Я бросаю на целительницу извиняющийся взгляд, когда вхожу в ее хижину.

— Мне так жаль, что я снова беспокою тебя, Мэйлак.

Милая синекожая женщина из племени ша-кхай машет рукой, отметая мои извинения.

— Не беспокойся о таких вещах. Я здесь для этого. Я рада помочь. — Она подходит к аккуратно сложенной постели из шкур, которую она держит в дальнем конце хижины для своих «процедур», и жестом приглашает меня присоединиться к ней.

Я опускаю свое неуклюжее беременное тело на постель. Я ложусь на меха и смотрю в потолок ее хижины, на остроконечную крышу с кожаными обивками и дымовым отверстием. Я смотрю на зигзагообразные швы, которыми были сшиты шкуры, и пытаюсь успокоить дыхание. Дышу медленно. Дышу глубоко. Конечно, это не помогает, потому что чем больше я думаю о дыхании, тем больше нервничаю. Весь день я выполняла успокаивающие упражнения — глубокое дыхание, личные мантры, напоминания о себе — но ничего из этого не помогло, поэтому я пошла к целителю, чтобы получить еще больше помощи.

После того, как я весь день боролась и упорно старалась сохранять спокойствие, я сдалась.

Мэйлак садится в изголовье кровати и кладет кончики пальцев мне на виски. Она закрывает глаза, и ее тело замирает, а я наблюдаю за ней в ожидании. Пожалуйста. Пожалуйста.

Это занимает несколько мгновений. «Магия» Мэйлак всегда действует. Сначала я ничего не чувствую, но затем по моему дрожащему телу разливается прохладная волна, вызывая у меня ощущение томления, такое приятное, что я готова расплакаться. Я закрываю глаза и расслабляюсь, когда это чувство проносится сквозь меня, успокаивая мое бешено колотящееся сердце и мои безумные мысли.

В конце концов, Мэйлак гладит меня по лбу, показывая, что она закончила.

— Лучше?

Я сажусь и смущенно улыбаюсь ей.

— Намного. Спасибо. Я, наверное, смогу сегодня выспаться.

— У тебя был… другой день? — Она с трудом подбирает нужное слово.

— Другой день? — Я улыбаюсь ей, чувствуя себя намного спокойнее. У ша-кхаев нет поговорки, обозначающей «хороший день» или «плохой день. Каждый день — это просто день. Некоторые из них более заняты, чем другие. — Я не уверена, что именно меня сегодня так взволновало. У нас были занятия, как обычно, и дети в основном вели себя хорошо, но… — Я пожимаю плечами. — Иногда достаточно одной мысли, чтобы мое беспокойство вышло из-под контроля.

— Ты скучаешь по своей второй половинке, — мягко говорит Мэйлак. Она протягивает руку и сжимает мою. — Тяжело, когда тот, с кем мы чувствуем стабильность и безопасность, уходит надолго.

Я ничего не говорю, потому что если я это сделаю, то наверняка расплачусь. Слезы — крайне раздражающий побочный эффект моих приступов тревоги. Я чувствую, что теряю контроль, а когда я чувствую, что теряю контроль, я плачу. Это единственная отдушина, которая есть у моего тела. Я много плакала, когда мы только приехали. В последнее время я тоже много плакала.

— Это глупо. Я знаю, что он в безопасности. Я знаю, что он помогает другим. Я не против этого. Я просто не думала, что его не будет так долго.

Мой красивый, сильный Золай. Боже, я так по нему скучаю. От одной мысли о нем у меня начинает болеть живот, и я чувствую, как снова начинается приступ паники. Я старательно увожу свои мысли от этой кроличьей норы и сосредотачиваюсь на других вещах. Светская беседа отвлекает, поэтому я улыбаюсь Мэйлак и поправляю тунику.

— Вероника и Аштар уехали сегодня утром?

Целительница склоняет голову.

— Они вернутся. Она попробует свои новые навыки на своем племени, а когда у нее возникнут трудности, она вернется ко мне за обучением. Исцеление — это инстинктивная вещь. — Она разводит руками. — Она знает то, что знает, до тех пор, пока не перестанет понимать. Тогда она обратится за дополнительными инструкциями.

