечом к плечу. К этому времени мы так сблизились, что называли друг друга по имени. Мы установили секретный сигнал — «Земляк». Это означало, что, если трудно кому-нибудь из нас, в эфире появится этот радиосигнал, и мы обязаны помочь друг другу. Хотя бы частью сил. Уже далеко за Вислой радисты подали мне радиограмму: «Земляк». И сразу же один танковый батальон был повернут на помощь Головачеву.
Тяжелые изнурительные бои пришлось вести нам на сандомирском плацдарме. Двадцать семь дней и ночей наши войска отражали контратаки фашистов, пытавшихся сбросить нас с завоеванного плацдарма и утопить в мутных водах Вислы. В день — пять-шесть вражеских атак. Порою положение создавалось столь критическое, что казалось, все рухнет. В эти дни, находясь вместе с Головачевым, я видел его кипучую энергию, удивлялся его неистощимой смекалке. Внутренне я восхищался им, хотел быть таким, каким был мой земляк.
Помню солнечный, жаркий августовский день. Утром разведка донесла, что на нашем участке фронта активных действий немцев не предвидится. Через наши головы пролетели большие группы «юнкерсов» и «мессершмиттов». Где-то вдали ухали бомбы. Далеко в стороне шли воздушные бои. Пользуясь затишьем, мы хорошо замаскировались, пехота ушла в землю. Казалось, что нам самим противником предоставлен «выходной день».
По оврагу я добрался до командного пункта Головачева. Гостеприимный хозяин угостил меня крепким чаем. Рассказал серию анекдотов, запасы которых у него, казалось, неистощимы. Бодрое настроение усилил звонок по телефону. Генерал Митрофанов, командир нашего корпуса, вызвал меня. Я доложил ему обстановку и одновременно попросил пополнения:
— Дайте хоть что-нибудь!
— Как тебе не стыдно! — ответил генерал. — Брал бы пример с Головачева. Ему не легче, а он помощи не просит.
Обескураженный, я опустил трубку и передал Головачеву слова генерала.
— Как так? — вскипел он. — Я сейчас сам поговорю!
— Как тебе не стыдно! — ответил «Чапаю» Митрофанов. — Брал бы пример с Драгунского. Ему трудно, а он не просит...
Звонкий хохот раздался в землянке. Хотя вообще-то нам было не до смеха.
Враг молчал. Как выяснилось потом, это была уловка фашистов: они хотели усыпить нашу бдительность, чтобы обрушиться внезапно.
После полудня самолеты несколькими волнами появились над нами. Сбрасывали бомбы больших размеров. Начался сильный артиллерийский и минометный налет. Телефонная связь между мной и Головачевым прервалась. Исчезла связь и со штабом корпуса. Немцы пошли в атаку. Она была тщательно продумана и подготовлена. Усиленной бомбежкой тыла и переправ противник отвлек нашу авиацию. Мы остались без авиационного прикрытия. На участке Головачева удары фашистов были настолько сильными, что отдельные подразделения начали отходить. Порой казалось, что вражескую лавину танков нам не удержать. Враг наступал методично, с нарастающей силой. Наши позиции оказались прорванными. И в этот момент я увидел, что Головачев с группой офицеров и солдат, поднявшись во весь рост, пошел в контратаку. Бойцы ринулись за ним. Я бросил в бой резервный танковый батальон майора Осадчего. С этим батальоном пошел в атаку сам. За тридцать минут нам удалось подбить десятки танков. Враг был остановлен, но ненадолго. Вскоре началась вторая атака. Мы подбирали последние резервы. Головачеву удалось объединить вокруг себя до сотни автоматчиков. Под руками у меня оказалось несколько танков. Эту группу возглавил Головачев и ударил во фланг противнику. Немцы отошли на исходные позиции.
Генерал Рыбалко наблюдал этот бой. В критическую минуту он бросил на наш участок танки из своего резерва. Положение было восстановлено.
Так изо дня в день в течение трех недель шли бои за удержание привислинского плацдарма. И мы его удержали. С этого плацдарма в январе 1945 года начался бросок на территорию Германии и ее столицу Берлин.
Пролежав две недели без сознания, приняв несколько порций донорской крови, Надя, назло всем смертям, начала поправляться.
— Вам повезло, голубушка, — сказал пожилой, видавший виды врач. — Пуля прошла в двух сантиметрах от сердца. А еще тяжелая контузия.
Про контузию она до этого разговора ничего не знала. Силы медленно возвращались к ней, а вместе с ними приходили думы. Она вспомнила все: и как ее ранило, и как она лежала в санвзводе и требовала, чтобы вызвали комбрига. Да, она не думала тогда, что останется жива, и потому навсегда прощалась с жизнью, со всеми своими мечтами, с человеком, имя которого носила в сердце с юности. Она не раскаивалась. Но ей казалось, что появиться теперь перед Головачевым, посмотреть ему в глаза она не сможет. Что он подумает? Что она притворялась тогда? Сказала, что умирает, что это последние ее слова, а теперь вот жива-здорова и опять явилась в бригаду, Нет, ни за что! Пусть думает, что она умерла, что ее нет на свете. Лучше уж так.
Она долго уверяла себя, что именно так и поступит, что пойдет в другую армию, даже на другой фронт. Такое решение показалось ей правильным. Но когда в отделе комплектования ей сказали, что направляют ее в 3‑ю гвардейскую танковую армию, она не нашла в себе сил, чтобы возразить. Потом она уверяла себя, что это судьба, ведь она не сама просилась, а так другие решили. А все-таки теперь она будет ближе к Саше (в мыслях она так давно называла Головачева), до нее будут доходить весточки о нем. По дороге в штаб армии она решила, что не будет проситься в 23‑ю бригаду, но если ее туда пошлют, не откажется. В штабе офицер долго перебирал документы, решая, куда ее послать. Люди были нужны всюду. Наконец он сказал:
— Сами-то вы куда хотите?
— Мне все равно. Куда пошлете.
— Странно, — покачал головой офицер. — Первый раз встречаю такую равнодушную девушку. Обычно все с капризами. Только в свою часть, и больше никуда. Словно их там приворожили.
Он посмотрел на Надю, прикинул что-то, делая пометки карандашом на лежавшем на столе листке бумаги, и наконец решил: «Э, была не была. Своя рубашка ближе к телу».
— Оставляю вас при штабе армии, — сказал он Наде. — Нам хорошие девушки тоже нужны. А вы к тому же огнем крещенная. Трижды ранены.
Надя сразу же согласилась. Ее вдруг стала пугать возможность встречи с Головачевым. Она взяла направление, тихо сказала:
— Спасибо.
Офицер кивнул:
— Еще увидимся.
Выйдя во двор домика, в котором помещался штаб, Надя обрадовалась. Ей показалось, что все сложилось как нельзя лучше. Головачев бывает в штабе на совещаниях, и она сможет видеть его, узнавать о нем. Он же вряд ли ее встретит.
И все-таки в первый же приезд в штаб армии Головачев увидел ее. Он ни капли, казалось, не удивился, а, пробираясь среди толпившихся во дворе офицеров, сразу направился к ней. Протянул руку:
— Здравствуй, Надя. Откуда ты?
— С того света, — с грустью ответила она.
— Это я знаю. Да нынче многие возвращаются. Что в родную бригаду не пошла?
— Стыдно было, — откровенно ответила Надя. — Вроде простилась со всеми.
— Ну что ты! — удивился Головачев. — На войне радуются, когда живы остаются. Кто бы тебя упрекнул?
Командиров бригад позвали к Рыбалко, и Головачев, торопливо простившись, ушел.
В просторной штабной комнате, дожидаясь, когда выйдет командующий, он невольно думал о Любохне, о милой сердцу Брянщине. Ему хотелось хоть что-нибудь узнать о родных местах, хотелось побывать дома, пройтись по дорожкам старого сада. Он понимал, что мечты его не скоро сбудутся, и гнал от себя эти мысли, старался сосредоточиться на том, что говорил сидевший рядом Слюсаренко. Но вскоре вновь ловил себя на том, что вспоминает Любохну, своих школьных товарищей — комсомольцев, красавицу речку Болву, на которую в детстве так часто бегал купаться.
После совещания, разыскав свою машину, Головачев спросил у водителя:
— Здесь есть кто-нибудь из бригады? Могли бы подвезти.
— Не знаю, — ответил водитель.
— Эх ты! — пошутил комбриг. — А еще возишь командира бригады! Ты обязан все знать и уметь ответить на любой вопрос своего начальника.
— Так уж и на любой! — усомнился водитель.
— На любой! — подтвердил Головачев. — Ну да ладно, раз не знаешь, жми тогда на всю железку. В бригаде ждут.
Надя из окна штабного домика заметила, как отъехала машина с Головачевым, и грустно посмотрела ей вслед.
Я уже писал, что Киевскую операцию наша бригада закончила взятием Василькова. Форсированные марши по Левобережью Днепра, вторичное преодоление реки в районе Старых Петровцев, прорыв на Киев, кровопролитные бои на подступах к Василькову и, наконец, освобождение города — все это заметно истощило батальон. Люди устали.
Операция была проведена блестяще, а главное, выполнена с минимальными людскими потерями. Бригада отмечена приказом Верховного Главнокомандующего. Ей присвоено наименование «Васильковская». Радостно сознавать, что в подарок Родине в канун октябрьских торжеств нами освобождена большая территория Украины.
После полезной, хотя и трудной, работы отдых особенно приятен. Штаб бригады потребовал полные отчеты и заявки на пополнение в людях, технике, снаряжении и боеприпасах. Это еще больше укрепило надежды на скорый отдых, на передышку в боях. В такое время среди солдат парило особое возбуждение. Оно не похоже на то, что бывает сразу после боя. Если схватка с врагом была особенно жестокой, то после нее картина сражения представляется туманно. Впечатления, как волны в бурю, наскакивают одно на другое и затуманиваются отвлекающими «брызгами» деталей боя. В первые минуты после схватки сознание того, что ты остался жив, преобладает над всем. Жив! Вот что главное. А в деталях сражения солдат разберется позднее. Тогда он последовательно переберет все мелочи схватки и восстановит в памяти полную картину боя. Солдат успокоился. Он жив. Выигран бой. Проанализировано все. Теперь он видит не только весь бой, но и себя в нем. Способность сознательного охвата поля сражения, способность определить свое место, видеть себя в бою приходит не сразу. Когда у бойца спадает напряжение, он начинает сознательно «откладывать жирок» боевого опыта, который питает его всю войну.
Гвардии полковник Головачев не только сам умело разбирал детали сражения, но и своих офицеров заставлял делать анализ с мельчайшими подробностями. Можно было хорошо провести все боевые операции, рассказать о них на тактическом разборе, но не получить похвалы. Он требовал не только рассказать, как было, но и показать лучшие варианты — как должно было быть. Такие тактические разборы он называл «откладыванием жирка» и требовал умело прививать солдату способность к самоанализу. Особенно «грел» комбриг того командира, у которого оказывались большие потери. Он часто говорил:
— Не тот выиграл бой, кто, разбив противника, остался с горсткой людей, а тот, кто, уничтожив врага, сохранил силы, людей и способность начать новое сражение.
Вот в таком состоянии перед тактическим разбором, когда реальный отдых зримо вырисовывался, мы получили приказ явиться в штаб бригады.
С первых же слов комбрига стало ясно: отдыха не будет.
— Товарищи командиры! — начал Головачев. — Противник не хочет смириться с потерей Киева. Он подтягивает резервы и контратакует на всех участках нашего фронта. Получен приказ. Наши батальоны превращаются в самостоятельные рейдовые единицы для действия в тылу врага. Задача: деморализовать резервы противника на подступах к фронту, уничтожить мелкие гарнизоны и склады боепитания. Такой операции, какая поручается вам, можно позавидовать. Полная самостоятельность для личной инициативы командира батальона. Теперь вы свободны от моей мелочной опеки...
Торжественно-суровое лицо Головачева смягчилось. В прищуренных глазах появились искорки. Взгляд торопливо перебегал с одного офицера на другого. У него удивительно выразительные глаза. Они одновременно и суровые и ласковые, притягивающие и уничтожающие, но всегда пронизывающие, так что от них не ускользнет ни единая твоя мысль.
Он еще раз окинул взглядом собравшихся и закончил:
— Дополнительные указания по каждому батальону получите у начальника штаба. Батальоны пополняются людьми и приданными средствами. Выступление через три часа.
Офицеры переглядывались и перешептывались между собой. Для многих полученная задача — новинка. Опыта действий в тылу врага у нас не было.
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — пошутил командир второго батальона гвардии капитан Рязанов Андрей Иванович.
— Что ты волнуешься! — покосился на него командир первого батальона гвардии старший лейтенант Давыденко. — По крайней мере, будешь на положении генерала. «Сам пью, сам гуляю. Немцев бью и удираю», — пропел он, перефразируя знакомую песенку.
— Послушай, Корнеич! Ты бывал в рейдах по тылам? — спросил комбат два.
— Бывал, — ответил Давыденко.
— Ну и как?
— Ничего. На войне как на войне. Ни сна, ни отдыха, а немцы следом рыщут. Да ты не бойся, голова. Свобода действий, территориальный простор все окупают. Представь: ночь, гарнизончик врага ничего не подозревает. Тыл. Все отдыхают. Врываешься в село. Только тихо-тихо. Ракета, удар. Смешалось все: машины, кони, люди, А потом, братишка, хватай ноги в руки и совершай драп-марш. Быстренько заметай хвостиком следы, иначе карательные отряды оторвут его вместе с головой.
Слушавшие весело посмеивались шуткам бывалого офицера. Он старше других комбатов не только по возрасту, но и по времени пребывания в бригаде.
— Умеешь ты, Корнеич, с шуткой преподнести науку. Молодец! — похвалил Головачев.
Получение карт, разведданных и установок начальника штаба не заняло много времени. Выслушано напутственное слово комбрига и его заместителя по политчасти подполковника Курилова. Началась подготовка батальонов. Сложность этой подготовки состояла в умении предусмотреть всякую целесообразную мелочь. Нас обрадовал приход самоходчиков, возглавляемых гвардии лейтенантом Суровым. Это же испытанные друзья по блокаде Житомирского шоссе!
Люди переднего края привыкли к неожиданностям. Тем не менее большую надежду мы возлагали на политмассовую агитационную работу. Она лежала на выносливых плечах скромного, обаятельного во всех отношениях, уже немолодого заместителя командира батальона по политчасти старшего лейтенанта Захарова. Его труд облегчался приподнятостью и патриотическим духом бойцов. Оживленно, по-деловому прошли партийное и комсомольское собрания. Радовала решительность, с какой люди шли на выполнение нового боевого задания.
Пожилой боец, выполнявший функции батальонного письмоносца, протестовал против того, что его откомандировали в штаб бригады. У капитана Епифанова, помощника по технической части, среди шоферов, которым предстояло вести машины с боеприпасами, разгорелся скандал. Все оспаривали свое право идти с батальоном. В таких случаях неприятно обидеть людей формальным приказом. Капитан нашел выход. Он бросил жребий. Лихого разведчика старшину Босого решили командировать в тыл армии за пополнением. Куда там! Он через комбрига добился своего: принес распоряжение, разрешающее остаться в разведке батальона.
С удивительной деловитостью, расторопностью, с оживлением и шутками собирались бойцы в неведомый рейд. Немудрено, что, когда началась поверка снаряжения и готовности, все оказалось в полной боевой.
Пример показывали, как всегда, коммунисты и комсомольцы.
Точно в назначенный срок — батальон на марше. Просочились через передний край противника. Оторвались от бригады, корпуса, армии. Собственно, вся наша деятельность и раньше состояла из очередных прорывов и углублений в оборону противника. Но одно дело — действовать в составе бригады, и совсем другое — проводить операции отдельным батальоном, да еще в тылу врага. За нашими спинами постепенно закрывается брешь в немецкой обороне. Знакомый грохот канонады переднего края все глуше слышится позади. Потеряно чувство локтя с соседом, о котором говорил комбриг. Всюду нас подстерегала возможность рискованных встреч. Вот она какая, земля родная, занятая врагом!
Обойдя стороною большое село, двинулись по сплошному лесному массиву. Дорога шла под соснами по неглубокой лощине. Она была сейчас совершенно сухой. Но в сырое время года служила, вероятно, руслом ручья. Мрак, усиленный в последние часы ночи туманом, постепенно уступал место первым проблескам рассвета. Наконец ложбина кончилась, и перед нами открылось не то болото, не то затянутый тиной пруд. Берега поросли мелкими деревцами, кустарником, орешником, создававшими видимость сплошных зарослей. Лучшее место для привала трудно подобрать. За ночь люди утомились и теперь расположились завтракать. По времени завтракать было рано. Но кто знает, будет ли спокойная обстановка позже.
Перед рассветом разведчики привели высокого юношу с длинными тонкими ногами. Он напоминал молодого загнанного жеребенка с испуганными, черными, печальными глазами. Зачищая котелок каши, поставленный перед ним поваром Савельевым, он рассказал, что с вечера в селе остановились немцы. Есть автомашины. Танков не видно. Через час разведчики старшины Босого уточнили обстановку. Юноша не соврал. В селе разместился батальон гитлеровцев. Решили уничтожить врага. Под покровом утреннего тумана окружили село. Зеленая ракета возвестила начало штурма. Нападение оказалось настолько неожиданным для врага, что через полчаса все было кончено. Минометчики лейтенанта Жильцова огорчены: им не пришлось сделать ни одного выстрела. Обошлись гранатами и автоматами. Трофеи невелики, но наш парк пополнился девятью автомашинами.
Разгром немецкого батальона имел большое значение для всей нашей дальнейшей деятельности. Это была первая победа в тылу врага. Потухала гнетущая настороженность. Утверждались дерзость, смелость, инициатива. Пока батальон добирался до железной дороги, произошло еще несколько встреч с противником. Рота Ральченко наткнулась на полсотни немцев, ехавших на трех грузовиках. Бойцы положили на дорогу сухое дерево. Рота притаилась в кустарнике. Передняя машина остановилась. Автоматные очереди резанули по брезентовым кузовам. Все было уничтожено за две-три минуты.
Гвардии лейтенант Загибалов получил донесение от головного охранения, что около полусотни немцев пилят лес. Расчетливым автоматным огнем противник был уничтожен. Два лесовоза подорваны минами. Навстречу нам двигались две повозки с гитлеровцами. Они свернули с дороги, чтобы пропустить самоходки. На повозках стояли термосы с горячей пищей. Самоходчики позвали повара:
— Проверь качество пищи, которой питаются гитлеровцы, — попросил лейтенант Суров.
Повар достал из-за голенища ложку, попробовал. Лицо его сморщилось от неудовольствия.
— Дрянь! — Он сплюнул и вывалил содержимое термоса на землю. Взял с повозки буханку хлеба, разломил ее надвое, покачал головой: — Не советую пробовать, товарищ лейтенант, хлеб старый, с большой примесью опилок.
Однако термосы повару понравились, и он их вместе с повозками забрал себе.
Недалеко от железной дороги батальон остановился на обеденный привал. Куда делась утренняя скованность бойцов! Всюду шутки, смех. Рядовой Есилкин рассказывал своему другу Моркве что-то веселое. Проходя мимо, я невольно остановился.
— Не так страшен черт, как его малюют, — заключил раскрасневшийся Морква, терзая молодыми зубами здоровенный кусок мяса.
— Оказывается, в тылу у немцев воевать даже лучше, чем на фронте, — утверждает Есилкин.
— Нет, воевать везде плохо. Надо убивать людей, а я раньше и воробья не трогал. Я поначалу даже боялся, что попаду в человека.
— А теперь? — спросил я.
— Теперь ничего, — смущенно ответил солдат. — Теперь бью наповал. Что поделаешь, товарищ командир? Разве мы виноваты? Мы не звали их на Украину. Теперь пусть на себя пеняют.
— О, да ты грозен в гневе!
— Не смейтесь, товарищ командир. Теперь вы не увидите слез у Морквы. Вам не придется толкать меня в воду, как при форсировании Днепра. Тогда я плакал, упирался, боялся. Теперь не то.
— Я думал, что ты давно забыл про Днепр.
— Такое не забыть, товарищ командир.
Около нас собралась кучка солдат.
— Разрешите спросить, товарищ командир? — Молоденький солдат для солидности подкручивает пушок на верхней губе.
— Пожалуйста.
На меня смотрели синие, спокойные и ласковые глаза.
— А вот вы, вы сами любите воевать?
Простота и наивность вопроса заставили меня задуматься.
— Я, ребята, житель далекого Казахстана. Воевать и не думал. Очень любил охоту на фазанов. Но воевать буду до последней капли крови. До тех пор, пока на нашей земле не останется ни одного фашиста. Беспощадно готов уничтожать тех, кто навязал нам эту войну, — сказал я.
Боец подался вперед. Синие глаза потемнели и стали глубже. С нежных губ готовы сорваться какие-то поспешные, восторженные слова. Мне показалось, что мысли его были далеко. Может быть, он думал о матери, о доме, о любимой девушке. Солдат овладел собой и еще не сформировавшимся баском твердо сказал:
— Я тоже.
Никого не удивила торжественность, с которой он сказал свое «Я тоже». Не послышалось обычного в таких случаях смешка. Солдаты стояли суровые, решительные. Они понимали всю необходимость быть мужественными и жестокими в этой страшной войне.
К трем часам дня батальон пересек железную дорогу. Неожиданно на нас наскочила небольшая, из пяти машин, колонна гитлеровцев. Самоходчики Сурова расстреляли машины. Автоматчики уничтожили около сорока фашистов.
Лейтенант Суров вел свои самоходки и танки по-особому. Они шли друг за другом, след в след. Позади шла захваченная нами немецкая «пантера». Она покрывала своими гусеницами следы наших машин. Создавалось впечатление, что только одна она и оставляла след на дороге.
Леса кончились, и мы радовались пасмурной погоде, спасавшей нас от налетов авиации противника. Разведчики побывали в селе, которое оказалось свободным от противника. Батальон сосредоточился на ночлег. К двадцати трем часам удалось наладить радиосвязь с командованием. Доложили о боевых операциях за день. По нашим соображениям, день прошел отлично. Не понеся людских потерь, батальон уничтожил более полутысячи фашистов, три самоходки, имеет трофеи. Но у Головачева это не вызвало одобрения. Комбриг приказал не ввязываться в серьезные бои, тщательно заметать свои следы. Не получило одобрения и слишком глубокое дневное продвижение. Рекомендовалось передвигаться главным образом ночами, держаться лесов, не расквартировываться в больших селах. Где-то сосредоточены большие склады боепитания противника, которые обеспечивают значительный участок фронта. Их надо найти и уничтожить.
В комнату, где у рации собрались офицеры штаба, вошла старушка — хозяйка дома. В руках она держала большую чашку со свежими пирожками. Руки старой женщины тряслись, глаза были полны слез.
— Ешьте, дети. Мак сберегала три года. Долго мы ждали вас. Кушайте, будьте ласка.
Она поставила миску прямо на карту, застилавшую стол, повернулась и мелкими шажками засеменила к дверям.
Гвардии лейтенант Калайда остановил ее у дверей, повернул к себе, поцеловал и отвернулся к стене. Офицеры стояли притихшие, задумчивые. Слова старушки, ее подрумяненные пирожки, наполнившие низенькую комнату запахом родительского уюта, вызвали у каждого из нас волну воспоминаний. В тишине, когда подкатывал к горлу комок, первым, угадывая настроение, заговорил заместитель командира по политчасти старший лейтенант Захаров:
— Не помню от кого, но еще в детстве слышал: «Побывать бы теперь дома, поглядеть бы на котят. Уезжал, были слепые, а теперь, поди, глядят». Есть предложение не раскисать. — Старший лейтенант подошел к столу, взял пирожок и поднял его, как бокал: — Поздравляю с успехом!
Забавно. Взрослые люди чокались пирожками и смеялись, как дети. А какие это были пирожки! Ох и пирожки! Никогда таких не едал.
Следующие события показали справедливость полученной нами от Головачева «взбучки». Оторвавшись от больших лесных массивов, батальон попал в сложное положение. Разведка выяснила, что гитлеровцев повсюду много. Пробиться на запад в дневное время, не столкнувшись с противником, почти невозможно. Впереди — село. Взвод автоматчиков очистил его от противника. В середине дня батальон переместился сюда. Но здесь долго оставаться рискованно: слишком близко шоссе. Стоит только врагу обнаружить наше присутствие — и бой с превосходящими силами противника неминуем. Поэтому продолжаем движение. Большие села обходим стороной.
Вынужденное дневное передвижение создает нервозность. Люди в состоянии ежеминутного ожидания столкновения с противником. Солдаты молчаливые, настороженные. Трудно такому скоплению людей с танками, машинами и повозками остаться незамеченным в дневное время. Хорошо, что погода пасмурная. Неожиданный союзник — туман — укрывает батальон. Бойцы, вглядываясь в даль, не оставляют без внимания и небо: повиснет над головой разведывательный самолет — «рама» — и неотступно преследует, как сорока в лесу. Не случайно этому самолету наши бойцы присвоили столько нелестных имен.
Пешие и конные разведчики приносили нерадостные вести. Старшина Босой отсутствовал более суток. Его группа установила сосредоточение крупных сил противника. Готовятся оборонительные рубежи. Обойти их не удастся. Остается надежда на то, что свободнее пути с севера. В лесах разбить лагерь, провести разведку и только тогда действовать.
Впереди — большое село. Южнее его рота Ральченко натолкнулась на неглубокую, длинную, удобную балку, поросшую редким кустарником. Батальон втягивается в глубь балки. Теперь наши танки, самоходки и автомашины не маячат своими огромными корпусами. Укрытие, конечно, малонадежное, но все-таки не открытое поле. Подразделения расположились так, чтобы держать под прицельным огнем дороги, по которым непрерывным потоком идут гитлеровские войска. Мы в любую минуту готовы вступить в бой. Разведчики захватили пленного. Удалось выяснить, что за части идут к фронту.
Немецкие войска, идущие к фронту, следуют по шоссе. А отходящим на переформирование предоставлены проселочные дороги. Пытаться пересечь какую-либо из этих магистралей бесполезно. Противник значительно превосходит нас в силах и растерзает в клочья. Остается ждать ночи. Под ее покровом можно пробиться, найдя разрыв между колоннами противника. А пока наше укрытие в балке между дорогами, запруженными врагом, походит на западню. В нее уже попался зверек, но ловец еще не знает об этом. Правда, у «зверька» крепкие зубы. Он сумеет постоять за себя. Наши подразделения расположены в балке так, что под прицельным огнем держат обе дороги.
Штабная машина остановилась в низине, в редком кустарнике. Около нее появились неглубокие окопчики связистов. Нити проводов тянутся к подразделениям. К штабу поодиночке подходят командиры рот. Плотный, широкоплечий лейтенант Жильцов тихо разговаривает с приземистым лейтенантом Загибаловым.
— Только бы остаться незамеченными до темноты, — говорит Жильцов.
— По часам ночь совсем близко. Уже половина седьмого. Но стрелки движутся удивительно медленно, — разглядывая циферблат сквозь щелочки век, отвечает Загибалов.
— Притихли люди, — вмешивается в разговор капитан Епифанов. — Коневоды Крачковского обтянули ремнями морды лошадям. Случайное ржание может выдать наше присутствие.
— Да что ты! Какой черт догадается, что в самой гуще противника расположился батальон советских войск? — говорит Ральченко.
— Товарищ командир, вас просит старшина Босой, — позвал связист из своего окопчика.
— Слушаю, старшина. В чем дело?
Босой сообщил, что по полевой дороге, которая проходит через балку, движется вездеход противника.
— Вас заметили?
— Нет. Мы наблюдаем из укрытия.
— Машину пропустить. Встретим.
Отдаю распоряжение лейтенанту Калайде. Через несколько минут он докладывает, что вездеход уничтожен, взят пленный. Поручаю начальнику штаба батальона заняться допросом. А тем временем младший сержант Савкин доносит со своего наблюдательного пункта, что в балку спускается подвода с людьми. Калайда побежал встречать «гостей».
Меня позвал к себе командир батальона Стерликов. Очень некстати он заболел и сидит в штабной машине измученный, посеревший. Глубоко посаженные глаза смотрят испытующе:
— Волнуешься, товарищ комбат?
Я улыбнулся. Конечно, он назвал меня комбатом в шутку, чтобы подчеркнуть ту ответственность, которая легла на меня, его заместителя. Ответил в тон ему:
— Волнуюсь, товарищ комбат!
— Это хорошо. Мне от этого спокойнее. Смело берешь на себя ответственность. А я вот свалил на тебя работу, а сам порошки глушу.
— Вид у вас вполне бравый, товарищ старший лейтенант. Завтра встанете в строй.
— Спасибо, Ваня. Будем надеяться. А теперь беги, друг. Тебя ждут. Сообщи потом мне, что показал пленный.
Пленный немецкий офицер оказался на редкость словоохотливым. Переводил младший лейтенант Борис Горяев. Немец в основном подтвердил наши разведданные.
В балке мы рискнули наладить радиосвязь с командованием. Конечно, нас могли запеленговать. Но все обошлось. У немцев достаточно своих хлопот. Наша радиосвязь осталась незамеченной. Я коротко доложил обстановку. Передал маршрут выхода из развилки дорог. Запросил бомбардировочную авиацию. Нельзя было упускать возможности бомбардировки такого скопления войск противника. Через пятнадцать минут, которые ушли на согласование в верхах, мы получили ответ. Бомбардировочная авиация в указанных нами квадратах будет в двадцать часов двадцать минут. Обещали бомбить обе дороги. Нам приказано немедленно оторваться от противника и покинуть квадраты его расположения. Сверяем часы. Они показывают девятнадцать сорок московского времени. Надо, не теряя ни минуты, начинать бросок батальона. Ко мне подбегает лейтенант Прошин, только что вернувшийся из глубокой разведки.
Он доложил, что полоса войск, двигающихся к фронту, обрывается в шести-семи километрах южнее нашего расположения. Скверно! Авиация появится через тридцать семь минут. Она начнет в темноте бомбить дорогу, на которой уже не будет противника.
Наверное, не одному, а многим из нас одновременно пришла мысль: задержать движение немцев на дорогах, заставить колонны противника развернуться в боевые порядки. За всю войну я не помню более короткого совещания. Люди все понимали с полуслова. Поставленную задачу приняли как логическое завершение трудового дня. Красная ракета возвестила о начале обстрела обеих дорог. Танки, самоходки, противотанковые пушки и минометы посылали снаряды в самую гущу врага.
Внезапный шквальный огонь продолжался десять минут. Через пять минут с обеих дорог началась ответная стрельба. Мины и снаряды летели через наши головы. К тому моменту, когда мы прекратили огонь, немцы уже достаточно хорошо нащупали друг друга. Батальон на предельно возможных скоростях стал уходить из балки на юг. Теперь немцы уже без нашей помощи с нарастающим ожесточением вели баталию. Лейтенант Калайда определил:
— Немцы от шоссе готовят танковую атаку.
— Вряд ли они успеют сблизиться, — ответил я.
— Надо поторапливаться. Батальон вышел из зоны поражения противника, но есть опасность с воздуха, — заметил Захаров.
— Поторапливайся не поторапливайся, а через четыре минуты самолеты будут здесь, — уточнил Калайда.
Ровно в двадцать часов двадцать минут в грохот немецкой артиллерии и танков вмешался рокот авиационных моторов. Бомбардировщики обрушили на врага тонны бомб. После ухода авиации вдали еще слышались редкие орудийные выстрелы. Трудно сказать, когда гитлеровцы поняли, что бьют по своим. Нам некогда было выяснять результаты этого боя. После стремительного броска на юг рейдовая группа резко повернула на северо-запад. Нам еще предстояло найти гитлеровские склады боепитания.
Курилов никак не мог привыкнуть к частой смене бойцов и командиров. Бригада непрерывно вела бои. А каждый бой приносил не только победы, но и потери. Выбывали опытные воины — чаще всего по ранению. На смену им приходили другие. Редко даже офицеру удавалось после госпиталя вернуться в свое соединение. Приходили люди уже воевавшие, но в других частях. Так, в конце марта 1944 года появился в бригаде младший лейтенант Владимир Кулемин. Курилов встретил его в политотделе корпуса и с удовольствием подвез до штаба. Он попросил начальника строевой части устроить на ночь младшего лейтенанта, сказав:
— Комбрига, я думаю, не стоит ночью тревожить. Он, скорее всего, не спит. А раз не спит, то занят. Приходите завтра с утра.
Накануне бригада вела тяжелые бои. Она вырвалась, как обычно, далеко вперед, и гитлеровцы пытались зажать ее в тиски. Силы оказались неравными. Вместе со штабом бригады оборонялись мотострелковый батальон и рота автоматчиков. К вечеру выяснилось, что противник окружил ту небольшую группу. Все ждали утра и с надеждой смотрели на Головачева, который, обходя подразделения, говорил:
— Сколько нас есть — будем драться до последнего патрона. Мы должны выстоять, одолеть врага.
Под утро бригада при поддержке других подразделений корпуса атаковала противника и вышла из окружения. Теперь она занимала село, половина которого только вчера была у немцев. Всех прибывших в бригаду Головачев принимал лично, будь то офицер или солдат.
Когда Кулемин вошел в дом, занятый штабом, он увидел двух офицеров. Подполковника — начальника политотдела Курилова он уже знал. Второй — полковник, высокий, стройный, в гимнастерке и кубанке с красным околышем, вся грудь в орденах. Кулемин понял, что это и есть командир бригады, и доложил о своем прибытии для дальнейшего прохождения службы.
— Воевал? — устало спросил Головачев. Он был утомлен боем.
— Да, воевал, — ответил Кулемин.
— Где?
— Под Орлом, Курском, под Брянском.
— Рядом с нами, — как бы про себя вымолвил Головачев и вдруг поднял вопросительный взгляд на Кулемина: — А почему плохо воевал?
Вопрос был неожиданным, и Владимир не нашелся, что ответить, только недоуменно пожал плечами.
— Почему, — переспросил Головачев, — воевал, ранен, а наград нет?
Кулемин вновь только пожал плечами.
— Откуда родом? — снова спросил Головачев.
— Тульский.
Комбриг улыбнулся. И сразу как-то спала напряженность первого знакомства. У Владимира потеплело на душе.
— Значит, самоварник, — рассмеялся Головачев. — Туляки воюют хорошо. Ничего, не горюй, будешь у нас воевать — будут и награды. Теперь будешь гвардейцем, дорожи этим званием. А пойдешь в роту автоматчиков, примешь взвод.
Автоматчики располагались неподалеку от штаба бригады. Кулемину не пришлось их долго искать. Командир роты представил ему бойцов и предупредил, чтоб были готовы: в ночь рота уходит на боевое задание. Владимир бросил взгляд на солдат. Были тут и новички, необстрелянные бойцы. С надеждой смотрели они на командира. Кулемин подошел, заговорил. Он старался задавать те же вопросы, что только что задавал ему Головачев.
— Откуда, ребята?
Люди оказались из разных мост. Из Башкирии, с Урала, с Украины. Спрашивать, воевали ли они, не было смысла. И так ясно, что многие из них еще не воевали.
— Вот что, ребята, — как можно теплее сказал Кулемин. — Сейчас после завтрака приведите в порядок оружие, запаситесь патронами. Ночью предстоит бой. Мой совет: в бою старайтесь быть впереди соседа. Смотри, чтоб ближе тебя к противнику никого не было. Если увидел: кто-то вырвался — обгоняй.
За обедом он подошел к командиру отделения сержанту Альмухаметову. Разговорились. Сержант, вспоминая родную Башкирию, сказал, что недавно получил письмо из дому.
— Давайте вместе проверим готовность бойцов к выполнению боевой задачи, — предложил Кулемин.
Вздремнуть удалось самую малость. И то почти силком затащил его в дом командир соседнего взвода лейтенант Беляндра. Василия Беляндру в роте и не слышно. Все делает тихо, спокойно. Бойцы уважают своего командира, о его бесстрашии и отваге в бою рассказывают легенды. Кулемину было лестно подружиться с ним. И он послушался, уснул на часок.
Ночью рота автоматчиков с отделением саперов, отделением разведчиков и шестью танками вышла на боевое задание. Свой взвод гвардии младший лейтенант Кулемин посадил прямо на броню танков. Провожал их в путь сам комбриг. Увидев выскочивший из-за поворота танк, облепленный автоматчиками, приказал остановиться.
— Где командир?
Кулемин соскочил с танка, прихрамывая (успел отсидеть ногу), подбежал к комбригу, стал докладывать.
— А, туляк! — прервал его Головачев. — Молодец. Новичок, а порядок знаешь. Правильно. Не отрывайтесь от танков, они вам помогут, и вы их защитите от пехоты противника. Идите не оглядываясь, пока не оседлаете шоссе. И держитесь до подхода главных сил бригады. Желаю удачи.
Долгий и сложный ночной марш утомил бойцов. Когда танки выскочили на Каменец-Подольское шоссе, автоматчики, спрыгивая с них, тут же валились на землю.
— Окопаться! — приказал командир роты. — Будем держать оборону. Помните: вся лавина немцев, что отступает сейчас под напором наших частей, через час-два навалится на нас. Мы должны выстоять.
Танки укрылись за деревьями, в кустарнике, в складках местности. Саперы торопливо минировали шоссе. На рассвете показались первые вражеские машины. Они шли ходко, с открытыми люками, уверенные в собственной безопасности. Передовой танк, подорвавшись на мине, круто развернулся и застыл, перегородив шоссе. За ним остановилась вся колонна. Танки попытались обойти шоссе справа и слева. Но еще четыре машины подорвались на минах. Кулемин броском подвел к ним взвод. Вражеские танки стали нашим бойцам защитой. Автоматчики ударили по спешившейся пехоте противника. Те, что на машинах, пытаясь обойти оседлавших шоссе автоматчиков, застревали в снегу и грязи.
Через час первая лавина гитлеровцев отхлынула. Враг стал искать обходные пути.
Беляндра подполз к Кулемину.
— Ну как, друг?
— Идет неплохо.
— Хорошо, что запаслись боеприпасами. По опыту знаю: немцы не успокоятся. Будут атаковать.
Бой с небольшими перерывами длился до вечера. Уже позднее Кулемин узнал, что в этом бою наши войска подбили и захватили более трех тысяч машин противника, уничтожили около четырехсот гитлеровцев, около двухсот взяли в плен. Он был благодарен комбригу за то, что тот напутствовал его в этот горячий, но удачный для него бой.
С комбригом Владимир встретился много дней спустя, уже под Львовом, когда Головачев вручал отличившимся боевые награды. За бой на шоссе и Кулемин получил первый свой орден — орден Красной Звезды.
29 февраля 1944 года сам Головачев получил поздравительную телеграмму: «Уважаемый Александр Алексеевич! За умелое и мужественное руководство боевыми операциями и за достигнутые в результате этих операций успехи в боях с немецко-фашистскими захватчиками Президиум Верховного Совета СССР Указом от 10 января 1944 г. наградил Вас орденом Суворова II степени. Посылаю Вам указанный орден и жму Вашу руку.
М. И. Калинин».
Подполковник Курилов привык видеть Головачева сосредоточенным, но не угрюмым, строгим, но не раздражительным. Он хорошо знал, что комбриг горяч, вспыльчив, но и добр. А тут Головачева словно подменили. С утра ходит хмурый, на вопросы отвечает с раздражением. Курилову не раз приходилось по душам говорить с комбригом. Они уже давно ничего не скрывали друг от друга. Знал Курилов, что растут у Александра два сына — два богатыря. Комбриг ими очень гордился и часто, рассуждая о том, кем будут его сыновья, опору и поддержку себе в них искал. Жена его с ребятишками жила в Алексеевке, кажется, все там было ладно. А сестры и мать остались в Свердловске. Конечно, нелегко им. Но что поделаешь — война. Она уже унесла у комбрига двух братьев. Неужели эта боль еще не перекипела? Чтобы не гадать, Курилов решил спросить напрямик:
— Александр Алексеевич, что случилось? Что ты ходишь сам не свой?
— Как что? — отозвался Головачев. — Я понимаю: война, фронт, гибнут люди. Так ведь за дело гибнут. На днях пал смертью храбрых отличный командир роты и человек хороший. Но ведь не зря пал. Мы захватили город, разгромили фашистскую дивизию. А мальчишки, младенцы зачем гибнут?
— Что-то не пойму я тебя. О чем ты?
— О чем? Вот, на, посмотри. — Головачев положил на стол фотографию. — Сынишка. Юрка. Умер. Всего три года. Я и не видел его ни разу. И он меня не видел.
Курилов взял фотографию. На ней был заснят ребенок в гробу. Что было сказать комбригу в этот момент, когда обрушилось на него нежданно-негаданно тяжелое горе? Чем утешить? Трудно сразу найти подходящие слова. Тяжело терять бойцов и командиров на поле боя. Нелегко и самому идти на пулеметный и автоматный огонь, под мины и снаряды. Но человек преодолевает себя, понимая, что бьется за свой народ, за его будущее, за своих детей. И каким же ударом должна быть в этот момент смерть ребенка! Смерть не на поле боя, а в тылу, вдали от свиста пуль и разрывов снарядов.
— Жаль, — сказал Курилов, чтобы как-то разрядить затянувшееся молчание.
— Еще бы! — выдохнул Головачев. — Как узнал, в груди все оборвалось. Сердце сжалось от боли.
Все еще держа фотографию в руках, Курилов спросил:
— Что случилось-то? Упал, разбился? Может, недоедал?
— Да нет, — ответил Головачев. — Голода ж там нету. Живут, как все. Коклюш. Коварная болезнь. Сам в детстве болел. Мать еле выходила. А тут ослабел парень, ну и...
Первое напряжение в их разговоре спало. Курилов спросил:
— У вас, кажется, было два сына?
Он задал этот вопрос не потому, что не знал, сколько сыновей у комбрига, просто хотел дать Головачеву выговориться, сбросить с сердца давящий камень.
— Да, два, — машинально ответил Головачев. — Юрка и Вовка. Вовка постарше, крепыш. А Юрку особенно жалко. И обидно. Думал, отвоюю — буду растить сыновей.
Головачев мерил крупными шагами комнату, отгоняя от себя тяжелые думы, стараясь взять себя в руки. Это было сейчас необходимо. Бригада вела тяжелые бои. Как бы стряхнув с себя груз печали, Головачев сказал Курилову:
— Ладно. Надо браться за дело.
Он распорядился вызвать по телефону командира первого батальона. Переговорил с ним. Потом ответил по телефону штабу корпуса. Собрался сам пойти в батальоны, но остановился в раздумье. Приказал адъютанту вызвать начальника финансовой части бригады Пасику.
— Петр Игнатьевич! — сказал он, когда Пасика вошел. — В каком положении мои финансовые дела? Вы отослали семье две тысячи рублей?
— Да, отослал.
Пасика хорошо помнил тот день, когда отсылал денежный перевод жене комбрига. Бригада вела тогда тяжелые бои, фашисты пытались ее окружить. И все же Головачев попросил его при выплате денег срочно послать перевод жене.
— У меня там, конечно, не хватит, — как бы извиняясь, сказал он. — Но вы обязательно отправьте, потом удержите.
