Лариса

Жара стоит такая, что тушь тает вместе с личной жизнью.

Я иду по парку в сторону кафе «Лепесток», обмахиваясь папкой с документами.

Волосы прилипли к шее, туфли поджаривают подошвы, как лава из ада для адвокатов.

Мечтаю только об одном: холодный кофе. Со льдом.

В огромном стакане, чтобы два раза глотнула — и ожила. Желательно, чтобы ещё с пледом кондиционерным сверху. Я бы взяла и с коктейльной вишенкой, если б не знала, что у нас сегодня не торт, а полный бракоразводный тортур.

Телефон в кармане дрожит, как нервная челюсть у прокурора на разводе депутатов. Я достаю — конечно, она. Моя клиентка.

«Лариса, он точно придёт? Я сто раз думала, может, зря мы это всё? Вдруг он всё осознал?..»

— Ох уж эти женщины… — вздыхаю я, вслух, — развод — дело болезненное. Понимаю.

Но когда за дело берусь я… или, скажем, за чьи-то кокошки, — уж точно переживать не надо.

Я не просто юрист.

Я юрист по разводам с драматургическим уклоном. Если есть любовница — найду.

Если он свалил деньги на маму — вытащу с корнями.

Я как ледокол среди соплей.

Когда женщина приходит ко мне и шепчет «я не знаю, что делать…», я достаю фломастер, рисую ей схему и говорю: «Вот. Тут мы с ним разводимся. Тут вы получаете алименты. А вот здесь — себе новые шторы и психотерапевта». Всё логично.

Пишу клиентке:

«Он будет. Я уже внутри. Всё будет ок. Просто наблюдай и помни: ты достойна лучшего. А он — максимум уксусной ванны».

Сгибаю пальцы, готовясь к входу. У меня всё по полочкам.

Дело № 276. Обманутая жена.

Молодая, хорошая, с глазами — как у кота из "Шрека".

Влюбилась, поверила, мужик оказался классическим «ой, я не знал, что так получилось, она просто жила у нас в кладовке».

Иду дальше. Кажется, вот оно, кафе. Маленькое, с цветочками в горшках и булками в витрине. Надеюсь, внутри есть кондиционер, а не только любовный пар из душных тел.

Останавливаюсь перед стеклянной дверью и глубоко вдыхаю.

На вдохе кофе, на выдохе — ожидание. Щёлк, ручка двери. Я вхожу. Готова. Я собрана. Уверена. Я Лариса Малахова.

Просто пока ещё не знаю, что ловить сегодня придётся не мужа клиентки. А своего собственного. Турецкого. Загорелого. Говорящего "любимка, я всегда с тобой"… только не уточнив, с какой именно "тобой".

Внутри кафе прохладно, слава Богу. Кондиционер дует с такой силой, будто готов запеленать тебя в снежный кокон.

Я осматриваюсь.

Кафе небольшое, светлое, с деревянными столами и вазочками, в которых уныло увядают пластиковые ромашки.

И вот он.

Мужчина в зелёной футболке, слегка облысевший, с пузиком «наел на обедах».

Уверенно копается в телефоне.

Фото совпадает. Это он — наш сегодняшняя "улов".

Я направляюсь к нему, папка в руке, каблуки щелкают по плитке, как секундомер в суде.

Сажусь напротив. Он поднимает глаза — удивлён, будто я должна была подползти сзади и шепнуть: «Угадай, кто?».

— Добрый день, — начинаю я, без церемоний. — Лариса Малахова. Юрист вашей жены. Садитесь ровнее, разговор будет коротким.

Он пытается что-то мямлить, но я не даю ходу.

— Смотрите, — раскрываю папку. — Вот переписка. Вот совместное фото с вашей любовницей. С геолокацией, с датой и временем. Тут вы целуетесь. Тут вы, простите, без трусов в зеркале. Тут вы на балконе, по всей видимости, её квартиры. В общем, всё, что нужно для судьи, чтобы увидеть в вас не мужа, а разочарование в человеческом виде.

Он открывает рот.

— Закройте, — обрываю мягко, — Пока не прилетело туда исковое заявление.

Пауза.

Я продолжаю:

— Вам лучше подписать всё добровольно. То, что вы изменили, — факт доказанный. И не спорьте, не тратьте моё время. Подпишите, оставьте жене с ребёнком квартиру, и идите спокойно. Вы ж мужик, а не тряпка? Или только на словах? Заработаете ещё, если, конечно, вас на новой работе примут после публичного развода с репутацией, как у сломанной кофемашины — вроде включается, но пользы никакой.

Он вскипает:

— Вы... вы говорите как будто не профессионал!

Я улыбаюсь.

— О, поверьте, как профессионал я бы сейчас просто подала в суд без разговора. Но это я говорю как женщина. Как Лариса. Которая не раз видела таких, как вы. И всегда — всегда — добивалась, чтобы такие, как вы, уходили в одних носках.

Мужчина завис.

Я машу рукой официантке и говорю весело:

— А мне, пожалуйста, бокал шампанского. Только не сухого, а вот того, игристого, как жизнь этой красавицы после развода.

Мужчина молчит. У него на лице написано: он не понял, как мы из «разговора по-хорошему» зашли на территорию «ваша жизнь теперь в моей папке».

Он подписывает. Неловко, но подписывает.

Улыбка у него дрожит, как поддельный айфон на морозе.

Видимо, понял: с Ларой шутки плохи.

Я аккуратно собираю бумаги, кладу в папку, смахиваю с колена крошку от какого-то чьего-то пирожного. Беру телефон, откидываюсь на спинку стула и строчу клиентке:

«Чики-пуки, рыбка в сети. Завтра с тебя кофе и торт. Подпись есть, квартира твоя. Поздравляю с первым днём свободы»

Отправила. Улыбнулась. Сделала глоток шампанского.

Пузырики мягко щекочут язык, настроение — как в песне: «Ухожу красиво, захлопнув за собой дверь».

И вот в этот самый момент… я поднимаю глаза.

И вижу.

Его.

Стоит. У входа. Мой. Муж.

Турецкий принц на минималках.

Белые зубы, загар, рубашка расстёгнута до середины груди — всё как в отпуске.

Только вот одна деталь не по сценарию.

К нему липнет блондиночка, стройная как суши-палочка, а он держит её за талию, будто давно.

Я не двигаюсь.

Я не моргаю.

У меня в голове тишина.

Даже кондиционер пропал.

Даже мозг, который обычно комментирует всё в режиме стендапа, сейчас молчит.

Словно шампанское вдруг вспыхнуло, да не в бокале — а где-то в груди.

Сначала тепло.

Потом обжигающе.

Он смеётся.

Целует её в висок.

А я всё ещё сижу.

С бокалом.

С подписью на бумагах. С ощущением, что воздух в помещении внезапно закончился.

Муж.

Мой муж.

В кафе, где я работаю.

С другой.

И, что особенно восхитительно — он не замечает меня.

Пока.

Лариса

Я смотрю на него. На своего мужа.

На того самого, с кем мы договаривались в Турции не просто о любви, а о ковре в прихожую, о совместных кредитах и турецкой маме, которая «тебя сразу полюбит, Лорка, честно».

Он сидит за столиком у окна, гладит руку блондинке с губами цвета клубничного йогурта.

Улыбается, что-то шепчет, и на секунду мне кажется, что сейчас он нагнётся и поцелует её в запястье. Так он делал раньше со мной.

Когда мы только встретились.

Когда я ещё верила, что у него глаза честного человека, а не кассира с просроченной кассой.

Я могла бы сейчас забрать фартук у официантки и пойти принять у него заказ. Спросить, не хочет ли он кофе с молоком и парой пощёчин вприкуску.

Но нет.

Я не двигаюсь.

Потому что больно.

Не громко. Не театрально. А тихо и глубоко.

Как укол иглой в самую сердцевину.

Кольнуло — и всё.

Где-то под рёбрами.

Через три дня мы должны были лететь к его семье.

Он с таким воодушевлением рассказывал, как всё распланировал, как его мама рада, что я приеду.

А теперь он здесь. С ней. В том самом городе, где я оставила гардероб и сердце.

Вот сучий жук.

Я достаю телефон. Навожу камеру. Фотографирую.

Щелчок.

Простая фотография. Он, её рука в его руке.

Всё, как надо. Всё, как в улике.

И всё, как я знала с самого начала, что может случиться. Просто не хотела верить. Потому что кто же хочет признавать, что её снова предали?

Смотрю ещё несколько секунд. Он говорит, она смеётся, он кивает.

А у меня внутри — лимит.

На любовь. На глупость. На слепоту.

Как будто сердце, устав ждать и верить, просто выдало: превышено.

Я допиваю шампанское. Глоток за глотком. Горло немного жжёт, но мне всё равно. Пусть пузырьки делают вид, что праздник продолжается. Пусть в крови останется не только злость, но и что-то лёгкое.

Ставлю бокал на стол. Чётко. Спокойно.

Поднимаю глаза.

Он меня не замечает.

А я его вижу.

Вижу всё.

И уже не та Лариса, что пришла сюда как юрист.

Теперь я — женщина, которой изменили.

И которой ещё придётся объяснить, почему он сделал самую большую ошибку в своей жизни.

Дом встретил меня тишиной и духотой. Как и положено квартире, где воздух ещё не знает, что теперь здесь снова живёт только одна женщина.

Я скинула туфли, не попадая в полку, зашла в кухню, открыла холодильник, вытащила бутылку вина — ту самую, что мы купили "на вечер вдвоём", с этикеткой, где нарисован виноград и ложь.

Открыла. Без церемоний.

Хлоп — и пробка в потолок. Пусть будет дырка. Всё равно я тут уже не хозяйка, я тут — пострадавшая сторона.

Сделала глоток. Молча.

Вино крепкое, с горечью. Как раз под настроение.

Зашла в спальню. Достала чемодан. Большой, с турецкими наклейками, как насмешка.

Смахнула одну слезу. Только одну. Не потому что сильная — потому что остальное пока держится злостью.

Открыла шкаф.

Мои вещи — в одну сторону. Его — в другую.

Соберу всё. Всё до трусов. Пусть едет к мамочке. Пусть та сама разбирается, как это — жить с любимым сынком, который врет лучше, чем жарит шашлык.

Его купальные шорты. Те самые, что я гладила перед каждой поездкой. Красные, с синими цветами. Красиво, конечно.

Я смотрю на них и улыбаюсь. Тихо. По-змеиному.

Берусь за ножницы.

— Ну что, Мехмет, — говорю я вслух, — будет тебе свежесть не только в душе, но и… сквознячок в шортах.

Аккуратно, как по выкройке, вырезаю дырки. Прямо на яичках. Пусть походит.

Пусть скажет, что моль.

А я скажу, что моль у нас с характером.

Складываю его вещи в вакуумные пакеты. Плотно, с любовью. Чтоб не вскрыл до самой Антальи. Пусть приедет, откроет — а там: шорты на решето, футболки с вином, носки по одному.

Кстати, про футболки.

Берусь за белую. Самую любимую. Он в ней любил по утрам кофе пить и говорить: «Любимка, ты у меня лучше всех».

Достаю бутылку. Половина ещё есть.

Поливаю аккуратно. От плеча до подола. Пусть мамочка посмотрит, как её сынок опрятен. Пусть сядет, погладит и подумает, что её сыночка кто-то очень красиво проклял через «винтаж».

Складываю всё обратно. Закрываю чемодан. Вешаю на ручку записку:

"Турция тебя ждёт. Но я — больше нет."

Всё.

Готово.

А теперь — душ. Холодный.

И, возможно, ещё один бокал. Или два.

Лариса

Я намылась, а он явился.

— Я сделаю пиде, — предложил он, будто не исчезал на полдня и не возвращался с привкусом чужой губной помады.

Я лишь кивнула, устраиваясь за столом, будто это и правда обычный вечер.

На кухне запахло тестом и специями.

Он расставлял миски, доставал фарш, включал духовку.

Вёл себя как всегда, ни одна морщина не поехала по лицу. Как будто всё в порядке. Как будто мы — нормальная пара, у которой просто обычный вторник.

Я смотрела на него и не могла не думать — вот он. Мужчина, которого я выбрала.

Сама.

Сердцем.

Не головой — голова бы такого не посоветовала.

Вспомнила, как всё началось. Год назад. Аланья. Отпуск. Солнце, жара, влажный воздух и море, которое оказалось глубже, чем я рассчитывала.

Я, как дура, пошла плавать после ужина, наелась арбуза, свело ногу, начала паниковать.

Он вытащил меня из воды, как из кино: крепкий, смуглый, волосы назад, глаза добрые. Обнял, накинул полотенце, говорил что-то на ломаном русском и всё время улыбался.

Я влюбилась мгновенно.

Как девчонка.

Как будто мне не тридцать пять и диплом с отличием, а восемнадцать и розовые кроссовки с сердечками.

А потом — всё быстро. Он звал в кафе, держал за руку, целовал в лоб, называл «пончиком» и говорил, что таких, как я, у них дома на руках носят.

Мы поженились через три недели. Турецкая свадьба, танцы, мамина пахлава и племянники, которые мне аплодировали, когда я встала на табуретку с бокалом.

Я была счастлива.

Думала, что вот он — доблестный, заботливый, мужской.

Что вытащил меня из воды не только тогда, но и по жизни тоже вытащит.

А он... натура у него оказалась другая. Блядская.

Пока я в Туле боролась за чужие браки, он устроил свой театр на стороне.

Улыбался в глаза, гладил по плечу, а потом...

А потом был "друг".

И блондинка.

И кафе, в котором я увидела всё, что нужно было понять.

А сейчас он тут, в фартуке, месит тесто, как будто готовит праздник.

Для кого?

Для меня?