— Я бы хотела, чтобы мне подарили целебную вошь, — с тоской говорю я ей. Я сжимаю отороченный мехом подол своей туники, чтобы не начать грызть ногти. Если бы у меня была целительная вошь, я бы не приходила к Мэйлак домой так часто, нуждаясь в «уколе» целительного спокойствия.

Она протягивает руку и касается моей ладони, сжимая ее. Я не уверена, посылает ли она мне очередную порцию исцеления или просто проявляет свою нежность и поддержку, но это помогает.

— Сегодня я разговаривала с Вэкталом, — говорит она мне. — Когда Аш-тар и Ве-рон-ка вернутся, они приведут с собой еще нескольких наших охотников. Я попросила, чтобы Золай отправился в следующее путешествие, ради тебя.

— Ох, — выдыхаю я. Это то, чего я хочу так сильно, что чувствую его вкус, но в то же время это заставляет меня нервничать снова и снова. — Мэйлак, я действительно не хочу доставлять тебе хлопот.

— Я знаю.

— Я не против, что он ушел. Правда, не против. Это не его вина, что я испытываю трудности.

— Я знаю.

— Я не хочу доставлять тебе хлопот, — бормочу я и чувствую, что вот-вот снова расплачусь. — Другим тоже нужны их пары. — Я думаю о моем Золайе, с его глубокими, проникновенными глазами, прекрасной улыбкой и гордым изгибом рогов. Я тяжело вздыхаю, потому что, боже, больше всего на свете я хочу, чтобы моя пара была дома. Но в то же время я не хочу, чтобы меня считали обузой для племени. Я постоянно беспокоюсь, что всем надоест плаксивая Ариана и они выставят меня за дверь. Что, если возникнет нехватка продовольствия и нам придется выбирать, кому его давать, а кому нет? Кто захочет, чтобы я была рядом? Что, если с Золайем что-то случится, и тогда мы с Аналаем останемся одни? Что, если…

— Ты снова это делаешь, — мягко говорит Мэйлак, сжимая мою руку. На этот раз я определенно чувствую, как по мне проходит еще одна волна ее исцеления.

— Я знаю. — Я вытираю глаза. Все в порядке. Время жалеть себя прошло. Я успокоила свой мозг и теперь могу расслабиться. — У меня все хорошо. Я обещаю. Слезы — это просто освобождение, вот и все. Я собираюсь пойти домой, заварить чай и лечь спать.

— Он скоро будет дома, Ари-а-на, — говорит целитель таким нежным голосом, что мне снова хочется плакать. — Ты так долго продержалась без него рядом. Конечно, еще несколько дней, и все будет в порядке.

Она права. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Она абсолютно права. Я смогу это сделать. Золай забеспокоился бы, если бы узнал, как мне было тяжело. Я не хочу, чтобы он думал, что я бесполезна или слишком нуждаюсь в нем. Мне нужно сосредоточиться на том, что я могу контролировать, и на том, что хорошо. Мой драгоценный маленький анализ. Мои друзья. Ребенок, который шевелится и брыкается в моем животе даже сейчас.

Как будто прочитав мои мысли, Мэйлак кладет руку мне на живот.

— С этой малышкой все в порядке?

Я киваю, издавая тихий, со слезами на глазах смешок.

— Она явно дочь своего отца. Счастливая, как моллюск, и большая, как бык.

Целительница озадаченно улыбается.

— Это земные существа, — говорю я ей, осознавая, что сказала. — Счастливая, как двисти, и большая, как… са-кoхчк?

Она усмехается.

— Еще не такая большая. У тебя впереди еще один оборот луны.

Я стону от этой мысли, но в глубине души радуюсь. Я не хочу, чтобы эта малышка появилась на свет раньше, чем ее папа вернется домой. Я продолжаю думать о ней как о девочке. Возможно, это будет еще один мальчик — я бы хотела, чтобы у моего маленького Аналая был братик, — но что-то подсказывает мне, что это девочка. Эта беременность совсем не такая, как было с Аналаем. Наверное, я должна быть рада этому, поскольку с ним была тяжелая беременность и еще более тяжелый ребенок.

Я вздыхаю, думая о своем любимом сыне.