Тогда Александр Алексеевич все говорил по телефону со штабом корпуса и с командирами батальонов, и голос у него был очень тревожным. Пасика помнит и то, как он вышел во двор, где жужжали пули, близко рвались снаряды и мины. Он задержался всего на минуту, обдумывая, как лучше добраться к тылам корпуса в полевую кассу госбанка и на полевую почту для отправки почтовых переводов. Головачев вышел следом.
— Вы еще здесь? — спросил он. — Вас еще мне здесь не хватало с деньгами и документами. А ну, немедленно найдите шофера и уходите через лощину.
Шофера Пасика тогда не нашел, но до тылов добрался самостоятельно и все оформил, в том числе и перевод на имя жены Головачева.
— Значит, отправили? — переспросил Головачев. — А вот не помогло ничто... Сынок умер. Юрка. Три годика. Я и не видел его еще, — повторил он.
В глазах его стояли слезы. Он спросил, не пора ли выписывать денежный аттестат семье на новый срок. Пасика ответил, что пора.
— Тогда выпишите. На ту же сумму.
Пасика выписал, как всегда, два аттестата. Жене и матери. Головачев расписался, и Пасика ушел.
Александр Алексеевич достал из планшета карту, надолго задумался.
— Никак сердце не отойдет, — сказал он Курилову. — Щемит и щемит. Как рана болит.
Головачев устало облокотился на стол, низко опустил голову. Так сидел он минут пять. Первым поднялся комбриг.
— Ну, что же, Андрей Федорович, — сказал он. — Горе делу не должно мешать. Ты знаешь, бригада получает новую задачу. С утра наступаем на Красилов. Я решил двумя батальонами атаковать противника со стороны леса восточнее Красилова. Важно не дать фашистам опомниться, ударить с марша, внезапно. Учти это в работе политотдела. У нас мало машин. Но ты помнишь, как при наступлении на Староконстантинов наши батальоны и в пешем строю не отставали от боевых порядков танковых частей. Надо и в этом бою проявить выносливость и слаженность на всех этапах.
Подписав боевой приказ, Головачев вызвал на командный пункт командиров подразделений. Каждому разъяснил боевую задачу, а в заключение тепло сказал, чего от них ждет, на что надеется.
— Я всегда приду вам на помощь в трудную минуту, — сказал он. — Вы это знаете. Но и сами будьте инициативны, напористы, используйте все средства для того, чтобы сбить противника, в том числе и высокий наступательный порыв воинов.
С утра бригада вступила в бой и к исходу дня заняла Красилов, уничтожив полностью гарнизон противника. Наступая в первом эшелоне корпуса, бригада подходила к южной окраине села Климковцы. Противник подбросил в этот район до восьмидесяти танков. Бригада вступила в тяжелые бои. Это была Проскуровская операция, за успешное участие в которой бригада была награждена орденом Красного Знамени. Поздравляя воинов с этой наградой, командующий 3‑й гвардейской танковой армией гвардии генерал-полковник Рыбалко писал: «Уверен, что танкисты и мотострелки и в предстоящих боях впишут еще не одну героическую страницу в историю танковых войск Красной Армии».
Май 1944 года почти на всем протяжении советско-германского фронта выдался слякотным. Не только в центральных, но и в южных областях страны временами выпадал снег и дороги превращались в сплошное месиво. Именно в это время маршал Конев, недавно назначенный командующим 1‑м Украинским фронтом, пробивался на легковой машине в войска. Командовавший до него фронтом (после гибели генерала Ватутина) маршал Жуков убыл в Ставку Верховного Главнокомандования.
Машину подбрасывало на ухабах, заносило на глинистых участках дороги, но Конев не замечал превратностей пути, целиком доверяясь сидевшему за рулем водителю. Губенко был у него водителем уже много лет и всегда доставлял его в нужный пункт в полной сохранности и в намеченный срок. Они были довольны друг другом, и каждый на своем посту исполнял свой долг с ответственностью и с необходимой строгостью к себе.
Губенко целиком был занят дорогой и машиной. Иногда он поглядывал на откинувшегося на спинку сиденья Конева, и его тянуло заговорить с маршалом, попытать его о том, что он думает о войне и скоро ли добьем мы фашистов. Но, глядя на сосредоточенное лицо Конева, чуть прикрытые в задумчивости глаза, воздерживался от вопросов. Конев ценил это.
Маршал любил бывать в войсках, встречаться и разговаривать с людьми. Такие встречи были для него непременным этапом подготовки любой операции. Любил он и вот так, в машине, откинувшись на спинку кресла и полуприкрыв глаза, подумать о настоящем и будущем. Подумать вне шумных штабов, без выслушивания докладов и непрерывных вызовов к телефону.
Иногда он пытался представить себе, как оценивают события, происходящие на фронте, разные люди, как они воспринимают свою роль, свое место в общем строю. Что, скажем, думает его неизменный водитель Губенко или командир отделения сержант Попков, с которым Конев только что беседовал в госпитале? Он заехал в госпиталь по своей всегдашней привычке навещать раненых — не только известных ему, а всех, кто участвовал в боях и кого по своему положению командующий фронтом считал своими, хотя были среди раненых и знакомые, с которыми тоже хотелось повидаться. И сержант Попков попался ему на глаза, конечно, случайно. Но, разговорившись, он проникся симпатией к этому бывалому воину, прошедшему весь тернистый путь отступления с запада на восток и вот теперь уже второй год шагающего обратно — с востока на запад. Ему понравилось и нетерпение Попкова, с которым тот рвался на фронт и все спрашивал, не опоздает ли к решающим боям.
Конев спросил сержанта, сколько его еще здесь продержат. И когда услышал, что недели две, сказал, что не опоздает, в самый раз вернется. Понравилось маршалу и то, как Попков говорил о своем командире полковнике Головачеве, которого, оказывается, красноармейцы между собой называют непременно батей. Конев спросил, сколько же лет этому бате. «Да молодой он совсем, — ответил Попков. — Наверное, чуть больше тридцати». «Вот тебе и батя», — подумал Конев.
Он и сейчас продолжал думать о Попкове и его командире, полковнике Головачеве, о котором многое знает от генерала Рыбалко и с которым постарается, конечно, в самое ближайшее время встретиться. Теперь же ему хотелось знать, как чувствуют себя перед предстоящими операциями и как оценивают свое место в бою такая ячейка огромного фронтового организма, как отделение, и массы таких же, как Попков, младших командиров. Таких же? Хорошо, если таких же. Попков ему понравился.
Конечно, как командующий фронтом, он прежде всего обязан позаботиться о том, чтобы верно поняли свои задачи в предстоящей операции, свою роль командующие армиями, такие, как Рыбалко, к которому он сейчас ехал. Но с Рыбалко у него еще будет время поговорить. А вот с командиром отделения Попковым, который, выздоровев, уедет к своему бате, ему вряд ли доведется встретиться. А сейчас все они, от солдата до командующего, связаны одной ниточкой и от каждого зависит судьба другого, судьба боя и операции и в конечном счете — судьба Родины. У каждого свой масштаб, но каждый стремится с честью выполнить свой долг, и объединяет их одно чувство — нетерпение. Стремление поскорее вступить в бой, поскорее сокрушить врага и победно закончить войну.
Но перед лицом этого жгучего нетерпения он, командующий фронтом, обязан сдерживать себя, не проявлять лишней торопливости и принимать такие решения, чтобы облегчить борьбу и Попкову, и Головачеву, и Рыбалко. Чтобы они не только сокрушили врага под Львовом, но и сохранили силы для новых боев и новых побед.
Подумав об этом и в который уже раз за три года войны почувствовав меру своей ответственности перед людьми, Конев целиком переключился на дела и заботы фронта.
От Жукова он получил хорошо укомплектованный войсками фронт, действовавший на ударном направлении. Испытанными в боях армиями командовали опытные генералы А. Гречко, К. Москаленко и П. Курочкин. Ударную силу фронта составляли уже проявившие себя в сражениях, хорошо обученные и оснащенные танковые армии, возглавлявшиеся генералами П. Рыбалко, Д. Лелюшенко, М. Катуковым.
Общая обстановка на советско-германском фронте в итоге зимних и весенних наступательных операций наших войск тоже складывалась благоприятно. Не раз радовалось сердце замечательным победам советских армий. Первый месяц нового года ознаменовался прорывом блокады Ленинграда. Два наших Украинских фронта совместными усилиями окружили в районе Корсунь-Шевченковского более десяти фашистских дивизий. В середине февраля операция по разгрому окруженного противника была закончена. Она вновь показала превосходство советского военного искусства, несравненное мастерство и мужество бойцов и командиров. Особенность операции состояла в ее высокой маневренности. Соотношение сил было почти одинаковым. Но советское командование сумело создать перевес на ударных направлениях. И это в условиях страшнейшей распутицы, бездорожья...
Для Конева Корсунь-Шевченковская операция памятна и событием личного плана: после ее завершения он получил звание Маршала Советского Союза.
Продолжая наступление, советские войска освободили почти всю Украину, овладели городами Умань, Херсон, Винница, Проскуров, Каменец-Подольский, Черновицы, Николаев, Одесса. Немецко-фашистские захватчики отступали по всему фронту от Ленинграда до Севастополя. Советские войска очистили от фашистов Крым и недавно штурмом взяли Севастополь. Инициатива прочно находилась в руках советского командования. И теперь, надо полагать, наступательный дух наших войск будет развиваться и предстоят новые значительные операции. Они уже рождались в штабах, о них все эти весенние дни думал маршал.
До мая Конев командовал соседним 2‑м Украинским фронтом. Вместе с Ватутиным начинали они и вели Корсунь-Шевченковскую операцию. Так что положение дел у Жукова, ближайшие задачи и перспективы фронта ему были известны. Наверное, поэтому знакомство с новыми людьми и с новым направлением прошло безболезненно, в спокойной, деловой обстановке. Выслушав начальника штаба фронта генерала Соколовского, с которым они вместе работали на Западном фронте в 1941— 1942 годах, детально ознакомившись с оперативными документами и проанализировав по карте положение войск, Конев наметил себе план знакомства с войсками фронта, рассчитал время своих поездок в армии. Он считал, что личные встречи с командующими армиями, посещение войск, беседы с бойцами и командирами и изучение обороны противника на месте — все это даст более ясную картину, чем обычные доклады командующих и донесения, присланные в штаб. Хотя и это считал важным и нужным.
Маршал умел слушать. Он по опыту знал, что живое общение с людьми всегда позволит лучше понять возможности и резервы фронта. Именно в таком повседневном общении с подчиненными, считал он, рождается взаимопонимание и доверие, которое так необходимо в кризисных ситуациях, в трудные минуты боя, когда на чашу весов кладется успех операции. Он побывал уже в армиях Гордова, Пухова, Гречко и вот теперь ехал к Рыбалко.
С Павлом Семеновичем Рыбалко за годы этой войны Коневу предстояло увидеться впервые. Однако знакомы они были давно. Еще в 1926 году два политработника, участника гражданской войны, — инструктор политотдела Конев и комиссар кавалерийского полка Рыбалко — прибыли в Москву на курсы усовершенствования. После окончания курсов оба они пошли по командной линии. Рыбалко командовал полком, дивизией. Конев — тоже. Вновь встретились они в академии имени Фрунзе, учились воевать у одних преподавателей. Первый год войны Рыбалко сам провел на преподавательской работе. Только в мае 1942 года получил назначение на фронт заместителем командующего 5‑й танковой армией, в октябре того же года стал командующим 3‑й танковой армией. Рыбалко провел в этой роли уже несколько крупных операций под Курском и на украинской земле. Он форсировал с армией Днепр, освобождал Киев, многие города Правобережной Украины. И теперь Конев ехал к Рыбалко с теплым чувством, пытаясь представить себе, как выглядит сегодня его однокурсник и как произойдет их встреча.
Рыбалко вышел навстречу Коневу, как и полагалось по субординации, едва машина подъехала к штабу. После официального доклада, краткого ознакомления с делами армии и ее людьми они вышли во двор отведенного для Рыбалко домика и, прогуливаясь, стали беседовать, как старые и добрые друзья.
Воспоминаний хватило бы им надолго. Но они заставили себя опять вернуться к предстоящим операциям, к противнику, его оценке. В новой роли Рыбалко Коневу нравился. К впечатлениям, оставшимся после нескольких лет совместной учебы на курсах и в академии, прибавились новые. Начальник штаба фронта генерал Соколовский, характеризуя Коневу командующего 3‑й гвардейской танковой армией, отметил как одну из важных особенностей, что тот умеет подбирать людей, поднимать и вдохновлять их. Глядишь, до сих пор рядовой вроде бы командир у него вдруг развернется, орлом взлетит.
— В новой операции я рассчитываю на смелый маневр танковых армий, — откровенно сказал Конев. — Если танки в глубоком тылу противника перережут коммуникации, потреплют резервы, фронт не устоит. А бегущего противника бить всегда легче.
— И я считаю, что танкам сам бог велел бросаться в глубокие рейды, выходить в тылы противника, уничтожать его резервы, — согласился Рыбалко. — Опыт такой у нас уже есть.
— И еще мосты меня беспокоят, — сказал Конев. — Танковые армии научились быстро преодолевать крупные водные преграды. Но уйма времени уходит на строительство переправ. Между тем танки способны захватывать исправные мосты и вражеские переправы. Такую задачу надо ставить танкистам и готовить их к этому.
Лукавая улыбка притаилась в уголках губ Рыбалко. Командарм пригласил маршала сесть на скамейку.
— Меня эта мысль давно занимает, — сказал он. — Вижу в этом высокий уровень взаимодействия. Танкисты захватывают мосты и переправы не только для себя, а и для общевойсковых армий. И тогда уж противник не уйдет.
Конев сдвинул брови, поднялся. Встал и Рыбалко.
— Вот рассуждаем мы страсть как хорошо, — недовольно сказал Конев. — А начнем операцию — и опять лобовые атаки. Чтобы вести маневренный бой, прежде всего нужны люди, понимающие, что к чему, умеющие не только рисковать, но и рассчитывать. А в расчет принимать, — с нажимом сказал Конев, — надо не только количественные показатели, а и психологическое состояние противника. Именно в тот момент, когда вы мчитесь на танках ему в тыл, отрезая пути отхода. Есть в армии такие люди? — Конев остановился и, повернувшись к Рыбалко, в упор посмотрел на него.
— Есть! — выдержав этот взгляд, ответил Рыбалко.
— Вот об этих людях давайте и поговорим! Кто они? Начнем с танковых командиров.
— Что ж, — сказал Рыбалко. — Я готов и к такому разговору. Могу смело рекомендовать вам очень опытного командира пятьдесят третьей танковой бригады полковника Архипова.
— Это в шестом корпусе? — спросил Конев.
— Да.
— Кстати, — сказал Конев, — мог бы твой Архипов пройти через линию фронта и погулять по фашистским тылам, посмотреть, что делается в глубине на двести — триста километров?
Рыбалко задумался.
— Это как поставить задачу, — сказал он.
— То есть?
— Если сказать ему, что он направляется в разведку для выявления резервов противника, больше нескольких десятков километров не пройдет.
— Ну а если...
— А если пустить его в рейд, чтобы он знал, что за ним следуют главные силы армии, и шел без оглядки, он такой тарарам в тылу фашистов устроит — только держись.
Конев с сомнением покачал головой.
— Об этом я подумаю, — сказал он.
— Командиры для глубоких обходных рейдов у нас есть, — продолжал Рыбалко. — Из мотострелков могу рекомендовать полковника Головачева. Этому только дай вырваться вперед. Противник нависает бригаде на фланги, выходит в тыл, а он мчится вперед, сам заходит с фланга и тыла, окружает, уничтожает врага. Конечно, бывает, что и сам попадает при этом в затруднительное положение. Но противника-то он уже дезорганизовал, планы его спутал и тем облегчил выполнение основной задачи корпусу, а то и армии.
— Головачева знаю, — сказал Конев, — да и сегодня слышал о нем хорошие отзывы.
— Где? — удивился Рыбалко.
— По пути к вам заезжал в госпиталь. Там раненые до небес его превозносят. Сказывают, что в бригаде его батей зовут.
— Да, любят его бойцы, — отозвался Рыбалко.
— А не загордится он? — спросил Конев.
— Нет, не думаю, — ответил Рыбалко. — Его ведь и немцы знают. Листовки бросают, клянут его на чем свет стоит. Не по правилам, мол, воюет.
— Разозлить врага тоже надо уметь, — сказал Конев.
— Он это умеет, — твердо ответил Рыбалко. — Когда Головачев впереди, я только и жду от него донесений. Так и сижу на рации, донимаю штакор: «Где Головачев?» Зачем? Чтоб развить его успех, добить противника, довершить то, что Головачев начал. Иногда мне кажется, что он меня понимает без слов. Будто я сам с передовым отрядом. Головачеву я, как себе, доверяю.
Конев зашагал по двору.
— Доверие — это хорошо. Без доверия нельзя воевать. Заинтересовал ты меня своим Головачевым. Взглянуть на него захотелось.
Рыбалко едва поспевал за маршалом.
— Так, может, соберем командиров? — предложил он. — Выслушаем их доклады. Вы поставите задачи.
— Заманчивое предложение, — ответил Конев. — Но нет времени. А задачи, вообще-то, ставь сам. Не мне армией командовать. Я, если и заеду когда на такой ваш сбор, скажу за фронт в целом и о том, чего жду от армии, от ее командиров.
— В бригаду можно будет наведаться, — сказал Рыбалко.
— Вот это дело. Буду иметь в виду это предложение.
Рыбалко заметил спешившего к ним адъютанта. Догадался, зачем тот идет.
— А теперь, — сказал он, обращаясь к Коневу, — не пора ли нам, Иван Степанович, пообедать? Говорят, соловья баснями не кормят.
— Что ж, — сказал Конев. — Пожалуй. Но после обеда продолжим наш разговор о командирах и доверии. Я давно об этом думаю.
Так же как и Конева, Головачева радовали успехи наших войск на советско-германском фронте. И так же как и Конев, как любой другой участник боев, он гордился, что внес частицу своих усилий в общие победы. Сознание этого было особенно дорого комбригу. В последнее время он постоянно думал о том, что еще недостаточно оправдал надежды своего народа, еще не рассчитался с врагом за горечь поражений первого года войны. Он считал, что полный расчет должен произойти со взятием Берлина, и постоянно говорил об этом и офицерам бригады, и бойцам, и даже командующему армией генералу Рыбалко. Правда, разговору этому он всегда придавал шутливый характер, выбирая для него и подходящее время, и соответствующую моменту форму.
Однажды, когда он возвращался в бригаду после госпиталя, Рыбалко спросил его, как здоровье.
— По нашему времени — вполне сносное, — ответил Головачев.
— А все-таки? Слышал, что уже девять раз ранен.
— Врачи насчитали на моем теле одиннадцать ран, — сказал Головачев. — Шутят: весь искромсан, а живой. А сам я думаю, что до Берлина дотяну.
Он вспомнил о Берлине и в другой раз, когда командарм поздравлял его и весь личный состав бригады с праздником 1 Мая.
— О чем мечтает комбриг? — весело, настраиваясь на шутливый тон, спросил Рыбалко.
— Мечтаю, — серьезно сказал Головачев, — что, когда настанет час штурмовать Берлин, вы поставите меня и нашу бригаду в передовом отряде на главном направлении. Поверьте, мы не подведем и доверие оправдаем.
— Ну, о Берлине думать еще рано, — отшутился Рыбалко. — Пока перед нами Львов, глубоко эшелонированная оборона противника. Бои предстоят жестокие. Как к ним готовитесь?
А в третий раз, когда Рыбалко после проведенных в бригаде учений остался у Головачева обедать, он совершенно случайно заметил на подоконнике оставленную кем-то схему Берлина.
— Что это у вас? — спросил командарм.
Головачев по-мальчишески смущенно улыбнулся.
— Да так, — ответил он. — Подполковник Курилов где-то раздобыл. Трофейная. А я у него выпросил. И вот на досуге просматриваю. Ведь когда подойдем к фашистскому логову, там времени в обрез будет. Так лучше заранее изучить фашистскую столицу.
Рыбалко тогда ничего не сказал, а про себя подумал: «Видно, мысль эта — о штурме фашистского логова — уже назрела. Готовимся штурмовать Львов, а нацеливаемся на Берлин».
Головачев, конечно, понимал, что до Берлина еще далеко, что фашистская армия сильна и разбить ее не так-то просто. Но что поделаешь, если так устроен человек, что, однажды испытав слабость, он мечтает о том времени, когда окончательно утвердит свою силу и скажет народу, пославшему его защищать родные города и села, что враг повержен и справедливость восторжествовала.
Конечно, он мог и не дойти до Берлина. Его могла сразить вражеская пуля гораздо раньше. Но он не думал, не позволял себе думать об этом. Ежедневно на поле боя он подвергался опасности быть убитым. Но когда он, рискуя собой, шел в самое жаркое место боя, где противник временно имел перевес сил и мог прорваться и смять подразделения бригады, он не думал о себе и не волновался за себя. У него не оставалось даже времени на это. Единственное, что его занимало, состояло в том, чтобы помочь людям одолеть врага.
Он всегда мечтал о том времени, когда сам дойдет до Берлина. Но главное, чтобы дошла бригада, дошла армия. Ему было бы приятно участвовать в штурме столицы фашистского государства. Но это чувство не было в нем фатальным. Пусть не он, пусть его товарищи, его сослуживцы по Красной Армии дойдут. Важно, чтобы дошли.
И для того чтобы дошли, он работал в эти дни, отведенные бригаде для отдыха и подготовки к новым боям, с удесятеренной энергией, изматывая себя до изнурения, не давая себе поблажки. В минометном батальоне он требовал: «Стрелять, как старший лейтенант Черказьян! Каждую мину — в цель!» Конечно, теоретически, да и практически, это невозможно и недостижимо — каждой миной накрывать цель. Но он сам не раз видел, как искусно поражал цели командир минометного батальона Петр Черказьян. В бою он испытывал чувство облегчения, когда узнавал, что огнем минометов управляет Черказьян. Этот откроет огонь мгновенно и поразит врага точно. Но этому искусству надо научить возможно большее число командиров. И Головачев не давал покоя Черказьяну. Умеешь стрелять сам — научи других. В бою это окупится десятками сохраненных жизней твоих товарищей.
Мотострелковые батальоны он обкатывал танками. Учил не бояться танковых атак противника. И всегда, когда бывал у мотострелков, заходил в пулеметные роты. Если заставал бойцов за изучением материальной части оружия, просил завязать себе глаза и вслепую разбирал и собирал пулемет. На стрельбище выходил на огневой рубеж, а отстрелявшись, с нетерпением ждал результатов. Узнав, что все мишени поражены, с гордостью говорил:
— Есть еще порох в пороховницах!
Он ничего не добавлял к этому, не требовал стрелять так же метко, как стрелял он. Бойцам и так все было ясно. Каждый стремился не оконфузиться перед комбригом.
Уже за полдень вернулся Головачев из третьего батальона, где проводились показательные учения. Пришлось поработать много, зато получилось как в настоящем бою. Среди командиров и бойцов много новичков. Есть и вовсе необстрелянные. И уж коли он пришел в батальон, хотелось каждому показать лично, как надо воевать. К тому же комбриг видел, что на него смотрят с надеждой, ловят каждое слово, следят за каждым движением. Хотят понять мудреную науку войны, хотят научиться у такого опытного и храброго командира.
С наслаждением умывшись до пояса, он почувствовал облегчение и даже похвастал зашедшему Курилову:
— Ух, будто сто пудов с плеч сбросил!
У Курилова в планшете лежала карта европейской части СССР, на которой он отмечал линию фронта и которую всегда носил с собой. Она была ему как бы наглядным пособием в ежедневных беседах с людьми.
Взглянув на планшет, Головачев вспомнил об этой карте и попросил:
— Дай-ка взглянуть на твою стратегию.
Он развернул карту и прошелся по ней взглядом с севера на юг. Полоса, освобожденная от врага, была заштрихована жирным красным карандашом.
— Признаюсь, комиссар, — повернулся Головачев к Курилову, — когда ты начинал вот это чертить, — он ткнул пальцем в карту, — я сгоряча подумал: чепухой занимаешься, разве боевых карт мало? И только недавно понял, в чем тут весь смысл. Крепко за душу берет, когда вот так на все взглянешь. Лупили мы фашиста в хвост и в гриву. Дай мне на денек эту карту. Буду в батальоне — использую в беседе.
— Да я вам другую сделаю, — пообещал Курилов.
— Ну, когда сделаешь, спасибо скажу, а пока эту дай.
Он положил карту себе в планшет и сел за стол. Пригласил:
— Садись, Андрей Федорович, со мной обедать.
— Спасибо, я уже пообедал, — отказался Курилов. — Я сегодня в политотделе корпуса был. Если не возражаете, о впечатлениях и новостях расскажу.
— Давай...
О новом командующем фронтом Головачев уже знал. А вот что Конев успел побывать у Рыбалко, слышал впервые.
— Так, гляди, он и в бригаду пожалует.
— Неплохо бы, — сказал Курилов.
— Неплохо, но надо быть готовыми, чтоб товар лицом показать, чтобы учения посмотрел. Вот сейчас, сразу после обода, надо уточнить с начальником штаба план боевой подготовки, внести кое-какие коррективы.
— Отдохнули бы, — сказал Курилов.
— Отдыхать будем после победы, — машинально ответил Головачев.
Все же после обеда он прилег на койку, продолжая слушать Курилова. Беседу прервал адъютант, доложивший, что к комбригу рвется какая-то девушка, санинструктор из батальона.
— Из какого батальона? — спросил Головачев.
— Из первого. От Давыденко. Назвалась Аней.
— Аня? Что же она хочет?
— Говорит, что хочет поехать в госпиталь. Навестить своих раненых.
— Что ж она прямо ко мне? У нее есть свой командир, Давыденко.
— Давыденко сказал, что только комбриг может разрешить такую поездку.
— Ну а здесь — к начальнику штаба, к Курилову. Почему она к Курилову не пошла?
— У меня она была, — сказал Курилов. — Но ведь вы, Александр Алексеевич, сами отдали приказ, что отлучаться из бригады можно только по вашему личному распоряжению.
— Да, был такой приказ, — как бы оправдываясь, сказал Головачев. — Иначе нельзя. Во всем должна быть строгая дисциплина.
— Вот теперь и беседуйте с девушками сами, — вставил Курилов.
— Да. — Головачев поднялся с койки. — Никуда не денешься. Придется вежливо побеседовать. Девушки требуют деликатного обращения. Зови, — кивнул он адъютанту.
Аня вошла и, доложив о себе, робко стала у двери. Головачев строго, из-под опущенных бровей посмотрел на нее. «Красива, — подумал он. — Даже в этой солдатской робе. А если ее в шелковое платье одеть? Недаром ее в батальоне Орлеанской девой прозвали».
— Здравствуйте, — сказал Головачев. — Что ж молчите? Говорите, зачем пожаловали. Просьба какая есть?
Аня и сама не могла понять, что она вдруг оробела. Может быть, потому, что впервые ей приходилось просить за себя. Когда она ходатайствовала за других, всегда была смелая. А тут вот словно язык отнялся. Она вдруг стала про себя вспоминать все, как было...
Вчера Надя разыскала ее в батальоне. Они давно не виделись. Надя после ранения долго провалялась в госпитале. А выздоровев, не вернулась в бригаду. Осталась она при штабе армии и служила теперь регулировщицей. Аня поругала ее.
— Что ж ты изменила своим боевым побратимам?
— Не изменила, — ответила Надя. — А была еще причина... Потом и здоровье у меня не очень. Не гожусь уже я в санитарки.
Новостей у них накопилось немало.
— Надя, — попросила Аня, когда о многом было уже переговорено. — Выручи меня. Съездим вместе в госпиталь. К Ване Попкову. Ты его помнишь. Мне одной неудобно, а вдвоем...
По тому, как густо покраснела Аня, Надя поняла, что просьба эта сугубо личная и объяснять, что к чему, Ане не только не хочется, но и трудно. Надя только подумала: «Вот и красивая, и гордая, а влюбилась и такая же стала, как все мы, грешные».
— Понимаешь, — продолжала Аня, — неловко мне одной ехать. Еще бог знает что подумает. Мол, набиваюсь. А я не хочу набиваться. Если не любит, значит, не судьба.
Надя, научившаяся сравнивать свою судьбу с судьбами других людей, подумала, что у каждого любовь складывается по-своему и неизвестно, будет ли она взаимной и счастливой. Но любовь все равно любовь, и как бы она ни сложилась, чистая любовь всегда прекрасна.
— Ну о чем ты говоришь, Аня! — отозвалась Надя. — Я с удовольствием съезжу с тобой. И Ваню я хорошо знаю, и другие знакомые у меня там найдутся, вам я не буду мешать.
Аня посмотрела на подругу, посерьезнела еще больше и поправила ее:
— Я вовсе не к тому, что ты мне будешь мешать, я потому прошу, что с тобой мне легче будет. А мешать... Если все пойдет путем, так еще насидимся вдвоем-то...
Договорившись с Надей, она побежала к Давыденко за разрешением, а от него, получив отказ, пришла к Головачеву, разумеется, с разрешения комбата. И теперь стояла будто немая, боясь и чрезмерным волнением, и неосторожным словом выдать свою особую заинтересованность в этой поездке.
— Что ж молчите? — снова спросил Головачев. — Говорите, зачем пришли? Слышал, в госпиталь собираетесь, навестить кого-то. Кого именно?
— Да, — сказала Аня. — В госпиталь. Прошу разрешить. Пока есть возможность.
— А что ж одна едете из батальона? — спросил Головачев. — Разве комбату не охота навестить своих бойцов?
— Про комбата не знаю, — ответила Аня, обретя всегдашнюю свою смелость в разговоре с начальством. — А я многих из тех, кто сейчас в госпитале, лично с поля боя вытащила. Они мне теперь все как свои, как братья родные.
— Молодец, — похвалил Головачев. — Хорошо сказали. Но все же ответьте мне, любопытство меня взяло: из всех кем-нибудь особенно интересуетесь?
— Интересуюсь.
— Кем же?
— Попкова хочу повидать. Ивана Попкова.
— Вот это другое дело! — обрадованно сказал Головачев. — Попкова знаю. И люблю. Довелось с ним вместе самое трудное время пройти. Слыхали небось?
— Слыхала.
— От кого? — заинтересованно спросил Головачев.
— Ваня рассказывал.
— Так, так. Ясно. А скажите-ка мне, красавица, что у вас с Попковым? Почему вы к нему интерес имеете? Что это — так, баловство, или любовь?
Аня подняла на комбрига жгучие свои глаза, глянула строго, с вызовом.
— Кому другому не сказала бы. А вам скажу. Любовь!
— Ясно, — тихо произнес Головачев. — Теперь все ясно.
— Только что вам до этого? — сказала Аня. — Любовь — не любовь?
— А то мне, — ответил Головачев, — что баловства в своей бригаде не потерплю. И девушек в обиду не дам. Тут много есть охотников... увлечь, завлечь и прочее. По рукам бить будем. А если любовь, если серьезно, тут уж ничего не попишешь. Тут моя власть кончается. — Головачев в задумчивости прошелся по комнате, круто повернулся к девушке. — Значит, в госпиталь?
— Да, в госпиталь. Прошу разрешить.
— Хорошо, — сказал Головачев. — Езжайте. Но туда ведь трудно добираться. Как вы поедете?
— Как-нибудь, — ответила она. — На попутных. Доберусь.
Головачев снова посмотрел на девушку, покачал с сомнением головой.
— Вот что, — сказал он. — Я сам давно в госпиталь собираюсь съездить. Да все откладываю. Все недосуг. Сейчас мне нужно в штаб корпуса. К тому же звонил Журба. Тоже в госпитале кого-то навестить хочет. Вот и поезжайте. А я вас по пути подвезу.
Вскоре появился Журба.
Головачев распорядился подать машину. Девушка стояла ошеломленная таким оборотом дела, такой удачей, не веря своему счастью. На попутных ей пришлось бы добираться до госпиталя полдня. Ее смущало теперь только одно: а как же с Надей? Ведь они договорились ехать вместе. Сказать или не говорить? Аня решила сказать, хотя не знала, как это ее откровение повлияет на решение комбрига.
— Я ведь не одна собралась ехать, — сообщила она, перехватив взгляд Головачева. — Со мной подружка.
— А что ж за подружку не просили?
— Она при штабе армии. Ей разрешение другое надо.
— А-а! Что ж, возьмем и подружку, если она, конечно, не будет возражать. Ну, поехали...
Аня была рада, что Головачев не стал ее расспрашивать дальше. Кто его знает, как бы он отнесся к известию о том, что едет с ней Надя. А теперь хода назад уже нет. Хочешь не хочешь, а принимай ее подружку такой, какая есть.
К ее удивлению, Головачев и бровью не повел, когда на ее зов Надя выбежала к машине из будочки регулировщиков. А вот Надя смутилась от неожиданности встречи. Но она быстро совладела с собой, сказала шутливо:
— Ой, Анька, ты и машину раздобыла. Везет же тебе. Здравствуйте, Александр Алексеевич. — Она вспорхнула на заднее сиденье, улыбнулась подружке и махнула рукой: — Поехали.
Головачев, заметивший смущение Нади, справедливо посчитал, что он тому виной, и потому, поздоровавшись, не стал затевать разговор. Некоторое время они ехали молча. Девушки терялись в догадках: почему это всегда находчивый и разговорчивый комбриг вдруг замкнулся? Уж не их ли поступком он недоволен? Или что-то случилось в бригаде? «Виллис» резко тряхнуло, и Головачев машинально взглянул на шофера. Перед ним, словно живой, встал брат Николай, который был ему верным боевым товарищем и другом. Он вспомнил, что в тот раз, когда Николай вернулся из Свердловска, куда ездил в краткосрочный отпуск, он рассказывал ему о жене, сестрах и о матери. О том, как они живут, чему радуются, о чем печалятся. В письмах родные писали о себе часто. Но ему хотелось еще раз услышать о сыновьях своих. О Вовке: он уже стал большой и все понимает. И о Юрке, который тогда был еще жив и учился ходить. Надо же такому случиться? Было два брата и два сына, а теперь один Вовка остался. Посмотреть бы хоть на него.
«Вовка у нас серьезный, — вдруг вспомнил он слова Николая. — Все про оружие расспрашивал. Чьи танки сильнее».
«Тут скрывать нечего. Теперь весь мир твердит, что наши тридцатьчетверки крепче немецких», — ответил тогда Александр.
«Я так и сказал, что наши сильнее, — пояснил Николай. — А как взглянул на родных — вижу, в их глазах невысказанный вопрос стоит: а почему до Сталинграда отступили?»
При этих мыслях Головачев нахмурился, брови его сошлись у переносья, и глубокая морщина пролегла между ними.
«Этот вопрос у всех не первый день на языке вертится. У друзей — с грустью, у врагов — с издевкой. Боюсь только, что ответить на него и ученый-то не скоро сможет. Не то что мы, простые смертные. Могу лишь заверить, что наш брат солдат в этом не виноват. Много советских воинов пало в смертном бою. Но и битыми фашистами усеяли мы землю от Днепра, где я начал воевать, до Волги. Это ни для кого не прошло бесследно. И мы ощутили, и фашисты почувствовали. Теперь все дело за тем, у кого хребет крепче. Вот о том и забота», — заметил тогда Головачев и опять заговорил о детях.
Машину снова тряхнуло, и Головачев услышал за своей спиной приглушенный голос Ани. Он не повернулся, а, глядя на дорогу, продолжал думать о своем. Вспомнил, что уже полгода как освобождена Любохна и, наверное, там уже налажена мирная жизнь.
— Что пишут с Брянщины, Надя? — вдруг спросил Головачев. — Как там сейчас?
Надя, не ожидавшая этого вопроса, ответила не сразу.
— У меня там нет никого из родных, — сказала наконец она. — Остались две старые подружки. Они замужние. Солдатки. В оккупации помогали партизанам. А теперь на таких, как они, вся забота о восстановлении хозяйства легла. Тяжело им.
— Да, — с тоской ответил Головачев. — Везде сейчас тяжело. Что на фронте, что в тылу. Скорее бы добить фашиста... А вы, Аня, из каких будете мест?
— Из Харькова. — Ей, как всегда, хотелось улыбнуться, но улыбки не получилось. Слишком тяжелыми были воспоминания о городе ее детства, изуродованном врагом. — Отец у меня врач, — добавила она.
— Значит, продолжаете семейную традицию?
— Война заставила. А так не знаю, кем бы была. Увлекалась музыкой, ходила в школу верховой езды. А после десятилетки — курсы медицинских сестер и фронт. Так, наверное, легче. Не надо думать, кем быть, какую дорогу выбирать. Все ясно.
— Не больно-то ясно, — вставил Журба. — Я вот смотрю на вас, девчонок, сердце сжимается от боли. Ну, ладно, мы — мужчины, а девчатам-то каково на войне, в грязи, в крови. Моя бы воля — ни одну не послал на фронт.
— Уж очень вы строги, Иван Макарович, — сказала Аня. — А поглядеть — девчат у нас в бригаде немало. И все на месте.
— А что поделаешь? — улыбнулся Головачев. — Раз брать вас на фронт, так уж в нашу бригаду. У нас все-таки легче. А? Как? Легче?
— Это как посмотреть. Стреляют и убивают везде одинаково.
— Ну, не скажите, — запротестовал Головачев. — У меня девчата под защитой. Если кто обидит, шкуру спущу. Так и своему суженому скажите. Предупредите.
Аня промолчала. Не хотелось при посторонних говорить о заветном.
— А вы, Надя, к кому в госпиталь едете? — будто невзначай спросил Головачев.
— Я? — Вопрос застал Надю врасплох. — Ни к кому. Я с Аней. Она попросила, чтоб вместе...
— А-а! Ну, вот мы и приехали. Я сюда заеду на обратном пути.
В госпитале, когда они уже получили пропуска, Журба сказал, что он сперва зайдет к главному врачу. Потом — у него здесь лежит знакомый командир роты. Так что к Попкову он заглянет попозднее, перед отъездом. Но он надеется, что Иван не будет скучать. Скорее, растает от счастья: сразу две такие девушки в гости нагрянули. Не каждому выпадает.
По правде сказать, Попков не ожидал гостей. Знал, что бригада хотя и на отдыхе, но занята подготовкой к предстоящим боям, каждая минута на счету. Немного обижался все же, что никто из автоматчиков, с которыми вместе воевал, до сих пор не зашел навестить его. Но в то же время понимал, что и сам не красная девица, чтоб к нему на свидание ходить, и ребята не в бирюльки играют, делом заняты: впереди новые походы и бои.
Поэтому Попков искренне обрадовался, когда увидел пришедших к нему Аню и Надю. И эта радость была так ясно написана на его широком скуластом лице, так светилась в его голубых прозрачных глазах, что девушки вынуждены были даже сказать, что они завернули к нему попутно, поскольку ехали в одной машине с комбригом Головачевым, а тому обязательно нужно было в срок явиться в штаб корпуса. У них же знакомых тут никого нет, кроме Попкова, вот они и зашли.
Но эта увертка не возымела действия, потому что Попков обрадовался известию о Головачеве еще больше, чем неожиданному появлению девушек.
Радуясь успехам советских войск, Попков по-своему воспринимал их, по-особому преломлял их в своем сознании. Он думал о предстоящих боях, о большом наступлении, ожиданием которого жили все обитатели госпиталя. В отделении у него теперь почти все бойцы новые. А это и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что новички никогда не видели сильных немцев, никогда не бегали от них. Значит, у них нет страха перед врагом, а, напротив, есть уверенность, что противник уже надломлен и его надо смелее бить. Но новички не обладают опытом старых бойцов, не знают, как лучше обойти и обмануть врага. А это уже плохо. И, думая об этом, Попков рвался скорее из госпиталя в батальон, чтобы успеть до начала наступления передать своим молодым товарищам науку боя, без которой боец вовсе еще не боец, а только штатная единица. А вот когда он овладеет всеми приемами борьбы с врагом, научится владеть оружием, как ложкой во время обеда, вот тогда он сойдет не за одну, а за две и три штатные единицы, и сила отделения удвоится и даже утроится.
Вот о чем думал Попков, каждый день слушая сводки Совинформбюро о том, что на фронтах ничего существенного не произошло, и прекрасно по опыту представлял себе, что раз не произошло, то вот-вот должно произойти. И к тому моменту, когда произойдет, и даже немного раньше, очень надо ему выскочить из госпиталя и явиться в свой родной батальон к старшему лейтенанту Давыденко — своему комбату.
А раз заедет комбриг, то, значит, можно прибегнуть к его содействию. Глядишь, он и вызволит его от докторов на несколько дней раньше положенного по медицинской науке срока. А на фронте, да еще перед наступлением, каждая минута дорога.
Мысленно рассуждая так, Попков посматривал на девушек, на их раскрасневшиеся лица, отмечая про себя и их веселые, смеющиеся глаза и статные, стройные фигуры. Надя была старше его. И может, потому взгляд его скользил по ее лицу равнодушно, не останавливаясь ни на чем специально, не задерживаясь. Аня же ему нравилась. С первой их встречи. Нравились ее карие, с поволокой глаза, которые, казалось, постоянно излучали мягкую теплоту и радость. Нравилась и маленькая черная родинка на подбородке, словно специально посаженная, чтобы нарушить симметрию этого миловидного личика. И Попков с наслаждением смотрел то на эту милую родинку, то в глубокие глаза, то на симпатичные ямочки, появляющиеся на щеках, когда она улыбалась.
Девушка чувствовала эти его взгляды и, смущаясь, отворачивалась, пряча лицо. И тогда он смотрел на ее висок, на завитушки мягких волос и на тоненькие, чуть заметные морщинки, как паутинки, разбегавшиеся от глаз в стороны.
— Как там в батальоне? — спросил Попков.
— В батальоне все хорошо, — ответила Аня. — Все тебя вспоминают, ждут возвращения. Комбат просил передать тебе привет и пожелал скорого выздоровления.
— Спасибо, — сказал Попков и, посмотрев на маленькие загорелые Анины руки, спросил: — Работы, поди, теперь у вас поубавилось?
— Работы поубавилось, — согласилась Аня. — Раненых совсем мало. А с насморком во время войны в санчасть не ходят. — Она улыбнулась и добавила: — С тех пор как тебя с нейтральной полосы вытащила, и раненых меньше стало, и бои стихли.
Попков вспомнил тот тяжелый бой, когда гитлеровцы атаковали свежими силами и потеснили их роту, заставив отойти на исходные позиции. Проследив, когда все бойцы скрылись в траншее, Попков тоже поднялся и побежал к окопам. Ему показалось, что кто-то подтолкнул его сзади, и он, не выдержав удара, упал. Он тут же хотел рывком подняться и не смог. Он не смог и ползти, потому что попали в него сразу две пули: одна в ногу, а другая в живот. По тому, как гитлеровцы стали густо кидать вокруг него мины, он понял, что ребята из его отделения пытаются подползти и вытащить своего командира, а фашисты мешают этому. Уже потом, в госпитале, он узнал, что двоих, ползших за ним, ранило минами, а третьего и вовсе убило. В сумерках к нему приползла Аня.