Я смотрю, как он раскатывает лепёшку, и думаю, что если бы у меня было больше злобы, я бы подсыпала ему в фарш свои ощущения.

Щепотку боли, столовую ложку разочарования и грамм так триста обиды.

Но я молчу.

Я жду.

Пусть готовит.

Пусть думает, что всё хорошо.

На десерт у нас будет правда.

Он на секунду вышел в коридор — проверить духовку, принести салфетки, или, может, отправить сообщение той самой блондинке.

А я осталась на кухне с его будущим пиде.

Оно лежало на противне, пузатое, свежее, почти готовое. Только мяса сверху многовато — я всегда говорила, что перебор со специями, а он вечно: «Надо, чтобы сочно, пончик мой».

Я глянула на дверь — никого.

Повернулась к столу. Взяла солонку.

— Ну что, мой доблестный рыцарь, — прошептала я, — получай дольку реальности.

Засыпала. Щедро. Сверху, внутрь, в мясо.

Как будто не солью, а опытом. Каждая крупинка — за ложь, за кафе, за «у друга был».

Быстро поставила солонку обратно, поправила полотенце, села за стол — будто никуда не вставала.

Он вернулся через минуту, улыбаясь все доделал.

— Готово. Как у мамы.

Ага. У мамы. С сюрпризом.

Он достал пиде из духовки, разрезал, выложил на тарелки, полил сверху йогуртовым соусом — всегда старался, чтобы красиво. Сел напротив. Смотрит, будто всё у нас хорошо.

— Приятного аппетита, пончик, — произнес он, протягивая мне тарелку. — Я думал, может, поговорим про поездку? Ты ведь хочешь в Бодрум или Кемер?

Я кивнула, отрезая маленький кусочек — больше для вида.

— Конечно, хочу. Я же обещала твоей маме, что приеду. Она уже наверняка всё приготовила. Наверное, и подушки вышила.

Он радостно закивал, поднёс к рту кусман, откусил.

Медленно.

Жует.

Глотает.

Замирает.

— Слушай, — хрипит он, — как-то… сильно солёно, что ли?.. Или у меня язык обжёгся?

Я пожала плечами.

— Плохая примета, — говорю я ухмылясь, — Пересоленное мясо. Говорят, если ешь такое в доме жены, значит, тебе есть, что скрывать.

Он посмотрел на меня с тревожным выражением, но тут же улыбнулся, будто шутка.

А я подняла бокал и чуть наклонила голову:

— Ну что, за честность?

Он склонил бокал в ответ.

И глотнул.

А у меня на губах — улыбка. Не от вина. От того, как хорошо идёт прелюдия к большому финалу.

Лариса

Он уснул быстро. Как обычно.

Как будто у него не измена, а ужин с другом.

Как будто не грех за спиной, а пара бокалов вина.

Лёг, повернулся ко мне спиной, сказал:

— Спокойной ночи, пончик мой, — и захрапел через две минуты, даже не дождавшись, пока я сниму сережки.

Я лежала рядом, под одеялом, уставившись в потолок.

Комната полутемная, лунный свет скользит по стене, как будто нарочно показывает мне: вот твоя жизнь, смотри.

Тихо. Только его равномерное сопение. Как саундтрек к предательству.

Повернулась на бок. Открыла телефон.

Фото.

Наша галерея.

Вот он — на пляже. В плавках с ананасами.

Лариса

С утра всё шло криво.

Во-первых, я немного опаздываю.

Во-вторых, кофе вылился на блузку, как будто само кофе понимало — в этот день нельзя расслабляться.

В-третьих, на улице опять жара.

Не просто лето, а постельный режим для всей страны.

Всё пекло, как в аду, но без развлечений и кондиционера.

Я моталась между кабинетами, толкалась локтями с коллегами, ловила клиентов на бегу и чувствовала, как душа медленно отползает в пятку и просит отпуска, валерьянки и лежать лицом в вентилятор.

Сил не было совсем. Даже злиться — лень.

Даже внутреннего «да чтоб вы все!» не было, просто: «ну ладно, живите, я потом к вам вернусь в другом сезоне».

На обед не было времени.

Я прожевала половину булочки, которая нашлась на дне сумки, и не стала даже выяснять, с чем она.

Главное, что не с тараканами.

Один клиент пришёл с новой женой. Та сразу вцепилась в меня глазами и зашипела:

— Это вы его бывшей помогали?

Я улыбнулась:

— Да. И, как видите, удачно.

У неё перекосился рот, а у него глаз.

Я — довольна.

Ближе к трём началась настоящая жесть.

Документы не печатались, принтер издавал звуки, как будто там поселилась мышиная опера, начальница звонила каждый двадцать минут, будто у неё абонемент на мой нерв.

И всё это — с укладкой.

Я берегла её как могла, но к пяти часам поняла, что волосы всё равно живут своей жизнью и организовали на затылке пикник.

На секунду возникла мысль:

А может, надеть кепку? Чёрт с ней, с укладкой, зато лоб в живых останется.

Но потом вспомнила: у меня ж кепка со слоганом "Queen of Divorce".(королева развода)

Не сегодня. Не в этом состоянии. Слишком сильно совпадает с правдой.

К пяти я вышла из здания, как герой боевика после финальной сцены: потная, злая и с ощущением, что прожила маленькую войну.

Печёт так, будто асфальт решил отомстить человечеству.

Солнце било в голову, как бабка по батарее, и я поняла: всё.

Надо бы домой. Отоспаться. Перелёт-то завтра. Вечерний.

Завтра... Турция...

Турция, твою мать.

Мысленно поправила шорты в чемодане.

Улыбнулась.

Немного отмщения — лучше, чем литр воды и два выходных.

Проходя мимо ларька с кукурузой, я остановилась.

Продавец с лицом Будды предложил мне початок.

— Вам с солью или без? — спросил он.

Я рассмеялась.

— Без, пожалуйста. Я уже пересаливала всё, что могла.

Он не понял. А я пошла дальше.

Усталая. Смешная.

С укладкой на ладнооо и так сойдет.

И с чувством, что всё-таки справлюсь.

Дом встретил тишиной.

Именно той, в которой слышно, как в груди стучит не сердце, а глухое «ну и где он опять, этот турецкий барсук?».

Я кинула сумку на кресло, включила кондиционер, сбросила туфли и вошла в режим «женщина в халате».

Халат — фланелевый, с мишками.

Такой, в котором чувствуется вся сила рода по материнской линии. В нём можно развестись, сварить борщ и вылечить душу — всё одновременно.

Села на диван, вытянула ноги, достала пилочку.

Сегодня — педикюр ручной работы. Никаких салонов.

Только я, мои пятки и обида, которую пора как-то расчесать.

На столе лежали билеты

Я смотрела на них и думала:

Впервые в жизни я так хорошо готова к отпуску.

Шорты — готовы.

Укладка — полумёртва.

Душа — в состоянии «всё равно уже». Осталось только не выкинуть мужа из самолёта на взлёте.

А мужа, между прочим, снова нет.

Я подняла голову, посмотрела на часы.

Девять.

Девять вечера.

Где ты, Мехмет? Где твой загорелый торс?

Где твои враньё и поцелуи в макушку, от которых теперь тошнит, как от испорченного лукума?

Сижу, пилю ноготь, и думаю:

Может, снова с подружкой? С блондинкой? С новой конфеткой в сахарной обёртке?

Этот кусок похвалы турецкой, с вечно горящими глазами и речами про «моя мама тебя полюбит» — интересно, он вообще знает, как часы работают?

У нас, между прочим, закат. У женщин в это время включается режим аналитики.

Пожалуйста:

— не отвечает,

— дома не ночует,

— глаза бегают,

— «друг приехал».

Ну-ну.

Я взяла бокал, налила себе вина — чуть-чуть, для настроения, и всё-таки села на кухне.

Смотрела на чемодан, стоящий у стены, будто в нём лежала не одежда, а месть в вакуумной упаковке.

— Интересно, — сказала я в тишину, — а если его мамочка приедет встречать, и увидит дырки на плавках, она решит, что это стиль или позор семьи?

Молчит.

И чемодан, и квартира, и этот день, который я дожила.

Я допила вино, выдохнула и сказала вслух, почти с улыбкой:

— Ладно. Завтра покажем, как в Туле умеют отдыхать. Пончики закончились, а сладенькое еще осталось.

Лариса

Он вернулся поздно.

Пьяный, как лектор после корпоратива.

С порога повалился в прихожую с видом победителя и прошептал:

— Пончик… прости… научили на свою голову русскую водку пить…

Я стояла с чашкой чая и смотрела на него сверху вниз, как мама на ребёнка, который решил выпить мыльный раствор.

— Учись, — не могла не ухмыльнуться я, — Скоро у тебя будет диплом.

Он шлёпнулся на диван, ботинки с него сползли сами.

Я выключила свет и пошла спать.

Даже не глядя в его сторону.

Всё равно завтра самолёт.

А в самолёте я хочу быть выспавшейся и при памяти.

В отличие от некоторых.

Время пролетает бешено, сборы эти и дороги всегда так.

Аэропорт встречает кондиционером, нервами и запахом кофе.

Я в свободном платье, с чемоданом и взглядом, как у Джеймса Бонда перед взрывом.

Всё собрано.

Всё рассчитано.

Включая моральное разрушение турецкой семейной системы.

Он идёт рядом, держит рюкзак, улыбается — как будто всё нормально.

Как будто вчера не лежал лицом в ковёр и не звал меня «моя пышка, давай чаю сделаю».

Бодрый.

Румяный.

Печень, видимо, стальная.

Или просто совесть не напрягает — легче жить.

— Как настроение? — спрашивает он, заглядывая мне в лицо.

— Отличное, — говорю я, поправляя волосы, — Сегодня я, наконец, оторвусь.

Он усмехается:

— О, да. Отдохнём по полной. Море, пляж, моя мама…

И вот тут мне становится по-настоящему хорошо.

Свекровушка. Ах, свекровушка.

Женщина, которая по турецким обычаям должна была меня полюбить, но вместо этого разглядывала мои ногти с таким видом, будто я приехала съесть их сына и всё золото в доме.

— Что такое? — спрашивает он, заметив мою улыбку.

— Ничего, — на выдохе выдаю, — Просто уже вижу лицо твоей мамы, когда мы приедем.

Он улыбается.

Думает, я про платье.

Про помаду.

Про маникюр.

А я — про чемодан.

Про дырки.

Про винную футболку.

Про записку, аккуратно положенную рядом с шортами.

Пусть встречают невестку. А получат — сюрприз.

— Посадка началась. Пойдём?

— Пойдём, Мехмет. Полетим.

Я как раз за этим и собралась — расправить крылья.

Ну и тебе подрезать.

Чтобы не улетел слишком далеко.

Самолёт набрал высоту, и я наконец надела наушники.

Мехмет рядом, полулежит, дремлет, как будто за его спиной не половина сюжета турецкой мелодрамы.

А я… я смотрю турецкую мелодраму.

Скачала заранее.

Новая серия, всё как надо: длинные ресницы, влажные глаза, герой в чёрной рубашке и драматическое молчание.

"Любовь — это когда даже в тишине ты слышишь её сердце", — шепчет он ей на фоне минарета.

Я пихаю в рот жвачку и фыркаю.

Какая, к чёрту, любовь.

Хотя…

А я ведь тоже любила.

Ну, или думала, что это любовь.

Когда он познакомил меня со своей мамой — я была уверена, что это знак. Что всё серьёзно.

И, пожалуй, это действительно был знак. Просто я его не поняла.

Воспоминание всплывает яркое, как пятно от кофе на белых джинсах.

Турция.

Домик с террасой, виноградом над входом и мамой.

Мамой, которая не говорит по-русски вообще.

И я — которая по-турецки говорит, в лучшем случае, на уровне "магазин, здравствуйте, булка".

Я нарядилась, как будто иду на вручение премии: платье, каблуки, макияж.

Мы подходим к двери, я волнуюсь, он жмёт мою руку и говорит:

— Моя мама тебя очень ждёт. Она полюбит тебя сразу.

Я делаю шаг… и ломаю каблук.

Прямо у порога.

Хруст, кривой корпус, меня ведёт вбок, я цепляюсь за дверной косяк и вваливаюсь в дом, как гостья из мексиканского ситкома.

Мама сидит на диване.

Вся такая сдержанная, в платке, глаза — как у директора школы.

Я ей улыбаюсь. Она мне — нет.

Мы сели за стол.

Женщина со сдвинутыми бровями — напротив, я — чуть боком, чтобы не видно было сломанную шпильку, которую я стыдливо поджала под стул.

Мехмет что-то говорит по-турецки, я киваю.

Потом мама говорит что-то, явно обращаясь ко мне.

Я смотрю на него.

Он переводит:

— Мама спрашивает, хочешь ли ты айран.

Я радостно киваю.

— Айран, да! Айран очень вкусно! Айран супер!

Хозяйка кивает, но не улыбается.

Наступает неловкая пауза. Я в отчаянии достаю телефон, открываю переводчик и набираю:

"Спасибо, всё хорошо."

Нажимаю на озвучку. Телефон громко говорит что-то по-турецки.

Мама смотрит на меня, потом на телефон.

Тут срабатывает реклама.

"Качайте Яндекс. Переводчик — и больше никто не будет вас не понимать!"

Где-то внутри меня что-то умерло.

Мы так и сидели.

Молча.

Смотрели друг на друга через тарелку с фаршированным перцем и пытались не вызвать международный конфликт.

Когда мы вышли, я спросила:

— Ну что она сказала?

— Она сказала… ничего. Просто посмотрела.

Ага. Посмотрела. Так, будто оценила сразу: фигура нестабильна, турецкий мёртв, айран хвалила слишком громко.

Я вернулась в самолёт мыслями.

Экран передо мной снова показал главного героя, который нежно прижимал свою возлюбленную к груди, на фоне заката.