— Мне нужно пойти и забрать Аналая у Марлен. — Я смотрю на Мэйлак, которая улыбается мне так, словно гордится мной, и я протягиваю руку и обнимаю ее. — Спасибо, что всегда находишь для меня время.

— Конечно. Это то, чем я занимаюсь.

Да, но я уверена, что никто не нуждается в ней так сильно, как я. Я крепко прижимаю ее к себе, и тогда она поднимается на ноги и помогает встать мне, так как к этому моменту я уже практически похожа на шар.

— Если тебе понадобится еще, приходи, — говорит мне Мэйлак. — Ты же знаешь, что моя хижина всегда открыта для тебя, независимо от времени суток.

— Я знаю, — говорю я ей со слабой улыбкой. Надеюсь, до этого не дойдет. Нет ничего более неловкого, чем заявиться к целителю посреди ночи, потому что у меня приступ паники из-за глупостей. Но Мэйлак понимает. Она похлопывает меня по плечу, и я выхожу в ночь.

С наступлением темноты в деревне становится довольно тихо. В главном домике разведен небольшой костер, потому что Стейси любит готовить там и следит за тем, чтобы о старших заботились, даже о тех, у кого нет пары. Не слышно звонкого, жизнерадостного смеха Гейл, потому что Гейл и Ваза — и девочки Лиз, и Рухар — все отправились с Вероникой и Аштаром обратно в пляжное племя.

Может быть, именно поэтому я сегодня так запаниковала. Обычно Гейл помогает мне с учебой, но сегодня ее не было. Я не против, что она ушла. Я так рада за нее, потому что знаю, что она хочет стать матерью ребенка, а в племени Ледяного дома остался сирота. Но это всего лишь еще одна из моих систем поддержки, которую у меня отняли, и мой маленький извилистый мозг ненавидит это.

Вот в чем проблема с беспокойством. Если что-то в рутине меняется, даже что-то незначительное, возникает ощущение, что все выходит из-под контроля. Включается мысленная «Красная тревога», и мой мозг сходит с ума.

Я делаю еще один глубокий вдох, снова заставляя себя отвлечься от негативных мыслей. После встречи с Мэйлак мне стало легче, потому что я чувствую себя намного спокойнее. Я медленно выдыхаю, наблюдая, как мое дыхание превращается в облака в ночи. Из соседней хижины доносится слабый звук разговора, а затем воздух оглашает тихий стон.

Кто-то занимается сексом.

Черт возьми, теперь я очень, очень скучаю по Золайе. Я поглаживаю свой огромный живот.

— Думаю, сейчас это не имеет значения. Ты лежачий полицейский, если таковой вообще когда-либо существовал, малышка.

Продолжая поглаживать живот, я ковыляю на дальний конец деревни. Мэйлак находится дальше по улице от хижины, которую я делю с Золайем, но, к счастью, моя лучшая подруга Марлен живет по соседству. Так намного проще распределять обязанности по дому. Под моими ботинками хрустит легкая пыль, покрывающая булыжники деревенской мостовой, и я улыбаюсь Кемли и Боррану, проходя мимо них. Завтра новый день, и это еще на один день приблизит возвращение моего Золайи домой.

О, Золай. Я представляю, как он крепко прижимает меня к себе, его голова прижимается к моей, висок к виску, когда мы лежим в постели, обнявшись. Я даже вспоминаю те времена, когда он обнимал меня во сне, но его голова была повернута не под тем углом, и он чуть не выбил мне глаз своими рогами. Я бы даже обрадовалась этому прямо сейчас, потому что мы бы посмеялись над этим и снова прижались друг к другу, а потом, возможно, поцеловались бы… или даже больше.

От одной мысли о моей второй половинке, мне снова хочется плакать.

Звонкий, счастливый смех разносится в ночи. Это смех ребенка, мальчика. И это заставляет мое сердце вспомнить, что не все так плохо, когда моя вторая половинка в отъезде. Я узнаю этот тихий радостный смех где угодно — мой Аналай.

Я подхожу к хижине Марлен и Зэннека и встряхиваю костяные колокольчики, которые служат дверным звонком. Мгновение спустя занавеска отодвигается, и Марлен наклоняет голову, оценивающе глядя на меня.

— Все в порядке?

Я киваю.