— Я тут же, как узнала, что ты ранен, — вспоминала теперь Аня, — хотела за тобой ползти. Но комбриг (он в тот день в батальоне был) сказал: «Его не спасешь и сама зря погибнешь; погоди, немцы утихомирятся». И не пустил до сумерек.
— Я ничего лежал, не отчаивался, — сказал Попков. — Знал, что не оставят, что вытащат. Только замерз очень, можно сказать...
— А я как приползла, — говорила она, — сразу почувствовала, что ты замерз, и грела тебе лицо ладонями. Смешно, правда? Так хотелось, чтобы ты выжил...
Она посмотрела на молча сидевшую Надю и пожала плечами. Мол, чего тут говорить, все ясно.
Попков и сейчас ощущал на своих щеках ее поцелуи. Они были для него тогда целебным бальзамом. И он принял их, как подобает, считая, что всем раненым перепадает такая девичья ласка, не раз, слышал, как шептали санитарки, успокаивая покалеченных: «Потерпи, миленький, сейчас еще немного, и эвакуируем тебя. А там уже врачи позаботятся, все будет в порядке».
А Аня тогда чуть с ума не сошла от отчаяния, когда узнала, что Попков ранен и остался лежать на нейтральной полосе. Она бы так и бросилась за ним очертя голову и, может быть, осталась бы лежать рядом с ним, убитая или раненая, если бы ее не удержал комбриг, всегда такой рассудительный и заботливый. А когда доползла в сумерках до Попкова, измученная не только физически, но и душевно, и увидела, что он жив, всю свою нежность излила на него. И целовала, и ласкала ладонями его холодные, измазанные землей щеки, и шептала: «Милый, родненький мой, потерпи. Я сейчас, только перевяжу тебя и вытащу, к своим вытащу, сердечко ты мое родное...»
Он был очень тяжелым и совсем не мог двигаться. И она тащила его, надрываясь, и только боялась, что не дотащит, что он умрет от потери крови раньше, чем его довезут до госпиталя.
И теперь она сидела и с радостной улыбкой смотрела на Попкова, довольная, что он жив, здоров и даже полон сил, и осталось ему здесь лежать не больше двух недель. А это значит, что она тогда, когда тащила его, раненного, сделала все, что нужно было, что было в ее силах и даже сверх своих сил.
Попков, наверное, думал то же самое, потому что он пристально смотрел на Аню и время от времени повторял:
— Спасибо тебе, спасибо великое, можно сказать...
А Надя сидела тихо, боясь пошевелиться и обронить лишнее слово, понимая, что она присутствует при рождении большого чувства. Она прятала глаза, сдерживала невольно набегавшую временами на губы улыбку, чтобы, не дай бог, неосторожным взглядом, неловким словом или даже движением лица не показать, что она о чем-то догадывается, и не омрачить это светлое чувство первой любви.
Журба вошел в палату стремительно, шумно и сразу же разрядил подкрадывавшуюся было ко всем троим тихую грусть.
— О, Попков, в каком ты прекрасном окружении! — воскликнул он. — Да тут любые раны сразу зарастут. Ну, сознайся, ничего уже не болит?
— Так точно, можно сказать, — ответил Попков. — Ничего не болит. Хоть завтра в строй. Только вот врачи не пускают.
— Ну, с врачами я и сам постоянно воюю, — ответил Журба. — И не было еще случая, чтобы я их победил, а не они меня. Хотя ничьи между нами были, — подмигнул он. — Это когда я из госпиталя убегал. — Он посмотрел на Попкова, на его посетительниц и сказал наставительно: — Но тебе бегать не советую. Все-таки я офицер, мне прощали. А с тебя могут строго спросить.
— Бежать я не собираюсь, — сказал Попков. — А на вашу помощь и содействие комбрига, честно говоря, рассчитываю, можно сказать.
— Посмотрим, посмотрим, — неопределенно ответил Курба. — А пока лечись. Лечись, пока лечат. И если голова цела и варить способна, обдумывай пережитое, переваривай накопленный опыт. Потом передашь его другим. Полезная работа.
— Полезная, когда ты при деле, — сказал Попков. — А когда вот, как я, бока отлеживаешь, и думать, можно сказать, не хочется.
Журба острым взглядом окинул его.
— Это ты зря, — сказал предостерегающе. — Хандру на себя не напускай. Работы у нас сейчас по горло. И для тебя, и для меня. Каждому свое. Умей только найти свое место в общем строю. Я над чем теперь думаю? Вот только что с артиллеристами разговаривал. Здесь, в госпитале. Тоже раненые. Я им говорю: взаимодействуем мы порой слабо. С танками, с артиллерией, с авиацией. Конечно, не совсем, чтобы уж вовсе контакта нет. Но слабина здесь есть. И если ее выбрать, большой выигрыш получится. А на войне такой выигрыш сразу скажется: меньше раненых — раз, меньше убитых, а значит, и горя в семьях — два, скорее врага победим — три. Видишь, как я все по полочкам разложил. Есть над чем подумать.
Журба повернулся к Ане с Надей, спросил:
— Вам, девушки, не скучно? Что я, вместо того чтобы комплименты вам говорить или смешные анекдоты рассказывать, серьезный разговор затеял?
— Нет, нет, что вы! — поспешили заверить его девушки.
— Тогда я продолжу. У меня этот вопрос вот где сидит, — снова обращаясь к Попкову, Журба похлопал себя ладонью по затылку. — Опыт у нас есть. Но и новичков много пришло. Без сноровки. Не все умеют использовать огонь и маневр танков. Или, глядишь, пушка отстала. Пока она подтянется, пока откроет огонь, сколько людей положишь. Это и вы, девушки, — повернулся он опять к Наде и Ане, — такую неувязочку ощущать можете, по числу раненых.
Девушки молчали, и Журба подумал, что, может быть, они с ним не согласны в этом пункте, но не в этом главное. Главное в том, чтобы в нужный момент могли дружно ударить по врагу и пехота, и танки, и артиллерия. Эта мысль давно не дает ему покоя, и сейчас он еще раз высказал ее бывалому солдату, чтобы, как говорится, апробировать ее.
— Это куда там как хорошо было бы, — сказал Попков. — Иной раз думаешь: ударить бы по этой огневой точке снарядом, враз бы вся рота вперед пошла. А пушки поблизости нет.
Вошел Головачев, побывавший в штабе корпуса и успевший здесь, в госпитале, навестить раненых офицеров.
— Пехоту мы с первого дня учим на ходу взбираться на броню, — продолжал Журба.
— Эту науку я, можно сказать, помню, — вставил Попков. — Еще во Владимире нам говорили: «Если не сумеешь на ходу спрыгнуть с танка и на ходу же опять вскочить на броню — считай, что в бою погиб».
— Вот, вот, — поддержал горячо Головачев. — За что и полюбили нас танкисты. Когда надо выкурить гитлеровцев из убежищ, пехота тут как тут. А теперь я так думаю: мотострелков — на танки, а артиллерию тоже подтянуть поближе. Да этаким кулаком во фланг противнику да в тыл его. Как думаешь, получится?
— Должно получиться.
— Вот поправляйся и приезжай в бригаду, — сказал Головачев. — Будем учить молодых бойцов взаимодействовать. Сейчас на поле боя такая масса техники, что без четкого взаимодействия, строгого плана, продуманности нельзя.
Попков с гордостью посмотрел на своего командира и улыбнулся.
— Чего ты? — встрепенулся Головачев. — Сомневаешься?
— Да нет, — ответил Попков. — Вспомнил, можно сказать. Ведь я на днях про вас маршалу Коневу рассказывал.
— Что рассказывал?
— Все. Что вы хороший командир и что все вас батей зовут...
— Вот это уж зря, — сказал Головачев и заторопился: — Ну, девушки, будем прощаться. Время торопит. Дела ждут.
Аня встала, протянула Попкову руку. Потом повернулась к Головачеву:
— Товарищ гвардии полковник, разрешите на прощание поцеловать раненого?
Головачев махнул рукой и отвернулся:
— Целуйте, чего уж тут.
Аня обняла Попкова, поцеловала в губы.
— Поправляйся скорее, ждем.
Остановила шагнувшую было к выходу Надю.
— Надя, чего же ты? Что ж я, одна, что ли? Целуй и ты.
Надя вернулась и, наклонившись, чмокнула раненого в колючую щеку.
Конев приехал к Рыбалко незадолго перед наступлением, когда основные этапы подготовки к Львовско-Сандомирской операции были уже пройдены. Маршал лично хотел убедиться, как уяснена задача не только командующим армией, но и командирами корпусов, бригад, как отработаны все детали предстоящих боевых действий.
В мае и июне командующему пришлось немало поездить. Он изучал состояние своих войск, группировку и характер обороны противника. Много раз выезжал он на отдельные направления для рекогносцировки, изучая подступы к позициям противника, чтобы выбрать наиболее выгодные участки для нанесения главного удара в предстоящей наступательной операции. Во всей этой работе он опирался на генералов и офицеров штаба фронта, внимательно выслушивая их доклады и соображения.
Чтобы глубже проанализировать опыт проведенных фронтовых операций, Конев собрал командующих армиями и членов военных советов, заслушал их доклады и сообщения. В своем выступлении маршал говорил о мартовских операциях трех Украинских фронтов, которые явились для противника полной неожиданностью. Он подчеркнул значение смелого маневра. Научившись маневрировать, командиры могут широко использовать все возможности современной техники. Но тут же он сказал и об отрицательных сторонах в действиях наших войск. Еще недостаточно налажена информация снизу вверх. Командиры и штабы опаздывают с принятием решений. Средства усиления и подавления иногда отстают. Разведка, обеспечение флангов по-прежнему являются слабым местом. Тактическое маневрирование еще не доведено до совершенства. Нередко проводятся лобовые атаки, в результате которых противник лишь вытесняется. Нужно учить войска охватам и обходам, заставлять врага вести бой в невыгодных условиях, тогда и результаты будут лучше.
Совещание Коневу понравилось. Свободный обмен мнениями позволил вскрыть недостатки, имевшиеся при проведении операций, обобщить и взять на вооружение все положительное.
Затем наступил долгий и кропотливый период подготовки к летней кампании, к новой наступательной операции. Напряженно работал штаб фронта. В середине июня Конев вместе с членом Военного совета Крайнюковым был вызван в Москву в Ставку Верховного Главнокомандования с планом предстоящей наступательной операции. После утверждения Ставкой представленного фронтом плана напряжение подготовки не спало, а наоборот усилилось. Шло сосредоточение войск, накопление боеприпасов, проводилась разведка, уточнялись оборона противника, его силы и средства.
И вот теперь эта гигантская работа приближалась к концу. Войска фронта затаились, готовые к прыжку.
Когда Рыбалко представлял командующему фронтом прибывших на командный пункт армии командиров корпусов и бригад, Конев придержал руку Головачева.
— Много наслышан о вас. Смотрите, придется держать марку.
— Есть, держать марку, товарищ Маршал Советского Союза. Обещаю выполнить любую задачу. Не подведу, — ответил Головачев.
Рыбалко пригласил командиров к ящику с песком. Командарм ставил задачу танковым корпусам. Конев заметил, что делал это Рыбалко очень удачно, не упускал случая окрылить людей, вселить в них веру в победу. Казалось, Павел Семенович формулировал свой приказ по всем правилам военной науки. Но делал это он не формально, а от души, как будто бы доверительно говорил со своими младшими товарищами по боям. Он видел перед собой не механических исполнителей, а людей мыслящих, умеющих вдохновляться, мобилизовывать свои духовные силы. И именно этим обстоятельством Рыбалко пользовался с завидным умением.
Тут же на ящике с песком Рыбалко тщательно разбирал все возможные варианты действия корпусов. Проигрывание предстоящей задачи проводилось со знанием дела, предусматривался целый ряд возможных случаев и затруднений, которые могут возникнуть в ходе боев. В то же время Рыбалко обращал внимание на организацию службы восстановления, ремонта, боевого питания танковых войск. Особо остановился командарм на организации взаимодействия с авиацией, артиллерией и, в частности, с 60‑й армией, на участке которой танкистам предстояло входить в прорыв.
Вот Рыбалко повернулся к Головачеву и попросил его подойти поближе.
— Вы, Александр Алексеевич, пойдете с бригадой в передовом отряде, — сказал он.
Уже по этим первым словам Конев понял, что Рыбалко с особой любовью относится к Головачеву и доверяет ему выполнение сложной задачи.
— Это нелегкая ноша, — продолжал Рыбалко. — Вам надлежит вот здесь, — командарм показал указкой на ящике с песком место входа в прорыв, — войти в соприкосновение с противником, сбить, смять его и захватить переправы на реке. Этим вы обеспечите переправу всего корпуса и выход его на оперативный простор. За вами пойдет вся танковая армия...
Конев посмотрел на Головачева и увидел, что тот внимательно слушает, чтоб не упустить ни одной детали из указаний Рыбалко.
— Задача у вас, повторяю, нелегкая и ответственная, — продолжал Рыбалко. — Но я надеюсь, Александр Алексеевич, что именно вы эту задачу выполните. Я знаю вас. Мы с вами не первый день и не первый год воюем. Есть у вас для выполнения этой задачи и необходимый боевой опыт, и силы. Ну, а, кроме того, помните, что вы можете всегда в трудную минуту рассчитывать на мою поддержку.
Рыбалко посмотрел на Головачева и улыбнулся. Улыбка у него получилась хотя и сдержанной, но душевной, теплой. И это тоже понравилось Коневу.
— Хотя я уверен, — продолжал Рыбалко, — что вы справитесь и без такой поддержки. Вы должны к исходу дня выйти в заданный район и в последующем овладеть крупным опорным пунктом обороны противника.
Рыбалко еще раз показал на ящике с песком, точно имитирующем местность в полосе наступления армии, где предстоит сосредоточиться бригаде, в каком пункте войти в соприкосновение с противником, каковы ее ближайшая и последующая задачи. Он сообщил, кто будет соседями Головачева в этом бою справа и слева, назвав каждого из командиров по имени и отчеству. Командиров этих Александр Алексеевич хорошо знал, не раз участвовал с ними в боях. Он только мельком посмотрел на них, оторвав взгляд от ящика с песком, и, кивнув, подумал: «Порядок. Эти не подведут, за фланги можно не беспокоиться». Рыбалко прочитал эту мысль на одухотворенном лице комбрига, но все же счел нужным повторить ее вслух:
— Соседей своих вы знаете по прежним боям. Оба они храбрые, волевые командиры. Уверен, что они вас всегда поддержат и выручат, если понадобится. Так что вы рвитесь вперед без оглядки, без лишнего беспокойства за свои фланги. Главное — ошеломить противника, не дать ему опомниться и разбить прежде, чем он соберется с силами и подтянет резервы. Информируйте о себе почаще, чтобы командир корпуса и я знали, где вы находитесь, и в случае нужды могли поддержать и развить ваш успех. — Рыбалко сделал короткий жест в сторону стоявшего тут же генерала — командира корпуса и снова повернулся к Головачеву: — Вот с вами и все, Александр Алексеевич. Желаю успеха в бою и жду с победой.
Рыбалко перевел взгляд на стоявшего рядом с Головачевым командира танковой бригады. Конев насторожился. «Как сейчас поступит Рыбалко? — подумал он. — Не изменит ли своего тона?»
— Вам, товарищ гвардии полковник, и возглавляемой вами бригаде, — начал Рыбалко, — ставится такая задача...
Конев подумал, что к командиру танковой бригады Рыбалко более строг и официален, чем к Головачеву. Но уже в следующий момент Рыбалко назвал танкиста тоже по имени и отчеству, охарактеризовал противника, с которым тому предстоит встретиться, сказал, что противник сильный, имеет много танков, но для нас он не новый, мы его уже били и на этот раз побьем. Только действовать надо смело, атаковать во фланги и с тыла, используя большую подвижность и маневренность наших подразделений.
— Так что на вас и ваших людей я надеюсь, — подчеркнул Рыбалко. — С задачей вы справитесь.
Теперь уже о Головачеве Рыбалко говорил как об одном из соседей, который не подведет, потому что сам хорошо знает, что такое взаимная поддержка и взаимная выручка в бою, и умеет смелыми и решительными действиями способствовать продвижению частей и подразделений корпуса.
Стало ясно, что никого особо Рыбалко не выделяет, а его манера отдавать приказ не казенными словами, а как бы разговаривая, беседуя с людьми, свидетельствует лишь о его большой человечности и глубоком уважении к тем, кем ему поручено командовать.
«Не захваливает ли он командиров? — подумал Конев и тут же отбросил эту мысль. — Нет, конечно, не захваливает. Их невозможно захвалить». И скорее всего, все, что о них говорит командарм, является чистой правдой, и Рыбалко говорит об этом только потому, что он хочет, чтобы они знали об этом, знали о его оценке и там, в бою, чувствовали эту его оценку и старались ее оправдать. Этот эмоциональный настрой командиров на период сражения Рыбалко тоже ставит на службу победе.
Конев вспомнил, как недавно они с членом Военного совета фронта генералом Крайнюковым докладывали в Ставке Верховного Главнокомандования в Москве план предстоящей операции. План этот был выношен долгими неделями размышлений, явился итогом глубокого изучения противника, своих возможностей, кропотливой работы командиров и штабов. Конев исходил при этом из того, чтобы сам замысел операции позволял поставить противника в такие условия, при которых он не мог бы использовать всю свою мощь, а наши войска, напротив, обрели бы дополнительную силу. Командующий фронтом и его штаб думали о тех, кто будет непосредственно на поле боя претворять в жизнь намеченный план операции, и хотели до максимума облегчить им задачу, чтобы сохранить людей и технику для новых ударов по врагу.
Цель предстоящей операции командование фронтом видело в том, чтобы рассечь немецкую группу армий «Северная Украина», разгромить ее по частям, освободить западные земли Украины от гитлеровских захватчиков и начать освобождение Польши. Вместе с начальником штаба фронта генералом Соколовским, с офицерами разведотдела Конев скрупулезно анализировал данные о противнике. Они заставляли отнестись к противнику весьма серьезно. Его группировка насчитывала более сорока дивизий. В распоряжении немецкого командования имелось свыше 600 тысяч солдат и офицеров, а с тылами — 900 тысяч человек, 900 танков и штурмовых орудий, 6300 орудий и минометов, 700 самолетов и много другого вооружения и техники.
Командующего фронтом интересовали оперативные резервы противника. Они оказались достаточно крупными. По данным разведки, юго-западнее Коваля находились две танковые и пехотная дивизии, на Львовском направлении — также две танковые и пехотная дивизия, на станиславском — две танковые и две пехотные дивизии. Было ясно, что хорошо развитая дорожная сеть позволит врагу быстро маневрировать этими резервами.
На решение командующего фронтом немалое влияние оказала и оценка местности. Она позволяла противнику организовать сильную оборону. Северная часть полосы наступления фронта представляла собой равнину, на которой много болот, в центре, на львовском направлении, холмы, реки и овраги с высокими, крутыми склонами, а южная часть — гористая. В середине июля противник создал оборону из трех полос общей глубиной сорок — пятьдесят километров.
Перед принятием решения командующий и его штаб, все начальники родов войск работали с большим напряжением. Взвешивались все «за» и «против», сравнивались и сопоставлялись многочисленные, подчас разноречивые сведения, выбирались наиболее выгодные места для сосредоточения и наступления наших войск. Вот почему Конев чувствовал себя уверенным, когда докладывал в Ставке план операции. По замыслу командования фронтом предполагалось нанести два мощных удара и прорвать фронт противника на двух направлениях, отстоящих один от другого на расстоянии в шестьдесят — семьдесят километров. Конев с указкой в руке подошел к карте и показал эти направления. Первый удар — из района западнее Луцка на Сокаль — Рава-Русская. Второй удар — из района Тернополя на Львов с задачей разгромить львовскую группировку противника и овладеть мощным узлом обороны Львовом и крепостью Перемышль.
Кажется, доводы Конева в пользу предложенного решения были убедительны. Но Сталин, молчавший на протяжении всего доклада, поднявшись, сказал, что он считает нанесение фронтом двух ударов нецелесообразным. Более разумно, сказал он, наносить один удар — на львовском направлении. У советских войск есть уже опыт нанесения таких ударов. На ряде фронтов наибольший успех обеспечивался при нанесении только одного очень мощного удара. Нанесение двух ударов, говорил Сталин, создаст определенные трудности и потребует больших усилий со стороны командования и войск. Все это может усложнить управление войсками и ослабить силу удара по противнику.
Конев продолжал отстаивать свою точку зрения. Он как бы видел перед собой наши наступающие войска. И ширина полосы фронта, и силы, которыми он располагал, позволяли нанести два удара. На львовском направлении противник создал крепкую, глубоко эшелонированную оборону. Местность позволяла ему упорно сопротивляться. И если ему удастся задержать здесь наши наступающие войска, он легко сможет подбрасывать к месту нашего прорыва войска с других направлений. Нанесение двух ударов лишит его возможности маневра, облегчит задачу наших войск. Конев говорил и о том, что один удар не обеспечит высокого темпа наступления и, следовательно, не сулит успеха. Придется прогрызать плотную оборону противника, штурмовать мощные опорные пункты и отказаться от самого главного — от крупных маневренных действий.
Сталин слушал не перебивая. Он лишь сердито попыхивал плохо разгоравшейся трубкой и методично ходил вдоль стола, искоса поглядывая на волновавшегося, но сдерживавшего себя Конева.
— Уж очень вы упрямы, — сказал наконец Сталин, останавливаясь. — Хорошо. Проводите свой план и выполняйте его на вашу ответственность.
Конев положил на стол указку и сел на место. Нервное напряжение как-то сразу спало, но естественного в таких случаях успокоения, вызванного тем, что план операции утвержден, не наступило.
«Что это со мной?» — подумал Конев, стараясь найти причину этой внутренней расслабленности и какого-то неосознанного еще беспокойства. И вдруг он понял: да, конечно, эти последние слова Сталина насторожили его. Верховный Главнокомандующий предупреждал об ответственности за возможный исход операции. Конев вновь стал перебирать в уме все обстоятельства, заставившие его настаивать на своем решении. Ему вверен фронт, насчитывающий более миллиона человеческих жизней, и он отвечает не только за выполнение плана предстоящей операции, но и за жизнь людей, которых пошлет в бой. Он обязан выиграть операцию с наименьшими потерями в людях и технике. А это возможно лишь при нанесении одновременно двух ударов по группировке противника.
Думая так, Конев постепенно успокаивался. Волнение, вызванное несогласием Сталина с выработанным командованием фронта планом операции, проходило. Оно уступало место уверенной сосредоточенности. План утвержден. Подведен итог колоссальной, напряженной работе сотен людей. Пора переключаться на другой ритм. И, выйдя из кабинета Сталина, где проходило заседание Ставки, он сказал Константину Васильевичу Крайнюкову — первому члену Военного совета фронта, которого всегда ценил и с мнением которого всегда считался:
— Ну, часть пути пройдена. Теперь за дело, за подготовку операции. Если где проморгаем, скидок нам не будет. Слышали, как товарищ Сталин сказал об ответственности?
— Да, конечно, — как всегда, кратко и сдержанно ответил генерал Крайнюков. — Все, что зависит от политсостава, коммунистов и комсомольцев, — будет сделано. Мобилизуем все силы. Уверен, что операция увенчается успехом.
Конев окончательно успокоился.
...Слушая теперь Рыбалко, наблюдая за тем, как командарм готовит войска к предстоящей операции, маршал все больше убеждался, что спорил он тогда со Сталиным не зря. Хоть и пришлось поволноваться и потрепать себе нервы, зато теперь есть полная уверенность в успехе. Он сумел передать ее командармам, а командующие армиями понесли ее дальше через командиров корпусов, бригад, таких, как Головачев, Якубовский, Чугунков, Архипов, Слюсаренко, до командиров батальонов, рот, до каждого бойца.
А Головачев был уже целиком во власти предстоящих боев. Он уже прикидывал, как лучше выполнить полученную задачу, кого послать вперед, как использовать силу удара танков и артиллерии. Он с нетерпением поглядывал на танковых и артиллерийских командиров, мечтая поскорее встретиться с ними, договориться о всех деталях взаимодействия в бою.
Он слушал Конева, который выступил после Рыбалко, и все больше убеждался в том, что ему и вверенной ему бригаде предстоит долгий и трудный путь и от него и его товарищей по бригаде — от командира до бойца — будет во многом зависеть, насколько этот путь будет долгим и насколько трудным.
Конев пробыл в армии до тех пор, пока не выявил все ее возможности и все ее нужды. Он уехал, пообещав Рыбалко ускорить пополнение частей и подразделений людьми, техникой, вооружением.
Катя Фетисова шла в то теплое летнее утро по узкой лесной тропинке. Встала она рано, успела побывать в минометном батальоне, уточнить необходимые ей цифры для строевой записки и теперь возвращалась в штаб бригады, в свою четвертую часть.
Солнце только встало и не успело еще согреть землю. На траве, на листьях деревьев серебрились капельки росы. От этого лес казался очень нарядным и красивым. Катя шла по мокрой от росы траве и не могла налюбоваться сказочной красотой земли, белоствольными березами, изумрудными листьями. Кругом стояла такая тишина, словно и не было войны, не было смертей и не приходилось ей каждый день уточнять списки оставшихся в живых.
От минометчиков Катя возвращалась с хорошим чувством. Такое бывает только после встречи с друзьями. А в минбатальоне у нее в самом деле были хорошие друзья, к которым она питала особое расположение. Все-таки они спасли ее тогда, когда она выходила из окружения под Харьковом. Она блуждала в завьюженном, страшном лесу обессиленная, измученная голодом и холодом и, конечно, замерзла бы, потеряв всякую надежду на спасение, если бы не встретились ей на пути минометчики. Их командир — тогда еще старший лейтенант — Петр Черказьян появился из пурги, словно привидение. Она сначала так и подумала, что ей привиделось, будто по лесу идет человек. И, взглянув на этот призрак, который то появлялся между деревьев в белесой дымке, то вновь исчезал, она опустилась на снег и поползла от него в другую сторону.
Она уже отчаялась когда-нибудь попасть к своим, уже свыклась с неизбежностью смерти, когда Черказьян заставил ее подняться с земли, успокоил, отогрел и взял с собой. Они потом еще долго блуждали по лесу, натыкались на гитлеровцев, отбивались от них и прорывались сквозь линию фронта. Но все это казалось ей уже легким делом, потому что она была в своей семье, в своем подразделении, которое не просто блуждало, а вело бои и имело определенную цель — выйти к своим. Она поняла тогда, за время своего блуждания по лесу, что самое тяжелое чувство — это чувство одиночества. Недаром говорят в народе, что на миру и смерть красна.
Она не могла забыть того, что сделали для нее минометчики, и теперь при каждом удобном случае забегала к ним. В минбатальоне она чувствовала себя будто среди родных. Может быть, ощущение это приходило к ней еще и потому, что сами минометчики умели между собой очень дружно жить. Такое впечатление, что она побывала в семье, где каждый за всех, а все за одного, у нее оставалось каждый раз после коротких посещений минбатальона. Коротких потому, что, когда начинались бои, минометчиков обычно придавали побатарейно мотострелковым батальонам. И тогда найти их было трудно.
Еще в тот памятный зимний день в лесу под Харьковом, когда она встретилась с ними, Катя поняла, что командир минометного батальона капитан Петр Черказьян и его теперешний заместитель большие фронтовые друзья. Они и звали друг друга между собой по имени. Когда в 1943 году в минбат заместителем командира по политчасти пришел молодой лейтенант Костя Кулешов, друзей стало трое.
Но дружба дружбой, а службу все трое несли исправно. В боях себя не щадили. В общем-то Кате редко удавалось видеть их всех вместе. А в боях и вовсе она их не встречала. Но она всегда радовалась, когда узнавала о них что-нибудь. Недавно, например, начальник политотдела гвардии подполковник Курилов в политдонесении отметил искусство меткой стрельбы Черказьяна. Катя и раньше слышала, что о командире минометного батальона говорили в бригаде как о мастере огня, не дающего промаха. Командиры мотострелковых батальонов хвалили его на точность стрельбы, за умение быстро переходить на поражение целей. Она подумала тогда, что, наверное, это тоже талант — уметь быстро поразить цель, накрыть врага огнем. На войне такой талант ценится по-особому. Он приносит успех бою. Именно за такой талант, за которым стоял нелегкий, повседневный труд и непрерывная учеба, освоение накопленного опыта, за такой талант в бригаде уважали Петра Черказьяна. Катя сама не раз слышала от командиров мотострелковых батальонов похвальные отзывы о минометчиках. А недавно об этом говорил на совещании и сам командир бригады полковник Головачев, призывая стрелять по врагу, как офицер Черказьян. Катя узнала об этом от помощника начальника штаба бригады. С ним у нее были хорошие отношения. Ей даже казалось, что она его любила. Но пока шла война, она старалась сдерживать свои чувства.
Однажды Катя спросила у Черказьяна, где он научился так метко вести минометный огонь. Петр посмотрел на нее, как ей показалось, с некоторым удивлением, словно бы говоря: «Откуда вы беретесь с такими наивными вопросами?» Но ответил серьезно:
— Раз война, то надо воевать по-настоящему.
И Катя подумала, что он из тех людей, которые все делают на совесть.
Катя знала, что в бригаде и бойцы, и командиры зовут ее между собой «гвардии Катюша». Иногда кто-нибудь, забывшись, к ней так и обращался. Она не обижалась. Была она маленькая и тоненькая, и такое солидное прозвище не очень-то шло к ней. Скорее, оно звучало иронически. Но когда прозвище пристанет к тебе, от него уже не отобьешься. Эту приставку «гвардии» присовокупили ей вскоре после того, как бригаде присвоили наименование гвардейской. До того Катя была для всех просто Катюшей. Всех стали называть по воинскому званию с добавлением слова «гвардии». Гвардии капитан, гвардии рядовой. А Катя стала гвардии Катюшей. Если бы она даже и захотела обидеться на такое прозвище, это оказалось бы совершенно бессмысленным. Она приняла новую приставку к своему имени как нечто вполне естественное. И только улыбалась в ответ, если ее так называли.
Солнце бросало яркие лучи между деревьями. Они ложились на траву, и она купалась и переливалась изумрудным светом в этих золотых лучах. Катя замедлила шаги, и взгляд ее упал на серебристые колокольчики ландышей, поднимавшихся на тонкой ножке среди зеленой листвы. Ландыши были так нежны и так беззащитны среди бушевавшей войны, что Катя невольно остановилась и, опустившись на колени, взяла в ладони белоснежный цветок. В ней проснулась нежность, чувство, о котором она уже стала забывать. От цветка исходил приятный, еле уловимый аромат. Катя склонялась все ниже и ниже, стараясь насладиться этим земным ароматом. На какое-то мгновение она забыла о войне. Выпрямившись, она посмотрела вокруг и увидела теперь, как из-под каждого куста кивают ей белыми головками ландыши. Руки ее снова потянулись к цветам. Ей захотелось унести их с собой, как символ радости и жизни, как признак обновления природы. Она наклонилась и сорвала ландыш.
Так она стояла среди деревьев с беленьким цветочком в руке. Катя была очарована сказочно-красивым видом леса, неожиданно взбередившими ее душу цветами. И у нее защемило сердце оттого, что лишена она возможности каждодневно любоваться красотами земли, потому что смерть летает вокруг. Катя нарвала букетик ландышей и ускорила шаг, стараясь наверстать упущенное время и поскорее прийти в штаб.
Она с детства любила цветы. И теперь несла этот маленький букетик ландышей как вестник того неповторимого времени, когда беспечно и бездумно бегала она по лугам и приносила домой охапки полевых цветов. Она с наслаждением разбирала их, расставляла по вазам с водой и, сев у окна, ждала, когда придет мать, чтобы похвастаться принесенной в дом красотой.
Поминутно подносила она ландыши к лицу, ощущая их неповторимый аромат, и думала, как она поставит их в своем крохотном уголке и будет любоваться ими и вспоминать счастливую пору детства. Потом ей пришла в голову мысль, как могут обрадоваться этим цветам бойцы и командиры, которые только недавно вышли из боя и, может быть, завтра снова пойдут вперед. Когда они воюют, они не замечают цветов. Потому что цветы — вестники жизни, и война, сеющая смерть, — несовместимы. Но они воюют во имя жизни. И конечно, им дороги цветы, напоминающие о доме, о семье, о любимых...
Катя понимала, что она не может одарить этим маленьким букетиком ландышей всех бойцов и командиров, даже тех, кто работает в штабе. Поэтому надо отдать их кому-нибудь одному. Кому? Может быть, тому, кого она любит? Но это доставит радость только им двоим. А что, если отдать цветы тому, кого любит вся бригада, все бойцы и командиры, кого за глаза все любовно называют батей? Пусть цветы украсят его фронтовую комнату и позволят хотя бы на миг забыть о войне.
Она была уже в расположении штаба бригады и уверенно направилась к домику, где разместился комбриг гвардии полковник Головачев.
У дверей домика стоял часовой. На вид совсем мальчик. Невысокого роста, худенький, смуглый. Катя подошла, протянула букетик ландышей и сказала:
— Володя, будь добр, передай комбригу.
Часовой взял цветы. Катя поблагодарила его и пошла дальше, к домику, где расположилась строевая часть бригады. Она отошла уже достаточно далеко, когда услышала звавший ее голос. Часовой бежал за ней и кричал:
— Катюша, вернись. Тебя вызывает командир бригады.
Катя подумала: «Зачем командир бригады может меня вызывать?» Она даже испугалась немного. А вдруг в сведениях что-нибудь перепутала!
Она прошла мимо приветливо улыбавшегося Володи Пылаева, постучала в дверь и, получив разрешение войти, вошла и остановилась у порога. В комнате увидела двоих — командира бригады гвардии полковника Головачева и у окна начальника политотдела гвардии подполковника Курилова. Сразу заметила, что ландыши в стакане с водой стоят на столе. Вытянувшись, доложила:
— Товарищ гвардии полковник, гвардии сержант Фетисова явилась по вашему приказанию.
Головачев подошел к ней и, как ей показалось, посмотрел на нее то ли с удивлением, то ли с благодарностью. А может, два эти чувства были соединены воедино. Потому и показался ей его взгляд каким-то особенным. И в голосе его, когда он заговорил, прозвучала уже забытая им за годы войны ласка и теплота.
— Вот полюбуйтесь, — сказал он, чуть обернувшись к Курилову. — Единственная девушка в бригаде догадалась подарить цветы командиру. Катюша, ведь это мои любимые цветы!
И лицо у него стало грустным, глаза заметно подернулись влажной поволокой. Катя поняла, что напомнила ему, видимо, самое дорогое. Может быть, его, как и ее, перенесли эти цветы в пору далекого детства, напомнили о незабываемых днях юности, о родных местах. Кто знает...
— Вот что, Катюша! — сказал Головачев уже другим, более спокойным голосом. — Раз вы такая хорошая девушка, садитесь с нами, угощу компотом.
На столе тут же появились три стакана с фруктовым компотом. Катя застеснялась, не зная, как ей поступить.
— Садитесь, садитесь, — пригласил Головачев. — От души приглашаю.
— Конечно, садитесь, — поддержал комбрига Курилов. — Компот хороший. Я пробовал.
Катя села на стул и робко взяла стакан с компотом.
— Вот ложечка, — сказал комбриг. — А чтобы вы не стеснялись, я тоже за компанию одолею еще стаканчик.
Теперь Катя почувствовала себя свободнее. Она даже рассказала, почему этим утром оказалась в лесу и как ей пришла мысль подарить комбригу букетик ландышей.
Головачев поставил на стол пустой стакан из-под компота и спросил:
— Ну, что? Вкусно? А вы отказывались.
— Правда, вкусно, — призналась Катя. — Спасибо.
— Это вам спасибо. За цветы, — сказал Головачев.
Он опять подсел к столу, и Катя, попрощавшись, вышла.
Идя к штабному домику, она все думала: сказать или не сказать Павлу Кияну, ее любимому, о том, как она подарила цветы комбригу и как Головачев угощал ее вкусным фруктовым компотом? Решила: лучше сказать, а то сам узнает и еще бог весть что вообразит.
Предположения Конева относительно крепости немецкой обороны и возможности противника маневрировать своими резервами вскоре оправдались. Хотя разведка, казалось бы, детально вскрыла укрепления противника и систему его огня, в ходе артиллерийской подготовки не удалось подавить все огневые точки. К тому же к основным опорным пунктам своей обороны враг постоянно подбрасывал свежие силы. Конев и прежде не тешил себя надеждами на легкость прорыва обороны противника на львовском направлении. Заранее было известно, что здесь у врага очень сильная оборона, опирающаяся на естественные рубежи и хорошо развитые системы инженерных сооружений, артиллерийского и минометного огня. Начавшие наступление 14 июля главные силы 60‑й и 38‑й общевойсковых армий к исходу дня продвинулись лишь на три — семь километров. Немецкое командование, создав ударную группировку из 1‑й и 8‑й танковых дивизий, сумело на некоторых участках потеснить части 38‑й армии. В воздух поднялись наши бомбардировщики и штурмовики. За день они сделали две тысячи самолето-вылетов, дезорганизовали вражеские танковые дивизии, нанеся им значительные потери.
Части 60‑й армии прорвали оборону противника на глубину до семнадцати километров на узком участке всего в четыре — шесть километров между населенными пунктами Колтов и Тросьцянец Малы. Через этот так называемый колтовский коридор, простреливаемый артиллерией и минометами противника, Рыбалко ввел в сражение свою 3‑ю гвардейскую танковую армию.
Головачев в этих боях, как всегда, тесно взаимодействовал с танкистами. Бригада начала выдвигаться 15 июля, когда немецкие танковые дивизии еще яростно контратаковали части 38‑й армии, а артиллерия и минометы противника старались закрыть колтовский коридор.
Бригада еще не вступила в бой, а уже понесла потери от сильного огня артиллерии и минометов противника. Это очень беспокоило и настораживало Головачева. А ему так важно было сохранить боеспособность людей. Он подготовил их заранее к ночным атакам и был уверен в успехе. Ему бы только вырваться на простор.
Было обидно, что после нескольких месяцев кропотливой и напряженной учебы бойцы гибнут теперь, еще не вступив в дело. Велики эти потери или нет, пока не ясно, но комбригу было жаль каждого бойца. То из одного, то из другого батальона поступали донесения: «Несу потери от артиллерийского и минометного огня противника».
Головачев приказал ускорить движение, форсированным маршем проходить открытые места, укрываться в лесах. Его начал беспокоить Давыденко. Сообщение от него поступило самое лаконичное: «Вышел в исходный район». И все. А как потери? В каком состоянии вышел? Об этом ни слова. Не в силах больше оставаться в неведении, Головачев направился в батальон.
Он стремился еще и к тому, чтобы в ночь, когда бригада войдет в прорыв и вступит в соприкосновение с противником, быть поближе к войскам и суметь повлиять на складывающуюся обстановку.
Давыденко он нашел на западной опушке леса, в том самом пункте, куда приказано было ему выйти. Комбат встретил его на широкой просеке и увлек за собой в глубокую, еще свежую траншею.
— Противник ведет огонь по площадям, — сказал он. — Хотя и не очень опасно, но все же лучше укрыться.
— Как потери? — спросил Головачев.
— Всего несколько человек, — ответил Давыденко. — От случайных попаданий.
— Сумел преодолеть зону огня?
— Да. Пристрелянные противником участки прошел на больших скоростях. А потом — в лес. И здесь занял оставленные фашистами траншеи. Считаю, что до нового броска вперед укрылся надежно. Сохраню силы для атаки.
— Молодец! — не смог сдержать улыбки Головачев. — Вот за это тебя и люблю. За то, что умеешь и противника побить, и людей сохранить.
Они шли по траншее и повсюду встречали изготовленные к бою пулеметы, затаившихся в ячейках автоматчиков. Внешне лес казался вымершим. Но стоило присмотреться попристальнее, и можно было увидеть прикрытые свежесрубленными ветками танки, стоявшие за кустами артиллерийские орудия и минометы.
— С танкистами и артиллеристами хорошо договорились? — спросил Головачев.
— Да, лично встречался. Условились о десанте на танках и сигналах. Командиры рот тоже побывали у танкистов и артиллеристов. Считаю полезным, чтобы они знали лично тех, с кем будут взаимодействовать в бою.
— Правильно, — оценил действия комбата Головачев. — В разумности таких контактов убедил нас опыт боев.
Они еще раз уточнили на карте задачу батальона, путь его следования.
— Не спал? — спросил Головачев, всматриваясь в утомленное лицо комбата.
— Не довелось, — ответил Давыденко. — Да теперь, наверное, не скоро до койки доберемся.
— А все-таки попробуй отдохнуть, — сказал Головачев, — Главные события, считаю, развернутся ночью. Неплохо иметь свежую голову.
— Может, вы тоже приляжете? — спросил Давыденко. — У меня есть тут в блиндажике подходящее место.
— Да нет, — отмахнулся Головачев. — Я уж теперь как заведенный, на всю операцию. К тому же хочу зайти к танкистам. Лишний раз посмотреть на них не мешает. Есть у тебя с ними связь?
— Есть. Надежная связь. И по радио, и проводная.
— Соедини.
Они вошли в блиндаж, и связист соединил Головачева с командиром танкового батальона. Разговор их длился недолго.
— Да, да! — подтверждал что-то Головачев. — Скажи, что сейчас буду.
Отдав связисту трубку, Головачев повернулся к Давыденко, с нетерпением вслушивавшемуся в разговор.
— Очень удачно позвонил, — сказал Головачев. — Там как раз командир танковой бригады. Не мешает с ним встретиться. Я обещал, что сейчас приду. Какие у тебя планы? Если отдыхать не будешь, то пойдем вместе.
Уже возвращаясь от танкистов, Головачев и Давыденко столкнулись в траншее со старшим сержантом Попковым.
— Иван? — удивился Головачев. — Ты уже здесь?
— Удрал, можно сказать, из госпиталя, товарищ комбриг, — отрапортовал Попков. — Врачи не хотели отпускать. Но я их все-таки убедил, что без меня Львов брать нельзя. Нечестно это будет, не по-товарищески.
— Убедил или все-таки удрал? — спросил Головачев.
— Серединка наполовинку, можно сказать, — усмехнулся Попков. — Сначала удрал, а потом, когда меня задержали, пристращал, что все равно удеру, если добром не отпустят. Сдались, можно сказать, отпустили.
— Да-а! — протянул Головачев. — Научился ты воевать. Даже с медициной.
— Иначе нельзя, товарищ комбриг, — живо отозвался Попков. — Да вы же сами, можно сказать...
— Что я сам делаю, — прервал его Головачев, — это только одного меня касается. Правда, не люблю валяться в госпиталях. И всю ответственность за это беру на себя. А тебе не рекомендую ссориться с медициной.
— Ясно, товарищ комбриг, — потупясь, сказал Попков.
— Чем сейчас занят? — спросил Головачев.
— Да только что вернулся от танкистов, — ответил Попков. — С командиром танка договорился, можно сказать, как вместе воевать будем. Берут они нас на броню. А мы, соответственно, в благодарность за это их оберегать будем. От гранатометчиков и, можно сказать, прочей опасности.