Я сделала потише.

Мне хватило своего кино.

Сюжет покруче.

Финал — пока открытый.

Когда приехала пахло свежей выпечкой, специями и чем-то ещё — немного враждебным.

Он не описывается словами, но им пропитывается всё — воздух, стены, взгляды.

Особенно — взгляды.

Мы сели за низкий столик во дворе.

Фонарики на террасе, плетущаяся зелень, тарелки, заполненные до краёв: мясо, рис, овощи, лепёшки.

Праздник живота и проверка на выносливость.

Мехмет сиял. Свекровушка бегала между кухней и столом, как капитан на корабле. Чайники, подносы, баночки.

Наливала, подносила, хлопала сына по плечу.

Я сидела, как положено — с улыбкой.

В халате в душе, но в платье — здесь.

— А ты готовишь ему хоть? — спрашивает она резко, обратившись ко мне, с тем выражением, когда человек заранее уверен, что ответа нет.

— Конечно готовлю, — кивнула я, — Особенно солёное. Очень. Прямо чтобы надолго запомнил.

Уголки губ дрогнули.

У Мехмета покраснели щеки.

Он быстро поднёс ко рту стакан с водой, кашлянул и ничего не сказал.

Но я помню, как он давился тем пиде.

А я помню, как потом ел макароны, не солёные вообще, с таким выражением, будто наконец понял, что такое жизнь.

— Молодец, — прорычала женщина.

Она принесла сладости — пахлава, лукум, печенье с кунжутом. Подошла к каждому, налила чай.

Всё чётко, без слов, как будто в голове у неё таблица: «кто сколько съел и что о нём подумать».

Мехмет заулыбался ещё шире.

Откинулся на подушку.

— Мне нравится жить в России. Всё хорошо. Работа есть. Стабильно. И рядом… Лариса.

Я подняла глаза.

Он сказал это с такой интонацией, будто я — это главный бонус к жизни в холодной стране.

Он посмотрел на меня, как бы между делом, а я улыбнулась.

Широко.

Почти искренне.

— Ну конечно, — подтвердила я, — Всё как нельзя лучше.

И потянулась за пахлавой.

Внутри меня уже булькало от сахара, усталости и желания достать чемодан, но я держалась.

Лариса

Утро в турецком доме началось как по расписанию: петух где-то крикнул, кондиционер тарахтел в полудрёме, во дворе уже пекло.

Я проснулась раньше него.

Сидела на краешке кровати, в пижаме с надписью "Sweet dreams, liar", потягивала воду из бутылки и ждала.

Ждала свой момент.

Мехмет проснулся довольный.

Потянулся, зевнул, поцеловал меня в щёку — уже с привычкой.

Словно ничего не было.

Как будто это и правда наша совместная романтическая поездка, а не медовый удар по нервам.

— Сегодня на море? — спросил он потом, как школьник, которому пообещали мороженое.

— Конечно, — ответила я. — Отдохнём, загорим… Освежимся.

Он засуетился.

Начал рыться в вещах.

— Где мои плавки? Красные. С ананасами. Ты, кажется, паковала…

Я встала, открыла чемодан, вытащила аккуратно сложенные вещи. Передала ему шорты.

Смотрю в глаза.

Молчу.

Он берёт, разворачивает…

И замолкает.

Тишина.

Шорты всё ещё красные.

Всё те же ананасы.

Но теперь — с вентиляцией.

Аккуратные дырки по обеим сторонам, ровно там, где мужская уверенность особенно уязвима.

Прямо на яичках.

Сквознячок из истины.

— Что это?.. — спрашивает он глухо.

— Моль, — отвечаю с выражением лица женщины, пережившей гораздо больше, чем кулинарные курсы, — Съела.

Или турецкая карма.

Кто разберёт?

Он поднимает взгляд.

Я улыбаюсь.

Не злорадно.

Спокойно.

Как врач, сообщающий диагноз.

— А футболка?.. — Он судорожно роется в чемодане. — Белая. Любимая…

Достаёт. Видит пятно. От вина. Размытое, тёмное, как совесть.

И рядом записка.

Маленькая. Аккуратная.

"Носи с гордостью. А лучше — не носи вообще."

Он молчит.

Присел на кровать. Смотрит в шорты.

В лицо читается много чувств. Основное — ступор.

— Лариса… это что?..

— Это правда, Мехмет. В компактной, удобной упаковке. Ты же любишь комфорт.

Я встаю.

Потягиваюсь.

Берусь за солнцезащитные очки и широкополую шляпу.

— Ты идёшь? Или будешь пересчитывать ананасы?

Он снова смотрит на шорты. Переваривает.

Я слышу, как его мама зовёт снизу:

— Меееехмеет! Завтрак готов!

— Передай ей, — говорю я, — что у её сына сегодня лёгкий сквозняк в жизни. Пусть не простынет.

Я выхожу на террасу.

Солнце светит ярко.

У меня хорошее настроение.

Очень.

Пожалуй, лучшее за последние полгода.

А у него — дырки.

В шортах.

И в иллюзиях.

Не успела я спуститься на террасу и налить себе чаю, как сверху донёсся нервный возглас:

— Лариса!

Секунда паузы.

— Ларисааааааа!

Я вздохнула. Медленно повернула голову.

На лестнице стояла она.

Турецкая мама.

В халате, с поджатыми губами и выражением на лице, как будто я лично разбила ей фарфоровую вазу времён Османской империи.

— Это что такое?! — взвизгнула она, вытягивая перед собой…

Да.

Эти самые шорты.

С дырками.

В двух стратегических местах.

За ней маячил Мехмет, бледный, как айран в стакане, с таким видом, будто он хочет исчезнуть в ковёр и стать частью узора.

— Это… — она дрожащим голосом обратилась то ли к шортам, то ли к небу, — это же те самые трусики! Я ему покупала! С ананасами! С любовью!

Я поставила чашку на блюдце. Очень аккуратно.

Смотрю. Молчу.

— Кто?! Кто это сделал?! — продолжала мама, вжав в ткань руки, как будто пытается реанимировать добродетель. — Это же… это же оскорбление! Преступление против сына! Сквозные раны! В плавках!

Мехмет сделал робкий шаг вперёд:

— Мама… пожалуйста…

— Нет! — отрезала она, повернувшись к нему с такой страстью, будто сейчас отшлёпает невестку тапком. — Это не ты сделал! Ты не мог!

Это она! — и ткнула пальцем в меня. — Она! Почему?! Почему?!

Я встала.

И подошла ближе.

Смотрю ей прямо в глаза.

— Знаете, а я думала, вы заметите. Там, между прочим, работа тонкая. Почти ювелирная. Ножнички, аккуратность, тепло души. И, знаете, это не трусики. Это предупреждение, что я его как тузик грелку.

Мама села. Просто опустилась на подушку, как опера на третий акт.

Подхватилась за сердце.

— Ах… у меня давление… я это чувствовала…

Он изменился. Он стал… резкий. Секущий.

Мехмет пытался как-то шептать, что «всё хорошо», «мама, не надо», но было поздно.

Сцена шла.

И зрители — соседи за забором — уже, возможно, слушали.

— Я его растила! С любовью! Кормииила! А он… а теперь… теперь дырки! КАК….

Я подошла ближе, положила шорты на стол рядом с её блюдцем.

— Пусть будут в доме. На память. Как символ. Он вам потом объяснит. Если решится.

Мехмет молчал.

Он знал.

Знал, что началось.

А я?

Я улыбнулась.

Взяла себе ещё пахлавы.

И вернулась на террасу.

Отличное утро.

Драма. Комедия.

А я — в главной роли.

Лариса

Ночь. Турецкая.

Звёзды как вырезанные дырки в чёрной ткани.

Воздух стал хоть немного терпимее, и я вышла на террасу — проветрить голову после дня, полного дыр, театра и сладкого, которое не заедает обиду.

Села на лавку у ворот.

Тихо. Пахнет пылью, жаром и жасмином.

Сижу, думаю.

На душе странно — вроде легче, но и щемит.

Не от любви — от всего.

От ситуации, от усталости, от того, что даже моя собственная месть пахнет маминой драмой.

Рядом скрипнула калитка.

Выходит он — младший брат Мехмета.

Айхан, двадцать лет, вечно с наушниками, в майке со Стичем.

Он подошёл молча, сел рядом.

Минуту просто сидел, как будто тоже курил душой.

— Не спится? — решила спросить я.

— Нет… Я часто выхожу ночью. Ночью люди тише.

Кивнула.

Логично. Все же спят.

— Ты… — он замялся, потом посмотрел в сторону, потом снова на меня. — Ты не грусти, Ларисочка…

Он так протянул моё имя — «Ларисо-о-очка», будто пробовал его на вкус.

— Ты хорошая… Мне всегда ты нравилась.

Я чуть не подавилась воздухом.

— Чего?

Он вздохнул.

— По секрету. Мехмет не ценит. Он… как сказать… тормоз. Ты сильная, ты светишься, а он — не видит. Не смотрит. Только говорит. Всегда говорит. Но не слышит. А ты смешная… и… ты пахнешь лимоном.

— Ты нюхал меня?! — не выдержала я от шока.

Он покраснел.

— Я просто… замечаю. Я для тебя даже русский учить стал! Это труднааа…

Я рассмеялась.

Я тоже турецкий учила с репетитором, чтобы слушать свекровь и понимать о чем с ней муж по телефону говорит.

Да вот пригодилось.

Вот так, среди ночи, с видом на трассу и далёкие огни посёлка, сижу с философом в смешной футболке, который признаётся мне в симпатии и жалуется на брата.

Шок контент.

— Айхан, — ухмыльнулась я, — хочешь, будешь моим вторым мужем?

Он смотрит на меня с расширенными глазами.

— Я… давай! Только я ещё учусь…

— Ну ничего, — вздохнула, — Я тоже. Всё ещё учусь. Жить с мужчинами. Правда, каждый раз на пересдаче.

Мы оба рассмеялись.

Он подал мне бутылку воды.

— Держи. А то ещё будешь жечь кого-нибудь. Лучше остудиться.

— Мудро, — киваю я, — С тебя точно толк будет.

И сижу дальше.

Смотрю на трассу.

А внутри — чуть теплее.

Но это до поры до времени, пока снова не наступил завтрак.

Мы сидели за столом со свекровушкой.

Чай остывал, а мама Мехмета всё не унималась.

— Он у меня… особенный. Мужчина настоящий. Гордый. Боевитый. Ещё в детстве, если что не так — кулаком по столу! Даже когда суп ему не понравился!

— Да-да, — кивнула я, — в России он так и делает. Однажды, между прочим, в столовой ударил по столу, когда ему подали пельмени с укропом.

— И что?

— Стол сломался.

— Что ты говоришь! — мама всплеснула руками.

— Но это ещё не всё, — продолжила я невозмутимо, — У нас же в России, сами понимаете, с медведями сложно.

— В смысле?..

— Ну как, — пожала я плечами, — Почти каждый день приходится с ними разбираться. С утра идёт на работу — а там у подъезда стоит. Медведь. Иногда — с балалайкой.

— Астагфирулла… — прошептала она, вцепившись в чайник, вот такого слова я не учила еще, — Это же не правда?

— Конечно, правда, — ответила я серьёзно, — Один раз, представляете, медведь зашёл прямо в офис. Сел. Смотрит. А Мехмет ему: «Ты чего?» А медведь ему: «Расслабься, я по объявлению».

— АААА! — мама прижала руку к груди, — В офис?! Медведь?! В офис?!

— Да, — подтвердила я, — В шапке-ушанке. И с резюме. Мы таких у себя берём охранять склад.

Мама молчала.

Реально молчала.

Глаза — как два турецких блюдца, в которых кто-то забыл чай и добавил каплю страха.

— Но он же… — она сглотнула, — Он же живой? Он… он в порядке?

— Ну конечно, — я отпила чай и кивнула, — Он крепкий. Только один раз испугался, когда медведь ему в маршрутке сказал «подвинься». Но Мехмет у нас не из робких. Он и на медведя с ананасами бы пошёл.

— Господи… — прошептала она, — Это всё от русской еды…

— Да. Борщ — страшная штука. Особенно если он с перцем. Там, знаете ли, не только кишечник, но и характер меняется.

Мы сидели молча секунд десять.

Я — сдерживая смех.

Она — реально переживая.

Потом я наклонилась, глянула ей в глаза и шепнула:

— Я шучу.

— Что?! — мама моргнула.

— Медведь был один. В костюме. Это был корпоратив.

Пауза.

— А… — она моргнула. — Ааааа… Аллах велик… Я уж думала…

— Мехмет у вас — молодец. И медведи в России его уважают. Особенно после истории с шортами.

Она смотрела на меня долго. Потом вдруг хихикнула на мое удивление.

— Ты… страшная женщина.

— Я — страшная сила, — поправила я.

Лариса

После завтрака все были бодры кроме меня. Я была прекрасна.

Натянула парео, очки в форме сердца и надела свою "пляжную маску лица", в которой — ни злости, ни драмы, только лёгкий флирт и настроение «а мне можно всё».

Я все-таки сюда приехала в отпуск, чтобы оставить здесь любимого муженька и отдохнуть.

Нечего ему делать у нас с ним дома.

Разведемся и поделом.

Отдохну только, что деньгам пропадать.

Мы вышли всей семьёй на пляж.

Свекровь осталась дома «отлежать давление», Мехмет был в предвкушении теплого песочка и громких аплодисментов со стороны случайных прохожих, которые, по его мнению, должны каждый раз ахать, когда он снимает футболку.

Ну… снял. Ну… пузо.

Зато довольный.

Он устроился под зонтиком, выложил на полотенце тапки, очки, бутылочку с маслом и тут же врубил свой режим «морской тюлень».