— Более или менее.

— Пойдем, — говорит она и тянет меня внутрь. В хижине Марлен уютно, как только может быть уютно, в центре комнаты горит огонь. Зэннек, ее тихая пара, сидит в углу хижины и что-то вырезает из кости. Зален и мой маленький Аналай сидят со своими мисками у огня в ожидании ужина. Марлен подводит меня к единственному табурету внутри, как будто она приберегала его для моего возвращения. — Пойдем, не так холодно, мой коко. Мы ужинаем. Хопперы и тушеные коренья, мммм. Это вкусно. — Она высовывает язык и постукивает по нему пальцем, отчего Аналай и ее Зален снова начинают хохотать. Зэннек просто медленно, с довольным видом улыбается и кивает мне в знак приветствия. Из всех мужчин ша-кхай он, наверное, самый тихий, что забавно, учитывая, что Марлен и сама довольно тихая. Я думала, что когда они соберутся вместе, между ними не будет ничего, кроме тишины, но моя милая подруга становится разговорчивой, когда вокруг мало людей. Похоже, она чувствует себя свободно в небольших группах.

Я это прекрасно понимаю.

Марлен суетится вокруг всех, раскладывая еду, превращая это в игру и напевая французские детские стишки, пока накрывает на стол. Детям это нравится, и я подозреваю, что она такая веселая, потому что я сегодня такая грустная. Это так заботливо с ее стороны. Мне действительно повезло, что я оказалась на Ледяной планете с женщиной, которая стала мне таким хорошим другом.

И, конечно, с моей Золайем.

Я ем свои котлеты и рагу из корнеплодов, хотя и не очень голодна, а Марлен поддерживает весь разговор. Она расспрашивает о комплектах и их дне в «школе», заставляя их повторить уроки. Она расспрашивает Зэннека о его охоте, и обычно молчаливый охотник рассказывает свою историю о том, как он проверял ловушки в тот день. Вечер проходит в дружеской обстановке, и Марлен следит за тем, чтобы дети съели все рагу, прежде чем они смогут отведать десерт — заварной крем с молотыми семенами храку и яйцом грязноклюва. Я не в восторге от этого блюда, но детям оно нравится, а Марлен замораживает его в форме забавных маленьких яиц, так что это больше похоже на угощение. Затем она чмокает каждого из детей.

— Пора спать! Аналай, иди, уложи свою маму. — Она подмигивает мне. — Она выглядит сонной.

Мой любимый малыш вскакивает на ноги, с готовностью подходит ко мне и берет за подол моей туники.

— Готова поспать, мама?

— Конечно. — Я убираю волосы с его лица и улыбаюсь. По правде говоря, я задержалась у костра Марлен, потому что это проще, чем оставаться наедине со своими мыслями. Но рано или поздно нам придется вернуться домой.

Мы готовимся к уходу, и я целую свою подругу в щеку, благодаря ее за ужин.

— Завтра вечером я приготовлю, — обещаю я ей.

— Ба. Моего Зэннека не так-то просто прокормить. — Она подмигивает мне. — Позволь нам поухаживать за тобой, моя коко.

Я улыбаюсь, но это кажется усилием воли. Марлен старается изо всех сил, но я так сильно скучаю по своему Золайе, и я чувствую, как мое беспокойство вот-вот снова даст о себе знать. Я кладу руку на спину Аналая, когда мы уходим и направляемся в нашу тихую маленькую хижину по соседству. Здесь не так уютно, как в маленькой хижине Марлен, но, с другой стороны, там с ней ее пара. Я стараюсь не ревновать, потому что знаю, что Марлен чувствует себя виноватой. Мужчины по очереди отправляются на более длительную охоту, и только Зэннек остался дома. Он не виноват, что из-за этого путешествия мужчины задержались немного дольше, чем предполагалось.

Аналай берет на себя руководство, как только входит в хижину. Он подходит к костру и опытными руками ворошит угли, хотя я внимательно наблюдаю за ним, потому что он все еще мой малыш, несмотря на то, что ему почти семь. Он устанавливает треногу над углями, затем вешает на огонь мешочек, пока я достаю свой особый «чай», который помогает мне расслабиться. Мне больно думать, что сейчас для Аналая это «нормально», но он знает, когда его мама испытывает стресс.