— Выходит, мы с тобой в унисон действуем, — похвалил Головачев. — Я тоже с комбатом твоим от танкистов иду.
— Без дружбы в бою нельзя, — вставил Попков. — И с артиллеристами, и особенно с танкистами. Одно дело, можно сказать, делаем.
— Обедал? — спросил Головачев.
— Так точно. Уже успел. Насчет обеда, пока жаркого боя нет, у нас, можно сказать, порядок. На все отделение в окопы принесли.
— Тут ты, Иван, опередил нас с комбатом, — сказал Головачев. В танкистам мы на обед опоздали, да и здесь, наверное, уже отобедали. Как думаешь, Корнеич, покормят нас у тебя?
— Покормят, — уверенно сказал Давыденко. — У меня повара смышленые.
— Тогда пошли, — поторопил его Головачев. — Удачи тебе, Иван.
Ночью передовой батальон бригады, пройдя через боевые порядки действовавшей здесь стрелковой дивизии, на танках вырвался к переправе через реку Злочевка. Гвардии старший сержант Попков, сидя с отделением на броне танка, издали увидел темную ленту реки.
— Приготовиться! — крикнул он, потверже сжимая в руке автомат.
Танк кивнул носом, спускаясь к реке. Попков едва удержался на нем и в следующее мгновение, чутьем угадав, что танк, развернувшись, сейчас затормозит, подал команду:
— Пошел!..
Он спрыгнул на сухой песок и метнулся к мосту. Заметил бегущих вниз гитлеровцев и нажал спусковой крючок автомата. Длинная очередь сверкающих пуль разрезала темноту. Зная, что с оставшимися еще в живых гитлеровцами справятся спешащие за ним бойцы, Попков вбежал на мост. Увидел сзади громаду танка. Махнул рукой и крикнул:
— Вперед!
Попков знал, что поблизости могут быть гитлеровские солдаты с противотанковыми гранатами и фаустпатронами. Если он с бойцами своего отделения не уничтожит их, они могут подбить наши танки. И он побежал вперед, расчищая путь автоматным огнем.
Головачев, сразу же оценив значение этого первого успеха, двинул к переправе второй батальон. Вскоре на западный берег реки переправились минометчики. Во взаимодействии с 55‑й танковой бригадой, артиллерийским и минометным полками бригада захватила переправу и, отбрасывая противника, двинулась к Княже.
— Соедините меня с командиром корпуса, — приказал радисту Головачев.
Он с нетерпением ходил по старой, только что отбитой у противника траншее, дожидаясь, когда обеспечат связь. Торопил радиста:
— Ну, как? Есть связь? Побыстрее, прошу.
Но радист уже передавал ему трубку. Говорил начальник штаба корпуса. Головачев доложил ему обстановку.
— Вышел в заданный район, — сообщал он. — Да, да! Форсировал реку и захватил переправу. Все батальоны уже на той стороне и сам тоже. Продолжаю развивать наступление. Прошу поддержать огнем.
Захват переправы через реку Злочевка обеспечил выход корпуса на оперативный простор. Через несколько дней бригада, действуя в передовом отряде корпуса, завязала бои на подступах к Львову. Головачев надеялся вскоре со своего наблюдательного пункта уже рассматривать город.
В 1941 году Дуся Трифонова закончила десять классов средней школы. Впереди — мечта об университете, тревоги, связанные с подготовкой к экзаменам, может быть, даже с переездом в большой, незнакомый город.
И вдруг странное, невообразимое известие: война! В первый же день Дуся побежала в райком комсомола. После настоятельных просьб и слез ее призвали в Красную Армию. И вот она уже на курсах радистов в Куйбышеве. Тоже учеба, но совсем другого рода, совсем не та, о которой она мечтала в школе. Но именно такая учеба нужна была ей теперь. Жизнь меняла взгляды.
В октябре 1942 года ее послали на Сталинградский фронт. Она участвовала в великой битве на Волге, радовалась, что есть и ее доля заслуг в окружении немецко-фашистской армии и в разгроме этой группировки. На 1‑м Украинском фронте ее ранило. После госпиталя — направление в 23‑ю гвардейскую мотострелковую бригаду. Ей сказали, что она будет обеспечивать связь командира бригады с подразделениями.
Дуся поначалу даже оробела. Она уже немало слышала о Головачеве. Говорили, что он строг, не терпит задержки со связью, не принимает в расчет никакие оправдания.
— Не повезло тебе, — говорили ей новые подруги. — Намучаешься как следует.
...Только что закончился бой. Батальоны закрепились на достигнутом рубеже. В штабе бригады еще не умолкла суета. Трещали полевые телефоны. Уточнялись боевые позиции батальонов, готовилось донесение в штаб корпуса.
А повара уже спешили с обедом. Пока затишье, надо успеть накормить и командиров, и бойцов. В домик, где располагался штаб бригады, Дуся вошла как раз в тот момент, когда комбриг собирался обедать. Миска с борщом уже стояла перед ним на столе. Сидевшие тут же офицеры уже взялись за ложки.
Дуся доложила о себе. Комбриг встал из-за стола, подошел к ней.
— Новенькая? — спросил он. — Радистка? В самое время прибыли. А у меня сегодня как раз радиста ранило. Давно на фронте?
— С сорок второго.
— После десятилетки — курсы и на фронт. Так ведь? Угадал?
— Да. Курсы окончила, товарищ гвардии полковник, и сразу под Сталинград.
— О-о! Сталинград — это суровая школа. Значит, уже прошли сквозь огонь. И ранение было? После госпиталя прямо к нам. Не захотелось сидеть в тылу. Это по-нашему, по-гвардейски. Комсомолка? Опять-таки хорошо. Ну как, справитесь? У нас тут, знаете, дело ответственное. Связь необходима не только с батальонами, но и с поддерживающей артиллерией. Не растеряетесь?
Дуся не успевала отвечать на его вопросы. Она лишь покачивала головой: да или нет.
— Ладно, — сказал Головачев. — Соловья баснями не кормят. Садитесь с нами обедать.
Девушка никак не могла побороть свою робость.
— Нет, нет, — снова закачала она головой. — Я лучше подожду.
Комбриг нахмурился.
— Знаете, здесь не вечеринка, — сказал он. — Расшаркиваться перед вами некогда. Садитесь и ешьте. Скоро бой. Какой из вас боец на голодный желудок.
— Я лучше у себя с бойцами пообедаю, — попыталась еще раз отказаться Дуся, чуть отступая назад.
— Вы в нашем монастыре своих законов не устанавливайте, — шутя, заметил Головачев. — У нас все свои. Все просто. Помните русскую пословицу: дают — бери, а бьют — беги. Она, правда, к нам на сегодня не совсем подходит. На фронте, даже если тебя бьют, не беги, держись. А вот за столом она вполне годится. Не будете есть, накажу. Сразу станете шелковой. — Он усмехнулся своей шутке и спросил: — Ну как, уговорил? Будете модничать — и я из-за вас без обеда останусь.
Дуся робко сняла пилотку, присела за стол.
— Вот так-то лучше, — улыбаясь, подбодрил девушку Головачев. — Смелых я люблю. Поедим — и в бой. Рацию хорошо знаете?
— Ни разу еще не отказывала, — сказала Дуся.
— Вот и хорошо.
Через час батальоны снова пошли в атаку. Перед ними был Львов. Передовой отряд бригады все ближе подходил к городу. Головачев приказал выдвинуть орудия и минометы в боевые порядки мотострелковых рот и огнем содействовать их продвижению. Дуся едва успевала передавать его команды. Он не заставлял себя ждать, говорил четко и громко. С того момента как начался бой, он был очень сосредоточен и, казалось, вовсе не замечал радистов. Все его внимание было сосредоточено на том участке, где шел бой, на том, как продвигаются подразделения и что им мешает, на том, как ведет себя противник. Он был увлечен.
Древний Львов притягивал к себе бойцов. Введенная вслед за 3‑й гвардейской танковой армией 4‑я танковая армия генерала Лелюшенко подходила к городу с юга. Она получила от Конева приказ не ввязываться танковыми соединениями во фронтальные бои за Львов, а обходить его, отрезая противнику путь отхода на юго-запад и запад.
Но слишком велика была притягательная сила Львова. Всем хотелось участвовать в схватке с противником непосредственно на его улицах. И армии волей-неволей втягивались в затяжные уличные бои. Наступление планировалось на утро 20 июля. Но в тот день овладеть городом танковым армиям не удалось. Противник подбросил подкрепление со станиславского направления. К тому же дороги раскисли, возникли трудности в снабжении армий, особенно 3‑й танковой.
Только что вернувшийся из войск на командный пункт фронта член Военного совета генерал Крайнюков поделился с Коневым своими впечатлениями, рассказал о тех трудностях, с которыми встретились наступающие армии.
— Я понимаю, — хмуро ответил Конев. — Действительно, прошедшие накануне сильные дожди испортили дороги. Всего, как говорится, не предусмотришь. Но все это преодолимо. Можно и нужно срочно подтянуть отставшие тылы третьей танковой армии. Но главное, по-моему, в другом. Допущена ошибка в оценке местности перед Львовом. И это надо признать. И исправить немедленно. Я вполне разделяю чувства Рыбалко. Но получилось не очень складно. Вот посмотрите. — Конев приблизился к карте. — Стремясь поскорее взять город, Павел Семенович двинул войска прямо по дороге Красное — Львов. И уперся в торфяное болото, что северо-восточнее города. Теперь доносит, что местность труднопроходима, движение танков застопорилось. А между тем в приказе фронта указывалось: обходить Львов глубже с запада.
Конев оторвал взгляд от карты, в задумчивости прошелся вдоль стола. Крайнюков понимал, как беспокоят сейчас командующего фронтом действия 3‑й танковой армии, маневру которой придавалось особое значение.
— Член Военного совета армии генерал Мельников уже вплотную занялся тылами третьей танковой, — сказал он. — Думаю, он выправит положение.
— Я тут попытался подумать за противника, — отозвался Конев. — Он только и ждет, чтобы мы втянулись в затяжные уличные бои за Львов или чтобы наши танки завязли в этом проклятом болоте. Не пойму, как это Рыбалко, опытный командарм, всегда отличавшийся продуманностью своих оперативных решений, на сей раз ввязался в тяжелые бои под Львовом на очень неудобной местности. Выгодные же условия для маневра армии в обход города с северо-запада и запада не использованы.
— Львов притягивает, — заметил Константин Васильевич Крайнюков.
— Противник, между прочим, на этом тоже строит свой расчет, — сказал Конев. — И немалый. Вот посмотрите. — Командующий вновь подошел к карте. — Опередив нас, он сумел укрепить действующую под Львовом группировку переброшенными из района Станислава тремя дивизиями. Я вижу один выход: продолжать настойчиво выполнять первоначальный замысел, глубоко обходить Львов с северо-запада и запада, заставляя противника под угрозой окружения отходить из города.
Конев вызвал к себе оперативного работника штаба.
— С Рыбалко есть связь по ВЧ? — спросил он.
— Пока нет. Только по радио.
— Бахметьев с приказом фронта к нему не прибыл?
— Не долетел. Вынужденная посадка.
— Тогда вот что, — распорядился Конев. — Запишите. — Он стал диктовать: — Командующему третьей гвардейской танковой армией генералу Рыбалко. Первое. Прикрыться против Львова. Второе. Главными силами армии обходить Львов глубже, имея задачей стремительно выйти в район Яворов, Мостиска, Судовая Вишня, отрезать пути отхода львовской группировке противника на запад. Яновский лесной массив обойти с севера.
Конев распорядился, чтобы с приказом к Рыбалко немедленно был послан представитель командования фронта.
— Перед отбытием пусть зайдет ко мне, — предупредил он. — Я скажу, что еще устно передать Рыбалко.
Получив приказ Конева, Рыбалко немедленно приступил к перегруппировке сил армии. С наступлением темноты 22 июля началось выдвижение главных сил танковой армии в обход Яновского лесного массива.
По донесениям из батальонов, по усилившемуся минометному огню и налетам авиации Головачев чувствовал, как нарастает сопротивление противника. С утра не только он, комбриг, но и все бойцы, начиная от командира батальона до готовящегося к атаке красноармейца, поглядывали на небо. Низкие тучи закрывали его. Временами накрапывал дождь. Погода не летная. Конечно, выгода из этого небольшая. Не будет действовать наша авиация. Где-то не разгромит она подходящие резервы противника, не разобьет позиции его артиллерии и минометов. Но для бойца эти понятия отдаленные. Он о них и не знает. Даже если и видит, как пошли наши штурмовики, то только настроение повысится. А вот если не будет гудеть над тобой да забрасывать бомбами и поливать огнем из пушек и пулеметов авиация противника, тут уж можно вздохнуть с облегчением.
Головачев в глубоком раздумье с досадой глядел на лежащее впереди торфяное болото, на господствующие высоты, занятые противником. Досадовал, что не удалось обойти это болото, что именно их бригаде достался этот неудобный участок. Но, взглянув на карту и окинув взглядом поросшее осокой и низкорослым ивняком обширное поле, понял, что по этой неудобной местности наступает весь корпус, а может быть, и вся армия. Та к что, как ни прикидывай, обойти болото вряд ли удастся. И эти огрызающиеся огнем высоты придется брать с боем, вышибать с них противника.
Александр Алексеевич перевел взгляд на небо, радуясь, что хоть погода избавит от налета авиации противника. И тут увидел, как из облаков вынырнула девятка «юнкерсов». Он едва успел пригнуться, как пули прострочили по мокрой траве. «Вот тебе и нелетная погода», — с досадой подумал Головачев, глядя на фонтаны земли, поднятые взрывами бомб.
Старшего сержанта Попкова бомбежка тоже застала врасплох. Он только что проверил готовность отделения к атаке, сам запасся гранатами и дисками к автомату. Лежащее впереди торфяное болото беспокоило и его. Если бы на танках удалось обойти высоты, на которых засели гитлеровцы, все решилось бы проще. Но приданный им танк застрял в раскисшей торфяной земле. И как ни пытались бойцы стронуть его с места, он только сильнее зарывался в податливый торф.
Пришлось танк оставить и надеяться только на свои силы. Выдвинувшись вперед, Попков смотрел, как же лучше повести ему атаку, все больше склоняясь к мысли о том, что надо броском преодолеть простреливаемое противником пространство, а там уже можно будет обойти высоты и сбить с них фашистов. Хорошо, если наша артиллерия и минометы хоть частично подавят огневые точки гитлеровцев на высотах.
Вынырнувшие из облаков самолеты заставили Попкова укрыться в старой воронке. Строчка пуль прошла невдалеке от него, а одна из бомб упала вблизи от позиций, занятых отделением. Когда рассеялись дым и пыль, поднятые взрывами бомб, Попков пополз назад, к тому месту, где только что гремели взрывы. Он увидел отброшенный в сторону перевернутый станковый пулемет и рванулся к нему. С этим пулеметом сегодня ночью выдвинулся сюда, на правый фланг батальона, младший сержант Лопатин. Планируя атаку, Попков возлагал на него особые надежды. Он с утра договорился с Лопатиным, какие огневые точки нужно в первую очередь подавить, наметил рубежи огня. И вот теперь пулемет отброшен взрывом, а Лопатина нигде не видно.
Гигантскими прыжками преодолев добрых два десятка метров, Попков упал на мягкую от взрыва землю рядом с пулеметом. Он увидел, что с другой стороны к пулеметной ячейке подбежала санинструктор Аня. Раскидав руки, поджав к животу колени, у пулемета лежал Лопатин.
— Что с ним? — спросил Попков.
— Еще не знаю, — ответила Аня. — Сейчас посмотрю.
Она перевернула пулеметчика на спину, провела по груди руками, ища рану.
— Крови нет. Наверное, контужен.
— Николай! Слышишь, Николай! — затормошил Лопатина Попков.
Лопатин открыл глаза, застонал. Он бессмысленным, невидящим взглядом смотрел на Попкова, видимо не понимая, что с ним произошло.
— Ясно, контужен, — сказала Аня. — Давай положим его вот тут. Если не сильно стукнуло, то скоро пройдет.
Попков расстелил плащ-палатку, и они перенесли на нее Лопатина.
— Я пойду посмотрю. Наверное, еще раненые есть, — сказала Аня.
Попков присел около Лопатина. Вскоре тот пришел в себя, приподнялся. Взгляд стал более осмысленным.
— Перейдем в ячейку, — предложил Попков. — Тут небезопасно. Где второй номер?
— За лентами послал, — ответил Лопатин. — И тут она, проклятая, саданула.
— Надо углубить ячейку, — сказал Попков. — Давай помогу.
Самолеты еще несколько раз появлялись над болотом. Но бомбы падали в стороне.
Головачев, обеспокоенный бомбежкой, торопился с последними приготовлениями к атаке. Он приказал сосредоточить максимум артиллерийского и минометного огня по позициям противника на высотах. Организовал группу для выхода в тыл противника и захвата высот. Послал с этой группой самых опытных и боевых воинов — роту автоматчиков и взвод разведки.
Попков беспокоился, что к началу атаки Лопатин еще не сможет вести огонь. Но Николай заверил:
— Все в порядке. Я уже очухался.
Батальон принял на себя весь огонь врага. Как ни долбили по высотам вызванная Головачевым артиллерия и минометы, подавить все огневые точки не удалось. Попков вел отделение от рубежа к рубежу, поднимаясь, едва огонь противника ослабевал. Он рванулся вперед, когда увидел, что ударный отряд обошел противника и завязал бой на высоте. Штурмом батальон выбил противника с высоты и, преследуя его, ворвался в населенный пункт. Попков с отделением захватил первый дом. Крикнул Лопатину:
— Николай, давай сюда пулемет. Теперь у тебя свой дот. Лупи по отходящим гитлеровцам!
В сумерках к дому подошел танк. Его командир высунулся из люка, и Попков узнал своих, тот самый экипаж, с которым он шел еще по колтовскому коридору. Значит, выбрались из трясины. Теперь пойдет легче. Командир танка спрыгнул на землю, и они стали договариваться о новом броске вперед. Их прервал командир роты. Он принес приказ о том, чтобы оставить рубеж соседям, а самим сосредоточиться на сборном пункте, в готовности к маршу. Бригада направлялась в другой район.
Этот приказ командира танкового корпуса о том, чтобы приостановить наступление на Львов и готовиться к маршу, огорчил Головачева. Бригада только что преодолела самый, казалось, опасный участок, это проклятое торфяное болото, где противник мог задержать их надолго. Но они прошли этот, казалось бы, непреодолимый участок, приблизились к городу и могли бы завтра, используя успех и неудержимый порыв бойцов, завязать бои за него. Правда, в уличных боях преимущество было бы на стороне противника. Бригада потеряла свой основной козырь — маневренность. А противник приобрел естественные, труднопреодолимые укрепления. Конечно, сил в уличных боях пришлось бы потратить немало.
Но приказ есть приказ, и Головачев, отведя бригаду, передав соседям занятые ею позиции, засел вместе с начальником штаба за подготовку к маршу. Опыт трех лет войны научил его считать марш таким же видом боя, как и атака переднего края противника. Удачно совершенный марш — это почти выигранный бой. Вспомнился многокилометровый марш вдоль Днепра с букринского плацдарма на лютежский перед взятием Киева. Тогда удалось сохранить в тайне от противника перегруппировку целой танковой армии. Теперь бригаде предстояло совершить еще один стремительный марш. Маршрут превышал тот, лютежский, более чем вдвое. Но и опыта у них прибавилось. Предстояло вклиниться глубоко в позиции гитлеровцев, обойти Львов с северо-запада, выйти в район расположения оперативных резервов противника.
Необычность и смелость нового замысла влекли Головачева. Всю ночь он вместе с начальником штаба, с руководителями служб работал над планом марша. Вызывал к себе начальников тыла бригады, продовольственного и артиллерийского снабжения. При такой протяженности марша с выходом в глубокий тыл противника все надо предусмотреть. И рассчитать пути движения колонн и защиту их от нападения с воздуха и от танковых атак. Обеспечить техническую подготовку машин, снабжение бригады горючим, боеприпасами, продуктами питания и многим, многим другим.
Головачев сам не спал и не давал спать штабу. Все работали до изнеможения.
— Ничего, — успокаивал их комбриг. — Отдохнете на марше.
Когда все расчеты, вся документация были готовы, он сам направился в батальон и разослал работников штаба проверять готовность подразделений к маршу. Курилов, работавший вместе со всеми, ушел в минбатальон, обещая оттуда завернуть к Давыденко, где они с Головачевым договорились встретиться. У Курилова и других его политотдельцев было еще немало дел. Нужно было поговорить с коммунистами и комсомольцами, наилучшим образом расставить их силы на марше, проинструктировать агитаторов, провести беседы о героях недавних боев. И все это — в ограниченное время, одновременно с подготовкой материальной части, машин, оружия.
Отдохнуть во время марша, как предполагал Головачев, не удалось. Пришлось все время следить за тем, как батальоны и приданные подразделения проходят промежуточные и контрольные рубежи, отражать атаки встречных групп противника. Через двое суток в районе Судовая Вишня, в глубоком тылу гитлеровцев, все еще пытающихся удержать Львов, бригада с приданными и поддерживающими ее частями заняла указанный ей участок. Рыбалко возложил на Головачева оборону всего занятого нашими войсками района.
— Ты, Андрей Федорович, чем сейчас занят? — встретил Курилова вопросом Головачев.
— Думаю политдонесение написать, — ответил Курилов. — О проведенных боях не доложил и вот теперь о марше.
— Повремени немного, — попросил его Головачев. Посади кого-нибудь, пусть пока готовит. А мы давай объедем все части, поговорим с командирами. Надо условиться о взаимодействии на случай атаки противника, спланировать наступление на Львов с запада.
Они побывали во всех частях: у гвардейцев 54-й и 55‑й танковых бригад, в артиллерийском полку и в батареях противотанковых пушек. Подталкивать никого не пришлось. Командиры всех степеней сами проверяли готовность своих подразделений к обороне и способность к наступлению.
В артиллерийском дивизионе и застал Головачева звонок начальника штаба гвардии майора Абрамовича.
— Слушаю, — взял трубку Головачев. — Что ж, вполне правильное решение. — Выслушав начальника штаба, коротко сказал: — Сейчас буду. Вызови на командный пункт старшего лейтенанта Давыденко. Если придет раньше, пусть меня подождет.
Новая задача, поставленная перед Головачевым генералом Рыбалко, была не из легких. Предстояло с рассветом начать наступление на Львов с запада. Одновременно выделить передовой отряд — до батальона со средствами усиления — для стремительного движения на Самбор и захвата города, разрушения мостов и переправ, чтобы затруднить отступление противника.
Командир корпуса не скрывал, что задача эта поставлена лично Рыбалко. В приказе, с которым Головачев подробно ознакомился по прибытии в штаб, так и было сказано: «Командующий армией решил...» Прочитав приказ, Головачев посмотрел на шифровальщика: правильно ли он все расшифровал. Тот понял этот немой вопрос и кивнул: «Да, все правильно».
Начальник штаба принес карту с точным расчетом маршрута для передового отряда.
— Давыденко здесь? — спросил Головачев.
— Да, только что прибыл.
— Зови, пусть заходит.
Когда вошел Давыденко, Головачев шагнул ему навстречу, крепко, с чувством пожал руку и жестом пригласил к лежавшей на столе карте.
— Вот, полюбуйся, — сказал он, — какая складывается ситуация.
В общих чертах о ситуации Давыденко уже знал. Но он с любопытством взглянул на карту, где были и неизвестные еще ему подробности.
— Завтра с утра, — сказал Головачев, — наша бригада вместе с танкистами наступает на Львов. А тебе, Антон Корнеевич, как всегда, самая трудная задача. Вот, видишь? — Комбриг показал на Самбор. Давыденко тоже посмотрел на эту точку. Она отстояла от того места, где находились сейчас главные силы бригады, на приличное расстояние, пожалуй, более ста километров.
— Как видишь, — продолжал Головачев, — все пути отхода противника, кроме на Самбор, отрезаны. Даю тебе шесть танков из пятьдесят четвертой танковой бригады, роту саперов, артдивизион и отдельную инженерно-минную роту. Прикинь, как будешь действовать. Потом еще посоветуемся. Твоя задача — опередить противника в захвате важных рубежей, переправ, мостов. Понимаю: чтобы долго держаться, сил у тебя мало. Поэтому, захватив переправы, взорвешь мосты. Вот здесь, северо-западнее Самбора, и здесь — через Днестр, юго-восточнее Самбора. В дальнейшем — овладеть городом Самбор и удержать его, не допуская отхода противника на запад и юго-запад.
Комбат Давыденко продолжал сосредоточенно смотреть на карту. Выгоревшие на солнце брови его то сходились, то расходились у переносицы.
— Ну, чего молчишь? — спросил Головачев.
— Думаю, — ответил Давыденко. — Уже переключаюсь на новое задание.
Головачев пригласил его сесть, сам опустился на стул рядом.
— Антон Корнеевич, — сказал он. — Ты знаешь, как я тебя люблю и как дорожу тобой. Мы с первых дней в бригаде. Познали и радость побед, и горечь поражений. Теряли лучших товарищей. Иногда даже не имели времени, чтоб погрустить над их могилами. Так жал враг. Но побед все-таки было больше. А впереди — Берлин. Самая главная наша победа. И я думаю, если будем хорошо воевать, то мы с тобой еще дойдем до Берлина, прикончим прохвоста Гитлера в его берлоге. Но сейчас об одном тебя прошу — мобилизуйся. Все сделай, а задачу выполни. Чем крепче мы потреплем здесь гитлеровцев, тем легче будет в дальнейшем. Но и береги себя. Иди сейчас к себе, готовься к операции. Попозднее я сам приду, доложишь решение и готовность к действию, еще раз посоветуемся.
Из третьего батальона, от старшего лейтенанта Ивана Журбы, Курилов вернулся поздней ночью, почти перед рассветом. Головачев к этому времени пришел от Давыденко. На батальон Журбы в предстоящем наступлении комбриг возлагал особые надежды. И естественно, беспокоился за него.
— Ты как, Андрей Федорович, вздремнул хоть немного?
— Чуть прикорнул.
— Тогда расскажи, как у Журбы идут дела. Всего, понятно, не скажешь, но общий настрой людей, их боеготовность?
— Вроде уловил, — ответил Курилов. — Главное у него — форсирование реки. Противник думает отсидеться за рекой. Журба кое-что придумал. Если удастся, то завтра собьет он гитлеровцев.
— Нам главное — захватить господствующие высоты. Он это понял?
— Думаю, понял, — заверил Курилов. — С коммунистами говорил. Они первыми в атаку пойдут.
Журба после ухода Курилова не лег отдыхать. Он ждал разведчиков. Идея, о которой он рассказал Курилову и о которой Курилов сказал Головачеву, была проста. Пока основные силы батальона накапливались для форсирования реки у населенного пункта, чтобы попытаться восстановить разрушенную противником переправу, одна рота должна была преодолеть водный рубеж на совершенно открытом, хорошо просматриваемом месте и внезапно на рассвете атаковать гитлеровцев во фланг.
Разведчики вернулись в полночь. Журба с начальником штаба батальона встречал их на берегу реки. И все же не заметил, как они переправились. Увидел только встающих из воды, как из сказки, чудо-богатырей. Каждый держал в руках тростинку. В ней и был весь секрет. Разведчики шли по дну реки, взяв по тростинке в рот. Эта небольшая зеленая пустотелая палочка обеспечивала им доступ воздуха, необходимого для дыхания.
— Бойцы все подготовлены? — спросил Журба командира группы разведки.
— С утра тренировались в тылу батальона на озере.
— Хорошо. Пока отдыхайте. Начинаем через два часа. Я вместе с вами пойду.
На рассвете, бесшумно преодолев реку, автоматчики проползли по заросшему камышом и осокой низкому ее берегу и, поднявшись на взгорье, внезапно ударили по противнику. В завязавшемся бою силы были не равны. Засев в крайних домах поселка, Журба отбивал атаки гитлеровцев, пытавшихся сбросить смельчаков обратно в реку. И все же он радовался, что отвлек противника на себя. Он видел, как переправился батальон, видел, как на берегу появились саперы, наводя мост. К реке от леса спускались танки. Через час он доложил Головачеву:
— Поселок занял. Продолжаю преследовать врага.
Ефрейтор Рогов только что вернулся из разведки. Собственно, ничего нового он не принес. Было известно, что противник, отступая, переправился через реку и взорвал мосты. Речка хотя и не слишком глубокая, но с заболоченными берегами, оказалась преградой для танков и артиллерии. Половина населенного пункта, разделенного рекой, была теперь в наших руках. Другую половину занимал противник. Удобных для переправы танков бродов Рогов не нашел. Сам он, переправляясь через реку, разделся до пояса, потом все старался поднять к плечам гимнастерку и все же замочил ее. Он установил, что гитлеровцы спешно роют окопы, засек несколько пулеметных точек. Вскрыть глубину обороны противника он не сумел и очень печалился об этом.
Но командир батальона гвардии старший лейтенант Журба, выслушав разведчика, остался доволен теми сведениями, которые он раздобыл. Главный вывод, видимо, состоял в том, что противник пытается закрепиться за рекой и, используя этот естественный рубеж, задержать наши части. Об этом комбат и сказал Головачеву, когда докладывал ему результаты разведки.
— Сколько групп посылали за реку? — спросил Головачев.
— Три группы.
— И все видели одно и то же?
— Да, примерно. Гитлеровцы окапываются.
— Ясно, — сказал Головачев. — Надеются, пока мы наводим переправы, получить подкрепление. Ваша задача — не дать им окопаться, сбить с ходу.
Была уже полночь, когда мотострелковый батальон начал переправляться через реку. Через разведанные броды, в одежде, держа оружие над головой, бойцы бесшумно выходили на пологий противоположный берег. Рядом с Роговым, тяжело ступая, шел командир пулеметного расчета Иван Киктенко. Поскользнувшись на камне, Иван качнулся, стараясь удержать грузное тело пулемета. Рогов поддержал его.
— Дай помогу.
Держа одной рукой автомат с запасными дисками, Рогов другой ухватился за ствол пулемета.
— Спасибо, — выдохнул Иван.
Впереди чернела линия приусадебных посадок и строений. Поставив станковый пулемет на колеса, Киктенко побежал, пригибаясь, к ближайшему дому. Чуть слева от него бежал с автоматом Рогов. Взглянув на вытянувшуюся по фронту цепь, он на мгновение подумал, как мало осталось в батальонах моряков-амурцев, тех, что когда-то составили основу бригады. Давно не видел Виктора Колесниченко, который служил при штабе бригады и по логике войны должен был бы держаться дольше всех.
Левый фланг цепи почти достиг линии насаждений, когда из темноты, из нескольких точек по ней полоснули пулеметные очереди. Рогов бросился на землю. В небо взвились осветительные ракеты, и он увидел метрах в пятидесяти густую темень садов, откуда беспрерывным свинцовым дождем враг поливал припавших к земле наших бойцов.
Загремели гранаты, послышались крики и стоны раненых. Донеслась команда: «К бою!» Гитлеровцы палили по залегшей цепи прямо из ракетниц, обжигая бойцов и ослепляя их ярким огнем ракет. Рогов приподнялся, доставая из-за пояса гранату. Тотчас же пулеметная очередь прошла в каком-нибудь метре перед ним, забрызгав его сырой землей. Продолжая лежать, Рогов огляделся при свете ракет. Местность открытая и ровная. Все видно как на ладони. Но все равно нужен рывок вперед. Только в этом было спасение.
Рогов подполз к пулеметчикам.
— Видишь, откуда бьют? — крикнул он Киктенко. — Заставь их умолкнуть.
Киктенко дал длинную очередь по огневой точке противника. Пулемет у посадки замолк. Зато ожила наша цепь. Застрочили автоматы, захлопали винтовки.
— Прикроешь! — крикнул Рогов, вскакивая и устремляясь к посадкам.
Метнув гранату, он упал на землю. После взрыва вскочил и побежал, стреляя из автомата. Слева и справа от него тоже рвались гранаты и стучали автоматы. Огонь врага слабел. Через огороды, мимо белевших в темноте хат батальонная цепь прошла через все село и залегла на его окраине.
Киктенко со своим пулеметом занял позицию у перекрестка. Вместе с напарником они сделали проем в заборе, расчистили сектор обстрела, навели маскировку.
— Ну как? — спросил опять оказавшийся рядом Рогов. — Шуганули фашистов?
— Порядок! — ответил Иван.
Начало светать. Взорам бойцов открылось утопающее в зелени село. С возвышенности, на которой окапывался батальон, хорошо были видны беленькие хатки, крытые соломой, высокие плетеные заборы, бегущие вдоль нешироких улиц. Подняв в небо свои «клювы», маячили вдалеке «журавли» колодцев.
Взошло солнце, и заблестели, переливаясь всеми цветами радуги, росинки в густом сплетении колокольчиков, взбиравшихся по заборам, в буйной зелени огородов. Начинался погожий июльский день. Рогов, положив автомат на бруствер окопа, с наслаждением подставил лицо ярким лучам солнца. Он подивился красоте, окружавшей его. Ни движения, ни звука в воздухе. Даже не верилось, что в природе может быть так тихо.
В тылу огневой позиции Киктенко развесил вдоль забора, на его солнечной стороне, промокшие во время ночного форсирования реки пулеметные ленты. Двое бойцов из расчета неотлучно находились у пулемета, вели наблюдение за противником, готовые к открытию огня.
— Что-то очень тихо, — сказал Рогов.
— Да, — отозвался Иван. — Подозрительно тихо. Комбат вчера говорил, что тут враг лавиной будет рваться.
— Я это от самого комбрига Головачева слышал, — подтвердил Рогов.
— Выходит, надо готовиться, — сказал Киктенко, пробуя рукой, не просохли ли пулеметные ленты.
Рогов вслушивался в томящую тишину. Оглушительный хлопок разорвавшегося снаряда заставил его вздрогнуть.
— Начинается! — крикнул он и, схватив автомат, прилег за бруствер.
Через несколько минут над селом уже стоял непрерывный гул рвущихся снарядов и мин. Горели соломенные крыши хат, высокие, плетенные из молодой лозы заборы. В воздухе носились клубы дыма и пепла, пахло гарью, горящей зеленой листвой.
Вражеский танк выскочил на пригорок и, развернувшись, плюнул огнем вдоль улицы. Набирая скорость, он своротил угол хаты и пронесся метрах в десяти от позиции, занятой пулеметчиками. Теснимые танками противника, бойцы батальона отходили в село. Завязался уличный бой. Против танков в батальоне имелись только гранаты. В неравной схватке падали бойцы, но танкам и следовавшим за ними автоматчикам противника с трудом приходилось брать каждую улицу, каждый дом.
Пулемет Киктенко уже несколько раз менял огневую позицию. Из всего расчета в живых осталось двое. А гитлеровцы наседали. Оттащив пулемет на новое место, Киктенко вернулся за коробками с пулеметными лентами. К тому времени противник продвинулся еще ближе. Едва успел Иван схватить коробки, как в нескольких метрах от него разорвалась ручная граната. Осколками его ранило в обе ноги. Щемящая боль пронзила мышцы ниже колена. Иван испугался. Испугался он не противника, а того, что, если его убьют, у пулемета останется только один человек и вести огонь по врагу ему будет вовсе трудно. Эта мысль заставила его, превозмогая боль, подхватиться и бежать с коробками к пулемету, из которого напарник уже стрелял по фашистам.
Раны оказались легкими. Быстро перевязав их, Иван продолжал вести огонь по двигавшейся вслед за танками пехоте противника. Стрелял из пулемета, а там, где мешали большие кусты, брался за автомат. Он видел, как яростно сражались наши бойцы, но у них не было ни пушек, ни танков, и противник теснил их все дальше и дальше в глубь села.
Установив пулемет на крышу погреба, откуда открывался хороший обзор, Киктенко попытался отрезать огнем пехоту противника от его танков. Но тут рядом разорвался вражеский снаряд. Взрывом отбросило Ивана в сторону. Поднявшись, он кинулся к пулемету, у которого уже возился солдат.
— Все, — сказал тот. — И кожух пробило, и затвор заклинило.
— И ленты опустели, — отозвался Киктенко.
И вот уже последняя улица. Дальше — река. Отступать некуда. Короткими перебежками бойцы отошли к домам и, заняв позиции поудобнее, ждали приближения противника. Но он, затаившись на противоположной стороне улицы, тоже, видно, боялся идти вперед через открытое пространство. Наступила неожиданная тишина.
Киктенко огляделся. Увидел рядом с собой напарника, а слева, в ложбинке, ефрейтора Рогова. Не слышно было ни рокота танков, ни артиллерийских взрывов. Но Иван знал, что эта зловещая тишина — перед бурей. Гитлеровцы подтягивали силы, готовились сбросить остатки батальона в реку. Бойцы батальона видели эту опасность и были готовы ко всему. Киктенко сменил диск автомата, достал последнюю оставшуюся у него гранату. «Пусть сунутся!» — прошептал он и затаился.
Тишина угнетала. Ведь он знал, что рядом, через дорогу, — смерть. И вдруг в этой зловещей тишине совсем рядом с ним прозвучал сильный, уверенный голос:
— Фашисты отступают! Их обходят наши танки. Вперед, товарищи! Ура‑а!
Повинуясь этому властному голосу, даже не задумываясь над тем, кому он принадлежит, Киктенко вскочил и, разрезая тишину автоматными очередями, побежал вперед через улицу. Он только чувствовал, что справа и слева от него тоже бежали бойцы, стреляя на ходу и подхватывая мощное «ура». Рядом, тоже не видя ничего перед собой, следуя смелому призыву героя, бежал Рогов. Неудержимая лавина бойцов катилась к противоположной стороне улицы. Никакая сила не могла устоять перед этой смелой и решительной контратакой. Вот уже бойцы достигли домов, миновали их и теперь бегут по огородам.
Гитлеровцы не успели сконцентрировать свои силы на последнем рубеже. Не ожидая такого поворота боя, они кинулись бежать. В азарте контратаки наши бойцы настигали их. И фашисты, видя, что им не уйти, прятались в пустых хатах и в высокой кукурузе на огородах. Выкуривать их оттуда было некогда. Всеми владел один порыв — вперед!
Оставив разбитый пулемет, превозмогая боль в раненых ногах, Киктенко вместе со всеми преследовал противника. Уже за селом он устремился за группой гитлеровцев, которые бежали среди высокой ржи вслед за угловатыми танками с крестами на бортах. Возле танков всплеснулось несколько взрывов, и Иван увидел наши тридцатьчетверки, обходящие противника. Это придало пулеметчику силы. Увлеченный общим движением, он бежал вперед, огнем из автомата прижимая гитлеровцев к земле.
— Молодец, Иван! Вперед! — крикнул пробегавший мимо Рогов.
Гитлеровцы вскочили с земли и бросились догонять свои танки. Длинной очередью из автомата Киктенко заставил их снова залечь. Когда он подбежал, гитлеровцы уже поднимали руки вверх. Фашистские танки скрылись за перевалом. Бой окончился, и снова наступила тишина.
По селу собирали пленных. Киктенко опустился на землю, снова почувствовав нестерпимую боль в ногах. Повязки сползли и сочились кровью.
— Иван, что с тобой? — спросил Рогов.
— Ранен? — услышал Киктенко другой сильный голос.
Он приподнялся и увидел Головачева. Нашел в себе силы, чтобы ответить:
— Так точно, товарищ гвардии полковник. Обе ноги задело.
— Ефрейтор! — обратился Головачев к Рогову. — Раненого сдайте санитарам. А сами вперед, необходимо преследовать противника.
Голос Головачева напоминал Киктенко что-то очень знакомое, только недавно слышанное. Таким же голосом полчаса тому назад кто-то позвал их в контратаку, вселил в них уверенность в победе. Киктенко открыл глаза, чтобы еще раз посмотреть на Головачева. Но командир бригады уже скрылся за взгорьем. К раненому спешил санитар. А Киктенко все еще слышались слова Головачева, сказанные им, когда он склонился над раненым:
— Хорошо действовал, сынок! Спасибо тебе!
И этот голос тоже сильный и уверенный... Кто же был тот герой, который смелым призывом увлек их в контратаку, обеспечил победу? Этого Киктенко с уверенностью теперь сказать уже не мог. Он почувствовал, как закружилась у него голова, помутнело в глазах, и успел лишь запоздало прошептать в ответ на слова комбрига:
— И вам спасибо, батя!
После окончания Военно-политической академии имени В. И. Ленина попал я в 23‑ю гвардейскую мотострелковую бригаду, в минометный батальон, которым командовал гвардии старший лейтенант Петр Черказьян. Его заместителем по строевой подготовке был гвардии старший лейтенант Семен Диваков.
Мы втроем — Петя, Сеня и я — очень дружили. Петя по должности был старшим над нами. По возрасту он был моложе нас. Вместе мы шли до Днепра. В сентябре 1943 года форсировали его около Переяславль-Хмельницкого на так называемом букринском плацдарме. Бойцы нашего батальона действовали смело. Они брали пример со своего командира Петра Черказьяна. Он же всегда был решителен, энергичен, весел. За смелость и отвагу в батальоне его все любили. Очень уважал его командир бригады гвардии полковник Александр Головачев.
Нам часто приходилось вести тяжелые бои совместно с танковыми бригадами нашего 7‑го гвардейского танкового корпуса. Зачастую на танках десантом пробирались в тыл фашистов, наводя на них страх и ужас. Наши минометчики наносили своим огнем большие потери фашистской пехоте. Чтобы самим быть неуязвимыми, они окапывались где-нибудь в овраге или на лесной поляне, труда не жалели.
Петр Черказьян был награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны I и II степени. Он любил подражать комбригу Головачеву. Носил кубанку, старался походить на комбрига даже в жестах, не говоря уже о смелости в бою.
После Киевской операции на нашу долю выпала нелегкая задача: освободить Житомир. Три месяца вели мы упорные бои на Житомирщине с отборными дивизиями противника «Адольф Гитлер», «Мертвая голова», «Великая Германия». Бригада глубоким маневром обходила Житомир с юго-востока. Фашисты всячески пытались остановить наше продвижение. Под покровом темноты первый батальон под командованием гвардии капитана Давыденко ворвался в город Тулин, обеспечив продвижение соседних батальонов. Произошла жестокая схватка при подходе к железной и шоссейной дорогам Житомир — Бердичев. Смелые атаки и обходные маневры наших батальонов заставили гитлеровцев бежать, оставив на поле боя танки и другую военную технику. Новый 1944 год жители Житомира встречали как граждане свободного советского города. Оккупанты были изгнаны. За эту победу воины бригады получили благодарность Верховного Главнокомандующего, а корпус награжден орденом Красного Знамени.
В январе 1944 года нас перебросили для участия в освобождении города Проскурова (ныне Хмельницкий).
Начиналась весна. Мокрый снег, дождь, грязь. Техника вся отстала. Но мы двигались вперед. Я не видел усталости у командира батальона Петра Черказьяна. Его примеру следовали все.