— Пончик, — сказал он, — намажешь меня?

— Конечно, любимый, — ответила я, доставая заранее подготовленную бутылочку. — Уже бегу.

Кстати, я вам не рассказала.

В маслице, которое я заботливо набрызгала в баночку, плескалось две ложечки йода.

Ну, совсем чуть-чуть. Совсем… чтобы точно загорел мой сладкий. Чтобы не просто «был на солнце», а стал его частью.

Пусть потом в зеркало посмотрит — и порадуется, какой он теперь кофейный мальчик с оттенком кирпича.

— Всё, готово, — улыбнулась я, промазав его спину, живот и аккуратно покрутив круговыми движениями в районе лопаток.

Он сладко выдохнул и заурчал.

— Ммм… тепло… как я люблю…

— Угу, — сказала я и повернулась к морю, — Сейчас будет ещё теплее.

Обернулась.

На спасательной вышке стоял он.

Красивый.

Высокий.

Весь в белом.

Как если бы турецкий сериал случайно материализовался на пляже.

Мускулы — как будто отдельной строкой в его паспорте.

Загар — ровный.

Улыбка — под стать.

И вот я иду после своей маленькой шалости.

Нет, я не изменяю.

Я восстанавливаю психологический баланс в браке через лёгкий визуальный диалог с мускулатурой третьих лиц.

— Мераба, — произношу я, подходя.

Он кивает, улыбается.

— Hello, miss.

— А у вас, — говорю, поправляя очки, — тут жарко не только из-за климата, да?

Он засмеялся. Видимо мой акцент меня выдает.

— Maybe. You want water?

— I want justice,(хочу справедливости) — отвечаю я и оглядываюсь. — Но и вода подойдёт.

Он протянул бутылочку.

Я сделала глоток, смотря прямо в его глаза.

Пляжный флирт — искусство, и я, между прочим, на курсы ходила. Называются «жизнь».

С пляжа донеслось храпящее «Пончик!», и я бросила спасателю:

— Sorry, duty calls. (долг зовет)

Он кивнул, а я пошла обратно, немного покачивая бёдрами, не потому что кокетничаю, а потому что у меня ноги от солнца прилипли к песку.

Вернулась.

Мехмет перевернулся на спину, пузо блестит.

— Как я? — спрашивает, глядя в небо.

— Уже румянка пошла, — говорю я с усмешкой, — Скоро будешь как гриль. С хрустящей корочкой.

Он довольно кивнул и закрыл глаза.

А я снова оглянулась на вышку.

И подумала:

А может, мне ещё раз попить воды? Чисто чтобы освежиться?

Хм..

Солнце клонится к закату, пляж дышит теплом, песок — как свежевыпеченный лаваш, музыка орёт так, что даже чайки ритмично мигают.

Мехмет храпит под зонтом, раскинувшись, как дюжина арбузов на ярмарке.

На пузе — блестит йодовое загарное безумие, и я гордо смотрю на своё творение: моя мазь работает.

А я, между прочим, не просто туристка.

Я — туристка с характером.

Я в белом парео, в очках «кошачий глаз» и с бокалом в руке, готова нести веселье в массы, как в прошлом году — повестки бывшим клиентам.

Музыка перешла на диско.

И я, не теряя ни секунды, взмахнула парео и вышла вперёд.

— А теперь, граждане отдыхающие! — закричала я, — Кто здесь когда-нибудь был предан? Руки вверх! Кто плакал в подушку, ел мороженое из контейнера для супа и смотрел сериал «Богиня в разводе»?

Четыре туристки подняли руки.

— Отлично! Тогда вы в команде «Всё по фигу»! А вы, кто ещё верит в любовь — сюда, в сектор «Оптимистов»! У нас сейчас конкурс — на лучшую бывшую!

— А что делать надо?! — кричит кто-то из толпы.

— Танцевать так, чтобы все бывшие пожалели! Чтобы им волосы на спине встали от тоски!

И я…

отпускаю контроль.

Танцую.

Кружусь.

Флиртую с каждой волной, с каждым аккордом, с каждым бокалом вина, который добрые туристы подсовывают мне, как подношение пляжной фее.

Кто-то из мужчин — в сланцах — начинает махать руками.

— Вы кто по жизни? — спрашиваю его.

— Я… Николай!

— А теперь ты — мой Николай номер два! Вставай в хоровод, у нас тут отряд.

Музыка меняется.

Звучит что-то невообразимое — наполовину «О боже, какой мужчина», наполовину восточный рэп.

— Уууу, пошла моя! — кричит тётя Зина из Саратова. — Давай, Лариска, не жалей песка!

И я не жалею.

— Да, я странная! — кричу я в пляжное небо. — Но мне всё равно! Я сегодня отдыхаю! Последний раз в Турции! А то гляди — ещё раз замуж выйду!

Опять за предателя!

— Нееееет! — хором орёт толпа.

— Вот и я так думаю! — отвечаю я, крутя бедрами с такой скоростью, что даже спасатель на вышке застыл, не моргая.

И вдруг подбегает туристка с красным платком, повязывает мне его на талию как пояс и кричит:

— Лариса, ты красотка просто!

Я делаю кульбит.

Падаю в песок.

Смеюсь.

Как дура.

Счастливая.

Потому что вот сейчас, в эту секунду, с бокалом, с солнышком, с хороводом русских туристов и моим пузатым, спящим, почти жареным мужем в тени…

Мне хорошо.

Правда.

Лариса

Слона в штанах не удержал — сам и стыдись.

Утро настигло меня так, как налоговая — предпринимателя в августе.

Без объявления, без пощады, в лицо и с песком.

Я лежала поперёк кровати.

Подушка была уехавшая, на ней — песок, в ушах — песок, между пальцами ног — песок.

Судя по запаху, в волосах — смесь дыни, дыма и позора.

Ну, не позора. Просто… дыма.

Я открыла один глаз.

На прикроватной тумбочке — ничего.

На второй — тапочки.

Стоят ровненько.

Кто-то поставил.

Кто-то… заботился.

Скорее всего — не Мехмет.

Повернулась лицом к стене.

Там тоже песок.

Как он попал туда, загадка.

Я что, каталась ночью? Возможно.

Голова гудела, как чайник, забытый на плите.

Где-то за стенкой щебетали птицы. Или это был кондиционер. Или у меня шоу в ушах открылось — я не уверена.

И вдруг…

Тихо.

Осторожно.

В комнату заглянул Айхан.

Младший брат моего йодового мужа.

На вид — двадцать, на повадкам — все тридцать.

И в руках у него — стакан с чем-то холодненьким.

— Для тебя, — сказал он по-русски, с очаровательным акцентом. — Традиция. Похмелье лечить.

Я приподнялась. Как мумия. Но только живая.

Взяла стакан. Сделала глоток.

Ммм.

Что это?

Холод. Немного кисло. Немного — жизнь возвращается.

— Ты хорошо плясала, — добавил он с улыбкой и исчез.

А я?

Я легла обратно, уставившись в потолок, и… улыбнулась.

Глупо.

Счастливо.

Да, я вчера была на пляже в шляпе с надписью «Пончик queen».

Да, я кричала про предателей.

Да, я собирала хороводы и кидалась лукумом.

И да — в три часа ночи я, вероятно, обнималась с лежаком.

Но знаете что?

Мне не стыдно.

Стыдно должно быть тем, кто своего слона в штанах не удержал, кто променял свою женщину с руками, голосом, парео и характером на молчаливую тушку с пушапом.

Мне не стыдно.

Мне жарко, мне сушняк, но не стыдно.

Потому что я — Лариса.

Юрист по разводам.

И богиня пляжной свободы.

Хух.

Я вышла на террасу в шортах с фламинго и растянутой майке, которую в Туле берегла «на дачу», а тут — как вторая кожа. Удобная. Простая.

И — никого.

Дом был тихим, как будто все умерли или решили обнулиться.

Ни маминых вздохов, ни пончикового бормотания, ни запаха жареной фасоли.

Я заглянула на кухню — пусто.

На тапочках, стоящих у порога, лежала записка. Почерк — тревожно-витиеватый, в стиле «нас увозят, не ищи»:

«Поехали с мамой к дедушке. Вернёмся вечером. Тебя решили оставить отдыхать после… твоего дня.

P.S. Там, где ты плясала, остался один шлепанец. Айхан нашёл.

Не теряйся. П.»

Я усмехнулась.

— После моего дня, говорите? Правильно. Нечего мне среди скуки светить своим талантом.

И тут снова братишка его.

— Доброе утро, Ларисочка, — сказал он, будто и не виделись, — Поедем на рынок?

— А чего нет? — потянулась я, — Сейчас клубника, персики, черешня… наберу и буду как принцесса: лежать в гамаке и откусывать по ягодке. Может, кого ещё укушу. Если под руку попадётся.

Айхан лыбу выдавил.

— Там базар шумный. Людей много. Ты будешь звезда.

— Я всегда звезда, просто не всегда в свете софитов, — пожала я плечами, — А сейчас как раз самое время выйти в народ.

Пять минут — и я уже была при параде. Ну, почти.

Очки на голове, сумка с надписью «Мама сказала — бери две дыни», губы чуть подкрашены, настроение — выше среднего.

— А мама с моим мужем далеко уехали? — спросила я, пока Айхан закрывал ворота.

— К дедушке. За город. Говорили, ты вчера утомилась. Не захотели будить. Мама вообще просила не тревожить.

— Вот и отлично, — ухмыльнулась я, — Пусть дышат чистым воздухом. А я подышу... запахом клубнички, огурчиков и свободы.

Мы сели в машину.

Айхан включил музыку — не громко, так, чтобы фоном.

Я смотрела в окно, как проплывают дома, пальмы, дети с мороженым.

И думала:

Может, и хорошо, что я вчера отожгла. Может, это и был нужный срыв. Чтобы теперь — просто пожить?

Пусть пончик варится в собственном соку.

А я — на рынок.

И в гамак.

На солнышке.

Без шорт, без упреков, без понтов и мужа предателя рядом.

Лариса

Турецкий рынок — это как река. Шумит, плещется, пахнет жареным, специями и тем, что дома тебе запрещали на ужин.

Мы с Айханом только вошли, и меня уже будто окатило арбузной волной.

Крики, фрукты, запах дыни, дети с кукурузой, мужчины с тележками, женщины с глазами «сейчас я выторгую душу у этого торговца».

И тут…

Моя сцена.

Мой звёздный час.

Я врываюсь, как пыльная буря из Тулы в тапочках.

— Мераба! — гаркнула я бодро, подходя к первому прилавку, — Хош гелдинис!

— Хош булдук, абла! — улыбнулся мне мужчина с усами как у Буратино и предложил дыню. — Татлы! Сладкая!

— Я тоже сладкая, братан, — ответила я и подмигнула, — Но себя же не продаю.

Он засмеялся.

— Сколько клубника?

— Беш лира!

Я округлила глаза.

— Беш?! За это? За вот это вот? Она ж как мои бывшие — красивая, но внутри уже не очень.

Мужчина хохотал.

Айхан вежливо прикрыл лицо рукой — переводчик не выдерживает.

— Я дам три, — заявила я.

— Абла, это грех! Клубника — как любовь! Она стоит дороже!

— Ага, особенно если потом расстройство желудка и слёзы на подушке. Даю три! Или… ухожу! Вон туда! Где персики и мужчина с ресницами длиннее, чем у вашей клубники!

Он капитулировал.

Мы обнялись.

Я ушла с пакетом и чувством торжествующей справедливости.

У следующей лавки я увидела черешню.

— Хууууу! — воскликнула я, — Боже мой! Это же она! Моя любовь! Моя терапия! Моя витаминизированная мечта!

— Татлы чериш! Очень свежа! — подскочил парень, молодой, симпатичный. — Для тебя — шесть лира!

Я кинула на него фирменный взгляд Ларисы.

Тот самый, от которого бывшие сразу вспоминали алименты.

— Сынок. Ты мне тут не заигрывай. Я вчера на пляже людей в транс вогнала. А если дам шесть — мне потом на обратный билет придётся в инстаграме подписчиков просить.

Он рассмеялся.

— Пять?

— Четыре и бесплатное "ты сегодня самая красивая женщина на базаре".

— Амаан…

— Amaannn, согласна, я чудо, — закончила я за него, — Давай сюда.

Черешня — моя.

Люди — улыбаются.

Айхан — несёт сумку.

А я — иду вперёд, с гордо поднятой головой, будто не ягоды купила, а землю под рынок приватизировала.

Мы завернули за угол, и я увидела огромную связку чеснока.

— Стой! — приказала я, — Это в подарок свекрови.

— Почему чеснок? — удивился Айхан.

— Чтобы в следующий раз, когда начнёт рассказывать про то, как её Мехмет к медведям добрый был, я ей — хоп — чесночком: "Чтобы язык твой знал меру!"

Мы оба засмеялись.

И вот оно — чувство.

Свежий воздух.

Пакеты, полные добра.

Айхан рядом.

И я — снова я.

Немного шальная.

Немного уставшая.

Но живая.

Яркая.

И непобедимая, если рядом ягоды, шляпа и цена не выше четырёх лир.

— Айхан, стой. Стой-стой-стой! — я схватила его за рукав, чуть не уронив пакет с черешней, — Вот это! Вот это срочно примерь!

Он посмотрел, куда я показываю.

А я тыкала пальцем в…

огромные цветастые штаны. Такие, знаете, с мотыльками, слонами, и ощущением, что внутри обязательно надо сидеть в позе лотоса.

— Не, — замотал головой он, — это для туристов.

— А ты кто? Туземец, что ли?

— Я местный…

— А я — кризис среднего возраста на каникулы. Быстро надел!

Он засмеялся, взял штаны и нырнул за тканевую перегородку примерочной.

Я ждала с видом строгого стилиста с Первого канала, оценивающего силуэт.