Мой замечательный маленький человечек. Если бы его здесь не было, я бы пропала.

Я завариваю чай, пока Аналай вытряхивает свою шубку, а затем идет вытряхивать мою, просто потому, что так он чувствует себя более взрослым, помогая мне в этом. Я не могу удержаться от улыбки при виде того, как серьезно он относится к этому. Сегодня все так же очаровательно, как и в первый вечер. Золай сказал ему, что он должен быть мужчиной, отвечающим за нашу семью, пока его не будет, и Аналай очень серьезно относится к этой задаче. Я наблюдаю за своим малышом, пока он заканчивает застилать наши кровати и переодевается в пижаму, а я пью чай. Он зачесывает расческой свои спутанные волосы с рогов назад, чистит зубы прутиком и прополаскивает рот, а затем забирается в постель.

— Можно я расскажу тебе сказку на ночь, мама? — спрашивает он, глядя на меня снизу вверх.

Я отставляю свой чай, довольная, что мы придерживаемся привычного распорядка. Обычно Аналай любит рассказывать мне истории. У него фантастическое воображение, хотя он и не такой болтун, как Эревер, и не такой задира, как Жоден. Мой Аналай просто… счастлив. В этом есть ирония судьбы, потому что он был самым капризным и озлобленным ребенком, но через некоторое время после того, как у него начали прорезываться зубы, он превратился в самую солнечную личность и доставляет огромное удовольствие. Каждый день, когда он рядом, прекрасен, и я не могу не думать, что мне повезло с моим ребенком. Он самый красивый мальчик в деревне (я знаю, что это говорит во мне гордая мама), но он также и самый жизнерадостный.

— Я бы с удовольствием, малыш. Какую историю ты собираешься мне рассказать?

Он кивает с очень серьезным видом.

— Я расскажу тебе о том, как вы с папой познакомились. — Он похлопывает по одеялу, приглашая меня подойти.

Ах. Я улыбаюсь ему, даже когда подхожу к его кровати и прижимаюсь к нему всем своим грузным телом. Мой сын прижимается ко мне, уткнувшись своей маленькой головкой и острыми рожками мне в подбородок. Я даже не возражаю, когда они колют меня в щеку. Мне очень нравится держать его на руках.

— Я уже знаю, как это было, — поддразниваю я. Это его любимая история, которую он слышал миллион раз. Очень мило, что он хочет рассказать ее мне.

Во всяком случае, он знает только версию с рейтингом G.

— Мне нравится эта история, — говорит он мне. — Она заставляет чувствовать, что папа здесь, даже когда его нет.

Ой. У меня в горле встает огромный ком, и мне снова хочется плакать. Я крепко прижимаю к себе сына, решив не поддаваться панике снова.

— Я тоже по нему скучаю, — шепчу я, изо всех сил стараясь не всхлипывать. Просто его беспокоит, когда мама плачет, поэтому я стараюсь не делать этого при нем. Но я знаю, что не могу думать о Золайе сегодня вечером. Не тогда, когда я так сильно по нему скучаю. — Как насчет другой истории? Чего-нибудь новенького?

Он на минуту задумывается, очень серьезно относясь к своей задаче. В нашем доме время отхода ко сну считается священным, потому что это время сближения мамы и сына. Мы прижимаемся друг к другу и рассказываем истории, и я слушаю все, что он хочет мне рассказать. Наверное, это моя любимая часть дня, и я люблю слушать его веселую болтовню.

— Я провел с тобой большую часть дня, так что не знаю, есть ли что-нибудь интересное. Я могу рассказать тебе о сне, который приснился мне сегодня во время сна?

— Тебе что-то снилось? — спрашиваю я, нюхая его волосы. Он всегда пахнет как мой малыш, хотя и становится старше.

— Да. Мне снилась Ан-на. — Он гладит мой большой живот. — Когда-нибудь она будет такой же с моим комплектом.

Я хихикаю.

— Тебе снилось, что Ан-на беременна? — Из светловолосых близнецов Норы Анна менее симпатичная и жизнерадостная. Конечно, я бы никогда не сказала этого Норе. Но я удивлена, что Аналай влюблен в нее. — Это потому, что у вас такие близкие имена?