Львовская операция была последней в боевой жизни нашего командира Петра Черказьяна. Эта дерзкая и смелая операция началась летом 1944 года. Наша танковая армия вошла в прорыв в направлении на Броды. Мы шли по коридору, который обстреливался с обоих флангов. Войдя в прорыв, мы углубились в тыл противника. Город Львов брали тоже глубоким обходом с запада.
Возле Городка необходимо было удержать мост через реку. На этот мост рассчитывали и фашисты при отходе из Львова. Гитлеровцы, бегущие из Львова, лавиной хлынули на мост. Июльским утром завязался бой на подступах к реке. Петр Черказьян корректировал огонь минометных батарей. Впереди лежала деревня, за которую и разгорелось сражение. Гитлеровцы по хлебному полю стали наступать, сосредоточив до батальона пехоты с танками и артиллерией. Головачев отдал Черказьяну приказ огнем из минометов отсечь пехоту от танков. Черказьян начал стрелять по врагу. Мины ложились точно в цель, и гитлеровцы не могли пробиться к мосту. Наша стрельба из минометов была настолько удачной, что вражеская пехота залегла, а танки повернули обратно. Головачев поднял бригаду в атаку, и, сбив немцев, мы заняли населенный пункт. Во время этого боя Черказьян получил ранение осколком снаряда в область лба. Когда я прибыл из батареи на наблюдательный пункт командира батальона, мне сообщили, что Петра уже увезли санитары. Вскоре его самолетом отправили в госпиталь для лечения.
Командование батальоном принял гвардии старший лейтенант Диваков. Мы долго вспоминали нашего молодого энергичного командира, с которым рука об руку прошли с боями немалый путь. Рассчитывали, что после лечения он опять вернется к нам. Все время ждали его. Ждали на сандомирском плацдарме, ждали в Польше, в Германии, в Берлине и в Праге. Но он не вернулся. К сожалению, и после войны в течение многих лет мы ничего не знали о дальнейшей судьбе Петра Черказьяна. Только недавно стало известно, что он был доставлен в один из госпиталей Алма-Аты, где находился на излечении, и умер на руках у матери Елены Петровны Бессоновой в 1949 году.
Говорят, что солдаты устают от войны. Все может быть. Но, наверное, так говорят о солдатах, для которых война профессия или которые пошли воевать за чуждые им интересы. Такого солдата можно обмануть, увлечь призраком легкой наживы. Он, не одолев своего соперника и увидев, с каким геройством и отвагой защищают люди родную землю, раскроет обман и тогда скоро действительно устанет от войны.
Наши солдаты не собирались ни на кого нападать, не собирались порабощать другие народы. Им навязали гитлеровцы эту войну. У них был только один выход покончить с ней — разгромить противника. И потому воевали без устали.
Конечно, они уставали физически и порой после боя, добравшись до ниши в траншее или до деревянных нар в землянке, валились на них замертво от постоянных недосыпаний, нервного напряжения, многотрудных маршей. Но в бою, когда решалось главное — жить им или не жить, они не чувствовали этой усталости.
Еще в полдень Ане казалось, что силы оставляют ее. Она не спала всю ночь, потому что вчера было много раненых, и в большинстве тяжелые. Перевязав и отправив в медсанбат всех до единого, она где пешком, где ползком снова обшарила весь район, пройденный ее подразделением. Боялась, не остался ли где-нибудь боец, нуждающийся в ее помощи. А с утра опять начался бой. Батальон переправился через реку и едва успел закрепиться на новом месте, как гитлеровцы обрушили на него огонь артиллерии и минометов. Только к полудню атаки противника ослабли и Аня могла позволить себе немного отдохнуть. Вот тут-то чувство неимоверной усталости и охватило ее. День стоял теплый, солнечный, Дым и пыль, еще недавно застилавшие отлогий берег реки, улеглись. Наступила какая-то особая, непривычная тишина.
Аня прислонилась к израненному осколками снарядов стволу березки. Недоставало сил даже сдвинуться с места. Может быть, потому, что и не было такой острой необходимости куда-то идти и кого-то спасать. А ей самой ничего не надо. Она посидит у березки и отдохнет. Только и всего. «Ничего, — прошептала Аня. — В Самборе было тяжелее».
Она не раз слышала, с каким восхищением говорили бойцы, и старые, закаленные, и молодые, о командире их батальона капитане Давыденко. Знала, что любит его и командир бригады полковник Головачев. Может быть, казалось ей, любят и уважают за то, что Давыденко шагает с бригадой со дня ее основания и ему можно поручить любую задачу — он сделает для ее выполнения все возможное и невозможное. А сам комбриг Головачев? Замечательный человек. Умеет ценить он своих подчиненных, и они готовы отдать за него жизнь.
Однажды Аня была невольной свидетельницей того, как сокрушался Головачев, узнав о гибели одного из офицеров. Они сидели с подполковником Куриловым и начальником штаба бригады в небольшом овражке. Недавно закончился бой. Аня, перевязав и отправив раненых, прилегла неподалеку отдохнуть. До нее долетали голоса беседующих.
— Досадно, — с сожалением говорил Головачев. — Такого боевого командира потеряли.
— Это ж бой, Александр Алексеевич, — ответил Курилов. — Что поделаешь?
— Бой! — отозвался Головачев. — Знаю, что бой. А вы думаете, легко вырастить командира? Такого, который понимает тебя с полуслова, умеет воевать и бить противника, ценит и бережет своих бойцов. Такого командира, который не боится идти вперед, когда у него не обеспечены фланги, а противник спереди, справа и слева, да еще остался в тылу.
— С хорошим командиром воевать легче, — заметил Курилов.
— То-то и оно, — сказал Головачев. — Важно, чтобы смелый командир не зарывался, знал все о противнике и мог бить его малыми силами. У нас они есть. Но терять их жалко и обидно. Ведь нам еще до Берлина идти.
К таким командирам, о которых говорил тогда в овраге Головачев и которых он особенно ценил, Аня причисляла и Давыденко. В рейде на Самбор у него было совсем мало бойцов. Но он сказал тогда Ане, случайно увидев ее за сборами в этот необычный рейд: «Не бойся. У тебя не будет много работы. Об этом мы позаботимся».
Работы у нее действительно вначале было мало. Батальон на машинах, с танками и артиллерией налетел на Самбор стремительно. Разведчики захватили переправы и пропустили танки. Город был взят с ходу. А потом началось самое трудное. Надо было удержать Самбор, через который лежал единственный для противника путь отхода из Львова. Должны были подойти еще части, действовавшие южнее, но они запаздывали. Хотя Аня сама и не участвовала в бою, но она все знала. Знала от раненых, которых перевязывала, за которыми ухаживала. Батальон Давыденко двое суток удерживал город. Только получив приказ соединиться с бригадой, он взорвал мост, нарушил коммуникации и лишь после этого оставил Самбор. В том бою и сам Давыденко был ранен.
Вот тогда-то ей пришлось особенно трудно. Кругом враг, машин мало, а надо эвакуировать раненых. Она считала, что только чудо спасло ее. Но теперь понимала, что причина в другом. Наши танкисты стали храбрее и мужественнее. Они ошеломляли противника своей дерзостью и потому побеждали.
Проходившие мимо офицеры заговаривали с ней. Но у нее не было сил отвечать. Аня знала, что в батальоне ее называют Орлеанской девой. Откуда и как появилось это прозвище, она не пыталась угадать. Но не обижалась и даже гордилась, что ее так называют. Она давно знала, что красива, что мужчины заглядываются на нее. И ей доставляло удовольствие пофорсить перед мужчинами, подразнить их. Но в своих заигрываниях она знала меру. Она уже сделала выбор, полюбила и теперь ждала того дня, когда война окончится и можно будет жить спокойно и мирно своей семьей. Ради этого она не щадила себя.
Тишина оборвалась так же внезапно, как и наступила. Завыли снаряды, захлопали мины, застонал первый раненый. И Аня бросилась к нему, спотыкаясь и падая. Она оттащила бойца в укрытие и стала перевязывать его, как всегда, приговаривая:
— Потерпи, миленький, немного. Сейчас будет легче...
Батальон отражал атаки противника до самого вечера. Раненых у Ани накопилось много. Она успела только часть их эвакуировать и теперь досадовала оттого, что так долго нет санитарной машины. У нее кончилась вода во фляжке, а раненые просили пить, и она стала искать и спрашивать, нет ли у кого фляжки с водой.
Бой уже затихал, но еще слышались редкие взрывы. И кажется, осколок последней разорвавшейся в тот день мины сразил перебегавшего по взгорью бойца. Девушка видела, как он упал, и бросилась к нему. Она перетащила его в лощину, где было безопаснее, и стала доставать бинт, чтобы сделать перевязку.
— Пить! — попросил боец.
Она подняла глаза и стала искать, нет ли у кого фляги с водой, и увидела спускавшегося в лощину Головачева. Рядом с комбригом шагал командир батальона Давыденко, а чуть позади — Курилов. Но ни у кого из троих не было фляги. И Аня опять склонилась к бойцу, шепча:
— Потерпи, миленький. Потерпи...
Опа чувствовала, как подошел Головачев, как остановился около нее. Он распорядился положить раненого на носилки. Не успела Аня что-либо сказать, как комбриг наклонился, взял ее запачканную кровью руку и крепко, по отцовски пожал.
— Спасибо, милая сестричка!
— Ну что вы! — смутилась она.
— Еще и еще раз спасибо, — повторил Головачев. — Я за всех нас отдал вам, женщинам, дань уважения. За тех, кто благодаря вашему мужеству уже залечил раны и вернулся в строй. За тех, кто ранен в этом бою и спасен женским усердием. И за тех, кто еще, возможно, будет нуждаться в вашей помощи.
— Пить! — простонал раненый.
Головачев посмотрел на Курилова, на Давыденко. Фляги он у них не увидел. Подошедший к ним адъютант догадался, отстегнул от пояса флягу, протянул комбригу. Головачев подал ее Ане:
— Возьмите, пожалуйста.
Аня, отвернув пробку, поднесла флягу с водой к жарким губам раненого.
После разгрома фашистов в районе Львова войска 1‑го Украинского фронта, а значит, и наша 23‑я мотострелковая бригада, входившая в 3‑ю гвардейскую танковую армию, упорно продвигались на запад — к Висле. Движение было исключительно стремительным. Помню, что двигались мы не только днем, но и ночью. А ночи были короткие и светлые. И еще были они теплые, пахнущие созревающими травами.
Шли по дорогам и без дорог, кратчайшим путем. Переходили вброд небольшие речки, заросшие ивняком и кувшинками. Заболоченные берега таких речек служили немалым препятствием для машин и танков. Но желание быстрее достичь берегов Вислы вело нас к цели. И любые препятствия оставались позади.
Едва создавался где-нибудь затор, как подъезжал Головачев. Комбриг поторапливал: «Вперед, вперед!» И вот наконец перед нами раскинулась голубая гладь реки. Она несла свои мутноватые воды на север, в холодное Балтийское море.
После проливных дождей установилась ясная, солнечная и даже жаркая погода.
Северная окраина небольшого городка Баранув.
Здесь, на берегу Вислы, сосредоточилась наша бригада для броска через реку, на сандомирский плацдарм, где уже шли бои.
Мучительно ожидать, если знаешь, что там, за рекой, твои товарищи ведут тяжелый бой с фашистами. Но на берегу реки сосредоточилась огромная масса танкистов, артиллеристов, пехотинцев. Всех сразу переправить нельзя. К тому же, чтобы избежать потерь от авиации противника, переправа действует только ночью. Приходится ждать.
Но вот подошла и наша очередь. Заходящее солнце из-за косогоров и лесных массивов левого берега бросало прощальные лучи. Сумерки упали на реку. От правого ее берега, из зарослей ивняка, вышли буксируемые средствами крепления понтоны, и через несколько минут мост был готов.
Раздается команда: «К движению приготовиться!»
Огромная лавина машин двинулась вперед. Шли, не включая фары, направление держали на едва видный, мигающий в темноте огонек регулировщика. Зеленые огоньки, незаметные с воздуха, обозначали всю дорогу до моста. Вначале на него вступили танки. Переправившись, мы скрылись в сосновом лесу на левом берегу реки.
Небольшая остановка для ориентировки по карте и упорядочения движения колонны. Нам предстояло ночью пройти по незнакомой местности, и так, чтобы не нарваться на засаду противника. И все же избежать стычки с гитлеровцами не удалось. В коротком бою фашисты были разбиты. Но и мы потеряли одного из лучших офицеров — командира минометного взвода лейтенанта Бориса Горянкова. Ему едва исполнилось двадцать два года.
Местность пересеченная. Восточные отроги Младопольской возвышенности. Район Сташува. Сандомирский плацдарм. Всюду поля убранной и еще не убранной ржи и пшеницы. Наш передний край проходит извилистой лентой по одной из высот. Батальон — на левом фланге бригады. Командир нашего третьего батальона передал приказ Головачева: ни шагу назад. В случае атаки фашистов — стоять насмерть. Комбриг сказал, что сам будет в первой траншее.
— Если что, сообщайте немедленно, — предупредил он.
С рассветом фашисты, засыпав минами наш рубеж обороны, двинулись в атаку.
...Гитлеровцы идут густой цепью, с засученными рукавами и что-то горланят пьяными голосами. «Психическая!» — говорит кто-то из солдат. Да, картина, конечно, не совсем приятная. Трудно дышать. Кажется, что ворот гимнастерки сдавливает шею, и я вижу, как один за другим красноармейцы торопливо расстегивают пуговицы. Жаркое августовское солнце давно поднялось к полуденной линии и посылает на землю палящие лучи. А бой все больше разгорается. Противник нещадно обстреливает наши позиции из орудий и минометов. Снаряды и мины ложатся густо, и только глубокие окопы и траншеи, да хорошо организованная система огня спасают нас. Враг откатывается назад.
Но на левом фланге, в расположении третьей роты, противнику удается вклиниться в нашу оборону. Усилился артиллерийский и минометный огонь. Снаряды и мины рвались в расположении штаба батальона. Ранено несколько человек, тяжелое ранение получил гвардии капитан Джумшут Симонян. Положение создалось критическое. Гитлеровцы пытаются развить свой успех, идут в новые атаки, каждая из которых уносит наших бойцов. Думается уже о том, как бы подороже взять с фашистов за свою жизнь, выстоять до конца.
По траншее проносится призыв: «Стоять насмерть! Ни шагу назад!» Слова эти как бы прибавляют нам сил, хотя каждый знает, что отступать некуда: позади полноводная, широкая Висла. Если врагу удастся сбросить нас в реку, все придется начинать сначала. Об этом говорил перед боем комбриг Головачев, об этом напоминает сейчас и его призыв: «Ни шагу назад!»
Израсходованы все людские резервы. У пулеметов осталось по одному бойцу. В траншеях вдвое меньше автоматчиков. Помощи ждать неоткуда. Остается только один резерв — моральный: «Коммунисты и комсомольцы, стоять насмерть!», «Ни шагу назад!». И падают бойцы, не отступив ни на шаг, и пустеют окопы. А враг рвется к Висле.
И вдруг в этот критический момент все увидели на противоположном скате высокую знакомую фигуру комбрига. Он шел в контратаку во главе роты автоматчиков, сжимая в руке пистолет. За ним бежали Беляндра и Кулемин. И сильнее затрещали наши автоматы, гуще стал огонь пулеметов.
Дружный удар первого батальона во фланг атакующего противника заставил его откатиться на исходные позиции. Враг потерял много солдат и офицеров убитыми и ранеными, но добиться успеха не смог. А Головачев, спрыгнув в траншею, еще разгоряченный боем, уже объяснял капитану, заменившему раненого комбата, как лучше расставить силы для отражения атак противника на этом участке.
Выполнив задачу на сандомирском плацдарме, бригада в конце августа вышла из боя для отдыха и переформировки в район Львова.
Гитлер нервничал. Переправа русских войск через Вислу создавала прямую угрозу центральным районам Германии. Именно от Вислы, с сандомирского плацдарма, открывалась прямая дорога с юга на Берлин. Ни сам Гитлер, ни его окружение, начиная войну, не могли предвидеть такого оборота событий. Гитлер мечтал о захвате Москвы, о параде фашистских войск на Красной площади, а теперь приходилось думать о том, как бы остановить русских, рвущихся к Берлину. Не в силах сдержать себя, унять свой страх перед грядущим, Гитлер переходил на крик:
— У меня достаточно сил, чтобы сбросить русских обратно в Вислу, чтобы потопить их в ее мутных водах.
Фюрер грозил снять «нерадивых» генералов, обвинив их в том, что они плохо выполняют его распоряжения и из-за этого терпят поражения.
Учитывая важность сандомирского плацдарма, гитлеровское командование начало стягивать сюда свежие соединения и части. В начале августа разведка обнаружила две новые танковые и пять пехотных дивизий, некоторые из них прибыли из Германии.
Головачев получил эти сведения в штабе корпуса. Бригада после короткого отдыха вновь вышла на сандомирский плацдарм. Комбриг приказал усилить наблюдение за противником, особенно на танкоопасных направлениях, быть готовым к отражению врага. Вскоре новые дивизии дали о себе знать: участились контратаки, пехота шла в бой при поддержке больших групп танков. Враг пытался сбросить наши войска с плацдарма. Однако успеха не имел. Конев сосредоточил на Сандомире крупные соединения, способные достойно противостоять гитлеровцам и не только удерживать, но и расширять плацдарм. Кроме 3‑й гвардейской танковой тут действовали еще 1‑я гвардейская танковая армия, а также 13‑я и 5‑я гвардейская общевойсковые армии. Но враг продолжал бросать в бой свежие силы, большое количество танков. В этих условиях решающее значение имела хорошая разведка и умение подразделений, каждого бойца смело вести бой с танками.
Именно об этом и шла речь на партийных собраниях в управлении бригады и в батальонах. Они прошли уже здесь, на плацдарме. Головачеву и Курилову удалось присутствовать почти на каждом из них. Выступления были короткими. Коммунисты говорили только о том, что важно для боя, что волновало. Предупреждали об опасности благодушия. Воины бригады научились совершать смелые обходные марши и только этим летом прошли с боями более семисот километров, настигая и уничтожая противника. Но коммунисты понимали, что за Сандомир враг будет драться отчаянно. Для него этот плацдарм — начало новых поражений. А для нас — основа грядущих побед. Так что опять — кто кого. Головачев еще раньше неоднократно поддерживал тех, кто работал над освоением накопленного опыта, пропагандировал воинское мастерство, героизм наших бойцов. Теперь он вместе с Куриловым заботился об этом каждый день. Если есть хоть один боец, способный подбить вражеский танк, пусть он научит этому своего соседа. Если герой вышел победителем из схватки с фашистским «тигром», пусть об этом знает весь батальон, вся бригада. Если ты подбил вражеский танк здесь, на Сандомире, он уже не встретится тебе на пути к Берлину. Боевой наступательный порыв бойцов и в оборонительных боях на плацдарме оставался основным резервом, средством, помогающим умножить силы и побороть врага.
И здесь Головачев старался быть поближе к батальонам. Однажды теплая августовская ночь застала его у Давыденко. Он придирчиво осмотрел участок обороны, занятый батальоном, приказал усилить инженерными сооружениями танкоопасные направления, смелее использовать минирование местности перед передним краем. Вместе с командиром батальона по траншее прошел в правофланговую роту. Прикорнувший в ячейке боец испуганно вскочил, прошептал:
— Батя!
Головачев будто не расслышал, сказал:
— Ничего, пока тихо, как раз время отдохнуть. Важно, чтобы наблюдатели не дремали.
Из сумерек вышел к нему старший сержант Попков. Лица не разглядеть. Только по голосу понял Головачев, как зол командир отделения.
— Товарищ комбриг, разрешите с разведчиками к фашистам прогуляться. Дело у меня, можно сказать, до них есть. Хочу кое с кем поквитаться.
— Дело и здесь есть, — строго ответил Головачев. — А ты что-то вроде сам не свой?
— Места себе, можно сказать, не нахожу, — признался Попков. — Как вспомню Аню... За что ее фашисты загубили? Изверги. Я еще понимаю, если в бою. А то с ранеными.
Давыденко поспешил вмешаться.
— С разведчиками я ему запретил идти, — сказал он. — С таким настроением можно дров наломать и самому погибнуть. Поостыть надо.
Головачев, обращаясь к Попкову, как можно спокойнее сказал:
— Антон Корнеевич, как всегда, дело говорит. Боль твою понимаю. Это наша общая боль. Жаль и Аню, жаль и раненых бойцов, которых гитлеровцы сожгли. Да что поделаешь: враг у нас особенный, со звериной психологией. Фашисты, одним словом. Злость твою не осуждаю. Но и комбата понять можно. Какой из тебя разведчик, если гнев разум застилает? Вот пойдут фашисты в атаку, смело действуй, на полную катушку. Вымещай свою ненависть.
О злодеянии фашистов Головачев впервые узнал из донесения командира батальона. Потом об этом же заговорил Курилов, получивший сообщение по своей линии, от заместителя командира батальона по политчасти. Первым его порывом было предложение провести в батальоне митинг, рассказать на нем о зверствах гитлеровцев. Но время для митинга было неподходящее: атаки следовали одна за другой. Решили, что коммунисты побеседуют с бойцами во взводах, в отделениях. Еще раз напомнят о том, что за враг перед ними. Каково его звериное лицо. Как надо беспощадно его уничтожать.
В тот раз фашистским танкам удалось вклиниться в позиции, занятые батальоном. Гитлеровцы ворвались в населенный пункт, захватили санитарную машину, в которой находилось несколько тяжелораненых. Аня перевязывала бойца, которому осколок снаряда попал в ногу. Она слишком поздно увидела опасность. Успела лишь впихнуть бойца в машину и следом за ним забралась сама.
Она надеялась, что гитлеровцы не тронут раненых. А тем временем наши пойдут в контратаку и выбьют врага. Но события сложились трагически. Узнав, что в машине находится медсестра с ранеными, гитлеровцы попытались отбуксировать машину. Но сделать это им не удалось. И тогда фашисты подожгли ее.
Вскоре батальон перешел в контратаку и выбил врага из населенного пункта. Но все, кто находился в машине, погибли.
Попков ходил на место катастрофы, видел обгоревшие тела товарищей, а потом участвовал в похоронах.
Весь батальон переживал гибель боевых товарищей. А Попков еще оплакивал и Аню. Для него она была не просто знакомой. Иван и Аня любили друг друга. И сейчас в ротной траншее, неподалеку от свежей братской могилы, Головачев вспомнил ее поездку в госпиталь, где лежал раненый Попков, настойчивые просьбы девушки, чтоб отпустили навестить сержанта. И теперь — это необычное волнение Попкова, его нетерпение отомстить фашистам за смерть Ани.
«Да, — думал Головачев, — жизнь берет свое. И на фронте, где, казалось, над каждым витает смерть, возникает любовь. И с этим ничего поделать нельзя. Может быть, в этом и состоит торжество жизни над смертью, торжество справедливости».
— Мы будем иметь в виду твою просьбу, — сказал он Попкову, прощаясь, — как только возникнет необходимость в смелой и дерзкой вылазке.
— Спасибо, — тихо произнес в ответ Попков.
В его голосе слышалось безысходное горе.
Остаток ночи Головачев провел на командном пункте бригады. Пригласив к себе начальника артиллерии майора Гурьянова, командира артдивизиона капитана Шпилько и командира минбатальона старшего лейтенанта Дивакова, он по карте уточнял схему артиллерийского и минометного огня в предвидении новых атак противника.
Утром, направляясь в батальон, Головачев увидел стоящую на земле возле штабной машины коробку рации, а неподалеку радистку, в последних боях не раз удивлявшую его своей храбростью.
— А, блондинка, — заговорил он. — Здравствуйте, Нина, что скажете?
— Старший сержант...
— Э, не надо рапорта, — остановил ее Головачев. — К бою готовы?
— Готова, — по привычке ответила блондинка.
— Вы храбрая, — похвалил ее Головачев. — Пулям редко кланяетесь. Когда делом заняты, ничего не замечаете. Я знаю: вам, девушкам, нелегко. — И тут же повернулся к Курилову: — Беречь надо, Андрей Федорович, наших девушек. Им на фронте труднее, чем парням.
Бой начался внезапно. На правом фланге натужно, со скрипом ударил тяжелый миномет противника. Вскоре снаряды и мины вздыбили землю на всем переднем крае. Все та же радистка старалась не отстать от комбрига. Где перебежками, где ползком пробиралась она на новый наблюдательный пункт. За спиной передатчик, в руке — автомат. Вместе с помощником быстро развернула рацию, установила связь.
Комбриг сосредоточен. Будто и не замечает радистов. Все его внимание отдано полю боя. Команды подает отрывисто и четко.
Поросший кустарником скат высотки очень удобен. Есть где укрыться, замаскировать рацию. Едва обосновались в старом окопе, как оказалось, что Головачев уже меняет наблюдательный пункт. Радистка спешит. Подразделения ушли вперед. На поле боя остались лишь раненые. Они обращаются к ней, просят: «Помоги, сестричка!» А у нее сердце обливается кровью от жалости, но она не может подойти к ним. И нет времени объяснять, что она радистка, а не медсестра. У нее своя задача — скорее войти в связь с батальонами. Она бежит мимо раненых, стараясь не замечать протянутых рук, молящих глаз. Только качает головой: поймите, мол, мне нельзя останавливаться.
Когда бой утих, начальник штаба доложил наградные листы на отличившихся. Среди них была и радистка Дуся Трифонова.
— Что-то не запомнил эту радистку, — сказал Головачев и велел вызвать ее.
Через несколько минут она вошла в землянку, приготовилась доложить о себе. Но Головачев опередил ее:
— Вы-то зачем, Нина? Я вызывал радистку Евдокию Трифонову.
Она вытянулась, приложила руку к виску:
— Старший сержант Трифонова по вашему приказанию...
— Постойте. — На его лице удивление. — Вы разве Дуся Трифонова?
— Так точно, товарищ гвардии полковник, это меня на фронте с первых дней прозвали «Нинка-блондинка». А по документам я Евдокия Трифонова. К «Нине» же привыкла и часто сама себя так называю.
Головачев засмеялся. Тонкие морщины собрались у его глаз.
— Вы боевая девушка, старший сержант, — сказал он. — Ваша четкая и бесперебойная работа на рации во время боя заслуживает высокой оценки. Награды у вас есть?
— Есть. Медаль «За отвагу». Получила за бои в Сталинграде.
Комбриг опять улыбнулся:
— Мы тоже решили представить вас к награде. К ордену Красной Звезды. За четкую и бесперебойную связь. Опыта у вас поднакопилось. В бою вы смелая, не трусите. Всегда так действуйте. Главное — не робеть. С наградой сейчас не поздравляю. Рано еще. А когда вручать буду, тогда еще раз поблагодарю. Хорошая связь, говорят, половина победы. Помните это. — Он пожал ей руку, пожелал успехов, спросил: — Как же теперь называть-то вас? Ниной или Дусей?
— Как хотите.
— Но не обижайтесь, если я вас в горячке боя Ниной назову. Не обидетесь?
— Нет. Я и на Нину откликаюсь.
Он опять пожал ей руку.
— Пока, Дуся! До встречи в бою! Желаю успеха!
В конце августа на болотистых, заросших густым камышом озерах сбиваются в стаи жирные кряквы. Лето, считай, уже прошло. В Сибири, где провел большую часть своей жизни старший сержант Попков, в последние августовские дни явственно чувствуется дыхание осени. А вот здесь, на Львовщине, все еще стоит теплая, летняя погода. В садах цветут розы и наливаются спелым соком яблоки, тяжело свисают к земле желтоватые груши. Но это лишь в тех хуторках, которые война обошла стороной. Там же, где она протоптала торную дорогу, не осталось ни хат, ни садов. Все сгорело, снесено и выворочено танковыми гусеницами, срублено беспощадным топором войны. Враг не жалел чужих жилищ.
Курилов посадил Попкова к себе в машину, когда возвращался из политотдела армии. Они заранее договорились встретиться на развилке дорог и поджидать друг друга, если кто-то задержится. У Попкова были свои дела в штабе армии. Товарищи из армейской газеты попросили его написать статью о действии отделения в составе штурмовой группы. Эту статью и завозил Попков журналистам.
Машина бежала по лесной просеке, и низко опустившиеся ветки деревьев хлестали по ветровому стеклу. На развилках этой временной фронтовой дороги то и дело пестрели указатели. Сработанные на скорую руку с помощью пилы и топора, они честно несли свою службу в сложном армейском организме.
«Хозяйство Будника», — прочитал Курилов на одном из указателей и сказал, обращаясь к Попкову:
— Вот и приехали. Тылы бригады.
Он хотел было заехать к Буднику, посмотреть, как снабженцы устраиваются на новом месте, но потом решил сперва повидаться с Головачевым, рассказать ему о том, что узнал в политотделе армии. Поэтому они сделали лишь короткую остановку, чтобы размять затекшие ноги.
Десятиминутная прогулка по лесу позволила им вдоволь налюбоваться природой. Не часто на войне выпадает такая возможность. В лесу почти не чувствовалось признаков осени. Листва на деревьях ярко-зеленая, не потерявшая свежести. Трава на полянах сочная, гибкая. Проворные скворцы надежно прячутся в ней. Только когда подойдешь близко, взлетают всей стаей. На опушке встречаются грибы. На иных ножки подгрызаны белкой. Заботливая хозяйка уже делает заготовки на зиму.
Курилов вспомнил свой разговор с членом Военного совета армии. Генерал Семен Иванович Мельников высказал предположение, что Головачева могут перевести заместителем командира корпуса или назначить на дивизию.
— Был об этом разговор с Рыбалко, — сказал Мельников. — Так что не исключена такая возможность. На бригаде он себя хорошо показал. Как думаешь сам-то о таком выдвижении?
Для Курилова такой жизненный и естественный в армейских условиях вопрос оказался неожиданным. Он так привык к Головачеву, что и не представлял его где-то вне бригады. Он подумал, что комбриг, в сущности, еще очень молод. Как-то Головачев обронил в разговоре, что ему скоро исполнится тридцать пять лет. Вообще-то он не любил говорить о себе. А тут как раз земляка встретил, командира роты из первого батальона лейтенанта Родненко. Ну и вспомнил детство, своего отца — рабочего, коммуниста, Любохну, где родился и вырос, боевую комсомольскую ячейку, в которой много поработал. И вдруг сказал:
— Давно это было. Успели все постареть. В декабре и мне тридцать пять стукнет. Летит время.
Пожалуй, в армии он самый молодой по возрасту командир бригады. Да разве годами определяется зрелость командира? Головачев отличный тактик, бой для него — родная стихия. Конечно, в корпусе простора для его таланта больше. А все же жаль расставаться с ним. Курилов так и сказал Мельникову:
— Не хотелось бы терять такого командира. Для каждого в бригаде он как отец родной.
— А о том не думаешь, что засидится он у вас, — ответил Мельников. — Выдвигать командира — разве это терять его? Растить. Разве не понимаешь?
— Понимаю, конечно, — с грустью произнес Курилов. — И все же жалею. Если лично обо мне говорить, не хотел бы остаться без Головачева. А для общего дела, конечно, он и с корпусом справится. Такой человек. Душу вкладывает в дело. О себе не думает.
— А как взаимоотношения с политотделом? — спросил Мельников. — С партийной организацией? Как у него по этой линии?
— Глубоко партийный человек, — ответил Курилов и повторил: — Глубоко партийный.
Разговор этот, несмотря на то что речь шла о выдвижении человека, о приятных вроде вещах, оставил у Курилова грустный осадок. Он и сейчас возвращался в мыслях к нему, хотя с Мельниковым они говорили больше о другом, а этому вопросу уделили всего минут десять. Речь шла о том, как вести партийную работу в новых условиях, когда бригада отведена на отдых, о боевой учебе и переформировании. Говорили о подведении итогов боев, о пропаганде боевого опыта. Советовались, какие вопросы вынести на обсуждение партийных и комсомольских собраний, как лучше провести семинары пропагандистов и агитаторов. Все это было очень важным, но привычным, знакомым и потому само собой разумеющимся. Разговор же о Головачеве не давал покоя.
Курилов долго думал о том, как сказать об этом самому Головачеву. В том, что надо сказать, сомнения у него не было. Он хотел прямо с этого и начать, когда вечером, прибыв в штаб бригады, зашел к Головачеву.
— Погоди, — остановил его комбриг. — О личном потом. Успеется. Сначала о делах.
Они переговорили о неотложных вопросах устройства, боевой учебы, партийной работы. Решили, где побывают в эти дни лично, где выступят на партийных собраниях. И только в конце беседы Курилов коснулся той части своего разговора с генералом Мельниковым, которая больше всего его взволновала.
— Забирать тебя от нас хотят, Александр Алексеевич, — с грустью сказал он. — На повышение. Видно, пришло время расставаться.
— Пустое говоришь, — метнул на него Головачев посуровевший взгляд. — Никуда я не пойду. Вот возьму сейчас и напишу Рыбалко, чтоб до конца войны не трогал меня с бригады. Чтоб до Берлина...
Но выполнить свое обещание в тот вечер он не сумел. Зашел заместитель командира бригады по технической части майор Владимир Гусаренко. За ним протиснулся командир второго батальона капитан Горюшкин. В эти дни все были заняты хлопотами по размещению, по устройству своих хозяйств, приведением в порядок оружия и техники. Гусаренко и начал докладывать о наболевшем — о том, что сделано по текущему ремонту техники, о состоянии автопарка. Но Головачев остановил его:
— Погоди, Владимир Федорович. С тобой мы успеем потолковать. Пусть сперва капитан Горюшкин доложит, его в батальоне ждут. — И он повернулся к Горюшкину: — Слушаю, товарищ гвардии капитан!
Горюшкин заговорил о ходе строительства землянок для бойцов, о том, что работы эти он форсирует и они близки к завершению:
— На всех ли хватит землянок? — спросил Головачев. — А как с баней? Уже построили?
Узнав, что баня еще не закончена, приказал:
— Главное внимание — бане. Чтобы к вечеру была построена. И сразу же помыть всех бойцов. Лично отвечаете за то, чтобы ни одной вши в батальоне не было. Теперь о землянках. Поимейте в виду: землянки стройте обязательно на всех, и с нарами. Пусть бойцы отдыхают в сносных условиях. На земле в окопах еще насидятся.
— Понятно, — сказал Горюшкин. — Будет сделано. Вот только плохо с освещением землянок. Налаживаем мы изготовление коптилок из гильз. Но в пожарном отношении они опасны, да и угару от них много.
Головачев задумался и мечтательно, с некоторой грустью в голосе, произнес:
— Да, давно люди не видят электрического света. И не скоро увидят его. Что ж, придется пользоваться коптилками, но со всеми предосторожностями.
Отпустив Горюшкина, комбриг сказал зампотеху:
— А неплохо было бы подумать об электричестве. Какая была бы радость для бойцов!
— Будем думать, — ответил Гусаренко.
Задача, поставленная теперь комбригом, совпадала с тем замыслом, который все эти дни вынашивал Гусаренко. Его не оставляла мысль построить хотя бы простенькую электростанцию. И он все время присматривался, где взять необходимое для этого оборудование.
От комбрига Гусаренко ушел, заряженный новой идеей: дать электрический свет в землянки. Головачеву он решил ничего пока не обещать определенного: сперва проверить, насколько реален его замысел. Но когда он рассказал об идее подчиненным, то подивился, с каким живым интересом и активностью стали они обсуждать предложенный им план, внося самые неожиданные, но вполне осуществимые предложения.
На другой день в строгом секрете ото всех, чтобы не краснеть в случае неудачи, группа бойцов оборудовала землянку и установила в ней «электростанцию». Нашли «нефтянку» — старый двигатель внутреннего сгорания, работающий на тяжелых низкосортных нефтепродуктах — нефти, газойле. Отыскали на разрушенной маслобойке небольшую динамо-машину. Другая группа «электриков» занялась проводкой электролиний. Выключателей и электропатронов не было. Провода припаивались прямо к цоколю электролампочек. Вскоре в ближайших к «электростанции» землянках вспыхнул электрический свет.
Работа по электрификации шла успешно и держалась в тайне. Но секрет Гусаренко вскоре стал известен комбригу. Головачев пригласил зампотеха к себе.
— Вы что же? — упрекал он Гусаренко. — В прятки играете? Почему такую работу ведете, а не докладываете? Отчего сразу не сказали о своем плане, о возможностях?
— Да я, товарищ комбриг, — попытался оправдаться Гусаренко, — сначала проверить хотел, чтобы не засыпаться со своей идеей. К тому же это не моя, а ваша идея — я лишь исполнитель.
— Не об этом спор, — продолжал Головачев. — Я говорю о том, что вы не понимаете значения электролампочки в красноармейской землянке. Поймите, люди истосковались по дому, насиделись в окопах. Свет для них — напоминание о том, за что они бьются с врагом.
— Понимаю, — вставил Гусаренко.
— А если понимаете, — парировал Головачев, — то скажите, почему медленно идет работа? Почему только в двух-трех землянках вспыхнуло электричество?
— Пробуем, товарищ комбриг, прилаживаемся, — оправдывался Гусаренко.
Но Головачев не хотел слышать никаких оправданий.
— Разбейтесь, — приказал он, — а электрический свет в землянки дайте. Можете в штабы не давать. Обойдемся. Пока не воюем. А в землянки к бойцам — обязательно. И каждый день докладывайте, что сделано. Сам буду следить.
Через несколько дней Головачев, довольный, улыбающийся, ходил из землянки в землянку в сопровождении нескольких офицеров и задавал один и тот же вопрос:
— Как живете?
— Хорошо, — отвечали бойцы. — Светло. Вечером и письмо домой написать можно, и в носу не свербит от копоти.
— Коптилки выбросили? — спрашивал комбриг. — Совсем-то не бросайте. В обоз сдайте. Может, еще пригодятся. Впереди — путь не близкий.
Появление электрического света в землянках всюду было встречено с радостью и ликованием. Комбрига благодарили. А он кивал на Гусаренко:
— Его заслуга, — и приказывал: — Смотрите, Владимир Федорович, держите марку, чтобы свет подавался бесперебойно, и во все землянки.
Весь месяц батальоны, не зная устали, усваивали опыт маневренной войны. Учились совершать марши, преодолевать реки и каналы, вести бой в окружении и с открытыми флангами. Головачев все дни проводил в батальонах, не давал себе отдыха.
В период Львовской операции, при форсировании р. Вислы и в боях за расширение плацдарма на левом берегу реки с 14 июля по 21 августа 1944 года гвардии полковник Головачев проявил в боях мужество и отвагу. Умело и тактически грамотно использовал силы и средства бригады. Проявлял инициативу, своевременно и верно оценивал обстановку и вносил ценные предложения. Совершил с бригадой форсированный ночной марш и своевременно подошел к р. Висла.
Спешно перебросил свои мотобатальоны, невзирая на ограниченное количество переправочных средств, для обеспечения 55‑й гвардейской танковой бригады и расширения плацдарма. При малом наличии артиллерийских средств начал наступление за расширение плацдарма и своевременно вышел на рубеж южнее м. Шидлув, чем способствовал расширению плацдарма.
В дальнейшем умело руководил своей мотопехотой, стремясь за танковыми бригадами, вышел западнее Опатув и вступил в бой. Получив приказ на маневр восточнее Опатув, бригада, совершив ночной марш в 50 километров, подошла к р. Опатувка, повела наступление совместно с танковыми бригадами и с боями вышла к Стадолы, где в течение четырех дней вела упорные бои с наступающей 17‑й танковой дивизией противника, не допуская ее прорыва с целью соединения с окруженной сандомирской группировкой. Бригада в течение четырех дней отбивала ежедневно по нескольку атак противника. Своими боевыми действиями бригада расширяла плацдарм и упорно удерживала свой рубеж. Бригада в течение Львовской и Висленской операций показала образцы форсированного марша-маневра от 50 до 120 километров.
Ходатайствую о представлении гвардии полковника Головачева за форсирование р. Висла и бои по расширению плацдарма к званию Героя Советского Союза.
Командир 7‑го гвардейского танкового корпуса гвардии генерал-майор танковых войск В. Митрофанов.
Весть о присвоении Головачеву звания Героя Советского Союза пришла в бригаду в конце сентября.
— За Вислу, — говорили бойцы. — Давно пора. Заслужил.
Командующий 3‑й танковой армией генерал-полковник Рыбалко, член Военного совета генерал-лейтенант Мельников и начальник штаба армии генерал-майор Бахметьев прислали Головачеву поздравительную телефонограмму в связи с его награждением. Вот тогда, отвечая на поздравление командования армии, Головачев отправил генералу Рыбалко П. С. такое письмо:
«На Вашу телефонограмму от всей души спасибо.
Я начал войну в 6 часов утра 22 июня 1941 года. Высокая правительственная награда и Ваша телефонограмма дают мне право сказать: «Дозвольте кончить войну со своей бригадой. Я заверяю Вас, если не будет ног — доползу до врага, не будет рук — дойду, не будет глаз — зовом сердца найду его. Награду я оправдаю».
Морозное январское утро застало командование бригады в пути. Вместе с начальником политотдела Куриловым и начальником штаба Савельевым Головачев спешил по срочному вызову в штаб 3‑й танковой армии. Проезжали знакомые места. Здесь летом и слякотной осенью шли тяжелые бои за сандомирский плацдарм. Головачев сидел молча, вспоминая минувшие бои. За каждым рубежом для него стояли люди.
— Что-то давно не видел я связиста Чижкова, — спросил вдруг комбриг. — Получил он положенный ему орден Славы?
— Получил, как же! — отозвался Михаил Федорович Савельев. — Курилов ему вручал. Вы в санатории были для выздоравливающих после ранения.
— Надо будет его навестить. Надежный парень.
— Он теперь у нас при штабе в роте управления служит. Его легко увидеть, — сказал Савельев.
Головачев оглянулся на него, ответил шуткой:
— Ты же знаешь, Федорыч, я в штабах сам не засиживаюсь и другим не позволяю.
— Я-то хорошо знаю, — в тон комбригу ответил Савельев. — Рыбалко вас всегда в пример ставит.
— Да я не об этом. Чаще с людьми мы должны встречаться, — многозначительно сказал Головачев. — Все видеть и все знать.
Некоторое время ехали молча. Каждый отдавался своим воспоминаниям.
— Скоро город Сташув, — напомнил Головачев. — Не мешало бы перед совещанием перекусить. Вот, кстати, подъезжают еще две машины.
Подъехали командиры танковых бригад полковники Захар Карпович Слюсаренко и Иван Ильич Чугунков.
— В спокойной обстановке мы редко встречаемся, — сказал Головачев. — Сворачивай, водитель, к опушке леса.
Оглянувшись, он увидел, что их догоняет еще одна машина.
— Наверняка мой земляк Драгунский, — решил Головачев. — Он всегда поспевает вовремя. И в бою, и на отдыхе.
Действительно, в догнавшей их машине сидел командир 55‑й танковой бригады полковник Драгунский. Вместе с ним были начальник штаба бригады Свербихин и начальник политотдела Александр Павлович Дмитриев.
— Тебя тоже по срочному вызову? — спросил Головачев. — Значит, будет дело. Давайте, товарищи, в бою, как всегда, дружно действовать. У вас, танкистов, ножки быстрые, с вами мои орлы веселей себя чувствуют. Покажем фашистам, как умеем в бою поддерживать друг друга.