Вышел.

Ну…

— Боже мой, Айхан! — ахнула я, — Ты выглядишь как йога-тренер на пенсии, который влюбился в повариху из Антальи!

— Слишком узко? — он оглянулся через плечо.

— Слишком эротично! Я щас сюда всех наших из хоровода подтяну — они от тебя не отлипнут!

Он засмеялся, вернулся переодеться, но я уже приметила следующую цель: белую панамку с ананасом.

— Надевай!

— Зачем?

— Будешь выглядеть как гламурный ананасик. А рядом с тобой я — сочная клубничка. Представь заголовок: «Сладкая парочка покоряет базар».

Айхан подчинился. Панама села идеально.

— Вот теперь смотри, — сказала я, отойдя на шаг. — Была бы я помоложе — я бы с тобой отожгла. Увезла бы в Тулу, показала бы тебе наши бани, Сбербанк и бабушку Зину.

— И что бы было?

— А фиг его знает! Может, сгорели бы в страсти, а может, купили бы вместе стиральную машину в кредит.

Он рассмеялся.

— А если бы я был постарше?

— Тогда бы я тебя не подпустила. Потому что зачем мне два Мехмета в жизни? Одного — достаточно. Второй — только если с функцией «варит кофе, не врёт и делает массаж».

Мы ещё походили.

Он терпеливо мерил то рубашку с кокосами, то очки в форме сердец, а я хлопала в ладоши и восклицала:

— Это оно! Вот в этом ты пойдёшь встречать свою судьбу в лице женщины с характером!

А потом мы нашли палатку с сувенирами.

Там была футболка с надписью «Sorry girls, I love my Turkish wife».

Я взяла её, протянула Айхану и подмигнула:

— Возьми. Наденешь. Мехмету покажешь. Пусть нервничает. Надо ж как-то компенсировать его бронзовое пузо.

Айхан хохотал.

А я думала, что вот он, может, и младше, но рядом с ним — легко.

Просто.

Человечно.

Как будто не на базаре я, а на свидании с самой собой, прежней.

Лариса

Сад был погружён в вечер. Воздух — тёплый, как ванна. Цветы пахли слишком сладко.

Слишком… невинно.

А я вот — вся из соли, уксуса и подозрений.

И шла я не просто так, а целенаправленно.

Вон он, мой йодовый. Лежит в шезлонге, полулёжа, будто султан.

В руках — стаканчик с чаем, в мыслях, судя по взгляду в небо — наверное, сценарий, как объясниться, если вдруг что-то вскроется.

— Ты чего такая тихая? — спросил он, когда я подошла.

— Просто думаю, — сказала я, присаживаясь рядом, — О жизни. О любви. О хирургии.

Он сделал глоток и напрягся.

— А скажи-ка, Мехмет… — протянула я медленно, будто тяну за хвост кота, у которого в зубах компромат, — Ты меня вообще… любишь?

Он застыл.

Смотрит на меня, будто я сейчас достану из-под платья топор.

Ха.

— Конечно, люблю, пончик мой, — выдал он, но голос чуть дрогнул.

— А у тебя кто-то есть?

— Что? Нет! Ты что такое говоришь?

Я наклонилась ближе, почти носом к носу.

Смотрела в его глаза, как в брешь улик.

И прошипела нежно, но зловеще:

— Послушай меня внимательно, Мехмет.

Если я хоть одним боком, одной ресничкой, одним тараканом в голове узнаю, что ты мне изменяешь. Я тебя кастрирую. Не просто обрежу. Ты будешь евнухом. Понял? С мандаринками вместо гроздья.

Он выпучил глаза.

Реально испугался.

— Пончик, ты чего?! Это шутка?

Я выпрямилась, облизнула губы и показала ему язык, как будто я просто девочка с ватной сахарной палочкой на карнавале.

— Ничего, милый. Всё хорошо.

Цветы, чай, романтика.

Он сглотнул.

— Может, тебе воды?

— Нет, спасибо. Я просто напомнила, — хлопнула его по коленке и встала, — Спокойной ночи, султан. Пусть тебе приснится кастрюля без крышки.

И пошла.

Лёгкой походкой.

Улыбаясь.

Потому что иногда главное — не доказательства.

А интонация угрозы.

Лариса

Мало тебе пышки? Так найди другую, козёл!

Утро началось мирно.

Подозрительно мирно.

Никто не спрашивал, как спалось. Никто не уговаривал выпить чай.

И даже свекровь после связки чеснока, обычно носившаяся по кухне, как турецкий циклон, сегодня тихо шепталась с какой-то дамочкой у самовара.

Я вышла в сарафане.

Лёгком, белом, с таким вырезом, что даже чайник на плите засвистел.

Пока проходила мимо зеркала — подмигнула себе.

— Иди, Лариса. Устрой им тут сериал "Пышка возвращается".

На террасе сидел Мехмет.

И та самая соседка.

Худая. С загаром "я весь день ничего не делаю, кроме как хорошо выгляжу".

Ногти — длинные. Губы — глянцевые.

А смеялась так, будто рассказывала анекдот про бедную русскую жену.

Ага.

Я остановилась.

Выдохнула.

И включила режим «ревнивый сюрприз».

— Ага, — протянула я с леденцовым голосом, — Значит, при живой жене глазоньками туда-сюда? На чужих женщин глазки строим, да?

Соседка — оп! — прикусила губу и понеслась в закат.

Ну или на кухню.

Мехмет поднял голову, как пёс, которого застукали с колбасой во рту.

— Пончик, это не то, что ты думаешь…

— О! А что же это, по-твоему?! — я подошла ближе, руки на бёдра, голос пошёл на второй акт пьесы. —

Я тут, значит, борщами кормлю, клубнику тебе мою, угождаю как могу, волосы укладываю в три слоя, а ты тут с губастой Марией-Шакирой сидишь, хвостом виляешь?!

Он встал, потянулся ко мне.

— Пышечка моя, ну хватит, не устраивай сцен…

— Пышечка?!

Вот это и бесит!

Пышечка, пончик, пампушка…

— Найди себе другую пышку, раз тебе эта уже в печёнках!

И ушла.

Нет, вырвала себя драматически, расправив плечи, тряхнув сарафаном, как знаменем независимости.

Шлёпанцы — шлёп-шлёп-шлёп.

Спина прямая.

Голова высоко.

Выражение лица — "женщина, у которой есть алиментный расчёт и чемодан в Туле".

Зашла за угол.

Оперлась о колонну.

Закрыла рот ладонью и…

заржала.

— Господи, какие ж они… — хихикала я, — такие предсказуемые, такие… мальчики.

Сделай губы, покажи ключицу — и он уже в ступоре.

А потом, значит, я — ведьма, сцены устраиваю.

Смех прошёл.

Я выдохнула.

Посмотрела на цветущую ветку.

На синее небо.

На то, как Айхан проходит мимо с кастрюлей и притворяется, что ничего не слышал.

— Видал, брат своего брата? — крикнула я ему, — Не муж, а сыр в тесте. Плывёт, растекается, но невкусный!

— Я всё слышал, — ответил он и хихикнул, — Вам в кино надо.

— Мне в кино поздно. Мне в суд! А пока… пойду чай попью. С мёдом.

Для сладкой, независимой женщины.

И пошла.

Потому что это не драма.

Это репетиция.

Айхан сегодня был точно как хвостик, ей богу, как тонкий психолог и стратег семейного уровня, появился на террасе не громко, но эффектно — с выражением лица "у меня миссия, но я не вмешиваюсь".

— Ларисочка, — спроизнес он мягко, как будто просит не кричать, — Остыла уже? Ну ты чего, он же тебя любит.

Я сидела на лавке, макая клубнику в банку с вареньем, потому что я заслужила.

Если не любовь, то хотя бы сахар.

— Я знаю, Айхан. Верю я. Просто… вспылила. Актёрская у меня душа, понимаешь?

Он сел рядом, улыбнулся:

— Ты вспылила так, что у меня даже Wi-Fi отключился от вибрации.

— Ну и правильно, — вздохнула я, — Пусть помнит, что я могу и кастрюлю с борщом перевернуть. Я женщина, а не табуретка. Хочется, чтобы любили, а не смотрели по сторонам, как на базаре: это хочу, то хочу, а это... пусть полежит на полке.

Айхан кивнул, как старший брат на семейном совете.

Я хлопнула себя по коленям и встала.

— Ладно. Пора становиться хозяйкой.

Пойду сварю всем кофе. Пусть думают, что я успокоилась.

А я, может, и правда… почти.

Он пошёл за дом.

А я на кухню.

Одна.

Свобода.

Месть.

Кофемашина и… та самая маленькая баночка, что я привезла ещё из Тулы.

В аптеке спросила:

— Самое лёгкое слабительное, чтобы не убить, а так…

Чтобы поняли.

Что у каждой пышки есть тёмная сторона булочки. Подгоревшая на солышке слегка.

Раз, два, три таблетки — в молотый кофе.

Мешаю.

Пою себе под нос.

"Сладкий аромат, ложечка отравы…"

Разлила по чашкам.

На каждой — пенка как в рекламе.

Улыбка — тоже.

Выхожу на террасу.

— А вот и кофеёк от русской богини! — воскликнула я, — Пейте, родные мои. Пейте на здоровье. На очищение души и… всего остального.

Свекровь взяла чашку первая.

— Какой запах! — восторгалась она, — Сынок, у тебя жена — золото.

— Ага, — кивнул Мехмет, всё ещё виноватый, — золото с перцем.

Я села рядом.

Взяла себе без ничего.

Смотрела, как пьют.

Как улыбаются.

Как благодарят.

И думала:

«Минут через двадцать начнётся веселье.

А пока… пусть почувствуют вкус любви.

И легкого... очищения.»

Лариса

Пляж. Последние денёчки. Прощай, Турция, прощай, муженька.

Ну что, выгуливаем наши тела и надувные круги.

Я в шляпе — как пицца в соломенной упаковке. Он — в своих вечных шлёпанцах и с кругом в виде арбуза, который подозрительно похож на его живот. Даже полоски совпадают.

Идём к воде.

Солнце фигачит в темечко так, будто это не Турция, а административный ад для бывших жён.

Но я держусь. У меня миссия.

Сегодня я собираюсь ему все высказать. И сделаю это красиво. На фоне моря. С загаром. С песочком между пальчиков.

— Хорошо тут, да? — вздыхает Мехмет, щурясь на горизонт.

— Ну да, — говорю, будто мимоходом, — Воздух свежий, море тёплое, развод в голове оформлен. Прелесть.

Он и ухом не ведёт.

— Может, вернёмся сюда жить? — мечтательно так, романтично, — Построим домик, откроем шашлычную… мама будет рядом, Айхан тоже. А ты откроешь свою юридическую контору. Будешь местных баб от мужей избавлять.

— А ты бы хотел сюда насовсем? — спрашиваю, глядя как бы в море, но больше в будущее без него.

Он кивает с жаром:

— Очень хочу. Домой скучаю. На родине всё по-другому… проще.

— Ну вот и езжай, — произношу я с такой интонацией, будто только что пожелала ему приятного аппетита.

Он завис.

— Что?

— Да шучу я, милый, — иду дальше, оборачиваюсь, — просто выглядело так, будто ты уже собрался. Вот я и подтвердила.

Улыбаюсь.

Так, чтобы и он понял, и не понял одновременно.

Спецэффект: «улыбка бывшей жены, у которой в сумке уже готова повестка в суд».

Спускаюсь к воде.

Песок в шлёпки. Песок в сердце. Но ничего.

Это последние мои дни на этом пляже.

Больше я сюда точно не приеду.

Я же не идиотка. Второй раз в одну и ту же Турцию не наступаю.

— Вот это прощальный отпуск, — думаю я, расправляя круг в форме пончика, который подозрительно напоминает меня до диеты, — надо выжать из него всё. И солнце, и селёдку, и скандал.

Мехмет сзади возится, дышит тяжело, как бегемот, надувающий матрас.

А я стою по колено в воде и думаю:

«Вот как меня всё достало.

Вот как я тебя переоценила.

Вот как красиво я с тобой разведусь.

И не забудь прихватить арбузик, милый,

чтобы не утонуть в своей тупости».

Волна подкатывает.

Моё тело качается на круге, а душа — на качелях между «порвать его» и «забыть его».

Наверное, начну с первого.

Слышу за спиной:

— Пончик, подожди, я тоже иду.

Ага, иди. Только не путай направление.

Пляж там. Развод — сюда.

Лариска в воде, Лариска в себе

Лежу я, значит, на воде.

На спине. На круге. На грани, можно сказать.

Вокруг — ласковое, тёплое море. Солнце щекочет пятки, вода поддерживает, как подружка в ЗАГСе, когда идёшь разводиться. Волны качают меня, как будто убаюкивают: «Всё хорошо, Ларочка, ты не дура, ты просто слишком любила».

Я глубоко вдыхаю. Соль в нос. И жизнь — в груди.

Вот она, свобода. Жарю свои жилочки на солнце, как шашлык на мангале. Впитываю витамин D, как губка. Наслаждаюсь каждым моментом. Ведь это мой последний заезд в Турцию.

Поглядываю в небо.

Ни облачка.

Голубизна такая, что аж стыдно, что душа внутри в это время матерится.

— Весёлая, однако, штука — жизнь, — бормочу себе под нос.

— Кто бы мог подумать, что начнётся с любви, а закончится с йодом в пиде.

А я ведь верила.

Как девочка.

Вот идиотка.

Вот не зря у меня диплом висит не «доверчивой дурочки», а юриста по разводам. Я же вижу их насквозь, этих милашек с глазами, как у кота из "Шрека".

Знаешь, кто самые изворотливые создания в мире?

Мужики.