— Нет, мама. Это потому, что я найду в ней отклик. Но еще очень, очень нескоро. Когда мы станем старше. — Он зевает. — Я собираюсь стать охотником, и после того, как Эл-за найдет отклик, Ан-на найдет отклик у меня. Тогда в племени будет много комплектов. У нас закончатся хижины для всех семей. Кому-то придется спать в складских помещениях, как тогда, когда вы с папой познакомились.

Я чувствую, как по моей коже пробегают странные мурашки.

— О? Тебе все это приснилось?

— Да. Никаких объяснений, никаких аргументов, просто так будет.

— Это звучит как настоящий сон. А с кем Эльза будет резонировать? — Я рассеянно глажу его по волосам.

— Я этого не видел. Мой сон был в основном обо мне. — Он пожимает плечами. — Посмотрим, смогу ли я выяснить это в следующий раз, когда увижу сон. Иногда я вспоминаю гораздо больше.

— Ты вспоминаешь сон? — Он впервые говорит мне об этом. Нет, подожди. Он и раньше рассказывал мне о снах, но я думала, что это просто глупости. Это первый раз, когда он сказал о том, что найдет отклик.

— Иногда я вижу во сне то, что папа принесет домой с охоты, прежде чем вернется. А иногда о своих сестрах.

Мурашки пробегают по моим рукам, и я вздрагиваю.

— Сестры?

— Их трое. Вот эта, — говорит он, легонько похлопывая меня по животу. — И еще две, но они еще не скоро появятся.

Я с трудом сглатываю, размышляя. Похоже ли это на «знание» Рокана? Ему это снится, потому что это произойдет в будущем? То, что он говорит, звучит разумно… и все же я все еще удивлена. Я не такая, как Джоси, которая, похоже, полна решимости родить как можно больше детей от своего супруга Хэйдена. После того, как я пережила такие тяжелые времена, связанные с беременностью и кормлением Аналая, я подумала, что, возможно, у меня будет только один ребенок. Что, возможно, моя вошь не готова дать мне больше. Забеременеть во второй раз было неожиданностью, но отрадной. Мысль о большем количестве комплектов? Мне… нравится это.

Дочери. Их трое. Боже мой.

— Как их звали в твоем сне? — Я не могу удержаться, чтобы не спросить. Мне нужно спросить Золайю, не приходится ли он Рокану двоюродным братом или племянником. Или, может быть, это просто детская чушь. Но в этом есть странная доля правды, которая заставляет меня внимательно слушать.

Он только сонно смеется и снова гладит меня по животу.

— Мама, это ты даешь им имена, а не я.

Справедливо. Я глажу его по спине, прижимаю к своей груди.

— Значит, ты найдешь отклик у Анны, да?

— Да, но не раньше, чем у нее вырастут груди. Это займет некоторое время. — Он сонно похлопывает меня по груди. — С ней будет приятно спать, как с тобой.

Мои губы подергиваются.

— Понимаю. Кто-нибудь еще найдет отклик?

— Эревэр и Каэ, — бормочет он, и становится ясно, что он устал. — Но все это знают.

Кажется, из этих двоих действительно получилась милая пара… Но они еще и единственные дети.

— Ммм. А Жоден? — спрашиваю я, думая о дерзком, разговорчивом мальчике Джоси. Он хороший друг Аналая, хотя иногда от его вопросов мне хочется рвать на себе волосы.

— Тали, — бормочет Аналай, засыпая. — Или Вэкка. Не могу вспомнить.

Хм. Я глажу его по волосам.

— Иди спать, малыш. Ты можешь рассказать мне об этом завтра.

— Я не вспомню об этом завтра, — говорит он мне, а затем поднимает на меня взгляд, и вся сонливость сменяется беспокойством. — Ты ведь вспомнишь за меня, правда?

— Еще бы, — говорю я ему, испытывая любопытство и легкий испуг одновременно. Мне нужно рассказать об этом Марлен. И Мэйлак. И Рокану, раз уж он вернулся. Интересно, с чего началось его «знание». — Поспи немного, любимый. — Я целую его в лоб. — Люблю тебя, Аналай.