— Я думаю, тут двух мнений не может быть, — ответил Слюсаренко.
— И я не раз в бою изведал, что значит крепкая фронтовая дружба, — поддержал Чугунков.
— Договорились, — подвел итог Драгунский.
— Есть предложение нашу договоренность скрепить за дружеским столом. Василий! — крикнул Головачев водителю. — Неси скатерть-самобранку.
Расстелили плащ-палатку. На «стол» легло все, что каждый захватил с собой.
— Что ж, — поднял «бокал» Головачев. — Вислу мы с вами, друзья, форсировали вместе. Хотелось бы и Одер преодолеть сообща. За нашу победу!
После завтрака первой тронулась машина Драгунского. Головачев по праву земляка поехал за ним. В центре Сташува передняя машина резко затормозила.
— Привет, Машенька! — крикнул Драгунский белокурой девушке-регулировщице. — Не опоздали?
— Наши везде поспевают вовремя, — ответила Машенька и взмахнула флажком, указывая путь к штабу 3‑й гвардейской танковой армии.
— Привет однополчанам! — услышал, проезжая мимо нее, Головачев.
По лесной дороге добрались до штаба армии. Выйдя из машины и разминая отекшие ноги, Головачев решил подтрунить над Драгунским.
— Ну, Дима, — сказал он, — как хорошенькая девушка, так твоя знакомая. Прямо позавидуешь.
В этот момент из штабной палатки вышла Надя. Проходя мимо командиров, она отдала честь и заспешила к стоящей поодаль подруге.
— Надя, куда же ты! — спохватился Головачев. — Погоди. Расскажи хоть, как служится на новом месте.
— Потом как-нибудь, — ответила Надя. — Я теперь при штабе регулировщицей. Всю дорогу до Берлина сопровождать вас буду.
Командиров позвали на совещание, и Головачев ничего не успел сказать Наде.
Его догнал, взял за локоть Драгунский.
— Ай, ай, ай! — с наигранной строгостью сказал он. — Меня упрекал, а сам. Стройная, красивая...
— Ничего ты не знаешь, — сказал Головачев. — У нас вполне деловые отношения. Землячка. В бригаде служила. Ушла по ранению. А обратно не вернулась.
— Понятно, — тихо ответил Драгунский. — Прости. Я ведь в тон тебе.
Зал для совещания смонтировали из нескольких просторных госпитальных палаток. Внимание прибывших командиров привлекли разложенные на столах карты, развешанные на стенах схемы.
Жирные красные линии на них уходили далеко на запад, взрывая оборону противника. Головачев сразу же направился к стоявшему посреди зала огромному ящику с песком, на котором был изображен рельеф местности.
— Ну, как? — показал он Драгунскому на глубокие овраги, на густую сеть рек и каналов. — Трудновато будет твоим танкам? Запросите помощи у пехоты?
— А мы с мотопехотой всегда в дружбе. Как две ноги одного человека: правая шагнула, левая тут же ее поддерживает.
Во главе группы генералов вышел маршал Конев, подтянутый, с непреклонным, суровым выражением лица. Головачев знал, что эту суровость наложила на лицо маршала война. Слишком велика была ответственность, что легла на плечи командиров в жестоком сорок первом.
Конев кивнул, предлагая без раскачки приступить к делу. Начальник штаба 3‑й танковой армии генерал Бахметьев, взяв указку, начал излагать план предстоящей операции. Савельев вынул было блокнот, но Головачев рукой показал ему: убери, не надо. Речь шла о прорыве глубоко эшелонированной обороны противника вдоль рек Нида, Пилица, Варта, Одер. Главный удар войск фронта направлялся на город Бреслау. Головачев следит за указкой, которая скользит по схеме, ложится на обходящие красные стрелы, направленные на Краков и в обход Силезского промышленного района. На главном направлении войска выводятся в центральную и южную части Германии. Вот тот удар, который он ждал с первых дней войны, ради которого страдал, мучился, презирая смерть, шел на врага!
Бахметьев перешел к, казалось бы, прозаической части своего доклада, но кровно интересующей всех собравшихся: к распределению сил и средств по корпусам. Головачев пытался представить себе роль и место 23‑й мотострелковой бригады в предстоящих боях. Марши придется совершать большие. Главное — ошеломить противника, выйти ему в тыл, не дать закрепиться на новом рубеже. Тогда только подгоняй водителей.
Командующий 3‑й танковой армией генерал-полковник Рыбалко, излагая подробный план действий, подтвердил эту мысль Головачева. Но особенно обрадовало его то, что сказал маршал Конев.
— Запомните, товарищи, — убеждал Иван Степанович. — Мы обязаны упредить врага. Нам нужно прийти раньше немцев к Ниде, Пилице, Варте, Одеру. Не дать противнику закрепиться на этих рубежах — вот главное. Сумеем сделать это — враг будет разгромлен с ходу, и задача будет нами решена. А решать ее должны наши танковые соединения, мобильные и быстрые передовые отряды.
Головачев не мог оторвать взгляда от маршала. Как все, что тот говорил, совпадало с мыслями комбрига, было проверено не однажды в боях! А Конев продолжал:
— Мы с вами стоим на пороге фашистской Германии. Необходим еще один прыжок на пути к полной победе. Нам выпала большая честь одними из первых ворваться в пределы этой страны. Чем ближе к заветной цели, тем ожесточеннее будет борьба. Задача эта нам по плечу. Наш Первый Украинский фронт располагает огромной ударной и огневой силой. Танковые армии Рыбалко и Лелюшенко, механизированные и танковые корпуса Фоминых, Полубоярова, Кузнецова нацелены на запад. Им предстоит вырваться вперед, с ходу захватить водные преграды — Вислу, Ниду, Пилицу, Одер. Овладеть оборонительными рубежами, крупными железнодорожными узлами Кельце, Радомско, Ченстохов, Краков, парализовать тылы врага, расстроить управление войсками.
Да, да! Головачев все это уже пережил. Мы сейчас будем делать то, что немцы делали в первые месяцы войны. Времена переменились. Но тогда у нас, в глубине России, были резервы. У Гитлера они на исходе.
Конев подошел к первым рядам собравшихся, как бы стремясь установить более тесный контакт.
— Не ввязывайтесь в мелкие стычки, — наставлял он. — Обходите узлы сопротивления, не задерживайтесь в городах, выходите на оперативные просторы, не оглядывайтесь по сторонам и не ищите флангов. В руках фронта наши танковые войска — это стальная стрела, которая должна успешно проникнуть в глубь Германии. В центре, на флангах и вместе с вами идут общевойсковые армии генералов Жадова, Курочкина, Гордова, Коротеева, Коровникова. Они на своем пути все подберут и подчистят. Я знаю вас по предыдущим боям, хорошо знаком с вашим командующим Павлом Семеновичем Рыбалко. Это дает мне основание надеяться на то, что действия наших мужественных танкистов будут успешными.
Головачев всей душой воспринимал эти слова. Уже и после, когда Конев попрощался и уехал, комбриг все думал о сказанном. Им овладела жажда деятельности. Поэтому он не стал задерживаться в штабе армии, а, получив от командира корпуса предварительную задачу, сел в машину и уехал.
Всю дорогу он толковал с Савельевым и Куриловым о выполнении предстоящей задачи.
В хлопотах, связанных с подготовкой предстоящего наступления, незаметно летело время. Оценив обстановку, комбриг принял решение. В штабе бригады готовили приказ на ввод мотобатальонов в прорыв. Начальник штаба гвардии подполковник Савельев принес его Головачеву на подпись.
— Так, так, — читал приказ комбриг. — «Ввести в прорыв бригаду на участке Бжестце одной колонной, имея в передовом отряде один мотострелковый батальон на танках пятьдесят четвертой гвардейской танковой бригады... Быть готовым к наступлению в направлении... Во взаимодействии с пятьдесят пятой гвардейской танковой бригадой овладеть Енджеювом».
— С Драгунским все согласовано, — напомнил Савельев. — Организация взаимодействия, рубежи, сигналы.
— Знаю, — кивнул Головачев. — Я с ним лично встречался. Опять решили действовать, как земляки, выручать друг друга.
Вошел адъютант и доложил:
— Кажется, командарм.
— Кажется или точно? — строго переспросил Головачев.
— Точно.
— Другое дело: учитесь всегда докладывать точно!
Головачев, передав бумаги в руки Савельеву, пошел встречать.
— Как будешь брать Енджеюв? — спросил Рыбалко.
— Все учтено, товарищ командарм. Во взаимодействии с танковыми бригадами. С Драгунским условились о сигналах. Батальон Давыденко действует с танкистами Драгунского. Второй батальон пойдет вместе с пятьдесят четвертой танковой бригадой полковника Чугункова.
— Это хорошо. Ведь надо пройти за день шестьдесят — восемьдесят километров. С Драгунским я только что говорил. Он обещает завтра к вечеру быть в Енджеюве.
— Значит, и мы будем там — вместе действуем.
— Что ж, пожелаю успеха.
Рыбалко ознакомился с решением командира бригады на бой, убедился в ее готовности и уехал.
В прорыв бригада вошла успешно и сразу же взяла высокий темп. Головачев помнил наказ Конева: не оглядываться по сторонам — и торопил батальоны. Командиры и бойцы, особенно водители, сделали, казалось, невозможное. Боевые колонны двигались под непрерывным воздействием авиации противника. Головачев приказал усилить противовоздушную оборону, использовать все средства для борьбы с вражескими самолетами, не снижая темпа продвижения. К полудню, отбрасывая разрозненные группы противника, бригада вышла к Енджеюву.
Используя удар танков, первый батальон под командованием капитана Давыденко совершил обходный маневр и вышел на северо-западную окраину города.
С Драгунским Головачев встретился в уже отбитом у гитлеровцев городе. Земляки, довольные выполненной задачей, обнялись. Драгунский, радостный, улыбался. Головачев был сосредоточен. Мысли его уносились к предстоящим боям. Передовые части бригады встретили сопротивление противника на реке Пилица. Только что он разговаривал с командиром второго мотострелкового батальона капитаном Горюшкиным. Тот уже посадил батальон на танки 54‑й танковой бригады и готов совершить бросок на Ченстохов. Надо обеспечить ему надежное прикрытие с воздуха.
Головачев привык дружить с танкистами. Знал: в тесном взаимодействии можно добиться большего успеха. А сейчас он заметил, что некоторые экипажи оставляют мотострелков без танкового прикрытия. И он сказал Драгунскому:
— Поговори, Дима, с танкистами, растолкуй, что даже пословица новая появилась: «С пехотой дружить — врага победить». Я своим все время твержу: тесное взаимодействие с танкистами — основа успеха, учитесь выручать друг друга, помогать в бою и в радостную, и в трудную минуту. Ну, до новой встречи!
Драгунский подал ему руку. Головачев крепко пожал ее.
20 января 1945 года, находясь на наблюдательном пункте в районе восточнее Рыхталь, генерал Рыбалко получил новый приказ командующего 1‑м Украинским фронтом Маршала Советского Союза Конева. Ему предписывалось резко повернуть свою армию и двигаться с севера на юг вдоль реки Одер, глубоко обходя Силезский промышленный район. Раньше войска Рыбалко были нацелены на запад, на Бреслау (Вроцлав). Для командарма эта новая задача была не только неожиданной, но и очень сложной: даже в совершенстве овладевшим искусством маневра командирам не так-то просто осуществить крутой поворот целой танковой армии, уже нацеленной на другое направление и находящейся в движении.
Начальник штаба армии генерал Бахметьев, узнав о полученном приказе, прежде всего взглянул на карту. Взяв красный карандаш, он провел жирную стрелку, обозначившую новое направление армии.
— Поворот на девяносто градусов! — воскликнул он, бросая карандаш. — Ничего себе! И это когда корпуса идут по предписанным им маршрутам.
Встревоженный неожиданным приказом и, главное, обеспокоенный тем, сумеют ли корпуса совершить столь сложный маневр, Бахметьев пришел к Рыбалко.
— Значит, так надо, — сказал Рыбалко, выслушав начальника штаба. — Посмотри, что получается. Повернув под прямым углом с севера на юг, наша армия нависает над силезской группировкой противника. А с юга на север, надо так полагать, движется шестидесятая армия. И таким образом... — Рыбалко радостно всплеснул руками: — Ничего себе получается «котелок»! Две танковые, девять пехотных дивизий да еще отдельные бригады, отдельные полки, отдельные батальоны. Так, кажется, по вашим разведданным, дорогой Дмитрий Дмитриевич? Готовьте-ка боевое распоряжение. Связывайтесь с корпусами по радио. Рекомендую дублировать приказ, лучше всего для этого послать в бригады на самолетах-«кукурузниках» офицеров связи.
Батальоны 23‑й гвардейской мотострелковой бригады были устремлены на Бреслау. Головачев торопил мотострелков: «Вперед, вперед!» — и вдруг радиограмма: «Остановиться и ждать приказа в готовности к изменению маршрута». Головачев весь кипел: «Как хорошо шли! Удастся ли вновь набрать такой темп?» То и дело спрашивал у радиста:
— Ну что там? Ничего не слышно?
Но штакор молчал. Через час, как ангел с неба, появился «кукурузник» — самолет По‑2. Летчик привез карту, и на ней кружком отмечен конечный пункт суточного маршрута. Бригада поворачивалась на юг.
20 января бригада, идя в голове 7‑го гвардейского танкового корпуса, вторглась в пределы немецкой Силезии. Наши войска овладели городами Грайцбург, Розенберг, Питшен, Ландоберг, Гуттентаг — важными узлами коммуникаций и опорными пунктами обороны немцев.
Окружение немецких войск в Верхней Силезии вот-вот завершится. Головачев радовался этому стремительному наступлению. Батальоны рвались вперед, и он чувствовал себя в родной стихии.
Новый приказ командира корпуса насторожил Головачева. Бригада глубоко вклинилась в оборону противника, успешно преодолевала его сопротивление. И вдруг ей предписывалось остановиться и, снова развернувшись почти на девяносто градусов, наступать на запад, на Рыбник. Ведь еще одно усилие, и кольцо окружения гитлеровских войск в Силезии замкнется. Зачем же снимать бригаду с важного направления, когда у нее обозначился явный успех?
— Противник передо мной смят и растерян, — пытался объяснить Головачев. — Я готов наступать. Дозвольте двигаться в прежнем направлении.
— Это не мой приказ, — услышал он в ответ. — Все поворачивают. Все будет зависеть от того, как быстро вы совершите маневр. Желаю успеха.
Головачев внутренне еще сопротивлялся. Но через минуту он уже весь был сосредоточен на том, как быстрее повернуть бригаду на новое направление. Он понимал, что, как винтик в огромном войсковом механизме, испытывает на себе лишь часть событий, происходящих на фронте. Но есть люди, у которых обзор шире, которые видят всю армию, весь фронт. Именно они решают, куда направить тот или иной момент удар, куда повернуть армию, бригаду. Но он не был лишь послушным исполнителем чужой воли. Он чувствовал себя творцом боя, операции и требовал, чтобы это же чувство испытывал каждый командир и боец. Бригаде поручают сложный маневр. Хотят, чтобы она справилась с ним в сжатые сроки. Значит, ей верят, на нее надеются. Верят в творческую мысль ее командиров, и мастерство и выдержку бойцов.
Головачеву хотелось знать, что же происходит на фронте, чем вызван новый маневр не только бригады, а всей армии. Но пока он многого не знал. И времени на догадки ему не отпущено. Важно уяснить задачу и выполнить ее с предельной точностью, насколько позволяют силы и даже чуть больше того, что позволяют силы. У него имелись сведения о противнике, о соседях, перед ним четко поставлена задача. Чего же еще надо? Вместе с начальником штаба Головачев стал внимательно изучать карту, стремясь с предельной ясностью поставить задачи перед батальонами.
Только позже, на разборе операции, он узнает, чем вызван был этот новый маневр, потребовавший от него, командира, от штаба, от всех офицеров и бойцов предельного напряжения и собранности.
А произошло вот что. Когда в Москве в Ставке Верховного Главнокомандования Конев докладывал план операции по освобождению Силезского промышленного района, Сталин сказал, обводя кружком этот район на карте:
— Золото!
Уже тогда Коневу стало ясно, что надлежит принять все меры к сохранению промышленного потенциала Домбровско-Силезского промышленного района. 3‑я гвардейская танковая армия Рыбалко, совершив 20 января поворот от Бреслау на девяносто градусов, нависла передовыми частями над силезской группировкой противника. Вплотную к Силезскому промышленному району с северо-востока и востока подошли 21‑я и 59‑я армии. 60‑я армия охватывала этот район с юго-востока. Огромные клещи готовы были сомкнуться, захватив в кольцо десять — двенадцать вражеских дивизий. Но они не сомкнулись. С согласия Ставки Конев изменил направление удара наших войск.
На войне те или иные действия войск определяются многими причинами. Их возможностью и реальностью поставленной задачи. Силой сопротивления противника. Не в меньшей степени они подчинены замыслу полководца, его решению, направленному на достижение победы. Но замысел тоже рождается не сразу. Он может меняться в ходе сражения, исходя из складывающейся обстановки. Так было и на этот раз. Бой уже шел, кольцо окружения готово было сомкнуться вокруг вражеской группировки, а командующий фронтом еще решал, сомкнуть это кольцо или выпустить противника из густонаселенного и укрепленного района и разбить его в поле. И это решение во многом зависело от того, насколько успешно действуют армии, корпуса, бригады, в том числе и 23‑я гвардейская мотострелковая бригада Головачева. За продвижением войск дотошно следили офицеры штаба корпуса, армии. Малейшие изменения немедленно докладывались Коневу. Конев размышлял. Он учитывал и силу сопротивления противника, и искусство наших командиров, мужество и мастерство бойцов.
Когда 23‑я гвардейская мотострелковая бригада, взаимодействуя с 56‑й танковой бригадой, ворвалась в город Питшен, там еще действовали очаги сопротивления противника. Их подавили лишь к вечеру. Повернув, как повернула вся армия, на юг, бригада встретила хорошо подготовленную оборону. Головачев принял решение обойти опорный пункт гитлеровцев. Уничтожая мелкие группы противника, механизированная колонна бригады с марша заняла город, лежавший на пути к Одеру. Сплошные леса затрудняли движение автомашин. Противник нападал из засад, наносил тяжелые потери. Немцы предприняли две ночные контратаки с целью вернуть город. Бригада стойко удерживала его. Стоя на наблюдательном пункте у чердачного окна двухэтажного кирпичной кладки дома, Головачев руководил боем. Когда мотострелковые батальоны в пешем строю снова вошли в район сплошных лесов, он на короткое время вернулся в штаб бригады. Головачев продиктовал начальнику штаба Михаилу Федоровичу Савельеву боевой приказ на завтра. Задумался.
— Да, — поднимаясь из-за стола и протягивая руки к теплу раскаленной печурки, сказал он. — Места для боя тяжелые. Густые леса. Нет условий для маневра. И связь с батальонами держать трудно. Это мне напоминает финский фронт. Бывал я там в тридцать девятом.
— Батальонам будет нелегко, — подтвердил начальник штаба.
— Надо и нам быть с ними, — сказал Головачев. — Я пойду со вторым. А тебе советую наведаться в первый.
Выпив стакан горячего чаю, комбриг поднялся, поправил на ремне кобуру с пистолетом и шагнул к выходу.
Головачев в трудных условиях боя на окружение, когда контратаки больших групп противника можно было ожидать в любой момент, стремился быть поближе к войскам. Это же желание испытывал и командующий фронтом Конев. Он ехал к Рыбалко.
Головачеву не везло с начальниками штаба бригады. То человек быстро выбывал из строя, то оказывался не на месте. После Висленской операции назначили в 23‑ю подполковника Евгения Петровича Шаповалова. Но он вскоре сильно заболел и был отправлен в госпиталь. Я в то время служил в соседней 22‑й бригаде. С Головачевым встречался не часто, но о нем и его бригаде знал много. Когда начальник штаба армии генерал Бахметьев сказал, что командарм хочет послать меня к Головачеву, я охотно согласился.
Головачев внимательно присматривался ко мне, как к новому начальнику штаба, помогал освоиться с новыми обязанностями. Иногда отдавал распоряжение и, завернувшись в бурку, тут же в землянке начштаба ложился на топчан.
— Ты действуй, а я посплю немного.
К началу наступления с сандомирского плацдарма мы уже хорошо понимали друг друга.
...Головачевцы. Так в 3‑й гвардейской танковой армии называли бойцов 23‑й гвардейской мотострелковой бригады. Большим и емким было для нас это слово. Все мы гордились принадлежностью к прославленному соединению, и сами немало сделали для того, чтобы стало оно таким.
Бывало, в слове «головачевцы» улавливалась и нотка осуждения. Головачевцы любили щегольнуть отвагой. Нередко можно было услышать, что комбат ушел в разведку. А поступал он так потому, что и командир бригады тоже сам хаживал в разведку.
Никто, конечно, подобных действий не поощрял, но...
Помнится, в середине января 1945 года, в разгар наступления с сандомирского плацдарма, в боевые порядки бригады приехал командарм Рыбалко. Остановившись у штабной машины, спросил:
— Почему остановились?
— Ищем переправу через реку Варта. Мост и подступы к нему под огнем противника.
— Где Головачев?
— Вон там — за высоткой.
А высотка та у берега реки, и вся она в султанах разрывов вражеских снарядов и мин.
— Та-ак... Передайте Головачеву, что я награжу его орденом Славы и назначу командиром отделения разведки, — сказал Рыбалко. И после небольшой паузы добавил: — Если он еще хоть раз совершит подобное.
Но, наверное, именно потому, что полковник Головачев придавал столь большое значение разведке, были у нас в бригаде самые прославленные разведчики, такие, как, к примеру, Василий Калишин. Со своими боевыми товарищами он захватил в общей сложности около 130 «языков», в том числе помощника начальника штаба одного из немецких пехотных полков. Калишин с напарником «выкрал» этого обер-лейтенанта на Курской дуге накануне исторической битвы.
Это у головачевцев командовал артиллеристами лихой бомбардир, страстный приверженец стрельбы прямой наводкой, Герой Советского Союза майор Шпилько, а одним из мотострелковых батальонов — тонкий тактик и психолог Герой Советского Союза майор Давыденко. Это ведь наш головачевец командир мотострелкового батальона Герой Советского Союза Николай Горюшкин вместе с командиром танкового батальона Героем Советского Союза Семеном Хохряковым, далеко оторвавшись от главных сил армии, лихим налетом выбили фашистов из крупного польского города Ченстохов. За этот удивительный рейд Горюшкин и Хохряков получили тогда по второй медали «Золотая Звезда».
Невозможно назвать всех головачевцев, отличившихся в боях за Родину. В бригаде было шестнадцать Героев Советского Союза, в том числе два дважды Героя, более трех тысяч человек награждены орденами и медалями, и абсолютное большинство из них награждены неоднократно.
Головачеву шел 35‑й год, а все бойцы и командиры в бригаде называли его батей. В это слово вкладывалось много теплоты и по-настоящему сыновней сердечности. Помнится, накануне наступательной операции в бригаде проводились батальонные учения. Одна из рот наступала без должного огонька. Головачев рассердился. Не стал даже проводить разбор. Вызвал комбата и командира роты в штаб.
— Расскажите, как у вас люди накормлены и как отдыхают?
Выяснилось, что почти весь день рота работала на разгрузке боеприпасов.
— Так чего же мы хотим от людей? Как могли вы забыть о своем долге — постоянно заботиться о подчиненных!
Помолчал, потом, обращаясь к командиру роты, сказал:
— Ну вот вы. Видите, что люди действуют вяло. Покажите им пример, увлеките их. Тут флажками подавать команды мало. Нужен личный пример...
Командир роты, наверное, вспомнил в тот момент бой за город Россошь. Гитлеровцы сильно укрепились в нем. «Мессеры» нанесли бомбовые удары по нашим колоннам еще на марше. Была разбита штабная машина бригады, выведены из строя несколько пушек и минометов. Темп наступления начал ослабевать. А зимний день короток. Оценив сложившуюся обстановку, Головачев приказал:
— Всем наступать за мной!
Его бронеавтомобиль вырвался вперед и, используя складки местности, устремился к окраине города. Конечно, все, кто слышал приказ комбрига, кто видел его броневик, рванулись вперед. К вечеру Россошь была в наших руках...
Да, лихость в бою была характерна для Головачева и головачевцев. Но эта лихость отнюдь не была безрассудной.
Однажды бригада получила приказ форсировать Северский Донец и овладеть крупным опорным пунктом противника — городом Печенеги. А там укрылся большой фашистский гарнизон и, в частности, только что прибывшая танковая дивизия СС «Адольф Гитлер». Вплотную к этому населенному пункту примыкали господствующие высоты, каждый метр на покрытой льдом реке пристрелян. Тут одной лихостью не возьмешь!
Головачев мобилизовал всю бригадную разведку, запрашивал информацию от соседей, все это анализировал, сопоставлял и искал наилучшее решение трудной боевой задачи. Организовали наступление ночью, без артподготовки.
Не получилось.
Ободренные нашей неудачей, эсэсовцы к утру перешли в контратаку на нашем левом фланге. Получив такое донесение, Головачев быстро связался с соседом слева командиром бригады полковником Михайловым и попросил его:
— Николай Лаврентьевич, возьмите отражение этой контратаки целиком на себя, а я буду прорываться на правый берег.
Танк КВ на большой скорости проскочил через реку и почти в упор расстрелял несколько огневых точек врага. Следом за танком в населенный пункт ворвались наши автоматчики.
Конечно, и эта атака была проведена Головачевым лихо, но тактически грамотно. Не могли же гитлеровцы допустить, что после неудавшегося ночного штурма, в момент их контратаки мы ударим по их гарнизону.
Боевые качества командира, как известно, наиболее полно раскрываются при решении задач в сложной обстановке. Ни разу наш комбриг не повторял своего маневра, не применял шаблона.
Овладев городом, бригада устремилась дальше. Она должна была замкнуть кольцо окружения вокруг крупной группировки врага. Кольцо сомкнули, но сами попали в тяжелейшее положение. Враг подтянул резервы и ударил по бригаде.
Собрав командиров, Головачев отдал приказ:
— Никому, ни под каким видом с позиций не отходить. Ни одного дома врагу не отдавать.
А сам взял автомат и вместе со штабными офицерами пошел отражать контратаки наседавшего врага. Даже получив ранение, он не оставил поля боя.
Свои позиции наши войска удержали.
Александр Алексеевич Головачев очень любил и берег людей. Он берег их всегда — и когда вел на штурм, и когда держал оборону.
Развивая наступление на юг к Оппельну, бригада с ходу внезапно овладела крупным опорным пунктом противника — городом Карлсруэ. На улицах города горели фонари, ярко светились витрины магазинов, по тротуарам пожилые господа и дамы прогуливали собачек. А ночью командир первого батальона майор Давыденко сообщил, что на позиции батальона в пяти километрах южнее только что взятого города вышла значительная механизированная колонна противника. Завязался огневой бой.
Бригада получила приказ к исходу следующего дня во взаимодействии с танковыми частями овладеть городом Оппельн и захватить плацдарм на левом берегу Одера. А на пути к Оппельну уже стояла серьезная преграда.
От только что взятого города и почти до Одера раскинулись большие леса. Двигаться можно было только по дороге, которая, как доносил Давыденко, перерезана войсками противника. Головачев сидел за столом и проигрывал по карте предстоящий бой. Да, кажется, ничего другого не остается, как ударить противнику в лоб, сбить его, пока он не укрепился. Но такой бой нам невыгоден. Он приведет к задержке темпа наступления, к излишним потерям. Так можно и не уложиться в срок, не выполнить приказ о захвате плацдарма за Одером. Стремительность удара, момент внезапности. Это очень важно. Они первые наши помощники.
Комбриг внимательно изучает лесной массив, иссеченный просеками. Но они непроходимы. Так показано на карте. Головачев поднимает голову и смотрит на меня. Наши взгляды встречаются. Мы понимаем друг друга. Вызвав начальника разведки Максима Гаращука, я тут же приказываю ему проверить, можно ли провести колонну машин бригады по просекам туда, где батальон Давыденко ведет бой.
Разведка долго не возвращалась. В пять часов утра Головачев подошел к столу, сказал, обращаясь к Курилову:
— Будем принимать решение.
В этот момент я вошел и положил на стол карту с обозначением маршрута по лесным просекам.
— Так, — сказал Головачев с торжеством в голосе. — Значит, они проходимы.
— Разведчики прошли на бронетранспортере до самого шоссе. Просеки широкие, чистые, снежный покров невысок.
Этих данных только и ждал Головачев. Теперь ему было все ясно.
Комбригу не была свойственна сентиментальность. Но на этот раз он обнял меня и, пожимая руку, произнес:
— Жалко, Михаил, что судьба поздно свела нас с тобой... Пиши приказ!
А злодейка судьба поторопилась нас разлучить. На подходе к городу Оппельну я был ранен. Головачев прислал в госпиталь записку: «Не волнуйся, лечись, мы еще повоюем вместе».
В тот день, когда 23‑я мотострелковая бригада вместе с другими частями 3‑й танковой армии шла с боями вдоль Одера, командующий 1‑м Украинским фронтом маршал Конев уехал далеко вперед от своего штаба: он любил бывать в войсках. После того как приказ отдан, как фронт пришел в движение, он считал, что ему полезнее быть там, где идет бой. С наблюдательного пункта армии, корпуса он мог лучше следить за ходом сражения и вовремя вмешиваться, вносить коррективы в ранее принятое решение.
Вот и сейчас он ехал в войска и думал о том, как же теперь поступить. Согласно последней сводке танковая армия Рыбалко, преодолевая сопротивление противника, двигалась к городу Глейвиц. 60‑я армия под командованием генерала Курочкина выдвигалась навстречу танкистам с юга. По всем канонам военного искусства. следовало замкнуть кольцо, окружить вражеские войска и принудить их к сдаче. Чтобы так именно и произошло, от него, как от командующего фронтом, не требуется никаких усилий. Войска приведены в действие, и через сутки кольцо замкнется.
Коневу не раз приходилось принимать решение на окружение крупных масс войск противника. Наиболее близкий по времени — корсунь-шевченковский котел. Но там было больше простора для действия артиллерии, авиации и штурмовых групп. Враг не занимал крупных городов. Били его в поле.
Теперь совсем другое дело. Силезский промышленный район — это гигантское скопление заводов, сплошной массив промышленных и жилых зданий. Он раскинулся на сто десять километров в длину и семьдесят километров в ширину. Многие заводские здания сооружены из железобетона. Жилые дома тоже крепкой кирпичной кладки. Каждое такое здание — уже готовая огневая точка. И не одна. Выкуривать врага из таких естественных укреплений будет тяжело. Придется штурмом брать каждый дом, даже каждый этаж. И при этом неизбежны большие потери в людях и технике, большие разрушения.
Конев размышлял. Он опять вспомнил, как в Ставке в начале января Сталин, обведя пальцем на карте Силезский промышленный район, сказал: «Золото». Конев посмотрел на сосредоточенное лицо шофера и ударил кулаком по коленке. Да, это могло значить только одно: Силезский промышленный район надо сохранить в целости. Как это сделать? Может быть, не окружать врага, а дать ему выйти из готовых сомкнуться клещей и добить в поле? Да, только так. А как же с окружением?
— Высшая форма оперативного искусства, — сказал вслух Конев.
— Слушаю вас, товарищ маршал, — отозвался сидевший сзади оперативный работник штаба.
— Да нет, — махнул рукой Конев. — Это я так. Рассуждаю про себя об окружении. Мол, высшая форма оперативного искусства, его венец.
— Так точно, товарищ маршал.
— Придется отказаться, — сказал Конев.
— От чего? — не понял оперативник.
Конев не стал уточнять. В нем все еще боролись противоположные мнения. Он оценивал плюсы и минусы ранее принятого им решения на окружение. Замкнув кольцо, мы окружим примерно сто тысяч гитлеровцев. При успехе операции они могут быть уничтожены или пленены. Это плюсы. А минусы? В ходе изнурительных боев весь район может оказаться в развалинах. А он нужен для новой Польши. И наши войска, штурмуя каждый завод, рудник, каждое здание, понесут тяжелые потери. И это в конце войны, когда близка перспектива победы. Конев колебался, все взвешивал, решал, как поступить.
Его смущал и предстоящий разговор с Рыбалко. В течение нескольких дней армия осуществляла сложный маневр, вела тяжелые бои, чтобы выполнить приказ комфронтом и замкнуть кольцо окружения вокруг силезской группировки противника. Правда, когда отдавался этот приказ, войска еще только приближались к Силезскому району и ни командующий фронтом, ни его штаб не успели до конца прочувствовать, с какими потерями и разрушениями могут быть связаны длительные бои в этом районе. Не успели... А почему не успели? Можно, конечно, изменить решение, издать новый приказ. Но не пошатнется ли после этого авторитет командующего и его штаба? Поймут ли его подчиненные? Ведь армия Рыбалко действует сейчас с настроением окружить противника, замкнуть кольцо вокруг него, не выпустить его. Новое решение нарушит этот настрой, пойдет наперерез закономерным стремлениям. Не скажется ли это на наступательном порыве войск?
И все же Конев отмел все сомнения. И об авторитете, и о способности подчиненных понять его. Он доверял людям, с которыми прошел тяжелыми дорогами войны, и принимал в расчет лишь одни доводы — скорейшее достижение победы с наименьшей затратой сил. Об этой поездке к Рыбалко и о принятом тогда решении маршал уже после войны подробно расскажет в своих воспоминаниях «Сорок пятый».
Взметая снежную пыль, вездеход командующего фронтом выскочил на высотку, служившую передовым наблюдательным пунктом командующего 3‑й танковой армией. Машина Рыбалко стояла в укрытии. Конев легко спрыгнул с сиденья, пошел быстро, разминая затекшие ноги. Рыбалко двинулся навстречу. Они поздоровались. Конев приложил к глазам бинокль и улыбнулся.
Открывшаяся взору картина обрадовала его. Он отметил про себя, что, как всегда, Рыбалко выбрал очень удачный наблюдательный пункт. С высотки хорошо просматривалось все поле сражения. Маневрируя под огнем противника, движутся на юг танковые и мотострелковые соединения. Впереди видна их конечная цель: дымят трубы многочисленных заводов Силезского промышленного района. Слева слышна артиллерийская стрельба. Там ведет бой 21‑я армия генерала Гусева.
Маршал опустил бинокль. Он представил себе общую картину сражения. Войска 59‑й и 60‑й армий под командованием генералов Коровникова и Курочкина получили указания усилить атаки противника, вытеснив его из Силезского промышленного района на юго-запад. 21‑я армия давит на врага с севера. Рыбалко своим стремительным движением на юг вдоль Одера создал реальную угрозу окружения фашистской группировки. Враг уже заметался. Он ищет выхода. Надо оставить для него этот выход, чтобы принудить уйти из укрепленного и подготовленного для долговременной обороны района, бить его при отходе и окончательно разгромить на открытой местности танковыми соединениями.
Комфронтом снова залюбовался движением танковых бригад.
— Хорошо идут, — сказал он.
— Да, — отозвался Рыбалко. — Все идет неплохо.
Конев нахмурился. Он попросил карту и кратко объяснил свое решение. Жирная красная линия завернула на запад и уперлась в Ратибор.
Конев отбросил карандаш и взглянул на Рыбалко. Он ждал ответа.
— Товарищ маршал, — сказал Рыбалко. — Чтобы выполнить ваш приказ, мне надо вновь поворачивать армию. А она уже втянулась в бои. Передовые бригады вошли в лесной массив. Слюсаренко и Головачев отбивают контратаки противника.
Маршал терпеливо выслушал.
— Ничего, — успокоил он Рыбалко. — Вы доказали свое умение, только что совершив блестящий поворот. Давайте сделаем еще один. Кстати, у вас целый корпус еще не развернут, идет во втором эшелоне. Его сразу можно повернуть на ратиборское направление.
Рыбалко поморщился. Казалось, что внутренне он еще сопротивляется новому решению.
— Да, это, пожалуй, возможно.
Конев спросил, хорошо ли действует связь с корпусами.
— Да, — ответил Рыбалко, — связь есть со всеми. Радио работает безотказно.
— Тогда действуйте.
Радиостанция была здесь же, в машине, и Рыбалко поспешил к ней, чтобы отдать приказ. Он застопорил движение двух корпусов, уже вступивших в бой с противником, а третий корпус переориентировал на Ратибор.
Пока отдавался этот приказ, Конев продолжал рассматривать войска в бинокль. Он испытывал явное удовольствие, наблюдая стремительное движение танковых бригад, смелое и напористое, несмотря на огонь и сопротивление врага. На танках видны были десантники, мотопехота. Однако он заметил, что танки видны плохо. Они почти сливаются со снежным полем, словно покрыты дымкой.
— Чем вам удалось так замаскировать танки? — спросил он, когда Рыбалко вернулся.
— Тюлем, — ответил командарм. — Танкисты захватили склад какой-то текстильной фабрики. Ну и пустили тюль в дело. Получилось неплохо.
Конев одобрительно кивнул. Рыбалко сказал, что намерен поехать в остановленные им корпуса, чтобы на месте лично разъяснить войскам новую задачу.
— Поезжайте, — ответил Конев. — Не буду вас задерживать.
Они тепло распрощались.
Приземистая тридцатьчетверка, раздвинув широким корпусом нервно вздрагивающие ветки ели, замерла на месте. Сверху на автоматчиков посыпались хлопья снега. Бойцы по привычке спрыгнули с брони.
— В чем дело, командир? — крикнул Попков выглянувшему из башни танкисту. — Почему остановились? Еще рывок, и сбили бы врага.
Танкист смахнул пот с разгоряченного лба.
— Приказ. Получил сигнал «Стоп!». Надо оглядеться, что к чему. Вот офицер идет. Сейчас все узнаем.
К танку легкой походкой приближался Головачев. Он весь — нетерпение. Вместе с ним был начальник штаба подполковник Савельев.
— Ну что, броня, противника не видишь? — спросил он у командира-танкиста.
— Противника вижу, да приказано остановиться.
— Вот и меня остановили, — ответил Головачев. — С вышки, конечно, видней, что происходит. Но и нам соображать надо. В такой ситуации возможны контратаки противника. Распорядитесь, чтоб батальоны заняли оборону, — повернулся он к начальнику штаба бригады.
На опушку выскочил вездеход. Из машины легко выпрыгнул Рыбалко.
— Где командир танковой бригады? — спросил он у танкистов. — Прошу позвать его ко мне.
Развернув карту, Рыбалко объяснил новую задачу.
Не прошло и получаса, как по лесу разнеслась команда:
— По машинам!
Танки и мотопехота понеслись к Одеру. 23 января 1945 года отдельные мотострелковые роты вышли к реке.
В бригаду меня направили в октябре 1944 года. Своим назначением я был очень польщен и доволен, так как Головачевым в армии гордились. Бригада стояла на формировании и готовилась к новым боям. Принял меня Головачев очень любезно. Я увидел человека выше среднего роста, с энергичным, волевым лицом, умными проницательными глазами, очень подвижного, лаконичного, любящего юмор. С ходу расспрашивая о прохождении службы, он дал мне указания о составлении на ближайшее время плана боевой подготовки бригады.
Командующий 3‑й гвардейской танковой армией генерал-полковник Рыбалко, направляя меня в бригаду, говорил о Головачеве:
— Головачев — герой нашей армии. Вы будете у него чуть ли не десятым по счету начальником штаба. Его надо понимать с ходу.
Но я приметил, что Головачев только с разгильдяями был очень строг. В общении с остальными строгость быстро менялась отеческим участием и заботой. К каждому бойцу он относился внимательно, беспокоился о питании, обмундировании, снаряжении, о подготовленности к бою. За это бойцы и офицеры любили его до самозабвения и гордились им. О нем слагали песни, рассказывали легендарные истории.
Комбриг почти все время проводил в батальонах. Знал до тонкостей боевую солдатскую жизнь. Я подчеркиваю это, потому что в боях он жил среди солдат, а в штабе бывал только тогда, когда это вызывалось крайней необходимостью. Эту характерную особенность комбрига я, как начальник штаба, учел и всегда старался штаб располагать как можно ближе к войскам.
Головачев был очень общительным человеком. Сочетание красноречия и легкого юмора делало его душой общества. Но он никогда не выпячивал себя и всегда уступал желающему поговорить, а иногда и похвастаться, внимательно слушал, не перебивая говорившего, а в разговор вступал незаметно и делал рассказ веселым и доходчивым. О себе он никогда не говорил. На вопросы корреспондентов отвечал неохотно, отделываясь шуткой. Бывало, на привале кто-нибудь из бойцов или командиров рассказывал об участии Головачева в бою, не замечая его присутствия. И вдруг Александр Алексеевич вставлял:
— Ты так говоришь, будто я был твоим вторым номером у пулемета.
Внезапность появления командира бригады приводила всех в смущение. Рассказчик проглатывал последние слова, потом все же набирался храбрости и отвечал:
— Да, товарищ гвардии полковник, так и было. То есть вы не были моим вторым номером, но возле пулемета были.
Впоследствии я убедился в правдивости сказанного солдатом. Головачев всегда в трудную минуту находился среди бойцов и личным примером воодушевлял их.
Особым доверием полковника Головачева в бригаде пользовались заместитель по политчасти подполковник Курилов, капитан, впоследствии дважды Герой Советского Союза, Горюшкин, командир первого батальона Герой Советского Союза майор Давыденко, начальник санслужбы Алексей Никишин и врач бригады Валентина Рубашкина. Это были его боевые друзья, соратники, с которыми он прошел большой боевой путь.
Особым расположением комбрига пользовалась также рота разведчиков. Были в ней и моряки. Народ подобрался выносливый и смелый. От их умения и отваги в бою многое зависело, и, естественно, командир бригады уважал и ценил бойцов разведки, давал им небольшие поблажки. Был, например, приказ по армии: в целях гигиены весь рядовой состав остричь. За выполнением приказа Головачев следил лично. Но он же в порядке исключения разрешил бойцам разведроты не стричься. Об этом я не знал и попал впросак. Проверяя боеготовность роты, заметил, что люди не стрижены. Тут же распорядился постричь всех бойцов, чем вызвал их недовольство. Они пожаловались Головачеву. Через час я был уже в землянке комбрига. Разговор состоялся наедине. Он дал мне понять, что его распоряжения никем не должны отменяться. На всю жизнь я запомнил этот разговор. Но, к моему удивлению, мой приказ не был отменен. Наоборот, Головачев сам пришел в разведроту и подтвердил, что все должны быть острижены, и наблюдал за стрижкой. Это еще раз говорит о его благородстве и тактичности. Таков был мой первый и последний опрометчивый шаг. Больше я подобного себе не позволял.
В январе 1945 года бригада начала наступление с сандомирского плацдарма. От реки Вислы до реки Шпрее вместе с подвижными частями корпуса она более месяца действовала в огромной операции, пройдя с боями более пятисот километров. Вспоминаю город Лигниц. Бригада огнем противника остановлена и вступила в бой. Город горел. Дым слепил глаза, затрудняя дыхание. Я расположил штаб, наладил связь с батальонами и, уточнив обстановку, стал искать местонахождение комбрига. Найти его долго не удавалось. Потерять связь с командиром — самое худшее на войне. А потерять связь с комбригом Головачевым в бою — это нужно тут же без объяснений сдать должность и уйти в резерв.