Им не надо быть гибкими, как змея. У них это в крови. Изогнутся, извиваются, извиняются. Всё лишь бы свой стручок засунуть туда, где тепло и комплименты.

А потом ещё обижаются, когда их за яйца в суде держишь.

Я перекатываюсь на живот, смотрю в воду.

Прозрачная.

Вот бы так же было видно в людях, что у них внутри: или душа, или слизь.

— А ведь говорят, женщины меркантильные, — мыслю я, булькая подбородком. — Это потому что мы хоть что-то планируем. Хотим семью, стабильность, тапочки рядом с кроватью, а не чтобы их каждую неделю выносили другой бабе.

А мужики?

Они просто вернулись к животному состоянию.

Понюхал, увидел, прыгнул.

Поздравляю, Мехмет.

Ты теперь не муж. Ты теперь — инстинкт.

Я фыркаю, плюю в сторону медузки (простите, медузка, ты не виновата), и снова ложусь на спину.

Круг покачивает меня, как будто говорит: «Ты держись, Лариса. Ты — сила. Ты — пончик с сюрпризом. Уйдёт он, а ты всё равно будешь вкусная».

Я улыбаюсь.

— А знаешь, что, море? Пусть теперь он сам догоняет. А я устала. Пойду, пожалуй, напишу новый кодекс — «Как уйти красиво и пусть он потом рыдает в халате».

И, знаешь, так хорошо стало.

Как будто я не плыву, а лечу.

Прямо к новой жизни.

Сама.

Без стручков.

С мозгами.

И с юмором.

Лариса

После моря я вернулась в дом в таком настроении, будто меня не волны качали, а сама жизнь за плечи потрясла и сказала: «Лариса, хватит валяться в соплях, ты женщина или мокрый пирожок?» Я была солёная, загорелая, с волосами, которые после пляжа решили жить отдельно от меня, и с лицом человека, который вроде бы отдыхает, но в голове уже разложил план преступления по пунктам, подпунктам и приложению номер один.

Мехмет где-то во дворе чесал своё йодовое пузо и разговаривал с каким-то соседским дядькой, свекровь носилась по кухне, Айхан ел арбуз под навесом с видом философа, которому открылась истина через семечки, а я прошла мимо всех такая милая, домашняя, жена-жена, не подкопаешься. Даже улыбнулась. Даже рукой махнула.

Внутри, правда, сидела маленькая ведьма в халате и точила пилочку для ногтей. Я зашла в спальню, закрыла дверь, посмотрела на кровать, на шкаф, на его брошенную футболку, на зарядку у тумбочки и увидела телефон. Вот он. Лежит. Экран вниз. Как невинная рыбка на рынке. Ага, рыбка. Только пахнет от неё тухлым браком.

Я взяла телефон двумя пальцами, будто это не телефон, а улика с места преступления. Пароль я знала, конечно. Все жёны знают пароль. Просто одни делают вид, что не знают, другие проверяют раз в неделю, а третьи, как я, ждут правильного момента, чтобы открыть этот сундук и не упасть туда лицом. Разблокировала.

Сердце стукнуло так, будто я не переписку собиралась читать, а лезла в сейф турецкой мафии. Сначала открыла мессенджер. Там чатики. Работа, мама, Айхан, какие-то мужики, группа «Рыбалка брат» — вот это особенно смешно, потому что единственная рыба, которую Мехмет ловил последнее время, была блондинка с губами. Листаю дальше. И вот она. Имя сохранено как «Анна салон». Салон, значит. Ну конечно. Что же ещё.

У мужиков любовницы всегда то «Саша автомойка», то «Катя бухгалтерия», то «Игорь сантехник», который почему-то пишет сердечки в два часа ночи. Открываю. И тишина такая внутри наступает, неприятная, вязкая, как манка с комками. Потому что я вижу фото. То самое кафе.

То самое платье на ней. Его рука. Её ногти. Смайлики. «Скучаю». «Когда увидимся?» «Ты уехал с женой?» И он, мой доблестный спасатель, мой турецкий рыцарь с дырявыми ананасами, отвечает: «Не переживай, скоро вернусь. Она ничего не знает».

Я даже села. Не потому что сил не стало. А чтобы не начать бегать по комнате кругами и не искать сковородку. «Она ничего не знает». Ох, милый. Она знает.

Она уже знает так много, что тебе пора не крем от загара покупать, а бронировать место в мужском монастыре. Листаю дальше. Там прям сериал. Фоточки. Он ей пишет, что с ней ему легко. Что она красивая. Что в России ему одиноко. Что жена хорошая, но «другая». Другая! Я аж хмыкнула. Конечно, другая. Я, например, документы подаю так, что мужики потом три года слово «иск» слышат и дергаются. Я борщ могу сварить, слабительное подсыпать и в суде имущество отжать, не размазав тушь. Конечно, я другая.

Не силиконовая рыбка в коктейльном бокале, а женщина, у которой в сумке всегда паспорт, влажные салфетки и моральная готовность к войне.

Я начала быстро пересылать себе всё. Фото. Скрины. Сообщения. Видео, где он, видимо, отправляет ей воздушный поцелуй. Тут я уже не выдержала и прошептала: — Господи, Мехмет, ну ты хоть целуешься в камеру как человек, а не как карась у стекла. Сохранила. Всё сохранила. Каждую соплю. Каждое сердечко. Каждое его «моя сладкая». Особенно это. Моя сладкая, значит. А я кто? Диабет второго типа? Я сидела с его телефоном минут двадцать и чувствовала, как во мне вместо боли разгорается весёлый, злой азарт.

Вот такой, знаете, когда уже не плачешь, а начинаешь придумывать, как красиво поставить финальную точку, чтобы даже соседи потом пересказывали: «Была у нас тут одна русская. Ох и женщина. До сих пор Мехмет по ночам просыпается».

Я вернула телефон на место так же, как лежал. Даже угол наклона проверила. Юрист по разводам, детка. Улики надо брать так, чтобы объект пока не понял, что уже покойник в брачном смысле. Потом открыла свой телефон, посмотрела на папку с фотографиями и поняла: в телефоне это хорошо, но мало. Электронный формат — для суда.

А для семейного ужина нужно что-то душевное. Бумажное. Чтобы свекровь могла взять в руки, поднести к глазам, охнуть, приложить к груди и сказать что-нибудь трагическое на турецком. Чтобы Мехмет побледнел не только лицом, но и всеми своими обманными частями. Чтобы Айхан подавился чаем и потом сказал: «Ларисочка, ты гениальная». Короче, мне нужна была печать.

Я быстро переоделась, натянула сарафан, собрала волосы в пучок, который выглядел как «женщина идёт не за хлебом, а за справедливостью», и вышла из дома. Во дворе меня перехватила свекровь.

— Лариса, куда? — спросила она подозрительно.

Вот эта женщина могла бы работать в таможне. У неё взгляд сразу вскрывает чемоданы, карманы и моральный облик.

— Погулять, — сказала я и улыбнулась. — Голова жарко.

Она посмотрела на мою голову, потом на сарафан, потом на сумку. Видно было, что ей хочется спросить ещё, но тут на кухне что-то зашипело, и она понеслась спасать семейный ужин. Я перекрестилась внутренне всеми доступными мне органами и вышла за ворота.

На улице было жарко так, будто солнце решило лично участвовать в моём разводе и поджарить всех виновных заранее. Я шла по дороге, телефон в руке, фото в папке, сердце где-то между злостью и весёлым предвкушением. По пути меня обогнал дедушка на мопеде, крикнул что-то бодрое. Я ему махнула. Хороший человек. Не изменял мне. Уже плюс.

Потом прошла мимо лавки с фруктами, где вчера торговец пытался продать мне клубнику по цене моральной компенсации. Он меня узнал, поднял руку. Я крикнула: — Сонра! Потом! Сейчас развод! Он, конечно, ничего не понял, но уважительно кивнул. Вот что мне нравится в турках — даже если ты несёшь ерунду, они кивают так, будто ты сказала древнюю мудрость.

Копировальный центр нашёлся возле рынка. Маленький, душный, с вывеской, на которой я поняла только слово «foto». Этого достаточно. Захожу. Внутри женщина за стойкой, лет сорока, в очках, с лицом человека, который видел паспорта, визы, свадебные фото и, возможно, человеческие трагедии в формате 10 на 15.

Я подхожу, кладу телефон на стойку и начинаю объяснять. По-русски. Потому что когда женщина в ярости, она говорит на родном языке, а мир пусть подстраивается. — Мне надо распечатать фотографии. Вот эти. Много. Все. Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. Она говорит что-то по-турецки. Я киваю так, будто понимаю. Потом понимаю, что не понимаю вообще. Открываю переводчик.

Пишу: «Мне нужно распечатать фотографии мужа с любовницей для семейного ужина». Переводчик думает. Потом выдаёт по-турецки такую длинную фразу, что мне самой стало страшно. Женщина читает. Медленно поднимает глаза. Смотрит на меня. Потом на мою руку. Видит кольцо.

Потом снова на фото, где Мехмет держит блондинку за руку. И вот тут у неё лицо меняется. Всё. Контакт установлен.

Международный женский союз сработал без визы.

Она берёт телефон, начинает листать фото, и чем дальше листает, тем выше у неё брови. На одном снимке Анна салон делает губки уточкой, на другом Мехмет улыбается так, будто выиграл конкурс «самый тупой муж месяца». Женщина цокает языком.

Потом смотрит на меня и что-то спрашивает. Я пожимаю плечами, показываю на кольцо, потом на фото, потом изображаю руками взрыв.

— Бум, — говорю. — Семья бум. Муж козёл.

Она, кажется, слово «козёл» не поняла, но по интонации уловила. Женщины вообще интонацию предательства понимают без слов. Она кивнула, поджала губы и начала печатать. Принтер зажужжал. Первая фотография вылезла медленно, торжественно, как приговор.

Я взяла её в руки и даже залюбовалась. Отличное качество. Видно всё. Его руку. Её маникюр. Его враньё на лице. Прямо семейная открытка: «Привет из Тулы, я испортил себе жизнь».

Пока печатались остальные, женщина изредка поглядывала на меня. Не осуждающе. Скорее с интересом. Может, думала, что русские женщины вообще приходят в копицентр как на войну: с телефоном, кольцом и глазами «сейчас будет весело». Я ей по-русски начала рассказывать, потому что молчать было невозможно.

— Понимаете, я его из воды, можно сказать, сердцем приняла. Он меня спас, я дурочка влюбилась. Свекровь терпела. Язык терпела. Айран этот кислый терпела. А он мне что? Анну салон! Салон, понимаете? Я юрист по разводам, я таких Анн салонов пачками в судах видела. Они сначала губки дуют, потом имущество делят так, будто сами ипотеку платили.

Женщина ничего не понимала, но кивала всё активнее. В какой-то момент даже принесла мне стакан воды. Вот. Не зря говорят: в женской беде язык не важен. Важны фото, кольцо и лицо мужика, которому скоро конец.

Когда пачка была готова, она сложила фотографии в конверт. Я посмотрела на толщину и довольно улыбнулась. Хорошая пачка. Сочная.

Для суда маловато, для ужина идеально. Я ещё попросила папку. Показала руками: открывается, закрывается. Она достала розовую папку с цветочками. Я аж просияла.

— Вот! — говорю. — То, что надо.

Десерт должен быть красивым.

Женщина улыбнулась впервые. Даже хихикнула. Потом что-то сказала и показала кулак. Видимо, пожелала удачи. Или предложила ударить его. В любом случае я была согласна.

Обратно я шла уже не как женщина, у которой муж завёл любовницу, а как режиссёр финальной сцены. В сумке лежала розовая папочка, а в ней — сладкое к ужину.

Я представляла, как все садятся за стол. Свекровь приносит пахлаву, чай, орешки. Мехмет улыбается, делает вид, что всё у нас хорошо. Айхан смотрит на меня своими глазами «Ларисочка, что ты опять придумала?».

А я такая встаю, поправляю сарафан и говорю: «А теперь десерт от русской невестки». И выкладываю фотографии. Одну. Вторую. Третью. Как карты таро. Вот карта «дурак». Вот карта «любовница». Вот карта «развод». Вот карта «мама, держите сердце».

Я даже остановилась у фруктовой лавки и купила коробочку рахат-лукума. Потому что нельзя же подавать голый скандал. Скандал должен идти с сахарной пудрой.

Торговец спросил что-то, я сказала:

— Для мужа. Последний сладкий подарок.

Он улыбнулся, видно, подумал романтика. Ага. Романтика. С начинкой из предательства и юридической практики.

Когда я вошла во двор, солнце уже опускалось, дом гудел вечерними звуками, где-то брякала посуда, свекровь командовала кухней, Мехмет смеялся во дворе.

Я остановилась у калитки и посмотрела на него. На красивого, загорелого, такого домашнего среди своих. Сердце на секунду всё-таки кольнуло. Потому что я ведь не робот. Я не папка с иском.

Я женщина. Я правда его любила. И, может, ещё где-то там, в самом глупом углу души, любила того мужчину, который вытаскивал меня из воды в Аланье, заворачивал в полотенце и говорил: «Не бойся, я рядом».

Только теперь рядом был не он. Рядом был мужик, который писал другой: «Она ничего не знает».

Я выдохнула, поправила сумку на плече и улыбнулась.

— Знает, Мехмет. Лариса всё знает.

И пошла в дом готовить десерт.

Лариса

Я стою посреди аэропорта с маленьким чемоданом и стаканом кофе, который стоит как половина моей месячной коммуналки, и думаю о том, что жизнь всё-таки умеет шутить.

Причём шутить так, что сначала хочется плакать, потом кого-нибудь придушить, потом снова плакать, а через пару месяцев уже рассказывать эту историю подругам под вино и ржать до икоты.

Вокруг толпы людей. Кто-то летит домой. Кто-то только начинает отпуск.