— Люблю тебя, мама. — Он снова закрывает глаза и прижимается ко мне, а потом затихает.

Я обнимаю его, пока он спит, думая обо всем, что он мне рассказал. Конечно, это всего лишь ребенок, рассказывающий о своем ярком сне. Должно быть. С другой стороны… У меня три дочери? В конце концов, я могла бы это понять. Я думаю о маленькой Анне, его будущей «паре». Я не знаю, что и думать. Я бы хотела, чтобы Золай был здесь, чтобы я могла рассказать ему об этом, и он посмеялся бы над этим вместе со мной. Хотя это всего лишь сон, я все равно прижимаю Аналая чуть крепче, пока он спит.

Он еще слишком мал, чтобы я могла думать о том, чтобы отдать его кому-то другому, даже если это Анна с двумя желтыми косичками и маленьким круглым животиком. Я пока не готова расстаться со своим малышом. Мне кажется, что я прижимаю Аналая к себе на несколько часов, и по мере того, как я это делаю, спокойствие, которое дарила мне Мэйлак, улетучивается, и я остаюсь наедине со своими мыслями.

Я думаю о Золайе и о том, беспокоится ли он обо мне. Не забывает ли он о том, что нужно есть как можно больше, потому что он отвлекается, желая все успеть, и забывает позаботиться о себе. Чинит ли ему кто-нибудь ботинки… и если это так, то мне нужно выцарапать ей глаза. Я знаю, что он никогда не посмотрит на другую женщину.

Но это не значит, что она не может смотреть на него. И мой Золай красивый. У него красивые длинные черные волосы, которые он заплетает в небрежную косу, длинные рога и сильные, резкие черты лица. Когда он улыбается, у меня захватывает дух.

Что я буду делать, если он не вернется в ближайшее время?

Что, если я рожу этого ребенка, пока его не будет?

Боже, что, если он не вернется еще полгода? Что, если Вероника и Аштар решат какое-то время не навещать нас? Мелкие тревоги начинают накапливаться, пока у меня не сжимается грудь и не начинают покалывать пальцы.

Затем глупые тревоги наваливаются на другие.

Что, если Аналай прав, и он найдет отклик у Анны, и это произойдет быстрее, чем кто-либо думает, и тогда у меня никого не останется? Что, если я останусь одна навсегда? Что, если Золай встретит другую женщину и поймет, что от его второй половинки слишком много хлопот, потому что она все время плачет, страдает от беспокойства и нуждается в постоянном утешении?

Что, если, пока его не будет, он поймет, что не любит меня так, как я люблю его?

Глупые-преглупые слезы снова текут по щекам, и, прежде чем я успеваю разрыдаться прямо на своего спящего сына, я высвобождаюсь из его объятий и выбираюсь из постели. Я снова укрываю его одеялом и стараюсь не улыбаться, когда он засовывает большой палец в рот. Я знаю, он слишком взрослый, чтобы так спать, но у меня не хватает духу вырвать это у него изо рта. Пока он еще мой малыш.

Я, однако, в полном замешательстве. Я ставлю чай на огонь — он еще теплый — и выпиваю его залпом как можно быстрее. В нем есть успокаивающий элемент, и сегодня вечером я могу выпить столько, сколько смогу. Я прикрываю огонь, положив одну руку на живот, а затем закутываюсь в свои меха и смотрю в потолок, стараясь не заплакать.

Золай. Мой Золай. Я скучаю по нему так сильно, что это ощущается как физическая боль. Я знаю, если бы он был здесь, он помог бы мне успокоиться, как всегда. Он держал бы меня за руки и заставил говорить о моих страхах. Убедил бы меня, что все в порядке, и обнимал бы меня, пока худшее не пройдет. Когда он рядом, это всегда помогает. Может быть, это нежное прикосновение его губ к моим расслабляет мой мозг, но с его уходом все мои тревоги словно вернулись.

Я смотрю на спящего Аналая. Он хотел рассказать мне о том, как мы с его папой познакомились.

Я не могу говорить о Золайе в тяжелые тревожные дни, потому что это причиняет слишком сильную боль. Но, может быть, мысли о нем помогут. Поэтому я закрываю глаза и представляю его лицо, пытаясь вспомнить, как я увидела его в первый раз…