Мы нашли Головачева залегшим среди бойцов в созданной им же боевой группе. Успешный уличный бой продолжался до утра.
Головачев считал важным и нужным в интересах боя находиться лично среди наступающих и поэтому редко бывал в штабе. Нам приходилось всегда разыскивать его, чтобы доложить обстановку. Но он не любил, когда офицеры штаба оставляли штаб и были свидетелями его личного участия в бою.
— Вы никогда не должны оставлять штаб! — возмущался он. — И чему только учат в академиях?!
— Учат во всех случаях непрерывно держать связь с командиром, — отвечал я ему.
Он переводил разговор в шутку.
Головачев твердо верил в правило: на решающем участке боя личный пример командира неизменно приводит к успеху. Этого правила он придерживался до конца своей жизни. Всегда на виду у бойцов и всегда там, где решается судьба боя. Это создавало неувядаемую славу бригаде, а его делало легендарным героем. И только штаб был очень недоволен. Он чувствовал это и виновато говорил:
— Понимаешь, Женя, задержался. Машина подвела.
Когда он так, по-товарищески, обращался, это означало, что он в высшей степени доволен действиями штаба. Он ссылался на задержку, а мы узнавали позже, что дело не в поломке машины — был жаркий бой, комбриг лично его организовал и принимал в нем участие. И, только убедившись в успешном исходе боя, появлялся в штабе. Потом, оценивая участников боя, представлял к награде особо отличившихся, подчеркивая их храбрость и находчивость.
Бои, которые вела бригада, как правило, были скоротечными. В подвижных войсках, действующих в тылу врага, такая тактика — основа всех действий. В коротком бою сломить сопротивление противника или обойти его, все время стремиться к выполнению главной задачи: выйти на указанный рубеж, овладеть им и удержать его.
Только однажды на моей памяти мы ввязались в затяжные бои. Город Лаубан. Уже за Одером. Бригада выполнила главную задачу: вошла в город. Но полностью овладеть им не смогла. Слишком малы оказались наши силы против заранее подготовившегося к обороне противника. Бригада была обескровлена боями на пятисоткилометровом пути от Сандомирского плацдарма до Одера. Неравный бой за город она вела очень долго. Затем противник, собрав силы, перешел в наступление, обошел со всех сторон. Бригада оказалась почти в окружении. Для выхода оставалась одна дорога...
В этот момент в бригаду приехал командующий армией генерал-полковник Рыбалко. Мы находились на командном пункте. Головачев приготовился доложить командующему армией о боевых действиях, проведенных бригадой в последние дни, об отражении непрерывных вражеских атак и о положении подразделений бригады на данный момент.
Но докладывать не пришлось.
Генерал-полковник Рыбалко остановился у входа в здание. Он не стал слушать доклад, а просто поздоровался и поблагодарил за успешные боевые действия бригады.
Рыбалко приехал с добрыми известиями. Он сказал, что бригада свою задачу выполнила, много дней сдерживала противника и удержала город. И теперь она будет отведена в район формирования, а стрелковые войска займут оборону на данном рубеже. Мы уже знали, что за отличные боевые действия бригады при форсировании Одера комбриг представлен к награждению второй медалью «Золотая Звезда».
Коротко командарм охарактеризовал обстановку на нашем участке фронта. Он был в хорошем расположении духа, несмотря на то что армия в последнее время вела тяжелые бои с очень упорным, отчаянно сопротивлявшимся противником и почти не продвигалась вперед. Видимо, думал он уже о завершающем этапе войны, о предстоящем штурме Берлина. Это настроение приподнятости передалось от командарма всем нам, в то время измученным непрерывными контратаками противника.
Рыбалко сказал, что при выходе из боя бригада будет обеспечена артиллерийским огнем. Он пожелал нам успеха и уехал.
Город Лаубан бригада оставила под покровом ночи, Головачев возглавлял группу прикрытия.
«Мама!
Нахожусь в дороге на Берлин. Маруся, смотри, где будет Конев и Рыбалко. Мы пошли. Это будет больше, чем Будапешт. Варя, пошел на последнее.
Целую. Саша».
Федосия Осиповна лежала в постели больная, и каждая весточка о сыне облегчала ее страдания. На стуле перед кроватью лежала поздравительная открытка, полученная перед Новым годом от Александра:
«Здравствуйте, мама, Варя, Маруся!
Целую и поздравляю с Новым годом. Желаю вам здоровья и удачи в жизни в 1945 году.
Саша».
Мать часто брала ее, гладила морщинистой рукой. Ей казалось, что она прикасается к сыну, к его мягким волосам, к его щекам. Большим утешением для нее стало радио. В приказах Верховного Главнокомандующего часто упоминалось имя Головачева. Мать радовалась и волновалась.
— Опять Шурик отличился. А каково-то там ему?
По радио передавали отдельные эпизоды из фронтовой жизни. Больная мать ловила каждое слово, боясь пропустить что-нибудь о сыне.
Каждый день девушка-почтальонша приносила в дом пачку газет. Часто в них публиковались приказы Верховного Главнокомандующего. Во многих из них отмечались успехи бригады Головачева. Мать откладывала такие газеты на тумбочку. Иногда она возвращалась к ним, перечитывала.
Командующему войсками 1‑го Украинского фронта Маршалу Советского Союза Коневу.
Начальнику штаба фронта генералу армии Соколовскому.
24 января 1945 года.
Войска 1‑го Украинского фронта, в результате стремительной атаки танковых соединений и пехоты, сегодня, 24 января, овладели важным центром военной промышленности немецкой Силезии городом и крепостью Оппельн — крупным узлом железных и шоссейных дорог и мощным опорным пунктом обороны немцев на реке Одер.
Одновременно войска фронта севернее города Бреслау овладели в Польше городом Равич и на территории Германии городом Трахенберг — сильными опорными пунктами обороны противника.
В боях за овладение городами Оппельн, Равич и Трахенберг отличились войска... танкисты генерал-полковника Рыбалко... полковника Головачева.
...28 января 1945 года.
...В боях за очищение от противника Домбровского угольного района и южной части промышленного района немецкой Верхней Силезии отличились войска... полковника Головачева...
...12 февраля 1945 года.
Войска 1‑го Украинского фронта, развивая наступление западнее реки Одер, сегодня, 12 февраля, с боем овладели в немецкой Силезии городом Бунцлау — важным узлом коммуникаций с сильным опорным пунктом обороны немцев на реке Бобер... Отличились войска... полковника Головачева...
Когда возвращалась домой с работы какая-нибудь из дочерей, мать частенько заводила разговор о наступлении наших войск, рассказывала о последних событиях, почерпнутых из газет и из передач по радио. Она очень быстро освоилась с названиями новых городов и населенных пунктов, подчас очень трудных для произношения. Часто мечты ее переносились уже к тем временам, когда затихнут бои и герои вернутся домой. Она вспоминала Любохну, думала о переезде в родной дом.
— Вот скоро война кончится, и Шурик приедет, — говорила она.
Командир второго мотострелкового батальона гвардии капитан Николай Горюшкин получил звание Героя Советского Союза за форсирование Днепра. Тогда, командуя мотострелковой ротой в составе соседней 22‑й мотобригады, Николай одним из первых преодолел реку на рыбацких лодках, с ходу ворвался в населенный пункт, выбил противника с господствующих высот.
С тех пор, почти за полтора года, он прошел славный боевой путь. Став командиром батальона в 23‑й мотострелковой бригаде, форсировал малые и большие реки, участвовал в штурме городов, в дерзких рейдах во фланг и тыл противника. В январе 1945 года, посадив батальон на танки 54‑й гвардейской танковой бригады, он мчался к Варте и Одеру. Танками командовал Герой Советского Союза майор Семен Хохряков — хороший друг Горюшкина. Предстояло пройти около ста километров по местам, еще занятым фашистами, захватить опорный пункт противника, опасно нависающий над флангом наших наступающих соединений.
Батальон не ввязывался в схватки с мелкими группами противника, с ходу проходил небольшие населенные пункты. Впереди — ближайшая цель: город Ченстохов. Пора бы, казалось, дать отдых людям. Но танки продолжали месить гусеницами вязкую землю. Они уже углубились на пятьдесят километров в тыл противника. Об отдыхе не думали. Вперед, вперед! Упредить противника, не дать ему опомниться. Бой за Ченстохов завязали с ходу. Появление наших танков в городе явилось полной неожиданность для гитлеровцев. Многие из них веселились в ресторане. Горюшкин спешил батальон, помогая танкам бороться с фаустпатронщиками, выкуривая врага из подвалов и верхних этажей домов. Вою ночь шел бой при свете горящих зданий. Ранним утром Горюшкин отыскал гвардии майора Семена Хохрякова. Он стоял, высунувшись по грудь из башни танка.
— Как дела, горняк? — спросил Хохряков.
— Выдали на-гора победу, — ответил Горюшкин. — Город чист от врага.
Они оба были горняками. Один с Урала, другой из Донбасса. И разговор шел у них горняцкий.
— Подсчитали трофеи? — спросил Семен.
— Сейчас займемся, — улыбнулся в ответ Николай.
В тот же час Горюшкин донес в штаб бригады об освобождении города. Во взаимодействии с 54‑й танковой бригадой, сообщил он, в уличных боях уничтожено до шестисот гитлеровцев, подбито три вражеских танка, семь автомашин, четыре бронетранспортера, захвачено три продовольственных склада.
Овладев важным узлом обороны врага на реке Варта — городом Ченстохов, части 3‑й гвардейской танковой армии повернули к Одеру. Головачев получил задачу наступать совместно с 56‑й танковой бригадой на юг и овладеть крупным опорным пунктом противника. Горюшкин шел в передовом отряде бригады.
Головачев сосредоточенно слушал начальника штаба подполковника Шаповалова, докладывавшего обстановку.
— А если так? — сказал он. — Одним батальоном свяжем противника, а основными силами — механизированной колонной обойдем его справа. А? Я думаю, правильно. Почувствовав угрозу с фланга и тыла, он сам откатится.
К исходу дня бригада с марша ворвалась в Карлсруэ. Противник пытался отрезать подразделения бригады от основных сил корпуса. Головачев приказал капитану Горюшкину подготовить для обороны подвалы зданий, блиндажи. Ночью он лично прибыл в батальон. Противник предпринял две ночные атаки, чтобы вернуть свой опорный пункт. Батальон Горюшкина отбил врага, уничтожив при этом около трехсот гитлеровских солдат и офицеров, два танка, четыре бронетранспортера, десять автомашин.
— Как оцениваешь обстановку? — спросил комбриг Горюшкина.
— Мне кажется, что гитлеровцы выдохлись, — ответил комбат. — Какие яростные атаки отбили! Я уже донес в штаб, сколько мы положили в этом бою гитлеровцев. А танки и бронетранспортеры подбитые — вот они, на виду.
— Молодец! — похвалил Головачев. — Ты свое дело сделал. Подошли основные силы корпуса, Ударят с флангов, противник начнет отходить. Теперь твоя задача — к утру выйти на восточный берег реки Одер. Сразу же начнешь форсирование.
На рассвете 23 января 1945 года Горюшкин увидел Одер. Река была неширокая. Не то что Днепр. К тому же в некоторых местах ее сковывал лед. Бойцы уже пробовали его крепость. Один из них отошел от берега почти на десять метров. Горюшкин вернул его.
— Ну как? — спросил он. — Выдержит?
— Гвардии сержант Лиманов, — доложил боец. — Если по одному, соблюдая дистанцию, — думаю, выдержит. Хорошо бы досками укрепить лед.
Горюшкин припомнил сержанта.
— Лиманов? — переспросил он. — Митя? Слышал о тебе. Земляк командира бригады?
— Так точно, — ответил Дмитрий. — Вроде земляка. В юности вместе путешествовали по родному краю.
— Значит, выдержит? — переспросил Горюшкин.
— Думаю, да. Вы же видели, куда я добрался. Разрешите, первым пойду?
— Давай, пробуй!
Сержант решил воспользоваться подручными средствами. Красноармейцы уже тащили к реке все, что могло плавать: снятые с петель двери, столы, лавки. Артиллеристы вязали плотики из бревен.
Лиманов подошел к бойцу, только что принесшему из поселка и сбросившему на берег крышку от старого стола.
— Одолжи на время, — попросил он.
— С моим удовольствием, — улыбнулся боец. — Я еще достану.
Сержант положил крышку стола на лед и с ее помощью перебрался на западный берег Одера без особого труда. Хотя и провалился один раз под лед, но крышка стола выручила. Горюшкин отдал приказ на переправу всему батальону. Бойцы набили полушубки соломой, связали плотики из камыша.
Гитлеровцы заметили выдвижение батальона. Снаряды и мины начали крушить тонкий лед. Над переправой появилась вражеская авиация. Тогда Горюшкин решил форсировать реку в районе шлюза. Разведчики донесли, что шлюз охраняется небольшой группой противника. Ночью они сняли охрану, и батальон устремился на западный берег реки.
На соседних участках форсировали реку другие батальоны. Враг бомбил районы переправы. Но остановить красноармейцев ничто уже не могло. Они действовали смело, под прикрытием артиллерии рвались к занятому врагом берегу. Вслед за мотострелками начали переправу артиллеристы. Наводчик гвардии ефрейтор Иванов первым спустился к реке. Тонкий лед не выдержал, провалился. Стоя по грудь в ледяной воде, Сергей Иванов с бойцами переправлял орудие.
Вот стало помельче. Берег — рядом. Бойцы последними усилиями вытащили пушку.
— Танки! — крикнул кто-то.
Во фланг переправившемуся батальону выходили угловатые немецкие танки. Три машины. Сергей Иванов мгновенно развернул навстречу им орудие. Выстрел. Передний танк завертелся на месте и загорелся. Две другие машины, не рассчитывая встретить здесь советских артиллеристов, скрылись в лощине.
Наводчик вытер пот со лба. Оглянулся на Одер. Вот она река, на которой Гитлер требовал во что бы то ни стало остановить русских. По Одеру двигались самодельные плотики, саперы наводили переправу.
— Взяли! — скомандовал Иванов и одновременно с другими бойцами расчета толкнул пушку вперед.
Горюшкин спешил занять господствующие высоты, закрепиться. Он знал, что раз батальон переправился через Одер, то враг неминуемо будет пытаться сбросить его обратно в реку, и потому рвался вперед. Он видел, что комбриг уже позаботился о поддержке мотострелков артиллерией и минометами.
Головачев переправился через Одер вместе с передовыми подразделениями бригады. И прежде всего стал беспокоить связистов: ему нужна была устойчивая связь со всеми батальонами, и в первую очередь — с минбатом. Фашисты контратаковали, и нужно было остановить их минометным огнем. Значение устойчивой связи понимали и в штабе бригады. Связисты делали все для того, чтобы можно было вести переговоры с подразделениями и по радио, и по проводу.
Когда начальник связи бригады гвардии капитан Сорокоумов доложил комбригу, что связь налажена, Головачев быстро взял трубку:
— Диваков? У тебя все в порядке? Дай фашистам огонька. Записывай координаты...
Противник вел по боевым позициям бригады интенсивный артиллерийский и минометный огонь. Вот перестал отвечать на вызовы командир второго батальона. Опять порыв на линии. Телефонную связь командного пункта бригады со вторым батальоном обеспечивал ефрейтор Николай Чижков. Схватив автомат и катушку с проводом, побежал он искать обрыв на линии. А ее беспрерывно сели осколки мин и снарядов противника. Чижков полз, придерживая провод рукой. Так легче было найти обрыв. Ефрейтор соединял разорванные концы провода то в одном, то в другом месте. Только доложит, что связь исправна, а провода уже опять разорваны. Несколько часов провел он на линии, под огнем противника устраняя повреждения. Он подсчитал, что всего за день устранил пятьдесят обрывов.
Головачев похвалил связистов:
— Молодцы! Так действуйте и впредь.
А через три дня ефрейтор Чижков вновь проявил мужество и отвагу в бою.
Противник вел сильный артиллерийский огонь, и Чижков думал, что линия перебита осколками снаряда. Хорошо, что он предположил и другую возможность и продвигался осторожно, тщательно осматривая местность. Линия оказалась перерезанной немецкими разведчиками, устроившими засаду в лесу. Чижков заметил их вовремя. Не дал обнаружить себя. Подполз и очередью из автомата уничтожил всех гитлеровцев. Взяв у убитых документы, ручной пулемет и автоматы и исправив линию, принес свои трофеи на командный пункт батальона.
Узнав, как была восстановлена связь, Головачев приказал Сорокоумову представить гвардии ефрейтора Николая Чижкова к награждению орденом Славы II степени. Встретившись в штабе с Куриловым, он поинтересовался, все ли подразделения представили к награждению отличившихся в боях.
Курилов передал ему донесение.
— Тут не все, — пробегая список глазами, заметил Головачев и стал называть тех, кого считал достойными награждения: — Гвардии капитана Горюшкина — за участие во взятии Ченстохова, за форсирование Одера представить к награждению второй медалью «Золотая Звезда». Теперь артиллеристы. Я сам видел их отвагу при форсировании Одера. Можно сказать, на себе пушки перетаскивали. Гвардии старшина Хамит Кобиков, командир орудия, гвардии ефрейтор Сергей Иванов, наводчик, гвардии старший сержант Герасим Кудряшов, командир орудия, гвардии лейтенант Павел Фролов, командир огневого взвода. Каждый достоин звания Героя Советского Союза. Свяжитесь с командирами батальонов. Подскажите им. Пусть сегодня же оформят наградные листы и с нарочными представят их в штаб бригады мне на подпись.
Висло-Одерская операция завершилась блестящим успехом советских войск. Противник понес тяжелые потери еще при выходе из Силезского промышленного района в оставленный для него коридор. Но главный урон был ему нанесен в открытом поле массированными ударами танковой армии Рыбалко и 60‑й армии Курочкина. К 29 января весь Силезский промышленный район был очищен от врага. Он остался целым и невредимым. Многие предприятия продолжали работать и выпускать продукцию.
Представляя после операции командира 23‑й гвардейской бригады гвардии полковника Головачева к награждению второй медалью «Золотая Звезда», командир 7‑го гвардейского танкового корпуса гвардии генерал-майор танковых войск Иванов писал:
«Гвардии полковник А. А. Головачев бессменно командует бригадой с сентября 1942 года. В боях проявил себя способным, решительным, бесстрашным и лично храбрым офицером.
Бригада под командованием тов. Головачева, благодаря его способности и личной храбрости, успешно прошла большой боевой путь от Харькова и Орла за Одер, завоевала гвардейское звание, наименование Васильковской и награждена орденами Красного Знамени и Суворова II степени, а тов. Головачев удостоен звания Героя Советского Союза, награжден тремя орденами Красного Знамени и двумя орденами Суворова II степени.
С начала перехода в наступление 1‑го Украинского фронта с 12 января 1945 года мотострелковая бригада, действуя под руководством Головачева, во взаимодействии с танковыми бригадами корпуса прошла с боями четыреста километров, уничтожила до тысячи солдат и офицеров противника, захватила тридцать пушек разного калибра, сорок два пулемета, двадцать пять минометов, шесть бронетранспортеров, сто шестьдесят автомашин и много другого военного имущества.
Особенно бригада отличилась в боях при прорыве долговременной обороны противника в Верхней Силезии, первая форсировала Одер и захватила плацдарм на его левом берегу. Бригада под руководством Головачева, несмотря на большую подвижность корпуса, всегда тесно взаимодействует с танковыми частями, и не было ни одного случая, чтобы она несвоевременно выполнила боевую задачу.
Гвардии полковник Головачев, несмотря на четыре тяжелых, три легких ранения и две контузии, всегда бодр и подвижен, пользуется большим заслуженным деловым авторитетом среди всего личного состава бригады.
Отличительной чертой тов. Головачева является его высокое, суворовское мастерство в руководстве бригадой. В любых условиях боя он проявляет разумную инициативу, всегда сам ищет врага, окружает и уничтожает его.
За проявленное мужество, отвагу, геройство и личную храбрость при руководстве бригадой в боях при прорыве долговременной обороны противника в Верхней Силезии, форсирование реки Одер, захват и удержание плацдарма на ее левом берегу тов. Головачев достоин награждения второй медалью «Золотая Звезда».
В 23‑й гвардейской мотострелковой бригаде я служил с сентября 1944 года до декабря 1946 года. Командовал отделением в минометном батальоне, который после ранения П. Черказьяна возглавлял старший лейтенант С. Диваков. Естественно, что мне не часто доводилось встречаться с А. А. Головачевым и только дважды (в Питшене и Левенберге) выполнять его поручения. Но в памяти эти встречи сохранились навсегда.
Когда я впервые увидел А. А. Головачева, то мне показалось, что он внешне похож на Чапаева. Только усов нет да вместо папахи на голове кубанка. Однако, хотя батя и любил в ненастную погоду кутаться в черную бурку, все же он в гораздо большей мере был внутренне сродни легендарному начдиву, чем это могло казаться при первом впечатлении. Свидетельством тому являются те оригинальные решения боя, которые умел находить Головачев, стремительные рейды бригады, а также личная смелость и отвага комбрига, его находчивость и сметка.
Характерным в этом отношении, как мне кажется, является форсирование реки Бобер при взятии города Левенберг. В пределах города горная река Бобер, протекающая между высоких (порядка 20 метров) берегов, напоминала собой какой-то непреодолимый каньон. Средний пролет единственного моста взорван. До нас другая бригада уже пыталась переправиться через Бобер и овладеть городом. Но это ей не удалось. Гвардейцы же 23‑й бригады всего за несколько ночных часов форсировали реку, и к утру Левенберг был в наших руках.
Как же было осуществлено форсирование реки Бобер? К вечеру того дня, когда батальоны вышли на берег реки, саперы бригады собрали в прибрежных домах все лестницы, какие только удалось обнаружить. Из этих лестниц связали две длиною более 20 метров каждая. Одну лестницу с уцелевшего с нашей стороны пролета моста опустили вниз так, чтобы она опиралась на камни на дне реки, а затем перебросили на уцелевший с неприятельской стороны пролет моста. Вторую же опущенную вниз лестницу, которая также опиралась на камни на дне реки, оставили на уцелевшем пролете моста с нашей стороны. И началась переправа... По одной лестнице вниз, на дно реки, точнее, на камни на дне реки, а по второй лестнице затем наверх и по уцелевшему концу моста на вражеский берег. К 12 часам ночи на том берегу уже были первый батальон во главе с Давыденко и второй батальон под командой Горюшкина со своими минометными ротами. К этому же времени на тот берег переправилась и наша первая батарея. Появление мотострелковых батальонов на вражеском берегу было полнейшей неожиданностью для фашистов. Завязался бой, в котором внезапность нашей переправы сыграла не последнюю роль. Такие действия были нормой поведения бойцов 23‑й бригады.
Бригада вышла к Одеру (в километре южнее Оппельна — теперь город Ополе). Противник взорвал мосты через реку. Но один разводной пешеходный мост был еще цел. Его-то и захватили стремительным броском наши разведчики и мотострелки первого батальона. Воспользовавшись этим мостом, мы к 10 часам утра укрепились на левом берегу реки. В это же время по льду Одера переправился второй батальон. Мы установили минометы на угольных баржах, вмерзших в затоне в лед, и всю ночь с этих барж вели огонь по вражеским позициям. Противник долго не мог понять, откуда же их жалили наши «самовары»...
В середине февраля Головачев получил приказ наступать на город Лаубан. В батальонах и в штабе бригады, как всегда перед ответственным заданием, состоялись партийные и комсомольские собрания. Головачев и Курилов старались побывать на каждом из них. Помощник начальника политотдела бригады по комсомолу лейтенант Козлов вечером принес пачку заявлений, поступивших от бойцов.
— Надо бы их разобрать до начала боя, — сказал он.
— Конечно, — подтвердил Головачев. — Постарайтесь и билеты выдать. Пусть красноармейцы в бой идут комсомольцами.
Головачев знал, что бои за Лаубан предстоят ожесточенные. Противник подготовил город к круговой обороне. Все улицы были забаррикадированы, на перекрестках установлены деревоземляные стены, посты фаустпатронщиков и пулеметные точки. Все это обеспечивалось густой системой артиллерийского огня. Здесь, на этом рубеже, гитлеровцы решили остановить наше наступление. Вот почему Головачев особенно тщательно готовил свои батальоны к предстоящему сражению. Он лично формировал и инструктировал штурмовые группы, непрерывно находился в батальонах, проверяя их боевую готовность. Он осунулся, побледнел. Глаза глубоко ввалились. Но Головачев и сейчас мог повторить то, о чем как-то писал в ответ на письмо жены:
«...Я могу честно смотреть в глаза народу и сказать, что начал воевать в 6 часов утра 22 июня 1941 года. Я видел горечь первых поражений, а теперь испытываю радость наших побед... Я не допустил ни одного бесчестного поступка на войне. Был всегда там, где жарко. Семь раз тяжело ранен, а всего ран на моем теле — одиннадцать. Но если у меня не будет рук — буду идти вперед и грызть врага зубами. Не будет ног — стану ползти и душить его. Не будет глаз — заставлю вести себя. Пока враг в России — с фронта не уйду».
Слова эти не были вызваны мимолетным порывом. Они выношены сердцем. Они составляли жизненное кредо коммуниста Головачева, сына рабочего, старого большевика, первого красного директора.
Эти настроения преобладали в нем и тогда, когда он вел бригаду на Лаубан.
Позади был Одер, ожесточенные кровопролитные бои, принесшие радость победы. Впереди лежал Берлин, притягивающий к себе, разжигающий наступательный порыв воинов. Предстоял последний штурм. Перейдя в наступление, 23‑я гвардейская мотострелковая бригада во взаимодействии с 56‑й гвардейской танковой бригадой, возглавляемой гвардии полковником 3. К. Слюсаренко, после ожесточенных боев вышла к реке Квейс у города Лаубан. 17 февраля подразделения бригады под сильным ружейно-пулеметным и артиллерийско-минометным огнем, под непрерывным обстрелом снайперов противника на подручных средствах форсировали реку Квейс и ворвались на окраину города, завязав тяжелые бои с численно превосходящими силами противника. Большое военное искусство и мужество проявили минно-инженерная и некоторые другие части бригады, которые под руководством начальника инженерной службы гвардии капитана Дормы Жанаевича Жанаева в короткий срок навели мост через реку Квейс, обеспечив тем самым переправу танков корпуса. Совместно с танкистами мотострелки успешно пробивались к центру города.
Бои шли за каждый дом, за каждый двор. Противник подтянул свежие силы, перебросил с другого участка танковую дивизию СС «Фюрер». Гитлеровцы повсеместно усилили атаки и угрожали замкнуть нашу группировку в районе Лаубана.
Все же бригада за две недели боев овладела центром и северной частью города. Дальнейшее ее продвижение было остановлено превосходящими силами противника.
Бригада несла тяжелые потери. Падали в бою те, кто прошел геройский путь от Днепра до Вислы и Одера. Пал смертью храбрых командир третьего батальона капитан Парасюта. Ранен командир второго батальона капитан Горюшкин. Батальон принял капитан Данченко. При штурме монастыря и он был тяжело ранен в грудь. Головачев прислал за ним самоходку. Немцы ее сожгли. Тогда комбриг направил четырех разведчиков, и они вынесли потерявшего сознание Данченко.
Командный пункт бригады размещался в районе фабрики, а комбриг находился на чердаке у слухового окна, откуда хорошо было наблюдать за действиями батальонов. Врач сделал Данченко укол, и он очнулся. Головачев приказал написать письмо начальнику сануправления штаба 1‑го Украинского фронта с просьбой оказать всю необходимую помощь тяжело раненному комбату. Впоследствии Данченко писал, что только благодаря отеческой заботе комбрига он остался жив.
Головачеву вскоре пришлось сменить свой наблюдательный пункт. Со штабной радиостанцией он разместился на третьем этаже кирпичного дома.
Гитлеровцы наседали. Они прорвались к дому и выбили наших бойцов из первого этажа. Головачев с радиостанцией остался на третьем этаже. Бой шел на лестничной клетке. Дом загорелся. Дым пополз в комнаты третьего этажа.
Головачев приказал забаррикадировать выходы на лестничную клетку и зорко охранять их. Он связался по рации с командиром батальона, распорядившись частью сил атаковать фашистов, окруживших наблюдательный пункт.
Внизу автоматчики спешили на помощь Головачеву. Но выбить гитлеровцев из здания им не удавалось. Оценив обстановку, Головачев принял смелое и дерзкое решение. По радио он приказал командиру первого батальона гвардии майору Давыденко возобновить атаки на фашистов и сосредоточиться поближе к дому, в котором разместился наблюдательный пункт. А находившимся с ним автоматчикам отдал распоряжение вязать веревку из простынь, полотенец и всего, что есть подходящего для этой цели.
Увидев выброшенный в окно белый жгут, фашисты пришли в замешательство. Этого было достаточно Головачеву, чтобы успеть по жгуту соскользнуть вниз и прыгнуть за угол. Конечно, в этом был риск. За углом могли оказаться гитлеровцы. Но там были уже свои, успевшие пробиться к дому. Собрав бойцов, Головачев ударил по врагу и выбил его из дома, который только что покинул сам. Все забаррикадированные на третьем этаже бойцы были спасены.
Генерал Рыбалко лично внимательно следил за боями в районе Лаубана. Он видел, что к этому пункту прикованы крупные силы противника. Передовым частям 7‑го танкового корпуса пришлось прямо с марша вступить в бой с подошедшими танковыми резервами врага. Другие же части этого корпуса, встретив сильное сопротивление, так и не смогли форсировать реку Квейс. Противник пытался окружить подразделения корпуса. Поэтому Конев напоминал Рыбалко:
— Активнее маневрируйте танковыми бригадами. Не давайте противнику выходить на ваши тылы.
Положением в районе Лаубана заинтересовался и Сталин.
— Что у вас там происходит с третьей танковой? — запросил он Конева. — Где она находится?
Конев ответил, что Рыбалко ведет очень напряженные бои. Армия воюет в сложной обстановке. Но это для танковых войск дело привычное.
23 февраля 1945 года, когда бригада вела совместно с танкистами Слюсаренко тяжелые бои в центре Лаубана, Головачев подписал приказ о праздновании 27‑й годовщины Красной Армии. Он поздравил бойцов и командиров с праздником, отметил отличившихся в боях, почтил память павших за Родину, призвал на завершающем этапе войны усилить удары по врагу.
В конце февраля и в начале марта продолжались изнурительные штурмовые бои за овладение северо-западной частью города. Они требовали большого напряжения от всех командиров и бойцов бригады. Днем Головачева видели на наблюдательных пунктах, расположенных в непосредственной близости от ведущих бои батальонов. Лишь ночью он возвращался в штаб, чтоб засесть за карты района боев, принять обоснованные решения, ведущие к разгрому противника, к срыву его планов. Когда в одну из таких ночей ему позвонил командующий армией Рыбалко и спросил о мерах, предпринимаемых для того, чтобы помешать противнику окружить наши войска в районе Лаубана, Головачев не только сообщил свое мнение, но и глубоко обосновал его. Рыбалко одобрил это решение. Распоряжением командующего армией бригада выдвинула второй мотострелковый батальон для действий в северном направлении, а остальными частями продолжала обороняться по правому берегу реки в северо-западной части города, сковывая значительные силы противника. Подразделения бригады, взаимодействуя с 702‑м гвардейским легкосаперным полком, очистили от противника лес восточнее города и не дали возможности противнику замкнуть кольцо вокруг Лаубана.
В начале марта вражеская группировка, пытавшаяся окружить наших танкистов, была разбита и отброшена на юг. Головачев получил приказ выйти из боя, сдав район подошедшим стрелковым частям.
Выход из района Лаубана, где противник все еще проявлял активность, осуществлялся по единственной дороге, пробитой частями 53‑й танковой бригады. Дорога проходила по урезу реки Нейсе. Левый берег был открытый. Только в ста — двухстах метрах стояла одинокая роща. По обе стороны дороги постоянно дежурили гитлеровцы.
Головачев был крайне утомлен прошедшими боями. Поэтому он попросил у командира танковой бригады танк: с него просматривалось все вокруг.
Комбриг командовал группой прикрытия и строго следил, чтобы все части бригады вышли из города Лаубан. Он с автоматчиками шел последним.
Стояла заснеженная мартовская ночь. Уже перед рассветом, подписав акт о передаче боевого участка, Головачев на танке тронулся в путь. У рощи он спрыгнул на землю и стал отдавать распоряжения автоматчикам, указывая им дальнейший путь движения. Вдруг он заметил немецкий танк и мчавшееся вслед за ним штурмовое орудие.
— Видишь танк? — сказал комбриг наводчику. — Бей по нему.
Наводчик успел произвести выстрел, подбив немецкий танк. В это время выстрелило штурмовое орудие. Снаряд ударил в башню нашего танка. Засвистели осколки. Головачев, стоявший рядом с танком, держа бинокль у глаз, покачнулся и медленно опустился на землю. К нему подбежал Курилов. Комбриг был мертв. Осколки изрешетили его тело.
Ярость поднялась в душах автоматчиков. Они бросились к роще, чтобы отомстить за смерть комбрига.
Это была единственная потеря корпуса в ту ночь, отход частей которого прикрывала бригада Головачева.
На другой день бригада прощалась со своим командиром. На траурном митинге выступили командарм Рыбалко, командир 7‑го гвардейского танкового корпуса гвардии генерал-майор Иванов, начальник политотдела корпуса гвардии генерал-майор Новиков, боевые друзья комбрига — командиры танковых бригад Слюсаренко, Драгунский, Чугунков...
В скорбном молчании стояли бойцы. Многие беззвучно плакали. Рыбалко после митинга подошел к ним.
— Я понимаю, что вам тяжело, — сказал он. — Но надо держаться. Враг ответит за эту потерю...
— Скорее на передовую, скорее в бой, — заговорили солдаты. — И тогда враг узнает, что такое головачевцы...
— Вот это правильно, — сказал Рыбалко.
Похороны комбрига гвардии полковника Александра Алексеевича Головачева состоялись в городе Василькове Киевской области. Этот город бригада под его командованием освободила в ноябре 1943 года в исторической битве за Днепр и Киев. Она нанесла по врагу стремительный удар. В ознаменование одержанной победы и за отличия в боях бригаде тогда было присвоено наименование «Васильковская».
Так и не узнал комбриг Головачев, что за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками, дающее право на получение звания Героя Советского Союза, Указом Президиума Верховного Совета СССР он был награжден второй медалью «Золотая Звезда». Известие об этом пришло в армию уже после похорон. Это была награда за Одер. Читая Указ перед строем бригады, генерал Рыбалко не мог сдержать слез.
6 марта 1945 года, в день гибели Головачева, начальник штаба подполковник Е. П. Шаповалов вступил в командование бригадой. Ждал ли он, что командарм утвердит его в этой должности? Скорее всего, он об этом не думал. Слишком тяжела была горечь потери. Началась подготовка к заключительной битве за Берлин, и Шаповалов отдавал этому все свои силы и умение, стараясь сохранить традиции, установившиеся при Головачеве.
Через две недели пришел приказ о назначении командиром бригады прибывшего с курсов при академии бронетанковых войск гвардии подполковника В. В. Григорьева. Шаповалов встретил эту весть спокойно. Приказы не обсуждаются. Может быть, на какой-то миг горечь обиды и сжала его сердце. Но он тут же отогнал ее. Он оставался в бригаде, на той же должности, что занимал при Головачеве, и знал, что с обязанностями своими справится и при новом командире. И больше всего думал он о том, чтобы сохранить боевой настрой бригады, ее наступательный порыв, добытые в боях традиции.
Главной мыслью его было помочь новому командиру быстрее освоиться, все сделать для того, чтобы бригада не потеряла ни боевого мастерства, ни добытой в боях славы. Все, от командующего фронтом до рядового бойца, были заняты в те дни одним — подготовкой к боям за Берлин. Шаповалов на своем посту начальника штаба принимал все меры к тому, чтобы бригада в этой подготовке не отстала от других соединений корпуса.
Из района Лаубана, после смерти прославленного комбрига, бригада была отведена в резерв фронта. Весь командный состав, все бойцы были заняты теперь тем, чтобы четче отработать тактику уличных боев, лучше освоить накопленный боевой опыт, передать его новичкам, прибывшим на пополнение подразделений.
Новый командир бригады подполковник Вячеслав Васильевич Григорьев старался с первых же дней лучше изучить людей, их способности и боевые навыки, их характер. Он понимал, что все это немалую роль играет при руководстве подразделениями в бою. Он охотно прислушивался к мнению бывалых, опытных командиров, таких, как Шаповалов, Давыденко, Горюшкин, Диваков. От них он узнал, какое большое значение придавал Головачев разведке, организации взаимодействия, умению вести бой в населенных пунктах, и на эти вопросы обращал особое внимание.
А затем настали особенно горячие и радостные дни. Стало известно, что бригада будет участвовать в наступлении на Берлин. Вместе с начальником штаба Шаповаловым, командирами батальонов и начальниками служб Григорьев приступил к разработке оперативного плана ввода бригады в прорыв. В первый день он оторвался от этого дела только один раз, чтобы выслушать начальника артснабжения капитана Будника о подготовке службы к предстоящим боям.
Когда были составлены оперативная карта и расчеты по вводу бригады в прорыв, уточнены и согласованы планы всех служб, Григорьев вместе с Шаповаловым и с командирами батальонов выехал на местность для уточнения района сосредоточения, состояния дорог, организации взаимодействия. Шаповалов делал все так, как при Головачеве. И не потому, что не надеялся на свои силы и опыт, а потому, что эта система подготовки была уже хорошо отработана и проверена в боях. Вернулись они с Григорьевым на командный пункт поздно вечером, но отдыхать легли не скоро, потому что зашел Курилов и они долго еще толковали о людях, о подготовке к предстоящим тяжелым боям, о том, чтобы учесть характер каждого: с кого строго спросить, а кому вовремя подсказать, напомнить или помочь советом.
Курилов, как и прежде, успевал всюду. С утра он побывал в батальонах. Ему было бы обидно, если бы бригада в предстоящих боях дралась хуже, чем прежде. Он утверждал, что это недостойно памяти Головачева.
До войны работал Курилов секретарем райкома партии, и общение с людьми давно стало для него жизненно необходимым делом, без этого он не мыслил прожить и часа. И на свои обязанности армейского политработника смотрел он широко, полагая, что его долг пропагандировать, внедрять лучшие приемы боя, убеждать всех и каждого ежедневно учиться, впитывая и тут же применяя все новое, что рождается и диктуется боем. Эту конкретность политработы, ее органическую связь с жизнью Курилов считал основным зерном во всей деятельности политотдела и старался внушить эту мысль всем своим офицерам.
Шагая в то утро в батальон к Давыденко, Курилов встретил комбата на полпути от штаба бригады. Остановились, перебросились парой, казалось бы, незначительных слов — о письмах с родины, о предстоящих боях.
— Поимей в виду, Корнеич, — сказал Курилов, — на тебя вся бригада равняться будет. У тебя и опыта побольше, и обкатан ты в боях основательнее.
— Опыт-то есть, — ответил Давыденко. — Да я смотрю — в ротах бывалых красноармейцев раз, два и обчелся. Все больше новички. Пополнение получили... Есть такие, что и пороху не нюхали.
Разговор мимолетный, а запал он в душу Курилову. Значит, все повторять надо, думал он, продолжая свой путь в батальон. И взаимодействие с танками, бой на городских улицах, принципы действия штурмовых групп. На учениях, конечно, все это отработают. Но одно дело — учения, а другое — живой рассказ участника боев, который сам все прошел и жив остался.
Первым, кого встретил Курилов в батальоне, был связист гвардии младший сержант Чижков. Курилов хорошо знал его, лично вручал ему орден Славы еще за Одер.
— Николай Иванович! — поздоровавшись, спросил его Курилов. А у вас-то здесь какая забота? Проверяли бы аппаратуру, добывали питание.
— С аппаратурой и питанием к ней у меня все в порядке, — отвечал Чижков. — И кабель есть. До Берлина и за Берлин хватит. А мне в этот батальон в бою связь давать. Вот я и пришел познакомиться. Что за народ. Может, и друзей тут найду. Узнаю людей по имени-фамилии. В бою пригодится. Подмогу какую получить... Да и вообще — к друзьям связь тянуть веселей.
У заместителя командира батальона по политчасти Курилов задержался ненадолго. Напомнил только, чтобы к вечеру собрал он коммунистов, сообщил, о чем потолковать с ними хочет. И ушел в роту. Не стал ему мешать. Пусть занимается своим делом.
Командир роты отрабатывал с бойцами бой штурмовой группы в городском квартале. Когда объявили перекур и бойцы уселись на примятую, но еще отливающую свежей зеленью траву, Курилов подошел к ним. При его появлении разговор прервался. Бойцы поднялись, отдавая честь офицеру.
— Садитесь, отдыхайте, — обратился к ним Курилов. — Я не помешал? О чем разговор?
— Да вот ребята спрашивают, — отозвался старший сержант Попков, — как сейчас чувствует себя Гитлер?
Вопрос этот, хотя и шутейный, не показался Курилову пустячным, и он серьезно ответил:
— Думаю, неважно чувствует. Совсем не так, как в июне сорок первого, когда напал на нашу страну. Конечно, как и тогда, кричит и беснуется. Но тогда он кричал о победе, а сейчас кричит «караул!».
— Сам напросился, — вступил в разговор подошедший к ним сержант Лиманов. — Думать надо было, куда лезешь! Думать головой, а не...
— Отозвались кошке мышкины слезы.
— Сравнил тоже. Какие же тут мышки, тут львы.
— Львы не львы, — степенно сказал Попков, — а загнали фашистского зверя, можно сказать, в его берлогу.
— Теперь осталось добить, — вставил Курилов.
— К тому готовимся.
Курилов присел на траву, пригласил бойцов садиться. Когда все расселись, начал с нотой торжественности в голосе:
— Что ж, друзья, вот и дошли до Берлина. Теперь последний рывок — и конец.
— Четыре года ждали этого дня, — сказал Попков. — Берлин возьмем! Слово вам даю. Все силы свои вложу в этот удар. И бойцы мои так думают.
— Возьмем! Только и ждем приказа, — заговорили бойцы. — Добьем фашистского зверя.
— Но хочу вас сразу предупредить, — вмешался в хор их голосов Курилов, — легкой победы не ждите. Враг будет сопротивляться отчаянно. Раненый зверь особенно опасен.
— Это так. Это мы понимаем, — сказал Попков. — Помню, с отцом на медведя ходили. Вот страху натерпелся. Батя пальнул в него, да только зацепил жиганом. Я думал, он наутек пойдет, а он сдуру на нас бросился. Подмял батю. Едва, можно сказать, одолели.
— Вот-вот, — поддержал его Курилов. — Почему мы и говорим: готовиться к штурму на совесть, впитать в себя весь опыт прошлых боев. Возьмем бой на городских улицах, в подъездах домов, в развалинах. Ты, Иван, с этим знаком. А как твои бойцы?