Кто-то тащит троих детей, пять чемоданов и выражение лица человека, который уже совершил ошибку. По громкой связи что-то объявляют на турецком, потом на английском. Где-то пищат сканеры. Кто-то ругается. Кто-то обнимается. Кто-то плачет. А я стою и понимаю, что моя турецкая сказка официально закончилась.

Вчерашний вечер до сих пор стоит перед глазами так ярко, будто его специально переснимают для сериала. Честно говоря, получилось красиво. Даже я собой немного горжусь. Не каждый день удаётся одновременно устроить семейный скандал международного масштаба, разоблачить изменщика и испортить аппетит целой семье.

Когда я достала свои фотографии и начала выкладывать их на стол одну за другой, выражение лица Мехмета стоило каждого потраченного лира. Я бы даже распечатала его отдельно и поставила в рамочку. Для настроения.

Свекровь сначала не поняла. Потом поняла. Потом начала хвататься за сердце. Потом за фотографии. Потом за сына. Потом снова за сердце. В какой-то момент мне показалось, что мы сейчас вызовем скорую, пожарных и, возможно, экзорциста.

Сам Мехмет пытался что-то объяснять. Очень активно. Очень эмоционально. Мужики вообще удивительные существа. Пока их не поймали — всё прекрасно. Когда поймали — начинается фестиваль объяснений. Там и случайность, и недоразумение, и «ты всё неправильно поняла», и «мы просто разговаривали». Ага. Конечно.

Особенно фотография, где он держит свою Анну салон за коленку, прямо кричала о глубоком философском разговоре. Наверное, они обсуждали инфляцию или международные отношения.

Айхан, бедолага, сидел с таким лицом, будто ему одновременно стыдно за брата и смешно от того, что происходит. Единственный человек в этой семье, с которым я действительно нормально попрощалась. Мы даже обнялись. Он сказал, что будет скучать.

Я сказала, что тоже буду скучать. Немного. По нему. По рынку. По клубнике за три лиры. По морю. Всё остальное пусть остаётся в Турции. Особенно Мехмет.

Свекрови я тоже сказала пару ласковых. Душевно сказала. По-русски. От всего сердца. Она ничего не поняла, но по интонации догадалась. Женщины вообще прекрасно понимают интонации. Особенно когда другая женщина желает её сыну долгой, интересной и очень поучительной жизни. В тот момент я вдруг поняла одну простую вещь.

Дело ведь никогда не было в национальности. Не в Турции. Не в традициях. Не в языке.

Я терпела язык. Терпела семейные сборища. Терпела бесконечные разговоры о том, как правильно жить. Терпела советы. Терпела даже рассказы про героического Мехмета, который, по версии мамы, в детстве едва ли не медведей побеждал. Проблема была не в этом.

Просто иногда люди оказываются не очень хорошими людьми. Вот и всё. И неважно, где они родились.

Я делаю глоток кофе и смотрю через огромное стекло на самолёты. Огромные белые машины стоят на полосе и ждут своих пассажиров. Им всё равно, кто кого бросил, кто кому изменил и кто кому подсыпал слабительное в кофе. Иногда я даже завидую самолётам. Они просто летят вперёд. Не оглядываются. Не пишут бывшим. Не проверяют переписки. Не устраивают семейные советы.

Где-то внутри всё равно сидит лёгкая грусть. Не по Мехмету. Нет. По той Ларисе, которая год назад прилетела сюда впервые. Загорелая, счастливая, влюблённая идиотка. Она смотрела на спасателя с красивой улыбкой и думала, что встретила своего человека.

Хотела семью. Хотела любовь. Хотела вместе стареть. Смешная такая. Даже жалко её немного. Но без неё не было бы меня сегодняшней. А сегодняшняя Лариса уже знает одну важную вещь: если мужчина познакомился с тобой на пляже, это ещё не значит, что он русалка твоей судьбы. Иногда это просто мужик в шортах.

Мимо проходит семья с детьми. Один мальчишка тащит огромного плюшевого верблюда почти своего роста. Я улыбаюсь. Жизнь продолжается. Ничего страшного не случилось. Меня не предали навсегда. Меня не сломали. Меня не оставили без будущего.

Мне всего тридцать пять. У меня есть работа, квартира, чувство юмора и огромное желание больше никогда не выходить замуж за человека, которого знаю меньше времени, чем свою любимую сковородку.

По громкой связи объявляют посадку на мой рейс. Сердце почему-то делает небольшой кульбит. Всё. Финал. Конец турецкой главы моей биографии. Я беру чемодан за ручку. Маленький. Лёгкий. В отличие от того багажа, который я сюда привезла год назад. Тогда я тащила надежды, ожидания и розовые мечты. Сейчас везу только купальник, пару сувениров и жизненный опыт.

Я качу чемодан по блестящему полу аэропорта и вдруг улыбаюсь сама себе. Спасибо, Турция. Спасибо за море. За клубнику. За Айхана. За уроки. За фотографии. За то, что показала мне правду до того, как я потратила на этого мужчину ещё десять лет жизни.

Возле выхода я останавливаюсь на секунду и смотрю в огромное окно. Где-то там остаётся Мехмет. Его мама. Его дом. Его проблемы. Его любовница. Его объяснения. Всё это больше не моё.

— Ну что, Лариса Ивановна, — говорю я себе тихо. — Полетели домой.

И впервые за очень долгое время мне действительно хочется вернуться домой... в место, где для меня все так привычно.

Лариса

После Турции я втянулась в работу так быстро, будто не из отпуска вернулась, а из санатория для нервной системы, где вместо массажа тебе показывают переписку мужа с любовницей и учат дышать через бумажный пакет.

Первые дни я ходила по квартире, разбирала чемодан, находила в карманах песок, квитанции, какие-то турецкие фантики, одну серёжку без пары и остатки своей дурости, которую пришлось выметать из головы веником. Мехмет писал каждый день. То «пончик, прости», то «я всё понял», то «мама плачет», то «Айхан спрашивал про тебя».

На последнем я, конечно, зависла на пару секунд, потому что Айхан был единственным человеком из той семейки, которого мне хотелось вспоминать без желания перекреститься степлером. Но потом всё равно закрыла чат.

Потому что нельзя возвращаться туда, где тебя уже один раз сделали декорацией к чужой лжи. У меня, знаете ли, не музей женской терпеливости, чтобы экспонаты хранить.

Работа встретила меня родной суетой: стопками бумаг, истериками в коридоре, клиентками с глазами «скажите, что я выживу», мужиками с лицом «я вообще случайно оказался в чужой квартире в трусах» и кофемашиной, которая кашляла так, будто тоже пережила развод. И я вдруг поняла, что скучала.

Скучала по этому хаосу, по запаху бумаги, по щелчкам принтера, по своей сумке с документами, по моменту, когда женщина садится напротив меня, мнёт салфетку, шепчет: «Я боюсь», а я открываю папку и говорю: «Бояться будем потом, сейчас будем считать имущество».

В этом была моя сила. Не в том, что я не плакала. Плакала, ещё как. В подушку, в душе, над чеком из Турции, где была куплена та самая пахлава, которую я больше в рот не возьму. А в том, что утром я красила ресницы, брала документы и шла работать. Потому что жизнь, как выяснилось, не заканчивается вместе с браком.

Она, зараза, даже кофе требует по расписанию.

Сегодня день выдался удачный. Прямо такой, когда хочется купить себе что-нибудь вредное и съесть это без чувства вины, потому что Вселенная и так задолжала компенсацию.

С утра пришла клиентка Валерия, тонкая, нервная, вся в бежевом, с голосом, который дрожал от каждого слова. Муж у неё оказался классикой жанра: изменял, деньги прятал, квартиру хотел оформить на маму, а жену убеждал, что она «слишком эмоциональная».

Я такие истории уже по первым трём фразам узнаю. Мужчины, когда хотят обокрасть женщину морально и материально, почему-то всегда начинают с её нервов. Мол, это ты всё придумала, это у тебя фантазия, это ты накручиваешь.

А потом выясняется, что фантазия у неё слабенькая, потому что реальность намного мерзче.

Я разложила перед Валерией документы, показала, где мы его прижмём, где запросим выписки, где ударим по его чудесной маме, на которую вдруг «само собой» уехали деньги, и в какой момент он начнёт потеть.

Валерия сначала моргала, потом слушала, потом выпрямилась. Вот это я люблю. Женщина заходит ко мне мокрой курицей, а выходит уже не орлица, конечно, но хотя бы курица с адвокатом и клювом.

Потом был мужчина. Пришёл «просто проконсультироваться», а сам весь такой обиженный, будто его не жена выгнала, а государство лишило звания героя семьи. Сел, сложил руки на животе и начал рассказывать, что жена совсем распустилась, уважения нет, ужин не всегда горячий, и вообще он нашёл «душевного человека», потому что дома его никто не понимал.

Я слушала минут пять.

Честно. Потом спросила:

— Душевный человек в курсе, что вы алименты платить не хотите?

Он заткнулся. Люблю тишину после точного вопроса. Она такая питательная для моей самооценки. В итоге ушёл он быстро, взял список документов и понял, что развод — это ему не в переписке смайлики слать. Тут за каждую «душу» придётся платить рублём.

К вечеру я вымоталась, но в хорошем смысле. Такое бывает, когда усталость не размазывает тебя по полу, а наоборот даёт странное чувство: я сегодня была нужна. Я сегодня что-то сделала. Я сегодня кого-то вытащила из ямы, а кого-то, наоборот, аккуратно туда спустила по юридической лестнице.

На телефоне опять висело сообщение от Мехмета. «Лариса, я прилечу. Нам надо поговорить». Я посмотрела на экран, фыркнула и убрала телефон в сумку. Нам с ним говорить уже не о чем. Всё, что нужно, я сказала вчерашним вечером перед его семьёй.

Остальное доскажет суд. Или моя тишина. Иногда тишина женщины страшнее любого скандала. Особенно если женщина юрист и у неё сохранены все скриншоты.

Я вышла из здания и остановилась на крыльце. Тула шумела своим обычным вечерним шумом: машины ползли по дороге, кто-то ругался у остановки, из пекарни тянуло тестом, где-то смеялись девчонки. Небо было такое светлое, летнее, с золотым краем у домов, и мне вдруг стало странно хорошо. Без причины. Просто потому, что я стою на своих ногах.

В своей стране. В своём городе. С сумкой, где лежат документы на чужой развод, помада, ключи и шоколадный пончик, купленный по дороге из кофейни. Да, пончик. Очень символично. Я раньше от этого слова таяла, когда Мехмет звал меня так. Теперь решила вернуть себе бренд. Пончик — это не кличка от изменщика.

Пончик — это законное право женщины быть сладкой, круглой где надо, красивой где хочет и опасной для белых рубашек, если судьба не увернётся.

Я достала пончик прямо на ходу. Большой, с шоколадом, блестящий, наглый. Такой, знаете, десерт, который не просит прощения за калории. Я откусила и чуть не застонала от удовольствия. Вот она, стабильность. Мужики врут, клиенты плачут, принтер жуёт бумагу, а шоколадный пончик всегда честен.

Если он жирный — он сразу это показывает. Не притворяется салатом. Не говорит: «Я просто дружу с этой глазурью». Я шла по тротуару, жевала, думала, что вечером закажу себе роллы, налью вина и, может быть, впервые за долгое время посмотрю кино не про любовь, а про маньяка. Там хотя бы мотивы яснее.

И вот на этом прекрасном, почти философском моменте я врезалась в мужчину. Не слегка плечом. Не изящно, как героини в романтических комедиях, у которых после столкновения волосы сами ложатся красивой волной. Нет.

Я врезалась так, как умеет женщина после рабочего дня с папкой, сумкой и пончиком: всем корпусом, с коротким «ой, мать!» и полным уничтожением десерта. Пончик выскользнул из пальцев, провернулся в воздухе, как акробат на последнем выступлении, и впечатался шоколадной стороной в белую мужскую рубашку. Белую. Идеальную. Дорогую. Видимо, только что из химчистки и чужих надежд.

На груди у незнакомца расплылось коричневое пятно, жирное, красивое, уверенное в себе. Прямо по центру. Как печать судьбы.

Я застыла. Он тоже.

Мы одновременно посмотрели на рубашку, потом на останки моего пончика на асфальте, потом друг на друга. Мужчина был высокий, широкий в плечах, тёмноволосый, с лицом человека, который привык, что ему уступают дорогу, а не вешают на грудь шоколадный натюрморт.

Рубашка сидела на нём так хорошо, что даже пятно выглядело дорого. Вот что значит порода: другого мужика шоколад бы опозорил, а этого будто сделал участником рекламы «сладкая катастрофа для взрослых женщин».

Я сглотнула, подняла палец, потом опустила, потому что мозг на секунду ушёл в отпуск вместе с остатками моего десерта.

— Здрасьте, — сказала я наконец. — Вам, видимо, сладости в жизни не хватало.

Он медленно поднял бровь. Я уже приготовилась к скандалу. К возмущению. К фразе «вы знаете, сколько стоит эта рубашка?».

Я таких мужчин видела. Они и рубашки свои любят больше, чем бывших жён. Но он вдруг посмотрел на пятно, потом на меня, потом снова на пятно и рассмеялся. Не вежливо, не сквозь зубы, а нормально, живо, с каким-то тёплым удивлением.

Я даже растерялась. Мужчина с шоколадом на груди, а не орёт. Подозрительно. Либо воспитанный, либо женат был удачно. Хотя удачно женатые мужчины обычно не ходят одни в белых рубашках, они уже знают, что мир опасен.

— Обычно день заканчивается скучнее, — сказал он.

— Ну, я рада, что внесла разнообразие. Могу ещё кофе пролить, если нужно закрепить впечатление.