— Учим. Все, что знаю, передаю. И не только на занятиях, а и вот так, на перекуре. Все об этом толкуем. О том, как фашиста на обе лопатки положить.
— Это хорошо, — одобрил Курилов. — Но и другое надо иметь в виду — наша бригада особая. Мы всегда с танками. Как два сапога. Нам, мотострелкам, без танков скучно, но и им без пехоты, особенно в городском бою, не сладко. Громоздкий танк на улице легко делается добычей фаустпатронщиков. Вот почему ему нужна пехота. Подходит танк к опасному участку, мотострелки спешиваются, прочесывают квартал и дальше. Танк бьет по пулеметным точкам, по амбразурам, расчищает путь пехоте. Верно я говорю?
— Верно, верно! — зашумели бойцы.
Сержант Лиманов все время сидел молча, прислушиваясь к разговору. Думал же он совсем о другом. И все гадал: сказать или не сказать? И все же не утерпел.
— А вот, товарищ подполковник, — начал он, — давно я слышу: фаустпатрон да фаустпатрон. Ну прямо проходу от него нет. А ведь и с ним можно бороться. Если поразмыслить, конечно.
— Конечно можно, — согласился Курилов. — Вот мы, мотострелки, и выкуриваем фаустпатронщиков из их нор.
— Не только так, — добавил Лиманов. — Есть и еще защита.
— Какая же? Что-то я не слыхал.
— А вот какая. Поверх брони к танку подвешиваются железные листы. Фаустпатрон ударяется, пробивает лист, но сила его уже ослабевает, танку он уже не наносит особого вреда.
Курилов сидит, задумавшись, прикидывая, шутит сержант или всерьез говорит. Бойцы готовы уже поднять сержанта на смех. Но Курилов поддерживает его:
— А что? Вполне может быть. Неплохо придумано. Да ты, я вижу, у нас изобретатель.
— Не я, — отмахивается Лиманов. — У соседей видел. Что это, думаю, листы гремят, ну и расспросил. Нам, конечно, это не пригодится, а танкистам стоило бы рассказать.
— Обязательно расскажу, — обещает Курилов.
Уходит он из роты довольный. Считает, что не зря провел время. После встречи с коммунистами батальонов, радостный, спешил к себе в политотдел. По пути не утерпел, завернул к Шаповалову. Застал его у раскрытого походного чемоданчика.
— Что, Евгений Петрович, неприкосновенный запас проверяешь?
— Да нет, — ответил тот. — Совсем ухожу от вас. Отзывают в армию. В распоряжение генерала Рыбалко.
— Что так?
— Сам не знаю. Видно, в другом месте нужда во мне есть. — Сказал и отвернулся: — Жаль расставаться с бригадой. Да еще накануне боев за Берлин. Но приказ есть приказ...
Курилов проводил Шаповалова до машины. Они обнялись.
Общевойсковые армии перешли в наступление на Берлин на другой день, 16 апреля. Они прорвали глубоко эшелонированную оборону противника и устремились к Шпрее.
Батальон Давыденко двигался по горящему лесу. Шли одной колонной. Опасались, как бы пламя не перекинулось на машины. Сворачивать с дороги было строжайше запрещено: попадались заболоченные и минированные места. На бортах машин красовались надписи: «Вперед, на Берлин!», «Добьем фашистского зверя в его берлоге!».
Гитлеровцы непрерывно атаковали, бросая против батальона в бой до десяти — пятнадцати танков.
К Тельтов-каналу вышли к исходу дня. Когда Давыденко в сумерках пробрался на противоположный берег и осмотрел его, ему показалось, что такой преграды на пути бригады еще не встречалось. Правда, канал не широк. Всего сорок — пятьдесят метров. Глубина до трех метров. А берега высокие, обрывистые, во многих местах бетонированные. На другой стороне — крепкие заводские стены. Все здания гитлеровцы приспособили к обороне. Построили доты, установили зарытые в землю танки. За каждым укрытием прятались фаустпатронщики.
Как же форсировать эту преграду? Может быть, тем же путем, каким вели бои в населенных пунктах, — небольшими слаженными штурмовыми отрядами?
Неподалеку хлопнул люк танка. Вскоре к Давыденко подошел и танкист.
— Ну как, перемахнем ручеек? — спросил он.
— Трудновато, — ответил Давыденко.
— Вам легче, — сказал танкист. — Скатку за плечи, автомат над головой — и пошел. А вот как такую громадину, — он кивнул на танк, — через канал без мостов перетащить? Задача.
Эту задачу решали в ту ночь не только командиры двух батальонов — мотострелкового и танкового, повстречавшихся на берегу Тельтов-канала. Решали ее воинские начальники всех степеней. Решал и командующий фронтом Маршал Советского Союза И. С. Конев. Не случайно за короткий срок подтянул он целый артиллерийский корпус, создал невиданную плотность в шестьсот орудий на километр фронта.
Едва забрезжил рассвет, как море огня обрушилось на противника. Старший сержант Попков, назначенный со взводом для первого броска через канал, человек, привычный к грохоту боя, и то чуть не оглох от адского грома. Сотни снарядов одновременно летели через головы танкистов и мотострелков. Воздушная волна огромной силы прижала людей к земле. Где-то совсем рядом, Попкову казалось, что у него за спиной, тяжело дышали минометы. Огненные трассы «катюш» прорезали небо.
Попков не слышал гула бомбардировщиков. Он увидел их только тогда, когда на северный берег канала стали падать бомбы. Взлетали в воздух превращенные в обломки оборонительные сооружения гитлеровцев, рушились кирпичные стены. Стонала земля.
Среди этого стона и воя Попков вдруг увидел Чижкова. Связист сидел на земле и оснащал провод свинцовыми грузильцами. «Ясно, — подумал Попков. — Готовится тянуть связь на ту сторону. Хочет, чтобы провод лег на дно канала. Тогда бомбы и снаряды ему не страшны».
Внезапно наступила тишина. Попков даже поковырял в ухе: не оглох ли? Оседала пыль на северном берегу канала. И в гулкой тишине раздался хриплый голос комбата:
— Вперед, на Берлин!
Попков тоже крикнул: «Вперед, на Берлин!» — хотя точнее была бы команда: «Лодку на воду!» Но бойцы его поняли. Вмиг лодка была спущена, и Попков первым прыгнул в нее. Для того, чтобы пересечь сорок метров водной поверхности, когда враг подгоняет, не надо много времени, Через несколько минут бойцы были на той стороне, и Попков перекинул штурмовую лестницу на северный берег канала.
Они захватили только маленький клочок земли. И сколько ни бились, расширить этот плацдарм не смогли. Казалось, враг бросил сюда все свои наличные силы, все, что уцелело после артналета, бомбежки, минометного обстрела. Батальон застрял на этом пятачке. А соседнему, 6‑му танковому корпусу удалось полностью форсировать канал, захватить и расширить плацдарм на его северном берегу. Туда по решению командарма Рыбалко и устремились войска армии. Быстро навели мосты. Здесь прошли через канал 55‑я и 56‑я танковые бригады, а затем и весь 7‑й танковый корпус. Ушла, как всегда, вперед 23‑я мотобригада. Прославленные головачевцы мужественно дрались за Берлин. Только Попков неожиданно оказался в хвосте корпуса. Сильно задержали его гитлеровцы у Тельтов-канала.
Шаповалов уже несколько дней работал в штабе 3‑й гвардейской танковой армии, выполняя ответственные поручения командарма, но все еще переживал разлуку со своими недавними боевыми друзьями — головачевцами. В последней декаде апреля его вызвал к себе Рыбалко.
— Мы хотим назначить вас командиром двадцать второй мотострелковой бригады, — сказал командарм.
— Буду рад оказанному мне доверию, — сказал Шаповалов. — Почту за честь командовать такой бригадой.
— Да, — сказал задумчиво Рыбалко. — Двадцать третья бригада будет вашим соседом, но вы хорошо знали Александра Алексеевича. Попытайтесь действовать в его духе. Главное — смелый маневр, умение создать на главном направлении наивыгоднейшие условия. И люди. Умение настроить людей, мобилизовать все их силы для выполнения поставленной задачи. У Головачева это получалось. А вы же его ученик, его соратник. Думаю, и у вас получится. Надеюсь на это.
Считая разговор оконченным, Рыбалко распрощался с Шаповаловым. Теперь его беспокоила 23‑я бригада. В нее вместо Григорьева назначался временно исполняющим обязанности комбрига гвардии майор Николай Горюшкин. Когда Горюшкин вошел, Рыбалко тепло приветствовал его.
— Времени у нас нет на длинные рассуждения, — как бы извиняясь за то, что будет краток, напутствуя нового комбрига, сказал он. — Армия дерется на юго-западной окраине германской столицы. Противник окружен, но оказывает еще бешеное сопротивление. Наша задача — добить его, принудить к капитуляции.
Рыбалко склонился над картой, сделал на ней пометку красным карандашом.
— Ваша бригада сейчас вот здесь, — сказал он. — Противник попытается вырваться из окружения, будет жать на вас. Ему один путь — на запад. Не пускать! Напротив — продвигаться вперед. Особую опасность представляют снайперы и фаустпатронщики. Смело действуйте штурмовыми группами, просачивайтесь сквозь боевые порядки гитлеровцев, лезьте в любую щель, отсекайте и уничтожайте врага. Жду от вас донесения о соединении с частями механизированного танкового корпуса, действующими с юго-запада и востока.
Горюшкин недолго задержался в штабе бригады. Выслушав доклад начальника штаба гвардии майора Камояна, познакомившись с донесениями разведчиков, он тут же направился в батальоны. Хотелось на месте ознакомиться с тем, как выполняется задача дня, выявить уязвимые места в обороне противника и просочиться, как советовал Рыбалко, хотя бы одним батальоном сквозь его боевые порядки. Только став командиром бригады, он до конца ощутил, почему Головачев всегда стремился в острые минуты боя быть в батальонах, лично видеть, как действуют войска, что предпринимает противник.
...Улицы Берлина в развалинах. Вместе с сопровождавшим его автоматчиком Горюшкин пробирается через проломы в стенах зданий. Вот и наблюдательный пункт командира батальона гвардии майора Давыденко. Только вчера бригада, достигнув намеченного для нее на день рубежа, отбивала здесь атаки противника. А сегодня батальоны перешли в наступление и в середине дня подошли к району железных дорог. Впереди — мост через железнодорожное полотно. Сильным пулеметным огнем противник прижал наших бойцов к земле.
Давыденко смотрел на мост. Он был перегорожен лесным завалом, и только в середине имелся небольшой проход. Он и соблазнил командира самоходки, попытавшегося с ходу проскочить мост. Но, не достигнув завала, машина остановилась, подбитая выстрелами немецкого штурмового орудия.
В этот момент и появился на наблюдательном пункте батальона гвардии майор Горюшкин.
— Антон Корнеевич, — с тревогой в голосе сказал он. — Не узнаю вас. Почему стоите? Мост надо во что бы то ни стало взять.
— Понимаю, что надо взять, — ответил Давыденко, — А как?
— Может, нужна помощь? — спросил комбриг. — Свежие силы?
— Свежие силы немудрено перед мостом положить, — сказал Давыденко. — А я вот думаю, как бы наличные сохранить и противника выбить. Его теперь и на испуг можно брать.
— Что ж, мысль похвальная, — согласился комбриг. — Только время не ждет. Давайте пройдем в передовую роту, посмотрим, прикинем. Может, там и решим, как поступить.
Гвардии старший сержант Попков, только что заменивший на посту командира взвода тяжело раненного лейтенанта, выслеживал вражеского снайпера, сразившего во взводе уже трех бойцов. Сзади по битому кирпичу послышались шаги. Он обернулся и увидел командира батальона Давыденко, а с ним Горюшкина, знакомого ему еще с того времени, когда он был командиром батальона при Головачеве. Попков вскочил и пошел навстречу, нагнувшись, чтобы не удариться о лежавшую поперек подвала обрушившуюся с потолка балку. Он доложил, как был занят этот подвал и о ранении командира взвода. Пожаловался:
— Снайперы донимают очень.
— Надо взять мост, — сказал Горюшкин. — Тогда снайперы сами уйдут. Делать им тут будет нечего.
— А что, если попробовать обойти мост справа? — предложил Давыденко. — Гитлеровцы заняты мостом, все внимание на нем. Он у них пристрелян. Считают, что мы будем его штурмовать и положим тут весь батальон. А мы пойдем сторонкой.
— Правильно, товарищ гвардии майор, — отозвался Попков. — Я уже посылал лазутчиков. Там у них тоже огневые точки и пехота лежит, но сбить можно. Особенно если дружно ударить.
Горюшкин поддержал эту мысль. Он помнил напутствие Рыбалко — просачиваться сквозь боевые порядки противника где только можно.
— Разрешите готовиться к атаке? — спросил Попков.
— Да, — ответил комбриг и, обернувшись к Давыденко, добавил: — Усильте взвод пулеметами.
Давыденко вызвал командира роты, приказал ему выделить пулеметы для поддержки взвода и быть готовым развить его успех.
Вернулся Попков и доложил о готовности взвода к атаке.
— Разрешите, товарищ комбриг, — обратился он к Горюшкину, — я бойцам перед боем напутствие скажу. Извините, конечно, вы теперь наш командир бригады, но я и про старого, про Головачева, вспомню. Про того, кто вел нас до Берлина.
— Конечно, обязательно, — сказал Горюшкин. — Головачев — герой нашей армии, наше знамя. Он вел бригаду от победы к победе все четыре года войны. Забывать его никак нельзя.
— Вот я и говорю, — обрадованно отозвался Попков, — пусть батя по-прежнему, можно сказать, идет с нами в бой. — Попков нырнул в пролом стены, и вскоре оттуда послышались его призывные слова: — Братцы! Мы сейчас пойдем в бой. Давите фашистов без пощады. За нашего батю, за героя Головачева. Он нас сюда привел сквозь огонь и воду. Он завещал нам взять Берлин.
Наступило короткое затишье, а затем раздался боевой клич:
— Вперед! За батю, за Головачева! Ура-а‑а!
Дробь автоматов заглушила слова.
Взвод отбросил ошеломленного противника и закрепился в доме за железнодорожными путями. Вскоре туда переправилась вся рота.
— Вот видите, — сказал Горюшкин командиру батальона. — И нашли решение. Надвигаются сумерки, но они нам помогут. Сейчас я вызову огонь минометчиков. Они ударят по выявленным огневым точкам противника. А вы прикажите командиру батареи выкатить орудия на прямую наводку и разнести завал, сбить гитлеровцев с моста. Этим мы обеспечим продвижение наших танков и самоходной артиллерии.
Уже в темноте засверкали вспышки орудийных выстрелов. Группа бойцов на руках катила пушку. Давыденко остановил командира расчета.
— Как фамилия?
— Гвардии сержант Баранов, товарищ майор!
— Гитлеровцы, наверное, уже драпанули с моста, — сказал комбат. — Катите пушку на ту сторону и бейте вдоль улицы, расчищайте путь пехоте.
— Есть, бить вдоль улицы!
Расчет подналег, и пушка загрохотала по мосту. Первым же выстрелом Баранов подбил немецкое штурмовое орудие, державшее мост под прицелом. Воспользовавшись замешательством противника, наши танки и самоходные орудия проскочили мост. К утру Давыденко донес: батальон вышел в район зоосада. К полудню 2 мая бригада в районе Бранденбургштрассе соединилась с частями 9‑го мехкорпуса и 6‑го гвардейского танкового корпуса, наступавшими с юго-запада и с востока.
В этот последний день битвы за Берлин младший сержант Чижков измучился так, как ни в один другой день войны. Даже в боях за Велендорф, когда связь рвалась восемь — десять раз в день, он чувствовал себя спокойнее. Закинув автомат за спину, бежал на линию, соединял разорванные осколком снаряда концы провода и, убедившись, что связь действует, опять спешил на командный пункт батальона. Его не пугали ни разрывы снарядов, ни посвист пуль над головой. Привык. Потом ему говорили, что устранить за короткий срок восемьдесят порывов линии и обеспечить бесперебойную связь — это геройство. Он не спорил. Но и не принимал эти слова за чистую монету. Однако двумя орденами Славы, полученными за Львовскую операцию и за Одер, гордился и всегда носил их на гимнастерке.
А этот последний бой вконец измотал его. Сидит на линии — связь есть. Только вернется на командный пункт — обрыв линии. Давыденко стал уже косо посматривать на него. А однажды в сердцах сказал:
— Да сиди ты там, на линии. Не возвращайся сюда больше. Мне не твои прекрасные глаза нужны, а чтоб связь была.
Чижков все же дождался, когда связь порвалась, и, вскинув автомат на руке, торопливо ушел. Он бежал вдоль линии и на чем свет стоит ругал гитлеровцев, которые и сейчас, когда пришел им конец, все еще не хотят сдаваться, бессмысленно губят человеческие жизни, гонят в бой молокососов-мальчишек. Провод ровно стлался вдоль домов, посеревший от пыли и обсыпавшейся штукатурки. И вдруг он исчез. Чижков вернулся назад, нашел конец провода. Не перебит осколками, а обрезан. Ножом или ножницами. Целый кусок вырезан. Ясно, фольксштурмовцы. Юнцы. Задурили им головы фашисты.
Чижков отмотал кусок провода и начал сращивать концы. Незнакомая фигура, отделившись от стены противоположного дома, стала приближаться к нему.
— Комараде! — донеслось до Чижкова.
— Стой! Стрелять буду!
Фигура неестественно взмахнула руками, но продолжала приближаться.
— Комараде! Но пасаран!
Что-то знакомое и родное послышалось Чижкову в этих словах.
— Но пасаран? — переспросил он. — Испания?
— Я, я, Испания. Но пасаран. Пасионария.
Человек приблизился. Чижков понял, что ничем он ему не угрожает. Долго разговаривать ему было некогда. Но и нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы узнать, что испанец только что освободился из гитлеровского концлагеря, что он еще в 1936 году сражался за республику.
— Но пасаран! — обратился к нему Чижков. — Мы вам помогали, теперь ты нам помоги. Покарауль линию, пока я второй обрыв найду. Автомат есть?
Испанец смущенно развел руками: нет автомата. Но у него есть кулак, крепкий кулак. Он убил им конвоира в лагере, когда готовился побег.
— Но пасаран! — сказал, пожимая ему руку, Чижков. — Стой тут. Гитлер капут!
Он быстро нашел второй обрыв. Провод тоже был перерезан ножом или ножницами. Но на этот раз только в одном месте. Быстро срастив его, Чижков включился в линию.
— Товарищ второй! — доложил он, когда услышал голос Давыденко. — Есть связь! Устранил два порыва. Но пасаран!
Давыденко не понял последних слов, но не стал уточнять, а коротко сказал:
— Хорошо, возвращайтесь на командный пункт.
Командный пункт на этот раз размещался на первом этаже добротного служебного здания. Чижков не сразу зашел в него. Он постоял у двери, прислушался. Улыбнулся, когда услышал, что комбат разговаривает по телефону. Значит, все в порядке, связь работает.
Войдя, он резко бросил руку к виску:
— Товарищ гвардии майор! Ваше приказание выполнено. Два порыва на линии устранены. Линия связи работает.
Давыденко положил трубку и шагнул ему навстречу:
— Дай-ка я тебя обниму, дорогой мой бог связи! Спасибо за службу! Работает твоя линия и будет работать, пока не смотаешь. Будет работать, даже если ты сейчас уйдешь спать. Все, друг мой! Фашистский гарнизон германской столицы капитулировал. Берлин взят!
Чижков бежал по линии, чтобы снять с поста своего испанца, и думал: «Берлин взят! Значит, все. Значит, конец войне. Не верится».
Все эти недели, пока шла жаркая схватка за Берлин, Надя чувствовала, что находится в самом центре незабываемых, исторических событий. Она стояла на дорогах, ведущих к Берлину, и показывала путь танкистам Драгунского и Слюсаренко, Архипова и Чугункова, артиллеристам и пехотинцам. С танков улыбались ей приветливые лица, доносились ласковые слова:
— Привет, сестричка! До встречи на Вильгельмштрассе!
Проносились мимо нее на машинах и мотострелки из 23‑й гвардейской Васильковской бригады. И хотя не было с ними Головачева, она по-прежнему считала всех их родными, своими братьями и называла головачевцами.
После капитуляции гитлеровских войск в Берлине Надя с группой офицеров из штаба 3‑й танковой армии поехала в центр города, чтобы посмотреть рейхстаг. Колонны рейхстага, еще дымившегося после боя, сплошь были испещрены подписями. Все же Надя нашла свободное местечко и написала:
«Александр Головачев из Любохны». Рядом вывела: «Мы шли от Брянска. Май 1945 года. Надя».
Она посмотрела на надпись, подумала и добавила: «Дошли».
Надя вспомнила любимое выражение Головачева: «Отдыхать будем в Берлине!» Вот и Берлин. Лежит поверженный у ног Красной Армии. Не довелось Саше побывать во вражеской столице. Но воспитанные им солдаты дошли и видели, как рушится гитлеровская империя.
Надя медленно обходила колонны рейхстага. Читала надписи. Неожиданно замелькали знакомые фамилии. «Мы из Сибири. Иван Попков», «Здесь были гвардейцы-танкисты», «Мы шли от Днепра до Шпрее», «Мы с Амура. Семен Рогов». Надя радовалась такой нежданной встрече с боевыми соратниками. Ведь все они из 23‑й бригады. И вдруг остановилась, пораженная. Она увидела имя Головачева. «Русские парни Дмитрий Лиманов с Поволжья, — прочитала она, — и Александр Головачев с Брянщины».
Ну, ясно. Побратим. Сам дошел и о товарище не забыл. Имя его донес. У Нади сразу стало как-то легче на душе. Она улыбнулась и заспешила, догоняя своих гвардейцев.
— Все, братцы, штыки в землю! Война, можно сказать, кончилась. Да что я говорю, не сама же она кончилась! Мы, советские люди, ее прикончили. Слыхали: Гитлер сдох, а его фашистская армия в Берлине капитулировала.
Так говорил гвардии старший сержант Иван Попков, сидя на теплой, почти горячей броне танка в лесу юго-восточнее Берлина, куда была отведена бригада. Его слова воспринимались обступившими танк бойцами с ликованием.
— Отоспимся теперь. За всю войну, — сказал Дмитрий Лиманов.
— Нет, друзья мои, спать еще рано!
Эти слова, так не соответствовавшие общему настроению бойцов, принадлежали начальнику политотдела бригады гвардии подполковнику Курилову.
— А ну-ка, агитатор, слезай со своей трибуны, — обратился он к Попкову. — Ты что же вредную агитацию разводишь, подрываешь боевой дух бойцов, расхолаживаешь их. Кто тебе сказал, что война кончилась? Это в Берлине гитлеровцы капитулировали, потому что зажали их так, что податься некуда. А на юге Германии, в Чехословакии они еще сильны.
Попков соскочил с танка и виновато заморгал глазами.
— Так я про Берлин и говорю, товарищ гвардии подполковник. А потом от радости, можно сказать. Выходит, поторопился.
— Вот то-то и оно, что поторопился. Что ж ты наше гвардейское имя позоришь? Был бы жив Головачев, такую б взбучку тебе дал, родных не узнал бы.
— Нет, товарищ гвардии подполковник, Головачева я никогда не подведу. Если говорите, война еще не кончена, давайте приказ, куда угодно пойду, а память бати нашего не оскверню.
— Есть уже приказ, — ответил Курилов. — Готовьтесь к маршу. Выступаем на юг, на помощь восставшей Праге.
Не только в этом солдатском разговоре вспоминали в тот день добрым словом Головачева. Командующий армией генерал-полковник Рыбалко, ставя Шаповалову, теперь уже командиру 23‑й бригады, задачу на марш, сказал:
— Жаль, нет Головачева. Не в обиду вам будет сказано, вот умел совершать марши. Сто ли, двести ли километров, все равно он прибудет в указанный пункт в полном составе и в срок. И не просто прибудет, а в готовности сейчас же вступить в бой. Ну, да вы ведь с ним вместе почти полгода провоевали, так что действуйте и смело, и расчетливо, по-головачевски.
Шаповалов и сам чувствовал, что те несколько месяцев, которые он был начальником штаба бригады при Головачеве, стали для него большой школой. И пожалуй, главное, что передалось ему от Головачева, — это четкость, точный расчет и уверенность. И теперь с начальником штаба майором Камояном и заместителем командира бригады майором Горюшкиным они рассчитали весь маршрут до километра, учли состояние дорог, скорость движения, наметили привалы, места дозаправок горючим.
Гвардии старший сержант Попков трясся в машине со своим взводом и ругал себя за то, что поторопился объявить бойцам об окончании войны. Пока добрались до Дрездена, несколько раз пришлось спешиваться и вступать в бой. Теперь-то Попков знал, что сосредоточенная на юге Германии и в Чехословакии миллионная армия гитлеровцев генерал-фельдмаршала Шернера продолжала сопротивление и нужно было ее привести в чувство. Сколько в эти дни политработники порассказали о Чехословакии, о Праге! Бойцы, можно сказать, университет прошли.
Под Дрезденом натолкнулись на засаду. До десяти танков и штурмовых орудий, вкопанных в землю, встретил передовой отряд бригады огнем. Шаповалов принял решение обойти гитлеровский узел сопротивления. После двухдневных боев войска фронта овладели Дрезденом. С ходу преодолев горный перевал, бригада к вечеру 8 мая пересекла границу Чехословакии. Утром 9 мая Попков увидел Прагу.
В этот день Москва, а с нею и вся страна праздновала Победу. На улицах Праги Попков встретил Надю. Он не видел ее с тех пор, как погибла Аня, вернее, с тех пор, как Надя вместе с ней приезжала к нему в госпиталь. Разговор зашел о том, куда они поедут теперь, когда война кончилась, чем займутся в мирной жизни. Попков почти ничего не знал о Наде. Надя же знала все о Попкове и жалела его, утешала.
— Никогда не забуду нашего батю и Аню, — говорил Попков. — Два эти человека навечно вошли в мою жизнь. Пусть даже если полюблю кого и женюсь, жене все про Аню расскажу и скажу, что тебя люблю, а ее, Аню, прежде тебя полюбил и из сердца своего не выброшу.
Надя слушала его и думала, что она-то уж теперь не найдет себе друга. В тридцать-то с лишним лет. Так что никому не придется ей рассказывать о своей любви. Так и будет жить она, согревая свое сердце воспоминаниями о том, что не сбылось.
— Вот демобилизуюсь и на родину Ани поеду, в Харьков, — сказал ей Попков, как о давно решенном.
— А я в Брянск, — отозвалась Надя. — Там, на Брянщине, прошли лучшие годы. Вот еще Митя Лиманов приглашает к себе, в родные места. Подумаю. Может, и поеду.
Они бродили по улицам ликующей, возбужденной Праги и мечтали о будущем. Война кончилась. Каждому принесла она не только радость победы, но и горечь невосполнимых утрат. Теперь надо налаживать жизнь заново. Как-то все сложится?
24 июня 1945 года в Москве на Красной площади состоялся Парад Победы. С гвардейским Знаменем 23‑й гвардейской Васильковской ордена Ленина, дважды Краснознаменной, ордена Суворова II степени мотострелковой бригады триумфальным маршем прошли ее воины: дважды Герой Советского Союза гвардии майор Н. Горюшкин, Герои Советского Союза гвардии лейтенант В. Беляндра, гвардии лейтенант В. Калишин, гвардии старшина С. Садриев и другие головачевцы.
После войны никто из Головачевых не вернулся в Любохну. Трое братьев Александр, Сергей и Николай погибли. Мать Федосия Осиповна умерла вскоре после Победы. Жена Нина Михайловна с сыном Владимиром Александровичем живут в Воронеже. А сестры Варвара Алексеевна и Мария Алексеевна так и остались в Свердловске, где обрели любимую работу и новых друзей. Весь свой досуг они отдали сбору материалов о 23‑й гвардейской Васильковской мотострелковой бригаде и ее командире дважды Герое Советского Союза Александре Головачеве. И пошли письма. Из Свердловска и в Свердловск. Сначала ветеранов бригады нашлись единицы, потом десятки. Теперь их более четырехсот. В 1967 году состоялся в Любохне — на родине комбрига — третий слет ветеранов 23‑й мотострелковой бригады. А письма все идут и идут. Полнится воспоминаниями история 23‑й мотострелковой бригады. Бывшие воины стали теперь ветеранами труда. Но память о пережитом на войне, о своих боевых товарищах не тускнеет.
«Вот пишу письмо, а он стоит у меня перед глазами, такой, каким я видел его в дни Лаубанской операции: в кубанке, в полушубке, худощавый, лицо усталое, закопченное дымом и пылью круглосуточных боев. Казалось, он почти не мог стоять на ногах от усталости. Опершись на обгорелую стену разрушенного дома, четко и отрывисто отдает команды... Мне иногда случалось быть рядом, и я, тогда восемнадцатилетний юноша, думал, откуда у этого человека столько силы, воли, энергии. Он же третьи сутки не спит: днем атаки противника и наши контратаки. Ночью с командирами батальонов изучает карту города, уточняет боевой приказ, решает, как лучше его выполнить. Каждому из нас хотелось хотя бы немного быть похожим на нашего комбрига».
«Спасибо вам за то, что вы упорно разыскиваете однополчан брата и соединяете всех в единую братскую семью. Я получила письма от некоторых товарищей и чрезвычайно этому рада. В 1941 году я окончила десять классов, была призвана Ленинским комсомолом в армию. После радиокурсов — Сталинградский фронт. После ранения и выздоровления попала в 23‑ю мотострелковую бригаду. Говорят, что в бою была храброй, всегда обеспечивала бесперебойную связь, за что награждена медалью «За отвагу» и орденом Красной Звезды. Я работаю бухгалтером. Воспитываю двух дочерей. Дети мои гордятся, что мать участвовала в Великой Отечественной войне. Учатся хорошо. Ваша Дуся Ганибалова (Трифонова) ».
«В 1957 году принял трехпалубный теплоход «Карл Маркс», на котором и работаю. После войны окончил горьковское речное училище, а вслед за ним институт инженеров водного транспорта, защитив на «отлично» диплом. По работе все идет хорошо, но бывают неприятности. Дело в том, что встречаются еще, к сожалению, люди двуличные, карьеристы. И я не умею скрывать к ним своего отношения. Когда бывает трудно, всегда вспоминаю Головачева, и мне становится легче. Он тоже ненавидел всех, кто идет зигзагами и говорит экивоками. Он никогда не имел второго мнения про запас и всегда говорил, что думал».
«Тяжело бывает, когда в бою теряешь друга. Но вы не можете себе представить, как трудно, когда в бою падает замертво твой командир. Ваш брат был простым в обращении с людьми, но перед боем требовательным и беспощадным к врагу. После его гибели мы прошли до Берлина и Праги и ни разу не запятнали его светлой памяти».
«Передо мной лежит ваше письмо. Письмо сестер незабываемого нашего комбрига Александра Алексеевича Головачева. И мне хочется низко поклониться вам за то, что разыскивая нас, однополчан, собираете ценный материал об истории бригады, которой командовал ваш брат, о самом командире — дважды Герое Советского Союза, отдавшем жизнь за Родину».
Идут письма... В Василькове, где похоронен комбриг Головачев, и в Любохне — на родине героя, где установлен его бюст, собираются ветераны боев, красные следопыты, проводятся слеты юных ленинцев. Молодое поколение учится у старших мужеству, отваге, благородству. Учится любить Родину и беречь ее.
Ярким, солнечным выдался май 1975 года, май 30‑летия Победы. Необычная, волнующая встреча произошла в полдень. Более двухсот ветеранов 23‑й гвардейской мотострелковой бригады собрались на пристани Северного речного вокзала в Москве. Пожилой, вся грудь в орденах, мужчина широко открывает объятия:
— Паша!
— Семен!
— Где ты теперь?
— Столько лет не виделись!
А рядом слышатся возгласы:
— Нина? Блондинка?
— Я, я самая, Евдокия Трифонова.
— А ты — Катя? Фетисова?
— Теперь уже Киян. Вот муж мой — Паша Киян. Помните?
— Как же, как же!
Объятия, горячие поцелуи. Встречаются однополчане, те, кто прошел по суровым дорогам войны. У причала, покачиваясь на легкой волне, ждет их красавец, теплоход «Карл Маркс». Ветераны отправляются в путешествие по Волге. Они побывают в Волгограде, в других волжских городах, посмотрят, как похорошела наша Родина, которую отстояли в сражениях.
— А помнишь Днепр? А помнишь Одер?..
Десятки рек с боями форсировала бригада, которой руководил Александр Головачев. Во взятии сотен городов участвовала она. И этот рейс ветеранов на теплоходе «Карл Маркс», совершаемый в год 30‑летия Великой Победы, посвящен и памяти дважды Героя Советского Союза А. Головачева, павшего в бою с врагом 6 марта 1945 года. Всего два месяца не дожил он до победы. Но именно его усилиями многое было сделано для того, чтобы бригада дошла до Берлина, отличилась при его штурме. Его имя, как знамя, звало гвардейцев вперед на врага!
Вот почему на причале московского речного вокзала в жаркий майский полдень так часто упоминалось имя Александра Головачева. Высокий, стройный человек с хорошей военной выправкой немногословен.
— Да, я — Вдовенко.
При форсировании Днепра гвардии старшина Михаил Вдовенко командовал пулеметным расчетом. Представляя его к званию Героя Советского Союза, комбриг Головачев писал:
«Гвардии старшина Вдовенко под сильным артиллерийско-минометным огнем противника со своим расчетом на лодке первым переправился на правый берег реки, занял выгодный рубеж и обеспечил переправу всего подразделения. Когда в районе д. В. Букрин при сильной контратаке противника выбыл из строя расчет пулемета, гвардии старшина Вдовенко сам взялся за оружие. Умело маневрируя, он за два дня отразил семь контратак противника, не отступил ни шагу назад с занимаемого рубежа и держался до прибытия основных сил».
И вот сейчас, более чем тридцать лет спустя, Герой Советского Союза капитан запаса Михаил Николаевич Вдовенко спускается по трапу теплохода. Навстречу ему спешат его боевые товарищи — ветераны бригады. Здесь бывший командир минометной батареи Г. Христолюбов, заместитель командира бригады по технической части В. Гусаренко, заместитель начальника штаба бригады П. Киян, парторг батальона А. Агафонов...
Рядом обнимаются пожилые женщины. Это встретились бывшие медицинские работники бригады. Скромная, низенькая и тоненькая Маша Оклей. Она и на фронте была скромной и неприметной медсестрой. Но когда под натиском превосходящих сил противника на одном из участков дрогнули наши бойцы, над окопами поднялась Маша Оклей.
— Вперед! — крикнула она.
И бойцы ударили по врагу и отбросили его...
Ветеранов встречает капитан теплохода Константин Иванович Бабушкин. В бригаде многие знали энергичного командира взвода противотанковых ружей. Бабушкин вдруг срывается с места и спешит на пирс.
— Виктор! Друг!
С Виктором Колесниченко, бывшим топографом бригады, они вместе служили в штабе Амурской флотилии, вместе уезжали на фронт. И вот встреча через тридцать лет.
Теплоход «Карл Маркс» отходит от пирса. Он пройдет большой путь от Москвы до Астрахани и обратно. Облокотясь на поручень, Вдовенко говорит:
— Помню, на плацдарме Головачев пришел к нам в траншею...
Дважды Героя Советского Союза Александра Головачева помнят все ветераны, помнит народ. Жизнь, за которую он отдал свое горячее сердце, продолжается.
Живет Головачев и в трудовых свершениях, и в памяти народной.
Его именем названа одна из улиц Москвы.
Постановлением Совета Министров РСФСР от 18 ноября 1975 года пассажирский теплоход «Аргунь» Волжского объединенного речного пароходства удостоен чести носить имя славного сына Родины — дважды Героя Советского Союза гвардии полковника Александра Алексеевича Головачева.
Сверкающий белизной корабль с гордым именем на борту «Герой Александр Головачев» совершает теперь регулярные рейсы по Волге матушке-реке, прославляя имя и подвиг еще одного богатыря земли российской.
Счастливого тебе плавания, «Герой Александр Головачев»!
Пусть имя твое сияет яркой и негасимой звездой!
«...Я могу честно смотреть в глаза народу и сказать, что начал воевать в 6 часов утра 22 июня 1941 года. Я видел горечь первых поражений, а теперь испытываю радость наших побед. Я не допустил ни одного бесчестного поступка на войне. Был всегда там, где жарко. Семь раз тяжело ранен, а всего на моем теле ран — одиннадцать. Но если у меня не будет рук — буду идти вперед и грызть врага зубами, не будет ног — стану ползти и душить его. Не будет глаз — заставлю вести себя. Пока враг в России — с фронта не уйду».
Слова эти не результат минутного порыва. Они выношены в сердце и составляли кредо сына рабочего, коммуниста гвардии полковника Александра Алексеевича Головачева — командира 23‑й гвардейской ордена Ленина, дважды Краснознаменной, ордена Суворова мотострелковой бригады.
Я отлично знал этого человека — отважного солдата и талантливого командира, дважды Героя Советского Союза Александра Головачева. Мы прошли с ним в одной танковой армии три самых напряженных года войны, сражаясь бок о бок. Участвовали в битве за Украину, в освобождении Львова, при форсировании Вислы, в боях на сандомирском плацдарме. Часто в боевых приказах по армии наши бригады стояли рядом: «23 мсбр на танках 53 тбр овладеть...» или «23 мсбр во взаимодействии с 53 тбр овладеть...» Когда нашим танкистам приходилось действовать совместно с мотострелками, которыми командовал Головачев, это всегда воспринималось с удовлетворением. Головачева любили на фронте за отчаянную храбрость, удивительное хладнокровие и презрение к смерти. И хотя ему было всего тридцать пять лет, за справедливость и отеческую доброту солдаты любовно называли его батей.
Эта легендарная фигура не могла остаться незамеченной писателями. И когда я узнал, что за книгу о Головачеве взялись военные писатели С. М. Борзунов и Я. А. Ершов, это вызвало у меня чувство удовлетворения. Семена Михайловича Борзунова я хорошо знал по фронту. В годы войны он был корреспондентом фронтовой газеты, много раз бывал в 3‑й гвардейской армии генерала П. С. Рыбалко, встречался с Головачевым, бойцами и командирами 23-й гвардейской мотострелковой бригады и, как журналист, в своих фронтовых блокнотах сделал немало записей об этом прославленном соединении и его командире.
Надо сказать, что авторы раздвинули рамки книги далеко за события, происходящие на фронте. Они пишут о становлении героя, о его детских и юношеских годах, о его семье. И это отрадно, так как дает читателям возможность понять пути формирования характера будущего командира Красной Армии. Я сам, например, многое узнал из книги, что позволило мне лучше понять, откуда же шла и чем питалась глубокая идейная убежденность Головачева, его отвага и решимость в борьбе, когда человек отдает всего себя для победы. Авторы с большой достоверностью показали, как в семье большевика слесаря Алексея Петровича Головачева, ставшего после Октябрьской революции красным директором, в заводском коллективе, в военной школе имени ВЦИК и в Московской Пролетарской стрелковой дивизии получал будущий комбриг первую закалку, воспитывал в себе коммунистическую убежденность, высокие моральные и политические качества.
Но не только этим интересна повесть «Всего одна жизнь». В книге убедительно показано, как зрели прекрасные командирские качества, военный талант Головачева. Вступив в Великую Отечественную войну человеком уже закаленным, Головачев умел извлекать уроки из каждого сражения и быстро становился командиром острого тактического мышления, умеющего навязывать свою волю противнику. В этом отношении характерны приведенные в книге записи выступления Головачева на разборе одного из боев на Курской дуге. Интересны и воспоминания гвардии лейтенанта Ивана Журбы о том, как Головачев анализировал прошедшие бои и учил командиров батальонов выбирать наилучшие варианты.
Богатым фактическим материалом, имевшимся у них, авторы распорядились удачно. По-настоящему волнуют эпизоды форсирования Днепра, стремительного наступления на Львов, когда 23‑я гвардейская мотострелковая бригада совершила во главе основных сил нашей танковой армии форсированный стокилометровый марш в обход города. Правдиво и достоверно, на мой взгляд, передан драматизм борьбы на сандомирском плацдарме за Вислой, а также при форсировании Одера, когда противник делал отчаянные попытки остановить наши войска. Мотострелки в танковой армии выполняли особую задачу — они всегда шли впереди, всегда были на острие атаки. И в повести удалось показать эту особенность, показать, как крепло взаимодействие мотострелков с танкистами. Головачеву, для того чтобы выполнить поставленную задачу, не раз приходилось попадать в сложнейшее положение, но он всегда умел найти разумный выход, чтобы одолеть противника и выйти из боя с победой. Так было и в злополучном городке Лаубан, где противник, сосредоточив большие силы, пытался покончить с бригадой. Однако именно благодаря искусству комбрига эти замыслы противника были сорваны. Бригада выполнила задачу и в полном составе вышла из боя. Но так случилось, что именно в бою за этот город геройски погиб легендарный комбриг, сраженный осколком вражеского снаряда. Борьба в Лаубане, полная драматизма, является как бы кульминационным моментом всей повести, и эти ее страницы многое добавляют к общей характеристике героя.
У нас в танковой армии комбриги не раз по-доброму завидовали Головачеву, считая, что у него в бригаде собрались талантливые командиры батальонов и рот. Дело же все было в том, что Головачев умел беречь и по-отечески выращивать командный состав. Эта замечательная черта комбрига нашла отражение и в повести «Всего одна жизнь». Читатель имеет возможность познакомиться с боевыми соратниками комбрига. Это командир батальона, прошедший с бригадой весь ее боевой путь, Герой Советского Союза майор Антон Давыденко, командир роты, а затем и батальона Герой Советского Союза старший лейтенант Иван Журба. Обоих я знал, встречался с ними в бою. Их характеры показаны в повести верно, с присущими каждому своеобразными чертами. Вместе с тем они помогают лучше оттенить характер основного героя книги. Удачно использованы в повести документы, а также воспоминания ветеранов бригады. Они придают произведению большую убедительность и достоверность. Органически включены в повествование сердечные и проникновенные письма Головачева с фронта к матери Федосии Осиповне, к сестрам Варваре Алексеевне и Марии Алексеевне и к жене Нине Михайловне. Они позволили полнее раскрыть богатство духовного мира героя.
Повесть Семена Борзунова и Якова Ершова «Всего одна жизнь» раскрывает лишь маленькую страничку народного подвига, совершенного в годы Великой Отечественной войны, и эта страница оказалась волнующей и яркой. Достоинство повести, по-моему, состоит в том, что она, раскрыв одну жизнь, показала, что таких людей воспиталось в рядах Коммунистической партии тысячи и миллионы.
Дважды Герой Советского Союза
генерал-полковник танковых войск
Здесь и далее авторы повести сознательно дают широкую возможность Бабушкину и другим сослуживцам Головачева высказаться в полную меру. Они прошли с ним многие километры войны, делили пополам хлеб и соль. Их рассказы — это свидетельство очевидцев, и потому мы стремились полнее сохранить содержание и строй их повествования.