— Вы всегда так знакомитесь?

— Нет, — честно ответила я. — Обычно я сначала спрашиваю паспорт, свидетельство о браке и список совместного имущества.

Он снова усмехнулся. А я вдруг поняла, что стою посреди улицы, с сумкой на локте, с шоколадом на пальцах, перед красивым незнакомым мужчиной и не чувствую себя несчастной. Ни капельки.

Немного глупо — да. Немного жалко пончик — очень. Но несчастной — нет.

И это было странное, приятное открытие. Потому что после предательства кажется, что внутри всё высохнет, сдуется, перестанет реагировать.

А потом какой-то мужчина в белой рубашке получает твоим десертом в грудь, смеётся, и ты понимаешь: нет, жива, Лариса Ивановна. Ещё как жива.

— Рубашку я оплачу, — сказала я, вытаскивая салфетки из сумки. — Или химчистку. Или моральный ущерб. Хотя моральный ущерб у нас в стране плохо взыскивается, предупреждаю как специалист.

— Специалист по шоколадным нападениям?

— По разводам.

— Вот даже как.

Он посмотрел на меня внимательнее, и в этом взгляде не было жалости, оценки или мужского липкого интереса, от которого хочется вымыть руки. Обычный интерес. Человеческий. Я вдруг поправила волосы и мысленно дала себе подзатыльник. Лариса, не начинай. Ты только из Турции. Ты только одного спасателя вынесла с поля боя.

Тебе сейчас положены роллы, ванна и минимум год без мужиков. А потом вспомнила все эти разговоры: «тебе тридцать пять», «часики тикают», «одной тяжело», «надо кого-то рядом». Да пусть тикают.

У меня не бомба в животе, а жизнь. И если рядом однажды появится нормальный мужчина — хорошо. А если нет, тоже трагедии не будет. Такой женщине, как я, одной остаться не страшно. Страшно — снова лечь рядом с тем, кто врёт и пахнет чужими духами.

— Тогда мне стоит быть осторожнее, — сказал он. — С вами опасно сталкиваться.

— Со мной вообще опасно, — ответила я и протянула ему салфетку. — Но иногда весело.

Он взял салфетку, наши пальцы на секунду соприкоснулись, и я, конечно, ничего такого не почувствовала. Абсолютно. Просто лето, вечер, шоколад, красивый мужчина и мой организм, который решил напомнить, что он не умер вместе с браком. Я отдёрнула руку первой и посмотрела на пятно.

— Знаете, вам даже идёт.

— Шоколад?

— Да. Делает вас менее официальным. А то шли такой весь белый, важный, как человек, которому никто сегодня не сказал правду. Теперь выглядите более народно.

— Спасибо. Это, кажется, комплимент.

— От меня — да.

Мы стояли ещё пару секунд. Вечер вокруг шёл дальше: машины сигналили, прохожие обходили нас, какой-то мальчишка показал пальцем на пятно и радостно сообщил маме: «Тётя дядю пирожным ударила!»

Я закрыла глаза на секунду. Ну прекрасно. Теперь я ещё и тётя с пирожным. Новая глава жизни началась эффектно.

Мужчина достал из кармана визитку и протянул мне.

— На случай, если вы всё-таки решите компенсировать химчистку.

Я взяла. Посмотрела на имя, но мозг почему-то не сразу сложил буквы. Слишком уж день был длинный, а пончик трагически погиб.

— А вы мне свой номер оставите? — спросил он.

Я подняла взгляд.

— Для отчётности по пятну?

— Для начала — да.

Я усмехнулась. Вот оно. Жизнь. Только ты решила, что всё закончилось, как она уже суёт тебе в руки новую сцену, нового мужчину и шоколадное пятно в качестве завязки.

Я могла бы сказать нет. Могла бы уйти. Могла бы включить строгую Ларису Ивановну и сообщить, что с мужчинами у меня сейчас санитарный перерыв. Но внутри вдруг шевельнулось что-то лёгкое. Не доверие. Не влюблённость.

Нет уж, спасибо, проходили, плавали, спасатели вытаскивали. Скорее любопытство. И надежда. Маленькая, осторожная, с испачканными шоколадом пальцами.

— Ладно, — сказала я. — Но предупреждаю сразу: если вы женаты, помолвлены, живёте с кем-то гражданским браком, тайно любите бывшую или называете женщин пончиками, я уйду прямо сейчас.

Он рассмеялся.

— Ни одного пункта.

— Проверю, — сказала я.

— Почему-то верю.

Я продиктовала номер. Он записал. Я подняла с асфальта пакетик от погибшего пончика, выбросила его в урну и посмотрела на мужчину ещё раз. Белая рубашка, шоколадное пятно, спокойная улыбка.

Не спасатель. Не турецкий рыцарь. Не обещание вечной любви. Просто мужчина, который появился в конце хорошего рабочего дня и не стал ругаться из-за десерта.

А это, знаете ли, уже неплохое начало.

Я пошла дальше, чувствуя, как улыбка сама тянется к губам. Моя. Ларискина.

За спиной он что-то сказал, кажется, про химчистку и кофе, но я не обернулась сразу. Пусть немного подождёт.

Красивые мужчины в белых рубашках тоже должны знать: Лариса Ивановна после Турции стала женщиной с правилами.

И всё-таки, пока шла к дому, я думала не о Мехмете. Не о разводе. Не о часиках, которые там у кого-то тикают.

Я думала о том, что, может быть, любовь ещё правда где-то есть. Нормальная. Без спасательных кругов, любовниц, свекровей с давлением и шорт с дырками. Может, встречу. Может, нет. Но страшного в этом уже нет.

Я себя встретила. А это, как выяснилось, намного важнее.

Хотя пончик, конечно, жалко... шоколад я люблю.

Лариса

Если бы кто-нибудь много лет назад сказал мне, что моя настоящая любовь начнётся с шоколадного пончика, я бы посоветовала этому человеку проверить температуру, давление и уровень фантазии. Потому что в моей голове любовь должна была появляться красиво. Под музыку. Под красивые взгляды. Под закаты.

Под какие-нибудь судьбоносные встречи, после которых женщины рассказывают подругам: «Я сразу поняла — это он». А не так, что ты выходишь после тяжёлого рабочего дня из офиса, жуёшь пончик, думаешь о чужом разводе, о собственном прошлом и со всего размаха отправляешь десерт в белоснежную рубашку незнакомого мужчины.

Но жизнь никогда не спрашивает нашего разрешения на лучшие повороты. Она просто однажды берёт тебя за шиворот, разворачивает в другую сторону и говорит: «Смотри внимательнее. Твоя история начинается сейчас».

Прошёл год после моего возвращения из Турции. Ровно год с того дня, когда я стояла в аэропорту с маленьким чемоданом и смотрела на взлётную полосу, пытаясь понять, плакать мне или радоваться. Тогда мне казалось, что я потеряла огромную часть своей жизни. Не мужа. Не брак. Не дом.

А веру в то, что рядом может оказаться человек, который не станет делать больно. Я тогда ещё не понимала, что потеряла не счастье. Я потеряла проблему. Просто счастье приходит не сразу. Сначала освобождает место.

Через год я снова стояла в белом платье.

Снова выходила замуж.

И, честно говоря, сама над собой посмеивалась.

Потому что после Мехмета клялась всем богам, соседям, клиенткам и даже собственной кошке, которую завела после развода, что больше никаких мужей в моей жизни не будет. Максимум — цветы на праздники и сантехник по вызову. Но потом появился он. Мужчина с шоколадным пятном на рубашке. Мужчина, который ни разу не попросил меня стать удобнее. Ни разу не сравнил с другими женщинами. Ни разу не заставил почувствовать, что во мне чего-то недостаточно.

Он вообще оказался удивительным человеком.

Когда я впервые начала переживать из-за веса, он посмотрел на меня так, будто я сообщила ему о конце света.

— Ларочка, ты серьёзно?

— А что?

— Ты красивая.

— Я не об этом.

— А я об этом.

И на этом разговор закончился.

Потому что некоторые мужчины не ищут недостатки.

Они видят женщину целиком.

И любят её целиком.

Не отдельными частями.

Не удобными моментами.

Не пока всё хорошо.

А всю.

Со всеми её страхами, привычками, капризами, утренними причёсками и любовью к сладкому.

Когда я забеременела, мне казалось, что он счастлив больше меня. Он носился по квартире с таким лицом, будто выиграл Олимпиаду, Нобелевскую премию и чемпионат мира одновременно. Он читал книги про беременность.

Спрашивал врачей обо всём подряд. Покупал какие-то подушки невероятных размеров. Следил, чтобы я вовремя ела. Следил, чтобы я отдыхала. Следил, чтобы я не таскала тяжёлые пакеты.

Однажды я попыталась возмутиться.

Потому что женщина я взрослая.

Самостоятельная.

Юрист по разводам.

Человек, который способен одновременно судиться, собирать документы и ругаться с управляющей компанией.

— Я сама донесу пакеты.

Он посмотрел на меня.

Потом на пакеты.

Потом снова на меня.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я рядом.

— И что?

— И всё.

Я закатила глаза.

Он поднял меня на руки вместе с пакетами.

И понёс домой.

Я возмущалась всю дорогу.

Он смеялся всю дорогу.

Соседка снимала нас на телефон.

А потом ещё неделю рассказывала всем во дворе, что её муж после увиденного начал носить домой картошку исключительно в двух руках.

Наш сын появился на свет в дождливое сентябрьское утро. И с этого дня я окончательно поняла, что такое настоящее счастье. Не громкое. Не киношное. Не то, которое показывают в красивых роликах под музыку. Настоящее счастье живёт в мелочах. В кружке кофе утром. В тёплой ладони на спине. В детском смехе из соседней комнаты. В сообщении «доехал». В поцелуе перед работой. В уверенности, что тебя не предадут.

Потом жизнь понеслась вперёд с такой скоростью, что я даже не заметила, как пролетели годы.

И вот сейчас прошло уже шесть лет.

Я стою возле детского сада.

На улице тёплое майское утро.

Солнце золотит деревья.

Птицы устраивают концерт.

Мамы поправляют банты.

Папы делают вид, что не волнуются.

А наш сын держит в руках маленький букет цветов и выглядит таким серьёзным, будто идёт не в садик, а открывать международную конференцию.

Белая рубашка уже слегка выбилась из брюк.

Волосы растрепались.

На щеке след от варенья.

Я присаживаюсь перед ним и начинаю поправлять воротник.

— Мамочка.

— Что?

— Ты сегодня самая красивая.

Я улыбаюсь.

Каждый раз улыбаюсь.

Потому что слышу знакомые интонации.

Те самые.

Его отца.

— Правда?

— Правда.

— И почему же?

Сын задумывается.

Морщит нос.

Разглядывает меня.

Потом важно сообщает:

— Потому что ты всегда улыбаешься.

У меня вдруг сжимается сердце.

От счастья.

От благодарности.

От любви.

Я глажу его по голове.

Поправляю воротничок ещё раз.

Целую в макушку.

— Это потому, что твой папа меня любит.

Он поднимает на меня глаза.

— А если бы не любил?

Я оборачиваюсь.

Мой муж стоит рядом.

Высокий.

Красивый.

Любимый.

С чашкой кофе в руке.

Он замечает мой взгляд и улыбается.

Точно так же, как много лет назад возле того самого офиса.

Только теперь эта улыбка принадлежит мне.

Нашей семье.

Нашей жизни.

— Если бы не любил, — отвечаю я сыну, — я бы всё равно была красивой.

— А сейчас?

Я смотрю на мужа.

Он подходит ближе.

Обнимает меня за плечи.

Целует в висок.

И в этот момент мне кажется, что весь мир находится именно там, где должен находиться.

Рядом со мной.

— А сейчас я счастливая.

Сын довольно кивает.

Будто получил правильный ответ.

Потом хватает свой букет и убегает к дверям садика.

А мы остаёмся стоять вдвоём.

Я смотрю ему вслед.

Потом поднимаю голову на мужа.

И вдруг вспоминаю ту Ларису.

Ту женщину в аэропорту.

С разбитым сердцем.

С маленьким чемоданом.

С огромной обидой внутри.

Она тогда думала, что всё закончилось.

Она тогда боялась будущего.

Она тогда не представляла, сколько хорошего ждёт её впереди.

Мне хочется обнять её.

Сказать ей не переживать.

Сказать ей, что однажды рядом окажется мужчина, который станет её домом.

Который будет уважать её.

Беречь её.

Любить её.

Не за что-то.

А просто так.

Потому что она — это она.

Я беру мужа за руку.

Переплетаю наши пальцы.

Крепко.

Надёжно.

Так, как держат самое дорогое.

— О чём думаешь, Ларочка?

Я улыбаюсь.

Смотрю на него.

На сына.

На солнечное утро.

На свою жизнь.

И понимаю, что судьба всё-таки умеет возвращать долги.

— Думаю, что ты лучший спасатель в моей жизни.

— Лучше тех пляжных?

— Намного лучше.

Он смеётся.

А я понимаю ещё одну простую вещь.

Любовь приходит не тогда, когда ты готова терпеть всё подряд ради отношений.

Любовь приходит тогда, когда ты научилась выбирать себя.

Когда перестала выпрашивать внимание.

Когда перестала соглашаться на меньшее.

Когда поняла собственную ценность.

И тогда однажды появляется человек, который видит эту ценность сразу.

Без объяснений.

Без уговоров.

Без боли.

Поэтому мораль моей истории очень простая.

Любите себя.

Берегите себя.

Не соглашайтесь на то, что делает вас несчастными.

И однажды обязательно найдётся достойный мужчина, который посмотрит на вас так, будто вы — лучшее, что случилось в его жизни.

А всё остальное станет просто дорогой к этому счастью.

Даже если началась она с обычного шоколадного пончика.